home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Едва продрав глаза – часов в одиннадцать, – я тут же набрал номер издательства.

– «Мирная семья», – ответил женский голос.

– Измайлову Лену можно к телефону?

– Минуточку.

Я заволок аппарат к себе на постель и накрылся одеялом с головой, ловя последние мгновения уходящего сна. По-моему, видеотелефоны никогда не получат распространения, как бы ученые ни старались. Хорош бы я сейчас был на экране в редакции! Да мало ли других ситуаций, когда отвечаешь на звонок? Девичья головка рядом на подушке, спущенные штаны, опухшая щека. Да просто беспорядок в комнате! Попробуйте представить свою жизнь под постоянным прицелом телекамеры… Ну и как?

– Простите, – извинились в издательстве, – она ушла и будет только вечером.

– Спасибо.

Ну да, конечно, как я мог забыть – ярмарка во Дворце Молодежи. Можно попробовать перехватить ее там, после закрытия. А пока…

Я вздохнул, откинул одеяло и начал одеваться.

Геннадий Петрович Ткач походил на Лужкова не только кепкой. Такой же лысенький, пухлый, розовощекий… Ну, да кто не видел московского мэра? Меня Ткач узнал сразу, устремился навстречу, вытянув руку.

– Очень приятно. Надеюсь, хоть вы обратите на нас внимание. Пойдемте со мной.

Даже как зовут не спросил.

Мы прошли мимо усатого охранника, читающего книжку в будке рядом с турникетом, свернули в коридор направо, вошли в небольшой зал, где простаивали три громоздкие печатные машины. Пахло здесь отнюдь не свежей типографской краской, как можно было ожидать, а горячими опилками.

– Это тут вы книги выпускаете? – повернулся я к Геннадию Петровичу.

– Нет, что вы. Только малые тиражи. Всякую научную дрянь, вроде диссертаций и монографий. Одно время нам пытались выдавать ими зарплату, но они никому и на хрен не нужны. «Особенности строения брыжейки серой лягушки» на семидесяти страницах – такого никто даже под обои не купит.

– И сколько экземпляров такого?

– Что-то около полусотни. Им там для защиты нужно какое-то количество печатных работ.

– А платит за тираж кто?

– За свой счет.

– Богато, стало быть, живет наша наука.

– Так сочиняют эту галиматью сплошь профессора. Шлепнут у нас тиражик, а потом студентов начинают по своим книгам гонять. Те и покупают – куда им деваться? Так что эти издания еще и прибыль писакам приносят.

В конце зала обнаружилась винтовая лестница, по которой мы и поднялись выше этажом.

– Здесь и обитаем. Над нами уже администрация: бухгалтерия, коммерческий отдел, офисы начальства, пожарный инженер, инженер по Т.Б., отдел кадров, АХО и прочие.

Похоже, изначально тут намечался еще один цех, но потом обширное помещение разгородили тонкими фанерными стенами на маленькие соты, и устроили в них рабочие кабинеты.

– Только не говорите, что вы корреспондент, – шепотом предупредил Геннадий Петрович, ведя по узкому изломанному коридору. Соберутся толпой, устроят гвалт, ни о чем поговорить не удастся. Сами понимаете, одни женщины работают.

– И много их у вас?

– Женщин?

– Работников!

– Ну, семь человек в типографии, четыре десятка редакторов, человека три по хозяйству. Ну, и администрации примерно столько же.

– Геннадий Петрович, а сами вы кто?

– Председатель профкома. И это, механик по оборудованию.

В приоткрытые двери просвечивало «оборудование» – заваленные пачками бумаг и папок письменные столы. Ни единого монитора! Как не двадцатый век, на дворе.

– Вот сюда.

Мы вошли во вполне приличный кабинет с окном на улицу, большим несгораемым шкафом в углу, столами большой буквой Т,украшенными двумя кнопочными телефонами и графином без воды. Вдоль столов – табуреты. Наверное, чтобы гости не засиживались. Под большим портретом Фридриха Энгельса сидел седой сухопарый мужчина лет пятидесяти и с умным видом крутил в руках карандаш.

– Там дырка в стене, – пояснил он, перехватив мой взгляд. – А Энгельс на сегодняшний день самый нейтральный из имеющихся портретов. – Тут он спохватился, вскочил и протянул руку: – Евгений Парнов, директор издательства.

– Стайкин Сергей Александрович, – пожал я его ладонь. – Газета "Час Пик", отдел социальных проблем.

– Очень приятно. – Он опустился обратно в кресло и тяжко вздохнул.

– Проблема у нас обычная, – Геннадий Петрович предпочел сесть на подоконник. – Полтора года зарплату не платят.

– Бастовать не пробовали? – повернулся я к нему.

– А что толку? Мы же не скорая помощь. Работаем, нет – никто и не заметит. Разве только Халфиес обрадуется и нашу продукцию шлепать начнет. Мы тогда и вовсе безработными останемся.

– Производство стоит?

– Ха! Наши учебники нарасхват! Не успеваем корректуру вносить. Пару раз даже так ушли, после двух редактур.

– Потребители не оплачивают?

– Платят, – подал голос директор. – Платежек я не видел, но говорят, что деньги переводят исправно.

– Тогда в чем дело?

– А хрен его знает! – выругался Парнов. – Я уже два года ношусь как савраска. Пособия меняю на зачеты, по зачетам на заводах получаю древесные мельницы, за мельницы на целлюлозных дают бумагу, часть бумаги меняю на типографскую краску, делаю тираж, частью расплачиваюсь за детали, часть скидываю на красители, красители пускаю на текстильную фабрику, с них получаю драп, драп превращаю в картон… Замудохала меня уже эта экономика! Какого хрена я должен менять одеяла на огурцы, если мне нужно просто пять туб краски купить?

– Нет, одеялами, капустой и огурцами мы хоть часть зарплаты выдали, – напомнил Геннадий Петрович. – Ты лучше про «Сталкера» расскажи.

– А, эта фирма оплачивает финскую полиграфию. Мы ведь, как и все, в Финляндии тиражи шлепаем…

– Простите, а почему? – перебил я.

– Дело в том, что финны обожают пополнять бюджет. Поэтому они освободили свои типографии от налогов. Совсем. И нам получается выгоднее отправить туда свой макет, бумагу и краску, сделать тираж и привезти обратно, чем печатать его здесь, в городе. А в стране Суоми работники типографий налог платят, водители платят, ремонтные мастерские платят, кафешки для рабочих платят, и так далее. На каждую марку, прощенную типографии, финны семь собирают с тех, кто вокруг крутится. Это только у нас никому налоги не нужны.

Это точно подмечено. Я тут однажды попытался сдать налоговую декларацию… Так вот, вначале с меня стали требовать получить справку за тот гонорар, который я указал, а подтвердить ничем не мог. Боялись, видно, что я лишних денег хочу заплатить. Потом вычеркнули из расходов деньги на покупку принтера. Сказали, что это блажь, и он мне совсем не нужен[21]. После того визита я решил, что если мне надобно работать не на компьютере, а писать гусиным пером, то и отчитываться я должен перед Имперским Налоговым Департаментом, а не перед нашей пещерной инспекцией, и больше туда не суюсь. Пусть ловят, если они такие умные.

– Эта фирма получает положенные нам платежи, – продолжал директор, – рассчитывается с иностранцами, а все остальные деньги должна переводить на наш счет. Так она еще ни разу ни копейки не перевела! Вы их пропечатайте в газете хорошенько, пусть их проймет.

– Да причем тут газета? – не понял я. – Вы просто расторгните с ними договор, и заключите с другой фирмой.

– Я не могу! – буквально простонал директор. – Постановление доверить им платежи приняло собрание акционеров, и только оно может его отменить. А эти паразиты пользуются!

– Подайте на них в суд!

– Арбитраж принял решение в их пользу.

– А почему?

– Сочли, что они выполняют свои обязанности в полном объеме и ничего не утаивают.

– Это еще что, – хмыкнул Геннадий Петрович с подоконника. – Мы тут коллективный иск на свое издательство подавали. Было постановление наложить арест на все местное имущество. Так охрана судебного исполнителя в издательство не пустила.

– Как это?

– Да так. Потребовали, чтобы он пропуск заказал. То есть, она – тетка приходила. Пропуск никто не выписал, охрана не пустила. Только и всего.

– Не может быть!

– Запросто!

– Но ведь я прошел?

– Вы тут как бы нелегально, – пояснил председатель профкома. – Раз со мной, значит свой. А судебный исполнитель документы предъявлял… Или предъявляла?

– Бред какой-то, – замотал я головой. – Решения суда и арбитража точно есть? Я могу на них ссылаться?

– Мы вам ксерокс сделаем, – пообещал директор. – У нас есть выписки из решений. Мы ведь скоро вообще встанем: запчастей нет, ножи и барабаны сносились, краска кончилась. А ведь машина не человек, ее поработать в долг не уговоришь.

– Странно, – вспомнил я. – Вчера мне тут кто-то говорил, что издательство богатеет и расширяется…

– Вы, наверное, на председателя правления попали? – погрозил кулаком Геннадий Петрович. – Ни хрена собрание не созывает, сволочь!

– Мы в прокуратуру даже обращались, – вздохнул директор. – Но они сказали, что это частная собственность, и владельцы вольны распоряжаться ей, как захотят. Хотят, чтобы разворовывали – их право.

– Постойте, – вскинул я руки. – Если это акционерное общество, то вы приватизировались, да? Значит, у вас, у работников, должны быть акции собственного издательства.

– Да продали все давно, – махнул рукой Парнов.

– Почему, – возразил Геннадий Петрович. – У меня остались.

– Вот и хорошо… – я говорил медленно, пытаясь осознать еще неясную мысль, появившуюся в сознании. – Значит, вы имеете право ознакомиться со всеми документами, связанными с деятельностью общества.

– Да кто же мне их даст?

– Дадут, обязаны.

– Конечно дадут, – подтвердил директор. – Все дадут. Один черт для тебя это как инструкция к телевизору на китайском языке.

– А для тебя?

– Для меня – на немецком. Читаю и понимаю со словарем.

– Надо попробовать, – встрял я в перебранку. – Если вашего «Сталкера» не напугаем, так хоть прокуратуру можем расшевелить.

Материал обещал стать убойным. Имея выписки из решений суда и арбитража, можно смело называть имена и фамилии и не бояться, что потом привлекут и открутят уши. Решение суда – это вам не гнусные подозрения журналиста, это уже юридическая Истина. Нужно только красочно описать, как судебный исполнитель жалобно скулит перед закрытой дверью, как подлые посредники обжираются ананасами перед голодными редакторами. Лучше – необразованные грубияны перед интеллигентными дамами. Нужно только убедиться, что хоть малая часть «живых» денег действительно где-то отфильтровывается – бартером, похоже, директор занимается лично. Увы, как ни уверены в этом редактора и печатники, но все может быть намного проще: не хочется огорчать возмущенных собеседников, но в условиях, когда, согласно заветам социализма, на каждого работягу приходится как минимум один руководитель, честно заработанное здесь, внизу, могли просто-напросто проесть этажом выше. Тогда это уже не уголовщина, а так, мелкая подлянка, и писать ее нужно не как гневный вопрос ленивой прокуратуре, а как брезгливое созерцание нашкодившего кота.

Но в любом случае материал хороший. Нужно только сделать последний штрих – заслать шпиона посмотреть бумаги акционерного общества.

– Ну так что, Геннадий Петрович, – улыбнулся я. – Вы готовы отстаивать свое законное право на доступ к документам?

– Запросто. Я семь лет председатель профкома, меня давно ничем не напугаешь.

– А в документах разберетесь?

– Тут я слабоват, – зачесал он в затылке. – Врать не буду, слабоват.

– Ладно, попробую раздобыть помощника. Можно позвонить?

– Да-да, конечно, – Парнов развернул ко мне телефон.

Я набрал с детства знакомый номер. Трубку сняли сразу, но голос звучал довольно сонно:

– Алло?

Юра Сименко был моим соседом по лестничной площадке еще со времен босоногого детства, учился со мной в одной школе, хотя и в параллельном классе, но после восьмого класса ушел в ПТУ. Я, гордый интеллектуальным превосходством, после десятилетки поступил на матмех, а он тем временем терпеливо приобретал специальность столяра-краснодеревщика. На выставке во Дворце Молодежи, между прочим, демонстрировались две из его работ, а наборная тигриная морда, висевшая за входной дверью, своей натуральностью не раз пугала случайных гостей. Однако лавры резчика по дереву Юру не заинтересовали, и после училища он подался во ВТУЗ при «Электросиле», который, впрочем, бросил через год и довольно долго развлекался изготовлением гитар. Любовь к работе с деревом взяла в нем верх, и он опять поступил, но на этот раз в Лесотехническую академию. Окончив, некоторое время работал бухгалтером, но внезапно опять развернул судьбу на сто восемьдесят градусов и пошел надзирателем в Обухово.

Пока я корячился программистом на «Светлане», он раздобрел на казенных харчах и регулярно хвастался отобранными у зэков тюремными поделками вроде ножей или цепочек, а в свободное время писал маслом по стеклу. В жизни его настали покой и сытость… В один прекрасный день мятежная душа художника все таки не выдержала, он сбежал со службы и приткнулся главбухом в «СевЗапМебель».

Потом грянули «свобода и демократия», наши конторы лопнули. Я оседлал мотоцикл и начал гоняться за городскими слухами, а он – оказался коммерческим директором в совместном российско-немецком предприятии. Чем они занимались, не знаю, но за бутылочкой пивка Юрок довольно подробно рассказывал, как в нашей мэрии воруют иномарки. Нет, никто не подкрадывается к ним темными ночами, никто не подбирает коды к суперсекретной сигнализации, все намного проще: ставят машины на консервацию и начинают списывать на них километраж. Техника отдыхает, а по бумагам ее гоняют в хвост и гриву, через день в Москву своим ходом отправляют. В итоге чиновник выходит на пенсию, а приглянувшуюся иномарку, «намотавшую» положенный пробег, покупает по остаточной стоимости – как лом. Маленький подарок юбиляру от благодарного города. Но это для тех, кто никуда не торопится, а обеспечивает задел на старость. Для молодежи есть способ «околеситься» куда быстрее: в сводке происшествий находится угнанная машина, попавшая в ДТП, потом оформляется столкновение этой машины с приглянувшейся иномаркой, после чего последняя списывается в утиль, как не подлежащая восстановлению. Радеющий за родной город чиновник покупает образовавшийся «утиль», внося за него в бюджет несколько рублей, и уезжает домой на сверкающем девственной краской чуде зарубежного автопрома.

Никаких фамилий и должностей Юра не называл, даже намекнуть на посты самых «умных» должностных лиц отказался наотрез, своего имени тоже просил не называть, а потому, сколько я ни облизывался на его откровения, но использовать не смог.

Потом Юрина фирма внезапно «дала течь», и его продали. Точнее, сдали в аренду, как крепостного ремесленника. Он проводил аудиторскую проверку в «Инкомбанке».

«Совершенно безмозглые люди! Ни хрена не понимают, что делают. Посмотришь на монитор, подзовешь, ткнешь пальцем, шепнешь: “Чего творите? Разве так можно? В тюрьму захотели? Вот как надо, вот тут отмечать, отсюда вычеркивать…” Половину исправили, половину “затерли”, за половину пришлось им платить. А я уволился в тот же день, как все кончилось. Мало приятного, когда за твоей спиной постоянно два бугая с автоматами маячат, люди шарахаются и взглядом костенеют, а с кем разговаривать приходится, смотрят, как на хорька вонючего – и придавить хочется, и кусить может…»

Хорьки хорьками, но после той проверки «Инкомбанк» ему новенькую черную «девяносто девятую» подарил.

Сименко подался в конторку, выпускающую пластиково-металлические трубы, стал замом хозяина, но очень скоро удрал от него, как от чумного.

«Представляешь, – рассказывал, – этот кретин взял у приличных людей кредит, поставил в Ольгино пять километров труб. Там долго тянули с оплатой. Люди вошли в положение, с возвратом кредита подождали. А этот кривой осел, когда пришли деньги, вместо того, чтобы расплатиться и большое спасибо сказать, «Мерседес» себе купил! Не хочу, чтобы меня с этим безмозглым идиотом бандиты в одном холодильнике похоронили».

После столь бурной бухгалтерской практики Юрка немного утомился, продал халявную «девяносто девятую» и теперь на вырученные деньги с удовольствием валял дурака.

– Привет соседу. Это я.

– А, Серега. Чего ты хочешь в такую рань?

Я покосился на часы и завистливо вздохнул – половина второго. Живут же люди! А тут как пришпоренному каждый день в одиннадцать вскакивать приходится!

– Юра, ты бока себе еще не отлежал?

– Скажи проще, что чего-то опять от меня хочешь.

– Ничего подобного! Просто проявляю заботу о твоем здоровье.

– Ага, так я и знал. И в чем эта забота выражается?

– У тебя нет желания прогуляться завтра в одну тихую, маленькую контору и посмотреть, что творится в ее документации?

– У меня есть такое подозрение, – хмыкнул Юрка, – что моему визиту не обрадуются, никуда не пустят, да еще и по шее надают.

– Пустят, – кивнул я. – Ты не сам пойдешь, а с одним из акционеров.

– Все равно надают, – не поверил Юра. – Знаю я, чем подобные визиты кончаются. В прошлый раз со мною целый джип мордоворотов ездил. И точно такие же хари в дверях встречали. Знаешь, как хотелось маску натянуть?

– Что, холодно было?

– Сам дурак.

– Да ладно, не дрейфь, здесь маленькое скромное издательство. Начальство говорит, что оно растет и богатеет, а рабочим зарплату не платят. Нам просто интересно узнать, есть на самом деле деньги или нет?

– Раз начальники говорят, что есть, значит есть, – удивился Юра. – Чего им врать?

– Ну, во-первых, они не говорили, что имеют «мани-мани», они говорят, что расширяют производство; во-вторых, «трудовую копейку» могут просто проесть по мелочам – о работягах хозяева вспоминают в последнюю очередь; в-третьих, есть подозрение, что денежки отсасывают через фирму-посредника и, наконец, ты встречал хоть одного генерального директора, который не стремился бы приврать про свою контору, особенно журналисту?

– Сэрж! Да ты и сам во всем прекрасно разобрался! Так что я лучше посплю…

– Юра, – поменял я тактику, – ну неужели тебе не хочется выпить бутылочку пивка?

– Хочется. Я сейчас приму ванну, выпью чашечку кофе, а потом пойду и куплю себе «Балтики». И, что характерно, без всяких хлопот.

– Юра, неужели ты не замечал, насколько халявное пиво вкуснее покупного?

– Ничего себе «халява»?! – возмутился он. – Вставать в сумасшедшую рань, куда-то ехать, ковыряться в бумагах, и ты потом еще дармовщиной это назовешь?

– Ну, – пришлось идти на попятный, – я ведь двухлитровую бутылку в виду имел. «Очаковское» любишь?

– Не, за два литра я дома полежу. Вот разве если бочонок выкатишь…

На этот раз примолк я. Если двухлитровый «пузырь» стоил один доллар, то бочонок – уже больше четырех. Возможно, здесь всплывет что-то интересное, и можно будет попытаться протолкнуть статью страницы на четыре – восемь баксов – а если нет? Банальный материал о невыплате зарплаты по дурости начальника больше двух страниц не потянет. Какой смысл корячиться, если весь гонорар достанется соседу?

– Да ладно, не жмоться, – угадал мои сомнения Юрка. – Я тебя тоже угощу.

– Договорились, – решился я и поднял глаза на Геннадия Петровича. – На какой час условиться?

– А сколько ему нужно времени?

– Не знаю. Да вот, пообщайтесь сами, – я отдал ему телефонную трубку.

– А разве вы с ними не пойдете? – удивился директор.

– Ни в коем случае, – замотал я головой. – Мне ведь потом к вашему генеральному идти, мило улыбаться и спрашивать, как ему удалось добиться таких выдающихся коммерческих успехов. Он должен думать, будто я на его стороне и ничего о гнусных проделках не подозреваю, иначе ничего интересного не скажет, а то и вообще от встречи увернется. Нет, мне раньше времени светиться нельзя. Давайте поступим так: вы завтра идете с Юрой Сименко в свою бухгалтерию и как полноценный акционер требуете предоставить полную информацию. Прикинем, что у фирмы есть, чего нет, где они врут, что воруют, а когда четко уясним, какие вопросы задавать, о чем спрашивать, за какое место брать, чтобы прищучить или на вранье поймать, я договорюсь о встрече с вашим генеральным и прижму его к стене.

«Если Юрка, конечно, эту стену найдет», – но это я оставил в уме.

В «Мир и семью» пришлось звонить из дома – раньше четырех освободиться с ярмарки она не могла. К телефону ее позвали сразу, однако вместо приятного низкого голоса я услышал угрюмый рык:

– Измайлова слушает.

– Это я, Сергей.

– Понятно, – угрюмо ответила она. – Только я сегодня по школам еду, так что здесь меня не найдешь.

– Так мне все равно, где встречаться, – попытался я ее смягчить. – Было бы желание.

– Если хочешь, то я часов до семи в шестьдесят третьей буду, это на проспекте Культуры.

– Хорошо, договорились.

Честно говоря, Леночкин тон отбил всякое желание встречаться, и договорился о свидании я скорее по инерции. Потом пожалел – что я, хорошей девчонки себе не найду? И пускай катится эта Измайлова… Заодно избавлюсь от головной боли по поводу рекламной статьи про «Мир и семью». Состряпаю материал только об «Эпохе». «Чернуху», как известно, печатают намного охотнее. Однако в последний момент какой-то бесенок из подсознанья толкнул в ребро, я выключил компьютер, скатился вниз по лестнице, завел «Мерседес» и нажал на газ.

Леночка ждала на крыльце. Увидев машину, замахала руками, побежала навстречу, нырнула внутрь и, блаженно улыбаясь, вытянулась на сиденье:

– Ой, как хорошо! Все ноги гудят. А я боялась, что ты не приедешь, – она повернула лицо ко мне, жалобно скривила губы. – Не сердись, пожалуйста, что я нарычала. У нас там член союза писателей Вадим Чистобородов был.

– Кто?

– Член союза писателей Вадим Чистобородов.– Лена саркастически улыбнулась. – Дзинь! «Алло! Это говорит член союза писателей Вадим Чистобородов». «Очень приятно познакомиться, член союза писателей Вадим Чистобородов». Фамилия такая длинная. Размером с его сомбреро.

– Что?

– Сомбреро. Шляпа такая с огромными полями. В пустынях и прерии очень удобно. А еще – повязка на лицо, чтобы не узнали.

– А почему нельзя, чтобы узнали?

– Достал он всех хуже ижоги! – милая моя Леночка опять утробно зарычала. – Его новосибирцы где-то подцепили. У них, у академиков, ментовская тема популярна. «Мент поганый», «Мент в законе», «Мент обреченный». А член союза писателей Вадим Чистобородов как раз свою книжонку пристроить пытался: «Мент по нужде». Сибиряки на название купились и нам макет заказали. Мы этот опус подлатали, отредактировали, сделали верстку, и тут обнаруживается, что объем получился куда меньше, чем заказывали. Этот член союза писателей начал бегать со своими старыми рассказиками и кусочками рукописей, и просить вставить туда-сюда. Причем совершенно от балды, без всякой связи с текстом. Устроил, что называется, курсы кройки и шитья[22]. Главное – упертый, как Рублев, от любой правки отказывается, слушать редакторов не хочет. Просили эротики добавить, так этот «гений» приволок чьи-то порнографические рисунки, к повести никакого касательства не имеющие, и заставил в книгу воткнуть. В общем, в такую лабуду свой опус превратил, что никто из наших свои фамилии в выходных данных ставить не захотел – псевдонимов насочиняли. Так что автор там Чистобородов, редактор Синебородова, технический редактор – Безбородова-Заде, корректор – Безусова. Короче, своя фамилия только у Иры Константиновой осталась: она на больничном. Нет, вру, там еще какая-то девица затесалась. Она не наша, ее член союза писателей Вадим Чистобородов попросил по знакомству в выходные данные вписать.

– Чем же он тебя сегодня разозлил?

– Приволок еще кусок и потребовал вставить в самую середину, причем курсивом.

– А разве вы к этому еще не привыкли?

– Да мне завтра макет везти! Пленки еще вчера отпечатать было нужно, а теперь все опять переделывать… А куда мы едем?

Машина как раз проскочила под железнодорожным мостом и выехала на Выборгское шоссе.

– Увидишь.

– Нет, правда? Я не готова.

– К чему?

– К сюрпризам.

– Все будет в порядке, – кивнул я и попытался отвлечь ее внимание: – А писатели все такие дурные?

– Большинство, – она откинулась на спинку сиденья. – Самое смешное, они совершенно не знают русского языка. Вот что, по-твоему, означает фраза: «Он остановился и отстегнул ноги»?

– Ну, человек-инвалид…

– А вот писатель Александр Прозоров таким образом описывает, как велогонщик крепление на педалях отпускает. Или вот товарищ Рапперт, перевел: «Джим зажал руку жены в своей огромной красной пятерне и начал протирать пыль». Или «Он выехал на велосипеде по направлению к пяти точкам»[23]. «“Марс для ребенка опасен?” – этот глупый вопрос она задавала всегда, когда собиралась что-то спросить». «Он с такой силой сжал свои белые, ровные, крепкие зубы, что они заскрежетали». В общем, как говаривал член союза писателей Вадим Чистобородов, «… он взвыл мелким бесом».

– Боже мой, и вы это печатаете?

– Это еще ерунда. Рапопорту хоть объяснить ошибки можно, а вот есть некий товарищ Шубрин, который пишет так: «Неряхи отломили себе хлеба от большой, двухметровой булки и окунули ее в деревянную лохань». «Есть только два пути: или мудро, в напряжении искать постижения Духа, или бревном ложиться в гроб». «Но минуло два дня, и ребенок задышал». Или «Под вечер Магик свалился в лихорадке и не мог стоять на ногах». «Найл слушал с участливым лицом, а у самого мысли бродили в другом месте». «Просторные улицы и площади просто кончались там, где начиналась сельская местность». Так вот он категорически протестует против любых исправлений в своих переводах. Рублев номер два.

Тем временем мы перевалили через железнодорожный переезд, въехали в лес. Я принял в сторону и остановился.

– Подожди пару минут, я сейчас.

Лена тоже вышла из машины, огляделась.

– «Казалось, этих деревьев никогда не касался топор дровосека», – процитировала она.

– Сейчас, коснется, – пообещал я, открывая багажник. – Что еще говорят ваши авторы по этому поводу?

– «А кто здесь живет? – спросил Дарус, оглядывая дремучий девственный лес».

Как раз никто здесь и не жил. Маленькое лесное озерцо в десятке километров от городской черты я обнаружил случайно, когда нас от «Светланы» гоняли в совхоз сено убирать. В озере чистейшая вода – один раз я самолично рака поймал, а это самый надежный признак. К тому же оно находилось слишком далеко, чтобы горожане бегали сюда пешком, а никакого транспорта в этот глухой угол не провели. По выходным к озеру съезжаются автовладельцы, но по будням берега его обычно пусты. Вот только хворост в радиусе полукилометра давно собрали, и дрова нужно везти с собой.

С заготовкой топлива управились минут за десять, тронулись дальше, и вскоре, свернув с асфальта, мой «Мерседес» неторопливо покачался на кочках широкой грунтовки и остановился в трех метрах от воды. Напротив, на противоположном берегу, зеленел потрепанный жизнью «Москвич», но хозяева его, похоже, уже собирались восвояси.

– Ну как тебе здесь?

– Здорово! – Елена выскочила из машины, скинула туфли и по колено вошла в воду. – Теплая!

– Тут ты должна произнести подходящую по случаю цитату.

– Запросто! – Она повернулась ко мне. – «Все птицы, кроме чаек, мигрировали, но некоторые тюлени остались».

Я не выдержал и расхохотался.

– Искупаться хочется, – вздохнула она.

– Так ведь все озеро твое!

– Ага. Только я купальника не взяла. – Леночка попыталась меня обрызгать, но капли не долетали, падали в пыль и скатывались в серые шарики.

Пока она таким образом развлекалась, я расстелил газету и выложил на нее круглый полосатый арбуз. Аленка издала восторженный вопль и немедленно пристроилась рядом.

– Боже мой, я ведь полдня не ела!

– Сейчас, – я добавил на импровизированную скатерть несколько огурчиков, пару помидоров и пирожков. – Прошу к столу.

«Москвич» на том берегу громко затарахтел.

– Как воспитанные люди, они решили оставить нас наедине, – усмехнулся я. – Пирожки бери, это сосиски в тесте.

– Сергей, я не ем мяса.

– Откуда там мясо? Это же сосиски.

– Все равно, – не приняла она шутки. – Это плоть убитого существа. Есть мертвечину – нехорошо.

– В том-то и дело, что это мертвечина, и ее можно есть спокойно, – заговорил во мне дух противоречия. – Это уже мертвая плоть. Намного ужаснее, когда несчастную жертву поедают живьем. Представь, как счастлива была она, растя под солнцем, но грубые руки срывают ее, бросают в темный холодный угол, и ей приходится напрягать все силы, использовать все резервы, чтобы не погибнуть, чтобы сохранить искру жизни, но ее опять берут, – я подхватил с газеты огурец, – впиваются зубами, и, пользуясь тем, что она не может, не умеет вопить от боли, начинают перемалывать ее, еще дышащую, страждущую, своими безжалостными челюстями…

– Ты что, хочешь оставить меня голодной? – возмутилась она. – Замолчи немедленно!

– Молчу, молчу, – поднял я руки, сходил к машине за ножом и сладострастно принялся вскрывать арбуз.

Полосатая ягода попалась сочная, брызжущая сладкими брызгами во все стороны. Некоторое время мы молча объедались. Потом я, под завистливым Леночкиным взглядом, окунулся в озере и принялся разводить костер.

– Ты что, еще и картошку взял? – поинтересовалась она.

– Нет, —пожал я плечами. – Забыл.

– Тогда зачем огонь?

– С ним уютнее.

Вскоре на сухих сучьях затрещало пламя. Лена взяла из машины мою куртку, накинула себе на плечи и села у самого огня. Постепенно смеркалось. Отблески костра устроили на ее красивом личике безалаберную пляску теней, то превращая мою Аленку в уродливую старуху, то подчеркивая изящный абрис.

– Как хорошо, – прошептала она. – Никуда не надо бежать, ни с кого ничего требовать, ничего вычитывать, ничего выводить. Никаких сроков, никаких договоров.

Она внезапно ударила ладонью по колену и улыбнулась:

– «Он почувствовал обжигающий укус у себя на шее и инстинктивно хлопнул себя по затылку».

– Это откуда?

– Стерлось из памяти, – красиво выразилась она. – Кажется, из «Муншаез».

– Как ты все это помнишь?

– Некоторые фразы трудно забыть. Например: «В небе просвистел косяк уток».

– Смачно звучит.

– А то! – Она поежилась. – Слушай, а сколько сейчас времени?

– Не знаю. Наверное, около часа.

– Ночи?! – встрепенулась она. – Как же я домой добираться буду?

– Думаю, на машине.

– Рабочий день завтра.

– Хорошо, сейчас поедем. Только макнусь на дорожку. – Я спустился с берега и нырнул в еле колеблющийся темный глянец. – Вода… Как парное молоко.

– Дразнишься?

– Нет, просто приятно.

– А ну-ка, отвернись! – внезапно потребовала она.

– Куда?

– А вон туда смотри, где зарево.

Ночной город щедро изливал электрический свет, так что ночное небо над ним вылиняло и напоминало цветом серую чешую вяленой воблы. За спиной послышался плеск. Я обернулся, и увидел, как прямо ко мне плывет, блаженно постанывая, Лена.

Это было самое утонченное издевательство, которому только мог подвергнуться мужчина: знать, что рядом с тобой находится прекрасная, совершенно обнаженная девушка, ощущать ее игривые прикосновения, иметь возможность самому дотронуться до ее плеча, спины, бедра и – ничего не видеть! Даже не знаю, сколько времени мы плескались. Казалось – вечность, и одно мгновение одновременно. А потом она опять приказала мне отвернуться, и через минуту сидела у догорающего костра, набросив куртку на плечи и протягивая руки к углям.

Говорить ничего не хотелось. У меня возникло чувство колдовской нереальности происходящего, – чувство странное, но приятное. А еще показалось, что с этой минуты Леночка действительно моя.

Ездить по ночному городу быстро и легко. Уже через сорок минут мы остановились у ее дома в Купчино. Некоторое время она сидела молча, словно чего-то ожидая, потом неуверенно спросила:

– Ты мне завтра позвонишь?

– Обязательно.

– Спасибо тебе за вечер, Сергей… – Она неловко наклонилась в мою сторону, но в последний момент отпрянула и выскочила из машины, помахала рукой и забежала в парадную.

Так мне и надо! Сам должен был ее поцеловать, а не сваливать тяжесть первого шага на девушку. Накатил порыв броситься за ней, догнать, сжать в объятиях, но я вовремя сообразил, что погоня в темной полуночной парадной скорее испугает мою Леночку, чем обрадует, решительно развернулся и поехал домой.


Глава 1 | Репортаж о черном «мерседесе» | Глава 3