home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



УЛЫБКА КОБРЫ — ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

В главе “Улыбка кобры”, написанной под горячую руку, я, возможно, кое в чем перехлестнул, но не раскрыл и сотой доли тех жгучих, порою трагических коллизий, которые как в цирковом смертельно пугающем иллюзионе с мечами и обреченной на гибель ассистенткой, пронизывали ежедневные отношения партийных властей и “Правды” и находили выражение в изломанных судьбах ее главных редакторов.

Хочу продолжить свои размышления.

Когда в 1973 году я пришел в “Правду”, мне, ленинскому стипендиату Ленинградского университета, а значит, не худшему выпускнику его факультета журналистики, добросовестно изучавшему историю печати, было известно всего лишь несколько имен руководителей главной партийнойгазеты, только что отметившей свое 60-летие.

Среди них пальма первенства, естественно, принадлежала Владимиру Ильичу Ленину, хотя формально он никогда не был главным редактором, да и должности такой в те времена не существовало. И, думаю, неспроста. Но об этом чуть позже.

Упоминалась фамилия П.Н. Поспелова, бывшего главным редактором “Правды” во время Великой Отечественной.

Какое-то время гремел “примкнувший” Д.Т. Шепилов, но прочного места в истории газеты он не занимал.

Об остальных, кроме, разумеется, действующего редактора — М.В. Зимянина — говорилось глухо и неопределенно. Или просто умалчивалось.

Конечно, в кругу правдистов, стенах редакции, вспоминали и обсуждали каждодневные деяния Павла Алексеевича Сатюкова, редактора газетыво времена Н.С. Хрущева, снятого с должности в “Правде”, как только размашистый лидер партии и государства был низвергнут с верховного пьедестала за волюнтаризм. Мне, новичку-правдисту, рассказывали о том, как Сатюков практически каждый вечер спускался в наборный цех и нередко весьма размашисто, в стиле его непредсказуемого шефа, переверстывал газетные полосы. Это, конечно, нервировало и даже злило всех, кто работал над номером с тяжелым горячим набором, но вызывало и уважение к главному: “Профессионал!” Так оно и было: Сатюков, кажется, единственный из главных редакторов тойпоры, кто пришел в “Правду” не из большой политики, а из газеты, из большой журналистики.

Ему, впрочем, крупно не повезло: его уверенно вытеснял с первой роли в неписанной газетной иерархии главный редактор “Известий” Алексей Иванович Аджубей, зять Н.С. Хрущева, талантливый журналист, человек, как мы говорили, “с пером”. С другой стороны поджимал председатель Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин, тоже умевший побороться за место поближе к венценосцам.

Помню, я, тогда совсем молодой сотрудник “Правды”, пришел к нему за интервью на Пятницкую, 25. Все или почти все было оговорено заранее. Лапин не заставил меня долго ждать, но и принять сразу не мог: дела, люди.… К нему заглянул, помнится, Юрий Левитан, заходили другие известные мастера радио и телеэфира. Позвали и сотрудника “Правды”.

Кабинет у председателя Гостелерадио был огромный, мне кажется, с волейбольную площадку. Хозяин сидел за соответствующего размера письменным столом, у стены напротив входной двери. Всю противоположную стену занимали телевизионные мониторы — по ним, как чуть позже пояснил председатель, можно было отслеживать, помимо идущих в эфире передач, все предварительные телесъемки. Во время нашей беседы он не кокетства ради, а пользы для просматривал пробные съемки репетиции парада физкультурников в честь праздника Победы и время от времени нажимал какие-то кнопки и делал какие-то замечания.

Мы долго сидели вдвоем в большом, чересчур большом кабинете, куда заглядывали мэтры, обменивались репликами. С.Г. читал мне отрывки из спецхрановской книжки А.И. Солженицына “Бодался теленок с дубом”…Спросил о Павле Алексеевиче Сатюкове и в ответ на мое: “простите, но я при нем в “Правде” не работал”, похвастался: “А он теперь работает у меня. Возглавляет учебный канал, член коллегии.…Прежде-то мы с ним соперничали, у кого больше орденов Ленина. Он все время шел впереди.…Теперь мы сравнялись. Я взял его на работу в Гостелерадио, хотя мне и не рекомендовали…”

Время от времени Лапин крутил диск “вертушки”:

— Можно Михаила Андреевича?

Но Михаил Андреевич на связь так и не вышел, наше интервью с Лапиным не состоялось.

Для меня было странно узнать, что всесильный пред Гостелерадио, перед которым трепетали многие сотрудники, помнившие еще сталинские времена, даже на интервью для “Правды” должен был получить разрешение у М.А. Суслова. Но я многого не знал.

Сергей Георгиевич являл собою тот тип администратора, которые принятие политических решений полностью отдают на откуп верховным вождям, но и от нижестоящих, пусть даже и знаменитых сотрудников, требуют такого же, а может, и большего беспрекословного и добровольного подчинения.

И еще одна деталь тогдашней встречи.

Узнав, что я недавно из Ленинграда, Лапин вспомнил своих знакомых с берегов Невы — один из них, Арнольд Палей, оказалось, работал у нас в “Ленинградской правде” скромным заместителем ответсекретаря. Мой ответ явно польстил председателю: начинали, мол, вместе, а теперь — кто он и кто я?!

Ленинград, который, как прояснилось из разговора, не был чужд и С.Г. Лапину, после событий 1950-го, после, короче говоря, известного “ленинградского дела”, стал в партийных кругах своего рода ярлыком политического беженца, строптивца, бунтовщика против всемогущей, всевидящей власти московского центра; на всех нас, ленинградцев, он наложил свою потаенную печать.

Помню, как непросто притирался к Москве, ее административной иерархии, Юрий Петрович Воронов, гениальный поэт ленинградской блокады (так справедливо и честно назвал его другой талантливый поэт-блокадник Олег Шестинский). Юрий Петрович неожиданно легко поднялся к вершинам власти, став главным редактором “Комсомолки”; в часы отдыха на подмосковной правительственной даче он играл в домино — любимую игру окруженцев Л.И. Брежнева, да и самого вождя. Он был принят в круг обитателейЗавидовской или Барвихинской высокопоставленной резиденции (вспоминаю о том со слов Юрия Петровича, с которым тесно свела нас судьба незадолго до его неожиданной кончины), но не был по-настоящему, на равных, принят в высшем обществе.

На любом сборе “комсомолят” всегда вспоминали и, надеюсь, вспоминают и будут вспоминать его доброе имя. Собственно, без него не было бы и той “Комсомолки” с Василием Песковым, Инной Руденко, Ольгой Кучкиной, Ярославом Головановым и многими другими, кто, может быть, даже и не знал и не знает, что своим жизненным, творческим взлетом обязан Юрию Воронову.

В “Правду” Ю. Воронова прибило жестокой океанской волной, взметнувшейся после публикации в “КП” очерка Аркадия Сахнина о жутких, по тогдашним меркам, злоупотреблениях Соляника — лейб-адмирала китобойной флотилии “Слава”. Не берусь судить, насколько был прав в своих обвинениях неистовый обличитель Сахнин. Мне приходилось встречаться с ним в редакции “Правды” по другим, тоже небесконфликтным поводам, и я думаю, не всегда он был абсолютно точен в своих оценках. Отклики на его публикации в “Правде” были, скажем так, неоднозначны. Но то, что сделала “Комсомолка”, которую возглавлял Юрий Воронов, было прорывом в нашей благополучной, официозно-послушной журналистике. Это была, если хотите, публикация “с петлей на шее”. На шее, прежде всего, главного редактора.

Очень жаль, что в траурном зале Центрального дома литераторов, где в боковом, тесном приделе первого этажа у самого входа в ЦДЛ, проходила гражданская панихида по Юрию Петровичу, были те, кто, во время перестройки, находясь во власти, использовали его талант, его добросердечность и деликатность для своих, конъюнктурных целей, но почти не было тех, кто был достоин назвать себя и стать хранителем его творческого духовного наследия. Исключение — сотрудники издательства “Воскресение”, которые чуть позднее с трогательной заботой провожали в мир иной там же, в ЦДЛ, последнего из потомков мужского рода А.С. Пушкина — Григория Григорьевича, судьба которого, думаю, не случайно переплелась с судьбою “Правды”.

По-моему, я уже рассказывал о том, как снимали Юрия Воронова с поста главного редактора “Комсомольской правды”, но, рискуя повториться, о некоторых деталях упомяну еще раз, что называется “в тему”. Разумеется, то, что слышал — прежде всего с его же прижизненных слов.

Насколько я помню, реакция на корреспонденцию в “КП” о приписанной к Одессе китобойной флотилии “Слава” не была мгновенной, и вот почему. Тогда действовало жесткое, как когда-то партмаксимум, правило: гонения на главных редакторов начинались лишь с гласного или негласного одобрения самого Генсека. Даже если публикация вызвала вспышку гнева у кого-то из других высочайших лиц. Вот и на этот раз вскипел прежде других наследник “всесоюзного старосты” Николай Викторович Подгорный. Сам он вряд ли читал какие-либо газеты, но его помощники и референты, без сомнения, в обзоре прессы для высшего руководства статью в “КП” отметили. Однако Подгорный мог разве что позвонить Юрию Воронову по “вертушке” и выплеснуть желчь на своевольного газетчика — никакого значения, кроме нервного потрясения для журналиста это иметь не могло. Ну, подумаешь, разбушевался Николай Викторович! Да всем же известно, что они с этим Соляником “вась-вась”…

Не помню, был ли даже такой импульсивный звонок.

Возможно, тем все и закончилось бы, но в аппарате Подгорного были амбициозные люди, которым не нравилось, что Николая Викторовича (а значит, и их) все время отодвигают на задний план. Им очень хотелось показать, что Председатель Президиума Верховного Совета СССР не какая-то малозначащая фигура, что Н.В. не только формально идет вторым в протокольном списке высших руководителей государства. Все было обставлено так, что очерк А. Сахнина вызвал и неодобрение Леонида Ильича, тоже не чуждого украинским проблемам, считавшего себя земляком всех жителей этой южной республики СССР. Да к тому же флотилия “Слава”, бившая китов у кромки антарктических льдов, говоря словами Юлия Кима, приносила немалый доход в государственную казну…

Короче говоря, злополучная публикация стала предметом обсуждения в Политбюро (или Президиуме?) ЦК КПСС, возможно, вне повестки дня (я по своей статье о Байкале и по другим примерам знаю, что это такое). И Юрия Петровича, для его же блага, “попросили” перейти из популярной, но слишком юной “Комсомолки” в солидную, самую главную партийную газету “Правда” — ответственным секретарем.

Надо отдать должное: в те времена кадровики ЦК КПСС, явно не знавшие знаменитых законов Паркинсона, по наитию в совершенстве владели искусством уничижения кадров путем “возгонки” — когда неугодного сотрудника как бы выдвигают в вышестоящую инстанцию, а на самом деле загоняют в тупик.

Вообще говоря, кадровый механизм, созданный в недрах компартии Союза ССР, заслуживает немого восхищения. Ну, если не восхищения, то, по крайней мере, такого же изумления, пристального изучения и, может быть, подражания со стороны молодых необученных чиновников российской административной системы.

Борис Николаевич Ельцин взял из него только самую малость, кадровое решение должно быть внезапным. Скажем, полномочный министр летит за рубеж на солидное международное совещание и уже в самолете, пересекая воздушную границу, узнает, что он больше не министр и что ему надо ни с чем возвращаться в Россию… Или: проводится крупный международный конгресс в столице нашей Родины, долженствующий показать триумф нашей демократии, на нем с программной речью, с основополагающим докладом выступает глава какого-то российского министерства, а в перерыве заседания вдруг становится известно, что он и не глава, и не должностное лицо, а возможно, в будущем председатель совета директоров какого-то ООО, в лучшем случае — РАО, а то и вовсе вольноопределяющийся.… А еще бывает и так: поднимают ночью по боевой тревоге политика-генерала, за ним мчатся недремлющие телевизионщики, он говорит грозные слова, и оказывается, что тем самым предотвращен государственный переворот. И, само собой, летят чиновничьи головы…

Формулировка “в связи с переходом на другую работу”, сразу же ставшая пищей для анекдотов, а позже легкой добычей для юмористов-эстрадников, в советское время отнюдь не была легковесной. Она означала, что попавший под нее человек, даже из высших эшелонов власти, уже фактически трудоустроен на новом месте. (Не беру те жестокие времена, когда снятие с должности часто подразумевало последующий расстрел). Георгия Маленкова, соперника Н.С. Хрущева в борьбе за власть, к примеру, сослали в Экибастуз, ныне часть суверенного Казахстана, директором электростанции. Еще раньше, при И.В. Сталине, Авенира Завенягина, зампреда Совмина, сослали на дальний Север — возглавить строительство Норильского никелевого комбината. Арестовывали и будущих академиков Андрея Туполева, Сергея Королева и многих других, но заставляли продолжать свои научно-конструкторские разработки даже и в “шарашке”… Сталин держал в голове десятки, если не сотни фамилий и мог в любую минуту спросить у энкаведэшников: а что у нас делает академик такой-то?Страх гэбистов за свою шкуру нередко спасал жизнь крупным политикам, ученым, деятелям культуры, видным хозяйственникам.

(Отвлекусь от темы: вспомнился анекдот времен позднего Л.И. Брежнева.

Проводив в последний путь своего соратника А.Я. Пельше, вскоре после торжественных похорон Леонид Ильич проводил очередное заседание Политбюро. Обсудили один вопрос повестки дня, потом другой.… Вдруг Брежнев прерывает докладчика по какой-то проблеме:

— А где у нас товарищ Арвид Янович Пельше? Чего-то я его в последнее время не вижу…

Верно говорят: от трагедии до фарса — один шаг).

Старый правдист, так, впрочем, и не ставший журналистом, но поработавший и в ЦК, и в Совинформбюро, и в “Правде” на разных должностях (ищу эквивалент его предназначению: пожалуй, ближе всего Администрация Президента РФ или Управление собственной безопасности МВД), рассказывал, как в Управлении кадров ЦК КПСС проверяли кандидатов на зачисление в партгосноменклатуру. Доходили — в прямом смысле слова — до партячейки в сельхозбригаде, где будущего назначенца принимали сначала в кандидаты, а потом в члены партии. Разумеется, все это держалось в строжайшей тайне. И даже получив назначение на высокий пост, человек чаще всего и не догадывался, что его биографию партийные клерки изучали с лупой в руках…

Характерно, что и В.В. Путин взял на вооружение ельцинский “момент внезапности”. Отправив в отставку премьера М.М. Касьянова, за две с лишним недели до мартовских выборов 2004 года, президент РФ предложил на вакантный пост совершенно неожиданную кандидатуру. Недоумение среди “пикейных жилетов (“Бриан — это голова!”) вызвало и то, что в числе расплывчато, невразумительно очерченных деловых качеств М.Е. Фрадкова наиболее определенно звучала характеристика: он — порядочный человек. Вслед за президентом на это , как по команде, обращали внимание и председатель Госдумы Б.В. Грызлов, и вице-спикер А.Д. Жуков, ставший вскоре единственным замом нового главы правительства… Хотя и тот, и другой, и третий наверняка знают известную присказку: хороший, сиречь порядочный, человек — это не профессия. Да, сказал бы А.С. Пушкин, обмануть меня не сложно — я сам обманываться рад.

Но вернемся к “Правде”.

С времен незапамятных главный редактор главной газеты считался первым в журналистском сообществе, заметным не только в журналистских кругах, а и в партийной иерархии. После восстановления Союза журналистов СССР — замечу: профессионального союза — председателем этой немаловажной в советской стране организации избирался непременно главный редактор “Правды”, даже если и не был и не стремился стать профессиональным журналистом. И М.В. Зимянин, и В.Г. Афанасьев не считали себя постоянными, кадровыми работниками нашей в чем-то элитарной, но по сути массовой профессии. Михаил Васильевич всю жизнь шел по комсомольско-партийно-государственной линии, Виктор Григорьевич — в основном по научно-политической. Теория управления, которой по призванию занимался В.Г., в советское время была или, точнее, могла стать самой востребованной наукой. Но беда в том, что в высших партийно-государственных кругах — после В.И. Ленина и И.В. Сталина — никаких, ни ученых, ни исторических, ни художественных книг попросту не читали, а “сведенья черпали из забытых газет” своей ранней юности, еще точнее — из манной или перловой печатной каши, приготовленной для них искусными помощниками-референтами.

(Когда сегодня, хотя бы краем уха, слушаешь обзоры прессы с демократизированного телеэкрана, с глубоким прискорбием сознаешь, как по-медвежьи грациозно могут исказить подлинную картину жизни услужливые дураки. Иной раз из уст ведущего вылетают совершенно фантастические утки о том, чего не было, нет и быть не может, но зато — это описано в мало кому известной или слишком демократической газете; а вот о том, что пишут серьезные газеты оппозиции, о перипетиях жизни народной, — об этом ни слова, ни полслова — ничего).

Не думаю, что сие кривое зеркало, мягче говоря — неблаговидное ремесло проросло только в годы окаянной перестройки или доселе торжествующих реформ, — оно всегда, испокон веков процветало.

Сокрытие правды всегда было безотказным оружием политической борьбы. Разумеется, не только в России. Да, у нас был Василий Темный, которого жестоко ослепили его беспощадные противники в борьбе за великокняжескую власть. Да, это у нас злодействовала опричнина, спущенная с поводка, подобно собачьей своре, Иваном Грозным. Но и во Франции, и в Англии практиковались зловещие казни соперников в борьбе за королевский престол, “железные маски”, которыми наделяли своих политических противников французские короли, мрачный Тауэр, куда заточали и где казнили своих конкурентов властители британские…

Обезглавить своих соперников, как правило, не составляло труда. Сложнее было представить дело так, будто узник сам накинул себе петлю на шею или выбросился из окна тогда еще не безумно высотных зданий.… Тут нужно было правдоподобие. Нужна была фантазия, своим размахом сопоставимая с роскошными фантазиями Александра Дюма, с его неподражаемыми “Тремя мушкетерами”, среди которых не нашлось достойного места даже искрометному гасконцу Д`Артаньяну. Он, я напомню, много чего достойного совершил, но и в юные годы и в веках так и остался четвертым — вслед за Атосом, Портосом и Арамисом.

Так вот и главные редакторы “Правды”, подобно Д`Артаньяну, таская каштаны из огня, все-таки оставались четвертыми среди героев “Трех мушкетеров”.

Что мыс вами знаем, к примеру, о Петре Николаевиче Поспелове?

Какие-то отрывки из воспоминаний.

О нем мимоходом рассказывал Константин Симонов, чье самое знаменитое стихотворение “Жди меня” в 1942 году появилось, благодаря Петру Николаевичу, впервые на страницах“Правды”.

Есть фрагменты воспоминаний других, может быть, менее знаменитых журналистов и авторов “Правды”.

Его, П.Н. Поспелова, имени нет даже среди персонажей изданной в 1993 году честной научной книги “Политические деятели России. 1917”, которая для меня служит образцом объективности в анализе и понимании нашей истории.

Я не знаю, как оценивают его теперь прыткие журналисты и литераторы.

Но знаю, что именно в 1940 — 1949 в “Правде” были напечатаны, кроме названного стихотворения К. Симонова, и очерки Михаила Шолохова, главы из его романа “Они сражались за Родину”, и пьеса Александра Корнейчука, и публицистика Леонида Леонова, и стихи Александра Твардовского и Михаила Исаковского, и произведения Бориса Полевого (“Повесть о настоящем человеке”), и Сулеймана Стальского, и Самеда Вургуна, и Петруся Бровки, и Павло Тычины, и многих других выдающихся поэтов Союза ССР. В “Правде” вышла к своим читателям с гениальным стихотворением “Мужество” Анна Ахматова:

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Из этих строк слагается история Победы, история Страны, история “Правды”. Но кто об этом помнит? Кто будет помнить?

И.В. Сталину приписывают слова: Есть человек, есть проблема. Нет человека — нет проблемы.

Я убежден, Сталин так не говорил.

Жесткость и даже жестокость его кадровой политики вряд ли подлежит сомнению. Но Сталин не исключение из правил. Он — один из крупнейших политических деятелей своего времени.

(О том, что жестоко и неотвратимо ждало Россию после Февраля 1917-го, я расскажу в отдельной главе своих не беспечальных размышлений).

Иосиф Виссарионович сам на себе, хотя бы и после кончины, испытал, что он был абсолютно не прав.

После Хрущевских “разоблачений мертвого льва” оказалось, что проблемы начинаются тогда, когда уже нет человека, великого или малого, когда, кажется, можно безнаказанно плясать на его костях.

Низвергнуть Сталина оказалось проще, чем доказать, что он был уродливым исключением из правил, что все остальные сверхчистые, сверхъидеальные парт деятели, включая Н.С. Хрущева, были порхающими над не бескровной реальностью расхристанными ангелочками, даже ставя свои подписи под расстрелянными списками чаще безвинных, чем виноватых, растерянных и обескураженных русских людей. Я уж не говорю, что, по убеждению Льва Толстого, по-своему трактовавшего учение Иисуса Христа и роль церкви, которую он не признавал, никто не вправе “не только судить людей и держать их в заточении, мучить, позорить, казнить”.Христос, -писал автор романа “Воскресение”, — “запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу”. Ну кто же из земных властителей, даже поклонников Льва Толстого, способен понять его страсти во Христе, его страстную проповедь непротивления злу насилием?!

Не великий Толстой выдумал эту великую идею, не он первый ее провозгласил — он просто наиболее ярко, с гениальной силой, выразил стремление человечества к миру и добру, к преодолению насилия как орудия и средства решения мировых споров и разногласий. И мы теперь, в конце ХХ и начало ХХI века, на рубеже второго и третьего тысячелетий от рождества Христова, видим, кто прав или не прав в этом извечном противостоянии Добра и Зла.

“Добро должно быть с кулаками” — это утверждение даже не предмет философского спора о коренных житейских, бытийных понятиях. Это выражение того беспомощного состояния, той духовной растерянности, когда человек — неважно, поэт или философ — пытается топором разрубить гордиев узел, в который собственно говоря, и сплетена человеческая жизнь. Если бы все узлы разошлись, если бы все линии сделались прямыми, может быть, и жить бы не стоило, и жизни бы не стало. А привычка добивать кулаками добро или зло, значит, и жизнь человеческую, — такая привычка не украсит ни наше земное, ни потустороннее существование.

… Не прижились в истории “Правды”, среди ее лидеров, ни революционный инквизитор Л.З. Мехлис, ни заблудший в нее случайно вертлявый журналист и политик КарлРадек, ни даже всесильный князь тьмы Михаил Андреевич Суслов, ни другие временщики. И пусть “Правда” не всегда была Правдой, пусть не всегда она оставалась оселком истины, а порой становилась и орудием зла, орудием расправы злопамятных властителей с теми, кто мыслил не так, как верховный вождь или вожди, — рано ли поздно они уходили, а “Правда” оставалась, отряхивалась от налипшей на нее чешуи неправды. И толпы людей, на моих глазах приходившие спасать “Правду” после очередного ельцинского заворота-переворота, это не нынешние платные “волонтеры”, пиарщики, готовые за “бабки” из ежа сделать ужа, — это были люди, нутром чующие, что с утратой “Правды” они утрачивают и надежду, и право на Правду, на честную жизнь. Трагично, что они, голосуя за рекламные демократические миражи, призывали на трон — во спасение России — давно предавших святое дело прежних и нынешных пастырей и вождей.

Тонко подметил подобное Лев Николаевич Толстой в романе“Воскресение”:“… большинство (арестантов, а можно сказать по-нынешнему — избирателей, электората. — А.И.) верило, что в этих золоченых иконах, свечах, чашах, ризах, крестах, повторениях непонятных слов “Иисусе сладчайший” и “помилось” заключается таинственная сила, посредством которой можно приобретать большие удобства в этой и в будущей жизни. Хотя большинство из них, проделав несколько опытов приобретения удобств в этой жизни посредством молитв, молебнов, свечей, и не получило их, — молитвы их остались неисполненными, — каждый был твердо уверен, что эта неудача случайная и что это учреждение, одобряемое учеными людьми и митрополитами, есть все-таки учреждение очень важное и которое необходимо если не для этой, то для будущей жизни”.

Если бы хоть один из тех вождей, кто когда-то поклялся, кто дал присягу на верность Правде, встал бы в ряды ее защитников, возглавил протест возмущенных насилием масс, — история, думаю, повернулась бы по-другому. Но…

Но М.С. Горбачев тихо, без боя, сдал В.Г. Афанасьева, как позднее, и И.Т. Фролова, а ведь они, будучи академиками философии, мыслили, быть может, и нестандартно, но все же в пространстве социалистических представлений о переустройстве Богом данного мира. Вообще партработники сплошь и рядом наплевательски относились не только к журналистам, но и к деятелям искусства, и к ученым, особенно так называемых общественных наук. Сказывалась впитанная с молоком матери, пусть и книжной, психология Митрофанушки из бессмертной комедии “Недоросль” Дениса Фонвизина: зачем учить географию, когда есть кучер? Куда тебе надо, туда он и довезет…

“Серый кардинал” М.А. Суслов тоже одно время исполнял обязанности главного, или ответственного редактора “Правды”, но в редакции, по свидетельству старожилов, практически не бывал. Он предпочитал руководить газетой на расстоянии. А что? — это даже удобнее: и сам — на вершине, паришь в вышине, с кавказским орлом ну почти наравне, и однозначно даешь понять редакционному коллективу, что делать газету должны они, газетчики, а надзирать за ними будет кремлевский небожитель.

… Я вот о чем подумал: ни Суслов, ни Мехлис не оставили в жизни “Правды” заметного следа, они были для газеты чуждыми, чужими, были начальниками над ней и ее насильниками, но и сами не считали“Правду” делом своей жизни, а лишь некоей дополнительной нагрузкой, отвлечением от основных, гораздо более важных обязанностей в Политбюро, в Главпуре.И в любом случае рассматривали работу в газете, создание которой по Ленину, “остается выдающимся доказательством сознательности, энергии и сплоченности русских рабочих”, не как служение, но как поденщину, немилую повинность, обычную канцелярскую службу.

Но тут есть, и я хотел бы это отметить, и другой оттенок, больше того — политический смысл. Возможно, не все из названных мной персонажей во всей полноте усвоили ленинский урок из его статьи “Партийная организация и партийная литература” о том, что печать, публицистика — важнейшая , но и особенная часть общепартийного дела. Особенная — это понимали и понимают далеко не все. Но что — важнейшая, тут спору нет, это схватывается на лету. Еще крепче ухватывается только одна, уже не ленинская мысль — о том, что партийной литературой, в особенности — партийной печатью, надо управлять.

Характерный пример: некто Юдин, тоже не оставивший заметного следа ни в партийной, ни в какой иной сфере деятельности, выступая на XVII съезде ВКП(б) как представитель партии на литературном фронте социалистического строительства, говорил примерно сле6дующее: Я не писатель, не литератор, но я хочу доложить съезду о состоянии дел в литературе… И далее шли характеристики усердия или не усердия того или иного писателя в изображении социалистических преобразований и воспитании нового человека.

Впрочем, эта тема отдельного разговора, и если Бог поможет, я к этому еще вернусь.

Немудрено, что многие газеты — от районки до “Правды” — возглавлялись исключительно партийными работниками. Из партийных функционеров вырастали и крупные публицисты, и знаменитые писатели. Александр Фадеев был после гражданской редактором партийной газеты на Дону. Из местной печати вышел в очеркисты “Правды”, а затем и в популярные драматурги Николай Погодин, обласканный самой М.И. Ульяновой. Одним из отцов — основателей “Правды” был, как уже сказано, поэт Демьян Бедный. Писал стихи и учредитель “Правды”, прикрывший ее депутатским мандатом царской Госдумы Николай Полетаев.

Литератором, как известно, называл себя в строгих партийных анкетах и Владимир Ильич Ленин.

Фактическим главным редактором “Правды” до последних дней своей жизни был Иосиф Виссарионович Сталин — от первого номера, о чем помнят не все, с перерывами на аресты, ссылки, побеги…

Тут просится в книгу воспоминаний короткая главка “Он не боялся рисковать” — о Викторе Григорьевиче Афанасьеве, с которым большей частью связана и моя жизнь в “Правде”.Цитирую сам себя (это лучше, чем повторяться):



Из записных книжек | Геннадий Зюганов: «Правда» о вожде | “Хотите работать в “Правде”?