home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 4

В гостях у слуги дьявола

Однажды вечером Ла Моль нанес визит личному астрологу и магу королевы-матери Козимо Руджиери. Тот жил ныне в самой высокой башне Лувра и оттуда наблюдал за небесными светилами, с помощью которых и, опираясь на познания в черной и белой магии, составлял гороскопы.

Три года спустя для этих целей Екатерина прикажет возвести другую башню, еще выше этой, с крыши которой можно будет обозревать весь Париж. Она будет построена Бюлланом на месте бывшего монастыря Раскаявшихся грешниц в Большом саду королевы, которая, выстраивая для себя новое жилище, прикажет заодно снести и дом арбалетчиков короля вместе с рядом жилых построек.

Мы уже как-то навещали этого почтенного мэтра, теперь вновь поднимемся к нему и посмотрим, что же привело сюда одного из приближенных герцога Алансонского.

В башню эту, кстати сказать, заходили немногие, боясь из суеверия обиталища властителя духов тьмы, как Руджиери все тогда называли, зато часто наведывались к нему домой на улицу Фонтене, где каждый за соответствующее вознаграждение мог полюбопытствовать по поводу своей или чьей-либо иной судьбы. Сюда приходили затем, чтобы узнать, сбудутся ли в скором времени их тайные помыслы и чаяния и, повинуясь воле астролога и некроманта, писали свое желание на клочке бумаги, потом переворачивали его текстом вниз и поджигали. Если бумага сгорала полностью, то это означало, что мечты сбудутся; если оставалась несгоревшей какая-то часть, то на пути к осуществлению желания кто-то или что-то стоит. Тогда маг разводил огонь в жаровне, лил в подвешенную над ним медную чашку жертвенную кровь и сжигал на пламени костра волосы младенца. Потом, глядя на испарения и дым, окутывавший его святилище, астролог, вызвав из тьмы дух дьявола, вопрошал его о том, что хотел знать. Иногда дьявол говорил это, лапой с когтями вместо пальцев указывая на таинственное видение, появляющийся образ того, кто мог помешать осуществлению его планов.

Руджиери частенько навещали знатные дамы, желавшие узнать, что ожидает их в будущем. Астролог заводил их в лабораторию и над пламенем жаровни растапливал в тигле белый воск, потом выливал его в металлическую миску с холодной водой и смотрел, что получится. Никто не знал, что предвещает изображение той или иной фигуры, и все с трепетом ждали слов мага и заклинателя. Внимательно оглядев застывший воск и найдя, что формой он напоминает либо дом, либо какое-то другое строение, астролог объявлял, что человека ждет успех в делах и в жизни; если воск застывал в виде грота, пещеры или горы, это означало, что в скором времени кто-то из ваших близких умрет. Если изображение получалось похожим на деревья, склоненные ураганом — это к грусти о какой-либо потере или к расставанию с кем-нибудь из близких; если деревья прямые — это значило, что в скором времени у вас будет радость. Зная образ жизни гостя по его ответам, астролог без труда угадывал как причину грусти, так и радости. Ну, а если воск застывал кольцом, то Руджиери предсказывал скорую свадьбу.

Приходили как дамы, так и кавалеры, чтобы полюбопытствовать, исполнится ли чье-то заветное желание. Тот, кто хотел это знать, приносил с собой золотое кольцо. Астролог привязывал к нему черную нитку и левой рукой опускал кольцо в стакан с водой, потом смотрел, какой стенки стакана это кольцо коснется; если правой — значит, желание исполнится, если левой — то нет. Но иногда кольцо касалось либо ближней, либо дальней стенки. Тогда астролог немедленно возвращал кольцо владельцу и говорил ему, что над ним висит какое-то проклятие, либо дьявол глаз не сводит с него в данную минуту, а посему гадание в этот час невозможно. Он сумеет развеять сатанинское или людское наваждение через сутки, тогда и даст ответ, но непременно поздним вечером, после захода солнца.

В основном же Руджиери был известен как составитель гороскопов, и к нему приходили те, кто хотел узнать судьбу других, но не собственную.

Кроме того, Руджиери обладал книгами Судеб, Белой и Черной магии, владел секретом долголетия и был прекрасным физиком, химиком и звездочетом. Говорили, что он близок к открытию философского камня, но эту честь оспаривал у него некий сеньор Грантри, заявлявший, что уже раскрыл этот секрет, но, тем не менее, не рассказывал о нем никому.

Посещавшие алхимика не раз и кое-что, уяснившие для себя из его мастерства, придворные порою сами занимались колдовством и наведением порчи или чар на того, кого хотели извести либо приворожить. Это практиковалось как среди мужчин, так и среди женщин, поэтому французский двор того времени был настоящим вертепом черной магии и колдовства, вошедшими в жизненный обиход каждого. И если бы инквизиции удалось обосноваться во Франции, она выявила бы и послала на костер столько «еретиков», сколько не погибло гугенотов в гражданских войнах, и в первую очередь всех магов и колдунов, начиная с Козимо Руджиери. Слава богу, стараниями канцлера Л'Опиталя удалось избежать вторжения этой мрачной, черной, как грозовая туча, орды инквизиторов и иезуитов, собиравшихся прибрать Францию к рукам, запачканным кровью невинных жертв.

К этому-то магу, астрологу, некроманту, чародею и колдуну и поднимался сейчас Ла Моль по винтовой лестнице, скупо освещаемой факелами.

Руджиери ждал его; видимо, их свидание было условлено.

— Вот и вы, сеньор, — произнес Руджиери. — Вы пришли вовремя, самое время наслать чары любви, ведь именно это вас привело?

— Вы же знаете, мэтр. Вы сказали, чтобы я пришел в полнолуние.

— Луна сейчас как никогда ярко светит на небе, ни одно облако не затмевает ее; вам повезло.

— Я хотел бы немедленно начать. Изготовили ли вы то, о чем я вас просил?

— Конечно, сеньор. Если я беру на себя труд что-либо сделать, то делаю это добросовестно и до конца, — проговорил маг и вынул из шкафа, стоящего у стены, маленькую статуэтку величиной с ладонь, вылепленную из воска.

Она была одета в королевскую мантию, на голове блестела корона. При свете луны, упавшем через окно, Ла Молю показалось, что это изваяние являет собою что-то трагическое, обреченное на смерть. По спине его пробежал холодок от ужаса при мысли, что эта фигурка напоминает другого человека, который лежит сейчас в Венсене на смертном одре.

— Она похожа на короля! — зловеще прошептал Ла Моль и сам содрогнулся от своих слов и от мысли, пришедшей ему в голову.

— Как же еще я мог одеть ее? — развел руками колдун. — Ведь избранница вашего сердца — королева! Мне непонятен только ваш мотив, ведь всем и без того известно, что вы влюблены друг в друга.

— Если бы так, — тяжело вздохнул Ла Моль. — Но она разлюбила меня, и я сам не знаю почему.

— А вы? Вы любите ее?

— О, безмерно, безоглядно, всем сердцем! Я готов отдать жизнь за один ее благосклонный взор, любовный жест, томный вздох, за одно ее прикосновение ко мне… а она… она перестала любить меня. Ее взгляды направлены теперь совсем в другую сторону, она со мной не разговаривает, ее улыбка, уже не появляется на ее губах как раньше… одним словом, она стала холодна ко мне… она пренебрегла мною ради другого, и я чувствую это.

— Быть может, этот другой — ее собственный муж?

— Нет, Руджиери, если бы это, я бы так не отчаивался. Это Бюсси. Теперь она улыбается ему, и ее постель, кажется, уже готова для него.

— Бедный влюбленный… — покачал головой астролог.

— Только вы можете мне помочь, мэтр, — горячо заговорил Ла Моль, — только вам я доверяю тайну в надежде соединить наши сердца и заставить их биться одно ради другого еще пуще прежнего. Только вы сможете заставить ее вновь полюбить меня!

И он взял фигурку из рук Руджиери и страстно приник к ней губами. Потом поднял голову и посмотрел на астролога. В лунном свете Руджиери протягивал ему иголку, один конец которой был острым, другой тупым, закругленным в виде человеческого сердца.

— Вот то, что поможет вам, — в зловещей тишине прозвучал голос мага, который показался Ла Молю похожим на голос палача, предлагающего положить голову на плаху.

Он дрожащими пальцами взял иголку и поднес ее к тому месту, где у восковой фигурки должно быть сердце.

— Смелее! — подбодрил его Руджиери. — Направляйте острие в грудь и протыкайте сердце как раз в том месте, где идет надпись «Маргарита».

Острие коснулось королевской мантии, и Ла Моль с ужасом отдернул руку. На лбу у него показалась испарина, он тяжело дышал.

— Но ведь именно так желают смерти своим врагам! — голосом, перешедшим на шепот, воскликнул он и безумными глазами уставился на мага.

— Разве вы желаете, смерти королеве Наваррской? — возразил на это Руджиери. — И разве не написано на этой фигурке имя избранницы вашего сердца?

Ла Моль молчал, тяжело дыша.

И в наступившей тишине Руджиери прибавил:

— Изображения своих врагов прокалывают иголкой, напоминающей стрелу, на обратном конце которой не изгиб в виде сердца, а оперение. А теперь сами скажите то, ради чего вы пришли сюда.

Не отрывая взгляда от ладоней, в одной из которых он держал статуэтку, похожую на Марго, а в другой — иголку с сердечком на обратном конце, Ла Моль негромко проговорил:

— Пусть сердце королевы Маргариты пронзит стрела моей любви так же, как сердце этой фигурки пронзает иголка.

И воткнул иголку в грудь статуэтки.

В эту минуту ему показалось, будто он пронзил острием кинжала собственное сердце.

В комнате потемнело. Неизвестно откуда взявшаяся маленькая тучка на миг скрыла луну.

Руджиери взглянул на небо и вздрогнул.

В эти дни Екатерина подолгу размышляла над судьбами сыновей. Конечно, она любила своего Генриха, но нельзя сбрасывать со счетов остальных ради одного. Разве ей не жаль было своего первого, Франциска? Но потом она поняла, что так нужно для блага королевства, на троне должен сидеть крепкий и сильный, а не хилый и больной. И она смирилась. И вот теперь Карл… Никто не мог предугадать такого конца, пусть даже ее сын был нервным и вспыльчивым, доходил порою до бешенства, переходящего в припадок. А что конец неизбежен и наступит очень скоро, она и сама поняла. Нострадамус говорил о том же, как в воду глядел. Все годы точно совпали. Но после него Генрих! Значит, так тому и быть. А Франсуа, кажется, зря трепыхается, да еще и Бурбона тащит за собой. Тот-то, неужели не видит предопределенную Богом обреченность замыслов юного принца, ведь умен, хитер, лукав — истинный гасконец, весь в свою мать.

И все же она должна помочь Карлу, что-то предпринять для его спасения, хотя он сохнет день за днем и на глазах превращается в дряхлого старца. Но ведь это ее сын! Уже второй! А если с Генрихом так же? Что тогда ей останется? Она должна, должна что-то предпринять, попытаться вытащить его из лап смерти. Умрет он — и подумают все, что проклятие лежит на ее сыновьях, и на Генриха тогда станут смотреть как на обреченного, и не будет у него счастливого царствования.

Второй сын… и тот бездетный, если не считать девочки и мальчика-бастарда. Что если и Генрих тоже не оставит сыновей?.. И она снова вспомнила комнату и зеркало, в котором круг за кругом шагали ее сыновья. Последним был Анжу, потом, будто молния, Гиз, за ним Бурбон с теми же кругами… Значит, судьбу не побороть. Выходит, после них — Бурбон? Этот маленький король птичьего королевства?

Все восставало при этой мысли, она начинала метаться, не находя места, вновь и вновь возвращаясь к тому, что они все-таки немало сделали со своим сыном за эти четырнадцать лет. Она ему мать и должна сделать все от нее зависящее, чтобы попытаться спасти его. Хотя бы потому, что не стоит терять Польшу. Хотя бы потому, чтобы о ней не говорили потом, что она сидела, сложа руки и спокойно ждала неизбежного конца… Как с Франциском.

Материнские ли то были порывы и стремления?

Либо они рождались в голове только у правительницы государства, но не матери?

Кто знает? Пусть каждый решает сам.

Поздним вечером следующего дня Екатерина Медичи вышла из Лувра, села в портшез и приказала нести себя по улице Сен-Жермен Л'Оссеруа до башен Шатле. На улице Фонтене носилки остановились. Королева вышла из них, постучала условным знаком в двери дома, выходящего фасадом на мост Менял, и тотчас была впущена.

Руджиери ждал, это было видно по тому, что он нисколько не удивился ее приходу.

Они прошли на третий этаж в лабораторию, где все было обставлено так же, как и в башне, с той лишь разницей, что здесь не было подзорной трубы для наблюдения за небесными светилами. Зато всяческих колб, склянок, пробирок, баночек, трубочек, шлангов, жаровен, пузырьков, бутылок, мазей, порошков и прочего атрибута настоящего алхимика имелось столько, сколько не было, у докторов и магистров физико-химических наук любого из университетов Европы.

Екатерина не рассматривала все это, как сделал бы любой впервые пришедший сюда, она столько раз уже была здесь, что не хуже Руджиери знала назначение каждого порошка и мази и место, где лежит то, что ей требовалось. Поэтому она сразу же подошла к четырехполочной этажерке, закрытой шторкой, и остановилась возле нее.

— Готово ли то, о чем я просила тебя, Козимо? — спросила она.

— Да, мадам.

Астролог отодвинул пальцем шторку и достал с верхней полки восковую человеческую фигурку, точь-в-точь такого же размера, какую он делал для Ла Моля.

— Это мужчина. На нем одежда знатного дворянина, — произнес Руджиери, протягивая свое творение королеве. — Все так, как вы просили, мадам.

Екатерина взяла восковое изваяние и впилась в него жадным взглядом. Придирчиво рассматривая каждую деталь и, главное, черты лица, она злорадно улыбалась и, держа фигурку обеими ладонями со спины, а большими пальцами надавливая на ее грудь, все никак не могла наглядеться на изображение того, за чьей жизнью она сюда пришла.

— Его имя я написал у него на груди, — произнес Руджиери.

— И его титул?

— И титул тоже.

— Все так… все так… — шептала Екатерина, словно одержимая. — Он, действительно, очень похож. Кажется, будто сам и есть. Ты не только знаток в алхимии, Козимо, ты еще и великий художник, если вспомнить, какую точную копию Конде ты сделал тогда, пять лет назад.

— Мадам, — скромно ответил маг, — я научился этому у вас на службе, и своему искусству всецело обязан вам.

— Искусством, Руджиери, ты все еще путаешь падежи. Но начнем. Не время тянуть. Эта фигурка жжет пальцы, а ее взгляд готов испепелить меня. Давай скорее иголки, Козимо, или булавки, как ты их называешь.

— Вот они. Но сначала надо прочесть заклинание для духов тьмы, которые утащат его душу в ад.

— Так читай же скорее!

И она протянула ему изваяние.

Пока астролог читал кабалистические заклинания о ниспослании смерти тому, чей образ он вылепил из воска, Екатерина не отрывала пристального взгляда от фигурки, и в какой-то момент ей даже показалось, что она вздрогнула в руках колдуна и в ее глазах показались слезы. Сочтя это за хорошее предзнаменование, она взяла статуэтку из рук Руджиери и вдавила иголки в те места, куда они были воткнуты астрологом, говоря при этом:

— Да погасит так Господь жизнь графа Габриэля де Монтгомери, убившего моего мужа пятнадцать лет назад. Да воздастся ему по заслугам местью от любящей жены и матери сыновей Генриха II. Да сгинет навеки проклятый еретик из сердца и мыслей моих и да возрадуются при этом демоны в аду, а также душа моя и сердце мое. Аминь!

— Аминь! — повторил за ней астролог и описал в воздухе крестное знамение.

— Теперь я спокойна, — произнесла Екатерина и откинулась на спинку стула, протягивая фигурку Руджиери.

Тот взял ее я убрал, но уже на самую нижнюю полку.

— Почти все иголки ты воткнул в шею, — следя взглядом за магом, садящимся на стул напротив, сказала королева-мать. — Ты сделал это с умыслом?

Руджиери криво усмехнулся:

— Удар топором по шее всегда надежнее удара шпаги в грудь или пули из аркебузы.

Она молчала, одну руку положив на стол, другую — на колени. Не сводя глаз, глядела в лицо астролога.

— Удар топором?..

И задумалась, переведя взгляд в окно. Левее моста Менял увидела высокий шпиль Ратуши. Прямо перед нею Гревская площадь. Ее губы внезапно исказила злорадная улыбка, а глаза заблестели недобрым огоньком. Теперь она знает, что делать. Ей надо только приказать, чтобы его живым доставили в Париж. И от предвкушения будущего торжества над давним врагом, который столько раз ускользал от нее, она сухо и отрывисто засмеялась.

Руджиери не удивлялся. Он давно уже привык к любым неожиданностям в поведении этой женщины.

— А ведь ты прав, — внезапно произнесла Екатерина, не отрывая задумчивого взгляда от шпиля Ратуш — И я сделаю только так, и не иначе.

Внезапно она повернулась к астрологу:

— Я не заметила на твоих средних полках ни одной фигурки. Значит ли это, что влюбленные перестали обращаться к тебе за помощью, Козимо?

Она имела в виду вторую и третью полки этажерки. На первой стояли обычно восковые статуэтки мужчин и женщин, выполненные по заказу влюбленных, на второй — те же самые, но уже с булавками в сердце. Не все забирали заказы с собой, иные оставляли здесь, полагая, что вернее всего будет оставить их там, где произошла ворожба.

— Последнюю забрали совсем недавно, вчера вечером, — ответил Руджиери, — за ней приходил знатный дворянин.

— Ну, а где же изображение короля Наваррского, что ты сделал для мадам де Сов? — спросила Екатерина, делая вид, что пропустила мимо ушей слова астролога.

— Она забрала его с собой, — улыбнулся итальянец, — и теперь, насколько мне известно, наваррец так присох к своей пассии, что не может думать ни о ком, кроме нее.

— Это отвлекает его от пагубных замыслов о побеге от любимой тещи, — сухо рассмеялась Екатерина. — Он и совсем выбросил бы их из головы, если бы не мой взбалмошный сын с его навязчивыми идеями.

— Хочет быть великим полководцем?

— Хочет быть королем.

— Все хотят.

— Но не все могут… Приходил ли к тебе кто-нибудь еще за помощью?

— Мадемуазель де Сюржер. С неделю назад.

— Пробовала снова влюбить в себя Лесдигьера?

— И даже забрала его фигурку с собой, но, насколько мне известно, ее попытки безрезультатны.

— Этот орешек крепкий, не то, что его друг. Но этот важнее. Знаю, что у них уже есть пассии, обе протестантки, и угадываю в этом руку Монморанси. Хитер, шельма. Но когда-нибудь я доберусь и до него, быть может, даже еще скорее, чем он сам догадывается… А что это за кавалер приходил к тебе вечером, Козимо? Кто из наших дам так пленил его сердце?

— Тот, что был вчера? Ах, мадам, вы ведь знаете, я не должен посвящать посторонних в чужие тайны… — попытался уклониться от ответа астролог.

— Ну, ну, Козимо, не строй из себя духовного отца. Мне ты можешь говорить все без утайки, ведь мы с тобой давние друзья, к тому же я королева Франции и твоя госпожа, которая, кстати, тебе хорошо платит. Или ты решил, что деньги тебе уже не нужны? Коли так, Козимо, то я стану прибегать к услугам другого астролога, хотя бы того же Грантри, а тебя мне придется… отправить обратно в Италию, ибо ты мне станешь не нужен.

Руджиери поперхнулся. Флорентийка умела брать свое, он знал это, и бессмысленно было не подчиняться ее желаниям. В лучшем случае он оказался бы в опале и вдали от Парижа, в худшем… Он прекрасно знал, на что способна эта властная женщина по отношению к человеку, который посвящен почти во все ее тайны, но неожиданно выказал акт неповиновения.

— Итак, кто же этот дворянин? — обычным будничным голосом, будто бы ничего не произошло и никакая гроза только что вовсе и не собиралась над головой Руджиери, спросила Екатерина, пристально глядя в глаза астролога.

— Этот человек состоит в свите герцога Алансонского, вашего сына. Его зовут де Ла Моль.

И он бросил быстрый взгляд на королеву-мать, рассчитывая увидеть на ее лице живейший интерес, ибо ни для кого, а тем более для нее, не была тайной любовная связь Ла Моля с Марго. Но он ошибся и вместо этого увидел перед собой мертвое лицо истукана, высеченное из камня. Он думал вызвать взрыв негодования, но увидел только безмолвную фигуру пожилой женщины, с мелко подрагивающими пальцами рук, неподвижно сидящей перед ним. Совершенное хладнокровие и абсолютное спокойствие — вот что всегда было присуще королеве в самых трагических ситуациях, и что всегда приводило в изумление, трепет и страх тех, кому приходилось с ней общаться, будь то друзья либо враги.

И он сам опешил от такой неожиданности, хотя прекрасно знал о хитром, изворотливом уме флорентийки и о ее умении в любых ситуациях владеть собой.

Королева думала. О чем — Руджиери не знал, но догадывался, что о вчерашнем посетителе.

— Так ты говоришь, — произнесла Екатерина, сощурив глаза, — он унес статуэтку с собой?

— Да, — кивнул головой астролог.

— И кого же она изображала?

— Женщину.

— Мою дочь Маргариту?

Лгать не имело смысла, это только навредило бы Руджиери. И он сказал правду, ту, которую она уже и сама знала.

— Что же, она перестала его любить и нашла себе другого, коли он прибег к твоим услугам, а, Козимо?

И Медичи, без тени улыбки на лице, отрывисто рассмеялась, от чего затрясся ее второй подбородок и заколыхались серьги в ушах.

— Это мне не известно, — ответил Руджиери, — мое дело — выполнять заказ, а не интересоваться сердечными делами своих клиентов. Но, думаю, что все обстоит именно так, как вы сказали, мадам.

Он проводил ее до выхода, где ждали носилки. Усевшись, она откинулась вглубь и, вновь бросив взгляд в сторону Ратуши, зловеще прошептала, улыбаясь:

— Ну, вот я и добралась до тебя, красавчик.

Снова рассмеялась и прибавила:

— Теперь вместо одного врага я избавлюсь сразу от двух.

И, приказав трогаться, задернула штору.

Новый заговор принял угрожающие размахи. Тюренн и Торе пообещали Ла Молю, что приведут под стены Венсена пятьсот гугенотов и, если понадобится, штурмом возьмут замок. Ла Моль довел об этом до сведения герцога, а сам, взволнованный грядущими событиями, со страхом думал о последствиях. Что касается Маргариты, то здесь он решил занять позицию наблюдателя, выжидая, когда сердце королевы Наваррской оттает и она вновь станет оказывать ему знаки внимания.

Шарлотта де Сов сделала все возможное для того, чтобы ласками вновь вернуть непостоянного любовника, и когда тот, изможденный, блаженно отдыхал рядом с ней в упоении, она вкрадчивым, медовым голоском спросила, почему так долго его не видела, и отчего он так непривычно возбужден и часто хмурится, что мешает ему выполнять его прямые мужские обязанности в ее объятиях. Ла Моль пробовал вначале отмалчиваться и отнекиваться, ссылаясь на занятость и дурное самочувствие, но она так настойчиво просила довериться ей, уверяя в неизменных дружеских чувствах, клянясь в вечной любви, что он, в конце концов, сдался и рассказал о готовящемся заговоре, и о его участии в нем. Это и было причиной его дурного настроения, вызванного ответственностью за содеянное, граничащую со страхом.

Баронесса успокоила Ла Моля как могла, убаюкав ласками, и сказала, что весьма сочувствует и переживает за успех дела любимого настолько, что готова даже предложить свою помощь, коли в этом возникнет необходимость. Выудив, таким образом, все сведения, касающиеся подробностей заговора и даты его осуществления, Шарлотта мирно уснула в объятиях Ла Моля, а утром, выпроводив его, вышла из спальни, приказала камеристке Терезе убрать комнату, а сама, поглядев по сторонам, не наблюдает ли кто за ней, торопливо направилась в покои королевы-матери.


Глава 3 Провал | Варфоломеевская ночь | Глава 5 Как и кем порою вершатся судьбы некоторых королевских династий







Loading...