home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Охота

Из крепости ведун уезжал утром третьего дня. Дружески настроенный, но некомпанейский наместник Скаляпа сдержал свое слово, дав гостю возможность хорошенько выспаться на мягкой перине у выбеленной теплой печки, вдосталь наесться пирогами и расстегаями с рыбой, грибами, капустой да яблоками. Однако меньше чем за двое суток Середин выспался за весь предыдущий путь, повалялся в тепле и уюте, обсох. А больше в гостях делать было и нечего. Хозяин за столом молчал, все остальное время либо проверял брони и упряжи, откладывая нуждающиеся в ремонте, обходил крепость вдоль тына, самолично толкая каждый кол рукой и указывая семенящему позади Сердьяхе, где необходимо еще плеснуть воды, а где – укрепить стену.

Побродив день из угла в угол, ввечеру Олег сказал бею, что на рассвете двинется дальше.

– Понял я, путь мой будет трудным, – качнул головой ведун, – однако дорогу осилит идущий Поеду. Не бросать же теперь все планы!

– Поразмышлял я на досуге о беде твоей, гость мой Олег, – кивнул в ответ Бехчек. – И замыслил так…

Бей отошел к стоящему у стены сундуку, откинул крышку, достал из него свиток, обмотанный красной шерстяной нитью и запечатанный воском.

– Грамоту я хану нашему, могучему Ильтишу отписал. Запечатал перстнем своим. А посему на землях вотульских от сей крепости и по кочевья закамские отныне ты не путником иноземным, а вестником ханским называться станешь. – Старый воин протянул свиток Олегу. – Отписал я о делах городских, а также о том, как ты по просьбе моей службу ратную сослужил, душегубов четверых в сече порубил и путь торговый от лишней напасти избавил. Сможешь о милости его просить – проси подорожную через земли Булгарские. Булгары с ханом ноне союзники. Глядишь, и пропустят с подорожной-то, хазарам али персам не продадут. Купцов не трогают, людей торговых все ханы и князья опекой своей прикрывают. Отчего бы и обычного путника не пустить, коли дружбой ханской заручишься?

– Спасибо тебе, бей, – принял письмо ведун.

– Ништо, путник, – отмахнулся тот. – Все едино весточки о твердыне северной хану слать надобно. Дабы обеспокоился, коли недруги осадой обложат. Как грамот долго не станет, так чтобы встревожился.

– Все равно спасибо, уважаемый Бехчек.

– Ярославне я велел лещей копченых тебе в котомку сложить, белорыбицы рубленой, яблок моченых. Роздыхнешь от мяса недельку.

– Благодарю за заботу, бей…

– Но сам провожать не стану, – перебил гостя наместник. – Мыслю, надобно к протоке отряд отвести, у которой тебя тати остановили. Не иначе, схрон у них тайный имеется. Глянуть надо, какое добро накопили нелюди, чьих краев, каких людей. Чую, недобрые вести привезем. Не одна баба взвоет.

– Они меня не на Печоре ограбить пытались, – сказал ведун. – Мальчишка был, в протоку заманили, в сторону от глаз посторонних.

– Оттого и тороплюсь, – кивнул бей. – Покамест снег следы не завалил. Прощай, путник Олег. Коли без меча в земли вогульские придешь – другом меня считай…

Разумеется, опытный воин слово свое сдержал и увел половину гарнизона еще до восхода, пока город спал в залитых желтым лунным светом сумерках. Именно их следы – широкая полоса взрыхленного снега с редкими коричневыми конскими катышами – уходили на север. Олег, спустившись по дороге к реке, потянул правый повод, отворачивая к теплым странам. Не спеша проехал мимо проруби, встретившись с немигающим взглядом коленопреклоненного Леминийи. Вот он, истинный памятник человеческой злобы и жадности – ждет весны под прозрачной сверкающей коркой.

– Ты сам этого хотел, – негромко сказал душегубу Олег и пустил коней в рысь.

Снова потянулись назад поросшие статными соснами берега. Лишь изредка череду стройных стволов прерывала полоска березняка или несколько плакучих ив с длинными изящными ветвями. И все-таки мир изменился. То и дело неподалеку от берега поднимались кучки лапника над прорубями, там и сям виднелись санные колеи, частью уже давно занесенные и почти сравнявшиеся со снежным настом, частью совсем свежие, с еще не успевшими обвалиться краями.

Жилья ведун не видел – да это и не удивительно. Ведь река – это дорога не только для купцов и мирных охотников. Река – это еще и путь двуногих хищников, разбойничьих шаек, ищущих славы и добычи молодых ушкуйников, гордых своим величием ратей. А потому любой рыбак предпочтет вырыть возле дома глубокий колодец для воды, да каждый день полторы версты ходить до реки и спрятанной в кустах лодки – но только не выставлять свой дом на всеобщее обозрение.

Именно из-за нахоженности здешней реки Середин на этот раз заночевал не у берега, а саженях в ста от него, на прогалине за густыми елями. Подкрепил силы рыхлым жирным лещом, насыпал коням полной мерой ячменя, отоспался, а поутру двинулся дальше, пробивая поверх санного пути новую тропу.

Чем дальше от северных рубежей, тем смелее становилось местное население. К вечеру второго дня ведун начал встречать на берегу широкие прогалины – то ли поля, то ли луга, под снегом не разберешь. На одной из таких полян Олег заметил даже присыпанный снегом, высокий, сметанный пирамидой стог. Видать, у кого-то из местных земледельцев с припасами на зиму получился избыток, и он оставил сено до весны, когда скотина успеет подъесть то, что собрано на подворье, освободив на сеновале место.

На третий день начали попадаться и крестьянские дворы – солидные дома с поднятым на высоту метров семи и украшенным петушиным хохолком или лошадиной головой комлем. Поставленная от скотины ограда в три жерди охватывала больше земли, чем занимало все городище бея Бехчека, включая склоны холма и прорубь на реке, однако было понятно, что от татей она защитить не могла. А значит, поблизости стояла прочная крепость, за стенами которой мирный человек мог отсидеться во время набега и гарнизон которой нагнал бы и вырубил полностью любую банду, рискнувшую потревожить здешнего труженика.

И вскоре ведун ее увидел.

Город начинался с причалов. Их под высокими бревенчатыми стенами стояло не менее полусотни. Над причалами, подпертые могучими дубовыми клиньями и прикрытые от непогоды парусиной, дожидались спокойной воды десятка полтора крутобортых ладей. Видать, не угадали купцы с погодой, не успели уйти в теплые края до первых крепких заморозков. Теперь им оставалось только ждать и молить богов о ранней весне. А также о том, чтобы правитель неизвестного Середину вогульского ханства не поссорился с кем-то из сильных соседей и крепость не обложили осадой. Возьмут город вороги или нет – никогда точно не поймешь, а вот то, что все вокруг пожгут и разорят нещадно – так иначе и не бывает.

По всей видимости, это и была Курья. В отличие от Скаляпа, здесь над городскими стенами с интервалом метров в двести возвышались башни, причем на угловых даже дежурили караульные. У ворот стояла стража в полдесятка воинов – точнее, сидела у ворот и во что-то играла. Судя по трясущимся движениям рук – в кости. Подробнее Олег разглядеть не мог: в Курью он решил не заходить. Солнце еще высоко, километров сорок до темноты пройти можно. Опять же, мытное за вход плати, доказывай, что торговать не станешь, воеводе местному рассказывай, чего по дороге усмотрел… Уж проще в лесу заночевать.

На берег Середин поднялся выше стен – там, где за причалами выступали из речного льда толстые, с локоть, деревянные рельсы, обильно смазанные салом. Рельсов было четыре, они попарно смотрели друг на друга буквами "V" и строго по прямой уходили вдаль, под покачивающиеся на ветру макушки сосен. Рядом с рельсами шла утоптанная, хорошо раскатанная дорога, слегка присыпанная колосками пшеницы, стебельками сена и, естественно, мерзлым навозом, неизбежным, как сажа в дизельном автомобиле.

– Стой, бродяга! – раздался громкий крик, заглушенный надвигающимся дробным топотом.

Олег потянул правый повод, поворачивая гнедую мордой к неожиданному врагу, и на всякий случай скинул теплые, но слишком грубые заячьи рукавицы. Противников было пятеро. Первым скакал молодой вогул в длинном, подбитом куницей плаще поверх мехового же кафтана, в пушистой лисьей шапке. Следом спешили четверо копейщиков с рогатинами, без шлемов, но в куяках-куртках с нашитыми спереди железными пластинами.

– Кто такой, куда путь держишь?! – В нескольких шагах вогул придержал коня, и тот яростно застучал копытами на месте, выпустив, словно Змей Горыныч, из ноздрей клубы белого пара.

Середин, не торопясь отвечать, степенно расстегнул лежащую на холке переметную суму с мелкими припасами, достал грамоту, поднял перед собой:

– Знакома ли тебе эта печать, воин?

– Какая еще печать?

– У меня письмо к хану Ильтишу от мудрого бея Бехчека.

– От мудрого Бехчека? – Вогул презрительно фыркнул. – Так бы и сказывал: мол, вестником скачешь. Охота мне печати всякие помнить! Поехали отсель, ребята.

Городской дозор, развернувшись, умчался к воротам, а ведун, аккуратно спрятав грамоту обратно, двинулся дальше.

Дорога вдоль волока оказалась ровная и прямая, как автострада, – Олег обратил внимание, что местные жители не поленились срыть края двух попавшихся на дороге холмов и частично повыкрошили скалы. Зато и дорога стелилась под копыта легко, так что сорокакилометровый переход лошади преодолели всего за пару часов и вышли к еще одной рубленой крепости. Здесь на одинокого путника внимания никто не обратил. Середин спокойно проехал под стенами, спустился на лед и размашистым шагом поскакал вниз по реке, уносящей свои воды к далекому Каспийскому морю.

В этих землях крестьянские подворья попадались уже каждые две-три версты. Народ особо не таился, жилья потерять не опасался – потому и окна в срубах делались большие, светлые, затягивались не промасленной тряпицей или выскобленным бычьим пузырем, а заставлялись переливчатыми слюдяными пластинами, украшались резными наличниками, и даже ставни делались узорчатыми, а не просто сбивались из толстых досок. Возле домов стояли высокие стога, прикрытые сверху лошадиными шкурами, причем снятыми так, что голова сохраняла форму и внимательно смотрела сверху вниз на проезжих путников. Кое у каких домов рядом с воротами стояли идолы – но далеко не у всех.

Наверное, в любом из этих домов за пару мелких монет с радостью приютили бы усталого путника, напоили бы, накормили, спать уложили, да и с собой припасов насыпали – но за время долгого перехода Середин привык к одиночеству, стал нелюдимым и уже в который раз предпочел свернуть с наезженной реки в густой ельник, развел костер, подвесил над ним котелок со снегом, нарубил немного лапника, кинул сверху шкуру, прилег, любуясь играющими над толстым хворостом языками огня.

Здесь, под защитой лесных игольчатых красавиц, ветер не ощущался совершенно, можно было спокойно скинуть шапку, свернуть налатник вместо подушки, подставить лицо лучащемуся теплу. Ведун закрыл глаза, но багряные отблески все равно плясали на веках, словно стучались в самые потаенные уголки сознания. Свет и тепло…

Олег вспомнил пройденный больше полумесяца назад обряд посвящения, вздохнул. Интересно, что это было? Местная магия окутанного аурой древности Дюн-Хора – или истинное знание, необъятное, как сама Вселенная? Способны ли заклинания и обряды оставшихся за сотни верст хранителей действовать здесь так же уверенно, как на далеком пустынном севере?

Ведун тряхнул головой, поднялся, открыл переметную суму, достал мешочек со смесью перца и соли, обошел стоянку, заключая себя и хрустящих ячменем лошадей в защитный круг, несколько щепотей кинул в котел, добавил туда же снега взамен вытопившегося, развернул тряпицу с крупно порубленной тушей белорыбицы, опустил пару кусков в котел. Копченая рыба вкусна, но иногда хочется поесть горячего. Особенно зимой.

Вернул приправу в сумку. Рука нащупала тяжелую и обжигающе холодную серебряную пайцзу. Олег достал ее, взвесил – гривны три, не меньше. Этаким амулетом и в лоб заехать можно, коли противник на заклинание не отреагирует. Олег пошарил еще, достал свиток с наговорными словами, развернул. Интересно, будет действовать?

Неужели несколько произнесенных слов смогут превратить его из человека в земляное чудовище? Это ведь не девок привораживать, глаза отводить или тень свою от тела отрывать – это действительное превращение случиться должно…

Ведун вернулся на шкуру, задумчиво крутя в руках серебряного человечка с распахнутыми за спиной крыльями. Но тут в котле закипела вода, и Олег отложил пайцзу в сторону. Слегка разгреб дрова, уменьшая огонь, потыкал ножом в мороженые куски, пропуская кипяток внутрь, потом ложкой черпнул пока еще просто кипяченой воды, попил. Подкинул немного снега, чтобы бурлящий бульон не выплеснулся наружу. Когда котелок закипел снова – снял набежавшую пену. Опять попил, пока бульон не сделался слишком густым, превратившись из питья в еду.

Наверное, в далеком двадцать первом веке такой бы запивкой Середин побрезговал, но простая жизнь делает человека куда более прагматичным. Меду, чтобы сыта развести, у него с собой не имелось, китайская травка, как называли тут чай, была у купцов слишком дорога, да и привозилась довольно редко. Про кофе вообще никто не слыхивал. А потому выбирать напитки приходилось между жиденьким бульоном и простым кипятком. Олегу больше нравилось первое.

Наконец рыба сварилась, он снял котелок с пламени, и когда тот немного поостыл, утонув в снегу до самой земли, ведун вычерпал бульон, с удовольствием заел его рыбой. И сразу почувствовал, как слипаются от блаженной сытости глаза. Олег завернулся в медвежью шкуру, подсунул налатник под голову и благополучно заснул.

Разбудило ведуна возмущенное тявканье. Он зевнул, приподнял край шкуры, посмотрел по сторонам. Так и есть – у заговоренной черты, бегая вперед и назад, шипел и гавкал лохматый длинношерстный медвежий гном – росомаха. Ростом не больше средней собаки, эта рыже-черная короткоухая тварь по наглости превосходила всех волков, медведей и лосей вместе взятых. Имея повадки заправского рэкетира, беспримерное нахальство и хороший нюх, длиннохвостая шпана считала, что ей все должны по жизни, и не боялась никого – ни людей, ни хищников. Появившись на любой стоянке, она тут же лезла в котелки, выгрызала в поисках съестного сумки, норовила куснуть путника, если сваренный кусок мяса он клал себе в рот, а не бросал ей. Вот и сейчас она дико орала, требуя прохода к котлу с остатками рыбы.

– Заткнись, воротник сделаю, – зевнул ведун. – Драная у тебя шкура, конечно, как у ошпаренной собаки, но по лесу ездить сойдет.

– Г-гав! – подпрыгнула на месте росомаха, не понимая, почему ее не приглашают к столу, раз уж заметили.

– Или хвост отрежу и к сабле на эфес приделаю, – пообещал Олег, откидывая шкуру. На еще тлеющие с вечера угольки он бросил полоски бересты, поверх них – тощий хворост, который прижал более крупными сучьями, подул. Огонь с готовностью полыхнул, затрещал, разрастаясь в жаркое пламя. Середин добавил в котелок с замерзшими за ночь остатками рыбы еще снега, подвесил над костром, начал сворачивать лагерь. Взгляд упал на серебряную крестообразную пайцзу. Ведун наклонился, взял ее в руки…

– Ну что, арийцы, попробуем, каково вашим заклятьям в современном мире?

Олег решительно прижал пайцзу ко лбу, другой рукой попытался развернуть бересту с колдовскими словами. Однако упругий лист скручивался, удержать его пальцами одной руки не получалось. Тогда ведун лег на лапник на спину, положил крылатого человечка себе на лоб, а лист развернул двумя руками. Начал произносить заклинание, громко проговаривая букву за буквой:

– Ра амарна нотанохэ, кушаниба ханнуасас богазхем миру, ра пери каган нор висмем. Михерривев имтепхо химеун мару неврида. Аис, нибиру, Кром!

Пахнуло гнилью, прошлогодней листвой, долго мокшей под осенними дождями. Утренний свет показался серым, а деревья – и вовсе черными. Слева затрещало нечто большое и грозное, спину пронзили тысячи игл.

"Надо! " – прозвучало в пустой голове. Но не словом, а желанием, призывом, которому невозможно противиться, и это порождало в глубинах души неутолимую ненависть.

Время покоя ушло, пора вставать. Пора идти.

"Убил бы, убил за все это! " Кого и за что убивать – не важно. Важно прийти и уничтожить. Оно там, там он сможет утолить жажду крови, обрести покой, вернуться…

В лицо ударило холодом, по телу словно прошла изнутри волна газировки, оставляя за собой щекотно-холодное ощущение, в голове взорвался огненный шар.

Олег стоял на самом краю очерченного с вечера круга, тяжело дыша и глядя в лес. Росомаха куда-то сгинула, словно ее сдуло порывом ветра – только следы различались по прямой в сторону реки. Пайцза… Пайцза лежала у ног. Наверное, свалилась, когда он, поднявшись, пошел на зов. А вместе с крылатым человечком упали и наведенные на разум чары. Ведун оглянулся на костер – от ложа из лапника к его ногам тянулись огромные, в полметра длиной и ступню шириной, следы. Следы, в которых он мог без труда уместиться обеими ногами и поставить рядом еще двух человек.

– Ква… – только и смог сказать ведун.

Над огнем вспенился котелок, белые потеки заструились вниз, зашипел огонь. Подчерпнув горсть снега, Середин бросился к костру, кинул белые хлопья в котел, прихватил за ручку, поставил на холод рядом со старым местом. Потом вернулся и присел рядом с одним из следов.

Просто овал, вшлепнутый в наст – никаких признаков пальцев, пяток, подъема свода стопы. Ведун невольно покосился на свои валенки – похоже, однако, но по размеру все одно не подходят.

– Ладно, – вздохнул Олег, зачерпывая чистый снег рядом со следом и старательно протирая им лицо. – Будем считать, эксперимент прошел удачно. Значит, меня потянуло туда…

Он еще раз прошагал до границы круга, остановился, глядя в плотно растущий там осинник, развел руками:

– Извини, хозяин, не продраться мне лесом. По реке пока поеду. А там посмотрим.

* * *

К Чердыню ведун выехал утром четвертого дня. Множество санных и – что на Руси редкость – пеших следов еще накануне подсказали ему, что столица ханства рядом. А потому Олег сделал привал пораньше – дабы не явиться в незнакомое селение в сумерках, не зная, где искать постой и как напроситься «на прием» к хану.

Новый день выдался солнечным – унылая хмарь над головой наконец-то разошлась, открыв глубокое голубое небо с величаво уползающими навстречу солнцу крупными белыми облаками. И ясный день показался ведуну хорошей приметой – словно великий Сварог послал в помощь своему внуку ясноликого бога Хорса.

Лес по берегам расползся далеко в стороны, оставив в память о себе только скромные березовые рощицы и заиндевевшие осинники по низинам. Домов на берегах видно не было, но зато частенько встречалось сено – как высокие стога, сметанные еще осенью, так и небольшие копешки, собранные совсем недавно и еще не занесенные снегом.

Город стоял на левом берегу – обнесенный рвом, за которым вздымался земляной вал, а уж на валу на высоту доброго десятка метров возносилась бревенчатая рубленая стена. По верху укрепления шли зубцы в два ствола, легкий, крытый дранкой навес, солидные четырехстенные башни. Но главным было не это. Возле города, прижавшись к самым стенам, раскинулся воинский ла– герь кочевников: десятки войлочных и крытых шкурами юрт; высоко поднятые бунчуки с укрепленными на них лентами, конскими и звериными хвостами, тряпичными кисточками; привязанные к кольям, оседланные лошади; блеянье баранов, костры на улице, дымки над шатрами, запах жареного мяса, пота, мокрой шерсти…

В первый момент Олег подумал, что степняки обложили город осадой – однако ворота города были открыты нараспашку, юрты бесстрашно разместились на расстоянии выстрела из лука, над селением не поднималось никаких дымов, доказывающих, что он недавно взят. Да и стены следов разрушения не носили. На правом берегу плотной массой двигался к реке табун. Но не на водопой – лошади окружили один из стоящих там стогов, принялись, расталкивая друг друга, раздергивать сено. Пастухов виднелось всего двое, практически безоружных – разве что щит у седла да сабля на поясе. В походе степняки другие – так они себя ведут только дома.

– Интересное зрелище… – пожал плечами ведун. – И давно, интересно, вогулы начали кочевать по лесам?

Ровного снега здесь не было нигде, все вокруг покрывали бесчисленные следы копыт, берег оказался разрыт до самой глины, а потому гнедая поднялась на него без труда, вытянув за собой и чалого. Олег не торопясь поехал вдоль крайних шатров, оглядываясь по сторонам. Вскоре он заметил в глубине лагеря высокую каменную бабу, спешился и, ведя коней в поводу, направился к ней.

Смотрящий вниз по реке идол мало отличался от тех, что символизировали врата жизни перед Дюн-Хором. Тот же камень, почти черный наверху и серый от свежих соскребов на высоте человеческого роста. Правда, здесь перед богиней стояла бронзовая жаровня, пусть и без углей, торчал из снега пучок камыша со слипшимися кисточками, белели два черепа на низких колышках. Не человеческих – лошадиный и бараний, с витыми рожками.

На глазах у ведуна два воина в коротких меховых куртках и черных шерстяных шароварах, заправленных в низкие сапожки, выволокли из юрты возмущенно блеющего барана, подтащили к каменной бабе, не обращая внимания на гостя, опрокинули несчастную скотинку набок. Один из вогулов выдернул из сапога широкий засапожник, несколькими сноровистыми движениями вспорол барану горло. Второй так же быстро вытащил из-за пазухи деревянную чашу, подставил под хлынувшую темную струю. Первый убрал оружие, достал медную пиалку, дождался, пока товарищ наполнит свою емкость, подставил ее под влажно парящую струйку.

Воин с деревянной чашей выпил кровь, потом отошел к бабе, поклонился, стряхнул последние капли ей под ноги. Торопливо вернулся к барану, явно надеясь получить еще немного напитка. Другой повторил его действия почти в точности. Когда кровь перестала течь, вогулы старательно протерли чашки снегом, спрятали их за пазуху, деловито отрезали барану голову, принялись стягивать чулком, от шеи к хвосту, шкуру. Видимо, из нее собирались сделать бурдюк.

Поняв, что обычным стоянием над душой обратить на себя внимания не удастся, ведун подвинулся ближе:

– Здоровья вам, добрые люди.

– Зачем нам здоровье? – хмыкнул один из воинов и кивнул на полуразделанную тушу. – Валух, вон, тоже здоровым был. И сильно ему это помогло? Ты бы нам удачи пожелал, мил человек.

– Удача будет с вами до конца нынешнего лета, – пообещал Середин. – А не подскажете, где мне найти великого хана Ильтишу?

– В шатре у себя хан, – ткнул окровавленным ножом вправо, за укрытую кошмой юрту, воин, – после охоты отдыхает.

– Спасибо на добром слове…

Олег двинулся в указанном направлении, обогнул кошму и сразу понял, что попал туда, куда надо. Перед ним стоял шатер – не обычная кочевая юрта, а самый настоящий шатер. Острый верх крепился к выпирающему метров на пять шесту, от которого расходились красно-сине-зеленые парусиновые полотнища. Скорее всего, они лежали на каких-то веревках: сама по себе парусина под таким напором не порваться не могла – особенно после хорошего снегопада, когда на шатер могло навалиться тонны две-три пушистых невесомых хлопьев. А еще скорее – нарядные полотнища клались поверх мягкой шерстяной кошмы. Самую макушку и несколько углов, от которых отходили растяжки, украшали кисточки из лисьих и песцовых хвостов, а вертикальные стены отливали драгоценной атласной тканью. И опять Середин был уверен, что под красивой тряпкой скрывается практичный войлок или теплые звериные шкуры. У входа, на двух врытых остриями вверх копьях был сделан навес из прочного, выкрашенного в синий цвет, холста, под которым лежал узорчатый красно-синий ковер.

– Черникой, небось, ткань красили, – покачал головой ведун. – Странные все-таки нынче времена. Драгоценного соболя или песца на подбивку пускают, а грубое сукно выставляют напоказ. Ковры кидают на землю, а атласом кичатся, словно жемчугом.

Как ни странно, но никакого караула перед ханским шатром не стояло. Олег подумал, потом отошел к чалому, развязал один из вьюков, достал купленные еще в Новгороде сафьяновые сапоги, скинул валенки, натянул парадную обувку поверх плотно намотанных портянок. Потом отпустил лошадям подпруги и бросил поводья на привязь – поперечное бревно, привязанное к двум прочно вкопанным кольям. И уже после этого решительно шагнул под навес.

Внутри стоял спертый кисло-сладкий дух, словно в казарме ранним утром. В центре шатра, возле самого опорного столба, горел костер, над которым висел кипящий бронзовый котелок. Однако на него никто не обращал внимания – никто из трех десятков мужчин, сидевших за столом, если можно так назвать расстеленную прямо на полу ткань, на которой были выставлены блюда с мясом и рыбой, миски с курагой, изюмом, черносливом, инжиром, халвой, пастилой и прочими сластями. Большинство присутствующих были с короткими бородками, в стеганых халатах, но многие и в душегрейках, а то и в обычных шубах. Во главе пира восседал мужчина лет тридцати, стриженный «под горшок»; на выпирающем вперед подбородке чернела короткая бородка, шириной чуть больше рта, с которой аккуратно соединялись узкие ухоженные усы. Брови густые, нос острый, глаза в полумраке казались черными. На плечах лежал длиннополый, стеганный крупной клеткой халат, обшитый сверху золотистым атласом.

– Долгих тебе лет, великий хан Ильтишу, – поклонился ведун. – И да будет твоя земля богатейшей из всех ближайших земель.

– А почему только ближайших? – удивленно приподнял бровь здешний правитель.

– Потому, что я русский, хан, – пожал плечами Середин, – и всегда желаю себе чуточку больше, чем остальным.

– Желать – это одно, а получить – совсем другое, – усмехнулся хан, и все присутствующие тут же довольным хохотом подхватили остроту. – Однако же откуда столь странный гость в моем доме? Урус, живой, да еще с мечом, а не с петлей на шее?

– У меня письмо к хану Ильтишу от мудрого бея Бехчека.

– Да ты что?! – восхищенно хлопнул себя руками по коленям Ильтишу. – Старый сыч ухитрился откопать в своей берлоге настоящего уруса? И даже прислал мне с ним грамоту? Я всегда говорил, что один дикий Бехчек стоит трех бухарских мудрецов! Ну же, давай ее, урус. Я не поверю, пока не увижу его корявую писанину!

Олег подошел ближе, протянул запечатанный воском свиток. Одновременно от стены шатра какой-то мальчишка метнулся к костру, запалил в ней широкую лучину и, прикрывая ее ладонью, кинулся к правителю, поднял огонь у него над плечом. Хан, поддев нить ногтем, порвал ее без особого труда, развернул грубую бумагу, начал читать, шевеля губами. Насмешливо хмыкнул и, переведя взгляд на ведуна, опустил грамоту:

– Ужели ты, урус, един с четырьмя татями управился?! От не поверю!

– Они тоже не поверили, – широко улыбнулся Олег. – Потому удирать и не стали.

– И ты разом всех четверых посек?

– Нет, только троих, – честно признался Середин.

– Стало быть, один все-таки убег?

– Нет, одного я привез живым.

– Ай, молодец, урус! – хлопнул в ладоши хан, наклонился вперед, подобрал со стола золотую пиалу, выпрямился, удивленно поднял брови: – Почто гость мой без угощения стоит?! Ну, кто тут?!

Опять у стены послышался шорох, и перед ведуном словно из ничего появилась медная чаша, полная чего-то, похожего на молоко.

– Будь здоров долгие годы, великий хан Ильтишу, – вежливо приподнял свой бокал Олег. – Пусть будут здоровы твои дети, а сыновья вырастут в могучих воинов!

– Хорошо, – одобрительно кивнул хан и пригубил свою пиалу. Середин же выпил разом все и торжественно перевернул чашу, показывая, что в ней не осталось ни капли. Напиток напоминал по вкусу обычный кефир, разве был чуть покислее и еле заметно горчил. Моментально сбоку появился полуголый мальчишка, наполнил бокал снова.

– Ага-а. – Правитель довольно улыбнулся, чуть приподнял правую бровь – и слуга моментально наполнил опорожненную Олегом чашу снова.

– Пусть удача идет с тобой рядом, великий хан Ильтишу, – произнес новый тост ведун, – пусть сундуки твои будут полны, кошели тяжелы, а кони легки и быстроноги.

– Да пребудет с тобой мудрость совы, быстрота оленя и храбрость медведицы, о великий хан, – продолжил Олег, – пусть твоя воинская доблесть затмит доблесть всех твоих предков и потомков!

– Да, – кивнул Ильтишу, и чаша вновь потяжелела от кефира.

– И пусть милость почаще посещает твое сердце, великий хан! – взмолился Середин.

– Ай, урус! – радостно расхохотался правитель. – Иди сюда, садись рядом…

Он пальцами помахал на своих гостей слева, и те послушно раздвинулись, освобождая место. Ведун сел к столу, сложив ноги по-турецки и поставив чашу перед собой.

– Ай, ловок урус, хитер урус. – Хан наклонился над стоящим перед ним подносом с крупными кусками мяса, выбрал поувесистее, схватил всей пятерней, протянул ведуну: – Вот, этого поешь.

Олег благодарно кивнул, взял мясо и тут же вонзил в него зубы. Угощение из рук правителя – всегда высокая честь. Нравится не нравится – а жри и улыбайся, коли неприятностей не хочешь.

– Так откуда принесло тебя к моему северному бею, урус? – поинтересовался хан, вытирая руку о халат.

– Да вот, великий Ильтишу, – пожал плечами ведун. – Захотелось мне посмотреть, какова жизнь на Печоре, на севере. Сел на коня, да и поехал.

– Ну и как, увидел?

– Увидел.

– И как на Печоре?

– Снег там, и холодно.

– А дальше?

– Много снега и сильно холодно.

– А еще дальше?

– Еще больше снега и еще холоднее.

– А дальше?

– А дальше мне это надоело, и я назад повернул!

– А чего ты еще увидеть хотел?! – опять развеселился правитель. – Что ж там, окромя снега и холода, быть может?

– Вет енто я пошмотреть и х-хотел… – Олег с удивлением обнаружил, что язык у него еле ворочается, а в голове поднимается странный шум. Похоже, вогульский кефирчик имел в себе неплохой градус. Ведун торопливо дожевал выделенное хозяином мясо и потянул руку к рыбе: закусывать надо, пока не поздно.

– Сколько же ты на эти снега любовался?

– Мес-сяц… без малого…

Ответ гостя вызвал новый взрыв хохота у хозяина и его гостей.

– Буде опять любопытство взыграет, – слегка наклонился к нему Ильтишу. – Ты проще спроси – я тебе и так все скажу…

И все снова загоготали.

– Щ-що ж не спросить, – пожал плечами Середин, – спрошу. А скажи мне… великий хан…

Закончить вопроса он не успел, поскольку правитель внезапно вскочил и снова хлопнул в ладоши:

– Хватит снеди на утро! Волки!

– Волки, волки… – поднимаясь, забормотали гости. – Пора, волки.

– С нами поскачешь, урус? – вопросительно повернул голову к гостю хан.

– Куда? – встрепенулся Олег, тряхнул головой, пытаясь разогнать хмельной дурман.

– Жалуются пастухи на Покче: волки донимают. Трех кобыл зарезали, баранов треплют. Две стаи окрест кружат. Истребить надобно.

– На охоту, что ли? – пожал плечами ведун. – Отчего не поехать, поеду. А откуда здесь, кстати, столько табунов? Разве они не в степи быть должны?

– Стадам в степи летом место. – Хан присел, налил себе еще «кефира», опрокинул пиалу в рот. – А зимой надобно там стоять, где припасы имеются. Тут летом траву никто не топчет, ее невольники косят и в скирды собирают. Наместник сидит в городе, догляд за добром ведет. Опасаться нечего. Весной, как степь зазеленеет, назад уйдем, на кочевья. Ты ешь, урус, ты гость… – схватил хан своей сальной пятерней еще кусок мяса, передал ведуну. – Кумыс пей… – налил из глиняного кувшина рукой в пиалу себе и гостю. – Коня тебе подвести?

– Кобылка у меня резвая у шатра. – Середин, вспомнив надежное средство от сонливости, хорошенько растер уши обеими руками. – А вот куда заводного с вьюками девать?

– Ничто… – Хан опорожнил пиалу, отер рукавом губы, пальцы вытер о подол халата. – Ничто, слуги приглядят. Пойдем.

– Угу. – Олег торопливо выпил и, на ходу запихивая в рот сочный, горячий кусок, пошел вслед за правителем.

В голове шумело, живот приятно согревала легкая тяжесть, знакомство с местным правителем удалось – так отчего и на охоту не прокатиться?

На улице уже гомонил воинский отряд. Копий, доспехов, шлемов не имелось ни у кого, но щит и меч, а то и кривая урбуганская сабля висели у каждого, а потому собравшаяся погонять дикого зверя полусотня все равно представляла собой грозную силу.

– Ну, где ты, урус? Покажи удальство, урус! – Олег и не заметил, когда хан оказался в седле.

Чалый и гнедая все еще переступали ногами у коновязи. Заводного ведун потрепал по шее, оглядываясь на шатер, из которого должны были вроде выбежать слуги. Не дождавшись, махнул рукой, затянул кобыле обе подпруги, решительно поднялся в седло. Снова оглянулся.

– Не бойся, урус! – засмеялся вогульский хан. – Невольники послушные, русские. Коли коня твоего не уберегут, велю в полынью сунуть и держать, пока головой наружу не вмерзнут. Геть!

Светло-серый жеребец под Ильтишу заржал, привстал на дыбы, прошел немного на задних ногах, после чего упал на передние копыта и, подчиняясь воле человека, помчался между юртами. Остальные вотяки в синих, зеленых, желтых халатах, в темных и белых полушубках, на гнедых, рыжих, вороных, чанкирых, фарфоровых скакунах многоцветной оравой ломанулись через лагерь, распугивая укутанных в платки женщин, заставляя отскакивать за палатки воинов и шарахаться плохо одетых невольников. Середину оставалось только хлопнуть кобылу ладонью по крупу и пнуть пятками, посылая в галоп.

Каким образом прокатившаяся через лагерь веселая полупьяная орава не снесла ни одной палатки, не опрокинула кипящие на улице котлы и никого не затоптала – для Олега осталось тайной, но минутой спустя всадники уже мчались по льду, сбиваясь в плотную конную лаву. Не имея опыта гонки в верховом строю, Середин пристроился справа, пытаясь обогнать основной отряд и выйти вперед, к хану – но кони у вогулов оказались великолепные, и гнедая не то что не смогла кого-то обойти, но и еле выдерживала общий темп. А когда вогулы внезапно повернули влево, свернув на заснеженное поле, ведун и вовсе оказался в хвосте.

К счастью, хан придержал своего жеребца, привстал на стременах:

– Иргил, Сускун, сотники, туда! – правитель махнул рукой вправо. – Хосьва, Уйва, Алял, туда.

Полусотня разделилась на два почти равных отряда, быстро помчавшихся в разные стороны. Рядом с правителем осталось всего несколько самых молодых вогулов – возможно, телохранителей – и ведун. Кобылка Олега потянулась к ханскому жеребцу, слегка цапнула его зубами за шею. Тот громко заржал.

– Электрическая сила… – тихо выругался ведун и послал гнедую следом, пригнувшись к самой ее шее.

– Не время! – грозно цыкнул Ильтишу, дернув поводья, повернул коня в сторону близкого леса и погнал его прямо на кусты.

Ветки хлестнули по налатнику, по мерзнущим в тонких сапогах ногам. Олег приподнял голову и очень вовремя увидел лежащий поперек дороги ствол, сжал ноги, пытаясь удержаться коленями о седло. Лошадь взметнулась, перепархивая препятствие, опустилась, больно ткнув наездника задней лукой. Середин удержался, облегченно перевел дух, поднял голову… и тут же увидел мчащуюся прямо в лоб сосну. Все, что он успел сделать – так это закрыть глаза и втянуть голову в плечи… Мгновение, еще одно… Ведун открыл глаза и понял, что скачка по лесу продолжается. Все-таки одно преимущество у лошадей по сравнению с мотоциклом есть: в отличие от последнего, скакуны сами догадываются огибать препятствия.

Стволы мелькали слева, справа. Вот впереди показался усыпанный алыми ягодами куст шиповника. Олег опять вцепился в седло, лошадь скакнула… И снова все обошлось. Краешка разума коснулась мысль, что он стал неплохим наездником, но в сознание ведун ее не впустил: стволы, кусты, низкие и высокие пни проносились справа и слева, проскальзывали под брюхом – не лучшее время, чтобы сглазить удачу.

Между тем, не промчался Середин и двух километров, как лес раздвинулся, открыв глазам огромнейшее поле, что в ширину составляло километров пять, а в длину уходило за горизонт. В обозримом пространстве виднелись несколько стогов, как минимум два из которых были изрядно ощипаны.

Хан Ильтишу натянул поводья, предупреждающе поднял палец. Олег успокаивающе погладил гнедой гриву, прислушался. Справа и слева доносился громкий однотонный вой… Нет, вой шел многотональный, но непрерывный, словно фабричный гудок.

Хан Ильтишу зловеще хохотнул, натянул поводья, заставив жеребца встать на дыбы, опустил скакуна. Разгоряченный конь заходил на одном месте, злобно вбивая копыта в снег.

– Вижу!!! – Правитель указал плетью вперед, туда, где из леса выскользнула продолговатая тень и заскакала по снегу в сторону ближнего стога. – Геть!

Конь фыркнул, кинулся в погоню. Хан не глядя сунул плеть за спину, за ремень, выдернул из-за пояса кистень – да не петельный, как у ведуна, а на длинной костяной рукояти, со сверкающим грузиком из горного хрусталя. Не бриллиант же он туда повесил?

– Геть, геть! – загорячили скакунов остальные вогулы, но сразу вдогонку не бросились, дали правителю фору метров в сто.

– Давай, залетная! – прямо в ухо своей кобыле рявкнул Олег, и та тоже взяла с места в опор.

Отряд из нескольких всадников мчался, раскидывая снежную пыль и одновременно разворачиваясь в широкую цепь. А из леса появилась еще тень, еще. Теперь, сблизившись с ними метров на триста, Олег разглядел, что это волки – крупные серые хищники, спасающиеся от преследования. Однако, как ни стремителен был их бег, как ни широко скакали они по глубокому рыхлому снегу, а длинноногие кони мчались быстрее.

– Геть, геть… – Вырвавшийся далеко вперед хан нагнал вожака, качнулся вперед, в воздухе сверкнул хрустальный шарик и опустился серому точно промеж ушей. Хищник врезался мордой в снег, взбрыкнул задними лапами и затих.

Правитель потянул повод, поворачивая наперерез стае, погнал жеребца на другого крупного волка. Тот, почуяв опасность, ощерился, отвернул к лесу. Но не тут-то было: из-за деревьев один за другим выскакивали загонщики, крутя что-то у себя над головой. Вторая группа выскочила с другой стороны – но на их долю добычи не досталось.

Охотники и загонщики быстро сближались, и волчья стая изо всех сил пыталась вырваться из клещей. На какой-то миг Олегу даже стало их жалко, но он напомнил себе про перебитых коней и овец. Земля одна, лес один. А потому и хозяин должен быть тоже единственный. Не тронь чужого – не тронут тебя.

– Остается только один, – прошептал он, расстегивая крючки налатника и выдергивая из кармана косухи свой верный серебряный кистень.

Хан Ильтишу сбил в снег второго волка и теперь гнался за третьим; вогул справа, завывая в голос не хуже лесных хищников, гнался за другим поджарым разбойником. Олег выбрал себе соседнего серого, чуть более упитанного. Нацелился взглядом в точку между ушей, в которую нужно нанести удар, склонился к гриве, раскачивая грузик кистеня. Волчара улепетывал крупными прыжками, время от времени оглядываясь на свою надвигающуюся смерть.

– Ну, ну, ну… – Передние ноги гнедой поравнялись с задними лапами волка, потом с его грудью. Ведун качнулся вперед, взмахнул кистенем – но серый, словно хребтиной почувствовав опасность, резко принял в сторону, и удар пришелся в пустоту. Волк оглянулся, отвернул морду вперед, чуть поотстал и внезапно резко цапнул гнедую за правую переднюю ногу. Кобыла сбилась с ритма, неуклюже скакнула еще раз и начала валиться вперед и вбок.

– Ква! – Олег толкнулся от стремян, торопясь выскочить из седла, пока его не подмяла конская масса, врезался в сугроб, едва успев пригнуть голову, чтобы не сломать шею, кувыркнулся, поднял голову и увидел оскаленную волчью пасть, несущуюся прямо в лицо. – Ква… – прежде, чем он хоть что-то успел придумать, левая рука словно сама собой поймала шипастый груз, рванула в сторону, натягивая стальную проволоку поперек длинных клыков. Пасть с громким щелчком сомкнулась, руки ощутили сильный рывок – и настала уже очередь волка лететь через голову, показывая небу беззащитное брюхо.

– Геть! – В воздухе мелькнула тень, обрушилась на хищника сверху, придавливая его к земле.

Олег вскочил, увидел на расстоянии вытянутой руки раскрасневшееся лицо хана, рванул кистень к себе, готовя замах. Волк повернул голову, распахнул пасть – но вогул, быстрым движением сорвав с себя шапку, пихнул ее серому в глотку, хорошенько вдавил. Зверь закрутил мордой, пытаясь ее выбросить – но шапка засела прочно.

– Веревку… Веревку дай, – прохрипел правитель.

Ведун вскочил, огляделся. Ничего подходящего видно не было. Тогда он подскочил к гнедой, уже поднявшейся на ноги, привычным движением расстегнул оголовье, сбросил узду, протянул хану. Тот быстро обмотал тонким ремнем морду, намертво закрепляя в ней шапку, потом накинул петлю на заднюю лапу, подтягивая ее к голове, перевел дух, поднялся. Серый разбойник забился на снегу, но в таком виде не мог ни подняться на лапы, ни тем более убежать.

– Ай, урус, – со смехом хлопнул Середина по плечу Ильтишу. – Ты на волка охотился али покормить его хотел?

– Да он мне лошадь покалечил!

Ведун отошел к всхрапывающей кобыле, присел рядом. Под коленным суставом ясно пропечатался след зубов, тянулась тонкая струйка крови.

– Кость цела, лошадь здорова, – лаконично высказался хан. – Разве испужалась маленько. Давай, принимай!

Он взял волка за свободную заднюю лапу и за загривок, легко поднял, закинул кобыле на круп. Отошел к своему жеребцу, достал из сумки веревку, ловко скрутил добыче лапы в общий пучок, зацепил за заднюю луку.

– Поехали, урус. – Ильтишу легко поднялся в седло. – Коли вторую стаю сегодня не загоним – что я пастухам скажу? За что они хану десятину платят, за что жены их ковры для меня ткут? Поехали…

Однако гнедая, хотя и была высочайшим повелением оставлена в строю, на переднюю ногу таки прихрамывала, а потому Середин от общей охоты безнадежно отстал. Как вогулы выгнали из зарослей вторую стаю и как зажали ее меж отрядами, как забили десяток хищников, а самого крупного, скалившегося и кидавшегося на каждого, кто пытался подойти, все равно скрутили, прыгнув с седла на загривок, опрокинув и обмотав ремнями, – это ведун наблюдал издалека.

Закинув добычу за спину одному из соратников, хан помчался к Олегу, осадил жеребца:

– Что отстаешь, урус? Никак, забоялся серых?

– Лошадь захромала, – кивнул ведун.

– Из-за укуса?! – покатился со смеху Ильтишу. – Она притворяется, урус, жалится. Хочешь увидеть, как она больна? Я покажу…

Правитель оглянулся на свою свиту, взмахнул рукой. Вогулы рассыпались в стороны, погоняя коней, а Ильтишу, легонько тронув жеребца пятками, пристроился совсем рядом к гостю, приноравливая скорость коня к похрамыванию кобылки.

– Ты сам-то откель будешь, урус? Как тебя звать-величать, жена твоя где, у кого детей оставил.

– Олегом матерью наречен, – кивнул Середин. – А жены и детей пока не нажил, так что и прятать не надо.

– Это плохо, урус, – поджав губы, покачал головой вогул. – Нет жены, нет детей. Нет детей – нет мужчины. Зачем живешь, урус? В ком останется твоя кровь, когда ты уйдешь в царство всемогущей Мары? Кто станет радоваться твоему добру, кто защитит твою землю от жадных соседей? Нет детей – считай, и не жил ты под этим небом. Уяетит душа к небу, развеется прахом плоть, растащат рухлядь прохожие люди. Кто помянет добрым словом? Кто принесет жертву и прочитает поминальную молитву? Был человек – и нет ничего. Ветер…

– Какие мои годы? – пожал плечами ведун. – Еще заведу.

– Разве может воин счесть свои годы? – удивился хан. – Сегодня ты есть, а завтра нашла твою головушку каленая стрела. Нет, дети могут появиться только поздно. Ранними они не бывают.

– А разве хорошо, если нет ни кола, ни двора, а детей уже полный двор? Где крыша над головой будет, откуда кусок хлеба к ним придет?

– Ты мужчина, урус, – усмехнулся Ильтишу. – Мужчина всегда найдет, как накормить пару жен и нескольких детей. Иначе какой же ты… Кочевье!

Впереди и вправду показались две небольшие юрты, а немного в стороне, возле одного из стогов – похожее на снежный отвал овечье стадо. Хан оглянулся на своих воинов, уже вновь собравшихся у него за спиной, пустил жеребца рысью.

К тому времени, как отряд подъехал к кочевью, его успели заметить, и навстречу гостям высыпало немногочисленное семейство: скрюченный старик в длинном халате и тюбетейке, пара широкоскулых узкоглазых мужчин с реденькими бородами, одетых в халаты и мягкие войлочные тапочки, две девушки лет шестнадцати в простых черных платьях, но зато в тюбетейках, у которых с краев свешивались длинные цепочки из желтых пластинок. Может быть, даже и золотых.

Хан остановил коня шагах в двадцати от собравшихся кучкой хозяев, и вперед выехали вогулы из свиты, начали скидывать к ногам пастухов забитых волков. Куча набралась приличная – штук двадцать. Последним безбородый юнец в коротком тулупчике и черных пухлых шароварах кинул живого, связанного волка. Олег спохватился, выехал вперед и добавил в общую груду притороченного к его седлу серого, с жалостью проводив уздечку. Теперь придется новую покупать – гнедая хоть и послушна, но в дальний путь без хорошей упряжи лучше не пускаться.

– Благодарим тебя, милостивый хан, – дружно поклонились мужчины.

Одна из девиц получила локтем в бок, спохватилась, убежала в юрту и вернулась с большим оловянным ковшом в руках. Поднесла его Ильтишу.

Хан, приняв угощение, осушил ковшик большими глотками, потом перевернул, демонстративно стряхнув в снег последние капельки, наклонился к девице, двумя пальцами приподнял ее подбородок, внимательно взглянул в глаза:

– Ох, хороша! Красавица!

Однако дальше дело не пошло: правитель вернул ковшик, выпрямился в седле. Девица – как показалось Олегу, – с некоторым сожалением, побежала назад к юрте. Может, надеялась показаться хану и попасть к нему в «гарем»? Или просто пастухи пользовались случаем продемонстрировать приближенным к правителю беям красоту подрастающих невест. Но тогда гостей следовало задержать, дать возможность полюбоваться красотками всем, а не только тем, кто в первых рядах.

Беззубый старик, выбравшись из юрты с белым козленком в руках, захромал к правителю, остановился в паре шагов, мелко причмокивая губами.

– Не побрезгует ли всемилостивый хан угощением своих кочевий? – кашлянув, прошамкал старик. – Не порадует ли нас высокой честью?

– Отчего не порадовать, коли хозяева не гонят, – кивнул правитель и решительно спешился. – Задержимся.

Хозяева метнулись в юрту, почти сразу выбежали, принялись раскатывать широкую кошму. Выскочивший вслед за ними босой полуголый мальчишка быстро накидал костер из ровно наколотых поленьев, убежал, вскоре вернулся с горстью углей на широкой медной лопатке, подпихнул под деревянные бруски.

Хан Ильтишу поманил к себе Олега:

– Сейчас увидишь. Расседлывай.

Правитель собственноручно снял со своего жеребца уздечку, седло, небрежно бросил потник во главу кошмы. Ведун, пусть и не так расторопно, тоже освободил гнедую, хлопнул ее по крупу, отпуская гулять. Лошадь, громко заржав, поскакала в сторону стога, но, не добежав до него нескольких шагов, неожиданно упала на спину, перекувырнулась, задрыгав всеми ногами, вскочила, отбежала в сторонку и снова упала, кувыркаясь в снегу, как кошка на свежем белье. Жеребец, громко фыркая, широким шагом направился к ней. Гнедая вскочила, поскакала в сторону. Никакой хромоты за ней больше не наблюдалось…

– Ну, исцелилась? – тихо поинтересовался хан Ильтишу.

– Вот ленивое созданье! – в сердцах выдохнул Середин. – А я еще ее месяц хлебом кормить обещал.

– Хлебом? – удивился правитель. – Зачем это?

– Жизнь она мне спасла, – неохотно признался ведун. – Вот я и поклялся.

– Это когда с татями рубился?

– Нет, раньше.

– Когда же?

– Да вот… – Врать ведун не любил, особенно без крайней необходимости, а потому сказал честно: – Твари странные привязались. Великаны земляные да ящерицы двуногие. Но кобылка вынесла, оторвалась. Вот и пообещал ей.

Олег думал, что смешливый вогульский хан только развеселится от такой странной истории, но Ильтишу, напротив, нахмурился:

– Стало быть, и на Печору добрались?

– Вроде, – пожал плечами Середин. – А где еще такие монстры появлялись?

– Купцы, с Руси воротившись, всякое сказывали… – неопределенно ответил хан. – Смутно там ныне. Князья в беспокойстве, колдуны в почете, смерды в страхе… Как бы до нас сия напасть не добралась…

– А-а, – оживился хан, оглянулся, хлопнул в ладоши.

Минутой спустя один из воинов подбежал, держа в руках серебряную пиалку, покрытую тонкой узорчатой чеканкой. Ильтишу протянул ее старому пастуху. Тот дернул копыто козленка, покрутил его, высвобождая из ноги, подступил, налил половину пиалы шипучего кумыса. Только после этого ведун сообразил, что принял за живую тварь красиво изготовленный бурдюк. Хан отпил, причмокнул:

– Хорош! Всем наливай, отец. Всех порадуй!

Охотники заторопились к кошме, стали рассаживаться вокруг, кидая под себя сложенные пополам потники. Здесь уже стояли подносы с крупно порезанным желтым сыром и белой рассыпчатой брынзой, ломтями вяленого мяса, румяными лепешками. Олег сел слева от хана, на самый угол войлочного «стола».

Ильтишу, позевывая и с интересом глядя на сыр, тем не менее дождался, пока старый пастух, медленно двигаясь вдоль стола, наполнил пиалы всех присутствующих. Олегу, естественно, ничего не досталось, поскольку носить с собой этакую емкость он не привык – однако еще до того, как глава кочевья закончил обход, к гостю подбежала одна из девушек с уже наполненной деревянной чашей, передала ее ведуну, словно невзначай соприкоснувшись с ним пальцами, потом резко отдернула руки, прикрыла ладошкой лицо и, смущенно хихикая, умчалась.

Правитель неопределенно хмыкнул, но вслух ничего не сказал. Наконец старик с облегчением выпрямился, и хан поднял свою пиалу:

– Пусть поселятся сытость и богатство в этом доме! Пусть стада в этом кочевье станут тучными, женщины брюхатыми, а дети здоровыми!

Охотники выпили, потянулись за сыром, брынзой, начали ломать лепешки. Из юрты снова появились девушки и, старательно покачивая бедрами, принялись выставлять на кошму глиняные крынки со все тем же кумысом. Над сложенными в костер поленьями заплясал огонь, мальчишка и один из взрослых мужчин побежали к пасущейся у стога отаре.

– Славно ноне волков погоняли, – высказался сидящий напротив Олега голубоглазый вогул лет тридцати в распахнутом полушубке, из-под которого выглядывала синяя шелковая рубаха. Поверх рубахи лежала толстая, с мизинец, золотая цепь. – Ни един не ушел. И не побился никто. Даже уруса наш храбрый хан спас.

– Да, было дело, – кивнул ведун, потянулся к ближнему кувшину, взял в руку, покосился на здешнего правителя. Хан кивнул. Тогда Олег налил сперва ему, потом себе. Поднял чашу: – За тебя, великий хан Ильтишу! За смелость твою и храбрость. И пусть голова твоя останется такой же светлой, а рука крепкой до того дня, как внуки твоих внуков впервые поднимутся в седло!

– Однако ты сладкоречив, урус, ако птица Сирин, – удовлетворенно улыбнулся хан и осушил свою пиалу. – Уж не дух ли Баюн у тебя в дедах ходит?

– Кабы крепость у тебя такая в руках была, ако в языке, – отметил все тот же голубоглазый вогул, отирая губы, – то хану не тебя спасать бы пришлось, а волков попуганных.

Остальные охотники довольно рассмеялись. Олег встретил насмешливый взгляд воина, прикусил губу. Вогул явно искал ссоры – но свара с одним из гостей ведуну была ох как не нужна. Потерпеть поражение – позорно. Победить – как бы не оказаться на месте волка в облавной охоте.

– Как же ты четверых татей одолел, коли с одним волчонком управиться не можешь? – насмешливо поинтересовался воин, оглаживая ладонью рукоять меча.

– Каждому свое, – не удержавшись, процедил ведун. – Кому волков гонять, а кому татей рубить.

– Что?! – Вогул вскочил, наполовину вытащил из ножен меч. – Ты сказал, я татей спугаюсь?!

– Откуда я знаю, – развел руками Олег. – Татей здесь нет.

– Великий хан! Он назвал меня трусом!

– Сядь, Уйва, – сухо приказал хан. – Урус мой гость. Однако же… – Он повернул голову к Олегу. – Однако странно мне, когда гость ведет такие речи. Кто здесь, урус, хорошо умеет ловить волков, но не умеет сражаться?

– Разве я говорил, великий хан, что кто-то здесь не умеет сражаться? – Ведун понял, что сам загнал себя в ловушку, и теперь произносил слова как можно медленнее, лихорадочно соображая, как выкрутиться из тупиковой ситуации. Куда ни кинь, все оскорбление Ильти-шу получается! – Разве я так говорил? Я говорил: «Каждому свое». Кто-то умеет ловить волков, кто-то – сражаться, кто-то – стрелять из лука, кто-то – разгонять облака. Признаю, великий хан, я не умею ловить волков. А ты умеешь развеивать облака?

И Середин затаил дыхание, ожидая ответа.

– Разгонять тучи, – поднял правитель глаза к небу, – разгонять тучи способны только боги.

– Да ну?! – с облегчением перевел дух ведун. – Смотри вон на то облачко, отважный Ильтишу!

Олег торопливо налил себе немного кумыса, плеснул в рот, промачивая пересохшее горло. Потом поднес сложенные в щепоть пальцы к губам, быстро забормотал:

– На море-океане, на острове Буяне, живут три брата, три ветра: один северный, другой восточный, третий западный. Слушайте, братья, меня, летите, братья, туда… – Ведун чуть сплюнул на кончик указательного пальца, быстро растер слюну между пальцами и дунул в направлении облака, тут же ткнув в его сторону пальцем: – Смотрите!

Несколько секунд ничего не происходило, а потом с краев белого кома начали разлетаться, словно клочья ваты, мелкие лохмотья, почти сразу рассеиваясь в голубизне неба. Минута, другая, третья… Облако исчезло.

Все вогулы замерли, смотря на небосвод с проплывающими на нем легкими барашками, а Олег с невозмутимым выражением лица налил себе кумыса, с огромным удовольствием выпил, закусил солоноватой брынзой.

– Этого не может быть! – пробормотал хан голосом учителя школьной физики, увидевшего вечный двигатель. – Урус, это…

– Подумаешь, бином Ньютона, – не удержался от театральности Середин и выбрал еще одно облако. – Смотри…

Он быстро пробормотал наговор, плюнул, растер, дунул, ткнул пальцем. Облако дрогнуло и начало расползаться. Вогулы опять замерли. Даже пастухи: мальчишка забыл про распластанного на земле барана, мужчина – про занесенный нож. Все смотрели как зачарованные Олегу даже стало немножко стыдно. Подумаешь, разгон облаков! Простенький, дешевый фокус, доступный каждому дворовому мальчишке. Так нет же, ведутся, как дети! Право слово, дети и есть.

– Хочешь, хан, и тебя облака разгонять научу? – пряча улыбку, поинтересовался ведун.

– Ты колдун, урус? – потрясенно сглотнул Ильтишу. – Ты не человек?

– Пять минут, – растопырил пальцы Олег. – Пять минут, и ты сможешь делать это сам. Хочешь?

– Я воин, урус… – неуверенно пробормотал правитель вогулов.

– И отличный охотник, – покровительственно кивнул Середин. – Я и говорил: «Каждому свое». Однако никогда не поздно научиться чему-нибудь еще. Вот, смотри.. – Ведун поднес пальцы к губам. – Произносишь наговор на сложенные в щепоть пальцы. Чуть-чуть плюешь и растираешь слюну, чтобы слова впитались в нее, сдуваешь в сторону облака, которое хочешь развеять, и постоянно указываешь на него пальцем, чтобы наговор не промахнулся. Теперь запоминай слова: «На море-океане, на острове Буяне, живут три брата, три ветра: один северный, другой восточный, третий западный. Слушайте, братья, меня, летите, братья, туда».

– На море-океане, – послушно забормотал вогульский хан, – …три брата, три ветра…

– Правильно, – кивнул Олег. – Теперь выбери облако. Только слишком большое не выбирай. Оно, конечно, тоже развеется, но ждать долго придется. Маленькое высмотри, чтобы уж сразу понять, получилось или нет. Например, вон тот клок, что рядом с продолговатым облаком плывет. Ну, начинай…

– На море-океане, на острове… – послушно забормотал Ильтишу, договорил заклинание, плюнул на пальцы, начал растирать.

– Нет, неправильно, – остановил его Середин. – Много плюнул. Столько слюны не растереть, наговор сдуть не сможешь. Нужно совсем чуть-чуть, чтобы парой движений в тонкую пленку превратить. Давай, вытри пальцы… Ага. теперь еще раз. Сплюнь еле-еле, чтобы пальцы чуть холодок ощутили и почти не намокли. Ну, давай!

Правитель забормотал снова, сплюнул, резко дунул на пальцы, поднимая их вверх, указал на выбранное Олегом маленькое облачко.

– Теперь правильно, – кивнул ведун, – должно получиться. Подожди чуток, пока наговор до цели долетит… Есть!

Облако, неторопливо ползущее по яркой голубизне, начало разваливаться на глазах, расползаться в стороны, точно пролитое на песок молоко, редеть, становиться прозрачным.

– Все! – развел руками Олег. – Сделано.

– Уйя-а! – В приливе восторга Ильтишу со всей силы хлопнул голубоглазого Уйву по плечу. – Получилось! Вышло! Я колдун, колдун!

Второй весьма ощутимый хлопок достался Середину меж лопаток, и ведун аж закашлялся, порадовавшись тому, что одет в налатник поверх косухи. Не то синяк в полхребтины был бы обеспечен.

Хан забормотал наговор снова. Больше половины охотников последовали его примеру, звуки плевков послышались вдоль всей кошмы и за ней – хозяйский мальчишка, отпустив барана, старательно тыкал пальцем в небо. Затем послышалось множество радостных криков. Небо над «столом» стремительно расчищалось, словно туда ударила струя тепловой пушки.

– А ну, руки всем опустить! – вскочил правитель, угрожающе опустив ладонь на рукоять своей сабли. – Всем опустить немедля! Я колдую.

Хан не торопясь выбрал над горизонтом небольшое облачко – ближе ни одного уже не осталось, – начал шептать заклинание, сплюнул, ткнул пальцем вперед.

– Х-ха! – радостно хлопнул он в ладоши. – По коням, други! Ну, глянем, что Садьяха, шаман, скажет. – Ильтишу коротко хохотнул. – Глянем, кто ныне колдун лучший. По коням!

Охотники, поглядывая на небо, стали подниматься, расходиться, подзывать ушедших к ближнему стогу лошадей, седлать их. Баран, так и не ставший хашем, был отпущен и потрусил к отаре, даже не поняв, насколько ему в этот день повезло. Мальчишка, спрятавшись за юрту, старательно шептал что-то себе под нос. Девицы разочарованно выглядывали из-за полога юрты. А полусотня вогулов, за четверть часа приготовившись к походу, во главе с ханом Ильтишу, восседающим на белоснежном жеребце, умчалась к далекому стойбищу.

Вогульский шаман Олега сильно разочаровал. Ведун ожидал увидеть перед собой какого-нибудь грязного и вонючего дикаря, укутанного в звериные шкуры, с медвежьим черепом на голове и берцовой костью мамонта в руке. На деле возле крытой коровьими шкурами юрты их ожидал гладко бритый мужчина лет сорока – длинноволосый, желтолицый, коренастый, узкоглазый, в черном, пахнущем копченой колбасой, халате, из-под которого выглядывали овчинная душегрейка и белый ворот шелковой рубахи. Лишь на висках Садьяхи виднелись старые татуировки – двойной круг с туго закрученной спиралью внутри.

Правда, череп все же имелся: олений, выставленный на невысокой пирамидке из сплетенных оленьих рогов, причем из глазниц выглядывали сухие пшеничные колоски.

– А ну, скажи, Садьяха, умеешь ли ты разгонять облака? – Придержав жеребца, хан спрыгнул на снег возле шамана, сметающего травяной метелочкой пыль с походного алтаря. – Смотри, что я теперь могу!

Правитель поднес щепоть к губам, нашептал заговорные слова, метнул в небо.

– Смотри, Садьяха. Во-он на то облако смотри! Видишь?.. Видишь?.. Ага, понял, что я теперь умею?! А ты, ты так можешь? Хочешь, научу?

– Облака небесные подвластны токмо Стрибогу, Сварогу и Даждьбогу, великий хан. Однако же смутить разум человеческий подвластно духам степным, темным слугам Стречи и повелительницы великого мира Мары, чья сила неведома живым и непререкаема мертвым. – Шаман повернул голову и встретился глазами с Середи-ным. – Опасаюсь я, великий хан, как бы не проникли злые духи в душу твою, не погасили чести отцовской, благородства предков твоих.

– Зачем тебе опасаться того, чего не случалось никогда и быть не может? – Олег перекинул поводья гнедои кобыле на шею и шагнул к алтарю. – Чего тебе опасаться, шаман? Разве ты, Садьяха, не можешь это просто проверить? Покажи мне свою силу, шаман. Неужели боги не дали тебе силы сохранить свой род? Неужели ты не сможешь изгнать злых духов, коли они проникли в душу вогульского воина?

Ведун увидел, как цвет зрачков вогульского шамана неожиданно переменился с карего на зеленый, ощутил острый укол горячего крестика в запястье, тяжело вздохнул и тоже спешился.

Ведун вытянул вперед левую руку, ощущая, как крест нагрелся еще сильнее. Значит, магической силой обладает не столько куцый походный алтарь, сколько сам шаман. Садьяха от руки попятился, глаза его быстро потемнели, став почти черными; он развернулся, нырнул в юрту. Изнутри послышался протяжный вой, похожий на волчий, и через минуту шаман появился снова. Его лоб закрывала кожаная коричневая повязка, покрытая непонятными знаками, в одной руке находился огромный бубен размером с боевой щит, в другой – колотушка и масляная лампа.

Местный колдун снова вперился немигающим взглядом в Середина, присел на корточки, подсунул лампу под алтарь, провел над ней ладонью. Лампа вспыхнула, выплюнув клуб ядовито-зеленого дыма. Дым взметнулся наверх, вошел в череп, выскользнул через глаза и рассеялся в воздухе.

– У-у-у-у-у-у– – однотонно затянул Садьяха, и глаза его посветлели, став бледно-серыми. Шаман качнулся в одну сторону, в другую, ударил в бубен, качнулся, качнулся, ударил… И что-то знакомое сразу почудилось в его камлании. Покачивание, однотонное завывание, редкие удары…

Ну да, конечно. Колдун качался в ритме человеческого пульса, бил в бубен в темпе дыхания и выл, выл, не давая сосредоточиться. Олег присел, зачерпнул снега, вытер им лицо, растер кисти рук. Шаман еле заметно улыбнулся, и зрачки его начали потихоньку голубеть. Он начал слегка пританцовывать, улыбаясь, повернул бубен туго натянутой кожей наружу. Олег увидел на его вытертой поверхности несколько рисунков спираль, рыба, человечек, сомкнутые вершинами треугольники.

"Что бы это значило? " – подумал Олег, и в этот миг шаман, все время колотивший по чистому месту, неожиданно чуть сместил руку и хлопнул ладонью по человечку. Звук из гулкого стал жестким, словно металлическим, и ведун почувствовал, как его сердце пропустило один удар, отчего по телу пробежала волна слабости, смешанная с бессмысленным животным ужасом. Теперь настала очередь попятиться ведуну, и на тубах Садьяхи заиграла довольная улыбка.

"Ах ты, самодовольная зараза! " – про себя выругался Олег, прикрыл глаза, сосредоточиваясь, и мысленно опустил толстое стеклянное зеркало между собой и камлающим колдуном. Простая и грубая, но весьма эффективная защита против столь же грубого примитивного нападения. Упражнение для начинающих. Урок первый по настройке энергетики на отражение магического удара.

Шаман продолжал раскачиваться, самозабвенно колотя в бубен, опять сдвинул ладонь… Снова повторился жесткий звук – но на этот раз он прозвучал гулко и протяжно, словно выстрел в подземном переходе, заметался между бубном и зеркалом, медленно растворяясь в зимнем холодном полумраке. Шаман екнул, сбившись с ритма, наклонился вперед, закашлялся. Изо рта вырвались клубы темного пара, словно колдун дышал не воздухом, а табачным дымом

– Ты что-то перепутал, Садьяха, – покачал головой Олег. – Меня проверять не нужно. Я и сам знаю, есть во мне злые духи или нет. Ты должен проверить великого хана, дабы успокоить отважных воинов насчет здоровья правителя.

Ведун кивнул на пятерых ханских телохранителей, сидящих на конях, – прочие охотники разъехались в лагере но своим юртам.

– И постарайся не сбиваться с тона, – тихо добавил он, подойдя ближе к шаману. – От этого могут случиться неприятности.

– Великий хан здоров, чужеземец, – угрюмо ответил шаман, глаза которого опять сделались зелеными. – В присутствии злых духов огонь в алтаре гаснет или чадит, как в дождь. А облака трогать нельзя. Небо находится во власти богов, и смертным трогать его нельзя Грех.

– Ты просто не умеешь этого, Садьяха! – расхохотался Ильтишу. – Хочешь, научу?

– Я сказал – грех! – Шаман махнул рукой в сторону алтаря, заставив лампу погаснуть, и, повернувшись к гостям спиной, ушел в юрту.

– Забудь его, урус! – отмахнулся хан. – Садьяха стар и сварлив. На него никогда не угодишь. Поехали ко мне. Волки выгнали нас из юрты в самый пир. А я не привык поддаваться никому. Гулять будем, урус, пока земля не позеленеет от зависти!

Хрустя снегом, он быстро подбежал к жеребцу, поднялся в седло, дал шпоры. Олег, покачав головой, подозвал гнедую, взгромоздился на нее и помчался следом.

В ханском шатре, как выяснилось, правителя ждали. Возле центрального стола горел костер, вместо огромного стола на полу был накрыт маленький, человек на десять; на небольшом возвышении, вокруг которого валялось множество подушек, стояли два чугунных кованых стояка с пылающими факелами.

– Ай, Садьяха, все ему не так! – Войдя в шатер, хан расстегнул пояс, небрежным движением скинул на пол халат, потом второй, парчовый, оказавшийся поддетым под атласным, и остался в атласной же рубахе цвета демидовского золота, но с синим воротом и двумя вертикальными синими полосами, идущими через соски. Пояс с саблей и небольшой поясной сумкой Ильтишу снова застегнул на животе, после чего рухнул в подушки. Из темного угла бесшумно выскользнула невольница в полотняном, расшитом красной нитью, длинном платье, опустилась на колени, начала стаскивать сапоги. – То Садьяха жертвами малыми богам попрекает, то гонцов с дарами к бабам степным послать желает, то мор ему откуда-то мерещится, то невольников продать велит, то мечи для освящения требует. И ладно бы до похода – а то после!

Ведун усмехнулся. Уж он-то знал, что, очищая холодную сталь после кровавого набега, шаман наверняка снимал с нее кровавое проклятье, насылаемое на убийц умирающими людьми, – но вслух ничего говорить не стал. Скинул налатник на ковер справа от входа, потом выдернул косуху из-под ремня и тоже снял. Опустился рядом со столом ближе к костру, протянул к огню ноги – все-таки в сапогах ноги мерзли сильно, не то что в валенках. Рядом неожиданно появилась раскосая невольница со множеством мелких косичек, принялась стаскивать сапоги и с него. Олег решил не спорить – в чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Между тем, хану невольницы поднесли войлочные тапочки с забавно – петушком – сшитыми наверху краями, а гостя оставили как есть, босиком. Ведун спорить не стал – так ноги только быстрее от огня согревались.

– Сварлив наш Садьяха, – продолжил хан, наливая кумыс в пиалы себе и гостю, жестом подзывая воинов к столу. – Сварлив, но прозорлив, и мудр. Другов в дальних краях имеет. От, гляди, что за клинок он моему отцу из самого Урбугана привез. О!

Ильтишу выпил кумыс, после чего решительно выдернул саблю и положил ее на стол, между мисками с изюмом и чищеными кедровыми орешками.

– Сталь легка, ако перышко, но бьет страшнее булавы. Шестеро славных воинов с клинками такими Садьяху провожали. Гостевали два года, мужество и мастерство ратное показав немалое.

Олег кивнул, выпил кумыс, потом вытянул свою саблю и положил рядом с ханской. У правителя округлились глаза. Он погладил собственный клинок, затем ведовской. Попробовал пальцем заточку. Провел рукой от кончика до рукояти, сравнивая изгиб. И только потом выдохнул:

– Верю. Мог ты един четырех ратных положить. Хороший клинок десяти воинов стоит. Откель? Урбуганская?

– Да нет, сам ковал, – пожал плечами Середин.

– Мимир! – рявкнул Ильтишу. – Отчего жареным не пахнет?! Спишь, раб?!

В темноте у стенок юрты послышалось шевеление, чей-то жалобный вскрик, железное лязганье. К костру выбрался старик, подкатил к очагу два крупных валуна, на которые пристроил прут с нанизанным на него крупным окороком. Сразу запахло пряностями – наверное, горела травка, которой натирали мясо для вкуса.

– Не, – замотал головой правитель, – не бывает такого. Откель в тебе мастерство, коему токмо урбуганские мастера обучены? В Персии и то нет таких. И индийских таких клинков нет!

– Твоя сабля лучше, – молвил Олег. – Это булат. Вот рисунок… – Он провел пальцем по темным разводам на стали. – Я же кузнец, я вижу. У меня булата не нашлось. Ковал, из чего есть.

– Ай, – вскочил на ноги хан, – хороши будут русские рабы. Дорогие мастера. К лету в набег пойдем, наберем много. Всех заставлю сабли ковать! – Вдруг Ильтишу резко остановился, сел, замотал головой: – Нет, урус. Ты колдун, ты хитрый. Неправду сказываешь. Клинок ковать мало. Клинком рубить уметь надо. Откуда ратников урбуганских знать можешь? Кто ж тебя саблей играть научит?

Вместо ответа ведун взял из пиалы изюминку, подхватил саблю, выпрямляясь во весь рост, подбросил сушеную виноградину, резко взмахнул клинком. Сталь с легким посвистом рассекла воздух – и изюмина развалилась надвое.

– Ну что, великий хан, – опустил оружие Середин. – Умею я саблей играть?

– А ну, – правитель вогулов тоже прихватил щепоть изюма, встал, несколько ягод кинул в рот, одну подбросил и небрежным движением разрубил пополам. – Ну, урус, кто из нас лучше сечься умеет?

– Одинаково, – предложил мировую ведун.

– Не-е-ет, – отрицательно покачал пальцем Ильтишу. – Спориться до конца станем. Халат свой ставлю! Не может урус вотяка в споре на клинках одолеть!

– Есть у меня две гривны новгородские в сумах, – ответил ведун. – Да только как соревноваться станем? Я твоей крови, великий хан, не желаю.

– Ты изюм выбрал, на нем о заклад и побьемся. Не боишься?

– Две гривны новгородские серебром супротив халата, – кивнул Середин. – Идет.

– Тимчер, – кивнул правитель, – суди.

Один из воинов – с тонкими усиками и короткой бородой, аккуратно подбритой на щеках, взял пиалы хана и его гостя, поставил рядом, поцокал языком, отрицательно качая головой. Потом вытряхнул изюм на ткань, которой было застелено возвышение, а объемистую пиалу заполнил кумысом:

– Пей, урус.

Олег пожал плечами, выпил.

– Руби.

Середин подбросил новую изюминку и располовинил ее так же легко, как и в первый раз.

Тогда вогул наполнил миску еще раз и протянул хану. Ильтишу крупными глотками выпил кумыс, взмахом сабли «убил» другую сушеную ягоду.

Тимчер налил миску для гостя. Ведун выпил, разрубил изюмину и почувствовал, как в голове начинает шуметь. Здешний кефир на глазок имел крепость пива. Вроде и немного – но все зависит от количества. К тому же Олег давненько не брал в рот спиртного, а потому с непривычки хмелел неожиданно быстро.

– Бери, урус… – Оказывается, опять настала очередь гостя. Середин выпил, рубанул. Подумал было произнести наговор от опьянения, но в последний момент остановился: это было бы не спортивно.

– Вот тебе, урус… – Олега качнуло, но он взял себя в руки, сосредоточился, опрокинул новую порцию кумыса в рот. Уронил миску. Вогулы засмеялись, но гость грозно рыкнул, поймал пальцами ягодку, подбросил, раскромсал и гордо сел у стола. Потянулся за орешками, вспомнив, что обильная закуска предохраняет от быстрого опьянения.

Ильтишу стоял на ногах куда как увереннее. Он и кумыс выпил стоя, и изюмину разрубил шутя. И полная молочного пива чаша опять оказалась перед ведуном.

– Ква, – сказал тот, осторожно нацеливаясь на нее двумя руками. – Тройное ква в одном флаконе.

В принципе, наверное, эту пиалу можно было уже не пить. Потому как алкоголь всасывается не мгновенно, и сейчас до мозгов добегал хмель еще только второй, если не вообще первой миски. Но правила есть правила…

Олег выпил, встал, пытаясь удержаться вертикально, и понял, что не то что по изюмине – по лошадиной заднице не попадет. Он хмыкнул, подкинул сушеную виноградину, а потом повернул саблю плашмя и со всего замаху саданул по цели, словно теннисной ракеткой.

Вогулы восторженно взвыли. Тимчер нацедил из невесть откуда взявшегося бурдюка правителю полную чашу, поднес. Тот выпил маленькими глотками, щелчком подбросил ягоду-и молниеносным поперечным движением превратил ее в две. Воины заорали с таким восторгом, словно их хан только что забил решающий гол в суперлиге.

– Ну, урус, – Ильтишу, усаживаясь на подушки, покровительственно хлопнул ведуна по плечу, – чья рука крепче?

– Хорошо, на валенки не спорил, – угрюмо ответил Олег. – Не то ехать бы мне дальше пешком.

– Молодец, урус, – одобрительно хлопнул хан гостя по плечу. – Слово крепкое, умеешь побеждать, умеешь и горечь встретить. Мимир! Голодом меня уморить хочешь?

Невольник подхватил прут, торопливо перебежал с окороком к столу и принялся строгать тонким ножом ломти мяса прямо в миску из-под кумыса. Настрогав полную емкость, он отошел назад к огню.

– А хазарки? Хазарки где, Мимир?!

Из темных углов выбежали четыре босые девицы, одетые лишь в тонкие шерстяные шаровары с привязанными к поясу бубенчиками и в длинные полупрозрачные шелковые фаты. Они принялись танцевать, мелко подрагивая бедрами, и шатер наполнился мелодичным звоном.

– Валенки, молвил, уцелели? – Зевнул Ильтишу, наколол на нож кусок мяса, отправил в рот. – А на что они тебе, урус? Оставайся. Куда тебе ехать? Зачем? Два коня, три сумы – разве то жизнь? Юрту дам, отару, четырех коней, пару невольников. Дело ратное знаешь, кузнечное, верю, тоже. Известно, все ковальщики с нечистью яшкаются. То и ладно. Лишь бы дело разумели.

– Нет, хан. – Середин тряхнул головой, отгоняя перемешанную с опьянением дрему. – На добром слове спасибо, но надобно мне до родной стороны ехать. Своя земля завсегда дороже.

– Так и доедешь… – внезапно засмеялся хан. – Как лето, так вместе с болгарами в набег и поедем. Две доли в добыче дам, урус. Как ковалю и как ратному человеку.

– Нет. – Середин отвалился набок, облокотившись на локоть. – То не дело. Не пойду в набег. Пойду порубежье оборонять. От этих… Болгар… И откуда они взялись-то тут на наши головы?

– Дык, внуки Свароговы! – опять загоготал вогул, и смех его подхватили прочие воины. – Поставлены богом жирок с урусов топить. Рабов собирать, хлеб увозить, серебро вытрясать. На кой оно урусам, коли болгары есть?

– Я ентим болгаркам хавалки-то пообрезаю, – насупился ведун. – Тоже мне, братья-славяне.

– Ты, урус, как в полон попадешь, всем сказывай, что мой ты, беглый, – продолжал веселиться Ильтишу. – Я тя наказывать не стану. И кормить велю от брюха. Токмо молотом стучи. К болгарам не ходи: голодом уморят.

– Еще кто к кому в полон попадет! – начал злиться Олег. – Думаешь, мечи русские коротки стали?

– Мечи-то, может, и длинны, – несколько успокоившись, хан наколол себе еще мяса. – Да токмо где гуляют ныне? Нечисть на землю твою обозлилась, урус. Бродит по дорогам, путников-купцов гоняет, города запирает, хлеб топчет. Некому на рубежи у тебя выйти, урус! Дружинники княжеские кто от голода без хлеба опух, кто за людьми земляными по весям бегает. Один ты супротив рати общей окажешься. Болгары на Русь пойдут, половцы пойдут, вогулы пойдут, торки пойдут. Чем отбиваться станешь? Всех урусов в полон уведут до единого. Оставайся, колдун. Все едино вернешься. Так зачем завтра в петле бежать туда, где сегодня дом и седло предлагают?

– Я русский, хан, – отчаянным усилием воли разлепил глаза ведун. – И место мое – на Руси!

– Да чего на ней хорошего? – удивился вогул. – Токмо леса да болота. Ты по весне с кочевьем моим в степь пойдешь – вот где красота! Простор, ветер хмельной, тюльпаны ковром алым до горизонта… А может, тебе девки русские нравятся? Так то мы мигом! Мимир, девок суздальских али рязанских нет поблизости? Али еще каких? Найди немедля, сюда тащи!

– Слушаюсь, великий хан… – Раб, однако, не кинулся выполнять приказ, а сперва нарезал в изрядно опустевшую миску еще мяса, после чего прислонил прут с отощавшим окороком к камню и вышел из юрты.

– А и правда, урус, – тряхнул головой Ильтишу. – На что тебе она? Лес да болота и здесь имеются, девок Русских пригоним. Чего не жить?

– Да ничего… – Ведун поднялся, и от резкого движения в голове сразу закружилось, коленки предательски затряслись. Олега сильно качнуло – он отступил, но равновесие удержал. – У-у-у-у. как все запущено… Я щ-щас-с… Ветра поищу, и вернусь…

И Середин, по широкой дуге огибая старательно трясущих бедрами хазарок, вышел из шатра. Холодный ночной ветер слегка охладил его, привел в чувство. Олег сходил к коновязи – но гнедой, как и прочих лошадей, там не было. Похоже, отогнали в общий табун. Ну, да кочевники со скотиной обращаться умеют.

Несмотря на несколько костров, полыхающих по краям обширного стойбища, у ханского шатра было темно, а потому ведун не рискнул нагибаться и растирать лицо снегом, как ему ни хотелось. Поди угадай в сумерках, какой он – чистый или пополам со всем, чего у человеческого жилья в достатке? Вернулся к столу так, немытым.

Под толстой войлочной крышей продолжали танцевать невольницы, за столом о чем-то со смехом переговаривались хан и его телохранители. Или просто друзья и родовитые беи? Поди разбери – формы и погон никто еще не придумал. От пахнувшего в лицо тепла сознание тут же размякло, потянуло в сон.

– Эй, урус! – повернулся к гостю правитель. – А в Новагороде ты бывал?

– Был, естественно. – Олег плюхнулся обратно на подушки, потянулся за мясом.

– А правду сказывали, урус, что варяги ноне в Новагороде княжить сели?

– Да вы что, мужики! – засмеялся ведун. – Князь ведь завсегда самый главный. Ему никто не платит, это он всем платить должен. А когда это варяги хоть что-то без платы делали?

– Это да! – кивнул хан, веселясь вместе со всеми. – Пока серебром не тряхнешь, с кошмы не встанут. Что спрятать не успеешь, враз украдут. Воряги – воряги и есть.

– А что норманны Псков захватили – правда? – поинтересовался вогул в бежевой шелковой рубахе с доходящим до живота треугольным разрезом.

– Да не Псков, а Полоцк, и не норманны, а жмудины, и не захватили, а биты были в Полоцком княжестве, – поправил воина Олег. – Ну, кто же Псков захватить способен, право слово? Да там стены в две сосны высотой! И населения больше, нежели норманнов всех с детьми, бабами и рабами вместе взятых, да еще рати судовые с ладей торговых склады от разора защищать станут… К нему, почитай, лет двести и подходить-то никто не решался.

– Ништо, и до Пскова дойдем. – Ильтишу кинул нож на стол и зачерпнул полную горсть орешков. – Чай, не варяги, меч держать умеем.

Олег промолчал. Вечно нищие скандинавские наемники никогда не отличались честностью и чистоплотностью, характер имели вороватый, но вот чего у них не отнять – драться они умели и даже любили, числясь в княжеских дружинах на равных с русскими ратниками. Разве что с конями плохо общий язык находили. Тут степняки и вправду любому могли фору дать.

Взметнулся полог шатра, и дышащий паром Мимир, плечи которого были почему-то присыпаны снегом, втащил внутрь остроносую худосочную девицу с длинными распущенными волосами. Одета она была в еще сохранивший следы вышивки и красно-синих лент на груди, замызганный сарафан, поверх которого, на плечах, лежала такая же потасканная волчья шкура. Ноги были защищены от холода тряпочными обмотками, а поверх юбки висела и вовсе какая-то дерюга. Невольница втянула голову в плечи и как-то неестественно выдвинула ее вперед, походя на африканского грифа на ветке.

– Русская… – Раб толкнул невольницу вперед, вернулся к очагу и продолжил обжаривать над огнем мясо. Хазарки сбились с ритма, освобождая дорогу новой участнице пира, забежали к ней за спину, подальше от веселого хозяина, затанцевали снова.

– Сюда иди, – поманил невольницу пальцем Ильтишу. – Откель будешь?

– Гороховецкая я, – прошептала, подходя, девица и втянула голову еще сильнее.

– Нравится тебе здесь?

– Да, мой господин.

– Вот видишь, здесь всем русским нравится, – довольно оглянулся на Олега правитель. – А ты упрямишься!

– Я не девка. – Прикрыл рот от зевка ведун. – Я птица вольная, на одном месте сидеть не люблю… Орел, короче. Сейчас Олегу больше всего хотелось спать, а не вести споры о том, чье болото глубже да ряска вкуснее, и он отчаянно пытался придумать приличный повод, чтобы отползти в сторонку и завернуться в ковер.

– А откуда это: «гороховецкая»? – полюбопытствовал хан.

– Гороховцом городище мое зовется. – Невольница пригладила волосы. – В княжестве Владимиро-Суздальском.

– А-а, помню, – кивнул Ильтишу, откидываясь на спину. – Давай, раздевайся.

Девица стряхнула с ног обмотки, скинула шкуру, избавилась от дерюги, чуть запнулась, расстегивая ворот, подхватила подол и стащила с себя сарафан вместе с рубахой, оставшись совершенно обнаженной. Без одежды она выглядела и вовсе тростиночкой: талию можно двумя ладонями обхватить, кости таза выпирали вперед, словно подлокотники спрятанного под кожу игрушечного кресла, все ребра проступали, как на учебном пособии, а груди не обвисали только потому, что были совсем еще небольшими – детской ладошкой можно накрыть.

– Что же ты тощая такая?! – Захохотал хан, кидая в рот несколько ломтей мясной нарезки. – Хозяин не кормит?

– При отаре она садьяховской, – сообщил Мимир, крутя мясо над очагом.

– А-а-а, – понимающе кивнул Ильтишу. – Ну, иди сюда. Вон, гость мой девок урусских любит. Давай, ласкай его, пусть радуется.

Невольница послушно опустилась на колени рядом с Олегом, стала целовать его руки.

– Да перестань ты, – отмахнулся ведун. Вот чего ему точно не хватало – так это чтобы русские невольницы его в вогульском шатре обхаживали!

– Вот и я сказываю, – хмыкнул хан, – чего ты в этих уродинах находишь? Кости одни, как на столе после хаша. Давай мы тебе хороших, болгарских али вогульских девок подберем? Чтобы сиськи так сиськи, зад так зад! Чтоб ухватить – и рука чуяла, че берешь! А ты, девка, сюда ползи. Не видишь, не по нраву ты гостю!

Невольница на четвереньках, как приказано, подползла к правителю, остановилась рядом. Ильтишу запустил пятерню ей в волосы, выкрутил голову, так что девушка едва не перевернулась на спину, подхватил со стола нож:

– Никому ты, уруска, не нужна. Токмо харч переводишь…

Короткий клинок желтовато блеснул отраженным светом факелов, впился невольнице в горло.

– Стой!!! – вскинул руку ведун, но дотянуться до ножа не успел.

– Чего? – не понял хан, остановившись в самый последний момент – по бледной коже невольницы даже скатились несколько капелек крови. – Она же тебе не понравилась!

– Так я не про то, что не по нраву…

– А-а, да, – кивнул Ильтишу, отпуская девку. – вправду, все угощение кровью зальет.

Рабыня отскочила к ведуну, по-кошачьи притерлась к его плечу, запустила руку между ног…

– Ты чего, дура?!! – взвился Олег, – Больно же!

– Дикарки они все! – Восторженно покатился от хохота хан, и его гогот тут же подхватили воины. – Чего в них потерял, урус? Эй, Мимир… Вытащи ее из юрты и сломай шею.

Глаза невольницы округлились. Она затравленно оглянулась на грозного раба, посмотрела на Середина, принялась часто-часто наглаживать ему ногу.

– Подожди, – остановил хозяина ведун. – Пусть постарается.

Девка, переведя дух, стала оглаживать Олега помедленнее, распустила завязку штанов, запустила руку под них, на этот раз действуя с предельной аккуратностью. Середин прикусил губу. Его совесть противилась тому, что русская невольница, его соотечественница, вынуждена выполнять прихоть какого-то дикаря и что он сам является участником этого чудовищного представления… Но не позволять же превращать девчонку в мертвый мусор, как поломанную куклу!

Хан облизнул губы, глядя на старания невольницы возле гостя, налил в пиалы кумыс, одну протянул Олегу, из второй сделал пару глотков, поманил к себе все еще танцующих хазарок, жестом остановил в паре метров от себя…

– Вот ты, – ткнул пальцем в крайнюю.

Рабыня, скинув фату, опустилась рядом, расстегнула на хозяине пояс с оружием, пробежала пальчиками ему по груди. Правитель довольно зажмурился, сделал еще глоток, кивнул гостю:

– Ты не думай, урус, у меня воинов в достатке. Токмо здесь несколько сотен. А по кочевьям втрое больше будет. Не каждому свое покровительство предлагаю.

– За что же мне такая честь? – удивился Середин, тщетно стараясь не обращать внимание на то, что происходит у него внизу живота.

– Колдун, воин, коваль. И все сразу… – Ильтишу отпил еще кумыса, откинул голову. На губах его играла мечтательная улыбка. – И те, и те есть у всех. Но все сразу… Хочу!

К кому относилось последнее слово, Олег не понял, поскольку хазарка принялась торопливо стаскивать с себя шаровары. Русская невольница была уже раздета, а потому просто перебралась на Середина и плавно опустилась сверху.

– Я просто путник, хан… – запнулся ведун, пытаясь сохранить ясность мысли среди дивного коктейля из опьянения, усталости и женской ласки. – Я всего лишь путник, не способный стать князем, но и не желающий превращаться в слугу Лучше быть правителем двух коней, чем слугой при целом табуне…

– Твои речи достойны истинного вогула, урус. И токмо от этого я не гневаюсь на твое упрямство.

– Тогда позволь мне… Позволь… Посво….

Горячая волна покатилась по телу, ослепительно-белый взрыв изнутри швырнул Олега куда-то в небытие. Ведун увидел себя среди сияющей пустоты. А может, и на небесах – поскольку по сторонам перемещалось нечто пухлое и светлое. Тело наполняла необычайная легкость, сладость. Внезапно прямо из света соткался хорошо сложенный, загорелый парень лет двадцати пяти, у которого из одежды был только небольшой оливковый венок, лежащий на кудрях, да куцая белая тряпочка на поясе. Парень вынул из-под мышки коричневую книгу из непонятного материала, с глубоким тиснением. Книга имела не меньше метра в высоту и полуметра в ширину, а потому рисунок на обложке Олег разглядел прекрасно: длинная спираль с раздвоенным кончиком в середине и две двойные окружности у нижних углов с золотыми точками в центре. Парень раскрыл книгу, отсчитал жесткие золотые страницы: первая, вторая, третья, четвертая, указал пальцем на какие-то значки. Ведун протянул к ним руку и…

…шумно выдохнул, перебирая пальцами над столом.

– Она сбоку! – весело фыркнул хан. Олег опустил глаза, увидел рядом с собой пиалу с кумысом, подхватил ее и в несколько глотков осушил.

– Ну, и как тебе уруска?

– Здорово, – перевел дух Середин.

– Ну, так забирай. Дарю, – отмахнулся правитель и повернулся к хазарке, с силой сдавив ее грудь.

За столом полураздетые вогульские воины развлекались с остальными хазарками, у очага Мимир деловито обгладывал с внушительной кости остатки мяса.

Олег подумал, что более удачного момента может не представиться, отполз немного в сторону, прихватив с собой ближайшую подушку, растянулся на ковре и закрыл глаза…


Монгол | Заклятие предков | Слово воина