home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ЭПИЛОГ. «АРГУС» ОБРЕТАЕТ ХОЗЯИНА

Наша повесть подходит к концу. Читателю небезынтересно будет познакомиться еще с одним документом — выдержками из дневника Виктора де Люге, варшавского корреспондента одной из крупных буржуазных парижских газет.

"Июль, 24.

Сегодня, получив из Парижа поздравления от друзей и знакомых, я узнал, что мне исполнилось тридцать пять лет. Странно… Я почему-то чувствовал себя шестидесятилетним. Именно таким я представляю самого себя, когда, случается, перечитываю собственные корреспонденции в нашей газете. После редакционной правки они выглядят так, как будто текст перед набором протаскивался через все канализационные трубы Парижа — столько в них содержится злопыхательства и старческого брюзжания. Мое имя, которым не забывали подписывать эту стряпню, стало приобретать соответствующий «аромат». Еще недавно кое-кто считал меня «молодым талантливым журналистом», теперь многие называют меня «асом холодной войны». Что-то жуткое, дряхлое мерещится мне в сочетании этих слов. Особенно сегодня, когда я узнал, что мне — всего лишь тридцать пять. Но я по-прежнему стар, по-прежнему мудр, я знаю, что деньги не пахнут…

В честь юбилея я пригласил свою приятельницу, журналистку из Лондона Мэри Лин поужинать в одном из варшавских ресторанов. Мэри согласилась — значит, я все еще нравлюсь женщинам.

Июль, 26.

Бар варшавского пресс-клуба — это место, где частенько имеют отражение самые невероятные слухи. Наша журналистская братия — я имею в виду собственных корреспондентов крупных иностранных газет правого толка — в курсе всех предполагаемых событий. Даже тех, которые на самом деле никогда не произойдут.

Сегодня во второй половине дня бар гудел, как растревоженное осиное гнездо. Я занял место у стойки и стал прислушиваться к разговорам. Одни говорили о каком-то таинственном «новом оружии красных», другие — о не менее загадочной «коммунистической акции планетарного масштаба». Каждый судачил на свой лад, и всем не терпелось заполучить для своей газеты «самую объективную информацию».

Рядом со мной стоял Ричард Баттон, корреспондент «Чикаго трибюн», той самой, под заголовком которой значится: «Величайшая газета Америки». Это издавна являлось предметом острот со стороны коллег Баттона, а впрочем, что тут особенного? Если существуют газеты-реваншисты, газеты-ландскнехты, газеты-гангстеры, то почему не быть газетам-тартаренам и газетам-мюнхгаузенам?

Я обратился к Баттону:

— Хелло, Дик! О чем это болтают сегодня?

Дик оторвал взгляд от блокнота, в котором что-то строчил, и протянул руку к своему бокалу. Потом взглянул на меня и пожал плечами:

— Никто ничего толком не знает. По слухам, готовится какой-то «варшавский эксперимент» ко дню открытия очередной сессии Всемирного Совета мира. Пытаюсь состряпать корреспонденцию в свою газету, но у меня ничего не выходит: слишком мало сведений…

И он опять склонился над блокнотом, почесывая коротко стриженный затылок. Муки творчества! Он явно не желает упустить верный шанс еще раз поставить свою газету в глупое положение.

К стойке протискивается Курт Шмербах — угрюмый немец, корреспондент какого-то западногерманского «цайтунга». Здороваюсь с ним кивком головы. Он заказывает себе мазагран — коктейль из черного кофе со льдом и тройной порцией коньяка.

— Как вам нравится эта новость, де Люгэ? — Шмербах вонзает в меня свои маленькие серые глаза с красными прожилками на белках.

— Потрясающе, — отвечаю ему. — Давно, знаете ли, не приходилось видеть, как из обыкновенного пальца запросто высасывают жирную «утку».

На нас стали обращать внимание. Шмербах, видимо, решил воспользоваться этим и произнес уже громче:

— Я думаю, что эти слухи имеют под собой достоверную основу.

— Согласен, если учесть, что «достоверность» этих слухов в основном зависит от крепости выпитых вами коктейлей, — не выдержал я.

Мой выпад почему-то задел окружающих. Поднялся невообразимый гвалт, каждый хотел высказаться по поводу нашей перепалки. Шмербах потребовал тишины:

— Прошу внимания, господа! Давайте проясним обстановку. По имеющимся сведениям, специальный комитет Всемирного Совета мира подготавливает что-то из ряда вон выходящее. Под Варшавой завершается строительство громадного куполообразного сооружения. Большое число советских, польских и чехословацких специалистов из Объединенного института ядерных исследований ведет под куполом монтаж агрегата неизвестного назначения. Некоторые компетентные лица утверждают, что это дьявольское сооружение представляет собой прямую угрозу свободному миру. В чем заключается эта угроза, нам еще неизвестно, и наша задача — задача представителей свободной прессы — вовремя разгадать коварный замысел коммунистов. Мы, журналисты, должны помочь направить политику Запада на срыв планов коммунистической агрессии. И чем быстрее, тем лучше. Мы должны потребовать у варшавских властей разрешения для представителей прессы на беспрепятственный осмотр этой таинственной строительной площадки.

— …Для сбора шпионских сведений, — громко добавил я. — Будем считать, господа, что варшавские власти безоговорочно примут этот ультиматум.

Шмербах резко повернулся ко мне.

— Положение слишком серьезно, чтобы шутить, — сказал он, брызгая слюной. — Поберегите ваше остроумие, де Люгэ, для более подходящего случая.

— Хорошо сказано, Курт. Я и забыл, что ваши мозговые извилины мало приспособлены для остроумия.

Шмербах сплюнул и процедил сквозь зубы:

— С этими французами всегда одни неприятности…

— Это требует уточнения, пан Шмербах…

Я знал, что обращение «пан» приводит Шмербаха в бешенство, этот бош люто ненавидел поляков, и — кто знает! — может быть, расстреливал их во времена знаменитых «акций» против польского народа. И сейчас кровь бросилась в его тевтонскую морду, он стал пунцовым, как свекла.

— Уточнения? Извольте. Известно ли вам, что шефом «монтажников» является ваш соотечественник француз Анри Бертон, перебежчик, красная свинья!..

Я выплеснул в его физиономию содержимое своего бокала. Теперь, — по крайней мере, в моем присутствии, — он будет говорить о моих соотечественниках, употребляя более обдуманные выражения…

— Господа! — обратился я к окружающим. — Этот тип только что оскорбил героя французского Сопротивления, за что и наказан.

Я вышел из бара и направился разыскивать Мэри.

Если об этой моей выходке станет известно в редакции… А, черт с ними! Земной шар, в конце концов, имеет круглую форму.

Август, 16.

В десять часов утра весь корреспондентский корпус, аккредитованный в столице Польши, получил приглашение на пресс-конференцию. Пресс-конференцию устраивал комитет Всемирного Совета мира по случаю открытия под Варшавой какого-то нового центра информации. Любопытно…

Целый час мы толкались в пресс-клубе в ожидании обещанных автобусов. Шум стоял ужасный. Многие связывали это событие с тайной Большого Купола. Заключались пари.

— Я не сомневаюсь, что нас отвезут к Большому Куполу, Виктор, — сказал мне Дик Баттон. — Ставлю свой «блиц» против твоего берета.

— Идет, — ответил я. — Что такое берет по сравнению с пощечиной, которая ожидает нашего воинственного Курта?..

Шмербах выглядел сегодня еще угрюмее, чем обычно. Особых причин для хорошего настроения у него, видимо, не было. И поделом.

Больше я не участвовал в разговоре. Что толку переливать из пустого в порожнее? Через каких-нибудь полчаса все выяснится. И я стал перелистывать свежие номера газет. Газы, варварские бомбардировки Северного Вьетнама, зверские расправы с мирным населением Южного Вьетнама, применение химического и бактериологического оружия… Как-то не верится, что все это действительно происходит на нашей планете…

Наконец подошли долгожданные автобусы. Они доставили всю нашу свору прямехонько к Большому Куполу. Я снял берет и протянул его Дику.

Итак, нам любезно предоставили возможность кое-что разузнать о «новом оружии красных». Мы приготовили фотоаппараты, кинокамеры, магнитофоны, блокноты и ринулись на штурм стеклянных галерей, ведущих внутрь куполообразного здания. Никаких особых пропусков от нас не потребовали. Достаточно было показать удостоверение с грифом «пресса»…

Сначала мне показалось, что я попал в демонстрационный зал огромного планетария. Вдоль округлых, сверкающих белизною стен ярусами расположены ряды мягких кресел и стеклянных камер, похожих на кабинки телефонных автоматов.

Меня окликнули. Я обернулся и увидел Мэри.

— Вы знаете, где мы находимся, Виктор? — спросила она.

— Что это такое?

— Не имею ни малейшего представления. Если это не планетарий, то я затрудняюсь объяснить назначение этого помещения.

Зал постепенно наполнился людьми. Со всех сторон слышался разноязыкий говор. Сюда были приглашены представители многих народов и стран, прибывших на сессию, а также ученые, инженеры, педагоги, художники, литераторы — цвет столичной интеллигенции и труженики многочисленных предприятий Варшавы.

— Есть смысл поторопиться и заблаговременно занять места, — сказала Мэри, увлекая меня в амфитеатр. — Кстати, могу поделиться кое-какой информацией…

Мы прошли в ярус, отведенный для прессы, и сели рядом. Мэри (и где только она успела раздобыть эти сведения?!) в общих чертах рассказала мне о новинке — нейтриновидении. Она, правда, знала немного, но и того, что я услышал, было для меня более чем достаточно. Я был потрясен.

Кое-что Мэри сообщила мне и о судьбе Анри Бертона. Я дал себе слово добиться встречи с этим человеком.

Обмениваясь замечаниями, мы разглядывали зал во всех подробностях. Вокруг беспрерывно сверкали вспышки «блицев». Объективы фото— и кинокамер были нацелены в центр зала, на самое примечательное. А там действительно было на что посмотреть…

Громадный котлован, — я не знаю, как назвать это колоссальное углубление по-другому, — напоминал не то машинное отделение океанского лайнера, не то синхрофазотронную камеру, — столько там виднелось различных устройств и механизмов. Над ним высился на ажурной мачте-подставке исполинский шар — модель нашей планеты. Над шаром блистающей бабочкой распласталась какая-то филигранная конструкция из тонких металлических спиралей. Время от времени среди этих спиралей пробегали фиолетовые искры, и тогда они, подобно струнам эоловой арфы, издавали негромкий звенящий аккорд…

— Я сейчас испытываю такое же чувство, какое, вероятно, испытывает космонавт перед стартом своего корабля, — взволнованно сказала Мэри.

Я молча кивнул. Многолюдный, напряженно примолкший зал был проникнут ожиданием.

Высоко под куполом что-то щелкнуло.

— Внимание! — громко и внятно произнес голос диктора. — В последнее время в некоторой части мировой прессы получили распространение совершенно фантастические и злонамеренные измышления о существе работ, ведущихся в Отвоцке совместными усилиями ученых социалистических стран. Сегодня широкая общественность будет ознакомлена с действительным назначением Отвоцкого центра информации.

Затем диктор рассказал о принципе объемного нейтринного дальновидения и о нейтриновизионной установке «Аргус-2», действующей под контролем специального комитета Всемирного Совета мира.

— Теперь есть средство показать воочию всему человечеству ужасающую правду о подлости и низости колониализма, — сказал диктор.

Свет в зале померк. Вспыхнул пурпуром и начал вращаться загадочный глобус.

Пятитысячный зал вдруг тихо двинулся по улицам ночного Сайгона, освещенного яркой южной луной. На каждом перекрестке, на каждой площадке — мрачные силуэты американских танков. С тяжелым топотом проходит колонна солдат. Тускло поблескивает сталь автоматных стволов, побрякивает походная амуниция. На мягких колесах куда-то катятся легкие пушки, крытые брезентом грузовики… Город на военном положении.

На тротуарах, под светом уличных фонарей, солдаты патрульной службы останавливают и обыскивают редких прохожих. Одна за другой проносятся две полицейские машины. Вот группа патрульных окружила человека в белой длинной рубахе, замелькали дубинки. Человек поднял руки, защищая лицо, и тут же упал под ноги солдат.

Настолько рельефно-зрима и натуральна была развернувшаяся перед нами картина, что мы почувствовали себя не зрителями, а участниками происходящего.

Диктор объявляет:

— Южный Вьетнам.

Над джунглями полыхает пламя. Скрючиваются в огне бамбуковые хижины. Искры огненным фейерверком уносятся в небо… На деревенской площади — обезумевшая толпа. Солдаты загоняют толпу в ров, окруженный колючей проволокой. В стороне пылает буддийский храм. Это монахи добровольно предают себя сожжению на костре, запаленном американцами… Среди южно-вьетнамских солдат маячат рослые фигуры американцев. Один из них, видимо офицер, стоит в сторонке с сигаретой в зубах и время от времени подает команды. Деревянные стены храма рушатся. Ров наполнен доверху. Солдаты насильно сталкивают остальных на головы тех, кто уже находится в яме. Солдаты подкатывают к яме какие-то баллоны на тележках…

И вдруг эта страшная картина исчезает словно по мановению волшебного жезла. Рисовое поле, тянущееся почти до горизонта, огороженного зеленой стеной джунглей. Туда, к непроходимым спасительным зарослям, по колено в воде, спотыкаясь, торопливо бредет длинная вереница полуголых людей — женщины с детьми за плечами и на руках, подростки, старики с посохами… Кого-то несут на носилках…

Беглецы то и дело оглядываются, их лица искажены ужасом… Но вот, заглушая детский плач и гомон толпы, возникает вибрирующий рев огромной силы; на людей падают крестообразные тени реактивных бомбардировщиков. Звук настолько силен, что люди валятся с ног, как колосья под взмахами косы, они, захлебываясь, барахтаются в рисовой топи. Самолеты проносятся совсем низко и исчезают мгновенно, осыпав колонну массой небольших черных цилиндрических снарядов. Это не фугаски. Цилиндры рвутся без грохота и огня, с негромким хлопаньем, и над полем возникает вуалеподобная, слоистая пелена тумана…

Те, кому удалось подняться на ноги, судорожно хватаются за горло, зажимают рты, пытаясь преодолеть подступающую неудержимую рвоту, и — снова падают в болото, чтобы уже не встать…

Зловещая тишина повисает над полем и аудиторией. Свидетели этого чудовищного злодеяния как бы окаменевают…

— Ангола, — произносит диктор.

Как камень, падает в молчание это слово. Зал погружается в темноту внезапно. Показываются длинные, крытые соломой невзрачные постройки. Территория, где стоят они, обнесена несколькими рядами колючей проволоки. Еще дальше виднеются какие-то зеленые фургоны на резиновых колесах, палатки и радиоантенна на длинном шесте. Можно различить фигуры людей в одежде цвета хаки.

Зал подплыл к самым воротам странной тюрьмы. Это грубо сколоченные деревянные ворота. Возле них шесты, вкопанные в землю, на каждом из них торчит отрубленная голова. Судя по темному цвету кожи, широким ноздрям и толстым губам, головы принадлежат хозяевам этой земли… Зал прошел сквозь ворота и оказался внутри большого двора, посредине которого глубокая яма. В яме — беспорядочная куча обезглавленных тел.

Дверь одного из бараков отворилась и оттуда вышли шестеро белокожих наемников с дубинками и большая собака. Они подошли к другому бараку, загремел тяжелый засов. Собака ощетинилась, зарычала. Солдаты засучили рукава своих зеленых рубашек, расстегнули кобуры, чтобы оружие было под рукой, взяли палки и закричали кому-то в бараке. Ответом было молчание. Тогда стражники спустили собаку с поводка, и та, задыхаясь от лая, кинулась в дверь. Раздались крики, из барака показались изможденные люди. Их было человек двадцать. У них была черная кожа и связанные за спиной руки. Как и у тех, кто сейчас находился на дне отвратительной ямы.

Один из них ударил ногой рассвирепевшую овчарку. Солдаты повалили его в грязь и оставили на расправу собаке. Остальных выстроили по двое в ряд и ударами дубинок погнали к яме. И люди шли, скользя ногами в раскисшей глине, падали, поднимались и снова шли. Трое из них затянули какой-то мотив. Их сразу же привязали к столбам. Тогда подхватили тягучий мотив остальные. Солдаты, ругаясь, заставили их опуститься на колени у самого края ямы. Один из солдат, видимо, старший по званию, вытащил пистолет и прошелся вдоль ряда обреченных анголезцев. Вот дошел до крайнего пленного, остановился и что-то ему сказал. Африканец повернул голову и плюнул на своего палача. Каратель покончил с ним выстрелом в лицо.

Остались трое, привязанные к столбам. С ними, видимо, решили покончить иначе. Один из солдат, ростом выше остальных, вынул из ножен палаш и пальцем попробовал острие. Ухмыльнулся, оставшись доволен проверкой, и подошел к первому столбу… Р-р-раз!

— Ах-х! — одной грудью выдохнул зал.

Следующий… Р-р-раз!.. Еще один. Р-р-раз!.. Готово. Теперь осталось перерубить веревки и сбросить обезглавленные трупы в яму. Палач в мундире вытер клинок о какую-то тряпку и вложил его в ножны. Пьяная ухмылка так и не сошла с его физиономии. Внезапно он поскользнулся и плюхнулся прямо в кровавую лужу. Когда он поднялся, изрыгая проклятия, и двинулся по направлению к нашему ярусу, с головы до ног заляпанный кровью, рычащий, огромный, с разведенными в стороны руками, изображение вышло за пределы нормальных размеров. Видимо, операторы «Аргуса» намеренно дали крупный план, словно бы для того, чтобы сказать: «Смотрите, люди! Смотрите!.. Вот оно — подлинное лицо колонизатора!»

И вдруг — истерический женский крик:

— Остановите!

Это кричит Мэри. Она судорожно вцепилась в подлокотники кресла, и из груди ее рвется неудержимое, сотрясающее тело рыдание. Этот крик подхватывают другие голоса в зале.

Изображение исчезает, освещение включено, шар замер. В зале творится нечто невообразимое. Люди вскакивают с кресел, яростно жестикулируют, проклятия смешиваются с плачем.

— Внимание! — раздается громовой голос. — Просьба соблюдать спокойствие на местах.

Постепенно восстанавливается относительный порядок. На ярусах появляются люди в белых халатах.

На небольшую площадку перед амфитеатром выходит человек с микрофоном в руках. Он успокаивает публику и руководит эвакуацией тех, кто слишком болезненно перенес это ужасное зрелище. Затем обращается к присутствующим:

— Администрация Центра информации приносит свои глубокие сожаления по поводу случившегося. Никто из нас не мог предусмотреть заранее этот прискорбный инцидент, хотя всем нам было известно о зверствах, творимых агрессорами. Сейчас работу нейтриновизионной установки прекращаем. Кто желает слышать выступление генерального конструктора этой установки, ученого-физика Анри Бертона, может остаться в зале.

Никто не вышел. Тысячи пар глаз впились в фигуру немолодого человека с худощавым энергичным лицом, ступившего на ту же площадку.

— Господа и дамы, товарищи, друзья! — начал он негромко. — Прискорбно, что так случилось, но что же делать? Переполняется чаша терпения человеческого. Хотелось бы, чтобы слезы, пролитые сегодня здесь, чтобы родившиеся здесь гнев и негодование претворились в дела. Я оставил за собой право выбора — в чьи руки отдать свое открытие. И этот выбор сделан. Наука не может быть слугой двух господ, и если она действительно хочет служить человеку, она должна найти себе настоящего хозяина. Мы живем в тревожное время. Чем дальше, тем резче выступают два полярных аспекта в науке — благодетельный и разрушительный. Фредерик Великий — я имею в виду Жолио-Кюри — подчеркивал, что этот двойственный характер науки рождает как надежды, так и тревогу.

Но значит ли это, что мы должны закрыть лаборатории и ограничиться использованием уже имеющихся познаний? Нет, было бы безумием снова заковать Прометея. Наоборот, мы, ученые, должны напрячь все усилия для того, чтобы разрешить труднейшие проблемы нашего времени. Но необходимо положить конец бесчестному обращению с наукой. Ученые не хотят быть союзниками тех, кто использует достижения науки для своих эгоистических и злых целей.

Я причисляю себя к тем ученым, о которых говорил Жолио-Кюри. Я хочу, чтобы «Аргус» в какой-то степени улучшил зрение людей и чтобы они умело воспользовались этим улучшенным зрением.

Реплика из зала:

— "Аргус" — это оружие! (Курт Шмербах).

— Да, это оружие. Оружие борьбы за мир и за прогресс науки. Оно дает в наши руки ключ ко многим тайнам природы. Мы, например, можем заглянуть в самое сердце нашей планеты и узнать, наконец, из чего состоит ядро земли. Могу сообщить вам, что такой эксперимент будет поставлен в ближайшее время.

Чем дальше говорил Бертон, тем выразительнее становились его жесты. Сжатый кулак, движением которого подчеркивал он теперь свои фразы, символизировал волю и страсть.

— Когда некоторые, весьма специфические круги в капиталистических государствах прознали о рождении «Аргуса», они воспылали вожделением к этому открытию. «Аргус», по их мнению, призван служить идее сверхшпионажа, которую заокеанские гестапообразные учреждения унаследовали от нацистов.

Нет, те, кому вверена теперь судьба «Аргуса», не применяли и не собираются применять его в столь низких целях. Но он будет средством контроля над тайными вооружениями…

Голос Дика Баттона:

— Тот же шпионаж!

— Нет, работа будет вестись под девизом: «Контроль без шпионажа». И пусть отныне агрессоры знают, что любое их преступление будет обнародовано зримо, «в подлиннике», и пусть они страшатся возмездия. Проклятие свастики никогда не ляжет на «Аргус», он достаточно надежно защищен от прикосновения чужих рук. Я отлично знаю, что такое фашизм, ибо сам побывал в утробе этого чудовища. «Нет — фашизму! Нет — войне! Да — прогрессу и дружбе народов!» — под этими боевыми лозунгами будет служить людям «Аргус»…

Я никогда не слыхивал такой овации, какой аудитория наградила Бертона.

Август, 17.

На другой день я встретился с Мэри — она явно смущалась за вчерашнюю свою истерику и была чем-то озабочена. Я спросил о причине.

— Не кажется ли вам, дорогой Виктор, что с изобретением нейтриновидения профессия журналиста потеряет свое былое значение? — неожиданно спросила она.

— Конечно, нет.

— А вы уверены?

— Абсолютно уверен. Журналистика — это неумирающая профессия. Нейтриновидение станет хорошим подспорьем для журналиста, таким же, какими в свое время стали для него фотография, радио и телевидение. Нам с вами решительно не о чем беспокоиться. Наоборот. Ложь, клевета, преднамеренное извращение фактов, которые еще так живучи в нашей прессе, не смогут выдержать критический взгляд всевидящего ока. Кому как, а мне это нравится…

А два дня спустя мне удалось добиться встречи с Бертоном. Он принял меня дружелюбно.

— Как вы, с вашим талантом и знаниями, не эмигрировали во время войны? — спросил я его. — Вы могли бы спокойно продолжать свои труды в любой из нейтральных стран.

— Была такая возможность, — улыбнулся Бертон. — Но когда сам Фредерик Великий занимался ночами изготовлением взрывчатки как простой лаборант, могли ли мы, его младшие коллеги, оставаться в стороне? Вот здесь теперь я действительно получил возможность спокойно, как вы выражаетесь, работать. Но "я", как говорится, последняя буква в алфавите. Главное то, что «Аргус» обрел настоящего хозяина…

В конце интервью я решился задать Бертону щекотливый вопрос:

— Правда ли, что вы приняли польское гражданство и намерены остаться в Варшаве?

Бертон удивленно поднял брови:

— Неужели так говорят?

Он рассмеялся. Потом сказал:

— Поймите, молодой человек, что у меня есть родина. Это самая прекрасная страна в мире. И я намерен вернуться туда.

Я его понял. Так мог сказать только настоящий француз.

Note1

я ничего не знаю (немецк.)

Note2

Быстрее, японская свинья, быстрее! Так, хорошо. Получай свой завтрак! (нем.)

Note3

За стол! Приятного аппетита (нем.)


7. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДРУГ | Аргус против Марса |