home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Часть 4


30 июня 1941 года, утро, полевой КП 2-й панцергруппы в деревне Чемелы, Ивацевичского района Брестской области.

Командующий 2-й панцергруппой – Гейнц Гудериан

Черт бы побрал этих русских большевиков, с которыми мы воюем по приказу фюрера, и «белых демонов», решивших встать на их защиту. А ведь как все прекрасно начиналось! Наши панцеры проткнули приграничную оборону как лист прелого картона, встали на магистраль и бодро покатили на восток, вглубь этой необъятной страны. Застигнутые врасплох русские сопротивлялись вяло и неумело, предпочитая скорее уйти с нашей дороги, чем сражаться насмерть, как требовали от них комиссары. Но мы и не настаивали, ибо добивать растрепанные и потерявшие человеческий облик орды славянских варваров и оберегать наши фланги – это дело пехоты, а наша задача – мчать вперед, вперед и только вперед, чтобы занимать один стратегический пункт за другим. Быстрее нас на восток продвигались только люфтваффе. Уже на первый день войны они громили цели, расположенные в тысяче километров от границы, и тут им помогали мы, танкисты, опрокидывающие один за одним большевистские аэродромы и резко ослабляющие сопротивление большевиков в воздухе.

А потом настал черный для нас день – двадцать седьмого июня – когда на пятые сутки войны в небе вдруг появились смертоносные «белые демоны», которые сначала разогнали прочь мокрохвостых куриц Геринга, а потом стали приглядываться к тому, что ползает под ними по земле. С того дня у нас больше не было ни одного спокойного момента, ведь в любой миг в небе мог появиться «белый демон», который выпустит самонаводящийся снаряд или обстреляет транспортную автоколонну лучами смерти. Такой жути, как с 17-й панцердивизией, больше не случалось, но даже единичные налеты отдельных «демонов» наносили достаточно тяжкие потери.

Панцеры при таких налетах страдали нечасто, но вот для грузовиков, перевозящих топливо, боеприпасы и панцергренадер, «белые демоны» стали настоящей напастью. Вы видели, что бывает ,когда тентованый грузовик с германскими солдатами наискось пронзает луч смерти, с легкостью перерезая людей пополам? Нет, конечно, когда в кузове снаряды или бочки с бензином для заправки панцеров, все выглядит ярче, громче, эффектнее, но в какой-то мере проще. Ранения, что оставляют после себя эти адские лучи – обычно смертельные или оставляющие человека калекой на всю жизнь. Правда, если луч проходит через топливный бак, все это уже не имеет значения, но такое случается не всякий раз. Гораздо страшнее смотреть на немецких парней, жестоко искалеченных лучом смерти, чем на них же, но убитых вполне традиционным способом в бою за фюрера и Фатерланд.

И вообще, до вчерашнего дня мы думали, что стоит «демонам» спуститься с небес на грешную землю – и мы лицом к лицу покажем им, чего стоит мужество германских солдат и наша решимость сражаться до последнего вздоха и последней капли крови. Но куда там… Оказалось, что сражаться на земле «демоны» тоже умеют, и делают они это с большим искусством и умом. Их огненные гадюки* – это же настоящее Проклятие Божие, способное пробивать броню наших панцеров на любой дистанции в пределах прямой видимости, и седьмой панцерполк понес от их огня просто ужасающие потери. Причем эти потери заключаются не только в панцерах. Несколько опытных офицеров, прошедших с полком польскую и французскую кампании, погибли в тот момент, когда они разглядывали вражеские позиции в бинокль.

Именно так окончил жизнь командир 46-го мотокорпуса генерал танковых войск Хайнрих фон Фитингоф. Выстрел «огненной гадюки» сжег ему голову как раз тогда, когда он рассматривал вражеские позиции. Судя по всему, «демоны» каким-то образом засекают линзы оптики, из-за чего использование биноклей офицерами и артиллерийскими наблюдателями становится смертельно опасным делом. Ну, это и понятно – рядовые солдаты не пользуются оптическими приборами, и поэтому каждый, кто возьмет в руки бинокль, стереотрубу или оптический дальномер, является достойной мишенью для выстрела. Были случаи, когда пехотные пушки, выкаченные для стрельбы прямой наводкой, поражались прямо в оптический прицел. Дыра в щите такая, что можно просунуть кулак взрослого мужчины, а наводчик после попадания становится похож на всадника без головы.

Еще к таким высоким потерям привела наша обычная тактика, когда панцеры подходят вплотную к берегу реки и огнем подавляют вражеские пулеметы и оттесняют прочь пехоту, чтобы передовые подразделения мотопехотных полков смогли переправиться на противоположный берег на резиновых лодках, а саперы – приступить к наведению переправ. Первые смельчаки, попробовавшие вчера утром проделать нечто подобное, уже догорели, и теперь их машины черными закопченными гробами стоят у болотистого берега речки Гривда, напоминая о том, что смертны даже герои панцерваффе, не боявшиеся ни поляков, ни французов, ни англичан. Правда, сегодня на рассвете штурмовые группы пехотного полка «Гроссдойчлянд» (Великая Германия) попробовали пересечь реку на резиновых лодках под прикрытием дымовой завесы. После короткого, но ожесточенного боя обратно не вернулся ни один человек. А потом, когда дым рассеялся, мы увидели ряд кольев с насаженными на них головами наших кригскамрадов… Наверное, это было сделано как напоминание о том, какая ужасная сила теперь противостоит нам. Большевики бы сами до такого не додумались, тем более что до сегодняшнего утра на том берегу их не наблюдалось.

И вообще, сложилась омерзительная ситуация. Мы не можем ничего, кроме топтания на небольшом сухом пятачке перед мостом, потому что вся береговая линия заболочена; а демоны могут все, потому что их аппараты, издали напоминающие обтекаемые мотоциклы с коляской, с легкостью парят над любой ровной поверхностью – неважно, земля это, вода или болота. Уже несколько раз их небольшие группы предпринимали рейды в наш тыл, атакуя колонны снабжения, а также штабные и тыловые подразделения. Те наши солдаты и офицеры, которые смогли выжить после этих внезапных атак, рассказывают совершенно удивительные и ужасные вещи.

Представьте себе широкоплечих и мускулистых, как гориллы, солдат, выряженных в некое подобие средневековых доспехов, которые тем не менее способны защитить их от наших пуль и осколков снарядов. Подобранным с земли нашим пулеметом МГ-34 такой «демон-гориллоид» с легкостью орудует одной рукой, а вторую используя для того, чтобы управлять своим транспортным средством. Если дело доходит до рукопашной, то это просто страшно. Наших солдат просто разрывают на части, а наличие доспехов придает демонам абсолютное превосходство. Наверное, так, в рукопашной, и были истреблены солдаты полка «Гроссдойчлянд». И никому неизвестно, был ли в том бою убит хотя бы один «демон-гориллоид»…

Но ходят еще разговоры, что если такой «демон-гориллоид» снимет свой шлем с глухим забралом, то под ним обнаружится не обезьянья морда, а лик прекраснейшей из валькирий. Белое лицо, чудесные голубые глаза, пшеничные косы… говорят, что эти лица портит только огромный нос с горбинкой, как у южноамериканских индейцев, но мне лично кажется, что такая форма носа только добавляет лицу благородства. Еще поговаривают, что некоторые молодые и красивые германские солдаты и офицеры были украдены этими демоницами живьем, и теперь никто не знает, повезло им при этом или совсем наоборот. Но я лично думаю, что попасть в плен – это совсем небольшой удовольствие, а попасть в плен к демонам, которые воюют заодно с большевиками, это просто беда.

Но в любом случае, в настоящий момент мы попали в очень тяжелое положение, из которого надо срочно выбираться. Великолепный прорыв закончился окружением, потому что демоны вместе с большевиками от нас не только на севере в направлении Слонима, но и на западе, в Ивацевичах. И это настоящая ловушка; снабжение вверенной мне панцергруппы перерезано полностью, справа и слева от дороги болотистые леса, которые не дают провести обходной маневр, и со всех сторон, даже сверху – «демоны» со своими лучами смерти, а в частях моей танковой группы топлива и боеприпасов всего на один хороший бой.

Наверное, лучше всего будет развернуть все, что осталось в 46-м и 47-м мотокорпусах, на запад и атаковать в направлении Ивацевичей, в то время как пехотные дивизии навалятся на противника с другой стороны. Группировка у большевиков там, по данным разведки, не очень большая, и можно будет попытаться задавить ее большой массой пехоты и танков, разблокировав хотя бы шоссе из Бреста в Барановичи. Жаль, конечно, что атаковать придется без поддержки люфтваффе, но и без этого мужества германских солдат должно хватить для того чтобы людской массой продавить наспех оборудованные вражеские позиции. Разумеется, успех нас может ждать только в том случае, если демоны и большевики не выложат против нас еще какой-нибудь козырь, о котором мы пока ничего не знаем… И это является самым слабым местом моего плана.


30 июня 1941 года, утро, город Слоним.

Командующий зафронтовой группой войск – генерал-лейтенант Иван Васильевич Болдин.

Вот не было ни гроша – и вдруг алтын. Неожиданно рано утром, ни свет ни заря, прямо нам на голову плавно спустился шаттл, а в нем, помимо Ватилы Бе и бригадного комиссара Щукина, оказался маршал Шапошников, только что заново назначенный начальником Генерального Штаба. Такой вот, понимаешь, визит вежливости – после назначения сразу к нам, в зафронтовую группу. Ватила Бе говорит, что у нас сейчас один из самых важных участков фронта (в глобальном смысле), потому что на востоке ничто не сможет остановить, или хотя бы затормозить, разогнавшуюся германскую танковую лавину; а вот мы, вместе с товарищами из империи, сможем, и, собственно, мы уже начали это делать, оттянув на себя вторую танковую группу генерала Гудериана.

Помимо всего прочего, маршал Шапошников имел при себе предназначенные для меня бумаги. В первую очередь это был необходимый нам как воздух приказ о моем назначении на должность командующего зафронтовой группой войск, с правом подчинить себе любую часть или соединение, оказавшуюся в окружении и потерявшую связь с командованием. Кроме этого, маршал Шапошников передал мне копию приказа об отстранении от командования западным фронтом генерала армии Павлова и назначении на его место генерала армии Жукова, а также приказ уже нового командующего на отмену приказа о всеобщем отступлении и проведении Ивацевичско-Слонимской зафронтовой операции. Задача вверенной мне группы войск – перехватить коммуникации 2-й танковой группы противника и удерживать их столько, сколько будет возможно, после чего максимально организованно выйти из окружения через Полесье.

Рубежи обороны на отражения наступления с западного направления тут исключительно выгодные. Русла рек с заболоченными берегами, текущих поперек направления вражеского наступления, дороги, проложенные через узкие дефиле между непроходимыми для танков болотистыми лесными массивами. И если бы генерал Павлов не пытался наносить встречные контрудары стрелковыми и механизированными соединениями, а на ключевых направлениях просто ставил подходящие с востока войска в оборону вдоль этих выгодных рубежей, то немцы до Минска до сих пор бы не добрались. От Бреста и до Барановичей есть как минимум десяток мест, где войска 4-й армии могли заставить врага жестоко умыться кровью, после чего в порядке отойти на следующий рубеж и начать все сначала. И войска из Белостокского выступа тогда можно было бы выводить относительно спокойно и организованно. Вместо этого имели место события, происходящие по следующей схеме: контрудар недостаточными силами, разгром и безудержное бегство на восток болотисто-лесистыми массивами, а танки противника без помех идут дальше.

Одним словом, нам предстоит исправлять чужие ошибки, которые, в общем-то, уже не подлежат исправлению; но мы сделаем все, что в наших силах, чтобы выполнить поставленную задачу. Главное, что Москва поняла наш план, приняла его и поддержала своим авторитетом. Сказать честно, я не ожидал, что сразу по предъявлению приказа с полномочиями та цыганско-партизанская вольница, которую до сего момента представляла возглавляемая мной группа войск, обретет черты настоящего воинского соединения. Уж слишком многих командиров прежде приходилось уговаривать и убеждать, вместо того чтобы отдать четкий и ясный боевой приказ, как это положено в армии. Но при виде настоящего маршала Шапошникова все забегали. Это вам не Кулик, который сдристнул неизвестно куда вместе со штабом 10-й армии, и теперь его никто не может найти – ни мы, ни (по данным разведки) немцы, которые тоже осведомлены о его присутствии на территории Белостокского выступа и очень желают заполучить в плен первого советского маршала.

Ну да и черт с ним, с маршалом Куликом, тем более что Ватила Бе говорит, что ей неизвестен тактик с такой фамилией. Главное, что нам удалось подчинить то, что осталось от 11-го мехкорпуса генерал-майора Мостовенко и 13-го мехкорпуса генерал-майора Ахлюстина. Борис Михайлович вместе с Ватилой Бе лично летали на шаттле и предъявляли полномочия. Дурацкий приказ отдать просто, а отменить его – потом семь потов сойдет. У Мостовенко корпус не корпус, но на сводную конно-механизированную бригаду потянет. И эта бригада передумала переправляться через Щару (что ее убило бы) и движется к нам сюда в Слоним и далее, на Ивацевичи, к Борзилову. Место подвижных соединений там, на основных магистралях, где они смогут показать себя во всей красе, а не в глубине лесных массивов в глухих дорожных тупиках.

У Ахлюстина танков и бронеавтомобилей почти не осталось, а численность приставших к корпусу ошметков 113-й, 49-й и даже 42-й стрелковых дивизий уже превышает численность «родных» подразделений 13-го мехкорпуса. Поэтому и движется это соединение на восток с соответствующей скоростью, находясь в растянутом состоянии на дороге между Волковыском и Зельвой. Западнее Волковыска в настоящий момент находятся только отдельные подразделения РККА, с боями отступающие от самой границы, и немцы, занятые в основном пленением тех, кто не успел или не смог, или не захотел отступить из превратившегося в ловушку Белостокского выступа.

И это уже наша потеря, причем достаточно серьезная. По данным Ватилы Бе, в окрестностях Белостока, В Беловежской и Супрасельской пуще по лесам бродит до ста тысяч наших бойцов и командиров, оставшихся от разгромленных соединений 10-й и 3-й армий. И мы уже никак не сможем организовать и вывести их из окружения, только потому, что они никак не организованы и не имеют не только связи с командованием, но и какого-либо представления о том, что происходит во внешнем мире. Тем более что население в Белостокском выступе польское, враждебное всему советскому, и поддержки от него нашим бойцам и командирам ждать не приходится. Судьбой их являются гибель и плен, который в конечном итоге означает ту же гибель. Нам уже известно, как немцы обращаются с нашими военнопленными, и нетрудно предугадать, что дальше это отношение будет только усугубляться.

Когда я задал этот вопрос Ватиле, та только пожала плечами и ответила какой-то своей имперской поговоркой – мол, море вилкой не вычерпывают. Правда, она тут же пояснила, что с нашими наличными силами собрать и организовать такое количество рассеянного по лесам народа получится только примерно к концу года. Немцы справятся с этой задачей гораздо быстрее. И пленных в концлагеря соберут, и мотивируют их так, как надо, на бескомпромиссную борьбу, и заодно выполнят работу нашей контрразведки, отделив агнцев от козлищ. В настоящий момент лучше обратить внимание на лагеря советских военнопленных в Бресте и Березе-Картузской, в каждом из которых находится ориентировочно по десять-пятнадцать тысяч уже готовых к употреблению узников. Их там ежедневно и ежечасно держат на голой земле в нечеловеческих условиях, морят голодом, истязают и расстреливают, а тех, кто попал в так называемые рабочие роты, еще и изнуряют тяжелым трудом на износ.

Чтобы уничтожить охрану и освободить пленных, будет достаточно находящейся пока в резерве одной роты штурмовой пехоты, но это только начало. Людей потребуется в первую очередь накормить, дать им командиров, упорядочив аморфную массу, организовать марш на соединение с основными силами, а потом еще и вооружить… С вооружением, кстати, проще всего. Сканеры засекли, что склады трофейного вооружения расположены в непосредственной близости к лагерям военнопленных. Немцы (в изложении Ватилы Бе, «дейчи») – нация рациональная и им лениво гонять на большие расстояния пленных и перевозить трофейное оружие и боеприпасы. Немецкому командованию пока и в голову не приходит, что такое поведение опасно. Стихийного или организованного бунта они не опасаются (для его подавления у них достаточно пулеметов), а целенаправленно военнопленных для повторного использования в боевых операциях тут еще никто не освобождал. Тем более сами немцы сделали все для того, чтобы бывшие узники их лагерей были готовы убивать за один только говор с гнусавым гортанным погавкиванием.

Начинать лучше всего с лагеря в Березе-Картузской, который расположен всего в тридцати километрах от Ивацевичей, занятых группой Борзилова. Немецких войск в том районе пока немного, и в основном это тыловые части. Но германские пехотные дивизии, держащие южный фас кольца окружения, уже начали (или вот-вот начнут) разворачиваться фронтом на юго-восток. Если они в кратчайший срок не выбьют Борзилова из Ивацевичей и не разблокируют транспортные магистрали, то их план «Барбаросса» можно будет сворачивать в тонкую трубочку и засовывать в узкую дырочку, больше ни на что он годиться не будет. Стоит нам промедлить хотя бы сутки, и эта самая Береза-Картузская станет ближним немецким тылом, в котором от войск будет просто не протолкнуться, и тогда для достижения того же эффекта высаживаться туда потребуется уже не ротой штурмовой пехоты и даже не полком, а как бы не бригадой или даже корпусом. При многократном численном превосходстве противника в ближнем бою может быть аннулировано любое качественное превосходство. Особенно если стоит задача не поубивать максимально большое количество негодяев, а сохранить жизнь и боеспособность своим пленным, что многократно сложнее.

При этом надо понимать, что лагерь в Березе-Картузской – это не единственная, и даже не главная задача Ватилы Бе и маршала Шапошникова. Настолько неглавная, что они полностью от нее устранились, назначив ответственной за операцию майора штурмовой пехоты Ивану Эри, женщину солидную и основательную, насколько таковой может быть бойцыца штурмовой пехоты, выслужившаяся от рядовой до командира батальона. В помощь ей был Вуйкозар Пекоц с одним взводом своих оглоедов-юмористов, а с нашей стороны операцию курировал вернувшийся «сверху» после лечения командир 27-й стрелковой дивизии генерал-майор Степанов с группой еще не приписанных ни к одной части командиров. Если у него все получится, то, с одной стороны, мы сможем резко усилить группу генерала Борзилова, а с другой стороны, эти освобожденные пленные и составят новую 27-ю стрелковую дивизию – взамен той, что, сражаясь насмерть, погибла в Белостокском котле. Вечная ей слава и такая же память…


30 июня 1941 года, около 10:00, село Клевань, Клеванский замок, штаб 9-го механизированного корпуса.

Командующий корпусом – генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский.

Сначала все шло вроде бы как обычно. С утра наш корпус отражал вялые атаки немцев, пытавшихся прорваться вдоль шоссе Луцк-Ровно. После той бойни*, что мы устроили им 28-го числа, к тому же лишившись воздушной поддержки, они были способны только на то, чтобы пытаться прощупать нашу оборону. Но после тяжелейших боев и наших сил на наступление уже не оставалось. 131-я мотострелковая дивизия была отрезана от основных сил в районе Киверец (северо-восточнее Луцка), 20-я танковая дивизия потеряла все танки, в 35-й танковой дивизии осталось только тридцать танков из трехсот.

Примечание авторов: * Вот что на эту тему писал сам Рокоссовский в своих мемуарах:

«В тех лесистых, болотистых местах немцы продвигались только по большим дорогам. Прикрыв дивизией Новикова (35-я танковая дивизия) избранный нами рубеж на шоссе Луцк – Ровно, мы перебросили сюда с левого фланга 20-ю танковую с её артполком, вооружённым новыми 85-мм орудиями. Начальник штаба организовал, а Черняев (заместитель командира 20-й танковой дивизии по строевой части) быстро и энергично осуществил манёвр.

Орудия поставили в кюветах, на возвышенностях у шоссе, а часть – непосредственно на полотне для прямой наводки. Настал момент встречи. Немцы накатывались большой ромбовидной группой. Впереди мотоциклисты, за ними бронемашины и танки. Мы видели с НП, как шла на 20-ю танковую внушительная сила врага. И увидели, что с ней стало. Артиллеристы подпустили немцев близко и открыли огонь. На шоссе осталась чудовищная каша – мотоциклы, обломки бронемашин, тела убитых. Инерция движения наступавших войск давала нашим орудиям все новые цели.

Враг понес тут большой урон и был отброшен. Генерал Новиков, используя красивую удачу Черняева, двинулся вперед и сумел занять нужные нам высотки.

Но и немцам было не сладко – лишившись воздушной поддержки и возможности вести авиационную разведку, они потеряли значительную часть своей пробивной силы. С тех пор как над нашими боевыми порядками начали парами патрулировать «белые защитники», германские стервятники вообще перестали появляться в воздухе. Разумеется, перед этим была показательная порка – нашим на радость, немцам на печаль – когда две пары «защитников» прямо над нашими головами буквально растерзали четыре девятки вражеских бомбардировщиков. На всю оставшуюся жизнь я запомню стремительные росчерки в небе, оставляемые «защитниками», вспышки их выстрелов, ослепительные даже в яркий полдень, и как после каждой атаки валилось вниз по нескольку бомбардировщиков. Но с неба на наши головы сыпались не пух и перья, а сбитые немецкие летчики на парашютах. Уже потом, на допросах, они рассказывали, как были шокированы таким внезапным и ужасным концом своей карьеры. А некоторые уже никому ничего не расскажут.

Одним патрулированием «защитники» не ограничиваются. Время от времени они спускаются со звенящих высот (наверное, когда видят достойную цель) и наносят по противнику штурмовые удары в глубине его позиций. А вчера ночью где-то там, за Луцком, разразилась серия ярчайших вспышек, от которых на несколько мгновений даже здесь становилось светло как днем. И только две-три минуты спустя до нас докатилось глухое отдаленное ворчание, будто там возвещал об успешной охоте какой-то злой и голодный хищник*.

Примечание авторов: * Это по прямому приказу каперанга Малинина космический бомбардировщик с «Полярного Лиса» нанес удар тактическими плазменными боеприпасами по походной колонне перебрасываемых к линии фронта под покровом темноты резервных 9-й танковой дивизии вермахта и моторизованной дивизии СС «Адольф Гитлер», что привело к их полному уничтожению.

Но несмотря на всю ту помощь, которую оказывали нам «защитники» (намучавшись первые пять дней войны под немецкими бомбами, это я могу заявить вам вполне определенно) являться перед нами лицом к лицу они не торопились. Кто они такие и как выглядят, нам было неизвестно. Единственное, что их с нами роднило, были красные звезды на их крыльях, которые легко можно разглядеть в полевой бинокль. И вот вдруг, к нашему общему удивлению, приближающаяся с севера одиночная сияющая точка, за которой тянулась белая полоса инверсионного следа, стала стремительно снижаться в нашем направлении. Сначала никто ничего не понял ведь «защитники» обычно ходят парами и на большой высоте. Но что мы знаем о «защитниках»? Ровным счетом ничего, кроме того, что они вели боевые действия против немецкой авиации. Но паники не было, просто никто не верил, что «защитники», уже оказавшие нам существенную помощь, принялись бы атаковать войска Красной армии.

Вскоре стало понятно, что это не «защитник». Те – вытянутые, похожие на наконечники стрел; а этот хоть и того же белого цвета, но округлый и пузатый, с широким и коротким корпусом. Но то, что произошло в дальнейшем, буквально заставило нас от удивления на потерять дар речи. Во-первых, сложивший крылья аппарат вертикально приземлился прямо на пыльном внутреннем дворе Клеванского замка, в котором располагался наш штаб. Во-вторых, первым из распахнутого люка вышел не какой-нибудь марсианин с антеннами на голове, а известный всей стране маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников, собственной персоной! Это удивительно само по себе, но еще и потому, что никаких особых подвигов для того, чтобы наш корпус посетил целый маршал, я за собой не чувствовал.

За маршалом последовал одетый по форме неизвестный мне бригадный комиссар. И только затем в проеме показалась высокая и худая, как телеграфный столб, а также серая, как карандашный грифель, девица с острыми ушами и хвостом, одетая в иностранный мундир темно-синего цвета с черными вставками.

Да, вот тут сразу стало понятно, кто у нас уже избавился от религиозных суеверий, а кто еще не совсем. И попробуйте объяснить иному отсталому бойцу, бормочущему христианские или мусульманские молитвы, что чертей вообще на свете не бывает, а если они и бывают, то маршала Шапошникова, вкупе с товарищем бригадным комиссаром, эти черти должны бояться даже больше, чем попа с его святой водой, елеем и молитвами…

На мгновение я подумал, что шарахнуло меня, например, контузией, и все, что происходит (маршал Шапошников, незнакомый мне бригадный комиссар и марсианская девица), кажется мне в порядке бреда. Я даже незаметно сунул левую руку в карман галифе и покрепче, до боли, ущипнул себя за бедро. Не помогло – бред рассеиваться не пожелал, и даже, более того, маршал Шапошников подошел ко мне, сказал: «Здравствуйте, товарищ Рокоссовский» – и протянул руку, чтобы поздороваться. Наверное, это все-таки был не бред… или все-таки бред, который нельзя отличить от реальности? Тут я подумал… а ничего я не подумал, просто пожал его руку и ответил: «Здравствуйте, товарищ Шапошников». Рука маршала была крепкой, а пожатие энергичным, и именно это окончательно убедило меня в том, что все, что я вижу и ощущаю, происходит на самом деле.

– Константин Константинович, – тем временем произнес маршал, – вы уж извините, но в настоящий момент у нас нет времени на то, чтобы разводить политесы. Скажу только, что ваш корпус прекрасно сражался с врагом и нанес ему тяжелые потери, но обстановка требует, чтобы вы немедленно сдали командование своему начальнику штаба генерал-майору Маслову и следовали вместе со мной к новому месту службы…

– Ничего не понимаю, – ответил я, – разве же мы плохо сражались и не оправдали доверия партии и правительства, раз уж вы снимаете меня с корпуса?

– Вы ничего не понимаете, – терпеливо сказал Шапошников, – сражались вы хорошо и вполне оправдали оказанное вам доверие. Дело не в этом, а в том, что ваш талант нужен в другом месте! С одной стороны, новое назначение можно счесть повышением, потому что командовать вам придется фактически отдельной армией, подчиняющейся только Верховному главнокомандующему, и больше никому. А с другой стороны, эту армию еще потребуется создать, причем прямо в ходе боев, и вы еще проклянете все на свете, когда поймете, какой груз взвален на ваши плечи.

– Товарищ маршал, – воскликнул я, позабыв обо всем, даже о том, что мне придется расстаться со своими боевыми товарищами, – я не боюсь трудностей и готов выполнить любое задание командования, партии и правительства. Вы только скажите, в чем будет заключаться это задание, и где будет дислоцироваться та армия, с которой, как вы говорите, я прокляну все?

И тут заговорила та самая серая девица, которая при ближайшем рассмотрении оказалась на две головы выше меня, что создавало определенные неудобства. Мне, чтобы видеть ее глаза, нужно было постоянно задирать голову, а ей, напротив, опускать.

– Мы знаем, что вы не боитесь трудностей, – сказала она, – и знаем, что вы готовы справиться с любым порученным вам заданием. За это вы можете не переживать. Вы, товарищ Рокоссовский, один из лучших тактиков и командиров этого мира, а, как говорится у вас же: «кому многое дано, с того много и спросится»…

– Это Ватила Бе, – торопливо сказал маршал Шапошников, – главный тактик на космическом крейсере «Полярный Лис». Ее воинское звание капитан второго ранга (по сухопутному – подполковник) но я бы смело присваивал ей генерал-лейтенанта и взял бы своим первым замом в генштаб.

– Можете звать меня Ватилой Ивановной, Константин Константинович, – кокетливо улыбнулась девица, обнажив два ряда белых, чуть заостренных зубов.

– Очень приятно, пани Ватила, – кивнул я и, по-польски отдав честь двумя приложенными к виску пальцами, галантно произнес, – очень рад нашему знакомству. Но, с разрешения товарища маршала, давайте вернемся к нашим делам…

– Да, вы правы, товарищ Рокоссовский, – жестко произнес маршал Шапошников, – отставим в сторону лирику, потому что время не ждет. Мы и так подзадержались, пытаясь локализовать командира, способного выполнить поставленную задачу…

Я хотел было спросить, что означает термин «локализовать», но маршал, понизив голос, продолжил свой рассказ.

– Дело в том, – сказал он, – что несколько дней назад в полосе Западного фронта произошла настоящая катастрофа. В результате ошибочной расстановки войск и еще более ошибочных действий командования фронтом и выше противнику удалось частично разгромить, а частично окружить основные силы Первого Стратегического эшелона на Минском направлении. В настоящий момент сложилась такая обстановка, что дислоцированных в окрестностях Минска четырех стрелковых дивизий просто не хватает для полноценной обороны Минского УРа. Еще немного – и танки противника с легкостью продавят их растянутую оборону и овладеют столицей Советской Белоруссии, которая помимо всего прочего, является важнейшим узлом шоссейных и железных дорог. После этого вражеские подвижные соединения получат возможность по кратчайшему расстоянию беспрепятственно рвануть в направлении Орша-Смоленск-Москва. Сдержать вражеский удар восточнее Минска сейчас нечем, войска, подходящие из внутренних округов, еще находятся в процессе переброски – частично в пунктах постоянной дислокации, частично в эшелонах, частично в процессе развертывания на позициях. Если не принять каких-то экстраординарных мер, дело может кончиться плохо…

– И эти экстраординарные меры… – с вопросительной интонацией произнес я, уже догадываясь, какой услышу ответ.

– … заключаются в том, – продолжил маршал Шапошников, – чтобы превратить в поле боя сам город Минск. Задача минской группы войск продержаться как можно дольше и в ходе боев обеспечить как можно более полное разрушение промышленности и транспортной инфраструктуры. В ходе боев вы будете иметь право подчинять себе любые воинские части, выходящие мимо вас из окружения, и, кроме того, вам будет оказана помощь авиацией и организацией воздушного транспортного моста, в одну сторону которого пойдет снабжение, а в другую будет организован вывоз раненых. Кроме того, вам будет помогать зафронтовая группа генерал-лейтенанта Болдина, действующая в треугольнике Слоним-Ивацевичи-Зельва. Ее задача – перерезать коммуникации на направлении Брест-Минск и тем самым сковать правый фланг прорвавшейся к Минску группировки, отвлекая ее на себя. Вдвоем вы должны заставить противника растратить резервы и увязнуть в боях на Минском направлении две-три недели, необходимые для организации устойчивой позиционной обороны на рубеже Днепра. Как видите, поставленная перед вами задача не из легких, но те бойцы и командиры, которые будут оборонять Минск, не являются смертниками. Когда отпадет необходимость дальнейшей обороны города или возможности для сопротивления будут исчерпаны, перед вами будет поставлена задача на прорыв вражеского окружения основным ядром обороняющихся войск и их дальнейший отход через лесные массивы в направлении линии фронта.

Маршала Шапошникова поддержала Ватила Бе.

– Пусть это и немного жестоко, – сказала она, – но те солдаты, которые выживут в ожесточенных уличных боях сражения за Минск, станут такими бойцами, что их будет бояться вся ваша планета. Для любой армии солдаты с таким боевым опытом – это золотой фонд, из которого либо можно формировать ударные части, либо, разбавляя их новобранцами, либо создавать крепкие линейные соединения…

– Я все понял, товарищи, – устало сказал я, – и я ничего не боюсь, в том числе и обещанных вами трудностей. Если Родина доверила мне самый тяжелый участок фронта, я сделаю все, чтобы оправдать это доверие. Только скажите – могу ли я взять с собой несколько командиров для организации работы на новом месте? Насколько я понимаю, в Минске сейчас полный бардак, никто ничего не знает и не представляет себе складывающуюся обстановку.

– Вы совершенно правы, – подтвердил мои слова маршал Шапошников, – там никто ничего не знает и не представляет. Штаб Западного фронта и штаб 13-й армии уже эвакуировались из Минска и не имеют связи с войсками. Эвакуировались или перешли на нелегальное положение также советские и партийные органы Минска и Минской области. Штабы 2-го и 44-го стрелковых корпусов, занимающих позиции в Минском УРе, уже готовы отдать приказ на отход на позиции восточнее Минска, что будет равносильно сдаче противнику без боя ключевого рубежа обороны. Одним словом, Константин Константинович, вы будете в Минске сразу и царем, и Богом, и воинским начальником, и подчиняться будете только товарищу Сталину как Верховному Главнокомандующему и мне, как начальнику Генерального Штаба. Кроме всего прочего, учтите, что помимо обороны города вам придется организовать призыв еще не мобилизованных военнообязанных всех возрастов, усилив ими имеющиеся у вас части, а также эвакуацию максимально большого количества гражданского населения. Работы будет больше, чем вы можете себе помыслить. Но, кроме того, время не ждет, поэтому на передачу дел и вызов сюда нужных вам командиров вам дается сорок пять минут, и ни одной секундой больше. Все остальное, включая то, что откуда взялось, расскажем вам уже во время полета на борту шаттла.

Маршал переглянулся с серокожей марсианкой, посмотрел на часы и добавил:

– Итак, товарищ Рокоссовский, время пошло. Вылет назначен ровно на одиннадцать часов утра.


30 июня 1941 года, около 11:00, шаттл на маршруте Клевань-Минск.

Главный тактик темная эйджел Ватила Бе.

Я сидела напротив тактика Рокоссовского и с интересом наблюдала за этим хумансом. А он, в свою очередь, с не меньшим интересом осматривал интерьер шаттла. Было видно, что его удивляло все – салон, не имеющий иллюминаторов, мягкая серо-белая внутренняя отделка, упругий губчатый пол, кресла с подголовниками, в которых сидели пассажиры шаттла. В целях максимального удобства эти кресла были устроены так, что подстраивались под фигуру сидящего, меняя свою конфигурацию. К примеру, тактик Шапошников, достаточно пожилой для хуманса и, насколько я понимаю, не спавший всю прошлую ночь, как только опустился в это кресло, сразу же откинул голову на подголовник и задремал, выводя носом рулады. Очень удобно для тех хумансов, которые проводят в разъездах значительную часть жизненного времени. Впрочем, остальные местные хумансы, которыми были заполнены все места, не спешили следовать примеру своего начальства, а оглядывались по сторонам, при этом возбужденно переговариваясь. Один лишь тактик Рокоссовский был собран и сохранял определенное спокойствие, хотя события сегодняшнего утра наверняка являлись дл него сильным потрясением.

Да-да, я видела, что его разбирает любопытство, а на языке вертятся тысячи вопросов… но этот хуманс предпринимал героические и вполне успешные усилия для того, чтобы не показать своего удивления и заинтересованности. Почему-то взрослые и солидные хумансы, преимущественно мужского пола, все такие. Они считают, что изумляться и задавать вопросы – это крайне неприлично. Но было видно, что больше всего его удивляю я. Он время от времени скользил по мне таким нарочито равнодушным взглядом, что можно было подумать, будто он провел всю свою жизнь в империи и встречал эйджел каждый день. Да, так можно было подумать, но только будучи не очень внимательным наблюдателем… Наблюдатель же опытный и искушенный, талантливый и тренированный – такой как я – по некоторым признакам сразу мог понять настоящие чувства этого хуманса. Их выдавали слишком энергичные повороты головы, покашливание, поджимание губ, потирание подбородка; ну и, конечно же, блеск его глаз…

Вообще, с некоторых пор ловлю себя на том, что стала получать некоторое удовольствие, удивляя хумансов этого мира своим внешним видом. Даже не знаю, хорошо ли это… Надо будет спросить у Малинче. Впрочем, я склонна думать, что ничего плохого в этом нет. Ужас-то я точно не внушаю… Даже, скорее, наоборот – внушаю не то чтобы симпатию, но нечто похожее на восхищение, вперемешку с благоговением.

Но вот как раз благоговение хумансы этого мира старательно скрывают. И хорошо, что так. Узнавая таких, как я, получше, они понимают, что мы не так уж сильно от них отличаемся… И благоговение сменяется дружелюбием.

Шаттл рассекает небеса стремительно и почти беззвучно. Легкая вибрация конструкции почти незаметна, снаружи, сквозь обшивку прибиваются только свист и легкое гудение. Ряды кресел стоят друг напротив друга, разделенные узким проходом, благодаря чему тактик Рокоссовский сидит лицом ко мне на расстоянии вытянутой руки. Несомненно, в настоящий момент он испытывает совершенно новые ощущения. Видно, что из-за того, что шаттл не имеет иллюминаторов, ему явно немного не по себе, но ни один мускул не дрогнет на его красивом мужественном лице, будто высеченном из камня талантливым скульптором… Мы, темные эйджел, плохо разбираемся в искусстве и красоте (обычно это удел светлых), но лицо этого хуманса создает острое впечатление силы и мужества, понятное даже такому толстокожему созданию, как я.

Ну что ж, вижу что мой визави немного освоился – это означает, что пора начать ставить его в курс, что и откуда взялось… Это вообще мой любимый момент в общении с хумансами этого мира. Мне интересно следить за их лицами, когда я короткими и емкими словами развертываю перед ними панораму грандиозных событий и вытекающих из них последствий. Уже восемь дней эти люди сражаются с жестоким и вероломным врагом, превосходящим их в силах в несколько раз, и эта борьба наложила на их лицах печать горечи и ожесточения. Но вот звучат мои последние слова том, что теперь, когда мы сражаемся плечом к плечу, для нас больше нет ничего невозможного, и сперва Германия, а за ней и весь мир падут к нашим ногам – лица их светлеют и озаряются улыбками. Кстати, мои слова были обращены не только к тактику Рокоссовскому, но и к другим командирам, которых он взял с собой с прежнего места службы, чтобы суметь как можно лучше организовать сопротивление дейчам в городе Минск.

Кстати, его улыбка в конце моего экскурса была хоть сдержанной и суровой, но искренней – она пронеслась тенью по его лицу, и он снова принял важный вид человека, которому доверили ответственное дело. Впрочем, после моего рассказа он стал намного раскованнее. Я подумала, что после того, как ему был предоставлен необходимый минимум информации, тактик Рокоссовский наконец начнет спрашивать и уточнять, тем более что я сама ему это предложила. Впрочем, хумансы могут вести себя по-разному. Одним необходимо молчать, углубившись в размышления и переработку услышанного, другие сразу начинают бомбардировать собеседника вопросами. Все зависит от темперамента каждого конкретного хуманса и той скорости, с какой он перерабатывает информацию.

Тактик Рокоссовский (никак не могу привыкнуть к тому, что местные хумансы очень часто совмещают обязанности командира и связанного с ним тактика) немного помолчал, глядя куда-то вверх рассеянным взглядом, а затем вздохнул и посмотрел на меня.

– Товарищ Ватила… – произнес он, – спасибо, что просветили меня и моих товарищей в том, кто вы и откуда. Теперь мне все более-менее понятно. Я, конечно, был удивлен, когда столкнулся с вами, и, признаться, в какой-то момент даже думал, что получил контузию и все это болезненный бред раненого мозга… И сейчас я все еще несколько… ну, потрясен, что ли. Но не судите меня строго. Я всегда был рациональным человеком. Старался не углубляться в фантазии… И вот – удивительное дело – реальность-то оказалась похлеще всяких фантазий… – Он хмыкнул и вновь улыбнулся – теперь улыбка его была другой, словно предназначалась как раз тем образам из его фантазий, в которые он «старался не углубляться». А впрочем, отчасти она предназначалась и мне – не иначе как похожие существа фигурировали когда-то в его воображении… Я улыбнулась в ответ, поощряя его к продолжению диалога. И он продолжил: – Ватила, все это так странно и удивительно… Согласитесь, что сразу переварить такую информацию сможет не каждый. Давайте так. Я буду спрашивать то, что приходит в голову – так я получу живое представление о вас, о… – он на мгновение запнулся, – имперцах, которые пришли нам на помощь в столь тяжелый час… – Мгновение он помялся, а затем сказал, подбирая слова: – Первый вопрос, вероятно, покажется вам глупым… но почему ваш корабль имеет такое странное название? «Полярный лис…»

Признаться честно, он меня озадачил. Вот уж никогда не задумывалась, почему корабль так называется… Просто называется, и все. Корабли той серии все носили имена животных-хищников: первый корабль серии назывался «Гончий пес», потом пошли «Красный Волк», «Стремительный Гепард», «Дикая Ласка», наш «Полярный Лис», «Белый Тигр» и так далее. Только сейчас мне пришло в голову, что каждое из этих названий несло некий смысл. Имена кораблям, следуя доброй древней традиции создавать изящные аллюзии дает, то есть давал, лично император Владимир Третий… Это была исключительно его прерогатива. И теперь, после вопроса тактика Рокоссовского я сама была этим заинтригована. За столько лет мне и в голову не приходило выяснить точный смысл названия нашего корабля…

– Ну… – протянула я, напрягая память и при этом медленно моргая (хумансы в этом случае чешут в затылке), – полярный лис – это прекрасное хищное животное, которое живет там, где холодно… Зверь этот ловок и стремителен, кроме того, он восхитительно прекрасен… – Тут я вздохнула. – К сожалению, знаю о нем лишь со страниц энциклопедий. Увидеть воочию как-то не довелось…

Мой визави молчал. Неужели и вправду так глубоко задумался о названии? Что ж, это правильно – перед ответственным делом иногда полезно отвлечься мыслями на что-то второстепенное – это позволяет не скопиться нервному напряжению.

Однако минуты через две тактик Рокоссовский усмехнулся и сказал:

– Речь ведь о песце, правда? Да, все, что вы о нем рассказали – это так и есть, но, кроме того, зверек этот не брезгует и падалью…

– Что вы хотите сказать? – спросила я, уже чувствуя, что поднятую тему предстоит копнуть глубже. – Уже не считаете ли вы, что это название не вполне подходяще для боевого корабля?

– Да не то чтобы я так считаю… – задумчиво произнес он, – но почему-то мне кажется, что в этом имени есть некий неизвестный нам с вами подтекст…

Несомненно, он был прав. А я оказалась не идеально компетентна… Я была уязвлена. Непременно теперь выясню все об этом названии! Хумансы на нашем корабле должны это знать. А пока мне осталось только восхищаться сидящим напротив человеком. Он открылся мне в каком-то ином свете. Да-да, благодаря своим умозаключениям о названии корабля. И вправду – не зря психосканер решил, что он и только он способен организовать оборону Минска таким образом, чтобы все мы оказались в чистом выигрыше по всем позициям, а враг, соответственно, в проигрыше. Его мозг устроен совершенно удивительным образом – он видит смысл и подоплеку там, где другие и не подумают искать… Да ведь он просто необыкновенно гениален! Собственно, и облик его это подтверждает…

– Возможно, товарищ Рокоссовский, – пожав плечами, сказала я, – все дело в том, что корабли нашего типа были предназначены к набеговым и диверсионным операциям. Наш корабль должен был наносить внезапные удары в глубине вражеского пространства и тут же отступать, не дожидаясь момента, пока против него не обратятся все силы ада. Когда слабый атакует сильного, он должен использовать все возможности для того, чтобы, причинив врагу ущерб, отступить в полном порядке, вернуться и нанести новый удар. Быстрое пронырливое животное с острыми зубами и хитрым разумом, способное выжить и победить там, где выжить и победить почти невозможно – вот что такое «Полярный Лис», и мы гордимся этим названием. – Я вздохнула и добавила: – Если бы сюда вместо нас явился планетарный линкор или хотя бы тяжелый крейсер-тактик, то уцелевшие перепуганные дейчи уже прятались бы по щелям в своей разрушенной и выжженной стране, а война с их стороны прекратилась бы сама собой. Но, как мне кажется, в такой победе не было бы чести, и ее плоды оказались бы крайне недолговечными. Что далось даром, то даром будет и промотано, и это правило справедливо не только в отношении денежных операций.

В ответ он только пожал плечами – то ли признавая мою правоту, то ли отрицая мои слова. Возможно, его отталкивает слово «империя», которое у местных сильно не в чести, а возможно он еще не составил о нас своего окончательного мнения. Мне очень жать, если оно в итоге окажется негативным. Хотя я думаю, что этот хуманс выше расклеивания ярлыков и сумеет разобраться, что является коренным, а что наносным.

Наш полет подходил к концу. Еще пять минут – и мы на месте. Начнется большое дело, и будет не до «лирических отступлений», как выражается командир нашего крейсера каперанг Малинин. А пока я смотрю на этого удивительного хуманса, и мне в голову лезут совершенно непрошенные и неподходящие для данного момента мысли… Этот мужчина статен и красив. Необыкновенно умен… Полон достоинства. Да что там говорить – у него редкостный набор генов! Родись он в империи, его гены попали бы в золотой фонд генных банков, и таких, как я, награждали бы ими, будто орденами и медалями…

Во мне взыграло исконно темно-эйджеловское чувство, требующее, чтобы потомство происходило только от самцов с премиальными характеристиками. Мне пора размножаться, и я хочу произвести потомство именно от этого хуманса! Наш с ним ребенок унаследует все его и мои качества и прославит Новую Империю… Кроме того, этот мужчина весьма недурен собой, и было бы неплохо проделать это не по-эйджеловски, с помощью медицинской техники, пробирок и пипеток, а более классическим для хумансов способом – в горизонтальном положении или же в «пузыре невесомости». Наверняка он никогда не занимался этим при нулевой силе тяжести, и ему такой способ делать потомство должен понравиться…

Видимо, мои мысли были достаточно отчетливо написаны на моем лице, потому что Константин Константинович (ну да, хуманс же, тем более из этого мира) как-то смущенно закашлялся. Он явно чувствовал себя неловко. Впрочем, очень скоро этот щекотливый для него момент закончился – мягкий толчок возвестил о том, что шаттл приземлился в пункте назначения. Что же, я постараюсь проследить за тем, чтобы он выжил во время этой несомненно опасной операции, а потом мы снова вернемся к этому вопросу…


30 июня 1941 года, около полудня, Береза-Картузская лагерь военнопленных.

Лагерь советских военнопленных (9-й армейский сборно-пересыльный пункт) в Березе-Картузской размещался в старых казармах русской армии. В связи с тем, что в ближних окрестностях в ходе неудачных контрударов 23-24 июня были наголову разгромлены три стрелковых, две танковых и одна механизированная дивизия РККА, лагерь оказался переполненным. Даже немецкая администрация, офонаревшая от нечаянных успехов вермахта, не знала точно, сколько у нее тут народу. Конечно, немцы – нация пунктуальная, но когда оказавшихся безоружными из-за того, что у них кончились патроны, советских солдат тысячами сгоняют за колючую проволоку с вышками, оставшиеся еще от поляков, становится не до учета и контроля. Вот набьем как-нибудь в камеры (то есть в бывшие казарменные кубрики) по десять человек на одно место, а потом будем разбираться.

Историческая справка: * Добротные трехэтажные здания из красного кирпича были построены в 1894 году для расквартирования 151-го Пятигорского пехотного полка Русской императорской армии. В 1915 году, после великого драпа русской армии, Береза-Картузская была оккупирована кайзеровскими войсками, и в казармах разместился германский военный госпиталь, который пробыл на этом месте до поражения Германии в войне, заключения Версальского мира и роспуска кайзеровской армии. В 1919-1921 годах, во время советско-польских войн, Береза-Картузская несколько раз переходила из рук в руки, пока не осталась за панской Польшей.

С начала 20-х до начале 30-х годов в бывших казармах Пятигорского полка размещалась школа младших командиров пехотного резерва польской армии, потом школа специалистов речного флота. Затем, с 17-го июня 1934 до сентября 1939-го года в казармах располагался так называемый «изоляционный» (а на самом деле концентрационный) лагерь для политических оппонентов режима Пилсудского, коммунистов, польских, украинских и белорусских националистов, а также уголовных элементов. При этом охрана тоже состояла из провинившихся солдат и офицеров, для которых служба в этом месте являлась наказанием.

После раздела панской Польши между Германией и СССР, вместо «изоляционного» лагеря в казармах какое-то время (до ноября 1939 года) размещался лагерь для интернированных польских солдат и офицеров, а потом до 23-го июня 1941 года тут квартировала части сначала 33-й стрелковой дивизии, а потом 205-й моторизованной дивизии РККА.

После того, как 23-го июня Береза-Картузская была оккупирована вермахтом, в казармах на короткое время разместился означенный 9-й армейский сборно-пересыльный пункт, который быстро наполнился бойцами и командирами разгромленных в полосе Брест-Барановичи 28-го стрелкового и 14-го механизированного корпусов РККА. В нашей истории, в дальнейшем, когда фронт ушел на восток, вслед за ним (в Барановичи) переместился и сборно-пересыльный пункт для советских военнопленных, а в казармах разместился «дом отдыха» для немецких солдат. Но это уже совсем другая история.

Таким образом, к 30-му июня переполненные трехэтажные здания, по одним данным, содержали восемь тысяч пленных, по другим – десять тысяч, а по третьим – и все пятнадцать, притом, что при поляках на этой же площади содержалось не более одной тысячи заключенных. Большинство из этих людей, попавших в плен в первые дни войны, по предварительным планам германского командования должны были просто умереть, потому что в настоящий момент было просто не до них. В разгар военной кампании не имелось никакой возможности доставить этих недочеловеков туда, где их тяжелый и неквалифицированный труд будет оправдан с точки зрения экономики Рейха. Пока же от общей массы отделили тех, кто пожелал добровольно сотрудничать с Великой Германией, а от остальных меньшую часть распределили в виде рабочих рот вдоль линии дороги от Бреста до Барановичей, а про большую часть пока просто забыли. Умрут они от голода, ран и тесноты – значит, меньше хлопот, выживут – будем думать, что потом с ними делать.

Но у Ватилы Бе, каперанга Малинина, Малинче Евксины, а вслед за ними у генерала Болдина и маршала Шапошникова на этих людей появились свои планы, совершенно отличные от того, что по их поводу задумало германское командование. И инструмент для выполнения этих планов тоже имелся. И пусть администрация лагеря, встревоженная тем, что вчера вечером русский отряд захватил Ивацевичи, не надеясь на охраняющую лагерь пехотную роту, требовала поддержки и защиты у своего командования, в любом случае карающий удар прилетел оттуда, откуда его совсем не ждали, то есть сверху.

Среди бела дня, в полдень, прямо в зените над лагерем раздались несколько звонких хлопков. Не успели немецкие солдаты на вышках сказать: «шайзе!» и поднять глаза к небу, как три шаттла – один тяжелый штурмовой и два легких – на высоте половины человеческого роста зависли прямо над лагерным двором, и из их распахнутых люков вниз, в полный голос изрекая общеизвестные формулы русской обсценной лексики, стали спрыгивать бойцыцы штурмовой пехоты, егеря и командиры из особой группы генерала Степанова, вооруженные трофейными МП-40 и отечественными ППД. Изрыгаемые при этом крепкие выражения имели двоякий смысл. Во-первых – они добавляли сил десантирующимся бойцам и бойцыцам, а во-вторых – говорили запертым в камеры военнопленным о том, что им на выручку идут свои, потому что больше никто не владеет в таком объеме богатым словарным запасом командно-матерной версии русского языка.

Еще до начала десантирования носовые поворотные турели шаттлов (по три четвертьсекундных импульса в очереди) одну за другой принялись выжигать деревянные пулеметные вышки, видимые с территории лагерного двора – те вспыхивали вместе с живой визжащей начинкой, будто склеенные из спичек. Далее события раскручивались со скоростью сорвавшейся со стопора часовой пружины. Учить бойцыц штурмовой пехоты скоротечным операциям – это их только портить. Они лучше прочих знают, что положено делать в подобных случаях. Во славу Империи, за Родину, за Сталина – в атаку, ура!

Хорошо еще, что советские пленные находились внутри казарменных корпусов, а не кучей прямо на плацу, как это делалось позже, когда количество пленных стало превышать все разумные количества, как, например, это было с так называемой «Уманской ямой», образовавшейся после ликвидации немцами одноименного котла. Пленные, расположенные прямо на земле под открытым небом, мешали бы своим освободителям, создавая ненужную суматоху, и к тому же являлись бы совершенно ненужными мишенями для пулеметов немецкой охраны. Как оказалось, не все они были расположены на вышках. Несколько огневых точек обнаружились в чердачных слуховых окнах зданий.

Впрочем, немцам эти пулеметы помогли не особенно сильно, каждая ожившая огневая точка привлекала к себе огонь не менее чем десятка автоматических лазерных ружей, которые довольно метко пресекали все попытки сопротивления, кромсая на куски пулеметчиков вместе с их пулеметами. К тому же балки и лаги крыш казарм были сделаны из древесины, уложенной более сорока лет назад, и с тех пор не видели ни капли воды. Несмотря на жестяную кровлю, вспыхивала такая крыша будто политая бензином, и вскоре кровля на всех зданиях весело полыхала, делая невозможным нахождение там хоть кого-нибудь. Правда, к тому времени штурмовые группы уже проникли внутрь зданий, перебили всю охрану и приступили к эвакуации пленных. А на бывшем казарменном дворе пленных уже ждали их будущие командиры.

– Родина настолько нуждается в вас, парни, что она даже готова забыть о том, что вы вообще попадали в этот дурацкий плен. Тем более что вам здесь очень не понравилось. Но смотрите – если вы и на этот раз не оправдаете ее доверия, то будет вам в два раза хуже. С вами вообще никто не будет разговаривать, сразу будут ставить к стенке. А сейчас налево, направо, кругом и шагом марш.

Если построить десять тысяч бывших пленных и даже их вооружить (а оружия на эту ораву пока нет), то они еще не будут представлять собой дивизию, но можно считать, что первый шаг к ее формированию сделан. Теперь этой команде предстоит пеший марш в один переход до Ивацевичей. Кроме того, колонне пленных по пути еще надо завернуть на немецкий склад трофейного вооружения и слегка там прибарахлиться, чтобы не быть совсем уж беззащитными. Вооружение еще никогда и никому не было лишним, тем более что из Бреста уже выступили части прежде принимавшие участие в осаде и штурме Брестской крепости с задачей спасти то, что спасти уже невозможно. Из Бреста до Березы-Картузской пешим подразделениям трое суток ходу, из Пружан – двое. Пока немцы соберутся, бывшие пленные уже или уйдут в лесной массив, где их не достать, либо соединятся с крупным и хорошо вооруженным отрядом.

Один легкий шаттл опустился возле небольшого здания, находящегося за пределами ограды из колючей проволоки. И при поляках, и при немцах там помещалось лагерное начальство, контора, администрация и прочее. При поляках, правда, там еще жили семьи коменданта и других шишек, но немецкая администрация, до такого уровня жизненного комфорта еще не дошла. Егеря, штурмующие административное здание, вместо обычных лазерных ружей были вооружены ручными парализаторами. Некоторых деятелей лагерной администрации необходимо брать только живьем и им будет не избежать форсированного допроса с применением принудительного ментоскопирования. Схватка в узких коридорах была короткой… и бескровной.

Прикомандированные к егерскому взводу сотрудники ГУГБ НКВД (кто только не выходил из окружения в составе группы генерала Болдина) следовали чуть позади егерей, тщательно «упаковывая» парализованных офицеров и писарей. Представляете, сколько всего интересного можно узнать, подвергнув глубокой ментоскопии среднестатистического армейского писаря, к примеру, из штаба дивизии, или, как в данном случае, из администрации лагеря для военнопленных. Знают они зачастую больше самих господ офицеров, и в то же время при допросе и ментоскопировании оказывают намного меньшее сопротивление, потому что подсознательно считают себя в лишь свидетелями событий, а не обвиняемыми. Поэтому всех немцев, взятых в плен в административном корпусе, и захваченную документацию прямым рейсом малого шаттла вместе с чекистами отправили на «Полярный Лис». Пусть вместе с помощницами Ватилы Бе разбираются, где среди пленных были агнцы, а где козлища.


30 июня 1941 года, около 14:00, Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Главный медик «Полярного лиса» военврач первого ранга (к.м.н.) Иртаз Далер

По матери я светлая эйджел из клана Осеннего Дождя, а моим отцом был хуманс с планеты Ханаан. Впрочем, он для меня, как выражались в Империи, был всего лишь «юридической фикцией», и я его совсем не знала. Именно от него мне достались совсем нехарактерные для светлых эйджел черты, соответствующие средиземноморскому типу внешности. Смуглая кожа, нос с горбинкой, миндалевидные темные глаза и темные волнистые волосы сделали меня белой вороной в гнезде светлых эйджел, и я едва смогла дождаться окончания базовой школы, когда, я сдав экзамен и пройдя профориентацию, смогла навсегда покинуть родную планету. С тех пор моей настоящей матерью стала Империя, а настоящего отца, как я уже говорила, у меня никогда и не было; я даже не знаю, как его имя, мне известен только его удостоверяющий генетический код.

Но сейчас это, собственно, уже не важно. Я – независимая, самодостаточная женщина. Моих способностей хватило не только на то, чтобы окончить университет на Новороссии, но и для того, чтобы поступить на военную службу. У меня звание врача первого ранга и гражданство первого класса, что дает мне все возможные привилегии по устройству жизни после выхода в отставку. И хоть последнее мне теперь, судя по всему, не грозит (потому что нет молодых коллег, которым требуется освободить место по истечении выслуги лет), какая теперь разница, кто был моим отцом, а кто матерью, если я в любом случае достигла предпоследней ступеньки на избранной мною карьерной лестнице. Выше меня – только медицинский генералитет, то есть врачи, возглавляющие крупные клиники или медицинские лаборатории. Но к такому я банально не готова, то есть пока не готова. Служба на «Полярном Лисе» как раз должна была дать мне такой опыт самостоятельной работы, когда поблизости нет ни одного врача старше и квалифицированней, и мне самой потребуется принимать решение в случаях, когда от меня будет зависеть жизнь разумного индивида, пусть это даже маленькая глупенькая сибха.

И вот случилось так, что в сколько-нибудь обозримом будущем (а не в течении нескольких месяцев и даже лет) мне действительно предстоит самым знающим и квалифицированным врачом этого мира. Местные коллеги не то чтобы глупее меня или хуже владеют своим врачебным мастерством – нет, они просто недостаточно информированы и образованы. В одних областях медицинской науки они продвинулись достаточно далеко, в то же время некоторые их представления о человеческом организме во многом похожи на средневековые суеверия, которые в доимперские времена практиковали медикусы Франконии и Латины. Они даже не имеют понятия о стимуляторах ускоренной регенерации, антибактериальных препаратах, иммунностимуляторах, вирусоподавителях, а также прививках сывороткой жизни, не говоря уже о процессах магниторезонансного компьютерного сканирования и стабилизирующей организм магнитной стимуляции общей регенерации, некоторыми темными хумансами ошибочно называемый омоложением.

Там, внизу, идет война, на которой ежечасно и ежеминутно гибнут хумансы, а еще большее их количество с ранениями различной тяжести поступает в госпитали. Я не понимаю, как мои коллеги в таких условиях могут обходиться без самых необходимых препаратов, и поэтому на полную мощность запустила биосинтезирующее оборудование «Полярного Лиса», приказав серым эйджел в первую очередь изготавливать регенерационные стимуляторы и антибактериальные средства широкого профиля. Я понимаю, что возможности «Полярного Лиса» в масштабах творящейся внизу трагедии – это капля в море, что тут нужны возможности крейсера МЧС (а может и не одного), но все равно считаю, что это еще не повод складывать руки и отказывать нуждающимся в помощи.

Одним словом, работы у меня в этом мире еще непочатый край, и хватит ее на весь долгий срок отмеренной мне жизни. Ведь по матери я светлая эйджел – а значит, проживу вдвое или втрое дольше обычных людей. Но это по обстоятельствам. Могу прожить еще пятьсот лет, а могу погибнуть уже завтра от какой-нибудь нелепой случайности, от которой в космосе никто не застрахован. Кстати, сегодня у меня новый пациент, которого, как и всех прочих в последнее время, сосватала мне наша неугомонная Ватила Бе. Нет, я на нее не в обиде, ибо пациенты люди полезные, но этот пациент у меня совершенно особенный, потому что это военный тактик и любимчик нашего нового императора, по имени Борис Шапошников.

– Знаешь что, Иртаз, – сказал мне наш обожаемый командир, – этот человек обязательно должен выздороветь. С одной стороны, он действительно талантливый тактик с большим опытом, чья активность будет нам необходима еще на протяжении длительного времени, а с другой стороны, он – та самая витрина, по которой о нас будут судить нынешние приближенные нового императора и он сам. Доверие можно заслужить только такими делами, выполняя все обещанное и даже немного больше. Впрочем, просьба позаботиться о здоровье этого хуманса поступит к нам в самое ближайшее время – с вероятностью, близкой к ста процентам…

Вот так – что хочешь делай, а обеспечь выздоровление важного пациента, иначе новый император может нас неправильно понять… Но в любом случае я врач и должна качественно лечить любого пациента, неважно как к тому относится император. Кстати, пациент мне понравился – вежливый, корректный и очень спокойный, он безропотно прошел все диагностические процедуры, результат которых меня не порадовал. У больного (и это уже достоверно) имела место злокачественная опухоль желудка, не распознаваемая на этой стадии местными средствами диагностики. Мои коллеги «внизу» могли диагностировать только язвенную болезнь желудка, часто являющуюся для злокачественной опухоли болезнью-предшественником – и, соответственно, лечили заболевание, уже переставшее быть актуальным. Распознать злокачественную опухоль местными средствами можно только тогда, когда процесс разрушения организма станет необратимым и впереди товарища Шапошникова будет ждать только смерть. Но поскольку этот хуманс вовремя попал в мои руки, то не все так однозначно, и мы еще поборемся за его жизнь.

Попросив пациента одеваться, я стала задавать вопросы о его привычках и образе жизнь. Понятно же, что у профессионального военного одна и та же болезнь может возникнуть и развиться совершенно по иным причинам, чем у профессионального музыканта. Как и следовало предполагать, причина болезни скрывалась в образе жизни, в его неправильном и нерегулярном питании, а также высоких нервных нагрузках на службе и профессиональной необходимости пить алкогольный напиток под наименованием «водка». Но опять же – причины возникновения болезни относительно вопроса о ее развитии лежали уже как бы сбоку, и даже если устранить их все, то получится только немного затормозить развитие злокачественной опухоли. Нет, мы пойдем другим путем и применим к опухоли всю мощь имперской медицины.

–Так, – сказала я пациенту, – болезнь у вас тяжелая, для ваших условий почти смертельная. Но нашей медицине такие болезни не проблема, особенно если применять интенсивные методы. Тогда прогноз на полное излечение, а не на растягивание агонии, будет благоприятным процентов на семьдесят-восемьдесят. Но есть одно условие. Все время интенсивного лечения (а это срок не меньше шестидесяти дней) больной – то есть вы, товарищ Шапошников – должен будет неотлучно находиться в медблоке «Полярного Лиса».

Пациент уже хотел было мне что-то возразить, но я в зародыше подавила эту попытку бессмысленного сопротивления.

– Товарищ Шапошников, – строгим тоном произнесла я, посмотрев на несчастного с высоты своего роста, – вы должны учесть, что в вашем случае важен каждый день. Чем раньше мы начнем интенсивное лечение, тем быстрее и с меньшими потерями для вашего организма будет излечена ваша болезнь. Сейчас ситуация развивается стремительно, из-за чего прогноз может ухудшаться. Я готова лично связаться с Его Величеством товарищем Сталиным и сообщить ему о том, что вы нуждаетесь в немедленной госпитализации. Если он хочет вас убить, то тогда вперед. В случае злокачественных опухолей даже наша медицина не всесильна, и когда вторая стадия перейдет в третью, процесс болезни станет необратим. Смерть наступит не завтра и не послезавтра, а в течение срока от трех до пяти лет, но что это по сравнению с пятьюдесятью или семьюдесятью годами полноценной жизни, которые гарантировала бы вам наша медицина в случае полного излечения от злокачественной опухоли?

Он опять попробовал возразить, но я была неумолима.

– Есть же у вас более-менее талантливые помощники, – сказала я, – если вы таких не знаете, то обратитесь к Ватиле Бе и она подскажет вам пару кандидатур. Кроме того, у вас будет доступ ко всей информации, которую собирают разведывательные спутники «Полярного Лиса», а также прямая связь с вашими подчиненными. Если хотите, можете вести свою войну прямо из больничной палаты; да только это нежелательно, потому что ненужные нервные нагрузки увеличивают срок лечения и сильно снижают вероятность благоприятного исхода. Лучше вы осуществляете общее руководство, а деталями пусть занимаются ваши помощники. В конце концов, живой и действующий маршал – это значительно лучше, чем тот же маршал, но отлитый в бронзе.

Мой будущий пациент подумал и согласился. Еще бы он был не согласен – ведь речь шла не только о его жизни и смерти, к которым он относился достаточно спокойно, но и о той пользе, которую он мог бы принести Родине вместо того, чтобы взять и бессмысленно умереть.


30 июня 1941 года, около 16:00. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина.

В Кремль в ближайшие дни товарищ Сталин решил не ездить. После треволнений первой недели войны стремительно накатывали усталость и апатия. Хотелось лечь, укрыться с головой одеялом и ни о чем не думать, или же погрузиться в долгий сон без сновидений. Но вождь, как мог, боролся с этим состоянием, и единственное послабление, которое он себе позволил, это работа прямо на даче, не выезжая в Кремль. Нужные люди, если надо, приедут и сюда, а он будет хотя бы избавлен от необходимости куда-то ездить и видеть постылые рожи вынужденных «соратников», готовых в любой момент воткнуть в спину нож. Единственное, что их останавливает, это слишком высокий авторитет вождя – и в партии, и в народе. Пока он жив, перспективы у этих «товарищей» без шансов, но стоит ему умереть, как в верхушке начнется грызня за власть. В этом болоте каждая лягушка мнит себя если не царевной, то подводной лодкой.

Правда, сейчас угроза с этой стороны немного отступила. Никто из тех деятелей, что стервятниками вьются над Кремлем, не желает брать на себя даже малейшую ответственность за складывающееся положение дел, а потому с радостью отдадут ему верховную власть на время войны, с надеждой вернуть ее всю и без остатка позже, когда ситуация изменится. С другой стороны, можно же сделать так, чтобы никто из этой кодлы жаждущих неограниченной власти «соратников» из числа членов ЦК и Политбюро просто не дожил в этом качестве до конца войны. Когда Советский Союз победит (а победит он обязательно), это будет совсем другая страна с совсем другим руководством, в котором не останется места пустоголовым безответственным деятелям. К великой цели надо идти маленькими шажками. Он, Сталин, готов жизнь положить за величие и процветание вверенной ему страны, и очень хорошо, что теперь на его стороне будут пришельцы из иного мира. Каждого «соратничка» стоило бы просветить их аппаратурой, чтобы проверить, кто из них на самом деле соратник, а кто просто умело прикидывается, крутя за спиной фиги.

Но это будет потом… Сейчас же главным является война. Ее ждали, к ней готовились, ее неизбежность предсказывали виднейшие военные специалисты и политики, но все равно, когда она разразилась, это стало полнейшей неожиданностью, и в первую очередь для самого Вождя. Тяжкий удар для человека, считавшего себя непогрешимым настолько, насколько это вообще возможно для создания из плоти и крови. Также стало неожиданностью, что с первых же часов боевых действий Красная Армия стала терпеть одно поражение за другим, все дальше откатываясь вглубь страны под вражескими ударами. И еще добро бы советские войска просто отходили, отступая с рубежа на рубеж. Катастрофа Западного фронта явилась чем-то уму непостижимым и поставила под вопрос само существование советского государства. И только внезапное явление с небес союзников из космической дали испортило немцам победоносно-парадное настроение.

Трезво оценивая ситуацию, Вождь понимал, что «Полярный Лис» сам по себе способен был только создать немцам проблемы, но не разрешить исход войны моментально в пользу Советского Союза. Наземные силы имперцев в масштабах разразившейся войны ничтожны, запасы сверхмощных и умных боеприпасов небезграничны, и если в РККА продолжатся разброд и шатания, то германская армия вполне сможет разрушить советское государство, даже несмотря на вмешательство «свыше».

Правда, так или иначе победы Гитлеру одержать не удастся. Как сказала Ватила Бе во время коротких переговоров после подписания Соглашения о Присоединении, в случае краха СССР сопротивление возглавят сами имперцы, которые, играя с Гитлером в долгую, непременно его победят. Не могут не победить. Новая Империя обязательно будет основана – с товарищем Сталиным или без него, но в случае гибели СССР она уже не будет его наследником, сохраняющим лучшие черты первого в мире государства рабочих и крестьян, а окажется скопированной с того образца, который остался в другом мире. Желающие следовать ему найдутся. Какой мужик не возжелает такого справедливого государственного устройства, когда его за заслуги перед отечеством и государем могут произвести сразу в графья, а графский сынок за то, что он дурак и бездельник, будет низведен до мужицкого состояния.

Вождь хмыкнул. Есть мнение, сказал он сам себе, что образец имперского государственного устройства, которое практиковали гости «свыше», тоже желательно тщательно изучить. И изучать его требуется не только со стороны высокого начальства (такого, как Ватила Бе и капитан первого ранга Малинин), но и со стороны рядовых граждан (ибо пеоны по штату на имперских крейсерах не предусмотрены). Подумав об этом, вождь покинул свой кабинет и направился к помещению, выделенному под ситуационную комнату. Вслед за вождем тень двинулся специальный сотрудник охраны, который нес в руке связной «чемоданчик». Именно в этой ситуационной комнате был установлен малый портативный тактический планшет, а также там стояла кровать, на которой в свободное от основной деятельности время отдыхала неотлучно находящаяся возле планшета тактик-лейтенант Илина Ке.

Когда товарищ Сталин вошел, Илина Ке, сложив ноги по-турецки и выпрямив спину, сидела прямо на полу, а ее ординарец, малышка сибха по имени Туся, заплетала ей волосы в сложную прическу. При появлении вождя Туся вытянулась во фрунт, а Илина сделала движение, чтобы вскочить на ноги, но человек, который уже почти стал Верховным Главнокомандующим, жестом показал, что не стоит беспокоиться. Сейчас они пока его гости, а не подчиненные, тем более что с выполнением служебных обязанностей в данном случае тоже все в порядке. Планшет работает, все поясняющие надписи выводятся на русском языке, и вождь может попробовать сам разобраться с хитросплетением линий, стрелок и значков. Не так уж это все и сложно, ведь сам товарищ Сталин воевал в Гражданскую, а кадровых офицеров там у красных было ничуть не меньше, чем у белых, и будущему вождю всея СССР было у кого учиться.

Первое, что ему бросилось в глаза – окруженные советские войска в треугольнике Волковыск – Слоним – Ивацевичи в значительной степени были помечены как находящиеся под контролем генерала Болдина и движущиеся на юг, на главную магистраль снабжения второй танковой группы вермахта. Следствием этого стали ожесточенные бои на протяжении всей линии соприкосновения немецких войск и противостоящих им окружецев от Слонима до Ивацевичей. Следующие с запада пехотные дивизии еще не успели подойти (это случится завтра-послезавтра), так что сейчас заново формирующимся прямо в ходе боев советским частям приходилось драться только с зарвавшимися моторизованными подвижными соединениями гитлеровцев. В районе станций Ивацевичи и Доманова интерактивная карта планшета была буквально испещрена значками отбитых атак.

Если верить информации планшета, Гудериан крайне остро подошел к самому факту своего окружения, желая любой ценой сбить советские части с дороги, в леса и болота – туда, где подошедшие чуть позже германские пехотные дивизии сумеют переловить их будто карасей бреднем. Но советские сводные части сбиваться с позиций не пожелали, и оттесняться тоже. Ожесточенные бои неизменно кончались в их пользу – хотя бы потому, что, несмотря на потери, советские части сохраняли свои позиции, а немцы нет. Немалую лепту вносили и «защитники», которые не только хранили локальное господство в воздухе на специально избранных для этого ключевых участках фронта, но и наносили по атакующим немецким частям бомбоштурмовые удары. Если так пойдет и дальше, то задание, полученное сводной группой генерала Болдина, будет выполнено, и немецкое наступление на Минск постигнет оперативный коллапс. Также бои средней интенсивности отмечались севернее Минска в районе Логойска и северо-западнее, в районе Заславля. Там немецкие танки, скованные действиями советских стрелковых дивизий и ударами «защитников», почти полностью охватили Минск с северо-запада, севера и северо-востока. Там тоже шли бои на всей линии соприкосновения, и советские войска ходили в ожесточенные контратаки под прикрытием наносящих бомбоштурмовые удары «защитников».

Судя по отметкам на планшете, командующий Минской группой войск уже прибыл на место и приступил к выполнению своих обязанностей. Дело в том, что тылы и штабы 44-го и 2-го стрелковых корпусов, ранее отходившие восточнее Минска, теперь развернулись на сто восемьдесят градусов и стремились вернуться к месту разгорающегося сражения. Как известно, именно с отхода тыловых и штабных подразделений (сначала по приказу, а потом как Бог на душу положит) и начинается безоглядное и неуправляемое бегство войск. Приказ с самого верха (то есть от начальника Генштаба Жукова и наркома обороны Тимошенко) оборонять Минск даже в том случае, если столица Советской Белоруссии окажется в полном окружении, у командующих корпусами имеется. Но, несмотря на это, без поставленного над ними жесткого и волевого командующего Минской группировкой, по приказу или без него, они в любом случае уже собрались отводить свои войска на восток. А что им еще делать? Штаб Западного фронта из Минска сдриснул без предупреждения (из-за этого-то у Генштаба и прервалась связь с генералом армии Павловым). Вслед за штабом фронта покинул Минск и штаб 13-й армии, оставив малых сих без своего попечения и окормления, ну а за штабом армии потянулись на восток и штабы корпусов. Судя по всему, новый командующий ворвался туда как вихрь, как смерч, как метеор, развернув обратно тех, кто уже намылился отступать дальше. Мол, велика Россия, и места для отступлений в ней еще предостаточно…

От мыслей о происходящем в Минске Сталина отвлек резкий вызов связного «чемоданчика», который в настоящий момент находился в руке у телохранителя. Первоначально вождь думал, что его вызывают товарищи Шапошников или Молотов, но он слегка ошибся. То есть товарищ Шапошников (уже одетый в некое подобие больничной пижамы) тоже присутствовал на заднем плане, но разговаривал со Сталиным не он. Говорила высокая, худая, горбоносая женщина, от которой за версту несло медициной. Это и была военврач первого ранга Иртаз Далер. И начала она с таких слов, от которых вождь чуть не поперхнулся.

– Ваше императорское величество, товарищ Сталин, – экспрессивно произнесла почтенная медичка, – я главный медик крейсера «Полярный Лис», военврач первого ранга Иртаз Далер. Как специалист я вам ответственно заявляю, что если вы хотите полного излечения вашего тактика товарища Шапошникова от одолевающей его тяжелой болезни, то вы должны предоставить ему двухмесячный отпуск, в ходе которого этот достойный человек будет лечиться, лечиться и еще раз лечиться самым интенсивным образом. Если этого не сделать, то он умрет в ближайшее время (для эйджел пять лет – это «ближайшее время») и эта смерть тяжким грузом ляжет на вашу совесть.

– Очень хорошо, товарищ Иртаз Далер, – несколько растерянно произнес вождь, – если товарищ Шапошников действительно так тяжело болен, то мы, разумеется, предоставим ему отпуск на два месяца, или сколько там потребуется для его полного выздоровления. Это даже не обсуждается. Но можете ли вы объяснить, что с ним, собственно, происходит?

Выпустившая пар медичка облегченно перевела дух и уже медленно и отчетливо (ведь ее пациенту больше ничего не грозило) стала на пальцах объяснять, чем злокачественная опухоль желудка (которой страдает товарищ Шапошников) отличается от язвенной болезни, под которую она маскируется. Главный посыл заключался в том, что местные коллеги не виноваты в неверно поставленном диагнозе, потому что у них просто отсутствует необходимая в таких случаях диагностическая аппаратура. Она, Иртаз Далер, без специальных анализов тоже бы не распознала истинную природу недуга. Главный медик «Полярного Лиса» даже невольно не хотела стать причиной хоть чьих-то несчастий, а посему заранее постаралась обговорить с вождем самые «толстые» моменты. А то бывает, что монарх неправильно поймет сказанное – и плачь потом по волосам, снятым вместе с головой. В Империи такого не случалось, потому что не могло случиться; а вот у варварских королей, султанов, вождей и прочих Потрясателей Вселенных с планет хумансов-варваров в доимперские времена подобное происходило довольно часто. Ты королю диагноз (его собственный, наложницы или полководца), а он тебе – башку с плеч из-за непонимания серьезности вопроса.

Для Иртаз Далер главным было то, что в результате этого разговора ее пациенту разрешили лечиться до полного выздоровления. А когда это выздоровление наступит, ей предложат обменяться опытом с лучшими советскими врачами.

Отключив связь, вождь задумался. Имперцы приоткрылись ему еще с одной стороны. Вот эта Иртаз Далер. Было видно, что это врач не просто по образованию и квалификации (так сказать, ремесленник от медицины), а человек, чьим настоящим призванием является избавление людей от мучающих их недугов. Только стоило ей увидеть маршала Шапошникова и воспринять его как своего пациента, как она тут же встала в позу курицы, защищающей своего цыпленка. И это значительно лучше чем поведение тех врачей, которые относятся к своим пациентам с безразличием. Поскольку Шапошников лечился все же не у сельского фельдшера, а у лучших советских специалистов, то стоило бы уточнить, действительно было невозможно на раннем этапе обнаружить эту злокачественную опухоль, или тут имело место обыкновенное разгильдяйство, вызванное безразличием к пациенту. В первом случае не будет никому и ничего, а во втором – последуют неизбежные оргвыводы.

Профориентация. Будто глоток хорошего марочного вина, Вождь мысленно покатал это слово на языке, стараясь распознать его вкус. Он хорошо помнил слова Козьмы Пруткова о том, что каждый человек может оказаться незаменимым, будучи употреблен на своем месте. А вот определение этого самого правильного места прежде было либо вопросом везения и интуиции, либо этим не занимались вообще. Профессию молодые люди наследовали от родителей, и редкие исключения – таланты, прорвавшиеся через рогатки – только подтверждали правило. Быть может (почти наверняка), помимо уже известных, в истории были еще талантливые люди, да только занимались они не своим делом, а потому остались безвестными.

Совершенная партией большевиков социалистическая революция была хороша как раз тем, что сломала сословные барьеры, выбросила на помойку истории истлевшие законы, вроде указа «О кухаркиных детях» и дала возможность любому человеку, вне зависимости от сословия, материального благосостояния и даже уровня грамотности (для этого были подготовительные курсы рабфаков), получать любое высшее образование. Но опять же даже для этих новых советских людей вопрос выбора специальности оставался делом случая и удачи. Вот проучился человек два года на рабфаке и пять лет в институте, и вдруг понял, что черная металлургия или тяжелое машиностроение – это не его. Хочется чего-то легкого, воздушного, чтобы порхать как бабочка с цветка на цветок. А государственные деньги уже потрачены, кандидат в специалисты, за обучение которого страна платила и на которого рассчитывала, семь лет занимал не свое место в системе образования. А в результате ноль, причем со всех сторон. В то время как профориентация имперцев не только избавляет страну от ненужных трат, но и резко улучшает компетентность тех профессиональных кругов, в интересах которых ведется отбор.

И еще вождь обратил внимание на то, что все специалисты «Полярного Лиса» имеют сильную профессиональную деформацию. Возьмем, к примеру, присутствующую тут Илину Ке и ее Тусю. Женский пол неумолимо стремится к красоте, а эти двое как бы выпадают из этого правила. Нет, они опрятны, чисто вымыты, форма на них тоже чистая и выглаженная, к тому же на голове тактик-лейтенанта устроена замысловатая прическа, которую только что закончила плести Туся. Но это все. Ни сережек, ни колечек, ни цепочек с камушками или без, ни длинных накрашенных ногтей… да и форма тоже явно не ушита и не перешита по вкусу хозяйки, а остается в том же виде в каком была получена у интенданта. В то же время сама товарищ Илина, несмотря на весь свой экзотический вид и рост выше двух метров – не дурнушка и не страшилище, а достаточно привлекательная девушка, правда, на любителя. И самое странное – в то время, когда Туся заплетала Илине прическу, та даже не пыталась посмотреться в зеркальце или еще как то убедиться в том, что ее внешность соответствует некоему внутреннему эталону. Нет! Вместо этого взгляд тактик-лейтенанта был прикован к тому, что происходит на планшете, хотя это было зрелище, в динамике интересное так же, как и наблюдение за ростом травы или черепашьими бегами.

В ответ на прямой вопрос вождя Илина Ке пожала плечами и ответила:

– Товарищ Верховный Главнокомандующий, у нас, у темных эйджел, несколько иные понятия об увеличении своей красоты и привлекательности, чем у большинства рас хумансов. В нашем доимперском прошлом на полсотни самок (а то и больше) приходился один самец, да и тот проводил свою жизнь в вечном сне, из-за чего никакой интимной жизни в общепринятом для хумансов виде у темных эйджел не было и быть не могло. Примерно как у муравьев или пчел. Размножался тогда наш народ исключительно с помощью искусственного оплодотворения. Поэтому во времена Кланов темные эйджел как-то насчет своей внешности не переживали, сексуальных отношений не практиковали, стыда не испытывали, и на своих кораблях и космических станциях повсюду расхаживали только голышом. Благо микроклимат, близкий к условиям влажных экваториальных лесов, позволял не ощущать при этом ни тепла, ни холода.

Илина Ке вздохнула и продолжила:

– Потом, когда пришла Империя, нашему народу, разумеется, пришлось приспосабливаться. Но при этом выиграл он больше, чем проиграл, а глупые Непримиримые зовут (то есть звали) имперских хумансов завоевателями и оккупантами. Цивилизованные имперские хумансы всегда носят одежду, и нам, темным эйджел, тоже пришлось привыкать к этому обычаю. Главное, чтобы эта одежда была достаточно новой, чистой и соответствовала той температуре воздуха, к которой привычны хумансы. Опять же одежда определяет социальное положение, род занятий, ранг и личный статус. Когда мы были кланами, то не нуждались ни в чем подобном. В маленьком коллективе клана все всех и так знают, а с посторонними сталкивались, как правило, только матроны. Но когда пришла Империя, все изменилось. Когда ты – одна тридцатимиллиардная часть огромного многорасового народа, то важно показать всем встречным, кто ты и чего достигла в жизни. Мы, темные эйджел, весьма тщеславные существа и гордимся своим жизненным опытом и заслугами перед обществом. А поскольку живем мы долго, то у таких взрослых и опытных, как Ватила Бе, опыта и заслуг накапливается немало. Ну и, самое главное – в жизни темных эйджел появились такие чисто хумансовские вещи, как секс и любовь; а там где они, там и связанный с ними стыд. А там где стыд, там и одежда. Но тяга к тому, чтобы, как говорится, наряжаться ради самоукрашения, у нас, темных эйджел, пока отсутствует.

– Это понятно, – произнес Сталин, слушавший все это с огромным интересом, и тут же нетерпеливо спросил: – Скажите, «непримиримые» – это ваши враги?

– Да, – ответила Илина, – это те кланы темных и светлых эйджел, которые не пожелали присоединиться к Империи или хотя бы придерживаться политики нейтралитета. В своем большинстве это крупные и богатые кланы, разобравшие самые выгодные пункты в космосе и на планетах, а также мелкие кланы, заключившие с ними клиентские договора. Возможно, причина непримиримости Непримиримых заключается как раз в этих клиентах, которые достаточно часто стремятся разорвать прежние соглашения и заключить новые, уже на ассоциированное членство в Империи.

– И тут гражданская война… – пробормотал Сталин и спросил: – Наверное, Империя предлагает перебежчикам более выгодные условия…

– Выгодные – это не то слово, товарищ Верховный главнокомандующий, – ответила тактик-лейтенант, приподняв брови, – кланы-патроны своих клиентов даже за эйджел не держат; к наемным отрядам хумансов, когда они еще были, там и то лучше относились. И сколько ты ни бейся, сколько заслуг ни имей, все равно для патронов ты будешь хуже грязи. А в Империи не бывает патронов и клиентов. Она – наша добрая мать, а император нам вместо сильного и справедливого отца. В остальном все имперские граждане (неважно, кто они – хумансы, эйджел, горхи, сибхи или их метисы) равны в своих возможностях и их положение зависит только от их квалификации и заслуг.

– Мы представляли себе империю иначе, – задумчиво сказал вождь, – та империя, которая была у нас, скорее была злой мачехой, чем доброй матерью.

– А разве сейчас у вас не империя? – удивилась Илина Ке. – Насколько я понимаю, от нашей империи вы отличаетесь только названием и отсутствием централизованного управления. Первое вообще не важно, а второе – дело наживное. Если не захотите вводить пост императора, или главного правителя, или кровавого диктатора, или верховного главнокомандующего, или… одним словом, война сама заставит вас это сделать, потому что воевать так, как вы воюете сейчас, нельзя ни в коем случае. Если вы не измените своего поведения, то дейчи сожрут вас живьем и имени потом не спросят.

– Уже заставила, – буркнул Сталин, – завтра-послезавтра соберем ЦК и утвердим решение о Верховном главнокомандующем и его Ставке. Но это временно, только до конца войны.

Илина усмехнулась.

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – произнесла она, – многие мои знакомые хумансы любят повторять, что нет ничего более постоянного, чем временное. Вы только поверьте. Особенно если изменения пошли во благо, а их отмена может сильно навредить.

– Не знаю, – пожал плечами Сталин, – наверное, все зависит от того, какие временные изменения пошли во благо, а какие во вред. Вы лучше расскажите, как у вас могла сложиться такая дикая ситуация, когда, как вы сказали, на пятьдесят девочек рождается один мальчик ?

Илина Ке задумалась, потом кивнула.

– Вы спрашиваете, отчего сложилось такое положение? – задала она риторический вопрос. – Не знаю. Для предков эйджел все началось еще давным-давно. Эта тайна надежно покрыта завесой времени, которой уже примерно сто тысяч лет. Точнее вам сегодня не назовет никто. Эксперименты над предками сибхов и горхов, насколько нам известно, начались еще раньше. Высказывались даже предположения, что загадочные Древние, поработавшие над созданием цивилизации эйджел, были похожи на насекомых, или, если сказать точнее, являлись коллективным сознанием этакого «муравейника» насекомообразных. Только такая бессмертная, с точки зрения сознания, личность могла с настырным упрямством машины заниматься экспериментами над людьми на протяжении сотен тысяч и миллионов лет. Только такой разум мог счесть равное соотношение полов излишней роскошью и попытаться исправить это положение по собственному разумению.

Именно Древние (или Древний, если это был единый разум) ориентируясь на свой образец, заложили в нашу наследственность механизм, который изменил соотношение самцы-самки в потомстве с одного к одному на один к пяти. Но на этом все не кончилось. Угол соотношения полов с течением тысячелетий постепенно заострялся, и теперь это соотношение дошло до одного к пятидесяти и продолжает ухудшаться. К приходу Империи больше половины мелких кланов уже не имело ни одного самца. Чтобы поддерживать свою численность, вместо обмена генетическим материалом они вынуждены его покупать за немалые деньги. Чем меньше самцов, тем выше цена на их генетический материал. Крупные кланы, потом ставшие Непримиримыми, умело воспользовались ситуацией, чтобы закабалить малые кланы, превращая их в своих клиентов. На тот момент, когда первый император Шевцов провозгласил создание Империи, процесс был почти завершен, и независимых малых кланов среди эйджел осталось немного…

– И что изменилось в этом плане после образования Империи? – хмыкнул вождь, – Насколько я понимаю, самцов в вашем народе от этого не прибавилось, да и не могло прибавиться…

Илина Ке посмотрела на вождя сверху вниз.

– А зачем нам самцы темных эйджел, – несколько игриво произнесла она, – когда теперь у нас под боком есть вы, хумансы? До империи связь с хумансом любой темной эйджел была запрещена категорически, не говоря уже о том, чтобы родить от него детеныша. Такое нарушение чистоты расы каралось смертью для обоих. Когда пришла Империя, все стало ровным счетом наоборот. Еще при первом императоре была принята программа поэтапного смешивания эйджел и хумансов… Не скажу, что это просто, но думаю, что со всеми трудностями в итоге справятся, и вместо светлых и темных эйджел, хумансов, горхов и сибхов появится новая раса объединенных хомо… Ведь все мы – родня, братья и сестры, существующие в неразрывном единстве. Правда, здесь все придется начинать сначала, но мы справимся и доведем дело до конца.

Вождь хмыкнул и зашарил в карманах в поисках трубки. Полученная информация была серьезной и требовала тщательного осмысления, а потом и подтверждения из других источников. Но это того стоило. Так или иначе, как это обычно бывает, социальная жизнь крутится вокруг процесса по продолжению рода. И ведь иначе никак; кто не сможет продолжить род, тот прекратит свое существование – и эйджел, темные или светлые, при этом не исключение…


30 июня 1941 года, около 19:00. Минск, ул. Советская, дом 18, штаб обороны Минска.

Генерал-майор Константин Константинович (Ксаверьевич) Рокоссовский.

Высадили меня вместе с группой командиров не в самом Минске – там в данный момент совершенно нечего было делать из-за отсутствия хоть какой-нибудь власти, а западнее города, у железнодорожной станции Ратомка, где располагался штаб 64-й стрелковой дивизии, перед самой войной переброшенной в район Минска. Последний факт говорил о том, что в заданном районе у этой дивизии не было своих пунктов постоянной дислокации с вещевыми и топливными складами, хранилищами боеприпасов и прочими необходимыми для войны вещами. Снабжена дивизия была только тем, что при отправке было погружено в эшелоны и прибыло в пункт назначения. А тут с началом войны, когда с неба посыпались немецкие бомбы, начался ужасный бардак. Приказы отдавались, отменялись, и тут же вместо них отдавались новые приказы, противоположные предыдущим. Никто не знал, что делать, куда двигаться и где занимать рубежи обороны. По сравнению с этим тихим ужасом у нас на Юго-западном царил просто идеальный порядок.

Перед посадкой я попросил пилотов шаттла снизиться и на высоте птичьего полета совершить над Минском «круг почета». Увиденное на обзорном экране меня не порадовало. В восточном направлении, по дорогам на Борисов, Березино и Осиповичи, тянулись бесконечные колонны беженцев, среди которых нередко попадались армейские колонны. Сам город был сильно разбит бомбардировками с воздуха и, несмотря на то, что пожары были давно потушены (последний авианалет случился аж четыре дня назад) производил удручающее впечатление какой-то покинутости и обреченности. Город был брошен перед лицом врага и предоставлен сам себе. Ни одна часть Красной армии и не собиралась отстаивать его с оружием в руках.

Зато порадовал облет по северному и западному фасам Минского укрепрайона, дороги на Ошмяны и Молодечно-Сморгонь, плотно заставленные сгоревшей германской техникой, тут надежно контролировали патрулирующие в небе «защитники». Приятно было видеть реакцию германских зольдатенов на пролетающий в небе по своим делам шаттл. Едва завидев в небе почти бесшумную белокрыло-краснозвездную тень, серые тараканчики стремительно разбегались во все стороны из-под занесенного над ними тапка, прячась во все более-менее пригодные места. Пилоты «защитников» их хорошо выдрессировали – не хуже, чем цирковых собачек. С превеликим удивлением я узнал, что в кабинах шаттлов и «защитников» сидят такие же темненькие девчонки, как и Ватила, которая рассматривала меня всю дорогу с откровенным интересом. Но тогда мне было не до того, слишком много впереди предстояло различных дел, и задумался я о товарище Ватиле несколько позже, уже в Минске.

Командир 64-й стрелковой дивизии полковник Иовлев служакой был исправным, но это все, что о нем можно было сказать хорошего. Хотя нет, ему все-таки удалось добиться того, что дивизия не дала себя потеснить в течении тех двух суток – двадцать пятого и двадцать шестого июня, когда в небе господствовали не «защитники», а «юнкерсы» и «хейнкели», а потом двадцать седьмого и двадцать восьмого лобовыми контратаками немного потеснить противника на некоторых участках фронта. Германские части, шокированные таким внезапным изменением обстановки, попятились и больше не пытались прорваться в Минск по кратчайшему расстоянию. Перейдя к обороне, они стали дожидаться подхода своей пехоты, постепенно закапываясь в землю. Еще полковник Иовлев за счет бойцов и командиров, выходящих из окружения, сформировал три сводных полка, которыми уплотнил линию обороны своих изрядно потрепанных частей. Например, в 30-м стрелковом полку после боев двадцать пятого – двадцать шестого июня в строю осталось не более трети первоначального состава, и уплотнение из окруженцев для обороны оказалось весьма кстати. Только вот непонятно, почему полковник Иовлев сводил окруженцев в отдельные полки, а не пополнял ими уже существующие части, которыми за счет костяка из первоначального кадрового состава было бы значительно легче управлять? Отмечались и другие грубые ошибки, в одних из которых был виновен сам командир дивизии, а в других – обилие в Минске высокого и часто крайне бестолкового начальства.

Да, права была Ватила – хоть полковник Иовлев, а также командир 108-й дивизии полковник Орлов, совершили немало хорошего, но в их головах не было даже мысли о дальнейшей упорной обороне Минска. Напротив, каждый из этих двух комдивов уже прикинул свой путь к следующему рубежу обороны на реке Березина, а 100-я, 161-я стрелковая дивизии после неудачного контрудара северо-восточнее Минска уже отходят в том же направлении вдоль шоссе Минск-Москва. Отход совершается по приказу командующего 2-м стрелковым корпусом генерала Ермакова, чтобы занять рубеж реки Волма, расположенный в пятнадцати километрах восточнее Минска. И ведь никто из этих старших командиров оказался не в состоянии подняться над своим узкоэгоистическим интересом и понять, что оставление врагу стратегически важного минского узла коммуникаций развязывает тому руки в дальнейших наступательных операциях в направлении Москвы. Хорошо, что хоть немцы, остановившие свои войска севернее Минска в Острошитском городке, приводили себя в порядок под прикрытием населенного пункта и не торопились замыкать кольцо окружения, так что оставалось возможность переиграть ситуацию в обратном направлении.

Имевшихся у меня полномочий хватало, чтобы построить и командиров дивизий, и обоих командиров стрелковых корпусов. Штаб и управление 44-го стрелкового корпуса находились южнее Минска, в районе станции Фаниполь, и по плану вместе с прибывшими со мной командирами должны были быть обращены на формирование штаба и управления минской группы войск, а командиру корпуса комдиву Юшкевичу предстояло стать моим заместителем. Что же касается 2-го стрелкового корпуса, то в состав минской группы войск было необходимо включить только стрелковые дивизии и приданные части, а штаб и управление вместе с генералом Ермаковым продолжат движение в восточном направлении, чтобы поступить в распоряжение нового командующего Западным фронтом генерала армии Жукова. Будет им там и превышение полномочий, и неисполнение приказов вышестоящего командования.

Теперь в первую очередь требовалось перевести штаб 44-го стрелкового корпуса из Фаниполя, где он находился в позиции низкого старта перед началом драпа на восток, в Минск, по адресу Советская 18, в место расположения бывшего штаба сперва Белорусского особого военного округа, а потом и Западного фронта. Именно оттуда, из привычного для всех центра силы и власти, должны исходить решения и распоряжения командующего обороной столицы Советской Белоруссии*. Но перед этим, предъявив все свои полномочия полковнику Иовлеву, я через него вызвал комдива Юшкевича и полковника Орлова на свой временный КП в Ратомку.

Примечание авторов: * Перед оставлением Минска в самом городе советских войск не было. С западного направления подступы к столице Советской Белоруссии перекрывал 44-й стрелковый корпус, а с восточного направления (в основном в районе шоссе Минск-Москва), располагался 2-й стрелковый корпус. Этакий бублик – с городом Минском вместо дырки посредине. И вот когда 2-й стрелковый корпус отступил на восток, немецкие танки получили возможность войти в город и ударить в спину 44-му стрелковому корпусу, который в свою очередь был вынужден бросить позиции и прорываться из окружения на восток.

Конечно, можно было бы попросить высадить меня прямо в Фаниполе у штаба корпуса, но смысла в этом было мало. Фаниполь находился в стороне от основного направления вражеского наступления и мог попасть под удар только той группировки, которая изначально двигалась от Бреста, а сейчас вела бои между Барановичами и Ивацевичами, пытаясь разблокировать свои пути снабжения, перерезанные сейчас группой генерала Болдина. А тут, на северо-западном фасе Минского УРа, немцы атаковали массой танков и были отбиты не раз, не два и не три. Именно сюда требуется перебросить дополнительные силы, чтобы как можно дольше удерживать немецкие танки перед городской чертой. Организация оборонительных рубежей внутри города тоже требует времени, ибо прежде этим никто не занимался, потому что партийные и советские власти Минска называли такие предложения паникерством.

Командир 44-го стрелкового корпуса комдив Юшкевич оказался усталым, чуть полноватым человеком в немного помятой генеральской форме, и полковник Орлов на его фоне выглядел эдаким подтянутым, вечно улыбающимся лакированным заводным болванчиком. Впрочем, прикомандированная ко мне советником (ненадолго) тактик-лейтенант Алиль Фа бросила беглый взгляд на свой прибор-психосканер и сказала, что комдиву Юшкевичу уровень можно и приподнять на одну ступень, а полковник Орлов как раз на своем месте – с дивизией он справляется, а большее уже не потянет. Точно так же, как и стоящий рядом со мной полковник Иовлев. На своем месте они оба хороши, но выше головы никто из них не прыгнет. Одним словом, крепкие середняки.

Пожав товарищам руки, я предъявил им приказ о своем назначении командующим минской группы войск, то есть местным царем, богом и воинским начальником, вместе с полномочиями, данными мне в рамках этой должности строить кого угодно и как угодно, хоть маршала. А на всех бумагах – скромная подпись красным карандашом: «И-Ст». В самую последнюю очередь, когда товарищи прочли предыдущие бумаги и полностью прониклись, я показал им подписанный Сталиным и Шапошниковым приказ, ставящий перед нашей группой войск боевую задачу – превратить столицу советской Белоруссии в город-ловушку для германских войск. При этом я объяснил, что дело тут даже не в том, сколько немцев мы сумеем убить на минских улицах, а в том, сколько времени германские ударные группировки будут толпиться вокруг Минска вместо того, чтобы развивать наступление вглубь СССР.

Задачка, надо сказать, «веселая», не гарантирующая выживания ни нам, старшим командирам, ни нашим бойцам, но зато очень нужная, способная надолго удержать немцев на рубеже Минска и сорвать их наполеоновские планы за шесть недель пробежаться до Москвы. По слегка обалдевшим лицам моих собеседников, поглядывающих то на меня, то на мою адъютантку, было видно, что головы у них не закружились, а заболели. Но при этом они военные до мозга костей, которые даже не помышляют о том, чтобы возмущаться и протестовать. Если надо – значит, надо, тем более я сказал им, что поддержка с воздуха со стороны «защитников» никуда не исчезнет, а также дополнительно мы будем иметь снабжение по воздуху, хотя больше рассчитывать все же стоит на окружные склады и гражданские запасы. Поэтому в первую очередь, вместе с переселением штаба обороны Минска на законное место, нужно выслать инвентаризационные команды на все объекты и склады наркоматов обороны, внутренних дел, здравоохранения и торговли, пустить по городским улицам патрули, открыть военкоматы, через которые в кратчайшие сроки провести мобилизацию военнообязанных. Но самое главное – необходимо выудить на свет божий поспешившее уйти в подполье партийное начальство. Пусть, пока есть возможность, организует эвакуацию гражданских на восток. Советские люди должны видеть, что слухи о смерти советской власти в Минске несколько преувеличены, что она живет, здравствует и заботится о народе.

Итак, не прошло и пары часов, и сонный, будто прибитый пыльным мешком, Минск забурлил подобно забытому на большом огне самовару.

И это было хорошо, потому что мой мозг был постоянно занят решением текущих задач, относящихся к обороне Минска и у него не оставалось времени на разные посторонние мысли. А вот обладатель праздного интеллигентского ума, думаю, вполне мог свихнуться, если бы ему пришлось вот так близко столкнуться с пришельцами из иного мира. Я же стараюсь принять это как реальность, данную мне в ощущениях. Хоть иногда мне и хочется ущипнуть себя украдкой или протянуть руку и пощупать ту же Ватилу Бе, не морок ли она, сотканный из серого тумана… Наверное, это у меня от папеньки с маменькой, которые как раз были интеллигентными людьми. Но они рано умерли, а жизнь научила меня смотреть на себя проще и воспринимать все таким какое оно есть, а не таким как хотелось бы. Именно поэтому после революции я пошел за красными, а не за польскими националистами, как большинство моей дальней и ближней родни.

Разве мог я когда-нибудь помыслить, что однажды мне – не во сне, а наяву – придется общаться с необычными существами, которые мало того что странно выглядят, так еще и являются жителями некой космической империи из параллельного мира будущего… И империя эта, по их словам, берет начало все-таки в нашем мире, на нашей Земле, но почти семьдесят лет тому вперед от нашего времени. Узнав об этом, я могу только удивляться, но приходится воспринимать все как данность. Все эти эйджел, сибхи, горхи, новороссы, их шатлы и истребители, которые мы называем «защитниками» – все они существуют рядом с нами, и к тому же сражаются на нашей войне. К сожалению, я не писатель и не поэт, чтобы достоверно выразить все те чувства, которые я переживаю при размышлениях о происходящем. Я не умею составлять эффектные фразы, мое призвание – военное искусство: упорная оборона, сокрушительные удары и стремительные маневры.

Так вот, я решил, что и не буду забивать себе голову лишними мыслями, а просто постараюсь с честью выполнить своей долг, который заключается в уничтожении фашистских захватчиков. Убей дейча, сказала мне Ватила Бе, сколько раз ты его увидел, столько раз его и убей. Вот основная цель, а над остальным мы сможем поразмышлять тогда, когда нашей стране уже больше ничего не будет угрожать.

Однако совсем не думать о таких невероятных событиях не получается. То и дело я вспоминаю свой разговор с «марсианкой» Ватилой, и каждый раз мне становится тепло от этих воспоминаний. Хотя, собственно, разговаривали мы не так уж и долго. Да, я проникся желанием наших нежданных-негаданных небесных союзников помочь нам в нелегкой борьбе с фашистами, был впечатлен ее рассказом об их империи, которую они утратили навсегда. А вот насчет того, чтобы создать подобие империи здесь, у нас на Земле – тут я сильно засомневался в целесообразности такого решения. Что ж, это мое профессиональное свойство – во всем сомневаться. При ближайшем знакомстве с их идеей может оказаться, что я изменю свое мнение… Но это будет потом. Придет еще время, чтобы подводить итоги, делать выводы и созидать… Для начала же необходимо разделаться с фашистской гадиной, что протянула свои щупальца по всей Европе; раздавить, уничтожить ее, чтобы даже следа не осталось! Я сделаю для этого все, на что только способен.

Ватилу я вспоминал не без удовольствия, стараясь делать это в редкие минуты спокойствия и уединения, когда можно спокойно выкурить папироску, чтобы собраться с мыслями. А все остальное время «Товарищ командующий» да «товарищ командующий». Одна только тактик-лейтенант Алиль Фа тихо, как мышка, сидит в сторонке и молчит. «Вы, товарищ командующий, настоящий военный гений, а у хумансов это редкость. Так что тут я только инструктор по планшету. Товарищ Ватила Бе мне голову оторвет, если я буду вам мешать. Она у нас ужас какая строгая». И тут Ватила! Я даже стал подмечать за собой, что думаю о ней больше, чем надо для дела. Неужели это оттого, что она так потрясла меня своим необычным видом? Конечно, ее вид не может оставить равнодушным никого – в смысле никого из нас, землян. Это понятно. Но, решив быть честным с самим собой, я вынужден был признать, что эта самая Ватила нравится мне как… скажем, как объект противоположного пола. Тьфу, что-то звучит как-то не очень красиво. Словом, я испытываю к ней мужской интерес. Это выражение тоже слегка отдает пошлостью, но суть в целом выражает. Мне приятно о ней думать. И очень хочется увидеть ее вновь. Интересно, какова ее кожа на ощупь? Серая, она производит впечатление холода… Которое, впрочем, слегка сглаживается рыжими волосами – яркими и блестящими, причем уверен, что это их природный цвет. И этот контраст холодного с горячим необычайно привлекает. Но самое удивительное – ее глаза. У нее большие зрачки синего цвета, и блеск в них какой-то удивительный – там постоянно мелькают блики и искорки фиолетовых и желтых оттенков. Глаза неземного существа… Впрочем, она заявила, что все мы являемся родственными видами и можем успешно скрещиваться. Так она и сказала – «скрещиваться», даже ни капли не покраснев при этом. И поневоле я то и дело задаю себе вопрос – что значит для нее это слово в физическом смысле? А что, если не совсем то, что подразумеваем мы, земляне? Ну, то есть у них есть какие-то другие способы «скрещиваться», помимо нашего, так сказать, дедовского… Кто ж знает, до чего они додумались там, в своей империи… Эх, сплошные загадки! Вот бы пообщаться с пани Ватилой еще раз… И имя-то какое сладкое…

Встряхиваю головой, чтобы отогнать от себя непрошенную и бесстыдную картину – поцелуй с Ватилой. Да что такое, в самом деле! Еще присутствовал один момент в нашем общении, когда было в ее взгляде такое… ну, это словами не объяснить, а только как раз тогда мне захотелось прикоснуться к ее коже. Взять ее ладонь в свою и рассмотреть поближе, перебирая тонкие серые пальчики с розовато-фиолетовыми ноготками…

Кажется, в ее рассказе промелькнула информация, что представители ее вида живут очень долго. Сколько это – долго? Сто лет, сто пятьдесят? Сколько ей самой в таком случае? Да, от предположения, что ей может быть лет сто, становится несколько неуютно. Но, по большому счету, это не имеет значения. Она выглядит просто великолепно…

Где-то очень глубоко в сознании трепыхается мысль о том, что я женат и мне не подобает думать о других женщинах. Мысль эта взывает к совести, напоминая о том, что я всегда считал себя порядочным человеком и старался быть верным своей жене. Но совсем не думать о Ватиле не получается, и мне становится понятно, что эту схватку со своей совестью я заведомо проиграл… Эта экзотическая женщина будит во мне все мужское, тайное, и я ничего не могу с этим поделать.

Короче говоря, мои думы о «товарище Ватиле» несколько разбавляли серьезные мысли о подготовке Минска к обороне, впрочем, совсем не мешая заниматься тем, ради чего я и прибыл сюда. Убей дейча, убей много дейчей, убей очень много дейчей. И правильно – никто их сюда не звал, они сами пришли на нашу землю, и будет справедливо, если они останутся в ней навсегда.


30 июня 1941 года. 20:05. Третий Рейх, Восточная Пруссия, Ставка Гитлера «Вольфшанце».

Заканчивался восьмой день войны против Советской России. И хоть немецкие генералы старательно скрывали от фюрера сложности, неожиданно возникшие в ходе развития Восточной кампании, но, как говорится, шила в мешке не утаишь… Да и скрывать происходящее стало просто невозможно. Попробуй тут скрой, когда люфтваффе от действий «демонов» теряет по триста-четыреста самолетов в день, а общие потери уже приблизились к полутора тысячам. Геринг по этому поводу преисполнился самых мрачных ожиданий. В последние день-два «демоны», не обнаруживая германских самолетов в своих зонах патрулирования, стали совершать вылазки за их пределы, из-за чего потери в самолетах и летчиках вновь подскочили до запредельных величин. Жирный Герман, плут и наркоман, подозревал, что если дело пойдет так и дальше, то скоро он превратится в рейхсмаршала авиации, у которого нет ни одного самолета и, самое главное, ни одного летчика.

У командования сухопутных войск в лице главнокомандующего генерала-фельдмаршала Вальтера фон Браухича, его начальника штаба генерал-полковника Франца Гальдера и начальника оперативного отдела генерал-лейтенанта Альфреда Йодля проблемы были несколько иного рода. Потери сухопутных войск (в процентном отношении) пока были не особо велики, и нельзя было говорить о поражении и тем более о разгроме. Но генералы понимали, что предпосылки к последующему поражению уже сложились и авантюра под названием «План Барбаросса» прямо на их глазах лопалась подобно мыльному пузырю, с звуком «чпок».

Во-первых, результате действий «демонов» и утраты господства в воздухе в полосе действий группы армий «Центр», поддержка подвижных соединений вермахта с воздуха сократилась до нуля, а противодействие противника, соответственно, выросло. Напрасно германские авианаводчики терзали эфир истошными воплями. На их вызовы никто не прилетал, и передовые части стали нести повышенные потери из-за возросшего сопротивления большевиков. Ведь одно дело, когда попытки сопротивления заранее подавляются бомбовыми и штурмовыми ударами, и совсем другое, когда оборонительные позиции противника оказываются нетронутыми, зато белые демоны от скуки время от времени спускаются со звенящих высот на грешную землю поразвлечься меткой стрельбой по храбрым солдатам германской армии. Даже не перечесть, сколько разных интересных слов (материться дейчи совсем не умеют и делают это скучно, с многочисленными повторениями) было сказано в такие моменты германскими солдатами в адрес хероев люфтваффе, Германа Геринга, фюрера и даже самого Всевышнего. Но Всевышний был глух к их проклятиям, а остальные из вышеперечисленных и сами находились в положении куда хуже губернаторского.

Во-вторых – неожиданный выход подвижного соединения противника на коммуникации второй панцергруппы вполне предсказуемо вызвало коллапс наступления на московском направлении. Крупные и мелкие части большевиков и раньше, выходя из окружения ,прорывались через танковую магистраль второй панцергруппы, но старались делать это в ночное время и подальше от населенных пунктов. В результате вырвавшаяся вперед вторая панцергруппа была отрезана от приотставших пехотных дивизий уже больше суток. При этом разворот роликов на запад и попытка разблокировать магистраль силами самой второй панцергруппы с треском провалилась. Несмотря на ожесточенные бои, гремевшие весь день на рубежах рек Гривда и Щара, а также на подступах к Ивацевичам, большевистские позиции остались не взятыми и понесшие тяжелые потери немецкие войска нехотя откатились прочь, проклиная изменников из люфтваффе, не сумевших оказать им поддержку в критический момент.

Из-за отсутствия снабжения запас топлива в танковых частях во второй половине дня снизился до предела (проехать десять километров и заглохнуть). В результате такого положения в несколько последних атак немецкая мотопехота сходила без поддержки танков, что значительным образом сказалось на общих потерях*. Подступы к топким речным берегами Щары и Гривды, а также поля под Ивацевичами оказались покрыты слоем трупов в серых мундирах, в некоторых местах лежавших в два слоя. Но настойчивость и отвага немецких солдат были так велики, что, несмотря на потери, они несколько раз были на грани того, чтобы ворваться во вражеские окопы, и только штыковые контратаки противника с рукопашными схватками каждый раз отбрасывали германскую пехоту на исходные позиции. Обозленные русские в рваных мундирах, вооруженные одними винтовками в которых просто не было патронов**, казалось, были готовы не только идти в штыки, но и рвать германских солдат голыми руками.

Примечания авторов:

* хоть шахматное построение танков и бронемашин и кажется редким, но своими корпусами они в значительной мере оберегают пехотную цепь от фланкирующего пулеметного огня, обычно наносящего самые большие потери атакующим.

** На складах трофейного вооружения, которые имперцы разгромили, чтобы дать оружие пленным, в товарных количествах имелись винтовки Мосина, самозарядки Токарева, пулеметы Дегтярева и Максима, а также пистолеты и пистолеты-пулеметы ППД, но вот патронов для этого оружия там был самый мизер. Большинство советских бойцов и командиров и попали-то в плен только оттого, что у них закончились патроны. Патроны для группировки Болдин-Борзилова теперь придется везти с Большой Земли.

В-третьих – в результате воздушных ударов демонов севернее и северо-западнее Минска третья панцергруппа понесла тяжелые потери и временно перешла к обороне на достигнутых рубежах, поджидая подхода приотставшей пехоты. Еще генерал Гот сильно беспокоился о своих коммуникациях, на которые в любой момент могло выйти любое из прорывающихся из окружения русских соединений. Чтобы убедиться в отсутствии подобной угрозы, как раз и было необходимо дождаться приотставших пехотных соединений, которые частым гребнем пройдут по окрестным лесам, выясняя наличие или отсутствие опасности. Правда, под Минском еще ни разу не видели солдат-демонов, как это было под Ивацевичами и у переправ через Гривду, ведущих к Слониму. Но и без этого положение германских войск в этом районе выглядело затруднительным.

Таким образом, в результате вышеперечисленного стратегическая обстановка на советско-германском фронте, начиная с двадцать седьмого числа июня месяца стала резко ухудшаться. Именно по этому поводу Гитлер вызвал в свою ставку этих троих деятелей культуры* в генеральских мундирах (Браухича, Гальдера и Йодля), и вместе с ними рейхсмаршала авиации Геринга, на которого тоже накопилось жалоб вагон и маленькая тележка. Адмиралы Редер (надводный флот кригсмарине) и Дениц (подводные силы) остались пока в стороне от начальственного гнева непогрешимого вождя, потому что подчиненные им силы участвовали в войне с Советским Союзом по остаточному принципу и, следовательно, пока не несли потерь от действий самолетов-демонов.

Примечание авторов: * К культуре в Третьем Рейхе отношение было презрительно-уничижительным. Не зря же Йозеф Геббельс каждый раз хватался за пистолет, когда слышал это слово.

К тому же, помимо этих четверых, в кабинете у Гитлера оказались Гейдрих и Гиммлер, каждый со своей копией примерно одного и того же материла, сообщающего о вращающемся вокруг Земли на высоте четырехсот километров огромном искусственном сооружении, которое, скорее всего, и являлось источником нынешних и будущих проблем Третьего Рейха.

Против обыкновения (что поделаешь, форс-мажор), Гитлер почти спокойно выслушал жалобы своих генералов на коварных русских большевиков, которые, будучи окруженными, вместо того чтобы рассыпаться мелкими группами по лесам и болотам, чтобы их там травили собаками как диких зверей, оправившись от первого шока, нанесли удары по германским коммуникациям. И (вот оно, жидобольшевистское коварство) сделали они это опять же не там, где их ждали по плану (то есть под Брестом), а значительно восточнее, действуя как раз в зазоре между оторвавшимися вперед моторизованными и приотставшими пехотными частями вермахта.

Жаловались армейские генералы и на люфтваффе, которое совсем не оказывает поддержки сухопутным войскам, и на ужасных «демонов», которые как раз оказывают поддержку, но совсем не тем, кому надо – то есть большевикам, а не доблестной германской армии. Впрочем, на «демонов» и большевиков жаловаться было бесполезно, ибо фюреру они не подчинялись, а жаловаться на люфтваффе было бессмысленно, потому что демоны «любили» их с не меньшим, а то и с большим энтузиазмом, чем сухопутные войска. Если «демоны» и появлялись за пределами полосы ответственности группы армий «Центр», куда в последнее время переместилась вся их активность, то только для того, чтобы прижучить какую-нибудь бомбардировочную эскадру, в полном составе направляющуюся на бомбежку одного из важных большевистских городов, например Петербурга, Харькова или Киева.

В любом случае, если отжать всю воду из речей Геринга, Браухича, Гальдера и Йодля, то получится следующее послание: «Все стало плохо. Мы не знаем, почему все стало плохо. Если не исправить положение, то все станет еще хуже. Мы не знаем, как исправить положение в достаточно короткие сроки, потому что время работает не на нас. Мы вообще не знаем, как исправить положение. Спасайся, кто может!». Последняя фраза явно не прозвучала, но подразумевалась. В лучшем случае Третий Рейх двигался к позиционной войне на истощение, которую он не мог выиграть по определению. В худшем случае речь могла идти о быстром и очень жестоком разгроме, после которого Германия как государство и немцы как народ прекратят свое существование. Как там говорилось: «Око за око, зуб за зуб, и поголовная русификация в ответ на план Ост».

Когда генералы исчерпали запасы своего красноречия, перед единственным, но очень благодарным зрителем выступил Рейнхард Гейдрих (который, помимо прочего, был довольно неплохим летчиком-истребителем).

– Мой фюрер, – блеющим козлиным голосом (был такой недостаток) патетически воскликнул любимчик Гитлера, – страшная угроза нависла над нашей любимой Германией и всем немецким народом. Вокруг земли на высоте около четырехсот километров на положении спутника нашей планеты вращается искусственное сооружение просто исполинских размеров. И самое страшное, мой фюрер, что на боку этого чудовища изображена большая красная пятиконечная звезда и надпись кириллицей, что прямо указывает на русских коммунистов.

– Да уж, – хмыкнул Гиммлер, – любые другие комми, кроме русских, написали бы название на латинице, а американские плутократы вдобавок сделали бы звезду белой.

После этих слов в кабинете Гитлера установилась гробовая тишина, только было слышно, как тихо плачет в углу испуганная стенографистка. Гитлер, который отличался повышенной предупредительностью по отношению к своему женскому персоналу, сам налил из графина стакан родниковой воды и отнес его девушке.

– Рейнхард, – спросил он, – успокаивая девушку, – вы утверждаете, что это все те же наши большевики в полной тайне от всего мира совершили головокружительный технологический рывок…

– Совсем нет, мой фюрер, – ответил Гейдрих, – ничего подобного я не утверждал. Как стало известно моей службе, первоначально «демоны» и большевики действовали отдельно друг от друга, не имея между собой ни малейшей координации, и лишь потом стали налаживать какую-никакую связь. У нас имеется донесение из службы функабвера, утверждающее, что пилоты «демонов» вступали в радиопереговоры с экипажами эскортируемых ими большевистских бомбардировщиков на чистом русском языке.

– Так, – сказал Гитлер, – понятно то, что ничего не понятно. С одной стороны, пилоты «демонов», как вы утверждаете, разговаривают на чистом русском языке, с другой стороны, они не имеют никакого отношения к нашей цивилизации. Как это можно совместить в одном мозгу так, чтобы не сойти с ума?

– Мой фюрер, – тихо произнес Гейдрих, – чудовищные летные характеристики «демонов» и их вооружения позволяют им терзать наши «мессершмитты», «юнкерсы» и «хейнкели» с той же легкостью, с какой закованные в сталь конквистадоры Кортеса и Писарро побивали орды голых индейцев, вооруженных дубинами. И в тоже время у испанцев тоже были местные союзники – слабые и обиженные местные племена, которых они взяли к себе на службу, чтобы с их помощью побить сильных, а потом поработить всех. А что если «демоны» уже давно задумали это вторжение, заранее выбрали себе будущего союзника, чтобы победить малыми силами и тщательно подготовились к тому, чтобы выполнить свой план? Опять же если вспомнить Уэллса с его марсианами…

– Возможно, – сказал Гитлер, – это единственная здравая мысль за сегодняшний вечер. Возможно, ты и прав, и пришествие этих новых «марсиан» грозит нам ужасающими бедами и полным уничтожением, особенно если учесть большевистские символы, которые несут на себе их аппараты. Но, вероятно, тут есть и новые возможности…

Глаза Гитлера закатились в некоем подобии припадка, он вытянул перед собой правую руку с растопыренными пальцами и начал вещать:

– В будущем германского народа я вижу огромную империю, по сравнению с которой все, что существовало прежде, это не больше, чем мелкие крестьянские наделы. Я вижу красный флаг, развевающийся над планетой, и хоть я не вижу символов на этом флаге, но это однозначно не большевистский серп и молот… Прежде чем принимать окончательное решение, которое будет грозить нам гибелью или невиданным процветанием, мы должны узнать об этих «демонах» как можно больше. Кто они, откуда пришли к нам, как они выглядят и, самое главное, чего они хотят от немецкого народа и почему ведут с ним борьбу на истребление. Сделайте это, Рейнхард, и история возвеличит вас до небес…

Неожиданно Гитлер вышел из транса и, сильно ссутулившись, отвернулся к стене.

– А теперь оставьте меня все, кроме Рейнхарда, – буркнул он, – мне надо хорошенько обо всем подумать и обсудить с единственным человеком, которому я могу доверять.


30 июня 1941 года, поздний вечер, Ивацевичи.

Кровавое солнце наконец-то ушло за горизонт и израненную землю покрыли темно-синие вечерние сумерки. Уходил в прошлое жаркий во всех смыслах последний день июня сорок первого года. В горле першило от пороховой и тротиловой гари, на зубах отчаянно скрипел песок. Битва за Ивацевичи сего дня была выиграна советскими войсками. По крайней мере, несмотря на крайнюю настойчивость противника и ожесточенные бои, гремевшие здесь от рассвета до заката, позиция эта так и осталась за советскими войсками. Но обо всем по порядку.

Поняв, что рубеж, прикрытый рекой Гривдой, в направлении Слонима прорвать никак не получается, генерал Гудериан изменил направление главного удара и утром тридцатого числа обрушил основную мощь двух моторизованных корпусов на окопавшуюся в Ивацевичах механизированную группу генерала Борзилова. Правда, и советские войска все это время не сидели сложа руки. Поскольку в районе Слонима сражение в общих чертах было завершено, противник оттеснен за реку, а мосты подорваны, в течение ночи к Ивацевичам прибыли дополнительные силы. Первым в распоряжение генерала Борзилова поступил сводный тяжелый гаубичный полк на мехтяге, за ним сводный легкий артиллерийский полк и два также сводных стрелковых полка, собранных из мелких групп окруженцев.

Поэтому когда с первыми лучами солнца, из-за леса от поселка Майск загавкали германские гаубицы, им в ответ гулко и солидно рявкнули МЛ-20 сводного гаубичного полка – мол, уймитесь, здесь вам не тут. При этом применение планшета, опирающегося на спутниковую разведывательную сеть, опять принесло буквально чудодейственный результат. После получасовой дуэли немецкая артиллерия утухла и возникала потом только в отдельные короткие моменты, чтобы мгновенно заткнуться после первого же ответа. А что еще делать, когда немецкие снаряды по указаниям звукометристов летят «примерно туда» (если вообще долетают до позиций большевиков), а советские один за другим ложатся прямо на немецкие огневые, круша орудия, убивая и калеча артиллеристов. К тому же артиллерийские наблюдатели, которые должны корректировать огонь по наспех созданному рубежу обороны, как всегда в таких случаях, пали невинной жертвой расчетов тяжелых лазерных ружей, которые перестреляли их как рассевшихся по веткам глухарей.

Около восьми часов утра, когда солнце было уже высоко, Гудериан, поняв, что внятной артподготовки уже не получится, двинул вперед свой танковый клин. От излучины Гривды до опушки болотистого леса раскинулся прибрежный лужок шириной примерно в полкилометра. По лесу может пройти только пехота мелкими группами, но там засели веселые имперские егеря и злые советские бойцы из сибирских лесовиков, на ходу хватающие егерские ухватки и хитрости. А это значит, что войти в лес немецкие солдаты могут, а вот выйти обратно – нет. Туда пойдешь – обратно не вернешься, «барса кельмес» по-гиурски. После нескольких бесследно сгинувших без единого выстрела разведывательных групп в этот проклятый лес никто не совался, тем более что это такое буйное нагромождение деревьев ничуть не напоминало чистенькие и аккуратные немецкие леса.

Таким образом, немецкие танки с пехотой атаковали исключительно в узкой пятисотметровой полосе, где тут же подверглись обстрелу из тяжелых лазерных ружей и закопанных по самые башни легких танков БТ-5 и Т-26, прикрытых на позициях самодельными маскировочными сетями. Баллистика у 45-мм танковых пушек такая же, как и у противотанковых сорокопяток, к тому же в танковой башне расчет защищен броней от пуль и осколков. А с неба на эту полосу смерти редко сыпались фугасные снаряды крупных калибров и очень часто трехдюймовые шрапнели еще шестнадцатого года французской выделки. Танкам шрапнель как слону дробина, зато пехоту от брони они отсекают вполне успешно. И не только отсекают – не зря же в прошлую Великую войну русские трехдюймовки у германцев назывались «косой смерти».

Так до полудня были отбиты три самых свирепых атаки, в результате которых немцы добились только того, что повыбивали весь закопанный в землю советский бронехлам, да заставили своими сгоревшими и подбитыми коробками все подходы к советским окопам. Ну и еще во время последней атаки, выстрелив последние шрапнели, замолчал сводный легкий артиллерийский полк, превратившийся в обузу до тех пор, пока не найдут и не доставят снаряды для полковых орудий калибра 76-мм.

Теперь немецкая пехота могла между сгоревших железных коробок почти беспрепятственно подобраться к советским окопам, однако потери в живой силе и технике во время этих атак ужасали. В 18-й и 10-й танковых дивизиях, совокупно было потеряно и повреждено более ста пятидесяти танков, среди которых были почти все тяжелые T-IV, которые шли в авангарде танкового клина. Потери в живой силе тоже были значительными. Можно было считать, что во время этой атаки ранеными и убитыми немцы потеряли целый пехотный полк из четырех имевшихся на утро этого дня.

Даже если в результате последующих атак советскую оборону удастся прорвать, все равно можно констатировать, что и 46-й, и 47-й моторизованные корпуса в любом случае утратили пробивную способность. Остаток танкового парка, в основном легкого, не дает им никаких преимуществ перед аналогично вооруженными соединениями РККА. И тогда Гудериан пошел ва-банк, бросив в атаку помимо сильно потрепанных панцергренадерских частей 10-й и 18-й танковых дивизий еще и эсесовцев из дивизии «Дас Райх». Задача он ставил следующую – используя корпуса сгоревших танков как прикрытие, подобраться к советским окопам вплотную и броситься в штыки. Мол, большевиков немного, и спасает их только огневая мощь, а на коротком расстоянии их можно без труда растоптать.

Первую атаку, в которой эсесманы держались позади простых пехотных топтунов, бойцы генерала Борзилова отбили, хотя и с превеликим трудом. Но в пулеметах почти закончились патроны, даже в стрелковых цепях на одну винтовку осталось по одной обойме, так что следующая атака обещала стать последней. Утешало бойцов лишь то, что идти к святому Петру теперь можно было с гордо поднятой головой, в окружении целой толпы убитых врагов – это же гораздо лучше того положения, когда тебя убивают, а ты не можешь сделать ничего. Приготовились к последней сватке и бойцыцы штурмовой пехоты, относившиеся к этому делу философски. Если надо, значит надо; во славу Империи, за Родину, за Сталина – вперед… Во главе мотоброневого отряда приготовился к контратаке и генерал Борзилов, пусть почти нет снарядов и патронов, но есть броня и гусеницы, на которые можно намотать еще немало врагов.

И вот в самый решающий момент к Ивацевичам волчьим скоком (сто шагов шагом, сто шагов бегом) подошла дивизия бывших военнопленных генерала Степанова, которая по дороге разграбила немецкий склад трофейного вооружения. Правда, вооружиться парням удалось весьма условно, потому что на складе было все, кроме патронов. Но есть же штыки, приклады, саперные лопатки, наконец, а также руки, ноги, ножи и оскаленная в яростной гримасе ненависть. Сходу бросившись в схватку, вчерашние военнопленные буквально разметали эсэсманов по сторонам, заставив уцелевших спасаться бегством еще несколько километров. Чтобы духу их тут больше не было. Отличились и бойцыцы штурмовой пехоты, которые дрались яростно и с вдохновением, в результате чего оставили по себе очень страшную память у солдат вермахта.


тогда же и там же. Капитан штурмовой пехоты Ария Таним.

Ну вот, кажется, и все. Рукопашный бой закончился нашей полной победой; не слышно больше вскриков и звуков ударов. Девочки, негромко переговариваясь, отряхивают руки и оправляют свою форму после того, как от души оторвались, разметывая дейчей по сторонам. Они перекидываются шутками; да уж, для нас рукопашная – это нечто вроде развлечения, так как жалкие дерганья дейчей, пытающихся справиться с нами, были просто смехотворны, даже если их приходилось по четверо на одну. Как выражаются хумансы, «мы их давили голыми руками».

Не без удовольствия я вспоминаю дикий ужас в их белесых глазах, перекошенные рты, бледные лица, когда они сталкивались с нами вплотную. Ведь они прекрасно осознавали, что против нас они лишь жалкие букашки… но все равно в смертельном отчаянии они предпринимали жалкие попытки хоть как-то достать нас ударом штыка или выстрелом в упор. И погибали от встречных ударов; кто со свернутой шеей, кто от удара в грудь, кто ломающего ребра, а кто проткнутый штыком собственной же винтовки.

Девочки весело и с огоньком громили этих дейчей. Вот так, врукопашную, когда можно было видеть все их эмоции и выразить свои… О, это было нечто, ведь там, в утраченной нами Империи, нас вид никого не удивлял, а в этом мире мы воспринимались как ужасные потусторонние демоны, как грозные ангелы мести, спустившиеся с небес, чтобы покарать лишенных совести проклятых фашистов за все их бесчинства.

Оглядываюсь вокруг. Кажется, живых не осталось – ну еще бы, обычно там, где работает штурмовая пехота, правки уже не нужны. Неожиданно мой взгляд выхватывает какое-то едва уловимое движение – там, у дерева, где лежит несколько трупов дейчей. Подхожу ближе. Гляди-ка ты – недобиток! Прямо на меня смотрят огромные синие глаза – с ужасом и мольбой. Лицо совершенно белое, и только алая струйка стекает с уголка рта. Ах, ну да – штык угодил ему под ребра, зацепив легкое…

Проклятый фашист смотрит прямо на меня и мелко трясется. По его лицу пробегают конвульсии. Он лежит на спине и держит перед собой руки, словно защищаясь. Его губы шевелятся, кажется, он что-то бормочет.

– Nein, Nein, Bitte, t"otet mich nicht…

Наверное, он просит пощадить его. Он похож на смертельно напуганного маленького грызуна, попавшего в лапы свирепому хищнику. В моей голове проносится мысль – а что ж ты пришел с оружием на эту землю? Разве те, против кого ты воюешь, сделали тебе что-то плохое? Ты сам убивал их не задумываясь, а теперь понял, что и к тебе пришел неотвратимый конец?

Я ухмыльнулась. Потянулась за висящим на поясе штурмовым ножом. Вот оружие уже в моей занесенной руке, и дейч не сводит глаз с волнистого лезвия, беззвучно шепча молитвы своему богу, зная, что через секунду он умрет…

Но что-то остановило меня. Что-то удержало мою руку от того, чтобы сразу всадить нож в это тщедушное тельце. Какой-то частью сознания я дивилась себе, почему не могу хладнокровно убить этого вражеского солдата. Раньше за мной такого не водилось – мы, бойцыцы штурмовой пехоты, всегда отличались хладнокровием и не знали, что такое сантименты. Но сейчас я почему-то не могла убить этого мальчишку в серой форме, этого врага, нагло пришедшего на чужую землю с намерениями поработить ее!

Это все его глаза. Сколько раз я сталкивалась со взглядом того, кого через мгновение мне предстояло убить! И всегда я видела в нем ненависть. Сквозь отчаяние и мольбу о пощаде я видела нечто темное, чуждое – то, что и делало нас противниками на глубоком уровне идеологии и мировоззрения, то, что никак не могло быть преодолено, так как являлось выражением сути.

Но этот мальчишка… Я внезапно с какой-то ошеломляющей ясностью поняла, что он не убийца. Это было впервые со мной. Я не смогла вонзить в него нож. Я опустила руку и продолжала смотреть в эти невозможно синие глаза, в которых теперь плескалось безмерное облегчение.

Ко мне подошли девочки. Увидев недобитка и мою опущенную руку с зажатым в ней ножом, они вопросительно глянули на меня. Но я, ничего не объясняя, сказала, что по праву победителя я оказываю ему милость и оставляю в живых, после чего приказала унести этого дейча и оказать ему медицинскую помощь. Так и было сделано. Я же, ошеломленная произошедшим в моей душе, присела на траву.

Вокруг бурлила невидимая глазу жизнь неприметных существ, которым не было дела до того, что тут только что происходило. Стрекотали насекомые, какие-то крылатые букашки перелетали с цветка на цветок. Я ощущала энергию этой Земли, ее тепло, обволакивающее меня. Казалось, она разговаривает со мной, пытаясь донести до меня что-то важное. И под ее влиянием я менялась. Я уже не была той, что прежде. Новые чувства открылись мне с той поры, как мы с генералом Борзиловым сидели на крыльце… Это было похоже на то, как если бы из моей души стали прорастать невидимые корни, уходящие в эту землю… Я становилась одной из них – этих людей, для которых эта планета была матерью, к которой все они были привязаны, не ведая других миров и бесконечных космических просторов… Все было у них просто и бесхитростно, но в то же время возвышенно и одухотворено… Их разум был устроен так, чтобы воспринимать ментальные посылы того, кто рядом; у нас же, существ с более обособленным сознанием, все это достигалось научными методами. Да, нам было чему у них поучиться. Но и мы можем дать им очень многое…

Мои мысли вернулись к генералу Борзилову. Всякий раз, вспоминая наш поцелуй на крыльце, я чувствую, как моя душа парит. Поцеловав меня, он почти сразу заторопился уходить, оставив меня, честно говоря, в некотором недоумении. Ну да, мы привыкли, что за поцелуем обычно следует секс, но эти хумансы, похоже, придерживаются несколько другого образа поведения… Наверное, им нравится само это ощущение преддверия близости… Я, конечно, могу только строить предположения на этот счет, но думаю, что не ошибаюсь, так как уже начала немного понимать их ментальность.

Когда я думаю о Борзилове, то непроизвольно начинаю искать его взглядом. Ну да, вот и он! Направляется ко мне… Весь такой разгоряченный после боя, взволнованный. Да и я, наверное, тоже выгляжу возбужденной…

Я сняла с головы шлем и вынула шпильки из прически. Люблю тот момент, когда после сражения можно отпустить свою косу и насладиться тем, как голову обдувает свежий ветерок. Машинально я заправила за уши выбившиеся пряди и только потом подумала – а ведь местные женщины делают так, когда пытаются завлечь мужчину… Они даже эти пряди так и называют: «завлекашечки».

Я мысленно усмехнулась. Да, я будто становлюсь одной из них, и мне приятно это осознавать. Как я уже говорила, флирт с мужчиной здесь имеет свои тонкости. Ну, то есть, он, по сути, и состоит из тонкостей. Здесь женщины «клеят» мужчин совсем не так, как это принято у нас. У нас все происходит очень просто – подходишь к мужчине и говоришь, что он тебе нравится… Он тебе – встречный комплимент. Ну, пообщались немного, посмеялись – и вперед, в постель. А оказывается, все может быть совсем по-другому – тонко, трепетно и восхитительно прекрасно… Ночь, звезды, стихи… И чтобы поцеловать женщину, мужчины этого мира спрашивают у нее разрешения!

Уже издалека я любуюсь на него. Пружинистая походка, восхитительная пластика движений… Улыбка на разгоряченном лице… Интересно, что он мне скажет? Впрочем, это неважно. Главное, что вот сейчас он сядет рядом и я снова почувствую, как с каждым ударом сердца моя душа возносится все выше и выше…

А он, как всегда, оробел, оказавшись рядом со мной. Я жестом пригласила его сесть рядышком.

– Спасибо, Ария, вы вовремя пришли нам на помощь, – произнес он, мотая на палец травинку и избегая смотреть мне в глаза. Его взгляд лишь иногда останавливался на моем лице, в основном бесцельно скользя по окрестностям за моей спиной. Но каждый раз, будучи направленным на меня, взгляд этот наполнялся теплотой, вызывая во мне ответный жар.

Что мне нужно было ответить на его слова благодарности? «Не за что», как часто принято у хумансов, или «пожалуйста»? Или так: «спасти вашу жизнь – для меня большая честь»? Нет, не то.

Я просто пожала плечами, не сказав ничего. Однако взглядом я старалась выразить все то, что чувствую к нему. Был бы это один из «наших», я бы не сомневалась, как себя дальше вести. Но с хумансами этого мира так было нельзя – я уже успела это понять. В их представлении наш образец флирта выглядел бы крайне грубо и просто. Да и не могла я уже следовать нашим моделям поведения. Вся моя душа жаждала романтики и возвышенных переживаний, тоску по которым пробудили во мне те стихи, которые он мне читал тогда, на крыльце…

Он боролся со своим смущением. Я подумала – а если бы на моем месте был кто-то из обычных женщин этого мира, как бы он вел себя? И почему-то я решила, что все было бы точно так же. Значит, я для него не просто экзотическая штучка, внушающая благоговение, а привлекательная женщина, которая ему очень нравится…

– У вас великолепная коса… – сказал он, глядя на мои волосы.

Меня обрадовал этот комплимент. Ну разве кому-то из «наших» мужчин пришло бы в голову восхититься волосами? Ведь у нас у всех, у бойцыц, были великолепные волосы, которые мы заплетали в косы и укладывали венчиком под шлем. Ну да, у меня коса была чуть гуще и золотистее, чем у остальных… И от его слов я ощущала себя особенно прекрасной и желанной.

– Спасибо… – ответила я и переместила косу на грудь, чтобы он мог беспрепятственно ею любоваться.

– Вы очень красивая, Ария… – сказал он. В глазах его стояла легкая дымка; теперь он не отводил от меня взгляда, хоть и продолжал смущенно теребить травинку.

Мне оставалось лишь скромно потупиться – наверное, именно так поступила бы женщина этого мира в подобной ситуации. У меня кружилась голова от близости этого мужчины. Я старалась не смотреть ему в глаза – боялась, что не удержусь и сама поцелую его. А нельзя! Они – это не наши мужчины. Все время приходится себе об этом напоминать. Но и в то же время интуитивно я чувствую, что через эту сдержанность приобретаю намного больше, чем могла бы, прояви я себя так, как принято у нас. Целая гамма невиданных эмоций проходила сквозь меня упоительными волнами. Мне хотелось не просто заняться с этим мужчиной сексом. Мне хотелось быть с ним – в том смысле, в каком это подразумевают обитатели этого мира. И что-то мне подсказывало, что и он относится ко мне отнюдь не легковесно.

– Знаете что, Ария… – сказал он, – а давайте как-нибудь, когда станет поспокойнее, прогуляемся с вами в лес.

– В лес? Зачем? – удивилась я столь странному предложению. Я не могла понять, что можно найти интересного в лесу – там просто деревья и все. Насчет леса – это к егерям, а не к нам, штурмовым бойцыцам.

– Ну… – несколько растерялся он, – видите ли, я люблю лес. Там грибы, ягоды. Белки скачут. – Он смущенно покашлял. – Я бы вас в кино пригласил, если бы мы находились не на войне… А так… Знаете, просто хочется взять вас за руку, и чтобы вокруг нас были тишина и безлюдье. Рассказать о себе… Послушать о вас… А вы разве никогда не были в лесу?

– Не была, – покачала я головой.

– Надо же… – он смотрел на меня с нежностью и оттенком любопытства, качая головой. – Ну так мы договорились? Как выдастся спокойная минута, мы совершим прогулку. Узнаем друг друга получше…

– Хорошо… – согласилась я. И почему-то отчетливо осознала в этот момент, что уж там-то, среди деревьев, где никто не сможет нас видеть, я смогу наконец отдаться своему чувству сполна. Не знаю точно, как это будет, но уверена, что все будет так, как надо. Потому что я… потому что я люблю этого человека.


30 июня 1941 года. Полночь. Лондон. Бункер премьер-министра Англии.

Премьер-министр Уинстон Черчилль.

Даже здесь, глубоко под землей, ощущались тяжелые содрогания почвы. Наверху германские люфтваффе совершали очередной ночной налет на Лондон. Там, под черными небесами, парили аэростаты воздушного заграждения, захлебываясь, часто лаяли зенитные автоматы и с солидной гулкостью били крупнокалиберные зенитные орудия, расцвечивающие небо яркими вспышками разрывов и огненными пунктирами трасс. В ответ из этой бездонной черноты на лондонские кварталы десятками сыпались фугасные и зажигательные бомбы, которые разрушали дома, вызывали пожары, убивали и калечили горожан. Правда, с тех пор, как Гитлер начал войну на Востоке (а на самом деле примерно с середины мая), эти налеты ослабли, сделались не такими частыми и интенсивными. Ну так что поделать – большая часть люфтваффе переместилась на восток и сейчас ожесточенно воюет с русскими.

Сэр Уинстон уже знал, что первый удар гуннов был настолько страшным, что на большей протяженности линии фронта авиация большевиков просто перестала существовать, и германцам все же удалось обрести вожделенное господство в воздухе; правда, не там, где она планировала сделать это первоначально. Ну что ж – у британцев появилась возможность воочию понаблюдать за тем, от чего их отвел Бог, когда королевские военно-воздушные силы выстояли в жесточайшей борьбе и не показали ни грана* слабины. Как раз ожесточенное сопротивление британских пилотов германскому воздушному наступлению и стало причиной того, что Гитлер отказался от вторжения на Британские острова, обратив свой взор на восток, в сторону большевистской России. В тот момент и Черчилль, и прочие британцы вздохнули с облегчением. Бешеный зверь, специально выращенный для похода в восточном направлении, наконец-то обратился к предначертанному для него пути. Жаль только, что при этом он сначала загрыз одного своего дрессировщика и сильно искусал другого**.

Примечание авторов:

* Гран (от лат. granum – зерно, крупинка) – устаревшая единица массы на основе веса среднего ячменного зерна.

** имеется в виду завоеванная Гитлером Франция и подвергнутая тяжелым бомбардировкам Британия.

Правда, несколько последних дней на востоке творилось нечто невероятное и неприятное. Большевистский вождь пока еще не дозрел до того, чтобы просить помощи против гуннов у своих самых старых и заклятых врагов, а вот теперь появились сведения, что помощи он уже и не попросит – никогда и ни у кого. Эту информацию, пришедшую по линии секретной службы его Величества (SIS), в бункер премьер-министра принес лично ее глава Стюарт Мэнзис. Агенты британской разведки имеются везде, даже в таких сверхзакрытых странах, как гитлеровская Германия и сталинский СССР.

В Германии еще со времен Бисмарка было полно англофилов, и официальная нацистская идеология считала англичан не мусорной нацией унтерменшей, а конкурирующей с немцами расой господ*. Но если верна прямая теорема, то верна и обратная. В Германии тоже было предостаточно англофилов, считающих, что счастье их страны в союзе с Великобританией, и готовых неустанно работать ради этого союза, сообщая совершенно секретные сведения не менее секретной службе его Величества.

Примечание авторов: * первоисточником человеконенавистнической идеологии стала книга Хьюстона Стюарта Чемберлена (не путать с лордом Чемберленом премьер-министром Великобритании) «Основы XIX века», в которой он обосновывает существование высшей нордической расы господ и ее вечное противостояние с мировым еврейством. Сей Хьюстон Стюарт Чемберлен родился в Великобритании, в городке Саутси (Хэмпшир) в семействе британского адмирала, но, женившись на дочери Рихарда Вагнера Еве, постоянным местом проживания выбрал для себя немецкий город Байройт, где и скончался в 1927 году.

В Советской России картина была хоть и похожей, но несколько иной. Там в правящей партии со времен «до без царя» осталась небольшая, но сильно отравленная заноза в виде «товарищей», завербованных все той же секретной службой его Величества во время их пребывания в британской эмиграции. Наивысшая концентрация таких людей имелась в НКИДе у Молотова (наследие тех времен, когда международными делами в СССР крутил Литвинов), и именно эти «товарищи» переправляли совершенно секретные сведения сначала в Лондон своему подельнику советскому послу Майскому, а уже тот сливал их своим кураторам из SIS. Были у британской разведки, разумеется, и другие каналы получения информации, да только они работали значительно медленнее, и информация по ним поступала с большим опозданием.

Черчилль с нетерпением ждал доклада Стюарта Мензиса. Его преследовало чувство, что информация, которую ему предстояло услышать, очень сильно изменит ход его мыслей относительно ситуации на советско-германском фронте.

Наконец глава SIS прибыл пред светлые очи премьер-министра. Проницательный взгляд Черчилля успел отметить, что тот, хоть и держится как обычно, все же несколько взволнован.

– Итак, сэр Уинстон, – сказал Стюарт Мэнзис, раскладывая на столе бумаги, – информация, полученная нами по агентурным каналам с обеих воюющих сторон и подтвержденная визуальными наблюдениями, чрезвычайно серьезна в плане возможных последствий и настолько же фантастична. Но и гунны, и большевики действуют так, как будто это явление никакая не мистификация, а самая что ни на есть реальность.

– Постойте, Стюарт, – недовольно проворчал Черчилль, перекатывая в углу рта замусоленный огарок гаванской сигары, – я вообще не понимаю, как информация, которая выглядит как фантастика, может быть серьезной в плане возможных практических последствий?

Вместо ответа глава SIS выложил перед премьер-министром несколько фотографий в крупном формате.

– Вот это фото через свой телескоп сделал Оксфорд, – сказал он, указывая на первую в стопке, затем, раскрыв снимки веером, ткнул пальцем в остальные. – Это Кембридж, а это Гринвич. То, что болтается над нашими головами почти на круговой орбите, имеет длину больше четверти морской мили и выглядит весьма угрожающе. Кстати, обратите внимание – цвет пятиконечной звезды красный, что явно указывает на причастность к этому делу большевиков…

– Ну-ка, Стюарт, ну-ка… – Черчилль подтянул к себе по очереди все три фотографии и достал из ящика стола лупу, с которой обычно читал топографические карты, – только сперва скажите – почему я не должен считать это обыкновенной мистификацией, своего рода розыгрышем, сделанным с целью слегка позабавить меня в сложившейся нелегкой ситуации? – Скептически приподняв одну бровь, он бросил быстрый взгляд на своего собеседника. – Русские тоже оказались неспособными устоять на ринге перед гуннами, они спасаются бегством, а гунны догоняют их и бьют.

– Если это розыгрыш, – показал головой Стюарт Мэнзис, который держался спокойно и уверенно, – то как раз гуннам от этой шутки не до смеха. Наш агент в люфтваффе доносит нам, что немецкие летчики в панике. С двадцать седьмого числа в небе над Россией начали действовать белые боевые аппараты стреловидной конструкции, встреча с которыми в воздухе означает для германских пилотов выбор между кладбищем или пленом. Вот фотографии еще от двадцать седьмого числа, сделанные самими пилотами гуннов и сумевшими все же скрыться от преследования (потому что их никто не преследовал). Наш агент в люфтваффе, заполучивший эти снимки и понявший их чрезвычайную важность, сумел переправить их нашей резидентуре в Швейцарии, а уже та отравила их в Лондон на скоростном бомбардировщике «Москито». Обратите внимание, – он ткнул пальцем на одну из фотографий, – вот это «демон» куда-то торопится. Крылья сложены и прижаты к корпусу, а сам он похож на наконечник копья. Скорость при этом – тысяча узлов или даже больше. А вот он, – Мэнзис указал на объект на другом снимке, – никуда не спешит – скорость почти как у обычного самолета и раскрытые длинные тонкие крылья растопырены в воздухе.

– А что русские? – спросил Черчилль, нахмурившись и продолжая разглядывать фотографии. – Что они говорят о этих таинственных пришельцах?

– А у русских, – ответил Стюарт Мензис, – как всегда, все тихо и спокойно. В их прессе ни о чем подобном писать не будут, но их вождь Сталин уже сутки не появлялся в своем кабинете в Кремле. Согласно официальной информации, у него острая респираторная инфекция, а по неофициальным сведениям, это какие-то важнейшие переговоры. Наш источник в их ведомстве иностранных дел сообщает, что их шеф Молотов утром тридцатого числа появился с каким-то документом, который был записан в официальный реестр под странным наименованием «Соглашение о присоединении». Больше об этом документе ничего неизвестно, воочию его никто из наших людей не видел, в настоящий момент если он и существует, то хранится в личном сейфе Молотова. Гораздо важнее те пертурбации, которые произошли в их военной среде. Генерал Жуков был снят с поста начальника генерального штаба и направлен командовать Западным фронтом на замену бедняге Павлову, а его место занял маршал Шапошников, год назад снятый с этой должности по состоянию здоровья, Впрочем, маршал в свои обязанности тоже не вступил, взяв больничный на неопределенный срок. Вместо него в генштабе всем заправляет совсем молодой генерал Василевский, который еще совсем недавно был всего лишь первым заместителем первого заместителя…

– И вы думаете, – палец Черчилля постучал по фотографии космического крейсера; его острый взгляд при этом был направлен на собеседника, – что вся эта московская чехарда связана с нашим неожиданным гостем и теми летательными аппаратами, которые находятся на его борту? Кстати, как вы думаете, почему эти «пришельцы» атакуют самолеты гуннов только над русской территорией, а до нас им как бы и вовсе нет никакого дела?

– Это значит, – ответил Сюарт Мензис, – что «пришельцы» воюют в основном не с гуннами, а за русских большевиков. И это факт. Когда они побьют гуннов, сэр Уинстон…

– … то, возможно, обратят свое пристальное внимание на Британию, – подхватил мысль Черчилль и вновь склонился к снимку, водя лупой. Несколько секунд стояла напряженная тишина. – Впрочем, пока мы еще ничего не знаем об этих «пришельцах», кроме самого факта их существования и некоторых пикантных подробностей. – Тут Черчилль отложил в сторону снимки и лупу и серьезно посмотрел на Мензиса. – Ваша задача, Стюарт – как можно скорее выяснить все недостающие подробности и доложить мне, кто эти пришельцы, откуда они взялись, какие у них планы и каковы их взаимоотношения с большевиками и лично с добрым дядюшкой Джо…

Сделав паузу, Черчиль пыхнул огарком сигары и продолжил, теперь глядя куда-то в сторону:

– Но возможно, что все еще не так страшно; также вероятно, что у нас на горизонте появился враг, который будет поопаснее гуннов. Космическое могущество, отданное в руки русских большевиков, не вызывает у меня большой радости. Надо будет выйти на контакт с этими пришельцами и дать им понять, что сотрудничество с Британской империей будет для них значительно выгоднее, чем с Советской Россией. – Он немного помолчал, а потом строго посмотрел на Мензиса. – Да, и проследите за тем, чтобы в газеты не просочилось ни строчки, а то начнется такой хаос и смятение умов, который будет похуже паники от уэллсовского вторжения марсиан. – Черчилль принялся сосредоточенно тушить сигару в пепельнице. – Одним словом идите, мистер Мензис и работайте, – не глядя на собеседника, сказал он. – И помните – от того, насколько хорошо вы сделаете свое дело, зависит судьба Британии. Если вы добьетесь успеха, то она вас не забудет, в противном случае уж не обессудьте… – От его быстрого зловещего взгляда Мензис поежился. – Аминь.


Часть 3 | Визит «Полярного Лиса» | Послесловие







Loading...