home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



11

Вечером Марк сообщил:

– Я позвонил Роумэну, он придет на ужин в пятницу.

– Так скоро? И что он сказал?

– Мы почти не разговаривали. Сначала он не хотел встречаться с тобой в гостях.

– Почему?

– Считает, что пациента лучше принимать у себя.

– Что ты сказал обо мне?

– Самое основное. Но объяснил, что ты охотнее пойдешь к нему, если сначала познакомишься с ним здесь.

Теперь, когда это реально повисло над моей головой, я стала беспокоиться. Марк это понял, поскольку тут же добавил:

– Я позвонил в строительную фирму, завтра утром они пришлют человека, можешь показать ему, как переделать старый гараж. Фьюри привезут через неделю.

Фьюри… Мне не нравилось, что Марк заговорил о нем. Фьюри был моим, моим товарищем и другом. Я хотела, чтобы он был здесь и оставался только моим.

– Он придет один? – спросила я, имея в виду Роумэна.

– Может быть, нам пригласить маму? Она не была у нас после приезда, и больше будет похоже на дружеский визит.

– Боюсь, я стану чувствовать себя, как муха под микроскопом.

– Он человек совсем другого склада.

– Лучше бы я тебе ничего не обещала…

– Если он тебе совсем не понравится, всегда можно найти кого-то другого.

Я посмотрела на Марка. Не попытаться ли мне переубедить его? Заявить, что не хочу я целыми днями думать о какой-то своей болезни, что люди вроде Роумэна приносят больше вреда, чем пользы. Но знала: он напомнит мне про уговор.

– Марк, я хотела бы провести субботний вечер сама. Сходим куда-нибудь с Донной Уитерби. Мы ведь с ней дружили, прежде чем я вышла замуж. Я не могу так сразу взять её и бросить.

– Конечно, я не против. Куда вы собираетесь?

– Пока не решили. Может, просто посидим у нее. Но я могу задержаться.

– Я отклонил приглашение на субботу к Терри. Он приглашал нас обоих.

– Почему? Не хотел идти?

– На свете немного людей, которые действуют мне на нервы, но Терри из их числа. Тебе он нравится? А я просто видеть его не могу, да ещё каждый день встречаюсь с ним на работе. Так что у меня нет никакого желания растягивать это удовольствие ещё и в свободный вечер.

Он отошел налить себе выпить.

– Неплохо было бы пригласить на пятницу ещё и Рекса с матерью, если не возражаешь. Это было бы не только любезно, но и полезно: на в фирме нужна моральная поддержка.

– Поддержка?

– Да, у Ньютон-Смитов не слишком много акций, но с их помощью я обретаю достаточную власть, чтобы делать то, что хочу. На лиц со стороны приходится лишь восемнадцать процентов капитала, они, как правило, на собрания не ходят и не голосуют. Остальные тридцать пять процентов – в руках Холбруков.

– Выходит, ты практически в безопасности.

– Это не вечно. Последнее время цена акций резко подскочила и началось движение акций среди держателей со стороны. Мне известно, что Ньютон-Смиты получили предложение от одного коммерческого банка продать свою долю, их соблазняли наличными. Я стараюсь уговорить их не делать этого. Коммерческий банк может действовать по поручению какой-то крупной фирмы.

– А Холбруки знают?

– Ну конечно, ведь они члены правления и члены семьи, хотя иногда я об этом очень сожалею…


Всю пятницу я пребывала в смятении. Если учесть, как я росла, понятно, что я мало подхожу для светской жизни. За столом с солидными людьми у меня поджилки трясутся сильнее, чем когда я забираю семьсот сорок шесть фунтов из сейфа кинотеатра «Рокси» в Манчестере.

Одно совершается тайно, никто ничего не знает, что потом – тебя не волнует. Но здесь… Нужно ли встречать гостей у двери, когда они придут? Нужно ли ждать, пока они разденутся? О чем с ними говорить – не все же время о погоде? Кто должен предлагать выпить и когда? Когда все сядут за стол, мне первой приниматься за еду или подождать, пока начнет миссис Ротлэнд?

В конце концов, я как-то справилась. Большую часть забот, как обычно, взяла на себя миссис Ленард. В последний момент, когда в дверь уже кто-то звонил, заело молнию на моем платье; обращаться к Марку за помощью я не хотела, поэтому пришлось, отчаянно извиваясь, вылезать из полузастегнутого платья, тянуть молнию вверх и забираться в него тем же манером. И суп оказался пересолен, и камин в гостиной дымил.

Принимать у себя родственников Марка – ещё куда ни шло, но ещё и Роумэн… Мне пришлось впервые разыгрывать хозяйку перед знатными родственниками и одновременно бдительно следить за ним.

Правда, когда дошло до виски со льдом, доктор Роумэн уже не казался таким страшным. Я ожидала увидеть настоящего Дракулу и даже отлегло от сердца, когда вошел лысеющий мужчина с усталым лицом, в поношенном коричневом костюме. Говорил он о своих детях, об отпуске, проведенном за границей, о своей диете, и говорил не для отвода глаз, а так, словно только это его и интересовало. Раз пять за вечер мы с ним разговаривали, и, похоже, я не вызывала у него никакого особого любопытства. Казалось, он просто выбрался из дому ради хорошего ужина – и только, а ел он и правда с аппетитом.

Если бы мне действительно был нужен всепонимающий исповедник, конечно, Роумэна в расчет брать не следовало. Но посещать его, выполняя свою часть уговора с Марком, казалось мне вполне приемлемым.

Я вновь испытала невольную симпатию к миссис Ротлэнд, несмотря на то, что она была матерью Марка. Оставаясь доброй и приветливой, она относилась ко мне без малейшего покровительства, и хотя в ней безошибочно угадывалась порода, держалась она без той ужасной церемонности и чопорности, которые отличают пожилых женщин её круга. Зато миссис Ньютон-Смит была полной её противоположностью, и мне пришлось выдержать суровое испытание, когда я повела их наверх привести себя в порядок. Боже, как я была рада, что закончила в свое время курсы правильной речи, хотя это, пожалуй, делало меня самой фальшивой из нас троих.

Когда мы опять спустились вниз, Марк рассказывал о моем скакуне, и оказалось, что Рекс помешан на лошадях и немедленно хочет все знать о Фьюри. История о том, как я купила его на торгах и держала на ферме в Глостершире оказалась очень к месту – это ставило меня в один ряд с ними. Оказалось, что Рекс регулярно охотится – Боже мой, каких же размеров должна быть лошадь, чтобы нести его на себе – а поскольку это всего в восемнадцати милях от нашего дома, он пригласил и нас с Марком. Я из любезности согласилась, подумав, что найду потом предлог отказаться, потому что никогда не охотилась и не люблю этого.

Когда последние гости ушли, Марк сказал:

– Совсем неплохо, Марни.

– Неплохо? – переспросила я, выискивая в его голосе нотки сарказма.

– Да. Думаю, лучше быть не могло. Как тебе?

– Я боялась до смерти.

– Никто этого не заметил.

– Нужно почистить дымоход, – сказала я, вороша угли в камине.

– Знаешь, – заметил Марк, – званые ужины Этель никогда не удавались Я рад, что у тебя получилось.

Я выпрямилась, испугавшись на миг, что он собирается меня обнять. Отойдя подальше, я спросила:

– Доктор Роумэн что-нибудь говорил?

Марк был слишком проницателен, чтобы не заметить моего маневра; лицо его погасло.

– Он назначил встречу на вторник в два часа.

– И только?

– Да. Пойдешь?

– Еще не решила.

– Он предлагает пять-шесть недель для подготовки. К тому времени он уже сможет сказать, сумеет помочь или нет.

Я поправила фото Этель на фортепиано. Хоть мне и не нужен её муж, приятно все же знать, что отнюдь не во всем она была идеальна.

– Как насчет акций? – поинтересовалась я. – Удалось тебе убедить Рекса с матерью не продавать свою долю?

– Я убедил их пока подождать. Думаю, если они все же решатся, придется купить самому. Тогда нужно брать большой кредит в банке, учитывая нынешние взвинченные цены.

– Ты говоришь, акции растут в цене. Почему? Ведь прошлый год вы свели с убытками?

– Мы потерпели убытки в позапрошлом году. По новым расчетам просматривается довольно приличная прибыль. Просто стоимость всех наших фондов, помещений и имущества сильно занижена – вот в чем дело. Продается лишь небольшая часть акций, попавших на рынок.

И я вспомнила про те письма, которые однажды тайком прочитала у Холбрука.


Когда в субботу вечером я пришла к Терри, играла все та же музыка, но я никого не знала, кроме Макдональдсов.

– Что же вы, дорогая, так надолго пропали? – рассеянно спросила Гейл, потрепав свою по-мальчишески стриженную голову.

Алистер только поднял брови, выглядывая из-за нагромождения бутылок и бутербродов. Терри представил мне остальных. Их было шестеро, компания весьма разношерстная. Еврей-кинорежиссер с такой разочарованной миной, словно он перечислил все буквы алфавита и не нашел нужной; две плотные женщины средних лет с лицами, которые казались очень старыми, потому что им хотелось выглядеть молодо. И ещё трое мужчин, у которых была масса денег, это сразу бросалось в глаза.

Как только около десяти мы сели за карточный стол, я поняла, что игра идет совсем не так, как в прошлый раз. Тогда собралась обычная небогатая публика, которая просто хотела развлечься. На этот раз игра всерьез. И среди игроков не было начинающих вроде меня.

Максимально ставку можно было повышать на один фунт. Я принесла с собой пять фунтов, но, увидев количество денег у других, поняла, что их не хватит, чтобы рассчитаться, если я проиграю. Поэтому начала я очень осторожно, выходя из игры всякий раз, когда не хватало денег её продолжить, и вообще не блефуя. Я наблюдала за соседями, училась и старалась рассчитывать шансы, как раньше. Но все это действовало на нервы, и когда приходили не очень удачные карты, я неизбежно должна была проигрывать. Я разозлилась, когда попала в очень опасное положение, играя против кинорежиссера, нутром чувствовала, что у меня карта лучше, чем у него, но так и не решилась сблефовать.

К часу ночи у меня стало на два фунта больше, а к трем я выиграла почти девять. Потом я совершила два ужасных промаха, и во второй раз, когда была уверена, что кинорежиссер опять блефует, и ошиблась, мне пришлось сразу выложить одиннадцать фунтов. После этого я играла чрезвычайно осмотрительно, и когда мы закончили к четырем, в кармане оставалось всего тридцать шиллингов. Но чувствовала я себя скверно, и даже тридцать шиллингов казались мне целым состоянием.

Я совершенно забыла о времени, о Марке и, глянув на часы, спохватилась, вскочила и заявила, что немедленно должна уйти.

Терри вкрадчиво покосился на меня.

– Муж уже рвет и мечет? Надеюсь, дело того стоило?

– Да, я получила большое удовольствие. Спасибо.

– Приходи еще. У меня собираются раз в неделю. Не было случая, чтобы сюда не пустили желающего.

Домой я ехала в машине Этель, стараясь убедить себя, что проигрыш меня не огорчил.


– Садитесь, миссис Ротлэнд, – сказал доктор Роумэн. – Сюда, если не возражаете. Позвольте ваше пальто. Вот так будет лучше. Сегодня день не из приятных. Вы приехали на машине?

Он жил в одном из узких, высоких домов, что выходят на Риджент-Парк. Все ими восторгаются, а я понять не могу, почему.

– Отнеситесь к нашей первой встрече, скорее, как к дружеской беседе, чем как к консультации. И вообще, думаю, вы понимаете, что наше общение будет в основном неформальным.

Здесь, у себя, Роумэн был совсем иным. Перед тем, как принять пациента, он явно настраивался в определенной манере. Вывеска перед входом указывала, что он делит этот дом с другим врачом-хирургом. В кабинет меня провел слуга, и я подумала, во сколько же все это обходится Марку.

– Что вам сказал мой муж?

– Совсем немного, миссис Ротлэнд. Просто, что вам нужно у меня проконсультироваться.

– Я пошла только потому, что он хотел.

– Да, я понял, что идея его. Но вы, надеюсь, не против?

В выходные мы привезли Фьюри.

– Нет…

– Конечно, с самого начала считаю нужным честно предупредить: я не смогу вам помочь, если вы сами не захотите. Я сяду здесь, недалеко, позади вас. Никаких записей я не веду, поэтому ничего из ваших рассказов не сохранится. Сегодня, если не возражаете, я бы хотел в общих чертах услышать про основные события вашей жизни. Это позволит мне представить общую картину.

Я подумала, что он наверняка захочет сам время от времени спрашивать. Нынче никто иначе не разговаривает. Обычный черный кожаный диван оказался довольно широким, две зеленые подушки должны были скрыть его чисто медицинское предназначение.

– Ну что, начинать?

– Если вы готовы. Не торопитесь. Спешить не надо.

Естественно, зачем спешить, когда каждый визит стоит несколько гиней!

И вспомнила Фьюри. Мы поехали на ферму Гаррода в воскресенье утром, я даже не успела как следует проснуться. Марк явно догадался, что я вернулась домой поздно, но не сказал ни слова. Поездка вышла чудная, светило солнце и с каждой церкви, мимо которой мы проезжали, несся колокольный звон. Словно королевский выезд.

– Мне двадцать три года, – начала я. – Родилась в Девонпорте. Отец мой работал в порту. Он умер от рака, когда я была совсем маленькой. На следующий год, умерла мать. Меня вырастила женщина по имени Люси Пай, которая была мне вроде тети. Я ходила в Норт-Роудскую среднюю школу для девочек. Потом мой дядя Стивен заплатил за мое обучение в техническом колледже Сент-Эндрюс, где я изучала стенографию, машинопись и бухгалтерское дело.

Мне не очень правилось, что Роумэн сидит за спиной. Я рассказывала ему ту же историю из правды и вымысла, которую выдала Марку, но не видела, как он её воспринимает. Когда я умолкла, Роумэн не заговорил, поэтому я подождала, и молчала, пока часы не пробили четверть часа. Я подумала: вот уже и прошли пятнадцать минут моего первого визита.

Это меня воодушевило, и я продолжила в том же духе: как пошла работать, как Люси Пай умерла и оставила мне дом, как я работала в Бристоле. Потом деньги кончились, и я приехала искать место в Лондоне. Затем перешла в фирму Ротлэндов, встретила Марка, и мы поженились. Все это звучало так правдиво, что я сама поверила.

Когда история моя подошла к концу, Роумэн сказал:

– Отлично. Как раз то, что я хотел. Краткая биографическая справка. А теперь расскажите мне, пожалуйста, о некоторых людях, вошедших в вашу жизнь.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, начните с отца и матери. Что вы о них помните? Как, например, они выглядели?

– Отец был высоким, седым, с тихим голосом. У него были очень сильные руки с коротко остриженными ногтями и умные серые глаза, которые, казалось, читают твои мысли. Он первый назвал меня Марни, с тех пор это имя за мной и осталось.

– А мама?

Только закончив говорить, я вдруг сообразила, что описывала вовсе не отца, а маминого брата Стивена.

Последовала долгая пауза.

– Я плохо помню маму.

– Вообще ничего?

– Немного. Невысокая, с широкими скулами и очень строгая. Много работала; мы были бедны и она отказывала себе ради меня во всем. Я всегда должна была выглядеть прилично. Это было самым главным. Каждое воскресенье она водила меня в церковь.

Чуть подождав, Роумэн спросил:

– Что-нибудь еще?

– Нет.

– Вы уже рассказали мне о своей матери гораздо больше, чем об отце.

Еще минута молчания.

– Я только не совсем понял, почему вы были бедны.

– А что тут непонятного? У нас просто не было денег. Это и есть бедность.

– Но ваш отец работал?

– Насколько я помню, да.

– Вы, несомненно, получали пенсию, как сирота.

– Не помню. Скорее всего, Люси Пай получала её за меня.

– Через сколько месяцев после смерти отца умерла ваша мать?

– Примерно через девять.

– А потом вас взяла к себе миссис Пай?

– Мисс Пай.

– Можете рассказать мне о ней?

Я описала Люси.

Так беседовать было совсем неплохо. Три четверти часа говоришь правду, а последняя четверть тем временем закрепляется в твоей памяти, и можно вертеть её, как тебе нравится.

Если на вопрос не хочется отвечать, достаточно сказать, что не помнишь.

Когда я умолкала, Роумэн не подгонял, и пару раз я мысленно возвращалась к тому чудному сну наяву, случившемуся в воскресенье. Когда мы добрались до Гаррода, фургон для перевозки лошадей, заказанный Марком, был уже готов и ждал нас. Я кинулась искать Фьюри, а он уже мчался галопом навстречу, едва заслышав мой голос. Марк изо всех сил старался быть любезен, и я видела, что Гарродам он понравился. Он явно разбирался в лошадях и не торопил с отъездом. Наконец, около трех мы тронулись в обратный путь, забрав фургон; уже в сумерках добрались до дома, и я пустила Фьюри погулять в загоне, потом прокатилась на нем без седла кругов пять, чисто для удовольствия и чтобы он понял, что мы снова теперь будем вместе.

– Вы были единственным ребенком? – перебил мои воспоминания доктор Роумэн.

Я с трудом вернулась к теме разговора и услышала, как бьют часы. Все, по крайней мере, на сегодня, и я могу забыть обо всем до пятницы.

– Брат умер при родах.

– Сколько лет вам тогда было?

– Точно сказать не могу.

– Вы этого вообще не помните?

– Нет.

– А вы помните что-нибудь о смерти отца? Помните, как пришло это известие?

– Нет, – ответила я и задумалась.

– В этом нет ничего необычного. У вас замечательная память. Совершенно исключительная, вы почти не задумываясь называете даты и все такое.

– Да?

– А о смерти матери вы что-нибудь помните?

– Помню, что мне об этом сказали. Но сама я не видела. Меня уже перевезли в тот домик в Сангерфорде, возле Лискерда, где жила тетя Люси. Мама… мама собиралась присоединиться к нам, приехать позднее, но слишком задержалась…

– Ну, хорошо, – Роумэн встал. – Думаю, неплохо для начала. В пятницу можно перейти к более обстоятельному разговору.

Он помог мне надеть пальто и проводил к выходу. Все ещё шел дождь, но я зашагала к станции метро вместо того, чтобы взять такси.


В следующую субботу я опять играла в покер. Компания собралась примерно та же. Я быстро осваивала игру и выиграла около шести фунтов. За исключением кинорежиссера и Алистера Макдональда все играли посредственно, действовали по наитию, следили, сколько карт вытянули соседи; у них никогда не получится лучше. И все равно я не испытывала истинного удовольствия от игры – она требовала слишком сильного нервного напряжения.

Визит к доктору Роумэну в пятницу прошел примерно так же, как первый. Я говорила, он задавал вопросы. Такие вопросы я и сама могла задавать кому угодно просто так, не требуя платы. Сплошное надувательство; мы могли бы просто посидеть в каком-нибудь баре за чашечкой кофе и выложить всего по восемь пенсов с каждого. А тут повесил бронзовую табличку с фамилией, – и платите фунты! Есть над чем задуматься.

Когда сеанс закончился, Роумэн предложил мне сигарету и сказал:

– До сих пор вы были молодцом, миссис Ротлэнд. Чувствуешь воодушевление, когда пытаешься помочь человеку вашего ума.

– Моего… что?

– Понимаете, чтобы лечение пошло на пользу, пациент должен быть умным. Работать с тупицами – просто даром терять время.

– Спасибо.

– Ради Бога, не подумайте, что я отношусь к вам покровительственно. Я действительно вижу, что у вас подвижный, гибкий ум. Это возбуждает желание работать.

Я одарила его улыбкой.

– В следующий вторник?

– Да, во вторник. Если не возражаете… – Он замолчал, поскреб подбородок. – Ум в нашей работе может оказаться либо трамплином, либо камнем преткновения. И теперь настал момент, когда вам нужно решить…

– Я подумаю, – пообещала я, тут же выбросила его слова из головы и только во время игры вдруг неожиданно вспомнила. Но теперь, воспроизведя их в памяти, я ощутила смутное беспокойство, как будто сказано было больше, чем до меня дошло. Что-то крылось в его тоне такое… Можно ли недооценивать Роумэна, воображать, будто чертовски умело обводишь его вокруг пальца, а дела обстояли совсем иначе. Такая самоуверенность никогда до добра не доводила.


После Рождества наши отношения с Марком пошли на лад, хотя длилось это недолго. Наверное, он узнал от Роумэна, что я играю честно, и надеялся, что я излечусь, от чего бы там меня ни лечили. К тому же он всегда сразу замечал, если на душе у меня становилось веселей.

Я действительно чувствовала себя лучше – впервые с тех пор, как он сцапал меня в Глостершире. Каждый день я могла ездить верхом, и если это было не настоящей свободой, то хотя бы достаточно похоже на нее.

Марк по-прежнему держался на расстоянии. Думаю, будь я такой умной, как считали некоторые, давно бы догадалась, чего ему это стоило. Но чем дольше он не трогал меня, тем меньше я об этом думала.

Меня по-прежнему изводили мысли, где взять деньги для мамы. На Рождество я послала ей двадцать фунтов и написала, что ужасно сожалею, но приехать но смогу. Я даже всерьез подумывала, не подыскать ли мне какую-нибудь временную работу, скажем, в магазине или ещё где-нибудь. Я легко смогу добираться туда на машине, и Марк не узнает. Можно устроиться под другим именем, хотя сомнительно, что таким образом я смогу получить что-нибудь стоящее. Следы, конечно, можно запутать, но мне придется трудиться честно, все остальное слишком ненадежно и опасно, если учесть, что каждый вечер мне придется возвращаться домой в качестве миссис Ротлэнд.

На Крещение мы ждали миссис Ротлэнд в гости, и я с утра хлопотала по дому. Не такая уж я мастерица готовить, но пирожные получились на славу, и ещё я испекла большой торт для детишек Ричардса, миссис Ленард помогла мне его глазировать. Иногда получаешь больше удовольствия, делая что-нибудь для других людей, и даже прогулка верхом, от которой в тот день пришлось отказаться, не шла ни в какое сравнение с тем чувство, которое я испытала, явившись в домик Ричардсов с тортом и увидев их радость.

Настроение у меня было замечательное. Когда я вернулась, Марк только пришел домой после игры в гольф. Он давно уговаривал меня попробовать, тем более что площадка для гольфа начиналась практически там, где кончался наш сад, но я упорно отказывалась. Мы посмеялись. Мы не часто смеялись, бывая вдвоем, и это тоже было заметной переменой в наших отношениях. У Марка хорошо развито чувство юмора, но мне едва ли представлялась возможность его заметить. На несколько минут вдруг даже показалось, будто и не было никогда той страшной ночи в Сан-Антонио.

К концу обеда как-то сам собой зашел разговор о фирме, и я подумала, что нечестно по отношению к Марку помалкивать насчет тех писем; мое дело рассказать, а он потом пусть думает, что хочет. И я рассказала.

Марк выслушал меня, не говоря ни слова. Затем как-то беспокойно поежился и посмотрел на меня.

– «Гластбери Инвестмент Траст»… Это Малькольм Лестер. Интересно, что же это Крис затевает? Неужели хочет совершенно вывести фирму из-под моего контроля? Или пытается продать ее? Но зачем тогда одной рукой продавать, а другой покупать?

– Это все, что я знаю. Терри никогда при мне об этом не говорил.

– Ты имеешь в виду, до того, как мы поженились?

– Да, конечно, – соврала я.

– В любом случае Холбруки должны были поставить в известность правление. Но теперь-то все выйдет наружу.

– Не говори, откуда ты знаешь.

На лбу его собрались морщины.

– Не скажу… Вообще ничего не скажу – пока. Но кое-какое разбирательство проведу… Я очень тебе благодарен.

– Не стоит благодарности, – ответила я, передразнивая его вежливость.

Марк поднял голову и чуть не улыбнулся.

– Ты чувствуешь, что ты за мной замужем, Марни?

– Нет.

– И я не чувствую. Может быть, это ещё придет…Ты бывала когда-нибудь на концертах?

– Каких?

– Классической музыки в Фестивал-Холле.

– Нет.

– Можем пойти на следующей неделе. Хочешь?

– Наверное, то же самое передают по радио, – сказала я.

– Примерно. Но звучит совсем по-другому.

– Ладно, пойдем… Твое терпение бесконечно, да?

– Ты только теперь это поняла?

– Ты терпишь, но продолжаешь добиваться своего. Ни перед чем не останавливаясь.

– Я хочу добиться своего.

– И получить милую удобную жену, которая будет ждать тебя каждый вечер со шлепанцами наготове и… всем остальным. Я бы тебе десяток таких нашла.

– Спасибо, я предпочитаю сам делать выбор.

– Конечно, – я поднялась. – Только он не всегда оказывается удачным. Что будем слушать?

Пожалуй, этот разговор стал высшей точкой наших отношений, потом они опять испортились.


предыдущая глава | С этим я справлюсь | cледующая глава