home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



29

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЧЕРЯ

Майка дома не было, но Анну я застала. Услышала, как она весело щебечет по телефону в холле, закатываясь звонким смехом, и сердце защемило от любви. Я старалась много не рассказывать ей об отце, Валентине и Вере, а когда все же говорила, не придавала большого значения нашим разногласиям. Мне хотелось оградить ее, как мои родители ограждали меня. Зачем обременять ее всем этим злополучным старьем?

Я сбросила туфли, налила себе чашку чая, включила какую-то музыку и растянулась на диване со стопкой бумаг. Самое время наверстать упущенное и немного почитать. Вдруг раздался негромкий стук в дверь, и в комнату заглянула Анна.

— Мам, у тебя есть минутка?

— Конечно, а что?

Она была в облегающих джинсах и топе, едва прикрывавшем грудь. (Зачем она так одевается? Неужели не знает, каковы мужчины?)

— Мам, мне надо с тобой поговорить. — Голос серьезный.

У меня екнуло сердце. Неужели я настолько увлеклась отцовской драмой, что проворонила собственную дочь?

— Хорошо, я вся внимание.

— Мам, — она примостилась на краешке дивана у меня в ногах, — я говорила с Алисой и Александрой. На прошлой неделе мы вместе обедали. Это Алиса только что звонила.

Алиса, младшая Верина дочь, на пару лет старше Анны. Они никогда не были близки. Это что-то новенькое. Меня кольнуло беспокойство.

— Очень славно, милая. О чем же вы говорили?

— О тебе — и о тете Вере. — Она сделала паузу, наблюдая, как мои глаза расширяются в притворном удивлении. — Мам, нам кажется, это глупо — эта твоя вражда с тетей Верой.

— Какая вражда, солнце?

— Ты знаешь. Из-за денег. Из-за бабулиного завещания.

— А, это, — рассмеялась я. — Почему вы об этом говорили? — (Как они посмели? Кто им сказал? Вот и доверяй Вере — все разболтает.)

— Нам кажется, это так глупо. Деньги нас не интересуют. Нам все равно, кому они достанутся. Мы хотим жить дружно — как нормальная семья. Да мы и живем дружно — Алиса, Лекси и я.

— Золотце, не все так просто… — (Неужели она не понимает, что деньги — единственное, что не дает нам умереть с голоду?) — И дело не только в деньгах… — (Неужели не понимает, что время и память все расставляют по местам? Что однажды рассказанную историю нельзя пересказать по-другому? Что некоторые вещи нужно тщательно скрывать и предавать забвению, чтобы связанный с ними позор не запятнал будущее поколение? Нет, она еще молода, и для нее нет ничего невозможного.) — …хотя, наверное, стоит попробовать. А Вера? Может, лучше кому-нибудь поговорить с ней?

— Алиса собирается поговорить с ней завтра. Ну что ты думаешь, мам?

— Хорошо. — Я потянулась и крепко ее обняла. (Какая тощая!) — Сделаю все, что в моих силах. Тебе нужно больше есть.

Она права. Это действительно глупо.


Во всех защищенных жилищах, расположенных в окрестностях Кембриджа, была очередь, но прежде чем я отправилась их осматривать, раздался еще один телефонный звонок.

— Дубов вернувся. Валентина вернулася з дитиной. Станислав вернувся.

У него был взволнованный или, возможно, обеспокоенный голос. Поди разбери.

— Папа, они не могут все у тебя жить. Это возмутительно. И вообще-то я думала, ты согласился переехать в защищенное жилище.

— Усё нормально. Ето токо временно.

— И на какое же время?

— Пару дней. Пару недель. — Он кашлял и захлебывался от возбуждения. — Пока не треба буде уезжать.

— Куда уезжать? Когда?

— Надя, нашо так багато вопросов? Я ж тебе сказав — усё добре.

Когда он повесил трубку, до меня дошло, что я забыла спросить, кто родился, мальчик или девочка, и не знает ли он, кто отец. Я могла бы перезвонить, но уже понимала, что должна туда поехать и увидеть все сама — подышать тем же воздухом, чтобы удовлетворить свое… Что? Любопытство? Нет, то был голод, навязчивая идея. Я выехала в следующую субботу, сгорая от нетерпения.

«Лада» стояла на обочине. Дерьмовая Машина и «роллс-ройс» — во дворе, и Дубов возился там с какими-то металлическими брусками.

— О, Надя Николаевна! — Он по-медвежьи сгреб меня в охапку. — Прийшли посмотреть на дитинку? Валя! Валя! Глянь, хто прийшов!

В дверях появилась Валентина — еще в халате и пушистых тапочках на высоких каблуках. Не могу сказать, что она была рада меня видеть, но все же поманила в дом.

В гостиной стояла выкрашенная в белый цвет деревянная кроватка, и в ней крепко спал крохотный младенец. Глазки были закрыты, так что я не могла понять, какого они цвета. Ручки вытянуты над одеяльцем, а ладошки сжаты в кулачки возле щечек — большие пальцы были вывернуты, и ноготки блестели, словно мелкие розовые ракушки. Открытый пухлый ротик сопел и вздыхал, негромко почмокивая во сне, а покрытая пушком кожа на родничке поднималась и опадала в такт дыханию.

— Валентина, какая прелесть! Это… мальчик или девочка?

— Дивчинка.

Я только теперь заметила, что одеяльце вышито маленькими розочками, а рукава курточки — цвета розовой пудры.

— Красавица!

— Авжеж. — Валентина сияла от гордости, словно красота младенца была ее личным достижением.

— Вы уже назвали ее?

— Назвали Маргариткою. Ето имя моей подруги Маргаритки Задчук.

— Замечательно. — (Бедная девочка!)

Она показала на груду кружевных розовых одежек, с большим мастерством связанных из мягкой искусственной пряжи, которые лежали на стуле рядом с кроваткой.

— Це она связала.

— Отлично!

— И ето имя самого известного английського президента.

— Прости, не поняла?

— Миссис Тедчер.

— А.

Кроха зашевелилась, открыла глазки и посмотрела, как мы заглядываем в ее кроватку. Личико сморщилось, застыв где-то между плачем и улыбкой.

— Гугу, — сказала девочка, и струйка белесой жидкости вытекла из уголка ее ротика. — Гугу. — На щечках появились ямочки.

— Ах!

Красавица. Она будет жить своей жизнью. А в том, что этому предшествовало, она не виновата.

Наверное, отец услышал, что я пришла, и, сияя, вошел в комнату:

— Добре, шо приихала, Надя. Мы крепко обнялись.

— Хорошо выглядишь, папа. — Это была правда. Он немного поправился и надел чистую рубашку. — Майк передавал привет. Извинялся, что не смог приехать.

Валентина не обращала на отца никакого внимания, а потом развернулась на своих высоких каблуках и вышла без единого слова. Я прикрыла дверь и шепотом спросила папу:

— Ну что ты думаешь насчет ребенка?

— Дивчинка, — прошептал он в ответ.

— Знаю. Правда милашка? Ты узнал, кто отец? Папа подмигнул мне и с озорным видом ответил:

— Не я. Ха-ха-ха.

Из комнаты на верхнем этаже доносился ритмичный глухой стук и рокот «тяжелого металла». Музыкальные вкусы Станислава явно эволюционировали со времени увлечения «Бойзоун». Отец поймал мой взгляд и, скривившись, заткнул уши:

— Дегенеративна музыка.

— Помнишь, папа, как ты не давал мне слушать в юности джаз? Ты его тоже называл дегенеративным.

Я вдруг вспомнила, как он ворвался в подвал и отключил электричество во всем доме. Как хихикали потом мои юные модные друзья!

— Ага, — кивнул он. — Так он, наверно, и був дегенеративным.

Никакого джаза. Никакой косметики. Никаких дружков. Не мудрено, что я вскоре начала бунтовать.

— Ты был ужасным отцом, папа. Тираном. Он прокашлялся:

— Иногда тирания лучче за анархию.

— А другого выбора нет? Почему не переговоры и демократия? — Разговор внезапно стал приобретать слишком серьезный оборот. — Попросить Станислава, чтобы сделал потише?

— Не-не-не. Ничого страшного. Завтра они уидуть.

— Правда? Завтра уедут? И куда же?

— Обратно в Украину. Дубов делае багажник на крышу.

Во дворе внезапно раздался рев двигателя. Это ожил «роллс-ройс». Мы подбежали к окну. Машина сотрясалась от вибрации, а крыша действительно была оснащена крепким самодельным багажником во всю ее длину. Дубов поднял капот и делал что-то с двигателем, отчего он работал то быстрее, то медленнее.

— Тонкий тюнинх, — пояснил отец.

— Но разве «роллс-ройс» доедет до Украины?

— Конешно. Чом бы й не?

Дубов поднял голову, увидел нас в окне и помахал рукой. Мы помахали ему в ответ.

В тот вечер мы вшестером — отец, Дубов, Валентина, Станислав, Маргаритка и я — уселись ужинать в столовой, совмещенной со спальней.

Валентина быстро сварганила пять порций полуфабрикатов из говядины в луковом соусе, которые подала вместе с разогретым мороженым горохом и картошкой, запеченной в духовке. Она сняла халат и переоделась в спортивное трико со штрипками внизу, плотно обтягивавшее ее зад (так и не терпится рассказать Вере!), и облегающую тенниску пастельно-голубого цвета. На ногах оставались все те же пушистые тапочки на каблуках. Валентина была в прекрасном настроении и всем улыбалась, за исключением отца, — в его тарелку она швырнула говядину с большей силой, чем требовалось.

Отец сидел в углу: суетливо разрезая каждый ломтик на мелкие кусочки, он внимательно их изучал и только после этого отправлял в рот. Кожура гороха раздражала ему горло, и он кашлял. Станислав сидел рядом и молча ел, низко склонившись над тарелкой. Я сочувствовала ему после унижения в суде и пыталась завязать разговор, но он отвечал односложно и моего взгляда избегал. За то короткое время, что прожила здесь их бывшая хозяйка, Леди Ди и его подружка успели забыть, чему их так старательно учили, и шныряли по столу, с громким мяуканьем выпрашивая лакомые кусочки. Все с ними делились — особенно отец, отдавший большую часть своего ужина.

Дубов сидел на другом конце стола, заботливо баюкая на руках крохотного младенца и кормя его молоком из бутылочки. Очевидно, превосходные Валентинины груди — только для мебели.


После ужина я принялась мыть посуду, а Валентина со Станиславом поднялись наверх укладывать вещи. Отец и Дубов перешли в гостиную, и через несколько минут я к ним присоединилась. Они сосредоточенно изучали какие-то бумаги, на которых чертили технические схемы — машину рядом с вертикальным столбом и соединяющие их прямые линии. Потом бумаги отложили, отец вынул рукопись своего шедевра и устроился в кресле, водрузив на нос очки для чтения, заклеенные изолентой. Дубов сел напротив на канапе, по-прежнему баюкая на руках спящего младенца. Он подвинулся, уступив мне место.

Любая технология, приносящая благо человечеству, должна использоваться соответствующим и уважительным образом. Это в полной мере относится и к такому явлению, как трактор.

Отец читал по-украински свободно, время от времени делая паузы для драматического эффекта и размахивая левой рукой в воздухе, словно дирижерской палочкой.

Ведь вопреки первоначальным надеждам на освобождение от изнурительного труда трактор тоже подвел нас к краю пропасти в результате небрежности и злоупотребления. Об этом свидетельствует вся его история, но самый поразительный случай произошел в 1920-х годах в Америке.

Я уже говорил, что трактор позволил освоить великие прерии американского Запада. Но тех, кто шел вслед за первопроходцами, это не удовлетворяло. Они думали так: если использование тракторов сделало землю более плодородной, то использование большего числа тракторов сделает ее еще более плодородной. Как это ни прискорбно, они ошибались.

Трактор нужно всегда использовать в качестве помощника, а не погонщика природы. Он должен работать в согласии с климатом, плодородием почвы и смиренной натурой фермеров. В противном случае он принесет беду — именно так и случилось на Среднем Западе.

Новые фермеры Запада не изучали особенностей климата. Правда, они жаловались на засуху и сильные ветры, но не обратили внимания на это предостережение. Пахали и пахали без конца, считая, что чем больше будут пахать, тем больше получат прибыли. А потом подули ветра и унесли всю вспаханную почву.

Пыльные бури 1920-х годов и вызванная ими крайняя нужда в конечном итоге привели к экономическому хаосу, и его кульминацией стал крах Американской фондовой биржи в 1929 году.

Можно еще добавить, что нестабильность и обнищание, распространившиеся по всему миру, явились также факторами возникновения Фашизма в Германии и Коммунизма в России — столкновение двух этих идеологий чуть не привело к гибели все человечество.

Этой мыслью мне хотелось бы закончить свою книгу, дорогой читатель. Используй технику, разработанную инженерами, но используй ее смиренно и осторожно. Никогда не позволяй технике стать твоим властелином и никогда не используй ее для обретения власти над другими.

Он торжественно закончил и взглянул на слушателей, ожидая одобрения.

— Браво, Николай Алексеевич! — закричал Дубов, хлопая в ладоши.

— Браво, папа! — воскликнула я.

— Гугу! — закричала маленькая Маргаритка.

Затем отец собрал все страницы рукописи, разбросанные по полу, и завернул их в кусок коричневой бумаги, которую связал веревкой. Он вручил сверток Дубову.

— Будь ласка, Володя Семенович, заберите ето в Украину. Може, хтось опубликуе.

— Не-не-не, — возразил Дубов. — Я не можу взять, Николай Алексеевич. Це ж труд усей вашой жизни.

— Та! — сказал отец, скромно пожав плечами. — Я ж ее вже закончив. Возьмить, будь ласка. Я нову напишу.


28 ЛЕТЧИЦКИЕ ОЧКИ В ЗОЛОЧЕНОЙ ОПРАВЕ | Краткая история тракторов по-украински | 30 ДВА ПУТЕШЕСТВИЯ