home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 5

Политика внешняя и внутренняя

Король Карл IX, попав под влияние Колиньи и одержимый, как и он, идеей завоевания Нидерландов, все время проводил в обществе адмирала, которого неизменно называл отцом (это было правдой; Карл и в самом деле остро нуждался в мужском авторитете и поддержке, которых был лишен, будучи еще ребенком, а потому чувствовал уважение и любовь к адмиралу, уделившему ему столько внимания), но при этом не посвящал мать в планы, считая, что она слишком нерешительна, чтобы начать военные действия. В действительности Карл боялся ее влияния, зная, что стоит ей вмешаться, как все его честолюбивые планы рухнут, и он не сможет противостоять ее запрету. В нем начал просыпаться единоличный, своевольный монарх и государственный деятель, и он был благодарен адмиралу за то, что тот дал ему уверовать в это.

Карл был уже взрослым и начал понимать свою значимость и как мужчина, и как правитель. Ему надоела постоянная опека матери. Он мечтал о славе полководца, и это было следствием его ревности к брату Анжу, уже ставшему главой католиков; их мать выказывала явное предпочтение Генриху, а Карла попросту считала марионеткой и с каждым днем все сильнее давила на него авторитетом. Этому пора положить конец, считал Карл. Перед ним был яркий пример — дед Франциск I. В его возрасте он уже прославился, одержав блестящую победу в битве при Мариньяно [4]. Теперь настал его черед! Внук будет достойным деда. Колиньи — вот кто поможет избавиться от опеки матери, почувствовать себя настоящим государем и добыть военную славу!

Все это он понял сейчас, когда адмирал открыл ему глаза на действительное положение вещей. А Колиньи, почуяв влияние на короля, принялся претворять в жизнь свой план, с которым носился уже второй год. Этот политик и государственный муж уже давно начал свою деятельность в сфере покорения народов американского континента и приобщения их к идеям Реформации, отослав в 1555 году в Бразилию маршала де Виллеганьона, спустя семь лет — Жана Рибо во Флориду, а еще два года спустя отправил в Америку эскадру под началом графа де Лодоньера. Он мечтал колонизировать Америку и дружил с турками, в которых видел союзников в борьбе против Испании. Ныне он доказывал королю необходимость вмешательства в борьбу Нидерландов против испанского владычества, убеждая сто, что сии действия будут предприняты французским правительством исключительно в интересах внутреннего мира в королевстве. При этом сказал знаменитую фразу, вошедшую и хроники того времени: «Таков уж характер французов. Если дать им в руки оружие, они не выпустят его до тех пор, пока не обратят его на внешнего врага. Если это не удается, они поворачивают его друг против друга». Эти двое устраивали один другого: оба хотели воевать; один — чтобы утвердиться и заявить о себе как о полководце и полноправном властелине, другой — желая расширить границы французского королевства, увеличив при этом число сторонников Реформации.

Но Колиньи не сам дошел до этого. Ему подсказал Нассау, а того навел на эту мысль великий герцог Тосканский Козимо Медичи. Испугавшись, что под знаменами Христианской Лиги, созданной Испанией, Святым престолом и Венецией, Филипп II однажды вознамерится прибрать к рукам Флоренцию, Козимо и посоветовал Людвигу Нассау обратить внимание адмирала Колиньи на Нидерланды и предложить план вторжения Карлу IX. Филиппу тогда уже будет не до Флоренции.

Христианнейший государь, ставший после битвы при Лепанто настоящим хозяином Средиземного моря, вместо того чтобы воспользоваться потерей Франции союза с турками, и начать открытую борьбу против еретиков, в это время с напряженным вниманием следил за событиями в Лондоне. Там провалился заговор Марии Стюарт против Елизаветы. Во Францию прибыл посол сэр Томас Смит, который привез французскому королю предложение о брачном союзе герцога Алансонского с королевой-протестанткой и об образовании некоей коалиции, которая противостояла бы Христианской Лиге и включала в себя такие страны, как Англия, Франция и Германия; сюда же должны были примкнуть фламандские гёзы.

К этому времени политика Альбы в испанских Нидерландах была весьма недвусмысленной. Но уничтожить обычаи и свободу у такого народа, как фламандцы — дело непростое. Он поставил перед собой эту цель, и адмирал решил, что отныне его задача — нарушить планы герцога, губительные для этого свободолюбивого народа.

Альба попытался ввести свои системы налогообложения фламандцев — и чего же добился? Только того, что получил отпор в виде восстания. Так появились морские гёзы, или «нищие», как они себя называли. Одним словом, недовольные тиранией и жестоким правлением Альбы становились обыкновенными морскими пиратами. В это братство входили не только моряки и портовые рабочие, но и безработные из числа тех, что покинули фабрики и предприятия, закрывшиеся после введения и ужесточения налога.

Возникла опасность торговли Англии с Нидерландами, ибо гёзы взяли в свои руки все морские пути, отрезав торговые сообщения с Испанией, суда которой они безжалостно топили. Альба попытался наладить переговоры с Англией, но совсем недавно Елизавета выслала прочь из страны испанского посла за участие в заговоре против нее и просьбу оставила без внимания. И все же плачевное состояние английской торговли, а также невозможность собственным корсарам грабить испанские суда и приносить, таким образом, деньги в государственную казну вынудили ее в марте 1572 года приказать флоту принца Оранского [5]покинуть английские порты, которые она любезно ему предоставила.

Гёзы двинулись в Голландию, подошли к острову Фоорн и с ходу завладели портом Бриль. Это и послужило сигналом для бунтовщиков к всеобщему восстанию.

Пятого апреля, буквально через несколько дней после взятия Бриля, городские власти Флиссингена открыли гёзам ворота. Следом их пустила к себе Зеландия.

Ряды гёзов значительно пополнились, и они разбили испанцев на островах в устьях Рейна и Шельды, а также захватили испанский арсенал, располагавшийся в Веере. Города один за другим переходили на сторону гёзов, и вскоре весь север Нидерландов, включая сюда Фрисландию и Гронинген, запылал в огне восстания. В руках испанцев, изгнанных с северных провинций и островов, остался один Амстердам.

К этому времени адмиралу Колиньи удалось убедить Карла IX и том, что испанский король является подлинным врагом Франции, начиная еще с правления Карла VIII, и что бить его надо в Нидерландах, а посему он должен оказать помощь восставшим гёзам и заключить союз с Елизаветой против Филиппа II.

Карл выразил сомнение, но тут пришло известие из Брюсселя, что фламандский народ не будет ничего иметь против присоединения его к Франции. Колиньи обрадовался, как ребенок, которому говорят, что заветная игрушка, обладать которой он мечтал столько времени, наконец-то станет его собственностью, и поспешил к королю, где сразу же начал развивать идеи по покорению наиболее значительных городов; при этом он добавил, что не следует обременять народ, уставший сверх меры от засилья и произвола военных отрядов испанцев, расположением в этих городах чересчур больших гарнизонов. Испанцев должно изгнать раз и навсегда, страна вновь хочет стать свободной, и когда французский король поможет, она охотно протянет руку дружбы и отдастся под его покровительство.

Получив это известие от посла в Брюсселе и выслушав адмирала, Карл IX немедленно решил начать войну и послал и Нидерланды Людвига Нассау и Ла Ну с войском протестантов без всякой надежды на помощь англичан, которые к тому времени пришли к соглашению о торговле с Фландрией. Пройдя победным маршем по Генегау, протестанты с ходу взяли Валансьен и Монс и укрепились там, получая помощь от городской буржуазии.

Альба смотрел сквозь пальцы на восстание северных провинций и, посчитав, что важнее устранить мятеж в Генегау, всеми силами двинулся на Монс. На помощь брату Нассау направился на Брабант через Брюссель принц Вильгельм Оранский. Но население отнеслось к нему с прохладой, ибо его войско, плохо организованное и еще хуже оплачиваемое, состоявшее к тому же из наемников разных стран, занималось откровенным грабежом и оставляло за собой опустошенные города, поля и деревни. Справедливо решив, что Оранский не найдет поддержки у населения и войско его мало-помалу разбежится, Альба не стал навязывать ему сражения, зато продолжал упорно осаждать Монс и Валансьен.

Все случилось так, как он и предполагал. Оранский вернулся в Германию, где распустил остатки войска, а сам, получив приглашение от буржуазии Голландии и Зеландии, отправился туда. Едва прибыв, он был провозглашен наместником сразу четырех северных провинций Нидерландов. А Альба тем временем выбил гугенотов из Монса и Валансьена, заставив Нассау и Ла Ну с жалкими остатками войска вернуться во Францию.

Но… тут я вынужден просить прощения у читателя, потому что увлекся и забежал далеко вперед.

Едва брачный контракт был подписан, как мадам Екатерина начала претворять в жизнь свой коварный план. Ее первая статс-дама Николь де Лимейль, сестра небезызвестной нам Изабеллы, была немало удивлена, когда однажды Екатерина вызвала ее к себе и сказала:

— Что думаешь ты о королеве Наваррской как о женщине? Николь подумала немного, прежде чем дать точный ответ.

— Строга, чопорна, надменна, горда… Настоящее чудовище, а не свекровь для вашей Марго.

— Нет, не то, это я и без тебя знаю.

Снова раздумья, и другой ответ:

— Здоровья хилого… всегда бледная, часто подкашливает. Такие долго не живут.

— Уже ближе, но опять не то.

Первой статс-даме пришлось напрячь силу воображения, кое-что припомнить, сопоставить, сделать выводы. Наконец она подала Екатерине желаемое:

— Всегда сдерживает себя, готовая вот-вот разразиться негодованием. Бережет силы и нервы, это видно по тому, как плотно сжаты ее зубы и широко раскрыты глаза, когда ей случайно удается увидеть то, чего она никогда не видела у себя в горах, или принимать участие в балах, до которых она не охотница. Она старается крепиться, видя фривольное поведение фрейлин, и не показать раздражения. Кажется, ей это противопоказано.

— Вот теперь сказано точно, — одобрила старая королева и засмеялась.

И по этой улыбке, искривившей ее пухлые губы, и по ее смеху, прозвучавшему, точно карканье вещего ворона, Николь поняла, каких слов ждала от нее ее госпожа.

— Если я правильно поняла ваше величество, то надлежит делать на ее глазах как раз все то, что ей так противно? Следует дать выход ее раздражению и спровоцировать нервное потрясение, способное повлечь за собой необратимые последствия, связанные с ухудшением здоровья?

— Умница, моя девочка, — кивнула флорентийка. — Ты очень хорошо все поняла.

Теперь такая же хищная улыбка показалась на губах статс-дамы. Голос свой она снизила вполовину, глазами впилась в лицо старой королевы.

— Жанна Наваррская неугодна вам, мадам… — сделала паузу, продолжила начатое, еще приглушив голос: — Королева гугенотов сделала свое дело, теперь она должна умереть!

— Но собственной смертью, понимаешь ли ты меня? Не должно быть никаких разговоров об отравлении; я не хочу, чтобы меня обвиняли в том, будто я приказала убить собственную сватью.

— На вас никто и не подумает, мадам. Для исполнения ваших желаний имеется предостаточно верных слуг.

— Инструктируй мой «Летучий эскадрон» так, как считаешь нужным. Устрой в замке Блуа царство похоти и разврата, старайся, чтобы она видела все. А я тем временем приму свои меры, из дружеского стана перейду в оппозицию. Ей не нравятся наши порядки? Буду высмеивать ее. Что бы она ни сказала — буду говорить против, а ее возмущение поставлю ей же во вред. Запомни и обучи фрейлин искусству подавлять личность.

— Я поняла, мадам, и сделаю все, как надо.

— Ступай. А-а, — прошипела старая королева, щуря глаза, — ты вздумала нарушить мои планы, ты упорствуешь в своей вере и не желаешь отречение сыну? Но ты поплатишься за это. Твои гугеноты лишатся покровителя королевской крови, а сама ты еще узнаешь прелести моего двора, который покажется тебе адом.

И бедной Жанне не стало прохода в замке Блуа. Над ней посмеивались, ее наряды критически обсуждали, перешептываясь за спиной, глядели, как на иноземное существо, пришедшее из другого мира, на ее глазах устраивали откровенные сцены разврата и пьяных оргий. Однажды утром, когда она проходила по залу в окружении гугенотов, на ее пути встала группа придворных, громко обсуждавшая свежие новости. Не услышать было невозможно. Жанна остановилась, побледнела, в растерянности забегала глазами по лицам охранников. Какой-то дворянин, захлебываясь от восторга, в обществе придворных дам рассказывал о том, как вчера вечером, едва муж графини де Морвилье уехал по делам, он стал раздевать его жену прямо на столе, за которым только что сидел ее супруг, а потом он столько раз занимался с ней любовью в самых извращенных позах, что, в конце концов, ему это надоело; когда графиня стала упрекать его в немощи, он позвал четверых друзей, которые и удовлетворяли ненасытную плоть графини до самого утра.

Придворные от души хохотали и восхищались похождениями товарища, причем так громко, что Жанна не выдержала и тоже громко воскликнула, обращаясь ко всей группе:

— Как же вам не стыдно, что вы такое рассказываете, милостивые государи?! Ведь рядом с вами королева, кто дал вам право так забываться в ее присутствии?

Вся группа склонила головы и, взмахнув шляпами, прошлась разноцветными перьями по белым плитам пола.

— Ах, простите, ваше величество, мы вас не заметили.

И то же бесстыдное и надменное выражение лиц у всех, как и до этого.

— Мерзавцы! Вас следовало бы проучить за дерзость, которую вы позволили себе в присутствии королевы!

— А, это вы, господин Лесдигьер? Рады вас видеть в добром здравии. Говорят, вы стали графом? От всей души поздравляем. Как вам парижская мода? Головной убор у вас не тот, такие сейчас не носят, да и фрезы на вашем воротнике не того покроя…

— Что-о? — Лесдигьер схватился за рукоять шпаги. — Вы смеете мне указывать?

— Мы? Ну что вы, господин граф, как можно! Вас здесь любят и уважают — и вас и ваших друзей. Никто и не думает искать ссоры, поверьте и спросите любого.

Лесдигьер скрипнул зубами и бросил шпагу обратно в ножны. Жанна повернулась и отправилась дальше, ее гугеноты, молча, последовали за ней. Тотчас за их спинами вновь раздался громкий смех и рассказчик, как ни в чем не бывало, продолжил повествование.

В письме сыну Жанна призывала его быть стойким и не поддаваться соблазнам двора, а также свято хранить свою веру. Она рассказывала ему о том, что здесь понимают под словом любовь. Она просила его не выказывать слабость к развлечениям, могущим заставить его свернуть с избранного пути.

«Каждый вечер здесь разыгрываются представления, — писала она. — Играют мистерии, шутки, комические номера, изображают шутов, ослов и лошадей, античных героев и героинь, женщины перевоплощаются в мужчин, а мужчины в женщин; и те, и другие совершенно бессовестно вешаются друг другу на шею».

Она писала, как придворные разыгрывали сцену из жизни Нерона [6]. В роли императора выступал герцог Анжуйский, его матерью была Луиза де Бурдезьер, роли мальчиков исполняли пажи. С одним из них, назвавшимся Спором, император даже справил свадьбу, нарядив его женщиной, а потом завел его к себе в опочивальню и не выпускал до утра. Он попробовал заниматься любовью даже с собственной матерью, но она вовремя улизнула от него. Он целовал мальчиков, обнимал их и запирался с ними в спальне, как это делал настоящий Нерон, а двор дружно рукоплескал ему, особенно тогда, когда он на глазах у всех изнасиловал весталку Рубрию, которую очень правдоподобно сыграла Паола Минелли. Затем император, завернутый в звериную шкуру, вырывался из клетки и удовлетворял свою необузданную похоть, набрасываясь по очереди на голых женщин и мужчин, привязанных к столбам и стоявших к нему задом, а потом, насытившись, сам становился на их место, предоставляя себя в распоряжение брата герцога Алансонского, исполнявшего роль вольноотпущенника Дорифора.

«Из последних сил я стараюсь сдерживать себя, — добавляла она, — глядя на все безумства, которые вытворяют королевские дети и их придворные. Твоя нареченная невеста, правда, держится особняком, и участия в этих играх не принимает. Должно быть, ей не разрешают. Иной раз мне начинает казаться, что я схожу с ума, что я не при дворе французского короля, а среди сборища дикарей.

Мадам Екатерина необычайно благоволит к протестантам, особенно к вождям, которые пользуются у нее большим доверием и дружеским расположением. Но такова ее политиками тебе необходимо всегда об этом помнить: она заботится о престиже власти короля, а потому заигрывает с нами, создавая, таким образом, баланс между обеими партиями.

Мои легкие уже совсем плохо работают, но я еще дышу, потому что больше некому за тебя бороться. Я стараюсь бережно расходовать силы, которые еще понадобятся, чтобы встретить тебя и отпраздновать свадьбу».

Она сообщила, чтобы он приезжал в Париж, весь двор на днях отправляется туда. Поставила в известность, что брачный контракт ею разработан, просмотрен и подписан. Не дождавшись разрешения из Рима, король сам установил порядок брачного церемониала, при котором каждой партии разрешалось поступать в соответствии с обычаями и требованиями веры. Клятвы в супружеской верности от молодых будет принимать кардинал Карл Бурбонский, который выступит как дядя жениха, а не как духовное лицо, затем последует ритуальная богослужебная месса; принц Наваррского королевства, по его желанию, может на ней не присутствовать.

Генрих получил письмо в Беарне, прочел его, заливаясь слезами, и стал собираться в дорогу.

В конце апреля был, наконец подписан договор между двумя великими державами — Англией и Францией — о взаимовыручке во время военных действий и торговле, а также брачное соглашение королевы Елизаветы с герцогом Алансонским. Король, чрезвычайно обрадовавшись этому, забыл и о Колиньи, и о Нидерландах, всецело предавшись веселью; но адмирал знал, что его войска уже отправились в Монс, и покуда не напоминал ему ни о каких военных действиях. В мае королевский двор покинул Блуа и вернулся в Париж. Несколькими днями спустя объявили о смерти старого папы и избрании нового; им стал Григорий XIII. А еще через десять дней, 22 мая, Генрих Наваррский покинул Беарн и во главе сопровождающих гугенотов отправился в Париж на собственную свадьбу.


Глава 4 Последние шаги перед вечностью | Варфоломеевская ночь | Глава 1 Королевский подарок







Loading...