home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Креститель

Невольница, переступая под звуки кифары, мелко-мелко потряхивала бедрами, отчего кисточки на ее повязке весело раскачивались, а небольшие колокольчики, прицепленные к некоторым из шнурков, ритмично позвякивали. Пышнотелая, смуглая, с огромными миндалевидными глазами, она закинула руки вверх, соединив их над головой и, несмотря на танец, ни на миг не отрывала своего взгляда от лица базилевса.

Василий с каждой минутой испытывал всё большее желание покинуть малую залу и уединиться с ней в одной из комнат, но пока поддаваться зову плоти не спешил, полулежа на широком римском кресле из черного дерева. Перед ним на низком столике стояли вазы с изюмом, инжиром, нугой, курагой, черносливом и халвой. В бледно-розовом кубке из матового стекла темнело разбавленное сицилийское вино.

Танцовщица, продолжая играть бедрами, закрутилась вокруг своей оси, при этом продолжая непрерывно смотреть на повелителя. Плавный оборот тела, потом стремительное движение головы – и она опять преданно созерцает императора. Вновь плавный поворот тела, стремительное движение головы…

Внезапно в соседней комнате послышался стук, громкие голоса. Базилевс насторожился, рука его скользнула к отдыхающему возле подлокотника мечу. Мгновение спустя занавеска отдернулась, в малую залу вошел розовощекий Юстиус в скромном лавровом венке, прикрывающем обширную лысину, и в безупречно белой тоге. Ключник поклонился, а следом в залу ворвался тяжело дышащий, запыленный центурион в царапанном нагруднике, короткой латной юбке, с алым плащом за плечами. Воин сделал несколько шагов и упал на колено, почтительно склонив голову.

– Что там? – отпустил рукоять меча император.

– Никифор Фока наголову разгромил Барду Склира в решительной битве у Трапезунда, базилевс. Половина бунтовщиков пала на поле брани, прочие сдались на милость. Варда Склир найден мертвым.

– Ха! – восторженно воскликнул император, вскочив с кресла. – Наконец и ко мне поспешили радостные вести! Да здравствует Фока и моя мудрость!

Он схватил кубок, осушил его наполовину, затем сдернул с одного из пальцев перстень с большим изумрудом, протянул гонцу:

– Вот, возьми за благую весть и порадуйся вместе со мной!

Однако легионер продолжал стоять на колене, не поднимая головы.

– Что? – с подозрением поинтересовался император.

– Никифор Фока, разгромив Варду Склира и приняв покорность от остатков его войск, объявил себя базилевсом Византии и ныне идет северным берегом Хазарского моря на Константинополь. Мыслит он до осени соединиться с ратями кагана болгарского и прийти сюда, дабы на трон имперский сесть.

– Проклятье! – Василий швырнул в зажатый в руке перстень легионеру в голову, но промахнулся. Драгоценная безделушка ударилась в панцирь, отлетела и с жалобным звяканьем укатилась под кресло. – Ну, почему, почему каждый… Пошла вон отсюда!

Базилевс схватил кубок и швырнул им в танцовщицу. На этот раз удар пришелся точно в лоб – невольница вскрикнула, кинулась прочь, а стекло вдребезги разлетелось об пол. Вино растеклось в стороны липкой кровавой лужей.

– Проклятье! Фока одной третью моих легионов разгромил другую треть моих же легионов, а теперь шагает сюда. Проклятье! Я не могу снять войска с юга: проклятые арабы тут же отберут Сирию. На севере армия сдерживает болгар, в Италии… Там уже никого нет, в Италии. Ты слышишь, Юстиус? Я остался без войск! Совсем без войск! Мне некого поставить против нового самозванца! Проклятье! Да и кому доверить командование? Стоит дать легион даже самому преданному из слуг – и он тут же объявляет себя базилевсом! Не хватит ли с Византии новых базилевсов?

Император пробежал по зале, на ходу подхватил вазу с черносливом, швырнул о стену. Сухие плоды мягко застучали по полу, серебряная ваза звякнула и отлетела под ноги кифаристам. Музыканты испуганно втянули головы. Василий остановился у окна, с силой потер пальцами виски.

– Войска, войска… Где взять еще хотя бы пять легионов. И командира, который не станет воевать моими же силами за мой трон? Ну, Юстиус, скажи хоть что-нибудь? Для чего я тебя держу, проклятый бездельник?!

– Нужно нанять варваров, – вздрогнул ключник.

– У меня в казне есть золото?

– Нет, базилевс. Но если ввести новые налоги…

– Меня скинут в море еще до тою, как я успею их собрать!

– Нужно обвинить кого-нибудь из богатых патрициев в измене, конфисковать и продать их земли, а все их серебро и золото переплавить в монеты.

– Варвары, варвары, – опять потер виски Василий. – Варвары. Я посылал в Киев Ираклия с приказом войти в доверие к дикарскому правителю и организовать там хаос и распри. Коли монах выполнил свое дело хоть наполовину, тамошний князь должен уже любить меня и доверять Ираклию. Отпиши ему, пусть убедит русских вывести свои войска против Фоки. Пусть наплетет что-нибудь о высших ценностях, любви, взаимопомощи и доверии, пусть чего-нибудь пообещает. Пора бы русским пролить свою кровь во имя великой Византии, нечего отсиживаться по лесам и углам медвежьим.

– Прости, мудрейший, но в последней грамоте Ираклий отписал, что князь Владимир запросил себе в жены твою сестру Анну. Ему будет трудно уговаривать русских после нашего отказа.

– Так пусть пообещает ему Анну!

– Но… Прости, великий, но ведь твоя сестра – порфирородная, самая знатная из женщин мира! О прошлом годе ты отказал в ее руке самому Оттону Великому, христианину, императору Священной империи, сочтя его недостойным! А теперь готов отдать ее русскому варвару?!

– Это же дикари, Юстиус! – поморщился базилевс. – Какая разница, что мы им обещаем? Пусть они истребят Фоку, а потом мы скажем, что передумали! Скажем, что христианкам нельзя выходить замуж за язычников, или что она уже замужем, или еще чего изобретем. Сейчас надобно, чтобы русские остановили самозванца, – а там посмотрим, как от них отделаться. Пусть Ираклий обещает что угодно от моего имени, пусть клянется, изворачивается, хитрит – но не позже, чем через месяц выведет русские рати к Хазарскому морю! Раньше Фоке туда всё равно не поспеть.


– Проклятье! – не выдержал Ираклий, прочитав грамоту, и торопливо перекрестился, повернувшись к красному углу. – Прости, Господи, язык мой поганый и помилуй мя за мысли грешные.

Он тяжело вздохнул, подошел к сундуку, кинул грамоту в него, опустил крышку и уселся сверху. Столько сил! И все вдруг приходится бросать и начинать по-новому. Если русских надобно выводить на битву – то варвары киевские не злиться на князя своего должны, а в преданности ему клясться. Разве уйдет правитель из столицы, коли в тыле твердом уверен не будет? Значит, смерть Будимира не должна стать поводом для бунта, во время которого русские перережут князю горло, а потом погрязнут в сварах и междоусобицах, выбирая нового. Хотя, конечно, глупого волхва все равно придется ныне же отправлять в ад. Но теперь не как несчастную жертву злобного властителя, а как предателя, вызвавшего гнев верховных богов. По как? Если он сам же предупредил, что в любой, самой странной смерти Будимира должно винить великого князя?

– Господи, вразуми грешного раба твоего, проведи чрез испытание, дай силы и волю во славу твою…

Монах поднялся, снова открыл сундук, вынул ларец с колдовскими снадобьями, осмотрел мешочки, флакончики и коробки с зельями. Внезапно его осенило: он схватил глиняную фляжечку размером с ладонь, вскинул, словно хотел посмотреть ее на просвет.

– Знаю! Спасибо тебе, Господи, не оставил мудростью своей. Вразумил, дал силы. Агафен! Где ты, несчастный бездельник? Хозяина ко мне призови, пусть собирает общину христианскую. Ныне придется нам потрудиться во славу Господа. На закате с наветренной от Киева стороны надобно запалить полсотни костров. Да, полсотни хватит.

В светелку влетел сонный невольник, низко поклонился монаху.

– Спишь, раб?

– Я всё слышал, отче. Ныне же исполню.

– Ну, так ступай, – взмахом руки разрешил Ираклий. – И поспешай! Время позднее, а дело надлежит сотворить сегодня же.

Он вздохнул, отложил фляжку и потянулся к золотистым катышкам янтаря: грозовые камни надлежало сотворить тоже сегодня.

– Одно обидно, – пробормотал монах, зажигая свечу. – Как с Фокой Владимир покончит, базилевс опять потребует смуту средь варваров организовать. И как мне тогда заваривать всё снова, коли лучших сторонников ныне под нож пускаю?


В детинец пришел вечер. Подворники шли по сумеречным коридорам, зажигая от свечей масляные лампадки, снизу доносилась перекличка меняющихся стражников.

Мы в такие шагали дали,

Что не очень-то и дойдешь,

Мы в засаде годами ждали,

Невзирая на снег и дождь.

Мы в воде ледяной не плачем

И в огне почти не горим,

Мы охотники за удачей,

Птицей цвета у-у-ультрамари-ин!

Протяжно вывел последнюю ноту Середин, вошел в свою светелку и рухнул на постель.

– Интересно, а Андрюше Макаревичу такая жизнь понравилась бы или нет? – зевнул Олег, вспоминая оставшегося в дали веков музыканта. – Удача это – или только цыпленок ощипанный?

В растительной жизни, которую вынужденно вел ведун, были, конечно, и свои преимущества. Еда от пуза – причем вкуснейшие яства, а не сушеное мясо каждый день. Вина самые редкостные, причем натуральные все, как на подбор. Баня – сколько хочешь. Мед-пиво – сколько выпьешь. Пиры каждый день, приемов торжественных – раз-два и обчелся. И всех хлопот у Олега – так это, что ни день, отвечать на вопросы про церковь и иерархов, кто за что отвечает. Словно Середин был епископом, а не чародеем.

– Сбегу, – сделал для себя неожиданный вывод ведун. – Сбегу, надоело. Пусть ловит, да кляузы местным князьям пишет. Из них половина мне в помощи клялась, не сдадут.

Он снял один сапог, другой, швырнул в стену:

– Спокойной ночи!

Пребрана больше не приходила. Наверное, и вправду обиделась, когда с девкой в коридоре застукала. Рада тоже не появлялась. Или хозяйки испугалась, или еще что. Не бегать же за ней по всему детинцу?

– На свободу хочу, – опять зевнул он, закрывая глаза. – Будет там и пиво, и девки, и веселье не казенное. Глядишь, и сливяночку где-нибудь крестьяне делать научились, или сидр яблочный. Не греческое вино, само собой, но и мы люди не гордые.

И тут Середин ощутил на запястье уже почти забытое ощущение – крестик плавно теплел.

– Ква… – Ведун тряхнул головой, сел в постели. Потер запястье. – Это еще откуда?

Тепло было слабенькое – не такое, как от приближения нежити или колдуна, а как будто кто-то пытался напустить на него порчу.

– Зря я сегодня столько выпил, – негромко укорил себя Олег.

Поднялся, выглянул за дверь – никого. На всякий случай он прижал створку тяжелой лавкой, прошел по комнате. Температура креста не менялась, словно порча была наложена равномерно сразу на всё вокруг. Ведун даже засомневался: уж не мерещится ли? Подошел к окну, толкнул створку, собираясь для сравнения высунуть руку наружу – и увидел вдалеке, за городскими стенами, череду костров.

– Это еще что за электрическая сила?

Над городом расползался слабенький запах дыма – в избе с печью, даже нетопленой, его и не заметишь. Середин взялся было за саблю, но спохватился: ворота всё равно давно закрыты, никто его на улицу не выпустит. Ясно было одно: магическое воздействие велось не на него – на весь город. И было оно не настолько сильным, чтобы представлять для людей смертельную опасность.

– Мелкая пакость какая-то готовится. Но для всех. Ладно, утро вечера мудренее. Подождем.

Правда, скамейку от двери отодвигать он всё-таки не стал. И долго не мог заснуть, ворочаясь в глубокой перине с боку на бок.


А потом вдруг увидел опушенный далекой дубравой луг, на краю которого начиналась свежеподнятая пашня. Чуть дальше стояла изба, огороженный плетнем двор, играли дети в нарядных рубашках. Потом вдруг горизонт на юге начал стремительно чернеть, и с той стороны на землю поползли толстые, чешуйчатые, как карпы, темные змеи. След от них оставался черный, расползающийся в стороны, как губительная парша. Гады проползли мимо, и всё стало мертвым: вместо дубрав торчали голые ветви, в избе провалилась крыша, плетень упал, дети лежали мертвыми – только голые оскаленные черепа да потемневшая одежда. Пашня и луг слились в единое пепелище. И вдруг за спиной грянул гром! Промелькнула над опустошенными просторами зеркальная молния, вдыхая в землю новую жизнь – возродились луг и пашня, заново отстроилась изба, запели веселые песни дети. Мимо, грозно размахивая мечом, прошел витязь огромного роста – и Середин понял, что это князь Владимир собственной персоной! Князь миновал ожившую землю и двинулся дальше, раскидывая клинком, как игрушечных, черных змей…


Попавшие налицо капли заставили ведуна открыть глаза. За распахнутым окном хлестал ливень, грозно гудел ветер, сверкали молнии. Сверкали где-то совсем недалеко, в стороне святилища.

– Кажется, утром без сюрпризов не обойдется…

Олег встал, затворил окно, вернулся под одеяло – и снова увидел опушенный далекой дубравой луг, на краю которого начиналась свежеподнятая пашня…

Утро началось с ударившего в слюду окна яркого света. Середин не поленился, открыл створки – и увидел идеально чистое, неестественно голубое небо. Словно и не было ночного ливня с грозой, словно и не метался над мостовыми русской столицы стремительный ветер. Крест на руке молчал – был еле теплым, как обычно, когда не ощущал никакого колдовства.

– Порча уже кончилась, что ли? – В памяти всплыл навязчивый ночной сон – и Олег понял всё! – Вот это ква… Как я сам не догадался? Нынче ночью кто-то очень славно отработал на нашего князя. Если хотя бы половина города видела то же, что и я. Недовольным волхвам наверняка уже сворачивают шеи, а перед детинцем стоят добровольцы поклясться Владимиру в верности.

Эти размышления побудили Середина надеть не обычную свою одежду, а казенную, парадную – и он оказался прав. Когда ведун спустился в посольские палаты, здесь уже толпилось человек пятнадцать бояр – в нарядных кафтанах с меховой опушкой, стянутых широкими ремнями с накладками, в шапках из дорогих шкур. Владимир спокойно возвышался над ними на троне. Увидев Олега, молча кивнул и стрельнул глазами влево, указывая, куда тому нужно встать.

В залу вошел еще один плечистый воин в коротком войлочном поддоспешнике, однако расшитом золотой нитью и с бархатными вошвами на боках. Боярин остановился в пяти шагах от трона, низко поклонился, приложив руку к груди:

– Прошу прощения, коли долго в нетях был, великий князь. Однако же, спор у нас с соседом из-за урочища березового. Пока решали, никак уехать не мог.

– Стало быть, это не тебя я на торгу у Подола видел, – милостиво кивнул Владимир. – Что же, боярин Трубор, рад снова узреть тебя. Надеюсь, не откажешься сегодня ко мне на пир заглянуть?

– Почту за честь, великий князь! – снова поклонился воин и отошел в сторону.

– А правда он на торгу был? – наклонившись к правителю, тихонько поинтересовался Олег.

– Вестимо, он, – так же шепотом ответил Владимир. – Но к чему корить, коли всё едино вернулся? Кстати, ты слышал, ведун, ночью опять гроза пришла?

– Еще бы.

– Как мыслишь, кого стрела громовая покарала?

Середин задумчиво потер кончик носа. Сон был за князя. Значит, ночью какой-то чародей стремился для него добро сотворить. Значит, гроза…

– Неужели волхва беспокойного, Будимира?

– Его самого.

– Ква… – выпрямился Олег. – Интересно, кто это так быстро и четко чародействует?

– Великий князь, посланник базилевса византийского, монах Ираклий челом тебе бьет и дозволения просит пред очи твои предстать, – громко доложил вошедший в покои тиун.

– Коли просит, вестимо, выслушать его надобно, – кивнул правитель. – Проси.

Бояре, тихо переговариваясь, разошлись по стенам, повернулись лицом к центру зала. Туда не спеша вышел монах, с достоинством поклонился:

– Здрав будь, великий князь.

– И тебе здоровья, грек. Как брат мой, базилевс Василий? Здоров ли он, спокойны ли границы его державы? Не было ли от него вестей?

– Были вести, великий князь, – склонил голову Ираклий. – И вести недобрые. Помутился рассудок у одного из военачальников его, Никифора Фоки. Поднял тот бунт супротив воли базилевса и ныне из Азии на север с ратью идет, с шестью легионами к рубежам русским.

Тихие переговоры бояр мгновенно оборвались. Настала мертвая тишина.

– К рубежам русским? Странно, – пожал плечами Владимир. – Обычно бунтари византийские легионы свои на Константинополь обращают.

– У Фоки помутился рассудок, великий князь, – еще раз повторил Ираклий. – А еще я намедни грамоту из Константинополя получил. Базилевс пишет, что, коли вас родственные узы вот-вот свяжут, то родичи помогать друг другу должны в бедах тяжких.

– Что же, – подумав с минуту, отвечал Владимир, – коли базилевс меня по-родственному упредить желает, на том ему от меня поклон. Выйдем все, как один, на защиту земли русской. Выйдем, бояре?

– Выйдем, великий князь! Веди! Не посрамим земли отчей! Выйдем, отец родной! – вразнобой, но весьма воодушевленно закричали бояре, а многие даже рванули из ножен мечи. – Побьем греков безмозглых.

В это время различные кусочки головоломки в голове Середина наконец-то сложились в единую картинку, и он наклонился к Владимиру:

– Это подстава, княже. Грек, похоже, сон навеял, который многие за вещий приняли. Что идет на Русь воинство, а ты защитить должен. Византийцы хотят нашими мечами и нашей кровью своих бунтовщиков осадить.

– Ты уверен, ведун? – едва слышно спросил князь.

– Сейчас проверим… – И Олег громко обратился к Ираклию: – А скажи, грек, чего это люди твои вчера ночью костры возле Киева жгли?

– Праздник вчера был христианский, – не моргнув глазом, соврал Ираклий.

– Это какой, Ивана Купала, что ли? Вы там всю ночь через костры прыгали и венки плели?

– Рождество Иоанна Крестителя, дитя мое, – поклонился монах. – Мы молились.

– Вот видишь, княже, это они, – опять тихо сообщил Олег. – Нет в христианстве праздников с кострами. Грек врет.

– Однако он только что намекнул на согласие базилевса отдать мне в жены свою сестру.

– Но ты же не бросишь своих людей в кровавую баню ради каких-то намеков? Византийцы лживы, как весенний лед. Их слово только внешне надежно. А ступишь – враз утонешь, никто не спасет.

– Но ведь я не могу при всех требовать гарантий и признавать, что хочу воевать за невесту, а не за Русь. Не все бояре в тонкостях дипломатии хитры, не поймут. Потом с монахом встречусь, письменной клятвы потребую, а заодно про войско узнаю – где стоит али куда идет.

– Византийцы – дети лжи, княже, – покачал головой Середин. – Им что на словах врать, что на бумаге – всё едино. Не станут они держать клятвы, коли выгоды никакой не увидят. Как ты Фоку разгромишь, так сразу и обманут. Одно слово – христиане.

– Не обманут, ведун, – рассмеялся Владимир. – Я тебе слово даю, не обманут.

– Доверчив ты, княже…

– Я не доверчив, – внезапно посерьезнел он. – Я – великий князь. Нет лучше способа разбредшихся людей округ себя соединить, нежели как врага общего им показать. И нет на Руси иного воеводы силам ратным, кроме меня. Ополчение созову – моя власть во всем настанет, никто супротив и шепнуть не посмеет. А там посмотрим, как обернется.

Владимир встал и громко объявил:

– Видите, други, тяжкий час настает для земли русской! Опять полчища иноземные на нас зарятся, опять хотят земли отнять и кровушки русской испить. Так не посрамим же отцов и дедок наших!!!

– Ур-р-ра-а-а!!! – дружно откликнулись бояре.

– Ныне же объявляю сбор общий с земель Черниговской, Переяславльской, Смоленской, Муромской и по Верховским княжествам[13]! Тиун, ты где? Сегодня же помост на вечевой площади отстрой и колокол повесь. Завтра вече созывать станет, Киев исполчать!


Ираклий, внутренне усмехаясь боярскому восторгу, тихонько вышел из посольских покоев. «До чего всё-таки глупы и наивны русские! – с презрением размышлял он. – Немного громового камня – и они готовы разорвать своего правителя в куски. Чуток сонного дыма – и они готовы отдать за него свой живот. Поманили князя косточкой – и он мчится грызть, на кого хозяин показывает. Ничего, дикари. Как вас с цепи спустили – так и обратно в конуру загоним. И не будет вам ни косточки, ни славы. Будете послушно на задних лапках стоять и слюну пускать, сколько хозяева захотят. Как же они глупы! Глупы и послушны».

За дверью монах отошел в сторону и приготовился ждать. Ведь князь наверняка захочет услышать множество клятв на разных предметах в том, что порфирородную Анну отдадут в его поганые руки. И еще ему нужно указать, куда вести свои рати, чтобы перехватить Фоку и не допустить его в Константинополь. Вот только успеют ли русские? Ведь у них остается всего двадцать дней. Пока ополчение созовут, пока те съедутся, пока до моря Хазарского дойдут. Правда, киевский князь не всех решил исполчать, а только ближние земли, в нескольких днях пути. Но всё равно – время…


Как вече сбирается, как дела решает, Олег так и не узнал. Ранним утром следующего дня его разбудил княжеский подворий и позвал к Владимиру, сразу упредив одеваться по-походиому. Когда ведун спустился, то обнаружил, что двор детинца заполнен бодрыми всадниками, повозками с хворостом и дровами, а гнедая с чалым стоят оседланные. Боярин Радул тоже был уже здесь, разговаривал с князем.

– Ну, други, – кивнув Олегу, Владимир положил руки обоим на плечо. – На вас, как на себя, полагаюсь. Тиуна моего берегите, следите за ним днем и ночью. Да пребудет с вами милость Сварога, да не осерчают на вас Похвист и Стрибог. Оправляйтесь.

Обоз уже выползал из ворот киевской цитадели. Друзья разошлись к своим скакунам, поднялись в седла. Великий князь, дождавшись этого, помахал им рукой. Еще порядком сонный и ничего не понимающий Середин в ответ просто кивнул, Радул низко поклонился, огрел своего першерона плетью. Ведун помчался за ним. В воротах всадники проскочили рядом с телегой, нагнали вторую повозку, в которой перед высокой кучей крупно поколотых березовых дров покачивался скромно одетый Синеус, поехали рядом.

– Кому подарок такой везете? – кивнул на телегу Олег. – Хреново ведь горит береза. Копоти много, жара мало.

– А кто-нибудь да возьмет, – небрежно отмахнулся тиун.

Через полчаса обоз дотрясся до городских ворот и дальше, по грунтовке, покатился уже почти мягко. Из примерно полутора сотен оружных всадников, что отправились с повозками, примерно полсотни ушли вперед, остальные скакали следом, приглядывая за грузом. С ведуном и боярином Радулом никто и словом не перемолвился.

– Вот так, – поравнявшись с богатырем, посетовал Олег. – Пока отвернувшись все были от князя, мы в лучших друзьях ходили. А как бояре знатные сбираться стали, так нам сразу пинок. Поезжайте, дескать, дрова от татей охранять, и чтобы около трона не околачивались.

– Да ты что, ведун?! – испуганно закрутил головой воин. – Нам такое доверие, а ты…

– Какое еще доверие?

– Князь мне сказывал втайне, что бескорыстен ты на удивление. От награды задело, что тебе поручали, отказался полностью. Земле служить желаешь, а не серебру. Оттого тебе Владимир Святославович и доверился. Ну, и мне, потому как не предал. А то ведь дело сие такое. Иной за Русь живот отдаст без сомнений. Ан соблазну простого не вынесет, скрадет, что доверено.

– Дрова, что ли?

– Тс-с… – опять закрутил головой богатырь. – Казну мы княжескую везем. С тиуном. А такое, сам понимаешь, каждому не доверяют.

Середин странным словам Радула особо не поверил и больше ни о чем не спрашивал.

Ночевали они по-походному. Составляли на ночь телеги кругом, лошадей пускали пастись под присмотром десятка воинов, сами спали посередине. Питались казенным припасом – гречей с соленым мясом, – а по утрам разговлялись слегка хмельным медом, чтобы дорога такой скучной не казалась. На третье утро обоз миновал Богуслав – одинокую крепость размером не больше, чем сто на сто метров, с восемью башнями. А вскоре после полудня навстречу попался дозор из двух десятков степняков в кожаных штанах да в рубахах – у кого из тонкой замши, у кого полотняных, а у кого-то и из тонкого китайского шелка. Некоторое время всадники скакали рядом с обозом, потом один громко спросил:

– Куда идете, русские?

– Не видишь – дрова на торг везем, – отозвался богатырь. – У вас до моря, сказывают, леса совсем нет. С вождями печенежскими у нас ныне мир, отчего и не поторговать по-соседски? Не ограбит никто, ссоры не затеет. И мы обид никому чинить не собираемся.

– Наши старейшины в Крыму лес покупают. Его там, в горах, много.

– А это как сторгуемся. Может, у нас дешевле выйдет.

– И сколько за возок просите?

– Здесь не продадим. Рубежи киевские близко, хорошей цены тут не дадут.

Степняки проехали рядом еще с версту, приглядываясь к грузу. То ли им что-то не нравилось, то ли чего-то хотели. Но против полутора сотен хорошо вооруженных охранников малой силой не поспоришь – и вскоре печенеги отправились своим путем. Обоз продолжал катиться по прямой дороге. И хотя двигался он не быстро, пейзаж по сторонам менялся заметно. Рощицы деревьев, что перед Богуславом сливались в обширные леса, здесь, наоборот, рвались на всё более мелкие клочки, зачастую превращаясь в кустики из трех-четырех небольших деревьев, и лишь изредка, где-то далеко, удавалось различить темную полоску деревьев – на глазок, с полкилометра. Поэтому, когда справа прорисовалась, а потом стала приближаться к дороге непрерывная череда деревьев с пышными кронами, ведун немало удивился. Как оказалось – зря. Они вышли к мелкой реке с песчаным дном, вдоль берегов которой саженей на полета в каждую сторону и росла этакая «лесополоса».

Хотя до темноты еще оставалось немало времени, обоз свернулся в кольцо, половина всадников разъехалась в разные стороны. Что на самом деле происходит, Середин начал понимать только тогда, когда один из дозоров привез к стоянке седоволосого аксакала с вытянутым морщинистым лицом и двух степняков помоложе, чем-то похожих на старика. Возможно, это были его сыновья.

Все вместе они присели к костру, возле которого пил вскипяченную и подслащенную медом водичку Синеус. Туда же боярин Радул потянул и Олега.

– Мир вам, добрые люди, – первым заговорил богатырь, выставляя на траву деревянные ковши. – Меду вареного отпробовать не желаете? От него и сон слаще, и на душе веселее.

Старик покачал головой, но его молодые спутники с готовностью потянулись к корцам.

– И вам мирной дороги, русские, – промолвил старик. – Куда путь держите, чего ищете?

– По делам торговым едем, – ответил тиун. – Что продаем, что покупаем. Как сторгуемся, так и выходит. Ваше кочевье скота нам продать не откажется? Честную цену заплатим. Нам слава обманщиков не нужна.

– Чего купить хотите?

– Баранов хотим. Овец тоже возьмем, коли на мясо дадите.

– Много надобно?

– Да сотен пятнадцать хватит.

Олег от такого числа невольно вздрогнул, однако старик, похоже, ничуть не удивился:

– Пригоним пятнадцать сотен, отчего не продать добрым людям? Но степь нынче сухая, отары далеко разошлись. Оттого баранина ныне в цене. Пятнадцать сотен за тридцать гривен пойдут.

– Да что ты, отец, – рассмеялся Синеус, – по златнику на овцу берешь? За пятнадцать сотен тебе никто больше четырех гривен не даст.

И начался долгий, обстоятельный торг. С сетованиями на плохую траву, с похвальбой насчет хорошей шерсти и намеками на то, что отар поблизости больше ни у кого нет. И с ответными насмешками о шерсти недавно стриженных баранов, намеками на то, что путники никуда не спешат, а вместо баранов могут у кого и просто коней больных на мясо взять. В итоге примерно к полуночи сошлись на одиннадцати гривнах.

– Три гривны в задаток дам, – сказал тиун после того, как в знак общего согласия все присутствующие сделали по глотку из ковша с медом. – Отару пригоняй сюда через четырнадцать дней. Это тебе басма моя. Скажешь, что на восемь гривен уговор. Как пригонишь – тут тебе всё и заплатят.

Синеус передал степняку мешочек с монетами и продолговатую серебряную пластину. Печенеги поднялись, ушли в темноту к своим коням, и вскоре послышался удаляющийся стук копыт.

– А не обманут? – поинтересовался Олег.

– Как обманут? – не понял тиун. – Слово свое нарушить – позор для всего кочевья. Опять же, где остатки серебра получат, коли отару к указанному дню не пригонят?

– А не предупредят никого про поход киевской рати?

– Зачем? – опять удивился Синеус. – У нас с печенегами ныне мир. Мы их не забижаем, не отнимаем ничего. Мы им честно серебром за всё платим. Так чего им супротив нас хитрить? Опять же, ныне схитрят – в иной раз с ними никто дела иметь не станет. Нет, боярин. Мы здесь не в первый и не в последний раз идем. Посему и ссор искать ни им, ни нам при этом деле ни к чему.

Поутру с телег на землю, в общую кучу, возчики сбросили по несколько охапок дров, при которых остались два десятка ратников, и обоз двинулся дальше. Олег собрался было спросить Радула, не опасно ли оставлять в степи людей, но не стал. И так понятно, что затевать с ними ссору из-за кучи сухих деревяшек никто не станет. Не такая это ценная добыча, чтобы нарушать из-за нее мир с сильными соседями. Посмотрев, как разваливаются у реки, предвкушая долгий отдых, княжеские холопы, ведун с завистью вздохнул и помчался вслед за повозками.

Опять три дня подряд обоз от зари до зари тащился через душную степь, а на четвертый, около полудня, остановился возле ручья в три метра шириной. Опять дозорные умчались в стороны в поисках ближайших кочевий, и опять тиун до полуночи торговался о доставке к указанному дню полутора тысяч овец. Поутру телеги избавились от изрядного количества дров, оставив его под присмотром двух десятков ратников, и покатились дальше. Три дня пути, на четвертый – снова удобная стоянка возле широкого ручья. В то, что всё это случайное совпадение, Олег больше не верил. Верил в то, что практика стремительных бросков через степь отработана за века до мелочей. Места отдыха выбраны давно и используются поколение за поколением, отношения с печенегами налажены к общей взаимной выгоде. Наверное, накладки изредка и случаются – но про походы русских ратей за Черное море Середин слышал намного больше, нежели про стычки с печенегами. Да и те случались разве тогда, когда степняки пытались на долю в русской добыче претендовать. А с армией на марше рубиться… Крови много, прибытка никакого. Проще плату за помощь взять.

Скинув половину оставшихся дров, обоз налегке загрохотал дальше, пыля через степь и ночуя у редких родников или возле вырытых в низинах между длинными пологими холмами колодцев. Но к вечеру четвертого дня впереди заблестела широкая водная гладь – и телеги выкатились к полноводному Днепру. Это был первый случай, когда путники заночевали, не найдя местного кочевья и его старейшин. И тем не менее, поутру возчики принялись разгружать дрова, а затем – выкатывать телеги к самой воде, сбивать с них колеса, складывать деревянные остовы в высокую пачку. После полудня на реке показались многочисленные ладьи под парусами со вписанным в круг крестом.

– Наши, – уверенно кивнул боярин.

Однако ладьи приткнулись к противоположному берегу, с них начали высаживаться судовые рати. Судя по грубо сшитым щитам с неровными краями – варяги-нурманы. Ладей насчитывалось всего около полусотни, но трюмы их наверняка были загружены от силы наполовину, а потому каждая вмещала не сорок-пятьдесят бойцов, как обычный торговый корабль, а больше ста со всем вооружением и припасами.

Разгрузившись, суда одно за другим стали переплывать к правому берегу, утыкаясь носом в отмель и сбрасывая веревки. Возничие ловили концы, тянули за них, поворачивая тяжелые суда боком, принимали опущенные прямо в воду сходни. Каждый знал свое дело, работали быстро, споро: по двое заносили на палубы каркасы телег, пачками затаскивали колеса, заводили лошадей. Четыре ладьи за раз переправили весь обоз с лошадьми и полусотню охраны, которая сразу рассыпалась на десятки и дозорами умчалась в степь.

С западной стороны тем временем степь побелела, зашевелилась – словно зимние сугробы накатывались на сухой днепровский берег. Послышалось жалобное блеянье, гортанные выкрики пастухов. Несчастную отару степняки прижали к самому берегу, после чего развернулись и, довольные, с веселой перекличкой, унеслись прочь. Похоже, это печенежское кочевье плату получило уже полностью.

Между тем корабельщики, спустившись на берег, из своих дров запалили костры, оприходовали часть отары. Над степью потянулись соблазнительные запахи жареного мяса.

– Надо бы и нам побаловаться, – сладко потянувшись, предложил тиун. – Всё, бояре, казна княжеская, почитай, вся кончилась, отвечать ныне не за что. Можно и медку всласть попить, и поспать без оглядки.

Княжеские холопы, не дожидаясь лишних уговоров, сложили часть березовых поленьев решеточкой, подсунули снизу пук сухой травы, запалили. Пока огонь разгорался, выбрали барашка покрупнее, вспороли ему горло, споро освежевали и разделали, и вскоре над углями уже отекали жиром крупные куски мяса. Два бурдюка с вареным медом пустили по кругу, не очень разбираясь, кто знатный воин, а кто – простой служака. Стреле или мечу ведь всё равно, на пустых полатях ты родился, али в богатых покоях – чаша Ледяной богини для всех одна. Потому и в походе все равны – все воины.

К тому времени, когда путники добили мед и мясо, начало смеркаться. И тут все ощутили, как земля тихо и зловеще загудела. Словно закипело что-то внутри нее и рвется наружу, грозя в любой миг разорвать в клочья. Над горизонтом появилась широкая серая туча, постепенно разрастающаяся в высоту и в стороны и, наконец, под ней стала проявляться темная масса, в которой то и дело, словно искорки в дыму костра, поблескивали надетые воинами доспехи.

Русская кованая рать шла на рысях не по дороге, где ей всё равно не хватило бы место, а тремя лавами чуть не по километру в ширину каждая, протаптывая себе путь прямо через желтоватую, подсохшую под жарким южным солнцем, степь. Несколько минут – и на берегу вдруг стало безумно тесно от людей, лошадей, переругивающихся холопов и негромко, но гулко переговаривающихся плечистых богатырей. Заготовленные дрова быстро растаскивали на сотни костров, жалобно блеющих овец уводили в разные концы обширного становища, где без особых церемоний приговаривали к смерти.

К костру, возле которого продолжали свой неспешный пир ведун, боярин Радул, тиун и два десятка княжьих холопов, внезапно вышел Владимир Святославович – в поблескивающей широкими кольцами байдане, украшенной жемчугами тюбетейке и добротных юфтовых сапогах.

– Вы здесь, други мои? Молодцы, молодцы, ладно справились!

Воины вскочили, и великий князь по очереди обнял каждого, немного подержал в объятиях, похлопывая по спине:

– Молодцы, молодцы… – Присел к костру, поворошил рукоятью плети угли. – Мне ничего не оставили? Ладно, ладно, шучу. Дело сие доброе за вами не забуду, подсобили знатно.

– Много людей привел, княже? – не удержал любопытства Середин.

– Кованой рати сотен триста, да варягов шестьдесят сотен, – легко признался великий князь. – У Фоки, грек сказывал, легионов десять, должны управиться. Да, ведун, мыслил я, пока ополчение ожидал, чем тебя за службу наградить. Тяжко это, коли человек от серебра отказывается. Но честную службу не оценить князь права не имеет, не по чести сие князю. Заметил я, не по нраву тебе богатством хвалиться, достаток свой и умение выставлять. А посему… – Владимир закрутил головой. – Харитон, ты где? Никак отстал… Харитон! Слышишь меня? Неси доспех, что на торгу у индусов куплен. Ну-ка, ведун Олег, примеряй подарок.

От ближнего костра появился пожилой хмурый бородач в войлочном поддоспешнике, протянул жилетку из мягкой, по виду, кожи, однако подозрительно позвякивающую и жестко держащую форму. Середин принял странное одеяние, поднял перед собой. Добротно выделанная замша, три застежки на ремнях на левом боку, несколько рядов блестящих желтизной заклепок на груди и на спине. Скорее всего – тщательно отполированная медь. Не золотые же они? Плечи ровно расходятся в стороны, оторочены лисьим мехом. Но почему тонкая замша такая жесткая? Середин заглянул внутрь, на подкладку, и пораженно присвистнул: это была бриганта! С внутренней стороны курточки к коже были приклепаны, наползая друг на друга рыбьей чешуей, овальные стальные пластины.

– Давай, давай, надевай, – поторопил Олега князь.

Середин просунул голову и правую руку в вырезы, затянул слева ремешки, опоясался поверх саблей. Плечи сразу ощутили заметную тяжесть, холод пластин через ткань рубахи коснулся тела. Олег повел плечами, качнулся вправо-влево, наклонился вперед. Движения доспех, конечно, сильно сковывал – но полностью, как кираса, тела не зажимал.

– Не знаю, что и сказать, княже…

– Носи, воин, – одобрительно х топнул его по плечу Владимир. – Заслужил ты ее честно. От такой награды не отвертишься. Глянь, по виду – как купец зажиточный с торга заглянул. А от стрелы али ножа выручит. Теперь отдыхайте, други. Дело наше еще не закончено. Токмо начинается оно.


С утра началась переправа. Бояре с оружными холопами и лошадьми поднимались на палубы, переплывали на другой берег, выгружались, и ладья тотчас возвращалась за следующим отрядом. Первыми уходили самые знатные воины, затем менее родовитые. Вразрез с тем, что говорили Середину на уроках по истории, русская армия делилась не на полки, сотни и десятки, а на бояр со своими холопами, на волости и земли. У кого-то из знатных воинов имелось с собой по несколько десятков человек, у кого-то – всего двое-трое, но смыкались в подразделения они всё равно не по численности, а по родству: братья родные, дядья прямые и троюродные, друзья и побратимы. Из-за старшинства иногда вспыхивали ссоры, но в большинстве они утихали сами собой – родичи всё-таки, и процесс шел равномерно и непрерывно. Иногда, правда, приходилось подъезжать и разводить спорщиков местным воеводам, а то и самому великому князю.

Олег особой знатности за собой не помнил, а потому вперед не рвался – и в результате пересекал Днепр на одной ладье вместе с великим князем вечером второго дня. Здесь же плыли тиун и знакомый монах, посланник правителя Византии. Заночевали в роскошной войлочной палатке – площадью метров шестьдесят, с двумя крыльями, в одном из которых размещались покои Владимира Святославовича, а в другом отдыхали самые приближенные из бояр. Возможно, второе крыло предназначалось для княжеской жены – но ныне ее с мужем не было. Оказывается, несколько таких походных домов привезли на ладьях и выгрузили на левый берег.

Поутру кованая рать поднялась в седла и тремя разошедшимися почти на десять верст в стороны полками двинулась вперед, вслед за отбывшими еще два дня назад варягами. Не потому, что у Владимира была какая-то цель. Просто за двое суток без малого сто тысяч лошадей – по две-три заводные у каждого воина – выели и вытоптали траву до самого горизонта, на сколько глаз хватало. А лошадь без травы или сена не может. Коли одним зерном кормить – на третий-четвертый день брюхом мучиться начнет. Как понял ведун, конная рать тысяч в десять человек еще встанет где-нибудь на отдых. В тридцать тысяч – больше двух дней задерживаться не может. В шестьдесят – вообще не способна притормаживать в пути. Ну, а рати больше семидесяти-восьмидесяти тысяч не могут существовать в принципе. Как ни выкручивайся, а передохнут лошади по дороге.

Варягов, бредущих по обе стороны от обоза, на который они свалили свои щиты и доспехи, конница настигла во второй половине дня, широким походным шагом обогнала, пошла вперед. Наперерез среднему полку внезапно метнулся небольшой конный отряд. Олег поразился было отчаянности печенегов, но тут князь дал шпоры коню. Ведун, тихо ругнувшись и схватившись за саблю, рванул следом, краем глаза видя, что еще несколько бояр последовало его примеру.

– Мы нашли их, княже! – издалека закричали всадники, придерживая коней и поворачивая их по ходу общей лавы. – За Гнилыми озерами они, к Визинскому колодцу идут!

– Молодец, Бронислав! – так же громко заорал Владимир Святославович, рванул из ножен меч, вскинул над головой, потом перешел на рысь и спрятал оружие. Конница, поняв, что это уже приказ, а не просто желание князя вырваться вперед, тоже ускорила ход.

Таким аллюром ополчение двигалось часа два, и многие бояре на слабых конях начали отставать, останавливаться, чтобы переседлаться на заводных скакунов. Однако Владимир, увидев впереди по правую руку широкое водное пространство, уже перешел на шаг, подъехал к озеру и остановился.

– Вот, други. Завтра быть здесь сече, злой и лютой. Всё, привал.

– Почему именно здесь? – выразил недоумение Олег. – Нет же еще византийцев!

– Подойдут, – уверенно ответил Владимир. – Визинский колодец у нас за спиной, в десяти верстах. Иной воды ближе пяти дней пути для пешего нет.

– А это озеро?

– Гнилое оно, ведун. Соленое. Видишь, ни камыша, ни травы окрест нет?

Потянувшаяся было к воде гнедая и вправду недовольно фыркнула, попятилась.

– Однако округ озера сего идти – лишних пятнадцать верст, почти день пути для пешего. Там, дальше, но уже по левую руку, – указал вперед князь, – еще одно Гнилое озеро, еще больше этого. А потому иного пути Фоке на запад нет. Куда он десять легионов без воды проведет? Мы-то счас боевых к колодцу отправим, напоим, потом сюда вернем. Заодно и ратникам привезем воду. Опосля заводных туда отпустим, и пусть пасутся. А Фоке либо опрокидывать нас надобно, либо копьями до самого колодца толкать. И немедля, пока жажда пешцов его не обессилила. Так что, ведун, греков тут еще нет, верстах в пятнадцати за озерами дозор их заметил, однако же сеча уже предрешена.

Тем временем войско продолжало жить, как один огромный хищник, в теле которого каждый орган, каждая клеточка имела свое значение и понимала свое дело. Холопы, расседлав лошадей, собрали их в несколько табунов, погнали назад по протоптанной дороге. В это время другие снимали с коней вьюки, раскатывали подстилки, ставили палатки самых богатых и родовитых из бояр. Быстро вырос и княжеский походный дом, в который уже заносили ковры, походные столики и складные табуреты. На лагерем повеяло кисловатым духом. За неимением дров ратники жевали вяленое мясо, запивая его хмельным питьем, резали на хлеб извечную палочку-выручалочку русского человека – хорошо просоленное и проперченное, толстое, с розовой прожилочкой, свиное сало.

Великому князю особых льгот тоже не досталось – на пиршественном столе родовитых гостей ждало то же сало, то же вяленое мясо. Разве только лук, репу и чеснок заменяли чернослив, курага да желтый текучий мед – не хмельной, а самый что ни на есть настоящий. Гости пили, закусывали, веселились. О грядущей битве ничего не говорилось и не задумывался никто. Во всяком случае – вслух.

На следующий день первыми к месту будущего сражения подошли варяги. Судовая рать ночевала возле колодца, а потому подтянулась к коннице почти сразу вслед за боевыми лошадьми. Заводных коней холопы повели в тыл, наемники же составили кругом обоз и развалились в траве по обе стороны от телег. Потом внезапно метнулись к коням несколько ратников, умчались вперед. Середин тоже встал, начал всматриваться на восток, прикрыв ладонью глаза от солнца. И лишь когда умчавшийся дозор придержал копей, начал описывать в степи странные маневры и пускать стрелы, он разглядел вдалеке полуголых людей, неохотно разбирающих с повозок огромные щиты. Похоже, подобно пешим варягам, легионеры тоже путешествовали рядом с обозом, не таская доспехи и оружие на себе, а передоверяя его старым добрым лошадкам.

– Чего дергаешься? – зевнув, посоветовал Радул. – Пусть греки запыхиваются, а ты отдыхай, силу копи. Время еще есть.

Олег, который все равно ничего не мог разглядеть, прилег обратно на расстеленную под солнцем шкуру и даже немного закемарил.

Разбудил его топот, шум железа. Битва еще не началась – это ратники надевали кольчуги, опоясывались ремнями, многие вешали на могучих коней чалдары из крупных железных пластин, нашитых на попону. Середин с удовлетворением вспомнил нагрудник, купленный в Киеве для гнедой. Не очень большой, размером в две обеденные тарелки, зато толщиной почти в полтора миллиметра – кобылку он хоть немного, но прикроет, от шальной стрелы или копья убережет.

В том, что участвовать в битве придется, ведун не сомневался – как потом людям объяснишь, что у них за спинами отсиживался? Посему Олег надел и застегнул до горла косуху, сверху напялил новенькую бриганту, тщательно затянул ремни на боку, застегнул пояс. До карманов куртки теперь было не добраться, поэтому кистень он сунул в поясную сумку, достал из узла и напялил на голову жаркий, но толстый и мягкий треух.

– Ведун! – Князь как раз натягивал поверх байданы обычную мелкую кольчугу. – Копья у тебя, помню, нет. В палатке моей возьми, там запас.

– Хорошо, княже, – кивнул Середин, скатал шкуру – чтобы не затоптали, кинул поверх своих сумок и не медля зашел в обширный походный дом.

Копья здесь и вправду имелись в достатке. Составленные в пирамиду, ждали своего часа пики, рогатины, совни, копья с прямыми и овальными, широкими обоюдоострыми и похожими на штыки, гранеными наконечниками. Как раз граненый Олег, немного пораздумав, и ухватил.

С улицы доносились вперемежку воинственные и радостные крики, стоны, время от времени звякало железо.

«Неужто уже началось?» – испугался Середин, кинулся на улицу и с разбегу запрыгнул в седло, пытаясь ухватить поводья. Копье, пользоваться которым ему пока не доводилось, ужасно мешало,

– Куда торопишься, ведун?

Олег повернулся на голос и вскрикнул от неожиданности: на него, снисходительно улыбаясь, смотрело железное с синеватым отливом лицо. Далеко не сразу он сообразил, что никакое это не лицо, а стальная личина – боевая маска на островерхом шлеме.

– Ты туда не лезь, все едино у тебя лука нет, – грудным голосом Радула пробасило другое чудище, у которого с закрывающей лицо до носа полумаски свисала плотная чешуйчатая бармица. – И уж не обессудь, ведун, но с твоей шапкой и доспехом место тебе в задних рядах – беглецов добивать.

Битва действительно началась, и первые павшие уже лежали на чахлой, выгоревшей траве. Это были сфендониты – бездоспешные стрелки из луков и пращники, которых греки выпускали впереди основного войска. Их было всего пара сотен – в то время как в кованой рати лучниками являлись практически все. Похоже, град стрел истребил их практически мгновенно, и теперь над мертвыми телами с восторженными криками проносились холопы в плотных длинных стеганках, больше похожих на халаты, или в легких куяках.

Легионы Фоки стояли в две линии, по двадцать рядов в каждой. Две прочные крепости, ощетинившиеся плотным ежиком копий. Высокие, почти в рост человека, щиты составляли прочную сомкнутую стену, над которой выглядывали только макушки шлемов и внимательные глаза. Непрерывный дождь из стрел, казалось, не наносит им никакого урона, и Олег не очень понимал, зачем русские витязи понапрасну тратят боеприпасы.

Хотя… Вон побежал в тыл один из легионеров с торчащей из руки стрелой. Вон внезапно исчез шлем, а край щита закачался и завалился назад. Однако, редкие попадания вряд ли могли ослабить оборону врага. Две линии, по двадцать рядов. В ширину они вытянулись фронтом почти на километр. На глазок, у византийского бунтовщика было около шестидесяти тысяч тяжелых пехотинцев. Потеря пары сотен легких стрелков и пары десятков легионеров вряд ли хоть как-то повлияет на соотношение сил. Одним краем фаланги упирались в озеро, надежно прикрывающее их левый фланг, на правом гарцевала кавалерия – что-то около тысячи воинов.

Напротив всадников недвижимо замер ровный прямоугольник варягов, готовый отразить наскок конницы, а всё остальное пространство со стороны киевской рати будто кипело, постоянно перемешиваясь. Тяжело закованные в кольчуги, зерцала, шлемы и куяки, бояре стреляли издалека, с большим возвышением, почти в небо, и эти стрелы падали на противника сверху, за щиты, выискивая открытые участки тела – руки, ноги. А между ними и греками носились на ничем не защищенных конях легкие и быстрые холопы. Подлетая к противнику на расстояние шагов в тридцать-сорок, они стреляли из луков почти в упор, пытаясь пробить шлем, попасть в глаз. Когда это удавалось – легионер падал вперед, а его место тотчас занимал товарищ из заднего ряда.

– Сейчас начнется, – прозвучал из-под личины голос великого князя.

Владимир перехватил поудобнее рогатину, двинулся в сверкающую железом боярскую массу.

– Не суйся вперед, ведун, – предупредил богатырь и поехал следом, добавив через плечо: – Зарубят без доспеха-то доброго.

Бояре отложили луки, стали сбиваться плотнее, плечо к плечу, стремя к стремени. В первом и втором ряду развернули плечи богатыри, одетые в два-три слоя кольчуг и куяков, украшенные зерцалами. Копья их видом напоминали молодые сосенки, на макушки которых нанизаны стальные острия, а кони все без исключения несли на себе чалдары. За богатырями заняли место закованные в железо ополченцы на неприкрытых защитой конях, с обычными рогатинами в руках. Дальше пристраивались тяжело дышащие холопы в тегиляях и толстых кожаных панцирях, в железных, а то и бумажных шапках, за ними – холопы просто в поддоспешниках. По всей видимости, это место отводилось и Середину, не имевшему практически никакой защиты для головы.

Между тем, легконогие стрелки сходились с легионами всё ближе, гвоздя пехоту бронебойными стрелами уже с двадцати-пятнадцати шагов. Смертоносные снаряды всё чаще и чаще находили цель – и греки не выдержали: над их головами взметнулись быстрыми черточками копья и пилумы, еще, еще…

Заржали жалобно кони, покатились на землю холопы – со столь близкого расстояния длинные, с метр, железные наконечники пробивали несчастных скакунов насквозь, да и людей тоже. Конечно, лошадям досталось куда больше – они были слишком крупными и хорошими целями. На миг показалось, будто греки снесли почти всех ратников, что подступили к ним ближе, чем на двадцать шагов. Но тут раздался залихватский свист – уцелевшие стрелки лихорадочно прыснули в стороны, изо всех сил унося ноги, и стало ясно, что на земле осталось несколько сотен лошадей и меньше сотни воинов – и убитых, и раненых, что пытались забиться под конские туши.

Русскую рать, собравшуюся примерно в тридцать-сорок рядов, отделяло от греков около трехсот саженей, и теперь конная лавина, опустив копья, начала разгоняться.

Всё быстрее и быстрее – под ударами тысяч копыт дрожит земля па десятки верст вокруг. Тысячи остро отточенных наконечников опущены, и каждый, кажется, смотрит в твое сердце, на каждый наваливается многопудовая сила, которую не способно остановить ничто.

Легионерам оставалось только стиснуть зубы и подпереть щиты – потому что свое оружие первого удара они уже использовали. По лучникам.

На скорости почти тридцать километров в час конница врезалась в стену византийской фаланги. Разумеется, никакие чалдары не спасали несчастных коней, если копье попадало точно в грудь – но даже в этом случае многопудовое тело не могло остановиться мгновенно и кувыркалось вперед, сметая ряды пехотинцев, а всадник, зашитый в несколько слоев железа, летел дальше, подобно выпущенному из баллисты камню, и тоже сбивал врагов с ног. Однако во многих случаях наконечники соскальзывали с конской брони в сторону, а если нет – на месте рухнувшего товарища оказывался богатырь из второго ряда. И длинное тяжелое копье всё равно било в щит, протыкая его вместе со стоящим позади воином, или опрокидывало, погребая пехотинца внизу, и скользило дальше, к следующему щиту. В первые минуты над полем битвы стоял только сухой треск – ломались под напором конских тел копья легионеров, ломались копья всадников, застрявшие в щитах, проламывались щиты от слишком мощных ударов. Из первых рядов фаланги погибли далеко не все пехотинцы – но сбиты на землю оказались все до единого, и по ним, вколачивая в щиты, в человеческие тела, в черепа подкованные копыта, шла вперед русская конница.

Побросав уже бесполезные или сломанные копья, богатыри взмахивали палицами, обрушивая их вправо и влево, проминая вражеские шлемы до подбородка, наплечники – до ребер, а надежные чешуйчатые доспехи вколачивая в самый позвоночник. Кто-то из них отставал, кто-то вырывался вперед – в образовавшиеся просветы тут же протискивались бояре, разя всех, кого удавалось достать, широкими наконечниками рогатин или просто упираясь в щиты и наваливаясь всем своим весом и массой коня, отталкивая, вжимая в задние ряды, опрокидывая. А когда копье всё-таки находило цель и застревало в человеческой плоти – ратники бросали его, выдергивали мечи и разили, разили всех, кто встречался на пути.

Пехотинцы вскидывали клинки, пытались отражать удары, укрываться щитами. Однако между напором сверху вниз и парированием снизу вверх есть существенная разница, а потому в большинстве случаев всадники побеждали. Конечно, порой излишне ловкий грек и ухитрялся распороть брюхо лошади, уколоть боярина под кольчужную юбку, сбить вниз – но тогда сзади неминуемо накатывался новый противник, уже с длинным копьем, от которого в плотной давке не так-то просто увернуться.

Кованая рать, легко опрокинув первые пять рядов фаланги, стоптала затем шестой и седьмой, прорубилась через восьмой, затем девятый ряд и застряла в десятом – завязла, как могучий вол в вязкой тине. Первый напор погас, инерции для сталкивания врага уже не было – а легионеры, подпирая спины друг друга, давили вперед, рубили мечами морды высунувшихся вперед коней, били их краем щита снизу по горлу или просто вскидывали щиты наверх, чтобы безнаказанно подрезать тонкие лошадиные ноги.

Очень быстро в седлах остались только богатыри, скакуны которых защищались чалдарами, а большинство бояр оказались спешены рядом с ними и рубились с вражеской пехотой на равных. Витязи, которые теперь не доставали палицами прячущихся за щитами греков, схватились за мечи. Бояре просто давили на вражеские ряды, пытаясь поразить легионеров над щитами или нанося уколы в щели между деревянными прямоугольниками, византийцы отвечали тем же самым. Схватка, очень медленно перемалывая воинов с обеих сторон, застряла на месте, а тысячи и тысячи холопов в легких бронях бесполезно толпились позади. Удерживая копье острием вверх, Олег пока мог лишь смотреть по сторонам. И он увидел, как, едва кованая рать завязла в передовом фокийском полку, задняя линия греков внезапно разделилась надвое, и не меньше пятнадцати тысяч воинов сомкнутым строем начали сдвигаться вправо, занимая позицию за своей конницей, напротив неподвижного прямоугольника варягов. Зазвучал горн – византийские всадники на рысях помчались в самоубийственную атаку. Когда до наемников им осталось с десяток шагов, пехотинцы метнули копья. Всадники закувыркались, словно киношная конница, попавшая под пулеметные очереди. Тех – же, кто доскакал-таки до врага, ожидал жестокий отпор: варяги рубили лошадей по носам, по шеям, одновременно отбивая своими легкими щитами уколы копий, били всадников по голым ногам, кололи под латные юбки. Атака оказалась отражена в считанные мгновения – потеряв половину людей и лошадей, византийцы отхлынули. Но вместо конницы теперь вперед пошла пехота.

– Левой, левой, ать два три. Левой, левой, ать два три, – невольно забормотал Середин, глядя, как синхронно, словно на параде по Красной площади, маршируют греки.

Легион был единым целым – шел в ногу, мерно покачиваясь всей многотысячной массой, нигде не выпирая ни вперед, ни в стороны и не отставая ни на йоту. Четкое равнение во всех рядах, копья рядов с третьего по шестой выпирают вперед, лежат на плечах впереди идущих, первые два ряда держат руки свободными, чтобы работать мечами. Тридцать шагов, двадцать, пятнадцать – передние, не снижая шага, метнули пилумы, вторые, третьи…

Среди варягов попадали несколько человек – большинство копий застряли в щитах, которые наемники тут же побросали, принимая из рук стоящих сзади другие. Щиты у нурманов поганые – но зато у этих воинов есть обычай идти в бой с двумя-тремя щитами.

Есть! Полки сошлись. Опытные наемники приняли острия копий на щиты, вскинули их вверх – но при этом открылись, и греки тут же заработали мечами, просовывая их в щели между своими прямоугольными деревяшками. Кто-то из варягов упал, кто-то отбил бесхитростные тычки, кто-то попытался уколоть в щель сам. Пара секунд, и полки уже не сошлись, а столкнулись, сдавились в тупом напоре – кто кого пересилит. И тут варяги – рубаки и мореходы – противопоставить натасканным, даже выдрессированным легионерам не могли почти ничего.

Стена сомкнутых щитов напирала, не давая возможности добраться до врага мечом, заставляла пятиться, терять равновесие. А иногда она чуть расходилась, и понизу, под круглыми щитами, начинали скользить, как ножи мясорубки, обоюдоострые акинаки, подрезая жилы на ногах, вспарывая вены, глубоко располосовывая кожу и мясо, разрезая пах. Варяги падали в лужи, в целые реки льющейся со страшных ран крови, а легион совершал еще шаг вперед, смыкая щиты с новыми противниками, всё еще упирающимися, наклонявшимися вперед – а потому пока недоступными клинкам мясорубки. Но это пока – потому что напор был неодолим, северян прижимали к стоящим позади товарищам, вынуждали выпрямиться – и подставить свои ноги под резню.

– Ква… – Видя, как медленно, но неуклонно сдвигается вперед византийский легион, Середин понял, что сейчас случится: греки смолотят варягов – если те раньше не сломаются и не бросятся бежать, – зайдут кованой рати в тыл и ударят. Точно так же: неспешно, но равномерно и неодолимо, вырезая бездоспешных, стоящих на месте холопов, перемалывая в кровавую кашу людей и коней, прижимая завязших впереди ополченцев к своим товарищам и убивая врагов в спины – пока не погибнет всё попавшее в окружение войско.

– Эй! – крикнул Олег, крутя головой в поисках великого князя. – Владимир Святославович!

Куда там – правитель Киевской Руси рубился где-то далеко впереди, в самой гуще сечи.

– Смотрите! Эй, вы все!

Ближние холопы, слыша его возглас, действительно смотрели на варягов, пожимали плечами. Ну и что? Да, действительно, там тоже идет сеча. На то и битва.

А легион уже наполовину зашел за полосу русской конницы, выдавливая варягов к пустому воинскому лагерю.

– Туда, туда бить надо! – бесполезно надрывался Середин, пока не понял, что посылать людей на смерть бесполезно. Их нужно вести.

Отъехав чуть назад и набрав как можно больше воздуха, он громко завопил:

– Что застыли, трусливые бездельники?! Не посрамим земли русской! Не пожалеем живота своего за Отечество! В атаку! За мной, за мной! В атаку, в атаку! Ура-а-а! На-аших бьют!!! В атаку! Ур-ра-а-а! За мной! Вперед, паршивцы!

Он поскакал вдоль задних рядов, пока еще не очень быстро. Отчаянные воинственные вопли привлекали к себе внимание, ратники оборачивались, видели, что кто-то куда-то атакует, и отворачивали следом. За спиной у Середина стал слышаться все более плотный топот, и ведун уже увереннее послал гнедую в галоп, продолжая кричать и опустив копье.

«Ну, Свароги и Даждьбоги, отцы русские, не отвернитесь…»

– Ур-ра-а-а!

Крайние левые ряды легиона начали поворачивать головы. Глаза греков мгновенно округлялись от ужаса, они останавливались, пытались выставить щиты навстречу новому врагу, и уже от одного этого в плотном до того строю начали образовываться пустоты и неровности. Да еще дальние ряды продолжали давить вперед, да еще мечи у всех были в правой руке – а ведун нападал на них слева.

– Ур-ра-а-а!!!

Ближних легионеров Олег колоть не стал – гнедая врезалась нагрудником в щит, опрокинув его вместе с пехотинцем на второго, в следующем ряду. Меч третьего ведун принял на щит и распластался на шее кобылки, выбрасывая копье как можно дальше, до пятого или шестого врага, пока еще даже не подозревающего об опасности. Наконечник вошел тому под ухо, в шею, легко ее пробил и заскользил дальше, вонзаясь в бок идущего в еще более дальнем ряду. Олег понял, что выдернуть копье всё равно уже не удастся, бросил его, рванул саблю, с оттягом рубанул над щитом растерявшегося справа бедолагу.

Впереди падали люди, и ведун продолжал скакать по освободившемуся пространству, выбивая окантовкой щита шейные позвонки грекам слева, стоящим к нему спиной, и отмахиваясь саблей от клинков тех легионеров, что пытались достать его справа. Между тем, там тоже пробивались сквозь вражеский строй воины, которые вспарывали легион, как потертые паруса по швам.

Удар пришелся во фланг и в тыл с левой стороны – и легион начал рассыпаться на крупинки, таять, как попавший в кипяток кусочек рафинада. Первые ряды греков, уже не имея сильного подпора сзади, выдавливать варягов дальше уже не могли. Они перестали быть единым целым, и тот, у кого противник оказывался чуть слабее, выступал вперед, тот, у кого сильнее – пятился назад. В ровной стене щитов зазияли огромные прорехи, давление ослабло.

Бой легиона против толпы стремительно превращался в тысячи отдельных схваток – и тут огромный и тяжелый, неповоротливый византийский щит из надежной защиты превращался в обузу. Легионеры не успевали поворачиваться с ним, когда быстрые нурманы, рубанув слева, внезапно атаковали с правой стороны, придерживая вражеские щиты своими – круглыми, быстрыми и легкими, – заходя вперед и нанося смертельные удары. Впрочем те, что бросали щиты, жили еще меньше. При первом же выпаде их клинок принимали на деревянный диск, а потом безжалостно рубили беззащитное тело.

Правый фланг легиона, до которого еще не дошли варяги и не прорвались всадники, не выдержал наступления смерти – и побежал, в панике бросая щиты, мечи и шлемы. Холопы помчались следом, на всем скаку азартно рубя открытые спины, но Середин придержал коня:

– Куда! Назад! Ко мне, русские!!! Ко мне!

Часть ратников отозвались на зов, опустив мечи и разворачиваясь, но большинство ничего не слышали, уносясь в степь. Между тем, Фока уже выводил остатки второй линии на ту же позицию, с какой начинала атаку первая, – и имел неплохой шанс окружить-таки русскую конницу. Ведь варяжский отряд довольно сильно поредел и отступил на сотню саженей назад, чтобы не стоять среди трупов и крови, а конный отряд рассыпался сам собой, опьяненный успехом – возле ведуна осталось от силы сотни полторы всадников.

– Скачите к своим, сюда ведите! – гаркнул Олег на холопов. – Всё одно в тылу от них проку нет. А здесь мы греков сейчас опять разлохматим. И быстрее, быстрее, пока они нашим за спину попасть не успели!

Византийцы остановились, повернули. Некоторое время топтались на месте, ровняя ряды, потом все одновременно опустили копья и тронулись на варягов. К счастью, как и положено пехоте, двигались они медленно, а потому, не успели греки дойти до первой линии своих легионов, а вокруг Середина уже начали собираться холопы. Олег оглянулся, тихо выругался: людей наскребалось не больше полутора тысяч. Атаковать такой силой пятнадцатитысячный, выстроенный в плотную фалангу, легион – даже не безрассудство, а бесполезная дурь.

– Луки есть?! – во всю глотку спросил Олег.

Разумеется, они были почти у всех – ратники потянулись к колчанам, и вскоре защелкали тетивы, воздух наполнился шелестом стрел. Увы, с таким же успехом стая комаров могла бы атаковать черепаху. Ведун, лихорадочно ища выход, оглядывал наступающий легион, ровный прямоугольник варягов, поле битвы.

– Отставить! – поднялся в стременах Середин, высоко вскинув руку. – Задние ряды и те, кто еще подходит, – луки готовьте, сейчас цели появятся! Ближе к грекам держитесь! Остальные – делай, как я!

Он дал шпоры гнедой, направляя ее к кровавому месиву, перегораживающему поле, широким шагом проехал через него, вглядываясь в землю, заметил воткнувшийся глубоко в почву пилум, наклонился, подхватил, проскакал дальше, подобрал еще один, подсунул под ногу, прижимая к седлу, подцепил третий. На длинном и тонком, с мизинец, острие болтался нурманский щит. Достав нож, Олег несколькими ударами доломал деревяшку, освобождая оружие, перекинул его в правую руку, оглянулся. За ведуном пошли около тысячи холопов. По пилуму нашли почти все, а некоторые – и по два. Судя по тому, как они перехватывали оружие – не под мышку, словно рогатину, а над головой, – мысль невольного предводителя была понятна всем.

– Пошли! – Олег натянул левый повод, поворачивая влево и описывая широкий круг.

Так было нужно: атаковать сподручнее слева, под правую руку. Его отряд промчался перед варягами, потом перед держащими луки с наложенными стрелами ратниками. Ведун хорошенько пнул гнедую пятками, посылая в галоп:

– Ур-ра-а!!!

Строй легиона вытянулся всего метров на триста. Поэтому первый пилум Середин метнул, едва поравнявшись с углом греческого отряда. Копье на удивление удачно чиркнуло над краем щита во втором ряду и впилось пехотинцу в грудь. Второй пилум попал в щит переднего ряда, третий, который ведун едва успел метнуть, чуть не проскочив строй, улетел мимо.

Олег опять потянул левый повод, уходя от врага, бросил взгляд через плечо. Как он и ожидал, цели достигло только одно из каждых пяти брошенных копий. Но это означало, что в половине греческих щитов первого ряда торчало по пилуму, а во многих – по два, а то и по три. Тяжелые древки оттягивали щиты вперед и банально упирались в землю, не давая легионерам двигаться. Некоторые попытались бросить щиты и отойти, уступив место товарищам – но стрелы сотен лучников превратили их в дикобразов прежде, чем они попытались спрятаться.

Фаланга остановилась. Более разумные из пехотинцев силились ударами меча перерубить железо наконечников, просто выбить пилумы из щитов. Разумеется, взявшись за копье двумя руками и хорошенько дернув, освободить щит не так уж трудно – но как это сделать под непрерывным обстрелом лучников? Вот и старались греки обойтись только мечом, высовывая руку в щель между деревянными прямоугольниками и молотя клинком по железу.

Середин тем временем опять вел доверившихся ему холопов через поле недавней сечи, надеясь отыскать свое копье. Свое не нашел, подобрал чужое и отъехал к строю наемников, дожидаясь остальных. Копья нашлись всем – кому повезло подхватить рогатину, кто выдернул из земли короткую нурманскую сулицу, кто рискнул обойтись тяжелой и длинной греческой сарисой.

– Ну, други, не пожалеем живота своего за землю русскую! – вскинул крепко сжатый кулак Олег. – Последний удар! За мной! Бей греков! Ур-ра-а!!!

Перехватив копье поудобнее и поставив его комлем на ногу, у самого стремени, ведун пустил кобылу вскачь, выводя свой небольшой, но быстрый и отважный отряд для решающей атаки. Увидев конную лаву, греки мгновенно подравняли строй, подперли щиты, в которых уже почти не осталось злосчастных пилумов – но Олег понимал, что атаковать фалангу в лоб может только законченный идиот. Или законченный танк – а он не был ни тем и ни другим. Поэтому тысяча легко вооруженных холопов на рысях начали огибать легион слева, стремительно заходя им…

– Проклятье!!! – Из-за легиона навстречу русским вылетала византийская конница.

Времени что-либо менять уже не осталось. Олег успел только пригнуться и опустить копье.

– А-а-а-а!!! – Грек в желтом шлеме с прорезью в виде буквы «Т», из которой блестели глаза и выглядывая кончик носа, метился своим длинным копьем Олегу точно в грудь.

Ведун качнулся вправо, выбрасывая вперед щит, по которому вражеский наконечник скользнул в сторону. Правда, его собственное копье при этом клюнуло вниз и впилось несчастной византийской лошади в спину перед самым седлом. Середин отпустил копье, не дожидаясь, пока его вырвет из рук, выхватил саблю.

Новый враг, налетая, метился в лицо. Он проскакивал с правой стороны, поэтому Олег вскинул щит двумя руками, отводя удар так же, как и предыдущий, – но на этот раз рубанул клинком сжимающую древко руку по локтю, промчался дальше, столкнулся с проносящимся слева византийцем щитами, попытался достать его саблей в затылок, однако не успел. Зато проморгал противника справа – тот с торжествующим воплем чиркнул ведуна мечом по ребрам. На этот раз, стремительно перекинув клинок на другую сторону, Середин смог достать радостного грека кончиком сабли чуть ниже затылка, потом выбросил клинок вперед. Скачущий во весь опор враг прикрылся щитом – ведун вскинул свой, метясь окантовкой в верхний край деревянной «капельки». От столкновения вражеский щит резко отклонился назад – окантовка скользнула над ним и врезалась византийцу в лоб, сдирая шлем с головы. От страшного рывка тот опрокинулся назад, роняя оружие и распластав руки.

Всё! Впереди лежала открытая степь.

Продолжая идти на рысях, с саблей наголо, Олег оглянулся – сквозь вражеские ряды удалось прорваться от силы половине холопов. Правда, и византийская конница, считай, прекратила свое существование. Легион же, за спину которого он зашел, довольно бодро развернулся. Во всяком случае, два задних ряда выставили щиты против них. Но ведун не собирался кидаться на этих несчастных. У него было слишком мало сил, чтобы повлиять на судьбу этого свежего легиона. А потому бить имело смысл только туда, где этот слабый укол сможет решить судьбу сражения.

– Копий нет, люди уже потрепаны, – пробормотал Олег. – Но уж придется обходиться тем, что есть.

Он вскинул саблю вверх, давая понять, что предлагает всем поступать так же, как и он, перешел в галоп, погоняя и без того измотанную лошадь. Три сотни метров, отделяющие их от фланга первой линии, уже больше часа ведущей бой на истощение, он преодолел за полминуты. А потому уже никто и ничего предпринять не успел. Оставив свежий легион далеко позади, Середин вместе с пятью сотнями холопов с ходу врезались в спину старого, ударом конской груди помяв и оглушив сразу двоих греков, рубанув саблей в основание шеи третьего, потом четверного, снеся горизонтальным взмахом голову пятого. Легионеры, которые еще не успели понять, что случилось, понять, что их убивают, молча прорубались навстречу боярам, а в месте удара холопы растоптали и вырезали уже пять рядов, шесть, семь…

Напор ослаб, и стало происходить то, что и должно в подобном случае: могучие боевые лошади, а с ними и пешие бояре двинулись вперед, заставляя пятиться, спотыкаться и опрокидываться своих врагов. Тонкая стена фаланги лопнула и стала стремительно заворачиваться влево и вправо, расползаться, терять ровный строй. Щиты разомкнулись, напор задних рядов на передние исчез – и византийцы, бросая слишком тяжелое для бегства вооружение, покатились назад.

Битва окончилась – и то, что немного в стороне еще стоял в неприступном строю пятнадцатитысячный греческий легион, ничего не меняло. Вокруг уже кружили закованные в железо бояре, готовые в любой момент сомкнуться в не менее непобедимую лаву и атаковать пехотинцев с любой стороны – а то и со всех четырех одновременно. Греки не могли разойтись для отдыха, они не могли разбить лагерь, не могли прорваться дальше, к колодцу, и утолить жажду. Византийцы были обречены – и понимали это не хуже русских. Спустя полчаса, испросив себе обещание жизни, они сдались.

Олег не испытывал никакого желания еще за кем-то гнаться, добивать, носиться туда-сюда по полю, выискивая вражеских военачальников. Поняв, что сабля его больше никому не нужна, он отер оружие о забрызганный кровью рукав рубахи, спрятал в ножны, спешился, отпустил гнедой подпруги, давая ей отдых, и не спеша пошел по полю, ведя ее в поводу. Наткнулся на один из византийских щитов, поднял. Шириной немного уже метра, а высотой примерно по грудь, он имел толщину сантиметров семь, а весил все двадцать килограммов, если не больше. Таким в бою особо не подвигаешь, не помашешь. И хотя собственный щит Середина тоже легкостью не отличался – этот был натуральной штангой. Ведун попытался вскинуть его вперед, для удара верхним краем, и взвыл от боли справа в нижних ребрах. Покосился, увидел длинный прорез в замше бриганты.

– Вот, электрическая сила! Похоже, меня зацепило… – Он бросил щит, поковылял в лагерь. Чем больше отпускала горячка схватки – тем сильнее ныл его бок.

Между тем, на поле брани выезжали телеги. Ополченцы поднимали своих раненых, укладывали их на тонкий слой сена, увозили куда-то на запад – наверное, к колодцу. Среди волхвов и воинов, хлопочущих возле увечных друзей, Середин с удивлением заметил и женщин. Их было не очень много, но всё же были – извечные сестры милосердия. Неизвестно, что их повлекло в поход: страсть к любимому, нежелание расстаться с мужем, жалость к раненым – но сейчас именно последнее чувство вышло на первое место.

Середин, стараясь ни с кем не сталкиваться, медленно шел среди окровавленных тел, когда вдруг увидел знакомую фигуру:

– Рада? Ты?

– Я, боярин, – выпрямилась девушка, отерла о подол кровавые руки. – От, помогаю.

– Откуда ты здесь?

– С боярыней Пребраной… Она, как рати собрались, вместе пошла. Князю припомнила, что с вами она. А Базана записала, как исполненного от рода Зародихиных. Он в сече ныне рубился. Не нашли его токмо пока…

– Вернется, наверно, раз не нашли. Много ратников за византийцами погнались… – Ведун поморщился от очередного приступа боли. – Ну, ладно… Помогай.

Найдя свои узлы, Середин, громко ругаясь, скинул бриганту, расстегнул косуху, стряхнул на землю. Вытащил из штанов рубаху и, то квакая, то поминая электричество, стянул ее через голову. Скосил глаза вниз: от грудины через ребра шел толстый розовый рубец. Похоже, прорезать себя чешуйки доспеха не дали – но вот тяжесть удара досталась всё-таки телу.

– Это ты, что ли, ругаешься, ведун? – весело спросили его сзади. – Я чуть не оглох от твоих воплей!

– Я, великий князь, – обернулся на знакомый голос Олег.

Владимир Святославович уже успел скинуть свою нечеловеческую личину, но плечи и тело его по-прежнему закрывала, подобно драконьей коже, густо смазанная жиром, текучая кольчуга. Глаза блестели молодо и жизнерадостно. Впрочем, увидев рубец у Середина на боку, князь тут же нахмурился:

– Знахаря ко мне! Где боярин Радул? Передайте, друг его страдает.

– Я сам знахарь, – попытался отмахнуться ведун, но только снова взвыл от боли.

– Никак, попортили тебе броню новую? – покачал головой Владимир. – Ништо, не заморачивайся. Кожевенники у меня в Киеве знатные, залатают лучше нового. А хочешь, новый подарю? Ты, ведун, сегодня изрядно отличился, то мне ведомо. Уж и варяги понасказывали, и холопы многие хвастались. Теперь бы и от тебя про то услышать…

Тут появился темноволосый мужик с русой бородой, без предисловий наклонился к ребрам Олега.

– То не беда, – сделал вывод он. – Опосля подойду. Пока увечных много, их поперва посмотрю. Ты ложись да жди. И не шевелись понапрасну. От, испей.

Мужик достал из-за пазухи теплый бурдючок, выдернул пробку, протянул открытое горлышко к Олегу.

– Сделай пару глотков, мука и отпустит.

Ведун послушался, отпил странного настоя, пахнущего мятой и можжевельником, и подумал о том, что зелье явно отдает дурман-травой. После чего глаза начали слипаться. Пока не упал, Середин сам опустился рядом с сумками, вытянулся во весь рост и увидел перед собой белые вспышки, мелкие звездочки и яркие красные круги…


Проснулся он от громких голосов, раздающихся почти над самым ухом:

– Куда ты направляешь свои рати, великий князь? Ныне долг свой ты сполнил, бунтовщика Фоку разгромил. Возвертаться тебе в Киев ныне надобно, послов византийских ждать…

– А ты кто тогда, грек? Коли ты именем базилевса клятвы давал – так кто же ты, коли не посланник?

– Однако же, вестимо, великое деяние твое похвалы великой достойно и говорить о нем не простой монах надобен, а патриции знатные.

– Это которые с невестой моей, Анной, сестрой базилевса Василия, прибудут?

– Но… – явно замялся грек. – До прибытия порфирородной надобно поперва многие условия обсудить…

– Обсудим, грек, – весело ответил князь, – обсудим.

– Прости, великий князь, но с какой мыслью возле меня постоянно десять ратников твоих ходят? Ни днем, ни ночью ни на миг не отлучаются?

– Ты же посланник великого базилевса, грек! – вроде как даже удивился Владимир. – Кабы не случилось с тобой чего. Вовек себе не прощу! И правитель византийский Василий обидится. Нет, грек, пока мы в походе без охраны сильной, я тебя ни на миг не оставлю. Не обессудь.

Ведун мысленно усмехнулся – стало быть, не забыл князь его предупреждений. Каким бы хорошим колдуном монах ни был, но под пристальным приглядом сразу десяти человек много не начародействуешь. Особенно, если воины получили правильные инструкции – мешать всему странному и немедленно докладывать начальству.


Олег простонал и открыл глаза. Сверху над ним колыхался войлочный полог палатки, под руками ощущался привычный медвежий мех. Вокруг было тепло и тихо, только очень хотелось есть. Грудь сдавливала плотная матерчатая повязка, из-под которой пахло чабрецом и мятой. Что же, при трещинах на ребрах или переломе оных действие совершенно правильное. Правда, Середин очень рассчитывал на то, что переломов всё-таки нет – но рентгены тут отсутствуют, не проверишь. Боли не ощущалось – видать, мазь у киевского знахаря и вправду хорошая. Олег попытался вздохнуть – но вместо вздоха получился новый стон. Тем не менее, он встал и из крыла палатки вышел в центральный шатер.

– А-а, поднялся, ведун? – приветливо кивнул ему Владимир, просматривающий какую-то грамоту. – А я уж опасался, везти тебя придется. А телег нет ни одной, все к ладьям с ранеными и добычей ушли. Ныне я все в Киев под варяжской охраной отправил. А сам поутру далее идти намерен.

– Сколько же я спал?

– Два дня и две ночи, ведун, – усмехнулся правитель. – Правда, знахарь о том упреждал. Да, сказывал, голодный ты проснешься. Так что, убоины возьми он там, у стены на столике. Мяса у нас ныне в избытке.

– Спасибо…

На слабых ногах Середин пересек палатку, остановился возле заставленного сластями, блюдами и кувшинами стола, выдернул ножик, наколол крупный кусок вареного мяса, неторопливо съел, наколол еще, съел. В животе стало разливаться приятная слабость.

– Эк тебя качает, ведун, – отметил Владимир. – Поди, ляг. До утра время есть, за лошадьми твоими я приглядеть повелел. Да и Радул тоже беспокоится. Поспи спокойно. Я тебе, кстати, рубаху велел новую принесть, из своего сундука. Старую ты на моей службе попортил, вот долг свой и возвертаю.

– Спасибо, князь… – Середин внезапно осознал, что понимает он от силы половину слов из речи Владимира, а глаза снова слипаются, и решил, что полежать еще денек ему действительно не помешает.

Зато новым утром он чувствовал себя бодрым и хорошо отдохнувшим. Ребра никакого беспокойства не доставляли. Тугая повязка, правда, мешала дышать – но ведун решил пока ее не снимать. Кто его знает, что там с ребрами? Лучше подстраховаться.

В изголовье у шкуры лежала аккуратно сложенная синяя атласная рубаха. Олег развернул ее, надел через голову. В плечах рубаха оказалась изрядно велика, в длину коротковата. А в целом – в нынешние времена любая одежда, кроме поддоспешников, шилась с изрядным запасом. Так что рубаха выглядела так же, как у всех.

– И ведь не заценит никто, что с княжьего плеча, – вздохнул Середин, скатывая шкуру.

Снаружи весь огромный лагерь уже собирался в дорогу – холопы навьючивали на коней сумки, затягивали подпруги. Многие бояре уже поднялись в седла и собирались в полки.

– Здоров ли ты, ведун? – сладко зевнул остановившийся у входа в палатку боярин Радул.

– Спасибо на добром слове, грех жаловаться.

– Да уж, грех, – согласился боярин. – Про твое воеводство в сече вся рать наслышана. Бояре черниговские, коим ты встреч пробивался, даже воеводой своим тебя избрать замыслили. Токмо вот про род твой, про предков не слышал никто, а посему под руку твою идти побоялись. А ну, предки бояр черниговских знатнее твоих окажутся? Опосля князь предлагал под тебя холопов сотен пятьдесят собрать. Однако же, понятно, никто своих людишек не дал. Не для того, вестимо, закупали[14], снаряжали, чтобы другим отдавать.

– Оказывается, без меня тут кипели страсти? – усмехнулся Олег.

– Так и не сговорились ни до чего, – закончил богатырь.

– Вот он, звериный оскал феодализма, – рассмеялся Середин. – Без знатных предков никакой карьеры не сделаешь. Ну, да я и один как-нибудь с делами управлюсь, не впервой.

Подошел княжеский холоп, ведя в поводу чалого, принялся его навьючивать. Олег увидел дальше, у другого ратника, оседланную гнедую, пошел навстречу, забрал поводья, обнял лошадь за морду, погладил ее по носу, по гриве:

– Как ты тут без меня, хорошая? Не соскучилась? Ну как, дальше двинемся?

Чуть дальше он неожиданно увидел Пребрану с Базаном и Радой, помахал рукой:

– Что, нашелся?

– Я с тобой ходил, ведун! – тут же радостно заорал холоп. – Как мы их всех долбанули?!

Пребрана тут же отвесила ему подзатыльник и принялась что-то негромко выговаривать. Олег отвернулся к лошади, прошел к ее спине, проверил, насколько аккуратно оседлали. А то ведь это дело такое – одна маленькая складка на потнике, а за день спину до мяса прогрет.

Очень скоро кованая рать, собрав немудреные пожитки на спины заводных коней и поднявшись в седло, тремя полками развернулась в степи и размашистой рысью пошла дальше через степь – на юг, на юг, на юг… Через два часа Олег уже знал, в какую сторону обратил свой меч великий князь – для человека, хоть раз ездившего на юг отдыхать или в командировку, не узнать Перекопский перешеек было невозможно.

До самого полудня полки продвигались по полоске земли между двумя морями, после чего степь опять раздалась далеко в стороны. Еще час неспешной скачки спокойным шагом – и войско вышло к какой-то узенькой речушке. Встало на короткую дневку, чтобы напоить коней, вытравить ими растительность в радиусе около километра и слегка перекусить людям.

Дальше кованая рать направилась вверх по реке, легко перескакивая узкие притоки. Река постепенно мелела, становилась всё уже, и, может быть, именно поэтому князь Владимир приказал вставать на ночь еще задолго до сумерек – но зато рядом водой.

И действительно, новым утром конные полки отвернули от реки, двигаясь уже на юго-запад. Слева медленно поднимались горы, покрытые густыми девственными лесами, но близко к ним рати не приближались, предпочитая идти степью, с ходу перемахивая вброд немногочисленные мелкие речушки. Потянуло свежестью, и Середин понял, что темный простор справа – это не далекие, темные от зелени луга, а самое настоящее море, разленившееся от жары, а потому лежащее совершенно ровным, без всяких волн, зеркалом.

Полки перешли на шаг, что означало близкую дневку. И действительно, вскоре войска вышли к очередной мелководной речке, могущей напоить тысячи людей и коней – но не способной хоть как-то задержать их движение. Доставая из котомки вяленое мясо, Олег обратил внимание, что многие бояре надевают броню. Немного поразмыслил – и начал пробиваться к княжеской свите, благо узнавали его ныне почти все и он по-прежнему считался одним из ближних советников Владимира.

Великий князь демонстративно потчевался тем же, чем и остальные – салом, холодным мясом, сырой водой. И делал это тоже как все – сидя на кинутой на землю попоне и разложив немудреную закуску на ней же. Здесь особого беспокойства не наблюдалось, а потому Олег решил лишней тяжести на больной бок не навешивать и бриганту пока не надевать.

Чуть больше часа отдыха – и кованая рать снова пошла на рысях. Пять километров, десять – не замедляя хода, конница влетела в очередную речушку, взметнув ввысь радужное облако прохладных брызг, повернула на запад, и в полках начались странные изменения. Многие ратники продолжали идти как есть – в легких рубахах, ведя в поводу заводных коней, а другие, в тегиляях, куяках, кольчугах, разбиваясь на сотни и полусотни, во весь опор торопились вперед.

Привстав на стременах, ведун нашел глазами великого князя со свитой. Нет, они никуда не спешили.

– Боярин! Боярин ведун! – окликнули его.

Олег поморщился: можно подумать, имени у него нет. Только ведун да ведун.

– И тебе здоровья, боярыня Пребрана, – поклонился девушке Середин, кивнул ее холопу и служанке. – Как настроение?

– Ты не знаешь, отчего тут все разъезжаются? Нам как поступить – остаться али за ними гнаться?

Середин пожал плечами, пнул пятками гнедую и, нагнав свиту, начал протискиваться между боярами к великому князю. Но тут его слух различил далекий колокольный звон.

– А вот и Корсунь! – громко сказал Владимир. – Как лагерь разобьем, приведите ко мне грека.

Олег начал понимать, в чем дело, и придержат гнедую, скача в общем темпе. Впереди постепенно прорисовывался город – обширное поселение на морском мысу, отрезанное от степи высокой каменной стеноп. Перед стеной раскинулись палисады – пригород из деревянных домиков с легкими загородками и небольшими возделанными участками. Было видно, как по улицам между этими постройками носятся всадники, бегают люди. Кое-где островерхие шлемы мелькали во дворах, возле распахнутых дверей. Сам город уже успел закрыть ворота, на стенах и башнях стояли лучники и время от времени стреляли вниз.

Великий князь остановился, не доезжая до палисадов, замер, оглядывая чужой город, его укрепления, башни, стены, ворота…

– Ворота греки хитро поставили, – неожиданно произнес вслух Владимир. – Боком выстроили, издалека в них ничем не попасть. А коли пороком бить, так вдоль стены ставить придется. Совсем не подойти будет.

– Что ты делаешь, великий князь! – издалека возмутился монах, подъезжая к свите. – То ведь Корсунь, град союзника и, может, скоро родича твоего, базилевса Василия. Что же ты урон чинишь, людей хватаешь?

– Это хорошо, что ты появился, грек, – спокойно кивнул Владимир. – Ступай, передай горожанам, что своим визитом почтил их великий князь Киевский Владимир, жених сестры властителя их, базилевса Василия. Желаю я здесь, в стенах их города, приезда невесты своей дождаться. Посему – пусть откроют ворота.

– Как… Как… – пару раз заикнулся Ираклий. – Как же, ничто не оговорив, сразу о приезде договариваться?

– Разве мы не договорились, грек? – повернул голову к византийскому посланнику великий князь. – Ты от имени базилевса мне руку его сестры Анны пообещал. Разве же не торопится она уже к своему супругу, ко мне то есть? Раньше встретимся – короче для нее путь станет.

– Но… Но не сказывали ничто о сроках! – вскинул руки монах. – И о Корсуне не сказывали!

– Ужели не откроют? – удивился Владимир. – То неуважение, неуважение явное к гостям честным, к родичам базилевса и ему самому. Грех спускать сие оскорбление мово родича. Боярин Борислав! Как лошадей расседлаем – забирайте их всех и отводите от города на день пути. Не то ведь всю траву округ вытравят. Забирай дружину черниговскую, да идите с табунами, от татей чужих скакунов наших берегите. Боярин Радул, место для моего шатра выбери. А тебе, боярин Колян, первый штурм сего града доверяю. Поутру и начнем.


Ведун думал, что воины русской рати расположатся в домах захваченного пригорода, но боярин Радул предпочел поставить лагерь примерно в километре от города, на берегу моря. А палисады в первый же день начали разбирать: бревна затачивали и вкапывали вокруг стоянки, солому с кровли, жерди забора и прочие деревяшки размером поменьше сваливали в кучу. Селение на глазах превращалось в пустыню, и только по натоптанным пятнам дворов, рыхлым черным прямоугольникам подполов и прямым дорожкам можно было угадать, что недавно здесь были улицы, дома, мастерские. Тела греков никто не убирал – кто-то из не успевших скрыться за стенами города решил оказать сопротивление бронированным воинам, кто-то попал под горячую руку, кого-то зарезали рабы, когда поняли, что к ним пришла свобода, а одного, как услышал Олег, запороли насмерть холопы, узнав, что у того было сразу четыре русских невольника и столько же невольниц. И, может, обошлось бы – но грек сдуру удивился, что на него ругаются из-за каких-то тупых варваров. Похоже, византиец не обладал особым интеллектом, коли завел такие разговоры в кругу приличных людей.

Удравшие в Корсунь жители не успели увезти с собой ни скотины, ни большинства припасов – а потому вечером в русском лагере вдосталь полакомились ароматной жареной убоиной, вдосталь запивая угощение вином и какой-то местной брагой.

Лестниц, веревок с кошками никто не готовил, а потому Середин подумал было, что на ближайшие дни штурм отменяется – но поутру бояре с луками и холопы со щитами стали собираться в двух местах, напротив стен, почему-то показавшихся боярину Коляну наиболее удобными для атаки. На стенах, почувствовав опасность, тоже начали скапливаться люди. Наконец все разом начали стрелять ратники, пытаясь попасть в защитников города, что прятались за каменными зубцами. Почти одновременно вперед по трое побежали холопы, левой рукой прикрываясь щитами, а в правых удерживая по бревнышку из разобранных домов. Добегая до стены, они бросали бревна, перекидывали щиты за спину и со всех ног мчались обратно. Следом спешили новые бездоспешные холопы, но уже с вязанками хвороста, потом опять с бревнами. Сверху начали плескать воду. Снизу – кидать на дровяную кучу сыромятные шкуры забитого вчера скота, поверх них – небольшие куски бревен, каждое из которых мог унести один человек, потом опять шкуры. Сверху – снова заплескали водой.

Воздух казался исчеркан сотнями ищущих добычу стрел, а земля перед стеной словно густо поросла белой оперенной травой. Однако, несмотря на непрерывный смертоносный дождь, потерь практически не было – щиты надежно защищали нападающих, а зубцы – обороняющихся. Время от времени кто-то из холопов, болезненно вскрикнув, катился с ног, а потом, прихрамывая, отбегал назад, к своим, с торчащей из голени или ступни стрелой. Со стены тоже изредка доносились стоны, свидетельствуя о метком попадании, и только один раз греку, далеко высунувшемуся с кожаным ведром, стрела вошла четко в грудь, опрокинув куда-то назад.

Через два часа стараний у стены Корсуня выросли две груды древесины в полтора человеческих роста высотой. Последние из ратников подбежали с факелами, сунули их под низ, в хворост, и очень скоро обе груды полыхнули высоченным огнем. Греки поначалу пытались залить костры водой, но когда языки пламени начали лизать верх стены – отступились.

– Это зачем? – кивнув вперед, спросил Олег одного из тяжело дышащих холопов.

– Стену прокалить, – устало ответил тот. – Иначе ломать трудно.

Огонь горел, с завыванием закручиваясь в вихрь, а в палисадах не прекращалась напряженная работа: веселые полуголые мужички, в которых невозможно было узнать храбрых беспощадных ратников, раскатывали еще целые срубы, обтесывали бревна, сбивали в навес, подпертый на углах толстыми столбами. Несколько холопов помоложе непрерывно бегали к морю за водой, выливали ее на бревна и торопились назад, чтобы вернуться с новой порцией воды.

Пламя опало только к вечеру. Стена пыхала жаром так, что это ощущалось даже на удалении в перестрел – расстоянии полета стрелы. Грубо сработанный, пахнущий водорослями навес к этому времени обшили сверху все теми же сырыми шкурами, которые вдобавок щедро залили все той же морской водой.

Утром навесы выдвинули к стенам: три десятка холопов, забравшись внутрь, поднатужились и поволокли вперед. Греки стреляли с яростью обреченных, но стрелы бесполезно застревали в толстой крыше. Несколько человек тут же принялись долбить стену кирками и ломами, остальные принялись укреплять навес – сооружать более прочные стены из подносимых бревен, делать снизу второй накат.

Горожане дважды вылили сверху по бочонку горящей смолы – да мокрые шкуры не занялись. Потом на навесы стали скидывать камни – но удары средних валунов навесы выдержали, а более тяжелые византийцам, по всей видимости, затащить на стену не удалось.

Собственно, в этом на долгие дни и стала заключаться война. Русские построили еще два навеса и поставили их вплотную рядом с первыми и терпеливо расковыривали прокаленную кладку, время от времени с помощью длинной кривой ложки поливая крыши водой. Греки тоже регулярно поливали навесы – но горящей смолой; скидывали сверху камни и горящие вязанки хвороста и жердей, стреляли по бегающим холопам.

Ратники неспешно сколотили из бревен десяток толстых щитов и ступеньками выставили их, подперев жердями от крайней избы до самых навесов. Теперь перемещаться к месту работ и обратно можно было короткими перескоками – греки просто не успевали выстрелить. Еще напротив ворот города, на безопасном удалении, постоянно дежурили сотен двадцать бояр – на случай, если корсунцы решатся на вылазку, чтобы разрушить осадные навесы. Но греки не рисковали, а потому общие потери за первые десять дней составили всего пять человек – и то легко раненных. На четвертый день из горных лесов холопы привезли длинные хлысты пирамидальных тополей. За пару дней ратники связали похожие на козлы для пилки дров станины, закинули на них хлысты комлями вперед, привязали к поперечной балке, положенной в верхнюю у-образную выемку. На сам комель примотали корзину, в которую до краев набросали камни с побережья, на длинный конец хлыста прибили большую кожаную петлю. На третий день хлыст оттянули назад, в петлю положили гранитный валун. Один из мастеровых кувалдой выбил клинышек, на котором крепилась оттягивающая петля – тяжелый из-за камней комель стремительно пошел вниз, длинный отрезок ствола с петлей – вверх. Ш-ш-ш-ших – и под радостные вопли ратников пудовый валун, промелькнув в воздухе, ухнулся куда-то за крепостную стену[15]. К вечеру были готовы еще семь камнеметов, которые принялись забрасывать валунами ближние к навесам башни. Получалось плохо: из десяти камней семь улетали в город, пара попадали по стенам, и только один врезался в башню – но каждый раз в другое место, поэтому видимых повреждений не проявлялось.


Так и тянулись дни войны – бояре, постояв в сторожевом отряде, от нечего делать ходили к городу пострелять из луков, ездили с холопами в степь на охоту или вовсе отправлялись в горы, в лес. Олег, от которого не просили даже подобной простенькой службы, на вторую неделю снял повязку и купался, загорал, а вечерами отправлялся на княжий пир – пить вино, заедать мясом и сухофруктами, слушать разные сказки и небылицы, которыми со скуки развлекали друг друга и великого князя бояре, а потом вместе с Радулом и еще несколькими отправлялся спать в правое крыло княжеского шатра.

В конце третьей недели подошли ладьи, что отвозили в Киев пленников и добычу. С ними прибыли четыре тысячи варягов и припасы. Олег понял, что теперь Владимир сможет сидеть у стен Корсуня хоть до самой зимы.


Первое событие, что внесло хоть какое-то разнообразие в жизнь лагеря, случилось на тридцатый день осады. Уже после пира, отправившись спать, Олег внезапно почувствовал слабый нагрев креста. Встрепенувшись, он повел рукой в стороны и ощутил, что колдовское воздействие идет снаружи, от стены палатки.

– Сейчас сцапаем чародея… – Пытаясь ступать как можно тише, ведун вышел из правого крыла, бегом промчался до входного полога, развернулся. Услышав шум, кинулась от парусиновой стены какая-то темная фигура, но Олег в два прыжка нагнал лазутчика и, сбив с ног, уселся сверху. Выдернул нож и прижал к его горлу. Противник жалобно пискнул знакомым голосом, и Середин наклонился вперед, пытаясь разглядеть его лицо в слабом свете звезд.

– Рада, ты?

– Я, боярин.

– А чего ты тут делаешь?

– Что за шум? Что тут случилось? – заворочались отдыхающие неподалеку ратники.

– Ничего, споткнулся я! – громко ответил Середин и убрал нож. – Ты чего тут делаешь? Только не ври! Я колдовство за версту чувствую.

– Я… Я приворотного порошка принесла…

– Чего?!

– П-порошка привор-ротного, – внезапно начала заикаться девушка. – З-знах-харь сказывал, б-ближе к т-тебе насыпать надоб-бно. Иначе п-подействует с-слаб-бо.

– Кого привораживаешь-то? – Олег спохватился и встал с девушки, помог ей подняться и слегка отряхнул. – Извини, что так. Не разобрал спросонок.

– Т-тебя, б-боярин…

– Меня? – осекся Середин. – Зачем?

– Т-ты и не смот-тришь совсем, – всхлипнула Рада. – Мимо ходишь, не замечаешь. Сколько раз рядом был, а ни слова не сказал. Я п-понимаю, чт-то холопка… Я н-не прошу ничего. Но хоть с-слово ласковое с-сказать…

Ее речь быстро превращалась в надрывный плач, и ведун закрутил головой: в палатку вести нельзя, там куча народу. Здесь тоже всё людьми завалено, головы уже поднимают.

– Не реви… – Он схватил Раду за руку и потащил к морю. – Не реви…

Просьба оказалась воспринята как намек, и девка завыла в голос:

– Лю-ю-юб ты мне-е… Лелио отрави-и-ил… Не смо-от-ришь.

– Да тише же ты, – остановившись, Олег обернулся, взял ее лицо в ладони, наклонился вперед, ткнулся кончиком носа в ее нос. – Ты видишь, я же здесь, рядом. Ну, так что?

Он коснулся губами ее соленых губ, и Рада наконец-то перестала скулить, вернувшись к тихим всхлипываниям. Ведун снова повлек ее за собой, подальше от отдыхающих воинов, на теплый после долгого дня прибрежный песок.

– Ну, и чего ты на меня наколдовала? – спросил он, когда они, миновав стражу, выбрались за частокол и их голоса уже никого не могли потревожить.

– Чтобы ты стремился ко мне, как голубь к голубке, как птенчик в гнездышко, как нитка к иголочке. Чтобы день и ночь видел пред собой губы мои сахарные, чтобы желал тела моего белого…

– Странно, – пробормотал Олег. – Я и вправду вижу перед собой твои сахарные губы.

Он наклонился к ней и снова поцеловал. Потом снова и снова, пока Рада наконец не перестала всхлипывать.

– Ну, ты как? Теперь всё хорошо? – отстранился он.

– Порошок-то как сильно действует, – в ответ пробормотала девушка и, потянув его за руку, опустилась на песок, откинулась па спину. – Губы сахарные и тело белое.

Чувствуя, как пульс с силой колотит в виски, а плоть напрягается до каменной твердости, Середин поддался и лег рядом. Сжал ладонью мягкую грудь, потом скользнул рукой вниз, нашел обнаженную ногу, потянул край платья наверх, одновременно целуя лицо и шею девушки. Рада тяжело дышала, закрыв глаза и закинув голову. Казалось, она не осознавала вокруг себя больше ничего, кроме его губ и пальцев, медленно продвигающихся по бедру вверх, уже ощущающих жесткие кудрявые волосы, горячую влагу. Олег понял, что если сейчас, немедленно не развяжет штаны – на них появится лишняя дыра. Он отдернул руку, быстро расстегнул ремень, откинул, схватился за кончик веревки, распустил узел, наполовину стащил порты.

– Ну… Где же ты… Где… – прикусив губу, тихо простонала девушка.

Молодой человек снова прильнул к ней, целуя, перекатился сверху, раздвинул ее ноги своими и… Ощутил на горле холодное острое лезвие.

– Ты просто оглох от удовольствия, русский… – Нажатие клинка вынудило его подняться. – Ну, теперь тя ждет много удовольствия.

Рада, почувствовав неладное, открыла глаза и замерла от ужаса – с поднятым подолом и распахнутым ртом.

– Бабу взять?

– Морока…

Промелькнул меч, опускаясь рукоятью ей на голову, и холопка упала обратно на песок.

– А ты – руки вытяни вперед…

Клинок опять сильно прижался к горлу, и Середин, стиснув от ненависти зубы, поднял руки, сведя их перед собой. Наконец-то перед ним показался один из нападавших – гладко выбритый, в безрукавке из толстой кожи с нашитым на солнечное сплетение медным диском, в плотно облегающих штанах и небольших сандалиях. С толстого ремня свисали короткий меч и кинжал почти такой же длины. Грек старательно смотал запястья ведуна веревкой, затянул узел, дернул за длинный свободный конец.

– Давай, штаны поднимай. Я, что ли, их за тебя понесу?

Покраснев от унижения, ведун наклонился, тут же получил пинок сзади и упал на песок. Сзади радостно засмеялись.

– Перестань, Анастас, – попросил первый. – А то мы его до утра не доведем. А ты вставай, – дернул он за веревку. – Подтягивай штаны и пошли.

Помогая себе связанными руками, Олег встал, наклонился, ухватился за край порток, подтянул их до пояса. Первый грек опять рванул веревку, и Середин, старательно удерживая свою одежду от падения, пошел за ним, время от времени подгоняемый пинками в спину.

Вели, его естественно, к Корсуню – откуда еще могли взяться охотники за пленниками, которые не берут женщин? Им не невольник, им язык нужен. Будут теперь пытать, пока не вытянут всё, что Олег знает о русском войске и княжеских планах.

Берег начал постепенно подниматься – тайный ход из крепости выходил, само собой, не вперед, на всеобщее обозрение, а к морю и где-то дальше, чтобы осаждающие не замечали. Гору, на которой стоял Корсунь, за века изрядно подточило волнами, и край ее превратился в широкий пляж.

Поэтому откос, ведущий к городу, был довольно крут. И высок. Поначалу всего в сажень, он скоро превысил рост человека, а потом стал еще выше.

– Ой… – оступился ведун, упал на колени, потерял равновесие и покатился вниз.

На миг натянулась веревка, но грек пленника не удержал, и она упала следом, ведуну на голову. Середин забился под берег и затаился.

– Тихо! – прошептал грек наверху. – Тихо… Нет, не убегает. Разбился, что ли? Проклятье, аколуф две гривны за пленника обещал. Или живой? Ну-ка, погоди.

Ведун слабенько, жалобно застонал.

– Анастас, здесь погоди. Сейчас я его…

Осторожно нащупывая на склоне опору и поминутно оглядываясь, грек полез вниз. Олег не высовывался, пока горожанин, убедившись, что песок совсем близко, не спрыгнул. В тот же миг Середин выступил вперед и вытянутым указательным пальцем ткнул еще не сориентировавшегося врага в глаз. Тот взвыл, схватился за лицо – ведун обеими руками вцепился в рукоять его кинжала, рванул вверх, вынимая из ножен, и тут же толкнул вперед, всаживая в грудь по самую рукоять. Лазутчик дернулся, издав звук, будто икнул, и отвалился назад.

– Ты где? – настороженно спросили сверху. – Нашел русского?

Середин тем временем чуть подвыдернул меч, прижал руки к лезвию, заелозил по нему веревками. Те стали расползаться, но медленно – слишком много было их намотано. А сверху уже посыпались мелкие камушки – спускался второй грек.

– Ну же, ну… – удвоил ведун усилия.

Совсем рядом ткнулись на песок сандалии, Анастас облегченно вздохнул. В этот миг последние путы наконец-то сползли у ведуна с запястий – Середин рванул меч до конца и взмахнул им, нанося удар плашмя по лбу повернувшемуся врагу.

Бац! Тот аж подскочил в воздух и рухнул на спину. Олег наклонился, расстегнул на нем ремень с оружием, рванул к себе и отшвырнул в сторону. Грек попытался встать. Бац! – и опять полетел на песок. Середин подцепил длинный обрывок веревки, за который его тянули в плен. Мотая головой, Анастас начал подниматься. Бац! Середин пнул его в бок, заставляя перевернуться на живот, прижал острием клинка:

– Руки за спину! Обе!

Пленник выполнил команду. Опустившись на колено, Олег туго стянул ему руки вместе, потом приподнял за загривок, поворачивая и прижимая к откосу:

– Доволен, да? Взяли, да? Ты хоть знаешь, с-сука, что в такие моменты даже змея человека не жалит? Ты это понимаешь? Нет? Ну, я тебе сейчас объясню…

Середин приподнял ему безрукавку, завел меч в штаны, резко рванул вниз, распарывая ткать почти до колена. Завел клинок под болтающееся хозяйство, которым тоже иногда полезно думать, приготовился резать.

– Не надо! Не… не… Я всё… Я отдам… Я заплачу… Я всё скажу.

– Ничего мне от тебя не нужно, – утешил грека ведун и уже начал вспарывать ему кожу, когда пленник жалобно взвыл:

– Я скажу, как город взять!!!

Этот крик души заставил-таки Олега удержаться от последнего движения.

– Ладно, говори, – предложил он. – А я подумаю.

– Колодцы… – сдавленным голосом простонал Анастас. – На восток от города. По ним вода в город течет. Перекопай и перейми воду… Корсунь сдастся…

– Ладно, – отступил от него Середин. – Поверим.

Он прошел по пляжу, отыскал пояс пленника, снял оружие с грека, забрал у него и перепоясался своей саблей. Потом пихнул горожанина в спину:

– Пошли. Дорогу знаешь.

И они потопали вдоль прибоя. Олег всё время посматривал в правую сторону, но Рады так и не заметил. Скорее всего, она уже давно очнулась и ушла.

– Кто идет?! А ну, стой!

– Я это, советник княжеский, Олег! – подал голос Середин. – Лазутчика поймал.

– К тыну подь поближе. Дай, погляжу. А-а, ведун, – узнал его стражник. – А это кто без штанов-то?

– Он не без штанов, он без совести, – ответил Олег и толкнул пленника: – Давай, топай.

Середин довел его до шатра, пропустил внутрь и громко позвал:

– Не спишь, великий князь? Эй, княже!

– Кто там беспокоить меня в такой час смеет… – Дрогнул полог, закрывающий вход в левое крыло, и в длинной рубахе с красным шитьем понизу появился Владимир. – Ну, коли без повода почивать мешаете, тревожа…

Он замер, увидев незнакомого воина без штанов, перевел вопрошающий взгляд на ведуна.

– Говори, – дал пленнику оголовьем меча промеж лопаток Олег.

– Колодцы от города с восточной стороны копаны, – понурил голову пленник. – Коли трубы перенять, град наш без воды останется.

Великий князь поднял голову к матерчатому потолку и довольно захохотал.


Поиски труб начали при большом стечении скучающих ополченцев и получивших свободу греческих невольников. Пришел даже обычно нелюдимый монах. Анастас, которому выдали атласные, но сильно потертые портки и развязали руки, бродил неуверенно вдоль берега, крутил головой:

– Не знаю, где-то здесь…

То ли и вправду точно не знал, то ли за ночь успокоился от первого страха и родной город предавать передумал.

Внезапно Владимир, быстро уставший наблюдать за этой маетой, оглянулся на воинов и громко провозгласил:

– Слышал я, бог христианский по силе всех иных превосходит! Так вот слушайте! Коли бог этот Корсунь мне ныне же отдаст… Я крещусь!

Все дружно обратили взгляды на город. Там на стенах столпилась изрядная толпа, с тревогой наблюдающая за поисками ратников, но сдаваться никто пока не спешил. Некоторые из бояр со смехом повторили зарок своего правителя – однако даже это ничего не изменило. Середин вздохнул и пошел к береговому откосу – искать ивовую лозу.

Лозоходством специально он никогда не занимался, но несколько раз по нужде методикой этой пользовался – и получалось. Но не всегда. Поэтому, выбравшись наверх с рогатиной из тонких веток, Олег никому ничего говорить не стал, а просто зажал ее в руках и мелкими шажками двинулся на север, пересекая все возможные линии, ведущие к городу с восточной стороны. Однако ратники, только что наблюдавшие за растерянным греком, почему-то все дружно повернулись к ведуну, тем самым жутко его нервируя.

Он прошел от откоса метров десять, когда кончик развилки вдруг полез вверх, словно зацепившись за невидимую нить. Еще два шага – лоза опустилась. Олег остановился, отступил назад – поднялась.

– Здесь… – тихо сказал он. – Здесь копайте.

– Ну! – послышался зычный голос великого князя. – Не слышали, что ведун мой молвил? Копайте, копайте!

Двое холопов с заступами немедленно взялись за работу, а Середин двинулся дальше, и метров через двадцать лоза опять потянулась кончиком вверх.

– И здесь… – топнул он ногой.

Олег отправился дальше, уйдя еще метров на триста, когда позади раздался радостный крик:

– Вода-а!!!

Ведун облегченно перевел дух, откинул ветку в сторону и пошел обратно.

– Вода! – послышался крик от второй ямы.


– …Когда русские перекрыли тайные водоводы к Херсонесу, базилевс, – склонив перед императором голову, докладывал Ираклий, – горожане размышляли всего час. А потом, не доводя себя до напрасных мук, они сдались…

– Дальше, – сохраняя внешнее спокойствие, кивнул Василий.

– Войдя в город, великий князь тут же призвал меня к себе и вежливо сообщил, что с нетерпением ждет свою невесту и никак не понимает, почему ее еще нет. Он сказал, что ждет ее в Корсуне… Прости, в Херсонесе… еще две недели – четырнадцать дней. Если она не приплывет, Владимир пойдет за ней прямо сюда. И сделает с Константинополем то же, что и с Корсунем.

– Как мыслишь, монах, – поджал губы правитель Византии, – он не лжет? Может, пугает попусту?

– Немало лет назад полоцкий князь отказал ему в руке своей дочери. Владимир пришел к Полоцку, город взял, отца и братьев Рогнети казнил, ее увел и женился, как хотел.

– Похоже, этот варвар умеет держать обещания, – потер шею базилевс. – У него много сил?

– Он привел под Херсонес сорок тысяч бронированной конницы, несколько тысяч варягов и сто ладей. Еще у него есть пятнадцать тысяч пленных легионеров, которые уже не раз бунтовали против империи и легко согласятся взять Константинополь в обмен на свободу. Но должен упредить, величайший, что киевский князь способен поднять в седло втрое более бояр, ибо на перехват Фоки он созывал ополчение токмо из южных княжеств.

– Ты не мог бы, Ираклий, сообщить мне хоть что-нибудь приятное? – попросил Василий.

– Да, могу, – тут же согласился монах. – Перед отъездом князь обмолвился, что ради брака с порфирородной Анной он готов принять крещение и даже просил прислать с ней поболее волхвов, как русские называют священников.

– Так это же все меняет! – с огромным облегчением вскинул руки базилевс. – Стало быть, мы отдадим свою любимую сестру не диким язычникам, а в любящие руки истинных христиан.

– Но прости, величайший! – вскинулся ключник. – Ведь ты отказал в ее руке даже Оттону Великому, императору Священной Римской империи, как недостаточно родовитому…

– Заткнись, Юстиус, – взвыл базилевс. – Оттон не мог привести под стены Константинополя стотысячную армию, а Владимир способен сделать это уже через месяц. Если в обмен на сестру мы получим покой и союзника, это будет уже немалой победой. А коли русского удастся уговорить вернуть Херсонес, то я стану месяц еженощно молиться снизошедшему к нам провидению.


Ни одно из зданий тесного Корсуня Владимир Святославович не счел удобным для проживания, а потому поставил княжеский шатер посреди торговой площади, заняв ее целиком. Подступы со всех сторон охраняли ратные дозоры – по пять оружных холопов. Бояр в охрану не ставили – хотя сдавшийся город и считался враждебным, опасаться тут, по большому счету, было некого. Когда есть воля к сопротивлению – горожане сопротивляются на стенах, а не распахивают ворота.

Олега на площадь пропустили без вопросов, но стража у входа в шатер ведуна задержала, после чего один из холопов заглянул внутрь и громко объявил:

– Боярин Олег к великому князю!

Не дожидаясь разрешения, Середин шагнул за полог. Он здесь всё-таки не только гостем, но и жильцом числился.

Владимир полулежал на широком римском пиршественном ложе, прикрыв глаза влажной повязкой.

– Ты ли это, ведун? – слабым голосом сказал он.

– Я, великий князь, – кивнул Олег. – Ужели все глазами мучаешься? Может, дозволишь помочь?

– Много округ меня знахарей, ведун, – сняв повязку, покосился на вход Владимир, после чего взял со стола грамоту и принялся ее просматривать, время от времени что-то отчеркивая небольшим угольком. – Самые мудрые – и те ничего сотворить не смогли. Видать, до могилы слепым совсем останусь.

– А до свадьбы не заживет? – не вытерпел от подколки Середин.

Владимир поднял взгляд на него, потом перевел на полог, за которым почти наверняка слышали каждое слово холопы, сжал кулак:

– Смеешься над увечным?

– Нет. Просто невеста приплывает.

– А ты откель знаешь?

– Сам подумай, великий князь. А кто еще по нашему морю под пурпурным парусом может плыть? Все епископы и попы корсуньские уже на улице перед портом собрались.

– Вот греки! – вздохнул киевский правитель, скручивая грамоту. – А мне ничего не сказали. Хоть в мелочи, а всё едино пакость сотворить норовят. Надобно идти встречать невестушку. Вели в колокол набатный бухнуть, пусть бояре тоже сбираются княгиню будущую вниманием почтить.

Между тем, три греческих корабля, похожих на гигантские куриные яйца, положенные набок и покрашенные в коричневый цвет, медленно продвигались к городу, разбивая тупыми носами мелкие волны. На корме каждого судна между двумя рулевыми, каждый из которых управлял своим веслом, стоял кормчий, пытаясь сквозь парус и толпу пассажиров разглядеть верное направление.

На носу того из них, что гордо реял драгоценным пурпурным парусом, на небольшой площадке с обтянутыми кожей перилами из толстых жердей стояла в окружении нескольких священников и двух служанок порфирородная Анна, не без тревоги ожидая своего нового будущего, которое должно начаться на причале пышного Херсонеса.

– Как же ты жить станешь среди варваров и язычников, дитя мое, – совсем не к месту вздохнул ее духовник Никифор. – Сказывают, обитают они в земляных ямах, едят сырое мясо, а дочерей своих приносят на алтари идолов в лесных капищах.

– Если они приносят своих дочерей на алтари, святой отец, – не выдержала невеста, – то христианнейшие греки приносят своих дочерей в жертву на постели варваров.

– Оставь, отец Никифор, – вмешался монах. – Русские дики, но не нищи. Посему кушать княгиня будет с серебра, пить из золота, а ходить в бархате. Не нужно пугать понапрасну высокочтимую Анну.

– Вы еще скажите, отец Ираклий, – съязвил духовник, – что они все одеваются в шелка и атласы.

– Больше в шелка, – невозмутимо кивнул монах. – Дикие степняки и русские убеждены, что насекомые разные не переносят сей заморской ткани. Так что каждый из них, как ни нищ, а завсегда имеет шелковое одеяние, меч и серебряную ложку.

Духовник стыдливо притих, но вместо него к монаху наклонился епископ Измирский Иннокентий:

– А зачем им ложки, отец Ираклий?

– Они считают обязательным есть токмо своей посудой. Посему русские завсегда носят с собой серебряные ложки, всячески их украшая, а степняки – серебряные чаши для молока и разного варева.

– Отчего же ты не сказал о том ранее? Коли нам придется жить в этом варварском мире, надобно было запастись всем нужным.

– Не беспокойтесь, отец Иннокентий, – поморщился монах. – Голодным не останетесь. Русские едят ложками и ножами, и постоянно то и другое носят на поясе. Что скажут христиане, коли увидят своих пастырей в таком виде?

– Спустить парус! – громко приказал кормчий, и это означало, что путь кораблей подходит к концу.

Анна невольно пробежала руками по телу: темно-вишневая епанча из верблюжьей шерсти полностью прятала от нескромных глаз шелковую камису гордого красного цвета. Из-под низкого подола выглядывали только кончики туфель из мягкой, плотно облегающей ногу замши. Волосы собраны на голове в высокую кичку и сколоты длинной, украшенной рубинами булавкой, которая удерживала и газовую вуаль.

Когда она сойдет в Херсонесе, нужно будет обязательно ополоснуться после долгой поездки по морю. Мелкие брызги, проникающие везде и всюду, просолили всё тело, сделав кожу сухой и шершавой. Быть может, это будет последним омовением в ее жизни. Кто знает, умеют умываться в этой странной далекой Руси?

Рулевые навалились на весла, заставляя судно повернуться боком, с борта на причал полетели канаты, портовые служащие навалились на веревки, подтягивая корабль к причалу. Моряки споро разобрали часть жердяной надставки, загрохотали сходни. Все расступились – кто же посмеет забегать вперед порфирородной?!

Анна степенно прошла вдоль борта, спустилась на выложенный известняковыми плитами причал. Остановилась, глядя на встречающих и давая время свите спуститься следом. То, что ее встречали не местные греки, было понятно сразу. И всё-таки это были не те варвары, которых она ожидала увидеть: грубых дикарей с дубинами и топорами, грязных и злобных, что наваливались толпами на непобедимые византийские легионы, задавливая умелых воинов своим числом. На причале стояли голубоглазые и кареглазые бородачи в кольчугах и пластинчатых доспехах, с перетянутыми ремешками волосами, либо бритые налысо и прячущие головы под маленькими округлыми шапочками. Кто же из них великий князь Владимир?

– Ираклий, – тихо спросила она. – Мне говорили, что все русские дикари всегда ходят в шкурах. А эти…

– Тебе говорили чистую правду, порфирородная, – так же тихо ответил монах. – Русские действительно ходят в шкурах. Шкуры сии купцы называют мехами, и ценятся они везде куда выше пурпура. Ныне дружина княжеская в походе, оттого и одета попроще.

– Велик бог христианский! – неожиданно громко воскликнул один из встречающих, остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой, одетый не в доспех, а в длинную облегающую куртку, расшитую золотыми нитями. – Я вижу невесту свою христианскую! Чудо! Случилось чудо!

Стоящий рядом с ним высокий парень в синей атласной рубахе болезненно поморщился и отвернулся, а остроносый двинулся вперед:

– Велик бог христианский! Он наградил меня новыми глазами и прекрасной невестой!

– Это он, – шепнул в самое ухо Ираклий, и Анна замерла, разглядывая будущего мужа.

Тот оглянулся, взял какой-то сверток у подбежавшего слуги, повернулся к ней, тихо сказал:

– А ты и правда, оказывается, красива, – после чего громко воскликнул: – Вижу, озябла ты на ветру, невестушка, – и набросил ей на плечи легчайшую горлатную накидку из горностая.

«Ну вот, – подумала Анна, – я уже тоже хожу в шкурах». И ее пробил нервный, с трудом сдерживаемый смех. Однако русские восприняли улыбку на губах невесты своего правителя совершенно иначе, и город содрогнулся от приветственных криков.


Венчались они в храме Корсуня тем же вечером. Похоже, она взаправду понравилась великому князю, и ему не терпелось осуществить свое право освященного богом мужа. А утром вместо прежнего, греческого платья ей принесли новое: расшитую разноцветными нитями длинную рубашку, отличимую от камисы только воротом, широкую жемчужную понизь для волос, шушун – странное свободное платье из плотной ткани с бархатной грудью, сверкающей десятком нашитых самоцветов и атласными вставками на юбке, коты – низкие сапожки с войлочным, украшенным перламутровыми накладками, верхом. Отныне Анна становилась русской.

Тем же утром они отплыли из Херсоиеса. Огромный флот из ладей – каждая размером с два жилых дома – тронулся на север прямо через морской простор. Ничего не боясь, варвары неслись под полными парусами даже в ночном мраке, а потому утром уже входили в устье Борисфена. Здесь, против течения, корабли шли намного медленнее, поднимаясь в день всего верст пятьдесят и ночуя на берегу – а потому двигавшаяся посуху конница нагнала их уже на четвертый день и дальше постоянно скакала рядом, вдоль берега, вселяя спокойствие своей железной мощью. Поэтому, когда еще через два дня ладьи остановились у порогов, мимо которых командам пришлось тащить суда волоком, на дубовых катках, Анна без всякой опаски наблюдала за дозорами печенегов, издалека следящими за переправой. Тем, видать, и хотелось бы подорожное с путников спросить – да как бы с самих последние штаны не стряхнули.

За порогами неожиданно подул свежий попутный ветер, разогнав ладьи, и остаток пути они проскочили всего за два дня.


О том, что русская столица заметила возвращение своих защитников издалека, возвестил звон колоколов. Передовая ладья приткнулась к берегу версты за три от города – там, где многотысячное войско могло спуститься навстречу своему правителю. Моряки бросили на берег сходни, великий князь, подав руку Анне, спустился к подведенным коням, украшенным шитыми серебром попонами, подождал, пока в седло поднимется жена, затем легко запрыгнул сам и встал на стременах:

– Слушайте меня, други! Славным походом оказался для нас путь на Корсунь и обратно. Не посрамили мы Отчизны своей, не опозорили земли русской. И добычу привезли неплохую. Однако же для меня высшей наградой стала жена моя, княгиня ваша Анна византийская. Посему не стану я доли своей из добычи брать. Ваша она, бояре, до последнего златника!

– Слава!!! – восторженно завопили воины. – Слава князю Владимиру!!! Слава княгине Анне!

Женщина почувствовала, как у нее загорелись уши. Не от стыда, как бывало иногда в далеком детстве, а от гордости. Ведь это ее ныне славит огромная армия, ради нее отказывается от добычи ее законный муж.

Ряды кованой рати разошлись, открывая проход для правителя с супругой – и они первыми въехали в ворота Киева, ведя за собой победоносные войска. Анна, величественно кланялась восторженно кричащим смердам, иногда улыбалась кому-то, чтобы счастливчик мог потом до старости рассказывать об этом своим друзьям и знакомым, кое у кого принимала цветы. Воспитанная в Византии, она знала, что мнением тупой толпы пренебрегать нельзя – именно ее настроения станут решающими во время очередного переворота или бунта. В черни нужно воспитывать любовь, если не хочешь, чтобы тебя повесили на перекладине при первой возможности. Бывают случаи, когда только толпа становится единственной защитой и опорой высокородной особы.

Она исполняла свою привычную обязанность – и в то же время с изумлением смотрела по сторонам, на каменные башни и стены, на многоэтажные срубы вдоль улиц, на мощеные дороги, золоченые крыши, слюдяные окна, яркие флаги на островерхих шатрах. На стены далекой цитадели, до которой было еще ехать и ехать. Господь всемогущий! Если этот город считать варварской берлогой – тогда что такое Никея, Смирна или Андрианополь? Куриный насест?

Наконец улица оборвалась, влившись в широкую площадь перед детинцем, плотно забитую многотысячной толпой. Великий князь, зачем-то придерживая жену за руку, доехал до распахнутых ворот внутренней крепости, развернул коней и вскинул ладонь, призывая к тишине.

– Смотрите! Сие Анна византийская, жена моя пред богами и людьми, княгиня ваша!

Толпа дико и неразборчиво, но восторженно взревела. Люди махали руками, подбрасывали шапки. Но князь опять вскинул руку, и площадь быстро затихла.

– Слушайте меня, други! Слушайте, люди русские, слушайте, дети мои! Жена моя Анна вере христианской предана всей душой. Посему, из любви к жене своей, из благодарности за исцеление свое от недуга страшного и из-за чудес, богом греческим явленных, порешил я отныне веру христианскую принять, и вас к тому всех призываю!

«Неужели? – чувствуя, как в груди нарождается горячий ком, подумала женщина. – Неужели это всё ради меня? Неужели он и вправду полюбил меня с такой силой? Господи, Господь мой милостивый… Какая я счастливая!»

– Слушайте меня, други! Слушайте, люди русские, слушайте, дети мои! Слушайте сами и передайте другим: ежели не придет кто завтра к полудню на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне до века врагом!

Краткая, но доходчивая проповедь христианства была окончена. Великий князь, прихватив повод лошадки своей супруги, поворотил скакуна и въехал в детинец.

– Здрав будь, княже, – с поклоном принял у него коня Синеус. – Баня ныне топлена, стол в палате верхней накрыт, перина на кровати в опочивальне поменена, а пол я мятной водой повелел помыть.

– Я знаю, что ты молодец, тиун, – перевел дух Владимир. – Посему тебе самое важное и поручаю. Два дела сполни. Ныне холопов к реке пошли. Как волхвы и служители греческие с ладей сходить станут, пусть всех упреждают, чтобы завтра к полудню на реку шли народ киевский крестить. А то грек опять их у себя поселит, спрячет от глаз людских. И не узнают про долг свой. Не самому же мне обряд сей творить? И еще. Завтра преданных самых холопов в полдень в святилище пошли. Как народ в реку полезет – пусть в Днепр Перуна кривоногого скатят, да плетьми гонят куда подальше, пока с глаз не уплывет. А остальных идолов пусть рубят, да в поленницу складывают. Не нужны боле.


Новый день выдался, как на заказ – светлый, теплый, безветренный. Князь Владимир стоял у стены Киева, у северных ворот, а далеко внизу, под горой, выше причалов для торговых кораблей, толпилось людей русских без числа. Они вошли в воду и стояли там кто по шею, кто по грудь. Подростки сидели в воде у берега, некоторые женщины держали младенцев, многие взрослые киевляне бродили, словно не находя места, но везде, куда они ни шли, у воды стояли священники, совершая молитвы.

– Ты считаешь это обращением в новую веру, княже? Ты привел в город тысячи победителей, которые сейчас за тебя готовы порвать всех и каждого, ты отказался от своей доли, тем вдвое увеличив их добычу. Против тебя сейчас в Киеве даже собака тявкнуть побоится – враз желающие найдутся шею свернуть. Потому-то все в реку и полезли.

– А ты почему здесь, ведун? – не оборачиваясь, спросил Владимир. – Ты не желаешь принять от меня истинную веру?

– Наверное, приму, – кивнул Олег. – Но сперва ответь мне на один вопрос, князь Киевский. Ты клялся принять веру христовую, когда просил бога отдать тебе Корсунь. Потом – когда он вернет тебе зрение. Потом – когда собрался жениться на византийской принцессе. И, наконец, сегодня ты звал народ креститься вместе с собой. Так скажи, княже, – а когда ты намерен креститься сам?

– Я? – На этот раз Владимир соизволил повернуть голову к ведуну. – Никогда. Не собираюсь изменять вере отцов, что не первый век от победы к победе, от богатства к богатству нас ведет. Что родилась от земли русской и с молоком матери во мне выросла.

– Тогда зачем все это? – указал на реку Олег.

– А ты забыл, ведун, как всего три месяца назад какой-то жалкий волхв меня чуть со стола княжеского не сковырнул?

– Но ведь нет этого волхва более!

– Плохим князем я бы был, ведун, коли просто победой ограничился. Победить мало. Надобно всё так сотворить, чтобы опасность истребленная снова зародиться не смогла. Посему отныне в пределах русских не волхвы, а попы будут сидеть, что главному митрополиту подчиняются. Никто из них от себя, от своего бога лишнего сказать не посмеет – не то его самого тут же другие, верные попы изведут. Один бог, один хозяин. Так надежней, и в руках держать проще.

– А если через священников базилевс начнет тебе свою волю диктовать?

– Ужели ты не понял, ведун? Царьград – не Рим. Коли что не так – дружину на коней посажу и через месяц там буду. Поверь, кованые сотни смогут быстро показать, кто из нас с базилевсом действительно прав.

– Мечом ты можешь покорить тело, но не душу, княже, – вздохнул Олег. – Ты думаешь, хоть кто-то из тех, кто сидит сейчас в реке, действительно уверовал в нового бога?

– Какая разница, ведун? – пожал плечами великий князь. – Вера не от бога и не от людей идет. Она идет от земли русской, земли-матушки. Не святилища делают молитвенные места священными. Наоборот – на священных местах воздвигают идолов. Я велю сносить капища, а на их местах строить церкви. И люди станут приходить на те же места, где веками молились их предки. Они увидят в церкви тех же богов – но нарисованных на досках, а не вырезанных из дерева. Летом в церкви прохладнее, а зимой теплее. В них красиво, много золота и бронзы. Греки умеют красиво петь и одеваться. Людям понравится. Они привыкнут.

Они начнут молиться земле новым способом. Но теперь больше нигде не появятся волхвы, которые считают себя умнее других, которые становятся главными и незаменимыми в своих святилищах и на которых нет никакой управы. Власть должна быть одна! Княжеская! И никаких других.

– Может, ты и прав, княже, – молвил Середин. – Да токмо берегини наши для греков дьяволицами станут, травники – бесами, полевики – нечистью болотной. Даже из Бабы-Яги – и то пугало сотворят.

– Не может такого быть, – отмахнулся Владимир. – То ж от веков наши помощники!

Олег в ответ только вздохнул. Потом спросил:

– Скажи, княже, а сумки, с которыми я к тебе приехал, вещи и припасы мои где?

– У тиуна спроси, он куда-то убрал. Ты, никак, уезжать собрался?

– Я ведун, великий князь. Ведун, а не отшельник. Для меня в христианстве места нет.

– Смотри, не прогадай.

– Никогда не знаешь, чем обернутся сегодняшние благие намеренья, княже. В пути увижу.

– Ну, что же. Тогда прощай, ведун. Коли надумаешь вертаться, советчиком моим называйся. Пропустят.

– Спасибо на добром слове, княже. И тебе – прощай.


Послы | Креститель | Эпилог