home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Или все-таки любовь?

Но женщины надеются всегда,

особенно когда все безнадежно.

Не обмануть их просто невозможно.

Самообман —

                    Их счастье

                                     И беда.

– МАМА, папа, я вас очень люблю, у меня к вам серьезный разговор!

Марья Михайловна с Петром Федосеевичем даже не напряглись. Голос при этом у дочери был звонким, глаза веселыми, в общем, всё было как обычно.

Для Татьяны всё и всегда было серьезно. Родители к этому привыкли. Она у них была единственной, такой долгожданной, в ней была вся их жизнь. И что бы она ни говорила, для них всё и всегда было серьезным. Любая мелочь, любая оценка школьная или недопонимание с подружкой. Всё и всегда выносилось на семейный суд, обсуждалось и решалось вместе. Такими доверительными отношениями с дочерью Миллеры гордились. Почему так случилось, что они для этого делали? Да вроде бы ничего специально. Просто были всё время рядом, никогда дочь не отталкивали глупыми вопросами, разговорами, заведенными не вовремя. Понятное дело, не у всех взрослых хватает времени и терпения на собственного ребенка. Танюша была поздним ребенком. Наверное, потому и отношения были такими трогательно доверительными. Хотя и сложностей было много. Каждая девочка проходит тот возраст, когда мамой хочется гордиться, молодой мамой, красивой, модной. А когда во дворе школы кричат: «Танька, за тобой бабушка пришла!» – это, конечно, обидно. И Тане обидно, и Марье Михайловне.

Но что тут поделаешь, Таня родилась, когда им обоим было по сорок пять. Когда была потеряна всякая надежда. Сколько же было хожено по докторам, сколько поставлено диагнозов, принято лечений. Не вспомнить и не пересказать. А сколько пролито слез. Марье Михайловне, наверное, было где-то даже легче. Действительно, можно было поплакать на плече у мамы. А что было делать Петру Федосеевичу? Когда в который раз – и опять всё мимо. Не было долгожданной беременности у жены, не было долгожданного наследника. И это при том, что Миллер уже в сорок лет был профессором, его научные работы в области ядерной физики давно стали известны всему миру. Он был известным человеком не только на родине. Бесконечные конгрессы, симпозиумы, почет и уважение. А дома практически трагедия – нет детей.

Спасала удивительная привязанность друг к другу мужа и жены. Любовь? Сейчас это слово полощется на каждом углу, тогда об этом много не говорили. Хотя, наверное, это самая настоящая любовь и была. Проверенная временем, испытанием, общей бедой. Они умели успокоить друг друга теплым словом, взглядом, просто прикосновением руки.

Вместе заканчивали Московский университет. Только Маша училась на факультете журналистики, а Петр заканчивал физический факультет. Они сразу потянулись друг к другу, сразу поняли какое-то удивительное внутреннее родство. Маша никогда не была красавицей. Только разве что коса до пояса да застенчивая улыбка с ослепительно белыми зубами. Но Петр выбрал именно ее. Видимо, взяла она его своей скромностью и трогательной добротой. Всё начинали и строили вместе. Было сложно. Но они были вместе, и никакие трудности им были нипочем.

Видимо, своей честной жизнью, верностью друг другу заслужили они этого долгожданного ребенка. Может, Маша и молилась потихоньку, – Петр об этом не знал. Член партии, он себе такого позволить не мог. Но когда Марья Михайловна наконец забеременела, никто сначала даже не обратил на это внимания. Между собой они тему эту уже давно не обсуждали, смирились, жили для себя и уже практически счастливо, не оглядываясь на то, что в жизни их что-то не так. Странные Машины симптомы с головокружением, с тем, что подташнивает, и слабость невероятную воспринимали как перегрузку на работе. Отдыхать не ездили уже два года, Петр сдавал очередной проект, было не до этого.

В больницу Машу отвезли прямо с совещания из кабинета главного редактора. Упала в обморок. Очнулась уже в палате Кремлевской больницы. Мужу по статусу было положено. Вокруг суетились врачи.

– Марья Михайловна, не волнуйтесь. Обычное переутомление. Полежите, обследуем, витаминчики поколем, и всё у вас будет отлично.

И только вечерняя нянечка, древняя старушка, внимательно посмотрев на нее, произнесла:

– А ты ведь, дочка, беременная. Неужели не поняла до сих пор? И эти-то, дохтора (она смешно произносила слова с каким-то среднерусским акцентом), ничё разобраться не могут. Утомление! Какое утомление? Беременная ты, девка, меня слушай. А родишь ты девчонку. Маленькую, правда, но справную. Да не волнуйся ты и не плачь. Сказала же, всё у тебя хорошо будет! Ой, девка, девка, – нянечка обняла плачущую и боящуюся верить в чудо Марью, – видно, намаялась ты. Потому вы без Бога живете. Вот и мечетесь, мечетесь, по дохторам бегаете. Что они тебе сказать-то могут. Утомление. Сейчас уколы начнут ставить. У Бога просить надо было! А Он всё на свои места и сам расставил. Вот пришло время, и придет тебе ребеночек на свет.

Старая нянечка не ошиблась, в свое время в той же Кремлевской больнице Марья Михайловна родила маленькую девочку. Привез их Петр уже в квартиру в высотке на Котельнической набережной. Сказать, что Петр был разочарован рождением дочери? Нет, не то, хотя, безусловно, всю беременность говорил жене:

– Никому не верь, у нас будет только сын. Раз уж чудо свершилось, это будет чудом до конца!

Всю беременность он носил Машу на руках, не знал куда посадить, чем накормить. У них и так никогда не было крупных размолвок, они жили в полном согласии. Сейчас же теплота друг к другу просто переполняла их. Или все-таки любовь? Нет, они не любили этого слова.

А родилась все-таки девочка, маленькая, курносая, крупнолицая, вся в Машу. Когда Петр услышал новость, сначала понял, что просто всё нормально и, главное, что мама чувствует себя хорошо. Небольшой, конечно, вздох внутри случился. Но думать времени особо не было. Нужно было покупать ванночку, кроватку, пеленки, распашонки. В Москве бо-е годы. Всё найти не просто, даже имея в виду всевозможные блага и разнарядки, которыми пользовался Петр, по тем временам уже достаточно крупный ученый. Блага были все-таки для взрослых. В Совминовском ателье можно было сшить мужской костюм и заказать ондатровую шапку. Ползунков и чепчиков там не продавали. Поэтому думать особо было некогда, какого пола родился ребенок. Хорошо, помогли жены сослуживцев, которые вместе с Петром бегали по магазинам, мыли квартиру, стирали и гладили детские вещи.

Ну а когда наконец жену разрешили забрать из роддома и Петр наконец увидел обеих, сердце у него в груди перевернулось и так до сих пор и продолжает стоять в груди как-то немного боком, ни на секунду не давая забыть, что у него есть дочь. Сначала он увидал усталые, счастливые и совсем по-другому спокойные глаза Маши, а потом совсем такие же глазенки, серьезно смотрящие на него из-под платочка. Какой мальчик? При чем тут мальчик! Вот оно, счастье. Петр трясущимися руками взял девочку из рук медсестры.

– Деньги! – испуганно шепнула Маша.

Улыбающаяся медсестра уже оттопыривала карман накрахмаленного халата.

– Сколько? – так же шепотом спросил Петр.

– Тебе повезло, сэкономил, девочек выдают по пять рублей.

Петр не мог уже выпустить дочь из рук. Маша сама доставала кошелек из его пиджака, отсчитывала деньги. Петр, не отрываясь, смотрел в глаза дочери. Неужели это его дочь? Неужели он дождался и есть у него теперь этот ребенок?

– До машины бежим бегом, – его привел в чувство голос Маши.

– Я бегом боюсь. А что случилось?

– Что случилось! Ты мне ни трусы, ни чулки не принес. На улице мороз, между прочим. Да ничего, Петь, добежим. Зато где ты такие розы среди зимы достал?


Жизнь потекла совсем другая. Всё было подчинено маленькой девочке, их ненаглядной Танюшке. Маша уволилась с работы, старалась дать девочке всё, что только возможно. Таня училась музыке, занималась языками, ходила на бальные танцы. Петр, как всегда, много работал, но каждый вечер к ужину бежал домой. За столом обсуждалось всё, что произошло за день. Дела каждого члена семьи были одинаково важны. И Танины – кто из подруг сломал совочек, и Машины – как подорожала картошка на базаре, и Петра – почему правительство не выделяет достаточно денег на новые разработки. После ужина обычно Петр читал Тане вслух в большой кухне-столовой, пока Маша мыла посуду. А потом играли в лото или, если была хорошая погода, на полчасика еще выходили на улицу.

Всё было размеренно и предсказуемо. На выходные в Пушкино, на правительственную дачу; на всё лето – в Ялту. Как правило, Петру удавалось вырваться к своим девочкам на месяц. Больше не получалось. Девочки тоже знали, как занят папа, какие серьезные вопросы ему необходимо решать, по пустякам старались его не расстраивать, ценили каждую минуту, проведенную вместе.

Танечка школу закончила с медалью, легко поступила в университет, и тоже на физический факультет. Петру было грех жаловаться на отсутствие сына. Хотя лицом и фигурой Таня была в мать, способности ей передались отцовские. Уже года в три Петр постепенно начал лото заменять шахматами и почувствовал недетскую логику в Танином мышлении. Пошли первые задачки, формулы, Тане всё было интересно. А потом начались и первые победы, сначала на школьных, а потом и городских олимпиадах.

Марья Михайловна сомневалась: все-таки девочка – и вдруг физика. Соединимо ли это?

– Машенька, что ты переживаешь Посмотри на нашу дочь. На синий чулок она уж никак не похожа. Ну если такие способности есть, почему же их было не развивать? Пусть будет физика. А там видно будет.

В студенческую жизнь Таня окунулась осторожно. Всё было новое, всё необычное. Лекции, семинары, сессии. Новыми друзьями девушка обзаводилась трудно. Привыкла, что всегда в ее жизни лучшими друзьями были папа и мама. Школьных подружек было всего две, но они теперь учились в разных концах Москвы, и встречаться часто не удавалось. А в университете… Таня с первых же дней поняла, что она другая. Мальчишки и девчонки легко знакомятся, тут же идут в обнимку, целуются после танцев. Таня так не могла. А где же чувства, а за руку походить где-то с полгода? И потом, рассказы мамы о том, как она выходила замуж. Про всю ту целомудренность и скромность. И о том, что папа был бы счастлив, если бы его дочь была воспитана так же. Мнение папы было для Тани абсолютным. Той самой константой, в которой сомневаться не имело смысла. И потом, она видела отношения родителей. В них не было ничего показного, просто милые, обращенные друг к другу улыбки, желание всегда прийти на помощь друг другу, принять любую ситуацию. Простить. Таня не помнила, чтобы родители когда-либо ругались. Неужели не было такого? В детстве Таня думала, что, конечно, не было. Когда стала взрослеть, то поняла, что это невозможно. Даже в природе небо хмурится, а тут живые люди. Просто и Маша и Петр умели из любой ситуации выходить достойно. И главным правилом всегда и везде было: только не при Тане. Мнение должно быть у родителей одно на двоих, и прав будет тот, кто выскажет его первым вслух. Другой спорить уже никогда не будет. После рождения Тани Маша больше не работала, но от этого ее статус в семье никак не принижался. Петр советовался с женой во всем, всячески старался ей показать, как дорожит ею. Всегда понимал, что бросить журналистику Марье тоже не очень просто. Но нужно было выбирать, и выбор был сделан: покой в семье, всегда готовый обед, выглаженные рубашки, а главное – их Танюша.

Таня выросла практически в идеальной семье. Вы скажете, так не бывает. А вот бывает. Было же так у Тани. Как же ей было после таких отношений, которые она видела у родителей, вступить в свои, со своими сверстниками?

Она почувствовала себя одинокой впервые в жизни. Ей не хватало уже маминой и папиной любви. Ей хотелось чего-то большего, она была готова к совсем другим чувствам, а их не было. Надо сказать правду, мальчишки с потока ею не интересовались. Красавицей она не была, заводилой тоже. Она была умной – вот это в ней ценили и с удовольствием разбирали с ней сложные задачки. А еще она была скромной. И до этого уже никому не было дела. Поэтому на танцы мальчишки бегали на соседние факультеты или вообще в пединститут.


Как-то Татьяна вызвалась купить методички для всей группы. Помочь предложил Егор.

– Слушай, нас, слава Богу, десять человек, не дотащишь! Давай помогу.

– Давай, – Таня действительно не сообразила, что справиться ей будет тяжеловато.

Поездка была веселой, ехали на метро, Егор рассказывал анекдоты, хохотали, потом выбирали в книжном методички, рассовывали их по пакетам. Внезапно хлынул дождь.

– Давай ко мне домой, – крикнула Таня, – я тут недалеко живу, а то все учебники сейчас промочим. Кто нам деньги-то возвращать будет!

И побежала вперед. Егор не отставал. Уже забежав в парадное, он присвистнул, остановившись:

– Ты что, в этом доме живешь?

– Ну да, а что такого?

– Ничего такого. Только я первый раз общаюсь с девчонкой из Высотки.

– Ну, допустим, не первый. Мы с тобой уже полгода как общаемся.

– А чего ж ты никогда не рассказывала, где живешь?

Таня растерялась:

– А нужно было?

Теперь растерялся Егор:

– Да нет. Наверное, необязательно. Послушай, – он опять остановился, – а твоя фамилия ведь Миллер?

– Егор, да что ты, в самом деле! Как будто меня первый раз в жизни видишь! Что тебя так удивляет?

– Подожди, подожди, а академик Миллер? Неужели твой дед?!

Таня насупилась:

– Ну почему дед? Это мой папа.

– Дела!

– Да что дела? Изменилось, что ли, что-нибудь? Всё, пошли домой греться. Нас мама чаем напоит, простудимся еще.


Так началась дружба Егора и Тани. Он провожал ее после лекций до дома, иногда заходил. Но чаще они бежали гулять в парк или в кино, ездили в Сокольники, в Ботанический сад.

К этой дружбе Марья Михайловна и Петр Федосеевич сразу отнеслись настороженно. Не то чтобы им не нравился Егор. Им не нравилось, с чего началась эта дружба. Но, с другой стороны, они видели, как горели у Тани глаза, как она была счастлива.

– Танюш, Егор тебе нравится?

Марья Михайловна разливала вечерний чай.

– Даже не знаю, мам, как тебе сказать. Мне нравится, что он за мной ухаживает. Что у меня теперь парень есть. И, наверное, он очень хороший. Только он, знаете, немного другой. Злой, что ли. Это потому, что отец их бросил, когда он маленьким был. Он теперь всё ему доказать пытается, что вон он какого сына потерял. Вот он прославится, отец к нему приползет, а он ему куска хлеба не подаст.

– Боже мой, Таня, что ты говоришь! – родители переглянулись между собой.

– Да нет, я сама всё прекрасно понимаю. Только я же с папой воспитывалась, да еще с каким. Мама, папа, как же я вас люблю!

Таня вскочила и поцеловала по очереди обоих родителей.

Петр Федосеевич, как всегда, расплылся в улыбке.

– Танюш, сядь, я никогда с тобой не говорил на эту тему. Мы с мамой не говорили, – поправился он, взглянув на жену. Марья Михайловна незаметно кивнула. – Только ты должна запомнить, что с противоположным полом все-таки надо быть осторожной. Я сейчас скажу тебе очень неприятную вещь. Все твои будущие женихи являются твоими только на десять процентов. Мне очень жаль тебе об этом говорить. Только на пятьдесят процентов это женихи мои – твоего папы-академика, а на сорок – вот этого самого замечательного дома. Ну а десять – это уж точно твое. Все-таки ты у нас умница, золотая медалистка, студентка престижного вуза, просто хороший человечек. Но всё это только десять процентов, Таня.

– Папа! Что ты хочешь этим сказать?! – Таня вскочила, гневно переводя взгляд с отца на мать. Марья Михайловна, как всегда, сидела неподвижно, ничем не выражая своего собственного мнения. Говорил Петр, значит, он говорил правильно и другого мнения у нее просто быть не может.

– То есть меня полюбить просто так не за что. За то, что я просто Таня?!

– В том-то и дело, голуба моя, ты не просто Таня и никогда уже просто Таней быть не сможешь. Потому что ты Татьяна Петровна Миллер, дочь академика Петра Федосеевича Миллера. Ну не отречься же тебе от меня? К сожалению, есть такой порок у людей. Он называется корысть. Как тебе это объяснить… Вот твой Егор. Ты знаешь, он, наверное, неплохой парень. Ведь на такой факультет поступил сам, заметь, папа-академик с ним не занимался. И то, что он сейчас про отца говорит, что куска хлеба ему не подаст. Может, это и не так уж страшно. Парень обижен и мать защитить хочет, видел, как непросто ей с ним было. Это мне всё понятно. Но с тобой-то он стал дружить только когда к подъезду нашему подошел. А до этого ты ему была неинтересна.

– Петр, – осторожно вставила Марья Михайловна, – ситуации бывают разные, – она выразительно посмотрела на мужа. – Танечка, деточка наша, – мама подошла к дочери и прижала ее голову к себе, – разговор папа затеял не очень приятный, но он своевременный. Я не буду говорить банальностей про то, что мы хотим тебе только добра. Это и так всё ясно. Но действительно, папина должность накладывает на нас на всех и ответственность, и определенную тяжесть, порой и несправедливую. Просто мы бы хотели тебя предостеречь. Присматривайся к людям, не верь всем и каждому, советуйся с нами, если есть в тебе сомнения. И обязательно тебе встретится твой человек, который полюбит тебя, не папу-академика, не дачу государственную, а просто нашу Таню.

– Ну а понять-то как, и почему вы решили, что Егор? Ах да, потому что дружить только сейчас стал… – Таня задумалась. – А знаете, вы ведь правы. Он же всем на курсе растрепал. А я еще смотрю, что это вокруг меня народ виться стал? Пап, неужели ты прав? – Танины глаза начали наливаться слезами. – Мама, папа, я вас очень люблю, мне надо подумать, – и Таня убежала в свою комнату.

Марья Михайловна и Петр Федосеевич остались сидеть за накрытым к вечернему чаю столом. Чай давно остыл, а они всё сидели и смотрели друг на друга.

– Петя, ты был прав, спасибо тебе за то, что ты взял на себя этот неприятный разговор. Мы обязаны были поговорить с дочерью. Это было своевременно.

Петр сжал руку жены в своей. Какая же она у него мудрая и как он был в тот момент благодарен ей за эти слова. На душе скребли кошки, было ужасно жалко Танюшу, обидно за нее, и, конечно, был он несдержан. Со стороны Маша всё это видела, но она понимала, что опора сейчас нужна и Петру тоже. И она поддерживала в первую очередь его, чтобы потом, собравшись с силами, они могли вместе поддержать свою дочь. Какое счастье, что есть у него его Маша! Какую нежность испытывал он к ней вот сейчас. Или все-таки это была любовь?


– Мама, папа, как же я вас люблю! Мам, да сядь ты, наконец, говорю же, серьезный разговор. Я наконец влюбилась. Мама, папа, я выхожу замуж!

– Да, уж лучше мне, наверное, сесть, – Марья Михайловна присела на край стула.

– Татьяна, ну что ты вечно нас пугаешь? Что еще стряслось? Всего месяц тебя не было. Не в Ялте же ты, надеюсь, жениха нашла. Отсюда вроде, когда уезжала, кандидатов не намечалось. Или это все-таки Егор?

Марья Михайловна и Петр Федосеевич недоуменно смотрели на дочь.

Таня бегала от отца к матери, поочередно обнимая и целуя их.

– Ой, ну какой Егор? Пап, я так рада, что ты мне тогда открыл глаза. Нет, безусловно, это был для меня удар. Но лучше раньше. Вы, как всегда, были правы. И сейчас тоже, – Таня подошла к отцу и обняла его сзади за шею. – Папа, ты угадал! Мы познакомились в Ялте! Нет, ну представляете, как романтично. Море, солнце. Чудо, одно сплошное чудо. И главное, всё как ты, пап, мне советовал. Я ему ничего не рассказала, ни про тебя, ни про дом, ни про дачу. Даже про университет не рассказала. Мама, папа, он полюбил просто Таню. Просто вашу дочь Таню! Я счастлива! Ну что вы молчите, ну скажите же, что вы рады за меня.

– Просто Таню из Москвы, – тихо произнесла Марья Михайловна.

– Мама! Опять!

– Да нет, Танюша, это мама так, к слову, – Петр Федосеевич взял себя в руки. – Ну конечно, хорошо, и мы очень рады, просто неожиданно как-то, и потом, ты только два курса окончила, тебе еще учиться и учиться. Прекрасно, что вы встретились, прекрасно. Это просто счастье. Да, Маша? – с нажимом спросил Петр.

– Конечно, конечно, просто действительно для нас с папой неожиданно. Только давай по порядку. А то ты сразу жениться. Расскажи нам про мальчика подробно, из какой он семьи, где учится. Ой, чай же! Господи, всё остывает. Мы будем пить чай, а Танюша нам всё будет рассказывать. Идет?

Мария Михайловна сумела взять себя в руки и успокоиться. Спасибо Петру, как же вовремя он смог остановить ее. Нет, уж к этому они действительно готовы не были. Решили первый раз отпустить дочь одну отдыхать. То есть они, конечно, так не решали. Но Таня настояла на своем: поеду одна. И это было сказано так, что оба поняли: да, в этот раз она действительно поедет одна. Таня всегда была на редкость послушной девочкой. И еще, больше всего на свете она боялась обидеть родителей. Но бывали моменты, когда она проявляла твердость, характер, как хотите. Это никогда не было самодурством, блажью. И семья всегда тонко чувствовала: а вот здесь надо отойти в сторону, здесь она будет решать сама и шишки набивать сама. И потом, Петр Федосеевич и Марья Михайловна всегда уважали в дочери личность и никогда не подавляли ее, могли мягко направить. И только. И вот вам, пожалуйста, результат.

– Ой, как же я по вас соскучилась! Родные вы мои! Мам, и по твоему печенью соскучилась, – Таня просто светилась от счастья. – Ну ладно, всё по порядку. Его зовут Юра. Правда, красивое имя? Пап, ну что ты молчишь?

– Таня, Юра – это действительно прекрасное имя. Никто не спорит.

Родители натянуто улыбались, надеясь, что кроме прекрасного имени им сейчас расскажут что-нибудь еще.

– Вот! Пап, ну какой институт? Он работает на заводе. Пап, ему двадцать семь лет. Отслужил в армии. Морфлот! Три года. Нет, ну вы представляете?

– Танюш, конечно, представляем. Ты же знаешь, я активно работаю с нашим заводом в Троицке, часто там бываю. Там работают очень уважаемые люди, – как можно более спокойно старался реагировать Петр. Марья так и сидела с наклеенной улыбкой.

– Вот! Пап, ты меня понимал всегда! Я знала, ты дашь пройти мне свой собственный путь. Пап, это благородно. Мамочка, ну что ты молчишь?

– Танечка, всё хорошо. Но только ты еще не всё рассказала. Мы с папой поняли. Мальчика, – Марья Михайловна запнулась, – зовут Юра. А что за семья, завод? Интересно, что могут производить в Ялте. Рыбу, что ли? Петь, ты не в курсе? – Марья Михайловна с надеждой посмотрела на мужа.

Таня рассмеялась.

– Ой, ну вы смешные! Рыбу! Да он не в Ялте работает, он из Свердловска. Северная столица, между прочим. Юра работает на машиностроительном заводе. Нет, мы всё уже обсудили: я заканчиваю институт и еду к нему. Тоже буду работать на заводе. Один прикладной физик в семье есть – считай, свой вклад в науку семья Миллеров уже внесла. Я буду производственником. Как вам такая перспектива? Пап, ты же не против?

Родителям не надо было даже переглядываться, они всё так же с напряженной улыбкой смотрели на дочь и надеялись, что со стороны не видно, шевелятся у них волосы на голове или нет. Одно вроде утешало: что-то Татьяна проговорила про институт и про его окончание.

– Ну, дочь, ты всё как-то с конца. Мы с мамой от тебя рассказа про отдых ждем, про Ялту, а ты про завод. И потом, тебе же учиться еще три года.

– Именно три года! Это вы правы. Столько ждать не-во-змо-жно. Да и ни к чему. Я, правда, с Юрой еще не говорила, но можно перевестись и туда. В Свердловске есть университет.

– Таня! О чем ты говоришь! Ты учишься в Московском университете, главном вузе страны, этим не бросаются! – Петр Федосеевич вскочил с места. Марья Михайловна подбежала к мужу.

– Танюш, ну что ты, в самом деле! Но ведь это не завтра всё будет. Всё, всё, успокоились. Наконец-то снова вместе, почти месяц не виделись. Мы с папой так скучали. Давай по порядку. Что за турбаза была, с кем жила. Чем кормили. Давай, цыпленок, всё по порядку.

Марья Михайловна незаметно усадила мужа. Подлила ему горячего чая и села рядом, не выпуская его руки из своей.

Таня рассказывала про отдых часа полтора, не останавливаясь. Было, конечно, там и про дворец Ливадийский, и про Ай-Петри. Но про Юру было больше. В основном были эпитеты. Высокий, красивый, сильный, надежный и еще самый. Всё это было «еще» и со словом «самый». Родители пытались не терять спокойствия и слушать дочь как можно более приветливее. И всё думали. Откуда столько эмоций? Таня была всегда очень ровная. И в отношениях, и в своих суждениях. К таким же ровным отношениям она привыкла в семье и знала, что это самое надежное и правильное. И тут вдруг на тебе! Вон, оказывается, какой огонь-то внутри пылает. А Петр с Марьей думали, что они знают свою дочь.

И они знали. Знали то, что спорить с ней сложно, запрещать нельзя ничего и никогда. До всего должна дойти сама. Что делать? Она поедет в Свердловск? Марья краем глаза наблюдала за Петром. Неужели он готов отпустить единственную дочь? И она видела, что скорее всего готов. Боже, что же делается на этом свете?


Дни полетели своим чередом. Таня уже на два дня опоздала на занятия, поэтому нужно было догонять, переписывать, договариваться о пропущенных семинарах. Дома вся семья собиралась поздно. Но изо всех сил все делали вид, что ничего не случилось и все довольны сложившейся ситуацией. Таня загадочно и задумчиво улыбалась, Петр Федосеевич и Марья Михайловна сохраняли спокойствие. Учить уже было некого и нечему. Чему могли, уже научили. А жизнь рассудит – правильно или нет.


Среди ночи семью разбудил звонок в дверь. Не понимая, что произошло, открывать дверь пошел Петр Федосеевич. Марья Михайловна выглядывала из дверей спальни.

– Вы, собственно, к кому? – слышалось из коридора.

Марья Михайловна поняла, что кто-то приехал, и пошла навстречу нежданному гостю. Напротив ничего не понимающего и заспанного мужа стоял молодой человек.

– Я к Татьянке, я ее жених.

Марья Михайловна и Петр Федосеевич ничего не могли понять со сна. Что? Какой жених? И почему он здесь? Таня знала и не сказала? Этого точно не могло быть. И потом, этот молодой человек точно не может быть Таниным избранником. Во всяком случае, если судить по его внешним данным, так точно!

Родители невесты не знали, как себя вести, что сказать. Жениха своей дочери они представляли не так. Не говоря уж вообще, о ком мечтали, но даже этого конкретного Юру. А где же обещанный самый? Тот, который и высокий, и красивый, и необыкновенный?

Перед ними стоял ничем не примечательный молодой человек. Такого в толпе не приметишь, взглядом на нем не остановишься. Среднего роста, щупловатый, шатен с уже немного поредевшими волосами. И потом это «Татьянка». Они никогда не называли так их Танюшу. Но самое примечательное в нем было – чемодан. Петр Федосеевич и Марья Михайловна смотрели на этот чемодан, не отрываясь. И не потому, что чемодан был каким-то особенным. Нет, просто закрались смутные подозрения. Чего это он с чемоданом-то? Петр Федосеевич попытался взять себя в руки. Прокашлявшись, он произнес:

– А Танечка спит. Времени-то уж сколько. Может, вы завтра утром зайдете? Хотя с утра она в университет очень рано уезжает. Вы знаете, приезжайте вечерком, часам к семи. Как раз к ужину. Будет очень приятно пообщаться.

– А мне идти некуда. Да и не знаю я в Москве никого. Вот решил сюрпризом нагрянуть. Чтобы еще радостнее было.

Родители стояли как вкопанные. Куда уж радостнее!

– Да вы как будто не рады?! – парень явно не понимал, почему никто не кидается ему на шею. – Я ж жениться приехал, или вы не в курсе?

– Петя! – Марья Михайловна застонала, как от зубной боли.

– Ничего, Маша, не переживай, сейчас мы во всем разберемся. Видите ли, молодой человек, Таня нам, конечно, рассказывала, что у нее появился новый знакомый, и даже о том, что существуют какие-то планы. Мы, честно говоря, не очень всё это приняли всерьез. Да и, знаете, как-то времени особо на это у нас не было.

– А чего ж вы не приняли-то? Я слово держать привык. Обещал жениться – значит, женюсь. Так чемоданчик-то куда позволите поставить?

– Петя! – уже не застонала, а практически вскрикнула Марья Михайловна.

На шум в коридоре из своей комнаты показалась Таня.

– Что вы добрым людям спать не даете? Юра?! – Таня остановилась, сначала не понимая, что происходит и как ей отнестись ко всей этой ситуации. Это сон или это явь? Сначала было недоумение, потом радость небывалая. Потом какое-то неудобство перед домашними. Всё это бурей пронеслось на Танином лице.

Она не знала, как правильно поступить: имеет ли она право сейчас броситься к новоиспеченному жениху, или это может обидеть папу с мамой. Ситуацию решил взять в свои руки Петр Федосеевич.

– Ну вот что, милые люди, поступим, стало быть, так. Сейчас три часа ночи. Завтра всем на работу, в университет. План действий предлагается такой. Юрию нужно, наверное, помыться с дороги. Постелет вам Марья Михайловна у меня в кабинете. И всем спать. Вы, молодой человек, завтра поспите подольше. Мы свой распорядок, простите, изменить уже не сможем. Были не предупреждены-с. А вечером, как я уже сказал, в семь часов встретимся и за ужином обсудим эту ситуацию.

– Но, папа! – Таня что-то хотела возразить.

– Ты что-то хотела сказать, или я не прав?

В голосе отца было столько металла, что Таня поняла: спорить сейчас не нужно.

– Хорошо, тогда до завтра, и всем спокойной ночи.


Уж какая там могла быть спокойная ночь! Хотя для одного человека она была точно спокойной. Юрий уснул сразу. Едва прислонился головой к подушке. Остальным жителям большой квартиры в высотке этой ночью уснуть не удалось.


Утром Юрий проснулся от слепящего глаза солнца. Сначала даже не понял, где он и что случилось. Через какое-то время в прояснившейся голове всё восстановилось, и Юрий начал оглядываться по сторонам. Старинная мебель, высокие потолки. Да и спит он не на кровати, а на кожаном диване. Ну просто как на картинке про дедушку Ленина. Интересно, вроде Татьянка про такие красоты и не упоминала. Быстро одевшись, он вышел в коридор. На кухне суетилась женщина. Видимо, Танина мама.

– Доброе утро, хозяйка, – бодро произнес парень.

Марья вздрогнула то ли от непривычного обращения, то ли потому, что она теперь всю жизнь вздрагивать будет.

– Доброе утро, меня зовут Марья Михайловна. Завтракать сейчас будете или умываться сначала?

– Да нет, умоюсь пойду. У вас вон вода горячая. У нас в общаге только холодная. И вообще в хоромах живете. Это за какие такие заслуги?

Марья Михайловна поджала губы и решила не отвечать. А что говорить? Что это всё заслуги папы-академика? Нет, уж пусть академик вот с этим парнем сам и разбирается. Она так устала за эту ночь, что не хотела уже ни думать, ни придумывать.

– А Татьянка моя где?

Его, главное! Что делать? Нет, ну что же делать? Марья начала тихо паниковать. И главное, Петра нет рядом. Она так привыкла, что вместе им ничего не страшно. А сейчас? Что ей прикажете делать с этим странным молодым человеком? Может, он вообще уголовник? Ходить, что ли, по квартире за ним, чтоб чего не взял? Таня у них такая доверчивая. Вот жениха черт принес! Про такого не скажешь «Бог подарил», это уж точно.

– Ну что, будущая теща, готов к завтраку. Пардон, мамой пока назвать не могу. Не имею права.

– Что вы, что вы! И вообще, давайте не будем торопиться. Завтрак на столе. А потом, я думаю, вы, может, по Москве пойдете погуляете? Что вам дома-то сидеть, дело молодое.

– Да у вас такой дом, что гулять никуда ходить не надо! Вот здесь гулять и буду. Но сначала подкреплюсь. Да, богато живете, ничего не скажешь. Скрыла от меня Татьянка, такое скрыла. Она же мне как говорила: «Я к тебе в Свердловск приеду». А я пораскинул мозгами – ну и что она у меня в Свердловске делать будет? Сам в общаге, пока на очередь поставят, пока комнату дадут… намаемся. Я-то привычный. А она хоть и жилистая у вас, и не боится ничего, а всё равно – жалко девку. Понятно, что всё это не про нее. А всё равно – огонь! – при этом Юрий подмигнул Марье Михайловне.

Та уже устала охать и стонать. Видимо, жизнь у нее дала осечку, это теперь совсем другая жизнь будет. Кто этот человек, почему он сидит на их стуле и рассуждает тут про их с Петей дочь? Про их Таню. Причем для него это всё вопрос решенный. Что делать? Нет, что делать? Неужели у Тани с ним любовь?

– Хозяйка, мне бы чемоданчик разобрать. Где мне полочку определите?

Марья Михайловна наконец очнулась и взяла себя в руки.

– Давайте договоримся, меня зовут Марья Михайловна, вас зовут Юрий. Вещи вы разбирать не будете, пока не придет Татьяна. Поймите меня правильно, я вас почти не знаю, вы меня, впрочем, тоже. Вечером соберется вместе вся семья, и мы всё решим, кто где будет жить, где вещи держать. А сейчас будьте так любезны, пойдите все-таки погулять. А то мне еще и по магазинам, и готовка. А так я собраться с мыслями не могу. Если вам, к примеру, деньги на трамвай нужны, так я дам, – про трамвай Марья понимала, что дала лишку, это уже было от полного отчаяния.

– Ну как знаете, а на трамвай у меня и у самого есть. Рабочий класс, как-никак. Обижаете.

И Юрий неторопливо, враскачку, направился к двери.

Марья Михайловна лихорадочно закрыла за ним дверь на все замки и плюхнулась на табурет прямо в коридоре, не зная, про что думать в первую очередь.

Почему ходит-то так странно? Может, болеет? Ах да, Морфлот же. Господи, господи! Может, чемоданчик проверить, пока нет никого? Ой, да нет же, всё не то.

Марья Михайловна тяжело поднялась и побрела в спальню. Достала заветную иконку и стала молиться. Конечно, муж знал и про тайное место, где иконка хранилась, и про эти Марьины молитвы шепотом, только он на это закрывал глаза. К Богу жена обратилась после рождения дочери. И где-то Петр даже завидовал ей. Вот у Марьи есть такая возможность, а у него никогда не будет. А с Богом-то оно как-то легче.


– Папа, ну я сама не понимаю, почему он вот так приехал. Мы хотели друг другу писать письма, всё утрясти сначала на местах. Ну а уж потом… Только я рада, что он приехал! Значит, любит!

Это был уже вызов. Миллеры сидели за столом уже час, Юрий всё не приходил.

– Ну хорошо, и где же он сейчас?

– Может, он заблудился? Или вообще, с человеком что-то же могло случиться!

– С такими ничего обычно не случается, – вставила мать.

– Мам, ну зачем ты так!

– Всё, девочки. Успокоились. Танюш, ну ты нас тоже пойми. Мы же были совсем не готовы. Вот сейчас как раз и хотели всё проговорить. Действительно, не будем обсуждать человека за глаза. Вот сейчас придет – и примем все решения. И давайте ужинать. Танюш, ну прости, я так есть хочу, умру прямо. И потом, ты нам с мамой ни разу не сказала сегодня, что ты нас любишь.

Таня улыбнулась:

– Мама, папа! Как же я вас люблю!

Детская присказка разрядила обстановку, Марья начала накладывать мужу плов, и на какое-то время всем показалось, что ничего не произошло.


Юрий пришел в девять. Было видно, что он немножко навеселе. В руках он гордо держал две бутылки пива.

– Так. Все собрались. А что грустные? Помер кто?

Юрий сам же и посмеялся над своей, как ему показалось, удачной шуткой.

– Нет, молодой человек, не помер, просто мы вроде договорились, что встретимся в семь, а сейчас девять. Вот волновались за вас, да и устали мы, а потом, нам ведь завтра на работу. Наши отпуска закончились, – Петр Федосеевич был жёсток.

– Это вы меня вроде как упрекаете. Вроде как вы тут все работаете, а я Ваньку валяю? Ну, положим, работают у вас тут тоже не все, – Юрий выразительно посмотрел на Марью Михайловну, та невольно вжалась в стул. – А я дня без работы не сидел, со флота – сразу на завод! К станку! Грамота за грамотой!

Юрий совсем разошелся. Опять же, чувствовался принятый градус.

– Ну, ну, Юрий, даже и не знаю, как мы сейчас будем обсуждать наши серьезные вопросы. Не переносить же на завтра. Давайте все-таки все к столу. Думаю, для пива уже поздно. А вот чай. Как вам, Юра, чай? Маша, ты ведь предложишь нам чаю?

– Безусловно.

– Ну вот и прекрасно. Танюш, доставай из буфета чашки. А вы, Юра, расскажите, кем вы работаете и как же вас отпустили с завода сразу после отпуска. За свой счет взяли?

– За свой счет! Расчет! – Юра, как все не очень трезвые люди, говорил громче обычного с постоянным вызовом в голосе. Как будто хотел ответить обидчику. Хотя никто его в этом доме пока еще не обижал. – Расчет взял и поехал. В Москву! В столицу! Здесь теперь работать буду! На АЗЛ, – тут Юра слегка запнулся. Аббревиатура московского завода для него на сегодняшний вечер была невыговариваемая.

– Вы, наверное, имеете в виду АЗЛК, – пришел на помощь Петр. – Похвально, очень похвально: завод мощный, с традициями. Только нужна ли там именно ваша квалификация? Вы по какому профилю, простите?

– Токарь! Третий разряд!

– Прекрасно! Хорошая специальность. Думаю, уж точно работу найти будет можно. Постараюсь помочь. Да что там, уже поговорил. Поговорил на заводе, с которым сам работаю. Там специалисты требуются. Прямо завтра утром можно уже с документами в отдел кадров. Вы как, Юрий, не против? – Петр Федосеевич старался говорить как можно доброжелательнее и не обращать внимания на не совсем светский тон Юрия.

– Я? Против! Если завтра, то против! Дайте отдохнуть рабочему человеку, в конце-то концов!

– Юра, мне кажется, ты забываешься! – рядом со столом уже давно стояла Татьяна.

– Татьянка, ну конечно! Мы все здесь не о том. Иди, иди скорее ко мне, – Юрий взял Таню за руку. – Мама, папа, мы с Татьянкой решили пожениться. Благословляйте. Между нами всё уже сговорено, – Юрий подмигнул Тане. – Жить у вас, слава Богу, есть где. По углам скитаться не придется. Обещаю дочь вашу любить и не обижать.

Марья Михайловна схватилась за сердце, Петр Федосеевич молчал. Слово было за Таней. Она была спокойна.

– Юра, – она немного закашлялась. – Юра, – более твердым голосом произнесла она, – я очень рада тому, что ты приехал, – Таня с вызовом посмотрела на слегка перепуганных родителей. – Да, я рада, – с нажимом повторила она, – только эту нашу встречу я представляла немного не так. Мне надо к тебе привыкнуть, к другому, здесь. Торопиться мы не будем.

– Татьянка, обиделась, да? Это на то, что я про твою мамашу сказал? Что она не работает? Да и ладно, пусть себе дома сидит. Скоро ты мальцов начнешь одного за другим рожать, нам как раз бабка понадобится.

– Петя! Можно я пойду в свою комнату? Мне как-то нехорошо, – взмолилась Марья Михайловна.

– Мама, прошу тебя, никуда ходить не надо, и не обижайся на Юру, он не хотел тебя обидеть. Но торопиться мы не будем, – еще раз медленно и членораздельно произнесла Татьяна.

Чай попили молча, так же молча разошлись по своим комнатам. Юра несколько раз порывался начать беседу, и каждый раз взглядом Таня припечатывала его к месту.

Утром, чуть свет, Юру растолкал Петр Федосеевым.

– Юра, вставайте, нам пора.

– Куда?

– Я договорился, тебя в 8 утра ждут в отделе кадров Троицкого завода. Это прекрасное учреждение. Закрытый ящик. Надеюсь, что возьмут. Там и зарплата повыше, и с общежитием обещали помочь.

– То есть вы намекаете, что мне лучше с вещами прямо?

– Лучше, Юра, лучше. С Таней у вас всё еще может сложиться. Я этого совсем не отметаю, поверь мне. Но не можешь же ты жить у нас сейчас. Ты же как отца меня понять можешь.

– Да понимаю. Чего уж там. Вы меня тоже за вчерашнее простите. Сам не знаю, как получилось, вообще-то я не пью. А тут Москва, знаете. Опять же, с Татьянкой встретился.

– Да, да, Юра, конечно, с кем не бывает. Сейчас всё будет зависеть от тебя. Слово даю, мешать вам не буду. Таня должна будет решить всё сама. А сейчас вставай, нам уже нужно поспешить.

Из кухни выглянула Марья Михайловна – она, конечно, уже не спала.

– Юра, может, вы пиво заберете? Оно вам так понравилось.

– Да нет уж, сами выпейте за мое здоровье.


Вечером семья, как всегда, собралась за ужином. Ели молча. Петр Федосеевич всё ждал, что разговор начнет Таня, но дочь не проронила ни слова.

– Таня, у нас никогда не было недоговоренностей между собой, поэтому я считаю, что сейчас мы тоже должны обсудить создавшуюся ситуацию. Ты со мной согласна?

– Да, – коротко ответила Таня.

Петр Федосеевич вздохнул – никогда еще у него не было такого непонимания с дочерью.

– Можешь спросить у мамы, мы с ней вдвоем эту ситуацию тоже не обсуждали. Ты же знаешь, мы всегда были честными и открытыми друг с другом, ничего не изменилось, поэтому сейчас так же втроем мы всё обсудим. Потому что ситуация касается не только тебя, но и нас с мамой. Ведь так?

– Да.

Опять это короткое «да».

– К тебе приехал твой знакомый. Это хорошо. К сожалению, мы не были предупреждены, не были готовы. И он приехал не просто в гости, он приехал к нам жить. К этому мы не были готовы еще больше.

На слове «жить» Таня вскинула на отца глаза. Что в них было – удивление, вызов? Как поймешь.

– Жить он у нас не может, – спокойно продолжал Петр Федосеевич. – Ты, Таня, должна нас с мамой понять, это не та ситуация, он нам пока не родственник, он не твоя подружка. И потом, если человек приехал жениться, так будь мужчиной. Женитьба – это поступок, ты берешь на себя ответственность за человека. Тебе нравится этот парень – очень хорошо, мы с мамой против не будем. Но он должен встать на ноги. Здесь, ладно, пусть это будет в Москве. Но он должен начать работать, получать зарплату. Вы на что-то должны жить? Ты же студентка.

Таня молчала, сделал паузу и Петр Федосеевич.

– Мы были с ним сегодня в отделе кадров нашего завода. Его взяли на работу, правда, с испытательным сроком. Удалось выбить для него общежитие. Таня, старт у него есть. Посмотрите оба, что из этого получится. Скажу тебе честно, может, я себе твою жизнь представлял не так, не с таким человеком. Но это, Таня, жизнь твоя, и если ты решишь, что именно это твое счастье, строй его. Строй с этим человеком. Мы с мамой его примем, он никогда не почувствует какого-то неприятия с нашей стороны. Да и потом, Юра действительно хороший парень. Ты знаешь, пока в машине ехали, мы много разговаривали. И мысли у него правильные все, и по жизни он достойно идет. То, что образования нет, плохо. Но, опять же, стоит захотеть – и выучиться можно. Ум у него острый, пытливый. И к тебе у него отношение самое правильное.

При этих словах Таня первый раз взглянула на отца. Сколько же всего было в этом взгляде! Благодарность, смешанная с растерянностью. Родители в ожидании смотрели на дочь. Сложно, но она справится.

– Я хочу вам, может быть, немного объяснить, – Таня наконец начала говорить. – Я всё равно рада, что Юра приехал, – с нажимом произнесла она, – и я всё равно его люблю.

Это было опять произнесено громко, как показалось родителям, в основном чтобы просто произнести эти слова вслух. Как вызов, потому что в семье этими словами не бросались, кроме детской поговорки, которую Таня произносила к месту и не к месту. Или она хотела сама себя послушать, сможет ли произнести, не сорвется ли голос. И главное, поверит ли сама себе? Было видно, что все-таки поверила не очень и разозлилась сама на себя. А потом взяла себя в руки и уже заговорила прежней Таней.

– Мама, папа, я вас очень люблю, только я ничего не понимаю. Это был какой-то другой Юра, не тот из Ялты. Это потому что он просто выпил, вы как думаете? Но ведь если чувства пришли, за них же надо бороться, правильно? Нельзя же пасовать перед трудностями?

Мама подсела к Тане, приобняла ее, дочь благодарно прижалась к ней.

– Танечка, конечно, нужно бороться. Только когда уже знаешь за что, а три недели знакомства, да еще на отдыхе – этого мало. За это время ни человека узнать, ни себя показать. Не переживай, цыпленок, ты разберешься. На нас с папой всегда можешь рассчитывать. И ты же приняла сама абсолютно правильное решение – не торопиться. Вот всё и славно.

– Мам, – беспомощно произнесла Таня, – но он и внешне какой-то другой. Там он знаете какой был! Герой. А здесь совсем обычный. Или даже нет. Мне стыдно говорить про свои мысли, но какой-то деревенский. Даже не знаю, как его ребятам нашим университетским представить. Пап, я малодушная, да?

– Ну, почему же малодушная? Просто еще молодая и неопытная. И не знаешь, что на отдыхе, на фоне моря, всё смотрится по-другому. И потом, новизна. Кажется: а вдруг это лучше? А вдруг вот она настоящая любовь? И вдруг ты что-то в жизни можешь пропустить? Некоторые люди судьбу свою после вот таких курортных романов ломают. Некоторые, правда, находят. Но редко. Гораздо реже, чем ломают. Поэтому права ты, дочка. Главное, не торопись, приглядись как следует, к сердцу своему прислушайся – сама поймешь, просто ли это было интересное знакомство или все-таки любовь.

Таня смотрела на своих родителей, переводя взгляд с одного на другого. Если она и есть, любовь, – вот она, перед ней.

– Машенька, давайте пить чай!


Всегда вместе | Культурный конфликт | Попутчик Повесть







Loading...