home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава шестьдесят четвертая

В глубине Гайд-парка у небольшого озерка стояла очаровательная бревенчатая хижина, где любили собираться придворные выпить стакан молочного пунша, а в холодную погоду – горячего эля или же глинтвейна. Сейчас, в канун Рождества, мало кто отваживался на далекую прогулку верхом, но несколько золоченых карет стояло на холодной ветру в лучах багряного заката в ожидании хозяев. Форейторы и возницы курили трубки, топтались, чтобы согреться, смеялись и болтали – обменивались новостями, рассказывая сплетни о лордах и леди, которых привезли.

Большая комната согревалась ярким пламенем камина, в котором горел каменный уголь. Стены помещения были украшены дубовыми панелями. Вдоль длинного бара толпились молодые франты в париках и щегольских нарядах. Они пили эль и бренди, играли в кости. Несколько дам сидели за столами со своими кавалерами. Среди гостей мелькали официанты с подносами, играли три-четыре скрипки.

Возле камина стояли полковник Гамильтон, граф Арранский и Джордж Этеридж, а рядом – Эмбер, в плаще из алого бархата с горностаевой подбивкой, в одной руке она держала стакан молочного пунша, а в другой – муфту, отороченную горностаевыми хвостами.

Она беспечно болтала, и выражение ее лица поминутно менялось. Она пребывала в хорошем настроении и, казалось, была поглощена беседой. Но ее глаза то и дело поглядывали на дверь. Вошла томная миссис Миддлтон под руку с лордом Элмсбери. Эмбер тотчас прервала беседу и, извинившись перед тремя джентльменами, прошла через зал туда, где стояли только что прибывшие гости. Джейн специально задержалась в дверях, чтобы все заметили ее.

Эмбер лишь кивнула Миддлтон.

– Элмсбери, мне надо поговорить с вами! Я повсюду вас искала!

Граф поклонился миссис Миддлтон:

– Простите меня, я на минуту, мадам.

У Джейн стало скучающее выражение лица,

– О Боже, сэр, это вы должны меня извинить! Я вижу, полковник Гамильтон зовет меня – я только сейчас вспомнила, что он еще утром хотел здесь со мной встретиться, а я вот забыла, чтоб я пропала! – И, взмахнув ручкой в перчатке, она упорхнула, даже не взглянув на Эмбер, которая, казалось, и не заметила ее присутствия.

– Давайте отойдем в сторону – не желаю, чтобы десятки длинных ушей слышали наш разговор. – Они перешли в тихий уголок у окна. – Скажите, ради Бога, что случилось! – не выдержала она. – Я уже две недели не вижу его! Я писала ему письма, но он не отвечает! Я разговаривала с ним в королевской гостиной, но он смотрит на меня как на чужую! Я просила его навестить меня, но он не пришел! Скажите же мне, что случилось, Элмсбери! Я просто с ума схожу!

Элмсбери вздохнул:

– Миледи Каслмейн показала его жене пасквиль, который нацарапал Рочестер…

– О, это я знаю! – гневно вскричала Эмбер, перебив его. – Но что заставило его обращаться со мной таким образом!

– Вот это и заставило.

– Я вам не верю. – Она внимательно взглянула в глаза графа. Они долго молчали, потом Эмбер сказала: – Это не может быть истинной причиной. Только из-за того, что его жена все узнала! Было что-то более серьезное.

– Нет, только это.

– Уж не хотите ли вы сказать мне, Джон Рэндолф, что он стал вот так относиться ко мне только потому, что жена велела ему!

– Ничего она ему не велела. Он сам решил. Могу сказать полную правду, Эмбер, – он не намерен больше встречаться с вами наедине.

– Он так вам сказал? – она спросила это почти шепотом.

– Да, и вполне серьезно.

Эмбер почувствовала себя беспомощной. Она поставила бокал с пуншем на подоконник и стала смотреть на голые ветви деревьев за окном. Потом обернулась:

– Вы знаете, где он сейчас?

– Нет.

– Вы лжете, знаете. – Ее глаза сузились от гнева. – И вы должны сказать мне! О Элмсбери, я прошу вас, ну пожалуйста, скажите! Ведь вы знаете, как я люблю его! Если только я смогу увидеть его еще раз, я скажу ему, как глупо все это выглядит! Прошу вас, Элмсбери, пожалуйста, ну пожалуйста! Он скоро уедет, и я, возможно, никогда больше не увижу его! Я просто должна увидеться с ним, пока он здесь!

Он долго колебался, внимательно посмотрел на нее, потом наконец махнул рукой:

– Ладно, пошли.

Когда они проходили мимо Джейн Миддлтон, он остановился на мгновение поговорить, но она тряхнула кудряшками и высокомерно отвернулась от него. Элмсбери только плечами пожал.

День стоял холодный, на дорогах – грязь, покрытая тонким слоем льда. Они вместе сели в огромную карету Эмбер, запряженную восемью роскошными лошадьми с развевающимися гривами и с хвостами, украшенными золотыми и зелеными лентами. Возница и восемь скороходов были одеты в зеленые бархатные ливреи. Один из слуг, одетый во все белое, бежал впереди, возвещая о приближении кареты ее милости; в, руках он держал белый жезл – на конце которого красовался апельсин, которым слуга утолял жажду. Некоторые форейторы стояли на подножках кареты с боков, другие устроились сзади. Сиденья кареты были обиты изумрудно-зеленым бархатом, бока и потолок – украшены фестонами, гирляндами и кисточками, сделанными из той же ткани.

Элмсбери велел кучеру ехать, сказал куда и уселся рядом с Эмбер.

– Он сейчас у своего книготорговца на улице Аве-Мария Лейн, покупает книги, я думаю. – Граф обернулся и тихо присвистнул. – Боже праведный, откуда все это?

– Приобрела в прошлом году. Да вы же видели прежде.

Она отвечала кратко, не обращая особого внимания на Элмсбери, ибо была погружена в свои мысли – что сказать Брюсу, как убедить его что он ошибается. Через несколько минут Элмсбери заговорил снова:

– Вы никогда не жалели, Эмбер?

– Жалела – о чем?

– О том, что уехали из деревни и стали жить в Лондоне.

– Почему мне жалеть об этом? Вы только посмотрите, как я живу

– Можно посмотреть и как вы добились этого. «Подняться на большую высоту можно только по черной лестнице». Вы слышали такое выражение?

– Нет.

– Но вы поднялись по черной лестнице, не правда ли?

– Даже если и так Мне пришлось сделать кое-что ненавистное для меня, но теперь с этим покончено, и я там, где хотела быть. Я теперь – личность, Элмсбери! Если бы я осталась в Мэригрин и вышла замуж за какого-нибудь ничтожного фермера, потом бы выкармливала его отпрысков, готовила ему еду, стирала его белье – кем бы я стала? Просто еще одной фермерской женой, и никто никогда даже и не узнал бы, что я жила на свете. А теперь взгляните на меня – я богата, я герцогиня, и наступит день, когда мой сын будет герцогом… Извините! – закончила она с печальным видом. – Ах, Боже мой, Элмсбери!

– Эмбер, дорогая моя, – произнес Элмсбери с улыбкой. – Я люблю вас… но вы беспринципная и расчетливая авантюристка.

– А что мне было делать? – ответила она. – Мне просто не с чего было начинать…

– Кроме красоты и кокетства.

– Множество женщин имеют и то и другое в избытке, но не все из них герцогини, уверяю вас.

– Да, милочка, вы правы. Разница в том, что вы жаждали использовать то, что имели, для достижения своих целей – и вас нисколько не беспокоило, что станется с вами на этом пути.

– Господи! – нетерпеливо воскликнула Эмбер. – Какой же вы сегодня гадкий! – Она наклонилась и постучала в переднюю стенку кареты: – Да погоняй поскорее!

Аве-Мария Лейн была узкой улочкой в самой гуще квартала вокруг старого собора Св. Павла, от которого после пожара остались лишь руины. Когда они подъехали, Элмсбери подвел Эмбер к фасаду нового кирпичного дома и показал на вывеску:

– Он должен быть здесь, в лавке под названием «Три Библии и три бутылки чернил».

Слишком взволнованная, чтобы поблагодарить Элмсбери, Эмбер подхватила юбки и вбежала во двор. Элмсбери поглядел ей вслед и, когда она исчезла из виду, повернулся и ушел.

Во дворе уже стемнело, внутри лавка была тускло освещена, в воздухе стоял запах пыли и чернил, старой бумаги, колеи, сальных свечей. Вдоль стен тянулись книжные полки, битком набитые книгами, на полу громоздились кипы томов в коричневых, зеленых и красных кожаных переплетах. В одном углу стоял полный низкорослый молодой человек и читал при неверном свете настенного светильника. На его носу были очки с толстыми зелеными стеклами, на голове – шляпа, и, несмотря на жару в лавке и духоту, ок не снимал пальто. Больше в комнате никого не было.

Эмбер огляделась и уже собиралась выйти, когда появился какой-то старик и, улыбаясь, спросил, чем может быть полезен. Эмбер подошла к нему и очень тихо спросила – на случай, если Брюс здесь, чтобы он не услышал:

– Не здесь ли сейчас милорд Карлтон?

– Да, он здесь, мадам.

Эмбер приложила палец к губам:

– Он ожидает меня. – Она вынула из муфты монету в одну гинею и отдала старику. – Мы не хотели бы, чтобы нас беспокоили.

Старик поклонился, взглянул тайком на монету Он все еще улыбался. —

– Конечно, мадам, конечно. – Он был доволен, что принимал участие в тайном свидании его светлости с этой светской дамой.

Эмбер подошла к двери, открыла, вошла внутрь и закрыла дверь за собой. Брюс был в камзоле, шляпе с плюмажем, он стоял и внимательно читал рукопись. Он стоял спиной к Эмбер и не видел, как она вошла. Эмбер ждала, прислонившись спиной к дверному косяку: сердце бешено колотилось в груди, она вдруг ослабела, и у нее перехватило дыхание. Она со страхом ждала, что он сделает или скажет, когда увидит ее.

Через мгновение Брюс, не поднимая глаз, произнес:

– Этот манускрипт, Кэрью, где вы его достали? Потом, не получив ответа, обернулся и увидел Эмбер.

Эмбер застенчиво улыбнулась ему и сделала реверанс:

– Добрый вечер, милорд.

– Ну и ну… – Брюс бросил манускрипт на стол, стоявший за его спиной. – Вот уж не предполагал, что ты из числа книголюбов. – Он сощурился. – Как ты сюда попала?

– Я должна была видеть тебя, Брюс, просто должна! – Эмбер бросилась к нему. – Пожалуйста, не сердись на меня! Скажи, что случилось! Почему ты избегаешь меня?

Карлтон чуть нахмурился, но не отвернулся.

– Я просто не знал, как иначе можно поступить, так… чтобы без ссоры.

– Без ссоры? Я слышала это от тебя сотни раз! И это говоришь ты, который всю жизнь только и занимается сражениями и драками!

– Только не с женщинами, – улыбнулся он.

– О, обещаю тебе, Брюс, я пришла не для того, чтобы ссориться! Но ты должен мне сказать, что случилось! Ведь ты приходил ко мне, и мы были счастливы вместе – и вдруг ты исчезаешь! Но почему? – Она развела руками, подчеркивая свою беспомощность.

– Ты сама должна понять, Эмбер. Зачем делать вид, будто не понимаешь?

– Элмсбери говорил мне, но я не поверила ему. Я и сейчас не верю. Ты, не кто иной, а именно ты, вдруг оказался послушной игрушкой в руках жены!

Брюс сёл на стол, возле которого они стояли, и поставил одну ногу на стул.

– Коринна не из тех, кто водит мужчину за ручку! Я сам так решил и по причинам, которые я, пожалуй, не смогу тебе объяснить.

– Отчего же не сможешь? – потребовала она, почти оскорбленная этим заявлением. – Я не глупее других, имей в виду! Ты должен сказать мне, Брюс! В конце концов, я имею право знать!

Он глубоко вздохнул:

– Полагаю, ты слышала о том, что Каслмейн показала Коринне тот пасквиль и заявила, что знала о нашей связи уже давно. Последние несколько недель Коринна пребывала в тяжелом нервном напряжении. Нам адюльтер не кажется чем-то серьезным, но для нее это тяжкий удар. Она – невинное существо, и, более того, она любит меня. Я не хочу делать ей больно.

– А как насчет меня? – вскричала Эмбер. – Я люблю тебя так же сильно, как и она! Господи праведный! Я. тоже немало выстрадала! Или для тебя неважно, что и мне больно?!

– Нет, ну что ты, Эмбер, но есть разница.

– Какая же?

– Коринна – моя жена, и мы будем жить вместе до конца наших дней. Через несколько месяцев я покидаю Англию и никогда больше не вернусь сюда – с морскими путешествиями покончено. Твоя жизнь здесь, моя – в Америке. И после моего отплытия мы никогда больше не увидимся

– Никогда… никогда не увидим друг друга? – Эмбер уставилась на Брюса остановившимися глазами, губы чуть приоткрылись на слове «никогда». – Никогда… – Она произнесла это слово Элмсбери лишь несколько часов назад, но тогда оно прозвучало совсем по-другому. Будто только сейчас Эмбер поняла истинный смысл этого «никогда», произнесенного Брюсом. – Никогда, Брюс! О дорогой, как ты можешь так поступить со мной! Ты нужен мне так же, как и ей!.. И я люблю тебя, как и она! И если вся твоя остальная жизнь принадлежит ей, ты можешь хоть малую часть этой жизни отдать, мне сейчас… Она никогда не узнает, а если не узнает, то и не будет страдать! Ведь не может быть так, чтобы ты прожил в Лондоне еще шесть месяцев и ни разу не встретился со мной! О Брюс, ты этого не сделаешь! Не можешь так сделать!

Эмбер бросилась к нему, барабаня кулаками по груди, тихо и отчаянно рыдая. Сначала Брюс просто сидел, не касаясь тела Эмбер, но потом крепко прижал к себе и стал жадно целовать в губы.

– Ах ты, маленькая сучка, – бормотал он. – Когда-нибудь я позабуду тебя… когда-нибудь я…


Он снял квартиру в районе Мэгпай-Ярд, примерно в миле от дворца, в квартале, который пощадил пожар. Квартира состояла из двух больших комнат с красивой обстановкой в помпезном стиле семидесятилетней давности: столы на искусно выгнутых ножках, огромные глубокие стулья, колоссальные комоды, диван с высокой спинкой у камина, потертые гобелены на стенах. Громадная кровать с резными колонками из дуба была занавешена темно-красным бархатом, поблекшим от времени, хотя в глубине складок виднелся богатый сочный цвет. Ромбовидные окна были на уровне третьего этажа и выходили на мощенный кирпичом дворик с одной стороны и на шумную деловую улицу – с другой.

Они встречались два-три раза в неделю, обычно после полудня, но иногда и ночью. Эмбер пообещала, что Коринна никогда не узнает об их встречах, и, как, хорошая девочка, обещавшая прилежно вести себя, Эмбер старательно соблюдала конспирацию. Если встреча бывала после полудня, Эмбер выходила из Уайтхолла в своей обычной одежде, приезжала в карете в таверну, где переодевалась и посылала Нэн ждать ее у входной двери в маске и наряде, который собиралась надеть, а, переодевшись, выходила через черный ход. Вечером она нанимала лодку или коляску, но в таких случаях ее всегда сопровождал Большой Джон.

Чтобы сохранить тайну, Эмбер пускалась на большие хлопоты, чем требовалось, потому что ей нравилось маскироваться.

Однажды она надела черный парик, кожаную юбку, закатала рукава шерстяной кофты и с подносом сушеного розмарина и лаванды пошла по улице. В другой раз она нарядилась в простой костюм горожанки – скромное черное платье с большим белым полотняным воротником и надела шапочку, закрывавшую волосы, но ей такой вид не понравился, она запихала этот наряд в ящик комода и решила надеть что-нибудь повеселее. Как-то раз она вырядилась мальчиком – плотно облегающий бархатный костюм и напомаженный парик. В таком виде она разгуливала по улицам со шпагой на бедре, сдвинув шляпу набок, и в коротком бархатном плаще, завязанном под подбородком.

Ее театральные переодевания очень забавляли их обоих: Брюс, бывало, вертел Эмбер перед собой и разглядывал, а она мастерски пародировала речь и манеру поведения того персонажа, которого изображала.

Эмбер была поразительно достоверна в своих перевоплощениях: иногда она проходила по улице мимо людей, которые прекрасно знали ее, но никто никогда не узнавал ее. Однажды два франта остановились и заговорили с ней, потом предложили гинею, чтобы она зашла с ними в ближайшую таверну. Был случай, когда Эмбер чуть не столкнулась с самим королем, когда тот прогуливался вдоль реки с Букингемом и Арлингтоном. Три джентльмена повернули головы и посмотрели вслед даме в маске, которая как раз подбирала юбку, чтобы войти в лодку. Один из джентльменов присвистнул – либо герцог, либо Карл, ибо Арлингтон никогда бы не позволил себе свистнуть, даже если бы Эмбер прошла по улице Чипсайд в чем мать родила.

Иногда Брюс приводил с собой сына, а иногда Эмбер приходила с Сьюзен. Они часто устраивали веселые ужины все вместе, приглашали скрипачей с улицы, и детям очень нравились такие пирушки. Брюс объяснил, как сумел, своему сыну, почему он никогда не должен упоминать при Коринне об этих встречах с матерью, а Сьюзен просто не могла их выдать каким-нибудь невинным замечанием, ибо не виделась ни с кем, кто мог бы догадаться, о ком она говорит, кроме короля, а Карл никогда не вмешивался в личные дела своих любовниц.

Однажды они были втроем: Брюс принес Сьюзен книжку с картинками, чтобы чем-то занять ее, пока они находились в спальне. Потом, когда Эмбер одевалась, Сьюзен впустили. Она стояла у кресла отца и листала книжку, осыпая Брюса вопросами. Девочке было пять лет, и все на свете ее страшно интересовало. Показав на одну картинку, она спросила:

– Папа, а почему у дьявола рога?

– Потому что дьявол – рогоносец, дорогая.

Эмбер в этот момент надевала на себя три нижние юбки, каждая из которых была накрахмалена. Она бросила быстрый взгляд на Брюса, он посмотрел на нее, сощурившись, и они обменялись улыбками. Но Сьюзен настаивала:

– Что значит рогоносец?

– Рогоносец? Ну, рогоносец – это… Спроси у мамы, Сьюзен, она в этом лучше разбирается, чем я.

Сьюзен немедленно повернулась к матери:

– Мама, что такое…

Эмбер застегивала подвязку.

– Хватит болтать, помолчи хоть немного! Где твоя кукла?

Первого марта Эмбер переехала в Рейвенспур-Хаус, хотя он и не был полностью закончен, в нем еще ощущался запах краски и сырости. Кирпичи имели яркий цвет – лондонский дым еще не успел покрыть стены серой пеленой. Травы на террасах было мало, высаженные кусты дикого лимона и каштаны, грабы и сикоморы еще не выросли, живая изгородь из тиса и роз была слишком маленькая, чтобы ее подстригать. Тем не менее то был величественный и впечатляющий дом, и мысль, что он принадлежит ей, наполняла сердце Эмбер огромной гордостью.

Как-то раз Эмбер привезла Брюса посмотреть дом и показала ему ванную комнату – одну из очень немногих во всем Лондоне – с черными мраморными стенами и полами, зелеными атласными занавесками, позолоченными стульями и скамейками и самой ванной – утопленным в пол сосудом, таким большим, что в нем можно было плавать. С сияющим от гордости лицом Эмбер показывала все в доме, все предметы – серебро кухонной утвари и даже серебряные щипчики для свечей. Она рассказала, что зеркала в серебряных рамах, которых было в доме несколько сотен, были контрабандным путем привезены из Венеции. Она показала ему поразительную коллекцию золотых и серебряных столовых изделий, выставленных, как было принято, в шкафах вдоль стен столовой залы.

– Что ты скажешь обо всем этом? – В ее голосе звучали радостные нотки, а глаза сверкали торжеством. – Уверена, ничего подобного в Америке нет!

– Да, – согласился он. – Там нет такого.

– И никогда не будет!

На это он пожал плечами, но спорить не стал. Через некоторое время, к ее удивлению, он спросил:

– Ты ведь очень богата?

– О, ужасно богата! Я могу иметь что угодно! – Но не добавила – в кредит.

– А ты знаешь, в каком состоянии твои финансовые дела? Ньюболд говорит, у него трудности с отчислением тебе процентов. Ты не считаешь нужным отложить хотя бы две-три тысячи фунтов в качестве неприкосновенной суммы?

Эмбер была поражена и разгневана.

– Да зачем мне это? Я не хочу забивать себе голову этими делами. И потом – всегда можно получить еще денег оттуда, откуда пришли эти, уверяю тебя!

– Но, дорогая моя, ты не всегда будешь молодой.

Эмбер уставилась на него испуганным, возмущенным взглядом. Хотя проходящие годы наполняли ее душу ужасом и ее двадцать шестой день рождения состоялся две недели назад, она никогда не допускала, чтобы Брюсу могла прийти в голову мысль о том, что она стареет. Для Брюса Карлтона она хотела всегда оставаться шестнадцатилетней. И сейчас она сидела, задумчивая и тихая.

Как только они вернулись во дворец и Эмбер осталась одна, она бросилась к зеркалу. Она несколько минут изучала свое лицо, колку, волосы и зубы и наконец убедила себя, что не стареет. Кожа оставалась гладкой и кремовой, волосы – сияющими, сочного цвета, фигура – столь же превосходной, как в первый день, когда они встретились в Мэригрин. Однако были изменения, о которых Эмбер лишь смутно догадывалась: прежде на ее лице не было следов жизненного опыта, которые появились теперь и были свидетельством пережитого. Сколько бы лет ни отделяло ее от той девушки из Мэригрин, они не смогли ни умерить, ни сдержать того жизнелюбия и страсти, которые горели в ее глазах и лишь усиливались с годами. В Эмбер было нечто, не поддающееся разрушению.

Когда Нэн вошла в комнату, хозяйка сидела перед зеркалом, в которое тревожно всматривалась.

– Нэн! – вскричала она, как только дверь раскрылась. – Нэн, я старею?

Нэн, пораженная, взглянула на нее:

– Стареете? Вы? – Она подбежала к Эмбер, наклонилась к ней. – Да Господь с вами, ваша милость! Вы никогда не были красивее, чем сейчас! Вы просто с ума сошли, коль так говорите!

Эмбер неуверенно посмотрела на нее, потом снова в зеркало. Медленно прикоснулась пальцами к лицу. «Ну конечно же нет! – подумала она. – Он имел в виду не то, что я старею. Ведь он и не сказал этого. Он только сказал, что когда-нибудь…»

Когда-нибудь… вот чего она боялась. Она отбросила зеркало, вскочила и начала быстро одеваться к ужину. Но мысль, что когда-нибудь она постареет, что ее красота – столь безупречная сейчас – в конце концов увянет, все больше не давала ей покоя. Эмбер отбрасывала эту мысль, но она снова вползала в сознание, словно невидимый враг, отравляющий ее счастье…

Первый званый вечер, который Эмбер дала в новом Рейвенспур-Хаусе, стоил ей почти пять тысяч фунтов. Она пригласила несколько сот гостей, и все пришли, а кроме того, несколько десятков из тех, кого она не приглашала, но которые проникли в дом, несмотря на стражников у ворот.

Угощение было изысканно приготовлено, гостей обслуживали бесчисленные слуги в ливреях – все молодые и представительные. Шампанское и бургундское подавали в больших серебряных бочонках, и, несмотря на присутствие на ужине его величества, несколько джентльменов перепились. Музыка, веселые крики и смех наполняли комнаты дома. Некоторые гости танцевали, другие сгрудились у игорных столов или играли в кости, встав на колено.

Присутствовали здесь и король Карл с королевой Катариной, а также знаменитые городские куртизанки. Джэкоб Хилл и Молл Дэвис устроили представление, а также – в отдельном помещении для избранных – девушки из заведения мадам Беннет танцевали нагими. Но гвоздем вечера было выступление проститутки, которая уже несколько месяцев привлекала внимание жителей города и развлекала придворных тем, что великолепно пародировала леди Каслмейн. Она явилась на вечер, одетая в абсолютно такое же платье, как и сама Барбара. Эмбер точно вызнала, при помощи взятки, как оденется Барбара, и заказала у мадам Рувьер точно такое же. Разъяренная и униженная, Барбара обратилась к королю с просьбой наказать виновных или хотя бы выгнать проститутку, но он пребывал в веселом расположении духа и отреагировал точно так же, как в свое время на шутку, которую Нелл Гуинн подстроила Молл Дэвис.

Барбара Палмер, лорд и леди Карлтон, как и некоторые другие, уехали довольно рано, но большинство осталось.

В три часа ночи подали завтрак, который был не менее роскошным, чем ужин, а в шесть часов последние гости учинили драку подушками. Два молодых возбужденных джентльмена вступили в спор, выхватили шпаги и могли бы убить друг друга в гостиной (Карл к этому времени уже уехал), но Эмбер положила конец потасовке, и тогда дуэлянты с друзьями отправились на Мэрилебон Филдз для разрешения конфликта. И наконец, измученная и усталая, Эмбер поднялась наверх в свою черно-зелено-золотую спальню выспаться.

Все согласились, что уже много месяцев не было в Лондоне столь успешного вечера.


Глава шестьдесят третья | Навеки твоя Эмбер. Том 2 | Глава шестьдесят пятая