home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

Осмотр места происшествия закончился ровно в полночь. Собственно, в более спокойной обстановке осмотр можно было завершить гораздо раньше, но тут над душой толклись начальники, у каждого имелось свое мнение насчет того, как и в какой последовательности излагать некоторые формулировки протокола, что существенно осложнило самостоятельную работу следователей.

Оперативники и криминалисты буквально рыли носом землю, но к концу осмотра мы имели не так уж много: одного свидетеля, карасевского телохранителя, называющего номер машины, из которой стреляли киллеры, неплохой словесный портрет стрелка, высунувшегося из машины, и поразившую Карасева пулю, прошедшую навылет, которую дотошный криминалист обнаружил в стене дома и аккуратно изъял вместе с фрагментом стены.

Нетрудно догадаться, кому в итоге было поручено дело об умышленном убийстве господина Карасева. Как только этот принципиальный вопрос разрешился, и на руководящем уровне была названа моя фамилия, довольный важняк убыл восвояси. Лешка добросовестно помог мне с допросами свидетелей и с оформлением бумажек типа сопроводительной к телу в морг и описи вещдоков, но как только представилась возможность, тут же прыгнул в свою таратайку и сбег.

Чуть раньше отбыл и Кораблев, на протяжении всего осмотра старательно изображавший полное равнодушие к происходящему. Зато ему на смену прискакали аж трое оперов из ОРБ[4], которые приплясывали от перспективы заглянуть в карасевские апартаменты, поскольку обыск в квартире потерпевшего напрашивался в качестве неотложного мероприятия. Даже не подходя ко мне, они пошушукались с городским начальством и уже увели в сторонку карасевских охранников, которые явно смирились со своей участью, готовились провести ночь в здании ОРБ и, похоже, только молили Бога, чтобы не в изоляторе временного содержания.

Можно было бы, конечно, поскандалить на эту тему, но я скандалить не стала, и даже сама себе удивилась. Пускай попристают к телохранителям, что-то подсказывало мне, что уж карасевская охрана тут ни сном ни духом, тем более, что всю полезную информацию Лешка Горчаков от них уже получил и зафиксировал в протоколах допросов.

Тем не менее от слишком активного присутствия начальников у меня безумно разболелась голова. Поставив точку в протоколе, я покидала в сумку бумаги и уголовно-процессуальный кодекс, заехала в дежурку РУВД заштамповать свежевозбужденное дело, после чего решительно объявила, что еду домой.

Мигулько, сопровождавший меня в РУВД, удивленно покосился в мою сторону. Хоть он не промолвил ни слова, я понимала, что означает его взгляд: на повестке дня стоял обыск в квартире Карасева, а там — по результатам: если в ходе обыска будет обнаружено что-то, проливающее свет на сегодняшнее убийство, то без следователя не обойтись. Я безропотно написала постановление о производстве неотложного обыска, приколола к нему отдельное поручение нашему убойному отделу и ОРБ одновременно, только предложила Костику сначала попробовать договориться с родственниками, чтобы они пустили сами осмотреть квартиру, — дабы не заморачиваться с судебным подтверждением законности обыска, проведенного без санкции. И помахала им ручкой. Пусть они обшаривают квартиру, фиксируя все на видео, я потом посмотрю.

Уже подъезжая к дому, я подумала, что раньше не отнеслась бы так халатно к расследованию убийства по горячим следам; извиняло меня только то, что мысли мои были заняты исчезновением Нагорного, а задействованная в сегодняшнем убийстве машина его жены прочно связывала два этих события. И я чувствовала, что, раскрутив исчезновение Нагорного, я пойму все про убийство Карасева.

Войдя в квартиру в десять минут второго, я застала потрясающую идиллию: мои мужчины сидели на диване плечом к плечу, законный супруг доктор Стеценко увлеченно читал газету «Спид-инфо», а великовозрастный ребенок не менее увлеченно играл в «Плейстейшен».

Сил ругаться уже не было; я подошла к ребенку и попыталась укоризненно на него посмотреть. Помню, что моей маме это удавалось, она никогда на меня не кричала, просто смотрела так, что хотелось немедленно сделать все, что нужно родителям, и даже больше, стать образцом для подрастающего поколения, всегда говорить правду, одеваться так, чтобы нравиться пожилым родственникам, и получать одни пятерки. Именно под этим взглядом я уже в сознательном возрасте долго не разводилась с мужем, созрев для этого в душе, но боясь огорчить маму.

Но то ли мой уставший взгляд не обладал достаточной силой, то ли у поколения «пепси» выработался стойкий иммунитет против родительской воли… В общем, максимум, чего я добилась, — это бурчания ребенка, чтобы я отошла и не загораживала собой экран.

Понимая, что явившись домой глубокой ночью, смешно проверять, мыл ли ребенок уши и сделал ли уроки, я попыталась хотя бы запихнуть его в постель. И потерпела сокрушительную неудачу. Не отрываясь от экрана, сын мне просто сообщил, что спать не хочет, поэтому не считает целесообразным ложиться в постель. И более уже на меня не отвлекался. Я произнесла краткую, но доходчивую речь про значение режима в жизни подростка, но на пятой минуте ораторства вдруг обнаружила, что меня с интересом слушает муж, отложив газету, а ребенок даже не делает вид, что обращает внимание на то, что я говорю. Поэтому я замолкла на полуслове и стала просто разглядывать сына, благо не так часто удавалось мне это сделать.

С грустью отметила я изменения во внешности Хрюндика, произошедшие за последние несколько месяцев. Во-первых, он перестал стричься и отрастил непотребную челку, которую по утрам старательно вытягивал к кончику носа. Во-вторых, проколол себе нижнюю губу и сделал пирсинг, не без влияния некой девочки-одноклассницы, которую я про себя прозвала «белобрысой лахудрой», хотя та пока еще ни в чем передо мной не провинилась.

Правда, о пирсинге он мечтал давно и регулярно ныл, чтобы я финансировала эту акцию, и, в конце концов, я сдалась, посчитав, что запрещать это невинное, в общем-то, мероприятие бессмысленно, пусть сделает себе дырку в губе, засунет туда этот самый пирсинг, поносит и в конце концов поймет, как это смешно и неудобно.

Однако, проколов губу и заполучив туда какую-то сомнительную серьгу с шариком, мой безалаберный ребенок проявил чудеса организованности: в точном соответствии с данными ему в салоне инструкциями приобрел перекись водорода, ватные палочки, какие-то таблетки со сложным названием, растворял их в строгой пропорции и двадцать раз в день промывал свою дырку в губе. И ведь хватало же терпения! Вот если бы это терпение, да на мирные цели, мечтала я, но на выполнение домашних заданий такая организованность не распространялась. И неудобств, причиняемых наличием постороннего предмета в губе, он, казалось, не замечал. Время шло, а он все не разочаровывался в пирсинге.

И вот, с тоской созерцая вульгарнейшее металлическое кольцо в губе Хрюндика и размазанную по глазам челку, я как-то отстраненно подумала, что мне понадобится немало душевных сил, чтобы признать за своим ребенком право выглядеть так, как ему хочется. Да, длинные лохмы выглядят неопрятно, но это с моей точки зрения. Когда я пытаюсь довести это до сведения ребенка, он мгновенно парирует, что ему вот не нравится моя прическа, и хоть ты тресни. Справедливости ради следует сказать, что лохмы чистые, голову он моет регулярно.

Вот удивительно: я ведь прекрасно помню, как боролась со старшим поколением за то, чтобы мой внешний вид соответствовал не бабушкиным представлениям о приличной барышне, а представлениям моих друзей о современной девушке. Когда я училась в девятом классе, бабушка сшила мне юбку, которая была всем хороша, кроме длины. Прекрасно понимая, что в дискуссии вступать бесполезно, я как отличница по предмету «Домоводство» тихой сапой укоротила юбку на десять сантиметров, тщательно отгладила и повесила в шкаф; через пару дней вытащила ее, надела и убедилась, что укоротила мало, юбка по-прежнему была мне длинна.

Соображая, почему же я плохо смерила, я снова проделала ту же операцию, не забыв отгладить. На следующий день юбка снова оказалась мне длинна. Тогда я не обладала следственным опытом, поэтому еще раза три выполняла художественный шов и утюжку, прежде чем до меня дошло, что мы с бабулей занимаемся шитьем по очереди. Моя мудрая бабушка усекла факт потрясения основ, но не стала скандалить, видимо, рассудив так же, как и я, — мол, бесполезно дискутировать, этому поколению хоть кол на голове теши, и заботливо выпустила то, что я накануне старательно укоротила (благо я подгиб не обрезала, а подшила).

Справедливости ради надо сказать, что мои представления об оптимальной длине нарядов в тот момент были за гранью приличий. Вырвавшись от предков в стройотряд, я первым делом отхватила подол у прелестного польского платьица — наученная горьким опытом, я уже не подшивала лишнее, а безжалостно отрезала. И хватанула ножницами до такой степени, что на фотографии, сделанной влюбленным в меня мальчиком, из-под платья отчетливо видны плавки от купальника.

Ну и чего же я, особа с небезупречной юностью, в итоге хочу от своего великовозрастного балбеса с детской рожей и волосатыми ногами? Чтобы он модельно стригся и по дому ходил в галстуке, как добропорядочный яппи? Этого не будет, у него абсолютно другая концепция стиля.

За этими раздумьями чело мое разгладилось, и в тот самый момент, когда мой взгляд утратил какую бы то ни было педагогическую осмысленность, мой сыночек зыркнул в мою сторону, быстро свернул игру, с фантастической скоростью почистил зубы и нырнул в постель.

Опустившись без сил в кресло напротив Сашки, я вытянула ноги и спросила, почему ребенок не был загнан в постель в надлежащее время. Сашка виновато объяснил: мол, ребенок клялся, что завтра ему ко второму уроку, апеллировал к тому, что он «сова» и физиологически не может ложиться спать рано и был так убедителен, что Стеценко поддался на провокацию и разрешил лечь спать тогда, когда организм этого захочет.

Я сообщила этому человеку с медицинским образованием, что организм четырнадцатилетнего балбеса вполне может не захотеть спать до утра, но при этом организм стопроцентно захочет спать как раз на втором уроке, что не есть хорошо ни для учебного процесса, ни для организма. Более того, будить ребенка завтра в школу я поручаю Сашке, чтобы он прочувствовал, во что выливается злостное отступление от режима.

Сашка покорно принял эту кару и, пока я переодевалась, предложил подогреть мне суп и котлеты.

— Это самоубийство — жрать посреди ночи, — отказалась я.

— Подумаешь! А работать двадцать часов в сутки — не самоубийство? Чем ты сегодня занималась? И во сколько ела в последний раз?

Я вспомнила, что в моем активе две оладьи со сметаной во время повторного осмотра ресторана «Смарагд» (всю икру, по словам Кораблева, воняющую носками, с аппетитом сожрал он сам). Правда, до этого был еще плотный ланч в компании Горчакова…

Сашка тем временем невозмутимо поставил на плиту кастрюлю с супом.

— Видел бы это Гиппократ, — ворчливо сказала я. — Он бы в гробу перевернулся. Чему тебя учили в институте?

— Учили прислушиваться к организму, он лучше знает, чего хочет. А на голодный желудок вредно ложиться спать, кошмары будут сниться.

— А с набитым желудком лучше будет спаться?

— А мы с тобой сейчас спалим все калории, — подмигнул мне муж. — Кстати, почему ты не носишь мой подарок?

И он снял с кухонной полочки перстень с сапфиром и надел его мне на палец. И мне как-то сразу полегчало на душе, но для порядка надо было поворчать самую малость.

— Что ж я, на работу буду носить твой подарок? Это непрофессионально.

— Почему это? — удивился муж.

— Потому что следователь имеет дело с людьми разного достатка; у одних такой перстень на моем пальце может спровоцировать недоверие ко мне — мол, нам жрать нечего, а она драгоценностями увешалась. А у других даже презрение — раз у меня на пальце такая дешевка, то я авторитета для них иметь не могу.

— Да брось ты, — махнул рукой Сашка.

— Не скажи. Вот я в «Следственной практике» читала, что у женщины-следователя, которая допрашивала мошенника, был на пальце крупный перстень, и это отвлекало обвиняемого от допроса, он все на перстень смотрел, и в результате контакта не получилось.

— Да и Бог с ним!

— Как ты можешь так говорить! — возмутилась я. Но муж перестал поддерживать тему профессионализма следователей и пригласил меня к столу.

Пока я ела, Сашка сидел напротив и жалостливо смотрел на меня, совсем как добропорядочная домохозяйка, обихаживающая уставшего мужика. Я с набитым ртом излагала события сегодняшнего дня, он сочувственно комментировал, а когда я рассказала про то, что киллеры стреляли в Карасева из машины, принадлежавшей убитой жене Нагорного, Сашка оперся подбородком о кулак и спросил, знаю ли я, что жена Нагорного была убита выстрелом с расстояния не менее восьмидесяти метров?

— Ни фига себе! — я перестала жевать и начала осмысливать этот факт. — В экспертизе этого не написано.

— Правильно. В заключении написано, что отсутствуют признаки близкого выстрела, то есть факторы, указывающие на выстрел в упор или с очень небольшого расстояния. А поскольку вопрос о дистанции выстрела не ставился, эксперт свои знания на этот счет оставил при себе.

— А, между прочим, мог бы и написать в заключении про восемьдесят метров. Ему закон позволяет сообщать следователю установленные им важные обстоятельства, даже если его про них не спрашивали.

— Ну, это ты с экспертом разберись, он парень молодой и, видимо, еще неопытный.

— Зато следователь опытный, — пробормотала я и вдруг подумала, что в ходе расследования на первый взгляд сделано все возможное, допрошены все, мало-мальски имеющие отношение к делу, выполнены все надлежащие следственные действия, но стоит копнуть поглубже — выясняется, что все это сделано поверхностно. Лица, видевшие Нагорного последними, допрошены формально, потенциал экспертизы не использован, данные, добытые оперативниками, — в частности сведения о местонахождении мобильного телефона Нагорного и о конфликте между ним и Карасевым, вообще не нашли отражения в деле.

Такое впечатление, что и важняку из городской, полгода расследовавшему дело, намекали на то, чтобы он особо в нем не копался, и он, похоже, оказался понятливей меня. И о чем это говорит? Если на протяжении всего расследования продолжают намекать, что копаться в деле не надо? Скорее всего, о том, что к руководству горпрокуратуры обращались именно с такой просьбой: мол, расследуйте, соблюдайте приличия, но только не усердствуйте. А кто обращался? Тот, кто заинтересован в отсутствии результатов расследования. А таким человеком может быть только заказчик. Тьфу, как я не люблю всю эту закулисную возню вокруг уголовных дел! Этого не тронь, туда не ходи, сюда не смотри…

— Машенька, да не переживай ты так! Все будет хорошо: ты все раскроешь, всех посадишь, в общем, добро обязательно победит зло, поставит его на колени и зверски убьет.

Я очнулась и встретилась глазами с Сашкой. Это была его обычная шутка, которой он успокаивал меня в случаях травматических столкновений с действительностью. То ли я вслух произнесла то, о чем подумала, то ли все это было написано у меня на лице, но муж откровенно забеспокоился и начал утешать меня доступными средствами. Доступные средства препятствовали завершению трапезы.

— Послушай, Саша, — медленно сказала я, бросив ложку в недоеденный суп, — раз кто-то не хочет, чтобы в деле копались, значит, там есть где копать. Может, я чуть-чуть нажму — и все станет ясно, а?

— Я так понимаю, ты считаешь, что заказчик — Карасев? — спросил Сашка, осторожно расстегивая на мне халат. Я кивнула и вытащила руки из рукавов.

— Значит, с его смертью тебе уже никто не помешает разгадывать исчезновение Нагорного…

Но Сашка ошибался.


Глава 3 | Мания расследования | Глава 5