home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Багряная Челка

Олег думал, что не сможет отогреться уже никогда. Он валялся под самым потолком бани уже не один час, вдыхая обжигающий воздух, перевел на пар половину приготовленной для мытья воды и вылил на себя несколько шаек кипятка. Кожа горела, легкие рвались от жара – но он всё равно продолжал мерзнуть, словно лежал на дне глубокого омута, под толстым льдом давно замерзшей реки.

– Ты не заснул, работник? – заглянула в парилку Людмила.

Не желая демонстрировать ей свое лицо, больше присущее покойнику, нежели живому человеку, Середин перекатился на живот. Женщина его по возвращении еще не видела. Когда Олег приехал, она уходила за болото за последышами.[8] Ведун сразу послал Одинца топить баню, расседлал лошадей, коих вместо двух ныне оказалось аж шесть, скинул тюки в угол, разобрал частично вещи и припасы, взятые у конокрадов, а когда мальчишка, не отрывая глаз от сильно переменившейся личины гостя, отчитался, что вода натаскана, а дрова прогорели до углей уже три раза и вода в котле почти кипит, – сразу отправился отмокать с дальней дороги, после которой холод, казалось, засел в самых костях и нутре тела.

– У меня там каша запарена со свиной тушенкой. Небось, оголодал с дороги-то, Олег?

– Потом, – коротко ответил ведун.

– Ты чего, обиделся, что ли? – Людмила присела на нижнюю полку. – Обиделся, что прогнала той ночью? Ну, а ты сам подумай, чего б с тобой стало, коли к тебе среди ночи утопленница бы явилась?

Олег в изумлении даже приподнял голову: женская логика всегда находилась за пределами его понимания.

– А чего не моешься? Вон, полки совсем сухие.

– Мерзну чего-то, – признал Олег. – В пути в реку свалился, так до сих пор отогреться не могу.

– Так веничком надо, веничком…

Середин услышал, как зашипела на раскаленных камнях вода, под потолком опять расплылась белая парная пелена. По спине обжигающе-щекочущими прикосновениями прошуршали березовые листья.

– Вот так… Теперь постегаем тихонечко, дабы кровь разогнать… Что же ты такой бледный-то? Как не в бане, а в сугробе лежишь.

По спине скользнуло нечто действительно горячее – не обжигающее кожу, а пышущее теплом, греющее. Олег повернулся, чтобы понять, что это было, и увидел рядом обнаженное женское тело. От него веяло теплом – настоящим, живым, как от раскаленной печи. Ведун не удержался, обхватил его, привлек к себе, чувствуя под руками упругий пульс, волнами прокатывающийся по мягкой плоти, вскинулся, впился в губы женщины губами – и ощутил, как тепло этого прикосновения вливается в него, подобно пряному горячему сбитню, бодря, согревая, наполняя наслаждением.

– Какой ты… холодный… – удивилась женщина, оторвавшись от него и прижав руку к губам. – Аж занемело всё…

– Зато ты какая жаркая, – покачал головой ведун. Холодно мне без тебя, Людмила. Ты даже не представляешь, как холодно…

Олег поймал ее за влажные бока, снова привлек к себе:

– Согрей меня, Люда. Согрей, моя горячая, моя прекрасная, моя желанная… – Он опять уловил ее губы, прильнул долгим поцелуем, вновь ощутив жаркую волну, что растапливала недоступный обычному теплу нутряной холод.

– Вниз идем, – прошептала женщина. – Задохнемся наверху.

Она легла на полке, протянутом на уровне лавки. Олег спрыгнул вниз, осторожно коснулся губами соска, тут же сжавшегося в крохотную розовую пирамидку, скользнул ладонью по животу, а губами стал пробираться выше, через грудь, ямочку между ключицами, по шее и подбородку к губам – алым, манящим, сводящим с ума. Людмила тяжело дышала, закрыв глаза и откинув голову, в приоткрытом рту поблескивали жемчугом чуть желтоватые зубы.

Ведун склонился над ней, прильнув всем телом, ощущая ее всей своей кожей, впитывая ее тепло, ее дыхание, ее жертвенность, слился с ней плотью – и только после этого ощутил, что такое настоящий жар. Он словно провалился в паровозную топку, пламя которой через низ живота прорвалось внутрь, сжигая все на своем пути. Холода больше не существовало – было кроваво-красное кружение, сладострастие, стремление к вышине. Была жажда обладания, которую никак не удавалось удовлетворить. Она разгоралась всё сильнее и сильнее, пока не взорвалась, взламывая сгусток перепутавшихся чувств и тел, унося все силы и желания…

Олег вытянулся на полке, не имея сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. Рядом лежала женщина – да так тихонько, что и дыхания слышно не было.

– Пар совсем развеялся, – прошептал Олег. – Надо бы еще плеснуть.

Людмила шевельнулась, повернулась набок, ткнулась носом ему в шею, тихонько фыркнула:

– Что-то и вправду зябко мне стало. Кто бы согрел?

– Да-да, – согласился ведун. – Сейчас, полью.

– Экий ты… – хлопнула Люда его по плечу, уселась на полке, пригладила разметавшиеся волосы. – Камни твои остыли совсем, оттого и пара нет. По новой топить надобно. Да и малые, небось, тревожатся. Пойдем, Олег, голодные ведь все, тебя ждем.

За столом хозяйка впервые отвела ему место во главе стола – то самое место, на котором раньше сидела сама, – себе оставила свободным край лавки слева. Сбегала к печи, ухватом выудила из черной топки пузатый горшок, выставила на стол, к миске с квашеной капустой, блюду с огурцами и накрытой тряпицей крынке, от которой приятно попахивало свежим пивком.

– Налей попробовать, – попросила Людмила, усаживаясь за стол и придвигая кружку. – Бо не мой мед, у соседки спросила.

Середин, как и подобает главе семьи, не торопясь отер тонкие усики, налил себе, потом хозяйке – в здешнем мире свои понятия о приличии, – немного отпил:

– Не, твое, конечно, хмельнее, – наконец сделал вывод он. – Но и это ничего.

– Отчего, неплохой мед, – уже с некоторой снисходительностью оценила напиток Людмила. – Знает Рада это дело, чего тут скажешь.

– А правда, дядя Олег, что ты пятерых ратников рязанских у Кшени положил? – наконец выплеснул любопытство нетерпеливо вертящийся на лавке Одинец.

– Не, неправда, – покачал головой ведуп. – Один утоп – это как бы не в счет, другой сонный был – тоже не в счет. Третий не ожидал меня совсем – это не по-честному, четвертого Малюта помог заколоть, а пятого и вовсе Лабута зарубил.

– Разве не врал Малюта, что тоже с рязанскими рубился? – заметно удивился Одинец. – Он ведь завсегда приврать любит.

– Он на конокрадов со связанными руками кинулся, парень, а это многого стоит. С ног одного из татей сбил, когда мне совсем тяжко пришлось. Оттого мы и долю ему в трех лошадях выделили. Без него бы не управились. Трех Лабуте, трех Малюте, и мне четырех. Честно не честно, а четыре души всё-таки на моей совести остались. Ну-ка, посмотрим, чем нас хозяйка порадует?

Середин скинул крышку с горшка, и по избе поплыл сказочный запах, сразу вызвавший из глубин памяти школьные годы: походы, рыбалка, костер, гитара, печеная «пионерская» картошка и неизменные макароны с тушенкой.

– А правда, дядя Олег, что вы поход на половцев собираете и Малюту с собой берете?

– Я в поход охотников собираю, Одинец, – пожал плечами ведун. – Коли Малюта захочет, то и возьму. Парень он уже крепкий, за себя постоять готов. Отчего не взять, коли родня отпустит?

– А я? – выпрямился Одинец и развернул свои широкие плечи. Что было, то было – у потомственных кузнецов хлипкость в членах никогда не наблюдалась. – Мне уж больше четырнадцати давно!

– Ты куда собрался?! – моментально вскинулась Людмила. – Я тебе дам, в поход. Мал еще!

– Ты чего, мама! – вскинулся парень. – Малюта, хлюпик, и тот идет, а я что, под юбкой у тебя сидеть должен?!

– Подрасти сперва.

– Не буду! – выкрикнул Одинец. – У нас все с кузнецом в поход собрались, половцам за Тарьиных родичей мстить. И я пойду! Что я, трус, что ли? Не остановишь, всё едино сбегу!

– Я те сбегу! Упрежу Олега, он тебя враз назад погонит!

– Может, не стоит обо мне в третьем лице говорить? – скромно попросил Середин.

– В чем? – не понял Одинец.

– Не вздумай его с собой брать, Олег! – потребовала Людмила. – Я его не для того растила, чтобы он где-нибудь в степи голову сложил.

– Я не девка брюхатая, мама, чтобы у печи сидеть! Мы все половцев бить будем!

– А тебя вообще не спрашивают, мальчишка!

– Ладно, сейчас решим…

Ведун поднялся из-за стола, вышел из дома, вскоре вернулся с кольчугой в одной руке и войлочным поддоспешником в другой. Кинул на сундук:

– Вот, надень. Коли по плечу окажется, ноги заплетаться не начнут, то и возьму. Потом дров с поленницы принеси и по Сураве пробегись, узнай, у кого двух коней боевых на быка и коров или иную скотину сменять можно.

– Ага, счас сделаю! – Забыв про еду, Одинец кинулся к дверям.

– А ну, стой! – рыкнул на него Середин. – Сперва броню надень, потом и носись. И работать теперь в ней будешь, и отдыхать, и за девками бегать. Броня второй кожей стать должна, привыкнуть к ней надобно, за рубаху легкую чувствовать, дабы в сече потом на плечи не давила. Коли до похода в железе не сломаешься, тогда и возьму…

– Ага… – Схватив броню, парень выскочил из избы.

– Ты чего вытворяешь, чужак? – поднялась Людмила. – Это мой сын! Он никуда не пойдет! Не хватает еще, чтобы он животом своим рисковал на чужбине…

– Нет, пойдет! – хлопнул ладонью по столу ведун. – Ты кого из мальчишки вырастить хочешь? Мужа – али бабу бесплодную?! Мужчина не только девок портить да хлеба кусок добывать уметь должен, но и дом защитить! И коли Одинец на поле ратное выходить не станет, его трусость, вон, сестре телом своим в гареме оплачивать придется, а братишке – горбом на рудниках византийских. Этого ты хочешь?

– Нет тут сейчас византийцев!

– Всегда кто-то есть! Хазары, половцы, немцы, пиндосы да черти в ступе – всегда охотники до земли русской найдутся, только меч на миг с границы убери. У мужика всегда броня и меч наготове лежать должны, иначе не муж он, а так, скотинка говорящая. Живот за отчизну класть – это долг наш святой, тем от баб и отличаемся.

– Ты так говоришь, потому что это не твой сын!

– Не мой! И этот не мой, и она не моя, – указал он на Людиных детей. – И ты не моя! Так, может, плевать тогда, и не трогать половцев? Может, так я сделать обязан – коня оседлать и свалить, пока степняки снова не появились?

– А и седлай, скатертью дорожка!

– Отлично, – поднялся Олег. – Спасибо за ужин. Тоже мне, комитет солдатских матерей. Шею для хомута намылить не забудьте, а то холку натрет!

Он вышел, хлопнув дверью, спустился к кузнице и сел на чурбак, глядя на парящее болото и подставив холодному ветерку разгоряченное лицо. Вскоре напряжение спало, уши начало покалывать легким морозцем. Минус пять, похоже, на улице, а то и поболее.

В воздухе кружились снежинки, вываливавшиеся из низкого темного неба. Зима. Всю сушу надежно укутал чистый белый ковер, но топь не сдавалась, поблескивала своими окнами, словно высматривала кого. Так оно и бывает – болото всегда теплее обычных прудов. А на Кшени, небось, у берегов вода уже схватилась, и только на стремнине еще струится открытая полоска. Дней за пять и она схватится, еще дней за пять отвердеет, крепость наберет. Когда сантиметров пять намерзнет, уже ходить можно. А как с ладонь толщиной – и верховому скакать не страшно. Самое время выступать, пока Дед Мороз сугробы глубокие на путях не намел…

Может, зря он так на Людмилу наехал? Сын-то и вправду ее, вот и боится. Матери всегда за чад своих трясутся. А с другой стороны, с такими мыслями проще сразу на колени перед половцами встать: вот мы, владейте нами, хозяева, и землей нашей, и домами, и лесами, и попирайте могилы предков наших, что ради них себя не жалели. Нет, правильно всё. Бить надо половцев, идти к ним в степь и там бить смертным боем, чтобы своей земли их воровской кровью не марать. А рати русские как раз из таких сыновей и состоят. Одного мамочке отдашь, другого, третьего – и не станет силы русской. Потом сами же прибегут, закричат – почто обижают, грабят да насильничают? Да поздно будет… Нельзя, нет, нельзя баб до власти допускать. Всё до исподнего отдадут, лишь бы кровопролития не случилось. А без крови часто нельзя, ну, никак нельзя обойтись. Пока ворогам не докажешь, что кровь станешь лить не колеблясь – от рубежей не отстанут, так и будут щипать потихонечку, покуда голым не оставят. Так что правильно он за Одинца вступился, правильно. В походе каждый меч на счету будет.

Ведун встал, потянулся:

– Ладно, к Захару подамся. Он мужик справный, у него теплый уголок найдется.

Однако, повернувшись к проулку, он увидел спускающегося Одинца.

– Здрасте. А ты чего тут делаешь?

– Мамка кашу есть зовет. Остынет, грит.

– Так, накормили меня уже вроде.

– Не, не накормили, – мотнул головой паренек. – Я, как вы ругались, со двора слышал. Ну, и сказал мамке, что коли в поход на половцев не пустит, я совсем с тобой уйду.

– Молодец, – невесело хмыкнул Олег. – А мое мнение хоть кого-нибудь интересует?

– Ну, так пойдем, каша на столе, малые ужо поели, мамка разрешила.

– Ладно, пойдем…

Людмила сидела за столом с красными глазами – то ли плакала, то ли просто перенервничала. Сидела и пила хмельной мед из уродливой кружки. Увидев мужчин, налила себе еще, усмехнулась:

– Нагулялись, вояки? Ну, так садитесь, снедайте. Всё едино этим любое дело заканчивается.

Олег, с сомнением поглядывая в ее сторону, опять сел во главу стола, достал ложку.

– А малые где?

– Спят уже, чего им в темноте сидеть?

– Это верно, – согласился Середин и первым запустил инструмент в горшок.

– И зачем мы вас токмо рожаем, брюхо рвем? – глядя куда-то в темноту над полатями, спросила себя Людмила. – Зачем рожать, растить, коли вы так и норовите за Калинов мост отринуться? Живот свой на чужбине сложить, кровушкой своею степь напоить? Неправильно мир сей сложен. Нельзя, нельзя мужиков до власти допускать. Вам чуть волю дай – так и норовите глотки друг другу порезать. Почто? Ужели миром решить нельзя? Эх вы, защитнички. Вы хоть раз слезы материнские сосчитать пытались? Сколько же их из-за вас налилось… Сказывают, целое море-окиян собралось, соленое…


* * * | Тень воина | * * *