home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

После того, как Барракуда ушел, я заперлась изнутри и упала в кресло. Чувствовала я себя как выжатый лимон. Гудела не только голова, но и руки-ноги, да еще и на душе было тошно, как будто я только что в одиночку разгрузила вагон с дерьмом. Хотя, по сути, так оно и было.

Первой моей мыслью было: вот, дожила, уже наемные убийцы приходят ко мне за защитой гражданских прав. Но в голове уже закрутилось, как можно вычислить этих уродов. А главное, заявление Кости о том, что заказал его Нагорный, представляло для меня прямой профессиональный интерес: Барракуда клялся, что тот жив-здоров и продолжает активно участвовать в жизни мафии.

Когда он высказался на эту тему, я поначалу отнеслась к его словам скептически. Я уже кое-чего понахваталась, в том числе и от Лени Кораблева, о страстной взаимной «любви» этих двух персонажей, и поначалу услышала в Костиных словах «Карфаген должен быть разрушен». Но Барракуда стоял на своем, хотя практически все его доводы в пользу этой версии сводились к его легендарному чутью. Никаких фактов, или Костя просто о чем-то умалчивал.

Расстались мы с ним на мажорной ноте грядущего сотрудничества, хотя я и не подписывалась под тем, что готова помогать ему. Но он ушел в полной уверенности, что я уже помогаю. Мне же нужно было все хорошенько осмыслить и посчитать приоритеты, поскольку коррумпированных работников милиции навзлом, — как писал в предсмертной записке покончивший с собой парикмахер, «всех не переброишь», да и супер-киллер Барракуда — вовсе не беззащитная сиротка. Но слишком уж его тема была завязана на мое дело об исчезновении Нагорного, да и косвенно — на убийство Карасева, о чем мы условились поговорить при следующей встрече. Костя, бесспорно, мог очень многое мне подсветить, причем его информация была бы гораздо более достоверной, чем вторичное знание Кораблева, хоть и дельное, но все же полученное из вторых рук.

У меня в ушах все еще звучал голос Кости Барракуды: «Мария Сергеевна, поможете мне?»

— Почему именно я, Костя? У вас наверняка есть люди в правоохранительных органах, не надо скромничать.

— Ну, есть, но я им не доверяю, — признался Костя.

— А мне почему доверяете?

— Не знаю. Но вам доверяю, от вас волна идет.

— Вы же меня совсем не знаете.

— Я вас чувствую, — сказал Барракуда. Потом он стал убеждать меня, что после исчезновения Нагорного Карасев общался с ним.

— Каким образом? — поинтересовалась я.

— Не знаю. Но чувствую — общались они. Уж не знаю, встречались или по телефону разговаривали, но контакт был.

Немного придя в себя, я, естественно, пошла сплетничать к другу и коллеге Горчакову. Тот сидел грустный, перебирал свои бумажки и явно скучал по Зое.

Для поддержания беседы я начала как раз с проблемы его отношений с Зоей.

— Кто из вас взбрыкнул? — спросила я. Лешка пожал плечами.

— Наверное, я, — вяло сказал он. — Не хватает меня уже на двух женщин. С одной бы справиться.

— В каком смысле «не хватает»? — уточнила я. — Сексуальная мощь уже не та?

— Нет, с этим как раз проблем нет, — Лешка, как всегда, был уверен в себе гораздо больше, чем того требовали приличия. — Души не хватает. Понимаешь, проведу время с Зоей, домой приду, Ленке слова сказать не могу. Поем и ложусь зубами к стенке. А если в выходные с женой дружу, то на Зою потом смотреть не могу. А она это чувствует и бесится.

— А ты, как честный человек, не желаешь усыплять ее бдительность?

— Не желаю. Старый я стал, наверное. Мне уже их обеих не хочется.

— А чего хочется?

— Работать. Я стал в выходные сюда сбегать, в прокуратуру. Сижу один, тихо так, никто на мозги не капает, Ленка не мельтешится, Зойка не клубится, благодать. По детям только скучаю.

Он сказал это так грустно, что у меня сердце защемило; я вспомнила, что мы ведь с Лешкой пришли на работу в один день, только он на полчаса раньше, были молодые, неугомонные, носились колбасой, подзаряжались от сильных эмоций. А теперь Лешка безрадостно признается мне, что стал уставать от бурной личной жизни, да и я тоже прибилась к тихому берегу и наслаждаюсь этим. Тех африканских страстей, в которых я существовала много лет, сейчас бы мне уже не пережить. Наверное, всему свое время.

Горчаков аккуратно сложил свои бумажки, встал и, обойдя стол, присел рядом со мной.

— Маш, ты вот заметила, что следователи и оперативники очень часто несчастливы в личной жизни?

— Трудно этого не заметить с моим анамнезом: развод, служебные романы.

— А знаешь, почему?

— Тоже мне, бином Ньютона! Потому что мы все время на работе.

— Ну и что? — возразил Лешка. — Моряки дальнего плавания тоже все время на работе, а жены их любят и ждут.

— Ну, и почему же?

— Потому что мы по работе своей варимся в таких страстях, такие драмы наблюдаем, что нам потом в обычной жизни многое кажется пресным.

— Да? — я задумалась. — А мне кажется, это потому, что мы не остаемся равнодушными к тем страстям, которые разыгрываются по нашим делам. Мы сами в этих страстях участвуем, пусть невольно, душу отдаем, и на свою собственную личную жизнь ничего не остается.

— Может, ты и права, — задумчиво сказал Лешка, и я потрепала его склоненную голову.

— А может, и ты прав. Или мы оба правы.

— Ладно, рассказывай, как пообщалась.

Я в красках передала Горчакову почти все, детали визита в прокуратуру страшного бандита Барракуды, и в финале Лешка аж присвистнул.

— И ты в это вписалась?!

— Ну, пока нет. Я думаю… — но Лешку мои интонации не обманули.

— Вписалась, по глазам вижу! С ума сошла, дура Машка!

— Интересно, почему это я дура?

Горчаков открыл рот, видимо, собираясь сказать какую-то грубость, но передумал и рот закрыл.

— Хорошо, — сказал он устало, — давай поговорим спокойно. Ты хочешь, чтобы кто-нибудь сказал, что ты деньги от него взяла?

— Но я же не взяла, — возразила я, понимая, что он прав. Доброжелателей у меня полно, и кто-нибудь из них обязательно пустит такой слух. А не скажет, так подумает.

— Тебе что, Барракуду жалко? — продолжил Лешка. — Упыря этого, душегуба? Нашла кого жалеть. Ты что, забыла, что ему в тюрьме прогулы ставят? Он лет двадцать недосидел, так? А по справедливости ему вообще пожизненное полагается. А ты давай, давай его отмазывай!

Мне стало не по себе. Если уж Лешка меня не понимал…

— Леша, я ведь его не отмазываю от того, что он действительно совершил. Если его подставляют, а доказательства фальсифицируют, то эти люди тоже преступники.

Лешка хмыкнул:

— Да? А вот ты спроси родственников им застреленных потерпевших! Возражают ли они против того, чтобы продажные менты засадили душку Барракуду?

— Леша! При чем тут родственники потерпевших? Пусть Барракуду посадят за то, что он действительно совершил! А не подкидывают ему оружие с наркотой!

Лешка крутанулся на стуле.

— А вот я не вижу ничего ужасного в том, что ему подкинут оружие с наркотой.

— Горчаков! Как ты можешь?

— А вот представь себе — могу! Я как подумаю, что эта скотина за полмиллиона у, е, купила себе свободу, у меня печенка в трубочку сворачивается! Ну если не могут его посадить за то, что он совершил, пусть посадят за то, что операм в голову придет!

Я вскочила со стула:

— Что ты несешь?!

— Ну давай мне еще стул сломай! Совсем охренела со своим бандитом!

Горчаков демонстративно встал и пересел на свое место за столом, отделившись от меня мебелью.

— Горчаков! — я попыталась воззвать к его здравому смыслу. — Пойми: нельзя бороться с преступностью преступными методами! Если, вы боретесь с преступниками теми же методами, то чем вы лучше их?

— «Вы боретесь»? — зло сощурился Горчаков. — Ты уже себя противопоставляешь?

— Да! — заорала я. — Противопоставляю!

— И мне тоже?

— Если ты можешь сфальсифицировать доказательства, то и тебе тоже! — от волнения я запуталась в словах «противопоставляю» и «сфальсифицировать», но Горчаков даже не улыбнулся.

— А зачем ты вообще тогда пришла? От меня сочувствия не дождешься! Я считаю, что преступник должен сидеть в тюрьме! И трудовому народу безразлично, как ты его туда посадишь! А ты целуйся со своей Барракудой! Тьфу, со своим Барракудом!

Я гордо встала и пошла из кабинета, изо всех сил стараясь не показать Лешке, что в глазах у меня стоят слезы. Перед дверью я остановилась, и не оборачиваясь, потому что слезы уже текли у меня по лицу, сказала Горчакову:

— Знаешь, Леша, если следователь считает возможным подбрасывать компромат и подделывать доказательства, то это профессиональная смерть. Если ты фальсифицируешь доказательства, то будь готов к тому, что и в отношении тебя их могут сфальсифицировать.

И хлопнула дверью.

Придя к себе, я заплакала, уже не стесняясь. Наверное, это было слышно через стенку, потому что очень скоро зашуршал у себя в кабинете Горчаков, заскрипели половицы под его внушительной массой, потом он тихо, как, наверное, думал, выбрался в коридор, встал около моего кабинета и приник ухом к двери. Мое сопение и всхлипы, видимо, деморализовали его, потому что он постоял некоторое время и понесся за подкреплением в лице Зои. Через пять минут Зоя уже заскреблась в мою дверь, но я не отвечала. Никого не хотелось видеть, в том числе и Горчакова с Зоей. К тому же вахта под моими дверями, похоже, их опять сблизила, потому что, не добившись от меня отклика, они стали горячо шептаться, а потом прокрались к Лешке в кабинет и затихли. Вот тогда я вытерла слезы салфеткой, запудрила красные веки, с отвращением глядя на себя в зеркало, и пошла домой, потому что продолжать работу сегодня не имела никакого желания.

Ну и пожалуйста, думала я, ожесточенно ступая прямо в мокрую снежную грязь, раз так,.. Раз я не права, раз вы все считаете, что «вор должен сидеть в тюрьме», и наплевать какой ценой, раз вы считаете, что понятие профессиональной этики, чести и совести — это пустой звук… После того, как я поймала удивленный взгляд пожилой тетеньки, стоявшем на трамвайной остановке, я поняла, что разговариваю сама с собой, да еще и плачу во весь голос.

Даже не помню, как я добралась до дома, уже тыркаясь ключом в замочную скважину родной квартиры, вспомнила, что забыла купить хлеб, минералку и масло. Однако махнула на это рукой и вошла домой, смутно надеясь на то, что за продуктами отправлю peбенка.

Но не тут-то было. Сегодня определений был не мой день. Грязнущие Хрюндиковы ботм валялись посреди прихожей, а самого было не видно и не слышно, хотя обычно ареалы его нахождения в квартире помечаются разбросанными корками от мандаринов, огрызками чипсов, вопящей музыкой, включенным и забытым видео, пультом от телевизора, лежащим почему-то в туалете…

Я разделась, перепрыгнув через башмаки сыночка (принципиально их не убираю, в надежде, что он когда-нибудь споткнется о них сам), мимоходом глянула на себя в зеркало и содрогнулась от омерзения, потом пошла искать ребенка. Ребенок обнаружился в своей комнате, свет был выключен, музыка, что удивительно — тоже, а Хрюндик лежал лицом к стене, скрючившись на неразобранном диване. Я подошла к нему и наклонилась, он тихо сопел. Я позвала его, но ребенок не откликнулся. Тогда я легонько потрясла его за плечо, он дернулся и забормотал что-то неразборчивое, а потом опять отвернулся к стене и затих. Тут я испугалась. Наклонившись к нему почти вплотную, я принюхалась — спиртным не пахло; Гошка опять шевельнулся и проговорил какую-то абракадабру, что еще больше укрепило меня в подозрениях о самом страшном — о наркотиках. Спотыкаясь и выпадая из домашних туфель, я бросилась к телефону.

Сашка, похоже, ничего не понял из моих сбивчивых объяснений, но тут же коротко сказал, что приедет, и бросил трубку. Пока в замке не повернулся его ключ, я сидела около сына и слушала его дыхание.

Когда Сашка вошел в комнату, я кратко изложила ситуацию и вышла, решив подождать на кухне. Через пять минут муж заглянул туда, обнял меня за плечи и совершенно спокойно сказал:

— А ты фонарь у него под глазом видела?

— Какой фонарь? — простонала я слабым голосом.

— Вот такой, — и Сашка показал диаметр синяка двумя руками, но сразу придержал меня, поскольку я ринулась было осматривать телесное повреждение.

— Не надо никуда нестись, поверь мне на слово.

— Его избили, что ли? — я с трудом приходила в себя.

— Нет, — Сашка поцеловал меня в макушку и сел на стул напротив. — Всего лишь подрался.

— Из-за чего?

— Из-за девочки. По крайней мере, говорит так.

— А ты уверен? — видимо, мой голос звучал так трагически, что Сашка рассмеялся.

— «Рука! Его пытали!» Нет, Маша, это не из той оперы. И никакого наркотического опьянения, поверь мне.

— А почему он говорил неразборчиво? И не реагировал, когда я его трясла?

— Бормотал спросонья. А не поворачивался, потому что боялся предъявить тебе заплывший глаз.

Видя, что я снова подскочила, Сашка положил мне руку на плечо и надавил, заставим сесть обратно.

— Я ему оказал первую помощь. И учти, он еще будет много раз драться, и синяков получит ого-го сколько.

— Ну почему он обязательно должен драться?!

— Да потому что парень растет.

— Но не все же парни дерутся?

— Нет, не все, — серьезно ответил мой остроумный муж. — Некоторые не дерутся, а потом делают операции по перемене пола.

— И ты, что ли, дрался? — недоверчиво спросила я.

— Представь себе. Я тебе больше скажу: я еще школу прогуливал и врал родителям, что меня на улице встретил дяденька милиционер и попросил последить за шпионом, и я в школу не пошел, выполняя задание Родины.

Я прыснула.

— И что, тебе верили?

— Нет.

Из коридора донесся шорох, это в туалет брел мой драчливый ребенок. По дороге он заглянул в кухню. Та часть его физиономии, которая не была скрыта под неприлично отросшими лохмами, была синего цвета, а глаз не открывался.

— Привет, — сказал он мне хрипло.

— Привет, — откликнулась я, подавляя в себе желание немедленно броситься к ребенку и закрыть его от опасного мира крыльями, как наседка. — Кто это тебя так?

— Это мы с Васькой помахались, — ухмыльнулся расслабившийся Хрюндик, поняв, что показательной порки не будет.

— Надеюсь, что Васька такой же красивый?

— А то! — гордо ответил ребенок. — Но мы сразу помирились, мы же друзья.

Тут я опять испугалась.

— А Васька твой ведь дзюдо два года занимался, — вспомнила я. — И ты ему успел плюх; навешать? И он тебя не победил?

— Да ну, — махнул рукой Хрюндик. — Он дзюдо не применяет, когда дерется.

— Как интересно! — я удивилась. — А зачем же он столько отходил в спортивную секцию? Он что, не научился приемам?

— В принципе, научился, — пояснил мне Гоша снисходительно. — Но он говорит, что проще дать в нос.

— Или в глаз, — со смехом уточнил мой легкомысленный муж.

Я напряженно всматривалась в сына, но, признаков воздействия каких-либо одурманивающих веществ, слава Богу, не находилось, ни явных, ни скрытых.

— Ладно, давайте есть, — сказала я наконец. — Только у нас нет ни хлеба, ни масла, ни воды, минеральной.

— А мы это есть и не будем, — хором сказали они.


Глава 6 | Мания расследования | Глава 8