home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



НАСТОЯЩЕЕ

…Трое стояли на опушке — шагах в десяти от него. Заросшие, бородатые, в косматых, на вид овчинных полушубках — не полушубках, в круглых шапках с мехом, в каких-то немыслимых онучах на ногах, совершенно доисторического вида мужики выглядели еще менее правдоподобно, чем все остальное. Сказочные персонажи в сказочном лесу. (Вот тебе и привидения…)

Дырка во времени, подумал он тупо, глядя, как с поляны к троим пробираются еще двое, еще четверо… Даже на традиционных русских крестьян они как-то мало смахивают. Это какое же у нас время?.. А места-то все-таки — те же или не те?

Дальше опушки они не двигались. Стояли, увязнув в снегу, и смотрели на него. У того, что стоял крайним справа, морда была обвязана тряпкой.

Но выбирать не приходилось. И все-таки это были люди. Он ничего не понимал, но это все-таки были люди. И он двинулся к ним, проваливаясь при каждом шаге.

Люди молча глядели на него. Лица их были неприветливы — впрочем, под бородами было не понять. И некоторые держали — сразу он этого не заметил — длинные, выше их роста шесты с явными заостренными наконечниками. Копья.

Он остановился. Теперь он разглядел дубинки, на которые кое-кто из них опирался. Тесаные, толстые внизу и заостренные вверху. Тесаки. Он никогда, кроме как в мультфильмах, не видел такого. И на поясах у них висели явные ножны — длинные ножны, откуда торчали рукоятки мечей, а у нескольких еще что-то болталось за плечами — что-то, насколько он мог судить, весьма похожее на луки и колчаны…

Тот, с обвязанной мордой, с рукой на рукояти меча, сказал что-то — голос невнятно прозвучал сквозь тряпку. И услышав эту речь — вроде бы знакомые, похожие по звучанию, как бы русские, но невоспринимаемые слова, архаически шипящие окончания, — он не поверил сам себе.

«Я безоружен», — хотел сказать он, но на этот раз сведенные челюсти просто отказались разжиматься, а губы — шевелиться. Тогда он заставил себя высвободить и поднять руки. Всплыла единственная тоскливая мысль: «Убьют». Человек соображает быстро — времени, что он блуждал среди сугробов, хватило, чтобы почти свыкнуться с мыслью, что он погибнет в этом нелепом бредовом мире. На краю сознания держалась некая странная уверенность, что тогда-то он и очнется на коленях у Галки.

Один из бородатых шагнул вперед — он был ниже Эда на голову, или просто глубже ушел в снег, — и схватил его за плечо. Двое других тотчас наставили копья — тусклые отблески лежали на плохо отшлифованном металле наконечников.

«И все твои боевые искусства тут ни к чему. Рука с мечом-копьем-дубиной длиннее ноги, тут уж ничего не поделаешь…»

Мужик ощупывал на нем рубашку. Подергал за воротник, отковырнул край нагрудного кармана — рука в меховой рукавице не пролезала внутрь. Дышал он ртом, выпуская облачка пара, неопрятная борода — скорее желтая, чем белокурая — вокруг рта смерзлась сосульками.

Кто-то из стоявших вдруг размашисто перекрестил их. (Эд при этом жесте испытал легкое облегчение — христиане, есть надежда, что людей не едят. С другой стороны — могут сжечь на костре…) Тип с завязанной мордой толкнул желтобородого в плечо и, шагнув вперед, сам оказался лицом к лицу с Эдом.

Он был повыше того — ниже Эда на полголовы. Между опушкой шапки и красно-синей полосатой тряпкой Эд видел только верх измазанной чем-то черным скулы да глаза — зеленоватые, светлые в черных ресницах. С коротким шелестом из ножен вылетел меч и уперся Эду под подбородок. И по тому, как сощурились глаза, по складкам тряпки ему показалось, что человек улыбается. Из-под шапки завиток русых волос лез в глаз.

Отступать было уже некуда — с двух сторон его схватили за руки. Он рванулся, но двое бородатых держали крепко. Легонько нажимая, острие меча прочертило на его шее линию — от уха до уха. Глаза щурились смехом. «Чокнутый какой-то, — подумал Эд с тоской. — Зарежет…»

Где-то вдалеке заржала лошадь. Визгливый, прерывистый, утробный звук. Человек круто обернулся — все они обернулись. Одинаково напряженные лица. А потом острие больнее вдавилось в горло — и Эд понял, что все до этого было только игрой, а теперь игры кончились. За остановившимися зрачками зеленоватых глаз он осознал (уловил? ощутил?) работу мысли. «Взгляд убийцы».

Человек снова отвернулся, точным движением бросив меч в ножны. Махнул рукой куда-то в сторону, с явно восклицательными интонациями прошептав (скомандовав?) что-то, и первым побежал в указанном направлении. Остальные — их оказалось неожиданно много — сорвались следом. Эда волокли под руки. В забитых снегом кроссовках онемевшие ноги уже не чувствовали ничего.

Деревья расступились на краю обрыва. (Эд вдруг вспомнил: про обрыв рассказывал — должно быть, по ассоциации, — Витькин однокурсник Паша, заливая йодом полученную при падении в раскоп ссадину. Обрыв сровняли в пятидесятых годах, когда поворачивали речку Глуховку.)

Внизу, между склоном обрыва и, кажется, полем — заснеженным пустым пространством — открылось что-то похожее на дорогу. По крайней мере, в неглубоком на вид снегу виднелись конские следы и запорошенные навозные кучки.

Вместе со всеми глядя сквозь путаницу кустов, Эд, уже не в состоянии сдерживаться, трясся и громко стучал зубами. Тип с завязанной мордой оглянулся, сквозь зубы прошипел что-то, махнув на него рукой. Испугаться Эд не успел — сзади ему на плечи набросили плащ. Подбитый мехом. Навалясь и дыша в ухо, затянули тесемки под горлом.

Прячась за стволами, банда смотрела вниз. Лошади заржали снова — совсем рядом. Из-за поворота, из лесу, четверо вороных вытянули кожаный расписной возок — нечто вроде кибитки на полозьях. Следом появились всадники и еще двое саней, с верхом груженых чем-то накрытым тканью и кожами.

Всадников было несколько десятков. Может быть, человек сорок. Эд тупо разглядывал, пытаясь понять, похожи ли они на древних русичей. То, что древние — это стопроцентно…

Шлемы, у кого круглые, а у кого конические, забрала вроде металлических очков, круглые шиты… Копья. У одного на древке копья, пониже наконечника, развевался флажок. Плащи, мечи, сапоги… Топот, ржание и фырканье коней, скрип, звяканье, голоса… Съемки исторического фильма.

На краю обрыва вокруг Эда толпилось человек тридцать. Он слышал их тяжелое дыхание. Все смотрели вниз. («Разбойники? Так тогда они опоздали, нападать надо было в лесу…»)

Совсем опоздали, как выяснилось через несколько минут. Кони ржали, задирая головы, и, как оказалось, не зря. В противоположном конце дороги показался еще один конный отряд. Шлемы, тоже вытянутые, но иначе, смахивающие на металлические буденновки… а вон у того, черт, такой же, как у тех, — яйцом… Да черт их разберет.

Все в целом, как тупо отметил Эд, могло бы сойти за иллюстрацию к его недавнему рассказу Галке, — датчане привезли свою невесту, русские их встречают, разбойники целятся напасть… Если те — датчане, те — русские, а эти — разбойники…

Только вот удобное время для нападения разбойнички упустили. А упустили потому, вдруг понял он — и от ужаса даже слегка согрелся, — что отвлеклись на меня. Я орал в лесу, и они пошли меня искать. Почему пошли? Не пожалели же — да они наверняка даже не поняли, что я звал на помощь… Хотя я кричал «люди», а это слово, кажется, древнее… Подумали на кого-нибудь из своих, посланного на разведку? Глупость… Должно быть, они просто ждали невесту несколько позже…

Если там, в возке — невеста…

Мысли развертывались сами собой. «А как же тогда этот отряд, выехавший навстречу?» — «А может, он как раз и должен был застать разбойничков на месте преступления — может, как раз благодаря этому все дело и должно было вскрыться и попасть в летописи…»

Когда не заслонял обзор нависший над дорогой вывороченный пень, было видно, как внизу гарцуют, раскланиваясь, всадники. Один — безбородый, но усатый, в богатой даже на несведущий Эдов взгляд шапке и в плаще с волчьей шкурой на плечах — кажется, даже волчья голова болталась (Эд про себя тихо содрогнулся), — откинув фартук возка, заговорил с сидящим (сидящими?) внутри.

Минут через десять, судя по всему, взаимных комплиментов, встречающие окружили обоз вторым кольцом. Всадник в дорогой шапке рысил рядом с возком. Это было последнее, что Эд успел увидеть перед тем, как его оттащили назад.

Банда бежала вдоль обрыва. Эд, слегка согревшийся в плаще, спотыкаясь, бежал между двумя державшими его мужиками. В голове у него прыгало: монголо-татарское нашествие, Господи, что я наделал… «Если бы не этот парень, может, монголы бы с Руси ушли…» А чтобы «этот парень» стал князем и сделал свое черное дело, невесту его дяди должны были убить в дороге, что я наделал… А что я наделал? Откуда я знал? Кто меня спросил? Тяжелый ужас поднимался со дна души. Что теперь будет, Господи?.. Может, русской столицей окажется не Москва, а какая-нибудь Старая Ладога… да это вся история по-другому пойдет. Господи, да не может быть такого, не может, не может, нет…

На опушке леса, на утоптанном пятачке фыркали, переминаясь, привязанные кони. Лошаденки — сытые, судя по степени упитанности, но, Боже мой, — низкорослые, большеголовые, лохматые… Впрочем, те, каких он видел с обрыва, были, надо думать, не краше — просто издалека да сверху это не так бросалось в глаза. Да-а, подумал он. А тебе орловских рысаков подавай. До орловских рысаков, милый, еще пятьсот лет…

И вот эта случайная мысль пригвоздила его к месту. Все внутри тихо опустилось. Это вроде бы само собой разумелось с самого начала, но… Пятьсот лет до орловских рысаков, триста — до Ивана Грозного, семьсот — до Гагарина… Тысячелетие крещения Руси… сколько у них прошло с Владимира Красное Солнышко? Лет двести… семьсот лет между моим временем и их… Они думают, что Земля плоская, а солнце, звезды и луна приделаны к небу, думал он, вглядываясь — должно быть, с плохо скрытым ужасом — в бородатые лица. Они никогда ничего не видели, кроме своего паршивого медвежьего угла, да для них поездка в ближайший город — редкое событие… Они думают, что за морями живут люди с песьими головами, что алмаз можно расколоть, помазав кровью козла и что сушеное сердце филина, носимое в мешочке на шее, придаст мудрости носителю… Канары, Багамы, степи Крыма, — здесь из Европы в Азию можно добираться полжизни. Свежеоткрытая викингами Америка, где бродят дикие индейцы…

…Когда они потащили с конских спин какие-то тюки и принялись вытряхивать их на снег — посыпалась одежда явно лучше их собственной — он усомнился в своей догадке. Ведь с тем же успехом компания могла оказаться и обыкновенными разбойниками, которые, скажем, кого-то уже обчистили и собрались делить награбленное. Однако они ничего не делили, а торопливо переодевались — меняли штаны и рубахи, переобувались в сапоги, натягивали кольчуги, набрасывали плащи… Оборванные бандюги на глазах преображались во вполне приличный воинский отряд.

А он торчал под березой в обществе двоих в цивильном, сменивших двоих в разбойничьем, и на душе у него было тошно. Думал он о том, что с ним собираются делать — это было даже как-то абстрактно интересно, точно происходило не с ним, а смотрел он, скажем, фильм — и опять, как полчаса назад, когда ждал холодной смерти в лесу, каким-то краем сознания он почти хотел, чтобы эти псевдодревнерусичи прирезали наконец этого недоноска, горе времяпроходца. Инстинктивное желание конца плохого фильма, каковые концы принято приближать нажатием самой большой и заметной (как правило) кнопки на телевизоре…

Телевизор. Я больше никогда не увижу телевизора. Никогда. Даже самого примитивного, с крошечным экранчиком, накрытым полой лупой, в которую заливается вода… То, что было забытым прошлым, вдруг стало невообразимо далеким будущим — будущим, до которого я, оставшись здесь, не доживу, и дети мои бы не дожили — если бы у меня здесь родились дети, и внуки, и правнуки… За что? Зачем?

Кареты на рессорах, думал он с внезапной звериной тоской. Паровозы, первые неуклюжие машины — «моторы», аэропланы… О светлые дали прогресса!

Тип с завязанной мордой, взявшись за узел на затылке — явно собираясь снимать тряпку — медлил, глядя на Эда. Он, похоже, был здесь главарем — и, видимо, его не тянуло так вот запросто демонстрировать кому попало свою личность. Отворачиваясь, он ткнул в Эда пальцем и что-то сказал стоявшему рядом желтобородому. Кивнув, тот потянул из-под плаща моток веревки.

Эд сопротивлялся — когда понял, в чем дело, стал сопротивляться изо всех сил, но его все-таки скрутили, связали руки за спиной, замотали в плащ и поверх плаща еще раз обвязали веревками, и взгромоздили поперек коня. Некоторое время дергали за ноги — за обе попеременно — и что-то обсуждали. Видимо, разглядывали кроссовки. Подняв голову, лошадь шеей вжимала Эда в луку седла.

Потом твердое уперлось ему в плечо, над головой кто-то крякнул, зашуршала одежда, лошадь фыркнула, и твердое же — должно быть, второе, правое колено садящегося, — ударило Эда в бедро. И лошадь зашагала. Потом затрусила быстрее. Потом, похоже, взяла в галоп — и Эд немедленно осознал все преимущество механического транспорта.

Поза была идиотской и страшно неудобной. Было больно. Очень больно, и скользко, и нечем ухватиться… лошадь оказалась жутко трясучим средством передвижения, и каждый толчок ее спины был ударом под дых. Эд задыхался. Кашляя, терся лицом о гладкую, как велюровая диванная обивка, пахучую шкуру… и съезжал, съезжал, а ухватиться было нечем и не за что… а ноги-то лошадиные — вот они… и земля… головой под копыта… И каждый раз его хватали за одежду и вздергивали — корчащегося, со слезами на глазах. Его уже мутило. Голова винтом, тошнота, мелькающие конские колени… и лука седла, обдирающая бок… сволочи, садисты…

Землю он мог видеть только под ногами коня — поднимать голову получалось плохо. Поэтому судить о приближении жилья можно было только по косвенным признакам — снег стал утоптанней и грязнее, на нем чаще попадались различных степеней свежести конские кучки. «Яблоки».

И был совсем грязный снег узкой улочки. Под бревенчатыми заборами — натеки, лужи мутного льда — со вмерзшими очистками, огрызками и прочими объедками. Он даже название села вспомнил — Ольжичи, в честь князя-основателя Олега.

Гулко застучали копыта по деревянному мосту. Извернувшись и глянув таки вбок от себя (его тут же ударили кулаком в спину), Эд успел увидеть над сугробами (точнее, под — смотрел вниз головой) основание бревенчатой стены и окованный низ отворяющейся внутрь — медленно, оставляя в снегу широкую борозду — воротины. Сердце поселения — укрепленный княжеский двор.

От прилива крови в глазах наконец поплыло.

Впрочем, уже через несколько минут — когда его стащили с седла, — он обнаружил себя внутри огороженного двора и смог созерцать мир в правильном положении. Откашлявшись и отдышавшись. И, пока вокруг переговаривались, он, шатаясь, стоял и смотрел.

Ему показалось, что он узнает. Крытый переход над воротами в деревянном частоколе, и многочисленные хозяйственные пристройки, от которых через семьсот лет останутся только совсем сгнившие остатки самых нижних бревен… И — главное — он узнал сам дом, непривычно низенькое для него и, должно быть, величественное по здешним понятиям сооружение. Крыльцо под двускатной крышей, с резными — Витька так и думал, что они были резными, — столбами, и второе крыльцо — высокое, до второго этажа… На ступенях чесалась белая собака, и многочисленные сосульки свисали с наличников и карнизов. Эд видел это здание на рисунке-реконструкции, который Витька как-то ночью состряпал в качестве приложения к реконструкции-чертежу — дабы по этому рисунку уже в домашних условиях делать отмывку для предъявления начальству.

А вообще-то княжеская усадьба стала решающим доказательством правильности его датировки происходящих событий. Она ведь и простояла-то меньше сорока лет. Строили при первом князе, отце трех братьев, а уже при его внуке ее сожгли монголы. А новым здание не выглядело, бревна — серебристые от времени, в черных потеках… Да и эти горе-разбойнички, заявившиеся среди бела дня на княжеский двор…

Долго озираться ему не дали. Были ступени на низенькое боковое крылечко; и распахнулась забухшая дверь, а сразу за порогом, направо — еще ступени, лестница вверх. Наверху — затоптанный пол и, как в сказке, три двери — налево, вперед и направо… Вот направо Эда и втолкнули — как ему показалось, в темноту. Дверь глухо стукнула, затем дрогнула еще раз — похоже было, что в нее ударили задом. И ширкнула задвигаемая щеколда, и дважды щелкнул в замке ключ.

Окно в помещении все-таки имело место. Типа окно. В стене напротив входа — горизонтальное прямоугольное отверстие в ладонь высотой. Заслонка — доска в пазах — отодвинута, пазы заснежены и обледенели. Света из этой щели почти не было — тем более что выходила она во двор, где уже протянулись предвечерние тени. Зато из нее дуло холодом и летели снежинки.

Кроме окна, имела место еще одна запертая дверь — слева от входной. Как и на той, на ней не было ручки — по крайней мере изнутри. Он пнул ногой в металлическую полосу внизу двери, заглянул в замочную скважину (не увидев ничего, кроме темноты) и отошел.

Вообще, все-таки вряд ли это была тюрьма. Для тюрьмы помещение было слишком чистым и слишком же пустым. Всей утвари — длинная лавка вдоль одной из стен. Лавка, правда, вытертая до блеска и даже с продавлинами. А стена, у которой она стояла, преподнесла первый за этот день приятный сюрприз. Щупая проконопаченные бревна, Эд обнаружил метровой примерно ширины глинобитный — горячий — прямоугольник. Видимо, заднюю стенку печки, большая часть которой находилась по ту сторону перегородки.

Он сел на лавку, прислонившись к печи спиной, через ткань плаща грея растопыренные пальцы связанных рук. Потом лег, вытянулся, прижимаясь всем телом. Его натурально тошнило.

Но печка грела, и даже ледяной сквозняк из якобы окна не очень мешал. Убивать его, кажется, не собирались, человеческие жертвы на Руси тринадцатого века вроде бы уже не приносили, князь Всеволод Олегович, средний из троих, в летописи числился — это Эд точно помнил — благочестивым христианином, построившим какую-то там церковь…

Мысли путались. И думать ни о чем не хотелось. Хотелось спать. Почему-то. Не смотря ни на что. Разморило, да еще и поездочка эта вниз головой… Я засыпаю в тринадцатом веке. А в это время там, в моем двадцать, блин, первом…

Он рывком сел на лавке, спустив ноги. Снова лег.

Первый месяц мои будут думать, что я загулял — и будут спокойны. Потом мама позвонит в универ и узнает, что экспедиция давно вернулась. Потом… потом, когда они оборвут телефон у меня в квартире и не по разу наведаются лично, кто-нибудь позвонит Галке. Не исключено, правда, что к этому времени Галка уже сама заявит в милицию… но маловероятно. До дырки во времени она, разумеется, не додумается, никаких других дырок на поле нет, поэтому она будет вынуждена заподозрить изощренное свинство с моей стороны. И никому звонить не будет.

…Еще через пару дней мама пересилит себя и позвонит Валерке, и Валерка честно ответит, что последний раз мы виделись в феврале — при разделе имущества. Еще через неделю родители обзвонят все морги, все больницы и заявят в милицию. Никто нигде ничего знать не будет, и вот тогда для них начнется самое страшное…

Он с размаху ударил лбом в лавку. Сел. Убейте меня, думал он страстно. Я согласен. За Христа. За Аллаха. За любую власть в любой стране. Но — ТАМ, ТАМ! Я, в конце концов, не историк, мне все это вовсе не интересно, у меня мать, отец, дочь, — я нужен там! Мать свихнется. Отец… Верка на себя еле зарабатывает, куда ей еще ребенка кормить. Да они пропадут без меня!.. Гос-по-ди! — он размеренно бился головой об стену. Было невыносимо, и кто-то в нем спохватился: «Думай о Галке. Еще неизвестно, кстати, все ли в порядке с ней самой…»

Он сидел, плечом и лбом прислонившись к печке. От тепла связанные руки заныли сильней. Мерзли ноги в мокрых кроссовках.

Галка… Еще только этого мне не хватало. «Не может быть, она осторожная, она так просто не сунется…» — «А если случайно? Она видела ли в тумане, что со мной случилось? А если не видела, пошла меня искать?..»

Он закрыл глаза. В опасность для Галки он уже просто отказывался верить. Организм взбунтовался против такого количества поводов для мучений.

Тошнота.

…Разномастные палатки среди зелени. От армейской, защитной — старой, тяжелой, наверно, как зверь — Ахмета, до туристской, новенькой, ярко-сиреневой — Паши с Диночкой. Руководитель экспециции — лысый мелкий мужичок по кличке Дядя Степа… Я не археолог, какой я археолог. И не историк. Мне просто интересно. Вот, достукался.

Дос-ту-кал-ся, думал он, притоптывая ногой. Ду-рак.

Ребята, конечно, переполошатся, думал он. На работе, опять же… А Бобров-то с ума сойдет — партия придет, а документация вся у меня… И черт с ним. Мне на этих машинках уже все равно не кататься.

…До него не сразу дошло ерзанье ключа в замке. И не сразу он заставил себя разлепить веки и повернуться к входной двери. И то, что открывают не эту дверь, а другую, в глубине помещения, он понял лишь услышав за спиной скрип петель. Он обернулся.


ПРОШЛОЕ | Когда воротимся мы в Портленд | БУДУЩЕЕ