home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава третья

Я как раз одевалась рядом с вешалкой для пальто, когда из класса вышла Бэйба. Она небрежно попрощалась с мисс Мориарти. Она была её любимицей, хотя и самой тупой ученицей в школе. Она набросила себе на плечи вязаную кофту, так что рукава по-дурацки болтались. Но зато она вся из себя.

– И чего это ты натянула на себя эту дурацкую накидку, и шляпу, да ещё и шарф? Как-никак, май на дворе. А ты очень похожа в таком наряде на эскимоску.

– А что такое эскимоска?

– Не твоё дело. – Она просто этого не знала. Она стояла прямо передо мной, разглядывая мою кожу, словно на ней была целая россыпь бородавок или родимых пятен. Я ощутила запах её мыла. Чудесный запах, в котором искусственный аромат смешивался с вонью какого-то дезинфицирующего средства.

– Каким это мылом ты пользуешься? – спросила я.

– Не лезь в чужие дела и пользуйся карболовым. Хотя да, ты же у нас деревенская простушка и даже никогда не моешься в ванной. Тебе же хватает пары тазиков горячей воды на кухне да полотенца, которое твоя мать делает из старых тряпок. А для чего же вы используете ванную? – спросила она.

– Мы селим там гостей, – ответила я, начиная злиться.

– Боже мой, конечно, там же у вас целый склад овса. И вообще, она у вас больше похожа на помесь амбара с курятником. Кстати, вы наконец починили бачок?

Меня всегда удивляло, что она может так быстро говорить, но не способна написать элементарное сочинение и всегда умоляет меня сделать это за неё.

– А где твой велосипед? – спросила я, втайне завидуя, когда мы выходили из дверей школы.

Она так хвасталась сегодня утром своим новым велосипедом, что мне не хотелось тащиться рядом с ней пешком, когда она будет медленно катить на нём.

– Когда ходила обедать, оставила его дома. По радио сказали, что после обеда возможен дождь. А как поживает твой допотопный велик? – Она имела в виду старомодный мамин велосипед, которым я иногда пользовалась.

И мы вдвоём с ней пошли пешком по тропинке к деревне. Меня преследовал запах её мыла. Преследовало и это мыло, и аккуратные полоски лейкопластыря на коленях, и умная-преумная улыбка; а ещё и лицо с ямочкой на подбородке, и правильные округлости в нужных местах – за всё это я была готова убить её. Лейкопластырь она приклеивала себе на колени из чистого притворства. Только чтобы привлечь внимание к своим округлым полным коленям. Она преклоняла колени в церкви куда реже нас, потому что она была лучшей певицей в хоре, и никто не имел ничего против, если она всю мессу сидела на стульчике у пианино и разглядывала свои ухоженные полукруглые ногти, а в службе принимала участие только при освящении даров. Она носила на коленях узкие полоски лейкопластыря. У её отца этого лейкопластыря было хоть завались, а люди постоянно спрашивали, не порезаны ли у неё колени. Парням постарше Бэйба очень нравилась, и они всегда обращали на неё внимание.

– Есть новости? – внезапно спросила она меня. Когда она так говорила, я всегда чувствовала себя обязанной развлекать её разговором, даже если я и должна была привирать.

– Мы получили из Америки вязаное покрывало, – сморозила я и тут же пожалела.

Бэйба умеет хвастать так, что все слушают и верят, но когда я пытаюсь присочинить, все только покатываются с хохоту; это началось с того самого дня, когда я сказала, что мы используем нашу гостиную для рисования. Не прошло после этого и суток, как Бэйба заявила:

– Моя мама видела Биг Бэн во время своего свадебного путешествия.

И тут же все девчонки из школы уважительно посмотрели на Бэйбу, словно её мама была единственным человеком, когда-либо видевшим Биг Бэн. Хотя вполне возможно, что она на самом деле была единственным человеком в нашей деревне, видевшим его.

Джек Холланд постучал костяшками пальцев по стеклу изнутри своей лавки и поманил меня к себе. Бэйба увязалась за мной и, как только мы вошли, недовольно фыркнула. В лавке стоял запах пыли, кислого портера и старого табачного дыма. Джек снял свои очки без оправы и положил их на открытый мешок с сахаром. Потом он взял обе мои руки в свои.

– Твоя мама ненадолго уехала из дома, – сказал он.

– И куда она уехала? – спросила я с испугом в голосе.

– Только не волнуйся. Она всё оставила на Джека, так что бояться не надо.

Оставила на Джека! Джек был устроителем концерта в тот вечер, когда загорелся клуб нашего городка, Джек был и за рулём того самого грузовичка, когда Ди Валери выступал с него со своей предвыборной речью и едва не упал через борт. Я начала плакать.

– Перестань, не надо, – сказал Джек, направляясь в дальний угол лавки, где у него стояли бутылки с вином.

Бэйба толкнула меня локтем в бок.

– Продолжай реветь, – шепнула она мне, и тут он протянул нам два стакана.

Мне достался грязный стакан. Его явно вымыли в воде с остатками портера, а потом вытерли грязным полотенцем.

– А почему у вас окна всегда закрыты занавесками? – спросила Бэйба, сладенько улыбаясь Джеку.

– Ну, это зависит от точки зрения, – серьёзно ответил он, опуская свой стакан.

– Вот это, например, – сказал он, указывая на вазы со сладостями и килограммовую банку варенья, – может на свету испортиться.

Синие шторы запылились и выцвели так, что стали теперь грязно-серого цвета. Шнур от них был давным-давно оторван, а сами шторы порваны вверху у карниза, и, пока Джек с нами разговаривал, он их немного поправил. В лавке было холодно и сумрачно, а весь прилавок покрыт коричневыми пятнами.

– А надолго мама уехала? – спросила я, как только чуть-чуть успокоилась, и он улыбнулся мне в ответ.

– Тебе об этом расскажет Хикки, Если он только не храпит где-нибудь в углу, то он просветит тебя. – Он всегда ревновал к Хикки за то, что мама целиком и полностью ему доверяла.

Бэйба допила свою порцию и протянула ему стакан. Он ополоснул его в раковине с холодной водой и поставил сушиться на металлический поднос, на котором красовалась фирменная надпись: «Пиво «Гиннесс» Вам понравится». Потом он тщательно вытер руки о грязное изношенное полотенце и подмигнул мне.

– Я хотел бы попросить вас об одолжении, – сказал он, обращаясь к нам обеим. Я сразу же поняла, что за этим последует.

– Могу я поцеловать каждую из вас? – спросил он. Я бросила взгляд вниз, на ящик, полный белых свечей.

– Тря-ля-ля, мистер Холланд, – легкомысленно пропела Бэйба, выпархивая из лавки. Я последовала за ней, но, к сожалению, зацепила ногой мышеловку, которую он поставил между двойными дверями. Мышеловка щёлкнула, и мне на носок ботинка шлёпнулся кусок сала.

– Ах, уж эти мне грызуны, – произнёс он, поднимая сало и снова настораживая мышеловку.

Хикки всегда говорил, что лавка Джека кишит мышами. Ещё он говорил, что они всю ночь возятся в мешке с сахаром, а однажды мы даже нашли в купленной у Джека муке двух мертвых мышей. С тех пор мы покупаем муку в протестантской лавке ближе к центру городка. Мама говорит, что у протестантов куда чище, да и они честнее ведут торговлю.

– Ну хоть ты окажи мне такую милость, – совершенно серьезно обратился ко мне Джек.

– Я слишком молода, Джек, – беспомощно произнесла я, да и в любом случае я была чересчур грустна.

– Трогательно, очень трогательно. Ты очень мила, сказал он, гладя меня по розовой щеке своей влажной ладонью, а потом открыл передо мной наружную дверь. В этот момент его с кухни позвала мать, и он направился к ней. Я закрыла за собой дверь и увидела, что Бэйба поджидает меня.

– Ну что ты там заснула? – Она сидела на пустой бочке из-под портера, болтая ногами.

– От этой бочки твоё платье будет коричневым, – сказала я.

– Оно и так коричневое, зубрилка. Я зайду к тебе домой и взгляну на кольца. – Она обожала мамины кольца и всегда примеряла их, если заходила к нам домой.

– Нет, не надо, – твердо произнесла я. Но мой голос дрожал.

– Нет, я зайду. Мне надо набрать букет цветов. Моя мама велела мне попросить у твоей мамы разрешения набрать цветов, Мама завтра принимает архиепископа, так что нам надо поставить на стол букет колокольчиков.

– Какого архиепископа? – спросила я, так как в нашей епархии был только епископ.

– Ты не знаешь нашего архиепископа? Да ты что, протестантка какая или что?

Я продолжала шагать что было сил. Я надеялась, что она устанет и отвяжется от меня или соблазнится заглянуть в книжную лавку за каким-нибудь дармовым приключенческим романом. Владелица лавки очень плохо видела, и Бэйба поперетаскала у неё кучу книг.

От злости на неё я так яростно дышала, что чувствовала, как расширяются мои ноздри.

– Мой нос почему-то стал больше. Он станет снова как был? – спросила я.

– Твой нос всегда был большим. Он очень смахивает на картошку.

Мы миновали зеленные ряды и универмаг, а потом прошли мимо целого ряда маленьких киосков, облепивших их со всех сторон. Мы миновали банк, располагавшийся в чудесном двухэтажном здании с полированной доской для дверного молотка, и поднялись на мост. Даже в такой безветренный денёк вроде нынешнего, река под мостом ревела и бурлила, точно собиралась выйти из берегов.

Так мы вышли из городка и стали подниматься по тропинке, ведущей через холм к кузнице. Холм порос лесом, и здесь было темновато, так как листья уже распустились. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь ударами молота из кузницы, где Билли Туохи отковывал подкову для лошади. Над нашими головами носились и пели птицы.

– Эти птицы действуют мне на нервы, – сказала Бэйба, сморщив лицо.

Билли Туохи кивнул нам сквозь открытое окно кузницы. Внутри было так дымно, что мы едва различали его. Он жил вместе со своей матерью в маленьком особняке позади кузницы. Они держали пчёл и единственные во всей округе выращивали брюссельскую капусту. Он любил прихвастнуть в разговоре, но его байки было интересно слушать. Он рассказывал нам, как послал своё фото в Голливуд и получил телеграмму: «Приезжайте скорее, у вас самые большие глаза со времен Греты Гарбо». Он рассказывал нам, что он как-то ужинал вместе с Ага Ханом на скачках в Гэлвее, а после ужина играл с ним на бильярде. Ещё он рассказывал нам о том, как у него украли ботинки, когда он в гостинице выставил их за дверь. Он рассказывал нам очень много разных историй, что мы слушали их длинными вечерами, как зачарованные, глядя на горящий в камине торф. Он умел танцевать джигу и рил и отлично играл на аккордеоне.

– Ты знаешь, кто такой Билли Туохи? – внезапно спросила Бэйба, словно желая напугать меня.

– Кузнец, – ответила я.

– Боже, какая же ты простушка. А кто ещё?

– Ну кто?

– Билли Туохи – известный летун.

– Он что, бросает девчонок?

– Нет. Разводит пчёл, – сказала она и вздохнула. Я была для неё просто несмышлёнышем.

Мы подошли к калитке её дома, и она забежала в дом, чтобы оставить там свой ранец. Я не стала ждать, когда она выйдет; не пожелала я и зайти к ней в дом. Дикие пчёлы, слепившие гнездо на каменной стене, издавали сонный монотонный звук, а фруктовые деревья в саду дома парикмахера роняли на землю последние лепестки. Ствол каждой яблони был окружен по земле кольцом из розовых и белых лепестков, и детишки бегали по ним, давя их своими босыми пятками. Двое самых младших выглядывали из-за стены, здороваясь со всеми проходящими мимо. Они уплетали за обе щеки ломти хлеба с маслом и вареньем.

– Чем завтракают дети парикмахера? – спросила Бэйба, догоняя меня. У парикмахера было так много детей, что никому не удавалось запомнить их имена, так что их все звали «дети парикмахера».

– Пьют чай с хлебом, наверное.

– Нет, суп из волос, простушка. А на обед?

– Тоже суп из волос. – Меня разбирала обида.

– Нет. Тушёные волосы.

Она сорвала пучок травы с обочины дороги, тщательно пожевала несколько травинок и сплюнула. Она явно скучала в моём обществе, и я не понимала, зачем она догнала меня.

Когда мы подошли к нашей калитке, я вбежала во двор первой и чуть не споткнулась о Хикки. Он сидел прямо на земле, прислонясь спиной к стволу ильма и крепко спал.

Я вбежала во двор и стала трясти его.

– Хикки, Хикки!

Он заморгал, потом открыл свои серые глаза и посмотрел на меня непонимающим взглядом. Он не мог выйти из глубокого сна.

– Что случилось? И где мама? Она дома? – вопросы градом сыпались из меня.

– Ради Бога, успокойся, – сказал он и снова протянул руку и погладил меня по щеке.

– Где мама? – снова спросила я его.

– Она отправилась в Тинтрим, – ответил он. Тинтрим был домом её родителей. Там жили сейчас её отец и её незамужняя сестра. Это был небольшой белёный домик, обвитый плющом, и располагался он на скалистом островке посреди озера Шеннон. От берега до него было мили три. На островке жил ещё один фермер, и обе семьи пользовались одной лодкой. По пятницам они приезжали в наш городок за письмами и за пенсией дедушки; и, разумеется, они по воскресеньям бывали в церкви на службе. После службы они покупали газеты и выпивали по чашке чая, которым их угощала владелица писчебумажного магазинчика, пока дедушка заходил пропустить кружку крепкого портера. Ему уже было много лет, и после этого на его бороде всегда блестели капельки пролитого пива. Не мог он из-за возраста и грести, но его сосед, Том О'Брайен, был ещё молодым и дружелюбным человеком. Грёб Том, а дедушка в это время вспоминал былые дни, когда Шеннон замерзал месяца на три в году, а ещё он любил рассказывать историю про молодого человека, который скрывался у него на сеновале во время заварухи между Блэками и Танами. Эти истории постоянно повторялись но Том О'Брайен и его семейство внимательно слушали дедушку, словно они не знали все эти истории наизусть. Миссис О'Брайен и моя тётя Молли всегда во время этих поездок с трудом справлялись со своими шляпами, потому что даже в ясный летний день на воде было ветрено, а иногда налетал порыв ветра и случайная волна перехлёстывала через борт лодки. Лодка была довольно древней и выкрашена зелёной краской.

Итак, мама отправилась к ним, хотя она не любила таких поездок. Она всегда говорила, что разросшийся плющ закрывает свет в кухню, что она не может спать в этом доме, так как ей мешает шум прибоя. На самом деле она просто боялась воды. Сегодня была суббота, и она вполне могла встретить Тома О'Брайена в деревеньке Тинтрим. Я задала себе вопрос, почему она вообще ушла. На неё это было совершенно не похоже. До этого дня она никогда не оставляла меня одну. Я подумала, что она, возможно, захотела выяснить у дедушки, не можем ли мы с ней пожить у них. Я бы ничего не имела против этого. Тётя Молли любила меня и читала мне вслух на ночь романы про любовь. У них был и старенький радиоприёмник, который можно было слушать, только надев наушники; а ещё у них жили собаки, которые всегда крутились под ногами. Летом у них было просто здорово. Рядом с домом росли делянки пшеницы, а у воды – буйные заросли кустарника. У самой воды располагался песчаный пляжик, на котором я и тётя Молли любили сидеть и читать романы про любовь, а мой дедушка никогда не напивался. Я думала обо всём этом, боясь задать Хикки следующий вопрос, но в конце концов отважилась и спросила:

– А он вернулся домой?

– Вернулся, чтобы сменить рубашку, – с сарказмом ответил Хикки.

– Он бил её?

– А когда он не бьёт каждого, Кто ему подвернётся под руку, если он напился? Если не её, то меня, а если не Нас, то собаку.

Как раз в этот момент в калитку вошла Бэйба, доедая банан.

– Могла бы и подождать меня, – сказала она, бросив на меня грозный взгляд.

– Привет, Ширли Темпль, – приветствовал её Хикки, и снова повернулся ко мне: – Твоя мама сказала, чтобы ты пошла домой к Бэйбе.

– Нет, Хикки, я останусь у себя дома. Ты же не будешь против.

Он отрицательно покачал головой. Итак, он не хотел быть здесь со мной. Он не любил меня. Он не мог принести жертву и остаться здесь на ночь. Он не мог жить без своего портера и без сальной физиономии Мэйзи. Мэйзи работала в баре гостиницы «Серая гончая». Молнии её одежды лопались от напора её тела, зубов у неё не было, но Хикки она нравилась. Она, как и он сам, была полной и ещё весёлой.

– Да оставайся ты у нас, – сказала Бэйба, бросая банановую кожицу на свежую коровью лепёшку, отчего мухи поднялись с лепёшки и разлетелись во всех направлениях. Я взглянула на Хикки, чтобы взглядом попросить его что-нибудь посоветовать мне, но не смогла поймать его взгляд. Мы все молчали. Я повесила голову и увидела, что мухи возвратились на коровью лепёшку и уселись на ней, напоминая изюмины, выглядывающие из пирога.

– Я ничего не имею против тебя, – в конце концов сказал он. – Но я должен доить коров, кормить телят и кур. Мне же приходится тянуть эту ферму на своих плечах.

Он наслаждался своей значимостью.

– Мне не нужны одолжения, – сказала я. – Просто я хочу, чтобы ты переночевал здесь сегодня. Тогда и я смогу остаться дома.

Но он отрицательно покачал головой. Я так и знала, что мне придётся искать место для ночлега. Но я решила попробовать ещё немного поупираться.

– А как же быть с моей ночной рубашкой? – спросила я.

– Да просто поднимись и возьми её, – холодно посоветовала Бэйба.

Как могут они быть так хладнокровны, когда у меня зуб на зуб не попадает от страха?

– Я не могу. Я боюсь.

– Чего ты боишься? – спросил Хикки. – Успокойся, он же сейчас в Лимерике.

– Это точно?

– Конечно! Он же спустился и вышел из дома, а потом его подвёз почтальон на своей машине. Теперь мы его не увидим дней десять, пока он не протратит все деньги.

– Давай, Буби, я поднимусь вместе с тобой, – предложила Бэйба.

Я хотела спросить Хикки, всё ли в порядке с мамой. Но задать этот вопрос мне удалось только шёпотом.

– Я ничего не слышу. Я снова зашептала.

– Ничего не слышу.

Я решила не настаивать. Он пошёл через поле, насвистывая, а мы пошли по улице. Она заросла сорняками, по бокам тянулись глубокие колеи от телег, которые двигались по ней каждый день взад и вперед.

– А у тебя есть в волосах гниды? – спросила Бэйба, состроив гримасу отвращения.

– Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Если у тебя есть гниды, ты не можешь оставаться у нас. Не хочу, чтобы у меня ползала по подушке всякая нечисть, которую ты можешь притащить.

– Притащить откуда?

– С Шеннона.

– Ты сошла с ума.

– Сама ты сошла с ума, – сказала она, поднимая мои волосы на затылке и всматриваясь в кожу. Потом вдруг бросила их, будто увидев там что-то донельзя заразное. – Да тебя надо лечить. Там у тебя полно клопов, вшей, гнид и прочих насекомых.

Я почувствовала, что у меня побежали мурашки по коже.

Бычий Глаз жевал кусок хлеба, который какая-то добрая душа положила в эмалированную миску перед его мордой. Бедняга Бычий Глаз, хоть кто-то вспомнил о нём.

Мы вошли в кухню нашего дома, в которой стоял полный беспорядок. Посередине её на полу валялись мамины высокие сапоги, а на кухонном столе стояли две банки с молоком. Здесь же красовался и ящичек со всякими хозяйственными мелочами. В нем мама держала свою пудру, губную помаду и заколки для волос. Всего этого не было на месте. Итак, она в самом деле ушла. Ушла по-настоящему.

– Идём вместе наверх, – сказала я Бэйбе. Мои ноги непроизвольно дрожали.

– Найдётся здесь что-нибудь поесть? – спросила она, открывая дверь в буфетную. Она знала, что мама держала здесь за шторами жестянки с бисквитами.

В комнате, унылой и пыльной, было темно. Этажерка для безделушек, уставленная статуэтками, крышками от коробок с шоколадом и искусственными цветами, в отсутствие мамы выглядела довольно глупо. По всей комнате были расставлены панцири крабов, которые мама использовала как пепельницы. Бэйба взяла в руки пару таких пепельниц и снова поставила их на место.

– Боже мой, да здесь сплошной разгром, – сказала Бэйба, подходя к этажерке и приветствуя статуэтки.

– Привет, святой Антоний! Привет, святой Иуда, покровитель всех неудачников!

В этот момент я протянула ей жестянку с бисквитами ассорти, и она выбрала из неё все бисквиты в шоколаде и положила их в карман.

Потом она увидела на каминной полке сливочное масло. Мама держала летом его здесь, потому что тут было похолоднее. Она взяла кусок фунта в два весом.

– Отлично, это пойдёт за твоё содержание. А теперь давай поднимемся и взглянем на украшения.

У мамы есть кольца, на которые Бэйба уже давно облизывается. Кольца довольно симпатичные. Маме они были подарены, когда она ещё была молодой девушкой. Она побывала в Америке. Тогда у неё было миловидное личико. Округлое лицо с самыми красивыми в мире, ясными, доверчивыми глазами. Сиренево-голубыми. А волосы у неё были двух цветов. Одни пряди отливали рыжей желтизной, а другие были скорее каштанового цвета, хотя она их не красила. Такие же волосы унаследовала от неё и я. Но Бэйба раззвонила в школе, что я свои крашу.

– Да у тебя волосы, как набивка старого матраса, – сказала она, когда я выложила всё, что я об этом думаю.

Как только мы вошли в гостиную, где и хранились мамины кольца, цветы в кувшине шевельнулись, будто от дуновения лёгкого ветерка. Конечно, это были не настоящие цветы, но сделанные из листьев кукурузных початков, которые мама украсила серебряной и золотой бумагой. Они стояли вместе с ковылем, который я покрасила в розовый цвет. Цветы были яркие, какие-то карнавальные. Но мама любила их. Она вообще гордилась нашим домом и всегда что-то в нём обустраивала.

– Достань кольца и перестань пялиться в это чёртово зеркало.

Зеркало от старости покрылось зелёными пятнами, и я посмотрелась в него только по привычке. Потом я вытащила жёлто-коричневую шкатулку, где хранились мамины украшения, и Бэйба тут же их надела. Кольца и две жемчужные брошки, а ещё и янтарное ожерелье, которое свесилось с её шеи до живота.

– Могла бы и дать мне одно кольцо поносить, – сказала она, – если бы не была такой чёртовой жадиной.

– Но они не мои, а мамины, – в панике залепетала я.

– «Не мои, а мамины», – передразнила она меня, сделав мой голос высоким, тонким и дрожащим от слёз.

Она открыла платяной шкаф и достала оттуда бальную горжетку, накинула её себе на плечи и прошлась на цыпочках перед зеркалом. В таком виде, похожая на балерину, она была очень хорошенькой. По сравнению с ней, я казалась совершенно неуклюжей.

– Шшш, мне кажется, я слышу что-то внизу, – сказала я. Мне показалось, что па первом этаже нашего дома кто-то ходит.

– А, это собака, – отмахнулась она.

– Лучше я спущусь, она может опрокинуть одну из банок молока. Не помнишь, мы закрыли за собой чёрный ход?

Я спустилась вниз и замерла в проёме кухонной двери, потому что на кухне был он. Мой отец, пьяный, в сбитой на затылок шляпе и расстёгнутом белом плаще. Его лицо было красным, свирепым и злым. Я знала, что в таком состоянии ему лучше под руку не попадаться.

– Хорошие дела, приходишь, а дома никого нет. Где твоя мать?

– Я не знаю.

– Отвечай на мой вопрос.

Я не могла заставить себя взглянуть в его голубые, навыкате, сейчас налитые кровью глаза. Совершенно стеклянные глаза.

– Я не знаю.

Он сделал шаг ко мне и ударил меня в подбородок так, что мои челюсти лязгнули друг о друга, не отводя от меня взгляда своих полубезумных глаз.

– Никогда не смотришь на меня. Не глядишь на своего отца. Маленькая сучки… Где твоя мать, говори, или я сейчас спущу с тебя штаны и отлуплю.

Я крикнула Бэйбе, и она бегом спустилась по лестнице, на её запястье болталась вышитая бисером мамина сумочка. Отец тут же отдёрнул от меня руки. Он не любил демонстрировать свою жестокость на людях. У него была репутация джентльмена, не способного обидеть и мухи.

– Добрый вечер, мистер Брэди, – вежливо поздоровалась она.

– Привет, Бэйба. Ты хорошая девочка?

Я держалась у входа в буфетную, готовая скрыться там при первой же опасности. До меня доносился запах виски. На отца напала икота, а Бэйба каждый раз хихикала. Я очень надеялась, что он не успеет поймать её, а то в его теперешнем состоянии он мог убить нас обеих.

– Миссис Брэди была вынуждена уйти. Её отец чувствует себя не очень хорошо. Когда ей сказали об этом, она решила его навестить, а Кэтлин оставить пока у нас.

Говоря всё это, она продолжала жевать бисквит в шоколаде, и в уголке её красивых губ задержалось несколько бисквитных крошек.

– Она останется у себя дома и будет ухаживать за мной, – произнёс он очень громко, грозя мне кулаком.

– О, – улыбнулась Бэйба, – мистер Брэди, есть и другие, кто сможет поухаживать за вами, например, миссис Бьюрк из соседних домов. Мы, кстати, шли именно к ней, чтобы предупредить её, что вы уже дома.

Отец ничего не сказал на это. Только ещё раз икнул. Бычий Глаз вошёл в дом и завилял своим белым лохматым хвостом, мотая им по моей ноге.

– Нам надо спешить, – сказала Бэйба, подмигивая мне.

Отец достал из кармана стопку банкнот и протянул Бэйбе смятую и грязную фунтовую бумажку.

– Вот, – сказал он, – это на её пропитание. Я не хочу быть у вас в долгу.

Бэйба поблагодарила его, сказала, что он мог бы не беспокоиться об этом, и мы вышли из дома.

– Боже мой, он совершенно пьян, давай убежим, – сказала она, но я не могла бежать, так как еле переставляла от волнения ноги.

– И ещё мы забыли это чёртово масло, – добавила она.

Я обернулась и увидела, что отец вышел вслед за нами из дверей дома и приближается к нам большими шагами, явно что-то задумав.

– Бэйба! – окликнул её он.

Она спросила меня, не лучше ли нам убежать. Он снова позвал её. Я ответила ей, что мы всё равно не сможем убежать от него.

Мы подождали, пока он не приблизился к нам.

– Отдай мне эти деньги обратно. Я сам договорюсь с твоим отцом. Я с ним увижусь на следующей неделе, мы договорились провернуть одно дельце.

Он взял протянутую ею бумажку и быстро зашагал от нас. Он явно торопился то ли в пивную, то ли на вечерний автобус до Портумны, где его дружок занимался лошадиными бегами.

– Вот скупой дьявол, он уже и так должен моему отцу двадцать фунтов, – сказала Бэйба.

Я увидела шагающего по полю Хикки и помахала ему рукой. Он гнал коров. Они тащились по полю, время от времени останавливаясь и тупо глядя в никуда. Хикки что-то насвистывал, и в тихом вечернем воздухе его свист далеко разносился над полем. Человек издалека, решивший в этот момент прогуляться по дороге, вполне мог бы принять нашу ферму за процветающую, так внешне она была похожа на таковую, счастливую – богатую и основательную, купающуюся в медно-жёлтых лучах заходящего солнца. Наш дом из грубо обтёсанного камня краснел между деревьями, отражая своими окнами красный шар солнца; вокруг простирались зелёные ковры полей.

– Хикки, ты сказал мне неправду. Он вернулся домой и едва не убил меня.

Хикки отделяло от нас не более нескольких метров, он стоял между двух коров, положив руки на их холки.

– А почему вы не спрятались?

– Я налетела прямо на него.

– Что ему было нужно?

– Подраться, как всегда.

– Он скупой дьявол. Он дал мне фунт на её содержание и тут же отобрал, – пожаловалась Бэйба.

– Хотел бы я иметь хоть пенни с каждого фунта, который он мне должен, – сказал Хикки, покачивая головой.

Мы задолжали Хикки кучу денег, и я всегда боялась того, что он может от нас уйти и податься на работу в лесничество, где ему платили бы исправно.

– Но ведь ты не уйдёшь от нас, Хикки? – умоляюще спросила я его.

– Я бы хотел податься в Бирмингем, когда закончится сезон, – ответил он.

Больше всего на свете я боялась двух вещей – что мама может умереть от рака и что Хикки может уйти от нас. В нашей деревушке уже четверо женщин умерли от рака. Бэйба говорила, это связано с тем, что у них было мало детей. По её словам, у всех монахинь бывает рак. Только сейчас я вспомнила о моей стипендии и рассказала Хикки. Он обрадовался.

– Ого, да ты теперь выйдешь в люди, – сказал он. Рыжая корова подняла хвост и начала орошать траву.

– Никто не хочет лимонаду? – спросил он, и мы бросились бежать.

Он шлёпнул корову по крупу, и она лениво двинулась. Передние коровы двинулись тоже, а за ними последовал Хикки, снова что-то насвистывая. Стоял очень тихий вечер.


Глава вторая | Деревенские девчонки | Глава четвертая