home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Начал я с самого сложного – с сестричек. Жили они в новостройках.

В старых районах люди знают соседей гораздо лучше: вместе растут, вместе ремонта требуют, вместе придумывают, как выкрутиться. Опять же, коммуналок масса, в них – как в одной камере, ничего от чужих глаз не скроешь. Увы, Комендантский район, считай, новорожденный, да еще спальный. Люди друг друга только в час пик, по дороге на работу видят, а это не самое лучшее время для знакомства. Бед у них общих еще не накопилось, квартиры отдельные. Ну, столкнутся изредка нос к носу, когда один двери отрывает, а другой еще закрыть не успел, вот и все. В лицо порой «земляков» не знают, не то что интересный фактик про жизнь близких рассказать. Ну, да деваться некуда.

Сестрички покинули этот мир из длинного синего «корабля» на Долгоозерной улице. Невероятная глушь. Одно удобство – рядом «кольца» почти всех видов транспорта, так что выбор есть, да и сидячее место всегда занять можно.

На шестой этаж я поднялся пешком, внимательно оглядываясь по сторонам. Ничего интересного: загадить подъезд еще не успели, разве только какая-то гнусь на четвертом потолке десяток спичек к потолку прилепила; краска на стенах блеклая, но не облупившаяся, свеженькая еще… Точно никто ничего друг про друга не знает.

На лестничной площадке шесть квартир. С виду все приличные. У неудачливых эмигранток дверь даже обшита жженой рейкой. Я позвонил на всякий случай, но никто, естественно, не открыл. Тогда начал обзванивать соседей. В двух квартирах никто не ответил, в третьей дверь неожиданно распахнулась, на пороге стояла девчонка лет десяти.

– Никогда не открывай незнакомым людям, – назидательно сказал я. – А вдруг я бандит?

– А у меня папа дома, – звонко заявила она. – Он пулемет чистит!

– Так шутить тоже не следует, – посоветовал я. – Кто-нибудь может поверить, вызвать милицию. Взломают дверь, устроят обыск, перевернут все вверх тормашками. Бывали прецеденты.

– А чего вы тогда звоните? – внезапно обиделась девчонка.

– Скажи, а ты знала тетенек из сто двадцатой квартиры?

– Знала, – хвастливо пискнула она. – Там теперь другая тетя живет.

– Ну, спасибо, – чего еще у такой пигалицы спросишь?

– Пож-жалуйста! – и она с силой захлопнула дверь.

– Кто там? – ответил на звонок женский голос из следующей квартиры.

– Здравствуйте! – вежливо начал я. – Скажите, вы знали сестер из сто двадцатой?

– А вам зачем?

– Стайкин, Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем, – пришлось начинать привычную канитель. – Мы готовим материал о самоубийствах среди молодежи. Так вы их знали?

– И знать не хочу! Шалавы! Сучки панельные. Туда им и дорога!

– Спасибо, – усвоил я полученную информацию и перешел к последней двери.

– А?! – откликнулся старческий хрип.

– Здравствуйте!

– А!?

– Вы знали сестер из сто двадцатой квартиры?! – перешел я на крик.

– Чего?!

– Вы знали сестер из сто двадцатой квартиры?!

– Кто?!

В общем, и здесь все ясно.

Значит, «шалавы». Про пьянь, наркоманов да проституток обычно и вправду все знают, уж очень они портят жизнь окружающим. А с другой стороны, может этой тетке сестрички просто не нравились? В конце концов, раз они «за бугор» намылились, то деньжата имелись, а потому клиенты должны были посещать их солидные, не из тех, что пьяные песни орут и пустыми бутылками в стены кидаются. А значит, и такого внимания, как обычный притон, погибшие привлекать не должны. Я вернулся к двери пигалицы.

– Кто там? – на этот раз спросила она.

– Правильно, – одобрил я. – И открывать незнакомым не нужно, никому, чтобы они ни говорили.

– Совсем?

– Совсем, – подтвердил я. – Даже мне.

– Не открою, – пообещала пигалица.

– Скажи, – спохватился я о своем интересе, – а правда, что у тетенек часто бывали гости, приезжали разные дяди на красивых машинах?

– На «тойоте», на «форде», на «лексусе», на «паджеро» – внезапно поправила она. Я аж онемел от неожиданности.

– Еще на «крайцлере» приезжали, – добавила девочка.

– Спасибо, – спохватился я. – Большое спасибо!

Информации набралось не густо, но куда больше, чем ожидалось. Теперь можно гнать на Чкаловский. Там «старый фонд», там все будет проще…


… Но я никак не ожидал, что до такой степени.

Личность, открывшая толстую деревянную дверь, молча развернулась и ушла в глубь дома, оставив меня на произвол судьбы. В нос резко ударила плотная табачная вонь, застарелый перегар.

Сразу за прихожей, слева, располагалась кухня, в которой висел пар от забытого на плите чайника. Я выключил газ, потом направился по ярко освещенному коридору – прямо из него, во двор-колодец, выходили большие окна. Дальше внезапно обнаружилась большая светлая мансарда с застекленным потолком. Здесь валялось множество мольбертов… Ну, пять-то точно. На стенах висели картины. Некоторые сильно напоминали что-то музейное, некоторые были сделаны наполовину – часть полотна выписана с предельной тщательностью, а остальное только загрунтовано. По углам составлены рамы с натянутым холстом. Посреди всего этого царства рисования стояла девица в домашнем халате, с большой, слабо коптящей трубкой в зубах, держала в левой руке грязную палитру, в правой – кисть, и задумчиво ими помахивала, зажмурившись и тихонько мурлыкая.

Пахнуло явной психушкой. Я осторожно прокрался мимо и оказался в комнате, выложенной матрацами. В центре, на небольшой скамеечке, пребывала тарелка, с лаконичной щедростью усыпанная мелко порезанным рогаликом. Рядом имелись две пиалки и заварной чайник. Вокруг мини-стола валялись серые, сильно помятые бесполые личности в поношенных джинсах, засаленных суконных жилетках, с бисерными браслетами и бусами, и с длинными патлами. А я-то думал, что времена хиппи давно отошли.

– Ребята, – не особо надеясь на трезвый ответ, спросил я, – кто-нибудь из вас знал Копелевича?

Некоторое время они просто лежали, потом начали вяло шевелиться.

– Да-а, Копелевич это мужик, – задумчиво сказал один.

– Талант Копелевич, – подхватил другой, – таких больше нет.

– Человек, – прорезался женский голос, – жалко, что уехал.

– Таможня достала, – парировал кто-то еще. – Ничего не вывезти.

– Да, – подхватил женский голос. – Чем больше таланта, тем хуже живется.

– Нет, ну ведь свинство это, мужики! Почему я, сам, свои собственные картины вывезти не могу? Почему решение комитета какого-то спрашивать должен?

– Да тебя-то как раз никто и не вывозит!

– Ну и что? Я в принципе!

– Авантюрист был ваш Копелевич, – это подошла девица в халате. – То Сурикова пишет, то японскую гравюру на стекле, то языки под гипнозом изучает, то реставрируемые картины по новой переделывает, то таможню обмануть пытается. Чего ему тут не жилось? Денег не хватало? Славы? Только ведь в силу вошел!

Говорила она на удивление связно, не то что квелая масса, которая начала медленно, тягуче укорять:

– Ты-то как можешь?.. Он же тебя пригрел… Он к тебе с душой…

– Трудно понять, – повернулся я к ней. – Как это: таможню обмануть?

– Его последнее время охотно покупать стали, – вздохнула девица. – А вывозить не разрешают, произведением искусства считается. Вот он и решил туда съездить, прямо там работать. Талант, он ведь здесь, – она постучала себя кулаком по лбу, – его таможня конфисковать не может.

Оставленные без внимания хиппи постепенно затихли.

– Обкурились, что ли? – кивнул я на них.

– Не знаю, – пожала она плечами, – может быть.

– Если не секрет, а что вы делали там… в мастерской?

– Ничего. Просто мне его… не хватает.

Она неожиданно всхлипнула.

– Значит, вы знаете… – я запнулся, подбирая слова. – Про мост Строителей?

Она кивнула, губы ее задрожали.

– Уходите… Пожалуйста… – Вдруг она резко повернулась и убежала.

Приставать к ней дальше смысла не имело: кое-что, в первом приближении, узнать удалось, а если возникнут новые вопросы, то сюда, в отличие от Комендантского, всегда можно приехать и расспросить поподробнее.

В Купчино мне достался четырнадцатиэтажный дом-точка. Дверь в бывшее жилище новопреставленного раба божьего Костенко оказалась открытой, и там вовсю шел ремонт. Из соседей дома обитала только тетка в бигудях, которая дверь незнакомому человеку открыть решилась, но про погибшего не знала ничего. Пришлось идти во двор и прочесывать греющихся на солнышке, как змеи по весне, пенсионерок.

– Здравствуйте, вы не знали Костенко, он в этом доме жил, на четвертом этаже?.. Извините. Здравствуйте, вы не знали Костенко, он в этом доме жил, на четвертом этаже?.. Извините. Здравствуйте… – и так до бесконечности, до зубной боли. Госпожа удача улыбнулась, наверное, на двадцатой попытке, когда я перешел к опросу гуляющих с колясками мамаш.

– Это Олежку, что ли? Конечно, знала. Мы с ним в школе вместе учились. Чуть не поженились даже. – Она вздохнула. – Разбился он. В метро под поезд бросился, дурачок.

– А почему «дурачок»?

– Да он всю жизнь любимчиком судьбы был. Школу кончил без экзаменов, в университет поступил вне конкурса. Распределили здесь, какой-то закрытый институт заявку дал. Потом, когда все рассыпаться стало, долго на грантах сидел. Это когда иностранцы деньги дают под какую-то работу. В интернете еще чего-то зарабатывал. Вот уж не представляю, как. Ладно, чей-то заказ неизвестно из какого уголка света можно выполнить, но деньги-то как получить? Они ведь здесь нужны, наши, конкретные.

Молодой мамаше явно надоело скучать в одиночестве, и она с удовольствием рассказывала все, что знала. Мне оставалось только молча кивать и мотать на ус.

– Потом вдруг уезжать начал готовиться. Кто-то там на работу его пригласил. Я, грешным делом, отговаривала. Какая там жизнь, какие люди – неизвестно. Мало ли что? Кто поможет, кто поддержит? Раскрой карман шире, поддержит: там даже говорить спокойно ни с кем нельзя! Так и норовят сожрать. То в сексуальных домогательствах обвинят, то в унижении меньшинств. Да и по английскому ему всегда трояк с минусом с трудом вытягивали. А он только смеялся. «Зато, – говорил, – я Ассемблер хорошо выучил. С ним нигде не пропадешь». А кончилось вот чем…

– Да, – сочувственно кивнул я и потянул на свет свой блокнотик. – Простите, а вы не оставите мне свой телефон? На тот случай, если возникнут вопросы.

– Какие вопросы? – моментально насторожилась женщина.

– Об Олеге Костенко. Понимаете, я из газеты, мы готовим материал о самоубийствах среди молодежи. Молодой, многообещающий парень, и вдруг – под поезд. Странно.

– А вы знаете, – тут же встрепенулась она, – у нас в квартире унитаз треснул, и протекает. Это ведь ЖЭК должен менять, правда? Мы уже полгода бьемся, а они только отбрехиваются, да обещают…

– Вы свой телефон дадите? – пришлось вежливо перебивать.

– Да, конечно.

Я записал ее координаты, спрятал блокнотик и предложил:

– Вика, хотите, историю расскажу, из своего опыта? Есть у меня приятель, в переулке Гривцова живет, в коммуналке. Освободилась у них там комната, и он в соответствии с законодательством начал хлопотать ее себе. Под это дело заставили его делать перепланировку, – из отдельной в проходную комнатенку почему-то переделать требовали. Проект, комиссия, ремонт, новая комиссия. Все ведь официально пришлось оформлять, куча денег, нервов, грязи, сил. А как все сделал, началась волокита. «Да» и «нет» не говорят, мычат невразумительно, намекают, вроде не получится ничего. Он ко мне, «караул!» кричит. Я, честно говоря, обрадовался. Материал – шик-блеск-красота! И главное, чисто ведь, не придерется никто. Ну, и чтобы в суд за клевету не попасть, прошу: «Мне, Миша, на твои слова ссылаться мало. Ты напиши заявление, и пусть они тебе откажут», а сам уже руки злорадно потираю. Проходит неделя, другая – пропал друг мой Миша. Тут уж я сам к нему направился. «Где, – говорю, – обещанная бумажка?» А он: «Извини. Пришел я туда с заявлением, попросил отказ наложить, а они мне на следующий день ордер выписали». Так что, Вика, зря вы с ними бьетесь. Нужно просто написать заявление, принести и тихонько попросить проставить входящий номер. Клянусь, унитаз вам поменяют в течение недели. Нового не поставят, но исправный, пусть старый, найдут. Сейчас много людей свои удобства на фирменные-импортные меняют. Если ваш разбит, то это будет вполне приемлемый вариант.

– Господи, да конечно! Только вряд ли они… За неделю…

– Давайте договоримся так: вы пишите два заявления, одно отдаете в ЖЭК, секретарше там, или начальнику, а на втором просите указать входящий номер и дату. Если вам откажут, или не заменят сантехнику в течение месяца – звоните мне, Стайкин, Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем. Удивимся вместе через наше издание.

– Ой, спасибо вам, товарищ корреспондент!

– Да не за что. Тем более, что помощь моя, уверен, не понадобится.


Попав домой, первым делом я кинулся на кухню, сварил пельменей, отъелся за весь день и, икая от сытости, забрался на диван. Вытащил из кармана блокнот, раскрыл и вперился сонным взглядом в добытые сведения. Итак, у нас имелось:

1) Ретнев Николай Викторович.

2) «Не могу расстаться с родиной»

3) Странно прыгает.


Автослесарь.

«Победа», «Волга».

Иностранец.


Шалава.


Суриков. Яп-гравюра. Реставрация

Талант, авантюрист, гипноз, таможня

Картины, популярность

Талант конфисковать нельзя.


Баловень.

Институт Граны Интернет.

Работа, трояк, ассемблер.

Да, пожалуй, домработницы этих людей не объединяют. Сантехники у них тоже наверняка разные. И все-таки что-то в них было общее… Наверное, талант. Про «шалав» не знаю, но и про слесаря, и про художника, и про программиста говорили почти с одинаковым восхищением. Может, за гений и уничтожали? Какие-нибудь зеленые человечки, стремящиеся остановить человечество в развитии…

Бред. Есть меньше надо, а то кровь уж очень сильно от головы к желудку отливает. Итак, где могут столкнуться столько разных людей, собравшихся уезжать; как засветиться перед неизвестным убийцей? Напрашивался ОВИР, но против этого имелось сразу три аргумента: во-первых, это слишком просто; во-вторых, у меня нет на ОВИР выхода; и в-третьих – государственная контора никак не вязалась с чистотой исполнения преступления. Должно быть нечто иное, неожиданное.

Слесарь, художник, программист, проститутки. Какая между ними связь? Как они попали в общую могилу? Может, как раз проститутки? Нет, на «крайцлеры» и «лексусы», помянутые юной следопытшей, никто из жертв не тянул, к «шалавам» явно не ездил. Тогда что?

Пельмени приятно согревали изнутри желудок, глаза начинали предательски слипаться, мысли ворочались еле-еле.

Такие разные люди. Какой же факт един для всех? Они покидали родину. А что вообще нужно человеку, уезжающему за рубеж? Документы – визы-вызовы-паспорта. Деньги. Билеты. Вроде все…

Я почти засыпал, и в полудреме садился в розовый пузатый «Боинг», занимал место у окна, покровительственно улыбался непонятно лопочущим японцам и французам.

Ах, да – еще нужен переводчик.

Прошло не меньше минуты, прежде чем сквозь дрему к сознанию пробилась вся важность последней мысли, и уж тут сон мгновенно исчез:

– Есть!!! – подпрыгнул я на диване и дрожащими руками схватился за блокнот. – Есть! Нашел!

Никто из них не знал языка! Художник пытался выучить его под гипнозом, программист ограничивался Ассемблером. Готов поклясться, автослесарь тоже предпочитал калибровочные таблицы англо-русскому словарю. Сестричкам импортные слова ни к чему, иностранцы у нас ездят на такси, а «крайцлерами» пользуются свои, питерские.

Всем погибшим требовались курсы языка! Мало того, если это и есть их точка соприкосновения, то раз Копелевич учился под гипнозом, то остальные, получается, тоже. Им вполне могли внушить принести деньги, а потом покончить собой! Все мгновенно встает на свои места.

Я потянулся к телефону.

– Алло, Вика? Это Сергей из «Часа Пик», мы с вами сегодня разговаривали.

– Да, да, конечно.

– Вы не помните, Олег Костенко успел выучить английский язык до того, как все случилось?

– Не знаю даже. Он собирался куда-то, хотел за один раз все получить, под гипнозом. А успел или нет – не знаю.

– Спасибо вам большое, вы мне очень помогли.

Вот и первое подтверждение. Теперь нужно разобраться с гипнозом.

Есть в газетном деле такое правило: слово всегда нужно давать обеим конфликтующим сторонам. На практике это выглядит примерно так:

Узнаю я, что некий джентльмен является сволочью и сукой. Есть скажем, такие фактики – ксерокопия родословной, например, слова очевидцев, согласных увидеть свои фамилии на первой полосе. После этого я, как честный человек, звоню этому джентльмену, и говорю: «Имеется информация, что вы, сэр, сука. Не хотите опровергнуть или прокомментировать данное сообщение?» Джентльмен долго и изощренно матерится, обещает повесить, на березе, вверх ногами, за одно яйцо, а за другое дернуть. После этого в последних строках статьи можно смело приписывать: «Мы обращались к уважаемому сэру, но он не стал опровергать изложенных фактов». Может быть, такие повадки кому-то и кажутся утонченным садизмом, но на самом деле сие – морально-этические принципы.

Исходя из морально-этических принципов журналистики, я никак не мог приговорить гипноз как убийцу, не предоставив ему права на оправдание. Или, по крайней мере, не уточнив такую возможность у специалистов. И вот хоть здесь я имел возможность получить консультацию высочайшего уровня!

В свое время его мэрство Анатолий Собчак объявил немалую часть Карельского перешейка курортной зоной и ввел городской тариф на автобусный проезд. Но вот что странно – маршрут, ведущий к Институту Онкологии, почему-то остался пригородным. Больные, которые ежедневно отправлялись туда на уколы, выкладывали за проезд примерно пенсию в месяц. А куда денешься? Жить-то хочется. Два укола «таксама»[8] стоят столько же, сколько новенькая «Ока» – в ближайшей аптеке не купишь, по знакомству в поликлинике не сделаешь. Так что бесплатное амбулаторное лечение вылетает в изрядную копеечку.

Как ни странно, но жалоба пришла не от больных, автобусников обругали из института. Вот так я и познакомился с одной из ярчайших личностей нашего города, да и всей страны – Михаилом Лазаревичем Гершановичем. Не слыхали? А в Соединенных Штатах его один раз даже таможенник без досмотра пропустил. Сказал: «Не могу рыться в багаже почетного гостя нашей страны». Так оно и бывает – живет человек здесь, а знают его в большинстве там, и нам завидуют.

Михаил Лазаревич Гершанович, член-корреспондент РАЕН, профессор, доктор медицинских наук, руководитель отдела химиотерапии в НИИ имени профессора Н. Н. Петрова, ведущий онколог города, в прошлом личный врач Анатолия Карпова, разработчик целого ряда уникальных лекарств и универсальной аптечки, ученик знаменитого Качугина. Тоже не имеете понятия? Если меня когда-нибудь выгонят из газеты, я сяду и напишу серию книг «Жизнь неизвестных знаменитостей». Первый кандидат – Гершанович. Второй – Качугин, талантливый советский химик, изобретатель «коктейля Молотова», теоретически предсказавший лечебный эффект гидрозинсульфата. Третий – академик Филов, Владимир Александрович. Мало кто знает, что этот медик мирового уровня учился на физика-атомщика, и одна лишь история о том, как он, получив образование стратегического значения, в сталинские времена пробивался в медицину, достойна целого романа. Для тех, кого «физик» поставил на ноги, открою страшную тайну: Владимир Александрович коллекционирует заварные чайники. Только, чур, я этого не говорил.

Мне доставило истинное удовольствие зарабатывать на истории о том, как американцы пытались реализовать Качугинскую идею, да не смогли. А вот в нашем НИИ Онкологии, что в поселке Песочный, довели до клинических испытаний и лечат им людей. И даже получили в США патент на «Методику лечения опухолей головного мозга гидрозинсульфатом». В приличных странах памятники таким людям ставят – ведь «сегидрин», как назвали новый препарат, это первое неядовитое противораковое лекарство. Все прочие восходят корнями к незабвенному «иприту» и основаны на том жутковатом факте, что если больному давать дозы отравы, близкие к смертельным, то опухолевые клетки умирают чуть быстрее здоровых. Гидрозинсульфат же действует иначе и совершенно безопасен[9].

Увы, не удалось рассказать о том, как авторам мешали – для того, чтобы обойти наших чиновников, пришлось организовать целый «карманный» институт, от имени которого дать ФРГэшникам лицензию на производство и уже оттуда возить лекарство сюда. Сегодня[10] Россия – единственная страна в мире, где можно купить «сегидрин». Несчастным иностранцам приходится ездить на лечение сюда или нелегально[11] вывозить лекарство на родину. Конкуренция в фармакологии – жуткая и кровавая вещь, особенно когда собственный минздрав на стороне противника.

Про Гершановича можно рассказывать бесконечно, можно написать про него захватывающий боевик а ля «Три мушкетера» или длиннющую научно-популярную биографию, можно смеяться над детской наивностью, с какой этот умнейший человек верит в силу газетного слова: с момента нашей первой встречи про автобусы я написал раза три, и даже лично в автопарк и в мэрию тыкался, все бестолку, всем начхать – хоть каждый день пропечатывайте. Все это неважно. Главное то, что если Михаил Лазаревич подтвердит, что моих бедолаг могли загипнотизировать насмерть, то никто на этой планете не рискнет ему возразить.

Часы показывали половину пятого. Значит, он еще на работе.

Гершанович довольно долго с кем-то общался, потом еще дольше не брал трубку, но в начале шестого, уже не надеясь на удачу, я его все-таки поймал.

– А, это ты, Сереженька? Вовремя. Ты знаешь, у нас тут торжественное событие. Для медсестер стоимость «проездного» для вояжа на работу стала выше зарплаты. Как они выкручиваются, не представляю.

– А вы как, Михаил Лазаревич?

– А я что? – удивился он. – Я же профессор.

Михаил Лазаревич пребывал в твердом убеждении, что умный и толковый человек не способен быть бедным. Раз профессор, значит голода может не бояться. Если только титул не дутый, естественно. Этим он в корне отличался от Прувкиной Лены, которая, не смотря на свой евроремонт, так же твердо пребывала в уверенности, что в нашей стране умный и толковый человек может быть исключительно нищим. Сам я обычно склонялся к мнению Гершановича, а вот в дни выплат гонораров – к Леночкиному.

– Вы знаете, у меня тут возник вопрос один, – начал я. – Про гипноз.

– Вот тут я тебе, Сереженька, помочь не смогу, – прокричал он. – Не моя область. Плохо слышно тебя.

– А что мне делать?

– Не знаю, Сережа. Был у меня толковый паренек, психотерапевт на отделении. Линьков такой, Леня. Но сбежал. Как зарплату платить перестали, ушел работать на конюшню, куда-то на мясокомбинат. Видать, лошади ему дороже людей.

– Жаль…

– Ну, извини, Сережа. Мне идти нужно, тут гости приехали, – Гершанович не утерпел и похвастался: – из Японии.

– До свидания.

– Да, да, конечно.

Японцы зачастили в Песочный после того, как латыши заказали им испытания одного из наших новых лекарств. Точнее, это НИИ Петрова заключил договор на независимые лабораторные испытания препарата. Большую их часть латвийские ученые провели сами, а завершающую стадию, с обезьянками, спихнули в Страну Восходящего Солнца. Сэкономить решили. Так вот, самураи выставили им счет, втрое превышающий сумму контракта с нашим НИИ Онкологии. А сами повадились ездить в гости к авторам перспективных лекарств.

Я немного послушал короткие гудки, а потом повесил трубку. Помпы с резолюцией международного уровня не получилось. Придется наводить справки у простых специалистов. Ну и что, все равно я прав?


Несмотря на кажущуюся неопределенность, адрес специалиста имелся совершенно точный: мясокомбинатов у нас в городе всего два, и только у «Самсона» есть стадион с конно-манежной школой. Отправился я туда с утра – вдруг у них рабочий день только до пяти? Чего бензин понапрасну жечь? Линькова мне показали сразу. Вооружившись совковой лопатой и большой тачкой, он выгребал из дальнего стойла желтоватую грязь.

– Леонид? – на всякий случай уточнил я. – Здравствуйте.

Он выпрямился, тяжело дыша. Чуть синеватая майка на нем намокла от пота, плечи покрывал толстый слой пыли, нос блестел от крупных капель.

– Устали?

– Хотите попробовать?

– Нет, спасибо, – усмехнулся я. – В другой раз.

– Могу передумать до следующего раза-то! – предупредил он.

– Ну, значит не повезло, – развел я руками. – А обратиться к вам мне посоветовал Гершанович.

– А-а, Михаил Лазаревич, – покачал он головой. – А мне ничуть не стыдно. Когда моя работа в институте стала чем-то вроде хобби, то я решил делать задаром то, что нравится, а не то, что надо. Вы против?

– Я всего лишь хочу задать один вопрос, по вашей прежней специальности.

– Валяйте.

– Можно ли человека заставить совершить под гипнозом самоубийство?

– Нет.

– Почему нет? – удивился я.

– Это уже второй вопрос, – усмехнулся он. – Вы спросили, я ответил. Что еще нужно?

– Подождите! – у меня было такое ощущение, словно землю из-под ног выдернули и я в воздухе лапками перебираю. – Но ведь под гипнозом человек находится полностью во власти…

– Молодой человек, не знаю вашего имени! – перебил меня Линьков. – Вы пришли узнать мое мнение или навязать мне свое? Вам я ответил, а свое можете оставить себе на память. Меня оно нисколько не интересует.

– Постойте! – взмолился я, видя, как грубо разрушается такая стройная и красивая схема. – Мне это очень важно! Неужели нет способов заставить человека наложить на себя руки?

– Нет, способов масса, – громко расхохотался он. – Только к гипнозу они никакого отношения не имеют. А вы, молодой человек, похоже, дешевой фантастики начитались. Лучше бы газеты читали. Тут на Мурманском шоссе недавно бандит разбился. Гнал на большой скорости, а на дорогу пьяный забрел. Вот золотой наш и отвернул деревья считать. Главное, остановись он, так ведь убил бы ублюдка и не поморщился, а давить не стал. Почему? Потому, что подумать не успел, и действовал ин-стин-кти-вно. Запрет убивать себе подобного, а уж тем более себя, зашит у нас глубоко в подкорке и, даже пребывая в полном сознании, подавить этот запрет очень, очень трудно. А навязать свою волю другому с помощью гипноза, заставить совершить подобное не-воз-мож-но! Все. Вы довольны?

Я промолчал, не зная, что сказать. Мир рухнул, и нужно было собирать его снова, по крошкам, по кусочкам.

– Вы знаете, юный гость, – продолжал разглагольствовать Линьков, – я мораторий на смертную казнь поддерживаю. Но с одной оговоркой: на существо, убившее человека, никакие меры гуманизма распространяться не должны. Ведь это уже не наш соплеменник, он не считает людей своими собратьями. Это представитель другого вида, просто опасное животное на двух ногах, не больше.

– А если бы вы хотели заставить загипнотизированного человека совершить самоубийство, как бы вы поступили?

– Знаете что, дорогой мой, – резко набычился он, – шли бы вы отсюда!

Линьков снова взялся за лопату.

– Постойте, – в третий раз попросил я и достал свой блокнот. – Может, это вас немного развлечет: Олег Костенко. Программист, математик. Говорят, многообещающий. Получил для своей работы несколько гранов, а потом и приглашение в Гарвард. Сходил на курсы изучения английского под гипнозом, после чего бросился под поезд в метро. Игорь Рыжков. Реставратор автомобилей. Молодой парень, золотые руки. Собирался поехать на выставку в Стратфорд с единственной сохранившейся «эмкой-кабриолет»[12] – привирал я, конечно, безбожно, но без этого нашему брату нельзя. – Пошел на курсы изучения английского языка под гипнозом, после чего спрыгнул с вышки ЛЭП. Копелевич. Художник, только-только набирающий популярность. Точнее, набиравший. После посещения курсов изучения языка под гипнозом он бросился в Неву с моста Строителей. Две сестрички, которые собрались выйти замуж в Соединенных Штатах…

– И длинный у вас мартиролог? – не выдержал Линьков.

– Весьма.

– А какая роль отводится мне?

– Эксперта. Повторите еще раз, что под гипнозом невозможно заставить человека наложить на себя руки, и мы сочтем всю эту череду трупов случайным совпадением. Так как, Леонид?

На этот раз он отложил лопату, снял брезентовые рукавицы, отер лоб и подошел к дверце стола.

– Вы из милиции?

– Нет. Стайкин, Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем. Удостоверение показать?

– А вы тут при чем? Тут уголовный розыск должен вопросы задавать.

– Уголовный розыск констатировал чистое и безупречное самоубийство в каждом конкретном случае.

– А вы?

– А я как раз самоубийцами и интересовался. Хотел написать статью о причинах, которые заставляют молодых и талантливых людей уходить из жизни. Получается, основная причина – стремление выучить английский язык. Под гипнозом. Что скажете?

– Никому и никогда не удастся внушить человеку стремление уйти из этого мира, – повторил Линьков. – Но вот убедить его насыпать себе несколько ложек сахара из баночки с надписью «Крысиный яд» совсем несложно. В таком состоянии реципиент не способен контролировать подобные мелочи, не представляющие прямой угрозы. Можно вообще внушить подопытному, что он канатоходец, и отправить в путь по проводу, натянутому между крыш. И он пойдет, не испугается.

– Говорят, под гипнозом у человека открываются сверхспособности. Если ему внушить, что он канатоходец, то он перейдет, и ничего с ним не случится.

– Ну, во-первых, Homo sapiens остается таковым всегда, и сколько его не убеждай, что он кашалот, а полчаса под водой ему не просидеть. А во-вторых, реципиенту можно приказать дойти до середины каната и проснуться. Как считаете, сколько секунд вы проживете, если вдруг очнетесь на тонкой проволоке, на высоте девятиэтажного дома? Думаю, ровно столько, сколько нужно для полета до земли.

– Рыжков! – осенило меня. – Он мог попытаться пройти между вышками по проводу!

– Сомневаюсь, – криво усмехнулся Линьков. – При напряжениях ЛЭП, по проводам на них особо не погуляешь.

– Знаю. Но вскрытие показало, что он погиб от поражения электрическим током.


Первым делом своей несомненной гениальностью захотелось похвастаться перед Ольгой, но дома ее не оказалось, в консультации тоже. Пришлось ехать на Чкаловский, не получив морального удовлетворения.

Открыла та самая девица, что в прошлый раз медитировала с палитрой и кистью. Она пропустила меня внутрь, захлопнула дверь и невозмутимо ушла на кухню. Надо признать, сейчас здесь не воняло, а очень даже аппетитно пахло чем-то жареным.

– Скажите, вы никогда не спрашиваете, кто к вам пришел? – направился я следом за ней.

– А разве вы не на студию? – она даже не обернулась. – Ваше лицо мне знакомо.

– Нет. Я приходил вчера, спрашивал про вашего… – кем приходился ей Копелевич, я не знал.

Она бросила на меня взгляд через плечо.

– А.

– Вы говорили, он изучал английский язык под гипнозом?

– Да.

– А вы не помните, где?

– Нет, не помню. Что-то в районе Петроградской. Фирма то ли «Галант», то ли «Гранат». Он помянул про нее раз мимохом, и все.


Фирма называлась «Агат». Контор, вдалбливающих в любознательные головы чуждые языка в городе обнаружилось отнюдь не так много, как кажется из рекламных газет, листков и объявлений – уж поверьте, я заглянул во всюда, где только можно. А гипнозом при этом пользовались вообще только три: «Англоман», «Полиглот» и «Агат». Созвучие явное. К тому же и располагался тезка полудрагоценного камня на Кировском проспекте.

«Агат» приткнулся на уголке небольшого двухэтажного дома, с виду – бывшей прачечной, возле музей-квартиры Кирова. У входа стояли два похожих, как братья-близнецы, «форда» и микроавтобус «Нисан». На окнах висели белые жалюзи. Ничем не примечательное заведение.

Я подъехал туда на мотоцикле, благо под шлемом запомнить визитера довольно трудно, и долго наблюдал, мысленно оценивая результаты собственного расследования:

Почти все выявленные мной жертвы наверняка не звали английского; двое из них, вроде, учили язык под гипнозом, а один занимался этим где-то поблизости. То, что поблизости ничего подобного больше нет, значения не имеет – не нужно бежать к Ольге, чтобы понять всю шаткость обвинений. Ничего, кроме своей уверенности, приложить к ним я не мог. Разве только, следуя журналистской этике, войду сейчас в это здание, спрошу кабинет директора, заявлюсь к нему и скажу: «У меня есть подозрение, что вы совершили несколько убийств. Можете вы подтвердить это, и если да, то куда делось пропавшее имущество?»

Некое шестое чувство подсказывало, что вместо искреннего раскаяния и слез угрызений совести, я получу киянкой по голове и поплыву в страны свободного мира своим ходом вниз по течению Невы. Значит, нужно получить неопровержимые улики.

Я жалобно и очень тяжело вздохнул, завел своего «конягу» и рванул в сторону Института Экспериментальной Медицины. В Башню Молчания.


Несмотря на мистическое звучание, название «Башня Молчания» вполне официально. Здесь в стародавние времена Иван Петрович Павлов ставил эксперименты над многострадальными собачками в условиях полной тишины. А путь, приведший меня однажды в эти толстые, извечно прохладные стены, получился извилист и позорен.

Если кто-то бывал на Костюшко четыре, то знает, что детская и взрослая поликлиники стоят там встык, под углом друг к другу. Готовясь писать статью о замечательной службе детской психологической помощи, я направился по этому адресу и, подходя, профессионально выхватил блокнот и записал номер медицинского учреждения, крупно указанный над входом. Материал получился хороший, это признали все. Но вот только номер, как оказалось, принадлежал не детской, а взрослой поликлинике! Так что прославил я в родном городе не заслуженную сорок седьмую детскую, а вовсе непонятно кого. Стыдоба – не описать.

По счастью, заведующая дала мне шанс исправиться, и по знакомству направила к профессору Игорю Михайловичу Воронцову, только что вернувшемуся из Франции. От него я впервые узнал, что нигде на хваленом развитом западе в принципе не существует вызова педиатра на дом, что пресловутые семейные врачи совершают дикое количество медицинских ошибок, поскольку физически не способны иметь достаточные знания сразу во всех областях, что у нас в стране пытаются тихой сапой заменить на скорой помощи врачей на парамедиков[1], что везде в Европе[14] от этого своего бардака устали и ведут работу по перестройке собственного здравоохранения по нашему образцу, а вот мы, словно безмозглые обезьяны, свою систему ломаем, пытаясь скопировать их.

Статью я написал и принес в редакцию. Боже мой, что случилось с нашей милой и дружелюбной Танечкой! Она шипела, как кошка, у которой пытаются отобрать детенышей! Она орала, как павиан, увидевший леопарда! Первый и последний раз в своей жизни я услышал, что шляюсь где попало и суюсь не в свое дело. Что, если хочу что-то сделать, то должен заранее спросить разрешение и изложить свои планы в письменном виде. Она выскочила из-за стола, размахивала руками и брызгала слюной. Можно было подумать, что парамедики и семейные врачи – это бандитская группировка, «кроющая крышу» нашей газете, и за одно лишь упоминание о них всех нас сейчас зажарят на общем тупом и ржавом вертеле. Больше всего в тот миг мне хотелось развернуться и уйти раз и навсегда, громко хлопнув дверью. Но оставался грех на совести, которой хотелось исправить, и я поехал в «Башню Молчания», к группе энтузиастов, помогавших моим детским психологам.

Эти ребята очень давно занимались тем, о чем в последнее время стали хвастливо кричать по телевидению – дескать, изобрели в Москве панацею от стрессов, эпилепсии и нервных тиков. Суть в том, что труженикам древней башни удалось превратить в звук все те био-электро-магнитные колебания, что гуляют в наших мозгах. Я свои слушал. Очень похоже на скрипично-фаготные аранжировки Моцарта. После того сеанса дал себе слово полюбить классическую музыку, но дальше намерения дело так и не пошло.

Статья про них получилась средненькая, но это полбеды. При подготовке номера в печать оказалось – такое бывает сплошь и рядом, – что места не хватает, и кто-то из дежурных редакторов, а может и сам верстальщик, взял ножницы, – клац! – и двух «лишних» абзацев не стало. Тех самых, в которых рассказывалось об их главном заводиле, организаторе и фактическом руководителе разработки. Он стал как бы не при чем, превратился в призрак.

Вот так. Три попытки, три провала. Мне осталось только поджать хвост и отбежать от темы психологии подальше.

– А-а, пришел.

Этого звали, помнится, Николаем. Вообще-то, в наличии имелись все четверо, просто кроме него никто на меня внимания не обратил. Как занимались своими делами, так и продолжали.

– Бить будете? – усмехнулся я.

– Да кому ты нужен? – презрительно хмыкнул Коля.

– А как насчет помочь?

– Да иди ты… – отмахнулся он.

– … К Зубову, – внезапно добавил кто-то из четверки и все они дружно расхохотались.

– Дело в том, что мне приходится вести журналистское расследование, – начал я, – по поводу группы, которая под гипнозом заставляет жертв кончать с собой.

– Заставить человека наложить на себя руки с помощью гипноза невозможно, – не выдержал вопиющей безграмотности бородатый парень. Если не ошибаюсь, именно его из «меня» и вычеркнули.

– На эту всеобщую убежденность специалистов бандиты и рассчитывают!

– Ерунда, – повторил он снова, но уже с меньшей убежденностью.

– Вот адреса и фамилии, – я театрально помахал неизменным блокнотиком.

Как вы думаете, люди, добровольно угробившие несколько лет жизни, кучу собственных денег и сил на осуществление интересной идеи, смогут пройти мимо факта нарушения основополагающих законов науки? Да ни в жисть! Никуда не денутся.


Адрес подходящей квартиры я узнал в агентстве «Юрист», что на Васильевском. Работает там генеральным директором Митин Александр. Могу дать голову на отсечение, что к уголовщине он отношения не имеет и никому не продаст. Поначалу он, правда, заартачился, «коммерческая тайна», дескать, людей нельзя подставлять. Я изменил вопрос и попросил показать какое-нибудь жилище тысяч на тридцать долларов, но для срочной покупки – чтобы хозяева уже выписались. Таковых нашлось целых три.

Дома, по все той же базе данных, удалось выявить прежних владельцев и подобрать себе новое имя: Горликов Семен Степанович. Затем настало время позвонил в «Агат».

Хапали в бандитской конторе не слабо: за обучение языку попросили сто семьдесят пять долларов. Если вспомнить, чем подобная «учеба» может кончиться – наглость беспредельная. Однако деваться некуда, и я набрал номер Аллы.

– Привет, подожди. – Послышались шорохи, щелчки, стук каблуков. То ли она куда-то вышла, то ли забилась в уютный уголок.

– Слушай, Сергей, я не знаю, кто и что тебе накапал про Валерия Алексеевича, но ты про него забудь. Не трогай, отойди в сторонку. А если что-то уже случилось, давай лучше сразу с ним поговорим. Устроим встречу, принесешь извинения, пообещаешь больше так не делать. Если он найдет тебя сам, будет намного хуже. Я серьезно говорю, Сережа. Ты не понимаешь, с кем связываешься.

– Не надо так нервничать, золотая моя. Он меня уже нашел, а я еще жив.

– Это может быть ненадолго.

– Волков бояться – грибов не едать. Алла, ты не одолжишь мне двести баксов?

– На похороны? – хмуро поинтересовалась она.

– На отпевание. Духовой оркестр заказать хочу.

– Ладно, – смягчилась она. – Вечером приезжай.

– С удовольствием.

Ночь, которая может оказаться последней, не стоит проводить одному.


Глава 2 | Репортаж о черном «мерседесе» | Глава 4