home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


«Галерея Штерна» открывается вновь

Тем вечером я ничего родителям не сказал. Чем дальше, тем сильнее давило меня чувство вины, смешанное с первобытным страхом разоблачения. В ночи казалось, что это не стрелки тикают на часах, а дамоклов меч раскачивается у меня над головой. В голове снова и снова звучал голос зовущей на помощь Греты, снова и снова перед глазами вставала страшная картина: герр Коплек прижал Грету к дереву, взгляд ее глаз, обычно спокойный и уверенный, полон ужаса и бессильного страха. От этого мои чувства к ней делались ярче, чем когда-либо прежде, страстное желание видеть ее нарастало, как жар у опасно больного.

Утором я не стал спускаться в подвал и потом весь день делал все, чтобы ненароком не столкнуться с герром Коплеком. По пути в школу и обратно я подолгу околачивался возле подъезда в надежде встретиться с Гретой, но она так и не появилась. Открытка и подвеска были у меня при себе на случай, если все-таки выпадет возможность тайком передать их Грете. Больше всего на свете мне хотелось поговорить с ней, убедиться, что у нее все в порядке, и понять, знает ли про нас с ней ее отец – от нее самой или от Коплека.

День прошел без приключения, и к вечеру мне стало немного спокойней. Ужинали мы все вместе, что в последнее время бывало редко, потому что отец работал допоздна, а мы с мамой вечерами разносили посылки. На ужин мама приготовила нехитрое блюдо из лапши, перетертой тушеной репы и подливы, в которой даже попадались отдельные мясные волокна – мясо мы теперь покупали редко и только самого низкого сорта. Хильди называла это блюдо «тушеными шнурками».

Мы только-только сели за стол, когда в дверь громко постучали. Мы все замерли. После ареста дяди Якоба мы много наслушались о том, как гестапо без всяких объяснений забирает людей по ночам.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросил отец у мамы.

– Нет, – тихо ответила она.

Я, услышав стук, решил, что это герр Коплек пришел со мной поквитаться. Отец затаился, будто надеялся, что незваный гость уйдет. Но через несколько мгновения стук повторился.

– Герр Штерн? – раздался голос из-за двери. – Это я, Фриц Диркс.

Отец сделал удивленное лицо, встал и пошел открывать.

Фриц Диркс работал в крупной компании, которой в нашем квартале принадлежало несколько многоквартирных домов, в том числе тот, где жили мы. Кроме того, он был большим любителем искусства. Друзьями они с моим отцом не были, но отношения поддерживали хорошие. Герр Диркс бывал в галерее на вернисажах, а несколько лет назад даже купил у отца какую-то живописную работу.

Из кухни я видел, как отец впустил герра Диркса, высокого сухопарого старика, тщетно маскировавшего лысину последними оставшимися на голове седыми прядями. Он держал в руке шляпу-котелок, выражение лица у него было при этом чрезвычайно серьезным.

– Прошу простить меня за беспокойство, герр Штерн.

– Ничего страшного, герр Диркс. Пожалуйста, проходите. Не хотите чего-нибудь выпить?

– Нет-нет, спасибо.

– Чем, в таком случае, я могу вам служить?

– Боюсь, у меня к вам крайне неприятное дело.

– Да?

– Ваш сын уличен в неподобающем поведении.

– Карл?

– Да. Его обвиняют в том, что он непристойно домогался дочери Хаузеров.

– Что?

– Это неправда! – Я вскочил и бросился в прихожую. Мама с Хильди поспешили за мной.

– Хильдегард, немедленно ступай к себе, – скомандовал отец.

– Ну папа…

– Да, Хильди, пойдем, – сказала мама.

– Мамочка, ну пожалуйста… – начала хныкать Хильди.

– Пойдем, – повторила мама, взяла ее за руку и повела из прихожей.

Когда они скрылись в комнате Хильди, герр Диркс продолжил:

– Герр Коплек застал их в подвале за предосудительным занятием.

– Коплек врет! – выпалил я.

– Карл! – Отец жестом велел мне придержать язык, а затем обратился к Дирксу: – В чем конкретно обвиняют моего сына?

– Подробностей я не знаю. Достаточно того, что между ними происходил неприемлемый телесный контакт.

– Мы ничего плохого не делали, – сказал я. – Коплек сам…

– Карл, – снова прервал меня отец. – Что у тебя с дочерью Хаузеров?

– Мы с ней друзья. Близкие друзья. Она бы никогда не сказала, что я делаю что-то неприемлемое.

– Она ничего не говорила, – сказал герр Диркс. – И не скажет. Родители не хотят, чтобы ее впутывали в эту историю. Поэтому они отказываются что-либо подтверждать или отрицать. Им нужно, чтобы все скорее закончилось.

– Коплек все наврал, – сказал я.

– Юрген Коплек работает в нашей компании семнадцать лет. Человек он не слишком приятный, но с обязанностями справляется безупречно. Боюсь, в сложившейся ситуации я буду вынужден просить вас съехать с квартиры.

– Съехать? – ошарашенно воскликнул отец. – Это вы, наверно, так шутите.

– Боюсь, я совершенно серьезен.

– И все из-за такой ерунды! Им по шестнадцать лет, они держались за руки…

– По словам герра Коплека, они зашли гораздо дальше рукопожатия.

– Папа, Коплек все выдумал. Это он сам, а не я, вел себя непристойно. И вообще, он просто ревнует.

– Я пришел сюда не для того, чтобы разбирать, кто из вас с герром Коплеком прав, а кто виноват, – прервал меня герр Диркс. – Однако не могу не заметить, что вряд ли кто-то поверит, будто ариец сорока двух лет от роду способен испытывать ревность к шестнадцатилетнему еврею. Вы должны отдавать себе в этом отчет.

– Отдавать отчет? – сказал отец. – Я отдаю себе отчет в том, что мы живем здесь уже десять лет. Целых десять лет! И всегда, даже в самые трудные времена вовремя вносили арендную плату. Разве не так?

– Все так. Но разговор сейчас не об этом.

– И, в конце концов, у нас как у жильцов тоже есть определенные права.

– К сожалению, в свете последних событий с этим нельзя безоговорочно согласиться. Правду говорит герр Коплек или нет, но скандальные слухи дошли до соседей, в том числе до членов партии. А мне неприятности ни к чему. Как и всем остальным. – Герр Диркс понизил голос. – Послушайте, я вполне допускаю, что ваш сын говорит правду. И мне, откровенно говоря, ужасно жаль, что так получилось. По мне, лучше бы все вышло иначе. Но, учитывая сложившуюся ситуацию, я не могу остаться в стороне. И поэтому вынужденно прошу вас освободить квартиру.

– Учитывая сложившуюся ситуацию… – пробормотал отец себе под нос. – А что, если мы откажемся?

– Слово «прошу» я употребил исключительно из вежливости. А если без околичностей, то вас выселяют, герр Штерн. И не пытайтесь поднимать шум. Этим вы ничего не добьетесь и только наживете дополнительные неприятности.

– И куда нам теперь деваться? – спросил отец, обращаясь скорее к самому себе.

– Будь моя воля, я бы с радостью вам помог, герр Штерн. Но, к сожалению, правила, принятые в нашей компании во исполнение новых законов, не позволяют сдавать свободное жилье евреям. Даю вам время до конца недели. И еще раз прошу меня извинить.

С этими словами он надел на голову котелок и вышел. Мы с отцом застыли в молчании. Я ждал, что он набросится на меня с упреками – это же из-за меня всю семью выселяли в никуда. Но вместо этого отец тяжело вздохнул и сказал:

– Осталось придумать, как рассказать об этом маме.

– Папа, я…

– Не надо ничего объяснять. Я верю, что ты вел себя, как благородный человек. Или, во всяком случае, проявил ровно столько благородства, сколько она от тебя ожидала. – Отец улыбнулся. – Я ведь тоже был мальчишкой. И хочу, чтобы ты помнил, что добиваться внимания девушки – правильно при любой власти. Ни за что нельзя лишать себя этой радости, одной из самых ярких в жизни. Вот. А теперь пора паковать вещи.

Он пошел разговаривать с мамой, оставив меня наедине с нахлынувшими переживаниями. До сих пор мне не приходило в голову, что отец понимает меня гораздо лучше, чем я когда-либо мог надеяться. Несмотря на все обрушившиеся на нас беды, он шел по коридору с высоко поднятой головой, широко расправив плечи. Если раньше я думал, что такая осанка говорит о высокомерии и холодности, то теперь увидел в ней свидетельство силы и решительности. Казалось, за ним по пятам следует тень солдата, которым он когда-то был.

Следующие два дня мы с отцом целиком посвятили поискам новой квартиры, ходили от дома к дому, но везде получали отказ. Домовладельцы-неевреи евреев к себе больше не селили. В еврейских кварталах нас тоже ждала неудача: все дома, принадлежавшие евреям, были переполнены, потому что евреев из нееврейских районов выживали по всему городу.

После долгих поисков мы в конце концов отыскали крошечную квартирку с двумя спальнями. Она располагалась в ветхом доходном доме в еврейском районе и была в два раза меньше нашей старой квартиры. По плохо убранному коридору ее хозяин проводил нас на кухню.

– Вы просите в два раза больше, чем я сейчас плачу за квартиру, которая вдвое просторнее и вдвое чище вашей, – сказал отец и провел пальцем по столешнице. На подушечке пальца образовалось серое пыльное пятно.

– Предложение определяется спросом, – ответил хозяин. – Всего делов-то – поработать веником и тряпкой, и квартирка будет как новая.

Отец открыл дверцу буфета – штук десять тараканов бросились врассыпную и попрятались в трещинах на стенах.

– Подумаешь, букашки, – отмахнулся хозяин.

– Карл, пошли.

– Воля ваша, – сказал хозяин нам вслед. – Но ничего лучше вы за такую цену не найдете. Попомните мое слово.

И он оказался прав. В итоге отец решил, что до наступления лучших времен нам придется пожить в галерее. Выставок он уже больше года не устраивал и использовал помещение только как склад. Располагалась галерея в небольшом, принадлежащем отцу отдельно стоящем здании. Для жизни оно подходило не очень, но зато там не было соседей, которые могли бы возражать против нашего присутствия, и к тому же за него не надо было платить.

Маму идея поселиться в галерее привела в ужас. Ночью я подслушал, как они с отцом спорили за стенкой.

– Там же всего одно помещение! – сказала мама.

– С подсобкой – два, – возразил отец. – И кроме того, его можно разгородить пополам.

– Хочешь, чтобы мы вчетвером жили в одной комнате?

– Еще есть подвал. Карл может спать там внизу, а главный зал мы поделим на комнату Хильди и нашу.

– Не хочу, чтобы мой сын спал в подвале среди крыс.

– Ребекка, во-первых, крыс там нет. А во-вторых, он уже слишком большой, чтобы жить в одной комнате с сестрой. Успокойся, мы нормально устроимся.

– Нормально мы не устроимся, – упорствовала мама. – А будем жить друг у друга на голове, как животные.

– Да пойми же ты наконец, что выбора у нас нет!

Сначала я обиделся, что меня отправляют жить в подвал, но потом сообразил, что этот вариант – лучший из возможных. Отец совершенно правильно сказал, что мне нужна отдельная комната. А заодно очень польстил моему самолюбию, назвав меня большим. Кроме того, аскетичная подвальная обстановка отвечала моему окрепшему по ходу тренировок представлению, что боксеру не пристал лишний комфорт. Хильди переселения в галерею ждала с нетерпением, как захватывающего приключения. До сих пор ей явно не хватало родительского внимания, а предстоящая жизнь в тесноте казалась ей чем-то вроде вечеринки, после которой компания подружек остается ночевать дома у одной из них.

На следующий день мы собрали самые нужные вещи и перевезли их в галерею. Мебель и скарб, который некуда было девать на новом месте, мы выставили на квартирную распродажу и известили о ней соседей по дому и по району.

– Вчера они были нашими соседями, а сегодня грабят нашу квартиру, – горько сетовала мама.

– Успокойся, никто нас не грабит. Если ты забыла, нам нужны деньги, – сказал отец. – А все эти вещи нам не нужны. Люди платят за них деньги и этим нам помогают.

– По-твоему, помогают, а по-моему, откусывают от нас по кусочку.

Не в силах смотреть, как без пяти минут бывшие соседи роются в любовно собранных ею за годы семейной жизни вещах, мама ушла в галерею – подмести, вытереть пыль и вообще прибраться. Я боялся, как бы она опять не впала в депрессию – это окончательно бы нас подкосило.

Я надеялся, что Грета, с которой мы после того злосчастного дня больше не виделись, тоже придет с родителями к нам на распродажу. Накануне вечером я пошел отнести ей поздравительную открытку и подарок. Но на мой стук никто не ответил. Мне показалось, что с той стороны кто-то посмотрел в глазок и бесшумно отошел от двери. Я тоже попытался заглянуть в глазок, но в него ничего не было видно. Постучав еще и не получив ответа, я положил открытку и коробочку с подвеской на коврик у двери. На открытке я написал: «Пусть исполнится все, чего бы ты в свой день рождения ни пожелала. С симпатией, Карл». Пожелание было совершенно невинным на случай, если оно попадется на глаза ее родителям. Тем не менее ни Грета, ни родители на распродаже не появились.

Когда покупатели разошлись, на пороге возник старик-старьевщик. Он дал отцу несколько сотен марок и погрузил нераспроданные вещи в запряженную осликом тележку. Потом мы с отцом и Хильди разошлись по опустевшей квартире окинуть ее прощальным взглядом. В комнате, в которой я прожил практически всю свою жизнь, обо мне напоминали только темные отметины на выгоревших обоях в тех местах, где раньше висели фотографии боксеров. Я безуспешно попытался прикинуть, сколько же отжиманий и приседаний я сделал за последнюю пару лет в отведенном для ежедневных упражнений свободном от мебели и вещей углу. Заливая комнату теплым вечерним светом, в окна светило солнце. А я раньше и не замечал, какая она у меня светлая. Мне как-то сразу расхотелось селиться в подвале, который, как я теперь понял, гораздо больше походил на тюремную камеру, чем на жилую комнату.

– Карл! – позвал меня отец.

Они с Хильди с угрюмыми лицами ждали меня в прихожей. Отец пропустил нас вперед, а потом вышел сам, оставив квартиру открытой нараспашку. Меня сначала удивило, что он не закрыл за собой дверь, но потом я сообразил, что отец это сделал нарочно, как бы показывая, что старая квартира больше не имеет для нас никакой ценности. Что отныне это просто бездушные стены и двери, а не жилище, которое надо беречь и холить. А еще, как мне показалось, распахнутая дверь должна была послужить напоминанием или даже укором для бывших соседей, с чьего согласия нас так просто взяли и вышвырнули вон.

На улице я обернулся посмотреть на окна квартиры Хаузеров в надежде хоть краем глаза увидеть Грету. В окне гостиной кто-то придерживал рукой занавеску. Но прежде чем я успел рассмотреть, кто это был, рука исчезла, и занавеска закрыла окно.

Отец велел мне догонять их с Хильди, и я пошел за ними по направлению к нашему новому дому. Еще какое-то время я надеялся, как на чудо, что Грета выбежит из подъезда и, подобно героине американского фильма, кинется мне в объятия. Представлял, как мы, крепко обнявшись, клянемся дождаться друг друга. На самом дне кармана я нащупал и до боли сжал в кулаке подвеску-клевер – последнее, что у меня оставалось от нее. Но сколько бы я ни цеплялся за наше с Гретой общее прошлое, оно с каждым шагом все больше и больше отдалялось от меня.


Насилие и шантаж | Берлинский боксерский клуб | Вести из Дахау







Loading...