home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Сашка тоже не поехал больше на работу. Выспавшийся ребенок показательно засел за уроки, глядя в учебники одним глазом, а мы со Стеценко собирались провести редкий вечер вместе, без моих выездов и Сашкиных дежурств. Я нуждалась в поддержке и утешении, планировала поплакаться мужу на коварство друга и коллеги Горчакова, посплетничать насчет киллера Барракуды и обсудить глобальные вопросы профессиональной этики, но когда в полшестого вечера раздался телефонный звонок, отчетливо поняла, еще не сняв трубку, что мирный вечер в кругу семьи отменяется.

Звонила Лена Горчакова.

— Маша, — проговорила она в трубку так, будто у нее перехватывало горло, — ты дома? Можно, я приеду?

Я удивилась, но быстро сообразила, в чем дело. Мы с Леной обязательно виделись по праздникам или по торжественным поводам, когда случались семейные мероприятия; бывали экстремальные обстоятельства — Горчаковы бросались мне на выручку или я им, но в будние дни мы с Леной просто так друг друга не навещали и даже созванивались не часто. А в данном случае не надо было быть следователем, чтобы понять, что семейная лодка Горчаковых уже зачерпнула обоими бортами и терпит крушение. Лена тоже, видимо, нуждалась в поддержке и утешении, и отказать ей в этом я не смогла. Слава Богу, муж у меня все понимал правильно.

Появилась она буквально через пятнадцать минут, с мороженым и бутылкой мартини, сбросила пальто и сапоги, с отсутствующим видом прошла на кухню и села в угол, прижавшись спиной к теплой батарее. Сашка посмотрел на нее, потом на меня и тактично испарился.

— Я развожусь с Горчаковым, — сообщила мне Лена, как только за Стеценко закрылась дверь.

В принципе я давно ожидала какой-то реакции с Лениной стороны, но когда она сказала о разводе, мне стало не по себе. Я знала их обоих ровно столько, сколько работала в прокуратуре, но дело было даже не в этом. А в том, что если Ленка разведется с Горчаковым, тому будет просто некуда идти. На Зое он не женится, в этом я почему-то была уверена на сто процентов; поселится в прокуратуре, будет жрать китайскую лапшу из коробочки, рубашки носить на две стороны, да так и сгинет в своем кабинете… Когда-то давно мне в журнале попалось стихотворение про холостого мужчину, автора не помню; тогда оно меня прямо царапнуло по сердцу жалостной картиной одинокого быта:

+++

…Он в пустую комнату приедет,

Хлеб и сыр на круглый стол швырнет,

Из цветного чайника соседей

В чашку кипятку себе нальет,++++


Будет пить, губами долго дуя,

Талый сахар вилкою долбя…++++


Вот и теперь, представив Горчакова, спящего на стульях в нетопленом кабинете, с уголовным делом вместо подушки под головой, я чуть не разрыдалась. Но Лену мне было жалко не меньше.

— Сил моих больше нет, — продолжала Лена. — Дома от него толку никакого, только жрет за троих. Я и гвозди сама забиваю, и плинтуса клею. На той неделе сама стиральную машину разобрала…

Я терпеливо ждала, дело было явно не в этом — сколько я Горчакова помню, он никогда особой хозяйственностью не отличался.

— Теперь я еще ему машину мою.

— Лен, — не выдержала я, — но ведь Горчаков всегда таким был.

— Да, был, — согласилась Лена. — Но я была молодая и думала, что все смогу. А теперь…

— А что теперь?

— А теперь я уже не молодая. И устала.

— Но тебе же девочки помогают?

— Девочки… А мне, может, хочется, чтобы муж помог. И девочки, между прочим, вырос ли без участия папы, который все это время провел на работе. А в последнее время он вообще всякий стыд потерял, даже в воскресенье на работу рвется. Что ему там, медом намазано?

Испугавшись, что Лена сейчас упомянет про горчаковский служебный роман, я принялась убеждать ее, что Лешка вынужден работать по выходным.

— Ну и что? Компьютер и дома есть, — упрямилась Лена. — Пусть бы дома работал, a то в доме уже и мужчиной не пахнет.

— Понимаешь, у него в компьютере данные, которые нельзя выносить из прокуратуры, — попыталась я слепить горбатого, мысленно прося прощения у Лены и удивляясь, зачем я выгораживаю мерзкого Горчакова, с которым мы сегодня стали чужими людьми. Лена слушала с отсутствующим видом, пока я не запуталась в обоснованиях воскресных бдений ее супруга.

— Представляешь, — с тем же отсутствующим видом сказала Лена, прервав меня на полуслове, — он надо мной издевается. Врет и даже не старается, чтобы было похоже на правду.

Меня окатило жаром — вот сейчас Лена упомянет про соперницу, и все пропало. А Лена продолжала, уставившись в стену:

— Вчера врал, что был на происшествии…

— Почему врал? — перебила я. — У нас вчера было убийство, мы вместе работали…

— Да ладно, — отмахнулась Лена, не глядя на меня. — Он мне позвонил в полдевятого, сказал, что выезжает домой…

Она замолчала.

— Ну? — поторопила я ее.

— Ну вот. Говорит, сейчас приеду, только Кораблева в Кировский район отвезу…"

— Кораблева? — удивилась я, вспомнив, что Кораблев сам был на машине, но прикусила губу. Не мог же Горчаков сказать жене, что повезет домой нашу секретаршу, которая и так уже на подозрении.

Лена бросила на меня быстрый взгляд и снова уставилась в стену.

— Да, Кораблева, — твердо сказала она. — Но дело не в том, кого он вез.

— А в чем?

— А в том, что он мне позвонил в полдевятого. В полдевятого! Сказал, что отвезет в Кировский район и домой, — Лена избегала теперь упоминания о том, кого он вез.

— Ну и что?

— А то. В полпервого ночи он мне позвонил, протараторил, что у него трубка садится, что у него шаровая в машине полетела…

— Возможно, — сказала я.

— Ага, и отключился. Домой пришел в четыре утра.

— Шаровая-то правда полетела? Лена подняла на меня глаза.

— Маша, ты что, не понимаешь?! Пришел в четыре утра и рассказывает, что в полдевятого из центра повез Кораблева домой, в Кировский район, и на проспекте Стачек у него шаровая полетела. Хорошо, говорит, что в двенадцать ночи на Стачек движения нет, а то бы я, говорит, в такую аварию влетел посреди проезжей части…

Я не выдержала и хрюкнула. Почему мужики такие идиоты, так глупо прокалываются? Где горчаковская следственная смекалка и интуиция?

— И это все? — спросила я Лену с облегчением.

Жена моего друга и коллеги только раскрыла рот, чтобы порассказать, как она натерпелась от этого душегуба, как вдруг в дверном проеме появился Стеценко.

— Леночка, — сказал он, — я тут краем уха слышал, в чем претензии к Лехе… Дело в том, что он выехал из РУВД вместе с Кораблевым именно в полдевятого, но они еще ко мне заезжали на Екатерининский.

— К тебе? — удивились мы с Леной в два голоса.

— Ну да. У них же вчера в районе был убой сложный, там дело за дело цепляется, а я им обещал поднять экспертизы по другим трупам, которые со вчерашним связаны.

— А почему они вечером к тебе поехали? Ты что, на работе был? — спросила недоверчивая Лена, но поскольку за доктором Стеценко закрепилась репутация образцового мужчины, не только лично не знающего, что такое адюльтер, но и не допускающего такого для людей своего круга, лоб ее начал разглаживаться. В конце концов, главное — захотеть поверить.

— А я допоздна вчера засиделся за экспертизами. Маша все равно задерживалась на происшествии, что мне дома делать? Вот я и сказал, чтобы они приезжали.

Он говорил так проникновенно, что я сама начала верить в эту историю.

— От меня они уехали в начале двенадцатого.

— А почему он от тебя не позвонил, что задержится? — спросила Лена уже явно для проформы, и Сашка охотно разъяснил.

— Потому что он увлекся, экспертизы читал, а потом просто побоялся тебе звонить. Сказал, что быстрее доедет и все тебе лично объяснит. Кто ж знал, что у него шаровая накроется…

Заглядевшись в безмятежные глаза супруга, я задала себе вопрос: интересно, верить ли ему теперь, когда он так же искренне описывает мне сложные дежурства и необходимость выскочить на работу в выходные, чтобы закончить срочные экспертизы. Да нет, мне он не врет, я это чувствую. По выражению Кости Барракуды, от него волна идет.

Вспомнив про Барракуду, я снова расстроилась. Мы же поссорились с Горчаковым, и не просто вульгарно поцапались, а разошлись по идейным соображениям. Я не знаю, как теперь буду общаться с ним, учитывая его сегодняшние высказывания. Ведь мы с ним давным-давно решили для себя, что следователь ни при каких обстоятельствах не может фабриковать липовые доказательства, даже если соблазн велик. Как только ты сделал это, ты в ту же минуту продал душу дьяволу. Значит, будь готов к тому, что и с тобой могут поступить точно так же. Мы с Лешкой долгие часы провели, доказывая друг другу, что посадить кого-то можно только за реально им совершенное и, главное, доказанное. И поклялись, как Кони с Морошкиным, всегда самым тщательнейшим образом проверять даже самые очевидные факты и вопиющие доказательства.

Я помню, какое впечатление на нас произвел случай, описанный русским юристом Кони. В 1867 году они, вместе с его близким другом Морошкиным, были назначены товарищами прокурора в Харьков и, прибыв туда, сняли общую квартиру. Проживая вместе, они изучали Судебные уставы, но расходились во взглядах на некоторые статьи и горячо спорили. Их общий слуга, по словам Кони — глупый и чрезвычайно любопытный отставной улан — однажды даже спросил его, из-за чего они с другим барином все бранятся.

И вот настал момент, когда к Морошкину должна была приехать в Харьков жена, и он собирался ехать ей навстречу. Утром того дня, когда Морошкину следовало выезжать, они с Кони в очередной раз громко поспорили об обязательности для следователя вторичных предложений прокурора по одному и тому же предмету. Затем Кони решил, при помощи слуги, привести в порядок их библиотеку, расставляя на полках книги в нужном порядке, а Морошкин, «одержимый лихорадкой отъезда», по выражению Кони, потребовал, чтобы Емельян немедленно шел за покупками в дорогу и буквально вытолкал его за дверь. Кони и Морошкин остались одни; Кони спросил, предупредил ли его друг прокурора о своем отъезде, и Морошкин признался, что, поскольку с прокурором у него отношения как-то сразу не сложились, он не счел нужным отпроситься.

В дорогу Морошкин решил взять оружие, но не свой маленький револьвер Лефоше, служивший, как сказал Кони, «более для украшения, чем для устрашения», а попросил револьвер у Кони. Тот подал ему свой револьвер через разделявший их ломберный стол, предупредив, что он заряжен. Морошкин попробовал убрать его в кобуру от Лефоше, висевшую у него на поясе, и не заметил, как при этом взвелся курок. Но Кони ясно видел это и только хотел предупредить друга, как тот со словами «Нет! Не входит!» приподнял револьвер, а гладкая костяная рукоятка выскользнула из его пальцев, и револьвер полетел на пол, ударившись в падении о край стола. Раздался выстрел, пуля по касательной задела Кони, вырвав полоску ткани из его сюртука, и ушла в стену позади него.

Убедившись, что его товарищ жив, Морошкин долго не мог успокоиться, обвиняя себя в, неосторожности при обращении с оружием. Кони же призвал его увидеть особый смысл в этом происшествии. Нам предстоит прокурорская деятельность, сказал он, придется возбуждать уголовные преследования, поддерживать обвинения в суде. И как важно при этом избежать ошибок, односторонности! «Представь, — предложил он товарищу, — что пуля прошла бы немного левее, попала бы мне в сердце и убила бы меня на месте. Явилась бы полиция и судебный следователь. Морошкина стали бы спрашивать, как произошел выстрел, тот объяснял бы, что это был несчастный случай. „Вы взвели курок, трогали собачку?“ — „Нет“… — „И пистолет сам выстрелил?“ — „Да, сам“. Далее последовали бы вопросы о том, как пистолет убитого оказался у Морошкина. Объяснения о том, что он уезжал и хотел взять его в дорогу, опровергались бы наличием у Морошкина своего собственного револьвера, и к тому же прокурор, их начальник, ничего не знал о предполагаемом отъезде Морошкина, да и жене он не сообщал, что встретит ее, желая доставить ей нечаянную радость.

Слуга, Емельян, будучи допрошенным судебным следователем, показал бы, что господа его все время ссорились, и даже в утро происшествия громко поругались. Потом убитый барин хотел с ним вместе книги расставлять, а другой отправил его за покупками, взял за руку и вывел за дверь, а потом еще и запер дверь изнутри. Эксперты дали бы заключение о том, что если не взведен курок и собачка не тронута, оружие выстрелить не может. И какие же выводы сформируются у судебного следователя?

Люди они здесь новые, подумает он, их взаимоотношения никому не известны, а слуга свидетельствует о ссорах и вражде; выстрел был сделан в упор, прямо в сердце, боевой и более мощный револьвер принадлежал убитому, но почему-то оказался в руках у стрелявшего; выстрел в пустой квартире, из которой настойчиво удален свидетель, слуга. Каковы последствия таких выводов? Арест Морошкина, предъявление ему обвинения, осуждение за умышленное убийство.

Случай этот произвел на обоих друзей сильнейшее впечатление; Морошкин до конца своих дней хранил пулю, вытащенную из стены, и оба они смотрели на нее как на некое предупреждение им на пороге их обвинительной деятельности: предупреждение не поддаваться первому впечатлению, не отбрасывать без разбора частности, не делать из частностей поспешный вывод и не притягивать к этому выводу все остальные данные.

А мы с Лешкой Горчаковым, кроме того, договорились, что никогда не пойдем на то, чтобы фабриковать доказательства. Конечно, все без исключения следователи позволяют себе маленькую «липу» — исправить дату, например, расписаться за фигуранта в каком-нибудь уведомлении, которое зачитал ему по телефону. И прокуроры это знают, но такова система, строго ограничивающая сроки следствия, но не учитывающая следственную загрузку, из-за которой в эти сроки уложиться может только волшебник, научившийся останавливать время; никакая рациональная организация труда здесь не поможет.

Я лично наблюдала, как наш зампрокурора по надзору за милицией, кстати, глубоко порядочный человек и прекрасный специалист с огромным стажем, отправил милицейской следовательнице дело на доработку. Я зачем-то зашла к нему в кабинет в пятницу в четыре часа, когда молодая специалистка из следственного отдела, кстати, тоже грамотная и порядочная девушка, принесла ему на утверждение дело с обвинительным заключением; а зампрокурора придрался к тому, что действия виновных — разбойников — квалифицированы не совсем правильно, надо вменить им еще один признак состава, который ровным счетом ничего не изменит в их судьбе и не повлияет на меру наказания, но отсутствие упоминания о нем в обвинительном заключении может повлечь доследование (это было еще в незапамятные времена, когда суды возвращали дела на доследование, за что бедных следопытов лишали всяческих благ и пинали ногами; это теперь всем все равно).

Так вот, в пятницу в четыре часа зампрокурора предложил следовательнице забрать дело, перепечатать формулы обвинения двоих разбойников на трех листах каждая, дополнив их нужным признаком состава, затем поехать в следственный изолятор, перепредъявить подследственным обвинение, пересоставить обвинительное заключение — и это, заметьте, в то время, когда о компьютерах и мечтать не смели, карябали следственные документы на допотопных «ундервудах»; перешить дело, переписать опись и представить все в готовом виде прокурору до истечения рабочего дня, так как завтра, в субботу, истекает срок содержания разбойников под стражей, и, если это не будет сделано, их придется отпускать.

Следователь вышла следом за мной, попросила разрешения воспользоваться моей машин кой, в три минуты допечатала нужный признак, расписалась за обоих негодяев и понесла дело прокурору.

Тот похвалил ее за оперативность, утвердил обвинительное заключение, и все остались довольны, хотя прокурор понимал, что за полчаса переделать все эти документы, съездить в изолятор и вернуться назад невозможно, а следователь понимала, что прокурор это понимает.

Но даже такие штучки, хоть это и не богоугодное дело, все же достаточно невинная «липа».

Другое дело — фальсификация доказательств.

Страшнее этого ничего быть не может, а самое страшное то, что это затягивает; позволив себе такое один раз, в виде исключения, потом начнешь думать, что это оказалось не смертельно, и почему бы не повторить еще раз, раз все так удачно сошло?

Я же прекрасно помню, как Лешка вдохновенно говорил:

— Допустим, мы с тобой знаем точно, что некто — негодяй, и должен сидеть в тюрьме. А доказательств нету. А он над нами смеется и рожи корчит. И санкцию на арест нам не дают. Что делать? Дать ему водички попить из чистого стакана, а потом его отпечатки на ножик окровавленный? — это Лешка намекал на недавно осужденного эксперта-криминалиста, который по заданию уголовного розыска именно этим и занимался, с полной уверенностью в том, что он — за правое дело. Собственно, из-за этого эксперта у нас и разговор завязался.

— Вот именно, — поддакивала я, — этот деятель тоже так думал. А мальчишка, чьи пальцы он перенес на объект с места происшествия, три месяца отсидел ни за что. А убивец в это время по улицам гулял.

— То есть вывод какой? — продолжал Лешка. — Мы с тобой не можем подменять высшую справедливость и решать, кому добавить доказательств. Есть улики — вперед, нету их — пардон; до лучших времен. Просто надо работать так, что если ты доказательств не добыл, значит, их и нету.

— И потом, Леша, еще неизвестно кто будет решать. Ладно, приличные люди, вроде нас с тобой. А если уроды какие-нибудь? Вот они решат, что кто-то должен сидеть, хотя он ни сном ни духом. И подбросят ему что-нибудь, и будут считать, что борются с преступностью.

А Лешка тогда еще меня убеждал:

— Нет, Маня, при чем тут «приличные» или «неприличные»? Вообще никому нельзя этим заниматься. «Приличность» — тоже понятие относительное. Вот мы с тобой себя считаем приличными, а кто-нибудь нас дерьмом считает, а себя — следователем супер-класса. И что? Где критерий, кому можно решать, а кому нельзя? То есть он тогда вообще старался быть святее Папы Римского. А теперь? А теперь мне в лицо заявляет, что если кому-то подбросят компромат, то так тому и надо.

— Маша, ты чего? — я пришла в себя на собственной кухне, от того, что Лена Горчакова трясла меня за плечо и заглядывала в глаза. — Ты чего плачешь?

Я почувствовала, что у меня по лицу катятся слезы. Говорить или не говорить Лене?.. Аи, махнула я мысленно рукой. Чего мне, собственно, стесняться?

— Я тоже поссорилась с Горчаковым, — призналась я жене своего бывшего друга и коллеги.

— Ты?! — поразилась она. — А кто первый начал?

Я начала рассказывать Лене суть нашего конфликта, слизывая со щек слезы. В общем-то, я и сама не понимала, почему эта ситуация так выводит меня из себя. Лена тихо гладила меня по плечу.

— Маш, на самом деле я с ним про это тоже говорила. Знаешь, как он бесится, когда суд убивцев ваших оправдывает из-за ерунды какой-нибудь — если кто-то не там расписался, или вещдоки упаковали не правильно? У него даже аппетит пропадает, — сказал Лена, и я фыркнула сквозь слезы. Уж если у Горчакова аппетит пропал, значит, это действительно серьезно.

— Вообще-то он хороший, — продолжала Лена. — Он к тебе, знаешь, как относится? Лучше, чем ко мне, правда. Вот если бы ты его попросила стиральную машину починить, он бы на все плюнул и помчался.

В разгар наших взаимных утешений приоткрылась дверь, и показался доктор Стеценко с телефонной трубкой в руке; микрофон он прикрывал ладонью.

— Девочки, тут Горчаков звонит. Спрашивает, можно ли ему приехать. Маш, вы с ним поссорились, что ли? Лен, а ты с ним разводиться решила? Совсем мужика затюкали. Что ему сказать? Пусть приезжает?

— Нечего ему тут делать! — сказала я, и одновременно со мной Лена прошипела:

— Ни в коем случае!

— Понятно, — легко согласился Стеценко и проговорил в трубку:

— Леш, ну мы тебя ждем. Лучше водочки возьми, ну его, мартини это.

— Ты с ума сошел! — завизжала Лена. — Он же за рулем!..

В общем, через полчаса мы уже вчетвером сидели за столом переговоров, с водкой и мартини. Горчаков был смурен и немногословен, Лена гордо изображала, что едва знакома с ним, я тоже сидела, поджав губы, и Стеценко приходилось отдуваться за всех.

Постепенно Лена растаяла, благо мой муж исправно подливал ей мартини. Вот она уже подхватила Лешку под руку, по-хозяйски прижалась к нему и, по-моему, забыла про развод. До следующего раза. Я подумала, что это теперь будет такой жупел для Горчакова: шаг влево, шаг вправо — развод.

Но я лично все еще дулась на Лешку. И он опасался смотреть в мою сторону. Так они с Леной и уехали: с ней я на прощание расцеловалась, а Горчакову даже не кивнула.

Проводив гостей, мы с Сашкой еще немного посидели на кухне. Хрюндик уже спал, предварительно почистив зубы без напоминаний. Я заглянула проверить, как дела, и вздохнула, обозрев комнату сына, как всегда, имеющую вид будто после погрома или обыска. Интересно, какие слова найти, как достучаться до ребенка, чтобы он хотя бы не валил в одну кучу пищу с грязными носками?..

А вот на кухне было чисто и уютно.

— Отстояли ячейку общества, — отметил муж, убирая со стола остатки угощения, которое, кстати, сам и готовил.

— Спасибо, мое солнышко, — сказала я ему грустно, имея в виду и помощь по хозяйству, и героические усилия по оздоровлению психологической обстановки — его святую ложь во имя сохранения семьи Горчаковых.

— Для этого меня завели и держат, — откликнулся он, приступая к мытью посуды. Плакаться ему о причинах разлада с Горчаковым я уже не стала, потому что безумно устала от этой темы. Стоило мне подумать про это, сразу начинало щипать глаза.

— Иди-ка ты спать, дорогая моя, — проговорил Сашка сквозь шум воды из-под крана. И я послушалась совета.

Устраиваясь на подушке, я подумала, что так болезненно реагирую на разлад с Горчаковым потому, что Барракуда действительно фигура неоднозначная, и по справедливости место ему — в тюрьме, руки у него по локоть в крови, чего он, собственно, и не скрывает от меня. Именно поэтому я так некомфортно себя чувствую, намереваясь помогать ему. Но все равно, наркотики подкидывать никто не вправе никому, даже убийце и бандиту. Я всхлипнула напоследок и заснула.

Утром муж сказал, что я во сне ворочалась и бормотала, видимо, продолжая дискуссию с оппонентами. Голова у меня трещала, глаза вываливались из орбит. Все было противно, я кое-как затолкала в себя бутерброд с чаем и поплелась на ненавистную работу.


Глава 7 | Мания расследования | Глава 9