home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 22

«Неверные вправе защищаться»

Если неверным не предложили принять христианство, они вправе защищаться.

Матиас де Пас, около 1512 года

Проповеди доминиканцев в Санто-Доминго не возымели немедленного эффекта. Тринидад по-прежнему оставался источником рабов для Эспаньолы – при условии, что деятельность работорговцев не затронет Жемчужных островов.

Туземцы Тринидада были объявлены каннибалами 23 декабря 1511 года – таким образом, их было позволено захватывать в рабство{1173}. В тот же самый день король выпустил в Бургосе указ, в котором говорилось, что «можно покорять и брать в рабство всех, кто оказывает сопротивление или не желает оказывать прием в своих землях капитанов и других, которые, согласно мандату, прибывают к этим берегам, дабы наставлять здешних людей в основах святой католической веры»{1174}. Это включало карибов, населявших весь Антильский архипелаг и северное побережье Южной Америки от Мартиники до Картахены{1175}. Колонисты Санто-Доминго были в восторге. Они прекрасно знали (что бы там ни предполагали себе в Кастилии), что практически любого можно назвать карибом и, таким образом, обратить в рабство{1176}.

Судьи аудиенсии в конце концов прибыли в Санто-Доминго. Они не поддержали Монтесиноса и доминиканцев. Эти трое судей – Васкес де Айон, Матьенсо и Вильялобос – сами стали самыми активными деятелями торговли индейскими рабами, а также жемчугом, создав схему судейского участия в коммерции, которая повлияла на дальнейшее доверие к испанской юрисдикции.

В 1512 году из Санто-Доминго в поисках рабов отправились две экспедиции: первая в составе четырех каравелл, двух бригантин и четырехсот человек, организованная Диего Мендесом, тем самым отважным колонистом, который спас Колумба в 1502 году; вторая была организована Хуаном Фернандесом де лас Варгасом, торговцем-конверсо из Севильи, тесно связанным со всей администрацией. Два из этих кораблей направлялись на Виргинские острова и будущую Доминику из группы Наветренных островов{1177}.

Король Фердинанд, узнав о проповеди Монтесиноса, приказал Диего Колону урезонить проповедника. Если он и его собратья-доминиканцы продолжат упорствовать в своих ошибках (которые, как беззаботно заявил король, были осуждены еще десять лет назад), то губернатор получит приказ отослать их всех назад в Испанию{1178}. Через несколько дней, 23 марта, фрай Алонсо де Лоайса, глава доминиканцев Испании, написал письмо, в котором делал выговор фраю Педро де Кордова и Монтесиносу и призывал последнего прекратить проповедовать свою скандальную доктрину. Если эти проповеди будут продолжаться, то больше монахов-доминиканцев присылать не будут{1179}. Вряд ли это можно считать наказанием, и уж вряд ли это могло бы иметь хоть какой-то эффект. В Испании последовала продолжительная дискуссия по вопросам, затронутым Монтесиносом в его проповедях. И доминиканцы, и колонисты прислали ко двору представителей, доминиканцы – Монтесиноса, колонисты – францисканца Алонсо де Эспиналя{1180}. В конце концов, завоеванию Канарских островов предшествовало законодательно подтвержденное заявление епископа Алонсо де Картахена, в котором говорилось, что эти острова являются частью королевства визиготов{1181}.

В августе 1512 года вернувшийся в Испанию фрай Антонио Монтесинос был лично вызван на Совет королевства в Бургос. Он сказал королю: «Государь, прошу Ваше Высочество оказать мне милость и дать мне аудиенцию. Ибо я должен поведать Вам вещи, которые чрезвычайно важны для Вашего дела». Король ответил: «Говорите что пожелаете, отец»{1182}. Тогда Монтесинос огласил длинный список жалоб индейцев. Это не просто произвело впечатление на короля, но привело его в ужас, и он созвал группу богословов и чиновников, чтобы обсудить проблему.

Следует вспомнить, что подобная королевская комиссия собиралась Короной по вопросу относительно Колумба. Комиссия встречалась в Бургосе более двадцати раз, вероятно, в доме коннетабля Кастилии, Каса дел Кордон, здании в мавританском стиле, над главным входом в который имелся барельеф в виде вервия. Именно тут Фердинанд и Изабелла принимали Колумба в 1496 году, здесь умер в 1506 году король Филипп. Этот пояс Святого Франциска связывал герб рода Веласко с королевским. В смысле символики место казалось вполне подходящим. Строительство этого здания началось в 1482 году.

Здесь говорились совершенно необычные вещи, и следует признать, что эти дебаты были уникальны в истории империй. Разве Рим, Афины или Македония когда-нибудь дискутировали по поводу правомочности своих завоеваний? Поступали так Франция или Россия? Стала бы Британия устраивать научный диспут в Оксфорде, чтобы выяснить, законна ли их война против ашанти или афганцев? Одна эта идея вызывает смех[24].

Незадолго до этой дискуссии появился некий труд, озаглавленный «Комментарии ко второй книге сентенций» и написанный в Париже шотландским философом Джоном Мэйджором в 1510 году. В нем содержалось пространное теоретическое рассмотрение роли Испании в Америке. Мэйджор не допускал мирской власти ни папы, ни императора, и заявлял, что незнание веры не лишает людей собственной независимости, но вот вооруженное сопротивление проповеди веры – лишает{1183}.

Королевская комиссия в Бургосе состояла из епископа Фонсеки, вечного царедворца Эрнандо де Веги, вице-короля Галисии Луиса Сапаты, королевского секретаря лиценциата Сантьяго и доктора Паласиоса Рубиоса (оба люди ученые), лиценциата Мухики, лиценциата Сосы, двух доминиканских монахов (Томаса де Дурана и Педро де Коваррубиаса) и юриста из Саламанки, Матиаса де Паса. Это был самый цвет Кастилии{1184}.

На этом заседании фрай Бернардо де Меса, тогдашний любимый проповедник короля и представитель знатного толедского семейства, представил диссертацию, в которой доказал, как минимум ради собственного удовлетворения, что индейцы Нового Света являются свободными людьми, – однако страдают от склонности к лени. Так что задача короля – преодолеть этот порок. Абсолютная свобода для них вредна, так что желательна некая форма зависимости, «чтобы обуздать эти пагубные склонности». Меса оправдывал порабощение туземцев, приводя аргументы по большей части из «Руководства для государей» (Regimiento de Prнncipes) – документа, приписываемого тогда святому Фоме Аквинскому, но на самом деле принадлежащего перу одного из его учеников, Толомео из Лукки{1185}.

Затем фрай Матиас де Пас, молодой доминиканец – профессор богословия из Саламанки, который потом много лет преподавал в этом университете, заявил, что индейцы не могут быть низведены до рабства, поскольку они не охватывались аристотелевым определением естественного права{1186}. За пятнадцать дней в Вальядолиде де Пас написал основной трактат «о происхождении правления Индиями короля Испании». Этот трактат поднимал три вопроса и давал на них ответы: во-первых, может ли король править Индиями деспотически или тиранически? Ответ был:

«Неправедно христианскому владыке развязывать войны против неверных из-за желания властвовать над ними или овладеть их богатством. Такое можно делать только ради распространения веры. Если жители этих стран (которые никогда прежде не были христианскими) готовы слушать и принимать веру, христианские владыки не могут вторгаться на их земли…»

Второй вопрос – может ли король Кастилии осуществлять политическую власть? Ответ:

«Если предложения обратиться в христианство сделано не было, неверные вправе защищаться, даже если король, побуждаемый христианским рвением и имея полномочия от папы, ведет справедливую войну. Таких неверных нельзя держать как рабов, разве только они упорно отказываются подчиняться государю или отказываются принять христианство».

Третий вопрос – можно ли обязать тех поселенцев, которые пользовались многими услугами индейцев, обращаясь с ними как с рабами, возместить ущерб? Ответ: только с благословения папы король может править этими индейцами законно и брать их под руку Короны. Потому испанские поселенцы, которые угнетали индейцев после того, как те были обращены, должны определенно выплатить им компенсацию. Однако как только индейцы обращаются в христианство, законно будет, как и при всех других политических условиях, требовать от них работы. В конце концов, от христиан Испании требуют еще большего, пока эти требования обоснованы – например, налоги, чтобы покрыть расходы на путешествия и прочие, связанные с поддержанием мира и доброго управления дальними провинциями.

Де Пас также, со всеобщего одобрения, процитировал Генриха из Сузы, епископа Остии в XIII веке, который утверждал, что когда язычников приводят в Христову веру, вся их власть и права передаются Христу, который становится их Господином как в мирском, так и в духовном смысле. Его же права, соответственно, передаются папе. Де Пас кротко добавил:

«Мне сказали, что в этих индийских землях существует кроткий народ, не честолюбивый, не алчный или злобный, но смиренный, который можно обратить в нашу веру, если с этими людьми обращаться милостиво. Некоторые демонстрируют естественное право, другие поклоняются дьяволу, с кем они ведут речи. Возможно, именно потому Господь вдохновил нашего государя послать людей, чтобы указать этим людям путь к спасению»{1187}.

Это либеральное заявление не имело себе равных в течение трех столетий.

Дальше слово взял Хуан Лопес де Паласиос Рубиос, умный законник, член Совета королевства. Он был родом из Сантандера и обладал спокойной деловитостью людей той местности. Он был преподавателем права в Вальядолиде. Также он был неудачливым послом Испании в Ватикане и председателем совета Месты. Никто не имел лучших связей и лучшей подготовки к этой дискуссии: только в испанских овцах он понимал больше, чем в американских индейцах{1188}.

Паласиос Рубиос считал очевидным, что Господь создал всех людей равными и что именно война меняет эту ситуацию. Те, кто взят в плен на справедливой войне, всегда может рассматриваться как раб. Он написал апологию недавней претензии Фердинанда на Наварру, в которой утверждал, что все добро, приобретенное в этой «весьма святой и весьма справедливой войне» против Наварры, станет «собственностью победителей», – хотя и не предлагал, что мужчины и женщины Памплоны по полному праву должны стать рабами. В своем труде «Об островах Океана» (1512) он отстаивает право Испании на Индии, выводя его от дара папы Александра VI от 1493 года. От индейцев следует требовать, чтобы они обратились в истинную веру – но те, кто дурно с ними обходится, должны выплатить возмещение. Он тепло говорил об индейцах и даже утверждал, что с ними следует обходиться как с нежными растениями. Он также был согласен с идеей, что папа имеет как мирскую, так и духовную власть{1189}.

Другой профессор права, лиценциат Грегорио, был полон презрения. Он называл индейцев «говорящими животными». Он приводил много цитат из Аристотеля, Фомы Аквинского, Дунса Скотта и Августина Анконского для доказательства этого утверждения{1190}. Но фрай Антонио Монтесинос не приобрел много сторонников, когда заявил, что его проповедь будет посвящена притче Соломоновой «отвечай глупому по глупости его, чтобы он не стал мудрецом в глазах своих». Его красноречие было потрачено впустую. Выступали также францисканец фрай Алонсо Эспиналь (с которым Монтесинос поссорился на улице Бургоса) и Мартин Фернандес де Энсисо, который, конечно, имел преимущество в том, что побывал в Индиях, будучи заместителем Алонсо де Охеды.

В конце концов бургосская комиссия решила, что всех индейцев следует считать свободными. Тем не менее, они будут подвергаться принуждению, чтобы их можно было наставлять в католической вере. Они должны будут работать ради собственного блага, их труд будет оплачиваться одеждой и домами. Пожалование земель поселенцам будет рассматриваться «с точки зрения апостольского милосердия и пожертвования и, таким образом, находиться в согласии как с Божьим, так и с человеческим правосудием». Но «никто не может избивать или пороть индейцев, называть индейца собакой или каким другим прозвищем – только по его настоящему имени»{1191}.

Эти дебаты привели к созданию так называемых Бургосских законов, которые были обнародованы 27 декабря 1512 года. Самыми важными пунктами были следующие: все индейцы должны быть поселены в деревнях и городках в специально построенных новых домах; их старые дома будут сожжены, «чтобы у них не было соблазна вернуться туда, но переселение не должно происходить с жестокостью, напротив, с наибольшей мягкостью». (Это отражало указ времен Овандо, который так и не был выполнен.) Испанские землевладельцы должны были уделять большое внимание религиозным наставлениям, таким как заучивание «Кредо», важность молитвы и исповеди. Следовало строить церкви и украшать их долженствующими картинами и орнаментами. Когда индеец умирал, остальные индейцы его городка должны были присутствовать на похоронах и идти за крестом. Все дети индейцев должны быть крещены не позже восьми дней после рождения; сыновей касиков следовало отдавать францисканцам на четыре года для обучения чтению и христианской доктрине. В Санто-Доминго их также должен был учить латыни некто Эрнан Суарес{1192}. Треть всех индейцев должна была работать на золотых копях, как пожелал того король, – но следовало позаботиться, чтобы с ними не обращались дурно и не утруждали чрезмерной работой. От беременных женщин нельзя было требовать ручного труда. Следовало поощрять всех индейцев заключать браки.

Затем следовали некоторые запреты, которые явно должны были стать непопулярными среди индейцев. Им не разрешалось плясать, поскольку это означало возвращение к их старым обрядам и религии. Также им не разрешалось раскрашивать тело и напиваться допьяна. В каждый новый город будут назначаться два инспектора, которые будут наблюдать за исполнением закона{1193}.

Фрай Педро де Кордова, глава доминиканцев Эспаньолы и вдохновитель отважного вызова поселенцам, вернулся в Испанию, изучил эти законы и потребовал внести изменения. Король Фердинанд был впечатлен и согласился. Была созвана новая комиссия, в состав которой вошли фрай Томас де Матьенсо и фрай Алонсо де Бустильо{1194}. (Матьенсо побывал в 1498 году в Брюсселе в качестве духовника инфанты Хуаны и прислал отчет о ее тамошней жизни{1195}.) После ее работы 28 июля 1513 года были опубликованы так называемые «Разъяснения» к Бургосским законам{1196}. В них содержались положения для дальнейшей защиты индейских детей, а также высказывалось требование, чтобы индейцы носили одежду. Детям индейцев дозволялось изучать ремесло, если они того желали. От индейцев требовалось девять месяцев в год работать на испанских землевладельцев, «дабы удержать их от лености», – но оставшиеся три месяца они могли работать на собственных фермах.

Чтобы донести до индейцев на новых землях то, что предлагают им испанцы, Паласиоса Рубиоса попросили написать знаменитые «Требования» (Requerimiento), на которые, вероятно, повлиял опыт Алонсо де Охеды, который ощущал необходимость такого документа в Картахене де лос Индиас в 1509 году. Эта процедура имела под собой прочную испанскую основу: городской совет в споре с землевладельцем мог огласить «Требования» по вопросу о спорных границах. Более жесткие «Требования» использовались на Канарских островах, когда губернатор потребовал, чтобы туземцы приняли одновременно кастильский суверенитет и христианство.

Окончательный текст 1513 года для использования в Индиях был выработан в ходе дискуссии в доминиканском монастыре Сан-Пабло в Вальядолиде, построенном в предыдущем поколении Хуаном и Симоном де Колония, двумя архитекторами из Кельна, отцом и сыном, которые прежде работали в Бургосе. Паласиос Рубиос утверждал, что испанцам Индии выделены самим Богом, точно так же, как Иисус Навин закрепил Ханаан за евреями. Потому «король вправе посылать людей, чтобы «потребовать от этих индейцев-идолопоклонников» передать ему свои земли, поскольку они были даны ему папой. Если индейцы будут противиться, то король вправе начать против них войну и захватывать в рабство или убивать тех, кто поднял против него оружие, как обошелся Иисус Навин с ханаанеями». Но те индейцы, которые отдадут свои земли, получат позволение жить там мирно как подданные короля{1197}. Что-то вроде Requerimiento использовалось на Канарских островах, также имелось определенное сходство с «Capitulaciones» последних этапов войны с Гранадой.

На дискуссии также присутствовали Кончильос и Матьенсо, духовник короля, а также большинство доминиканских монахов монастыря Сан-Пабло.

Согласно «Требованиям», туземцев будут просить признать римскую церковь и папу верховными правителями мира и, от имени папы, признать короля и королеву Хуану «главами» этих островов и материка. Кроме того, индейцы должны были позволить, чтобы их наставляли в вере. Если согласия не было, испанцы спокойно заявляли: «Мы обратим вас, ваших жен и детей в рабов и будем продавать их, как прикажет Его Высочество; мы заберем ваше добро и причиним вам такой ущерб, какой сможем, поскольку это правомочно в отношении вассалов, которые не подчиняются и не желают признавать своего господина, спорят с ним и сопротивляются ему; мы подчеркиваем, что все смерти и потери, которые могут случиться, будут по вашей вине… и мы требуем, чтобы присутствующий нотариус письменно засвидетельствовал это, и просим остальных присутствующих быть свидетелями наших требований»{1198}.

Документ начинался с краткой истории мира до дарения Америк папой Александром VI католическим королям. Эти «Требования» давали испанцам на жарких речных берегах Индий, стоящим перед отрядами плохо вооруженных мужчин и женщин или перед лесами, в которых, по их предположению, скрывались каннибалы, иллюзию, что они поступают в согласии с высшими инстанциями во всех действиях, какие хотели предпринять.

Но что они могли предпринять на завоеванной территории Эспаньолы, чье население начало сокращаться? В 1514 году Родриго де Альбукерке, дотошный законник из Саламанки, вместе с помогавшим ему казначеем Пасамонте занялся общим распределением земель и населения острова. Альбукерке, родственник королевского секретаря Сапаты, который, вероятно, устроил ему это новое назначение, отправился на Эспаньолу с Овандо в 1502 году и был первым комендантом крепости в Ла-Консепсьон.

Это новое распределение земель Альбукерке отражало баланс сил в Испании. Например, король Фердинанд получал 1000 индейцев, вице-король Диего Колон – 300, его жена, Мария де Толедо, столько же, братья Колумба, Диего и Бартоломео, по 200–300 каждый, новые судьи и прочие чиновники – по 200 каждый, а все мировые судьи, procuradores, советники и прочие чиновники получали меньше. Так и было сделано, хотя король получил 1503 индейца, а не 1000; кроме того, кузен короля, придворный Эрнандо де Вега, вице-король Галисии и член Совета королевства, получил 300. Епископ Фонсека и Кончильос получили в свое отсутствие по 200. (Они получат столько же на Кубе, Ямайке и Пуэрто-Рико.) Ни один из религиозных орденов индейцев не получил.

В остальном распределение на практике было таким, как и ожидалось: там было уже 738 имений, между которыми следовало распределить немногим больше чем 26 000 индейцев{1199}. Это не охватывает всю численность индейцев, поскольку рабы считались личной собственностью и потому в раздел не включались. Декрет от 1514 года показывает, что существовали опасения насчет испанского населения острова: 250 человек получили предложение бесплатного проезда и временного содержания в Санто-Доминго{1200}.

Repartimiento не слишком повлияло на статус уже покоренных индейцев. Чрезмерная работа и крушение традиционного сельского хозяйства сыграли роль в сокращении туземного населения. Уровень рождаемости упал, самоубийства – это легко было сделать, напившись ядовитого сока горькой юкки, – также сыграли свою роль. Разрушение старой формы правления тоже следует принимать во внимание. Менее очевидно влияние фактора болезней до 1518 года (когда случилась первая серьезная эпидемия оспы). Но, вероятно, случались небольшие вспышки брюшного тифа и туберкулеза[25]. Переселение таино из знакомых деревень в незнакомые места тоже, конечно, вызывали потерю веры в будущее. Как и в прочих империях, уничтожение туземного прошлого казалось необходимым для испанского триумфа – он был слишком успешен.

Верно, что многие девушки таино жили с испанскими конкистадорами, – отчасти потому, что на острове было слишком мало испанских женщин. Распределение 1514 года предполагало, что половина испанцев имела местных жен. Поэтому реальное сокращение туземного населения было меньше приводимых цифр.

Появление европейского скота уничтожило большую часть местного сельского хозяйства, поскольку завезенные животные по большей части выпускались на вольный выпас. Именно об этом писал Томас Мор в своей «Утопии», впервые опубликованной в 1516 году, что «эти кроткие создания [овцы], которые требовали обычно так мало корма, теперь, похоже, развили зверский аппетит и превратились в людоедов. Поля, дома, города – все идет им в глотку». Утопия Мора располагалась неподалеку от Бразилии – но в Новом Свете она могла оказаться где угодно.

Здесь разразилась демографическая катастрофа, в которой, естественно, всегда обвиняли испанцев. Их обвиняли и в то время – причем сами же испанцы. Так, Педро де Кордова, провинциал доминиканцев Эспаньолы, заявлял: «Народ столь кроткий, столь послушный и добрый перегружали непосильной и непривычной работой… Фараон и его египтяне лучше обращались с детьми Израиля»{1201}. При здравом размышлении, недостаток рабочей силы, казалось, можно было компенсировать захватом рабов в других местах. 6 января 1514 года Диего Колон вместе с судьями Санто-Доминго и другими чиновниками решили финансировать экспедицию за рабами на три острова – Кюрасао, Аруба и Бонайре, которые в 1513 году были объявлены, как и Багамы, «бесполезными островами». Это путешествие было организовано севильским генуэзцем Джеронимо Гримальди при помощи Диего Кабальеро из Санлукар-де-Баррамеда и двумя другими торговцами – Хуаном де Амплесом и Лопе де Бардеси (который был одновременно нотариусом и королевским администратором), хотя один из судей, Марсело де Вильялобос, также имел в деле свой интерес. Педро де Саласар, имевший опыт экспедиций за рабами на Багамах, был назначен капитаном. Моряков на корабли набрали прямо на улицах Санто-Доминго, из тех, кто отозвался на зов глашатая. Им было велено собраться у дома Саласара. Король одобрил экспедицию, даже велел своим представителям помочь в ее финансировании{1202}.

Туземцы обреченных островов поначалу принимали экспедицию мирно, но когда намерения капитанов становились ясны, они, конечно же, начали обороняться. Это мало им помогало, и большинство их были взяты в плен. Двести человек были отосланы на Эспаньолу в августе 1514 года; капитан Саласар остался на Кюрасао, и в последующие месяцы с этих островов на Санто-Доминго были отосланы от 500 до 2000 индейцев. Две трети умерли во время переправки или уже по прибытии на место. Выжившие по большей части содержались в обширном поместье, купленном Гримальди в Санто-Доминго, хотя небольшое число содержались в тамошнем новом здании Каса де Контратасьон. Их продали на аукционе по 100 песо за голову. Всем поставили клеймо на лице. Судья Васкес де Айон был среди активных покупателей{1203}.


Тем временем оппозиция в Новом Свете обрела нового лидера.

Бартоломе де Лас Касас, один из наиболее выдающихся испанцев первых пятидесяти лет освоения Америки, был уроженцем Севильи. Бартоломе родился предположительно в 1484 году{1204}; он происходил из семьи конверсо и приходился внуком некоему Диего Кальдерону, которого сожгли как иудея в Севилье в 1491 году{1205}. Он был сыном Педро де Ласа, который сопровождал Колумба во время второго его плавания в 1493 году. Педро получил при разделе земель Альбукерке семь земельных наделов – набориас – и пятьдесят три индейца{1206}.

У Бартоломе были любопытные дядюшки: Хуан де Пеньялоса, придворный, которому было поручено в 1492-м зачитать в Палосе указ, обязывающий тамошних жителей служить Колумбу; Франсиско де Пеньялоса, также придворный, пользовавшийся благосклонностью Изабеллы, был главой военного контингента во время второго путешествия Колумба. Позже он был убит в Африке при Азамере; Диего де Пеньялоса, нотариус; Луис де Пеньялоса, каноник собора в Севилье.

Бартоломе де лас Касас посещал школу Сан-Мигель в этом городе. После этого он стал посещать занятия Небрихи в школе при соборе и стал «хорошим латинистом»{1207}. Он видел Колумба в Севилье в 1493 году по его возвращении из Индий с индейскими трофеями в золоте и жемчугах, с их зелеными попугаями{1208}. Также говорилось, что он был записан в ополчение, которое отправлялось на подавление мятежа мавров в горах Альпухарры.

Лас Касас прибыл в Новый Свет с Овандо в 1502 году, будучи восемнадцати лет от роду, сопровождая своего отца (который возвращался в знакомую колонию). Не похоже, чтобы он был тогда клириком. Он мог сразу же заинтересоваться рудниками – вероятно, ближайшими к Санто-Доминго, возможно, самыми богатыми в провинции Сибао{1209}. Когда он прибыл, как он сам потом писал, поселенцы Санто-Доминго рассказали ему, что на острове все идет хорошо и что недавняя война принесла много рабов. Эти новости вызвали радость на его корабле{1210}.

Лас Касас, вероятно, не участвовал в жестокой экспедиции против Анакоаны в Харагуа, хотя позднее он написал, что его с Диего Веласкесом связывала «дружба, которая была между нами на этом острове»{1211}. Однако летом 1504 года вместе с Хуаном де Эскивелем он участвовал в покорении Игуэя: «Все это вещи, столь далекие от человеческой природы, я видел собственными глазам»{1212}. Он также, видимо, был среди тех пятидесяти человек, которых Эскивель взял с собой в Саону, чтобы свергнуть местного царька Котубанаму. После этого он некоторое время занимался поставками древесины, провизии и одежды для поселенцев. Он покинул Эспаньолу в 1506 году, намереваясь принять сан, и оказался в самом Риме в начале января 1507 года. Там он видел праздник флейт, который всегда празднуют 30 числа этого месяца, на котором «с великой разнузданностью мужчины, одетые женщинами и в масках, плясали…»{1213}

Лас Касас вернулся в Санто-Доминго в 1509 году, уже будучи священником – вероятно, с Диего Колоном, поскольку он писал, что был свидетелем отплытия Никуэсы на континент. Возможно, некоторое время он снова занимался сельским хозяйством на ферме отца близ реки Ясика. Позже (видимо, в 1510 году) он служил мессу в Консепсьон-де-ла-Вега: впервые в Индиях недавно рукоположенный священник служил там свою первую мессу, и ради этого случая на мессе присутствовал Диего Колон{1214}. С тех пор Лас Касас был на дружеской ноге с доном Диего. Он также сдружился с доминиканцами, которые прибыли сюда в сентябре 1510 года, и, вероятно, встречался с фраем Педро де Кордовой в Консепсьоне в ноябре. Он побывал с де Нарваэсом на Кубе в 1511 году (см. главу 23).

Лас Касас отправился с Кубы в Санто-Доминго между августом и сентябрем 1515 года, а затем отправился домой на «Санта-Мария де Сокорро» – судне королевского лоцмана Диего Родригеса Пепиньо в компании фрая Гутьерре де Ампудии, который недавно возглавлял маленькую религиозную миссию на Кубе. Он достиг Севильи 6 октября, а затем с письмом от архиепископа Десы встретился с королем в Пласенсии, куда Фердинанд приехал 28 ноября{1215}. Лас Касас сказал католическому королю, что индейцы Нового Света скоро вымрут, если ничего не будет сделано для их спасения. Старший секретарь Кончильос попытался отвлечь внимание короля от этой темы, и епископ Фонсека поддержал его. Однако король пообещал Лас Касасу еще раз встретиться с ним в Севилье. Лас Касасу, «апостолу Индий», как скоро будут его называть, пришлось этим удовлетвориться{1216}. Аудиенция у короля сама по себе была большим шагом вперед.

Трудно сказать, на скольких начавшихся с того момента обсуждениях по поводу того, как обращаться с индейцами, присутствовал сам король. Он присутствовал на части дискуссий в Бургосе, но затем продолжил с супругой свои обычные кочевания по Испании. Например, в 1510 году он провел несколько месяцев в Кордове, затем переехал в Эсиху, Кармону, Ла-Ринконаду и Севилью, где оставался с конца октября до начала декабря. При нем всегда был доверенный штат секретарей – и прежде всего Перес де Альмасан и Кончильос, а также советники Сапата, Галиндес де Карвахаль и еще несколько советников, таких, как Фонсека и Эрнандо де Вега. В эти годы делались существенные выплаты придворным и прочим за определенные услуги, включая миллион мараведи в год герцогу Альбе{1217}.

Мысли Фердинанда были в первую очередь заняты не вопросом, как обращаться с индейцами, а проблемами войн с Наваррой и Италией. Поскольку Фердинанду не удалось зачать наследника мужского пола от второй жены, Жермены, он был в сильно подавленном состоянии. Точнее, Жермена родила ему сына в 1509 году – но он прожил всего несколько часов. Ни Фердинанда, никого другого в Испании не грела мысль о том, что престол объединенного королевства, которое создали они с Изабеллой и к которому была присоединена Гранада, перейдет к иноземной династии – Габсбургам. Но два его единственных внука мужского пола, Карл и Фердинанд, дети недееспособной Хуаны, принадлежали именно к этой императорской семье.

Фердинанд также должен был разбираться с войной в Африке, где кардинал Сиснерос развязал большую кампанию для расширения испанского влияния в Западном Магрибе. Это было продолжением его стремления исполнить завещание Изабеллы, в котором она призывала Испанию утвердиться не только в Америке, но и в Африке. В мае 1509 года, на праздник Вознесения, кардинал, по совету генуэзского командующего, Джироламо Вианелло, вступил с армией в Оран, собрав и деньги, и войска для этой экспедиции на территории, которая принадлежала его архиепископству. Старшим капитаном был Педро Наварро, известный как завоеватель Велеса-де-ла-Гомера, еще одного опорного пункта на побережье Северной Африки. Вступив в Оран, кардинал радостно процитировал 115-й псалом: «Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam[26]»{1218} Существует изображающая эту сцену красивая фреска работы Хуана де Боргонья в мосарабской часовне в соборе Толедо. Позже командование над новыми землями принял Диего Фернандес де Кордова, родственник Эль Гран Капитана.

Сиснерос вернулся в Алькалу со множеством мавританских рабов и караваном верблюдов, нагруженных золотом и серебром, не говоря уже о коллекции арабских книг по астрологии и медицине, а также чашами для омовений, ключами и свечами, которые использовались в мечети. Некоторые из этих предметов до сих пор можно увидеть в церкви Сан-Ильдефонсо в Алькала{1219}. Но за этим успехом последовало серьезное поражение при Джербе. Целью Фердинанда было строительство флота для нападения на мусульман. Его привлекала идея лично отправиться в Африку и отомстить за эту неудачу. Но Италия занимала его сильнее. Однако он так и не разработал стратегии для колонизации Северной Африки, и постоянно спорил с Сиснеросом по поводу плана захвата Магриба до самой границы с Сахарой.

По этим, а также другим вопросам возникли сложности и с папой Юлием. Например, в декабре 1510 года верховному совету инквизиции были представлены буллы, посредством которых Юлий позволил Педро Лопесу де Агила, севильцу, избежать ограничений, налагаемых на конверсо, хотя он и был осужден Святой Палатой{1220}.

Экономика европейских владений Фердинанда тоже должна была причинять королю немало головной боли. Например, между 1510 и 1515 годами имело место падение цен – единственное в этом столетии, за которым последовал резкий скачок в 1515 году.

Несомненно, Фердинанд по узкоэкономическим причинам был куда более, чем прежде, заинтересован в Индиях. Так, в декабре 1509 года он требует отчета об инструкциях, руководствах и прочих обязательных к исполнению указах, отосланных в Каса де Контратасьон, чтобы сделать, по необходимости, новые распоряжения. Этот приказ был повторен 22 января 1510 года{1221}. Растущая заинтересованность Фердинанда в золоте Эспаньолы уже обсуждалась выше.

30 июля 1512 года для Диего Колона был подготовлен королевский приказ, которым Бартоломе Ортис назначался «представителем [испанской] бедноты в Новом Свете». Наградой ему был труд семидесяти индейцев – не слишком щедрое вознаграждение в тех обстоятельствах{1222}. 26 сентября 1513 года король подытожил пожалования и прочие вольности, прежде даваемые поселенцам Эспаньолы. В документе он отметил, что остров был заселен «старыми христианами», не новыми, и что ни одному сыну или внуку сожженного еретика или сыну реконсилиадо, или даже сыну или внуку еврея или мавра не может быть выделено индейцев на этом острове{1223}. Но на самом деле в 1512-м между Короной и общинами конверсо Кордовы, Хаэна и Леона было заключено соглашение, по которому конверсо могли отправиться в Новый Свет, заплатив 55 000 дукатов. Некоторые так и сделали{1224}.

Но мы полагаем, что эти приказы были написаны Фонсекой и Кончильосом и представлены королю только на подпись, даже если они с виду совпадали с желаниями Фердинанда. Несомненно, точно так же было и в июле 1513 года, когда король инструктировал своего посла в Риме, Херонимо де Вича, добиться «вселенского патриархата» в Индиях для Фонсеки{1225}.

В мае 1512 года король тяжело заболел. Сейчас трудно идентифицировать эту болезнь, но он от нее так до конца и не оправился{1226}. Однако он был способен направить армию под командованием своего друга герцога Альбы оккупировать Наварру в июле 1512 года. Это был акт реальной политики, который Фердинанд оправдывал, утверждая, что существует тайный план вторжения в Кастилию, составленный совместно Францией и домом Альбрэ. Устранение французского протектората (как это казалось) к югу от Пиренеев было осуществлением долговременных амбиций стратегически мыслящего Фердинанда. Папа Юлий II послушно благословил вторжение и последующую оккупацию Наварры, а также передачу суверенных прав на нее. Но это касалось только испанской Наварры – французская (или северная) Наварра оставалась независимым, пусть и французским государством под властью дома Альбрэ{1227}.

Фердинанд пробыл в Вальядолиде почти весь 1513 год, не считая выездов в Тордесильяс, Медину-дель-Кампо и в монастыри Абройо и Ла-Мехорада. Он выезжал на охоту и там, и позднее в Леоне. Но его недомогание теперь было постоянным. Он был слишком болен, чтобы осуществлять свою обычную работу, что позволило его секретарям стать еще влиятельнее. Даже старые союзники, такие как граф де Тендилья, утратили свое право прямой переписки с государем, поскольку все их письма были исчерканы секретарями.

В этих обстоятельствах Фердинанд попытался устроить назначение герцога Альбы регентом в случае его смерти. Это было нарушением завещания Изабеллы, в котором было оговорено, что в случае необходимости эту должность должен исполнять кардинал Сиснерос. Тендилья поддерживал Альбу, но другие могущественные аристократы, от чьего одобрения столько зависело, такие, как герцог Инфантадо и коннетабль Веласко, поддерживали Сиснероса. Эти споры ярко показывают, что даже самые могущественные монархи не все могут себе позволить.

Опять же, из-за домашних проблем Испании владения Колумба пока могли жить сами по себе. Фрай Педро де Кордова, глава доминиканцев Нового Света, после того, как его упрекнул провинциал его ордена, Алонсо де Лоайса, наконец, сумел отстоять свою позицию в споре с францисканцем Алонсо де Эспиналем. 10 июня 1513 года он сумел заставить Фердинанда позволить ему возглавить пятнадцать миссионеров для обращения индейцев Южной Америки между заливом Париа и тем, что уже было известно как Венесуэла. Кордова сам намеревался возглавить эту миссию. Никакого конкретного определения этой территории дано не было{1228}. Но чтобы избежать столкновения с испанскими охотниками за рабами, Кордова убедил короля не позволять без его согласия ни одной армаде из Санто-Доминго или Испании ходить на побережье континента между Кариако, прямо к югу от острова Маргарита, до тогдашнего Кокибакоа – нынешнего полуострова Гуахира. Это примерно пятьсот миль береговой линии, покрывающих большую часть западной половины нынешней Венесуэлы.

Королю Фердинанду внушили просить Диего Колона снабдить монахов всем, что им понадобится. Это были товары на 400 000 мараведи, включая образки святых и изображение Святого Семейства, некоторые кисти таких знаменитых художников, как Алехо Фернандес, или же статуи работы Хорхе Фернандеса (оба были уроженцами Севильи), а также тридцать экземпляров грамматики Небрихи. Среди образов были Богоматерь Росарио, святой Доминик и святой XIII века Петр Мученик{1229}.

Из-за болезни фрай Педро де Кордова не смог возглавить экспедицию, которой так страстно желал. Он попросил строптивого проповедника Монтесиноса заменить его. Но хотя Монтесинос и принял непростое задание, он тоже заболел в Сан-Хуане, и в конце концов только один монах-доминиканец Франсиско де Кордова и послушник Хуан Гарсес{1230} отправились из Санто-Доминго в этот героический поход. Оба сошли на берег на выходе к морю долины Чирибичи, на востоке определенной им территории. Там их хорошо принял касик «Алонсо», который был крещен Алонсо де Охедой за несколько лет до того.

Через несколько месяцев Гомес де Рибера, родом из Сафпы в Эстремадуре, приплыл в Чирибичи с тремя кораблями. Рибера был нотариусом в Санто-Доминго, и в 1500-м Франсиско де Бобадилья даже попросил его провести расследование по делу братьев Колумбов. Он остался в Санто-Доминго и по разделу Альбукерке от 1514 года получил семь небориас и двадцать пять рабов. Он искал жемчуг и еще рабов. Несколько дней длился праздник, некоторое время велись дружеские беседы между новоприбывшими и индейцами, на которых присутствовали оба миссионера. Затем один из людей Риберы пригласил касика и его жену на свой флагман. «Алонсо» вместе с семнадцатью индейцами принял приглашение. Их тут же схватили, корабль поднял паруса и ушел в Санто-Доминго.

Оставшиеся на берегу индейцы, естественно, тут же схватили двух доминиканцев, которые сказали, что передадут капитану следующего судна письмо в Санто-Доминго, что их жизнь зависит от того, вернут ли назад «Алонсо» и его людей. Письмо дошло до Эспаньолы и фрая Педро де Кордовы. Но к тому времени «Алонсо» и его спутники уже были распроданы. Монтесинос осудил это деяние, и Гомес де Рибера укрылся в монастыре мерседерианцев[27] в Санто-Доминго, где его защищал его родственник, судья Васкес де Айон. Монтесинос напрасно требовал возвращения индейцев. В результате спустя всего четыре месяца в январе 1515 года оба миссионера, фрай Франсиско де Кордова и Хуан Гарсес, были казнены. Последующее расследование под руководством Франсиско де Вальехо, конкистадора, который впервые прибыл в Новый Свет с Овандо, постановило, что доминиканцев убили карибы – и, следовательно, нет преступления в том, чтобы продолжать захватывать в рабство их предводителей{1231}.

Этот двусмысленный вывод возлагал вину за гибель миссионеров на доминиканский орден, поскольку их предупреждали, чтобы они не заходили на территорию карибов. Но потом было сказано, что захваченные индейцы были не карибы, а гуатиао, хотя и жили среди карибов. Некоторые из захваченных Гомесом де Риберой были отвезены назад в Чирибичи. Это несчастное решение суда заслоняет тот факт, что доминиканский монах Франсиско де Кордова и послушник Хуан Гарсес были первыми поселенцами на северном побережье Южной Америки, предшественниками огромных волн эмиграции, – и в итоге предвестниками создания двух больших независимых государств.


Глава 21 «Глас вопиющего в пустыне» | Подъем Испанской империи. Реки золота | Глава 23 «Беспристрастно, без приязни или неприязни»







Loading...