home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Не знаю, что за паразит пролил масло прямо посреди проезжей части. Лично я хотел всего лишь объехать одну из колдобин, которыми так богаты наши питерские дороги. Может быть, чуть резче, чем следовало – но чего бояться на сухой и ровной дороге теплым летним днем?

Заднее колесо начало немного заносить, и я сделал то, отчего мотоцикл всегда мгновенно выравнивается: прибавил газу. Чертово масло! Колесо провернуло, мотоцикл свалился на бок, и мы с ним, громко скрежеща, вылетели на встречную полосу, прямо под колеса черного «сто девяностого» «мерседеса». Затрещали[1] тормоза. Я ощутил, что кувыркаюсь по асфальту отдельно от своего «ИЖа», еще несколько раз перекатился с боку на бок и остановился.

Буквально через пару секунд меня подняли сильные руки, сноровисто ощупали руки, ноги, ребра.

– Ну что, цел?

– Вроде цел, – ответил я.

Болело плечо, правый бок и нога, но это так, пустяки, дешево отделался. Несколько синяков на память, и все.

– Это хорошо, что цел, – кивнул высокий, коротко стриженный, плечистый парень в рубашке из мокрого шелка, просматривая мой бумажник, невесть как попавший к нему в руки. Деньги его не заинтересовали, права и техпаспорт тоже. Журналистское удостоверение он прочитал, и даже попытался сверить фотографию, но вряд ли мог рассмотреть под шлемом мое лицо. Одну из визиток, хмыкнув, сунул к себе в карман. Закончив обыск, оглянулся на машину: – Как там, Стас?

– Бампер раскололся, – ответил, вставая из-за капота другой парень, похожий на первого как брат-близнец. – На полторы тонны баксов попали.

– Слыхал?

Это относилось уже ко мне, но я предпочел промолчать.

– Опоздаем, Шура, – напомнил тот, которого звали Стасом.

– Иду. – Парень кинул мне бумажник и предупредил: – Мы тебе позвоним.

Дверцы «мерседеса» закрылись тихо, словно подушка на диван упала, звездочка на капоте подпрыгнула немного вверх и умчалась вместе с черным «купе» немецкого производства в сторону Обводного канала. Я поднял свой «ИЖ», откатил к обочине, поставил на подножку, присел рядом. На первый взгляд, все в порядке. Ну, дуга безопасности поцарапана, заднее крыло. Торец ручки «газа» продран до металла, зеркало свернуто. В общем, мелочи, на скорость не влияют. После первого же толчка кикстартера двигатель ровно зарычал.

Я оглянулся в сторону скрывшегося «мерседеса», пытаясь представить, чем кончится эта история, потом махнул рукой, оседлал своего «конягу» и поехал к дому.


Позвонили дня через три. Вежливо, без всякого намека на иронию, поинтересовались здоровьем, а потом попросили подъехать на Васильевский остров для разговора по поводу аварии. Я поехал. Какой смысл прятаться, если твои координаты и место работы все равно известны? Только на лишнее хамство нарвешься.

По указанному адресу, посреди небольшого скверика, стоял любовно ухоженный трехэтажный детский садик. Ярко раскрашенные скамейки, качели, высокие бордюры из врытых в землю старых автомобильных покрышек, ровные песчаные дорожки, площадки для игр с горками, лестницами и миниатюрными деревянными башнями. Поначалу я даже засомневался, туда ли попал, но вскоре разглядел на третьем этаже закрытые жалюзи, и начал понимать в чем дело.

Помнится, пришлось мне разбираться с жалобой нескольких пенсионеров из дома на Карповке, как раз напротив недавно открывшегося монастыря. Несчастных ветеранов труда злобные работники ЖЭКа в угоду взяточникам-буржуям пытались выгнать на улицу из красного уголка, в котором они коротали свой скромный досуг. Осмотрев в подвале изрядно зачуханную каморку, огороженную большими фанерными щитами с набившими оскомину плакатами по технике безопасности я, еле сдерживая выплескивающееся наружу негодование, направился в местную домовую контору. И там полная усталая женщина довольно быстро остудила мой праведный гнев несколькими фразами:

– Пока ваши престарелые коммунисты под текущими трубами свой интернационал перед обедом поют, у меня три кровли уже рассыпались. Причем те же самые пенсионеры жалобами уже всю плешь проели. Я от двух торговцев, за право магазин открыть, потребовала ремонт крыши сделать, это раз, подвал они сами отремонтируют – не в гадюшнике же им бизнес свой разворачивать! – это два. Так что, если ваши старички перейдут со своими песнями в квартирки, то взамен получат полностью отремонтированный дом. Что для них важнее?

Материал мой тогда не взяли, сказали, что наше дело неимущих защищать, а не бездельников из ЖЭКов поддерживать. Зато я прекрасно понял, каким образом среди развалин старого фонда появляются чистые и опрятные дома. Просто кое-где берут не на «лапу», а на «хозяйство».

Въезжать через калитку в увитой душистым горошком оградке я не стал и обогнул садик кругом. Возле черного входа стояло несколько сверкающих иномарок, среди которых, возле двух замызганных «девяток», отдыхал запомнившийся мне «мерс». Я поставил мотоцикл рядом, пристегнул шлем к рулю велосипедным замком, немного пригладил волосы перед зеркалом заднего вида и направился к подъезду.

Искать ничего не пришлось: в трех шагах передо мной дверь парадной отворилась, невысокий, но широкоплечий – как раз по габаритам проема – мужчина быстро прощупал меня с ног до головы цепким профессиональным взглядом и посторонился:

– Вам на третий этаж, в приемную.

На груди охранника, облаченного в пятнистый комбинезон и кирзовые, с высокой шнуровкой, ботинки, белел не лишенный остроумия значок: «Служба безопасности детского сада N32».

В приемной, вопреки ожиданию, сидела не длинноногая острогрудая красавица за стеклянным столом, а слегка косоглазая, уже в возрасте, женщина, быстро стучавшая по клавиатуре компьютера. Справа от нее тихонько шуршал принтер, слева – сухо трещал факс, на столе за спиной высился большой ксерокс. Правда, ничего не делал. Не прекращая работы, женщина успевала зыркнуть то в одну сторону, то в другую: там распечатку с сообщением оторвет, здесь лист из принтера подхватит. Кроме того, она умудрялась время от времени снимать по очереди трубки трех телефонов, что-то там выслушивать, прижимая их к уху плечом, и молча кивать.

Не решившись сбивать ее с ритма, я просто вытянул из кармана визитку и положил ей на стол.

– Подождите минуточку, Валерий Алексеевич сейчас освободится, – указала она на диван меж двумя фикусами.

Садиться я не стал, подошел к окну. Даже отсюда был виден наискось оторванный край бампера, отчего машина напоминала скукожившегося щенка с отвисшей челюстью. А так – вроде больше никаких повреждений. Может, обойдется?

– Проходите, пожалуйста, – пригласила секретарша, и я решительно вошел в кабинет.

Кабинет тоже не блистал роскошью: стены закрыты «жидкими» обоями, пол застелен линолеумом, потолок просто побелен, без всяких «фальш» или «натяжных». Пара книжных полок, обычный полированный стол с лампой дневного света. Если бы я не знал, сколько стоит «Био-самсунг» в углу и двадцатидюймовый монитор на столе, то подумал бы, что попал в нищую фирму, еле сводящую концы с концами. К тому же в кабинете отсутствовал сейф, а значит, эта обязательная для любого офиса бандура сделана потайной, причем очень качественно, что тоже немалых денег стоит. В общем – богатая контора, проповедующая аскетизм.

Хозяин кабинета сидел за столом – лет пятидесяти, солидный, румяный, одет в темный, с зеленым оттенком костюм. Простенькие часы, похожие на «командирские», никаких колец или перстней на пальцах. Правда, заколка на строгом галстуке блеснула чем-то зеленым, и скорее всего, это было не бутылочное стекло.

– Значит, любишь кататься на мотоцикле? – спросил Валерий Алексеевич, оглядев меня с головы до ног.

– Самый лучший транспорт для города, – пожал я плечами. – Никаких пробок, в любую щель пролезет, бензина уходит мало, милицейский «радар» не берет – отражающая поверхность маленькая. И доставка: от дверей до дверей. Рекомендую.

– А если дождь?

– Ну, должен же быть у него хоть какой-то недостаток? К тому же, что плохо в дождь, то хорошо в жару: встречный ветерок обдувает, чем быстрее едешь, тем прохладнее, как бы солнце ни пекло.

– Интересная мысль, – усмехнулся хозяин. – Небось и стоит дешевле кондиционера?

Только теперь я обратил внимание, что в кабинете прохладно, а источника свежести опять же не видно. Это вам не совдеповский ящик в пол-окна, за такой кондиционер можно десять моих «ИЖей» купить.

Я выглянул в окно. Стоит мой двухколесный, никуда не делся.

– Да, да, – кивнул Валерий Алексеевич, – перейдем к делу. Значит, новый бампер стоит тысячу двести долларов, плюс работа, потеря внешнего вида и моральный ущерб. Итого, примерно шесть тысяч. Согласен?

– Да он целиком больше пяти тысяч не стоит, – фыркнул я.

– Может быть, – согласился хозяин. – Может быть, больше пяти тысяч он и не стоит… Но в Дрездене. А еще его нужно перегнать, растаможить, зарегистрировать. И получается уже не пять, а пятнадцать, правда?

Валерий Алексеевич широко улыбнулся. Я в уме прикинул свои финансы: гараж в Авиагородке, даже вкупе с мотоциклом, на бампер к «Мерсу» не тянул. А больше у меня ничего не было. Разве только компьютер, да еще более старая дубленка, но они по нынешним временам больше трех бутылок пива не стоили.

– Да ты не беспокойся, – угадал мои мысли хозяин, – у меня есть хорошие специалисты. Они в любом случае эти деньги с тебя получить сумеют.

Меня его утешение почему-то не приободрило.

Валерий Алексеевич немного подождал, потом открыл верхний ящик стола, вытянул газету и бросил ее на стол:

– Твоя?

Это была статья под громкой рубрикой «Расследование ЧП».

Куда пропали отечественные лекарства? Не знаете? А я их нашел. Вот только расследовать оказалось нечего. Об этом кричали во все горло и питерский «Фармакон», и НИИ Онкологии, и Военно-Медицинская Академия, и все больницы. Кричали о том, что родная фармацевтическая промышленность дохнет, а лекарства, которые она может выпускать, за дикие деньги покупают за границей, о том, что уникальные препараты, которые заграница освоить не может, перестали производить вообще. Полный бред – наши больные вынуждены ехать на запад, искать там наши просроченные лекарства, в свое время поставленные на экспорт, и везти сюда. Препараты проверяют в лаборатории, продлевают им срок годности и используют. Думаете, это злобные происки иностранных конкурентов? Все намного проще. Просто, чтобы заказать наши препараты, нужно ехать в командировку в Санкт-Петербург, а чтобы французские… правильно. И никакие государственные интересы, никакие человеческие жизни этот маленький интерес маленького чиновника перевесить не могут.

Статья вышла, статью прочитали, про статью забыли. Не изменилось ничего. Единственный повод для гордости – некоторые из читателей пошарили по своим аптечкам, нашли названные в материале лекарства и привезли в НИИ Онкологии. Хоть нескольких больных из тысяч удалось спасти. Так что за статью эту я не стыжусь.

– Моя.

– Мне понравилось, – он убрал газету в стол.

– Спасибо, – пожал я плечами.

– Пожалуйста. – Он немного подумал, потом кивнул: – Ладно, обойдемся без морального ущерба и потери внешнего вида. Поступим проще. Этот несчастный «мерседес» ты заберешь себе, и делай с ним что хочешь. Хочешь, ремонтируй, хочешь, продай, хочешь, так езди. Твои проблемы. А мне ты купишь точно такой же, чтобы я тоже ничего не потерял. Договорились?

Я промолчал. Не знаю, какого года выпуска битая машина, но за относительно новую на рынке до пятнадцати тысяч долларов просят. Чуть старше – десять. При моих гонорарах, это все равно, что миллион. Жизней пять работать надо.

– Соглашайся, – почти ласково посоветовал Валерий Алексеевич, – вдруг и вправду за шесть купить сможешь? Расходы получатся те же, зато с машиной останешься.

– На «девяносто пятом» ездит? – как бы раздумывая, спросил я.

– На «девяносто восьмом».

– Дорого.

– Зато какая машина!

Машина, конечно, хорошая. Только вот если «специалисты» доброжелательного хозяина и смогут вытрясти из меня шесть тысяч долларов, то оставят без последних штанов на много, много лет вперед. Какие уж тут «мерседесы» с их «девяносто восьмым» бензином?

Валерий Алексеевич наблюдал за мной с откровенным интересом, и ждал. Вот уж не знаю, чего. Наверное, того, что я раскушу потайную ампулу с цианистым калием и отброшу копыта у него на глазах, оставив без единого цента на память.

– Есть, правда, еще один вариант.

Воистину, телепат – второй раз мысли угадывает.

А хозяин кабинета тем временем встал из-за стола и подошел к окну, заложив руки за спину.

– Значит, так… – Некоторое время он колебался, потом с неожиданной щедростью предложил: – Давай, я тебе сразу доверенность на него выпишу, чтобы не сомневался?

– Нотариальную или от руки? – как-то само собой выскочило у меня.

– Можно и нотариально заверенную, – согласился он. – Только это будет чуть дольше.

Я промолчал, спохватившись, что «оформляю» шкуру неубитого медведя.

– Вызвать нотариуса? – спросил Валерий Алексеевич.

– В другой раз, – пошел я на попятный. – Успеем еще.

– Успеем… – Он опять надолго задумался, а потом резко перешел к делу: – Четыре дня назад один человек свел счеты с жизнью. Ретнев, Николай Викторович. Спрыгнул с двадцатидвухэтажного дома на площади Победы. Странно спрыгнул. И не с крыши – она закрыта, и не с лестничного балкона – лежал он рядом с углом дома. Дело это ведет следователь Соловьев, с Расстанной. Больше мне пока ничего не известно. А я хочу знать все.

– Ну, так нужно обратиться к этому самому следователю Соловьеву и спросить у него.

– Спроси. Только есть такое подозрение, что и он мало что знает…

– Как-то все это не очень понятно, – закрутил я головой. – Можно обратиться в милицию, можно – к частному сыщику. Причем здесь я?

– Как причем? – Хозяин вернулся за стол. – Тебе нужен «мерседес» или нет? А то ведь можно вернуться и к предыдущим вариантам…

– Нет, так дело не пойдет, – рискнул возразить я. – Можно, конечно, использовать меня «втемную», но только тогда весьма мала вероятность получить нужный ответ, не говоря уж о том, что вполне может всплыть именно то, о чем вы тут так старательно недоговариваете.

Минуты три Валерий Алексеевич задумчиво барабанил пальцами по столу, потом решился:

– Скажем так, – начал он. – Гражданин Ретнев, погибший четыре дня назад, три дня назад должен был отправиться в Соединенные Штаты. Мало того, он уже успел приобрести билет и имел загранпаспорт. Согласись, не такое уж трагическое положение, чтобы выбрасываться из окна? А еще этот человек должен был вывезти некоторое, скажем так, имущество. Имущество, которое ему не принадлежит. Что еще хуже, оно принадлежит не только мне… А ведь самоубийцы обычно не забирают с собой накопленные капиталы, не правда ли?

– А вы не пытались найти это самое «имущество»? Ну, там, на квартире, или…

– Во всех «или», – перебил меня Валерий Алексеевич. – Не надо считать меня дураком. То, что можно было сделать без лишних глаз, мы сделали. «Имущество» отсутствует. Я хочу знать, где оно. Сложность в том, что, начни я поиски по обычным каналам, моя заинтересованность в гражданине Ретневе вполне может всплыть наружу, а вместе с ней и факт пропажи «имущества». Тогда мои «неприятности» рискуют стать «большими неприятностями». Ты меня понял?..

Ему явно хотелось добавить «кретин», но он сдержался.

– Этот вопрос должен разрешить человек, достаточно далекий от круга моих, скажем так, знакомых… Человек, далекий даже от меня. Вопросы и любопытство которого никак на меня не проецируются…

– Маленькое уточнение, – перебил я его, почуяв, что, чем дольше он объясняет мне очевидную вещь, тем больше сомневается в моих умственных способностях. – Вас больше интересует вопрос «имущества» или гражданина Ретнева?

– Колю мне тоже жалко, – искренне вздохнул он. – Пяти дней тебе хватит?

– Я попробую.


Выйдя из дома, я запихал визитную карточку Якушина Валерия Алексеевича поглубже во внутренний карман, напялил шлем, снял мотоцикл с подножки, сел сверху и только после этого попытался понять, в какую историю ввязался.

В наличии имелся джентльмен, утерявший некое имущество. Происхождение «имущества» явно не менее сомнительно, нежели происхождение капиталов всех членов нашего правительства[2], поэтому обращаться в милицию пострадавший не хотел. Попытка джентльмена найти пропажу самостоятельно могла привлечь внимание истинных владельцев, и тогда мой гостеприимный хозяин рискавал оказаться в столь же неприятном положении, в каком я сегодня оказался перед ним, а потому Валерий Алексеевич хотел сделать вид, что у него все чудесненько, все спокойненько и сидеть на попе ровно, – для вынюхивания требовался кто-то другой, совершенно посторонний, внимания к себе не привлекающий и, лучше всего, вообще незнакомый со всей этой кухней – а то ведь продаст тайну моего работодателя как раз тем, от кого он ее так старательно пытался скрыть. С этой точки зрения предложенный гонорар – я покосился на отливающий глянцем «мерседес» – казался вполне разумным. Сыскное агентство меньше не возьмет. К тому же, агентство за деньги в лучшем случае отчитается, но уж назад точно не отдаст, а на мне в случае неудачи зло всегда сорвать можно, да еще и должок вытрясти.

С другой стороны, мне терять тоже нечего. В худшем случае, с меня опять начнут вежливо выжимать компенсацию за аварию – с мясом и кровью. В лучшем… Когда еще такой случай представится?

Вот только, как узнать, что случилось с гражданином Ретневым? Хотя, может, следователь уже успел все раскопать? Как там его… Соловьев, что ли?

С органами расследования мне приходилось иметь дело только раз, когда я своими собственными глазами увидел, как недалеко от проспекта Славы строго одетая дама средних лет уложила на землю и повязала взрослого мужика. Оказалось, это был вор, застигнутый ею в прихожей родной квартиры. Звали женщину, помнится, Тамара Юсуповна. Вот нас троих и загребли в обшарпанное здание на Расстанной улице. Меня – для дачи свидетельских показаний.

То, что представительница слабого пола «замела» матерого рецидивиста, удивления не вызывает, – женщины наши, как известно, скаковых лошадей останавливают и по горящим избам постоянно бродят, – а вот две украденные, и потом отбитые в честном поединке шубы у пострадавшей изъяли в качестве вещественного доказательства, и она их потом полгода назад получить не могла. Вот и сдавай после этого преступников в милицию. Хлопот больше, убытки те же.

К моему счастью, следователь Соловьев оказался на месте – если, конечно, сонный ефрейтор в каморке у дверей его ни с кем не перепутал. Я быстро поднялся на второй этаж, нашел двести двенадцатый кабинет, постучал, и сразу заглянул, чтобы разведать обстановку. Внутри комнаты стояли шкаф и два стола, на одном из которых громоздилась допотопная печатная машинка, очень напоминающая «Украину». На этом чуде отечественной механики пытался работать мужчина лет тридцати, в светлой рубашке с коротким рукавом. К своим годам мужчина успел обзавестись обширной лысиной, которая блестела от крупных капель пота – то ли голова перегревалась от напряженной умственной деятельности, то ли просто человек от жары мучился. В открытое окно веяло не свежестью, а зноем, обильно сдобренным выхлопными газами, и крепко жарило полуденное солнце.

– Вы не подскажете, где найти следователя Соловьева?

– Я Соловьев, – буркнул он, не отрываясь от машинки.

– Газета «Час Пик», Стайкин Сергей Александрович. Это вы ведете дело Николая Ретнева?

– Ретнев, Ретнев… – зажмурился он. – А, помню. Не веду, а вел. Дело закрыто.

– Как закрыто? – опешил я.

– Обычно. За отсутствием состава преступления. Самоубийство.

– Но, подождите… – забеспокоился я. – Он же лежал на углу дома, туда невозможно допрыгнуть с лестницы, а крыша была закрыта.

– Мог дойти по карнизу. Был там такой. На шестнадцатом этаже, кажется.

– Зачем самоубийце ходить по карнизу?

– А хрен их разберет. Следов насилия на теле нет, предсмертная записка есть: «Не могу расстаться с родиной». В Америку он собирался линять. Барахло все продал, квартиру. По его адресу только паркет да предсмертная записка осталась. Так что все чисто.

– Постойте, – попытался я взять разговор в свои руки. – Если человек собирался лететь за границу, у него должны были быть собраны вещи, деньги, документы. Где все это?

– Слушайте, – наконец заинтересовался он. – А откуда у вас такое внимание к этому делу?

– Согласитесь, – достал я журналистское удостоверение, – не каждый день прохожим на головы люди падают. Вот читатели и любопытствуют, что и как.

– Его вещами тоже читатели интересуются?

– Вы же сами сказали, что нашли его квартиру пустой, – напомнил я. – Концы с концами не сходятся.

– Это уже не его квартира. – Вспыхнувший было в глазах следователя огонек погас так же быстро, как и появился, и он опять сосредоточился на печатной машинке. – Барахло он вполне мог сдать в камеру хранения, или еще где оставить. Всплывет потом, как невостребованное имущество.

– И вы не пытались узнать, где оно, почему он по карнизу гулять отправился?

– Слушай, парень, – не выдержал следователь. – На мне двадцать девять дел висит. Если буду обсасывать каждое, как леденец, на них десяти лет не хватит. Передай своим читателям, что у одного из эмигрантов от радости крыша съехала, и он к светлому будущему своим ходом полетел. Есть еще вопросы? Нет? Тогда иди отсюда. Без тебя головной боли хватает.

На улице удалось найти немножко прохлады только в тени деревьев Волковского кладбища. Я сел на скамейку перед входом, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Итак, узнать все «на халяву» не удалось. Теперь нужно придумать, что делать дальше.

Про журналистские расследования мне самому не раз приходилось читать романы и смотреть фильмы. Вот только там никогда не объяснялось, каким образом эти лихие рыцари пера ухитряются не опухнуть с голоду, по месяцу гоняясь за каждой строчкой, если за машинописную страницу в газете платят два доллара. И то только после опубликования. На всякий случай уточню, что материалы размером больше двух-трех страниц не принимаются, и даже знаменитое «расследование», так понравившееся Валерию Алексеевичу, пришлось втискивать в пять листиков формата А-4 – да и такую исключительную роскошь позволили лишь ради убойного содержания. Итого: десять баксов. А данные я собирал почти четыре дня.

Впрочем, в книжках как-то не встречаются и следователи, ведущие двадцать девять дел одновременно.

Я достал блокнот, открыл последнюю страницу и записал все, что удалось узнать:

1) Ретнев Николай Викторович.

2) «Не могу расстаться с родиной».

Вот, кажется, и все. То, что «имущество» исчезло, и так ясно. Маловато для выводов. Я почесал ручкой за ухом и добавил:

3) Странно прыгает.

Однако озарения все равно не настало.

Интересно, а слово «Родина» в своей записке Ретнев с большой буквы написал, или с маленькой? Если сам прыгал, то наверное с большой. Однако исправлять в блокноте я ничего не стал. Никогда не поверю, что для эмигрантов родина с большой буквы начинается.


Пролог | Репортаж о черном «мерседесе» | Глава 2