home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



22

После этого Антон уже начал набирать номер следователя Яхненко, но Спартак Иванович его опередил. Он сообщил, что снял с него блокаду, теперь к Антону всем можно, поэтому он вечером приедет, и привезет с собой...

– Водку? – проявил проницательность следователь Корсаков.

– Сам ты водка, – беззлобно ругнулся Спартак, – Татьяну.

Они с Таней приехали после рабочего дня, приволокли портативную видеодвойку, устроились поудобнее и вставили кассету с записью допроса одной из сестер Покровских. Той, которая хладнокровно пыталась убить двоих человек. Своего сына и его, Антона.

Он с изумлением смотрел на хрупкую старушку, которая была все так же аккуратно причесана (в какой-то момент он даже усомнился – а не парик ли на ней, настолько гладко, волосок к волоску, лежали ее белые букольки) и ничуть не смущалась перед камерой, охотно рассказывала все ровным голосом, сложив ручки на коленях, как примерная гимназистка. Спартак, проводивший допрос, конечно, смотрелся рядом с ней как деревенский хам рядом с потомственной графиней.

– Разумеется, Юрий Семенович все рассказал нам. Встретил Паммеля на улице, и тот привел его к себе, долго взывал к его памяти, а потом показал фокус с зеркалом. И тут Юрий Семенович, разумеется, вспомнил. И про Ангелину вспомнил, а ведь раньше не признавал, считал ее золовкой своей, и только.

– А как зеркало-то к Паммелю вернулось? – встрял следователь Яхненко.

Старушка благосклонно кивнула.

– С помощью Юрия Семеновича, разумеется. Он ведь дружил с Поляковым – я имею в виду Василия Никандровича, и вообще через него познакомился с Наруцкой. Он знал, что Поляков ездил к Паммелю конфисковывать зеркало, и подозревал, что тот просто не сдал реквизированное. Из-за этого Поляков и потерял место в ГПУ во время реорганизации. Это нам сообщил Юрий Семенович в пятьдесят первом году, после того, как встретил Паммеля. Так вот...

С этого места Спартак Иванович немного перемотал пленку вперед.

– Она тут еще долго будет мочалу жевать, – пояснил он. – Вот что самое интересное.

– Зеркало – это наше наследство, оно завещано нам, – говорила Екатерина Модестовна на втором часу допроса (Антон глянул на таймер в углу экрана). Мы должны были хранить его во что бы то ни стало. Наш род считает себя от Медичи, и это зеркало – фамильная реликвия...

– Это что, правда? – спросил потрясенный Антон.

Спартак Иванович на минуту остановил воспроизведение и пояснил:

– Слава богу, наверняка старух признают невменяемыми. Медичи им еще! Из Курской губернии их предки. Ну, смотри дальше.

– Никто не должен стоять между нами и нашей реликвией, – твердо продолжала Екатерина Модестовна. – Когда умер ее хранитель Паммель, мы послали Герарда забрать ее. Он знал, как можно вынести зеркало, не привлекая внимания.

– Спартак, останови на секунду, – попросила Таня. – Слушайте, а они знали, что они... ну... родственники?

– Кто родственники? – уточнил Спартак.

– Ангелина и Семен Годлевич, – пояснила Таня.

– Не знали, – твердо сказал Яхненко.

– Тогда я ничего не понимаю, – заявил Антон. – Как они могли этого не знать?

Спартак Иванович вздохнул.

– Дело в том, что они Семена Годлевича вообще не знали.

– То есть как? – в один голос спросили Таня и Антон.

– Да просто. Они не знали, что такой есть, и не общались.

Антон с Таней переглянулись.

– А... второй? – спросила Таня. – Тот, которого убили...

– Да не убили его, – с досадой сказал Спартак. – Вот живучий оказался, даром что старый, как бивень мамонта. Еще лежит в реанимации, а мне с квалификацией мучиться.

Таня понимающе кивнула: если человек сразу не умер, этот удар ножом можно квалифицировать и как покушение на убийство, и как умышленное причинение тяжкого вреда здоровью.

– Так он-то кто? – не отставала Таня.

– Как кто? – удивился Яхненко. – Поляков Герард Васильевич.

Антон не выдержал и нервно рассмеялся.

– Ну как такое может быть?

– Ох, – отдуваясь, проговорил Спартак Иванович; чувствовалось, что он безумно устал от всех этих семейных тайн и хитросплетений родства. – Объясняю последний раз. Сын Наруцкой и Полякова, Герард, был отдан отцом в приют. И сбежал оттуда в семилетнем возрасте, то есть в каком году?

– В двадцать девятом, – подсказал Антон.

– Правильно, молодой. Следы его с тех пор теряются. Зато остались документы.

– Какие документы? – спросила Таня. – На имя Полякова Герарда Васильевича? 1922 года рождения?

– Ну да, так они в приюте и лежали. Годлевич-старший навещал там Герарда изредка.

И забрал из детдома его метрику. И держал у себя, до поры, до времени.

– До какой поры? – недоумевала Таня.

– Ох, – опять вздохнул Спартак. – Ты ж ко мне приходила, клянчила запрос в жилищное агентство, домовую книгу посмотреть, так? Я сам там все проверил. Поляков Герард Васильевич прописан был в Семенцах, в той самой квартире, на следующий день после смерти отца, Василия Полякова.

Антон присвистнул.

– А как это возможно?

– ГПУ – оно и в Африке ГПУ, – доходчиво разъяснил Спартак Иванович. – Приехал, небось, наган достал, и прописали. Как миленькие.

– По метрике?

– Ну да.

– А кто ж там жил? После смерти Полякова? – не понимала Таня.

– Кто жил, не знаю. А кто прописан был, знаю.

– Кто? Спартак, не издевайся, говори, – прикрикнула Татьяна.

– Прописана там была до сорок восьмого года... – Спартак Иванович сделал эффектную паузу, – Анна Георгиевна Наруцкая. Ну что, убил я вас?

– Наповал, – признал Антон. – Но как же один из близнецов Годлевичей превратился в Поляков а?

– Элементарно, Ватсон, – хохотнул Яхненко. – Когда второй Годлевич там появился? В сорок восьмом году, когда ему восемнадцать исполнилось, правильно?

– Его что, в детдом сдали из роддома? – догадалась Таня.

– Правильно, Танюха, соображаешь. Одного младенца Годлевич готов был пристроить, а вот двоих не потянул бы, вот и пришлось сдать в детдом. Говорю дальше: в восемнадцать из детдома его выпихнули. Годлевич еще сидел, последние денечки досиживал, но Наруцкая ребеночка из виду не выпускала все эти годы. Я нашел такую тетку прикольную в детдоме, всех помнит. Она и Наруцкую вспомнила, та мальца навещала все эти годы.

– Я, кажется, понял, – медленно сказал Антон. – Когда воспитаннику исполняется восемнадцать лет, ему должны жилье предоставить. А тут оказалось, что есть квартира, в которой прописан Поляков Герард Васильевич. Правда, он по документам был старше на шесть лет, но кого это волновало. Так что из детдома субъект вышел Ивановым Петей, а в квартирку въехал Поляковым Герардом Васильевичем.

– И что, никто не проверял, что ему лет меньше? – усомнилась Таня.

– Да кто его знает, – махнул рукой Спартак. – Может, и не проверяли. Так что старушки его воспринимали именно как Полякова.

– Слушайте, а ведь сам он Покровских воспринимал не как соседок, – вдруг сказал Антон. – Помните, Покровские рассказали, что он на Ангелину набросился? Ведь именно на Ангелину! Спартак Иванович, а вы на вскрытии не были?

– На каком вскрытии? – удивился Спартак. – Ты про мужика с ножом? Он же не умер, он в реанимации.

– Ах да, я все время забываю, – спохватился Антон. – А вы не знаете, у него родимое пятно есть на бедре?

– У него – не знаю. А у обеих бабушек есть, я им на всякий случай освидетельствование провел. Странные такие родимые пятна, будто губки бантиком. Как поцеловал кто... Сам-то я не видел, мне Лариса, эксперт, рассказала.

– Значит, «Поляков» знал, что Ангелина – его мать, – уверенно сказал Антон. – Он и набросился на нее на лестнице, и платье ей порвал, чтобы найти родимое пятно и убедиться, что она его мать.

– Может, и так, – согласился Спартак Иванович. – Ну что, пока все понятно? Тогда давайте смотреть дальше.

– Герард забрал зеркало из дома Паммеля, – говорила Покровская, не теряя достоинства, – и спрятал в надежном месте.

– Вы знали, где? – раздался голос Спартака Ивановича.

Старушка покачала головой.

– Он не говорил нам, но мы знали, что придет наш час. И вот умер хранитель. Сам Герард не мог придти туда, не возбуждая подозрений. Мы наняли мужчину, Герард велел ему назваться Поляковым. Тот все сделал, как надо, снял слепки с ключей, а ночью Герард забрал нашу реликвию.

– А что сталось с мужчиной, которого вы наняли?

– Мы пригласили его в гости, – спокойно ответствовала Покровская. – И угостили его водкой. Не очень хорошего качества. И он умер.

– А зачем вы сказали милиции, что это Поляков?

– Ну, надо же было куда-то девать труп, – невозмутимо рассказывала Екатерина Модестовна.

Потом она рассказала, что молодой следователь, который искал зеркало, хотел встать между ними и реликвией.

– Чем вы ударили его? – спросил голос Яхненко.

– Мраморной статуэткой.

– А зачем убили «Полякова»? На ноже – отпечатки ваших пальцев.

– Он трус, – презрительно сказала Покровская. – Он повел себя, как трус, увидев тело следователя...

Выключив видео, Спартак Иванович, естественно, достал из портфеля бутылочку родимой, как он изящно выразился. Татьяна, как человек опытный, из своей сумки тут же извлекла довольно приличные продукты, которые в данной ситуации могли именоваться исключительно закуской.

– Ну что, голубочки, хлобыстнем за успешное раскрытие? – предложил жизнерадостно Спартак Иванович, разливая «родимую» по мензуркам, найденным им по дороге в палату на медицинском посту. Спартак не был бы Спартаком, если бы не выпросил у медсестры эту экзотическую посуду.

Как раз в этот момент в палате появился репортер, Руслан. Он оглядел натюрморт с водочкой и закуской, и понимающе кивнул.

– Вот и открыл ты, Антоша, свое истинное лицо. А в редакции все непьющего из себя корчил.

Он присел на край кровати и поискал взглядом четвертую мензурку. По суда была немедленно выдана, Спартак Иванович несказанно обрадовался приходу нормального человека, способного поддержать компанию. Все познакомились, подружились, Спартак с Русланом даже обнялись после очередной мензурки, и Руслан выложил добытую им информацию.

– Вы знаете, друзья мои, с кем вас столкнула судьба? Анна Наруцкая была одним из лучших агентов НКВД, а потом и ГПУ. А завербовал ее не кто иной, как Тойво Саволайнен. Эти старые партийцы умели работать, черт побери. Ей ничто не было страшно, ею так дорожили, что она вертела своими кураторами, как ей в голову взбредало. Именно она, по заданию своих кураторов, заставила Паммеля сделать из старинного зеркала интегральную пластину. Поначалу это изобретение было засекречено, и только в семидесятых годах запрет был снят. Именно она явилась виновницей отставки Полякова, а потом и ареста Паммеля. Причем мой источник утверждает, что стоило очередному любовнику наскучить ей, как он оказывался в застенках. Как вот эта сплетня проскочила в газеты, уму непостижимо, – он потряс заметкой от 17 ноября 1923 года, рассказывающей про страшную смерть Полякова.

Таня с Антоном слушали его, раскрыв рты. Даже Спартак забыл снова наполнить мензурки.

– И еще мой источник мне нашептал, что у нее даже была роскошная конспиративная квартира. Где-то в Семенцах, точно адреса он не знает.

– Мы знаем, – переглянувшись со Спартаком, сказал Антон.

– А когда она умерла? – спросила Таня репортера, горько сдвинув брови.

Репортер помолчал, болтая по дну мензурки каплю водки.

– А вот этого, девочка моя, никто не знает. О дате смерти Наруцкой в НКВД ничего не известно. И где ее могила, история тоже умалчивает. А может, она не умерла вовсе, а? Более того, никто не видел ее старой. Может, она просто прячется от времени в зеркале?

Он хитро взглянул на Таню. Все замолчали, и это молчание почему-то было тягостным. Паузу прервал Спартак Иванович.

– Давайте, что ли...

Увлекшись разливанием, он не договорил, но все поняли. Как только он поднял мензурку, налитую «с горочкой», у него в портфеле зазвонил мобильный телефон. Антон с Таней, еле сдерживая смех, наблюдали, как Яхненко принимал решение: сначала выпить или сначала ответить на звонок. Все-таки он сначала опрокинул мензурку водки, и только потом рявкнул в трубку:

– Але! Спартак на проводе.

– Спартак Иванович, это с экспертизы говорят, – донесся из трубки громкий голос звонящего. – Беда у нас приключилась...

– Господи, что еще? – простонал Яхненко; мол, только расслабился, и на тебе, беда какая-то. Антон с Таней напряглись.

– Вы нам зеркало на экспертизу прислали, такое редкое, – ныл голос в трубке.

– Ну? И что с ним случилось?

– Разбилось оно...

– Что?! – страшно крикнул Спартак Иванович.

Таня, не сводя глаз с Яхненко, схватила Антона за руку.

– Разбилось, вдребезги разбилось, – причитал голос. – Что же делать?

Спартак Иванович грязно выругался и отключился. Вид у него был расстроенный.

– Слыхали? – пожаловался он. – Зеркало раскокали, негодяи. Ну и что теперь прикажете делать?

Антон молчал. Сначала он испытал чувство, близкое к отчаянию. А потом даже рассердился на себя. Ну что ему до этого зеркала, что? Разбилось и разбилось. Дверь в зеркало закрылась, только и всего. И роковая женщина больше никогда не выйдет оттуда на охоту за судьбами. И ничего плохого больше никогда с ними не случится.


предыдущая глава | Дверь в зеркало | Примечания