Book: Чарлстон



Чарлстон

Александра Риплей

Чарлстон

Посвящается Джейн Кларк Туохи,

последовательнице Медичи

в финансовых делах – с благодарностью.

Хвастливый, надменный Чарлстон… Ужасна заслуженная кара, которую мудрое Провидение обрушило на это гнездо василиска… О падший Вавилон!

«Индепендент», 1865, февраль.

Если кто-либо и заслуживает истребления и изгнания, так это – бесчестный, упрямый, невежественный и вероломный правящий класс штата Южная Каролина…

«Чикаго трибюн», 1865, апрель.

КНИГА ПЕРВАЯ

1863–1865

1

Широкая улица была тиха и пустынна. Нещадно палило солнце. Листва на плюще и деревьях в саду безвольно обвисла; даже птицы молчали, обессилев от жары.

Послышался звон колокола. Четыре гулких удара наполнили воздух, и громкий голос возвестил:

– Четыре часа. Все в порядке.

Немного погодя вдали послышался стук копыт. Страж на колокольне заметил всадника в серой военной форме. Всадник приблизился и проскакал мимо. Все в порядке. Дозорный узнал молодого офицера. Это был Эндрю Энсон, спешивший домой вдоль Митинг-стрит.


«Август, 8, 1863, – вывел майор Уильям Эллис в записной книжке ровным, четким почерком. – Нам удалось остаться незамеченными, – пробежала строка по тонкой бумаге, – и мы готовы защищаться, если мятежники обнаружат нас. Их силы превосходят наши, но да поможет нам Бог, ибо наше дело правое. Орудие, которое мы взяли с корабля, наведено на гнездовье мятежа. Нам выпала честь смешать с пылью проклятое семя так называемых конфедератов. Дай Бог, чтобы рана оказалась смертельной».


– Эндрю! – Люси Энсон протянула руки к мужу. Он целовал ее лицо, глаза, губы, волосы, пока она не начала задыхаться. Эндрю взял ее руки в свои и прижал их к лицу. Его глаза сияли.

– Ты такая красивая, – прошептал Эндрю. Большие серые глаза Люси наполнились счастливыми слезами.

– Ты надолго? – спросила Люси. – Если бы ты предупредил меня о приезде, я бы все подготовила. Ах нет, я не права… Такой чудесный сюрприз!

Она потерлась щекой о грудь мужа и вдохнула его запах. Он подействовал опьяняюще. Поначалу Люси не понимала, что говорит Эндрю. Он сейчас же должен ехать. Он вызвался отвезти срочную депешу из Уилмингтона в Саванну только из-за того, чтобы, проезжая Чарлстон, взглянуть на жену и сына. Ему необходимо сменить лошадь, и он тут же отправится в путь. Возможно, на обратном пути он задержится на одну ночь.

– Нет, я этого не перенесу! – Люси обвила руками его шею. – Так не годится. Я не отпущу тебя.

– Тсс… Не надо, любимая. Мне и без того трудно. – Голос Эндрю зазвучал по-солдатски сурово.

– Я буду умницей, – прошептала она. – Пойдем, взгляни на сына.

Маленький Эндрю спал в покрытой кисеей колыбельке рядом с кроватью Люси. Эндрю впервые видел его. С изумлением взглянул он на крохотное тельце.

– Я счастливейший человек на свете, – сказал он тихо.

Руки жены кольцом сомкнулись на его талии.

– А я могу стать счастливейшей женщиной, – шепнула она. – Обними меня. Ах, милый, еще только четыре часа. Раньше десяти не стемнеет. Задержись немного… – Люси положила его ладонь себе на грудь.


Майор Эллис перечитал написанное и с удовлетворением кивнул. Он захлопнул записную книжку и сунул ее в карман пропотевших, замызганных бриджей. Майор надел китель из толстого шерстяного сукна, перчатки и шляпу. Тропическая жара не давала дышать, но майор, понимая важность исторического момента, желал быть одетым с подобающей тщательностью. Майор взмахнул саблей – орудийная команда заняла свои места; запалили факел. Эллис в последний раз поднес к глазам бинокль: старый город мерцал в дымке над спокойными широкими водами гавани, напоминая мираж. Высокие узкие дома отгородились от солнца закрытыми ставнями, пастельных тонов стены призрачно светлели. Острый шпиль церкви Святого Михаила, поднимавшийся над крутыми черепичными крышами, казался белоснежной стрелой на фоне громоздящихся ввысь облаков, сулящих грозовой ливень и долгожданную прохладу.

Шпиль служил целью. Майор рассек саблей воздух.

Ядро было густо окрашено черной краской. Оно взмыло над водной гладью, как ворона, неподвижно застыло на миг в высшей точке траектории и начало лениво опускаться на город. Было 4 часа 12 минут пополудни.

Перелет! Ядро упало в болото западнее города и было поглощено жирным голубовато-черным илом. Майор Эллис выругался и сделал перерасчет.

На колокольне Святого Михаила Эдвард Перкинс протер глаза. Вот уже двадцать лет изо дня в день он стоял в дозоре и надеялся проработать по крайней мере еще столько же. На тридцать девятом году жизни его глаза «видели острее, чем орлиные», как написали о нем в чарлстонской газете «Меркурий». Эдвард Перкинс обязан был наблюдать, не взовьется ли над городом дым, – не белый дымок каминных труб и кухонных очагов, а черные клубы, свидетельствующие о пожаре. Со времени основания в 1670 году старый город пережил пять разрушительных пожаров; страшная память о них хранилась в крови у его обитателей. Но орлиные очи бессменного сторожа и две противопожарные помпы на колесах, сияющие алой краской в пожарной части близ доков, позволяли чарлстонцам предаваться полуденной лени в домах с закрытыми ставнями.

А вот и еще. Эдвард Перкинс подался вперед, прикрыв глаза ладонью. Черное пятнышко поднялось над островом Джеймс и стало расти, пересекая гавань. Оно начало падать, и Эдвард Перкинс бросился, спотыкаясь, к узловатой веревке, что свисала с самого большого колокола. Его худые руки напряглись при ударе и вытянулись, когда огромный бронзовый колокол качнулся, приподнимая сторожа над площадкой. Грозный набат тревоги загудел над городом.

У Мэри Эшли Трэдд был крупный разговор с десятилетним сынишкой Стюартом. Беседа не клеилась. Отец Стюарта и старший брат Пинкни, отправляясь в начале войны в Виргинию, сказали ему, что он остается единственным мужчиной в доме. Стюарт истолковал это как возможность делать все, что заблагорассудится, не спрашивая позволения у матери. Мэри с отчаянием взглянула на веснушчатое лицо сына. Мальчик был копией своего отца, Энсона Трэдда. Даже волосы непослушные, подумала Мэри. Она втайне ненавидела жесткие медно-рыжие волосы Трэддов и надеялась, что дети будут похожи на нее. Хотя бы один, мысленно простонала она. Словно не мои дети. Все они были похожи на Энсона, даже маленькая Лиззи. И были упрямы, как Энсон, и никого не слушались, кроме отца, а теперь вот его убили. Дурья башка! Повел кавалерию в атаку – это в его-то годы! А теперь вот она осталась одна… Слуги не слушаются, дети грубят, и некому помочь. Большие темные глаза Мэри наполнились слезами, маленькой пухлой рукой она тронула траурную брошь. Стюарт растерянно переминался с ноги на ногу. Как всякий мужчина, независимо от возраста, он не выносил женских слез. Заслышав набат, он так и подскочил на месте; от сердца отлегло.

– Ураган! – весело крикнул он.

– Пожар! – в ужасе взвизгнула Мэри.

Они выбежали на крытую галерею с колоннами, проходившую по всему второму этажу.

В доме напротив по Митинг-стрит Эндрю Энсон настороженно поднял голову.

– Что это?

– Ничего, милый, – прошептала Люси. – Это всего лишь старый Эд Перкинс вообразил, что видит дым.

Люси, сжав в горсти густые волосы Эндрю, притянула его голову к себе. Их губы встретились.

По всему городу распахивались ставни и люди высовывались из окон. Жители принюхивались и всматривались в небо. Ничего особенного не было заметно. Ставни захлопывались.

Однако на Митинг-стрит не наступило покоя. Ядро упало в огражденный стеною сад и разнесло в щепки большую магнолию. Огромные листья расшвыряло почти по всему кварталу; они кружились на лету, поворачиваясь то темной, то светлой стороной.

– Что стряслось? – Мэри Трэдд вцепилась в рукав сына.

Тут и там по Митинг-стрит на галереи своих домов выходили дамы и пожилые джентльмены. Отворялись входные двери. Слуги выбегали на гладкие гранитные плиты тротуаров и вымощенную булыжником мостовую – их посылали узнать, что происходит.

– Стюарт, скажи Элии, пусть выйдет и посмотрит, что случилось.

– Я иду, мама.

– Сам не ходи! Пошли Элию.

Но Стюарта уже и след простыл.


На острове Джеймс майор Эллис опустил полевой бинокль и улыбнулся впервые за всю неделю.

– Ядро почти долетело, ребята. Еще чуток пороха, и мы сшибем верхушку колокольни.

Пуля просвистела у него над ухом, и он инстинктивно пригнулся. Началась перестрелка. Команда стреляла из-за укрытий, возведенных вокруг позиции. Майор напряженно прислушался. Резкое щелканье ружей потонуло в гулком уханье канонады корабельных орудий. «Спасибо адмиралу, – подумал он. – С тех пор как он ведет постоянный обстрел форта Джонсон, мятежники не в состоянии выслать против нас значительные силы».


В пожарной части брандмейстеры отдавали распоряжения пожарникам, запрягавшим лошадей и проверявшим исправность помп. Молодой пожарник на самой быстрой лошади поскакал к церкви Святого Михаила.

– Где горит? – крикнул он, сложив руки рупором.

Эдвард Перкинс возбужденно махнул рукой и продолжал звонить. Юноша крикнул снова. Не получив ответа, он спешился и, проникнув в башню, побежал наверх по железным ступенькам узкой винтовой лестницы.

В конце Митинг-стрит собралась толпа. Люди толкались возле высоких, затейливо украшенных кованых ворот, заглядывая сквозь узоры.

– Молния, должно быть, – говорили передние, сдерживая напор толпы.

За воротами изящная геометрия сада почти не была нарушена. Тропинки, посыпанные бледно-розовым кирпичом, пересекались, образуя пять ромбов. Рисунок повторялся на задней стене изгороди, сформованной кронами персиковых деревьев. У южной стены, образовав высокие купы, цвели розы. Четыре ромба были покрыты травой, в середине каждого росла большая магнолия. От магнолии в пятом ромбе сохранился только остаток ствола, щепки валялись вокруг, иные через разрушенную изгородь достигли тропы.

Колокол продолжал взывать, но горожане не понимали, в чем дело. В некоторых домах проснулись дети, и их крик сливался со всеобщим шумом. Люди снова подходили к окнам, чтобы выяснить причину переполоха.

Но ничего примечательного не происходило. На острове Джеймс люди майора Эллиса отбивались от стремительной атаки конфедератов. Один из артиллеристов был убит. Он упал на орудие, и, пока его не оттащили, все остановилось. Наконец перепуганный солдат занял место убитого. Лицо майора было багровым.

– Огонь! – рявкнул он.

Пока ядро находилось в воздухе, маленький старый городок пришел в возбуждение. Юный пожарник с криком вылетел из боковой двери колокольни.

– Янки! – вопил он. – Янки стреляют!

Голос его потонул в гудении колокола. Он кинулся к толпе, бесцельно растекавшейся от ворот сада. Его волнение привлекло всеобщее внимание.

– Янки, – выдохнул он и указал рукой вверх. Затем он поспешил прочь – распространить новость далее.

Мальчишки в толпе, задрав головы, успели увидеть ядро, прежде чем оно поразило конюшню на Черч-стрит. Они мчались большими скачками, в ужасе и восторге вопя:

– Янки!

Кто-то в толпе подхватил словцо, чтобы пустить его дальше с преувеличением:

– Янки идут! Они взяли форты!

Люди бросились врассыпную, в панике наскакивая друг на друга, толкаясь и крича.

Одна из лошадей на Черч-стрит страдала коликами. Конюх как раз взялся за приготовление теплого пойла, и тут ядро пробило черепичную крышу. Воздушная волна пахнула на пламя под котелком, и оно взвилось вверх огромными языками. В стойлах загорелась солома. Лошади, обезумев, становились на дыбы, пытаясь вырваться, но они были крепко привязаны. Конюх не мог освободить их – ядро угодило ему в голову.

Заслышав душераздирающее ржание лошадей, слуги сбежались к конюшне, но было уже поздно. Пламя вырвалось из окон и дверей. Пучки горящей соломы вылетали из пробоины в крыше и, рассеиваясь над узкой улочкой, падали на людей, выбежавших из домов. Острый запах горящего дерева смешался с тошнотворной вонью горелого мяса. Тяжелый дым повис над улицей. Отовсюду доносилось ржание. Конюхи в других дворах пытались увести лошадей в безопасное место, но перепуганные животные обрывали поводья. Копыта угрожающе мелькали в воздухе.

– Где эти чертовы помпы? – проворчал, показавшись в дверях, седобородый старик. – За что я плачу пожарной компании?

Привезли помпы, следом подоспела сплоченная команда. Только юноши, которого послали узнать, где горит, не было среди пожарников. Он скакал на коне по городу и кричал высовывавшимся из окон людям: «Янки!»

Позади себя он сеял панику. Белые и чернокожие выскакивали из домов, недоуменно крича вслед скакавшему стремглав всаднику, и, не получив ответа, расспрашивали друг друга.

Пламя распространялось. Пожарные повозки застряли в обезумевшей толпе, и пожарники были бессильны что-либо сделать.

– Стюарт! – Мэри Трэдд перегнулась через перила галереи, стараясь высмотреть яркую голову сына посреди уличной неразберихи. – Стюарт!

Позади нее извивалась в крепких объятиях своей няньки Джорджины трехлетняя Лиззи. Девочку разбудила суматоха. Испугавшись, Лиззи расплакалась, и теперь Джорджина прижимала ее к своей пухлой, как подушка, груди.

Толпа на Митинг-стрит издала дружный вопль ужаса. Все взгляды обратились к падающему черному ядру. Люди с криком бросились врассыпную. Ядро пропахало борозду в мостовой и осталось там, будто огромный черный камень посреди округленных серых булыжников.

Эндрю Энсон едва не споткнулся об него, выбежав из дома. Он попытался остановить одну из пробегавших мимо с плачем негритянских девочек, но она яростно оттолкнула его. Эндрю нырнул в толпу.

А Мэри Трэдд тут же забыла о страхе.

– Я не знала, что Эндрю Энсон дома, – сказала она Джорджине. – Ты помнишь Эндрю? Его отец приходится троюродным братом мистеру Трэдду. Пинкни был шафером на свадьбе Эндрю и Люси Мэдисон.

В доме через улицу на галерею верхнего этажа вышла Люси. На молодой женщине был измятый пеньюар. Мэри хихикнула и скосила глаза на Джорджину. Но негритянка ничего не сказала. Мэри помахала Люси рукой. Люси не заметила ее жеста. Она смотрела вслед мужу.

В воздухе раздался глухой рокот. Все взглянули наверх. Небо было застлано густым удушающим дымом от пожара в соседнем квартале. Поэтому никто не заметил, как сверкнула молния. Гром приняли за грохот пушек.

Мэри Трэдд в ярости расхаживала по галерее:

– Где же Стюарт?

Неожиданно он появился. Мальчик шел по стене вдоль сарая с каретами. Взглянув на мать, он улыбнулся – белые зубы так и блеснули на чумазой физиономии.

– Ложная тревога, ма! – весело крикнул он. – Янки вовсе не прорвались. Они стреляют с острова Джеймс, но скоро их оттуда выбьют.

Балансируя раскинутыми в сторону руками, мальчик добрался по стене до Митинг-стрит. На углу он сел и, болтая ногами, стал выкрикивать новости в суетящуюся под ним толпу.

– Пожар погасили? – кричала Люси Энсон. – Эй! Стюарт! Взгляни сюда! Погасили пожар?

– Да! Я только что оттуда. Салют был, как Четвертого июля. Но помпы все же протиснулись. Огонь вот-вот погасят. – Стюарт был явно разочарован.

Пальцы Люси уже не так крепко стискивали перила. И что это все, подумала она, так всполошились? Какая глупость. Янки не возьмут Эндрю в плен, драгоценная депеша в безопасности, и гонец успеет добраться вовремя. Новости, которые он привезет, будут куда ценнее тех, что изложены в документе. Он расскажет, как янки обстреляли болото. Неплохо бы выждать еще час. Люси с презрением глядела на суматоху внизу. Никто не слышит, что кричит Стюарт. Гусаки вы все, подумала Люси. Вам давно пора разойтись по домам. Посреди улицы она заметила Эндрю. Он проталкивался сквозь толпу к дому. Люси коснулась волос, поправляя растрепанные локоны. Она радостно улыбалась. Эндрю, подойдя ближе, сложил руки рупором.

– Не волнуйся! – крикнул он. – Все в порядке! Люси понимающе кивнула.

Люди останавливались рядом с Эндрю, задавали ему вопросы. Военная форма внушала доверие. Эндрю окружили кольцом, подошли новые слушатели. Вскоре все стали расходиться, с облегчением покачивая головами. Всем было стыдно за создавшуюся панику. Вдруг загрохотал гром. Ливень обрушился с тропической яростью. Люди бегом устремились к своим домам.

Эндрю тоже побежал. Люси защищала от дождя крыша веранды. Эндрю рывком бросился под деревья на тротуаре, Люси рассмеялась. Она не видела, как летит ядро. Черное, оно упало с внезапно потемневшего неба, и бегущие от дождя люди не заметили его. Угодив в мраморный портик дома Клеев, оно с грохотом раздробило камень. Люси на миг отвела глаза от мужа, испуганная молнией. Куски мрамора ореолом разлетелись вокруг портика. Медленно, – да, казалось, очень медленно, – две дорические колонны отклонились друг от друга.

– Нет!.. – взвизгнула Люси. – Эндрю!

Эндрю бежал, пригнувшись под дождем. Не останавливаясь, он взглянул на жену. Эндрю не увидел, а скорее почувствовал за собой тень колонны. Он побежал быстрее. Но огромная тяжесть навалилась ему на спину, настигнув на бегу. Эндрю упал лицом в лужу. Он попытался встать, но не мог пошевельнуться.




Мэри вслед за Джорджиной с Лиззи ушла с веранды, едва начался дождь. Стюарт, наслаждаясь суматохой, беспечно сидел на стене, похожий на веселого рыжеволосого Пана. Когда на Эндрю свалилась колонна, лицо Стюарта застыло в гримасе смеха. Мальчик спрыгнул вниз и нырнул в проход между домами, ведущий на Черч-стрит. Еще недавно доктор Перигрю был там, оказывал помощь пострадавшим от ожогов. Мальчик вернулся с доктором – пожилым джентльменом, запыхавшимся от спешки. Люси сидела на мокром тротуаре, голова Эндрю лежала у нее на коленях. Склонившись над ним, она укрывала его от ливня. Мужчины прилаживали веревки к мраморной колонне, рухнувшей ему на ноги. Слуг из соседних домов привел дворецкий Эндрю, Джереми. Слезы мешались на его лице с дождем.

Доктор Перигрю послушал пульс пострадавшего и склонился над его мертвенно-бледным лицом:

– Тебе очень больно, сынок?

Эндрю покачал головой и попытался улыбнуться:

– Нет, но страху натерпелся.

– Мы позаботимся о тебе.

Доктор поднялся, чтобы приглядеть, как будут убирать колонну.

– Ах, Эндрю, тебе очень тяжело? Ты ранен?

– Нет, дорогая, ни чуточки. Я ужасно промок, вот и все. И ты тоже. Тебе не следовало выбегать на дождь.

Тело Люси затряслось от рыданий. Она отвернулась.

– Тише, тише, не плачь. Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь забавное?

Люси, глубоко вздохнув, подавила слезы. Она кивнула.

Голос доктора Перигрю звучал приглушенно, но четко:

– Начинаю считать. На счете «три» тяните за веревки. Вверх, а не волочите.

Эндрю крепче сжал руки Люси.

– Держу пари, ты не знаешь, как они называют свою пушку. Не знаю, кто придумал, но это типично солдатский юмор. Ей дали имя Болотный Ангел.

– Три!..

Эндрю и Люси прижались друг к другу. Доктор Перигрю подошел к ним.

– Все не так плохо, как могло быть, мой мальчик, – с заметным облегчением сказал он.

У Люси как будто камень с души свалился.

– Будет чертовски больно, когда мы поднимем тебя, – обратился он к Эндрю. – Прости за крепкое словцо, Люси. А ты, Эндрю, можешь кричать во всю глотку. Нечего строить из себя героя.

Доктор опустился на колени рядом с Люси. Он продел руки под плечами Эндрю и приподнял его.

– Ступайте в дом, юная леди, и позаботьтесь о горячем бульоне. Не забудьте и о бренди. Оно и вашему супругу, и мне придется сейчас кстати. Джереми, поддерживай посредине, – приказал доктор Перигрю, – а ты, Джубили, возьми за ноги. Когда я скажу «подняли!» – приподнимайте его, очень тихо и плавно. Подняли!.. А теперь понесем к дому. Как ты, Эндрю?

– Я ничего не чувствую, доктор. Совсем ничего.


На острове Джеймс майор Эллис, стоя в луже, яростно топнул ногой.

– Проклятый дождь. Порох намок! Ладно, оставим пока мятежников в покое, ребята, а завтра возьмемся снова. Чепуховая стрельба, черт побери. Мы не нанесли им никакого урона.

Вспышка молнии над гаванью осветила колокольню Святого Михаила.

– Черт побери все, – добавил майор.

2

С рассветом Болотный Ангел снова начал обстрел, но город уже успел подготовиться. Накануне вечером офицеры Конфедерации обходили дома, успокаивая жителей и давая советы, какие предосторожности следует предпринять в случае попадания снаряда и пожаров. Когда стали падать ядра, их встречали с гневом и любопытством, но без паники. Люди сгрудились на верандах и крышах, наблюдая оттуда, как поднимаются в воздух и падают близ церкви Святого Михаила массивные железные шары. К исходу утра Болотный Ангел выпустил тридцать седьмой снаряд и тут же взорвался сам. Вспышка была видна всем наблюдателям, грохот взрыва докатился до города и был встречен шумными приветствиями толпы.

Через час знакомые всем лакеи дома Бретонов, одетые в черно-красные полосатые жилеты, заспешили во все концы старого города. Записки, которые они разносили, были испещрены неразборчивым почерком Салли Бретон: «Чай в гостиной под открытым небом, прошу пожаловать».

Салли Бретон была изящной женщиной чуть за тридцать. У нее была мальчишеская фигура и маленькое обезьянье личико. Ее сияющие глаза и неистощимая бодрость духа покорили Майлза Бретона, хотя немало красавиц тщетно пытались завоевать его сердце. Салли Бретон много путешествовала по Европе, Азии и Африке и покоряла всякого, кто встречался на нее пути.

Она прославилась своим гостеприимством, о ее вечерах говорили с восторгом, расценивая их как оригинальные. Все чарлстонские дамы, кроме только тех, что были в глубоком трауре, съехались к Бретонам незадолго до четырех. Им не терпелось узнать, что же придумала Салли на этот раз. Кареты и коляски загородили Кинг-стрит, затрудняя друг другу проезд. Но проволочка только разжигала любопытство.

Гости не были разочарованы. Когда они вошли в гостиную, отделанную в строгом стиле восемнадцатого века, Салли Бретон сидела за большим чайным столом посреди комнаты. Столп солнечного света падал на нее сквозь дыру в потолке. Салли была окружена сияющим нимбом, отражавшимся на георгианском серебряном чайном сервизе и игравшим в блистающих призмах хрустальной люстры, которая висела в опасной близости от пробоины. Салли была одета в белое батистовое платье, что значительно увеличивало эффект. Ее пышные юбки, казалось, притягивали к себе свет. Крохотные ножки хозяйки, предмет ее особой гордости, были обуты в ярко-алые атласные башмачки с алмазными пряжками. Бок о бок они покоились на огромном черном ядре, застрявшем в паркете под столом.

– Входите, – говорила Салли гостье, появлявшейся в дверях. – Отпразднуем событие. Я так часто рассказывала о нем, что даже наскучило. Но теперь оно выглядит значительно интересней.

Дамы восклицали, выражая восторг, и смеялись. Всем было известно, что во время войны с Англией за независимость ядро неприятеля влетело в дом Бретонов, едва не задев драгоценную Уотерфордскую люстру. Ядро янки точь-в-точь повторило путь своего предшественника.

Гостьи уходили от Салли Бретон ободренные. Стойкость духа Салли всегда была заразительна, но последний прием оказал наиболее продолжительное воздействие. Не было ни одного человека, которого бы не связывали брачные или родственные узы со старинными семействами, поселившимися в Чарлстоне до Революции. Фамильные истории были известны всем, так как передавались из рода в род вместе со столовым серебром и портретами предков. Было полезно припомнить, что когда-то Чарлстон уже осаждался неприятелем. Мало того, город был сдан врагу и перенес оккупацию. Но англичан разбили, разрушенное восстановили, город зажил по-старому. Невзирая на преходящие неудобства, Чарлстон сохранял свой особый, высокоцивилизованный стиль. И теперь не о чем беспокоиться. Эта война тоже когда-нибудь закончится. Дом Бретонов, дома других владельцев починят, и все забудется. Красные башмачки Салли стоили целого полка.

Время принесло новые испытания, и чарлстонцам необходимо было подбадривать друг друга, дабы не пасть духом. Тишина, наступившая после гибели Болотного Ангела, длилась недолго. Проведав, что острова, окружающие гавань, не имеют надежного заслона, Объединенные Силы заняли их, один за другим, установив там свои огневые точки. Джеймс, Джонс, Йонгес, Вадмалоу, Фолли – каждый остров представлял теперь угрозу для города. Вместо черных железных шаров, посылаемых Болотным Ангелом, на город летели новые, начиненные порохом ядра. За ними последовали снаряды, разрушительной силой превосходящие все, что когда-либо испытывал Чарлстон.

Современные орудия были дальнобойными. Многие семьи переехали севернее Брод-стрит, чтобы избегнуть бомбардировки. Потом им пришлось перебраться еще дальше, за Кальхоун. Кое-кто покинул побережье и уехал к родственникам и знакомым, живущим в других городах. К концу ноября оставшиеся в Чарлстоне жители обитали только на небольшом клочке земли в четверть квадратной мили, у северной окраины города. Прочие улицы опустели: и днем и ночью на них рвались ядра.


Через день после происшествия с Эндрю его импозантная мать Эмма послала карету, чтобы перевезти сына домой. Люси следовала за каретой в собственной коляске, с ребенком и нянюшкой. Эмма превратила свой дом на Шарлотт-стрит в госпиталь. Необходимый уход, говорила она, укрепит Эндрю и исцелит его ноги. Когда люди потянулись из центра города на северную окраину, Эмма не приняла никого из своей многочисленной родни. Она отказалась пустить даже семью своего брата. Эндрю необходимы тишина и покой.

Живущая в соседнем доме Джулия Эшли не могла прибегнуть к подобным отговоркам. Джулия была старая дева сорока с лишним лет. Она жила одна в большом кирпичном особняке, который унаследовала десять лет назад после смерти обожаемого отца. С тех пор она не снимала траура. Братьев у Джулии не было. Ее единственная сестра, Мэри Трэдд, была восемью годами моложе и полная противоположность Джулии во всех отношениях. Мэри была хорошенькая – изящная, женственная, с пухлыми щечками, вьющимися темными волосами и большими темно-голубыми глазами. Со дня ее первого выезда в доме постоянно толпились поклонники; так продолжалось до тех пор, пока она не остановила свой выбор на Энсоне Трэдде. Дом был полон ее звонким смехом, радостными восклицаниями, а порой и плачем. Джулии, обреченной на горькое одиночество, продолжавшиеся два года романы сестры причиняли невыносимые страдания.

Когда Мэри переехала в собственный дом, Джулия впервые почувствовала себя человеком. Она была высока, худа, с крупными чертами лица, которые, однако, были не лишены привлекательности. И теперь ее спокойные, нечастые реплики могли быть услышаны и оценены. Вокруг нее образовался узкий кружок друзей, интересовавшихся литературой и естественными науками. Она путешествовала, покровительствовала симфоническому оркестру и имела лучшую ложу в театре. К сорока годам она сделалась примечательной женщиной и чувствовала себя счастливой.

Теперь же упорядоченное существование Джулии было потрясено шумным вторжением сестры, ее детей и слуг.

Мэри открыла завешанные пыльными простынями покои третьего этажа, вселилась в свою старую комнату и заполнила собою дом, как она всегда это делала. У Джулии начались мигрени.

В домах по соседству также отпирали старые комнаты и готовились к приему родственников, для большинства семей это было легко и вполне естественно. Близилось Рождество – пора, когда в домах всегда полно гостей.

Чарлстонцы отличались общительностью, они получали удовольствие, посещая большие и малые собрания. Дни от Рождества до конца января были самыми напряженными. В мирные годы оркестры, приезжавшие из Лондона, давали концерты; в театре на Док-стрит спектакли играли заезжие труппы с участием мировых знаменитостей; три или четыре раза в неделю давались балы и устраивались ужины; а в январе наступали волнения скачек в роскошном клубе близ ипподрома, где владельцы ставили тысячи на лошадей, носящих их цвета. В течение пяти недель самый жизнерадостный город во всей Америке веселился экстравагантно и с размахом.

Война не способствовала затейливым, продуманным развлечениям. Пустовали Док-стрит и ипподром, и не устраивали бала в день святой Цецилии, на который вывозили совсем молоденьких девушек, чтобы представить их обществу. Но ощущение праздника было таким же, как всегда. Даже сильнее, чем обычно. Было важно не падать духом, несмотря на трудности военного времени.


Двенадцатого декабря Мэри Трэдд с радостным удовлетворением оглядела гостиную. В нынешнем месяце янки затопили три корабля, но четвертому удалось проскочить мимо их орудий. К счастью, именно тому, груз которого особенно интересовал Мэри. Рождественские подарки в ярких обертках пирамидами громоздились на широких подоконниках.


– Мисс Трэдд…

Мэри вздрогнула. Она была так поглощена своими переживаниями, что не услышала шагов Элии. Взглянув на него, она схватилась за сердце. Губы слуги дрожали, глаза были широко раскрыты от ужаса. Он принес телеграмму. Все было точь-в-точь как тогда, полтора года назад, когда пришло сообщение о смерти мужа. Мэри застонала, выхватила телеграмму из рук Элии и надорвала ее.

Мэри разрыдалась.

– Все в порядке, – всхлипнула она. – Ах, как я испугалась! Все просто замечательно, Элия. Это от мистера Пинкни. Он будет домой к Рождеству. Скажи всем.


К концу дня новость стала известна всему городу. Чарлстонцы пришли от нее в восторг. Пинкни Трэдд был всеобщим любимцем.

Мальчишкой его называли дикарем, но никто не назвал бы его испорченным. Огненно-рыжие волосы Пинкни служили путеводным знаком для других мальчишек. Он опережал их в лазании по деревьям, плавании, всевозможных исследованиях, гребле и верховой езде, а также в опытах с сигарами и выпивкой. Учителей приводила в отчаяние леность способного мальчишки, и они готовы были волосы рвать на голове оттого, что классной комнате он предпочитал конюшни. Однако они всегда принимали его веселые извинения. Пинкни был неуправляем, но никогда не хитрил. Он соглашался, что виноват, и без возражений принимал наказание.

Первейшим его изъяном была горячность. Остывал он так же быстро, как и вскипал, но вспышки были ужасны. Став старше, Пинкни научился себя контролировать; узда хороших манер сдерживала прилив чувств. Он мог кивнуть и улыбнуться, выслушивая возражения, и только близкие друзья понимали, какую бурю скрывают его внезапная бледность и потемневшие голубые глаза. По натуре юноша продолжал оставаться диким животным. Но вполне обученным и с налетом светской томности. Он был гибок и мускулист и с равным успехом мог справиться и с тяжелым бревном, и с легкой рапирой. Пинкни был первым наездником и первым танцором во всей южной Каролине.

На радость матери юноша вырос миловидным. От постоянного пребывания на воздухе его кожа покрылась загаром. В отличие от большинства рыжеволосых, на узком красивом лице Пинкни не было веснушек. Загар делал юношу похожим на цыгана, придавая его облику романтический оттенок. Подбородок его был гладко выбрит. К огорчению Пинкни, волосы у него на лице росли не рыжие, а темно-русые, и поэтому он не отпускал бороду, чтобы не выглядеть смешным. Рот у него был небольшой; тонкие губы, приоткрываясь в частой улыбке, показывали ряд крупных белых зубов с щербинкой посредине; при этом в глазах загорался озорной огонек. Салли Бретон называла его Аполлоном, и все чарлстонские дамы были с ней согласны.

К удовлетворению отца, мальчик относился к их мнению с совершенным безразличием.

Когда Пинкни исполнилось семнадцать лет, его послали учиться в Оксфорд. Предполагалось, что, подобно прочим чарлстонским юношам, а также их отцам и дедам, он ухитрится закончить курс без серьезных скандалов, а затем совершит большое путешествие. Но через год Южная Каролина отпала от Соединенных Штатов, и Пинкни пришлось возвратиться домой. Он успел получить некоторое представление о Шекспире и завел около дюжины новых друзей. Помимо того, к медлительности протяжной его южной речи примешался английский акцент. В мае 1861 года Пинкни вместе с отцом уехал в Виргинию, чтобы присоединиться к добровольцам Уэйда Хэмптона. С тех пор дома он не бывал.

Едва ли не в каждой семье припоминали проделки маленького Пинкни и перечисляли его боевые подвиги. Он уже командовал кавалерийским полком, генерал Ли называл его кентавром. Маменьки критически оглядывали своих дочерей, заботясь об их нарядах, цвете лица и осанке. Пинкни было уже двадцать лет, он считался наследником плантации Трэддов. Все понимали, что герой, только что вернувшийся с поля битвы, не останется равнодушен к милому личику и нежному голоску. По меньшей мере раз в месяц в городе играли свадьбу.


Услыхав о возвращении Пинкни, Эндрю Энсон обрадовался всей душой. Он и Пинкни выросли вместе и всегда были неразлучными друзьями. Эндрю даже колебался, жениться ли на Люси, – так хотелось ему поехать в Оксфорд вместе с товарищем. Но серые глаза Люси, смотревшие на него с обожанием, привлекали его больше, чем ученье. Ожидая приезда Пинкни, Эндрю велел переставить мебель в комнате. Кушетку, на которой он лежал теперь целыми днями, поставили поближе к окну, так, чтобы ему была видна входная дверь дома Джулии.

В соседней комнате семнадцатилетняя сестра Эндрю Лавиния натирала щеки влажным лоскутком красной фланели. Она любила Пинкни давно – сколько его знала. Под стопкой вышитых носовых платков на столе в ее комнате был спрятан заветный талисман – обеденная салфетка, которой когда-то пользовался Пинкни. Порой она запирала дверь и прижимала салфетку к губам, пытаясь угадать, что чувствуешь, когда тебя целуют.

Мэри Трэдд устроила в доме настоящий переполох. Она отдавала противоречивые распоряжения слугам, открывая сундуки с одеждой Пинкни и посылая в кухню напомнить повару Джулии, что мистер Пинкни любит масло подсоленным и предпочитает чай, а не кофе.

Стюарт, подобно Эндрю, приник к окну. Пинкни был его кумиром.



Даже Джулия потеряла покой. Пинкни еще шестилетним завоевал ее сердце, предложив матери отдать Джулии все свои кольца, потому что у тети пальцы длинные и красивые, а у Мэри коротенькие и толстые. Она открыла и проветрила комнату своего отца, которая всегда была заперта, и велела Элии прибрать ее так, чтобы Пинкни чувствовал себя там уютно.

Одна только Лиззи была недовольна. Ее смущала поднявшаяся вдруг суматоха. Она не могла припомнить ни старшего брата, ни отца, как ни старалась. Девочка чувствовала только, что Джорджина, берясь за гребешок, дергает ее за волосы больнее, чем обычно, и что взрослым некогда восхищаться новой куклой, которую ей подарили в день рождения всего месяц назад, когда Лиззи исполнилось четыре года. Кукла была обута в черные блестящие башмачки, которые Лиззи умела сама шнуровать. Четыре дня девочка терпела, а потом решила убежать из дома. Она смело вышла на улицу через главные ворота и дошла до самого угла. Лиззи забралась под куст падуба, который рос в саду Уилсонов у самого тротуара, и стала раздумывать, куда же направиться дальше.

Неожиданно на нее легла тень, и кто-то поздоровался с ней грубым голосом. Девочка вжалась в куст. Незнакомец наклонился и присел рядом с ней.

– Как поживаете, мадам? – обратился он к девочке. – Не скажете ли, где тут проживает мисс Элизабет Трэдд?

Лиззи недоверчиво нахмурилась.

– Мне не позволяют разговаривать с чужими.

– Разумное правило. Но мы не такие уж чужие… Ты любишь загадки?

Девочка выбралась из укрытия под ветками. Ей очень нравились загадки. Но последнее время все слишком заняты, чтобы поиграть с ней. Лиззи осторожно взглянула на незнакомца.

– А какие загадки вы знаете? – спросила она. Путник улыбнулся:

– Они совсем не трудные. Взгляни на меня и постарайся вспомнить, как зовут рыжего неумытого джентльмена, которого мисс Элизабет Трэдд должна пригласить на чашку чая?

Лиззи отступила назад и пристально вгляделась в него. Затем в ее памяти что-то прояснилось.

– Пинни! – воскликнула она и обвила ручонками его шею. – Я тебя люблю.

– Я рад. А я так тебя просто обожаю.

Ловким движением Пинкни поднялся, подхватив Лиззи на руку. С девочкой он направился к дому Джулии.

– Постой! – воскликнула Лиззи. Он остановился.

– Я хотела убежать из дома, – помолчав, призналась она.

– Хорошо, что ты передумала.

– Ты никому не расскажешь?

– Никому. Но за это ты угостишь меня чашкой чая в детской.

– Да, Пинни, конечно. Пойдем скорей.

Пинкни побежал. Лиззи визжала от радости. Вбежав в ворота, он покружил ее на весу. Девочка была в восторге.

– Пинкни! – громко крикнул Эндрю из окна. Пинкни обернулся и заметил светловолосую голову в окне соседнего дома. Он улыбнулся в ответ:

– Привет, Эндрю! Я улажу дела с этой дамой, а потом зайду к тебе.

3

Едва Пинкни перешагнул порог, его обступили родные и домочадцы.

– Привет, привет! – восклицал он смеясь. – Дайте хоть дух перевести. Счастливого Рождества!

Несмотря на протесты Мэри, он настоял на том, чтобы чай подали в детской. Мэри, Джулия и Стюарт устроились прямо на полу. Лиззи передавала кукольные чашки с чаем, принесенным Джорджиной. Когда чайник опустел и все наговорились, Пинкни потянулся и зевнул.

– Все, что мне теперь нужно, – это ванна и чистая одежда. В том вагоне, в котором я ехал, наверняка раньше перевозили скот. – Он взял Мэри за руку. – А потом мне нужно пойти проведать Эндрю. Как он?

Мэри крепко сжала руку сына.

– Совсем не плохо, – сказала она. – Настроение у него прекрасное, он счастлив.

– Понятно, – спокойно ответил Пинкни. Он пожал руку матери и затем отнял свою. – Так что насчет ванной?

– Все готово, мистер Пинкни. В комнате мистера Эшли.

– Спасибо, Джорджина. И спасибо тебе, тетя Джулия. Я всегда мечтал спать на дедушкиной кровати.

– Не уходи, Пинни, – заплакала Лиззи. Пинкни поцеловал сестричку.

– Я скоро вернусь. И почитаю тебе книжку.


Вымывшись и переодевшись, Пинкни почувствовал, что справится с любым делом. Даже с визитом к Эндрю. Мать сообщила ему в письме о случившемся, и он пытался написать Эндрю, но нужные слова не приходили. Ему доводилось видеть раненых и даже убитых, но он все никак не мог привыкнуть к этому. А ведь Эндрю был его лучшим другом. Пинкни наполнил серебряный портсигар тонкими сигарами, сунул его в карман и сбежал вниз по лестнице.

– Я скоро вернусь! – крикнул он всем, кто мог его услышать.

Пинкни постучался в парадную дверь дома Энсонов, стараясь припомнить имя их дворецкого. Когда дверь распахнулась, его глаза расширились от изумления.

Эндрю помнил Лавинию с косичками, с красноватыми прыщиками на лице. От красоты девушки, стоящей перед ним, у него перехватило дыхание. Сияющие волосы, разделенные пробором, ниспадали на плечи, завиваясь на концах золотыми кольцами; напоминавший сердечко овал лица с чуть вздернутым носиком, пухлыми алыми губами и широко распахнутыми глазами – синими, как зимнее небо… Ее прозрачная, как фарфор, кожа была молочно-белого цвета, и только щеки нежно розовели.

– Входите, – сказала девушка и, отступив на шаг, вежливо присела.

Пинкни вошел в прихожую и поклонился.

– Лавиния? Счастливого Рождества.

Лавиния выпрямилась и улыбнулась. В углу ее рта появилась маленькая серповидная ямочка.

– Рада тебя видеть, Пинкни. – Она говорила тихо, почти шепотом. – Эндрю ждет тебя. Я провожу тебя наверх.

Поднимаясь за ней по лестнице, Пинкни заметил, что тонкая талия девушки опоясана кушаком из полупрозрачного переливчатого шелка. Лавиния шагала двумя ступеньками выше, и их головы находились на одном уровне. От волос девушки исходил тонкий аромат жасмина.

Прошелестев юбками, Лавиния скользнула в коридор, ведущий в комнату Эндрю, и распахнула дверь.

– Эндрю, милый, Пинкни пришел.

Отступив на шаг, чтобы дать ему дорогу, девушка придержала кринолин. Край платья спереди завернулся, открыв кружевную пену нижних юбок, маленькие бархатные башмачки и обтянутые шелком аккуратные лодыжки.

– Ах Боже! – воскликнула она и одернула подол. Смущенно опустив длинные ресницы, девушка упорхнула.

Пинкни рухнул в кресло и покачал головой:

– И это малышка Лавиния! Глазам своим не верю. В последний раз, когда я ее видел, она еще носила детский фартучек.

Эндрю хмыкнул:

– Не знаю, где были твои глаза, Пинкни. В последний раз ты видел ее на моей свадьбе. Но ты был слишком обеспокоен, как бы свидетели не перепились, прежде чем мы доберемся до церкви. Зато Лавиния разглядела тебя хорошенько. Разве ты не помнишь, как она поймала букет и продела цветок тебе в петлицу? Она уже тогда положила на тебя глаз.

Пинкни засмеялся:

– Ну конечно! Проклятый сок закапал весь мой костюм. Мне хотелось придушить противную девчонку. Я и не понял, что это была Лавиния.

– Я не скажу ей. Это разобьет ей сердце. Она не прочь надеть чепец.

– Ей больше пойдет детский чепчик..

– Ладно. Только не говори, что я тебя не предупреждал.

Пинкни улыбнулся, затем посерьезнел. Оглянувшись на дверь и убедившись, что она плотно прикрыта, он придвинулся в кресле поближе к кушетке Эндрю:

– Как ты, старина?

Эндрю рассматривал свои руки, которые были аккуратно сложены на краю шерстяного пледа, накрывавшего его колени.

– Я не чувствую боли, – сказал он. Они помолчали.

Эндрю уныло взглянул на Пинкни:

– Можешь считать меня помешанным, но лучше бы они хоть чуточку болели. Я бы помнил о болезни. А так я забываю. Господи, помилуй, Пинкни, я просыпаюсь утром, в окно светит солнце, и я на чистой постели, а не в грязной палатке… Какое счастье, думаю я, – будто в отпуске… Пытаюсь вскочить – ноги не слушаются меня. Это происходит вновь и вновь. Думаю, все еще прояснится, но не знаю, с чем бороться. Нет врага, которого нужно одолеть. Я сумел бы проявить твердость, вытерпеть боль… Но тут… совсем ничего. – Сжав правую руку в кулак, Эндрю стал колотить безжизненные подпорки под одеялом.

– Эй, не дури! – Пинкни схватил его за запястье. Эндрю пытался вырваться, его рот перекосился от ярости. Вдруг он обмяк. Пинкни отпустил его руку.

– Впервые ты не справился со мной в индейской борьбе. Давай попробуем, две попытки из трех.

Минут через пять Лавиния, осторожно постучавшись, вошла, неся поднос с графином и бокалами. Она пришла в ужас при виде мужчин, которые, сцепив руки, изо всех сил напрягли мускулы. Лица друзей были красны.

– Что вы делаете? – воскликнула Лавиния. – Эндрю, тебе нельзя так!

На нее не обратили никакого внимания. Девушка выбежала с подносом в руках, бокалы опасно позвякивали. Когда Лавиния вернулась с Люси, рука Пинкни была плотно прижата к кушетке. Эндрю сжимал ее, вдавливая в волосяную обивку. Оба улыбались, как мальчишки.

– А ты точно мне не поддался?

– Не будь ослом. В следующий раз я одержу верх. Но они не успели начать: обе женщины бросились к кушетке. Лавиния, притворившись сердитой, распекала Пинкни, и ямочка ее розовела; Люси утирала пот со лба Эндрю крошечным платочком, обшитым кружевами.

По джентльменской традиции мужчины подчинились. Пинкни взял у Лавинии поднос и разлил по бокалам виски. Эндрю улыбнулся Люси. Румянец борьбы уже сошел с его лица.

– Люси, – сказал он, – ты ведь знаешь – не принято пить в присутствии дам.

Просительно взглянув на Эндрю, Люси вместе с Лавинией вышла из комнаты.

Пинкни протянул другу бокал. Эндрю, осушив его, поставил обратно, чтобы наполнить вновь.

– Они собираются убить меня, – мрачно сказал Эндрю. – Они заласкают меня до смерти.

Пинкни отставил свой бокал в сторону.

– Я хочу отыграться, – заявил он. – Мы договорились, две из трех.

Эндрю покачал головой:

– Попробуем завтра. Если женщины куда-нибудь уйдут. Я не хочу расстраивать Люси.

Его бокал снова был пуст. Пинкни поставил графин на столик перед кушеткой.

– Я буду свободен к четырем. Если дамы уйдут, пришли сказать мне. Я зайду и задам тебе жару. Ты должен дать мне возможность сравняться.

Пинкни подмигнул Эндрю и вышел. Как он и ожидал, Люси вертелась подле комнаты Эндрю. Пинкни отвесил поклон и попрощался. С вымученной улыбкой Люси устремилась в комнату мужа.

У ворот дома Джулии Пинкни на минуту задержался. Солнце садилось. Алое небо на западе было испещрено пурпурными полосами. Осадная артиллерия умолкла с полудня на время необъявленного рождественского перемирия. Было очень тихо. Пинкни достал длинную, тонкую сигару и не спеша выкурил ее. В доме одно за другим загорались окна – слуги зажигали газовые лампы. Затем полосы света сужались и исчезали – на окнах задвигали занавески. Наступила темнота. Пинкни, стряхнув уныние, вошел в дом.

Канун Рождества считался семейным праздником. В очаге постреливали искрами сосновые шишки. Пинкни уселся в большое кресло с крылатым навершием над изголовьем и посадил Лиззи к себе на колени. Мэри, Джулия и Стюарт устроились на стульях.

Когда все уселись, Пинкни откашлялся и открыл толстую книгу в кожаном переплете, которая уже лежала на столе.

– Наступила рождественская ночь, и все в доме… Но вот чтение закончилось, и Лиззи с неохотой согласилась отправиться спать, а то не придет Санта-Клаус…

Девочка медленно, насколько могла, обошла взрослых. Сделав книксен, она пожелала каждому доброй ночи.

Когда Лиззи ушла, Пинкни высыпал из корзины в огонь остаток сосновых шишек и, снова устроившись в кресле, вытянул ноги к теплу. Мэри принялась пересказывать сплетни, накопившиеся за два года его отсутствия. Распростертые над спинкой кресла крылья осенили Пинкни своей тенью. Он смежил веки…

Стюарт разбудил его:

– Мама велела мне растолкать тебя. Ты еще успеешь поужинать, а потом мы отправимся в церковь.

– Который час?

– Начало одиннадцатого. Ты проспал целых три часа. Мы тебя опередили и уже поужинали. Тетя Джулия сказала, что ты больше нуждаешься в отдыхе, чем в еде.

Пинкни встал и потянулся:

– Ох! У меня шея затекла и в животе пусто. Приходи поболтать, пока я буду ужинать.

Разделываясь с куриным пловом, он отвечал на нетерпеливые вопросы Стюарта о том, как сражаются на войне. Рассказывал в основном о лошадях. Наскоро поев, Пинкни пошел переменить помятый костюм.

Когда он вернулся, все уже собрались в холле, готовые выходить. Рядом с Мэри стояла Лавиния.

– Надеюсь, вы простите мое вторжение, – сказала она. – Мама и Люси остались с Эндрю, и я упросила кузину Мэри взять меня с вами. Не стоит приказывать Джереми запрягать лошадей ради меня одной.

Епископальная церковь Святого Павла на Энн-стрит была набита битком. Ее конгрегация пригласила прихожан других церквей присоединиться к ним, едва город стали обстреливать. Старики теснились внизу на фамильных скамьях, молодежь отослали на галереи, где она толпилась вместе со слугами. После службы прохладный вечерний воздух приятно бодрил. Из-за множества свечей и сгрудившихся тел внутри было одуряюще душно. Люди, выбравшись на воздух, задерживались на ступеньках и на дорожке, обмениваясь рождественскими приветствиями. Пинкни был в центре внимания. Юноша отвечал на вопросы о сыновьях и мужьях и ободряюще отозвался о фронтовом житье-бытье в Виргинии. Несколько молодых девиц, побудивших своих маменек протиснуться сквозь толпу, чтобы «узнать о папе», были удивлены и раздосадованы, увидев рядом с Пинкни Лавинию. Девушка радостно улыбалась каждому. Она не сводила широко открытых глаз с Пинкни, когда он говорил, и порой легко касалась его руки. Но Пинкни, увлеченный разговором, ничего не замечал.


Рождественским утром все в доме поднялись спозаранок. Лиззи от волнения крутилась волчком. Повсюду был слышен ее тоненький голосок:

– Могу я спуститься вниз, Джорджина? Санта Клаус уже приходил?

Взрослые улыбались и торопились одеться.

Когда таинственное содержимое было извлечено из подвешенных чулок вплоть до последнего мандарина, все, кроме Лиззи, отправились завтракать.

– Я покормлю мисс Лиззи позже, – решительно сказала Джорджина, – завтрак не уляжется в животе, пока она не успокоится.

Ясный неяркий зимний свет падал отвесными лучами сквозь окна столовой. Он рассеивался в рыжих волосах юноши и мальчика и бросал темно-алые блики на столешницу красного дерева. Слуги в белых перчатках под наблюдением Элии чинно двигались вокруг стола. Они разносили серебряные кубки и плоские блюда с яйцами – яичницы-болтуньи и глазуньи, яйца вкрутую и пашот, а также груды хрустящего бекона и пухлых сосисок, пирамиды тоненьких сладких креветок и жареных устриц, горы блестящей белой мамалыги. Перед каждым были поставлены подставки в виде филигранной работы лодочек. Льняные салфетки, вложенные в них, свисали над дымящимися горячими оладьями, дрожжевыми рулетами и сухим печеньем на пахте. Полупрозрачные сырники с яйцом и хлебной крошкой громоздились подле стоящего рядом масла. Это был обычный чарлстонский завтрак.

Пока дамы беседовали между собой, Стюарт хвастался перед Пинкни собственными подвигами. Вместе с другими чарлстонскими парнями, которые были слишком молоды, чтобы идти на войну, Стюарт после школы должен был дежурить при новой артиллерийской батарее конфедератов, возведенной на берегу реки Эшли.

– Собачья работа, надо сказать. – Стюарт разыгрывал скромность. – Мы доставляем почту, приносим воду и пересчитываем снаряды, защитные мешки с песком и прочее. Если янки изловчатся и соорудят батарею на противоположном берегу залива Ваккамау, они выбьют нас с моста к дороге на Саванну. Мы готовы к тому, что поблизости вот-вот начнут рваться ядра.

– Стюарт, отложи бекон и возьми вилку, – перебила Мэри.

Стюарт, нахмурившись, повиновался.

– Пальцы были созданы раньше вилок, – пробормотал он.

Пинкни прибегнул к салфетке, чтобы скрыть улыбку.

– Далеко ли от огневой точки ипподром?

– Она прямо на ипподроме. Хватает места и для повозок с провизией, и для свалки, а конюшни пригодились для армейских лошадей.

Стюарт вдохновенно описывал находчивость генерала Борегара.

Пинкни слушал его краем уха. Мать писала ему о разрушенном центре города, о сгоревших домах, об улицах, полных битого стекла, о садах, заросших сорняками; но он не думал, что Чарлстон пострадал непоправимо.

Дома можно подправить или вновь отстроить. И жалобы Мэри на отсутствие бальных зал не производили на него впечатления. Жизнь города текла почти как всегда. Но потеря ипподрома, конечно, огорчила его. Величайшим событием в его жизни до войны была неделя скачек. Пинкни любил обсуждать с владельцами достоинства их животных, привезенных из Саратоги, Англии и Ирландии. И волнение состязаний, несмотря на то, что его ставки были значительно меньшими, чем ставки взрослых, производило на его душу сильнейшее впечатление, с которым ничто не могло сравниться, даже устраиваемые отцом визиты в изысканно благоухающий дом на Чалмер-стрит, который обслуживал только джентльменов. Пинкни не успел выиграть ни одного приза, тогда как его отец много раз бывал победителем, и все же юноша возлагал большие надежды на жеребца по кличке Гордость Мэри. Но война разочаровала его. Жеребец находился теперь где-то в Виргинии – один из сотни чистокровных скакунов, переданных чарлстонцами кавалерии конфедератов. Пинкни удавалось не думать о том, что происходит в Чарлстоне. Но сейчас это захватило его. Война изувечила все то, за что он ушел сражаться.

– Ты готов, Пинкни? – Голос Джулии вывел его из мрачной задумчивости. – Будут приходить с визитами.

– Сейчас, тетя Джулия. – Пинкни положил на стол салфетку и пошел вместе со всеми в гостиную.

Круглый год чарлстонцы были заняты тем, что наносили и отдавали визиты: поздравляли молодых матерей и молодоженов с новосельем, обменивались новостями о детях и родственниках, сплетничали, выражали взаимное восхищение садами и делились друг с другом горем. Перед ежегодными поездками в деревню соседи приходили попрощаться. Вернувшись с плантаций, заходили сообщить о своем приезде и расспросить о городских событиях за месяц отсутствия. Каждый знал, в какие дни та или иная семья дома и ждет визитеров. В некоторые дни, как, например, на Рождество, взаимные посещения были менее упорядочены. Иные наносили визиты утром и принимали визитеров днем. Другие поступали наоборот. Когда посетители не заставали хозяев дома, они оставляли визитные карточки и рождественские открытки – залог того, что визит будет возвращен. Не сегодня, так завтра или послезавтра.

Трэдды и мисс Эшли принимали рождественские визиты утром. В течение трех часов приходили и уходили люди. Порой человек тридцать гостей пили в большой гостиной чай или херес с сырным печеньем. Отчетливая мелодия чарлстонского говора звучала чинным бедламом, который пронизывал легкий английский акцент Пинкни.


Обед был, как обычно, в половине третьего. Лиззи позволили сесть вместе со взрослыми по случаю Рождества, но она угощалась недолго. Девочка с обожанием смотрела на Пинкни, она заткнула ладонями уши, а он взорвал ее хлопушку. Призом оказался браслет из поддельного жемчуга. Пинкни помог Лиззи надеть браслет на руку. В хлопушке Пинкни было ожерелье, под пару браслету. Пинкни дал его девочке, Лиззи восторгалась так шумно, что мать пригрозила отослать ее из комнаты:

– Леди говорят спасибо, а не визжат, как поросята. Обед продолжался. Как и повсюду в Чарлстоне, блюда предлагались на выбор. И всегда подавали рис, основу плантаторской экономики. Все чарлстонцы ели рис каждый день, иногда даже два раза в день. Когда слуги принесли суфле, фруктовый торт и ореховый пирог, Пинкни отрицательно помотал головой.

– Сладкое оставлю на ужин, – сказал он. – А теперь, леди, я должен посоветоваться с вами относительно своего распорядка. Могу ли я завтра не пойти на танцевальный вечер к Уоллерам?

– Нет, нет! – Мэри была непреклонна. – Мы идем ради Луизы, я уже обещала ее матери, что ты там будешь. Мужчин так мало, что даже не с кем танцевать. Ты ей понадобишься, Пинни.

– Хорошо. Тогда я прямо сейчас отправлюсь на плантации. Я предполагал поехать туда завтра утром, но никогда не удается вернуться вовремя.

Мэри начала выдвигать весомые причины, почему Пинкни должен сопровождать ее в дневных визитах, но Джулия перебила сестру:

– Хватит болтать, Мэри. Мне нужно кое о чем поговорить с Пинкни. – Она взглянула сквозь дверной проем на кладовую для столовой утвари. – Мы пойдем в библиотеку. Он и я.

В комнате с высоким потолком, уставленной книгами, Джулия подошла к письменному столу с двумя тумбами, обитому сверху кожей, и отперла один из выдвижных ящиков. Пинкни почувствовал еще большее обожание к своей тетушке, когда увидел документы, которые она оттуда достала. Это были приходо-расходные книги Карлингтона, плантации Трэддов. Джулия пояснила основные пункты: порт, который является основным источником дохода, блокирован, и невозможно вывезти тонны риса. Операция обходится слишком дорого.

– Посмотри, Пинкни. Ты живешь на основной капитал. А вот мой капитал на сегодняшний день. По мере необходимости я продавала железнодорожные акции. Вот список того, что ты мне должен, заверенный нотариусом. Тебе следует доверить мне ведение твоих дел. Я уже велела твоему управляющему Инграму не сеять рис в следующем году. Я тоже не буду сеять рис. К чему выращивать культуру, за которую ничего нельзя выручить? Все склады уже переполнены. И потом, твои люди развратились от болтовни о свободе. Пусть попробуют, что значит жить, ничего не делая.

Под его людьми Джулия подразумевала рабов в Карлингтоне. Чарлстонцы никогда не употребляли это непривлекательное слово, считая чернокожих как бы членами одной большой семьи. Они предпочитали не замечать, что подразумевают отношения, при которых один человек владеет другим. Так было всегда, и никто над этим не задумывался.

Джулия рассказала о нескольких случаях побега из дома слуг, дотоле считавшихся преданными. Они изменили своим хозяевам, едва началась бомбардировка. Рассказывала она спокойно, но Пинкни был догадлив и понял ее опасения. На одного белого приходилось пятеро чернокожих в городе и сто на плантациях. Страх восстания был постоянным, хотя такой возможности никогда не допускали. Чарлстон за всю свою историю пережил два восстания рабов, завершившихся потерями с обеих сторон. Многие семьи, носившие французские фамилии, бежали в Чарлстон от кровавой резни на Гаити. Существовали вещи, над которыми не подобало размышлять.

– Джон Инграм усердно работает на тебя, Пинкни. Он ведает зерном, идущим на корм, и посылает нам лодки с провизией. То же делает мой управляющий в Барони. Я послала Инграму все необходимое для рождественских подарков твоим людям. Тебе вовсе не обязательно ехать в Карлингтон.

Пинкни возразил ей. Он еще помнил, как ходил с отцом от хижины к хижине, беседуя с работниками, восхищался подрастающими ребятишками, выслушивал жалобы и поздравлял с успехами.

– Нет лучшего удобрения, чем башмак хозяина, – сказал он.

Джулия раздула ноздри:

– Что ж, поезжай, если решил. Но с твоей матерью случится удар.

– Тетя Джулия, это нечестно.

– Зато справедливо.

Пинкни, обезоруженный, пожал плечами.

– Откуда ты научилась так хорошо управлять имением? – спросил он, переходя на более безопасную почву.

– От твоего дедушки. Когда родилась твоя матушка, доктора велели ему оставить мечты о сыне. И он старался сделать мальчишку из меня. Потом он умер, и я унаследовала имение. Меня учила жизнь. Это не так уж трудно. Я всегда имела хорошего управляющего из белых. Кроме того, у меня есть Исайя, который знает больше любого управляющего. Я посылаю распоряжения им обоим.

– Как? Ведь Исайя не умеет читать.

– Еще как умеет. Я научила его и читать, и писать. Он заслуживает доверия более, чем кто-либо другой. Исключая, конечно, плотника Соломона. Я и его обучила грамоте. Он пишет мне, как идут дела на стройках.

– Но, тетя Джулия, ведь закон запрещает учить чернокожих…

Джулия засмеялась, и смех ее прозвучал отрывисто, будто лай. Она нечасто так смеялась.

– Мой дорогой племянник, – сказала она, – что мне закон? Я Эшли… а ты Трэдд. Осознай свою новую роль и перестань рассуждать, как мальчишка.

– Сказать правду, тетя Джулия, эта роль пугает меня. Барони в десять раз обширней Карлингтона, а ты даже не бываешь там. А я вот все беспокоюсь, как управиться с имением.

Джулия ткнула пальцем в бумаги на письменном столе.

– Ты отлично это сделаешь. – Ее голос звучал тускло. – Во-первых, ты мужчина, и с тобой не будут разговаривать, как с идиотом. Во-вторых, я стану помогать тебе, если захочешь.

Пинкни приблизил руку тетушки к своим губам и поцеловал ее.

– Я буду тебе очень благодарен, – сказал он. – Где перо? Я выпишу чек. Пусть нотариус подтвердит доверенность как можно скорее, пока ты не передумала.

4

Мэри очень обрадовалась, когда Пинкни заявил, что он всецело в ее распоряжении и готов повсюду сопровождать ее. Как и всегда в этом сезоне, развлечения следовали одно за другим. Все большие бальные залы находились в центральной части города и потому не могли быть использованы. Однако чарлстонцы, освободив от мебели гостиные, столовые и прихожие, превращали их в танцевальные комнаты. Оркестры, приглашенные из клуба, играли целыми вечерами. Салли Бретон, которая жила у родственников на Элизабет-стрит, пригласила триста пятьдесят человек на новогодний праздник.

– Она не пропустила ни одного холостяка и ни одну незамужнюю девицу, – удивлялась Мэри. – Где она всех разместит?

– Она не была бы Салли, ма, если бы не изобрела, как это сделать. Что меня волнует, так это мои бальные туфли. На подошве протерлась дыра.

– Не беспокойся, Элия починит их. Он может взять кожу с любой из книг, что пылятся в библиотеке.

Пинкни рассмеялся.


– Поделом Аристотелю, – рассказывал он немного погодя Эндрю. – Я обожаю свою мамочку, но ума у нее с воробьиный носок.

– Не стоит требовать от женщины ума. Твоя мать миловидна, как девушка, это ее главное достоинство. Неудивительно, что мисс Джулия так и не вышла замуж.

– Да, ты прав. Признаюсь, после целого дня, проведенного с дамами, я так тебя понимаю! Хочешь немного виски?

– Наливай побольше, дружище. Я велел Лавинии принести графин с бокалами пообъемистей. Зная, что это для тебя, она была кротка, как овечка.

Пинкни разлил виски, протянул бокал Эндрю и развалился в кресле.

– Ах, как хорошо, – сказал он.

– Замечательно, – откликнулся Эндрю.

С этих двух фраз вот уже в течение недели завязывалась их ежедневная беседа. Восприятие притуплялось, и Эндрю не думал о своих бездействующих ногах, а Пинкни забывал, что его могут убить или искалечить на войне.

Женщины замечали, что от друзей попахивает виски, но ни о чем не допытывались. На юге мужчины пьют постоянно. Вы узнаете джентльмена по тому, как он расправляется со своей рюмкой.

Выпивка не мешала Пинкни повсюду галантно сопровождать свою мать: днем – на чашку чаю, вечером – на бал. Порой с ними отправлялась и Джулия. А еще чаще осведомлялась, не найдется ли для нее местечко в их карете, Лавиния. Эндрю подкалывал Пинкни насчет откровенных улыбок Лавинии. Он также благодарил его за то, что Пинкни замещает и отца, и старшего брата.

– Я тебе очень, очень благодарен.

– Заткнись! Для меня это отличная практика, ведь когда-нибудь и Лиззи вырастет.

Хорошенький ротик Лавинии расплылся в недовольной гримасе. Прекратив подслушивать, она на цыпочках отошла от двери. У себя в комнате девушка упала на кровать и разрыдалась.


Под Новый год Пинкни попробовал уговорить свою матушку остаться дома.

– Завтра я уезжаю, ма, и мне хотелось бы провести вечер с вами.

– Но, Пинни, ведь нас пригласила Салли Бретон. Пинкни пожал плечами. Он отправился к себе переодеться, прихватив графин.

Салли Бретон никогда не разочаровывала своих гостей. Гости, прибывшие на вечер в дом ее кузена, где теперь жила Салли, минуя холл, направлялись к дверям, ведущим во двор. Оттуда шла дорожка, устланная персидскими коврами. Вдоль нее, поодаль друг от друга, стояли лакеи с факелами. Они указывали гостям путь к каретному сараю и просторной конюшне. Салли встречала гостей в дверях конюшни вместе с кузеном и кузиной. Престарелая пара, казалось, была ошеломлена происходящим.

Внутри конюшни было тепло и уютно. В двух громадных очагах у задней стены полыхал огонь. Стены были заново побелены. Два ряда столбов, тянувшихся вдоль стены, были увиты гирляндами падуба и плюща. Перегородок, отделявших стойла друг от друга, не было; там, где некогда спали лошади, теперь стояли обтянутые парчой стулья и диваны. Железные ясли вместо сена были наполнены ярко-алыми пунцеттиями. На столах, поставленных вдоль стен, горели красные свечи в серебряных канделябрах, пол был устлан пурпурными восточными коврами.

Примыкающий к конюшне каретный сарай был преобразован в великолепную бальную залу. На каждой стене висело шесть высоких зеркал в золотых рамах. Они отражали мерцающий свет золоченых свечей в четырех хрустальных люстрах, свисавших с высоких стропил.

На стенах между зеркалами были нарисованы гирлянды цветов. Стропила были увиты свежим смилаксом, пучки гардении распространяли пьянящий аромат. Каждый кирпичик выкрашенного зеленой краской пола был облит воском. Казалось, комната была выложена изумрудами.

В одном из углов помещался оркестр. Музыканты укрывались за усеянной цветами ширмой из сосновых веток; казалось, музыка чудесным образом льется прямо из воздуха. В других углах стояли столики с огромными вазами со льдом, из которых высовывались запечатанные золотой фольгой бутылки шампанского. Официанты, разносящие подносы с шампанским, были одеты в белые, по колено, бриджи и зеленые, под цвет пола, фраки.

Гости Салли были ошеломлены. Она с удовольствием принимала комплименты и отвергала обвинения в расточительстве.

– Мои дорогие, у меня не было выбора. Прежде чем переехать сюда, я заглянула на чердак дома на Кинг-стрит и нашла там все это. А что, если бы ядро угодило в эти зеркала? Я бы потом всю жизнь чувствовала себя несчастной. Что же до кип зеленого атласа, не знаю, какая из прабабушек Майлсов купила их. Он бы никогда не нашел у меня употребления. Слишком ярко. Я взяла его чуть-чуть, ради забавы.

Салли подобрала розовые шелковые юбки, выставив самые кончики ярко-зеленых атласных туфелек.

Чудесная бальная зала сулила дивный праздник. Сам генерал Борегар сопроводил Салли, чтобы открыть бал; казалось, он привел с собой всех своих офицеров. Первый раз с начала войны партнеров хватило для всех танцующих дам. У девушек от волнения кружилась голова: толпы мужчин умоляли их вписать свои имена в бальные карточки. Когда первый натиск завершился, пришел черед матерей и бабушек. Даже семидесятилетние старушки были приглашены на тур вальса.

Пинкни наблюдал из уголка, в котором было вдоволь шампанского. Посреди второго тура вальса к нему присоединился дальний родственник, Билл Эшли. Пинкни плохо знал его: Билл был восемью годами старше и мало интересовался мальчиком. Пинкни обрадовался, когда Билл заговорил с ним.

– Держишься?

– Пусть теперь они постараются. А я отдохну первый раз за всю неделю.

Билл хмыкнул:

– Что касается меня, так я только сегодня приехал. И не могу даже словом перемолвиться со своей знакомой. Кстати, откуда все эти мундиры?

Пинкни усмехнулся:

– Кто знает? Моя милая недалекая мама, которая куда проницательней, чем кажется, вывела на этот счет теорию. Она утверждает, будто Салли Бретон сказала генералу Бо, что он не может выступить в поход, прежде чем не приведет сюда всех своих военных. Герой не герой, но он не посмел отказать ей. И миссис Бо не позволит мужу вернуться в Новый Орлеан, если он упустит возможность побывать на вечере Салли Бретон.

Билл поперхнулся шампанским.

– Твоя мать права, – просипел Билл. – Когда я в пятьдесят девятом был в Париже, меня спросили, знаком ли я с Салли Бретон. Я подтвердил, что знаком, и все двери были для меня открыты.

– То же было и со мной в Лондоне. Выпьем за Салли. Мужчины, чокнувшись, осушили бокалы и наполнили их вновь.


В половине одиннадцатого оркестр умолк. Музыкантам необходимо было отдохнуть. Гости сели ужинать. Пинкни стал разыскивать Мэри и Джулию. Вдруг кто-то тронул его за рукав. Это была Лавиния.

– Пинкни, можно я посижу с тобой и кузиной Мэри? Я не собираюсь танцевать со всеми этими чужаками и не знаю, что сказать им за ужином. Человек двадцать уже приглашали меня к столу.

Приподнятое вверх личико Лавинии казалось совсем юным. Щеки ее пылали; отдельные завитки выбились из локонов, забранных в высокую прическу, и прилипли к увлажненному испариной молочно-белому горлу. Над верхней губой девушки блестели капли пота.

Пинкни улыбнулся.

– Конечно, – сказал он, – но давай-ка я сначала оботру тебя. – Он промокнул ей носовым платком лицо, а затем предложил руку.

Даже Джулия танцевала, хотя постоянно твердила, что среди офицеров нет ни одного знакомого лица. Мэри, как и Лавиния, раскраснелась и болтала с девушкой, как будто они были ровесницами.

Пинкни не обращал на них внимания. Он следил за тем, чтобы его бокал был постоянно полон. Оркестр заиграл вновь, и кавалеры подошли пригласить дам. Для Пинкни они все были чужаки, офицеры из бригады Борегара. Джулия внимательно наблюдала, как Пинкни встал и поклонился. Держался он безупречно.

Все ушли в бальную залу, но Пинкни остался за столом. Лакей поставил перед ним бутылку шампанского. Через двадцать минут она была пуста. Пинкни оперся локтем о стол. Ему очень хотелось спать.

– Ну и жара здесь, – пробормотал он. Встав, он без затруднений перешел в бальную залу. В противоположном конце он увидел свою мать, оживленно говорящую с генералом Борегаром. Он стал обходить танцующие пары, чтобы присоединиться к беседующим.

Лавиния, танцуя, наблюдала за дверью. Девушка заметила Пинкни. Ее улыбка сделалась оживленней, ямочка на щеке стала глубже. Но Пинкни не смотрел на девушку. Лавиния нахмурилась, однако спохватилась и перестала морщить лоб. Она должна выглядеть привлекательно. Завтра Пинкни уезжает, за все время он даже не обратил на нее внимания. Она не упускает ни одной возможности увидеться с ним, а он продолжает смотреть на нее как на младшую сестренку Эндрю. Неужели он не замечает, что она стала взрослой? Он должен это понять, она заставит его. Щеки девушки раскраснелись, глаза сверкали гневом. Пинкни был неподалеку, еще немного – и он прошел бы мимо. Лавиния взглянула на партнера и кокетливо улыбнулась ему.

– Мисс Энсон, вы самая хорошенькая девушка из всех, кого я когда-либо видел, – заявил неуклюжий юный теннессиец, с которым она танцевала.

К его изумлению, Лавиния дернула его за руку и резко качнулась к нему.

– Не смейте так говорить! – воскликнула она. – И не прижимайте меня так близко. Отпустите сейчас же! – Лавиния всхлипнула.

Юноша почувствовал, что кто-то крепко стиснул его плечо.

– Убирайтесь отсюда, солдафон, – услышал он за собой мужской голос. – У нас так с дамами не обращаются.

Лавиния оттолкнула его, юноша обернулся и увидел Пинкни.

– Я здесь ни при чем, мистер. Девчонка сама вдруг схватила меня…

– Довольно. Девушка расстроена, обойдемся без сцен. Извинитесь и отпустите ее со мной.

Пинкни выдавил улыбку, чтобы со стороны их объяснение казалось дружеской беседой. Мальчишка упрямился. Он был вспыльчив, как истинный переселенец.

– Мне не в чем извиняться перед ней, – отрезал он, – и никакой напыщенный денди не убедит меня в обратном.

Глаза Пинкни потемнели.

– Вы обидели мою кузину и оскорбили меня. Нам необходимо объясниться.

– Назовите время и место.

– Через час мой товарищ известит вас.

Лавиния наблюдала за ними, учащенно дыша. Пинкни взял ее за руку и отвел к Мэри.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он генералу. – Надеюсь, вы простите мое вмешательство. Кузина немного устала от духоты, мама поможет ей.

Лавиния опиралась на руку Пинкни.

– Бедняжка, – проворковала Мэри, – на вот, возьми мой веер. У меня в сумочке есть немного нюхательной соли. Пинни, отыщи место для Лавинии.

Генерал Борегар сделал едва заметный знак рукой. Помощь явилась сразу же – им передали стул для Лавинии. Девушку заботливо окружили женщины. Пинкни незаметно ускользнул – ему надо было отыскать Билла Эшли.

– Я нуждаюсь в услугах секунданта, – сказал ему Пинкни. – Если ты откажешься, я не обижусь.

– Не будь ослом. Разумеется, я согласен. Кто твой противник? Если это один из чужаков, я почту твое предложение за честь.

Пока Билл вел переговоры с товарищем теннессийца, Пинкни отвез Лавинию и Джулию домой. Джулия сидела с осуждающим видом, плотно сжав губы. Лавиния, понимая, что всему виной ее намерение заполучить Пинкни, потрясенно молчала. Пинкни был рассеян, его донимала тупая головная боль.

Вернувшись в залу за матерью, Пинкни понял, что инцидент не прошел незамеченным. Всякий, взглянув в его сторону, отводил глаза, выказывая притворную незаинтересованность. Салли Бретон, когда он склонился поцеловать ей руку, шепнула: «Желаю удачи!», что выходило за рамки всякой дипломатии.

Мэри заговорила, едва карета тронулась с места.

– Пожалуйста, мама, – взмолился Пинкни, – у меня голова раскалывается.

– Тогда тебе лучше отправиться спать, – заметила Мэри. – Хотя я не вижу разницы. Деревенщина, что он знает о пистолетах! Не больше, чем о башмаках. Пинни, ты должен мне все рассказать. Это так волнующе, так романтично. Я и не думала, что ты ухаживаешь за Лавинией. Возможно ли продлить отпуск или ты вернешься к свадьбе? Вот приедем домой, и я достану шкатулку с драгоценностями. Мы должны подобрать кольцо для невесты. Перстень с сапфиром. Ей пойдет, у нее светлые волосы. Жаль, глаза слишком уж прозрачны. Сапфир будет их бледнить. Ты не подумай, я не осуждаю. Лавиния славная девочка, она уже давно нам как своя.

Пинкни почувствовал дурноту. К Лавинии он относился почти так же, как к Лиззи. Слова Мэри открыли ему глаза на действительное положение вещей. Лавиния не была ему сестрой, и она уже не ребенок. Только брат, отец или муж имели право драться на дуэли за честь леди. Вызвав теннессийца, он объявил себя защитником Лавинии и, следовательно, взял на себя роль мужа. Теперь по кодексу чести он обязан жениться на ней.

Если только его не убьют… Пинкни, в отличие от своей матери, был достаточно наслышан о меткости теннессийских стрелков.

5

Дуэль не обещала быть интересной. Наступили серые предрассветные сумерки. Широкая ленивая река приобрела металлический блеск, едва заметный сквозь тонкие клочья плавающего тумана. Люди стояли по щиколотку в тумане, выползшем из реки, сером, как их серые мундиры. Седые пряди испанского моха недвижно свешивались с могучих ветвей дуба, тяжелые от холодной утренней росы. Секунданты стояли, спокойно переговариваясь. Все как будто застыло. Сцена могла показаться гравюрой.

Пинкни думал о смерти. Неплохо бы умереть так: меткий выстрел в сердце или голову, и ты падаешь на мягкую траву. Иное дело гибель на поле боя: сплетенные тела всадников и лошадей, кровь, заливающая жирную красную почву Виргинии, предсмертные вопли, мало вяжущиеся с достоинством человека, обреченного лежать под землей. Погибших было много – его отец, друзья детства и новые товарищи, с которыми он познакомился, когда охваченные единым порывом достойнейшие, храбрейшие из юношей Юга вставали под развернутые знамена и победа казалась близкой.

Теперь Пинкни знал, что победы не будет. Они будут сражаться, истекая кровью, пока не погибнет последний воин, и тогда война закончится. Мир уже не таков, каким Пинкни знал его, несмотря на то что оставался еще оазис – имение, которым управляла Джулия.

Внезапно внутренности его свело судорогой. На висках и затылке выступил ледяной пот. Он допускал, что может умереть, но мысль о том, что его рот и ноздри забьет жирный ил Виргинии, казалась невыносимой. Ему захотелось лечь в черную низинную почву родины. Его душа жаждала этого. Земля была темной, как и подобает могиле, и от нее сладковато пахло тленом, что сулило желанный покой.

Наконец картина задвигалась. Билл Эшли брел к нему сквозь туман, протягивая открытый ящик с оставшимся в нем пистолетом. И пока он шел, над его головой засветились светло-оранжевые полоски, возвещая начало дня. Туман над рекой приобрел нежно-розовый оттенок.

Луч, волшебно коснувшись черной массы колючек, близ которой стоял Пинкни, превратил их в пышный темно-зеленый куст камелии, густо усеянный черными точками. Солнце взошло, и они засверкали, как драгоценные камни; стал отчетливо виден каждый алый лепесток, каждая золотистая тычинка.

Пинкни стряхнул с себя болезненное настроение, стыдясь, что поддался слабости. Черт побери, ему всего двадцать лет! Смерть еще побегает за ним, прежде чем ей удастся его схватить. Пинкни со знанием дела проверил, хорошо ли заряжен пистолет. Это была не первая его дуэль. Он и его друзья частенько сражались «на поле чести», едва им минуло семнадцать. Но и он, и его товарищи держались одних и тех же правил, и мрачная церемония всегда заканчивалась благородным выстрелом в воздух. От чужака он навряд ли мог ожидать подобного маскарада. Все было всерьез – встречались мужчины, а не мальчики. Сознание опасности заставило учащенно биться его сердце. Заняв отведенное место, Пинкни улыбнулся – весело, как мальчишка.

Веселость Пинкни обескуражила противника. Рука теннессийца дрогнула, и пуля сбила шляпу с его секунданта. Пинкни ответным выстрелом оцарапал юнцу плечо – именно это входило в его намерения. Пинкни весело засмеялся и вытащил из кармана серебряную фляжку с виски. Он угостил всех.

Пирушка затянулась, и Пинкни едва не опоздал на поезд. Он заскочил к Джулии попрощаться и взять багаж и к Энсонам официально попросить у Эндрю руки его сестры. Лавиния все еще выбирала подходящее к случаю платье, когда вдруг услышала, что за Пинкни захлопнулась входная дверь. Девушка бросилась к окну:

– Пинкни!

Он обернулся, послал ей воздушный поцелуй и тут же исчез. Девушка застыла, изумленно глядя ему вслед, пока утренний холодок не напомнил ей, что она все еще в одной сорочке. Лавиния кинулась в постель и зарылась в одеяла. Она лежала и плакала о своем уехавшем герое.

Еще до обеда история о помолвке и дуэли обошла весь город. Во всех домах, где были незамужние девушки, их призывали съесть как можно больше «Хоппин Джона». Никто не знал, почему так назвали традиционное новогоднее блюдо, приготовляемое из гороха и риса. Считалось, что чем больше съешь «Хоппин Джона», тем счастливей будешь в наступившем году. Многие приводили примеры из собственного опыта; предрассудок был настолько силен, что с ним никто не пытался спорить. В доме Энсонов Люси шутливо допытывалась у Лавинии, сколько тарелок «Хоппин Джона» она съела в прошлый Новый год.

Лавиния сияла. Она отодвинула стул от стола так, чтобы можно было видеть левую руку, которая лежала на покрывавшей колени салфетке. На белой, как льняное полотно, руке красиво выделялся перстень с овальным темно-голубым сапфиром – подарком Мэри Трэдд. Помолвлена! И с кем? С Пинкни Трэддом, лучшим женихом во всем Чарлстоне, а значит, и во всей Южной Каролине. А возможно, и в целом мире. Лавиния не могла дождаться полудня. Поскорее бы приходили гости! Ах, как все будут ей завидовать!

В соседнем доме атмосфера была менее праздничной. Мэри, счастливая, болтала о вечере, который намеревалась дать в честь Лавинии. Но Джулия встретила ее болтовню холодным молчанием. На лице старшей сестры было написано неодобрение, она отказывалась разделить восторг Мэри по поводу романтической драмы. Стюарту и Лиззи велели молчать, пока взрослые сами с ними не заговорят. Все, чего желали дети, – это чтобы на них обращали поменьше внимания. Затем Джулия объявила, что они прощены, и дети чинно направились к двери. Стюарт тут же убежал с мальчишками пускать шутихи, а Лиззи поднялась к себе в детскую. Там она объявила куклам, что Пинни убил дракона и теперь женится на принцессе.


«Мой дорогой будущий супруг… – Лавиния перечитывала письмо, которое написала ночью. – Мое сердце переполнено радостью оттого, что вы оказали мне честь, попросив моей руки. Оно бьется в груди взволнованно и радостно, будто птичка, испуганная великолепием клетки, которой является ваша любовь, и не может не петь от восторга.

Когда мы встретимся вновь, я боюсь, как бы мне не умереть от непомерного счастья; но я верю, что ваши сильные руки поддержат меня и укротят биение сердца, которое, словно жаворонок, жаждет петь для вас божественные песни о благословенной взаимной любви и соединенных судьбах…»


Четыре страницы были исписаны красивым почерком с изящными завитушками. Лавиния переписала их из своего любимого романа, повествующего о романтической страсти и приключениях во времена красавца принца Чарли. Книжные полки над секретером Лавинии были заполнены подобными книгами, и каждую ночь она могла писать Пинкни новое любовное письмо. Он получал их зараз по дюжине, если не больше; почтовый курьер доставлял их, преодолев вместе с тяжело нагруженной кавалерией Хэмптона холмистые просторы Виргинии. Как и на любой войне, письма из дома были для солдата драгоценны. Пышные, чувствительные излияния Лавинии казались Пинкни роскошью. Шли месяцы, и в его памяти воспоминания о ее мягких, нежно пахнущих волосах переплетались с чувством тоски по дому и по долгим счастливым часам прежней жизни. Лавиния стала воплощением всего, что он потерял, и он тосковал о ней.

Наступила весна. Пинкни сорвал цветок с деревца кизила, чудом уцелевшего после битвы при Фредериксбурге, и засушил его меж дорогих страниц, которые носил с собой в седельной сумке. В медальоне с часами хранилась миниатюра, которую прислала ему Мэри. Он часто смотрел на портрет, пытаясь вспомнить, как выглядела изображенная на нем девушка. И даже себе он не отважился бы признаться, что единственное письмо, полученное от Джулии, было для него гораздо важнее. Пинкни перечитывал его по многу раз. Пришло оно в конце июня.


«11 мая 1864, Чарлстон. Вернулись в город после обычного сезона на плантации. И в Барони, и в Карлингтоне хорошие всходы. Все дома в отличном состоянии. Прекрасный корм скоту из стеблей гороха. В Карлингтоне четырнадцать человек родилось, трое умерли. Гнедая ожеребилась, жеребенок отличных статей. Производитель незнаменит. Все хорошие лошади у Хэмптона. Забито, засолено и отправлено в армию две трети всех бычков, свиней, овец. Оставшиеся припасы сохраняются. Карл, управляющий, тупица и вор. Наняла вместо него инвалида войны из предгорья. Жди прибытка новорожденных мулатов к следующей зиме. Леса болеют: олени объедают кору. Слуги подстрекают меня к браконьерству. Запасла оленины на всех нас. Неплохая забава к твоему возвращению. У болота с кипарисами видели огромного кабана. Семья здорова. Провизии достаточно. Осада усилилась, но Шарлотт-стрит невредима. Храни тебя Господь. Джулия Эшли».


Пинкни за скудным ужином перечитывал письмо Джулии Эшли. Жесткая, как подметка, соленая говядина – вот и все, что им дали за весь день, но при мысли, что мясо, возможно, получено из Карлингтона, солонина казалась вкусней. Несмотря на то что зубы болели и десны кровоточили от длительного недоедания, Пинкни улыбался.

– Вы не табак жуете, капитан?

Пинкни вздрогнул. В нем вскипела ярость. На войне все знают, что нельзя подкрадываться сзади. Надо подходить спереди, а если со спины, то так, чтобы было слышно. Это было неписаным правилом.

Однако гнев Пинкни стих, когда он увидел, кто к нему подошел. Это был мальчишка, и довольно жалкий, один из новых рекрутов, которые дожидались, когда войско вернется в лагерь.

– Как тебя звать, вояка?

– Джо Симмонс, сэр.

Паренек расправил костлявые плечи и отсалютовал. Пинкни оставил его стоять навытяжку и внимательно пригляделся к нему. Волосы будто пакля, мертвенно-бледная кожа, выпирающие локти, ребра, ключицы, тонкие кривые ноги. Коротышка, вряд ли он был бы выше даже на хорошей пище, но ноги колесом и рыхлая кожа свидетельствовали о пеллагре и рахите. Кормили рекрутов скудно: все та же маисовая каша со свиным салом. Мальчишка, без сомнения, приехал из далекого села, об этом свидетельствовал закипавший в его светлых янтарно-желтых глазах гнев.

– Вольно, Джо Симмонс. Присядь-ка здесь на корточки, я тебе кое-что объясню.

Мальчишка ссутулился, но остался стоять.

– Что толку летом греться у костра?

– Как знаешь. Но если не хочешь, чтобы тебе прострелили голову, ты должен кое-что выслушать. Никогда не подкрадывайся, как индеец, к человеку, у которого пистолет, и не спрашивай, что он жует. Я чуть не убил тебя.

Джо усмехнулся.

– Стоило подумать! – Он легко опустился на землю рядом с Пинкни. – Однажды я и мой папаша поджидали в засаде оленя. Мой брат подошел к нам совсем неслышно. Папаша разрядил оба ствола. Но брат остался жив. Папаша метил в большого оленя, а Сэм совсем маленький паренек.

Пинкни узнал знакомый говор.

– Ты не из окрестностей форта Милл, Джо?

– Да. Из деревни Калхоун.

– Бедный старый Джон. Мы должны быть благодарны ему за то, что сидим теперь тут. Я думаю, ты ждал не дождался, когда тебя возьмут на войну. Что-то ты мне не кажешься очень взрослым.

Джо сплюнул на угли.

– Я достаточно вырос, чтобы убивать и гореть в аду. Я сбежал сюда, чтобы убить янки, а не то убил бы папашу. Но насчет этого в Библии есть заповедь, а вот про янки там ничего не сказано.

– Почему твой отец не ушел сражаться? Джо рассмеялся:

– Черт побери, капитан! На что нам, сельским жителям, война? Негры не мотыжат наши хлопковые поля, вместо них это делаем мы, дети. И папаша следит с ремнем, чтобы мы работали хорошо. Я старший и потому бит больше всех. Папаша готов сражаться с любым, кто ступит на его землю, не разбирая, какого цвета мундир на непрошеном госте. Но он говорит, что не может видеть, как убивают благовоспитанных джентльменов из Чарлстона, которые имеют работников у себя на полях… От болтовни у меня пересохло во рту, капитан. Не дадите ли вы мне кусочек своей жвачки?

Пинкни предложил ему остаток вяленого мяса. Джо откусил кусочек, но тут же выплюнул.

– Это не табак.

– А я и не говорил тебе, что это табак.

– Значит, ты здесь поджариваешь собственные кости? Я думал, ты охраняешь что-нибудь повкусней.

– При свете костра я читаю.

Джо уставился на Пинкни, как если бы тот сказал, что умеет ходить по воде. Затем его веки дрогнули, и он с подозрением покосился на офицера:

– Покажи, что ты читаешь.

Пинкни охотно прочитал ему несколько предложений. Джо не сводил с него глаз.

– Кто ты такой?

– Один из чарлстонских джентльменов, за которых не хочет сражаться твой отец.

Джо встал и медленно обошел Пинкни. При свете костра он всмотрелся в него, пытливо изучая его поношенный мундир и спокойную улыбку на гладко выбритом лице.

– Мой папаша опять дал маху, – сказал он, – и уже не в первый раз. Я буду сражаться за тебя, капитан.

С тех пор мальчик не отставал от Пинкни. Куда бы Пинкни ни шел, он повсюду следовал за ним, держась чуть поодаль по правую руку. Поначалу над ним потешались, прозвав его Тенью, но Джо не обращал внимания на насмешки. Кличка привилась, и вскоре все забыли, что у мальчика есть еще какое-то имя.


Рождество шестьдесят четвертого внешне ничем не отличалось от довоенных праздников. Дома были переполнены гостями, столы накрывали в два-три приема, так как за ними, даже разложенными, не могло уместиться более тридцати человек. С плантаций по реке доставлялись припасы, лодка следовала за лодкой, и оскудения почти не чувствовалось.

Сладковатый, пряный аромат гирлянд вечнозеленых растений плыл в воздухе, на каминных полках высились охапки сосновых веток, лестничные перила были увиты смилаксом, и на каждом столе стояла огромная серебряная ваза с камелиями. Несмотря на непрерывный дождь, матроны со своими детьми обходили дом за домом, отдавая визиты и поздравляя родственников, близких и дальних, с которыми они не встречались годами. Но за непринужденной праздничной беседой крылся холодок ужаса. Армия Шермана неуклонно наступала со своими факельщиками, среди гостей было много беженцев. Захватив Атланту, Шерман в середине ноября стал продвигаться на юго-запад через Джорджию. Его солдаты жгли и грабили все вокруг, оставляя позади себя выжженную полосу в шестьдесят миль шириной и сея ужас. Было ясно, что, достигнув побережья, Шерман повернет на север и проложит опустошительный путь через обе Каролины, чтобы в Виргинии воссоединиться с большой Армией.

Беженцы гостили в домах по нескольку дней, наслаждаясь видимостью покоя, а затем переходили к другим хозяевам, распространяя панику. Конфедераты, стоявшие в Чарлстоне, пытались ободрить горожан, но они не могли лгать. Военные знали, что вскоре вынуждены будут отступить перед натиском Объединенных Сил. Они советовали жителям Чарлстона присоединиться к беженцам, когда армия покинет город.

Джулия Эшли застала сестру в слезах. На полу спальни громоздились разноцветные груды бальных платьев.

– Ах, Джулия, я не знаю, как быть, – всхлипывала Мэри. – Если я не возьму с собой эти платья, мне нечего будет надеть, когда я перестану носить траур. Но их слишком много. Понадобится много места в поезде, а разрешается брать с собой только два сундука.

– Ты круглая идиотка, Мэри, – простонала Джулия. – Как ты думаешь, куда ты едешь?

– В Колумбию. Все едут в Колумбию. Уже вырыли прах мистера Калхоуна, чтобы перевезти туда, и колокола Святого Михаила тоже отправляют.

– Ты думаешь, Шерман испугается призрака Джона К. Калхоуна?

– Да. Мне так страшно! Его повезут в одном поезде с нами. – Мэри испуганно взглянула на сестру: – Надеюсь, ты не обиделась, Джулия? Я оставила уголок для твоих вещей в сундуке с детской одеждой. Мне это все действительно необходимо. А ты всегда так мало заботилась об одежде…

Джулия покачала головой:

– Это не имеет значения. Я не так глупа, чтобы ехать в Колумбию. Шерман направится прямо туда, продвигаясь на север. Я еду в Барони. Я не позволю этим негодяям сжечь мой дом и напугать моих людей.

– Джулия, ты сошла с ума! Ты не сможешь ничего сделать.

– Не говори это мне, Мэри Эшли. Я это сделаю. И тебе следует поторопиться, чтобы отправиться вместе со мной, если ты не хочешь остаться здесь. Все чарлстонские простофили сбиваются в стаю, как домашние утки, чтобы отправиться в Колумбию.

– Ты считаешь себя умнее всех. Я уже отправила телеграмму кузине Эвламии Пинкни, что мы прибываем. У нее в доме достаточно места, нам там не будет тесно.

Джулия вздохнула:

– Тебя не убедишь, Мэри. Не стоит и пытаться. Если в тебе есть хоть крупица здравого смысла, лучше возьми с собой съестные припасы. Не будете же вы в поезде питаться чехлами для корсетов.

Втайне она была рада, что Мэри уезжает. Джулия не знала, что ждет ее на плантациях, и истеричная Мэри могла стать для нее обузой.

Мэри Трэдд, Стюарт, Лиззи, ее нянька Джорджина, Софи, горничная Мэри, и три сундука с вещами погрузили в сбившийся с расписания поезд, который должен был отправиться на следующий день. Как только они уехали, Джулия принялась отбирать все ценное, что она могла взять с собой в Барони. Дом на Шарлотт-стрит, полагала она, наверняка будет разграблен. В отличие от Мэри, она знала о телеграмме Шермана Линкольну. Саванне было предназначено стать рождественским подарком президенту, а улицы Чарлстона генерал обещал усеять солью, превратив город в современный Карфаген. С нею, конечно, будут люди, постоянно живущие на плантациях, но она обещала отправить лодку за всеми слугами, и ее, и Мэри, которые захотят уехать из города. Прибыв на плантацию, она не удивилась малолюдью. Лихорадка свободы заразила и Чарлстон. Многие чернокожие с таким нетерпением дожидались войск Шермана, как если бы то были сонмы ангелов. В конце января Джулия обосновалась в деревне, ожидая грядущих событий и строя планы. Она была Эшли – но смутит ли это противника? Однако Джулия сохраняла гордый, бесстрашный вид, и никто не догадывался о ее сомнениях.

6

Если бы Джулия Эшли видела, что творится в Чарлстоне, она возблагодарила бы Бога за то, что не осталась там. 18 февраля… Союзная армия вошла в город с юга, после того как армия конфедератов покинула его, отступая на север. Главные силы Шермана преследовали конфедератов, поражая во всех направлениях – от центра штата до Колумбии. Шерман обещал отомстить заносчивому Чарлстону, развязавшему войну, и месть была осуществлена. Шерман послал громил и бездельников Килпатрика жечь плантации вокруг Чарлстона; белое население было устрашено продвигавшимися впереди войск вышколенными отрядами чернокожих, одетых в великолепные мундиры. Знаменитый негритянский 54-й Массачусетский полк грозно промаршировал по Митинг-стрит под шелковым знаменем, на котором было начертано «Свобода», с песней «Тело Джона Брауна». На окраинных улицах песня заглушалась хрустом стекла, которое давили солдатские башмаки. Но солдаты улыбались, радуясь свободе. Их окружали толпы танцующих, смеющихся негров – еще утром они были рабами.

По окончании марша офицеры, которые все были белыми, приказывали солдатам исполнить новое поручение. Солдаты заходили в жилые дома, конторы, лавки, склады. Всем встречавшимся на их пути чернокожим они сообщали радостную весть. Люди обнимались от счастья. Все огнестрельное оружие конфисковывалось, покинутая собственность изымалась. Люси Энсон со страхом наблюдала из окна комнаты мужа, как отряд чернокожих вошел в дом Джулии. Из семьи Энсонов никто не эвакуировался. Эндрю нельзя было перевозить, и Эмма никому из родных не позволила его покинуть. Лавиния пряталась на чердаке за огромным старым шкафом; чтобы заглушить всхлипывания, от которых она не могла удержаться, девушка заткнула себе рот поясом старой шелковой юбки. Эндрю усыпили, подлив в бокал виски настойку опия. Эмма опасалась, что сын подвергнет их всех опасности, пытаясь защитить дом и семью. Миссис Энсон и Люси, не прибегая к словам, поддерживали друг друга, стоя у кровати Эндрю.

Шум снаружи привлек внимание Люси. Молодая женщина подошла к окну. Во все глаза она смотрела на процессию солдат, выносящих серебро, зеркала и бочонки с вином из дома Джулии. Их остановил крепко сбитый офицер в эполетах, прискакавший верхом на крупном гнедом мерине. Люси не слышала, что он сказал, но их муравьиное движение потекло в обратную сторону. Теперь одетые в голубые мундиры негры тащили в дом все, что только что оттуда вынесли.

– Мисс Эмма, – прошептала Люси, – они не грабят. Приехал белый генерал, он велел им остановиться. Может быть, он прикажет не трогать нас? Мисс Эмма, я спущусь и поговорю с ним.

– Ты не должна говорить с янки, пусть это будет даже сам генерал, – отрезала свекровь.

– Но это спасет нас. Сейчас они придут к нам, увидят Эндрю, и, если генерал уедет, кто знает, что произойдет?

Миссис Энсон тяжелой поступью приблизилась к окну. Она не стала перегибаться через подоконник, только чуть выставила вперед свой внушительный нос. И вдруг она засмеялась – впервые с того дня, как с Эндрю случилось несчастье.

– Благодарение Господу, это Дэн Сиклз. Мы с ним каждое лето виделись в Саратоге. Да что говорить, мы выросли вместе. Он очень переживал, когда состоялась моя помолвка с отцом Эндрю. Теперь все будет в порядке. – Слезы облегчения потекли по ее лицу; она почти выбежала из комнаты.

Люси, затаив дыхание, наблюдала, как Эмма прошла по дорожке к воротам и приблизилась к грозной фигуре на огромной лошади. Люси задохнулась от преждевременной радости, когда генерал, увидев миссис Энсон, спешился и поклонился. Миссис Энсон заговорила; ее манеры были странной пародией на ужимки дочери, когда та кокетничала. Эмма то складывала, то распускала веер и поверх него бросала взгляды на генерала. Его ответ произвел мгновенную перемену: женщина выронила веер и вытянула вперед голову, как старая черепаха. Ее губы быстро шевелились. Генерал простер к ней руки, словно о чем-то умоляя, но так как она продолжала говорить и даже стала трясти кулаками, он отступил от нее на шаг и непримиримо расправил плечи. Теперь заговорил он. Эмма попыталась схватить его за рукав, но генерал отдернул руку и отвернулся. Он был неприступен, как стена. Генерал подозвал офицера, который стоял, глазея на дом Эшли, сел на лошадь и уехал не оглянувшись.

Миссис Энсон застыла как статуя. Вдруг она заметила, что офицер смотрит на нее. Эмма надменно вскинула голову – жест, характерный для нее, – и неторопливо пошла к своему дому. Люси выбежала ей навстречу. Сцена, которая только что разыгралась перед ней, испугала ее больше, чем ожидание вторжения. Она всегда побаивалась Эммы. Теперь ей было жаль свекровь, и это чувство было ужасно.

– Ты все видела, Люси?

– Да, мэм.

Люси смотрела в пол.

– Слава Богу, Эндрю не видел, как его мать унизила себя и его. Последний раз я о чем-то просила янки.

Теперь я не обращусь к ним с просьбами, будь они хоть моими домочадцами.

Люси хотела уйти – миссис Энсон необходимо было побыть одной. Но молодой женщине не терпелось узнать, что ждет ее мужа и ребенка.

– Простите, мисс Эмма, а что он вам сказал? Эмма отвела глаза от жаждущего взгляда Люси:

– Что он сказал? Он передаст своей матушке, что видел меня и что я неплохо выгляжу. Затем сказал, что расквартирует свой штаб в доме Джулии Эшли и что армия конфискует наш дом для другого офицера. Когда я сказала ему, что Эндрю нельзя тревожить, он ответил, что потерял на войне отца и брата. Затем он засмеялся дьявольским смехом и процитировал своего начальника. «Война – это ад», – сказал он и заверил меня, что пришлет белых солдат, которые помогут нам упаковать одежду и перенести Эндрю. Все прочее мы должны оставить проклятым янки.

– Что же теперь делать?

– То, что необходимо. Пошлем слуг подготовить ваш маленький дом на Митинг-стрит и перевезем туда Эндрю. – Эмма стала подниматься по лестнице. – Если у нас еще есть слуги. Если нет, будем делать все втроем с Лавинией. Я на несколько минут пойду к себе, Люси. Хочу перебрать в памяти все унизительные моменты случившегося. Надеюсь, я ничего не упустила. Когда война окончится, я потребую возмещения за каждую секунду. Она поднялась еще на несколько ступенек.

– Что значит – когда война окончится? – воскликнула Люси. – Чарлстон погиб, и мы вместе с ним.

Эмма Энсон обернулась:

– Чепуха! Во времена Революции Чарлстон был оккупирован в течение двух лет. А потом мы победили. История всегда повторяется. За исключением того, что англичане были джентльменами. Я никогда не вернусь в Саратогу – не желаю знаться с выскочками из черни. – Она величественно поднялась по лестнице.

Люси села на нижнюю ступеньку и расплакалась, уткнувшись в полусогнутую руку.

– Тсс, – сказал кто-то свистящим шепотом.

Люси подняла голову. Рядом с ней стоял Джереми.

– Что случилось, мисс Люси? Янки забирают мистера Эндрю?

– Ах, Джереми! Как я рада! Я думала, ты ушел. Высокий, худой чернокожий вышел из полутьмы холла.

– Я ходил смотреть на парад, мэм. Другие кружат возле Уайт Пойнт Гарденс. Там фейерверк и все такое. Но я не могу надолго оставить мистера Эндрю. Я растил его с пеленок, вы знаете. Разве я покину его теперь, когда голубые мундиры пришли за ним?

Люси вытерла слезы краешком платка.

– Спасибо, Джереми! – сказала она. – Ты верный друг. Сейчас ты нужен мистеру Эндрю, как никогда. И нам всем. Нам нужно как можно скорей вернуться на Митинг-стрит. На Шарлотт-стрит поселятся янки, а мы не нуждаемся в подобных соседях. Если ты достанешь с чердака несколько сундуков, мы начнем упаковывать вещи Эндрю.

Люси прошла через холл и сняла со стены портрет юного Эндрю, который висел над консольным столиком.

– Это я упакую в первую очередь. Мистера Эндрю им не видать. Даже нарисованного.

Через полчаса Эндрю, остававшегося без сознания, Джереми осторожно перенес на руках в карету Эммы Энсон. Люси и Лавиния поддерживали его, пока Джереми медленно ехал вдоль Митинг-стрит мимо испещренных выбоинами кирпичных домов и обгорелых каркасов некогда величественных зданий. Эмма Энсон осталась в доме одна, чтобы проследить за погрузкой сундуков в повозку, которую предоставил генерал Сиклз. Она неподвижно стояла в уютной гостиной и ждала, когда ее посадят в повозку вместе с пожитками, чтобы перевезти в дом сына. Эмма была так потрясена, так подавлена, что ни на минуту не смыкала глаз. Женщина пристально смотрела на вопящих, хохочущих чернокожих солдат, которые все безделушки со столов собрали к себе в кепи. Когда с каминной полки упала и разбилась китайская фарфоровая ваза, Эмма даже не взглянула на осколки.

В двенадцати милях от Чарлстона, над извилистым широким руслом реки Эшли, Джулия смотрела в подзорную трубу из чердачного окна. Но никого не было видно ни на реке, ни на мощенной бревнами дороге, в которую упиралась длинная подъездная аллея для карет. Джулия стиснула зубы. Шерман на подходе. Вот-вот его поджигатели будут в Барони. Но когда именно? Трудно сказать. Ожидание было тяжким.

Джулия с резким хлопком сложила подзорную трубу и покинула свой наблюдательный пункт. Сегодня утром она уже обходила дом, но решила сделать это еще раз. Ей казалось, что она прощается с ним. Даже если ее замысел исполнится, ей уже не скоро выпадет возможность вот так спокойно бродить по красивым, строго убранным залам и садовым террасам. Безмятежность покинет Эшли Барони.

Слуги были хорошо вышколены. Заслышав тяжелую поступь Джулии, они убирались с глаз долой, но находились неподалеку на случай, если она их позовет. На пути они ей не попадались. Джулия шла очень медленно. Она легко касалась рукой изысканных хрупких статуэток, поправляла в вазах лилии из теплицы, что стояли в каждой комнате, останавливалась перед портретами матери, отца и многочисленных предков. Здесь же висел ее собственный портрет и портрет Мэри: обе девочки сидели у ног красавицы матери. Но дороже всего ей был портрет юноши, ветреного младшего сына основателя Барони. Поместье досталось ему в дар от короля Карла в 1675 году. Джулия испытывала к нему особую нежность. Юноша выглядел слегка диковато в завитом парике и атласных панталонах до колен. Его глаза задорно блестели. Он превратил необжитую Каролину в часть Империи. Джулия гордо подняла подбородок. Она сумеет защитить наследственные владения. Джулия быстро пересекла огромный холл, одна из дверей которого вела на задний двор, прошла портик с колоннами и спустилась вниз по широким белым ступеням. Джулия даже не оглянулась на величественное здание.

Она прошла мимо кирпичных кухонь и коптильни, мимо конюшен и амбаров и далее – вдоль по дороге меж негритянскими хижинами. Достигнув сосновой рощи за деревней, она открыла кованые ворота, ведущие на семейное кладбище. Торопливо пройдя мимо мраморных гробниц, она вышла через ворота на противоположной стороне и замедлила шаг только подле тесного, искрошившегося домика, слепленного из земляного бетона. Основой его служили раковины устриц – родоначальники поместья использовали этот материал как огнеупорный. Особняк сохранял величие Эшли, но сейчас ей необходимо было почувствовать, что же привело первого каролинского Эшли, несмотря на все трудности, к этому величию.

Джулия прижалась щекой к стене дома. Стена была твердой и прочной. Ей тоже надо быть твердой. Джулия повернулась и пошла назад. Наконец она подошла к воротам сада. Там она медленно обошла все тропинки, примечая, что азалии вот-вот зацветут и что садовники не подстригли самшитовые деревья, хотя она еще позавчера велела им это сделать.

Джулия достала из кармана блокнот и сделала запись. Необходимо также почистить фонтаны. Еще одна запись. Прежде чем Джулия закончила обход, три страницы были испещрены мелким, аккуратным почерком. Благодаря ее стараниям, жизнь в Барони все еще текла как обычно.

Да, благодаря ее стараниям. Но она знала, что все может прекратиться через несколько дней. Или часов. Что бы ни было, она должна работать, или она не выдержит. Но это немыслимо. Ее люди надеются на ее защиту. Она не должна их разочаровывать. Правда, есть и такие, что не полагаются на нее, а страстно ждут прихода янки. Их необходимо приструнить, чтобы они не повлияли на других. И она своим авторитетом сделает это. Белая женщина среди сотен рабов не должна обнаруживать ни слабости, ни страха. Джулия устремилась вверх по лестнице к дому. Ей предстояло много дел.

Джулия пересчитывала белье со служанкой по имени Пэнси. Вдруг со двора послышались крики. Джулия оставалась спокойной. Эта минута должна была наступить, и она наступила. Джулия была готова. Благодарение небесам: ожидание наконец-то закончилось. Она с твердостью взглянула на Пэнси, и девушка перестала дрожать.

– Этих простыней нам хватит на два года, – сказала Джулия. – Теперь надо посмотреть в сундуках на чердаке.

Она заперла дверцу большого шкафа.

– Можешь идти, Пэнси. Скажи Джефферсону, что я сейчас спущусь вниз.

Пэнси подобрала юбки и побежала к лестнице.

Когда Джулия вышла во двор, там уже собрались обеспокоенные слуги. Посредине, сверкая глазами, стоял Джонас, молодой возница Миддлтонов, владельцев соседней плантации. Он громко жаловался, вздыхая и плача.

– Они убили всю скотину, – кричал он, – сожгли зерно и дома. Тоби вступил с одним в спор, так солдат снес ему голову саблей, будто дыню. Голубые мундиры – сущие дьяволы, им и адское пламя нипочем.

Рабы Джулии попадали на колени и стали раскачиваться взад и вперед, воздев руки к неяркому зимнему небу.

– Сожгли все зерно!.. – вторили они. – Все дома!.. Их леденящие душу рыдания перешли в пронзительные крики.

Джулия скользнула взглядом вниз по реке, туда, где находилось имение Миддлтонов. Облака черного дыма поднимались, заволакивая прозрачную голубизну неба. Осталось совсем недолго. Джулия ударила в висевший у двери металлический треугольник. Звон растаял, вибрируя, и наступила тишина. Голос Джулии звучал резко и отчетливо:

– Янки не сожгут Барони. Я не позволю им это сделать. И они не тронут вас и не лишат пищи и крова. Джесси, собери всех детей в столовой. Пусть они сидят на полу под столом. Раздай им конфеты и скажи, чтобы сидели тихо, как мыши… Гриффин… Дина… Сниппи… Иезекия… Соломон… Джупитер…

Джулия вызвала из толпы самых надежных, самых храбрых слуг и рассказала им, как они должны себя вести, чтобы помочь ей справиться с янки. Мелких животных и домашнюю птицу следовало забрать в дом и напоить пойлом, смешанным с виски, чтобы животные уснули. Крупную скотину, упряжь и прочее спрятать по лесам и болотам. Из коптильни и погреба уже успели унести припасы и сложить их в углах бальной залы.

Лейтенанты Джулии набрали подручных и поторопились выполнить приказы. Ужас сменился деловым оживлением. Если мисс Джулия говорит, что не позволит янки тронуть их, бояться нечего; а нарушение заведенного порядка было бы ужасно. Некоторые гадали, отчего Джулия не остановила продвижение армии противника. Слуги боялись ее и верили, что она всесильна.

Когда двор опустел, Джулия подошла к раненому пареньку из поместья Миддлтонов.

– Иди на кухню и скажи Уилли, чтобы принес мою аптечку. Я забинтую раны и ожоги. Как тебя зовут?

– Джонас, мэм.

– Не беспокойся, Джонас. Ты поправишься. А теперь беги и скажи Дине, чтобы принесла четыре кувшина с земляничным вареньем. Запомнишь?

– Да, мэм.

– Тогда иди.

Джулия постояла с минуту, обозревая опустевший двор и внутренне готовясь к тому, что предстояло ей самой. Затем она еще выше подняла подбородок и вошла в дом.

На кухне был бедлам. Все слуги собрались там, вопя друг на друга. Джулия схватила оловянный черпак и стукнула им по медному котлу.

– Прекратить! – велела она. Немедленно наступила тишина.

– Дина, – сказала Джулия, – дай мне вон то варенье и ложку. И один из твоих старых передников, самый запятнанный.

– Мисс Джулия, вы с ума сошли? Вы совсем забыли, что от земляники у вас сыпь.

– Я прекрасно это помню. Дай мне варенье и отыщи передник.

Джулия, прислонившись к стене у парадной двери, смотрелась во вделанные в нее маленькие зеркала. Ей казалось, что она здесь уже целую вечность. Куда запропастились эти проклятые янки?

Выглядела она ужасно – как настоящее страшилище. На ней было поношенное ситцевое платье Пэнси. Юбка и лиф были забрызганы жирными пятнами, попавшими на них со сковородки, когда Пэнси жарила цыпленка. От платья неприятно пахло прогорклым жиром. Грязный передник Дины был измят и выпачкан золой. Он прикрывал большую часть платья. Волосы Джулии, обычно гладко причесанные и затянутые в тугой узел, напоминали сейчас воронье гнездо. Спутанные, они были вымазаны салом и посыпаны сажей. Она была вся грязная, чистыми оставались только лицо и руки.

Руки у нее были связаны за спиной. Как и лицо, и все ее тело, они были покрыты пугающей красной сыпью – следствием аллергии на землянику. Нестерпимый зуд доводил Джулию до исступления. Она велела связать себе руки, чтобы не исцарапать кожу.

Наступили ранние зимние сумерки. Из-за клубов дыма, который поднимался над горевшим поместьем Миддлтонов и пеленою плыл над рекой, они наступили даже раньше, чем обычно. Вскоре почти ничего не стало видно. Все усилия Джулии могли пройти втуне.

– Пэнси, – сказала она, – зажги керосиновую лампу и поставь под корзину для бумаг.

Сказав это, Джулия закашлялась. В холле пахло, как из отверстой могилы. С люстры свисали три протухших оленьих окорока. Тошнотворный сладковатый запах гниющего мяса заглушала резкая вонь скипидара, которым были обрызганы коврики и занавески.

До Джулии донесся нестройный топот копыт. Противник приближался. От неожиданности Джулия едва не подскочила. Спокойствие, яростно сказала она себе. Топот сделался приглушенней. Джулия приникла к окну. Да, лошади скачут прямо к дому по усыпанной гравием дорожке. Сердце учащенно забилось. Джулия забыла и зуд, и страх. Она была как игрок, поставивший на карту все. Джулия чувствовала жар и сильное возбуждение.

– Пэнси, – шепнула Джулия, – они идут. Развяжи меня.

К дому по широкой гравиевой дорожке скакал отряд кавалеристов. Впереди был сам Килпатрик, прославившийся как наиболее жестокий из офицеров Шермана.

– Все как будто заброшено, – заметил он. – Наверное, работники разбежались.

– Выйдут из лесу, когда начнем готовить ужин, – засмеялся его спутник. Он откашлялся и сплюнул на мраморные ступени.

– Вернись к колонне, пусть подтягиваются сюда. Здесь мы заночуем, а наутро устроим поджог.

Помощник тронул поводья своей усталой кобылы.

Прежде чем он коснулся ее боков шпорами, высокая парадная дверь распахнулась и из дома вышла изможденная, похожая на пугало женщина, неся перед собой керосиновую лампу.

– Слава Богу, – прохрипела Джулия. – Есть ли у вас в полку доктор? В моем доме шестьдесят черных больны оспой, и я уже не в состоянии ухаживать за ними.

Она подняла над головой раскачивающийся светильник. Ее распухшее пятнистое лицо и руки озарились колеблющимся светом, чтобы уйти во тьму и появиться вновь. Позади Джулии, скрываясь во мраке холла, Пэнси махала двумя широкими веерами пальметто, подгоняя к выходу тяжелый воздух.

Килпатрик и его спутник, натянув поводья, осадили лошадей.

– Ничем не можем помочь, – крикнул один из них, – отойдите подальше!

Джулия качнулась вперед, протянув руку к поводьям лошади Килпатрика.

– Вы должны мне помочь, – простонала она. – Четверо уже умерли, и у нас нет сил похоронить их. Помогите.

Запах от нее исходил отвратительный. Килпатрика будто кипятком ошпарили.

– Господи Иисусе, – простонал он, – бежим отсюда!

Оба всадника поскакали к отряду. Вслед им неслись крики Джулии:

– Помогите, помогите!

Ответом ей был барабанящий стук копыт.

Когда отряд скрылся вдали, Джулия Эшли расхохоталась. Внезапно ослабев, она села на ступени и хохотала, пока слезы не потекли по распухшим щекам.

– Пэнси, – позвала она, – дай мне настойки ромашки. Зуд будто огонь.

КНИГА ВТОРАЯ

1865

7

Джо Симмонс, по прозвищу Тень, сидя на веслах давшей течь лодки, ругал отлив; они с трудом продвигались вверх по течению реки Купер. Время от времени паренек оборачивался, озабоченно поглядывая на Пинкни, который сгорбившись спал на передней скамье. Да, Симмонс надеялся, что это всего лишь сон, путешествие из Виргинии в Чарлстон было несказанно утомительным.

Но теперь они почти добрались. По правую руку от лодки в реку вдавались остатки пирсов и складов. Острый запах горелой древесины причудливо смешивался с тяжелым сладковатым ароматом жасмина и глицинии, навеваемого из разросшихся городских садов.

Вдруг сумеречное небо озарилось ярко-алой вспышкой. Точь-в-точь будто разорвался снаряд мортиры. Джо рывком бросился на дно лодки – в мутную мелкую лужу. Лодка качнулась, Пинкни проснулся и поднял голову.

– Какого черта? – пробормотал он. Джо сел.

– Не может быть, чтоб стреляли. Проклятая война кончилась.

О капитуляции Ли им сообщили солдаты Объединенных Сил – в ту ночь, когда Пинкни и Симмонс спали в заброшенном железнодорожном вагоне.

Они с тревогой взглянули на небо. Оно вновь осветилось, но на этот раз желтым и зеленым. Это был фейерверк.

– Просто не верится, – сказал Пинкни и рассмеялся. – Наверное, празднуют наше возвращение домой.

Смеялся он хрипло, но от души. Долгие месяцы он сомневался, что когда-нибудь вернется в родной город, а теперь вот загадочный салют празднично расцвечивает белый шпиль колокольни Святого Михаила. Он снова в Чарлстоне. Пинкни вдыхал сладостную затхлость голубовато-черных отмелей, обнаженных отливом. Плодородный ил. Его сернистый запах отвратителен чужакам, но приятен тем, кто знает его с детства. Волна теплого счастья наполнила его истосковавшееся сердце.

– Бери правей, Тень. – Он кивком указал на берег. – Там есть ступеньки; надеюсь, мы их найдем. Переберемся через весь этот завал и окажемся в начале Трэдд-стрит.

Им предстояло пройти всего три квартала, но на это потребовалось довольно много времени. Симмонс медлил, ошеломленный наплывом впечатлений. Впервые в жизни он был в городе. Высокие дома по обеим сторонам тесной Трэдд-стрит маячили прямо над ними. Паренек чувствовал себя уязвимым, будто в узком горном ущелье. Он часто взглядывал вверх, бессознательно ища снайперов, притаившихся на вершинах утесов. Над неровной зубчатой линией городских крыш небо то вспыхивало, то гасло от взрывавшихся где-то ракет. До них доносился приглушенный шум взрывов. Симмонс проворно работал челюстями, перегоняя в приступе возбуждения комочек табака от щеки к щеке.

Пинкни тоже шел осматриваясь. Сумерки скрадывали разрушения. Повреждения, оставшиеся после осады, были едва видны. Он смотрел на знакомые дома, стоявшие на прежних местах, и на душе у него становилось уютней. Шел он пошатываясь, то и дело натыкаясь на стены левым боком. Он еще не привык по-новому удерживать равновесие, что предстояло ему до конца дней, – его правый рукав был наполовину пуст, провисая вниз от локтя. Левая сторона туловища непривычно перетягивала.

Когда они вышли на Митинг-стрит, Джо запросил отдыха. Улица была широкой; прямо перед ними высилась двухкупольная церковь, с кладбищем и садом чуть поодаль. Пинкни заторопился:

– Мы уже дома, Тень!

Окна дома Трэддов были плотно закрыты ставнями, но сквозь щели, оставленные осколками, просачивался свет. Они прошли мимо парадных дверей и высокой кирпичной стены к железным воротам, одна сторона которых провисла на погнутых петлях.

– Обойдем дом, – шепотом сказал Пинкни, – надо бы привести себя в порядок, прежде чем являться на глаза дамам.

Вспышка зеленой звезды над головой призрачным светом озарила его заросшее щетиной лицо и спутанные волосы.

– Ты прав, капитан. – Джо стрельнул на мостовую струйкой табачного сока. Взглянув на высокие, призрачно белые колонны галереи, он пожал плечами и выплюнул комочек табака.

Они прошли по длинной, вымощенной кирпичом подъездной дорожке к утоптанному двору, за которым начинался заглушенный сорняками сад. Во дворе молодая негритянка, спиной к ним, вешала белье на веревку, туго натянутую между двумя деревьями. В серых сумерках ее ситцевое платье и косынка были единственным ярким, красочным пятном. Дворовые постройки были сложены из уникального, произведенного в довоенном Чарлстоне серо-розового кирпича. Их очертания расплывались в полумраке. Изредка темнеющие стены озарял отблеск алой ракеты.

– Софи? Это ты? – неуверенно спросил Пинкни. Негритянка выронила из рук скрученную мокрую ночную сорочку и повернулась на пятках.

– Слава Богу! Мистер Пинкни! – Она прижала руки к груди.

Они подошли к ней. Софи схватилась за голову.

– Что я вижу? – простонала она. – Кожа да кости. И без руки! – Она тоненько завыла.

– Софи, прекрати плакать! Так-то ты встречаешь героев? – Пинкни с трудом удавался шутливый тон. – Софи, я тебя умоляю.

Пинкни долго готовился к тому, чтобы спокойно перенести реакцию семьи на его увечье. Он полностью держал себя под контролем. Но это было там, в Виргинии. Дома все его мужество улетучилось. Слишком много чувств разрывало его сердце. Ему хотелось упасть на землю родного двора и обнять ее. Ему хотелось, запрокинув голову, завыть от боли и от страха перед будущим при виде залепленных пробоин в стене дома. Но ни одно из этих беспорядочно нахлынувших желаний не отразилось на его исхудавшем лице. Он улыбнулся Софи и похлопал ее по плечу.

– Порядок, – сказал он, – полный порядок. Девушка сунула в рот кулак, чтобы заглушить рыдания. Наконец она успокоилась.

– Так-то лучше, – сказал Пинкни и указал на стоявшего с ним рядом Симмонса: – Это Софи, Тень. Она заботится о моей маме и ее нарядах, а теперь, похоже, ей приходится обстирывать всю семью.

– Да, сэр, – пробормотала Софи. – И мисс Джулию особо.

– Мисс Джулию? Разве она живет здесь?

– Да, сэр. В доме мисс Джулии на Шарлотт-стрит поселился генерал янки.

– Ясно. Что ж… Это мистер Симмонс, Софи. Он тоже будет жить с нами. Но ты не беспокойся. Что касается стирки, мы с ним не так щепетильны. Есть ли в чайнике кипяток?

– Огонь погас, но воду я еще не вылила.

– Пожалуйста, Софи, добавь дров и разведи огонь. Принесешь нам с мистером Симмонсом щетки и мыло, а потом прокипятишь одежду, что на нас.

– Хорошо, мистер Пинкни. Я скажу Соломону, чтобы он поставил ванну в вашу комнату.

– Ни в коем случае. Мы привезли с собой в одежде нежелательных пассажиров. Не хочу, чтобы они попали в дом. Мы вымоемся прямо здесь, во дворе. А ты – чур не подглядывать! Понятно?

– Ах, мистер Пинкни… – Софи хихикнула.

– Тогда все в порядке, ступай. Да, Софи, нам еще нужна бритва и чистая одежда. Я оставлял ее в шкафу. Она на месте?

– Да, сэр.

– Что ж, поторопись.

– Иду, сэр. Мистер Пинкни… Ухожу, ухожу… Я только хотела сказать, что все мы рады вновь видеть вас дома. В доме должен быть хозяин.

– А чистый хозяин еще лучше, правда?

– Да, сэр. Я ушла. Девушка побежала к кухне.


Пинкни, высоко держа керосиновую лампу, проводил товарища в гостиную. Теперь они были чистые – и это все, чем можно было похвастаться. Довоенная одежда Пинкни висела на нем, Джо совершенно в ней терялся.

– Моя тетушка Джулия – настоящая Горгона, Тень, – предупредил Пинкни. – Не огорчайся, что бы она ни сказала.

Он постучался в одну из створок распахнутой двери.

Джулия подняла глаза от пялец. Она штопала рубашку Стюарта той же атласной гладью, к которой прибегала при вышивке.

– Добрый вечер, Пинкни, – спокойно сказала она. – Не стой в дверях, проходи и садись.

Но Пинкни застыл как вкопанный. Он осматривал комнату, знакомую с первых дней жизни, отмечая следы разрушения и грабежа. Исчезли серебряные блюда, распространявшие над полированными, красного дерева столами изысканные ароматы. Исчезли хрустальные вазы, в которых всегда стояли свежие цветы. Нет фарфоровых собачек, что сидели на каминной полке, охраняя очаг. Пропали все фарфоровые безделушки: дрезденские пастухи и пастушки, некогда раздражавшие его своей жеманностью, маленькая китайская танцовщица с нарисованным на веере крохотным цветущим деревцем, шкатулки, в которых мама держала конфеты. Пропало и многое другое из того, что он помнил. Исчезли все легкомысленные завитушки красоты.

Серебристо-голубой шелк, которым были обиты стены, испачкан, драпировок нет. Единственная в комнате картина висит слишком низко. Судя по пятнам сырости, она накрывает залатанную пробоину. Других картин нет, только прямоугольники темнеют вместо веселых, полных света и воздуха пейзажей.

Половины мебели нет, оставшаяся обожжена. Глубокие борозды испещрили ножки стульев – память о людях, носящих шпоры. Аккуратные заплаты на прорехах в волосяной обивке – тонкая работа, которую успела сделать Джулия. Побитый пол натерт, но плитки паркета вылезают из пазов в тех местах, откуда сдвинули тяжелый секретер и тумбочки. И нет больше персидских ковров, чтобы прикрыть царапины.

Пинкни заставил себя войти в комнату. Он осторожно ступал по голому, в выбоинах, полу. Джулия на миг широко раскрыла глаза, заметив его пустой, сколотый булавкой рукав.

– Дорогой мой мальчик! Прости меня. Тебе было очень больно?

– Теперь, слава Богу, не болит. Тетя Джулия, позволь мне представить своего друга, Симмонса. Когда я потерял руку, он спас мне жизнь.

Джулия взглянула на паренька. Она даже не пыталась скрыть отвращения. Пинкни почувствовал бодрящий прилив гнева. Он взглянул на тетушку изменившимся стальным взором.

– Что ж, добро пожаловать, мистер Симмонс, – сказала Джулия. Приглашение из-за ледяного тона не прозвучало убедительно.

Пинкни повернулся к другу, все еще маячившему в дверном проеме.

– Я же тебе говорил, – шепнул он. – Входи. Она лает, но не кусается. Мне очень жаль, Тень.

– Я встречал и похуже, – сказал паренек. Он вошел в комнату, напустив на себя развязность. – Здр-расьте, мэм, – обратился он к Джулии.

Затем Джо уселся в высокое кресло с надголовьем, в котором мог укрыться от взгляда Джулии. И она не была ему видна.

Пинкни поставил стул рядом с креслом тетушки. Щеки его раскраснелись от гнева. Ему очень хотелось высказать все, что он думает, но Джулия была его теткой, значительно старше годами, и к тому же леди.

– Благодарю за встречу с фейерверком, – натянуто пошутил он.

От Джулии не ускользнула его ирония, однако она не переменила своей кислой, надменной мины. Не отрываясь от работы, она пояснила, в чем дело. Сегодня четвертая годовщина сдачи форта Самтер. Именно в этот день началась война. С тех пор как Объединенные Силы в феврале заняли Чарлстон, они сделали все, чтобы восстановить форт. Крохотный клочок земли в гавани, некогда символ Юга, сделался теперь символом Севера. В честь перепосвящения из Нью-Йорка и Бостона пришли пароходы с победными знаками движения аболиционистов, возглавляемого Генри Уордом Бичером. Майор, а ныне полковник Андерсон, который в апреле 1861 года сдал форт, приехал в Чарлстон, чтобы поднять флаг, спущенный им четыре года назад.

– Весь день гремел оружейный салют. У меня разболелась голова. А теперь вот фейерверк. Он веселит всех пьяных негров, собравшихся в Уайт Пойнт Гарденс, и напоминает нам о том, что мы пережили за восемнадцать месяцев осады. Разумеется, я закрыла все ставни. Не хочу в этом участвовать, даже в роли свидетельницы.

Пинкни находил утешительным раздражение своей тетушки. Джулия была все та же. Она ограничилась единственным замечанием по поводу его отнятой руки. Ее безразличие странным образом целительно действовало на Пинкни. Слушая резкий, раздраженный голос тетушки, он чувствовал себя дома, несмотря на все перемены.

– А где же Стюарт, мама и Лиззи? – спросил он. – Уверен, они не смотрят на фейерверк.

– Конечно нет. Лиззи, как всегда после ужина, уложили спать. А Стюарт теперь, хоть и с неохотой, сопровождает мать на вечера. Джентльменов теперь не хватает, и младшим сыновьям приходится исполнять свой долг.

Пинкни засмеялся:

– Бедняга Стюарт! Двенадцать лет не самый подходящий возраст, чтобы ухаживать за дамами. Но где же мама ухитрилась найти развлечение в такие дни?

– Единственный вечер в городе, и только по пятницам. Салли Бретон – кто же еще? – собирает теперь всех вместе. Она избрала «голодные вечера». Их устраивают по очереди в домах, где имеется фортепиано. После полудня мальчишки передвигают мебель, сворачивают ковры и натирают пол воском. Вечером девчонки по очереди играют на фортепиано, пока молодежь танцует. В пуншевых кубках, для освежения сил, подается вода. Кто-то предложил назвать это водяными танцами, а не чайными, но Салли считает, что так будет недостаточно драматично.

Пинкни мельком взглянул на сухощавое тело своей тетушки.

– А что, люди голодают? Джулия поморщилась:

– Мы на грани голода. Все съестные припасы у янки. Они выдают талоны от их комиссара – на рис, муку, уксус, соленую свинину, зерно. Все черные выстраиваются в очередь, чтобы получить эти продукты. Пэнси, Соломон, Хэтти полдня проводят там.

– А не могут ли и белые пойти к комиссару? Джулия засмеялась. Ее смех прозвучал как ругательство.

– Могут, конечно. Но не пойдут. Мы не доставим удовольствия голубым дьяволам. Война закончилась в Виргинии, а здесь она только началась. Мы против них.

Пинкни засыпал ее самыми разными вопросами. Джулия бесстрастно и подробно рассказывала ему о событиях, случившихся в Чарлстоне со дня его отъезда, и о том, в каких условиях им теперь приходится жить.

С начала оккупации Объединенные Силы конфисковали все неповрежденные здания в городе выше Калхоун-стрит, велев чарлстонцам переселиться в старую часть города. Солдаты сожгли склады с рисом и хлопком, что вывело из строя доки. Какое-то время казалось, что бесчисленное множество разъяренных воинов способно сжечь целый город. Однако офицерам удалось подчинить их. Единственный сгоревший дом принадлежал французскому посланнику. Там чарлстонские гугеноты хранили свои ценности, предназначавшиеся для взаимной выручки.

Бывшие слуги и рабы с плантаций стекались в город в неисчислимом количестве. Ночевали они в разрушенных домах, парках, прямо на улицах. Полевой приказ Шермана № 15 гласил, что вся земля от Бофора вплоть до Чарлстона и далее на тридцать миль в глубь материка подлежит конфискации и распределению между чернокожими, которые проследовали вместе с армией через штат Джорджия. Под конфискацию подпадало и Барони. Один из генералов Шермана, Сэксон, предложил распределить 485 000 акров. Он заявил:

– Я здесь, чтобы сообщить вам, – разбирайте землю.

Чернокожие поняли это так, что могут занимать любые участки, которые им по вкусу. На улицах на каждом углу ловкачи продавали колышки, по доллару за штуку.

– Везите их за город, – говорили они чернокожим, – и вбивайте где нравится. Сорок акров вокруг – ваши.

– Представляю, – говорила Джулия, – сколько спорщиков поубивало друг друга. Не очень-то они счастливы со своими нынешними благодетелями.

Возмущенные негры, чувствуя себя обманутыми, устремились назад в город. Они стали нападать на белых, даже на офицеров Объединенных Сил.

Джулия улыбнулась.

– Некий полковник Джорни вообразил, что нашел решение. Он посоветовал черным вернуться на плантации к северу от города и работать на белых за плату. Конфискованные южные земли только для тех, кто воевал в Джорджии. Всех мало-мальски пригодных мужчин принудили разбирать на улицах завалы, оставшиеся после бомбардировки. Бунты были необыкновенно шумными. Ночью невозможно было уснуть. Тогда офицеры обошли весь город, предлагая белым вооружаться дубинками, чтобы помочь янки усмирить чернокожих. Они даже предлагали за это плату. В город хлынули нищие подонки из белых. – Джулия метнула взгляд в сторону Джо, который сидел в кресле за спиной Пинкни. – Головорезы были счастливы разбить пару-другую голов, да еще за плату. Разумеется, никто из тех, кого я знаю, не пошел на это. Хотя Стюарт порывался. Ему казалось, что он убьет дубинкой нескольких янки и никто ничего не заметит. Пришлось мне с ним очень строго поговорить.

– Стюарт? Но ведь он еще ребенок.

– Погоди, ты его скоро увидишь. – Джулия продолжила свой рассказ: – В армии есть два отдела, осуществляющих контроль. Это регулярные оккупационные войска и так называемое Бюро по делам освобожденных граждан и беженцев в связи с покинутыми землями и имуществом. Назвали бы просто: Бюро конфискации. Они конфисковали все школьные здания, включая Каролин-холл, что по соседству, и открыли девять школ для негритянских детей и взрослых. Конечно, в городе нет такого количества школьных зданий. Многие держали репетиторов и открывали для своих детей частные классы. Так они используют все, что под руку попадет. Церковь Святого Луки разграблена вплоть до последнего алтарного покрова. И теперь там школа для негритянских девочек.

Пинкни вспомнил рождественскую службу и смеющееся лицо Лавинии рядом с собой. Как-то она отнесется к его пустому рукаву? Он вновь сосредоточился, чтобы со вниманием слушать рассказ тетушки.

– …честный кусок хлеба, по крайней мере. Проще выучить черную малышку алфавиту, чем научить ее правильно сидеть за столом.

– Прости меня, тетя Джулия. Я прослушал, о чем ты говоришь.

– Я рассказываю не для собственного развлечения, Пинкни. Пожалуйста, слушай внимательно.

Пинкни непонятным образом успокаивал ее резкий голос. Хоть что-то дома осталось по-прежнему.

– Я говорю о том, что большинство учительниц – леди. – Джулия назвала с десяток имен. – Эти тупоголовые янки отчислили девять или десять человек, которые их не устраивали. И наняли около семидесяти учителей из местного населения. Пожилых джентльменов для мальчиков, леди для девочек. Аннабел Марион обучает чтению. Удивительно! Я всегда считала ее безграмотной. Она говорит, что в городе около трех тысяч учеников. Твоя мать хотела стать учительницей, но я сказала ей, что никому не нужны поскребыши со дна бочонка.

– Мама? – Пинкни удивленно засмеялся. – Да ведь она не может правильно написать слово «кошка». Какая из нее учительница?

– Все по причине ее нынешнего сумасбродства. Последнее время она необыкновенно набожна.

– Мама?

– Твоя пустоголовая мать. Когда чарлстонцы переселились в центр города, в церкви Святого Михаила возобновилась служба. В первое воскресенье мистер Сандерс бубнил привычную проповедь, но на галерее оказался один умный янки, который чересчур внимательно его слушал. Он заметил, что мистер Сандерс опустил молитву за президента. Он всегда так делал; что нам Дэвис, ты же знаешь. Но янки донес, и поднялся большой переполох. Генерал Сиклз настаивал, чтобы мы все молились за Линкольна, но мистер Сандерс отказался. Тогда янки конфисковали его дом вместе с мебелью, даже ризы у него забрали. С Род-Айленд приехал новый священник. Его зовут Эдвардс, Адам Эдвардс. Воистину пламенный, грозный проповедник. Я уподобляю его Ионафану, и это страшно злит твою матушку, хотя она не догадывается, в чем тут суть.

– Не понимаю.

– Ты все поймешь, когда увидишь его. Епископальная церковь – вот что теперь погубит Чарлстон. Человек этот прекрасен, как Гавриил; его голос подобен органу, и к тому же он вдовец. Половина чарлстонских дам очарована им, и они пускаются на всяческие уловки, чтобы привлечь его внимание. Не думаю, чтобы многие из них были настолько помешаны, как твоя матушка. Их поступки благочестивы, только и всего; но ведь Мэри всерьез уверовала в его миссию: Чарлстон – Содом и Гоморра, вместе взятые, и войну Господь послал за наши грехи. Она твердит одно и то же, будто попугай, а это так утомительно! Единственное удовольствие – видеть в церкви престарелых дам в воскресный день. У них такие набожные лица. Когда Эдвардс причащает, ему приходится буквально выдирать чашу из рук одной, чтобы перейти к другой духовкой дочери. Воздыхательниц столько, что Мэри совершенно среди них потерялась. И тогда ей захотелось стать учительницей. Дело в том, что у Эдвардса есть дочь, которая преподает в школе. В доме, что рядом с нашим. Твоя дорогая мама часто заходит к священнику домой, чтобы обсудить с Пруденс школьные дела. И слоняется там, пока не встретит самого папашу.

8

Пэнси скользнула в комнату и стала в сторонке, ожидая, когда Джулия заметит ее. Тогда она негромко сказала:

– Ужин для мистера Пинкни и его друга подан, мэм. – Она ослепительно улыбнулась Пинкни. – Одежда тоже готова.

С коротким смешком девушка оставила комнату.

На длинном столе стояло два прибора. Пинкни выдвинул стул для своей тетушки. Джулия, взглянув, как Джо целиком заталкивает в рот горячее печенье, отказалась присоединиться к ним.

– Я поднимусь в библиотеку. Если ты не слишком устал, приходи. Буду рада поговорить с тобой.

За едой молодые люди почти не разговаривали. Оба были на грани истощения, и горячая пища доставляла им неземное блаженство. Меню не отличалось разнообразием: мамалыга, бекон и сухое печенье, но еды было вдоволь. Элия сервировал стол, как до войны. Сам он был в бархатном фраке и бриджах с белыми шелковыми чулками, на которых виднелась штопка. Когда дворецкий во всем своем великолепии появился в дверях, Джо так и выпучил глаза. Но Пинкни ничего не замечал. Он с трудом поднялся со стула навстречу старому слуге, чтобы обнять его.

– Элия! Как я рад тебя видеть!

– Да, сэр, и я тоже, мистер Пинкни. Не уроните тарелку с мамалыгой, а не то меня убьют на кухне. Это все, что у нас есть.

Поставив поднос на стол, он обнял Пинкни. Глаза дворецкого блестели от слез.

Пинкни позволил Элии вновь усадить себя за стол.

– Тебе надо кушать, сынок. Ты отощал, как загулявший кот.

Элия забрал поднос. Заметив, что ваза и тарелка наполовину пусты, – Джо неплохо постарался, дотянувшись до еды через стол, – слуга нахмурился.

– Тень, это Элия, наш дворецкий, – поспешно сказал Пинкни. – Элия, это мистер Симмонс. Он спас мне жизнь, когда я потерял руку. Надеюсь, он какое-то время поживет у нас.

– Да, сэр, – ответил Элия. Он перестал хмуриться и поставил поднос рядом со здоровой рукой Пинкни.

– Старая мисс Эшли всегда предупреждала меня, если гость левша, – мягко сказал он, – и я знаю, что следует делать. Все, что надо нарезать, я нарежу в кухне и принесу сюда. Я дам вам ложку, пока вы не приспособились есть вилкой.

Карие глаза слуги встретились с налитыми кровью голубыми глазами Пинкни. Молодой человек успел прочесть в них и сочувствие, и любовь, и почтительность, и мужество.

Пинкни улыбнулся и словно помолодел.

– Спасибо, Элия, – пробормотал он.

– Как я рад, что Элия с нами, – сказал Пинкни Джулии после ужина.

– Старая лиса, – заметила она. – Он будет тебя уверять, что остался «присмотреть за леди», но ты ему не верь: он тоже уходил к янки. Твоя мать совершенно не умеет Держать в руках слуг. Они вернулись через несколько дней. Поняли, что от янки ничего не получат. А мы дадим им кров, одежду, пищу, а теперь еще и деньги заплатим. Многим пришлось отказать. Не знаю, хватит ли у нас средств содержать остальных.

– Кто теперь у нас служит?

– Из вашего дома Элия и Софи. Пэнси и Соломон из Барони и моя повариха Дилси с Шарлотт-стрит. Соломон работает в саду и чинит все в доме. Элия слишком импозантен для простой работы. Я бы послала его завтра паковать вещи, но твоя мать и слышать об этом не хочет. Он сопровождает нас в церковь, разодетый как щеголь, и держит молитвенник Мэри. Это, безусловно, делает ее заметной.

– Тетя Джулия, у тебя не язык, а жало.

Джулия улыбнулась:

– Мне кажется, это не так уж плохо.

Грохнула входная дверь.

– Стюарт, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не хлопал дверями?

Мэри с сыном вернулись с вечера.

Встреча для них была неожиданной. Увидев изможденного, изувеченного Пинкни, Мэри Трэдд вскрикнула и разрыдалась. Сквозь рыдания она пыталась извиняться, отчего напряженность только возросла.

Первым желанием Стюарта было броситься на шею старшему брату. Но он вспомнил, что уже не ребенок, и протянул руку, как взрослый мужчина. Пинкни чувствовал себя беспомощным. Что он ни сделает, все будет не так. Пинкни попытался пожать правую руку Стюарта своей левой. Его опасения сбылись: неловкость между ними еще больше увеличилась. Стюарт отдернул руку, вспыхнул и насупился. Даже кисти его рук, высовывавшиеся из ставших короткими рукавов, покраснели. Первые полчаса были мучительны для всех. Пинкни представил своего спутника, что было встречено с плохо скрытым недоумением; затем наступило непреодолимое молчание. Стюарт попытался спасти положение, рассказав о клубе, который он организовал вместе со своим лучшим другом Алексом Уэнтвортом.

– Каждый день мы собирались на мосту через реку Эшли. Всего восемь человек. Когда снаряды янки еще дымились, мы ведром на веревке черпали воду и заливали их. Полковник сказал, что мы настоящие солдаты. Об этом писали в «Мессенджере». Мы дали страшную клятву не прекращать борьбы, даже если армия уйдет из города и будет приказ сжечь мост, чтобы не оставлять врагу. И мы не сдадимся. Янки думают, что мы еще дети. А мы уже взрослые. У нас есть план. Наступит день, когда мы прогоним проклятых янки…

– Стюарт!

– Мама, называть янки проклятыми – это не ругательство.

– В нашем доме не должно звучать никаких проклятий.

– Но…

Пинкни почувствовал, что очень устал. Он поднялся со стула.

– Если никто не возражает, я лягу. Доброй ночи, мама; доброй ночи тебе, Джулия; доброй ночи, Стюарт. Тень, пойдем со мной. Я сказал Элии, чтобы он поставил раскладную кровать для тебя в моей комнате.

Джо, кивнув дамам, пробубнил на прощанье несколько слов. Он был рад избегнуть взглядов, в которых читалось тайное неодобрение. От напряжения пот катился градом у него по спине. Паренек едва ли не бегом бросился за Пинкни. Старший товарищ освещал лестницу мерцающим светом керосиновой лампы.

На площадке третьего этажа они остановились. Джо едва не наскочил на Пинкни.

– Здесь комната моей младшей сестры, – прошептал Пинкни. – Взгляну, насколько она подросла. Зайди и ты.

– А вдруг она испугается? Ведь я чужой.

– Лиззи трудно испугать. Она всех любит. А сейчас она спит.

Он осторожно приоткрыл дверь и на цыпочках прокрался в темную комнату.

Лиззи спала, свернувшись клубком в детской кровати на колесиках. При мерцающем свете лампы Пинкни увидел, что девочка опасно исхудала. Ее впалые щеки и большие глазницы заливала тень.

– Господи!.. – в ужасе прошептал Пинкни. Лиззи проснулась и посмотрела на лампу. Закрыв глаза костлявыми кулачками, она завизжала.

Пинкни сунул лампу приятелю и опустился у кровати на колени.

– Тсс… Лиззи, золотко, тише, детка.

Он хотел обхватить ее рукой, но девочка брыкалась и отбивалась, продолжая визжать.

– Лиззи, это я, Пинни. Твой Пинни, сестричка. Визг прекратился. Наступила тишина. Вдруг Лизи захрипела, будто задыхаясь. Руками она хватала воздух, словно хотела восполнить нехватку в легких. Пинкни, обезумев, пытался успокоить девочку, что-то приговаривая и похлопывая ее по спине.

– Оставь ее! – услышал он голос Джулии. – Ты напугаешь ее до смерти.

Она дернула Пинкни за уцелевшую руку. Пинкни позволил вывести себя в коридор.

– Она всегда задыхается, когда очень испугана. Но так сильно она еще не кашляла.

Пинкни старался не вслушиваться в мучительные, удушливые хрипы.

– Может быть, послать за доктором?

– Доктор Перигрю осматривал ее. Он сказал, что с возрастом все пройдет и что болезнь не смертельна.

– Но ведь это жестоко, тетя Джулия.

– Возможно. Но так уж обстоят дела. Послушай. Ей уже лучше.

Пинкни прислушался – действительно, удушливые хрипы сменились мелким царапающим кашлем.

– Спасибо, тетя Джулия.

– Ложись спать. Уже поздно. Ты должен быть мужественным, Пинкни. Тебе ко многому придется привыкнуть. Бывают такие обстоятельства, когда ничего нельзя поделать.

Когда Пинкни пробудился от тяжелого сна, солнце стояло в зените. В первую минуту знакомая обстановка заставила его почувствовать себя необузданным, жадным до жизни юнцом. Из окон доносились знакомые запахи весны, и Пинкни показалось, что никакой войны не было.

Вдруг он вспомнил все, что случилось с тех пор, и это низринуло его с высот. Но думать о будущем было еще страшней. Пинкни почувствовал, как тело наливается свинцовой усталостью.

– Пинни! Вставай! Отличные новости.

Стюарт ворвался в комнату, сияя от радости. Пинкни резко сел на кровати.

Счастливый мальчишка, стоявший перед ним, был так мало похож на Стюарта, каким Пинкни увидел его вчера вечером. Сейчас к нему прибежал шумный младший братишка, точь-в-точь такой, как год назад, только что повыше ростом.

– Что случилось? Давай выкладывай.

– Старик Авраам помер! Застрелен вечером в Вашингтоне, пока его друзья праздновали в Чарлстоне победу. Вот бы сегодня устроить фейерверк! Поглядел бы я тогда на них!

Пинкни почувствовал горькое удовлетворение.

– Что ж, выпьем за преставление честного Авраама! В доме найдется что-нибудь достойное случая?

– Элия припрятал. У него и в доме, и во дворе много чего схоронено. А можно и мне с вами?

– Черт возьми, конечно! Разве ты не солдат? Разыщи Джо. Сейчас я оденусь, и мы, три старых конфедерата, достойно отметим событие. Встретимся в столовой. Передай Элии, чтобы на столе стояла еда и бутылка вина, когда я спущусь.

Стюарт отсалютовал:

– Слушаюсь, капитан Трэдд.

Он вылетел из комнаты, оглушительно хлопнув дверью, и с топотом сбежал по лестнице. До Пинкни донесся пронзительный боевой клич.

В ответ на убийство Линкольна на улицах Чарлстона вспыхнули негритянские мятежи. В запертые двери и закрытые ставнями окна кричащие толпы швыряли палки и обломки кирпичей. Чарлстонцы пережидали недельную осаду, благодаря в душе офицеров Объединенных Сил, которые пытались усмирить бунтовщиков. Там, где не действовали слова, пускались в ход сабли и пистолеты. Когда худшее было позади, они продолжали патрулирование. Никто не мог появиться на улице, не представив какой-либо безотлагательной причины.

В течение нескольких дней вынужденного заточения разительно непохожие меж собой обитатели дома Трэддов притирались друг к другу, сталкиваясь, отступая и сходясь вновь, пока наконец не сгрудились вокруг Пинкни, который стал средоточием всего. После смерти отца ему выпала роль главы семьи, только теперь он освоил эту роль.

Он был слишком занят, чтобы жаловаться на усталость и недостаток опыта. Как и на полях Виргинии, ему предстояло руководить; но там это было значительно проще. Пинкни обходил дом и двор, оценивая ущерб, причиненный войной и небрежением. Он убедил Элию достать все, что старик припрятал во время оккупации. Одежду покойного отца он распределил между Стюартом и Джо и попросил тетку, чтобы она подсказала Пэнси, как перешить ее. По его просьбе Соломон вырезал деревянную руку, которую Пинкни носил на перевязи, чтобы мать не ударялась в слезы при виде его пустого рукава. Пинкни дороги были минуты, когда он молча сидел в комнате Лиззи, пока девочка раскачивалась в кресле-качалке, привыкая к старшему брату. Ему пришлось подробнейшим образом расспросить свою тетушку об отчетах из Карлингтона накануне захвата поместья армией Шермана. Стюарту он строго-настрого запретил выходить на улицу; мальчик собрался воевать с обезумевшими толпами. Порой Пинкни гадал, не подглядывает ли Лавиния сквозь щели в ставнях на окна их дома – так же, как он. И конечно же, он был буфером между Джо и своей семьей, особенно слугами с их показной снисходительностью. Ему необходимо было выглядеть сильным и уверенным, борясь со сводящей внутренности тревогой, – с ней он оставался один на один, когда дом окутывала ночная тьма и все те, кто теперь так надеялся на него, засыпали.

Джо Симмонс спал поблизости, и Пинкни не мог даже мерить шагами комнату, чтобы улеглась одолевающая его сумятица. Приходилось лежать спокойно, ровно дыша, притворяясь спящим, тогда как хотелось кричать от страха и гнева. За годы юности он не научился ничему, что могло бы пригодиться теперь. Беззаботного, своенравного юношу с блестящим будущим учили вести себя в обществе; теперь же он лишен будущего, а общество, некогда всесильное, частицей которого он является, вынуждено прятаться за запертыми дверями от нового мира, где царят насилие и хаос.

Лишения и опасности войны не шли ни в какое сравнение с тем, что он переживал теперь. Там на удар можно было ответить ударом, сила наталкивалась на силу. Теперь же он испытывал унижение оттого, что его защищают его же враги. Самому ему бороться запрещено. Пинкни понимал, что такое война: ты отважно бросаешь вызов смерти, и сердце бьется от волнения; воин с жаром отваги бросается вперед, и затем все кончается. Однако новая жизнь все продолжается и продолжается. И Пинкни не в силах постичь ее.

«Что от меня требуется?» – безмолвно спрашивал он, понимая, что некому дать ответ. Он казался себе сбитым с толку, запуганным ребенком, который тоскует об отце. Энсон Трэдд погиб как герой, и чувство гордости за него всегда пересиливало боль утраты. Теперь Пинкни должен заменить его, и сына переполняла скорбь о человеке, который был для него целым миром, хотя сам он этого тогда не понимал. Он словно видел перед собой отца – высокого, красивого; словно вновь слышал его низкий голос, то веселый, то сочувственный; Пинкни вспоминал его силу, тепло, любовь. «Помоги мне, папа! – хотелось ему крикнуть. – Мне так не хватает тебя!»

Но Пинкни был одинок.

Он должен был стать плантатором, учиться вести хозяйство под руководством отца и опытного управляющего. Впереди было много времени, и все должно было идти своим чередом, по заведенному издавна порядку. Теперь же у него нет ни времени, чтобы учиться, ни образцов, которым он мог бы следовать. Пинкни понимал, что у него нет знаний для управления плантацией. Все было у него в крови – и чередование времен года, и прочая привязанность к полям и реке, и надежда на Бога, в чьей власти губить и возрождать и который добивается смирения, посылая бури. Но это еще не все. Тетя Джулия может помочь. Она обещала. Хотя одними советами не обойдешься. Карлингтон не конфискован, он расположен севернее земель, подпавших под указ Шермана. Пинкни все еще хозяин имения. Велики ли там разрушения? Тетя Джулия только и сумела узнать, что нанятый ею управляющий ушел. В своем последнем отчете он писал, будто работники разбежались, прихватив с собой все, что можно было унести.

«Ничего страшного, – подумал Пинкни. – Я обо всем позабочусь сам. Даже с одной рукой человек может научиться и пахать, и сеять. По крайней мере, хоть семью прокормлю». В его душе затеплилась надежда. Он вспомнил и жирную пашню, и волнующиеся леса. Но горькие мысли заставили померкнуть мечту. У него нет ни мулов, ни семян, ни ружей, ни патронов, ни плуга. А главное, у него нет денег. Вся пища в доме – припасы слуг, которые получают продукты от янки. Он подумал о Карлингтоне, и сердце его дрогнуло. Как же он упустил это из виду! Он не имеет права растрачивать силы, предаваясь скорби.

Надо найти дело в городе. Многие обучаются ремеслу, а он не боится тяжелой работы. Как только закончатся мятежи и на улицах станет спокойно, он отправится искать работу. Что-то ведь надо делать.

Да, надо что-то делать. Но душа его кричала – что? «Дело найдется, – сказал он себе. – Я обязательно найду работу. Ведь все они полагаются на меня: мама, тетя Джулия, Стюарт, малышка Лиззи, слуги, даже Джо. Я не вправе разочаровывать их. Мужчиной становишься только тогда, когда начинаешь заботиться о своей семье…»

…И о жене. Господи, а что же Лавиния? Он вспомнил ее взволнованные письма и почувствовал прилив бодрости. Он попытался представить лицо девушки, но мог вспомнить только мягкие волосы и нежный аромат – бесплотный образ женственности, которую необходимо оберегать и защищать.

«А ведь я почти не знаю ее, – внезапно подумал он, и страх уколол его сердце. – Я стал совсем другим. У меня есть жена. Что она за человек? Ведь ей придется жить со мной, хотя я теперь калека без единого пенни. Так принято. Лавиния благородна, она будет следовать правилам. И я тоже».

Ему представилось утешительное общество красивой молодой женщины, которая рука об руку пойдет с ним по жизни, разделяя все предстоящие трудности. Она утешит его в несчастье и будет гордиться его мужеством. С ней он не будет одинок.

«Нет. Я требую от нее слишком многого. Лучше освободить ее от данного слова. Но письма…» Чресла его заныли: плотские чувства, подавляемые долгими месяцами войны, требовали выхода.

Чтобы отвлечься, Пинкни вновь принялся размышлять. Необходимо было отыскать опору в этом возмущенном, беспорядочном мире. Где же путеводная звезда?

Вдруг Пинкни услышал голос отца – так явственно, что даже огляделся: «Человек должен руководствоваться правилами чести, сынок. Честь дороже жизни».

Энсон Трэдд повторял эти слова тысячу раз, наставляя вспыльчивого, своенравного юношу. Честь, объяснял он, лежит в основе всех правил и ограничений. Подрастая, Пинкни как будто забыл эти слова, они сделались частицей его души и не требовали повторения. Сейчас они прозвучали вновь, их произнес тот, кому он доверял больше всего на свете. «Всегда поступай правильно, чего бы это ни стоило. Ты поймешь, как надо действовать, хотя некому будет дать совет. И ты пойдешь вперед с гордо поднятой головой. Так всегда поступали Трэдды».

«Спасибо, папа, – сказал про себя Пинкни. – Я все еще чувствую страх, но это не бесчестно. Я пойду вперед и буду делать то, что должно. Я все пойму и буду высоко держать голову».

В Пинкни проснулся его врожденный оптимизм. Черт побери, Трэдды знавали испытания потяжелей, чем бедность. Они всегда преодолевали препятствия. И Пинкни найдет свой путь.

9

Через неделю бунты в городе прекратились. Установилась неспокойная тишина. Пинкни внутренне подготовился к опасной и желанной встрече.

Утром он послал Элию к Энсонам – предупредить, что собирается к ним после обеда, к четырем. Затем, раздевшись, полез с Соломоном и Джо на крышу, которая прохудилась над комнатой Стюарта. Надо было выяснить, почему она стала протекать.

Прежде чем идти, Пинкни тщательно вымылся и надел свой лучший костюм. Сидя во главе обеденного стола, он притворялся, что ест, тогда как сам вновь и вновь повторял про себя подготовленную речь. Он проговаривал ее, переходя улицу, и ему казалось, что язык не слушается его.

Лавиния выглянула из-за занавесок, и сердце ее тяжело забилось. Конечно, она уже знала, что Пинкни остался без руки. Элия успел перенести через улицу эту новость. Услышав об увечье жениха, Лавиния выбежала в сад. Ее стошнило. Потом мучительно разболелась голова. Эмма не уставала упрекать дочь. Лавинии не было дела, что Пинкни Трэдд – герой. Мысль о том, что она невеста человека с обрубком вместо руки, вызывала у нее тошноту.

А он совсем неплохо выглядит. Руку он держит на перевязи. Возможно, Элия ошибся. Пинкни не оторвало руку, он всего лишь ранен. Солнце сияло на его золотых волосах. Лавиния совсем забыла, как он красив. Даже теперь, когда так ужасно исхудал.

Пинкни постучался, и она побежала открывать дверь.

– Заходи, Пинкни. – Девушка сделала глубокий реверанс. Широкие оборки окружали розовый подол, будто лепестки, распространяя аромат сухих духов из подколотых к нижней юбке мешочков.

Девушка повела Пинкни в гостиную. Она шла, покачивая кринолином. Пинкни остановился в дверях, мучительно опасаясь, что, глядя на Лавинию, позабудет приготовленную речь. Пинкни заговорил, от напряжения голос звучал резко.

– Мне необходимо сказать тебе нечто важное, Лавиния, – прохрипел он. – Не перебивай, пока не выслушаешь до конца. Я пытался подыскать нужные слова, чтобы выразить то, что чувствую. Но я слишком долго был солдатом и отвык от изящных оборотов.

Пинкни с отчаянием подумал, что не может вытереть пот со лба. Лавиния выжидательно глядела на него своими большими глазами. Сделав судорожный вдох, Пинкни снова заговорил:

– Я уже не тот, что прежде, Лавиния. Я изувечен, и переживания оставили в душе свой след. Мир, в котором я жил, рухнул. Мы все его потеряли… – Он сбился и умолк, подыскивая нужные слова.

Ресницы Лавинии дрогнули. Значит, это правда. Он держит на перевязи деревянную руку. Девушка почувствовала кислый вкус во рту. «Однако, – напомнила она себе, – ее совсем не видно. Мне не обязательно смотреть на нее. Представлю, что он ранен, а о том не буду думать. Бедный Пинкни! Воображаю, как это грустно».

На глазах у нее блеснула слезинка, Лавиния промокнула ее крошечным платочком. Пинкни поторопился закончить свою речь:

– Не стану сейчас предлагать тебе расторгнуть помолвку. У тебя хватит мужества не согласиться со мной. Конечно, я буду рад, но ты будешь несчастна. Я не хочу, чтобы ты связала себя, не имея даже времени подумать… Скоро вернется твой отец. Я поговорю с ним, и он подскажет тебе, как быть. Лучшего советчика ты не найдешь. И тогда, хорошенько подумав, ты решишь, стоит ли тебе связывать свою жизнь с нищим калекой.

Пинкни перевел дух, радуясь, что закончил.

Ресницы Лавинии все еще были опущены. Девушка вздохнула. Как красиво он говорил! Совсем как граф Родриго в одном из ее романов. Если не смотреть на Пинкни, можно представить, что на нем парчовый камзол и шляпа с плюмажем, точь-в-точь как нарисовано на фронтисписе. Лавиния медленно подняла глаза. Глядя через плечо Пинкни, она качнулась к нему, округлив губы для поцелуя.

– О Господи, – простонал Пинкни.

Рывком притянув девушку к себе, он поцеловал ее так, как не описывалось ни в одном из романов. Лавиния была слишком потрясена, чтобы протестовать.

– Прости меня, – бормотал он, зарывшись лицом в ее волосы. – Так долго вдали от тебя, и эта нежность, этот запах…

Он отстранился. Лавиния подумала, что он очень странно дышит.

– Я должен идти, – сказал он. – Прости. Лавиния протянула ему руку для поцелуя, но он этого даже не заметил. Едва он ушел, девушка бросилась к зеркалу. С любопытством рассматривала она свои вздувшиеся губы и растрепанные волосы. Ее глаза сияли. Подумать только, Пинкни Трэдд так взволнован! Лавиния ощутила вкус своей власти над ним и нашла его превосходным.


Когда Пинкни вернулся от Энсонов, Джо Симмонс чинил старую кровать, которую нашел на чердаке.

– У тебя были женщины, Тень? – спросил его Пинкни. Он был очень бледен.

– Нет, не было, – ответил ему младший товарищ.

– А пора бы. Пойдем со мной.

Джо проворно отложил в сторону молоток и бесценные гвозди. Пинкни торопливо шел вверх по Митинг-стрит.

– Это всего через несколько кварталов, – сказал он. – Чалмерс-стрит. Отец привел меня туда, перед тем как я уехал в Англию в шестидесятом. В семнадцать лет я был совершенный дикарь. И полный невежда. Хотя мог уже считаться мужчиной: ездил верхом и стрелял из ружья. – Пинкни задумчиво улыбнулся. – Когда папа сказал мне, куда мы идем, я вдруг почувствовал себя совсем мальчишкой. Я не умел притворяться. Разыгрывать из себя взрослого. Однако я взял себя в руки. Решил, что ни в коем случае не должен подвести отца. Отец, конечно, все устроил заранее. Здание было небольшим, в изысканном стиле, и оттуда доносилось благоухание. Обслуживался очень узкий круг, только джентльмены. Полагаю, заведение все еще действует, – единственная профессия, которую не отменила война.

Недоверчивость паренька улетучилась.

– А что, там много девушек, капитан?

– Я даже не знаю, Тень. Происходит это так. Посетитель показывает свою карточку лакею, стоящему у дверей. Лакей провожает его в гостиную и приносит стакан мадеры. Входит мадам Дюпюи с девушкой, представляет ее, несколько минут поддерживает разговор о погоде и уходит. Я полагаю, они вместе с отцом подыскали девушку для меня. У меня не было случая выбирать самому. Ее звали Лили.

– Ты думаешь, она все еще там?

– На это я и рассчитываю. У меня нет денег, чтобы заводить дружбу с незнакомкой.

– А что, цены кусаются?

– Не знаю, Тень. Обо всем договаривался отец. Но он не продешевил. Науку любви девушка постигла в совершенстве. Я влюбился в нее по уши и ухитрялся каждую свободную минуту проводить у нее в постели. Боже, я был похотлив, как козел. Перед отъездом я умирал от горя. Клянусь, мое сердце было разбито. К счастью, мне подсказали, что подобные заведения имеются и в Лондоне. Там я нашел много таких Лили.

– Ладно, капитан. Не хочу тебя огорчать, только я не думаю, чтобы эта Лили до сих пор ждала твоего возвращения. И папашу, который бы ей заплатил.

– Ты прав. Но я всегда надеюсь на везенье. Если она там, то будет мне рада, хотя в карманах у меня пусто. Ведь и я пришелся ей по вкусу. – Пинкни подмигнул. – Помимо прочего я оставил ей на память хороший подарок – перстень с рубином, самым крупным в ювелирной лавке. Неплохой сувенир, чтобы приветливо встретить храброго солдата и его друга. Идем. Сворачивай сюда.

Чалмерс-стрит была запружена народом. В нескольких шагах от Митинг-стрит солдаты, топая и хлопая в ладоши, плясали под банджо. По лицу усердно ухмыляющегося музыканта катился пот. На середине улицы, перед приземистым, испещренным осколками зданием, стоял помост, на котором восседал охрипший напыщенный аукционист. Возле помоста сгрудилась толпа. Белые и черные выкрикивали цены. Вооруженная стража охраняла сваленные в кучу на мостовой подсвечники, серебряные подносы, часы и зеркала.

– Три доллара раз… два… продано!

Покупатель – плотный лысый мужчина с кустистой черной бородой – расплатился и взял с помоста пару сияющих серебряных канделябров.

Пинкни остановился.

– Что здесь происходит? – спросил он у офицера, который стоял, лениво прислонившись к коляске.

– Хлам, брошенный мятежниками, мистер. Военные трофеи. Кто-то пошлет домой подарок, а выручка пойдет нашим ребятам на карманные расходы. Компания берет себе только половину денег с аукциона.

Джо пытался увести Пинкни.

– Я узнал это серебро, – настаивал Пинкни. – Я видел его в доме Эммы Энсон. Эти канделябры стояли на обеденном столе.

– Забудь про них, капитан. Что ты сделаешь?

– Но я должен что-нибудь предпринять.

– Все бесполезно, вот в чем штука. Думай о чем-нибудь другом. Расскажи мне еще о Лили.

Крепко стиснув руку Пинкни, он проталкивал его сквозь толпу. На углу Черч-стрит они остановились, давая дорогу закрытому экипажу.

Когда карета проехала, перед ними открылась перспектива улицы.

– Боже! – воскликнул Пинкни.

Джо вторил ему. На Чалмерс-стрит царила вакханалия. Пьяные, и негры, и белые, шатались взад-вперед по мостовой с бутылками виски в руках. Многие обнимали разодетых в пух и прах хохочущих женщин с кожей всех цветов и оттенков. Другие окликали женщин из окон домов и таверн. Какофония смеха, криков, визга и звуков рояля доносилась всякий раз, как двери открывались, чтобы впустить или выпустить посетителя. Пинкни и Джо увидели, как юноша из белых в лейтенантской форме вылил бутылку шампанского прямо в низкое декольте своей подруги. Та схватила бутылку, попытавшись стукнуть юнца, но выронила ее из рук. Вслед за лейтенантом она вошла в дом.

– Идем отсюда, – сказал Пинкни. – Того заведения, которое я знал, больше нет.

Ему претила откровенная вульгарность. Но Джо Симмонс его не слышал. Он как зачарованный смотрел на хохочущих, вызывающе одетых красоток.

– Зачем же уходить, капитан? Разве темное мясо не слаще?

Пинкни оттолкнул его руку.

– Меня от него тошнит. Пойдем. Джо покачал головой:

– Не ты ли первый заговорил о женщинах? За этим я сюда и пришел. Обойдемся и без благосклонности. Вон тот парень в толпе уронил кошелек; считай, что он был у меня в кармане. Денег хватит нам обоим.

– Так не годится, Тень. Я ухожу.

– Как знаешь, капитан. Я не такой разборчивый. Жди меня к комендантскому часу.

Паренек ринулся через улицу в бурлящую толпу. Пинкни, поколебавшись, устремился прочь по Черч-стрит.

В течение следующей недели чарлстонские ветераны возвращались домой: поодиночке, вдвоем, целыми группами. Они медленно шли по разрушенным улицам павшего города сквозь толпы веселящихся, выкрикивающих издевательства зевак, и это было мучительней боли от ран и потерь, когда у них на глазах на поле битвы убивали отца, брата или сына.

Джошуа Энсона развернул от дверей собственного дома его же бывший кучер, который теперь служил дворецким в семье поселившегося здесь полковника-янки. Энсон отверг помощь сержанта, стоявшего на страже у ворот, ради соблюдения правил приличия извинился и сел на свою взмыленную лошадь. В седле он держался прямо, никто бы не заметил, насколько он потрясен.

Ноги еле держали его, когда он ступил на порог дома Эндрю. Эмма Энсон в это время была на веранде. Она обрывала сухие листья с комнатных гортензий.

Джереми не ответил на стук, и она, сердито ворча, сама пошла открывать двери.

Люси тоже услышала, что в дверь стучат. Она выбежала из комнаты Эндрю, где Джереми мыл его. Вдруг она застыла как вкопанная: ее престарелая, внушительная, грозная свекровь, стоя на коленях, плакала, словно маленький ребенок. Она держала в объятиях безвольно обвисшее тело Джошуа Энсона, голова которого покоилась у нее на груди.

– Мой дорогой, – говорила миссис Энсон, – я уже не чаяла увидеть тебя вновь.

Ее супруг ничего не отвечал. Он был без сознания.

Люси тихонько пошла назад. Ей было неловко, что она стала свидетельницей такой сокровенной сцены. Однако ее обрадовало открытие, что у Эммы Энсон, оказывается, есть сердце. Она любит его, с удивлением думала Люси. Больше, чем Лавинию, даже больше, чем Эндрю. Всю свою любовь она сберегла для мистера Джошуа.

В последующие дни Люси обнаружила, что Джошуа Энсон так же горячо любит свою толстую некрасивую супругу. Однако его чувство не было столь избирательным. Эмма, за исключением минут наедине с мужем, оставалась неприступной, как всегда. Но мистер Энсон дарил тепло и любовь каждому члену семьи. Включая детей и жену своего кузена, Энсона Трэдда.

Сейчас он думал о них, особенно о Пинкни. Едва мистер Энсон оправился после возвращения, юноша пытался поговорить с ним о своей помолвке с Лавинией. Но Джошуа остановил его.

– Позже, – сказал он, – потом поговорим. Сначала надо оглядеться и переделать неотложные дела, а о будущем подумаем после. Нам предстоит заново узнать друг друга. Ты сможешь часто навещать Лавинию и всех нас. Посещайте вместе эти грустные небольшие сборища и будьте счастливы, насколько возможно. Я должен работать. И тебе предстоит искать работу. Поговорим позже.

С тех пор прошел месяц. Наступил конец мая. Джошуа Энсону, хотя и с меньшим размахом, удалось восстановить свою практику, которую он оставил перед войной. Он видел, что Пинкни неизменно весел, несмотря на неудачные попытки найти работу. Джошуа и Эмма Энсон побывали с визитом в доме Трэддов. Он видел, в каких условиях живет семья, и понимал всю тяжесть забот, легшую на плечи Пинкни. Мистер Энсон смотрел на пачку документов, лежащую перед ним на столе, и внутренне содрогался.

Он был юристом Трэддов с тех пор, как открыл свою практику, и положение дел Пинкни знал лучше, чем сам Пинкни. Впервые за пятьдесят два года жизни Джошуа чувствовал себя трусом. Новые времена были против него, против его друзей и его родного города. Он болел душой за всех. Но более всего он беспокоился о своем крестнике, этом двадцатидвухлетнем мальчике. Джошуа чувствовал ужас и отчаяние, когда думал о том, что предстоит услышать от него Пинкни.

И все же разговор нельзя было откладывать. Надев пальто, перчатки и шляпу, он отправился из дома.

– Итак, Пинкни, тебе, наверное, придется продать Карлингтон. Я мог бы посоветовать тебе продать невозделанные земли на реке Уоппу, но это приведет к слишком большим расходам, чтобы оплатить налог на продажу отцовского наследства, и через несколько месяцев ты разоришься. Если ты хочешь поддерживать в хорошем состоянии дом на Митинг-стрит, не следует стремиться удержать плантацию. У тебя нет ни денег, чтобы платить ренту, ни зерна, которое ты мог бы продать. Многие оказались в подобном положении. Некоторые продали дом в городе и сделали ставку на плантацию. Но это люди с меньшей ответственностью…

– И с двумя руками.

– Я понимаю твои чувства, сынок, поверь мне. Я помню Карлингтон. Это рай. Но это не место для одинокого мужчины с двумя женщинами, которые с трудом выносят друг друга, и детьми, которым нужна школа. Я бы, например, не решился уединиться с Джулией Эшли даже в Эдеме.

Пинкни был поражен. Его реакция не осталась незамеченной. Джошуа Энсон улыбнулся:

– Ты уже не мальчик, Пинкни. И должен понимать, что порой джентльмены не вполне по-джентльменски думают о дамах. И даже допускают между собой подобные разговоры. Во всем Карлингтоне не сыщется более трех человек, которые не боятся Джулию Эшли. Признаюсь, я не принадлежу к их числу.

Все в порядке. Мальчик уже улыбается. Джошуа Энсон поднялся:

– Вот и все, собственно говоря. Теперь я иду домой. Пинкни прокашлялся:

– Я еще кое-что хотел уточнить, дядя Джошуа. Насчет нас с Лавинией.

Мистер Энсон медленно опустился на стул. Ему не хотелось говорить о Лавинии, не хотелось даже думать о дочери, когда он вспомнил нечаянно подслушанный разговор. Слова девушки обличали жестокость, которая скрывалась за приятной улыбкой и непосредственностью поступков. Он любил дочь, это была его плоть и кровь, но девушка оказалась бессердечной, и ему не хотелось, чтобы Пинкни стал ее жертвой. Ведь он любил ее. Джошуа заставил себя сосредоточиться на том, что говорит. Пинкни.

– Вы знаете, в каком я состоянии, дядя Джошуа. Не знаю, сумею ли я заботиться о ней. Но я хочу честно зарабатывать деньги и верю, что мне это удастся. Я предлагал Лавинии расторгнуть помолвку, но она отказалась. Если вы позволите, сэр, мы будем ждать. В конце концов, мы еще молоды.

– Да, – ответил Джошуа Энсон, – у вас все лучшие годы впереди.

Джошуа раздумывал. Сейчас подходящий случай сказать Пинкни, что он не может жениться на Лавинии. Позволить ему ждать было бы бесчестно. Но как это сказать? Только что он заявил мальчику, что необходимо расстаться с землей, на которой Трэдды жили более двухсот лет. Не жестоко ли нанести еще один удар?

К тому же он нужен мальчику – неважно, сознает это Пинкни или нет. Как крестный отец, готовый заменить родного. Если он запретит брак, не объяснив истинной причины, Пинкни пошатнется и отвергнет его помощь. Будет поставлена под удар их дружба, а ведь мальчику теперь так необходимы друзья.

Скажи ему, настаивала совесть, ты не имеешь права молчать. Помолвка должна быть расторгнута.

Только не теперь, возражало сердце. Пинкни прав: они еще молоды и могут подождать. Позже все будет проще. Когда мальчик не будет таким исхудавшим и усталым и легче станет бремя лежащей на нем ответственности.

Молчание Энсона затянулось. Пинкни смотрел на него с отчаянием. Это убедило Джошуа – не теперь.

– Прости меня, Пинкни. Я уже позабыл, каким был сам в твои годы. Ни за какие сокровища мира я бы не согласился снова стать молодым. Слишком накладно. Конечно, вы получите мое благословение. При том только условии, что согласны ждать, пока я не разрешу ваш брак.

Пинкни протянул ему руку:

– Спасибо, дядя Джошуа. Мистер Энсон порывисто пожал ее.

– Спасибо, – повторил Пинкни. Он улыбнулся, будто мальчишка: – Еще несколько слов, дядя Джошуа. Я надеюсь, что мне удастся удержать и Карлингтон. Уж как-нибудь изловчусь.

Мистер Энсон рассмеялся:

– Да, дружище, только ты на такое способен. Что ж, я готов тебе помочь.

Джошуа Энсон пересек Митинг-стрит. К его удивлению, двое патрульных откозыряли ему. Господи, а ведь мальчик действительно способен на многое! Утешительно было мечтать о том, каким замечательным зятем стал бы Пинкни Трэдд и какие славные были бы у Джошуа внуки – с огненно-рыжими волосами и неугасающим боевым духом.

Вздохнув, Джошуа вошел в дом своего сына. Нежные голоса дочери и невестки донеслись до него с галереи второго этажа. Плечи старого юриста опустились. Голоса звучали мелодично, будто первые трели еще сонных птиц, напоминая довоенную жизнь. Вот почему Джошуа молча сидел в темноте, в полудреме вдыхая аромат лунно-белых, восковых цветов магнолии. Конечно, ему следовало как-то показать, что он тут. Но вместо этого Джошуа с наслаждением слушал юные голоса, сливавшиеся с ароматом цветов. И вдруг до него дошел смысл того, что он слышит:

– Не может быть, чтобы ты так считала, Лавиния.

– Но это так. Если бы Майкл Джонсон посмотрел на меня, я бы тут же бросила Пинкни. Но Майкл не замечает никого, кроме Сары Лесли. Боюсь, я так и останусь с Пинкни.

Люси возражала, но Лавиния была непреклонна:

– Я вижу их на каждом вечере. Все, кто остался жив, уже вернулись. Какие они усталые, изможденные. Мало кто не изувечен. Один Майкл Джонсон выглядит более или менее прилично. Жаль, папа не пошлет меня в Саратогу или Нью-Порт, чтобы я могла найти себе богатого мужа. Приходится оставаться при том, что есть. Но в моем доме не будет места ни для этого оборванца Джо, ни для старого пугала мисс Эшли. Чужие дети мне тоже ни к чему. Хватит с меня и своих. Но кузина Мэри пусть остается, она меня обожает.

10

К концу июня жизнь стала возвращаться в свои берега. Годы неразберихи миновали. Город вернулся к прежнему ритму, к приволью благодатного климата. Рано утром в спальни чарлстонцев доносились с залива глухие, низкие звуки. Это лодочники-негры трубили в раковины, дабы избежать столкновения в предрассветном полумраке. Чарлстонцы ворочались в постелях, но не пробуждались. Вставало солнце, касаясь первыми лучами верхушек мачт и заливая паруса чистой розовой краской. Лодки были нагружены корзинами с овощами, рыбой, устрицами, крабами и цветами, на лепестках которых сверкала роса. Торговцы везли на рынок изобильные дары острова Джеймс. Стояло лето, и природе было все равно, кто теперь хозяин острова.


В пять часов открывался рынок. Чернокожие слуги и повара, еще сонные, приходили с корзинами из пальметто. Перед ними высились пестрые горы товара, разложенного на длинных столах под крытыми арками. На рынке не только продают и покупают, но и общаются. Протяжные носовые гласные и тяжело акцентированные слоги гуллаха, смех, крики сливались в музыку, невнятную для постороннего слушателя, но опьяняющую участников купли-продажи. На гребне стены стаями топтались гриф-индейки, то складывая, то расправляя широкие, как паруса, крылья. В старом городе птицы неизменно кружились над свалками; в семь часов, после закрытия рынка, они набрасывались на кучи мусора.

Птиц было меньше обычного. Расточительное изобилие времен плантаций миновало. Непроданный товар не выбрасывали на свалку. Чернокожие посредники с повозками, запряженными мулами, объезжали город. По улицам шагали пешие торговцы, толкая перед собой ручные тачки с креветками, привезенными по розовеющим волнам океана из-за гряды островов. В свежем утреннем воздухе поскрипывали колеса, и сквозь раскрытые окна доносились певучие возгласы:

– Покупайте свежие овощи!.. Кому земляники!.. Крабы!..

Но вскоре окна закрывали и опускали ставни, чтобы удержать в домах прохладный ночной воздух. Солнце вставало над городом и шествовало по невообразимо синему субтропическому небу. Открывались окна только к вечеру, когда с моря начинал дуть юго-западный бриз, навевая пахнущую солью прохладу. Дома, окруженные садами, были развернуты под углом к нему. Ветер был благословением для города и его же повелителем. Он веял в мирные и военные дни, в эпоху преуспеяния и в годину бедствий. Ветер определил место поселения первых горожан, от него зависел образ жизни их потомков. Он убаюкивал чарлстонцев в комнатах с высокими потолками и гнал парусники к докам, порой благодушно покачивая, чтобы показать свою власть.

Офицеры Сиклза обливались потом в суконных мундирах и ругали чарлстонцев ленивыми южанами. Военные работали целыми днями, многих поражал тепловой удар. Чернокожие солдаты были и выносливей, и мудрей. При малейшем недосмотре они убегали с работ на тенистые аллеи и улицы возле доков, которые предстояло восстанавливать. Там был город в городе: там кипела жизнь, звучала музыка и не было стеснительных правил, установленных белыми. В этом городе черные обретали истинную свободу. Главную улицу именовали «Делай что хочешь» и поговаривали о белом парне, недавно прибывшем из села близ реки Эшпу. Новичок называл себя папашей Каином, вокруг него собиралась Союзная лига. Он без опаски выкладывал то, что лежало у него на сердце. Папаша Каин призывал поджигать дома вместе с их обитателями: хозяевами-белыми и предателями-неграми, которые служат им. Присоединяйтесь к Союзной лиге! Когда нас будет много, нас не одолеешь.

Чарлстонцев угнетал неизменный подъем ртутного столбика, хотя завоеватели и не подозревали об их муках. В домах с закрытыми ставнями разыгрывалась тяжелейшая за все время войны битва. Не было ни внезапных переломов, ни героических атак. Чарлстонцы сражались с непривычной для них бедностью. И не Сиклз с его солдатами были теперь врагами, а множество мелочей, которые раньше просто не замечались.

Дом Трэддов не был исключением. Вечерами Пинкни с тяжелой душой возвращался домой. С раннего утра он пропадал в чарлстонском Клубе легковооруженных драгунов и приходил оттуда усталый, подавленный, измученный жарой. Ему хотелось тишины и хорошего ужина, а вместо этого его угощали ссорами и жалобами.

Не кто иной, как генерал Сиклз, призвал чарлстонских ветеранов организовать клуб. Он нуждался в их поддержке, чтобы предотвратить опасность, вызревающую у доков. В городе было несколько таких клубов, и при каждом имелся арсенал, который охраняли ветераны. Смена длилась восемь часов. Генерал был уверен, что ветераны не повернут оружие против него и его полков. Все они бывшие солдаты и джентльмены, и все принесли клятву верности, что должен был сделать каждый южанин.

Только не Джулия Эшли. Ее было не запугать. Примерно раз в неделю офицер Объединенных Сил приходил в дом на Митинг-стрит с требованием, чтобы Джулия Эшли принесла клятву верности новым властям. Джулия принимала его в гостиной, сидя, подобно императрице, в кресле с высокой спинкой. Ее неподвижное лицо напоминало вырезанную из слоновой кости маску. Джулия молча выслушивала, как посланец мямлит свои инструкции, сухо отвечала: «Нет!» – и вставала в знак того, что аудиенция окончена. Если служака был настолько глуп, что принимался убеждать ее, она, не сказав более ни слова, покидала комнату.

Вскоре об упорстве Джулии заговорила вся округа. У Мэри было подавленное настроение, потому что Адам Эдвардс просил ее повлиять на сестру, но Джулия не поддалась на уговоры. Стюарт ужасно гордился своей тетушкой. От него не требовали клятвы, так как он бил еще слишком молод. Стюарт был задет. Он заявил, что непременно отказался бы. Мальчик повторял это вновь и вновь, пока Пинкни наконец слабым голосом не попросил его замолчать.

Но успокоить слуг было куда трудней. Они подстерегали его и жаловались на избыток работы и друг на друга. Они просили дать им новую одежду и денег, требовали, чтобы он разбирал их ссоры. Сложнее всего было с Элией. Дворецкий был недоволен, что слуги Джулии не подчиняются ему. В знак протеста он уходил из дома на много часов, объясняя свое отсутствие тем, что посещает школу. Пинкни не верил ему, но с запретами не спешил. А вдруг старик и в самом деле хочет научиться читать? К тому же Элия был собственностью Трэддов, и Пинкни отвечал за него. Слуга сохранил верность семье, и они должны быть благодарны ему за это.

Подобно Элии, Джо тоже надолго исчезал из дома, никак не объясняя своего отсутствия. Пинкни знал, что иногда он нанимается возить рабочих. Пинкни с неодобрением относился к этой затее, но считал, что не имеет права выговаривать своему младшему товарищу. Он допускал, что Джо тратит заработанные деньги в борделях на Чалмерс-стрит, прозванной улицей мулатов. Однажды он попытался предостеречь паренька от опасности подцепить сифилис, но отказался от своего намерения. При его словах глаза Симмонса пропали в густой сети мелких морщинок. Джо всегда так улыбался – не открывая рта, чтобы спрятать кривые, потемневшие от табака зубы.

По крайней мере, Джо не докучал ему. Пинкни был благодарен пареньку за это. За обеденным столом Симмонс неторопливо ел, не принимая участия в оживленном разговоре. Словно его тут и не было. Если Джо не уходил из дома по собственным делам, он всегда находил себе работу в каретном сарае или в саду. Он то чинил что-нибудь из старых вещей, найденных на чердаке, то выпалывал сорняки, которые пропустил Соломон. За работой он молчаливо жевал табак, сплевывая коричневый сок под кусты роз.

Маленькая Лиззи тоже не докучала Пинкни. Она была очень спокойной девочкой, но это-то и тревожило Пинкни. Лиззи весь день сидела в комнате одна. Выходила только к столу, и дважды, по воскресеньям, ее брали в церковь. Пинкни в это время оставался дома. За столом она, управляясь с ножом и вилкой под руководством Джулии, старательно очищала свою тарелку. Девочка вежливо отвечала взрослым, когда с ней заговаривали, не забывала сказать «спасибо» и сделать реверанс. Но она была ужасающе худа и вздрагивала, стоило кому-нибудь пройти мимо нее. Пинкни каждый день находил время, чтобы побывать у сестрички в комнате, но он не знал, как разговаривают с пятилетними детьми, а сама Лиззи молчала.

Пинкни решил пока ничего не предпринимать. Он ждал, когда пройдет праздник Четвертого июля. Вся деятельность Клуба драгунов в основном состояла в подготовке к этому дню. Сиклза предупредили, что папаша Каин призывает завоевать в этот день подлинную независимость, выкинув из города всех белых. Генерал нашел блестящий выход. Он предложил устроить в Уайт Пойнт Гарденс большое празднество с фейерверком. «Хлеба и зрелищ, – сухо сказал он своим подчиненным. – Этот лозунг работал на Цезаря, пусть теперь поработает на армию Соединенных Штатов». Посты ветеранов Клуба были ненавязчиво поставлены на всех улицах города; офицеры Объединенных Сил возглавили парад, которым открывалось празднество; они же наблюдали за солдатами и толпой после того, как парад закончился, пресекая потасовки и не позволяя уличным перебранкам перерасти в мятеж. День выдался жарким и крайне утомительным, но прошел мирно.

После праздника Пинкни надо было присутствовать в Клубе всего два раза в неделю. Теперь у него было больше времени для того, чтобы вникать в домашние неурядицы. Каждый вечер он сидел с теткой и матерью на веранде. Женщины часто говорили о Боге. Мэри цитировала доктора Эдвардса, Джулия – Вольтера. Пинкни не вмешивался в их спор.

– Я только выкурю сигару, если вы, леди, позволите, да подышу вечерним воздухом. – Он поставил стул спинкой к перилам и сел, скрестив вытянутые ноги. Глаза его были прикрыты.

Женщины прекратили спорить. Наступил долгожданный оазис тишины. Затем Мэри фыркнула.

– Вот так же сидел твой папа, Пинни. Иногда мы выходили на веранду после ужина. Он курил, и мы тихо сидели, пока не наступала тишина. Это было так успокоительно… Мне так его не хватает.

– Нам всем его не хватает, мама.

– Как бы я желала, чтобы все было, как прежде.

– Желаниями не оденешь детей, – отрезала Джулия. Она встала. – Пойду перелицую воротник на рубашке Стюарта.

– Пожалуйста, не уходи, тетя Джулия. Я хочу, чтобы вы, леди, дали мне совет.

Джулия вернулась к своему стулу.

– Меня беспокоит Лиззи. Она такая тихая, запуганная. Мне кажется, так не должно быть, хотя я ничего не понимаю в детях. Я всего лишь мужчина; вы, леди, должны мне помочь.

Мэри всплеснула руками:

– Пинни, я делаю все, что могу, но эти дети только расстраивают меня. Как мне быть? Учитель Стюарта уехал еще до войны, потому что он из Массачусетса. Недурное семейство, однако. Мне ничего не оставалось, как послать его учиться вместе с Алексом Уэнтвортом. Других учителей нет. А учитель Уэнтвортов слишком стар, и его не взяли на войну. Он уже не в себе. И Алекс тоже. Старику не управиться с ними.

– Я говорю не о Стюарте, мама. Он точь-в-точь такой же, как все мальчишки в его возрасте. Меня тревожит Лиззи.

– Но Лиззи прекрасно себя ведет. Никому не мешает.

– Вот именно, мама. Она никому не мешает, потому что никто не обращает на нее внимания. Она была такой жизнерадостной, а теперь похожа на запуганную мышь.

– Она учится, как надо себя держать. Девочки должны быть как маленькие леди.

– Но, мама, ведь она никогда не выходит из своей комнаты. Навряд ли это полезно для нее. Поэтому она всегда такая грустная.

– Ей нужна нянька. Я просила Софи, чтобы она брала ее погулять в парке, но у нее не хватает времени. У всех детей есть няня. Я думаю, она все еще тоскует по Джорджине.

– Чепуха, – сказала Джулия. – Для няньки она слишком взрослая. В ноябре ей исполнится шесть. Необходимо отдать ее в школу. Пинкни, тебе придется изыскать средства, чтобы записать ее к мадам Тальван.

– Джулия, – заметила Мэри, – я тебе уже говорила, что не готова отправить ребенка к мадам Тальван. Элинор Олстон собирается открыть школу. Лиззи можно записать к ней. Элинор такая милая и прекрасный пример для подражания.

– Элинор Олстон ничего не понимает в обучении. А школа мадам Тальван существует уже несколько лет. Мадам Тальван говорит с акцентом, но ведь она француженка. Юная леди с ранних лет должна говорить по-французски.

– Я не могла запомнить ни слова, как ни билась наша мадемуазель. По-моему, говорить по-французски не так уж важно.

– Ты всегда была тупицей. Все культурные люди говорят по-французски.

– Но я…

Пинкни не слушал, как они спорят, он думал о том, что сказала мать. Конечно, Лиззи требуется нянька, которая водила бы ее гулять. Девочке необходимо играть с другими детьми. Неудивительно, что она такая скучная. В доме одни взрослые. Стюарт для нее слишком большой. Она совершенно одинока.

– Мама, – сказал Пинкни, – я скажу Софи, чтобы она каждый день после обеда гуляла с Лиззи в парке. И не слушай ее отговорок.

Он чувствовал, что камень свалился у него с сердца.


– Миссис Трэдд, ужин подан, – донесся из полутьмы холла голос Элии.

– Спасибо, Элия. Мы сейчас придем. – Мэри вздохнула. – Я теперь не знаю, который час. Как ты думаешь, водрузят ли на место колокола Святого Михаила?

– Спроси у архангела Гавриила. Это его друзья янки разбили их в Колумбии.

Джулия не уставала изобретать новые насмешливые прозвища для преподобного доктора Эдвардса. Мэри страшно разозлилась. Пинкни поспешил вмешаться:

– Леди, леди! Северные епархии собрали деньги, чтобы отвезти колокола в Англию для починки. Мы не можем ругать церковь за провинности армии.

Мэри всхлипнула скорбной голубицей:

– Я не могу слышать, как проклинают.

– Но то, что я сказал, нельзя назвать проклятьем.

– А Джулия…

– Избавь меня от этого вранья, Мэри. Я хожу по воскресеньям на службу, как поступала всю свою жизнь. Но мне не нравится то, что происходит там теперь.

– Джулия! Доктор Эдвардс искренне вдохновенный проповедник.

– Вдохновенный, как же! Что бы ты сказала, будь у него заячья губа!

Мэри отчаянно расплакалась. Пинкни обнял ее за пухлые плечи. Как любому мужчине, ему хотелось как-то успокоить ее.

– Не расстраивайся, мама, – сказал он упавшим голосом. – Я пойду с тобой в церковь в ближайшее воскресенье. Так тебе, наверное, будет лучше?


Начиная со следующего дня Софи стала водить Лиззи на прогулку в Уайт Пойнт Гарденс. Парк находился за два квартала от их дома. Поначалу Софи дулась, но, увидев ряд нянюшек, сидящих на скамейках, и обнаружив среди них своих подруг, немедленно развеселилась. Ее похвалили за то, как аккуратно выглядит Лиззи в своем белоснежном накрахмаленном передничке. К концу прогулки Софи поздравила себя. Лиззи, в отличие от других детей, не перепачкалась. Пока другие девочки и мальчики бегали, играли и валялись на траве под дубами, Лиззи села в сторонку возле куста олеандра и принялась складывать в кучку опавшие листья. С девочкой не было никаких хлопот.

Пинкни ждал их возвращения домой.

– Тебе было весело, сестричка?

Девочка машинально кивнула:

– Да, сэр.

Лицо Пинкни вытянулось.

– Погодите, мистер Пинкни. Ребенок должен освоиться, – авторитетно заявила Софи.

– Да, я тоже так думаю. Спасибо, Софи.

Он улыбнулся Лиззи, которая попыталась улыбнуться ему в ответ. Вышла жалкая гримаска.

Пинкни отправился к Энсонам. Дом через улицу был его прибежищем. Он обязан был ежедневно навещать Лавинию – так поступали все помолвленные молодые люди. Но поскольку сроки помолвки не были ограничены, прочие правила применялись сообразно обстоятельствам. Пинкни сопровождал Лавинию на вечера и сидел на скамеечке подле нее, держа девушку за руку. Однако наедине их не оставляли. На балы с ними ездила Мэри Трэдд, а дома роль дуэньи исполняла Люси Энсон. Джошуа Энсон выдвинул определенные требования:

– Возможно, ты не сыщешь средств для женитьбы, Пинкни. Кто знает, что может случиться в этом мире. Ты же не хочешь, чтобы Лавиния была скомпрометирована.

– Конечно нет, – ответил Пинкни.

И ответ его был вполне чистосердечен. Он от всей души сожалел, что потерял над собой контроль, когда поцеловал ее в первый раз. Как хорошо, что присутствие третьего избавит его от искушения. Вряд ли Лавиния подозревала, какой опасности подвергает себя, кокетничая с ним. Она была так красива и так искренне прятала свою маленькую руку в его руке и склонялась головой к нему на плечо, в то время как Люси штопала, не отрывая глаз от работы.

Пинкни заметил, что Люси всегда выглядит усталой. Бедняжка. Заботиться об Эндрю не так-то просто. Пинкни заходил к нему каждый день после того, как покидал Лавинию и Люси. Эндрю стал меньше пить и выглядел лучше. Но виски заставляло его забывать о болезни, а теперь он постоянно тревожился. Джошуа Энсон учил его юриспруденции – юристу не обязательно ходить. Но Эндрю был плохим учеником и прекрасно понимал это.

– Черт побери, Пинкни, все, что я умел как следует, – это ездить верхом и вальсировать. Мой учитель еле вбил в меня таблицу времен. Как я управлюсь со всеми этими «принимая во внимание» и «пунктами второй части»? Я стараюсь изо всех сил. Люси натаскивает меня, а у отца терпение святого. Но все бесполезно.

Пинкни не знал, что ответить. Ни себе, ни Эндрю. Надо выжимать из себя все, что можно. И так каждый день. Но порой не оставалось ничего другого, как только подналечь на графинчик с виски. Это помогало забыться. Не думать о том, что земля на реке Уоппу продана за гроши. Не думать, что жизнь становится все скудней, несмотря на жесточайшую экономию. И главное, забыть, что наступит пора, когда придется продать Карлингтон.

Сердце его рыдало о Карлингтоне. Он мечтал о нем, засыпая и просыпаясь. Но у него не хватало мужества съездить туда. Карлингтон был слишком дорог ему. Только Джо Симмонс его понимал. Он заметил, что Пинкни уклоняется от разговора, когда его мать вспоминает о плантации.

– Что-нибудь стряслось, капитан? – спросил он мягко. – Опять этот ублюдок Шерман?

Пинкни, благодарный, что может облегчить душу перед молодым участливым слушателем, пересказал ему свои смутные страхи.

– Если дома не существует, – сказал он Джо, – это все равно как бы не существовало ни меня, ни моего отца, ни деда. Возможно, янки сожгли дом, но точно я не знаю. И не хочу знать. Мне хочется верить, что там все точно так же, как перед нашим отъездом в Виргинию. Одно дело понимать, а другое – знать. Я вынужден понимать, что жизнь изменилась. Но не обязан знать. Я еще не готов к этому.

11

Пальцы Мэри порхали в каскадах паутинного кружева, обрамляющего горловину серого платья.

– Ах, Пинни, – сказала она, войдя в гостиную, – ты не находишь этот воротник слишком легкомысленным? О, как ты хорошо выглядишь. Надеюсь, Стюарт Нас не подведет. Он растет быстро, как сорная трава. Все становится ему мало. Мне бы не хотелось иметь светский вид. Я чувствую себя такой кроткой, такой умиротворенной, собираясь в дом Божий. А если я сниму это кружево, придется убирать весь лиф. Платье такое старое. Приходится носить старые вещи. Как я в нем выгляжу?

– Великолепно, мама.

– Зато я не надеваю драгоценностей. Это слишком суетно.

Мэри продолжала щебетать. Пинкни почувствовал, что боль в висках распространилась по всей голове. Ему не следовало вчера засиживаться с Эндрю, и выпили они, пожалуй, многовато. Но главное, не надо было обещать матери, что он пойдет с ней в церковь.

– Не суетись, Мэри. Еще только половина восьмого. – Джулия уселась на стул, который выдвинул для нее Элия.

С нею пришли Стюарт и Лиззи. Дети спокойно заняли свои места. Стюарт был мрачен, Лиззи бледна и замкнута. Для Джо тоже был поставлен прибор, но паренек отсутствовал. Наверное, ускользнул из дома ранним утром по своим делам.

Волнение Мэри заставило всех поторопиться с завтраком. Через четверть часа вся семья уже шествовала по улице к церкви Святого Михаила. Надо было пройти полтора квартала. Мэри возглавляла процессию, гордо держа под руку старшего сына. Выглядел он великолепно. Стараниями Дилси он поправился настолько, что одежда теперь была ему впору. Серый сюртук и черный жилет облегчали его широкие плечи, подчеркивая узкую талию. Увечье не бросалось в глаза благодаря искусно сделанному Соломоном протезу, который покоился на черной шелковой перевязи.

Как всегда, в портике церкви толпился народ. Знакомые обменивались приветствиями, перед тем как войти. Пинкни подвел мать к огороженной фамильной скамье и открыл дверцу. Лиззи и Стюарт вошли гуськом. Мэри пошепталась с Джулией.

– Пинкни, – сказала тетушка, – ты пройдешь за мной, а мама сядет у прохода.

Мэри с благочестивым выражением на лице ждала, пока сын пройдет мимо нее. Она вошла последней и плавно опустилась на узкую скамью. Пинкни протянул руку над ее склоненной головой и закрыл дверцу.


Орган вздохнул, и зазвучала мелодия церковного гимна. Все встали. Позади себя Пинкни слышал голос преподобного Адама Эдвардса. Голос был густой, богато окрашенный. Звучал он сильно, перекрывая хор и голос органа. Когда пронесли крест, Пинкни склонил голову и огляделся. Эдвардс был великолепен. Пышный белый стихарь ниспадал с его рук, как крылья ангела. Волосы преподобного также были пышными и белыми. Они обрамляли его благородный лоб, открывая широкоскулое гладко выбритое лицо с большим прямым носом и квадратным подбородком, раздвоенным продольной ямочкой. Пинкни отвернулся. Он боялся встретиться глазами с тетушкой, чтобы не расхохотаться. Джулия не преувеличивала. Шествие преподобного сопровождалось шуршанием шелковых юбок – дамы поворачивались вслед за ним, как стрелка компаса за магнитом.

Когда закончили петь гимн, голос Эдвардса зазвенел с кафедры, достигая ушей каждого.

– Жертва Богу, – провозгласил он, – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже. – Он воздел руки, как бы указывая прямо в небеса. Прихожане опустились на колени. Все ждали, пока не улягутся последние шумы и шорохи. Наконец наступила напряженная тишина. Тогда его ангельский голос полился на них.

– Возлюбленные братья, – слова звучали необыкновенно ласково, – в Писании сказано, что мы не должны, – голос проповедника возвысился, – сознавать и исповедовать свои бесчисленные грехи и злодеяния.

Пинкни почувствовал, как от этих слов его пробирает дрожь. Только однажды с ним было такое: на спектакле в Лондоне, когда Патти пела Лакме. В церковь он пришел из любопытства, желая ради забавы понаблюдать за Эдвардсом. Но от прежнего настроения не осталось и следа, Пинкни был очарован. Он пел вместе со всеми, вторя могучему голосу проповедника:

– …Мы следуем порочным наклонностям своего сердца. Мы восстаем против Твоих священных заповедей…

Знакомая служба продолжалась, преображенная. Эдвардс преобразил ее. Он открыл Библию, лежащую перед ним на аналое, и все подняли на него глаза, выжидая.

На молитвенной скамье, ближайшей к аналою, Пруденс Эдвардс повернула голову, как если бы внимательно смотрела на профиль своего отца. Она любила сидеть здесь, потому что на галерею звуки доносились расплывчато, можно было разобрать только отдельные слова. Изумительный голос отца не зачаровывал девушку: она привыкла слышать его каждый день дома. Краешком глаза она наблюдала за конгрегацией. Как обычно, все были зачарованы. Пруденс еще немного повернула голову, чтобы увидеть женщину, за которой она наблюдала не впервые. Да, она на месте. И ничего не изменилось. Худощавая прихожанка с надменным лицом не скрывала скуки. На памяти Пруденс это была единственная женщина, которая не поддавалась чарам ее отца. Пруденс возликовала. Каждое воскресенье она боялась, что эта прихожанка будет покорена, как все остальные. Бывали такие, на которых волшебный голос отца действовал не сразу, но и они сдавались.

Однако что-то изменилось. Мальчик и девочка сидели рядом с женщиной, как обычно. Пруденс любила наблюдать, как солнце, поднимаясь все выше, посылает отвесные лучи сквозь верхний ряд окон на медно-рыжие головки детей. Сегодня над ними высилась третья голова, тоже окруженная золотым ореолом. Забыв осторожность, Пруденс повернула голову еще больше, чтобы получше рассмотреть. Отец сделал жест, призывая ее ко вниманию. Но она уже успела заметить красивого молодого человека с сиявшими на солнце рыжими волосами. Пруденс машинально следила за ходом службы, повторяя слова молитвы и присоединяясь к пению гимнов. Внешне она была поглощена церковным действом. Но на самом деле она едва дождалась конца службы. Когда проход наполовину опустел, Пруденс выскользнула в боковую дверь, быстро прошла мимо фамильных усыпальниц и встала за колонну, так чтобы видеть всех, кто выходил. Прихожане обычно останавливаются поговорить; возможно, она услышит его голос, увидит его улыбку. Хотя вид у него был такой, будто он очень давно не улыбался.


Джо Симмонс отсутствовал в это воскресенье вовсе не по причине своей неугомонности. Впрочем, и в прошлые воскресенья тоже. Пожив в доме Пинкни, он понял, что ему необходимо погрузиться во внешний мир. Трэдды жили слишком замкнуто. Паренек чувствовал, что новая жизнь несет иной опыт. И он приложил все усилия, чтобы обрести его.

У Джо не было привычки к многословию – ни к внешнему, ни к внутреннему. Лишенный образования, он не мог найти слов, чтобы рассказать о себе или оттачивать свои мысли. Однако он интуитивно понимал настроения окружающих, и его собственные чувства были тем сильнее, чем меньше он о них задумывался. Джо был не в состоянии высказать Пинкни свою благодарность за дружбу и гостеприимство. И он не задавался вопросом, сможет ли защитить семью Трэддов от надвигающихся невзгод. Он никогда не сомневался, что сумеет это сделать. Паренек чувствовал, что жестокость, которой он поневоле научился в суровые годы раннего детства и благодаря которой выжил, становится разменной монетой в хаотической жизни послевоенного Юга. Перечинив все что можно в доме на Митинг-стрит, он принялся блуждать по городу, приглядываясь к событиям, лицам, пока наконец не обнаружил подходящее для себя поле деятельности. Он незамедлительно вторгся на это поле.

Паренек никогда не видел такого громадного здания, как Чарлстонский отель. Он простирался на целый квартал и имел целых три этажа. На каждом этаже широкие галереи, выложенные квадратами желтого и зеленого мрамора, вели от огромных дорических колонн двадцати четырех футов – высотой к увенчанным арками окнам и дверям отеля. Фасад по приказу Сиклза был выбелен к празднику. Прочие стены здания еще хранили следы пробоин. На фасаде кирпич просвечивал сквозь нелепую известку.

Едва ли не каждый день Симмонс неторопливо входил в слабо освещенный, похожий на пещеру вестибюль. Люди беседовали, сбившись в кружки, – одни таинственным полушепотом, другие громогласно, с бахвальством. Это был центр деловой жизни города. Отель служил приютом потоку хищников, которых впоследствии прозвали саквояжниками. Это были люди, наживавшие состояния на бедах послевоенного Юга. Вестибюль отеля был их конторой. С утра до вечера там собирались, рассыпались, перемещались группки людей. В огромные парадные двери входили и выходили мужчины, некоторые в военной форме.

Джо Симмонс бесцельно блуждал меж беседующими. Одет он был в подкороченные потертые брюки и старую рубашку. Лицо паренька хранило глуповатое выражение деревенского дурачка. Глаза его рассеянно перебегали от кружка к кружку. Очевидно, паренек был поражен великолепием одежды и важностью дельцов.

Но от его внимания ничто не ускользало. Его глаза и уши жадно ловили впечатление, подмечая, кто с кем встретился, кто о чем говорит и кто кому жмет руку.

– Железные дороги – вот что нынче приносит деньги, – провозгласил сутулый бородач. Его окружали слушатели. – Трое уже созрели и вот-вот упадут прямо в руки. Надо только чуть поднажать на этих чарлстонцев. Проезжие тракты никому не нужны, право пользования скоро будут продавать за медные гроши.

– А ты будешь их чеканить?

Все расхохотались. Джо перешел к другой группке.

– …вот так и Эл. Он подрядился поставлять учебники для всех школ Бюро. А сенатор во всю глотку кричал о благодарных негритятах, изучающих Шекспира. Конгресс постановил выделить деньги. Нашлись десятки Мак-Гуффеев, с которых Эл получил примерно сотню тысяч.

– Сколько он отвалил сенатору?

– Ни единого цента. – Рассказчик подмигнул. – Но кто-то послал его жене новую коляску с парой гнедых в серебряной сбруе.

Джо скользнул дальше.

– …купи хлопковую плантацию по доллару за акр, как только будут выплачены налоги. Найми бедняков из белых. Хлопок скоро подскочит в цене… Ты спятил. Деньги должны работать, а не лежать… На сувенирах можно неплохо нажиться в Нью-Йорке. Флаги мятежников, военная форма – неважно, лишь бы это было со старого Юга. Можно купить мундир за пенни и выручить доллар. Они еще недостаточно проголодались, чтобы продавать флаги. Но погоди, этот день не за горами… Я слышал, Гарри взялся поставлять бревна для восстановления складов… Нет, это Ардсли. Гарри будет поставлять кирпичи… У тебя нет знакомых, имеющих доступ в контору Сиклза? Я должен знать наверняка, можно ли подкупить адъютанта…

Симмонс направился к выходу. Он никогда не оставался здесь слишком долго: боялся, что заметят.

Через месяц паренек разбирался в наметившихся в вестибюле сделках не хуже самих дельцов. Еще через некоторое время он выделил тех, кому можно доверять, – вплоть до последней точки. Теперь он был готов из наблюдателя превратиться в дельца.

Джо попросил Пэнси перешить льняной костюм, который подарил ему Пинкни. В то самое воскресенье, когда Пинкни сопровождал в церковь свою матушку, Джо позаимствовал у друга часы с цепочкой и, заодно прихватив из гардеробной трость, отправился в отель, чтобы дебютировать в роли бизнесмена.

Его сельский выговор вызвал улыбку у человека, к которому он подошел. Коммерсант отвернулся. Но Джо, не смутившись, продолжал говорить. И коммерсант с интересом взглянул на него:

– Ты говоришь – Трэдды. Это те самые, с «улицы Трэддов»?

– Вы слышали, что я сказал. И другие аристократы тоже.

– Как ты с ними свяжешься?

– Это моя забота, мистер. Вы только подождите.

– Пойдем-ка в столовую, сынок. Похоже, ты заслуживаешь хорошего угощения.

– Не зовите меня сынком, ведь вы мне не папа. Но от угощения не откажусь, я не гордый.

Джо вернулся домой, сытый до отвала. Карманы у него были набиты мятными пряниками для Лиззи. Он также имел и некое поручение для Пинкни.

Бизнесмен, с которым он беседовал, остался сидеть за столом. Он задумчиво ковырял во рту зубочисткой. «Черт побери, – размышлял он, – этот юный делец даст мне сто очков вперед. А ведь он – готов поклясться – еще не сбрил своей первой щетины».

Джо возвратил Пинкни часы и рассказал, где он был.

– Твои чарлстонские друзья, капитан, посылают слуг продавать вещи и на эти деньги покупают еду. Их, можно сказать, просто грабят. Я связался с парнем, который может предложить хорошую цену.

Пинкни взъярился, но удержал гневные слова на языке и повернулся к Симмонсу спиной, чтобы дать гневу утихнуть. Услышав слова, которые говорил ему Джо, он вновь взглянул на него. Голова его поникла, плечи опустились. Джо говорил правду, но эта правда была ненавистна Пинкни.

– С кем-то они все равно должны иметь дело. Я не чарлстонец и потому не такой гордый. Ты, конечно, не будешь этим заниматься. Все, что от тебя требуется, – это помочь своим же друзьям. Они будут давать вещи тебе, ты – мне, а я буду продавать. За золото. Я не умею ни читать, ни писать, капитан, зато я хорошо считаю. Я не допущу, чтобы кого-то надули. Торговля уже началась, капитан. Продают безделушки, серебряные ложки, кубки и прочее… Ты видел аукцион. Они торгуют вовсю. Людям нужны деньги. Ведь ты же не хочешь, чтобы твоих друзей надували?

Пинкни кивнул.

– Ты прав, Тень. Я должен быть благодарен тебе. Но все это так грустно. – Он моргнул. – Кажется, я плачу.

Теперь уже Джо старался не смотреть на Пинкни.

– Пойду сниму этот костюм, – сказал он. Он решил пока не говорить Пинкни о комиссионных, которые им предстояло зарабатывать.

12

Потихоньку дело начало разворачиваться. В первую очередь Пинкни посоветовался с Джошуа Энсоном. Джошуа поддержал затею Симмонса и предложил завести книгу учета.

– Я буду вести ее сам, пока ты не научишься писать левой рукой. Разумеется, за плату. Ты должен понять, что время тоже стоит денег, как и рис. И твои услуги тоже должны оплачиваться. В этом нет ничего постыдного. Кстати, я случайно узнал, что Элинор Олстон срочно нужны деньги. Необходимо приобрести парты для новой школы. И здание после бомбардировки нуждается в ремонте. Она собирается продать ту чудовищную нимфу, что стоит у нее в саду. Обнаженная скульптура – это для любителя особого рода. Зайди к Элинор. И не отказывайся от комиссионных, которые мальчик тебе предложит. Между прочим, где ты с ним познакомился?

Пинкни рассказал своему крестному всю историю с Симмонсом – о преданности паренька и о том, как он убил янки, который выстрелил из засады и прострелил Пинкни руку.

– Джо использовал нож, что был у него в кармане. Стрелять было нельзя: ответный выстрел привлек бы к нам внимание. Разорвав свой сюртук, он сделал жгут и потом тащил меня на себе, пока мы не оказались вне вражеских линий. Остальное помню смутно. Джо развел костер и раскалил нож, а потом оглушил меня ударом в челюсть. Очнулся я уже в медицинской палатке, с чистой повязкой на культе. Я выше его на голову и вешу двадцать фунтов. А он тащил меня около пяти миль. И даже заикнуться не дает о том, чтобы как-то отблагодарить его.

– И потому ты привел его домой.

– Как раз наоборот. Это он привел меня домой. Я был очень слаб. Я даже не знаю, как отплатить ему за все.

– Пинкни, человеческая жизнь бесценна. Делай что делаешь. Похоже, у мальчика никогда не было дома, а теперь он обрел его. Если ты и вправду великодушен, позволь ему заботиться о тебе. У таких, как он, есть в этом потребность. Ему и шестнадцати еще нет, а он как будто жизнь прожил. Я бы гордился, если бы он считал меня своим другом.

– Я скажу ему, дядя Джошуа. Это для него большая честь.

– Лучше не говори. Бедняки из белых очень щепетильны. Я уверен, в нашей округе для вас найдется много дел. Предоставь все всецело на его усмотрение. Возможно, в один прекрасный день его хлопоты будут вознаграждены. А пока сходи к Элинор. Ей очень нужны деньги.

В тот же день Пинкни навестил миссис Олстон, а потом других знакомых, по подсказке Джошуа Энсона.

Не скрывая благодарности, он принял деньги, которые принес ему Джо.

Их деятельность не осталась в тайне. Чарлстон был небольшим городком. Новость, быстро облетев всех знакомых, вернулась в семью. Пинкни, бледный от волнения, внутренне ощетинившись, приготовился к разговору с матерью. Пинкни рассказал ей о визите к миссис Олстон, не открывая имени клиентки. К его удивлению, Мэри захлопала в ладоши. Она радостно улыбнулась Симмонсу.

– Какая прекрасная идея! В доме что-нибудь да найдется, ведь янки не все унесли. Накупим обнов для Лиззи и Стюарта. Дети, можно сказать, остались босиком. Я не перестаю удивляться, как быстро растут у них ноги. Я тебе ничего не говорила, Пинкни. Ты был такой усталый, такой раздраженный. Дайте-ка мне подумать. У нас есть большой серебряный кубок для пунша, который твой отец в шутку называл тазом. Он на чердаке каретного сарая. Выглядит ужасающе, но стоит очень дорого. Твоя прапрабабушка Маршалл использовала его, принимая у себя Лафайета.

Джо откашлялся:

– Не обижайтесь, мэм, но серебра в нем хватит, чтобы вымостить все улицы города. А есть ли у вас какие-нибудь блестящие штучки? На них найдется покупатель.

– Вы имеете в виду драгоценности? Ах, мои дорогие… Шкатулку с драгоценностями у меня украли в Колумбии.

Джо пожал плечами:

– Что есть, то есть. Был бы это и вправду тазик… На нем есть гравировка?

Пинкни вмешался в разговор:

– Как ты оказалась в Колумбии, мама? Вы были там в эвакуации? Ты ничего не говорила.

– Не стоит вспоминать, Пинкни. Это было так ужасно. Поговорим о чем-нибудь приятном.

Мэри деланно улыбнулась.

Джо недоверчиво взглянул на нее. Должно быть, она храбрее, чем кажется. Или беспробудно глупа. Не хочет, видите ли, вспоминать. Но кто же на Юге не знает про Колумбию? Из всех ужасов войны Шермана с гражданским населением гибель Колумбии наиболее чудовищна. Мэр устроил церемонию сдачи города. Шерман, приняв в ней участие, удалился с торжественным караулом в лагерь. Через три часа его солдаты, оцепив город, расставили канистры с керосином и подожгли их. Вырваться было невозможно. Если какая-то канистра на время гасла, то тут же загоралась от другой. Громадные клубы дыма скрыли небо. Жители с ужасом поняли, что оказались в западне. Наступила ночь. Языки пламени осветили мечущуюся в панике толпу. Люди кричали, давя друг друга и перескакивая через упавших. Горящее кольцо сужалось. Старики, больные, раненые гибли в огне. Счастливцы, которым удалось добежать, сгрудились вокруг озера в парке, в центре города. В них летели горящие головни. Шляпками, чепчиками, башмаками люди черпали воду, заливая вспыхнувшую одежду. Угли тлели еще два дня. Уцелевшие горожане, перепачканные сажей, выбрались из развалин столицы Южной Каролины. Разве можно забыть Колумбию?

Джо снова взглянул на Мэри Трэдд. Она, делая над собой усилие, сохраняла спокойствие. Не хочет, чтобы капитан знал, как им было плохо. Паренек понял, что эта избалованная, капризная женщина достойна уважения.

– Где кубок? – спросил он, чтобы прервать напряженное молчание.

– Надо залезть на чердак. Это сделает Стюарт. Он лазает, как обезьяна. Ах! Погодите. Какое счастье! Я только что вспомнила. Стюарт! Где же Стюарт? Он положил мое ожерелье, подарок на свадьбу, в дупло ореха-пекана. Там он устроил себе жилье. Ты помнишь, Пинни? Вы с Эндрю лазали туда, когда были маленькими. Он пометил это дупло, когда играл там с Алексом Уэнтвортом. Когда мы переезжали к Джулии, Стюарт уничтожил помету, чтобы в дупло не забрались янки. И правильно сделал. Видишь ли, в дупле он спрятал мое ожерелье. Джулия его не одобряла. И я не отважилась взять его к ней в дом. Она всегда завидовала, что твой папа влюбился в меня.

Мэри обнаружила, что говорит в пустоту. Пинкни и Джо были уже во дворе. Они стояли под высоким орехом-пеканом и что есть мочи звали Стюарта.

Стюарт взобрался на дерево и скинул вниз три замшевых мешочка. Джо подхватил их и передал Пинкни.

– Отдай их поскорей своей маме. А я послежу за Стюартом. Чисто сработано, – сказал он мальчику, когда тот спрыгнул на землю.

– Высший класс, – согласился Стюарт. – Мама очень забывчива. И потому я вместе с ожерельем спрятал другие ее безделушки. Пойдем взглянем.

– Погоди-ка. Я слышал, вы были в Колумбии. Это правда?

– Да, еще бы. Сейчас я тебе расскажу.

И Стюарт обстоятельно рассказал ему о пережитом. Он нашел пистолет и хотел пристрелить нескольких янки, но пистолет оказался незаряженным. И все же Стюарт совершил подвиг: защитил свою мать, когда они спасались от пожара. Симмонсу не пришлось вытягивать из него слова клещами.

– Девочка тоже была с вами?

– Лиззи? Из-за нее-то мы чуть и не погибли. Когда мы выбежали из дома кузины Эвламии, Лиззи забыла там своего глупого старого мишку. На полпути к парку она вспомнила о нем и начала плакать. Она хотела вернуться, и нам с мамой пришлось буквально тащить ее. Она упиралась. Тогда Джорджина взяла ее на руки и понесла, а Лиззи кричала и брыкалась. Потом они затерялись в толпе. Мама стала плакать и звать Лиззи. Ну и натерпелся же я, скажу тебе.

– Вы все натерпелись. Но как потом нашлась Джорджина?

– Она так и не нашлась. Мама считает, что негритянка погибла в огне. Но я пари готов держать, что она прячется. Мама убила бы ее за то, что она потеряла Лиззи.

– Она бросила девочку?

– Да, возможно. Лиззи мы увидели только на станции, когда ждали поезда. Янки предоставили поезд всем, кто хотел уехать. Лиззи была с семейством Хатчинсон. Леди Хатчинсон увидела ее, когда она бродила, разыскивая своего набитого медвежонка. Мама была как помешанная. Она чуть с ума не сошла от беспокойства. Лиззи всегда убегала, чуть что не по ней. Мама отшлепала ее прямо на платформе. Думаю, Лиззи больше не захочется убегать.

Джо представил молчаливую маленькую девочку:

– Да, я тоже так думаю.

Мэри кружилась в вальсе вокруг большого обеденного стола. Она раскинула руки, подставляя алмазы и рубины на кольцах и браслетах солнечным лучам. В ушах Мэри покачивались продолговатые бриллиантовые серьги. Драгоценности сверкали так ярко, что Джо зажмурился.

Ожерелье, надетое на серое платье, представляло собой каскад бриллиантов. Ряд за рядом камни ровной формы и величины ниспадали в виде перевернутой короны. К одному из зубцов был прикреплен крупный бриллиант, ограненный в виде груши; он покоился меж пышных грудей Мэри.

Пинкни усмехнулся:

– Мама, это потрясает воображение. Что только думал папа?

Мэри перестала вальсировать. Ее широкая, колоколом, юбка еще продолжала колыхаться. Закрыв сверкающими пальцами румянец на щеках, она захихикала:

– Нечто такое гадкое, что я тебе и сказать не могу. Порой он говорил, что и вульгарное должно иметь свое место. Это был его тайный свадебный подарок. А показывать всем я могла жемчуг, который он тоже мне подарил.

– Что ж, наши денежные проблемы решены, – сказал Пинкни. – Скупщик, с которым познакомился Джо, наверное, ничего более броского не видывал.

Джо смотрел, не понимая, над чем они смеются. Ему казалось, что на свете нет ничего прекрасней этого ожерелья.

Симмонсу понадобилось некоторое время, чтобы сбыть драгоценности. Он держал на крючке нескольких покупателей, пока чутье не подсказало ему, что самая выгодная цена уже названа. Джо заработал совсем немного в сравнении с усилиями, которые он затратил, добиваясь выгодной сделки.

Джо высыпал золотые монеты прямо на обеденный стол. Пинкни был потрясен. Теперь он сохранит за собой Карлингтон.

– Господи!.. Тень, мы заживем как короли. Купим всем новую обувь. А маме новый чепчик, в котором она пойдет в церковь и завоюет сердце доктора Эдвардса. Купим лошадь. Соломон приведет в порядок коляску, будем выезжать с шиком.

– Стоп, капитан. Все это пойдет на уплату налогов. Думай лучше о том, как поддержать дом, а не как содержать лошадь.

Пинкни хлопнул его по плечу:

– Я так доволен, что даже не сержусь на тебя. Несмотря на то что ты прав. Купим все необходимое, а остальное отложим про запас. Что это у тебя?

Он взял коробку, которую протянул ему Джо; паренек положил на стол какой-то сверток.

– Это пригодится нам обоим.

Пинкни открыл крышку и увидел стопку грифельных досок и коробочку с мелками. Здесь же лежала азбука.

– Ты говорил, мистер Энсон советует тебе учиться писать левой рукой. Надеюсь, ты и меня научишь писать.

Пинкни был так растроган, что не мог говорить. Он только молча смотрел на Джо. Паренек отвел глаза.

Джо заговорил непринужденно, как будто ничего особенного не случилось:

– Я купил подарок для девочки. Отдай ей это, капитан.

Он развернул сверток, лежащий на столе. Неуклюжий мягкий медвежонок взглянул на них пуговичными глазами. У Пинни прорезался голос:

– Как это мило, Тень. Ты подумал о подарке, ты и вручишь его. Ей так давно не дарили игрушек.

– Я думаю, это лучше сделать тебе. Девочка меня плохо знает, она такой робкий маленький сверчок. Я боюсь напугать ее.

Пинкни взял игрушку.

– Возможно, ты прав, – сказал он. – Но тебе следует заслужить доверие. Пойдем вместе.

«Игрушка, – думал Пинкни, поднимаясь по лестнице. – Если бы я знал, что игрушка сделает ее счастливой, я бы продал этот дом и скупил все игрушки на свете. Тень молодец, догадался. Он такой же чудаковатый и молчаливый, как Лиззи. Надеюсь, он не очень огорчится, если девочка останется равнодушна к подарку. Она как игрушечный щенок – копия настоящего, только из дерева. Как тяжела для нее разлука с Джорджиной. Дай-то Бог, чтобы малышка поскорее справилась с этим горем». Пинкни тихо постучал, открыл дверь и вошел, держа игрушку за спиной. Тень проследовал за ним.

Девочка сидела у окна в кресле-качалке. Мерно поскрипывали перекладины. Пинкни не помнил, чтобы ритм менялся. Мерное поскрипывание преследовало его всякий раз, когда он поднимался по лестнице в свою комнату.

– Привет, Лиззи, – сказал он. – Джо приготовил для тебя отличный подарок.

Лиззи аккуратно спустила ноги на пол и встала.

– Спасибо, мистер Симмонс, – сказала она и сделала реверанс.

– Ну-ка, Лиззи, разве он не заслужил улыбки? Девочка послушно растянула губы в подобии улыбки.

Но глаза ее оставались сонными.

Пинкни почувствовал отчаяние, как всегда после провала своих ежедневных попыток разбить лед.

– Разве ты не хочешь поглядеть, что это? Смотри!

Он описал размашистый полукруг, доставая из-за спины игрушку. Господи, подумал он, научи ее опять улыбаться. Сам он постарался улыбнуться как можно веселее. Вдруг рот его приоткрылся от изумления.

Лиззи, протянув руки, подбежала к нему, глаза ее сверкали.

– Мишка! – воскликнула она.

Пинкни успел опуститься на колени, и девочка крепко обняла его вместе с медвежонком. Лиззи с размаху хлопнулась на пол и прижала мишку к плечу. Она радостно смеялась и целовала игрушку. Неожиданно девочка отстранила медвежонка от себя и нахмурилась.

– Это не мишка, – заявила она.

Пинкни растерянно покачал головой. Сначала обрадовалась, потом рассердилась. Но по крайней мере, не осталась равнодушной. Может быть, он сделал что-то не так?

Джо присел на корточки возле двери.

– Это мишка, – сказал он, – так он нам представился. Он остановил меня прямо на улице. Сказал, что путешествовал с цирком. Зрители закармливали его леденцами, оттого он так растолстел. Но он купил чудесное новое пальтишко, которое ему очень идет. Вот он и решил вернуться, чтобы похвастаться. Слишком уж он о себе воображает, этот медведь.

Джо очень серьезно смотрел на девочку. Лиззи взглянула на игрушку, потом на Пинкни.

– Он все выдумал, – сказала она бесцветным голосом.

Пинкни попытался улыбнуться. Девочка повернулась к Симмонсу:

– Вы все выдумали.

Их взгляды встретились. Тень сохранял невозмутимое выражение.

– Хотите верьте, хотите нет, мисс, – сказал паренек. – Вам бы хотелось, чтобы эта история была придуманной?

Лиззи свела брови. Она все еще пристально смотрела на Симмонса. Пинкни затаил дыхание. Он понимал, что происходит нечто важное. Наконец Лиззи перестала хмуриться.

– Нет, – сказала она.

Стиснув медвежонка, девочка встряхнула его.

– Не будет тебе здесь никаких леденцов! – воскликнула она. – Ты, старый прожорливый медведь.

Лиззи обхватила мишку и прижалась лицом к его пушистой шерстяной шее.

Джо поднялся и поманил пальцем Пинкни. На цыпочках оба вышли из комнаты.

Когда они наполовину спустились вниз, над перилами показалась голова Лиззи. Рядом была голова медвежонка.

– Мистер Симмонс, – прошептала девочка, Джо и Пинкни взглянули наверх. – У меня шатается зуб. – Лиззи улыбнулась и покачала один из своих крошечных зубов кончиком языка. Затем девочка и медведь исчезли.

– Надо бы выпить, – пробормотал Пинкни.

Он повел младшего товарища в библиотеку.

– Как это все случилось, Тень?

– По счастливой случайности. Стюарт упомянул, что во время паники в Колумбии Лиззи потеряла игрушечного медвежонка. Это очень ее огорчило. Я и прежде замечал, что малыши привязываются к какой-нибудь игрушке. По медвежонку она и тосковала. А не по пропавшей негритянке, о которой вы все беспокоитесь. Черномазая сука, это надо же – бросить ребенка в горящем аду.

Пинкни с недоумением взглянул на него. Тень тронул друга за руку.

– Не гадай, капитан. Одному только Богу ведомо, что пережил ребенок в ту ночь. Что было, то было.

Разделавшись с виски, он протянул Пинкни свой стакан.

– Надо повторить. Пинкни налил ему еще. Джо хмыкнул.

– А она смышленая, эта Лиззи. Ведь понимает, что мишка не тот самый. Но решила себя убедить, что это он и есть. Подумала – и решила. Я восхищаюсь людьми, которые не пасуют перед фактами.

Пинкни протянул ему стакан.

– Спасибо, Тень.

– Не стоит благодарности.

Пинкни торжественно поднял свой стакан, и мужчины выпили.

13

После подарка Джо девочка переменилась. Она все еще была тиха и очень вежлива со всеми, но к Симмонсу относилась как к равному, с дружеским интересом. Пинкни радовался, что скорлупка, в которой она пряталась, треснула, хотя и ревновал ее к Джо. С Пинкни она не вела себя так свободно.

Но случай сблизил его с девочкой. В августе частые грозы заставляли нянюшек с детьми рано покидать парк. Однажды Софи, взглянув на небо, решила совсем не идти. Лиззи скучала без дела. Она зашла в комнату Пинкни и застала их за работой, которую они старались выполнить, пока леди дремали, а Стюарт уходил в клуб. Лиззи в это время обычно была с Софи в парке. Пинкни обучал Джо грамоте, а сам учился писать левой рукой.

– Ах, Пинни! – взвизгнула она. – Дай-ка и я попробую. Пожалуйста.

Она была настолько взволнована, что взяла брата за руку. Она впервые прикоснулась к нему с тех пор, как ей подарили медвежонка.

Джо, не говоря ни слова, протянул ей дощечку.

– Вот это буква «С», – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Меня догнать нетрудно.

Девочка счастливо вздохнула.

– Пинни быстро научит меня, – сказала она. – Пинни – самый умный человек на свете.


К несчастью для Пинкни, у него не хватило ума, чтобы справиться с интригой, которую плела вокруг него мать. Джулия вскоре подметила, что Пруденс Эдвардс заинтересовалась Пинкни. Она не уставала подкалывать Мэри насчет того, что семейство Эдвардс небезразлично к ее сыну. Мэри тут же принялась за дело.

Всем было известно, что дочь Эдвардса ведет себя вызывающе даже для янки. Девушка не носила ни кринолинов, ни корсетов. Ходила она стремительно, как мальчишка, и под юбкой можно было различить очертания ее ног. И конечно же, ее никто не сопровождал. Она добиралась одна от дома до школы и обратно. Мэри не преминула этим воспользоваться.

Первый раз Пинкни даже не догадался, что встреча была не случайной. Мэри попросила сына сопроводить ее в аптеку доктора Тротта на Брод-стрит. Ей необходимо было купить новую нюхательную соль, которую рекомендовала Салли Бретон. По ступенькам она сошла очень медленно, сетуя, что пятка запуталась в складках подола. Однако неудобство тут же исчезло, едва Пруденс Эдвардс показалась на пороге соседнего здания. Мэри подскочила к ней. С минуту она оживленно болтала с девушкой, а затем представила ей Пинкни.

– Мы непременно проводим вас домой, мисс Эдвардс. Просто нет никаких слов, какие негодяи шатаются по улицам.

Разумеется, когда они подошли к дому девушки, мисс Эдвардс пригласила их на чай. Она и ее отец пьют чай в самое неурочное время, добавила она. Мэри приняла приглашение.

– Было бы страшной грубостью отказаться, – шепнула она Пинкни, пока девушка ходила в кабинет за отцом.

Пинкни провел довольно жалкие полчаса. Мэри и доктор Эдвардс вели обстоятельную беседу о том, в каком плачевном состоянии находится одежда для хора. Пруденс сидела, положив руки на колени, и внимательно изучала их. Пинкни, чувствуя себя неловко, усиленно пытался подавить волнение.

В следующий раз, когда Мэри согласилась зайти к Эдвардсам выпить чаю, он метнул в нее разъяренный взгляд. Доктор Эдвардс казался рассеянным. Пруденс недоброжелательно взглядывала на Пинкни.

– Так не следует делать, мама, – сказал он строго, когда они возвращались домой. – Все шито белыми нитками. Ты ставишь меня в неловкое положение и обременяешь мисс Эдвардс. Очевидно, мы нежелательные гости для них.

Мэри надула губы и обвинила его в недостатке вежливости. Ей пришлось переменить атаку. Женская проницательность подсказывала ей, отчего в самом деле Пруденс держится с Пинкни натянуто.

– Она безумно влюблена в Пинкни, – доверительно сообщила Мэри своей подруге Каролине Рэгг. – Это ясно как день. Я уже послала девушке записку с приглашением заходить к нам всякий раз, когда идет дождь. А ты хорошо знаешь, Каролина, как часты теперь грозы.

– Мэри, такое коварство не подобает леди. К тому же это просто глупо. Ведь ты хочешь видеть отца, а не дочь.

– Отец будет ее сопровождать, вот увидишь. Девушка неглупа. Она догадается отплатить мне услугой за услугу.

– Бедный Пинкни! Ты бросаешь сына прямо ей в когти.

– Вздор, не беспокойся о Пинкни. Он помолвлен с Лавинией. Пруденс может сохнуть по нему сколько угодно, она не добьется толку.

– И ты называешь себя христианкой! Это ужасно!

– Ужасно то, что Божий человек живет здесь почти полгода и ни единая душа из конгрегации не открыла перед ним дверь. Даже члены приходского управления сторонятся его, едва только выйдут из храма.

– Да, так себя ведут мужчины. Но ведь многие дамы охотно пригласили бы его к своему столу.

– Они не могут этого сделать. Даже я не могу угостить его запросто чашкой чая: один из сыновей должен сидеть рядом со мной. Бедняга был бы рад даже небольшому обществу.

Так оно и было. В Чарлстоне Адам Эдвардс жил очень одиноко. В других городах без него, известного проповедника, не обходилось ни одно важное общественное событие. Его приглашали на обеды, на чай и даже в охотничьи общества. Он был одним из лидеров аболиционистского движения в Новой Англии и постоянно выступал с речами на собраниях и съездах. Его строгие религиозные убеждения были искренни, а отзывчивость неподдельна. Набожность Мэри Трэдд явилась для него отдушиной в чуждом, враждебном городе. Ее нежный голос и утешительное воркование наполняли его сердце теплом. С ней он чувствовал себя очень уютно.

Вскоре Эдвардсы сделались постоянными гостями в доме Трэддов. Они приходили на чай каждый вторник и пятницу, независимо от погоды. Мать обязывала Пинкни быть ее компаньоном. Пинкни пытался отговориться, Мэри плакала. Приходилось соглашаться.

Пинкни держался безукоризненно, внимая пышным монологам Адама Эдвардса, из которых в основном и состояла вся беседа. Пруденс мало участвовала в разговоре. Пинкни привык к тому, что девушки без конца щебечут, заставляя мужчину сознавать собственную значительность. В присутствии Пруденс ему было не по себе.

Мэри цвела. Напевая, она хлопотала в гостиной, поджидая гостей. Джулию это совершенно удручало. Она отказывалась знакомиться с Эдвардсами столь же презрительно, как отказывалась от присяги на верность.

– Проклятье, – пробормотал Пинкни. Это был первый звук, нарушивший тишину, помимо поскрипывания мелков.

Лиззи и Джо оторвались от работы.

– Простите, – сказал Пинкни. – У меня сломался мелок. – Пинкни размял затекшие пальцы. – Весь день только и делаю, что пишу.

Он резко поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул, и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Лиззи крепче сжала мелок. Она пристально вглядывалась в неровный ряд «W», которые написала. Ее ручонка тряслась. Симмонс взглянул на люстру, заливавшую комнату ярким светом. За темными окнами бушевала гроза. Светильник был газовым. Ослепительный свет безжалостно подчеркивал склеенные стыки и помутневшие кристаллы некогда великолепного светильника.

– Нелегко писать левой рукой. Неудивительно, что устаешь.

Говорил он медленно. Лиззи продолжала писать.

– Правда, мне и правой писать тяжело. Я ведь никогда не умел. Ты, букашка, меня опередила.

– Придумываешь, – проворчала Лиззи. Она еще внимательней посмотрела на свою доску.

– Вовсе нет. Взгляни-ка. – Тень указал на свою доску.

Девочка с подозрением вгляделась в путаницу «V», «М» и «W», стеснившихся на запятнанной мелом доске.

– Три! – воскликнула она.

– Что – три?

– Разные буквы.

– Вот эти разве не похожи на «W»?

– Не все. Вон те похожи. – Она ткнула в них указательным пальцем. Ее рука больше не дрожала.

– А вот эта? – Он показал на «М». – Гляди, только повернуть нужно. Поставь вертикально доску, так будет лучше видно.

Лиззи послушалась. Она с удивлением взглянула на букву. Затем сдвинула бровки.

– Сейчас подумаю, – заявила она.

Джо подождал. Слышно было, как за окном квакают жабы.

– Понятно! – Лиззи восторженно улыбнулась щербатой улыбкой. – Те, что ты раньше писал не так, теперь написаны правильно. А то, что раньше было правильно, сейчас не получилось. Только «W» у тебя получилось. Или «М», неважно.

Джо хмыкнул и почесал нос. Лиззи испытующе поглядела на него. В глазах Джо зажглись озорные искорки.

– Да! Вы правы, мисс. Так оно и есть.

Девочка засияла. С лукавым видом она потянула его за рукав.

– Да, если не перевертываться на голову. – Лиззи хихикнула.

Джо с любовью наблюдал за ней. Он никогда не задумывался, почему так привязан к этому ребенку. Ее бледное, испуганное личико тронуло его при первой же встрече. Он был рад, что девочка привязывается к нему все сильней и сильней. Ведь она, безо всякой причины, боялась обоих братьев и мать. Ее страх перед Джулией был ему понятен, он и сам ее побаивался.

– Мистер Симмонс?

– Что малышка?

– Отчего Пинни на меня сердится?

– Он сердится не на тебя, а на янки, который отстрелил ему руку. Теперь ему надо учиться все делать заново. И не только писать, но и есть, одеваться, перелистывать страницы в газете.

– Зато он умеет читать.

– Да. Для этого руки не нужны.

– А ты умеешь читать?

– Нет. Надеюсь, что ты меня научишь.

– Я? Что за глупости! Я сама не умею читать. Только книжки с картинками, потому что по ним я сочиняю истории.

Лиззи почти все время проводила в тенистом уголке веранды, листая книжки с картинками, которые презрительно забросил Стюарт. Медвежонок, поблескивая глазками, сидел у нее на коленях. Он внимательно прислушивался к тому, что Лиззи «читала» ему негромким голосом.

– Скоро ты пойдешь в школу. Там тебя научат читать, а ты научишь меня.

– Да. Ты и вправду этого хочешь?

– Буду очень тебе признателен.

– Хорошо! – Она захлопала в ладоши. – Мы будем так играть: я учительница, а ты и мишка ученики. Я буду ставить вас в угол. Учителя всегда так поступают. – Лиззи хитро улыбнулась.

Джо притворился испуганным. Девочка прыснула со смеху. Вдруг лицо ее потемнело:

– Мистер Симмонс?

– Да?

– Мне не очень-то хочется в школу.

– Почему, малышка?

– Там все толпятся. Слишком много народу.

Джо хотелось взять ее худенькую ручку в свою, но он знал, что девочка боится прикосновений. Он осторожно подбирал слова.

– Тебя никто не собирается обижать, Лиззи. Бывает, кто-то толкнет, если не смотрит, куда идет. Никто не хочет, чтобы тебе было больно. – Непохоже было, чтобы он ее убедил. – Я могу рассказать тебе кое-что о взрослых. Каждому приходится делать то, что не хочется. Мне не хотелось ехать в Виргинию. Я очень боялся. Но пришлось. Сейчас все позади. И я рад, что не ожидал увеселительной поездки. И не так уж это было страшно, как мне казалось.

– Ты боялся?

– Ужасно! Каждый чего-то боится.

– Даже Пинни?

Симмонс помрачнел:

– Даже Пинни.

Лиззи вновь задумалась. Джо ждал. Наконец она сказала твердо:

– Он этого не показывает. И я так сделаю. Пойду в школу и не буду показывать, что боюсь.

– Валяй, малышка. У тебя выйдет. Ты добиваешься всего, что задумала.

После долгих колебаний Мэри решила записать Лиззи к миссис Олстон.

– У нее в школе работает француженка, – сказала она. – Правда, я не знаю, из какой она семьи. Сама Элинор из хорошего семейства. Сестра ее бабушки была замужем за одним из Пинкни. В наше время это единственная соломинка, за которую можно ухватиться.

Неделю спустя Мэри восторжествовала над Джулией – школу мадам Тальван закрыли.

– Только вообрази! – воскликнула Мэри в восторженном ужасе. – Генерал Сиклз собственноручно подписал указ. Мадам отказалась принять его дочь, и он закрыл школу. Не знаю, как поступит Каролина Рэгг. Найдется ли у Элинор Олстон место для маленькой Каролины.

У миссис Олстон нашлось место для Каролины. И для дочери Сиклза тоже. Мэри Трэдд в ярости налетела на нее:

– Элинор, я не решаюсь верить тому, что мне сказали. А я-то думала, на вас можно положиться. Как вы позволите этому человеку навязать вам свою дочь? Место ли ей среди чарлстонских девочек? В тот самый день, как она переступит порог вашей школы, я заберу Лиззи.

Элегантная утомленная вдовушка строго взглянула на Мэри:

– Остановитесь и подумайте хотя бы раз в жизни, Мэри. Что бы ни сделали янки, мы не имеем права распространять войну на детей.

Мэри пыталась возражать, но миссис Олстон урезонила ее:

– Если хотите, я могу вычеркнуть Лиззи.

Мэри отступила. Придя домой, она процитировала миссис Олстон, как если бы это были ее собственные слова:

– Мы не должны воевать с детьми. Только янки способны сжечь Колумбию. Бедная мадам Тальван, где уж ей понять. Ведь она не из Чарлстона.

– Ровно с шести часов пополудни, – прокомментировала Джулия.

Мэри притворилась, что не слышит. Она отправилась к Софи поговорить насчет платьев для девочки. Если нельзя еще раз выпустить подол, придется перешить несколько старых платьев Мэри. Школа открывается первого октября, осталась всего неделя.

14

– Ослы! – Пинкни скомкал газету.

– Без крайностей, – пробормотала Джулия, не отрываясь от шитья.

– Что случилось, Пинни?

– Политика, мама. Тебе это не интересно.

– О-о… – Мэри удовлетворил его ответ. – Прости, дорогой. Почему бы тебе не поговорить об этом с Эндрю? Вы, мужчины, хорошо разбираетесь в таких вещах.

Пинкни раздражало ее непрестанное воркование. Он вышел из комнаты. Джо, выждав минут пять, присоединился к нему на веранде.

– Покурим, капитан?

Пинкни, пробормотав слова благодарности, взял сигару.

– Ты уже знаешь, что произошло? Они погубят нас. Симмонсу все было известно заранее. Ему довелось услышать разговор тех, кто имел отношение к делу. Военное правительство позволило открыться местным органам законодательной власти. Туда входили уроженцы Южной Каролины. В газете сообщалось об их деятельности. Помпезные политиканы, они выпустили ряд законов – так называемый Кодекс для черных, – в коих отменялись все законы, за которые голосовали негры, и учреждались раздельные избирательные округа и правила голосования для белых и черных.

– Ты понимаешь, Тень, что может за этим последовать?

– Новая заварушка в Колумбии. И уроженцами Южной Каролины будут считаться только черные. Из отеля побегут постояльцы. Они всю неделю пакуют чемоданы.

Его предсказания, как всегда, оправдались. Через неделю Джеймса Орра, ведающего в правительстве поставками, заменил армейский полковник. На конец октября были назначены новые выборы. Новое правительство на две трети состояло из негров. Большинство белых прежде работали в Бюро Освобождения. Начались радикальные перемены.


Военное правительство рассылало свои бланки в тонких желтых конвертах. В первый понедельник ноября группы военных маршировали по улицам. Остановившись у какого-нибудь дома, солдаты вставали по стойке смирно. Офицеры вручали хозяевам канареечно-желтого цвета конверт, в который были вложены «Объявление о налоге на собственность» и «Размеры налогов». Чарлстонцы обязаны были уплатить налог до конца месяца.

Во вторник появились спекулянты. Они стучались в дверь, а если хозяев не было дома, оставляли записку. С улицы доносились их громкие крики. Они обещали позаботиться о вдовах, сиротах, раненых. Предлагали хозяевам продать дом за сто, двести, пятьсот долларов. Тогда вас освободят от налогов, заявляли они, как не имеющих собственности.

– Стервятники! – фыркнула Джулия. – Умеют выбрать жертву. Они чувствуют слабых, таких, как Сусанна Эдисон, вдова с тремя детьми. Вот увидите, к нам они не осмелятся заглянуть. Я приняла надежные меры против их кошачьего концерта.

– Мы заслужили это, Джулия. Бог наказывает нас за грехи и суетность.

– Не говори чепухи, Мэри. Не то я стукну тебя. Взглянув на сердитое лицо сестры, Мэри вернулась к чтению Книги Иова. Она уже отметила несколько мест, о которых хотела поговорить с доктором Эдвардсом.

Джулия пошла разыскивать Пинкни. Может быть, драгуны примут какие-то меры и обуздают крикунов?

Драгуны ничего не могли поделать против крикливых спекулянтов. Но горожане вынуждены были что-то предпринять. В течение месяца повсюду в городе проходили встречи и совещания. Тех, кто был испуган и растерялся, утешали друзья, обладавшие большей сообразительностью и твердостью духа. Юристы изучали акты, завещания, дарственные. Женщины откладывали вещи, которые можно продать. Люди молились друг за друга – вместе и поодиночке. Нежданная солидарность, высказанная в словах, приносила утешение и надежду на будущее.

Многие избежали краха, отдавая свои наследственные драгоценности Пинкни. Оказавшись в роли посредника, он испытывал горечь, гнев и отчаяние. Но продолжал исполнять отвратительные ему обязанности, относя свертки с драгоценностями Джо и с болью передавая владельцам тоненькие пачки денег. Он мог еще смириться с тем, что дельцы обманывают его друзей, ведь он не был знаком с покупателями, а безликое зло переносится легче. Но его доводила до отчаяния благодарность тех, кто отдавал в его руки свое состояние. Все, что он мог для них сделать, – постараться, чтобы их обманули как можно меньше. Сердце Пинкни готово было разорваться от стоической любезности чарлстонских дам, которые благодарили его так, будто он дарил им драгоценности, а не отбирал их.

Несмотря на горестные события, Пинкни не прекращал свои ежедневные визиты к Лавинии. Девушка весело болтала о достижениях маленького Эндрю, о ближайшем «голодном» вечере, о блестящей идее Люси перешить свое платье для Лавинии, сплетничала об общих друзьях и их успехах в сердечных делах. Ее злила рассеянность Пинкни. Весь день она прихорашивается, чтобы ему понравиться, и думает о том, как развлечь его. Когда наконец он извинялся, уходя к Эндрю, Лавиния, хотя и сердилась, испытывала облегчение.

Быть помолвленной не так легко, как казалось. И все же она могла считать себя счастливицей. У многих окружающих ее девушек был теперь усталый, покорный взгляд. Они уже примирились с тем, что никогда не выйдут замуж, – не хватало женихов, считая даже тех, кого искалечила война. А насчет Майкла Джонсона она не ошибалась. Он сделал предложение Саре Лесли. Пинкни оставался единственным, на кого она могла рассчитывать. Придется уж потерпеть. Пусть Эндрю возится с его меланхолией. Ей нет до этого дела.

В отличие от Лавинии, Эндрю был молчалив. Мужчины пили, пока не пустел графин или пока Эндрю не засыпал. А засыпал он обычно прежде, чем кончалось виски. И Пинкни отправлялся домой, чтобы лечь в постель и долгие часы, глядя во тьму, мучиться от бессонницы.

Но к счастью, декабрь миновал. Еще немного – и Пинкни не выдержал бы. Однако с уплатой налогов было покончено. Прекратились выселения, и оставшиеся без крова пристроились у родственников. Чарлстон пережил и это потрясение, как до того он восставал из пепла пожарищ, из-под обломков после урагана, после опустошительных эпидемий, осады индейцев или испанцев в былые времена и англичан – дважды за сорок лет. Первого декабря «голодный» вечер был многолюдней, чем обычно. Танцевали до наступления ночи, презрев и комендантский час, и учредившее его правительство.

Чарлстонцы были унижены, но солидарность их оказалась несокрушимой.

– Я рада, что ты снова стал похож на себя, Пинкни, – сказала Лавиния. – Наконец-то завершилась оплата этих ужасных налогов. Сейчас только и разговоров, что о Рождестве. Мы замечательно повеселимся.


Джо Симмонс рассматривал лежащий у него на ладони оранжевый шар. Он не знал, что это такое, и не понимал, почему Пинкни устроил такой переполох, когда он вытащил его из подвешенного чулка. Он не вполне понимал, зачем вообще в каминную полку вбиваются гвозди и подвешиваются изъеденные молью старые чулки. Тот, что дали ему, был самый целый. Но Джо ни о чем не расспрашивал. Он только присматривался и пытался до всего докопаться сам. Когда, позавтракав, домочадцы вошли в кабинет и набросились на набитые чем-то чулки, Джо понял, что так они празднуют Рождество. В честь Рождества они посещали церковь вчера вечером и опять отправятся туда сегодня перед обедом. Но никто не требует, чтобы он шел туда. Даже мать Пинкни, хотя она куда как набожна.

– Что это? – Голосок Лиззи дрожал. Она тоже держала таинственное сокровище. – Как пахнет! Это лекарство?

– Глупая! – презрительно изрек Стюарт. – Это апельсин. В чулки всегда кладут апельсины.

Лиззи закусила губу.

– Джентльмены не разговаривают так с дамами, – заметила Джулия.

Мэри обняла девочку.

– Бедное дитя! – простонала она. – Она уже забыла.

Лиззи съежилась в объятиях матери. Пинкни мягко отстранил Мэри.

– Дай-ка я покажу ей, – сказал он. – У нас всегда было это угощение на Рождество, Лиззи. Но Санта-Клаус не мог прорваться через блокаду.

Он умолк, раздумывая, как объяснить появление других подарков во время войны.

– Я знаю, что никакого Санта-Клауса нет, – мрачно сказала Лиззи. – Мне Стюарт сказал.

Стюарт поспешил укрыться от сердитых взглядов старшего брата и матери.

Пинкни снова взглянул на Лиззи:

– Апельсины очень вкусные. Сладкие. Они разделены на маленькие дольки. Надо только снять кожуру. Смотри.

Пинкни, поддев большим пальцем кожуру, тщательно очистил апельсин. Сноровка, казалось, далась ему без усилий.

– Попробуй, малышка. Уверен, тебе понравится.

Не сводя глаз с Лиззи, Джо быстро очистил свой апельсин. Он зачарованно взглянул на равные дольки и вдохнул экзотический аромат. И вдруг сердце его наполнилось чувством, названия которому он не знал. Эти Трэдды, как они не похожи на людей, с кем ему доводилось иметь дело прежде! Как они – с их суетой о всяческих правилах и вечными рассуждениями о том, как поступают леди и как не поступают джентльмены, – легко приняли его в свою семью, будто не понимали, кто он такой. А уж он-то знал, кто он такой. Белое отребье. Слуги называют его захребетником, не заботясь, слышит он или нет. Трэдды были для него загадкой. «Возьму пример с Лиззи, – сказал он себе. – Обмозгую это как следует».

– Ты любишь апельсины, Тень? – спросил Пинкни. – Если нет, мы с Лиззи можем съесть твой.

– Я их очень люблю, капитан. – Джо положил в рот дольку и с радостью обнаружил, что и в самом деле очень любит апельсины.


На рождественской неделе празднеств было едва ли не больше, чем до войны, хотя они значительно уступали довоенным в пышности. К услугам Энсонов и Трэддов была старая лошадь и коляска Джошуа Энсона. Они без устали колесили по гостям. Джо понимал, что, хотя он и на особом счету в семье Трэддов, вряд ли его примут их многочисленные родственники и знакомые. Паренек стойко уклонялся от приглашений поехать вместе со всеми. Ему и не хотелось ехать: у него были собственные планы.

Каждый день он отправлялся исследовать город. Но теперь он не искал деловых связей. Ему хотелось лучше понять семейство, которое его окружало. Его отец говаривал, что чарлстонцы из другого теста. Слова его дышали ненавистью. Но Джо знал, что его папаша ненавидит всех и вся, и потому не очень-то верил ему. Теперь Джо сам видел, что его отец был отчасти прав. Чарлстонцы сильно отличались от прочих людей, но не заслуживали ненависти. Джо пытался разобраться в своих впечатлениях. Устав доискиваться их смысла, он медленно бродил по узким улочкам старого города, выискивая тихие, безлюдные. Там не веселились и не торговали, и только высокие деревья шелестели, осеняя дома. Шел он неторопливо, и мысли его были также неторопливы.

И как в конце прогулки он неизменно возвращался в дом на Митинг-стрит, так мысли его неизменно возвращались к Пинкни. Он не раздумывал над своей преданностью ему с самой первой встречи. Так сложилось, и здесь не о чем было размышлять. То был капитан.

Но Пинкни не был капитаном. То есть, конечно, он был капитаном. Но это далеко не все, что можно было о нем сказать. Капитана он знал как огневого кавалерийского офицера. Но Пинкни Трэдд не был только офицером. У него было множество других занятий и обязанностей. Так, он был главой семейства и в то же время почтительным сыном и племянником. Он сопровождал дам на балы как денди, а днем работал до пота, помогая Соломону в плотничьих трудах; как неженка, пил чай из тончайших фарфоровых чашечек, к которым Джо опасался даже прикоснуться, и без последствий поглощал такие дозы спиртного, от которых любой другой свалился бы с ног. Он мог прийти в ярость из-за пустяка и равнодушно отнестись к грозящим крупным неприятностям. Он тщательно соблюдал не имеющие никакой цены для Симмонса условности и с безрассудной смелостью боролся с опасностями, вновь и вновь выходя победителем. Однако все эти противоречивые качества и настроения: веселость, отчаяние, заботливость, ярость, разочарование, безразличие, дружелюбие, холодное неодобрение – не нарушали его цельности. Она незыблемо лежала в основе его характера. Проявлял ли себя Пинкни так или иначе, он всегда оставался самим собой. Это было загадкой.

Кроме того, Джо хотелось понять, как ему следует относиться к городу. Город тоже был загадкой. Симмонса уже не пугали высящиеся над ним дома, и он перестал чувствовать себя слабым и ничтожным. Теперь ему было любопытно, как располагается город, чем старая часть отличается от прочих и каким образом получается так, что каждый дом имеет свой собственный облик и тем не менее неотъемлем от единого целого. Понять город было так же трудно, как человека со сложным характером, то и дело преподносящим сюрпризы. Город сулил неожиданности. Где еще найдешь столько домов, выкрашенных и голубой, и розовой, и зеленой краской? А выбеленные известью безо всякого замысла соседствуют с кирпичными. Почему самый мрачный, самый ворчливый человек в городе живет в доме со стенами нежно-розового цвета, напоминающем коробку с леденцами? У одного из домов Джо остановился, чтобы рассмотреть массивную львиную голову, увенчивающую отполированный до блеска дверной молоток. Как мелочно пекутся о пустяках эти чарлстонцы! Но на дверь жильцы, похоже, пытаются не обращать внимания: потускневшая краска местами облупилась.

Джо знал, что дверь ведет на веранду, а не непосредственно в дом. В отличие от прочих людей, чарлстонцы не любили больших крылец, на которых можно было сидеть, переговариваясь с проходящими мимо знакомыми. Парадные двери и окна со ставнями отгораживали их от улицы. Они изрядно пеклись о том, чтобы в их укромную жизнь никто не вмешивался. Высокие кирпичные стены ограждали сады. Глухие стены домов выходили на улицу. И это производило впечатление. Сегодня утром Симмонсу встретился лейтенант-янки, который озирался по сторонам и бранился:

– Даже дома обдают здесь холодом.

Джо встретил его, когда тот разгуливал подле затейливо выкованных ворот, стараясь рассмотреть сквозь них разоренный сад. Вид у офицера был скорее печальный, чем торжествующий. Город обладал покоряющей притягательностью, непреодолимым «смотри, но не тронь». Если можно уподоблять города людям, Чарлстон, вне сомнений, был женщиной.

Симмонс пересек Легар-стрит, чтобы взглянуть на ворота, о которых рассказывал ему капитан. Они считались красивейшими в городе. Джо внимательно рассмотрел чугунные узоры, а потом, сунув палец в сбегающие вниз спирали, потрогал острия тяжелых мечей, служивших перекладинами. Мечи ему не понравились. Как это отвратительно – украшать ворота дома мечами. Джо заметил висевшее здесь же объявление. Оно гласило: закрыто по приказу военных властей. В этом доме жила старая француженка. Джо обрадовался, что малышка не будет учиться в доме, на воротах которого – мечи.

Она молодец, эта кроха. Ей было тяжело каждый день ходить в школу, но, кроме него, этого никто не замечал. Девочка никогда не жаловалась. Дома она усердно трудилась над уроками. И учила его читать. Лиззи часто смеялась над ним, его ошибки приводили девочку в восторг. Но она сама не осознавала, какая хорошая из нее вышла учительница. За столом Симмонс наблюдал за Лиззи и старался подражать ей. Когда мать и тетка поправляли ее, что они делали постоянно, он учился и у них. Жаль только, что на Лиззи приходилась вся тяжесть удара, но тут уж он ничего не мог поделать. Кроме него, девочка ни над кем не смеялась. Других она боялась, даже капитана. Как будто понимала, что Джо готов умереть за нее. Он совершенно не казался ей страшным.

Джо услышал стук копыт по мостовой. Он деловито двинулся вдоль тротуара. Янки терпеть не могли бесцельно блуждающих прохожих – ни белых, ни негров. К тому же скоро обед. Опять, наверное, подадут жареных устриц. Если не задумываться над тем, что ешь, они кажутся довольно вкусными.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1866–1867

15

– Мама, цветы кизила в большой вазе великолепны. Ты мастерица составлять букеты. Доброе утро, тетя Джулия. Я купил для тебя «Месседжер». Там шумиха по поводу одного дела. Тебе будет интересно.

Попытка Пинкни умиротворить дам оказалась безуспешной. Мэри продолжала дуться, Джулия сидела с непроницаемым видом. Пинкни взглянул на Симмонса, и все заняли свои места за накрытым к завтраку столом. Настроение Пинкни не было испорчено. Солнце сияло, распускались цветы, пели птицы, и весна творила свое волшебство. В такой день можно чувствовать себя счастливым безо всякой на то причины.

Мэри засопела, прикрывшись салфеткой.

– Прекрати сейчас же, Мэри. Я никогда прежде не сетовала на то, как неудобны для меня ваши библеистические чаепития в гостиной. Сегодня ты должна вознаградить мое терпение и отложить очередную нелепую встречу с преподобным на сутки. Пинкни, надеюсь, ты не огорчишься, если узнаешь, что сегодня тебе не придется воздавать дань уважения своей матери, принимая гостей. Я отправляюсь к Салли Бретон, и мне необходим провожатый.

– К Салли? Но я не приглашен. Придется пойти в монахи. Я не посмею показаться на публике, после того как Салли не включила меня в список.

– Приглашены только леди. Ты проводишь меня к Салли, а потом зайдешь за мной. Считай, что весь день ты свободен.

Пинкни едва не вскрикнул от радости. В такой день не хотелось сидеть в четырех стенах.

– С удовольствием! – воскликнул он и повернулся к матери с обворожительной улыбкой. – Не огорчайся, мама. С Эдвардсами ты еще увидишься. А прием у Салли – это событие.

– Я не могу идти, – всхлипнула Мэри.

– Почему же?

– Потому что она лицемерная святоша, вот почему. Мэри швырнула салфетку на пол и, наступив на нее, выбежала из комнаты. Джулия величественно поднялась и заняла ее место.

– Я позвоню, чтобы подавали завтрак, – сказала она, – и разолью по чашкам кофе. – Она была невыносимо спокойна. – Твоя мать расстроена оттого, что не идет к Салли. Там состоится партия в вист. Мы будем играть на сахар и соль. Но Архангел утверждает, что азартные игры отвратительны пред лицом Господа. Поэтому твоя мать отказалась идти. И весьма о том сожалеет. – Джулия презрительно скривила губы.

Пинкни рассмеялся.


В зале было восемь карточных столов. Салли рассадила дам в зависимости от сноровки в игре и взаимоотношений. С нею вместе сидели Эмма Энсон, Джулия Эшли и Элинор Олстон. Пока остальные гостьи весело щебетали, четыре приятельницы сидели молча, поглощенные игрой. С их губ слетали только названия мастей да суммы ставок. Наконец служанки принесли чай.

Джулия положила стопку карт на угол стола и улыбнулась:

– Отличная игра, леди. Благодарю вас.

Дамы согласились. Джулия сейчас ничем не напоминала ту холодную, въедливую придиру, какой она была в доме Трэддов. Она сидела в окружении своих ближайших подруг, равных ей по уму и жизненному опыту. Все они были заядлые картежницы. В прошлом каждая из них познала риск большой игры в Баден-Бадене. Но и делая ставки на продукты, они испытывали не меньшее удовольствие. Ведь игра есть игра.

Однако и беседовать было приятно. Редко приходилось им встречаться вот так, вчетвером. Обычно на вечерах гости переходили от одного кружка к другому, обменявшись несколькими словами; поговорить не выпадало возможности. Подруги были веселы. Когда кругом все так тягостно, слишком большая роскошь предаваться унынию.

– Как твоя школа, Элинор? – спросила Джулия. – С Лиззи ты творишь чудеса. Девочка читает все, что в руки попадется. Даже то, что не понимает. Признаюсь, я готова полюбить ее.

– Она способная ученица. Побольше бы таких. У других головки, боюсь, сделаны из каррарского мрамора. Но не буду жаловаться. После того как все счета оплачены, остается еще немного денег на мадеру. Не сделав глоток-другой, я не могу приниматься за проверку тетрадей.

– Мадера!.. Ты такая леди, Элинор, – презрительно бросила Салли. – Я признаю только бренди. Когда Майлз вернется домой, его драгоценный погребок будет пуст, как Сахара.

– Какие новости от Майлза?

– Все то же самое. Снует по Лондону, как челнок, пытаясь отыскать какую-нибудь добрую или продажную душу, чтобы втихаря протащить золото прямо под носом у нашего правительства в сумке дипломата или саквояже аристократа. Если бы дело было только в наших деньгах, он бы давно уже вернулся. Но Майлз представляет всех южно-каролинцев, которые делали вложения в Англии. Бедняга, он так истосковался по дому. Я, конечно, писала ему, что здесь не слишком-то весело, но это служит слабым утешением. Майлз пишет, что королева нагнала смертельную скуку на все английское общество.

Эмма Энсон высказала мнение, что Англия нуждается в новой Реставрации. Джулия вспомнила: томик «Сельской Супруги», который давал ей Джошуа, еще у нее.

– Я пришлю книгу нынешним вечером с Пинкни, пока Лиззи еще не добралась до нее. Я за раннее развитие, но до определенных пределов.

Элинор приглушенно засмеялась:

– Старшие девочки собираются ставить пьесу к празднику Мая. Я пытаюсь подыскать что-либо подходящее. Может быть, выберу комедию Уичерли и процензурую.

Не без дружеского сарказма они поговорили о литературе. Салли призналась, что намеревается, переодевшись, посетить театр. Генерал Сиклз дал деньги на постановку нескольких опер.

Джулия поджала губы:

– Ты не сделаешь этого, Салли.

– А почему бы и нет? Мы не можем притворяться, будто янки не существуют. Надо пользоваться тем, что есть. Это прекрасно, что девочки Элинор создают любительский театр. Пусть на радость родным затвердят свои роли. Но я не способна наслаждаться ариями, которые распевают ученицы моей подруги. А ведь это единственное доступное нам развлечение.

Эмма возмутилась:

– А Лицейское общество? Оно опять открылось. Я посылала тебе приглашение.

– Помню, дорогая Эмма. Обязательно приду. Но я не получаю удовольствия от назиданий. Как называлась последняя лекция?

Крупное тело миссис Энсон затряслось.

– Ну-ка, Эмма. Тут не грех и посмеяться. Джулия и Элинор заулыбались.

– И все же, Эмма, напомни, пожалуйста. – Салли была непреклонна.

Эмма Энсон смеялась, пока слезы не покатились у нее по щекам. Подруги от нее не отставали. Когда дамы немного успокоились, Элинор Олстон назвала тему лекции. Миссис Энсон разослала приглашения им всем.

– Описание Везувия, – выпалила она и вновь расхохоталась.

– …и северного полярного сияния, – добавила Джулия.

– …читает профессор Фрэнсис С. Холмс, – заключила Салли.

Эмма Энсон вновь затряслась от хохота:

– Как это вы умудрились пропустить такую сенсацию?..

Низкий грудной смех Эммы растворился в щебетании за соседними столами.

– Но Джулия права, – спокойно сказала Элинор. – Мы не можем брататься с армией и саквояжниками.

– Согласна, – подтвердила Эмма. – Наше развлечение состоит в том, чтобы наблюдать, как они борются с трудностями, в которые по своей же вине попадают. С нетерпением жду лета. В прошлом году они сильно страдали от жары.

– Военные – да. Но тем негодяям с зубочистками все нипочем.

– Нет, им здесь тоже мало радости. Они до смерти боятся черных. Для них все негры на одно лицо.

– Но они добивались для негров свободы. Чем же они теперь недовольны?

– Вряд ли они задумывались над тем, что негры, оказывается, едят. Не предполагали, что вокруг будет столько голодных негритянских физиономий, ожидающих обеда от своих новых масса.

– И завтрака, и ужина. Джошуа говорит, что они вкладывают громадные деньги в так называемое Общество колонизации Африки. Всех желающих бесплатно перевозят в Либерию.

– Ужасно. Бедняги не знают, как выжить.

– По крайней мере, хоть кто-то получает от этого выгоду. Джошуа имеет большие гонорары за оформление документов.

Джулия нахмурилась:

– Не понимаю, как Джошуа может иметь дело с этими людьми.

– Не будь такой гордячкой, Джулия. С кем-то ведь надо работать. Джошуа кормит калеку сына, толстую старуху жену и пустоголовую дочь.

– И Люси, – добавила Салли. Эмма вздохнула:

– Да, и Люси тоже. Я старая негодница. Девочка кротка, как овечка. Предана Эндрю. Уважает меня, ласкова с Лавинией и чтит Джошуа больше, чем родная дочь. И все же я не могу полюбить ее.

Элинор утешила:

– Я терпеть не могу мужа маленькой Элинор. У него на шее родинка, и я не могу оторвать от нее глаз. Из нее растет такой длинный волос, и он притягивает меня, как удав кролика. Я ненавижу своего зятя.

Салли превзошла ее:

– Я не выношу своего единственного внука. Он похож на жабу. Вдобавок у него колики.

– Джулия, твоя очередь. Кого ты ненавидишь?

– Любого в Вашингтоне, округе Колумбия. И почти всех в других городах.

Дамы согласились, что Джулия победила.

– Который час? – спросила Эмма. – Сыграем еще раз в робер? Я уже съела все, кроме чашки и блюдца.

Салли взглянула на часы, приколотые к поясу юбки.

– Еще дважды, по крайней мере. И я останусь совсем без соли, если только фортуна мне не улыбнется.

Джулия перетасовала карты. Пока Эмма сдавала, они принудили Салли пообещать, что та забудет об опере.

– Хорошо, – согласилась она. – Но вы не заставите меня отказаться от карет, которые они нам предоставляют.

Элинор взглянула на нее и поморщилась:

– Это совсем другое дело. Пусть хоть транспортом обеспечивают. Обувь стала такой дорогой, что нечего даже и пытаться ходить пешком.

Салли объявила ставку.


Пинкни, оставив тетушку у входа в дом Бретонов, прошел до конца Кинг-стрит и вышел к гавани. Он стоял глядя на воду. Прохладный ветерок освежал лицо, а солнышко согревало плечи. Позади него, относимые соленым ветром, слабо звучали голоса детей, резвящихся в Уайт Пойнт Гарденс. Четыре чайки кружили над волнами. Заметив плавающий в воде мусор, они бросились на него, но он не годился в пищу. Сердито раскричавшись, птицы взмыли ввысь и вновь заскользили по кругу. Пинкни с улыбкой наблюдал за ними, любуясь их раскованным, красивым полетом. На какое-то время собственные беды были забыты.

Вдруг кто-то потянул его за край сюртука. Это вывело его из задумчивости. Рядом стояла Лиззи.

– Ты не проводишь меня домой, Пинкни? Софи разговаривает с подругами и не может уйти из парка. А я хочу дочитать книгу, прежде чем возьмусь за уроки.

Пинкни поклонился:

– Вы оказываете мне честь, мисс Трэдд. Но скажи-ка Софи, что мы уходим. Беги к ней, а я послежу за тобой с Южной Батареи. Не переходи улицу, пока я не встану там.

Довольно с него на сегодня. Ветер вдруг показался холодным.

– Хватит, – сказал он себе вслух. – С чего это ты вздумал хандрить в такой великолепный весенний день!

Он прошел вдоль зарослей, источающих аромат чайной оливы и глицинии, и, забрав Лиззи, повел ее домой вдоль спрятанных за стенами благоухающих садов.

Дома Лиззи, поблагодарив брата, пустилась вприпрыжку вверх по лестнице. Она знала, что Джулии нет дома.

Элия вручил Пинкни записку, которую принесли в его отсутствие.

– Мама давно ушла? – спросил Пинкни, прочитав ее.

– Сразу же после вас, мистер Пинкни. Стюарт ее сопровождает. Оба они очень торопились.

– Спасибо, Элия. Я скоро вернусь.

Пинкни шел по Митинг-стрит, хмуро глядя себе под ноги. Записка была от Мэри. Мать велела ему зайти за ней к Эдвардсам. Наверное, Джулия права. Мать делает себя посмешищем. Ей не следует приглашать Эдвардсов так часто и унижать Стюарта, тем более вовлекать в это Пинкни. Молодой человек сердито постучал в дверь Эдвардсов.

Дверь открыла сама Пруденс Эдвардс.

– Добрый день, мистер Трэдд, входите. – Девушка проводила его в гостиную.

Пинкни остановился в дверях. Мэри в комнате не было. Мистер Эдвардс также отсутствовал. Пинкни решил, что Мэри увлекла Эдвардса в кабинет под предлогом духовного руководства. Пинкни в ярости стиснул зубы. Какое право она имеет ставить кого-либо в затруднительное положение! Совсем не важно, что Эдвардсы приезжие.

– Пойду поищу маму, – сказал он. Девушка остановила его:

– Не трудитесь напрасно. Ее здесь нет.

– Но я получил записку…

– Записку написала я. Ваша милая мама и мой преподобный отец на празднике в честь открытия Юношеского братства. Ваш брат вступает туда, правда, с большой неохотой.

Пинкни ждал объяснений.

– Садитесь, – сказала Пруденс. Сама она села в угол обтянутого парчой канапе и указала Пинкни на другой конец: – Я вас не укушу. – Девушка улыбнулась, но глаза ее оставались сердитыми.

Пинкни повиновался.

– Если вы собираетесь беседовать о наших родителях, то я не намерен поддерживать разговор.

– Ничего не придумаешь глупей. Если уж беседовать, то только о нас самих. Почему ты избегаешь меня, Пинкни? Вряд ли тебе неинтересно в моем обществе. Уверена, ты не находишь меня скучной.

– Мисс Эдвардс, я…

– Не называй меня мисс Эдвардс. Господи помилуй! Я обманом завлекла тебя сюда и принимаю с глазу на глаз, в пустом доме. Неужто ты так недогадлив, что считаешь необходимым соблюдать формальности?

Ее негодующие глаза бросали ему вызов.

Пинкни почувствовал, как в нем поднимается гнев.

– Не знаю, что и думать, – сухо сказал он.

– Думать не обязательно. Поцелуй меня.

Девушка подняла к нему лицо. Ее разомкнутые губы и полуприкрытые глаза дразнили его.

– Ты ведешь себя…

– …как вавилонская блудница? – Пруденс открыла глаза и рассмеялась. – Ты потрясен! Леди не говорят таких слов, как «блудница». Но ведь я не леди. Я одна из янки. Истинные дамы взрастают только на Юге. Бледные, утонченные цветы. Они увядают, заслышав крепкое англо-саксонское словцо. А знаешь почему? Потому что они еле дышат, затянувшись в эти глупые железные корсеты. Ах, прости! Еще одно ужасное слово: «корсет». Слишком откровенно, чтобы произносить вслух. А как насчет слова «ноги»? Невозможно понять, есть ли они под их дурацкими юбками. Наверное, нет. Вместо ног у них колеса. Но у меня-то точно есть ноги, и ты это знаешь. Я заметила, что ты смотришь на них, когда ветер раздувает мне юбки. Ты собираешься это отрицать? Попробуй-ка.

– Я ухожу.

Пинкни встал и покачнулся, пытаясь обрести равновесие.

– Трус, – прошипела Пруденс. – Ты хочешь поцеловать меня, хочешь прикоснуться к женщине, не закованной в металл. Что ж, целуй свою милую невесту, деревянную куклу, под стать твоей руке.

Слова Пруденс жалили Пинкни, как злые осы.

– Перестань! – воскликнул он. – Замолчи!

Пруденс учащенно дышала от ярости. Ее щеки блестели от испарины, и грудь колыхалась с каждым вдохом. Пинкни смотрел на нее не отрываясь. Коричневое, застегнутое до горловины платье сидело на ней как влитое. Он видел очертания ее сосков. Под тонким хлопком ничего не было надето.

– Боишься? – Она смеялась над ним.

Пинкни рухнул на канапе и притянул рукой ее голову. Его губы коснулись рта девушки. Пруденс скрестила руки на его спине и прижалась к нему. Пока они, перестав сдерживаться, покрывали друг друга поцелуями, Пинкни вытащил шпильки из тугих завитков ее волос. Волосы упали девушке на плечи – густые, шелковистые, пахнувшие медом. Пинкни отпустил ее. Он откинулся на спинку канапе. Пруденс уронила руки. Он взглянул на нее. Ее щеки раскраснелись, глаза сияли – она надеялась, она жаждала его. Волны лоснящихся волос разметались за ее спиной по блистающей парчовой обивке.

Пальцы Пруденс проворно расстегнули лиф платья. Сжав голову Пинкни, она притянула его к своей обнаженной груди.


– Помоги мне найти мои шпильки, черт тебя дери. У нас очень мало времени.

Пруденс, стоя у канапе на коленях, собирала шпильки. Пинкни сидел ссутулившись, ничего не слыша, оглушенный стыдом и отчаянием. Они совокуплялись яростно, как дикие звери, катаясь по украшенному волнистыми узорами турецкому ковру. Он разрядил в нее всю свою долго сдерживаемую похоть, растерянность и гнев. Он использовал ее, как никогда не использовал ни одну из проституток. Он был чудовищно груб. И нет таких слов, которые годились бы для извинений и могли бы загладить ужасающее оскорбление.

Пруденс привела в порядок прическу и взглянула на себя в зеркало над каминной полкой. Потом обернулась к Пинкни.

– Уходи отсюда, да поскорее, – отрывисто сказала она. – Если тебя здесь застигнут, нам нечего сказать в свое оправдание.

Пинкни словно очнулся от муки:

– Что?

– Я сказала – уходи отсюда.

– Да, да. – Он с трудом поднялся на ноги. – Завтра я обо всем договорюсь.

– О чем?

– О нашей свадьбе. Лавиния должна освободить меня. А потом я поговорю с твоим отцом.

Пруденс подтолкнула его к дверям:

– Ни в коем случае. Не делай ничего подобного. А теперь ступай. Встретимся завтра в школе, в три часа.

Смотри, чтобы никто не заметил, как ты войдешь. Завтра поговорим. А пока ни слова об этом.

– Конечно, Пруденс. Я не…

– Ступай, Пинкни. Поторопись.

Она проследила сквозь ставни, как он удаляется по улице. Когда Пинкни скрылся, девушка рассмеялась.


Пинкни нашел Джулию в великолепном расположении духа. Она выиграла много сахара – более чем достаточно для приготовления тортов.

– Меня заинтересовала статья в утренней газете, – сказала она. – Пожалуй, я пойду с тобой к Энсонам и поговорю о ней с Джошуа. В котором часу ты пойдешь?

– Что? Прости, тетя Джулия. Мне что-то нездоровится.

– Весенняя лихорадка. Но ты слишком взрослый для такой болезни. Я спрашиваю – когда ты сегодня пойдешь к Лавинии?

Пинкни был так бледен, что Джулия всерьез сочла его больным. Она настаивала, чтобы он немедленно отправился домой и лег в постель. Пинкни с радостью подчинился.

Едва его голова коснулась подушки, он провалился в глубокий, мирный сон, забыв о чувстве вины, которое, как он думал, будет преследовать его до утра.

Джулия послала Эмме Энсон записку, сообщавшую, отчего Пинкни не может прийти. Ей было досадно, что она не сможет посоветоваться с Джошуа насчет статьи в газете. Но, возможно, в ней нет ничего серьезного. В ней говорится, что Конгресс в Вашингтоне обсудит вопрос о возвращении хозяевам земель, конфискованных Шерманом. Джулия не могла себе позволить надеяться. В октябре генерал Говард прибыл из Вашингтона с указом о возвращении земель. Но этот указ так и остался клочком бумаги, свидетельством бессилия президента Джонсона. Он мог заявлять что угодно, но не мог претворить свои слова в дело. Ничего не изменилось.

Джулия подумала, что ей вовсе не хочется неразберихи. Ее прекрасное настроение исчезло.

16

Пинкни шагал по широким, пологим ступеням Каролина-холл, соразмеряя шаг. Мысли его были в смятении. Целых три года, пока ему не исполнилось шестнадцать, он неохотно поднимался по этим ступеням каждую пятницу. Пять месяцев в году здесь преподавали танцы. Сейчас его ноги стали гораздо длинней.

Но недолго он предавался воспоминаниям. Запах мела вернул его к действительности, напомнив об ужасной дилемме. В пять он должен быть у Энсонов. Что он скажет Лавинии?

Запах цветущих деревьев возбуждал его плоть. Он почувствовал, как против воли в нем возникает желание, и ему стало нестерпимо стыдно. Он заставил себя войти.

В знакомой бальной зале было грязно, стекла казались мутными от пыли, некогда сиявшие широкие половицы были затоптаны. Рядами стояли новенькие парты – краска на них еще лоснилась. На покатой поверхности крайней парты была нацарапана первая буква чьего-то имени.

– По крайней мере, хоть кто-то научился писать. – Голос Пруденс за его спиной прозвучал отрывисто и резко. Пинкни обернулся к ней.

Девушка зажала ему рот испачканной чернилами рукой, не давая говорить.

– Ты бледен, как привидение. Усаживайся на этот каллиграфический инициал и выслушай меня. Я догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, но не собираюсь ничего слушать.

Пинкни покорно сел на парту.

Пруденс, расхаживая перед ним, говорила, отрывисто бросая слова. Говорила она спокойно, безо всякой интонации, не глядя на него.

– Забудь извинения, Пинкни. Ты не виноват. Ты не нанес мне никакого оскорбления. Я соблазнила тебя без особого труда. Ты не первый и, уверена, не последний. Если девушке постоянно твердить о греховности мужчин, в ней непременно пробудится любопытство. Я потеряла невинность в тринадцать лет и ни разу об этом не пожалела. Как только я увидела, сразу поняла, что хочу тебя. Я попадалась тебе на глаза множество раз, но ты, как совершенный джентльмен, не мог даже мысли допустить, что тоже хочешь меня. Даже себе ты бы в этом не признался. В конце концов я устала ждать. Ты не обманул моих ожиданий. Мешала только скованность, но она исчезла. Так сходятся животные – по подсказке инстинкта. Если ты отбросишь чарлстонские предрассудки – признаешь, что я права. Но мне не хочется вновь брать тебя силой. – Пруденс остановилась перед ним. – Ну что?

Пинкни коснулся губами ее губ. Она укусила его нижнюю губу, потом взяла за руку и подвела его к кушетке в бывшей гардеробной. Оба обезумели.

В теплоте наступившего расслабления Пинкни почувствовал благодарность, которую он был готов принять за любовь. Он прижал Пруденс к своей груди, шептал ей ласковые слова… Она отвечала умелыми ласками, вновь возбуждая его. И он использовал ее как проститутку, ведь Пруденс старалась выдать себя за продажную девушку.

Таз с водой и чистое полотенце, которые она ему предложила, не были согреты и не благоухали, как те, что подавала ему Лили; однако они явились подтверждением статуса Пруденс. Он ушел от нее, условившись о встрече через два дня. Пинкни едва ли не насвистывал, сбегая по ступенькам. Он приветствовал Лавинию целомудренным поцелуем в лоб, и впервые ее холодная невинность показалась ему очаровательной, а не раздражающей. Он не чувствовал за собой никакой вины. Или старался убедить себя, что не чувствует.

Пинкни Трэдд был не из тех, кто способен заблуждаться насчет своих слабостей. И отец, и общество, в котором он вырос, внушили ему, что кодекс чести – высшая ступень в шкале жизненных ценностей. Цель может быть недостижима, но к ней следует неустанно стремиться в течение всей своей жизни. Сейчас Пинкни нарушил этот кодекс, и вина казалась ему непростительной.

Его связь с Пруденс постыдна. Неважно, что девушка сама затеяла эту историю и что она выдает себя едва ли не за девицу с Чалмерс-стрит. Он бесчестит ее. И к тому же он должен сохранять верность Лавинии, своей будущей супруге. Если разразится скандал, Мэри лишится главного утешения – чинных бесед о Боге с Адамом Эдвардсом. Да и самого Эдвардса… Пинкни не мог не понимать, что попирает законы, установленные и людьми, и Богом, представителем которого является отец Пруденс. Он имел все основания убить Пинкни, хотя тот, очевидно, заслуживал худшего.

И все же он не мог оставить Пруденс. Она стала для него как наркотик, подчиняла и душу, и тело. Пруденс безраздельно владела им.

Пинкни были свойственны сильные переживания. К тому же он был молод, кровь его кипела, а он был насильственно отстранен от женщин и годами войны, и долгими месяцами послевоенной неразберихи. Не случайно Пруденс соблазнила его весной, когда воздух напоен головокружительным ароматом цветущих чарлстонских садов. Деревья, лозы, кустарники источали опьяняющие испарения, от которых некуда было скрыться. Повсюду, куда ни взгляни, свежая трава и яркие цветы кричали, что жизнь создана, чтобы жить. Сама земля, казалось, призывала к чувственности, подобающей этому времени года.

Протекли дни, недели. Пинкни вел с собой скрытую изматывающую борьбу, которая отравляла его мысли и проникала даже в сны. Эдвардсы продолжали приходить на чай дважды в неделю. Пруденс, как всегда, производила впечатление молчаливой, благовоспитанной девушки. Мэри порхала и щебетала. Адам Эдвардс пространно разглагольствовал. А Пинкни мучился в аду. Он едва осмеливался глядеть на Пруденс и все же не мог удержаться от того, чтобы мысленно не коснуться ее тела, пробуждая в себе преступные воспоминания. Он молча клял Эдвардса за недогадливость и едва удерживался от порыва высказать ему свою вину и попросить о наказании.

Хуже всего было по воскресеньям. Могучий голос Эдвардса пронизывал его насквозь. Взгляд Пинкни поневоле приковывался к одинокой фигурке в ближайшем к кафедре отсеке. Величественные слова литании наполняли его сердце стыдом, страхом и болью. С уст Адама Эдвардса слетали слова, подобные громовым стрелам:

– «От всякого зла, от греха и от козней дьявола; от Твоего гнева и от вечных мук…»

Пинкни вкладывал в ответ всю боль своей души:

– «Господи помилуй!»

– «От блуда и от прочих смертных грехов и от всякой скверны мира, плоти и дьявола…»

– «Господи, помилуй нас!»

И всякий раз, как он повторял слова молитвы, отдаваясь ей всем сердцем, его опаляла мысль, что под подушечкой, на которую опираются его колени, лежит записка от Пруденс с указанием часа очередной встречи.


Пинкни удавалось скрывать душевное смятение. К его удивлению, никто ни о чем не догадывался. Его выдавали только тени под глазами и постоянная вялость. По утрам он проходил пешком целые мили, чтобы развеяться, и являлся к обеду довольно спокойным. Днем, если ему не предстояло свидание с Пруденс, он удалялся в свой кабинет под предлогом просмотра приходо-расходных книг, отражавших неуклонное обнищание семьи. Он сидел без дела в большом кресле за письменным столом, обдумывая свое отчаянное положение.

Однажды Пинкни услышал, как со щелчком повернулась дверная ручка. Ярость закипела в нем. Может он, в конце концов, хоть час не думать ни о деньгах, ни о ссорах на кухне, ни о прочих жизненных незадачах. Он вперил взор в исписанную цифрами страницу. Может быть, его не тронут?


Пинкни почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он медленно повернул голову. И тут же его гнева как не бывало. Бледное личико Лиззи маячило в дверном проеме, будто только что выплывшая луна.

– Можно мне войти?

– Да, конечно. Я рад тебя видеть. Тебе нужна моя помощь?

Худенькая девочка скользнула в чуть приоткрытую дверь.

– Я ищу свою книгу, – сказала она. – Ту, что ты дал мне для занятий. Она пропала из моей комнаты. Если я ее потеряю, мама очень рассердится.

Радостно взвизгнув, Лиззи подбежала к столу и схватила с него потрепанную книгу в красной обложке.

– Вот она! Наверное, Пэнси унесла ее, когда убирала мою комнату. Ах, какое счастье! – Личико девочки сияло.

– Зачем она тебе так нужна? Она что, очень интересная?

– Я ее не читаю, Пинни. – Лиззи удивляла его неосведомленность.

– А что же ты с ней делаешь? Неужели кушаешь? – Глаза Пинкни смеялись.

Лиззи нахмурилась, потом поняла, что брат шутит.

– Я кладу ее на голову и хожу с ней вверх-вниз по лестнице. Хочешь посмотреть? – предложила она.

– Да, но я слишком устал, чтобы спускаться в холл. А ты бы не могла походить здесь?

– Хорошо.

Девочка поместила книгу на голову и крохотными, осторожными шажками прошлась по комнате.

– Зачем это?

– Для осанки.

Книга соскользнула с головы на пол.

– Это из-за тебя. Разве можно разговаривать с книжкой на голове? Больше не задавай мне никаких вопросов.

Девочка нагнулась, чтобы поднять свою ношу. Книга залетела в камин и выпачкалась в золе.

– Вот зараза! – воскликнула Лиззи. И тут же скривила губы: – У меня это нечаянно вырвалось. Тетя Джулия моет мне рот с мылом, когда я говорю такие слова. Я научилась от мистера Симмонса. Пинни, он мне очень нравится.

– И мне тоже. Это тетя Джулия заставляет тебя носить книгу на голове?

– Нет, так мы делаем в школе. Мы должны уметь сидеть, стоять и ходить прямо, как леди. Голову надо держать почти неподвижно. У меня неплохо получается, но у Каролины Рэгг лучше. Вот я и тренируюсь.

– Понятно. Тебе, наверное, нравится сидеть и ходить прямо?

Лиззи нахмурилась:

– Не совсем. Я хочу, чтобы у меня получалось лучше всех. Мне нравится быть самой умелой. Но не станешь же всегда задирать голову, как индюшка. – Лиззи взглянула на каминную полку. – Вот как бы я хотела, – застенчиво сказала она.

– Что там такое, сестричка?

Лиззи показала перепачканным в саже пальчиком:

– Вот так, как они. Разве ты не видишь их? Они очень красивые. Я часто придумываю про них разные истории.

Пинкни встал и тоже подошел к камину. Он взглянул на грациозных вырезанных из дерева нимф, которые танцевали на каминной полке. Нимфы были босые, одежды их развевались. Их раскинутые руки и склоненные головки выражали веселье.

– Очень славно, – согласился он. – Теперь я понимаю, чего ты хочешь. Здесь, золотко, достаточно места, чтобы ты танцевала.

– Ах нет! Я буду выглядеть глупо.

– Только не для меня. Я люблю, когда маленькие девочки забавляются. Не смущайся. Можешь просто помахать ручками и попрыгать. Прямо здесь. Сядь, я помогу тебе снять башмачки.

Сначала Лиззи двигалась скованно, как если бы книга все еще была у нее на голове. Но увидев, что Пинкни над ней не смеется, девочка осмелела. Она стала кружиться быстрей, прыгать и вновь кружиться.

Пинкни смотрел на нее с любовью, ободряюще кивая головой. Вдруг Лиззи споткнулась. Прежде чем подскочить, она налетела на стол, вскрикнула и упала на пол, обхватив колено руками. Пинкни едва успел поймать покачнувшуюся лампу, но старую чернильницу схватить не успел. На миг она задержалась на краю стола, накренилась и упала в корзину для бумаг.

– Ты не ушиблась? Скажи Пинни, где у тебя болит. Лиззи выглядела испуганной.

– Ничего не разбилось?

– Нет, все цело. Чернильница соскользнула, но свалилась прямо в корзину.

Пинкни обогнул стол и достал из корзины чернильницу. Кусочек отбился.

Лиззи прочитала выражение его лица.

– Разбилась! – сказала девочка с отчаянием. Она заплакала, потом закашлялась.

– Не надо, Лиззи! Ее легко склеить.

Пинкни разволновался. Девочка задохнется, если он сейчас же что-либо не придумает.

– У Соломона есть клей. Но я не могу склеить ее одной рукой. Кто-то должен мне помочь. «Господи, хоть бы это помогло», – молился он про себя.

Он заботливо склонился над девочкой, проклиная собственную беспомощность. Тельце ее содрогнулось от напряженного вдоха. Кашель стал менее мучительным. Наконец она заговорила:

– Я так огорчилась, Пинни.

– Ты напрасно огорчилась. Дело пустяковое, вот увидишь.

– Правда?

– Клянусь тебе.

При виде испуганного личика Лиззи ему хотелось плакать. Вот черт! Едва возникло взаимопонимание, и надо же такому случиться.

– Дай-ка я помогу тебе встать. Ты не ушибла колено? Если бы он мог обнять ее, утешить хоть немного. Но она сама вскочила на ноги.

– Ничуточки, – ответила она. Пинкни видел, что это неправда.

– Пойду попрошу у Соломона немного клея.

Она увернулась от протянутой руки брата и выбежала из комнаты.

– Черт, – с досадой произнес Пинкни.


Лиззи намазала клеем обломки и сжала их неловкими, дрожащими пальчиками.

– Соломон сказал, надо держать, пока не застынет. Как ты думаешь, это долго? Я должна успеть умыться, прежде чем меня увидит тетя Джулия.

– Две-три минуты, не дольше. Хочешь, я расскажу тебе про эту чернильницу?

– О да, конечно!

– Тогда послушай. Давным-давно…

Лиззи счастливо вздохнула, позабыв свои страхи.

– …жил-был маленький мальчик по имени Энсон Трэдд.

– Наш папа?

– Да. Наш папа. Ты, наверное, его не помнишь.

– Нет. Мне так жаль.

– Да, и мне тоже, сестричка. Он был замечательный человек, очень смелый и жизнерадостный. Так вот, когда папа был совсем маленьким мальчиком, его отец, а наш дедушка, подарил ему на день рождения пони.

– А сколько папе исполнилось лет?

– Не то пять, не то четыре. Точно не знаю. Так вот, наш папа очень любил этого пони.

– А как звали пони?

– Принц. Ты хочешь, чтобы я рассказывал?

– Да, да. Я больше не буду перебивать.

– Молодец, хорошая девочка. Так вот, папа очень любил Принца. Каждое утро, еще не успев позавтракать, папа убегал в конюшню и упрашивал конюхов, чтобы они оседлали пони. Ему нравилось на нем кататься. Когда семья переезжала в город, приходилось брать с собой Принца. Но потом случилась ужасная вещь. Папа вырос, а Принц так и остался маленьким. Папины ноги волочились по земле, когда он на него садился. Он стал ездить на лошадях. Принц очень грустил, потому что он тоже любил папу.

– Бедненький Принц.

– Да, и папа тоже. Его огорчало, что его старый друг невесел. И он часто навещал Принца в конюшне. Когда поездка была нетрудной, папа брал пони с собой, и он потихоньку трусил рядом с лошадью. Папа по-прежнему брал Принца в город. Он гулял с ним по Митинг-стрит и Уайт Пойнт Гарденс, держа за веревочку.

Лиззи прыснула.

– Вот-вот. Все смеялись. Но папа не обращал ни малейшего внимания. Ведь Принц был его другом. Однако в конце концов Принц состарился. Он не мог на прогулках трусить рядом с лошадью, не мог даже ходить. Он только пил пойло и спал в тени под деревом.

– И умер?

– Да. Для пони он прожил очень долгую жизнь. Папа стал уже совсем взрослым. Но плакал, как маленький. Он сам мне в этом признался. Принца похоронили под деревом, где ему нравилось лежать. Папа взял его копыто и велел плотнику сделать из него чернильницу в деревянном футляре.

Лиззи сморщила нос:

– Не хотела бы я, чтобы мою ногу кто-то поместил на письменный стол. Это и грустно, и нехорошо.

– Пони – это не люди, Лиззи. Папа так сделал из чувства любви и преданности. Но история еще не кончилась. Хочешь, расскажу дальше?

– Если только она не грустная.

– Нет, я думаю, ты будешь смеяться. Итак, время шло. Папа встретил одну очень красивую леди и женился на ней…

– Это была наша мама?

– Да. И у них родился сын, которого они назвали… – Он сделал паузу.

– Пинкни!

– Верно, Пинкни. И он был очень проказливый мальчишка.

Лиззи взволнованно улыбнулась.

– Неправда, – прошептала она.

– Еще какая правда! Это был самый проказливый мальчишка во всей Южной Каролине.

– А что же он делал?

– Всякие ужасные вещи. Не буду рассказывать, это очень дурной пример. Худшая из его выходок – это побеги через окно во время уроков.

– В школе?

– Нет, тогда не ходили в школу. Мальчиков обучали домашние учителя, а девочек – гувернантки. Они жили прямо в доме. Когда-нибудь я возьму тебя в Карлингтон, покажу классную комнату. Так вот, этот ужасный Пинкни, стоило только учителю отвернуться, тут же вылезал в окошко. Папа уговаривал его, кричал, даже бил… Ничего не помогало. Пришлось папе крепко задуматься. В доме была одна-единственная вещь, которую Пинкни очень хотелось иметь, – чернильница.

– Но почему?

– Я уже и не помню. Столько воды утекло. Наверное, потому что папа ее очень ценил. Так или иначе, мне очень хотелось заполучить эту чернильницу. И тогда папа заключил со мной сделку. Если я буду старательно делать уроки и научусь хорошо писать карандашом, он подарит мне свою чернильницу.

– Он подарил ее тебе?

– Да, и очень скоро. Порой окно влекло меня сильней, чем чернильница. И все же я так стремился ее заполучить. К тому же, хоть я и был проказником, мне хотелось угодить отцу.

– И он тебе ее подарил?

– Да. Когда для тебя придет время писать пером, я тебе тоже ее подарю.

– Правда, Пинни? Я буду очень стараться.

– Конечно, сестричка.

Пинкни взглянул на ее счастливое, взволнованное лицо и решил воспользоваться моментом.

– Но я должен получить от тебя что-то взамен. Лиззи погрустнела.

– У меня ничего нет, кроме мишки, – сказала она. – Не знаю, смогу ли я обойтись без него, Пинни. Надо попробовать.

Пинкни оторопел. Что это за жизнь, когда едва хватает денег, чтобы купить ребенку еды и самые дешевые ботинки!

– Мне не нужен твой мишка, детка. Но я почту за честь, если ты меня обнимешь.

Лиззи затаила дыхание. Личико ее побледнело от внутренней борьбы. Она поставила чернильницу на стол и подошла к Пинкни. Она робко коснулась рукой его колена, потом груди. Пинкни сидел, не шевелясь, почти не дыша. Руки девочки обвили его шею. Он чувствовал, как трепещет ее невесомое тельце. Вдруг девочка порывисто прижалась к нему. Ее щека коснулась щеки брата.

– Ты мой, Пинни, – прошептала она еле слышно. Пинкни осторожно обнял ее. Он держал ее так, а потом мягко отпустил. Она напоминала ему безобидного зверька – такие попадались порой в его силки вместо хищников.

Лиззи отступила от него на шаг, ручки ее были прижаты к бокам. У нее был счастливый вид усталого пловца, одолевшего свирепый шторм.

– Знаешь, – сказала она еле слышно, – я бы, пожалуй, посидела немножко у тебя на коленях.

Пинкни сглотнул ком в горле.

– О, мне бы этого очень хотелось. – Он заставил себя улыбнуться.

Лиззи вскарабкалась к нему на колени и прижалась к его плечу. Пинкни, не шевелясь, держал ее, пока комната не растворилась в сумерках. Мужчина не должен плакать, но слезы стояли у Пинкни в горле.

17

Превращение Лиззи в прежнюю жизнерадостную девочку не осталось без внимания в доме Трэддов. Пинкни испытывал глубокое, незамутненное счастье. Предчувствие краха покинуло его. Для Мэри это было доказательством неизменной любви к ним Господа. Симмонс Тень, перестав занимать исключительное место в жизни девочки, впервые понял, что такое ревность. Так же, как и Пинкни, он бывал очень тронут, когда Лиззи забиралась к нему на колени и обвивала руками его шею. Любовь была даром, который ранее Симмонсу никто не предлагал.

Лиззи, обретя уверенность, и вести себя стала как прежде. Дом превратился в поле сражения. Джулия вновь стала жаловаться на головные боли – девочка громко смеялась и на бегу топала ножками по полу. За обеденным столом только и звучало:

– Леди не сутулятся… не болтают с набитым ртом… не пинают стулья… не перебивают… не глотают с жадностью пищу… не проливают молоко… не играют с пудингом… не забывают про салфетку… не ерзают… не опираются локтями о стол… не говорят, пока их не спросят… не строят рожи… не роняют ложки…

Все внимание переключилось на Лиззи, и Стюарта почти перестали ругать за испачканную и разорванную одежду и за нелестные отзывы учителя. Стюарт пропадал в клубе. Мальчишки досконально изучали округу. Они шныряли в толпе на празднествах и следили за вражескими патрулями. Скоро их планы осуществятся, и они смогут забрасывать неприятеля водяными бомбами и гнилыми фруктами, а потом прятаться в штабе, который находился во дворе у Алекса. Украв из школы тетрадь, они уже завели журнал. Записи велись при помощи шифра, который мальчики сами изобрели.

Стюарт был доволен, что Лиззи стала опять веселой. Порой, позабыв, что ему уже тринадцать и он должен вести себя с достоинством, Стюарт развлекался вместе с сестренкой.

Жара все усиливалась. Отношения между домашними вновь становились напряженными – точь-в-точь как год назад. Помощь пришла, откуда ее никто не ждал, – от янки.

В июне правительство в Вашингтоне после долгих перипетий приняло наконец решение о возвращении земель от Чарлстона до Бофора прежним владельцам. Пинкни поздравил Джулию с событием.

– Опять обманывают, – отозвалась Джулия. – Этим шакалам нельзя верить.

– На этот раз все без обмана, тетя Джулия. Симмонс слышал от посвященных лиц.

Джулия удостоила Симмонса взглядом:

– Так ли это, молодой человек?

– Да, мэм. Но при некоторых условиях.

– Ха! Я так и знала. Во всем, что они делают, кроется подвох.

Говоря «они», Джулия, конечно, подразумевала и Симмонса.

Пинкни попытался защитить друга:

– Условия довольно благоразумные, тетя Джулия. Надо подтвердить права владения и… хм… принести присягу.

Пинкни ожидал взрыва.

К его удивлению, тетушка улыбнулась:

– Без сомнения, они полагают, что это меня остановит. Но они ошибаются. Как говорил Генрих Наваррский, Париж стоит мессы. Как мы будем действовать?

– Торопиться не стоит, Джулия. Надо выждать месяца три: сейчас ехать в деревню небезопасно. – Мэри безмятежно улыбалась. Чарлстонские плантаторы издавна усвоили, что белым следует покидать плантации не позднее десятого мая и не возвращаться до самого октября, – летом ночной воздух дышит заразой.

– Чепуха! Каждый день, прожитый здесь, наносит мне убыток. Я не боюсь болотной лихорадки. Мой старый управляющий построил свой дом в сосновом лесу на севере имения и никогда не знал забот. Я могу жить там до первых заморозков. Я буду возвращаться домой, прежде чем стемнеет, и все будет в порядке. А днем я буду работать. Вот что, Пинкни, и вы, мистер Симмонс, мне бы хотелось сразу же после обеда приступить к делу. Возможно, понадобится вооруженная охрана. Позаботьтесь об этом. Наверняка местность кишит головорезами. Лиззи, смотри не на меня, а в свою тарелку. Сколько нам тебя еще дожидаться! Стюарт, ты сегодня пойдешь с Соломоном, поищите по городу негров из Барони. Запиши их имена. Найму хороших рабочих и возьму их с собой. Ешь, мальчик, не тяни. Сегодня нам предстоят большие хлопоты. – Нетерпеливая и властная, она никому и слова вставить не давала.

– Тетя Джулия! – ухитрился вторгнуться в ее монолог Пинкни.

– Что?

– К сожалению, должен сказать, что у нас нет денег, чтобы нанять рабочих и восстановить Барони. Не то я давно уже занялся бы Карлингтоном.

Ответ Джулии ошеломил всех.

– У меня есть деньги, – произнесла она с величественным видом.

Мэри первой вышла из оцепенения:

– И ты, имея деньги, спокойно позволила продать мои драгоценности? Да как ты могла!..

– Это деньги из Барони, и я хранила их для Барони. Мэри молчала. Она ушам своим не верила. Пинкни с усилием взял себя в руки. В комнате стояла напряженная тишина. Наконец Пинкни, отодвинув стул, поднялся.

– Прошу дам простить меня, – сказал он. – На меня вдруг свалилось множество поручений. Стюарт не пойдет с Соломоном, это опасно. Вместо него отправлюсь я. Потом зайду в Арсенал, договорюсь насчет охраны. Постараюсь все устроить как можно скорей, тетя Джулия. Тебе, наверное, не терпится приступить к сборам.

Симмонс промямлил свои извинения и вслед за Пинкни покинул комнату.

Четыре дня спустя Джулия Эшли стояла в своей гостиной в доме на Шарлотт-стрит, лицом к лицу с его нынешним хозяином, генералом Дэниэлом Сиклзом. Генерал держал в руке Библию. Джулия положила на Библию правую руку и, глядя в глаза генералу, повторила за ним слова клятвы:

– Торжественно клянусь и утверждаю в присутствии всемогущего Бога отныне и впредь искренне поддерживать, охранять и защищать Конституцию Соединенных Штатов и союз штатов, основанный на этой Конституции; также обязуюсь выполнять и поддерживать все законы и постановления, принятые в период Гражданской войны, относительно освобождения рабов. Да поможет мне Бог!


Неделю спустя Джулия, воспользовавшись приливом, отправилась вверх по течению Эшли в поместье Эшли Барони. На ней было безукоризненное дорожное платье из черного бомбазина. Изящная шляпа была украшена гладкими черными перьями. Рука в перчатке сжимала большой шелковый зонтик. Такая незначительная помеха, как грозовой ливень, не могла остановить Джулию Эшли. Она восседала в кипарисовом каноэ, будто на королевской барже. Позади следовали четыре плоскодонки с пожитками, слугами и отрядом промокших насквозь солдат.

Пинкни пошел прочь от пристани.

– Если ее поразит молния, я ни при чем.

– Господь не дерзнет, – пробурчал Симмонс.

– Уверен, ты прав! – воскликнул Пинкни. – А ну давай скорее отсюда куда-нибудь под крышу.

В последующие месяцы Пинкни получал лаконичные записки от Джулии, которые привозил Соломон, бывавший в городе по самым разным поручениям. В основном он закупал различные материалы. Пинкни не поддавался любопытству и не расспрашивал Соломона, много ли Джулия покупает и как она собирается расплачиваться за покупки. Большие запасы инструментов, зерна, разнообразной сельской утвари никто теперь не делал. Имя Эшли никому из торговцев теперь ничего не говорило. Кредитов не было. До войны плантаторы оплачивали счета в январе, приезжая в город на скачки. Сейчас надо было оплачивать поставки заранее, из расчета от пятнадцати до двадцати от суммы.

Ради сохранения спокойствия в доме старались не упоминать имя Джулии. Мэри Трэдд, оправившись от потрясения, принялась рассуждать об эгоизме сестры. Но никто ее не слушал, кроме Адама Эдвардса. Он молился вместе с Мэри, дабы она очистилась от смертного греха, каковым является гнев, и за Джулию – об избавлении от соблазна стяжательства. Мэри находила духовное собеседование весьма полезным. Гнев ее после каждой встречи с преподобным доктором становился все меньше.


С отъездом Джулии в доме Трэддов воцарился мир. Элия нашел повариху по имени Клара на место Дилси и служанку Хэтти взамен Пэнси. Соломон был незаменим, а паренек, которого звали Билли, исполнял любые приказания и к тому же был неплохим садовником. Кухня превратилась в безмятежное королевство, управляемое Элией. Пинкни обнаружил, что ему вновь хочется бывать с семьей и что дом превратился в место отдыха, как когда-то прежде. Каждодневные заботы не оставляли Пинкни, но счастье, царящее в доме, и особенно веселый голосок Лиззи, поддерживали оптимизм, бывший неотъемлемой частью его натуры. Пинкни уверовал, что победит бедность и найдет для себя подходящую работу. Теперь он не сомневался, что сумеет исправить зло, которое причинил Пруденс, и восстановить урон, нанесенный собственной чести. Пинкни понял, что любил не Лавинию, а ее образ. Он осознал также, что плотское влечение к Пруденс переросло во что-то неизмеримо более важное. Возможно, это началось с того, как легко она восприняла его увечную руку, которой до сих пор не видел никто, кроме Джо. Перестав прятать тело, он перестал таить от нее и свою душу. Ей одной он говорил о том, как ненавидит себя за свою слабость, за неспособность прервать греховную связь. Он и ее обвинял в том же. Пруденс не утешала его, как обычно делают женщины. Она смеялась над ним и над собой и сетовала, что жизнь будет потрачена ими впустую из-за его ханжества. Пруденс спорила с ним и заставляла его задавать себе самому вопросы и подвергать их строгой проверке. Скоро он понял, что с ней можно говорить обо всем, даже о том, что он не может поехать в Карлингтон и взглянуть правде в глаза. Пруденс не сочувствовала. Она понимала. Ее острый ум, который она и не думала скрывать, и очаровывал его, и бросал ему вызов. Пруденс стала ему близким другом и была незаменима как любовница. Наконец Пинкни решился попросить Лавинию вернуть ему слово. Он никогда не сомневался, что Пруденс согласится выйти за него замуж, несмотря на то что он почти нищий. И ее не смутит страх перед грядущими трудностями.

Лавиния отказалась наотрез.

– Ты, должно быть, сошел с ума! – выкрикнула она. Разгневавшись, она позабыла об осторожности. Пинкни был потрясен ее откровенностью.

– Я не отпущу тебя, даже если ты будешь умолять меня на коленях, – сказала девушка ледяным тоном. – И не потому, что я так сильно люблю тебя. Я вовсе тебя не люблю. Твоя мерзкая деревяшка вызывает у меня тошноту, а при мысли о том, что я когда-то увижу тебя без нее, у меня все внутри съеживается. Но лучше уж меня всю жизнь будет тошнить, чем я останусь иссохшей старой девой. Мы связаны с тобой одной цепью, Пинкни.

Так давай держаться наилучшим образом. Ты никогда не бросишь меня, потому что дорожишь мнением моего отца. И я никогда тебя не брошу, потому что других женихов у меня нет. Тебе не обязательно приходить сюда каждый день. Мне это наскучило. Но ты будешь сопровождать меня на вечера и танцевать, когда я захочу танцевать. Ты будешь вести себя как джентльмен, а я – как леди; я думаю, мы поладим. И ты никогда, никогда больше не упомянешь об этом.

Расставшись с Лавинией, он отправился к Пруденс и пересказал ей разговор с невестой. Но Пруденс огорошила его еще сильней, чем Лавиния. Ее ответ показался лишенным всякого смысла.

– Я никогда бы не вышла за тебя замуж, милый, – сказала она, – я слишком сильно тебя люблю.

Положение представлялось невыносимым. Но внутреннее сопротивление оказалось сильней готовности допустить поражение и погрузиться в апатию. Пинкни научился жить, терпя отвращение к себе; поддерживали его только те часы, когда он мог забыть обо всем, дежуря в Арсенале, играя с Лиззи или забывая о собственном «я» в постели с Пруденс. Он не внушал себе, что счастлив, но испытывал состояние, близкое к душевному равновесию.

Неожиданную опору он нашел в своем младшем товарище. Тень в эти дни в основном был дома. Пинкни понимал, что в отсутствие Джулии паренек чувствовал себя свободней. Симмонс проводил время, сидя с Лиззи в углу веранды и играя в школу. Сиживал он и с Пинкни. Говорил паренек мало, изредка спрашивая об истории города, но по большей части молчал. Его невысказанное восхищение и доверие незаметно оказывали на Пинкни целебное воздействие. Пинкни платил другу привязанностью и все возрастающим уважением. Паренек был тронут, так как понимал, что заслужил его. Его место в доме Трэддов позволяло ему чувствовать собственную значимость. Мэри не замечала его, так же как и своих детей. Стюарт хвастался ему, как и Пинкни, своими подвигами. Лиззи настойчиво предлагала ему вместе с мишкой сесть за книгу.

Только две вещи были Симмонсу заказаны: участие в жизни общества, куда он и не стремился, и груз ответственности, который он добивался разделить с Пинкни, но безо всякого успеха. Пинкни никогда не позволял ему участвовать в общих расходах. Доля комиссионных, полученная Симмонсом, должна принадлежать только ему самому. Так считал Пинкни. Старший товарищ был горд и не терпел пожертвований. Понимая это, Джо даже не пытался спорить.

Тогда он вложил свои деньги во вновь созданную посредническую фирму. Он знал, что его обманут, но прибыль сулила перекрыть потери.

Симмонсу были известны все теневые стороны посредничества. Жертвами посредников становились такие мелкие фермеры, как его отец. Посредники снабжали фермеров семенами и давали денег на прожитье до урожая. Потом они покупали урожай по цене, которую назначали сами. Фермер оставался в долгу всю жизнь и до конца своих дней боялся, что у него отнимут землю как залог. Сырье – обычно это был хлопок – продавалось в пять-шесть раз дороже после того, как проходило обработку. Семена после очистки продавали на хлопковое масло, часть их возвращали фермерам для нового посева. Годовой круг повторялся вновь. Посредничество было хищнической профессией.

Тень не посвящал Пинкни в свои занятия. Он откладывал деньги в банк и ждал, когда они пригодятся.

В ноябре 1866 года такой случай представился. Деньги, вырученные за драгоценности Мэри, год назад казались подарком судьбы, но они быстро растаяли. Трэддам было нечем оплатить налог на собственность. В доме не осталось ничего, что могло бы быть продано.

– Придется продать Карлингтон, – сказал Пинкни. – Мне легче потерять вторую руку! – Он почти обезумел от отчаяния. – Не говори мне ничего, Тень. Оставь меня.

Симмонс хмыкнул. Он знал, что Карлингтон для Пинкни – камень преткновения. Его время наступило. Ради Карлингтона Пинкни возьмет у него деньги. Сердце Джо переполняла гордость.

– Я кое-куда смотаюсь, капитан, – обронил он небрежно, – и увидишь, принесу кое-какие новости.

Он вышел в хорошем настроении и направился в отель навестить деловых партнеров. Он услышал такие новости, от которых у него перехватило дыхание.

18

Симмонс Тень вошел в библиотеку непривычно оживленный.

– Скажи-ка, капитан, что такое мергель? Пинкни оторвался от приходо-расходной книги. Ему было стыдно за свою недавнюю вспышку.

– Ты сегодня рано вернулся. Хочешь бокал вина?

– Нет, спасибо. Ты ответь на мой вопрос. Пинкни рассмеялся:

– Ты не выносишь праздной болтовни. Мергель – это известковая глина. Меловые отложения, которые находят в почве. Замечательный материал. В нем содержится много древних окаменелостей. Кости доисторических животных и рыб, даже людей. А почему ты спрашиваешь? Только не говори, что парни из отеля занялись археологией.

Симмонс, наполнив бокал мадерой, протянул его Пинкни.

– Говорят, это хорошее удобрение, – сказал он. Голос его дрожал от волнения.

– Они, наверное, бредят. На почве, где мергель является поверхностным слоем, ничего не растет. В Карлингтоне есть один такой обширный участок. Там даже ядовитый сумах не растет. Но если известковая глина скрыта в глубине, тогда все в порядке. Хотя такая земля не даст больших урожаев.

У Симмонса, казалось, камень с души свалился.

– Это именно то, что я хотел услышать. Лежа в госпитале, ты без конца твердил о какой-то крохотной лошадке.

– Правда? Не помню. Должно быть, я говорил в полусне. Забавно, что только не пригрезится в лихорадке. Да, когда я был маленьким, принялись копать запасной погреб. Меловая глина хорошо держит холод. На глубине трех-четырех футов оказался скелет эогиппуса. Черные перепугались до смерти и со всех ног кинулись к моему отцу. Папа очень заинтересовался. Но работники ни за что не желали возвращаться к находке. Мы с отцом спустились в яму и очистили скелет от остатков мела. Отец послал меня за энциклопедией, и я прочел ему страницу вслух. Эогиппус – сразу и не произнесешь. Это предок нашей современной лошади. Но на свете не существует никого, кто бы… Симмонс откашлялся.

– Все это очень интересно, профессор. Пинкни улыбнулся:

– Да, конечно. Но я вижу, предмет не слишком увлек тебя.

– Сейчас я постараюсь тебя увлечь. Видишь ли, в этом самом мергеле содержатся фосфаты. Почва, на которой выращивают пшеницу, нуждается в фосфатной подкормке. В город приехали парни из Филадельфии, которые ищут собственников земель с известковой глиной. У них с собой миллион долларов. Никто не вложит в дело такие деньги, если не уверен, что выручит пятьдесят долларов за один.

– Фосфаты? Я ничего о них не знаю.

– Посмотри в энциклопедии. Это поинтересней, чем мертвые лошади. Считай, это конец всем твоим заботам. Это все равно что клад найти.


Старый ялик покачнулся и зачерпнул воды.

– Простите, мистер Пинкни, – улыбнулся Билли, – мы, кажется, поймали леща.

Пинкни кивнул и машинально улыбнулся шутке. Все его внимание было сосредоточено на береговых знаках вдоль реки. За следующим поворотом должен расти дуб, обвитый глицинией. Они уже проплыли мимо сарая, где хранились когда-то тяжелые речные баржи. От сарая ничего не осталось, кроме гнилых пеньков, но для Пинкни это был все тот же сарай. Невидимый прилив колебал болотную траву, позолоченную лучами солнца; длинные стебли плавно извивались, зачаровывая взгляд. Земли были скрыты приливом. Дамбы, знак власти человека над рекой, пожелавшего задерживать воду на рисовых полях, были разрушены, и поля пришли в запустение. Но это не имело значения. Пинкни казалось прекрасным даже болото. И если Тень окажется прав, в Карлингтоне больше не будут выращивать рис. А травы останутся навсегда – как принадлежность реки, приют и пища для уток.

Они уже почти доплыли. Пинкни повторял про себя слова бессмысленного договора, который ему хотелось бы заключить с судьбой. «Если дерево там, мне до дома и дела нет», – повторял он про себя вновь и вновь в такт веслам, мерно поднимавшимся на словах «там» и «нет». Река несла их все ближе к цели. Сердце Пинкни громко билось.

Скоро. Через несколько минут. Как такая невзрачная сосна могла разрастись так, что сквозь нее ничего не видно? Наверное, он ошибся. Наверное, это за следующим поворотом. Нет, это та самая сосна. Пинкни вздрогнул. Воспоминания захлестнули его – он чувствовал и боль, и благодарность. Огромная узловатая глициния все еще обвивала сучья, по которым он некогда карабкался. Одна ветвь выдавалась далеко вперед, и однажды он привязал к ней веревку. Ветка качалась, и ему казалось, что он скачет на лошадке. Он воображал, что, как пух, взовьется к небу и будет там кататься, оседлав какое-нибудь облако. Став постарше, он обнаружил, что лоза глицинии необыкновенно прочна. Пинкни, без жалости оборвав цветущие красные гроздья, обхватывал лозу руками и ногами и, раскачавшись, с замиранием сердца летел в реку. Очутившись в по-зимнему ледяной воде, он взвизгивал от холода и восторга.

– Домой, – сказал Пинкни. Ненасытный, он уже забыл о своей сделке с судьбой и молил Бога, чтобы дом не был разрушен. Господи, пусть он стоит там, как прежде. Мой дом, моя Жизнь – Карлингтон. Он уже не выставлял никаких условий. Во всем мире не было ничего дороже аллеи тутовых деревьев, ведущей к приземистому зданию. Оставалось совсем немного. Весла всплескивали, погружались, поднимались, всплескивали, погружались…

Пристань. Пристань все еще на месте. Пинкни оперся о плечо Симмонса. И высокие, раскидистые деревья, листва на которых уже потемнела. Тутовые деревья не самый удачный выбор для аллеи, дубы и магнолии стоят зелеными всю зиму. Но много лет назад Трэдд решил, что будет разводить в Карлингтоне шелковичных червей, и посадил тутовые деревья. Сейчас они обросли испанским мхом. Пинкни нетерпеливо миновал его серые колеблющиеся полотна.

Пройдя аллею, он издал разбойничий клич:

– На месте! Билли, Тень, вот дом! Ура!.. Это Карлингтон. Сушите весла. Причаливаем!

В этом доме семья жила каждую зиму. Дом был гораздо ниже, чем строения в Чарлстоне, к которым Симмонс уже успел привыкнуть: В нем было всего два этажа. В центре на обоих этажах полукругом выступала веранда с кипарисовыми, некогда покрашенными белой краской колоннами. Оба крыла здания имели по десять окон в верхнем этаже и по пять окон и дверей в нижнем. Стены были сложены из чарлстонского серовато-красного кирпича; каждое окно украшено резным известняком. Ставни густо-зеленого цвета все еще держались на нескольких окнах. Три были закрыты на крючок, в одном отсутствовала петля. Большинство окон было без ставней, с разбитыми стеклами. Плющ карабкался по стенам, занавешивая некоторые окна.

Но Пинкни не замечал разрушений. Для него это был родной дом, и он созерцал его внутренним оком. Он шел впереди всех, не обращая внимания на сорняки, которыми заросли и аллея, и лужайка. Входная дверь была загромождена. Симмонс помог ему разобрать завал и открыть ее. В доме было совершенно пусто. Только паутина свисала по углам, а на полу громоздились кипы сухой листвы и валялось битое стекло. Пинкни обошел дом, заглянув в каждую комнату. Тень, как всегда, следовал за ним, зорко прищурив глаза. Когда они вернулись к входной двери, Пинкни вздохнул и пожал плечами.

– Эти ублюдки ограбили дочиста, – сказал он бесцветным голосом. – Пойдем, Тень. Я покажу тебе, где лежат фосфаты.

Обратно он шел не оглядываясь.

Котлован был квадратным – десять на десять футов и три фута в глубину. Друзья сидели на краю ямы, болтая ногами. Как и обещал Пинкни, срез был усеян большими вкраплениями разнообразной формы. Тень вытащил одно и внимательно рассмотрел его. Оно представляло собой треугольных очертаний кость.

– Акулий зуб, – пояснил Пинкни. – Я собирал их, когда был мальчишкой. Они оказывались на поверхности, вывернутые плугом. Работники всегда посылали за мной, чтобы я изучил борозду и собрал окаменелости. У меня накопилось двести штук. Иные до двухсот дюймов в длину. Но попадались только отдельные кости. Ничего похожего на скелет древней лошади.

Дно ямы покрывал ковер их сухих листьев. Не сговариваясь, они решили оставить его нетронутым.

– Ну что, Тень?

– Неплохо, капитан. Я сейчас вытащу еще несколько кусков и отправлю их на анализ. Почему ты не берешь этот зуб?

– Нет уж, спасибо. С юностью я распрощался, а реликвий мне не надо.

– Можно, я возьму его себе?

– Конечно. Но пора возвращаться. Скоро начнется отлив.

– Я готов, капитан.

Они уже собирались сесть в лодку, как вдруг услышали, что кто-то зовет их. Пинкни взглянул вверх по реке и увидел, что к ним приближается выдолбленное из кипариса каноэ. Весло держал невероятно старый негр. Пинки узнал его; старик улыбнулся, обнажив голые десны.

– Да это же Кудио! – воскликнул Пинкни. – Папаша Кудио!

Пинкни взобрался на пристань и шагнул навстречу заросшему седой щетиной морщинистому старику.

– Слава Богу, мистер Пинкни. Я уже не чаял увидеть вас снова.

Кудио проворно вскарабкался на пристань. Пинкни обнял его.

Для долгих разговоров не было времени. Прилив не ждет. Пинкни узнал, что Кудио все еще живет в своей хижине, в которой прожил целых пятьдесят лет, и что внуки, его «мальчики», привозят ему пищу и дрова. Пинкни торопился.

– Я вернусь, Кудио, – пообещал он.

– Я буду ждать, мистер Пинкни.

Пока они плыли домой, Пинкни рассказал Симмонсу и Билли о старике.

– Он был главным конюшим с незапамятных времен. Учил моего отца ездить верхом. И меня. И Стюарта. Он очень любил лошадей. Разговаривал с ними на особом языке, и лошади понимали каждое слово. Кудио называли конюшней Карлингтона. Каждая лошадь, на которой мы ездили, была выращена им. Он ухитрился пережить четырех жен, от которых у него было чуть ли не три десятка детей. Величественный старик. Какое неожиданное счастье, что я встретил его. Тень, жизнь кажется мне все лучше и лучше. Не сомневаюсь – мы победим.


На следующий день Симмонс разузнал, где берут образцы на анализ. Он выждал, пока никого не окажется у здания биржи, и незамеченным проскользнул на почту. Так же незаметно он зашел в банк и вернулся домой с чеком, выписанным на имя Пинкни.

– Я нашел парня, который не прочь рискнуть, – сказал он. – О результатах мы узнаем через пару месяцев. Остается только ждать.

Имени дельца Симмонс не назвал.

19

– Эмма, как твои ноги?

– Что за вопрос, Джошуа Энсон? Ты еще спроси, как у меня работает печень.

Супруг отвесил ей глубокий поклон.

– Не окажете ли вы мне честь согласиться на тур вальса, госпожа Энсон?

– Ты не в своем уме? Иди займись делами, Джошуа. А я буду штопать.

Неожиданно лицо мистера Энсона озарила широкая улыбка, отчего оно сделалось моложе. Сердце Эммы замерло в груди. Муж впервые по-настоящему улыбнулся с тех пор, как возвратился из Аппоматокса.

– Эмма, дорогая, – сказал он, – мы решили воскресить Общество. Сегодня утром мы собрались – все те, кто остался, – и обсудили необходимые приготовления. Через шесть недель состоится бал святой Цецилии.

Эмма Энсон ахнула. Не было нужды объяснять ей всю важность события. Общество святой Цецилии воплощало суть ушедшего в прошлое Чарлстона. Основанное еще в ту пору, когда город был небольшим, защищенным стеной поселением, оно всегда было символом веселости и небрежной элегантности Чарлстона. Бал, открываемый в январе в период скачек, являлся высшей точкой общественного оживления. Гости крупнейших городов Европы и Америки жаждали быть приглашенными. Для юных чарлстонок представление на балу святой Цецилии означало вступление в свет. Утрата земель, денег, рабов, фамильных драгоценностей – все это не шло в сравнение с прекращением балов святой Цецилии. Возобновление давней традиции должно было вселить бодрость в поредевшие ряды чарлстонцев, как ничто другое.

– Джошуа! – взволнованно вздохнула Эмма. Понимая друг друга без слов, они взялись за руки.

Потом Эмма задала мужу тысячу вопросов. Как они найдут все необходимое для пунша – пунша святой Цецилии? Сумеют ли приготовить угощение? А оркестр? Ведь Общество имело свой оркестр, куда входили виднейшие музыканты Европы. Хватит ли денег, чтобы заплатить за все?

– Пусть обо всем позаботятся учредители. Миссис Энсон прикусила язык. В Общество входят только мужчины. Так было и будет всегда. Они предусматривают все, вплоть до имен на танцевальных карточках дам.

– Но ты позволишь мне хотя бы выбрать наряд, я надеюсь.

– Нет, моя дорогая. Я запомнил платье, в котором ты была в последний раз. И я пронес это воспоминание через всю войну. Благодаря ему я сознавал, за что сражаюсь.

– О Джошуа! – Губы миссис Энсон задрожали.

– В особенности веер из голубых перьев. Одно из них попало мне в нос.

Джошуа взглянул на супругу сияющими глазами. Она уже раздумала плакать. Он всегда умел заставить Эмму смеяться, когда, казалось, вот-вот польются слезы. К счастью, ничего не изменилось.

– Веер побила моль, – сказала Эмма. – Но я знаю, где он. Веер так истрепан, что даже янки на него не позарились.

– Но ты возьмешь его на бал?

– И буду им гордиться?

– Но есть одно условие, которое вы, дамы, должны выполнить ради того, чтобы бал состоялся.

– Да, конечно. Что для этого необходимо? Цветы, украшения? Мы обо всем позаботимся.

– Вы должны быть любезны с генералом Сиклзом. Эмма Энсон оторопела.

– Я понимаю, – мягко сказал ее муж, – поверь, дорогая, я все понимаю. Вы никогда не простите янки того, что они разбили нас. И никогда не перестанете презирать мужчин, не сумевших одержать победу. Мы недостойны вас. Мне горько оттого, что приходится просить о таких вещах, Эмма. Но я на тебя полагаюсь. Присутствие на балу генерала и миссис Сиклз – вот условие, необходимое для позволения восстановить Общество. Я хочу, чтобы ты назвала мне дам, которые будут с ним танцевать. А я договорюсь с их мужьями.

– Но, Джошуа, это невыносимо. Бесстыдство этого человека не знает границ. Пусть уж лучше совсем не будет бала, чем позволять такое грубое вторжение в нашу частную жизнь.

– Эмма, подумай. Подумай о том, что будет значить этот бал для каждого. Ведь соберется по крайней мере до пяти сотен человек. Поверь, два чужака затеряются в толпе. Но ты и другие должны помочь.

– Нет. Я категорически против. Это испортит все. Джошуа Энсон был изумлен. Впервые за двадцать восемь лет брака его супруга отказывала ему в просьбе.

– Эмма, я умоляю тебя.

Настал черед поразиться Эмме. Никогда еще Джошуа Энсон не говорил ей подобных слов. Эмма вспомнила, как унизил ее Дэн Сиклз. Более того, как она сама унижалась перед ним. А вдруг он расскажет кому-нибудь об этом на балу? Или уже рассказал все ее супругу? Она взглянула на мистера Энсона глазами, полными слез. О Господи, как он расстроен. А ведь только что был так горд и счастлив.

– Джошуа, прости меня. Я всего лишь сварливая старая дама.

– Вот и я того же мнения, – засмеялся он, очевидно не соглашаясь ни с ней, ни с собой.

– Я знаю, Салли Бретон придет на помощь. Я навещу ее завтра, и мы составим список.

– Эмма! – Он обнял ее. – Спасибо.

– О чем ты думаешь, Джошуа Энсон? Каждую минуту сюда могут войти. Отпусти меня, ты помнешь мне прическу.

Мир был восстановлен.


Пинкни размахивал банковским чеком, будто флагом. Глаза его горели бесшабашным огнем. Тень знал этот взгляд. Он всегда предварял кавалерийскую атаку.

– Если уж чужеземцы рискуют, можем рискнуть и мы. В этом году Рождество у нас будет таким, каким и следует быть Рождеству.

Пинкни откинул свою пламенеющую голову и издал разбойничий клич. Джо присоединился к нему.


У Трэддов насчитывалось немало друзей, но приглашений к рождественскому обеду разослано не было. Вдовы, которые запаслись крылышком цыпленка, чтобы побаловать себя и своих детей, у порога своих домов обнаружили перевязанный лентой окорок с запиской от Санта-Клауса, а также игрушки и корзину с фруктами и пирожными.

Лиззи и Мэри нарядились к столу в новые бархатные платья. Обед должен был состоять из шести блюд. Стюарт каждые десять минут доставал из кармана новые серебряные часы и, взглянув на них, клал их обратно. Он был в костюме, как взрослый. Пинкни знакомил друга с непривычным вкусом шампанского. Всем слугам помимо новой одежды были подарены чистые блокноты в кожаном переплете. На каждого домочадца был теперь открыт счет в Национальном свободном банке и Страховой компании. Правительственный банк Соединенных Штатов открывал счет на любого негра, который вкладывал пять центов. Подданные Элии имели для начала по пять долларов и сияющий пенни в придачу на проезд в казенном экипаже, которые начали курсировать от Уайт Пойнт Гарденс до окраинной Шепард-стрит.

Джулия Эшли привезла олений окорок и корзину с ветвями падуба и сосны для украшения дома. Она вернулась из Барони за неделю до Рождества, еще более исхудавшая. Джулия неохотно отвечала на вопросы о жизни на плантации и тем не менее казалась счастливой, даже благодушной.

Когда они с Эммой Энсон ушли навестить своих подруг, Мэри и Пинкни стали размышлять, что могло так изменить Джулию. Тень нашел разгадку.

– Мисс Эшли, сколько я знаю ее, всегда искала трудностей. Теперь, в Барони, их у нее предостаточно. Некоторые люди счастливы только в борьбе.


Первый послевоенный бал святой Цецилии имел – как и все порядочные празднества – невидимые подводные течения и встречные потоки. Явной была радость воссоединения с чарлстонцами, которые вынуждены были уехать из города. Почти все без исключения нашли возможность приехать в Чарлстон, чтобы навестить давних друзей и родственников, обменяться новостями, накопившимися за время разлуки, и вновь почувствовать себя дома, как если бы войны и не бывало и традиционное событие неукоснительно происходило из года в год.

Не менее оживленно, хотя и не столь броско, прошло представление дебютанток. Девушки, пропустившие «свой» год, в белых платьях совершили большой парад с отцами, братьями или дедами. Все участницы с гордой улыбкой высоко держали головы, и веселы были зрители; никто как бы не замечал ни поредевших рядов мужчин, ни необычных пар, когда взрослую девицу сопровождал брат-малолеток. Мистер Энсон вел Лавинию, хотя девушка была уже помолвлена. Нельзя было лишать девушку ее выхода, который она будет помнить всю жизнь. Конечно же, Пинкни был записан в ее карточке на шестнадцатый танец – этот номер всегда оставляли для возлюбленных и мужей.

Пышные бальные юбки покачивались и опускались в глубоких реверансах, платья были украшены извлеченными с чердаков пышными кружевами и только что срезанными белыми гардениями. Мамаши исподтишка взглядывали на белые лайковые перчатки дочерей. Их отчищали зерном со времени, как был объявлен бал. Некоторые чарлстонцы могли позволить себе приобрести новые, но они не хотели ставить в неловкое положение своих менее зажиточных друзей. У миссис Сиклз хватило такта почувствовать себя неловко в своем ослепительно свежем платье, туфельках и перчатках. Чарлстонские дамы были столь милосердны, что искусно скрыли величайшее удовлетворение, которое им доставило затруднительное положение миссис Сиклз.

Прежде чем начались танцы, юные девицы успели украдкой бросить взгляд на свои танцевальные карточки. Как и на прежних балах, которые происходили более ста лет подряд, иные имена вызывали облегченный вздох, иные встречались с отчаянием и по крайней мере одно приводило в ужас. И все же это был настоящий бал, а для одетых в белое девушек – их первый в жизни бал. Музыка заставляла волноваться; мужчины и юноши выглядели очень романтично в своих бальных костюмах; возбуждение всех и каждого было заразительно. Вне сомнений, этот бал они запомнят на всю жизнь.

Мистер Энсон учтиво поклонился миниатюрной девушке в белом атласном платье. Генерал Сиклз сделал было шаг вперед, но маленькая решительная рука удержала его.

– Ведь вы не намерены устроить сцену, генерал, – прошептала Салли Бретон. Это была не просьба – требование.

– На первый танец ему следовало пригласить мою жену, – сердито пробормотал Сиклз.

– Но, генерал, – возразила Салли с очаровательной улыбкой, – тогда вам не следовало являться на бал святой Цецилии. Той, что вышла замуж перед самым балом, председатель Общества всегда оказывает честь, приглашая ее на первый танец. Я знала девушек, которые были готовы выйти замуж за кого угодно, лишь бы это случилось ко времени бала. Ах, наши бедные священники! Требуется великая дипломатия, чтобы составить расписание свадеб в эту пору. Но и опасность подружиться с бутылкой не менее велика.

Сиклз улыбнулся.

Назревавший конфликт благополучно разрешился.

Долгий головокружительный вечер показался генералу Дэниэлу Сиклзу, герою Геттисберга, столь тяжким испытанием, что вся война вспоминалась теперь как пикник. Однако ни его, ни жену никто не оскорбил, не выказывал им неуважения даже вскользь. Напротив, и леди, и джентльмены Чарлстона были столь любезны и предупредительны и так искренне заботились, чтобы гости чувствовали себя хорошо и наслаждались весельем, что даже миссис Сиклз, дама на редкость малосообразительная, и та почувствовала какой-то неуловимый подвох. Несчастный генерал, который настаивал на приглашении только оттого, что жена замучила его просьбами, сделался неловким, почти неуклюжим. Он то и дело наступал на ноги своим партнершам, даже Салли Бретон, легкость которой в вальсе вошла в легенды. Дамы отказывались принимать его извинения и брали вину на себя, что заставляло его только сильнее почувствовать собственную неуклюжесть. Не прошло и часа, как он ужасно вспотел. Через два часа он готов был задушить свою жену. А к тому времени, как столы стали накрывать к ужину, генералу жизнь была не мила.

Что же касается чарлстонцев, присутствие двух чужаков отточило их остроумие и придало изысканный оттенок удовольствию.

– Только весьма культурные люди, – сказала Джулия Эшли своему племяннику, – способны оценить утонченность. У китайцев ножи столь остры, что человек видит себя в алых лентах прежде, чем почувствует порезы. Я давно так не наслаждалась.

Завершая бал, оркестр исполнил вальс «Голубой Дунай». Губы Эммы Энсон задрожали, но она заставила себя удержаться от слез. Так же завершался последний предвоенный бал святой Цецилии. Музыка была тогда новой, как и наряды чарлстонцев, слушающих ее теперь, шесть лет спустя. Все было по-прежнему, несмотря ни на что. Эмма развернула старый голубой веер, чтобы скрыть за ним лицо, пока она вновь не успокоилась.

– Я кокетничаю с тобой, Джошуа Энсон, – сказала она мужу, когда он с поклоном предстал перед ней.

– Дорогая, ты похитила мое сердце. Давай-ка покажем молодежи, как танцуют вальс.

Эмма Энсон встала и, сделав глубокий реверанс, шагнула в крепкие объятия своего супруга. Ей уже не было грустно.


В следующем месяце из Англии вернулись вновь отлитые колокола церкви Святого Михаила. Чиновник, назначенный Сиклзом, определил необходимую сумму в две тысячи долларов, но горожане щедро жертвовали из своих оскудевших кошельков. Удары колокола звучали каждый час со дня рождения каждого чарлстонца, и так же было во времена их отцов и дедов. С возвращением колоколов на башню вернулся и сторож, который объявлял время: «…часов, все в порядке». Привычный гул, расплывавшийся в воздухе, позволял верить, что это так. Горожане вновь обрели свое достояние.

Вместе с балом, назначенным на март, должна была возродиться еще одна традиция – Котильон-клуб. Он был основан значительно позже, чем Общество святой Цецилии, дата его учреждения обозначалась 1800 годом. Вот почему обычаи его еще не устоялись. Членами клуба были чарлстонские холостяки. Из клуба выходили сразу после женитьбы и выбирали в него членов всего на один год. В Обществе святой Цецилии президент выбирался на пожизненный срок, а членство прочих представителей подтверждалось ежегодно, пока кто-либо сам не просил о выходе. Котильон-клубу еще предстояло заявить о себе. Пинкни был его членом, но никто не предписывал ему каких-либо четких обязанностей, за что молодой человек был весьма благодарен своим товарищам. В феврале он получил химический анализ образца грунта, и теперь его ожидала бурная деятельность.

Цифры и формулы ничего не говорили ни ему, ни Симмонсу. Надо было расшифровать эти таинственные значки, прежде чем судить, хорошие это новости или плохие. Ясно, что заниматься этим должен был Пинкни. Хотя успехи Симмонса в освоении базовых дисциплин были поразительны, вряд ли он мог освоить какую-нибудь науку во всем ее объеме. Пинкни и насчет своих способностей сомневался, но уверенность в нем друга была неколебимой. Отступать было нельзя.

Конечно, было вызовом с его стороны предложить Пруденс участвовать в работе. В конце концов, она учительница. И постоянный гость в доме Трэддов. К тому же это был повод, чтобы между ними установилась приемлемая обществом связь. Было и еще одно соображение – Пинкни хотелось делить с ней все.

Кошмар лжи, который Пинкни терпел при каждом визите Эдвардсов, остался позади. Пинкни и Пруденс могли теперь открыто выказывать интерес друг к другу, по крайней мере как изучающие науку. Пока Мэри восхищенно ворковала по поводу речей Адама Эдвардса, молодые люди сидели, склонившись над книгами и бумагами, разложенными на столе в углу комнаты. Им понадобилось несколько недель, чтобы узнать то, что требовалось. Отложения минералов в Карлингтоне содержали до шестидесяти процентов фосфатной извести высокой концентрации. Фосфорная кислота, основной ингредиент минерального удобрения, вырабатываемого на фабрике, значилась на отметке «шесть» по принятой шкале. Во всем мире существовало только четыре основных месторождения фосфатов: Германия, Англия, Франция – близ Бордо – и почти недоступная, еле заметная точка на карте – остров Разу. Карлингтонские отложения были богаче, чем все европейские, находились куда ближе, чем Разу.

Пинкни и Тень переживали эйфорию.

– Говорил я тебе, – ликовал Тень, – деньги зарыты прямо в земле!

Пруденс тоже была искренне рада за Пинкни. Уж она-то знала, с каким трудом ему приходится поддерживать семью. Но погруженность Пинкни в дела Карлингтона приводила к уменьшению ее власти. Теперь он не нуждался ни в ней, ни в ее теле, чтобы почувствовать себя счастливым и значительным. Новые интересы поглотили его энергию, предоставили поле деятельности его смелым порывам и заняли все его мысли. Любовь к Карлингтону была в нем сильней любви к какой бы то ни было женщине. Тайные встречи в школьном кабинете становились все реже. На ниву ее необузданного сердца упали семена гнева.

Когда к ней в школу пришли представители Котильон-клуба и сказали, что зал понадобится им для танцев, семена дали крошечные ростки. Наверняка Пинкни участвует в клубных делах. Им придется выбирать другое время, чтобы встретиться наедине. Она пыталась не думать о Пинкни – под руку с Лавинией, а вокруг музыка и смех и все те чарлстонцы, которые с трудом терпят Эдвардсов в течение нескольких часов по воскресеньям. Ревность недостойна и ребячлива, напомнила она себе.

Но когда Пинкни сказал ей, что пригласил на бал Симмонса, она едва не расплакалась. Почему мужчина, хоть и чужак, может переступить черту, которая вырастает в высокую стену перед женщиной? Ее не утешало, что Симмонс вовсе не желает идти на бал.

– Ты, должно быть, спятил, капитан, – сказал он, когда Пинкни вручил ему карточку гостя.

– Возможно, Тень, но только не по этому поводу. Ты отлично повеселишься.

– Еще бы! Где-нибудь в другом месте.

Но с Пинкни невозможно было спорить. Он допекал Симмонса целыми днями и в конце концов нащупал слабость, которой не преминул воспользоваться. Пинкни положил на кровать Джо костюм Энсона Трэдда. Он уже был перешит на паренька. Джо знал, что Пинкни боготворит покойного отца. Нетронутый костюм мог быть отвергнут, но перешитый – уже нет. Отдав должное памяти отца, можно было и другу доставить немного удовольствия. Симмонсу пришлось принять подарок. Подавив дурные предчувствия, он отправился к парикмахеру, побрился и привел в порядок ногти. Выходя из дома, он взглянул в большое зеркало в гостиной – и не узнал себя. Он приобрел солидность. Фрак еще можно было назвать красивым. Паренек приосанился. Его жесткие, выгоревшие волосы были приглажены и смочены маслом, так что он мог теперь сойти за блондина. Недавно пробившиеся спутанные усы были приведены в порядок, а висевшие до подбородка бакенбарды сбриты. Он выглядел как джентльмен.

Лицо Пинкни появилось над его плечом.

– Что скажешь? – Он с гордостью улыбнулся. Вокруг глаз Симмонса собрались морщинки.

– Совру, если скажу, что узнал себя… Стоит ли спорить, если кто-то решит, что в моих жилах течет голубая кровь?

– Перестань болтать, пошли. Я зайду за Лавинией и Люси. Встретимся на крыльце дома по соседству. А сейчас неизвестный зверек, что прячется за креслом, выйдет оттуда и выразит тебе свое восхищение.

Лиззи рассмеялась и выбралась из укрытия.

20

– Как это у них получается, капитан?

– Что у кого получается, Тень?

– Да у всех у них… я имею в виду дам. Они обмахиваются веерами, и строят глазки, и танцуют болтая – как будто им ни до чего другого нет дела. Ведь каждая из них рассталась с половиной имущества, уж я-то знаю. Можно подумать, что их это совсем не беспокоит.

Пинкни взглянул на танцующих. Из длинной бальной залы Каролина-холл вынесли парты и стулья, а пол натерли воском так, что впору было поскользнуться. В дальнем конце зала оркестр из восьми музыкантов, одетых во фраки, восседал на обрамленном цветами возвышении и беспрерывно играл вальсы. Подоконники были усыпаны цветками персика, которые роняли кремовые лепестки всякий раз, как в открытое окно веял бриз. За высокими застекленными створчатыми дверями лакеи в черных фраках разливали фруктовый пунш из двух огромных чаш, стоящих на обоих концах банкетного стола. Стол был уставлен тарелками с крохотными сандвичами. На просторной, с колоннами, веранде, где сейчас находились он и Симмонс, нарядные джентльмены толпились вокруг столика, у которого над огромным кубком пунша, широко улыбаясь, хлопотал Элия. Пинкни закурил тонкую сигару.

– Что ж, Тень, постараюсь ответить, как смогу. Ты сердцем чувствуешь скорей, чем понимаешь. Каждый год, сколько я себя помню, Котильон-клуб устраивал бал в этой зале. Сейчас балы возобновились. Оркестр небольшой, угощение жалкое, дамы в старых платьях и без драгоценностей, но все веселятся. Это потому, что Чарлстон всегда был городом светских удовольствий – в отличие от пуританских обычаев Новой Англии, – а также потому, что мы с уважением относимся к традиции и гордимся своими предками. К тому же за последние два года, когда янки отняли у нас почти все, мы заметили, что с нами остается самое ценное – хорошее воспитание. В книгах по истории это обозначается словом культура, а сейчас это выражается в том, что никто не возьмет со стола более одного крохотного сандвича, стараясь сохранить впечатление, будто угощения достаточно. В прежние времена два-три окорока, две-три груды печенья, несколько галлонов тушеных устриц и полдюжины индеек выставлялись только для начала. Теперь тебе что-нибудь понятно?

Вокруг глаз Симмонса собрались морщинки – так он улыбался.

– Я бы не сказал, что очень понятно, но мне это по душе. – Он указал назад, через плечо, большим пальцем: – Но не думаю, чтобы это кого-то задело.

На улице несколько солдат и броско разодетых горожанок стояли обернувшись в сторону музыки. Пинкни усмехнулся:

– Они досадуют, что мы веселимся. Тем лучше. Давай-ка возьмем немного пунша у Элии. Здесь, на веранде, джентльмены могут покурить, а в пунш Добавлено бренди. А затем нам следует присоединиться к дамам.

Как и ожидал Пинкни, Джо проигнорировал любопытные взгляды, которые украдкой бросали на него молодые девушки. Он неоднократно убеждался, что Симмонс инстинктивно распознает, каково отношение к нему друзей и родственников Пинкни, которых паренек встречал в доме Трэддов. Одно дело Джошуа Энсон и совсем другое – Эмма Энсон. Молодые девицы были не про него. Пинкни и не думал, что его товарищ приобретет вес в обществе. Ему просто хотелось, чтобы он мог пользоваться всем ценным, что город мог ему дать. Оба понимали, что возможности строго ограничены. Симмонс направился прямо к Люси Энсон и неуклюже поклонился ей.

– Тень! Как мило, что ты подошел поговорить со мной. Ты не присядешь?

Пинкни, поклонившись, отошел к Лавинии. Симмонс осторожно примостился на узком сиденье ближайшего к Люси позолоченного стула.

– Вы думаете, эта штука меня выдержит? Люси похлопала его по руке:

– Стулья значительно крепче, чем кажутся. Они выдерживают даже мою свекровь.

Симмонс от неожиданности моргнул. Он и не подозревал, что Люси способна отозваться о ком-либо с ехидцей. Ему редко доводилось видеть эту молодую женщину, и, как правило, в присутствии посторонних она молчала. Люси принадлежала к тому сорту дам, которые ненавязчиво обеспечивают достаточное количество чашек, пока другая леди разливает чай.

– Тебе здесь нравится, Тень?

Джо почувствовал, что вопрос задан искренне.

– С серединки на половинку.

– И которая же половинка тебе по вкусу?

– Самая лучшая. Я никогда прежде не слыхал такой музыки, и никогда еще сам не выглядел так привлекательно. – Он удивлялся собственным словам.

Люси ласково улыбнулась.

– Я благодарна тебе за то, что ты мне доверяешь, – сказала она тихо. – Я понимаю и ценю доверие. И отплачу признанием за признание, если позволишь.

Джо растерялся.

– Да, конечно, – пробормотал он.

– Я хочу, чтобы ты оказал мне любезность. Постарайся держаться так, будто я вскружила тебе голову.

– Но ведь это, госпожа Энсон, и в самом деле так. Люси рассмеялась. Смеялась она звонко, как Лиззи.

– Прошу, не называй меня этим именем. Это мисс Эмма – госпожа Энсон. Я же не зову тебя – мистер Симмонс. Зови меня просто Люси.

Они остановились на «мисс Люси». В ответ на ухаживания паренька Люси ожила, будто засохший сад под весенним дождем. Она была непривычно возбуждена и много и неосторожно болтала.

– Я и не думала, что окажусь здесь, – призналась она, – но мистер Джошуа настоял. Я буду ему благодарна до конца жизни. Я и не догадывалась, как мне не хватало вечеров и общества. Видишь ли, всего один миг я была как те девушки, что сейчас кокетничают и танцуют, а потом сразу стала женой и матерью. Мы с Эндрю были тогда так молоды! А потом война, а потом… Конечно, я эгоистка – хочу танцевать, когда Эндрю даже ходить не может. Вот такая я. Сколько тебе лет, Тень?

– Я точно не знаю.

– Скажи мне. Я никому не проговорюсь.

– Не в этом дело. Я действительно не знаю. Если прикинуть, примерно около восемнадцати.

– Вот так так! А я-то считала себя молодой. Завтра мне исполнится двадцать один год. – Люси поморщилась. – Я чувствую себя виноватой, оттого что должна держать себя как взрослая. Глупость какая! Сижу тут и болтаю с молодым человеком. Это настолько забавно, что может вызвать скандал.

– Скандал? Мисс Люси, но я вовсе не хочу доставлять вам неприятности.

– Не беспокойся! Ты так мил со мной. Я вполне могу тебе доверять и, несмотря на это, озорничать и даже кокетничать. Ведь правда?

– Да, мэм. Потому что кокетства я нипочем не распознаю.

– Ты точь-в-точь как Пинкни. А он-то какой нехороший! Взгляни на этих девушек, даже на дам, что стреляют в него глазами. Он ничего не замечает.

– Но ведь он помолвлен.

– Не будь простачком, Тень. Разве Лавиния похожа на счастливую невесту? Пинкни следует либо дать ей взбучку, либо расстаться с ней завтра же.

Если в зале и назревал скандал, то по поводу поведения Лавинии Энсон. Отец и мать не приглядывали за ней, как на балу святой Цецилии. У девушки кружилась голова от ощущения свободы, того, что вокруг нее увивались мужчины. Пинкни навел ее на мысль о существовании некоей тайны. Лавиния обладала чем-то, чего хотелось им всем. Девушка и сама точно не знала, чем же именно она обладает, но понимание того, что нечто тайное существует и находится в ее власти, придавало ее чарам особый соблазн, в отличие от прочих молоденьких девиц. Лавиния была несведуща в этой области, но кокетство ее не было невинным. Даже взрослые джентльмены невольно обращали на нее внимание. А юноши вились вокруг нее, как мошки вокруг пресловутой свечи. Только Пинкни обладал противоядием. И Симмонс. Сопровождающие девиц дамы были в ужасе.

В результате бал имел необыкновенный успех. Чарлстонцы ничто так не обожают, как хороший скандал. Этого удовольствия они были лишены долгие годы. В разгар суматохи о подопечном Пинкни забыли, а Джо приобрел нового друга.

Паренек, побывав на балу, сделал два весомых вывода. Аристократия его не принимала и не примет, несмотря на рекомендации Пинкни. И во-вторых, превосходная одежда внутренне меняет человека. Он поклялся себе, что не будет больше принимать приглашений от чарлстонцев, а при случае купит отличный костюм, как бы дорого он ни стоил.

Всю ночь Пинкни и Симмонс не спали. Проводив Лавинию и Люси, они переоделись и на наемных лошадях, при лунном свете, отправились в Карлингтон. На полпути от города начало моросить, но дождь не мог охладить их пыла. Прибыли они, когда уже наступил туманный рассвет. Они сидели на краю ямы, и капли дождя стекали с полей их шляп. Друзья попивали виски из фляжек, провозглашая начало фосфатной компании «Трэдд – Симмонс». Разделение труда было оговорено заранее. Пинкни поставляет сырье, Тень продает.

– Тяжелые времена позади, – выкрикнул Пинкни прямо в небо, – теперь нас ничто не остановит.

Небеса, казалось, приняли его вызов. Дождь, начавшийся рано утром, с короткими перерывами лил в течение последующих трех месяцев. Никто из старожилов чарлстонцев не помнил такой сырой погоды. Посевы гороха и бобов гнили, затопленные морями ила, в которые превратились поля. Более поздние посадки не могли быть произведены. Городские водостоки не справлялись с нахлынувшей массой воды. В полнолуние вода поднялась вровень с набережной и затопила некоторые улицы. Люди были вынуждены пользоваться лодками. Нечего было и думать, чтобы приняться за дело. На дорогах грязь была по пояс, а вздувшаяся река Купер несла множество топляков: вода подмывала берега, и деревья с корнями падали в волны. Пинкни оказался запертым в городе, хотя дома ему не сиделось. Большую часть времени он проводил в старом пороховом магазине на Каберленд-стрит. Там был арсенал драгунов. Пинкни встречался с друзьями, которые так же бегали от своих домашних. Старые приятели могли не скрывать здесь своих чувств. Пинкни часто брал с собой Стюарта. Клуб во дворе Алекса Уэнтворта затопило, а встречаться в доме миссис Уэнтворт им не позволяла. И другие матери тоже, включая Мэри Трэдд. Восемь таких больших шумных мальчишек – это чересчур.

Вот почему Стюарт сопровождал драгунов, когда их направили усмирять мятеж. Мальчишки чуть не умирали от зависти.

Одним из опаснейших районов города было переплетение улиц, возле доков. Негры жили там по четыре-пять человек в одной комнате в старых, полуразрушенных лачугах. Скученность не так страшна, когда вся жизнь проходит во дворе или на улицах. Но невыносимо неделю за неделей тесниться всей семьей под протекающей крышей. Поначалу негры, как и белые, молили Господа о помощи. Но вскоре приверженцы примитивных древних религий заставили прислушаться к своему голосу. Внушающие ужас старухи – колдуньи, знахарки, ведьмы – знали ответ. Причина дождя – русалка, которую аптекарь Тротт заточил в склянке с водой. Нашлись свидетели, которые поклялись, что своими глазами видели русалку, совсем живую. Мужчины и женщины похватали палки, и взбешенная толпа зашлепала по воде по направлению к аптеке. Они должны отпустить водяную тварь, а иначе родная ей стихия сама освободит ее, смыв с лица земли целый город.

Драгуны прибыли слишком поздно, чтобы спасти стеклянные кувшины и бутыли. Все было разбито вдребезги. Но они успели предотвратить убийство доктора Тротта: нашли и показали всем «русалку» – маленького морского конька в банке со спиртом. Стюарт давно не испытывал такого восторга.

Из всех обитателей дома Трэддов Симмонс наиболее страдал из-за дождя, но меньше всех обнаруживал свое недовольство. Он шутил с Лиззи, сопровождая ее в школу и обратно, когда Митинг-стрит превращалась в поток. После школы Лиззи мучила его, заставляя читать ей вслух романы Вальтера Скотта, пока она баюкала на коленях медвежонка. Часами паренек сидел с Пинкни, строя планы и набрасывая чертежи месторождения. И все это время ему было не по себе. В сельской местности, вдали от Чарлстона, дождь не лился с такой силой и не был таким затяжным. Но он представлял угрозу для посевов хлопка, а не будет хлопка – не будет работы у посредников и не будет денег, чтобы вложить их в развитие Карлингтона. Симмонс решил, что не будет брать чужаков в долю. Иначе с компанией «Трэдд – Симмонс» обойдутся так же немилосердно, как и с фермерами. Но все, что ему оставалось, – это ждать.

В июне выглянуло солнышко. Зазвенели колокольчики наемных повозок, и кусты залитых водой роз вновь расцвели. Пока армия и саквояжники жаловались на высокие цены на продукты, которые доставляли по сияющим рельсам недавно отстроенных трех железных дорог, суровые чарлстонцы испытывали гордость оттого, что пережили еще одно потрясение. Пищей им служила горькая кормовая капуста, которую раньше ели только негры. Ничто не могло бы истребить кормовую капусту, даже библейский потоп. И ничто не могло истребить чарлстонцев. Кормовая капуста прочно вошла в рацион и негров, и белых – даже когда все вернулось на круги своя.

Симмонс стойко отвергал уговоры Пинкни поехать в Карлингтон – по суше или рекой. Он объявил, что ему надо срочно повидать отца, и, прихватив с собой небольшой баул и мешок с зерном, отправился поездом на север от города. Необходимо было выяснить, что случилось с хлопком.

Наскоро предпринятая поездка оказалась поворотным пунктом во всей его жизни. Он обнаружил, что хлопок от дождей почти не пострадал. Помимо этого, Симмонс познакомился с новыми городами, возникшими в течение последней зимы.

Три причины породили их: новая железная дорога, близость реки Элисто и фабрики, выстроенные дальновидными людьми на доходы, полученные во время войны. Теперь не было необходимости везти хлопок на побережье и затем переправлять в Англию, где из него сучили нитки и ткали полотно. Прядильные фабрики принимали хлопок сразу после очистки, и корабли отправлялись с бобинами ниток, которые стоили втрое дороже, чем тюки необработанного сырья.

Производство ниток обходилось дешево. Обедневшие фермеры, устав бороться с землей и небесами, чтобы вырастить хлопок ради обогащения посредников, выстраивались в очередь, желая получить работу на фабрике. Десятичасовой рабочий день казался им безделицей в сравнении с трудом земледельца. Их поселяли в только что отстроенных двухкомнатных хижинах, сложенных из сосновых бревен. Они могли праздновать субботний вечер с соседями и петь в церкви по воскресеньям. Не требовалось ни работать по воскресеньям, ни доить корову. В лавке при фабрике продавалось молоко. Рабочие могли купить все что угодно – расходы записывались на их счет. Жалованье их переводилось управляющему лавкой для вычета трат. Кое-что из денег оставалось, ими можно было распоряжаться по своему усмотрению. Люди не сознавали своей зависимости, а если и сознавали, мало о том беспокоились. У самогонщиков можно было купить зелья, чтобы весело провести субботний вечер и опохмелиться в воскресенье.

Симмонс провел в пути два дня. В рабочем комбинезоне, на наемных мулах он разъезжал вверх и вниз по реке, пока не обнаружил то, что искал. Земля была плоской, течение реки – прямым и быстрым. Здесь не требовалось насыпи, чтобы построить подъездную ветку. Симмонс приобрел три двадцатиакровых фермерских участка по два доллара за акр. Жившим здесь семьям он благородно разрешил пользоваться землей до того времени, когда им придется отсюда уехать. Покупку фабричного оборудования он отложил до тех дней, когда посредничество принесет ему достаточно денег. В Чарлстон он вернулся с пустыми карманами и большим кувшином кукурузного виски.

Джо рассказал Пинкни о фабричных городках, которые ему довелось увидеть, но умолчал о своем намерении построить фабрику. Он знал, что рисовые плантаторы Чарлстона, заслышав о выращенном на красных глинах хлопке, с презрением отворачивают свои патрицианские носы. Они не могут слышать ни о чем, кроме прибылей, которые когда-то получали дельцы, перепродающие хлопок; до войны заниматься посредничеством не считалось постыдным для джентльменов, которые никогда не видели ни как хлопок выращивают, ни как он выглядит, – даже на складах на Бэй-стрит. Симмонс описал Пинкни райский сад, в котором живут рабочие, избавленные от заботы о том, как распорядиться собственной зарплатой. Пинкни, который разделял патерналистские взгляды рабовладельца отца, воспринял все это как совершенный образец для устройства жизни и быта наемных рабочих в Карлингтоне. Джо мрачно согласился с ним. Позже он отыщет белого управителя для лавки. Пинкни взволнованно поддакнул ему. Он разделял все предрассудки своего класса, не сознавая, что они ему свойственны, или не подозревая, что это предрассудки. Конечно же, следует нанять белого. Негры не смогут должным образом вести книги учета и не станут работать по многу часов подряд. Джо отыщет нужного человека среди тех, что живут в отеле. Никто из чарлстонцев, Пинкни это знал, не станет работать продавцом, даже под угрозой голодной смерти. Но он не стал вникать в частности. Ему хотелось поскорей отправиться в Карлингтон.

21

Отъезд Пинкни нарушил привычное течение жизни в доме Трэддов. Визиты Эдвардсов, приходивших дважды в неделю, вынужденно прекратились. Мэри оплакивала возникшую в ее жизни пустоту. Пруденс страдала молча и более глубоко. Они с Пинкни поменялись ролями. Теперь она поминутно ждала его, а он назначал время тайных свиданий. Пока шли дожди, Пинкни маялся от напряженного ожидания, и их встречи участились. Пруденс постоянно была словно в лихорадке. А потом он уехал.

В доме Энсонов также ощутили отсутствие Пинкни. Его визиты к Лавинии почти прекратились, но он по-прежнему был верным другом Эндрю и заглядывал к нему хотя бы ненадолго каждые два-три дня. Эндрю продолжал свои занятия науками, и Пинкни неизменно подбадривал его. С отъездом Пинкни Эндрю забросил книги. Это было тяжелым ударом для его отца и жены. Джошуа и Люси не могли ни заставить его заниматься, ни внушить ему веру в себя.

– Эгоист, – ворчала на Пинкни Эмма Энсон, показным гневом стараясь заглушить беспокойство о сыне.

Лиззи плакала и никого не слушалась. Джо мог бы заменить ей отсутствующего брата, но его никогда не было дома. Он постоянно уходил по делам. Когда Софи гуляла с девочкой в парке, Лиззи назло ей старалась испачкаться как можно больше.

Однажды в жаркий полдень Софи предложила своей подопечной запретное удовольствие. Вместо того чтобы идти в парк, они сели в наемную карету. Лиззи только однажды каталась в замечательной красной повозке вместе с Пинкни, но тогда они проехали всего пять кварталов от парка до Брод-стрит. Девочка забралась в карету вместе с Софи и завизжала от восторга, когда возница зазвонил в колокольчик и хлестнул лошадей поводьями. Карета остановилась у Брод-стрит, и Лиззи с сожалением вздохнула. Но Софи велела ей сидеть на месте. Путешествие еще не закончилось. У девочки глаза расширились от изумления. Вот так приключение! Она никогда не бывала дальше Брод-стрит, служившей границей жилых кварталов, с тех пор как Трэдды уехали с Шарлотт-стрит два года назад.

По мере того как повозка медленно продвигалась по Митинг-стрит, удивление девочки все возрастало. Повсюду царила деловитая суета. По тротуарам спешили толпы людей. По обеим сторонам улицы возводились новые дома, и молотки стучали так громко, что ей пришлось заткнуть уши. Мужчины и женщины торопливо садились в карету и так же торопливо покидали ее. Только две женщины с ярко-розовыми щеками, в платьях, украшенных бусинами и перьями, видимо, никуда не спешили. Лиззи смотрела на них во все глаза, пока грубая рука Софи не закрыла ей лицо и карета не проехала мимо.

Доехав до угла, карета свернула налево. Лиззи испуганно уставилась на зубчатые стены и башни крепости. На учебном плацу маршировал один из расквартированных там армейских полков, барабанной дробью отбивая шаг. Столпившиеся вокруг площади зеваки смотрели, устрашенные, на воплощение грубой силы. Девочка пришла в ужас. Она сжалась в комочек и придвинулась как можно ближе к Софи. На дальнем конце площади карета остановилась, и Софи велела ей выходить.

– Нет, я не хочу, – заплакала Лиззи.

Софи, крепко ухватив ее за предплечье, высадила девочку на тротуар. Их обступила толпа.

Расталкивая людей одной рукой и держа Лиззи, будто в тисках, другой, Софи прокладывала перед собой тропу. Лиззи едва держалась на ногах и сквозь слезы не видела ничего, кроме расплывающихся цветных пятен. Она чувствовала, как ее давят горячие тела, отвратительно пахнувшие потом и дешевым виски. Чьи-то грубые руки дергали ее за пояс и за ленточки соломенной шляпки. Хриплые голоса обменивались мнениями по поводу ее рыжих волос и белого личика. Девочка еле дышала.

Софи потащила ее прочь от людей – по неровным булыжникам Кинг-стрит, затем вдоль пустого тротуара. Вдруг служанка остановилась.

– Глянь-ка туда, – велела она страшным шепотом, указывая через улицу.

На противоположной стороне, посреди площади, поросшей выжженной травой, высилась кирпичная стена. Огромные железные ворота со скрещенными копьями на фризе стояли открытыми. Взглянув сквозь них, Лиззи увидела огромное каменное здание. Девочка не могла оценить ни красоты его пропорций, ни плавного ритма колонн портика. Здание выглядело угрожающе и подавляло ее. У Лиззи закололо в груди, она начала задыхаться. Софи грубо встряхнула ее.

– Брось выламываться, – прошипела она. – Ты дурная девочка, и я привела тебя сюда показать, что случается с такими гадкими девочками, как ты. Это сиротский приют, и в нем живут нехорошие дети. Знаешь, чем их кормят? Я тебе скажу. Раз в день им дают холодную мамалыгу и воду. А кто провинился и вовсе не кушает. Спят на полу, такие вот гадкие девочки, как ты, и ноги им обкусывают тараканы. Сюда отошлет тебя твоя мама, если ты не перестанешь пачкать платье и не будешь меня слушаться. Ты меня слышишь?

Лиззи, задыхаясь, хватала воздух ртом. Софи вывернула ей руку:

– Тебе говорят, ты слышишь меня? Лиззи кивнула.

– Тогда пойдем домой. И никому не говори, что я возила тебя в карете, не то придут солдаты и заберут в приют.

Лиззи без чувств упала на тротуар.

– О Иисусе! – простонала Софи.

Схватив Лиззи на руки, Софи заторопилась назад по Кинг-стрит. Она держала девочку на коленях, баюкая трясущееся тельце и бормоча молитвы. Прежде чем они добрались до дома, к Лиззи вернулось сознание. Увидев, что карета пересекает Брод-стрит и кругом знакомые места, Лиззи вздохнула свободней.

– Софи, я буду хорошей, – сказала она. – Пожалуйста, не вози меня туда больше. Я буду слушаться, обещаю.

Спустя несколько дней Мэри Трэдд заметила, что в доме стоит непривычная тишина.

– Я думаю, Пинни ужасно портит Лиззи, – сообщала она своим приятельницам. – Лиззи стала вести себя значительно лучше после его отъезда.


Пинкни отсутствовал около четырех месяцев. Мэри слала безумные письма и передавала словесные наказы вернуться домой всякий раз, как Симмонс отправлялся в Карлингтон – взглянуть, как там продвигаются дела, и сообщить о произведенных им закупках, а Пинни всякий раз, и на словах, и в записках, вежливо отказывался приехать.

Мать нуждалась в его поддержке – события в городе требовали от чарлстонцев крайнего мужества. Деньги, полученные за продажу земли или драгоценностей, были на исходе. Железная хватка бедности стала еще суровей по причине возросших цен, так как зерна было мало, а число саквояжников с толстыми кошельками значительно увеличилось. Труднее всего приходилось женщинам, у которых мужья не вернулись с войны. У них не было средств, чтобы выжить, если только более богатые родственники не брали их к себе, – а нередко из гордости они отказывались быть обузой. Но, как случалось всегда, сплоченность общества способствовала выживанию. Утрачено было почти все, помимо бодрости духа. Обе госпожи Сноуден, вдовы, заложили свой дом, чтобы взять в аренду красивое, прочное здание на Брод-стрит. Раньше там была небольшая гостиница, вместо которой они открыли Конфедератский приют для матерей, вдов и дочерей воинов-конфедератов. И каждый чарлстонец, даже если он едва сводил концы с концами, ухитрился внести свою лепту в открытие приюта.

В сентябре Сиклз покинул город, а вместо него прибыл генерал Е. Р. С. Кэнби. При нем притеснения значительно ужесточились. По его приказу комендантский час соблюдался самым строжайшим образом, без исключений. После девяти часов арестовывали даже дам с их кавалерами, которые возвращались с «голодных вечеров». Задержанные представали перед военным судом в здании стражи или в тюрьме на углу Брод– и Митинг-стрит. Клуб драгунов вместо просьб получал от генерала приказы: чарлстонские ветераны вынуждены были либо терпеть, либо оставить без охраны жилые кварталы, тогда как в городе становилось все опасней, потому что Объединенная лига усиливалась с каждым днем. В довершение всего Кэнби неосознанно нанес удар всеобщей стойкости. Он осмотрел апартаменты Сиклза в доме Джулии и решил, что они недостаточно роскошны для него. Для себя и своей супруги он приглядел дом Майлза Бретона. Вооруженная стража у дверей была постоянным напоминанием, что даже старый город не принадлежит жителям. Салли Бретон вынуждена была отправиться в Англию вслед за мужем.

– Ты мне нужен, Пинни, – взывала Мэри, но он не мог исполнить ее просьбу. Он трудился в Карлингтоне ради того, чтобы выжила семья. И он работал в одиночестве, ибо никто не должен был знать об отчаянии, которое побуждало его изрыть землю, кормившую Трэддов и дававшую им последнее тихое пристанище. Помимо прочего, Пинкни скрывал от всех жесточайшие приступы болотной лихорадки, которую он подхватил в середине лета.

Приступы случались регулярно, каждый третий день, и он приурочил визиты Симмонса ко дням, когда был здоров. В дни болезни он начинал работать на рассвете и к полудню, почувствовав озноб, успевал добраться до раскладной кровати, прежде чем лихорадка начинала трясти его так сильно, что он был уже не в силах двигаться. Кудио укрывал его дрожащее тело толстыми одеялами и, когда озноб сменялся сухим жаром, омывал его пылающую кожу и поил водой из тыквенного кувшина, утоляя жажду. Когда Пинкни начинал потеть, с лица старого негра исчезало озабоченное выражение, и он засыпал на кровати, стоявшей рядом. Вскоре его храп смешивался с частым, лихорадочным дыханием Пинкни, спавшего изнуренным сном.

Однажды в ноябре Джо нагрянул неожиданно – с контрактом, означавшим завершение предпринимательских хлопот, и бутылкой шампанского. Подготовительные работы были закончены. Надо отпраздновать, а потом они начнут выдавать продукцию.

Едва войдя в дом, паренек услышал бессвязный бред. Кудио выбежал в холл, чтобы остановить его, но Симмонс, отстранив старика, стремительно вошел в длинную темную комнату, в которой некогда Энсон Трэдд заключил договор со своим сынишкой насчет чернильницы. Пинкни, увидев товарища, попытался сесть, но слабость оказалась непреодолимой для его воли. Он откинулся на запачканное полотно раскладушки, и зубы его застучали. Пинкни был бледен, как мертвец, с синими кругами вокруг запавших глаз. Тонкая кожа, казалось, была плотно натянута, нос и скулы выступали как лезвия ножей. Джо опустился возле товарища на колени и взял его за руку. Рука была тонкой и бледной, ногти отливали голубым.

– Боже! – простонал паренек. – Он умирает.

– Нет, нет, мистер Тень, – возразил Кудио. – Позаботьтесь о завтраке, не тревожьтесь.

Симмонс ему не поверил. Он стоял на коленях подле Пинкни, пока кровать не перестала трястись. Потом он мерил шагами освещенную лампой комнату, мучимый тревогой, пока Кудио привычно хлопотал вокруг стонущего от жажды Пинкни. Когда лихорадка отступила, Пинкни был слаб, но сохранял ясность ума.

– Какого дьявола ты сегодня притащился? – спросил он.

Джо бросился к нему. Пот лился с Пинкни, пропитав одежду и волосы.

– Удивляешься, почему я отказался от простыней и подушек? – улыбнулся Пинкни. – Что ты смотришь, как старая бабуся? Все в порядке. Просто небольшой озноб.

– Ты уверен?

– Уверен. А теперь мне надо немного отдохнуть. Пусть Кудио найдет для тебя кровать и одеяло.

Пинкни закрыл глаза и немедленно погрузился в тяжелый сон. Симмонс прикрутил фитиль лампы. К Пинкни вернулся румянец, кожа была влажной и прохладной. И все же Джо просидел возле друга прямо на полу всю ночь. К утру глаза у него слипались и все тело ныло от неудобного положения. Пинкни проснулся на рассвете полный сил, что подействовало на его друга раздражающе.

– Что с тобой приключилось? – недовольно спросил он.

Пинкни рассмеялся.

– То же, что всегда, когда я ищу приключений на свою голову, – ответил он. – Сначала я действую, а уже потом расплачиваюсь. Никогда не думал, что подцеплю лихорадку. Я знал, что белые страдают от нее летом, но не хотелось откладывать начало работ. С работами я не промедлил, зато подхватил лихорадку.

– Ты из лекарств что-нибудь принимаешь?

– Да. У меня была хинная корка, но я ее всю использовал.

– Хватит валять дурака. Я увезу тебя отсюда.

Так он и поступил, несмотря на яростные возражения Пинкни. Фактически работа в Карлингтоне была уже завершена. От котлована в верхнем слое известковой глины родственниками Кудио были отведены узкие длинные канавки, которые углублялись по мере залегания отложений. Выяснилось, что мергель ограничен западным периметром, но целыми акрами тянется к северу и югу. Дом располагается неподалеку от его восточной границы, но там Пинкни не хотелось копать: отложения проходили и под фундаментом.

Починили все бывшие хижины рабов, а в доме в трех комнатах застеклили окна и законопатили щели. Бывшую столовую снабдили прилавком и полками – для припасов; рабочих ждали к первому января. Пока еще никого не наняли. В сельской местности к старым традициям добавилась еще одна. Первый день нового года праздновался неграми как День Освобождения. Утром они давали работодателям положительный либо отрицательный ответ. После заключения сделки предприниматель должен был устроить для рабочих праздник с угощением и фейерверком.

Симмонс уже закупил кирки, лопаты, веревки, тачки и сети – сколько было необходимо. Они будут храниться на складах в Чарлстоне, пока Кудио и его помощник не построят баржи, чтобы перевезти груз в Карлингтон.

– Следует предложить управляющему лавкой что-нибудь поудобнее, чем раскладушка, – заметил паренек. – Возможно, мисс Джулия не пожалеет для тебя кровати и стола.

– Тетя Джулия? Да она не расщедрится даже на доброе слово.

– Расщедрится. Ей вернули ее дом в городе, и Стюарт говорит, что он забит мебелью, как в гостинице. Попроси ее хорошенько. Она будет в городе на следующей неделе.

– О Господи! Тогда я наверняка остаюсь.

– Ничего не выйдет.


Доктор Тротт, прославившийся как похититель русалки, снабдил Пинкни хинином отличного качества.

– Не более тридцати горошин в день, – сказал он, – или вы отравитесь.

Пинкни согласился, принял пятьдесят, И приступы лихорадки прекратились.

Что ни день, Пинкни был чрезвычайно занят. Ему надо было взглянуть на оборудование для Карлингтона, навестить своих друзей, побыть с семьей. Необходимо было повидать тетку и Лавинию. Обе припасли для него сюрпризы.

Лавиния хотела, чтобы он назначил день их свадьбы.

– Мы с тобой помолвлены уже четыре года, Пинкни, – сказала она, с напускной скромностью опустив глаза. – Я понимаю, почему это длилось так долго. Папа объяснил, что ты должен был стать на ноги, чтобы быть в состоянии прокормить семью, и все такое. Я тебя за это очень уважаю и люблю еще больше. Но мне так тяжело было наблюдать, Пинкни, как ты работаешь до изнеможения, и все полагаются на тебя, и обманывают тебя, а ты словно не замечаешь. Как мне хотелось все это время быть с тобой рядом, чтобы разделять с тобой трудности и заботиться о тебе. Я извелась от беспокойства за тебя. Вот отчего я была такой злой и грубой. Ты ведь знаешь, что я сама не верила собственным глазам.

Большие голубые глаза девушки смотрели на него умоляюще. Длинные ресницы были влажными от слез. Пинкни пробормотал что-то невразумительное. Лавиния обвила свои нежные обнаженные руки вокруг его шеи и запечатлела на его щеке девический поцелуй.

– Мой ангельский супруг, – шепнула она ему, – я знаю, что ты не будешь на меня сердиться. И я никогда, никогда не буду сердиться на тебя – ни за что на свете.

Девушка разомкнула руки и прижалась к его плечу, с улыбкой глядя на него снизу вверх. В уголке ее рта гнездилась красивая ямочка.

– Папа говорит, ты молодец, что решил продать янки какую-то старую каменоломню. А это значит, что нам теперь можно пожениться. Я самая счастливая девушка на свете.

Пинкни ухватился за последнюю соломинку.

– Я должен поговорить с твоим отцом, – сказал он.

– Да, конечно. Но только не сейчас, дорогой. Он и мама только что завершили переезд на Шарлотт-стрит, и он зол, как шершень, на янки за разгром, который они там учинили. Я стараюсь проходить мимо него на цыпочках, он ворчит, будто старый медведь.

Отсрочку Пинкни воспринял как временное облегчение. Он согласился подождать, когда к Джошуа можно будет подойти без опаски, не понимая, что тем самым соглашается на брак с Лавинией.

Через несколько дней он увидел Джошуа Энсона, но поговорить не представилось случая. Оба стали невольными свидетелями перепалки между Эммой Энсон и Джулией Эшли. Пинкни сопроводил свою тетушку на Шарлотт-стрит в тот же самый день, как она вернулась из Барони. Пока они ехали, Джулия выложила ему новость, которая позднее привела в ярость ее подругу. Джулия не хотела жить в своем старом доме, она собиралась его сдавать.

– Я зашла туда, как только янки вернули мне его, и решила, что поступлю именно так. Дожди погубили мой рис, и я нуждаюсь в деньгах. К тому же в течение всего года я живу в Барони. Но главное, город изменился. Никто не желает жить в верхней части, кроме негров и белых голодранцев. Я подыщу тех, кто сможет платить. И найму агента, который бы следил, чтобы плата поступала исправно. В каждой комнате будет жить семья, белые – в доме, черные – в пристройках.

Когда она повторила то же самое Эмме Энсон, завязалось сражение, и мужчины оказались бессильными наблюдателями. Мистер Энсон не мог спорить со своей женой.

– Джошуа подарил мне этот дом ко дню свадьбы, – заявила Эмма. – Мы жили здесь, пока янки не отняли его у нас. Теперь они возвратили его, и я проживу здесь столько, сколько мне отпущено, потому что это мой дом.

Но Пинкни не мог ничего возразить своей тетушке, даже если бы осмелился. Город меняется. Джулия Эшли не первая, кто превращает свой дом в трущобы. Преследуемые бедностью и потрясениями, чарлстонцы постепенно сплачивались все тесней. Старый город, который неоднократно страдал и от человека, и от стихий, стал для них убежищем. Чарлстонцы почти неосознанно перемещались за линию, где первые горожане возвели крепостную стену, – Брод-стрит. Севернее этой улицы город принадлежал чужакам. Южнее Брод-стрит всегда был настоящий Чарлстон. Горожан не победить, пока они верны своим традициям. Но их легче всего соблюдать там, где они взяли свое начало.

Пинкни закрыл книгу учета, которую внимательно изучал, и спрятал ее в ящик письменного стола. Фосфатная компания «Трэдд – Симмонс» имела положительный баланс, достаточный для выплат жалованья за первые три месяца нового года. В другом конце комнаты Лиззи закрыла прочитанную книгу и взялась за новую. Пинкни тихо вздохнул. Он презирал себя за депрессию, которую испытывал из-за больших доз хинина. Он должен чувствовать себя счастливым. Вскоре Карлингтон будет приносить регулярный доход, и тогда беспокойствам Пинкни конец. Лиззи теперь не так нежна с ним, зато она перестала пугаться и необыкновенно хорошо себя ведет. Стюарт теперь почти заменил для него Лиззи – он увязывается за старшим братом по пятам, когда Пинкни идет в Арсенал поболтать с друзьями; порой он часами ждет, когда Пинкни направится туда. Вокруг Джулии теперь не вспыхивают ссоры, чего он опасался. Она стойко перенесла потерю риса и оптимистически рассуждает о посадках шестидесяти восьми сортов растений. После одинокой жизни на плантации она наслаждается городским обществом, и в ее компании не так уж плохо. Пинкни почти позабыл, какой умной и интересной может быть его тетушка. Они вспоминают о Лондоне и о книгах, которые он когда-то с удовольствием читал. Он бы забыл и это, если бы Джулия не напомнила ему. Тетушка на удивление много знала о посадках риса и могла говорить о нем часами. Некогда Пинкни знал, что в будущем ему предстоит стать хозяином рисовой плантации в Карлингтоне. Теперь эта мечта сделалась неосуществимой. Он с интересом слушал рассказы Джулии о Барони, о прежней жизни на плантации, будто заново видя перед собой прежний Карлингтон, когда он был еще слишком юн, чтобы понимать происходящее вокруг.

Что касается Мэри, она сияла от счастья. Ее любимый красивый сын дома, и он стал еще привлекательней, чем прежде, – бронзовый от загара, с мускулами, налившимися от рытья траншей. Мэри с гордостью опиралась на его руку во время прогулок. А когда они бывали дома, она вновь могла принимать Эдвардсов.

И Адам, и Пруденс переменились. Девушка держалась настороженно, а ее отец трогательно счастлив возвращению в дом Трэддов. Его глаза с теплотою устремлялись на Мэри, что же касается его дочери, она отчужденно не смотрела ни на кого.

Пинкни почувствовал, как озноб пробежал у него по спине. «Черт, – подумал он. – Я, кажется, забыл принять лекарство». Он достал из кармана хинин и проглотил несколько горошин, морщась от горечи. С колокольни Святого Михаила донеслось четыре удара.

– Четыре часа, – провозгласил сторож, – все в порядке.

– И будет еще лучше, черт побери, – вслух сказал молодой человек, забыв о присутствии Лиззи. Но он не мог забыть о том, что скоро его свадьба.

22

На следующий день Пинкни почувствовал себя значительно лучше. До самого вечера он успешно проработал на складе и вернулся домой в приподнятом настроении. Дома он застал переполох. Мать суетилась, как пресловутая несушка. Как всегда по средам, Стюарту пора было отправляться в танцкласс. Ванна с водой стояла наготове, а мальчишка исчез.

– Сейчас только шесть часов, мама. Он успеет вернуться вовремя, – сказал Пинкни.

Но Мэри не слушала его.

– Что это за мальчишка? Когда надо, так его и нет. Стюарт! Иди сейчас же сюда! – позвала она, выглянув на лестницу.

Но Стюарт был слишком далеко, чтобы услышать голос своей матери. Ранние зимние сумерки способствовали членам мальчишеского клуба во все более смелых вылазках. Прячась в развалинах старых домов и незавершенных постройках, они распространили свои набеги вплоть до Крепости, обиталища Объединенных Сил.

Алекс предводительствовал, зато Стюарт разрабатывал планы. Мальчишки забрались в нелепое, еще незавершенное строение, которое крикливый плакат объявлял «лучшим в обеих Каролинах рынком сухого товара». Стюарт смотрел вниз, трепеща от волнения. Их вылазки на крыши последнего квартала почти завершились. Сегодня они разведают, где находится убежище, которое позволит незаметно проникнуть на площадь. Они будут следить за часовыми и вычислят время обхода по часам Алекса. Нестерпимо долгий период приготовлений закончится.

Завтра руководить будет он, Стюарт. Он, как всегда, будет околачиваться возле Арсенала. Он не знает точно, кто будет стоять на часах. Но Пинкни завтра там не будет. Стюарт, прикидываясь несмышленышем, примется докучать часовому. Затем, когда все рассеются по плацу, он украдет порох, пробравшись за спиной у часовых.

Мальчишки будут ждать его в клубе – его, а не Алекса. Они успеют сделать бомбу до того, как пора будет возвращаться домой к ужину. Затем наступит главный момент. Проследовав по маршруту, который они разведали, мальчишки дождутся, когда караул отойдет от дверей, подбегут и бросят бомбу прямо в окно. На площади негде спрятаться, но все случится так быстро, что янки не успеют их схватить.

– Стюарт! Скорей, сюда идут.

Алекс дернул его за лодыжку. Стюарт, очнувшись от героических грез, взглянул вниз. Алекс был уже на мостовой.

– Давай! – крикнул он, повернулся и побежал. Стюарт повернулся на звук песни. Прямо под ним кучка негров маршировала, распевая хриплыми голосами: «В могиле Джон лежит, гниет…» Пламя факела, который они несли над головами, отбрасывало причудливые тени. Стюарт похолодел.

– Эй! Кто там? – Факельщик остановился. – Что за птичка с красной головкой?

Он поднял факел. Свет озарил Стюарта. Мальчик попятился.

С яростным ревом негр проломился сквозь тонкую загородку стройплощадки. Ноги Стюарта почти коснулись земли, когда верзила схватил его за шею и подтащил к свету. Факел горел прямо над его головой.

– Взгляни-ка, кого я поймал, – ухмыльнулся негр. – Маленький бакра.[1] Что ты здесь делаешь, белый детеныш? Разве ты не знаешь, что ночь – для нас, негров? Или мамуля не запретила тебе выходить, когда темно?

– Он не слушается мамулю, – сказал другой, склонившись над пытающимся вырваться Стюартом. – Такой негодник! Папуле следует его за это высечь.

– Папуля, наверное, убит на войне, – заявил факельщик с леденящей душу усмешкой. – Солдаты схватили папулю и поджарили его на вертеле.

Он ткнул факелом в голову Стюарта. Мальчик почувствовал, как жжет ухо и щеку. Негр, который держал его, отстранил факел.

– Не обижай малыша, Тоби. Маленький бакра заслуживает порки, только и всего, небольшое дисциплинарное взыскание. Его некому наказать, так мы поучим его как следует. Ведь когда-то и они учили нас.

Стюарта подзатыльниками втолкнули в центр нетерпеливой толпы. Удары обрушились на него со всех сторон, поражая грудь, лицо, уши, почки, глаза, рот. Тупой звук тумаков вскоре сменился тошнотворным брызганьем. Пятна крови беспорядочно усеяли чистенькие доски строительной загородки. Сквозь звон в ушах Стюарт услышал топот и крики. Его отпустили, и он упал на землю. Спасен. К нему пришли на помощь. Он попытался открыть заплывшие, залитые кровью глаза. Свет факела упал на лицо, которое, как ему казалось, он помнил. Черты его расплывались и выглядели странными, но Стюарт почувствовал радость.

– Алекс, – попытался сказать он.

Тяжелый удар обрушился на его череп – и мир померк.

Элия торопливыми шагами вошел в Аречер-холл. Он с удовольствием отметил, что народу собралось вдвое больше, чем обычно. Много новичков записалось сегодня вечером. Элия состоял в Объединенной лиге около года и гордился возрастающим влиянием ее главаря. У бакра не будет такой силы. С тех пор как мистер Пинкни и мисс Джулия вернулись, он осторожно прислушивался к политическим разговорам, возникавшим за обеденным столом Трэддов. Они уже оставили надежду предотвратить принятие новой конституции штата Южная Каролина, которая будет подписана в Колумбии в январе. Элия знал, что за этим последует. Негры получат право голоса. Они будут учреждать законы. И никогда уже не сделаются рабами. Все, что требуется от него, – это проголосовать за республику. Так велят в Объединенной лиге.

Он приветствовал друзей, с которыми познакомился на собраниях, и они объяснили ему причину сегодняшней многолюдности. Папаша Каин собирается выступить. Элия всплеснул руками. Он повсюду слышал это имя, но папаша Каин постоянно разъезжал по штату с речами, и Элии не доводилось его увидеть. Он протиснулся в глубь комнаты. Там было сооружено возвышение, украшенное звездами и полосами, на фоне которых были изображены раскрытая Библия и тексты Конституции и Декларации Независимости. Элия постарался подойти как можно ближе. Папаша Каин наверняка будет стоять здесь, говоря речь.

Элия услышал, как двери закрыли и заперли, и сердце его учащенно забилось. Таинственная обстановка собраний была чрезвычайно волнующей: особые знаки, которыми члены. Лиги обменивались, встречаясь на улице, быстрый шепот ночью через окно, когда ему сообщали день и час новой встречи. Но лучше всего был миг, который вот-вот должен был наступить. Он чувствовал, как в битком набитом зале нарастает возбуждение. И вот началось. Все лампы как одна погасли. За возвышением зажгли Огонь Свободы. Все захлопали, затопали и запели: «В могиле Джон…»

Высокий, сильный голос, перекрывая общий рев, зазвенел из тьмы возле огня. И вдруг рослый человек в ярко-алой одежде рывком шагнул из тени на свет. Это был папаша Каин. Он поднял руки, и рукава его заколыхались как языки пламени.

– Иисусе, – простонал Элия. Он вглядывался с таким напряжением, что глаза готовы были выскочить из орбит.

– Братья и сестры! – Голос был сильным, но тон его был теперь несколько ниже. – Знаете ли вы меня? Я спрашиваю – узнаете ли вы своего брата?

– Да, да, узнаем, – бушевала толпа.

– Меня зовут папаша Каин. Вы это знаете?

– Да! Папаша Каин!

– Но у меня есть и другие имена. Их не знает никто. Хотите ли вы узнать их?

– Да! Да, о брат наш!

– Мое имя месть. Мое имя кровь. Мое имя смерть. Но есть и другие. Хотите их услышать?

– Да! – Ответом был общий рев.

– Мое имя черный. Мое имя раб. Мое имя слуга.

– Нет! Никогда! Нет, нет, нет! – Послышались рыдания.

– Мое имя кровь. В зале захлопали.

– Да! – Хлоп… хлоп… хлоп…

– Мое имя смерть. – Хлоп…

– Да! – Хлоп… стук… стук…

– Мое имя месть. – Стук…

– Да! – Стук… Стук… Стук…

– Мое имя – папаша Каин. Повторите!

– Да! Да, Господи, да! Папаша Каин! – Гром топающих об пол ног.

Папаша Каин выхватил из огня головню и поднял ее над головой. Другой рукой он взмахнул, призывая толпу к молчанию.

– Братья и сестры, – простонал он, – взгляните на печать Каина. Печать Каина лежит на мне. Каин убил Авеля, и гнев Господа отметил его печатью. И на мне печать Господа как символ гнева моего народа. Взгляните на меня. Взгляните на мое лицо. Братья мои, сестры мои, взгляните и пожалейте. Это лицо белого человека. Это лик греха.

Пламя факела освещало его бледную кожу и ястребиные черты лица. Огонь сверкал у него в зрачках, и они казались алыми. Негры застонали и стали раскачиваться из стороны в сторону.

– Плачьте обо мне!

Вздохи и стоны наполнили зал. Негритянки заливались слезами.

Выбросив вперед алую руку, оратор призвал всех к молчанию.

– Известно ли вам, отчего у меня такое лицо, этот знак Каина? Известно. Вам все известно. От матери ли моей? Нет! От белого человека. И от отца того белого человека. И от его деда. Как это случилось? Вы знаете как. И я знаю. Все мы знаем, и это наш позор. Когда белый брал себе мою мать, спрашивал ли он ее? Нет. Когда ее отец уводил негритянку, спрашивал ли он ее? И что могли сказать мой отец и мой дед, глядя на то, как белые владеют их женами? Могли они сказать: «Нет»?

– Не могли! – Голоса слились в единый вой.

– Могли они сказать: «Не тронь мою жену»?

– Нет.

– А когда рождался ребенок, мулат или квартерон, с печатью греха на коже, могли они сказать: «Пусть белый заберет ребенка себе, не я произвел его на свет»? Мог ли сказать это мой отец?

– Не мог!

– А твой?

– Тоже не мог!

– Братья, сестры! Скажем ли мы это сейчас? Скажем ли мы: «Прочь руки от наших женщин!»?

– Да. Хвала Господу. Да!

– Да. Мы скажем это. Мы можем это сказать. И мы скажем белому: «Пришел час мести. Взгляни на свой позор». И он узнает свой позор в печати Каина. Он увидит его в пламени факела… Так же ясно, как и вы. Увидит – и узнает. И никогда, никогда больше он не прикоснется к вашим женщинам. Он увидит Каина в свете факела и в пламени от факела. Огонь очищает. Огонь – знак Господа. Сыны Израиля следовали за огненным столпом. Огонь! Огонь уничтожит след позора. Огонь! Жгите. Жгите дома белых. Жгите их зерно. Белые погибнут в огне. Я говорю вам! Обещаю! Клянусь! День Суда близок. День пламени. День очищения от позора. День крови. День смерти. День мести. День Каина. Следуйте за мной, мои братья. Следуйте за мной к Огню Свободы. Идите за мной!

Люди вскакивали, с воплем, плачем, топаньем, и выкрикивали тайные слова Объединенной лиги.

– Свобода!

– Линкольн!

– Верность!

– Лига!

Все бесновались, пока не охрипли.

Папаша Каин благословляюще поднял руки. Зал повторил за ним слова клятвы, обязавшись голосовать за республику.

Толпа вынесла Элию на улицу. Он едва держался на ногах. Пережитое потрясение почти лишило его сил. Да, ему было знакомо лицо папаши Каина. Он был более темнокож и значительно старше. А в основном он был вылитый Алекс Уэнтворт.

Домой Элия добрался в наемной карете. Колени его дрожали.

– О Господи, – бормотал он, – только бы мистер Пинкни не спросил у меня, где я был. Только бы добраться до постели.

Но никто даже не заметил, как он вошел. Слуги собрались на кухне, плача и молясь. Лиззи была в кабинете: Симмонс держал девочку на коленях, тихо раскачивая и напевая колыбельную. Мэри, Пинкни и Джулия были в больнице, где доктор Перигрю боролся за жизнь Стюарта.

В течение трех недель мальчик балансировал между жизнью и смертью, почти не выходя из состояния комы. Очнувшись, он начинал метаться от боли. Приходилось давать ему настойку опия, чтобы не сместились швы, наложенные на переломы. За два дня до Рождества Стюарта привезли домой.

К тому времени Джулия уже приняла решение и заявила о нем.

– К Новому году я возвращаюсь в Барони, – сказала она прежним повелительным тоном. – Дети поедут со мной. Мальчика необходимо держать подальше от его компании, а Лиззи получит необходимые навыки, которые матушка ей никогда не передаст.

Мэри плакала и протестовала, но Пинкни убедил ее. Он помнил золотые дни своей юности на плантации Трэддов. Если он не может дать это детям в Карлингтоне, пусть Джулия возьмет их с собой в Барони. Они должны получить причитающееся им по праву рождения.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

1868–1875

23

Дети Трэддов прожили в Эшли Барони весь 1868 год. Стюарт набирался здоровья, и душевные раны тоже помаленьку затягивались. Жизнь на плантации была ему знакома по Карлингтону, куда мальчика возили, пока ему не исполнилось восемь лет. Именно тогда началась война. Отец и старший брат уехали, оставив его в хаотическом мире, где плакали женщины и рвались бомбы. В Барони жили, подчиняясь смене времен года, чередованию приливов и отливов; главным занятием было выращивание и уборка урожая. На плантациях человек жил в содружестве с природой; Стюарт помнил те времена, когда он был счастлив, всеми любим и ему ничто не угрожало. Наступило возвращение в Эдем.

Лиззи не помнила Карлингтона – девочку увезли оттуда, когда ей едва исполнилось два года. Рисовая плантация показалась ей необычайным, чудесным королевством с необозримыми далями и переливающимися всеми красками павлинами, которые гуляли на огороженной лужайке между домом и рекой. Дома, когда ей сказали, что она поедет в Барони, девочка не знала, кого теперь больше бояться: Джулии или Софи. Пока лодка медленно плыла вверх по реке, Лиззи сидела с крепко зажмуренными глазами, дрожа от пронизывающего северного ветра и от страха перед жизнью в поместье, которое казалось ей чем-то вроде сиротского приюта. Девочка удивлялась, зачем ее туда везут, – ведь она так старалась хорошо себя вести! Когда лодка мягко ткнулась в пристань, Лиззи открыла глаза и увидела чуть поодаль уютный кирпичный дом. Два встревоженных павлина сердито торопились через площадку, волоча за собой хвосты. Потом они остановились и одновременно распустили свои драгоценные веера. Лиззи поняла, что попала в зачарованную Страну.

В Барони, благодаря припрятанному золоту Джулии, остановился ход времени. Изменения произошли, но сути они не затронули. Эшли Барони оставалось островком, где царили порядок и красота, – единственная плантация на реке Эшли, которую не сожгли и не разграбили войска Шермана.

На следующее утро после их прибытия Джулия объявила распорядок, которому они должны следовать:

– Лиззи предстоят занятия по целому ряду предметов, касающихся воспитания молодой леди, которые ее мать не смогла преподать ей. Помимо этого она будет проходить школьную программу, которую ей дали бы у мадам Олстон, и совершенствоваться в благородных манерах. Стюарт будет проводить время на воздухе, чтобы окончательно поправиться и окрепнуть. К занятиям он приступит позже.

И год начался.

Джулия, объезжая свои владения, брала с собой Стюарта и Лиззи. Ехали они очень медленно. Стюарт был еще болен и потому ехал в повозке, а не верхом. Лиззи тоже хотела сидеть в повозке. Лошади в четырех передних стойлах конюшни – а всего в конюшне имелось когда-то до ста лошадей – пугали ее. Джулия удовлетворила просьбу девочки.

– Будешь обучаться верховой езде, когда тебе сошьют костюм, – сказала она.

Первым делом они поехали в сосновую рощу взглянуть на незамысловатый известняковый дом. Джулия обратила внимание детей на ящики, висящие на стволах.

– Янки делают сахар из сока сахарных кленов, – пояснила она, – а мы смолу наших сосен перерабатываем в скипидар. Здесь же мы рубим дрова и валим лес для построек. Клены у нас тоже растут, но из них сахара не получишь. Вот поглядите на них весной: из почек проклевываются сморщенные розовые листья, которые потом становятся зелеными.

Проселочной дорогой, среди обступившего их смешанного леса, они проехали к заболоченному пруду. Черная вода была неподвижна. В ней отражались круглые листья лилий, сбившихся в кучку в дальнем конце неправильного овала водяной глади, и призрачно-серая кора кипарисов с их замысловатыми наростами. Густые длинные пряди серого испанского мха свисали с ветвей, застыв в неподвижном воздухе над черной водой. Красота вековечного неподвижного зеркала завораживала. Резкий голос Джулии не разрушил очарования:

– Не ходите сюда одни: с сучьев порой срываются змеи. Из кипарисов делают водонепроницаемый гонт для хижин и выдалбливают каноэ, как это делали индейцы. В одном каноэ может поместиться восемь человек. Мы также используем кипарисы для кухонной утвари. Я покажу вам. Древесина прочна, как железо. И чем чаще ее мочишь, тем прочней она становится.

Они ехали мимо обнесенных изгородями полей, серые куропатки и бекасы взлетали, потревоженные, из жнивья.

– У нас вдоволь дичи, – удовлетворенно сказала Джулия. – В лесах водятся олени, дикие индейки и куропатки, а когда улетают гуси и утки, стоит только навести ствол ружья в небо и нажать на спусковой крючок, и к вашим ногам непременно свалится парочка жирных птиц. Вот увидишь, Стюарт. В реке много рыбы. Мы расставляем сети, чтобы ловить сельдь, и удим окуня, леща и форель. Весной у форели удивительно вкусная икра. – Джулия оглянулась через плечо и улыбнулась детям.

Стюарт и Лиззи не узнавали свою тетушку.

– Кто из вас проголодался? Надо бы остановиться и перекусить. Англичане называют это легким завтраком.

Из повозки достали корзину с провизией.

Дети набросились на сандвичи с ветчиной, которые запивали молоком. Бодрящий зимний воздух заставил их проголодаться. Проезжая садом, дети лакомились сочными грушами. Сладковатый запах гнили, висящий в воздухе, не мог испортить удовольствия.

– Это из сарая с тростником, – пояснила Джулия. – Мы делаем патоку из сахарного тростника. У выжимок очень стойкий запах.

Они проехали длинный двойной ряд выбеленных известкой хижин, миновали строгое строение с четырехугольной башней. Из труб некоторых хижин вился дымок.

– Дома для слуг и церковь, – пояснила Джулия. – Все работники в Барони – люди Эшли, которые никогда не уезжали отсюда либо попробовали, что такое город, и вернулись. Однако многие из них не захотели снова жить «на улице». Они хотят жить, как живут свободные – в собственных домах. Я построила еще несколько хижин за каретным проездом, по направлению к городу и Саммервилю. Каждый наделен десятью акрами земли, чтобы выращивать для себя зерно и иметь собственные припасы. Они платят мне ежемесячно по доллару ренты. Траты на работников значительно уменьшились по сравнению с временами, когда я вынуждена была содержать целые семьи. Дорого стоила черным их свобода. Но они утверждают, что им до того и дела нет… Вот тут амбары, коптильня, кузница и прочие хозяйственные постройки. Мы посмотрим их в другой раз. А сейчас поедем на рисовые поля. Они пока еще здесь самое главное.

Когда повозка приблизилась к реке, Лиззи и Стюарт зажали носы от ужасающей вони.

– Вам надо привыкнуть, – заметила Джулия. – Горожанам нравится запах морского ила, а мы здесь любим наш, речной, ил. Поля сейчас осушены для вспашки. Встаньте во весь рост, чтобы вам было видно.

Прямо перед собой дети увидели глубокую канаву, которая тянулась вправо и влево, насколько хватало глаз. За канавой вплоть до самой реки лежало огромное пространство сверкающего на солнце черно-голубого ила. Поле напоминало гладкий атлас. Тетушка мельком взглянула на небо. На нем не было ни облачка.

– Если продержится хорошая погода, – сказала она, – поля достаточно подсохнут, чтобы на следующей неделе приступить к вспашке. Эта большая канава называется главный водосток, а те поменьше, что пересекают поле, – внутренние водостоки. Главный водосток огибает поле с трех сторон. Четвертая сторона поля граничит с рекой. Знаете ли вы, неученые дети, что-нибудь о Египте?

Они признались, что не знают. Джулия фыркнула:

– Я так и предполагала. Египет – очень древняя страна с некогда великой цивилизацией. Египтяне так же зависели от реки. Но они не умели так хорошо управлять рекой, как мы. Наоборот, река управляла ими.

Стюарту было ясно – его тетушка не сомневается, что египтянам следовало бы посоветоваться с ней, как сделать свою жизнь лучше.

Джулия привезла детей обратно в дом. Стюарту необходимо было отдохнуть, прежде чем садиться за обеденный стол. Его молодые косточки уже срослись, но он был очень слаб и, уставая, испытывал нестерпимые головные боли. Джулия страдала мигренями только в городе, но она помнила свои муки и сочувствовала мальчику. Во время приступов ей казалось, что от боли голова раскалывается на мелкие кусочки, а ведь у Стюарта и вправду был расколот череп. Барони исцелило ее, и она верила, что Барони исцелит племянника.

Основным блюдом во время обеда была изысканно подрумяненная дичь. Стюарт заявил, что никогда не пробовал ничего вкуснее этой подливки, и опрокинул еще один черпак на белую горку риса в своей тарелке. Лиззи собралась сделать то же самое, но тут Джулия сказала, что они едят павлина. Девочка едва не поперхнулась.

– Не будь глупышкой, Лиззи. Мы едим курицу. А самцы все еще разгуливают, блистая опереньем.

Но у Лиззи пропал аппетит.

Днем они принялись за занятия. Красивые длинные пальцы Джулии бегали по белым – из слоновой кости и черным – из эбенового дерева клавишам огромного прямоугольного фортепиано; Лиззи была очарована. Джулия обучила девочку гамме «до мажор».

– Потренируйся часок, – сказала она, – сначала правой, затем левой рукой. Завтра будешь играть с метрономом, а послезавтра обеими руками.

Маленькие пальчики Лиззи неловко заковыляли по клавишам.

– Пойдем, Стюарт. Надо прорастить семена риса. Чаша с пропитанным водой хлопком была наготове.

Джулия разбросала по нему семена и вздохнула.

– Если эти не годятся, придется покупать другие. А где их взять? В прошлом году я с таким трудом купила семена, а посевы погибли от дождя. Проклятые янки. – Джулия встряхнула головой. – Переходи вон тот мост. Проверим инструменты.

Дети скоро поняли, что Джулия неутомима. Рано утром, задав Лиззи уроки на день, она вместе со Стюартом отправлялась делать обход. Пока Стюарт отдыхал перед обедом, Джулия давала Лиззи уроки игры на фортепиано и учила девочку вести домашнее хозяйство. Днем она учила Лиззи вышивать, а потом брала Стюарта с собой в поездку, пока Лиззи занималась музыкой. Вернувшись домой, пока Стюарт отдыхал, Джулия говорила с Лиззи по-французски, наблюдая, как девочка заваривает и подает на стол чай. За ужином она рассказывала детям историю Чарлстона, Барони и семейства Эшли. По вечерам Джулия читала им книги о путешествиях и об истории Европы, в то время как Лиззи потихоньку переделывала задание по вышиванию: Джулия распорола стежки, показавшиеся ей несовершенными. Когда Стюарт и Лиззи ложились спать, Джулия садилась за приходо-расходные книги, проверяла письменные упражнения племянницы и составляла список – что предстоит сделать на следующий день. Лиззи была уверена, что тетушка никогда не спит.

Пока Лиззи трудилась над уроками и обучалась хорошим манерам, Стюарт все больше и больше втягивался в очаровавшую его жизнь на плантации. Из черных работников он ни с кем не общался, кроме Соломона, – роковое происшествие оставило в его душе неизгладимый страх перед неграми. Но Соломон был совсем другое дело. Стюарт знал его слишком хорошо, чтобы соотносить его с черной расой: Соломон был его другом. Пока Джулия была с рабочими, мальчик пропадал в плотницкой и в кузнице, владениях Соломона. Он выходил, только когда начинались работы, и сидел на лошади, как и его тетушка, наблюдая за ними. В течение января и февраля Стюарт ездил смотреть, как вспахивают поля под рис и другие культуры. Вместе с Джулией он проверял уровень воды в канавках и учился управлять шлюзами – деревянными воротцами, пропускающими воду. Мальчик наблюдал, как сеют горох и овес, и даже сидел на одной из лошадей, которые тащили на длинной веревке куст, чтобы присыпать землей семена. Стюарт был свидетелем весеннего пробуждения села: на кленах появились розовые листочки, и нежные желто-зеленые – на дубах, серо-зеленые – на тополях и каменном дереве, травянисто-зеленые – на кипарисах, сосны украсила свежая голубовато-зеленая кайма. В марте, когда лес сплошь усеяли белые звездочки кизила, Стюарт и Соломон ловили сетью сельдь; река кишела мигрирующей, обремененной икрой рыбой, которая косяками сама так и лезла в ловушку. Лиззи научилась перешивать из бархатных зимних занавесок мешки с отделениями для камфары и под наблюдением Дилси варила сельдь – надо было варить долго, часов шесть, пока не растворятся тоненькие косточки.

Пятнадцатого марта приступили к посадке риса. Джулия освободила Лиззи от ее разнообразных занятий и, как и Стюарта, взяла с собой в рисовый амбар, чтобы посмотреть, как обмазывают глиной рис.

– Если вес семян не увеличить, обмазав их глиной, они всплывут, едва вода достигнет их, – пояснила Джулия. – Вон те большие бочки наполнены водой, смешанной с грязью. Анкрум сделал жижу густой, будто патока.

Пока она говорила, дверца чердака, где хранилось зерно, звякнула и с шумом распахнулась, из отверстия прямо на вымытый пол амбара хлынул золотистый поток семян. Трое улыбающихся негров в углу амбара настроили банджо и скрипку. На середину амбара выбежала стайка смеющихся молодых негритянок, их длинные юбки и ситцевые передники были подоткнуты, чтобы девушки могли без помехи разровнять рис по полу голыми ногами.

Четыре негритенка вбежали в амбар, неся узкие вырезанные из кипариса бадейки, которые назывались черпаками, и выплеснули жижу на зерно. Заиграла музыка. Теснясь у стен амбара, мужчины и женщины весело хлопали в ритм банджо, пока девушки посередине втаптывали рис в жидкую глину. Руки работниц взлетали вверх и опускались вниз, мокрые ноги блестели в потоке солнечного света, льющегося в открытую дверь амбара. Вбегали и выбегали мальчишки с черпаками, ловко снуя между танцующими, добавляли глиняной жижи к скользкой груде семян на полу; зерно сыпалось на плечи и яркие косынки девушек как золотой дождь. Веселье и музыка были заразительны. Вскоре и Лиззи, и Стюарт, и Джулия смеялись и хлопали. Лиззи попыталась кружиться и танцевать, как работницы, хлопая ладошками над головой. Когда она упала с приступки, одна из девушек подхватила ее и передала прямо в руки Стюарту. Никому и дела не было, что она вымазалась в глине и промокла; Джулия только тщательно собрала зернышки, которые прилипли к ее одежде, и бросила их обратно на пол.

По истечении часа плодотворной работы весь рис был в глине. Музыка продолжалась. Работники сгребали рис в высокую влажную, сияющую пирамиду. Затем все негры, возглавляемые музыкантами, прошествовали наружу к сосновым столам, изобильно уставленным едой.

– Пойдем домой, Лиззи, – сказала Джулия, – тебе необходимо вымыться.


На следующий день обмазанный глиной рис поместили в связанные попарно узкие длинные мешки. Джулия и дети наблюдали, как засевают первое рисовое поле. Пару быков впрягли в борону. Быки тянули ее, оставляя за собой глубокие ряды ровных, узких борозд. Позади, с подоткнутыми юбками и привязанными к поясу мешками, шли женщины. Шли пригнувшись, потому что навстречу дул ветер с реки, развевая складки их одежды. Отработанным движением негритянки зачерпывали из мешков семена и, резко разжав пальцы, бросали рис в борозду. И работники, и работницы пели – низкие мужские голоса вторили высоким сопрано в старом негритянском духовном гимне, к неторопливому ритму которого они примеривали свою поступь.

Каждый час и работники, и работницы сменялись. Женщины потирали затекшие спины, мужчины с облегчением расправляли уставшие плечи. Те, кто отработал, уходили с поля.

– Куда они идут, тетя Джулия? – спросил Стюарт. – Ведь еще рано, и поле не засеяно.

– К полудню они возвратятся, – ответила Джулия. – За посадку риса я плачу дополнительно, к тому же лучшая команда получит приз.

Стюарт нахмурился:

– Ну и напрасно. Ты платишь им за день работы, так пусть и работают целый день.

– Ты рассуждаешь как янки, Стюарт. Эти люди все еще работают по-старому, освобождение ничего не изменило. На плантации всегда держали много работников. И так же поступали другие хозяева. Рождались дети, надо было кормить и ребятишек. Пищи было вдоволь, постройка новых хижин обходилась недорого. А население все росло. Через сотню-другую лет хозяева столкнулись с проблемой, чем их занять, ведь работы для всех явно не хватало. А праздный человек не знает покоя. Вот и возникла система уроков. Каждый работник и каждая работница, трудящиеся в поле, обязаны выполнить один урок в день – сеют ли они, пропалывают или собирают урожай. Урок равен четверти акра. В оставшееся время они могут заняться чем угодно, но можно и весь день потратить на выполнение урока. Это не имеет значения, ведь у нас всегда было до двухсот пар рабочих рук. Сейчас на плантации двадцать восемь наемных работников. Но они все еще ждут, что им будут давать по уроку в день. Если бы я хотела большего, мне бы пришлось убеждать их работать иначе. Мы сами приучили их к урокам и теперь связаны этим.

– Бездельники черномазые! Джулия шлепнула Стюарта по губам.

– Попробуй-ка повторить это слово! Я высеку тебя кнутом – болен ты или здоров. Только белые подонки называют негров черномазыми. Это чернокожие, негры, работники или слуги. В старину мы называли их своими людьми. Джентльмена распознавали по тому, как он обходился со своими рабочими. Помни это.

– Я буду помнить, мэм.

Далеко за полдень посадки закончились. Джулия сделала знак рукой, и Анкрум открыл шлюз. Вода хлынула из реки в канаву. Около часа понадобилось на то, чтобы заполнить весь периметр. Уровень воды поднимался все выше и выше. К заходу солнца наполнились мелкие поперечные канавки. Заря окрасила водную гладь: Но водостокам как будто разливалась живительная кровь. Затем наступили сумерки. Джулия велела Анкруму следить за уровнем воды. Детей она отправила ужинать и спать. Джулия и Анкрум, невидимые в темноте, ждали, когда взойдет луна. Анкрум еще немного приподнял ворота шлюза, и посеребренная лунным светом вода мягко разлилась по полю, покрыв его на три дюйма.

– Хорошая работа, Анкрум, – похвалила Джулия. Где-то проснулся пересмешник и затянул свою приглушенную песенку.

– Встретимся завтра.

Звезды мерцали в залитом луной небе, до рассвета оставалось недолго. Джулия возвращалась к спящему дому, юбки ее оставляли темный след на блестящих от росы тропе и лужайке. Джулия размахивала руками и счастливо улыбалась. Начало рисовым посадкам было положено.


В течение месяца потихоньку засеяли все поля. Садили и другие культуры, но рис всегда был на первом месте. Для него требовалось особое сочетание погодных условий и времени суток. Должна была стоять сухая погода, чтобы бороны не увязали в грязи, а ко времени завершения посадок надо было, чтобы подоспел прилив и поля оросились свежей водой. Затем наступал черед овощей и фуража.

Лиззи освоила гаммы и принялась изучать «Инвенции» Баха. Девочка уже научилась вышивать крестиком и теперь с неописуемым трудом пыталась овладеть атласной гладью. На кухне Дилси учил ее готовить приправу для подливки и чистить дикую спаржу, которую негритята приносили из леса. Девочка мужественно сражалась с числами, перемножая их столбиком, но всякий раз забывала, что il faut[2] требует сослагательного наклонения. Шесть раз она падала с лошади – это породило в ней отвращение к верховой езде до конца жизни.

В середине апреля посадки приостановились: работники собирали урожай клубники и гороха. Лиззи и Пэнси каждый день ходили на кипарисовое болото за петухами – дикими ирисами, широкой голубой каймой обступившими черную воду. В лесах стоял густой аромат жасмина, и крохотные фиалки бархатными подушечками окружили стволы деревьев. Птицы порхали по деревьям, кружились в погоне за насекомыми или, сидя на ветках, пели.

– Красуются, – презрительно фыркала Пэнси.

С первого мая дети и Джулия переехали жить в сосновый бор. По традиции белые покидали плантацию десятого Мая. С одиннадцатого мая начинался сезон болотной лихорадки. Джулия, конечно же, заметила, что Пинкни болен, и это заставило ее быть осторожнее. Никто не знал, что вызывает болезнь, но опыт двух столетий учил, что болотной лихорадкой заболевают только белые и случается это от первых чисел мая до первых октябрьских заморозков. Знали и о том, что сосны защищают от болезни. Загадочным было и еще одно обстоятельство: болели лишь те, кто выходил на ночной воздух. Можно было без опаски оставаться в главном особняке Барони, если с заходом солнца плотно закрывать двери, окна и каминные трубы. Но сосновая роща была совсем рядом, и потому лучше было переехать. К тому же ночной бриз способствовал здоровому сну.

Лиззи полюбились простор и незамысловатость лесного дома. Мебель была сделана из сосны плотниками Джулии. Сиденья стульев были обтянуты не бархатом и не шелком, а простым муслином. Больше всего ей понравилась тенистая веранда по трем сторонам дома, с веревочным гамаком и широким креслом-качалкой. С большим неудовольствием она ездила каждое утро после завтрака в большой особняк Барони, где ее ждали фортепиано и письменные задания.

Последние две недели мая посадки не производились вовсе. В полях сновали птицы в поисках семян. Джулия проверяла состояние амбаров, где предстояло хранить зерно, и исправность инструмента, который нужно было точить или чинить. Стюарту доверили шлюзы. Мальчик очень гордился столь ответственным поручением и проверял уровень воды на восьми рисовых полях по нескольку раз в день. Главным удовольствием было приоткрыть шлюз, чтобы впустить еще немного воды. Стюарт загорел и окреп, но очень мало вырос, что весьма огорчало его. Лиззи все ее платья стали малы, а ведь девочке всего восемь лет. К пятнадцати годам ломающийся голос Стюарта зазвучал так басовито, что он даже завоображал. Но рост его по-прежнему был чуть больше пяти футов. Стюарт старался возместить этот недостаток, укрепляя мускулы и закаляя свое мужество. Каждый день он, отталкиваясь шестом, проходил в плоскодонке милю против течения, а затем позволял течению нести лодку обратно, управляя веслом на корме. Помня уроки Пинкни в Карлингтоне, он заставлял свою лошадь перескакивать через каждую изгородь и через каждый поваленный ствол. К счастью, в Барони были уже не те чистокровные скакуны, которыми Эшли по праву гордились на скачках в довоенные годы. Лошадь Стюарта редко соглашалась прыгать, и потому его разбитый череп уцелел.


Июнь начался великолепно. Оставшиеся рисовые поля были засеяны и покрыты водой до десятого числа месяца. Но Джулия не казалась удовлетворенной, вопреки ожиданиям Стюарта. Каждый день, рано утром, она обходила засеянные в мае рисовые поля, вглядываясь сквозь рябь, которую гнал по воде ветерок.

– Уже должны проклюнуться крохотные ростки, – говорила она. – В любой день мы можем увидеть сквозь воду зелень. Если семена хорошие.

– Проверка показала, что хорошие, тетя Джулия.

– Мне это известно, – отрезала Джулия. – И я посеяла три бушеля семян на акр вместо двух с половиной из расчета, что половина не прорастет. Но проверка – это еще не прорастание, понятно? Я хочу видеть, как они прорастут.

– Она меня чуть не укусила, – жаловался Стюарт Соломону.

– О-о, мисс Джулия порой беспокойна, как старая черепаха, – хмыкнул чернокожий. – Сейчас как раз черепаший сезон.

Так оно и было. В реке то и дело можно было заметить доисторические очертания желтопузых черепах, тяжело плывущих к местам гнездовий. В лунную ночь Соломон взял Стюарта с собой. Они спрятались в густом кустарнике, растущем над пологим откосом, и стали ждать. На луну порой набегали облака, и охотники услышали, как плывет черепаха, прежде чем разглядели ее. Когда луна вышла из-за облака, они увидели, как черепаха, блестя панцирем, медленно выползает на откос. Животное неуклюже развернулось и принялось рыть мягкую землю над кромкой воды. Соломон одним прыжком настиг черепаху и перевернул ее.

– Молись, черепаха, – хохотнул он, – горшок для супа уже готов.

Морщинистая овальная головка с опасно выступающим клювом беспорядочно двигалась из стороны в сторону, перепончатые лапы бились в воздухе. Желтый щиток на животе в лунном свете казался еще бледней и беззащитней. Соломон возбужденно метался возле черепахи, обматывая ее мешковиной, он спутал и лишил возможности двигаться лапы и наконец добрался до опасно клацающих челюстей.

– Сципио, большой любитель черепашьего жаркого, остался с одним пальцем на руке, – весело пояснил Соломон. – Но эта старушка не укусит Соломона, нет, сэр. – Концом мешковины он обмотал ей голову и челюсти. – Дайте-ка мне веревку, мистер Стюарт. Сейчас мы ее свяжем и отнесем домой. Завтра Дилси предстоит работа.

На следующий день Джулия высекла обоих. Стюарту было запрещено ходить на реку ночью в июне. Потом Джулия присутствовала при обучении Лиззи приготовлению черепахового супа. Лиззи предпочла бы, чтоб ее высекли.

Дилси освободила от веревки голову черепахи, оставив связанными ноги. Черепаха, пытаясь уйти, вытянула уродливую голову. Шея у нее была длинная, в толстых складках кожи. Они растягивались и складывались, как помятые меха аккордеона. Дилси осторожно наблюдала. Когда черепаха вытянула шею изо всех сил, Дилси воскликнула: «Эх!..» – и отрубила ей голову топором. На пол хлынула густая черная жидкость. Лиззи почувствовала, что ее тошнит.

Дилси и Соломон подвесили туловище черепахи за задние лапы, и негритянка послала Соломона за дровами, чтобы развести во дворе огонь под большим котлом, в котором кипятили белье. К тому времени как из черепахи стекла вся кровь, в котле закипела вода. Соломон снял черепаху с крюка и погрузил в воду. Через пять минут по сигналу Дилси он вытащил ее из котла за веревку и положил на стоящий рядом стол. Затем он принялся осторожно постукивать молотком и долотом по щитку, пока тот не раскололся, и тогда его сняли. Под ним оказалась груда мягких круглых яиц.

– Превосходно, – сказала Джулия, – тут их дюжины три.

Она вынула одно, подула, чтобы охладить, и передала Лиззи. Яйцо было эластичным, со впадинкой, которая передвигалась из одного конца в другой.

Пока девочка рассматривала забавное яйцо, Дилси ловко разрезала тушку пополам и достала печень; Джулия подтолкнула Лиззи, и девочке пришлось наблюдать, как кухарка отделила отвратительную кожу от мяса, вымыла его и бросила в кастрюлю с холодной водой, которую потом унесла в кухню.

– В другой раз, мисс Лиззи, вы все это проделаете сами, – широко улыбнулась кухарка.

– Я не смогу, – запротестовала Лиззи.

Но через два дня она выполнила и это задание. Джулия терпеть не могла неженок. Лиззи также завершила превращение отвратительного зверя в наваристый, вкусный суп: прокипятила мясо в течение нескольких часов, пока оно не начало отделяться от костей, а затем вынула кости и разрезала мясо при помощи ножниц на маленькие кусочки и заправила бульон специями, луком и картофелем. Ей не доверили варить суп до загустения, но Дилси велела ей положить в суп целые яйца и под конец, добавив хереса, перелить его в большую фарфоровую супницу.

Опыт с черепахой пригодился девочке во время празднования Четвертого июля. Джулия приготовила для рабочих угощение и фейерверк, но кое-кто позаботился и о самогоне. В потасовке, которая завязалась в конце праздника, двое рабочих схватились за пистолеты, и один прострелил другому голову. Анкрум прибежал к Джулии, когда она учила Лиззи готовить кетчуп. Хотя рабочие праздновали, Джулия всегда находила себе в этот день занятие: во время Революции Эшли были на стороне тори.

Анкрум нес аптечку, Лиззи – чистые бинты и вату. Джулия – бутылочку бренди.

– Наверняка спиртное выпито до капли, – спокойно предположила она. – Рис дал хорошие всходы.

Прибыв на место потасовки, Джулия раздала болеутоляющее всем, у кого были ушибы, и обработала алкоголем всевозможные порезы и царапины.

– Идите домой, – приказала она. – Осмотрим раненых, Лиззи.

Раненых было двое: у одного было прострелено плечо, у другого нога.

– Меньше работы, – сказала Джулия. – Ненавижу извлекать пули. Обмой крепким раствором соды, чтобы щипало. Эти теперь несколько недель будут отдыхать.

Джулия смочила хлопок скипидаром и наложила его на входное и выходное отверстия ран.

– Нарежь простыню на бинты и перевяжи раны, Лиззи. А я осмотрю голову Рубена.

Лиззи бинтовала раны неуклюже, но старательно. Джулия заметила, что решительное личико девочки побледнело. Рану на голове она обработала сама.

Однако Джулия заставила Лиззи смотреть, как она, смочив хлопок в бренди, припорошила его квасцами и вложила в зияющую дыру на голове Рубена. Чтобы заполнить ее, понадобился почти весь хлопок и все бренди. Квасцов тоже осталось совсем немного. Обматывая голову раненого льняными бинтами, Джулия прочла племяннице и хмельному конюху лекцию о том, как хоронили при Рамзесе Великом.

– Запомни, – сказала Джулия Лиззи по пути домой, – раны на голове кровоточат тем больше, чем они серьезней. Но мозг ничего не чувствует, Рубену ничуточки не было больно. – Она объехала выбоину в дороге. – Ты держалась молодцом, Лиззи.

Бледное личико девочки вспыхнуло от радости.

Летняя жара была злейшим врагом Джулии. Рисовые поля высыхали, едва становились заметны всходы. В эту пору необходимо было выпалывать сорняки и поддерживать уровень воды, чтобы и почва не высыхала, и работники не увязали в иле. Между прополками поля вновь заливали водой. Обращение со шлюзами требовало величайшего мастерства. Но и с работниками было не просто. О выполнении более чем одного урока в день нечего было и думать. Джулии приходилось льстить, запугивать или подкупать рабочих, чтобы они выполняли хотя бы один урок.

Джулии не хотелось, чтобы Стюарт был свидетелем подобных разговоров, и она отстранила мальчика от проверки уровня воды. Поначалу Стюарт вспыхнул, как истинный Трэдд, но ярость его разбилась о неколебимость Джулии Эшли. Выход нашелся благодаря одному из сыновей Анкрума. Стюарт бродил с ружьем по лесу, высматривая белок, как вдруг увидел чернокожего мальчишку, бегущего по оленьей тропе.

– Стой! – скомандовал он, подражая легковооруженным драгунам.

Мальчишка остановился.

– Куда ты спешишь? – спросил у него Стюарт.

– Мистер Стюарт, отпустите меня ради Бога. Папаша задаст мне трепку, если засечет, что меня нет дома. Он уверен, что я сижу с малышом, а я сбегал на реку искупаться.

Стюарт рассмеялся:

– Беги, я никому не расскажу.

Как же он сам об этом не подумал? Стюарт вспомнил глицинию в Карлингтоне. Ледяная вода отбила у него охоту подражать Пинкни, и дело ограничилось всего одним блистательным прыжком. Но сейчас июль, а не апрель. Вода в самый раз для купания, пусть даже и холодная.

Вода оказалась теплая, с восхитительно бодрящими холодными водоворотами, возникавшими совершенно неожиданно. Стюарт по многу часов проводил на реке, плавая и ныряя. Через неделю он попросил у Соломона веревку и сделал из нее раскачивающуюся петлю наподобие глицинии Пинкни. А может, и лучше, похвастался он Лиззи.

– Почему бы тебе не попробовать?

– Я не умею плавать.

– Я тебя научу.

– Я не хочу учиться.

– Трусиха.

– Неправда!

– Правда, правда!

Лиззи показала ему язык и убежала. И ей досталась доля горячности Трэддов. Самолюбие ее было уязвлено: девочка понимала, что Стюарт прав. Она боялась реки. Ей представлялось, что река кишит черепахами, которые только и ждут случая отомстить, и водяными змеями, готовыми обвить стальными кольцами руки и ноги. Если бы было возможно, она бы и вовсе не приближалась к реке.

Но дня два спустя ей пришлось это сделать.

– Иди позови Стюарта, Лиззи, – велела ей Джулия. – Надо съездить в лесной дом.

– Я играю на пианино, тетя Джулия.

– Да, я слышу. Мажешь левой рукой. Бах требует чистых, свежих нот. Так иди же позови Стюарта.

– Да, мэм. – Лиззи опустила крышку над клавиатурой. – Собирайся, мишка. Я возьму тебя на прогулку.

Медвежонок, по ее мнению, очень любил музыку.

Стоял полдень, самое жаркое время дня. Пока Лиззи брела по лужайке, ее платье прилипло к спине, а ноги покрылись испариной и заскользили в застегнутых на пуговки кожаных ботинках. Лиззи кликнула Стюарта и оглянулась на дом. Леди никогда не повышают голоса – таково было одно из указаний тети Джулии. Где-то поблизости громко плескался Стюарт. Его не было видно под широкой площадкой пристани. Лиззи вышла на пристань и топнула ногой:

– Вылезай! Ты нужен тете Джулии.

– Я не могу взобраться наверх. Уровень воды слишком низок.

– А вот и нет!

– А вот и да!

– Не прикидывайся, Стюарт. Тебе ничего не стоит вылезть. Я спущу тебе веревку. Да поторопись, Дилси что-то забыла в лесном доме, а тете Джулии это срочно понадобилось.

– Хорошо. Только подай мне брюки. Я в чем мать родила.

Лиззи была потрясена. Джулия настаивала, чтобы Стюарт плавал в купальном костюме.

– Я жду! – крикнул ей Стюарт из-под настила.

– Где они?

– На краю пристани. Дай их мне и закрой глаза. Лиззи усадила мишку на середину, подальше от брызг, и подошла к краю пристани. Она легла на живот, зажмурилась и протянула руку вперед, размахивая рубашкой и брюками брата. Почувствовав, как Стюарт ухватился и дернул за одежду, девочка разжала пальцы.

– Держи глаза закрытыми.

– Да, да.

Она услышала несколько всплесков внизу, затем наступила тишина.

– Стюарт?

Ее глаза все еще были закрыты.

– Вот и я, – услышала она позади себя. Лиззи повернулась на голос:

– Ты одет?

– Ага. Можешь смотреть.

Лиззи открыла глаза, и солнце ослепило ее. Вокруг Стюарта, казалось, плясали красные, голубые и желтые пятна. Лиззи поморгала, и пятна исчезли.

– Стюарт! – воскликнула она. – Положи медвежонка! Ты его замочишь.

Лиззи вскочила на ноги.

Стюарт прыгал вокруг нее, не давая дотянуться до мишки.

– Стюарт, не дразни меня. Стюарт! Отдай мишку. Стюарт, не будь таким гадким. Верни моего медвежонка. – Но она не могла поймать брата. – Стюарт! – Лиззи остановилась. – Стюарт Трэдд! Я сию же минуту пойду к тете Джулии и скажу, что ты купаешься нагишом.

Стюарт тоже остановился всего в нескольких шагах от нее.

– Ты не скажешь.

– О, еще как скажу! Если ты сейчас же не отдашь мишку.

Красное лицо Стюарта побагровело.

– Жалкая болтунья! – выкрикнул он. – Забирай своего проклятого медведя!

Он с силой швырнул Лиззи игрушку. Бедный мишка гулко ударился о грудь Лиззи, а затем рикошетом отскочил прямо в воду. Лиззи хотела завизжать, но от удара под ложечку у нее перехватило дыхание. Девочка подбежала к краю пристани, всхлипнула и прыгнула вниз за бело-коричневым комком, который, крутя, уносило течением.

Лиззи молотила руками и ногами, догоняя медвежонка. Наконец она крепко схватила его. Течением обоих затянуло под воду.

Стюарт нырнул с пристани и плыл под водой, пока наконец не настиг Лиззи. Глаза и рот девочки были открыты от ужаса. Стюарт схватил ее за косы и вытолкнул на поверхность, а затем на берег. Течением их снесло к рисовым полям. Рука Стюарта наткнулась на шлюз, и он крепко вцепился в деревянную раму.

– Помогите! – крикнул он.

На берегу реки трое женщин мотыжили сорняки. Побросав мотыги, они, приминая рис, бросились на крики Стюарта.

Стюарт из рук в руки передал им Лиззи, перелез через шлюз и упал в грязь. Негритянка перекинула девочку через плечо, как маленького ребенка. Мозолистым кулаком она постукивала ее по спине. Лиззи кашляла, разбрызгивая воду, задыхалась и вновь кашляла.

– Вот и все, деточка, теперь ты снова дышишь, – проворковала работница и разжала кулак, мягко похлопывая девочку ладонью.

Лиззи кашляла и задыхалась еще несколько минут, Стюарт и негритянки заботливо ухаживали за ней.

– Фу, как гадко пахнет эта грязь! Все засмеялись.


Джулия выпорола Стюарта ремнем и отшлепала Лиззи деревянной ложкой. Дети стоически перенесли наказание. Они сказали тетушке, что Лиззи свалилась в рисовое поле, когда помогала Стюарту управляться со шлюзами. В глазах Джулии они провинились в порче риса. Из чувства детской солидарности против взрослых и Трэддов против Эшли они, не сговариваясь, согласились, что ни неповиновение Стюарта, ни бесшабашность Лиззи не должны быть упомянуты. Дети знали, что работницы никогда не выдадут их.

Когда тетя Джулия села за расчетные книги, Лиззи на цыпочках прокралась в комнату Стюарта.

– Ты еще не спишь? – прошептала она.

– Конечно, не сплю. Тетя Джулия уложила меня в кровать в детское время. Чего ты хочешь?

– Я все обдумала. Я решила научиться плавать.

В августе жара становилась все невыносимей. Чарлстонцы называли такую погоду смоляной. Джулия с опаской всматривалась в небо – не приобрело ли оно жутковатого желто-зеленого оттенка, означающего приближение урагана. Только ураган мог теперь повредить рису. Стебли выросли высокие, чистые и зерна начали наливаться молоком. Половиной шлюзов управлял Стюарт, другой половиной – Анкрум. Всякий раз, когда высоко громоздящиеся в выжженном небе белые облака становились серыми, с чернотой по краю, оба выходили на берег. Когда начиналась гроза с ветром и проливным дождем, Стюарт и Анкрум что было мочи бежали к шлюзам и открывали их, заливая поле водой, чтобы от ветра не полег рис. Молнии падали в реку прямо за их спинами, но они словно не замечали их. Страх за всходы был сильнее, чем боязнь грозы.

Лиззи наблюдала за грозой, сидя на веранде. Странно, но эта робкая маленькая девочка любила раскаты грома и острый запах озона, разливавшийся после каждой вспышки молнии. Она добросовестно исполняла данные ей поручения; когда не было дождя, поддерживала огонь в камине, бросавший отсветы на окна и внутреннюю поверхность дымохода, и постукивала по висящему в прихожей большому барометру, желая убедиться, что прибор не прозевает приближение урагана. Втайне она считала ураган восхитительным приключением и свысока глядела на Стюарта. Когда-то брат утверждал, что неплохо бы пережить хоть один ураган, а теперь стал бояться. Превратился в рисового плантатора, опасающегося грозы. Фу!..

24

В Барони продолжали беспокоиться о грозах, а на Митинг-стрит благодарили небо, что потрясения миновали. Год принес с собой множество треволнений.

После отъезда Джулии с детьми Пинкни поторопился в Карлингтон, чтобы нанять рабочих. Целый день он проводил с ними, показывая, что и как делать, добиваясь максимальной отдачи.

В сравнении с ухищрениями работы на плантациях, добыча фосфатов казалась детской забавой. Породу нужно было выкопать, промыть и погрузить на транспорт. Три простейшие операции, которые не зависели ни от погоды, ни от превратностей стихий. Сырье можно было добывать даже в дождь: оно не гнило, и в нем не заводились черви.

Но все оказалось не так-то легко. Ведь работа производилась руками рабочих, а люди были такие разные по характеру. Первой задачей было установить уроки. Опыт прежней жизни на плантации был прочно укоренен, и ожидалось, что с работой можно будет справиться менее чем за полдня. Пинкни привык командовать и не умел уговаривать. Авторитет был необходим, но и без понимания нельзя было обойтись. Половины рабочего дня было явно недостаточно.

Неделями пробуя один метод за другим, Пинкни ближе узнал рабочих. Он понял, кто самый сильный, а кто самый умный; кто создан, чтобы приказывать, а кто – чтобы подчиняться. Прежде всего он выявил лодырей и сумел вдохновить их. К концу февраля в Карлингтоне было добыто около тысячи фунтов фосфатов по семь долларов фунт, причем Пинкни выплатил рабочим две тысячи долларов жалованья. Время проб и ошибок миновало, наилучший метод добычи был найден. С первого марта Пинкни ввел его в действие.

Рабочие разбились на бригады по четыре человека так, чтобы сильные и слабые стороны людей взаимно уравновешивались. Каждая бригада в качестве урока получала надел четыре на шесть футов. Работа начиналась с того, что с намеченного участка при помощи лопат снимали балласт – слой почвы, который покрывал породу, толщиной от двух до четырех футов. Затем один из рабочих забирался в котлован и принимался долбить мергель киркой или мотыгой. Надолбив достаточное количество, он лопатой выбрасывал его из котлована. Другой рабочий складывал груз в тачку, вез к реке и высыпал на подготовленную площадку. Там двое рабочих складывали породу в деревянный ящик с железными решетками по бокам. Наполнив и закрыв крышкой, ящик при помощи ворота спускали в реку, и течение промывало породу. Минут через десять ящик поднимали и высыпали содержимое на баржу. Платили рабочим за количество добытой породы, а не за отработанное время. Как и ожидал Пинкни, среди двадцати бригад началась конкуренция, и сильные помогали слабым, чтобы выиграла вся команда. Не обошлось без ропота, но Пинкни умел разбираться в людях. Все в конце концов согласились, что и распределение нагрузок, и метод в целом оправданы.

К концу марта в Карлингтоне было добыто до ста тонн фосфатов. Еще месяц, и приходо-расходные книги будут испещрены записями. Пинкни направлял свою лошадь в весенние леса, от красоты которых перехватывало дыхание, – подальше от шума и грязи карьера – и недоумевал, отчего он так несчастен.

Дома, на Митинг-стрит, этот же вопрос задавала себе его мать:

– Ну почему, почему я так несчастна? Люси Энсон похлопывала ее по руке:

– Вам не о ком стало заботиться, кузина Мэри. Вы из тех дам, которые привыкли печься о благополучии семьи, а семья ваша сейчас вся в отъезде.

Глаза Мэри наполнились слезами, и Люси вновь коснулась ее руки. Молодую женщину всегда трогали слезы Мэри – они ей так шли.

– Ты милая девочка, Люси. Не знаю, что бы я делала без тебя.

После отъезда Пинкни и младших детей Мэри стала совершенно зависеть от Люси. По одному из светских правил, управляющих их мирком, Люси, как замужняя дама, являлась подходящей спутницей для овдовевшей Мэри, которая была старше ее на двадцать лет. В отсутствие Пинкни Люси сделалась постоянной гостьей в доме Трэддов: дважды в неделю она приходила к чаю. Ее присутствие делало возможным посещения Адама Эдвардса.

Поначалу просьба Мэри не слишком ее обрадовала. Дел у Люси было по горло – Эндрю нуждался во внимании и участии, пятилетний шумливый сынишка также требовал забот, как и любой ребенок его возраста. Лавиния осталась на Митинг-стрит, хотя родители уже вернулись в собственный дом, и с этим были связаны свои неудобства; к тому же Эмма взяла с собой всех слуг, за исключением няньки маленького Эндрю, Эстеллы, и еще одной девушки, которая помогала Люси по дому. Люси сама и варила, и штопала, и перешивала на сына старую одежду Эндрю. Джошуа Энсон содержал всех, и Люси понимала, какое бремя лежит на его плечах. Она делала все, чтобы свести расходы к минимуму. Держалась она спокойно. Люси вообще была ненавязчива, и люди, как правило, не замечали ее.

Вот почему она все же приняла приглашение Мэри, ведь оно было единственным за последнее время.

Согласившись навещать Мэри, она стала раздумывать над предстоящими визитами. Она никогда не была близко знакома с Мэри Трэдд, но в их доме постоянно бывала Лавиния. Они с Мэри обсуждали предстоящую свадьбу, которую хотели отпраздновать с наибольшей пышностью. Обе сетовали на невнимание Пинкни. Люси вовсе не жаждала стать наперсницей Мэри, но ей было любопытно, правду ли говорят, что Адам Эдвардс со своей дочерью толкают Трэддов – и мать, и сына – на приманчивый и пагубный путь аболиционизма. Слухи ходили смутные и противоречивые. О более скандальных вещах Люси не слыхала: их обычно не сообщают молодым женщинам – замужем они или нет.

Визиты начались, и Люси обнаружила, что Мэри и Адам своей безупречностью нагоняют на нее смертельную скуку. Но Люси не была разочарована, так как имела доброе сердце. Пожилая пара показалась ей трогательной в своем взаимном наслаждении унылым обществом друг друга. Через неделю Адам привел Пруденс, и Люси перестала скучать.

Пруденс и Люси были ровесницы, но столь различны по характеру, что каждая нашла свою новую знакомую едва ли не экзотической. Однако обе на свой лад чувствовали себя одинокими. Пруденс никого не знала в Чарлстоне, кроме Трэддов. Люси знала всех, но у нее не было близких друзей.

Люси появилась на свет, когда ее родители уже потеряли надежду иметь детей. Они так дрожали над ней, что даже не позволяли ходить никуда далее собственного дома и обнесенного стеной сада. Мать очень боялась, что Люси может подвергнуться одному из заболеваний, которые унесли стольких подростков и детей. По иронии судьбы и отца, и мать унесла желтая лихорадка, свирепствовавшая в Чарлстоне в 1858 году. На дверях дома был вывешен желтый флаг. Люси одна осталась в живых, помимо родителей от болезни умерло четырнадцать слуг. Старший брат отца, закоренелый холостяк, перевез ее к престарелым кузинам в Саванну. Когда Люси подросла, он вернулся с ней в Чарлстон, чтобы представить девушку обществу на балу святой Цецилии. Едва Эндрю Энсон сделал предложение, дядюшка охотно вручил ее Эмме Энсон. Взяв долю девушки в Фонде конфедератов, он передал деньги Эндрю в качестве приданого и вскоре умер в уверенности, что сумел позаботиться о племяннице. Как и у всех чарлстонцев, у Люси было множество родственников, но только Энсонов она могла считать своей семьей. С другими она была едва знакома. Люси надеялась, что Лавиния станет ей сестрой: ей всегда хотелось иметь сестру. Люси даже самой себе не решалась признаться, насколько ей не нравится Лавиния. Девушка пришлась ей не по нутру.

А Пруденс ей полюбилась сразу. Люси предложила свою дружбу с такой открытостью, что Пруденс не могла усомниться в ее искренности и отвечала ей взаимностью. Вскоре и она уже с нетерпением ждала очередного визита к Трэддам. Встречи странно подобранной четверки оказались счастливыми. Люси не хотелось, чтобы Мэри чувствовала себя несчастной. Она утешала ее, от всей души желая, чтобы слезы старшей приятельницы перестали струиться. Эдвардсы уже полчаса как ушли, и Люси пора было торопиться домой, чтобы успеть приготовить ужин. Но она не могла уйти, пока Мэри не успокоится. Вновь и вновь она похлопывала ее по руке, гадая, что же происходит сейчас в доме через улицу.

А там разыгрывалась похожая сцена. Джошуа Энсон безуспешно пытался успокоить Лавинию, которая плакала и говорила без умолку, как Мэри.

– Я так несчастна, папа. Я стыжусь самой себя, и ты прав, презирая меня. Я ужасно себя вела, когда Пинкни вернулся с войны. От испуга все смешалось, я говорила ужасные вещи, и страшные мысли приходили в голову. Я не понимала, что происходит вокруг. Поначалу мы жили в нашем доме, а потом эти ужасные янки выселили нас, и мы все стеснились здесь, не зная, что нас ожидает. А потом вернулся ты, такой усталый, озабоченный и несчастный – мой любимый отец, по которому я так тосковала; и Пинкни стал совсем другой – суровый, неласковый. Да, я знаю, война творит ужасные вещи, но я не в состоянии всего понять. И я так запуталась, вот и все. Да, я дурно себя вела, я знаю, что очень виновата. Но сейчас я стала старше и стала лучше во всем разбираться. Я ценю Пинкни и уважаю его – точь-в-точь как ты говоришь. Верь мне, папа, это правда. Я так люблю его. Если ты запретишь свадьбу, это разобьет мне сердце. Ах, папа, пожалуйста, не будь так жесток. Клянусь, я всего лишь была сердита на Люси и сказала это ей назло. Я умру, если ты расскажешь Пинкни. Папа, я так люблю тебя. Я не переношу, когда ты сердишься на меня.

Мистер Энсон вздохнул. Он взглянул на ее широко открытые глаза, полные слез, и вспомнил маленькую девочку, которая всегда бежала к своему папе за утешением. Он не в силах был отказать в чем-либо своей дочери. Ему хотелось верить ей.

– Я напишу Пинкни, – сказал он наконец. Лавиния, трепеща, взглянула на него.

– И попрошу его зайти, чтобы обсудить необходимые приготовления. Свадьба будет скромная, ты понимаешь.

Лавиния обвила руками шею отца и прижалась щекой к его щеке.


Получив письмо Джошуа Энсона, Пинкни покорно возвратился в город. В дом он вошел посреди одного из чаепитий. В комнате он пробыл недолго – обменялся приветствиями с гостями, поцеловал Мэри и исчез, извинившись, что ему необходимо переодеться. И все же Люси успела заметить, какое впечатление он произвел на Пруденс. Подругу будто пронзил ток: поле было настолько сильным, что волоски на шее Люси зашевелились. Люси смекнула, в чем дело, то же испытывала и она, когда появлялся Эндрю. Это было не неопределенное девическое томление, но чувство опытной женщины, уже отведавшей наслаждений. «Ну и ну, – сказала себе Люси, – вот об этом я ничего не слыхала. И конечно же, никому не скажу. Пруденс моя подруга. Пропади пропадом эта Лавиния. Но чем я тут могу помочь!..»

Пинкни опасался предстоящей встречи с отцом Лавинии, но, как только увидел знакомое усталое лицо Джошуа Энсона, почувствовал, что это его крестный, который совершенно случайно доводится отцом девушке, на которой Пинкни не хочет жениться. Мистер Энсон испытывал те же переживания. Теплое чувство к Пинкни заставило отодвинуть недобрые опасения насчет свадьбы в самый дальний угол сознания. Он обнял Пинкни за плечи и повел его в библиотеку.

– Бокал вина не помешает, как ты считаешь? Рад видеть тебя, Пинкни. Ты прекрасно выглядишь. Присаживайся вот сюда. Расскажи мне, как идут дела в Карлингтоне.

– Спасибо, сэр. Уверен, мы на правильном пути. Помнится, я писал вам насчет тоннажа в марте.

– Да, ты писал. Очень впечатляет. Что слышно о покупателях? Они уже заплатили?

– Не знаю. Я вернулся в город только вчера и обнаружил, что Тень где-то в своих обычных разъездах. Наверное, отец его снова болен, точно он не сказал. Он только сказал маме, что вернется через несколько дней. Не знаю даже, где он держит корреспонденцию и счета.

Мистер Энсон казался озабоченным:

– Разумно ли это, Пинкни? Да, случилось так, что он спас тебе жизнь. Но вдруг он окажется вором?

– Что вы, кузен Джошуа! Я уверен в нем, как в себе. Точнее, я даже в себе не так уверен, как в нем. Все благополучно.

Мистер Энсон вновь вернулся к добыче фосфатов. Пинкни рассказывал с большой охотой; поощряемый замечаниями Джошуа, он даже позволил себе похвастаться системой, которую ввел.

– Единственное слабое место, – заключил Пинкни, – промывка. Иногда рабочие плохо закрепляют крышку и теряют часть породы. А порой веревка выскальзывает из рук, и ящик с рудой падает в реку. При карьере необходим промывочный цех, оснащенный механизмами. Но на это ушли бы все деньги Филадельфийского банка.

– Если ты нуждаешься в ссуде из Филадельфии, я могу тебе ее достать.

– Мне не нужны янки в Карлингтоне, кузен Джошуа. И деньги их тоже не нужны. Кончится тем, что они завладеют месторождением целиком.

– Не согласен, Пинкни. Филадельфия – это не Нью-Йорк.

Пинкни согласился, что мистер Энсон прав. Чарлстонцы всегда признавали Балтимор, Филадельфию и Бостон городами, не уступающими родному Чарлстону, – ни в отношении истории, ни в отношении традиций. Все прочее считалось недостойным внимания, вне зависимости от численности населения, так как там отсутствовала культура. Перед войной в Чарлстон приезжали гости из «настоящих» городов, чтобы участвовать в скачках.

– Почему бы нам не поговорить о ссуде, когда вернется Симмонс? – поднимаясь, предложил Джошуа. – А сейчас я должен спешить на аудиенцию к нашему генералу, который предъявляет необоснованные претензии. В центр мы можем поехать вместе.

– Отлично… Да, кузен Джошуа, а что же насчет свадьбы?

– Да, в самом деле. Женщинам не терпится все обсудить. Дай-ка подумать. Сейчас у нас апрель. Весной тебе предстоит заниматься установкой промывочной машины. Летом слишком жарко. Не назначить ли нам свадьбу на январь? Все съедутся в город на бал, и, что бы ни говорила Эмма, ей хочется, чтобы церковь была полна народу. Она и твоя мама желают устроит так, чтобы Лавиния была невестой, приглашенной на котильон, открывающий бал святой Цецилии. У них будет время все обдумать.

Пинкни с горячностью согласился. Как есть, так и есть, а что потом – то и будет потом.

В течение следующего месяца Джошуа Энсон искусно помогал Пинкни, используя свои юридические познания и умение обращаться с людьми, да так, что Пинкни и Симмонс даже не догадывались, что он ими руководит. В июне в Карлингтоне появился наемный управляющий. Пинкни и Симмонс открыли контору на Брод-стрит, и Филадельфийский банк прислал с проверкой представителя, который посетил Карлингтон и ознакомился с приходо-расходными книгами компании по добыче фосфатов «Трэдд—Симмонс», чтобы предварительно установить сумму займа для вложения в дело.

Пинкни чувствовал себя значительно счастливей. Ему не нужно было обозревать отторгнутые поля Карлингтона и отдавать долю вечно жующему табак Джиму Риггзу, который прежде ведал лавкой компании.

Симмонс был доволен донельзя. Его распирало чувство гордости оттого, что он сидит в собственной конторе, со своим именем, написанным на дверях. Он был очень благодарен мистеру Энсону за то, что тот раздобыл для них заем под небольшой процент. Джо знал, что бизнесмены рады ссудить деньги, но рост будет до двадцати процентов. Он уже был готов вновь прибегнуть к услугам анонимного вкладчика, использовав доход от посредничества, но теперь необходимость в этом отпала. Помимо того, ссуда позволяла вернуть долг. С учетом новых обстоятельств суммы, вырученные за рекордный урожай хлопка, было достаточно, чтобы приступить к строительству хлопкообрабатывающей фабрики.

Эдвард Пеннингтон, филадельфийский банкир, тоже был очень доволен. Он знал, что делает надежный вклад. Он и Джошуа Энсон были давними друзьями, еще с Принстона. Пеннингтон с супругой часто навещали их на Шарлотт-стрит. А теперь его сын Нед получил возможность посетить Чарлстон как представитель фамильного банка. Мальчик стоял в стороне от конфликта Юга с Севером. Когда во время войны пришла повестка, Эдвард нанял для него замену. Все военные годы мальчик прожил дома, в Филадельфии. Мистер Пеннингтон был уверен, что его старый друг надежно защитит Неда от всевозможных неприятных случайностей.

25

Мистер Энсон встретил Неда Пеннингтона у вокзала Северо-восточной железной дороги на Чейпел-стрит. Он с ужасом уставился на два чемодана и три саквояжа, которые имел при себе молодой человек. Скрывая досаду, мистер Энсон подошел к Эдварду Пеннингтону Третьему:

– Доброе утро, Нед. Надеюсь, ты не обидишься, если я буду называть тебя так, ведь я держал тебя на коленях, когда тебя еще водили в платьицах. Подожди меня здесь, я найму повозку для твоего багажа. А мы с тобой пойдем пешком. Всего квартал по тенистому тротуару.

Однако про себя он размышлял, не посадить ли парня в повозку, – термометр на вокзальной стене показывал девяносто градусов, а на Пеннингтоне был шерстяной костюм и бобровая шляпа. Накрахмаленный воротничок еще не был измят, значит, он сменил его в вагоне. Не минет и часа, как под этим жестким воротником выступит жгучий пот. Парень не выглядел крепышом: длинные светлые бакенбарды подчеркивали бледность рыхлого лица. Нед промокнул блестящий, влажный лоб и подбородок шелковым носовым платком и вежливо согласился подождать. Скрывшись от палящего солнца в тени навеса, Джошуа Энсон с неприязнью размышлял о младшем Пеннингтоне. Маменькин сынок, и вдобавок дурак. Ну да ничего, он здесь долго не задержится. Надо выманить у него бумаги, прежде чем он погибнет от жары.

Но хитрые замыслы мистера Энсона встретили достойное сопротивление. Нед Пеннингтон до тонкости вошел в свои обязанности. Ему впервые доверили роль представителя банка, и он принял ее с удручавшей Джошуа добросовестностью. Нед заявил, что желает знать о фосфатах все, вплоть до химического состава и геологических процессов, в результате которых в Карлингтоне образовалось отложение. Изучив это, он возьмется за учетные книги компании и просмотрит в них каждую запись, а затем проверит, соответствуют ли эти записи действительности. Конечно, ему необходимо понаблюдать за работой в Карлингтоне в течение нескольких дней. Он исследует, насколько карьер богат отложениями, чтобы банк был уверен, что месторождение не истощится за период амортизации. По мнению его отца, необходим месяц работы. Но Нед считает, что, возможно, придется пробыть дольше.

Прежде чем они добрались к Энсонам, у юноши вспотела вся спина и крахмальный воротничок потерял форму. Джошуа, взглянув на Неда, который, обессилев, прислонился к воротам, напомнил себе, что это сын его старого друга.

– В круг своих обязанностей ты должен включить еще одно мероприятие, Нед, – с теплотой в голосе сказал Джошуа. – Завтра я найду портного, который сошьет для тебя несколько льняных костюмов. В наших краях иногда такая жара, что человек может растаять до костей.

– Не представляю, как мы будем его кормить, – сказал мистер Джошуа Эмме после обеда. Неда он отправил в отведенную ему комнату, чтобы юноша отдохнул после путешествия. – Ты заметила, сколько он ест?

– Он будет есть то, что мы ему предложим, – сказала Эмма, – а когда выйдут продукты, будет голодать вместе с нами. Это ему не повредит.

– Эмма, парень не должен терпеть неудобств. От него зависит, дадут ли Пинкни ссуду.

– Тогда пусть его кормит Мэри. Пойду поговорю с ней завтра.

Мэри пришла в восторг. Она не забыла и про Адама Эдвардса.

– У вас свой янки, а у меня свой, Эмма. Никто не должен быть обойден. К тому же дочка мистер Эдвардса такая милашка, юному Пеннингтону она придется по вкусу. Итак, вы с Джошуа, Пинни и Лавиния, Эдвардсы, я и мистер Пеннингтон. Ах, что я говорю. Нужна еще одна дама. Пинни ждет прибытия Симмонса, и еще не будет пары. Но я попрошу Люси. Она такая славная, я знаю, она выручит меня.

После первого званого обеда Энсоны уклонились от дальнейших приглашений. У Неда дела с Пинкни, а не с Джошуа. К тому же они будут видеться с ним каждый вечер. Симмонс и Люси также отказались от визитов, сославшись на занятость. Обеденный стол Трэддов стали неизменно накрывать на шесть персон. Мэри с радостью хлопотала о меню, цветах, своих нарядах и беспокоилась о состоянии салфеток, которые однажды уже подвергались штопке. Она была слишком занята, чтобы заметить, как натянуто ведет себя молодежь. Пруденс мучила себя и Пинкни, касаясь его ног под столом во время беседы с Недом Пеннингтоном об известняковых месторождениях. Нед едва слушал ее, не сводя глаз с ямочки на щеке Лавинии, появлявшейся, когда девушка улыбалась Пинкни и – все чаще – ему самому.

Неду Пеннингтону было двадцать шесть лет. В Филадельфии юные девушки охотно улыбались ему: он получил хорошее воспитание и образование и был единственным сыном богатого банкира. Но никто не улыбался так, как Лавиния Энсон. Ее пухлые губы каким-то чудом образовывали три уголка, когда девушка улыбалась; в них было нечто особенное, как и в ямочке на щеке, и в больших голубых глазах, смотреть в которые было мучительно, – они словно что-то обещали, хотя он не воспринимал это как обещание и даже не задумывался, что за этим кроется. Никогда прежде Нед не слыхал нежного голоса уроженки Юга и не подозревал, как прочны силки обожания, которым юные чарлстонки отвечают на превосходство мужчины. Никогда прежде Эдвард Пеннингтон Третий не отлучался надолго из родного дома. Обучали его домашние учителя, и по Европе он путешествовал с пожилым священником. Его обескураживал образ жизни южан, они казались ему склонными к праздности. Конторы не придерживались постоянного распорядка работы, слишком много внимания уделялось развлечениям. Пинкни извинялся, что они не могут пригласить его на один из вечеров, которые постоянно устраивались в городе, а Лавиния настаивала, что надо устроить собственный праздник специально ради Неда. Однажды Мэри Трэдд села за фортепиано, чтобы молодежь могла потанцевать. Нед был ошеломлен. Он был потрясен собственными мыслями, когда, танцуя с Лавинией, чувствовал под рукой ее тонкую талию и вдыхал аромат мягких волос, тогда как пальцы девушки касались его затылка.

Наконец работа подошла к завершению. Он отослал мисс Эдвардс все книги, которыми та снабдила его, в уверенности, что теперь достаточно знает о фосфатах, чтобы судить об отложениях в Карлингтоне. Ему не терпелось туда поехать. Нед закрыл последнюю книгу учета и взглянул на массивные золотые часы. Он сидел за столом в кабинете Пинкни и ожидал его с минуты на минуту. Им предстояло составить расписание поездок на плантацию. Пинкни предлагал подождать до Четвертого июля. У рабочих в этот день праздник. Отпраздновав, они будут охотнее отвлекаться от работы и отвечать на вопросы Неда. Нед воспринимал эти отговорки как типичную южную медлительность. Сегодня только двадцать девятое июня. Какой смысл ждать еще пять дней? Молодой человек снова взглянул на часы. Пинкни явно опаздывал.

Через два квартала в складской конторе Пинкни также поглядывал на часы. Он досадовал, что Нед опаздывает, но не слишком тревожился. Наверное, заблудился, решил Пинкни. Бедняга усваивает все с таким трудом, наверное, ищет дорогу, ведь он был на складе всего два раза. Он гадал, почему Нед переменил место встречи, ведь они должны были встретиться в конторе в офисе. В записке ничего не объяснялось. Ну да неважно. Пинкни прислонился к стене, непринужденно скрестив длинные ноги. Он старался не думать о Пруденс Эдвардс.

Коляска Джошуа Энсона остановилась у входа в небольшое здание конторы.

– Отнести другую записку, мисс Лавиния? – спросил Джереми.

– Нет, спасибо. Подожди меня немного. Я поднимусь ненадолго к мистеру Трэдду.

– Но мистер Пинкни в Арсенале. Когда я относил письмо, джентльмен у двери сказал, что мистер Пинкни там.

– Предоставь мне самой беспокоиться о том, где сейчас мистер Пинкни, – засмеялась Лавиния. – Твое дело ждать здесь, пока я не вернусь.

– Мисс Эмма будет сердиться, если я вовремя не подъеду с коляской. Она приглашена к чаю. О поездках по конторам ничего не говорилось.

– Помолчи. Мама не будет никого ругать, если ни о чем не узнает. Жди меня и ни о чем не беспокойся.

Лавиния поправила прическу и ступила на мостовую.

Поднимаясь по лестнице к дверям конторы, она стянула с рук митенки. Облизнув губы, девушка открыла дверь.

– Здесь ли мистер Трэдд? Ах, кого я вижу! Мистер Пеннингтон. Какая приятная неожиданность!

Лавиния протянула ему пахнущую духами полуобнаженную руку. Нед принял ее, чувствуя, как лицо у него начинает гореть. Он склонился над маленькими пальчиками, охватившими его руку, затем выпрямился. Лавиния помедлила, и наконец пальцы ее неторопливо разжались. Открыв веер, Лавиния вяло помахала им.

– Здесь, наверное, душно. Не понимаю, отчего я вся горю.

Нед бросился к полуоткрытому окну, больно ударившись ногой об угол стола. Пока он стоял спиной к ней, Лавиния быстро подошла к столу. Теперь девушка была между Недом и стулом для посетителей. Нед повернулся – веер заколыхался сильней.

– Вы так добры, мистер Пеннингтон, – сказала девушка слабым голосом. – Мне необходим глоток свежего воздуха. – Веер плавно колыхался. – Можно, я на минуточку присяду?

Нед ринулся к ней. А вдруг она упадет в обморок? Он чудовище, что сразу не предложил ей сесть. Ему хотелось сказать «пожалуйста», но он только закашлялся и жестом указал на стул. Лавиния повернулась, и рука Неда нечаянно коснулась ее груди. К счастью, девушка ничего не заметила. Шурша нижними юбками, она плавно опустилась на стул и откинулась на спинку. Рука Неда все еще лежала на стуле, который он поддерживал для Лавинии. Девушка вздохнула.

– Простите меня, – пробормотал Нед, – я не думал, что…

Лавиния резко наклонилась, и ему пришлось сделать шаг назад. В руке он чувствовал покалывание. Казалось, она жила своей собственной жизнью: трепетала и жаждала вновь коснуться мягких округлостей, ощущение которых все еще владело им.

– Ах, не извиняйтесь, мистер Пеннингтон. Я сама виновата. Пинкни – мистер Трэдд, я хочу сказать – всегда ругает меня за неловкость.

– Позвольте не согласиться, мисс Энсон. Танцевать с вами все равно что плыть на облаке.

Лавиния взглянула на него, широко раскрыв глаза. Затем она опустила их, глядя на лежащий на коленях веер. Девушка улыбнулась – ее улыбка напоминала изогнутый лук: около рта показалась ямочка. Нед Пеннингтон почувствовал, что у него подкашиваются колени. «О Боже, – подумал он. – Как бы мне хотелось коснуться кончиком языка этой ямочки. Я идиот, должно быть». Смех Лавинии проник сквозь туман его растерянности.

– Не говорите так, мистер Пеннингтон. Вы вскружите мне голову.

Она мельком взглянула на его вспотевшие виски и жаждущие глаза и вновь опустила чуть вздрогнувшие ресницы.

– Если я расскажу мистеру Трэдду, что вы заигрываете со мной, он очень рассердится. – Снова ямочка. – Хотя наша помолвка условна, все же существуют правила, которым необходимо следовать. – Тяжелые ресницы неспешно поднялись: Неду необходимо было дать время, чтобы он усвоил ее слова. И вот глаза ее – огромные, невинно-голубые – пристально взглянули ему в лицо.

– Я… я ничего не слышал… – запинаясь бормотал Нед.

– Вы хотите сказать, что ничего не знаете? Разумеется, откуда вы можете знать? – Глаза Лавинии наполнились слезами. – Шла война. И был один юноша, я была тогда совсем молода, девочка с косичками, но я обожала его. А когда его убили, сердце мое разбилось. Ведь и у молоденьких девушек есть сердце.

Слезы задрожали, и на щеки Лавинии выкатились две крупные капли. Одна медленно скатилась к углу дрожащего рта. Девушка бодро, быстро улыбнулась – и капля оказалась в ямочке. У Неда пересохло во рту.

– Вам кажется, это очень глупо. Да, я была глупа. И все же я надолго перестала смотреть на молодых людей. Когда война закончилась, я была уже слишком стара, чтобы меня представили. И это могло вызвать нежелательные разговоры. Необходимо было их пресечь. Пинкни посочувствовал, он всегда был для меня как отец. – Лавиния, сложив руки, прижала их к груди. – Он оказал мне покровительство. Разумеется, я пообещала освободить его, как только он захочет жениться. Я не думала, что мне захочется замуж.

Подняв руку, Лавиния закусила указательный палец. Нед видел, как блестят ее белые зубы и розовеет за ними язык. Он едва мог дышать. В отчаянии он подыскивал необходимые слова.

Лавиния вздохнула. Слезы хлынули у нее из глаз.

– Пожалуйста, не плачьте.

Он протянул с мольбой к ней руки. Лавиния подалась вперед. Нед машинально обнял дрожащее тело девушки.

– Успокой меня, – шепнула Лавиния прямо ему в ухо.

Нед потерял над собой контроль. Его рот коснулся ямочки, в которой дрожала слеза, и их губы слились. Он гладил ее мокрое лицо, ее волосы и запретные мягкие полушария. Он ничего не понимал, оглушенный своими ощущениями.

– Скажи, что ты любишь меня, Нед.

– Да, да, я люблю тебя.

– Скажи, что ты без ума от меня.

– Да. О Господи, да.

Рот Лавинии, с тремя уголками, коснулся его уха.

– Я так счастлива, – сказала она.


Чуть позже, когда Нед уже ушел, в конторе появился Пинкни. Лавиния с жаром умоляла понять ее и простить. Пинкни ответил ей, как подобает джентльмену. Симмонс, услышав от него, что Нед и Лавиния. собираются пожениться, понимающе кивнул. Однако, когда Пинкни ушел домой, парень хохотал до болей в животе. Во время объяснения он работал в своем кабинете; парочка не заметила его, несмотря на то что дверь была чуть приоткрыта.

– Чисто сработано! – рычал он. – Эта маленькая плутовка должна была родиться политиком. Жирным мошенникам в правительстве есть чему у нее поучиться.


Джошуа Энсон без колебаний согласился дать благословение Лавинии и Неду. С горькой улыбкой признался он жене, что ему не нравится этот парень, да и в Лавинии он разочарован. Ее бессердечное двоедушие было столь вызывающе, что ничем не могло быть оправдано. У Неда еще не перестала кружиться голова от внезапно свалившегося на него счастья, как Адам Эдвардс обвенчал их в гостиной прямо в доме Энсонов на Шарлотт-стрит, и Джошуа, получив чеки на ссуду, проводил молодых на поезд, идущий в Филадельфию.

– А мы, дорогая Эмма, поедем навестить кузена в Саванне. Даже если нам придется остановиться в гостинице. Пусть страсти поулягутся. Наша дочь дала пищу для разговоров не менее чем на месяц.

Мэри не выходила из дома. Она лежала в своей комнате с холодной салфеткой на лбу и никого не принимала. Пинкни отправился в Карлингтон, чтобы выбрать подходящее место у реки для промывочного цеха. Неделю он беспробудно пил.

Папаша Симмонса опять заболел.

Люси Энсон пригласила Пруденс Эдвардс к чаю. Ей хотелось ненавязчиво помочь подруге наладить отношения с Пинкни. Лавиния теперь не стояла у них на пути, и они могли пожениться. Любой из Трэддов вправе жениться хоть на дочери Линкольна, если бы таковая у него имелась, и она будет принята всюду, едва только изменит имя.

Но когда Люси заговорила об этом, Пруденс перебила ее:

– Пинкни и я? Ты сошла с ума.

Пруденс расплакалась. Да, она любит его, призналась девушка. И она открыла Люси всю свою боль и отчаяние.

Ей никогда не верилось, что она кого-нибудь полюбит. Сначала она не любила Пинкни; хотела его, да, но не любила. Она и не подозревала, что такое любовь. А потом уже было поздно.

– Но, Пруденс, Пинкни наверняка любит тебя. Он никогда бы не… То есть, я думаю, если бы не любил, то…

Резкий смех Пруденс прервал сбивчивую речь Люси. Затем она рассказала о своих мужчинах до Пинкни. И после него.

– Я ложусь с каждым рыжеволосым или одноруким, которые хотят меня. Я представляю, что это Пинкни. В один прекрасный день Архангел застанет меня и убьет. Ведь это все происходит в церкви.

Люси ахнула.

Пруденс заметила отвращение, написанное на лице подруги.

– Что бы ты ни подумала про меня, Люси, я думаю о себе еще хуже. Мне с детства внушали, что человек греховен. Все, что бы я ни делала, начиная с убийства собственной матери во время родов, было грехом. Мне присущи все из них – лень, алчность, зависть, чревоугодие, непочтение к отцу, нелюбовь к Богу… Нет ни одного греха, который бы я не совершила. Возможно, со временем я вошла во вкус. Прелюбодеяние явилось естественным итогом списка. Видишь теперь, что, если я люблю кого-то, лучшее, что я могу для него сделать, – это покинуть его. Но я так люблю Пинкни, что не могу решиться на подобный шаг. Что же мне делать?

Люси обняла ее, и подруги заплакали. Когда все слезы были выплаканы, Люси взяла руку Пруденс в свою.

– Ты говорила, что твоя школа пуста, – сказала она. Пруденс кивнула:

– И не только моя. И другие тоже. Мы были уверены, что все знаем наперед. Освободите негров от цепей, и им сразу же захочется учиться. Обучите их, и они станут как мы. И полюбят нас. Что ж, они отправили в школы своих детишек. Но дети перестали ходить, едва мы научили их читать слово «кошка» и писать свои имена. А бандитские шайки на улицах избивают любого белого, даже аболиционистских миссионеров из янки. И что мы только думали, освобождая этих бедолаг? Ведь у нас не было средств о них позаботиться. Мы были преступно глупы. И несправедливы. Даже Архангел стал сомневаться. Чудо, не меньшее, чем переход посуху через Красное море. Ах, Люси, все, за что я ни примусь, дурно. Я так зла. Я бы уничтожила весь мир.

– И Пинкни?

– Его в первую очередь. Потому что он слишком благороден, чтобы снова лечь со мной в постель. Ему бы хотелось, – возможно, не так, как прежде. Но он откажется. Я его ненавижу.

Люси молчала.

– Ну хорошо! – воскликнула Пруденс. – Неправда, что я его ненавижу. Я люблю его, и я хочу его. Но без толку. Что мне делать? Броситься вниз с колокольни, когда этот дурак сторож прокричит: «Все в порядке»?

– Тебе лучше всего уехать. Ты мучишь себя, желая его, пока это возможно. Но когда это будет невозможно и ты осознаешь это, ты вскоре перестанешь его хотеть.

Люси говорила твердым голосом, уверенная в своей правоте.

Пруденс несколько секунд глядела в потолок. Ей неожиданно сделалось стыдно. Ведь она совсем позабыла об Эндрю.

– Как же я могу говорить с тобой об этом, Люси! Прости меня.

Люси улыбнулась:

– Что же тут прощать? Послушай-ка меня. Я очень полюбила тебя, Пруденс. И мне невыносимо видеть, как ты страдаешь. Позаимствуй что-нибудь из моего опыта. Пусть он не пропадет напрасно. Может быть, от этого он не будет таким горьким.

Теперь, в свою очередь, Пруденс с сочувствием обняла подругу.

– Знаешь, – проговорила она мягко, – однажды я сказала Пинкни, что не свяжу свою судьбу с ним, потому что слишком люблю его. Тогда я была умной и смелой. Теперь наступила пора подтвердить эти слова делом. – Пруденс отстранилась и встала. – Я буду скучать по тебе, Люси.

– И я тоже. Ты будешь писать мне?

– Нет. И ты не пиши. А не то мне захочется вернуться.

– Куда ты поедешь?

– Не знаю. Миссионерские школы разбросаны в самых неожиданных краях. Я зайду к тебе перед отъездом. Понадобится время, чтобы подобрать новое место назначения.

– Я почти всегда дома. Особенно для тебя.

– Благослови тебя Господь, Люси. – Пруденс засмеялась. – Я говорю как Архангел. Но совершенно искренне.

Поцеловав Люси в щеку, она быстро ушла.

Шесть недель спустя Мэри Трэдд давала прощальный обед в честь Пруденс Эдвардс. О скандальном поступке Лавинии уже не говорилось. Все обсуждали нового губернатора, назначенного янки. Роберт Скотт прежде был полковником в Огайо, а потом – служащим Бюро Освобождения. Обычно он бывал так пьян, что не мог добраться до конторы. И даже черное большинство в палате Представителей Штата Поговаривало об импичменте.

Наконец негры, вновь наделенные правами, проголосовали за конгрессмена Соединенных Штатов, который затмил собой беспробудного пьяницу. Бауэн был профессиональный игрок и шулер с Род-Айленд.

За обедом в честь Пруденс Мэри смело поддразнивала Адама Эдвардса насчет политика из его родного штата, Эдвардс смеялся. Пруденс была изумлена.

– Должно быть, я брежу, – прошептала она Люси. – Он смеется. В самом деле, он смеется.

На следующий день она уехала в Балтимор, откуда пароход увез ее на Сандвичевы острова, в англиканскую миссию.

Дом Трэддов погрузился в летнюю дремоту за плотно закрытыми ставнями. И Мэри, и Пинкни были рады наступившему отдыху.

26

В Барони также наступило время для небольшой передышки. Приближалась пора сбора урожая. Десятого сентября с полей отвели воду, чтобы почва успела достаточно высохнуть. Всякий раз, когда рис заливали сильные дожди, Джулия выразительно и бойко ругалась на нескольких иностранных языках, которых дети не знали. И опасность урагана все еще не миновала.

Гороховые стебли были уже срезаны и высушены, а сено убрано в стога. Бледные изжелта-зеленые гроздья скапернона были собраны. Лиззи любила этот сорт винограда: одна круглая сочная виноградина почти наполняла ее рот, а стоило только надкусить горьковатую, такую терпкую, что у девочки щипало в носу, плотную кожицу, как сочная мякоть струйкой брызгала в щеку. Ей хотелось без конца есть и есть виноград, но наблюдать за тем, как делают вино, тоже было интересно. Дилси доверила ей закупорить одну из бутылок. Через полдня пробка выскочила с оглушительным шумом. Дилси также научила ее приготовлять персиковые шкурки – восхитительно вкусные леденцы из персиков, которые они месяц сушили на солнце, хрупкий кунжут, ломавшийся на кусочки, после того как его подсушивали на длинных плоских сковородах. Джулия, торопливо проходя мимо кухни, задержалась, чтобы пересказать Лиззи сокращенный вариант сказки «Али-Баба и сорок разбойников».

– Сезам и кунжут, – сказала она, уходя, – это одно и то же.

На следующий день рабочие собирали орехи пекан. Лиззи и Дилси сварили несколько штук, а остальные подсушили в духовом шкафу. Большая часть урожая предназначалась на корм свиньям. Вечером Стюарт и Лиззи состязались, у кого будет больше хлопушек – пустых скорлупок. Лиззи выиграла, но у нее разболелся живот, – она съела слишком много орехов. Наутро девочка проиграла свой пенни, плавая с братом наперегонки. Лиззи полюбила плавать, она даже прыгала в воду, раскачавшись на веревке и зажав пальцами нос. И все же девочка не любила окунаться с головой. Стюарт легко обогнал ее, потому что плыл под водой, выныривая, только чтобы набрать воздуха.

Наступил октябрь. Опасность ураганов миновала. Ночи стали прохладными, и дни не были такими знойными и изнуряющими. Семья вновь перебралась в зимний дом. Джулия объявила конец купального сезона и вновь засадила Лиззи за уроки. Только трижды она освобождала девочку от занятий, чтобы ознакомить с важнейшими этапами уборки урожая: жатва, молотьба и веяние.

Жатва напомнила Лиззи прекрасный медленный танец. Мужчины и женщины терялись в золотом рисовом поле, будто в море солнечного света. Высокие стебли расступались и смыкались за ними, как волны. Серпы были почти невидимы в их руках, изредка сверкая на солнце. Казалось, золотые колосья отсекаются при помощи некоей магической силы. Жнецы без устали двигались ровным шагом и за работой пели. Зерно было спелым, погода стояла прекрасная, годовые труды принесли изобильный урожай. Окончание жатвы предстояло отметить пышным празднеством.

Колосья разложили на стерне для просушки, и на следующий день работники разделились. Женщины собирали рис в толстые снопы и перевязывали каждый жгутом из стеблей риса. Отработанные движения были быстры и красивы. Работники складывали снопы в стога.

Жатва длилась почти две недели. Большинство снопов сложили в сарае для плоскодонок, чтобы потом везти в город. Их повезут на барже, сказала Джулия Стюарту. Оставшуюся в поле солому срежут, и зимой ею будут кормить скот. Джулия ликовала. Урожайность была превосходна – до двухсот зерен в колосе. До сорока семи фунтов бушель. Средней величиной считалось сорок пять, сорок шесть было уже хорошо. Урожай в целом тоже был великолепен.

– Ручаюсь, мы получили сорок бушелей с акра. Цены в этом году приблизятся к доллару с четвертью за бушель, потому что от прошлого урожая уже ничего не осталось. Акр принес до пятидесяти долларов. Такого даже при папе не было.

– Тетя Джулия, мы снова разбогатеем?

– Нет, Стюарт. Не думаю, чтобы мы когда-нибудь опять стали богаты. Но мы покроем прошлогодние убытки и расходы этого года. У нас остались хорошие семена для новых посадок. Они-то и составляют наше богатство.

– Что дальше, тетя Джулия?

– Завтра предстоит молотьба. Мы всегда обмолачиваем рис вручную. Машина разрушает его.

Лиззи была счастлива, бросив на столе книжки, провести весь день в амбаре. Понаблюдав, как женщины хлещут кнутом копны, лежащие на длинном бревне посреди амбара, и взвизгивают от восторга, когда выбивают горсть зерен, она стала умолять, чтобы ей дали попробовать. Работа остановилась. Широко улыбающаяся негритянка, блеснув золотым зубом, показала Лиззи, что надо делать. Работа была куда трудней, чем казалось со стороны. Лиззи, безутешная, забралась обратно на помост. Наконец солому убрали, оставив на полу зерно. Женщин сменили мужчины с тяжелыми деревянными цепами. Цепами обрабатывали колосья, которые слишком прочно держали зерно. На этот раз решил испробовать себя Стюарт. Он устал еще больше, чем Лиззи. Девочка чувствовала себя гораздо лучше. Джулия отправила обоих ужинать. Она не сдвинулась с места, пока весь рис не был обмолочен и сложен на чердаке амбара, – до следующего года, когда его вновь обмажут глиной.

На следующий день Дилси веяла первый рис, и они съели его за обедом. Когда бы Лиззи ни вспоминала год, проведенный в Барони, именно веяние ей запомнилось лучше всего.

Сложного здесь ничего не было. Рис засыпали в глубокую ступку, выдолбленную из кипариса, и толкли пестиком с длинной деревянной ручкой, также вырезанным из кипариса. После того как шелуха лопалась, рис перекладывали в широкую круглую мелкую корзину. Дилси, напевая, трясла корзину из стороны в сторону, а затем плавным округлым движением подбрасывала рис вверх. Ветер уносил шелуху, а рис падал в ловко подставленную корзину.

И на плантации, и в городе каждый день за обедом подавали рис. Когда ветер был хорош, Дилси веяла рис на неделю вперед. Лиззи всякий раз завораживало движение корзины и сверкание белых, очищенных от шелухи зерен. Дилси пообещала научить ее, но руки девочки были слишком коротки, чтобы держать огромную корзину.

При первой попытке у Лиззи почти ничего не получилось. Но в ноябре, когда девочке исполнилось девять лет, Дилси подарила ей корзину, которую Соломон сплел специально для нее. Она была достаточно широка для ее рук, но не слишком. Это был лучший подарок – даже лучше, чем иллюстрированный атлас, который подарила Джулия, лучше, чем оленьи рога, которые преподнес ей Стюарт, – самые крупные из всех, что когда-либо добывал брат. Кухня была завалена олениной.

Дилси сдержала слово. Каждый день она подолгу занималась с Лиззи, обучая ее веять рис. Джулия не останавливала их. Год приближался к концу, и ей хотелось, чтобы девочка вдоволь насладилась жизнью на плантации. Она много потрудилась, и, если занятия на кухне отнимут немного времени у фортепианных уроков, большой беды не будет. Лиззи нельзя было назвать музыкально одаренной. Но из девочки, кажется, получится неплохая кухарка. В жизни это ей пригодится больше, чем музыка.

В середине декабря Джулия привезла Стюарта и Лиззи домой, на Митинг-стрит. Стюарт молчал, борясь со слезами, которые прорывались, несмотря на все его усилия. Лиззи напевала медвежонку рождественские гимны. В ее сундучке лежал костюм для верховой езды, который, девочка надеялась, ей больше не придется надевать, книга с высушенными листьями и цветами, которую она снабдила ситцевой обложкой и надписала для Джо Симмонса, и перочистка для Пинкни, на которой она вышила его инициалы. Матери она везла образцы вышивок, а Софи несколько банок земляничного варенья, крышки на которых, видимо, не были пригнаны достаточно плотно. За это время она научилась не слишком бойко играть на фортепиано, без визга убивать черепах, с усердием и довольно недурно вышивать, немного говорить по-французски, переменять блюда на обеденном столе, без страха плавать; к тому же девочка поняла две важные вещи: рис не только едят, ему поклоняются, и еще – мальчики предпочтительней, чем девочки. Всему этому ее научила тетя Джулия.


Элинор Олстон позволила Лиззи стать героиней дня, велев девочке показать, как искусно она умеет разливать чай и бегло говорить по-французски. Потом все потекло как обычно. Следующее утро Лиззи провела в углу за то, что послала Каролине Рэгг записку на уроке арифметики.

Стюарт торжествовал значительно дольше. Он тоже поступил в школу. С частными уроками у Уэнтвортов было покончено. В 1867 году преподобный доктор А. Тумер Портер, выдающийся чарлстонский проповедник, при поддержке епархии епископальных церквей открыл школу – Училище Святой Церкви.

Школа предназначалась для сыновей плантаторов, мальчики должны были жить и обучаться в ней. Плату за обучение назначили минимальную: немногие хозяева могли теперь найти деньги для обучения своих детей, так как все средства уходили на восстановление нанесенного Шерманом урона.

Ко времени поступления Стюарта доктор Тумер убедил Федеральное правительство отдать для школы неиспользуемое здание Арсенала, которое находилось в квартале от церкви. Это было обширное кирпичное строение в три этажа, где хватало места и для жилых, и для классных комнат. Перед Арсеналом находился просторный квадратный плац с шестом для флага посредине. Мальчики, перестав гонять мяч, стали играть в солдат: они маршировали рядами, держа палки на плече, словно ружья. Когда в 1869 году Джулия, как владелица плантации, внесла в список Стюарта, школа была известна под неформальным названием Академии Портера. Требования там были высокими, и Стюарта поместили в класс с мальчиками двумя годами моложе его. Но Стюарта это не смутило. Он сделался первым человеком. Все знали, что его чуть не убил папаша Каин. С расширенными глазами мальчишки слушали, как Стюарт клялся в кровавой мести.

– Вот подрасту, – вновь и вновь повторял Стюарт, – и мы сведем счеты с этим цветным.

Никто не сомневался, что так оно и будет. Ему было всего пятнадцать, и он был очень мал ростом, но все верили каждому его слову.

Доктор Портер сыграл значительную роль в жизни Мэри Трэдд. Он обвенчал ее с Адамом Эдвардсом. Посещение Неда Пеннингтона послужило причиной более чем одного романа. Адам Эдвардс никогда не был так счастлив, как во время званых обедов в доме Мэри Трэдд. Дело было не только во вкусной еде, путь к сердцу Эдвардса не пролегал через его ссохшийся желудок. Но его не покидало ощущение уюта и безмятежности. В доме чувствовалась рука хозяйки. Пруденс никогда не заботило, что они едят. На столе никогда не стояли цветы. Обеды Мэри Трэдд стали для него открытием. Когда они неожиданно прекратились и Мэри неделями «не было дома», Адам Эдвардс почувствовал, что его будто выбросили из тепла на мороз. Он понял, что от Мэри исходит тепло, которого ему так недоставало всю жизнь. Свое предложение он предварил пышной, вычурной речью. Мэри очень мило заплакала и вложила свою руку в его. В мае они поженились.

Конечно же, сначала она посоветовалась с Пинкни – сын был главой семьи. Он дал ей свое благословение, вспомнил, как оценивала Эдвардса Пруденс в качестве отца, и настоял, чтобы Стюарт и Лиззи остались в Чарлстоне. Эдвардс собирался принять приход в Брин Море, штат Пенсильвания. Мэри немного поплакала, но даже Пинкни заметил, что она с облегчением согласилась.

– Я никогда не знала, как обращаться с детьми, – призналась она в неожиданном приступе самообличения.

Лиззи наслаждалась суетой, возникшей вокруг приданого Мэри. Джулия ссудила им Пэнси в качестве портнихи. В Филадельфии уже не носили кринолинов. Юбки были с напуском сзади и волочащимся шлейфом. Все платья Мэри, которые сохранили прочность, предстояло перешить. Те, что износились, переделали для Лиззи. Девочка стала обладательницей пяти новых платьев, с рукавами, достаточно длинными, чтобы прикрыть запястья, и подолом, достающим до башмаков. Она показалась в обновах Пинкни и Симмонсу, расхаживая так плавно, что книжка ни разу не свалилась у нее с головы.

Но прекраснее всего было то, что Мэри взяла с собой Софи. Лиззи доверчиво сообщила Джо, что для нее это превеликое счастье. Когда она безыскусно рассказала, как, по мнению Софи, следует обращаться с детьми, Симмонс посадил девочку к себе на колени и обнял ее.

После отъезда Мэри госпожой в доме сделалась Лиззи. Это была ответственная роль. Девочка сидела во главе стола, ее обслуживали в первую очередь. Она звонила в колокольчик, чтобы Элия переменял блюда, составляла меню, разливала чай и отдавала приказания всем вокруг.

Это была странная семья – двое молодых людей под башмаком у маленькой девочки, но чарлстонцы терпимо относились к странностям. Хозяйство велось неплохо. Суровые уроки Джулии пришлись как нельзя кстати. Как только слуги убедились, что Лиззи с пониманием отдает распоряжения, они отнеслись к ней с должным уважением, хотя и не стали меньше любить. Пинкни и Симмонс продолжали считать ее ребенком и не задумывались над тем, как она поступает.

Они были слишком заняты, чтобы удивляться, что девочка частенько ищет утешения в своих горестях у них на коленях. Пинкни приходилось то и дело ездить в Карлингтон. С новой промывочной машиной производительность возросла настолько, что необходимо было ускорить работу в котловане. Кроме поездок он наносил визиты – от приглашений не было отбоя. Двадцатишестилетний холостяк с хорошим доходом и фамилией Трэддов представлялся маменькам взрослых дочерей вожделенным призом. Что касается самих девушек, то им нравился его высокий рост и крепкие мускулы, а также очаровательная улыбка и обходительные манеры. Дочери жаждали заполучить его еще сильней, чем их мамаши. Но Пинкни уже усвоил правила игры: он ко всем относился с равным вниманием, никого не выделяя особо. Слишком очевидная благосклонность означала последующее признание в любви, а Пинкни был уже научен, какой опасностью может обернуться один неосторожный шаг.

Ему пока не хотелось жениться. Но приглашения он продолжал принимать.

А Симмонсу мысль о женитьбе и в голову не приходила. Он занимался строительством фабрики и фабричного городка при ней. Назвав его Симмонсвиль, он почувствовал себя королем. Девушке, которую он поселил в одном из новых домов, он также казался королем. Имя девушки было Аметист Перл Честер, и Джо называл ее домик шкатулкой с драгоценностями. Ей казалось, что ничего более изящного она сроду не слыхивала.

Аметист была рано расцветшей смуглой красавицей, каких часто можно встретить в горах, где она родилась. Она сбежала из дому с человеком, который бросил ее через несколько месяцев. Девушка путешествовала по стране в поисках работы, пока наконец не встала в очередь на симмонсвильскую фабрику. Джо вывел ее из очереди, купил ей одежду и поселил в шкатулке с драгоценностями, пригрозив, что убьет в случае измены. Девушка сочла себя счастливицей. Джо не требовал от нее ничего мудреного и никогда не бил, не то что другие мужчины, которые попадались ей во время странствий. Почти все время он проводил на фабрике, испытывая новые станки. Приезжая из Чарлстона, он ее почти не беспокоил.

Против возросшего влияния Лиззи мог бы восстать Стюарт, но он редко бывал дома. Школьные каникулы он проводил в Барони, а на Рождество приезжала Джулия и перенимала у Лиззи главенствующую роль. Прочие же дни в жизни девочки текли совершенно безоблачно. Занятия в школе не требовали много труда, в Каролине Рэгг она обрела верную подругу, а обязанности по дому были не сложней, чем уроки в Барони. Если же она огорчалась или уставала, за утешением можно было прибегнуть к Симмонсу или Пинкни или излить свои жалобы красивой кукле, которую Мэри прислала ей из Филадельфии. Кларисса была очень внимательной слушательницей.

Не совсем обычная семья жила тихо и счастливо, примериваясь к звону колокола на башне Святого Михаила и к чарлстонским традициям. Как и другие обитатели города южнее Брод-стрит, они были довольны, когда в 1869 году на улицах установили фонари; что же касается суматохи вокруг строительства новых зданий и жажды наживы, охватившей северные районы, им до этого было мало дела. Это касалось чужаков, а не чарлстонцев. Хотя многие главы чарлстонских семейств работали в новых конторах, они возвращались домой обедать. Причем время обеда никогда не откладывалось на конец рабочего дня.

Симмонс, хотя и был занят хлопотами на фабрике, все же не пропускал статей в газетах, сообщавших о странной организации, возникшей на севере штата. Большинство читателей смешило и забавное название – ку-клукс-клан, и простыни, которые эти люди надевали на голову. Чарлстонская газета редко писала об этом, как и о черной милиции, созданной в ответ губернатором Скоттом. Зато все ворчали, когда в 1870 году из Вашингтона были призваны дополнительные войска, хотя их и не ввели в Чарлстон. Присутствие янки в городе становилось все менее ощутимым. Школы при Бюро Освобождения в этом году все закрылись.

В 1871 году Скотт был выведен из правительства. Его соратников по партии мало заботило то, что государственный долг при нем возрос до пятнадцати миллионов долларов. Но когда он выпустил облигации дополнительного займа и не поделился прибылью, этого ему не простили. Он ушел с позором, сопровождаемый войсками, которые сам же вызвал год назад. Его место занял Франклин Мозес, умевший воровать более изысканно.


– Пинни!

– Да, мэм. Ты собираешься сделать мне выговор за то, что я не доел суп? Он слишком густой.

– Пинни, не дразни меня. Я должна тебе сказать что-то очень важное.

Он отложил газету и попытался сдержать улыбку. Начальственный тон младшей сестренки всегда забавлял его, но он знал, что девочка очень серьезно относится к своим обязанностям. Она хлопотала по дому, как маленькая пожилая леди.

– Что случилось, сестричка?

– Взгляни на мои руки. – Она протянула руки к Пинкни.

Пинкни выпрямился на стуле.

– Что такое? Ты ушиблась? Поранилась?

– Да нет же, глупый. Тогда я позаботилась бы о себе сама. Нехорошо то, что руки стали видны. Вылезают из рукавов. Я расту, как чертополох.

Потрясенный, он понял, что девочка права. И как он сам не заметил! Юбка едва доходила ей до колен, а рукава дюйма на три не доставали до запястий, обнажая худые руки. Края манжет были обтрепаны.

– Золотко! Когда тебе сшили это платье?

– Когда мама выходила замуж.

– Это было больше двух лет назад. А что из одежды тебе покупали после этого?

– Только ботинки. Но они мне были очень нужны. А потом вдруг я выросла и из платьев. Покупать теперь нужно все.

– Обязательно купим. Правда, я не знаю, какие вещи покупают девочкам.

– А ты знаешь, где купить?

– Нет. Надо бы посоветоваться с кузиной Люси Энсон. Она наверняка знает. Давай-ка заглянем к ней и обо всем расспросим.

– Я должна подумать. Сама она не очень-то красиво одевается.

– Она одета как леди.

Лиззи насупила брови. Пинкни понимал, что это значит. Он подождал, пока не последует решение.

– Когда пойдем? – спросила Лиззи. – И, Пинни, еще одно…

– Да, я слушаю. В чем дело?

– Мне нужны платья для больших девочек, а не детские вещи. Ведь мне уже скоро двенадцать.

– Да, мэм. Мисс Трэдд, мэм.


На стук в дверь отозвалась Люси.

– Уходите! – крикнула она. – Не приближайтесь ни в коем случае! Эндрю заболел. Доктор Перигрю считает, что это «желтый Джек».

Пинкни, схватив Лиззи в охапку, будто мешок с мукой, бросился назад через улицу. Он немедленно созвал всех слуг.

– Никому не покидать дом, пока я не разрешу. И никого не впускать. У соседей «желтый Джек».

Клара и Хэтти разрыдались, уткнувшись в передники.

– Элия, возьми их на кухню и успокой там. Лиззи сидела на стуле, куда опустил ее Пинкни. Глаза девочки были широко раскрыты, губы дрожали. Пинкни сел на стул рядом с ней:

– Я напугал тебя, малышка. Но надо было действовать быстро. Ты знаешь, что такое «желтый Джек»?

Лиззи покачала головой. Пинкни взял девочку за руку.

– Это очень опасная разновидность лихорадки. Вспыхивает она неожиданно, неизвестно по какой причине и поражает множество людей. Многие от нее умирают. Я не хотел, чтобы ты заразилась, потому и побежал. Если Эндрю болен лихорадкой, кто бы ни вошел в дом, может заразиться.

– А почему Люси не убегает?

– Она уже болела. Поэтому для нее болезнь не опасна. И я тоже болел – еще до того, как ты родилась. И потому я не заражусь. Но необходимо кое-что предпринять.

– Мы должны отсюда бежать?

– Я не знаю, куда бежать. Когда эта болезнь начинается, она может вспыхнуть где угодно. Самое безопасное – оставаться дома. Я пойду к доктору Тротту, куплю персидского порошка. Тебе придется обвязать рот и нос носовым платком и посыпать порошком в комнатах. Перчатки тоже надень. Когда служанки успокоятся, вели им помочь.

– А почему ты мне не поможешь?

– Сестричка, ты уже взрослая и должна меня понять. Я должен помочь Люси ухаживать за Эндрю. Она сама отвечает на стук в дверь, значит, с ней нет слуг. Эндрю мой давнишний друг и нуждается в моей помощи.

– А вдруг я заболею, Пинни?

– Дорогая Лиззи, если ты подхватишь хотя бы насморк, высунь только руку в окно и махни. Я тут же приду.

– Правда?

– Честное слово.

– Хорошо. Тогда поторопись, а то Люси там, наверное, выбилась из сил.

Пинкни торопливо обнял девочку и ушел.

27

– Какого черта! – возмутился Эндрю, когда Пинкни вошел в его комнату. Говорил он слабым голосом, и за попыткой шутить скрывался страх.

– Мы неделю не виделись. Может быть, ты поздороваешься?

– Я не жаждал тебя видеть. Люси говорила мне, что ты бегаешь от невест. Меня бесит, что я так ослаб. И замерз. А ведь на дворе июль. К тому же, Пинкни, у меня болят ноги. Столько лет ничего не чувствовал, а теперь вот адская ломота.

Пинкни взял Эндрю за руку. Сказать было нечего. Глаза Эндрю косили, лицо пылало, губы были красные. Когда он открывал рот, был виден ярко-алый язык. Все это были признаки желтой лихорадки. Люси говорила ему, что температура у Эндрю более ста двух градусов. Пинкни знал, что она будет повышаться.

В комнату тихо вошла Люси с тазиком воды в руках:

– Пинкни, ты не выйдешь на минутку? Я хочу обтереть его губкой.

– Позволь мне сделать это.

– Нет. Я знаю, он очень любит это. Я всегда это делаю. Накроши льда, если можно. Ты найдешь его в погребе на задней веранде.

Через четверть часа Пинкни встретился с Люси на верхней площадке лестницы.

– Сто четыре, – прошептала она, – начался бред.

В течение двух дней Пинкни и Люси вдвоем ухаживали за Эндрю. Они клали ему в рот кусочки льда, обмывали изможденное тело и крепко держали, когда он бился в конвульсиях. В бреду Эндрю не узнавал Пинкни. Поначалу, взглянув на его рыжие волосы, залитые светом лампы, Эндрю решил, что это дьявол. С жалобным криком он бросился к Люси и спрятал лицо у нее на груди. Люси, обняв, качала его, словно младенца.

– Все хорошо, – шептала она. – Шшш-шшш… Все хорошо. Открой рот. – Она протискивала ложку со льдом меж его зубами.

Пинкни неожиданно вспомнил, что его мать делала так, когда он лежал в жару.

– Люси, а где маленький Эндрю? – спросил Пинкни.

– На Шарлотт-стрит, хвала небесам. Все хорошо, Эндрю. Ты в безопасности. Все хорошо.

Жар усиливался, и Эндрю, возбуждаясь, становился совершенно невменяемым. Он перестал бояться Пинкни. Схватив Пинкни за рукав, Эндрю притягивал его как можно ближе и шептал ему в самое ухо осипшим голосом:

– Она во всем виновата, эта шлюха. Ты ведь знаешь. Ты знаешь все. Она затащила меня в свою кровать. Я хотел ехать. Я вез депешу. Срочное, важное сообщение. Если бы я привез его, мы не проиграли бы войну. Она шпионила на янки. Ты знаешь. Как же ты позволил ей? Позволил поднять подол и поймать меня? Ты мог ее остановить. И помочь мне добраться до Саванны. Если бы я доставил депешу, мы бы победили. И мои ноги слушались бы меня. Из-за шлюхи я не могу двигаться. Она отняла у меня все. Она погубила меня. Она погубила Юг. Ты знаешь. И ты все время знал.

– Ему кажется, что ты Бог, – заметила Люси. Эндрю оттолкнул Пинкни и повернулся к жене, выкрикивая оскорбления.

– Прекрати, Эндрю, – сказал Пинкни и зажал ему рот рукой.

Эндрю прокусил ему большой палец до самой кости. Кровь, хлынувшая из руки, окрасила пену в углах рта Эндрю. Он принялся кричать. Пинкни отдернул руку, но Эндрю поймал его за запястье.

– Умоляю, – зарыдал он, – милостивый Отче, умоляю… Позволь мне умереть. Я не хочу жить.

Судорога исказила его замызганное кровью и слезами лицо, и он забился в конвульсиях, потеряв сознание.

Люси намочила в воде губку и принялась обтирать лицо мужа.

– Бедный Эндрю, – проговорила она.

Голос ее звучал ласково, и столь же ласково касалась она закрытых век мужа.

– Что тут можно сказать?.. Эндрю сам не помнит, что говорит в бреду. И нам следует об этом забыть. Я очень сожалею, что тебе пришлось это услышать. Тебе, наверное, неприятно.

– Мне! Да ведь это тебе должно быть неприятно. Люси устало взглянула на него.

– Я привыкла, – сказала она.

Обмакнув в воде пальцы, она обрызгала губы Эндрю.

– У нас вышел весь лед. Будь так добр…


Пинкни разбудил звон колокола церкви Святого Михаила. Колокола вызванивали гимн, оповещавший о начале церковной службы. Пинкни медленно повернул голову, чувствуя боль в затекшей шее. Вспомнив, где находится, он открыл глаза. Эндрю лежал спокойно. Люси сидела подле него, держа руку у него на запястье.

– Почему ты не разбудила меня? – прошептал Пинкни.

– Температура снизилась, а ты так устал. Ты и проспал-то совсем немного. Пощупай, Пинкни. Пульс нормальный.

Люси улыбнулась. Пинкни отметил, как осунулось ее лицо.

Он взглянул на Эндрю. Кожа лимонно-желтого цвета. Виски на ощупь холодные, но пульс ровный, хорошего наполнения.

– Почему бы тебе не прилечь на часок, Люси? Пока Эндрю спит.

Люси кивнула:

– Да. Но ты разбудишь меня, если что-то изменится?

– Конечно.

– Слово чести?

– Слово чести.

Оба понимали, что может наступить ухудшение. Кризис еще не миновал.

Он начался через час. Эндрю вздохнул и закашлялся. Прозрачная жидкость брызнула у него изо рта. Пинкни вытер ему лицо и подошел к шезлонгу у окна, где спала Люси. Тонкие полоски света, пробивавшиеся сквозь ставни, жгли ее лицо. Под глазами у нее были синяки, а на лбу и от носа к уголкам рта пролегли морщины. Сквозь тонкую кожу просвечивали голубые вены. Пинкни колебался, будить ли ее. Но ведь он дал слово. Он легонько коснулся ее плеча.

Люси с трудом открыла глаза.

– Началась рвота, – сообщил Пинкни. Предложив руку, он помог ей встать.

– Спасибо, Пинкни.

Весь остаток дня Люси поддерживала голову Эндрю над подставленным тазом. Пинкни принес свежей воды, чтобы полоскать таз. Когда морской бриз застучал в ставни, он открыл их, чтобы бодрящий соленый воздух поступал в комнату. Наконец Эндрю вырвало кровью. Люси с отчаянием посмотрела на Пинкни:

– Боюсь, мне станет плохо.

Пинкни забрал у нее таз:

– Позволь-ка мне.

– Нет, Пинкни, милый, вдруг ты не удержишь его голову, и он задохнется. Лучше встань позади меня и не давай мне упасть. Осталось недолго.

Пинкни выплеснул и ополоснул таз и отдал его Люси. Она едва успела подставить его ко рту мужа. Снова кровь. Пинкни, протянув руку, нащупал запястье Эндрю. Казалось, пульса не было вовсе. Затем он поймал слабое биение. Между ударами были долгие паузы.

– Ну что? – спросила Люси.

– Довольно сильный.

– Ты не умеешь лгать, Пинкни, спасибо тебе за это… Ах, Боже!

Эндрю снова вырвало – таз наполовину наполнился черной жидкостью. Люси покачнулась. Пинкни крепко стиснул ее затылок. Сильная судорога свела ее тело, но он не разжал пальцев. Через несколько минут она выпрямилась и глубоко вздохнула:

– Спасибо, мне лучше.

На этот раз она сама выплеснула и ополоснула таз.

– Это должно кончиться, – сказала она. – Или он умрет.

Люси дрожала. Ее юбка была в пятнах крови.

– Я переоденусь и принесу простыни. В столовой есть бренди. Принеси, пожалуйста, два бокала.


Коньяк вернул краску ее лицу.

– Теперь мне понятно, почему вы, мужчины, постоянно пьете крепкие напитки: они поддерживают.

Пинкни подлил себе и ей. Скоро они узнают, будет Эндрю жить или умрет. Он выглядел так, будто уже был мертв. Желтоватая кожа свисала с челюстей и складками лежала на шее. Дыхание было таким слабым, что его не было слышно.

Надо что-нибудь сказать, подумал Пинкни. Чтобы ожидание не было слишком тягостным.

– Тебе что-нибудь известно о костях?

– Ты имеешь в виду игральные кости?

– Нет, ископаемые. Кости древних животных.

Вдруг он почувствовал, что плачет. Он рассказал ей об эогиппусе. Пинкни очень устал.

– Простите меня, – сказал он. – Не понимаю, отчего я плачу.

Люси тронула его руку.

– Я понимаю, – сказала она.

Эндрю, простонав, зашевелился. Они бросились к нему. Люси отвернула одеяла. Вся простыня вокруг него была в темной моче. Значит, он будет жить. Люси повернулась к Пинкни, ничего не видя от слез. Она рыдала у него на груди, а он ласково похлопывал ее по спине.

– Мы спасли его, теперь он поправится. Ах, Пинкни, я благодарна тебе до конца своих дней.

Под звон колокола и бодрые восклицания сторожа на колокольне Святого Михаила они сменили простыни и обмыли безжизненные ноги Эндрю. Выделение мочи с кровью прекратилось только перед рассветом, и дыхание сделалось естественным. Пульс был слабым, но ровным. Эндрю погрузился в глубокий целительный сон.

Люси накрыла мужа по плечи свежей льняной простыней. Она слабо улыбнулась:

– Я проголодалась. Ты не хочешь поужинать? Пинкни сообразил, что целых три дня ничего не ел.

– Я готов лошадь съесть, – ответил он. – Где ваша кладовая, госпожа Энсон?

Рассвет окрасил двор нежной серо-розовой краской. Люси и Пинкни шли к кухне, и шаги их звучали неестественно громко на покрытых росой булыжниках. Люси шаталась от усталости, но сохраняла равновесие.

– Думаешь, я пьяна?

– Нет. Но это было бы не вредно.

Они наелись до отвала – заливное из каплуна, горшок холодной фасоли, бекон, пирог с орехами-пекан и большая бутыль пахты. Когда они закончили, небо было бледно-лимонного цвета. Наступило утро. Птица на финиковой пальме, росшей за домом на улице, приветствовала солнце громким щебетом. Люси взглянула на Пинкни.

– Вот уж не думала, что у тебя темная борода, – заявила она. Измученно рассмеявшись, она повалилась на неубранный стол.

Пинкни оставил ее спать. Он тихо поднялся к Эндрю и занял пост у его кровати.


Желтая лихорадка свирепствовала в Чарлстоне пять с половиной недель. Она унесла более трех тысяч человек. Среди них было двести двадцать семь коренных чарлстонцев, включая Элинор Олстон и четырех ее учениц.

Лиззи тяжело переживала потерю подруг. Впервые умирали те, кого она знала. Пинкни пытался утешить девочку, но, когда Лиззи не захотела пойти на похороны, он оказался непреклонен:

– Ты должна пойти, Лиззи. Я пойду тоже, но я не смогу тебя заменить.

– Какая разница? Ведь они мертвые. Они не узнают, что я не пришла. Нет, ни за что не пойду.

– Пойдешь. Из уважения к подругам и их семьям. И потом, ты не права, Миссис Олстон и девочки увидят тебя. Они будут смотреть на тебя с небес.

Темно-голубые глаза Лиззи внимательно изучали лицо брата.

– Ты и вправду веришь в это?

– Конечно.

– В самом деле?

– Чтоб мне с места не сойти!

Вдруг Лиззи презрительно поджала губы:

– Держу пари, что Сьюзен Джонсон не станет глядеть вниз. Скорее всего – вверх. Она была такой задавалой!

Пинкни попробовал сдержать смех, но не смог.


По совету Люси Лиззи отправилась сразу же после похорон в мануфактурную лавку Робинсона на Кинг-стрит. Пинкни пошел с ними и томился добрых два часа, пока Люси посвящала Лиззи в тайны отрезов, лент, кружев и пуговиц. Девочка стала гордой обладательницей матерчатой сумки, набитой всевозможными образцами.

Дни и ночи, самоотверженно проведенные у постели больного, сблизили Пинкни и Люси. Они стали понимать друг друга без слов, как если бы дружили много лет. Было естественно, что Пинкни обращался к Люси посоветоваться насчет сестренки, и Люси прибегала к его помощи, когда дело касалось Эндрю. Оба чувствовали, что жизнь их стала богаче.

Переходы через Митинг-стрит сделались постоянными. Два дома словно объединились. Пинкни стал главой обеих семей, но двойная ответственность не тяготила, так как и он получал должное воздаяние. Люси стала матерью Лиззи и сестрой ему. Когда Симмонс вернулся из Симмонсвиля, он с неудовольствием обнаружил, что Пинкни назначил Эндрю юридическим консультантом фирмы «Трэдд – Симмонс». Однако он одобрил передвижное кресло и письменный стол, которые Пинкни купил для старого друга. Джо никогда не видал Эндрю таким воодушевленным. Теперь у него была работа, и он мог сам содержать семью. Конечно, он мало смыслил в заключении сделок, но его опорой был Джошуа.

Симмонс посоветовал сделать еще один важный для Энсонов шаг. Люси следует больше выходить, сказал он. Симмонс помнил, как она была счастлива на балу Котильон-клуба. Джо и Пинкни настаивали, Эндрю не возражал, и Люси наконец согласилась. Она наняла кухарку, сшила два новых платья и стала отвечать на визиты. Она даже устроила маленький ужин, когда Эндрю вполне овладел механикой своего кресла и смог играть роль хозяина.

– Для меня началась новая жизнь, – с благодарностью сказала Люси Пинкни. – Мне всегда хотелось иметь брата или сестру. А теперь ты и Джо мне как братья, а Лиззи – младшая сестричка для меня и старшая – для маленького Эндрю.

Все они, как большая семья, часто выходили вместе. Самой излюбленной прогулкой было посещение магазина Ван Сантена, роскошного кафе-мороженого, где был широкий выбор игрушек, очаровывающих восьмилетних мальчишек, и особая секция со стереоскопами и открытками чужеземных городов, приводившими в восторг и ужас.

Лиззи с первого октября обучалась в пансионе для молодых леди миссис Хопсон Пинкни. Плата за обучение была выше, чем в школе Элинор Олстон. Миссис Пинкни неплохо наживалась на чужаках, имеющих дочерей. Но компания «Трэдд – Симмонс» добывала около ста тонн фосфатов в месяц. Пинкни мог себе позволить платить пятьдесят долларов в год за основной курс обучения и, помимо того, двадцать долларов за уроки рисования и двенадцать – за французский язык. Ему не хотелось отказываться и от уроков музыки, хотя они стоили сорок долларов. Люси и Лиззи посовещались, Лиззи сыграла сонату Моцарта, и было решено, что брать уроки музыки не стоит.

Девочке очень понравилось в новой школе. Каролина тоже училась там. Но Лиззи смущало, что ей нельзя принимать приглашения от других девочек. Сердилась она и на то, что у нее нет ни такого количества платьев, как у школьных подруг, ни пальто с меховым воротником и муфтой. У всех девочек, живущих выше Брод-стрит, было такое пальто. Пинкни с облегчением предоставил решать эту задачу Люси.

– Но у всех девочек есть муфты, кузина Люси! Я уже сказала Пинни, что другого подарка ко дню рождения мне не надо. Когда тебе исполняется двенадцать, хочется получить какой-то особый подарок. А он подарил мне гребешок, как будто мне нечем расчесываться.

Люси, которая сама выбирала для Пинкни незатейливо украшенный серебряный гребень, пожалела, что не может щелкнуть им Лиззи по голове, как это делалось в старину. Вместо этого она пустилась в объяснения, опасаясь, что двенадцатилетняя Лиззи не сумеет верно понять ее:

– Лиззи, далеко не у всех девочек есть муфты, и ты хорошо это знаешь. Чарлстонские девочки не носят муфт. В них нет необходимости. В наших краях слишком жарко, чтобы носить меха. Наверное, там, где жили эти девочки, зимы такие холодные, что поверх перчаток приходится надевать еще и муфту. Я не буду осуждать их, это недостойно леди.

– Ты говоришь, как тетя Джулия: «Леди поступают так-то…», «Леди так не поступают…» Мне это надоело.

Люси улыбнулась:

– Мне в твои годы это тоже не нравилось, но это именно то, что мы все должны знать. Существуют причины, в силу которых что-то следует делать и чего-то, наоборот, не следует делать. Сейчас я объясню тебе, почему ты не можешь иметь муфту. Перестань дуться и выслушай внимательно. Быть леди или быть джентльменом – это значит считаться с другими людьми. Нельзя жевать с открытым ртом, потому что сидящим за столом это неприятно. Нельзя перебивать, чтобы не обидеть того, кто с тобой разговаривает. Когда кто-то входит в комнату, следует встать, предлагая свое место. Понимаешь? Другие люди – вот о ком надо заботиться в первую очередь.

– Я полагаю, это не слишком выгодная сделка.

– Ты ошибаешься. Ведь леди и джентльмены общаются только с себе подобными. И каждый из них уделяет другому внимание. В конечном счете выигрывают все. И никто не применяет к жизни термины рынка. Мне бы не хотелось впредь слышать от тебя подобные слова. Это вульгарно.

– Вот-вот, тетя Джулия тоже называет некоторые вещи вульгарными. И мама тоже. Но никто никогда не объяснит, что это значит.

Люси вздохнула:

– О Господи! Мы увязнем в этих материях. Не думаю, что ты достаточно взрослая, чтобы толковать с тобой о хорошем вкусе. Двенадцать, конечно, солидный возраст, но придется еще несколько лет подождать. Давай-ка возвратимся к муфтам.

– Хорошо. Я знаю, как следует поступить. Я предложу кому-либо, у кого нет муфты, пользоваться моей. Так я позабочусь о других. Но они, конечно же, откажутся носить мою муфту, чтобы позаботиться обо мне. И все будет в порядке. – Лиззи торжествовала.

– Нет, золотко, ты не права. Тебе не следует носить муфту, потому что это будет напоминать другим девочкам, у кого ее нет, об их бедности. Ведь меха стоят дорого. Не каждая семья может позволить себе такую покупку.

– Серебряный гребень тоже дорого стоит.

– Да, но ведь ты не расчесываешься на глазах у всех. Ты любуешься им в одиночестве, и никто даже не знает, что у тебя есть такой гребень. Ведь ты никому не рассказала.

– Рассказала. Девочки спрашивали меня, что мне подарили ко дню рожденья. Вот я и рассказала.

– Ты сказала, что тебе подарили гребешок?

– Да, конечно. А что же еще?

– Надеюсь, ты не сказала, что гребень серебряный? Лиззи вытаращила глаза:

– Правда, Люси. Я ведь тоже кое-что понимаю. Это было бы хвастовством.

– Вот именно. И то же можно сказать о ношении мехов. Согласна?

– Что же мне еще делать. Ведь мне не купят муфту, даже если я закачу истерику. Приходится уступать.

На том они и порешили.

Через несколько месяцев Стюарт закончил школу Потера, и Пинкни пришлось выдержать схожее столкновение с самонадеянным юнцом. Пинкни победил, хотя и не нашел понимания.

Стюарту только что исполнилось девятнадцать, и он был уверен, что знает все, тогда как Пинкни ничего не понимает. Между ними произошла бурная стычка. Мальчишкой Стюарт обожал своего бесстрашного брата и ничего другого не желал, как вступить в его кавалерийской полк, носить саблю и бросаться в атаку верхом на боевом скакуне. Война для него закончилась слишком быстро. Если бы мог, он бы вновь напал на форт Самтер. Ярость Стюарта, не находя выхода, обратилась на старшего брата.

– Ты капитулировал! – кричал он. – Ты сотрудничаешь с янки. Посещаешь их магазин и ешь мороженое, разговариваешь с ними на улицах и вступил в Торговую палату. Ты предатель, Пинни.

Обвинения Стюарта больно задевали Пинкни, потому что в душе он был согласен с братом. Он научился смотреть в лицо неизбежному, но не мог подавить в себе ненависти.

– Ради Бога, – устало ответил он брату. – Война окончилась семь лет назад. Мы обязаны считаться с фактами.

– Я не давал клятвы. Я не признаю янки.

– Честь тебе и слава. Ты не признаешь янки, потому что я тебя содержу! – Темпераментом Пинкни не уступал младшему брату.

Они смотрели друг на друга, сверкая голубыми глазами, рыжие волосы пылали. Пинкни взглянул на аккуратно подстриженные усы брата – предмет гордости Стюарта – и почувствовал прилив ярости. Волосы на лице Стюарта были рыжими – при желании он мог отпустить бороду.

– Ты утверждаешь, что ты мужчина, – взревел Пинкни, – вот и будь мужчиной. Не хочешь поступать в колледж – ладно. Тогда иди работай.

– Я не хочу работать на янки в твоей фосфатной компании. Вы перерыли Карлингтонские рисовые поля, чтобы фермеры на Севере могли выращивать свою пшеницу.

– Я не нуждаюсь в твоих услугах. Ты, конечно же, хочешь отправиться к тете Джулии. Это тебе по душе. Она будет смотреть за плантацией, а ты плескаться в реке и убивать важенок.

Стюарт побледнел. Он сам признался Пинкни, что по ошибке убил самку оленя вместо самца. Разве он мог предполагать, что Пинкни использует это против него.

Пинкни устыдился. Темперамент заставил его зайти слишком далеко. Охотничья сноровка Стюарта была единственным достижением юноши. В школе он учился кое-как, летом Джулия не требовала, чтобы он занимался, и Стюарт потерял свое превосходство над товарищами по классу, едва они, один за другим, переросли его.

– Прости меня, Стюарт, я негодяй, – сказал Пинкни. – Это все темперамент Трэддов. Ведь ты простишь меня? Если бы ты вызвал меня на дуэль, я бы даже не молился, чтобы взять над тобой верх.

Он протянул брату руку. Стюарт вспыхнул, но пожал ее.

– Я найду работу, – промямлил он.

– Если позволишь, я тебе помогу. Я надеялся, что ты будешь работать в компании. Но не буду настаивать. Ты не будешь против, если я запишу тебя в драгуны?

– Ура!!! – завопил Стюарт, позабыв о том, что он уже взрослый.

Поначалу Стюарт работал помощником капитана парома, переправлявшегося через реку Купер. Через два года он сам стал капитаном, а Билли взял помощником. В драгунском полку он имел чин лейтенанта. Стюарт никогда не снимал военной формы, за исключением балов святой Цецилии и Котильон-клуба. Ему очень шел загар и аккуратно подстриженная бородка. А его маленький рост вполне подходил для рулевой рубки «Дикси-Трэдда», где надо было сгибаться в три погибели.

Стюарт жил дома, но семья редко видела его. Он врывался, наскоро съедал ужин и переодевался для бала или ночного патрулирования. Пинкни с уверенностью мог утверждать, что Стюарт был доволен своим жребием.

28

Братья пришли к согласию, но Пинкни недолго наслаждался покоем. Он ожидал, что со Стюартом будут хлопоты, но все обошлось. Несколько месяцев Пинкни продремал в опасном благодушии. Пробудила его внезапно разыгравшаяся буря.

В октябре 1872 года для Лиззи начался второй год обучения у миссис Пинкни и первый – в школе танцев. Подготовка проходила бурно. Девочке шили первое длинное платье, и она обсуждала со всеми цвет, покрой рукава, отделку, пояс, количество нижних юбок и что ей делать с волосами.

– Что это за волосы! И надо же мне было родиться в семействе Трэддов! Они как проволока – гадкая, ржавая проволока.

Она то бушевала, то радостно кружилась, когда ей приносили бальные туфельки или кусок, ленты. Пинкни пытался найти прибежище у Энсонов, но Люси волновалась не менее, чем Лиззи.

– Это очень важно, Пинни. Она становится молодой леди. Ничто так не волнует девушку, как первое бальное платье. Даже с подвенечным нарядом не связано столько беспокойств. Но, что бы там ни было, тебе надо привыкнуть к суматохе. Теперь у вас в доме долго не будет покоя. Сейчас она кажется тебе слишком взволнованной, а что же будет, когда она в первый раз влюбится?

Наконец знаменательный вечер наступил. Люси помогла Лиззи с приготовлениями. Она сошла вниз и позвала Пинкни и Симмонса. Глаза ее светились воодушевлением.

– Она просто прелесть, – сказала Люси. – Пожалуйста, скажите ей это.

Они стояли у лестницы и ждали. В столовую, приоткрывая дверь, с любопытством заглядывали слуги.

Лиззи спустилась по лестнице, как если бы на голове у нее лежала книга. Вместо коротких косичек волнистое облако красновато-золотых волос было забрано ото лба назад и скреплено широкой лентой из бледно-голубого атласа. Платье было тоже голубым. Оно было сшито из отличного муслина, легкого, как летний бриз; длинная юбка развевалась на ходу. Узкое белое кружево обрамляло вырез каре, короткие рукава фонариком и рядами украшало юбку от кромки до атласного пояса. Тонкие руки и шея девочки были бледны: свет отражался от ее выступающих ключиц. Лиззи казалась пронзительно беззащитной, юной и невинной. У Пинкни болезненно сжалось сердце. Ему хотелось плакать.

– Какая ты красивая, сестричка, – сказал он. – Позволь мне проводить тебя. – Он согнул руку в локте.

Лиззи хихикнула и взглянула на Люси:

– Ты, как джентльмен, должен догадаться, что леди еще не надела пелерину. – Лиззи вскинула украшенную бантом головку. – Уверена, он не обладает хорошими манерами, – поддразнила она брата.

Симмонс снял со спинки стула маленькую темно-синюю пелерину и неловко поклонился:

– Он ослеплен вашей красотой, мэм. Окажите мне честь.

– Ах, спасибо, сэр, вы так любезны, – учтиво проговорила девочка. Прыснув, она повернулась спиной к Симмонсу, чтобы он надел пелерину ей на плечи. – Ах, какое чудо!

В ее голосе слышалось самоупоение. Она сделала реверанс Пинкни, оперлась на его руку рукой в белой перчатке и ушла, оставив позади себя тонкий аромат жимолости.

– Как она мила, правда, Тень?

– Что? Ах, да. Должно быть, она будет там самой хорошенькой.

Люси покачала головой:

– Нет. Самый красивой будет Каролина Рэгг. Но у Лиззи превосходное настроение, а это все, что требуется.

Пинкни, предоставив Лиззи компаньонкам в Каролина-холл, возвратился домой минут через пять.

– Чему ты ее научила, Люси? Этот ребенок кокетничал с нами.

Пинкни смеялся, но глаза его были сердитыми. Люси наполнила бокал мадерой и подала ему.

– Ты кипятишься, потому что ревнуешь, вот и все. Конечно, я научила ее кокетничать. Это неотъемлемо от танцев. Помимо тебя, в ее жизни будут другие мужчины. И то же я скажу тебе, Тень. Нечего хмуриться. Давайте ужинать. Я обещала Лиззи подождать, пока она не вернется домой. Она собирается мне все рассказать.

В четверть девятого Пинкни зашел за Лиззи и привел ее домой. Девочка спешила впереди него, горя желанием изложить Люси новости. Лиззи была влюблена, и он пригласил ее на танец три раза.

Любовный роман прокрался в дом Трэддов, как змей-искуситель в Эдемский сад. Времена мирного течения жизни миновали. Лиззи забывала заказывать блюда, не обращала внимания на пыль в комнатах, не напоминала Хэтти, что надо накрахмалить рубашки мистера Пинкни, и перестала штопать ему носки. Каждый день после школы она приглашала домой Каролину. Девочки запирались в комнате Лиззи и, сидя на кровати, болтали о мальчиках, вместо того чтобы делать уроки.

Люси пришлось противостоять слезам, взрывам гнева и угрозам покончить с собой из-за того, что Лиззи именовала нищенским гардеробом. Ей же девочка поверяла свои тайны и с робостью просила совета.

Наиболее упорным атакам подвергался Симмонс. Лиззи непременно хотела учить его танцевать, чтобы иметь возможность практиковаться. Он упорствовал очень долго. Однажды вечером Лиззи плюхнулась к нему на колени и, обняв за шею, умоляла уступить ей. Джо быстро вскочил и поставил девочку на ноги.

– Ты теперь молодая леди, детка. Тебе уже нельзя сидеть на коленях у мужчины, даже у меня. Но ты, наверное, хочешь замучить меня просьбами до смерти, я согласен, хорошо, учи меня.

Вскоре уроки танцев сделались для них привычными. Мелькали косички, и ноги в черных чулках и прочных школьных башмаках спешили вслед за Джо в бурном вальсировании. Гостиная находилась над кабинетом Пинкни, и топот над головой мешал ему сосредоточенно работать.

– Хуже и быть не может, – жаловался он Люси и Эндрю.

Знал бы он, что ждет его впереди! На балу святой Цецилии 1873 года он, войдя в залу, окинул взглядом толпу и был в самое сердце уязвлен безмятежным хорошеньким личиком одной из дебютанток. Поздно пришла к Пинкни его первая любовь, и переживал он ее тяжело.

– Что мне делать, Люси? – Пинкни неосознанно тянулся к ее сочувственному пониманию.

Люси была ошеломлена его диким, жаждущим взором. Бывало, он признавался ей, что едва сдерживает гнев и отчаяние, но говорилось это спокойным ледяным голосом. Она и не подозревала, что Пинкни способен на сильную страсть. Теперь она в этом убедилась.

– Милый Пинкни, ты все знаешь не хуже меня. Оказывай ей внимание. Танцуй с ней, беседуй, дари цветы, говори комплименты. Постарайся узнать ее поближе. Хорошенькое личико для девушки не самое главное. Ты должен быть уверен, что она тебя стоит.

– Стоит меня! Люси, а кого стою я? Старый инвалид войны, производящий удобрения. В июне мне будет тридцать. О Господи, да я ей кажусь отцом.

– Откуда ты знаешь? Ты с ней беседовал на балу? Пинкни признался, что не посмел даже приблизиться к ней.

– Ну и глупо, Пинкни Трэдд, ты – мужчина, вниманием которого должна гордиться любая женщина. Ты сильный, женщинам это нравится. И чуткий – тебе можно все сказать, зная, что ты поймешь и отнесешься с участием. Ты ведь мужчина, Пинкни, а не ребенок. Она будет польщена, что ты ее заметил. Господи, да по тебе все девицы Чарлстона сохнут с тех пор, как ты вырвался из коготков Лавинии.

Да, его приглашают наперебой, согласился Пинкни, но за этим наверняка стоит стремление жить в достатке. А это все, что он может предложить.

– Не будь ослом, – отрезала Люси. Ее горячность насторожила его.

– Прости, – сказала она мягче, – мне не нравится, когда ты так ужасно говоришь о себе.

И тут же подумала, что деньги, конечно, не повредят, но если девушка оценит его только за это, то уж она, Люси, пойдет напролом. Вдруг до нее дошло, о чем в данную минуту говорит Пинкни. Он говорил, закрыв лицо руками, и оттого она с трудом разбирала слова.

– …жить монахом столько лет, – говорил он, – я не знаю, как справиться с этими чувствами. Я не спал всю ночь. И боюсь, снова не смогу заснуть. Она не выходит у меня из головы. Я никогда не испытывал ничего подобного.

Люси протянула руку, чтобы коснуться его склоненной головы, но не посмела. Вряд ли это помогло бы.

– Почему бы тебе не поговорить с Симмонсом? Возможно, другой мужчина…

– Симмонс! – презрительно фыркнул Пинкни. – Да что он знает о любви? Завел себе для удовольствия шлюшку в фабричном городке, но единственное, что он любит, – это свой счет в банке. Кроме денег, его ничего не интересует. Симмонс! Да я ушам своим не поверил, когда он мне это сообщил.

– Не смей говорить дурно о Симмонсе. Он мой друг. И твой тоже.

Пинкни застонал:

– Ты права. Я сам не знаю, что говорю. Я от всего этого чуть с ума не сошел. О Господи, мне не следовало сообщать тебе о…

– Шлюшке? Не будь глупцом. Я тоже кое-что знаю о жизни. Расскажи. Ты видел ее? Как она выглядит? Лицо накрашено?

– Ты меня потрясаешь, Люси.

– Вовсе нет. Не стоит со мной притворяться. Расскажешь?

– Нет. Забудь, что я упомянул о ней. – Глаза его озорно блеснули. – Я могу тебе сказать только одну вещь. Если ты дашь слово, что не упомянешь об этом ни единой живой душе.

– Честное слово.

– Так вот, ее зовут Аметист.

– Как?

– Аметист Перл.

– Ты это сам сочинил?

– Да как можно такое придумать?

Люси согнулась пополам от смеха. Пинкни тоже расхохотался, и с его лица исчезло страдальческое выражение. Затем оно снова вернулось.

– Ее зовут Энн, – сказал он.

– Милое имя, – отозвалась Люси.

– Просто Энн.

Он произнес это так, будто в имени девушки заключалось нечто чудесное.


– Мисс Люси, мне нужна ваша помощь.

– Тень, если ты мне сейчас скажешь, что влюблен, я запущу в тебя чем-нибудь. Мало мне, что Энн Гиньяр восемь месяцев водила Пинкни за нос. Я стала чувствовать себя старухой.

Вокруг глаз Симмонса собрались морщинки.

– Не беспокойтесь. Мне нужен ваш совет насчет вот этого.

В его руке была квадратная белая карточка. Это было приглашение на танцевальный вечер с чаем от мистера и миссис Вильсон Сент-Джульен.

Люси взяла карточку:

– Что тебе непонятно, Тень? Она избегала смотреть на него.

– Я не понимаю, что это значит, когда из моего имени успела вывалиться «м»? – Голос его звучал ласково и насмешливо.

Люси подняла голову и улыбнулась.

– Чарлстонские старожилы произносят «Симмонс» как «Саймонес». Сент-Джульены – одно из старейших и достопочтеннейших семейств Чарлстона. У них три сына, – продолжала Люси, – старший готовится стать доктором, средний ни на что не годен, а младший для мамочки – свет в окне. А еще у них есть хорошенькая благовоспитанная дочка, которую будут представлять в следующем январе.

Симмонс кивнул:

– Чистопородная кобылка голубых кровей.

– Да, только об этом, разумеется, не говорят вслух. Некоторым образом это даже комплимент. Они хотят познакомить ее с тобой, прежде чем представлять на балу. Ты заинтересован?

– Возможно.

Люси от удивления приоткрыла рот. Губы Симмонса растянулись до ушей.

– Мне не нужна их крошка. А вот посмотреть, как отнесутся Саймонсы к моему появлению на вечере, было бы занятно.

– Тень! Неужто ты собрался залететь в чарлстонское общество?

– Как сказать. Высоко ли может взобраться парень, который достаточно толстокож, чтобы в течение многих лет не обращать внимания на насмешки?

– Если он будет идти медленно и осторожно, обдумывая каждый шаг, вероятно, достигнет цели. И преуспеет больше, если удачно женится. Но не думаю, что тебе захочется играть в эти игры. Пинкни говорил, что ты упорно отказывался ходить с ним куда-либо и в конце концов он сложил оружие.

– Я смотрю на это так. Мне необходимо дело, чтобы о чем-то хлопотать. У меня есть фабрика. Я из праха возвел город, в названии которого два «м». Нынешней осенью я открываю собственный банк в Элисто Каунти. С фосфатами мне больше нечего делать. Пинкни не хочет переоборудовать производство, как сделали на первой чарлстонской шахте. Что ж, это его забота, я не буду вмешиваться. Я остаюсь в стороне.

Люси взглянула в его янтарные глаза. Они были непроницаемы, и бесполезно было задавать вопросы.

– Если хочешь, я расскажу тебе, что надо делать.

– Да, я бы попытался. Наверное, это очень забавно.

– Хорошо. Я дам тебе писчую бумагу для R. S. V Р..[3] Ты пошлешь записку с Элией, а с утра в назначенный день – цветы хозяйке дома с визитной карточкой. У тебя есть карточки?

– Нет, конечно. В моем кругу, чтобы познакомиться, достаточно рукопожатия.

– Отправишься к Уолкеру Эвансу и закажешь несколько визиток. Вот тебе бумага и ручка. Я скажу, что писать. Мистер… Тень – это что, твое имя? Тебе его дали при крещении?

– Меня зовут Джо.

– Прекрасно. Значит, мистер Джозеф. У тебя есть второе имя?

Он отрицательно помотал головой.

– Сейчас мы его тебе дадим. Как насчет Теньел? Звучит представительно.

– Слишком пышно.

– Так даже лучше. Все это так забавно. – Люси озорно улыбнулась. – Хорошо, продолжай. «Мистер Джозеф Теньел Саймонс с радостью принимает любезное приглашение…»

В разгар светского сезона Люси и Симмонс вырабатывали стратегию, как генералы на поле битвы. Рассуждения сопровождались взрывами смеха. Для Люси эти часы были противоядием после возни с Пинкни. Энн Гиньяр отказала ему. Она собиралась замуж за дальнего родственника из Саванны, который в этом году заканчивал Чарлстонский колледж.

– Мафусаил Трэдд, – с горечью произнес его имя Пинкни.

Люси от всей души старалась его утешить.

– Глупая девица, – сказала она Симмонсу.

Как и следовало ожидать, Пинкни вскоре оправился от своей сердечной раны. Но когда он увидел, как Энн в свадебном наряде совершает гранд-марш на балу святой Цецилии, у него перехватило дыхание. Вдруг он почувствовал, как кто-то легко коснулся его руки. Это была Люси.

– А где ослепительная улыбка для кузины Люси? – еле слышно шепнула она. – Раздосадованные мамаши жаждут полюбоваться на тебя, убитого горем. – Она прижала веер к щеке и, высунув язык, скосила глаза.

Пинкни рассмеялся:

– На балу, госпожа Энсон! При свекре распорядителе! Или у вас стыда нет?

Люси взглянула на него с притворной скромностью.

– Даже с крохотный наперсток, – призналась она. – Это прекрасно, мистер Трэдд. Хотите, падшая женщина повторит это, прежде чем ее сцапает мисс Эмма?

Она вновь скосила глаза. Пинкни хохотнул:

– Достаточно. Ты просто чудо среди женщин. Я чувствую себя превосходно. Что ж, присоединимся к старичкам и хоть для вида повеселимся.

– Лучше узнаем, какие лошади завтра участвуют в скачках. Мы с Эндрю решили испытать судьбу.

Спустя тринадцать лет в Чарлстоне возобновились скачки. Уошингтонский ипподром готовился к праздничному открытию. Ни одна лошадь не носила чарлстонских цветов, ложи были закуплены чужаками, а ехать в верхнюю часть города предстояло в наемных каретах. И все же это были чарлстонские скачки. Все собирались присутствовать, и каждый делал хоть небольшие ставки и готовился получить величайшее удовольствие. Чужаки тоже сделались известного рода развлечением. Чарлстонцы называли это «быть вежливыми до оторопи».

Утром на Митинг-стрит встали рано. Провидение соблаговолило послать удивительно погожий, будто весенний, день, один из тех, которые превращают январь в месяц цветения японских камелий. Элия, в ливрее, которую он получил от хозяев в подарок на Рождество, величаво прошествовал к стоянке наемных карет, находившейся у парка. Первые две показались ему непригодными. Третью он одобрил с видом знатока. Посовещавшись с возницей, он вскочил на широкую плоскую приступку кареты, и руководимый им возница подкатил прямо к входной двери дома Энсонов. Движение карет по улице остановилось, пока Билли прилаживал доски от порога к широкому проему кареты и Симмонс вкатывал Эндрю вверх по склону. Билли убрал доски в карету и прикрепил к ней зеленый флаг. Оба семейства уселись в карету. Малыш Эндрю пришел в величайшее волнение, но отец его успокоил. Лиззи и Люси расселись по местам, за ними – Пинкни, Тень и Стюарт. Элия сел последним, с большой корзиной из веток пальметто, накрытой куском белого холста. Поставив корзину на сиденье, Элия дал знак вознице. Карета была готова к отправлению.

Они быстро ехали по городу, и никто их не теснил и не тревожил. Элия стоял в проходе перед креслом Эндрю и отпугивал пассажиров, посягавших на место, где стояла корзина. Кресло загораживало вход в карету с тыла. Карета проехала Митинг-стрит, пересекла Брод-стрит и Ратледж-авеню. Солнце кидало блики на Халсей Милл Понд, когда они проезжали мимо. По истечении часа они проехали Шепард-стрит. Следующие полчаса Симмонс под предводительством Элии толкал кресло Эндрю к огромным мраморным колоннам, обрамлявшим вход в украшенные флагами ложи, вдоль которых на милю растянулись беговые дорожки. Люси и Лиззи шли рядом со Стюартом и Пинкни. Маленький Эндрю держал за руку своего отца. Улица была полна народу, но никто не толкал их. Люди отнеслись к процессии с должным сочувствием.

С наступлением вечерней прохлады, незадолго до сумерек, процессия Энсонов – Трэддов проделала свой путь в обратном порядке. Они дождались кареты с зеленым флагом и досками для ската и с восхищением наблюдали, как Элия заставляет возницу отваживать других пассажиров. Они знали, что дворецкий не унизится до хлопот с досками. Стюарт и Пинкни сделали это за него. Все были счастливы и чувствовали себя усталыми от волнения. Эндрю выиграл три доллара и проиграл пять. Пинкни поставил четыре и потерял все. Холодные закуски были восхитительны, лошади великолепны, веселья было в избытке. День прошел в высшей степени удачно.

Когда они приехали на Митинг-стрит, в карете, кроме них, не было пассажиров. Огибая Брод-стрит, они увидели, что фонарщик уже зажигает фонари. Над их головами звенел колокол церкви Святого Михаила. Когда Симмонс и Стюарт вывезли Эндрю из кареты, пробило шесть. Люси растолкала уснувшего сына.

– Шесть часов. Все в порядке! – провозгласил сторож.

Пинкни помог дамам выйти из кареты.

– Лучше и быть не может, – сказал он.

29

– Мистер Пинкни! – В голосе Элии звучала мука. Пинкни выронил ручку и подбежал к входной двери.

Глаза чернокожего слуги были красны от слез. Лицо его от боли и потрясения, казалось, посерело.

– Элия, что случилось? Кто тебя обидел?

Вместо ответа внезапно постаревший дворецкий трясущимися руками вытащил крохотную книжку в красном кожаном переплете.

– Они закрылись, мистер Пинкни. Несколько джентльменов помогли мне прочесть надпись на дверях. Банк закрылся. Все мои сбережения пропали.

– Ты, должно быть, ошибся, Элия. Тебе неверно прочли. Возможно, в банке перерыв на ленч. Я пойду взгляну. Не расстраивайся.

Но Национальный банк сбережений освобожденных и Страховая компания закрыли свои двери навсегда. В ответ на телеграмму и письма Финансовый департамент прислал краткое объяснение: банк разорился, вкладчикам деньги не возвращаются.

– Черт их побери! – прорычал Пинкни. – Их поддерживало федеральное правительство. Эти мошенники надули черных бедняков, которые доверяли им. Сначала они дали им землю, а потом забрали ее. Открыли школы и вскоре закрыли их. А теперь они украли у негров деньги. Они очень пеклись о своих чернокожих братьях, когда Линкольну во время выборов требовались голоса! Да как они смеют так с ними обращаться! Я готов вернуться в Геттисберг и начать все сначала.

– Вот уж избавь, – сказал Симмонс. – Сколько у Элии было денег на счету?

– Более восьмисот долларов. Он откладывал едва ли не каждый пенни в течение девяти лет. Я открыл для него этот проклятый счет. Мне придется снять все деньги с собственного счета, чтобы возместить ему убыток и заплатить налоги, на земельные владения они вновь подскочили.

– Я дам старику деньги.

– Я не могу этого позволить.

– Мне это не трудно.

– Но за Элию отвечаю я, а не ты.

– Не упрямься, капитан. Разве ты не предоставлял мне всегда пищу и кров? Если я это принимал, прими и ты несколько зеленых банкнот.

Все решило одно-единственное слово: «капитан». Тень давно уже к нему так не обращался. Пинкни хлопнул товарища по плечу:

– Спасибо. Я скажу Элии.

– Только не говори ему, что это от меня. Элия сноб, визитками его не подкупишь. Я как был, так и останусь для него белым отребьем.

Пинкни улыбнулся:

– Это потому, что ты никогда не приглашал его на танец. Юные леди уверены, что ты сэр Ланселот, если не сам король Артур.

Симмонс далеко продвинулся в светской жизни, с тех пор как Люси проговорилась, что он владеет банком – и это была правда – и что его мать из знатного семейства, которому некогда принадлежала плантация Теньел в Виргинии. Последнее Люси сочинила на ходу и сообщила своей партнерше по висту, хозяйке дома. Та не пригласила на вечер Симмонса и вдобавок выиграла у гостьи крупную сумму. Новость заставила ее позеленеть, с удовлетворением сообщила Люси.

Пинкни старался позабыть об этом приключении. Его беспокоило, что Симмонс и Люси прибегают к хитростям. Если они зайдут слишком далеко, тесный, замкнутый светский круг отвергнет их. Симмонс вряд ли будет огорчен, но для Люси это единственно приемлемое общество, где она может бывать. Картины ее жизни с Эндрю предстали перед глазами Пинкни, и он попытался выбросить эту заботу из головы. Сейчас надо побеспокоиться об Элии, старик выглядит совершенно разбитым.

– Спасибо, мистер Пинкни, но я этого не заслужил, – сказал Элия, когда Пинкни предложил ему денег. – Одной рукой я брал ваши деньги, а другой клялся действовать против вас в течение многих лет.

Слезы катились у Элии из глаз, он что-то невнятно бормотал. Пинкни только и смог разобрать, что лига и папаша Каин.

– Элия, – сказал он, – все это в прошлом. Ты ходил на собрания, слушал речи, но ведь ты никогда не действовал против нас. Давай забудем прежнее.

Элия не мог молчать. Он рассказал Пинкни о таинственных ритуалах, назвал имена слуг, которые поклялись сжечь дома своих хозяев, и описал внешность папаши Каина.

– Лицом он точь-в-точь мистер Уэнтворт, друг Стюарта, только гораздо старше. Это он разбил голову мистеру Стюарту. Он говорил о нем. Сказал, что в другой раз расколет ее пополам.

– Я обо всем позабочусь, Элия. Не беспокойся. Но тебе следует прекратить посещение собраний.

– Я туда больше не хожу: джентльмены из янки на собраниях говорили, что они друзья черных. Спрашивается, какой же друг обокрал бедного негра, отобрал сбережения за всю жизнь. Нет, мистер Пинкни. Больше мне с лигой не по пути.

Пинкни кивнул:

– Все к лучшему. Завтра я отведу тебя в банк для белых, где имею счет сам. Там твои деньги будут в безопасности.

Элия взял Пинкни за руку обеими руками:

– Спасибо. Ты всегда был хорошим мальчиком… Пинкни рассмеялся:

– Старый обманщик! Я был несносен, и ты это отлично знаешь.

– Ты всегда вел себя благородно. За исключением, пожалуй, двух-трех раз.

Пинкни, обняв его, ушел к себе. На душе у него стало легче.

Случай с Элией побудил Пинкни обратить внимание на политическую жизнь в Южной Каролине и стране в целом. Он избегал политики, стараясь не придавать ей значения, стоял в стороне, убеждая себя, что все равно ничего нельзя поделать. Он ожидал, что Симмонс более осведомлен, так как он постоянно общался с саквояжниками, но очень удивился, узнав, что Стюарт принимает деятельное участие в Демократическом клубе.

– Через два года, – сказал ему младший брат, – будут выборы президента Соединенных Штатов, а также властей штата Южная Каролина. Мы уже начали подготовку и надеемся одержать победу во что бы то ни стало. Улисса Гранта не будет в Вашингтоне, он не может баллотироваться снова. Мы собираемся выдворить остатки его армии из нашего штата.

– Каким образом?

– Вываляем в смоле и перьях и отправим по железной дороге, если возникнет необходимость. Но они и так уйдут. Их давным-давно уже выгнали из восьми конфедератских штатов. Но они остаются во Флориде, Луизиане и Южной Каролине почти десять лет. Это слишком долго.

– Надо бы их подтолкнуть, – заметил Симмонс. – Ты знаешь, что заявил наш досточтимый сенатор?

– Нет, не знаю, – ответил Пинкни.

– Это был Дж. Дж. Паттерсон. Ты так глубоко засунул голову в песок, что даже не заметил, как он приехал из Пенсильвании в семьдесят втором и давал взятки, чтобы его выбрали. На следующий день его спросили, собирается ли он вычистить выгребную яму в палате представителей Штата. Паттерсон хохотал чуть не до обморока. Тут, в Южной Каролине, лет пять еще будет что грабить. Он не уйдет, пока его не заставят.

– Мы намереваемся это сделать, – сказал Стюарт. – Надо только дождаться семьдесят шестого года.

– А что до тех пор?

– Будем работать, сохраняя спокойствие.

– А папаша Каин? Я ведь говорил вам, что мне рассказал Элия?

– Он тоже ждет семьдесят шестого. Это ставленник республиканцев. О папаше Каине не беспокойся. Я за ним присмотрю.

Пинкни успокоился. Он и не подозревал, как много перемен принесет на тихую Митинг-стрит ближайший год.

Пинкни погрузился в привычную необременительную рутину, которая тянулась годами: читал газеты за завтраком, сидя за длинным столом; сопровождал Лиззи в школу, прежде чем отправиться на работу, заходил за Лиззи, идя домой на обед; после полудня наблюдал, как разгружают баржи из Карлингтона; шел домой ужинать, посещал балы; по воскресеньям ходил в церковь, по вторникам дежурил в драгунском полку, раз в месяц бывал в Торговой палате; праздновал вместе с семейством Рождество – с некоторой напряженностью, которую вносило присутствие Джулии, – и исправно участвовал в праздничных обедах, чаепитиях, скачках и танцевальных вечерах. Порой его вновь одолевали приступы малярии. Во время болезни он позволял Люси и Лиззи хлопотать возле него, посылая Элию к доктору Тротту за хинином, и несколько дней дурного самочувствия расценивал как оправдание тому, что оставил Карлингтон под присмотром управляющего. Симмонс укорял его за пренебрежение к делу, мать в письмах сетовала, что дети дурно относятся к ней, так как до сих пор не удосужились посетить ее в Пенсильвании. Лиззи распекала за консерватизм. Он чувствовал, что жизнь течет мимо него, но это мало его беспокоило. Он изведал войну, заботы, восстания, нужду, страсть и отчаяние, прежде чем ему исполнилось тридцать. Теперь, в тридцать один, он впал в оцепенение покоя.

В 1875 году Пинкни, уступив настойчивым просьбам Лиззи, купил участок на острове Сулливан. Весна прошла в постоянных встречах, с подрядчиком и всевозможных обсуждениях. Лиззи по крайней мере дважды в неделю меняла мнение о местоположении двери в своей спальне и количестве полок в кладовой. Несмотря на все разногласил, постройка дома была закончена, прежде чем школа миссис Пинкни тридцатого июня закрылась на каникулы, и дом был ничем не хуже других домов на острове.

Перед войной остров представлял собой небольшой элегантный курорт и являлся прибежищем для тех чарлстонцев, которые не хотели ехать в Саратогу или Ньюпорт, чтобы спастись от летней жары. Он назывался Молтревиль – по имени форта Молтре, находящегося на его южной оконечности. На острове были роскошные гостиницы, кроме того, несколько сот семей имели там обширные дома с конюшнями, кухнями и помещениями для слуг. Каждая гостиница содержала оркестр, устраивались танцы. По прогулочной дорожке вдоль террасы расхаживали гуляющие, наслаждаясь морским воздухом. Все это было разрушено канонадой флота, но любители соленого морского воздуха вновь стали отстраиваться в семидесятых. Не стало ни гостиниц с оркестрами и прогулочными дорожками, ни затейливых особняков; только песок и море были все те же. Но этого было достаточно.

Лиззи любила дом на острове. Его простота напоминала ей лесной дом в Барони, только ветер здесь дул и днем, и ночью. Дом стоял на высоких креозотовых сваях, возвышаясь над дюнами, пролегавшими между ним и кромкой берега. Между сваями свободно циркулировал воздух. Длинная узкая комната располагалась параллельно береговой линии, в крыльях маленькие комнаты шли цепью по направлению к дороге, выложенной толчеными раковинами. В одном крыле дома находилась комната для гостей, а также спальни Лиззи, Пинкни и Стюарта. В другом была кладовая, кухня и спальня для Хэтти и Клары. Раза два за лето остров навестил Симмонс; Джулия жила в комнате для гостей в августе, когда в Барони не было другой работы, как только наблюдать, не приближается ли ураган. Дом с трех сторон опоясывала веранда, которая, за исключением штормовых дней, служила общей комнатой. Вдоль нее стояли длинные диваны с подушками, стулья и столы из бамбука, который кое-где рос в Карлингтоне. Но лучше всего – для Лиззи – был большой веревочный гамак. Когда Джулия была в отъезде, Лиззи выносила на веранду одеяло и подушку и спала в гамаке, покачиваясь на прохладном ночном воздухе. С веранды через дюны шел дощатый настил, ведший к защищенной крышей площадке у самой приливной полосы. В перерывах между купанием здесь можно было найти тенистое убежище. Несмотря на защиту навеса и на поплиновый купальный костюм с длинными рукавами и шляпу с оборками, которые нависали над лицом, влажные от воды, лицо Лиззи через два дня после прибытия покрылось веснушками. Девочка со стоном вздыхала и каждый вечер прикладывала к лицу пахту, чтобы отбелить кожу, но кругом было столько интересного, что она решила не придавать веснушкам большого значения. Неподалеку находился домик Рэггов, и Лиззи с Каролиной сновали друг к другу в гости, как крохотные песчаные крабы на отмелях после отлива.

Перед рассветом Пинкни и Стюарт садились в наемную карету, которая везла их к парому, ходившему с южного конца острова. Там Стюарт принимал командование. Его команда уже спускала разведенные пары. Пинкни обычно был единственным белым пассажиром. Когда паром останавливался у горы Плезант, его заполняли негры, везущие свой товар на городской рынок. От пристани на Маркет-стрит Пинкни проходил пешком шесть кварталов до своей конторы на Брод-стрит. Люси кормила его обедом. И Симмонса тоже, если только он не был в Симмонсвиле. В конце дня поездка повторялась. Стюарт в шесть часов производил последний перевоз, и они возвращались домой загодя, чтобы еще до ужина успеть искупаться.

В доме редко зажигали керосиновую лампу. После ужина все обычно сидели на веранде, спокойно беседуя в сумерках и наблюдая, как гаснут краски на вечернем небе. Расходясь по спальням, несли в руках свечи, пламя которых отбрасывало огромные пляшущие тени. Мерное набегание волн и шорохи песка на крашеных дощатых полах сразу же убаюкивали.

В жаркий полдень Лиззи и Каролина, в подсыхающих купальниках, валялись в гамаке и строили планы на будущее.

– Я выйду замуж за миллионера вроде мистера Симмонса, только ростом повыше, – говорила Каролина, – у меня будет дюжина детей, сто новых платьев и карета с бархатными сиденьями.

– А я выйду за смелого красавца вроде Айвенго, который спасет меня.

– От чего?

– Не знаю. Может быть, от табуна лошадей. Он увидит меня случайно, влюбится и не посмеет подойти, потому что… Да неважно почему. Вдруг лошади вырвутся из конюшни и помчатся по Митинг-стрит, а я буду возвращаться от кузины Люси, где я сделала что-нибудь хорошее, славное, например не дала Эндрю устроить пожар… А он будет прогуливаться, надеясь хотя бы взглянуть на меня, и…

– Моя, моя очередь! Я буду знаменитой оперной певицей, и английская королева будет умолять меня спеть для нее, а я буду любезна и вовсе не высокомерна, хоть и лучшая певица во всем мире, и мне захочется ее осчастливить. А принц…

– …схватит твою туфельку и убежит с ней! Девочки возились в гамаке, как щенята, и гамак раскачивался и скрипел, а они повизгивали от восторга, давая волю воображению. Обеим было около шестнадцати, но о мире они знали не больше, чем шестилетние.

Порой они пытались понять тайны, которые не давали им покоя. Они обменивались догадками, откуда берутся дети.

Каролина была уверена, что знает правильный ответ.

– Посмотри на свой пупок – он будто шнурочком завязан. Это неспроста. Конечно же, это для детей. Доктор разрезает шнурок, животик открывается, и оттуда вынимают ребенка.

Каролина считалась авторитетом. Ее замужняя сестра год назад родила, и девочка узнала, что фигура меняется оттого, что в животе находится ребенок.

– Значит, у мальчиков нет пупков?

– Полагаю, что нет. У меня нет братьев. Ты единственная, кто может это знать.

– Я ничего не знаю. Они ведь не разгуливают нагишом.

– Почему бы тебе не спросить?

– Я не могу.

Каролина фыркнула:

– Ты можешь спросить у Джона Купера. Он с радостью покажет тебе свой пупок, если он у него имеется.

– Каролина! Ты ужасна. Сейчас же возьми свои слова обратно. – Лиззи ущипнула подругу за руку.

– Ой-ой! Беру, беру обратно!

Они принялись весело обсуждать недостатки Джона Купера. Это был партнер Лиззи по танцам, единственный высокий мальчик в школе танцев и преданный обожатель Лиззи. После трех лет еженедельного вальсирования он все еще наступал ей на ноги и краснел, пытаясь заговорить.

– В следующем году он не будет доставлять тебе хлопот, – сказала Каролина, – в июне он закончил школу Портера и собирается ехать в Виргинию учиться на проповедника.

– Да, но ведь еще целое лето впереди.

Каким-то образом Джон всегда выныривал рядом с девочками, когда они купались, несмотря на то что дом Куперов отстоял отсюда на милю.

– А как же быть со школой танцев? Уж лучше Джон Купер, чем совсем никого.

– Может быть, Билли Вилсон подрастет. Он уже достаточно высок, и когда-то ты была в него влюблена.

– Фу, он ужасен. Курит. От него так и несет табаком. Что со мной будет, Каролина? Я выше всех, за исключением Пинкни. Я смотрю сверху вниз на макушку Стюарта, а ведь он уже взрослый. Я даже Симмонса переросла.

– Не волнуйся. В следующем году мы закончим школу и познакомимся с юношами, которые старше нас. Они должны быть выше. Как ты думаешь, Стюарт подозревает о моем существовании? Какая ты счастливая, что имеешь красивого брата.

– Фу! Он только и говорит, что о политике. Если тебе нравятся старшие, обратила бы внимание на Пинкни. Он так красив, что лучше и быть не может.

– Нет уж, если я захочу солидного мужа, я выйду замуж за мистера Симмонса. Он будет счастлив иметь в доме молодую жену, будет каждый день покупать мне новое платье…

И разговор вернулся к своему началу.

Осенью, придя в школу танцев, Лиззи обнаружила, что Билли Вилсон совсем не подрос, зато Генри Саймонс и Бен Оджер превратились в тощих верзил. Она не могла заставить себя влюбиться ни в одного из них, как ни старалась, но оба были хорошими танцорами, и Лиззи с нетерпением ждала каждой пятницы.

В день шестнадцатилетия Люси проколола ей уши и вдела крохотные жемчужные серьги, которые Мэри прислала из Филадельфии.

Лиззи почувствовала себя взрослой леди.

КНИГА ПЯТАЯ

1876–1877

30

– Довольно нравоучений, Пинни. Так ты согласен купить мое судно? Его можно использовать как буксир для барж, и тебе не придется платить Брейсвеллу.

– Но зачем же тебе совсем от него отказываться, Стюарт? Сократи расписание или вытащи судно на пару месяцев на берег.

– Разве я не такой же Трэдд, как ты, брат? Я предлагаю совершенно искренне. Говорил же я тебе, что этот год скоро наступит, и вот он наступил. Я должен быть с Хэмптоном и демократами день и ночь – каждый день и каждый час, пока мы не победим.

– А что потом?

– Не будем загадывать. Там видно будет. Не останавливай меня, Пинни, даже не пытайся. Мне бы хотелось, чтобы и ты был с нами. Однажды ты пошел за генералом, попытайся еще раз.

– На мне лежит много обязательств.

– Вот именно. Ты мог бы заниматься чем-то поважней, чем производство удобрений.

– Я куплю это чертово судно. Назови цену. И убирайся, пока я тебе не врезал… Желаю удачи.

Выборы губернатора Южной Каролины были назначены на седьмое ноября. Седьмого февраля началась избирательная кампания.

Десять лет штат находился под гнетом саквояжников, которых представляла Радикальная республиканская партия реформ. Это были годы непосильных налогов, причем деньги текли в карманы законников и их прихлебателей: именно в эти годы у владельцев, которые не в состоянии были платить, конфисковали более миллиона акров земель и около миллиона продали по два доллара на уплату налогов хотя бы за то, что можно удержать. Судьи, назначенные политиками, преследовали любого белого, который был за конфедератов, – служил ли он в армии или занимался поставками. Так называемые выборные места продавались тому, кто предлагал большую цену, и единственными уроженцами Южной Каролины, получавшими должности, были недавние рабы, не умевшие ни читать, ни писать. Когда губернатор проиграл в карты тысячу долларов, что случилось в среду, то в четверг правительство штата выпустило билль, передающий ему в дар тысячу долларов «от благородных граждан Южной Каролины за самоотверженный труд на благо штата». Фосфатные залежи, которые должны были восстановить Карлингтон, отчасти стали собственностью друзей губернатора в соответствии с законом, объявляющим государственную монополию на дренажные работы в гавани и руслах рек. Саквояжники наживали миллионы, а шрамы войны оставались незалеченными, и особняки в прекрасном старом городе превращались в трущобы.

Все уповали на чернокожих избирателей и президентские выборы. Число черных выборщиков было едва ли не в два раза больше белых, и Объединенная лига сплачивала их в течение десяти лет. Но было много таких, как Элия, которые вышли из лиги, и тысячи других, вынашивающих планы мести за то, что янки и республиканцы обманули их ожидания. Конечно, основная масса, как всегда, ничего не понимала, ни о чем не беспокоилась и не желала принимать чью-либо сторону.

Демократы надеялись завоевать большинство голосов – не уговорами, так силой. Республиканцы надеялись на золото, которое они награбили за десять лет. Как и предсказывал Стюарт Трэдд, назревали кровавые столкновения.

Генерал Уэйд Хэмптон, командовавший кавалерийскими полками в Южной Каролине, после войны обосновался в Миссисипи. Сейчас он возвратился, чтобы возглавить демократов как кандидат на пост губернатора. Ему было пятьдесят семь лет, и он все еще был окутан романтическим ореолом – воинственный, бескомпромиссный, с гривой белоснежных волос и пышными закрученными усами. В штате возникло двести девяносто кавалерийских клубов, куда вступали преданные ему люди. Ку-клукс-клан предложил Хэмптону свою поддержку, но генерал с презрением отверг ее.

– Нам незачем прятать лица. Мы гордимся тем, что нам выпала честь освободить Южную Каролину от злодейских рук, выжимающих из нее кровь. Мы хотим, чтобы все знали, кто мы такие.

Последователи Хэмптона расценили это как просьбу быть на виду. Они стали носить красные рубашки, и вскоре их так и прозвали.

В качестве противовеса республиканцы использовали черную милицию штата, которая контролировала все арсеналы. Но, опасаясь, что милиция недостаточно предана им, республиканцы сколотили две черные банды: «Первоклассные» и «Вечнозеленые дубы».

Обыкновенные чернокожие, к несчастью, оказались между двух огней. Они были пешками, завладеть которыми желали обе стороны.

С наступлением весны напряжение возросло. Будни, неожиданно для Пинкни, потекли так, будто после войны прошло совсем немного времени. Отряды легковооруженных драгун патрулировали по ночам город, разъезжая с факелами верхом на лошадях, так как не все улицы были хорошо освещены. Днем вооруженная стража охраняла Арсенал, готовая выехать при первой необходимости. «Красные рубашки» выезжали в сельскую местность – каждый отряд состоял из десяти рядовых под командованием лейтенанта. Отряды останавливались в маленьких придорожных селениях, беседовали с белыми и черными, уговаривая их голосовать за демократов, – они называли это переправой через Иордан. Порой их опережали «Первоклассные», иногда они приходили сразу же за ними. Открытого противостояния не было, и насилие почти отсутствовало.

Но в городе запальные шнуры были гораздо короче. Бунтов не возникало, однако то и дело завязывались потасовки, легковооруженным драгунам и полиции все время приходилось быть начеку.

Однажды в середине мая Пинкни возвращался на рассвете с ночного патрулирования. За ночь их отряд трижды разгонял дерущихся, и у Пинкни ныла рука, задетая брошенным камнем. Он оставил свою лошадь в казенной конюшне и проделал долгий путь пешком, раздумывая, стоит ли ложиться спать перед завтраком. Пинкни отпер дверь и толкнул ее коленом. Она приоткрылась всего на восемь дюймов. Встревоженный, Пинкни забыл об усталости.

Элия навзничь лежал на полу прямо возле двери. Он хрипло дышал. Пинкни, с усилием протиснувшись в дом, склонился над старым слугой. Приподняв голову Элии, он почувствовал, как меж пальцев струится кровь.

– О Господи! Клара, Клара! Хэтти!

Первой на веранде появилась Лиззи. Она ахнула, повернулась и умчалась. Когда Пинкни с женщинами внесли Элию в кабинет, Лиззи уже успела зажечь там свет и постелить одеяло на диване.

– Клади его сюда, – приказала Лиззи. – Хэтти, принеси теплой воды и мыла. Клара, достань квасцы и принеси из кухни таз. Пинни, мне нужна твоя бритва, чтобы обрить ему голову, и бутылка бренди.

Пинкни с удивлением смотрел на нее.

– Я знаю, что надо делать, – отрезала Лиззи. – Доктор Перигрю будет здесь не раньше чем через час, сейчас он спит как убитый. Дайте мне все необходимое, а потом отправляйтесь за ним. Эй, вы, поживей! Мне нужны бинты и вата.

Вид ее нельзя было назвать внушительным. Ночная сорочка и ситцевый халат были слишком коротки, девушка была в туфлях на босу ногу, со спутанными волосами. Но в голосе ее звучали властные нотки, и никто не посмел ослушаться.

Когда Пинкни привел доктора, тот заявил, что Лиззи уже сделала все необходимое. Однако надежды на выздоровление было мало.

В течение дня Элия попеременно то приходил в сознание, то вновь погружался в беспамятство. Он успел объяснить, что случилось. Объединенная лига настаивала, чтобы все заблудшие вернулись в стадо. После комендантского часа к дверям подошли двое. Элия отверг их приглашение, и они ударили его по голове железным прутом.

– Мистер Пинкни, мне бы хотелось забрать из банка свои сбережения. Мне нужны золотые монеты. Я хочу видеть золото, цифры в книжке ничего для меня не значат.

Пинкни принес ему его золото: Элия, вновь придя в сознание, с широкой улыбкой пропускал монеты сквозь пальцы.

– Правда, хороши? – Веки его опустились. – Я мечтал о золотых зубах, таких же, как у Тоби, но рад, что передумал. Я собираюсь устроить пышные похороны, каких похоронная контора и не видывала. – Он опять улыбнулся и потерял сознание.

Пинкни взял его за руку.

Лиззи уже зажгла в доме свет, когда Элия очнулся в последний раз.

– Взгляните на эту взрослую девочку, мистер Пинкни. Она такая добрая. Я ухожу. Не беспокойтесь. Я плачу за все. Со мной все, в чем я нуждаюсь: мешок, полный золота, по одну руку и Иисус Христос по другую. Я собираюсь на свадебный ужин.

Губы его изогнулись в улыбке, и рука безжизненно обмякла. Пинкни положил ее ему на грудь и закрыл старому слуге глаза. Потом он обнял плачущую Лиззи.


– Мистер Пинкни, вам бы лучше не ходить на похороны. Там соберется разный народ, и навряд ли будут белые.

– Спасибо, Клара. Я ценю твою заботу. Но ты живешь у нас всего несколько лет и потому не можешь понять. Элия входил в нашу семью. У меня не было возможности проводить в последний путь отца, но я провожу Элию.

Похороны Элии Трэдда были такими пышными, каких его друзья не видывали. Гирлянды венков покрывали стеклянный катафалк и полированный, красного дерева гроб, в котором на белом атласе покоился старый слуга в своем бархатном костюме. Катафалк везли черные лошади, крупы их сияли. На их головах развевались плюмажи из черных страусиных перьев, упряжь украшали розочки из черного шелка. Перед катафалком шествовал хор Африканской методистской епископальной церкви – с тамбуринами, в новых одеждах. Пританцовывая, они пели радостный гимн. Впереди ехал глава конгрегации, в его коляску была впряжена белая лошадь. Кареты и повозки с мужчинами и женщинами в белых траурных одеждах растянулись на несколько кварталов между его коляской и хором. За катафалком шел Пинкни Трэдд, опустив блистающую на солнце медно-рыжую голову.

На кладбище Пинкни залюбовался мраморной плитой, на которой было выбито имя покойного. Он бросил первый ком земли и дождался, пока могилу полностью не зарыли. Тут он простился с друзьями покойного: ему не хотелось присутствовать на последнем празднестве, которое устроил для них Элия.


В конце июня Лиззи закончила пансион миссис Хопсон Пинкни для юных леди. Заключительная церемония проходила в саду. Одиннадцать выпускниц выглядели задорно и счастливо в длинных белых платьях и широкополых соломенных шляпах. Пинкни и Симмонс изнывали от зноя, но Люси чувствовала себя неплохо, с зонтиком от солнца в одной руке и веером из пальмовых листьев в другой. Напутственная речь миссис Пинкни была неподражаема. Люси сочувственно смотрела на своих провожатых и время от времени опахивала их веером. Когда церемония закончилась, Пинкни и Джо засыпали миссис Пинкни комплиментами. Пинкни, обосновывая свои права на дальнем родстве, поцеловал старушку в морщинистую щеку, заставив престарелую даму вспыхнуть от смущения. Симмонс Тень знал отцов некоторых девочек по делам в отеле. Он представил их Пинкни и Люси и, хитро поглядывая, наблюдал, как мисс Люси была с ними «вежлива до оторопи». Наконец коренные чарлстонцы отправились на вечер с мороженым к Рэггам.


На следующий день Пинкни и Джо перевезли Клару, Хэтти, Лиззи, Люси, Эндрю и Эндрю-младшего с нянюшкой на остров Салливан. Пинкни произвел Билли в капитаны парома, который когда-то принадлежал Стюарту. Пассажирами были они одни. Пристань на острове Салливан охранял вооруженный отряд. Посторонние не могли проникнуть на остров. Во всей Южной Каролине не было места более безопасного в эту тревожную пору.

Переехать успели вовремя. Четвертого июля празднества по всему штату закончились потасовками черных республиканцев и черных демократов. Спустя еще несколько дней небольшой городок Хэмбург превратился в поле битвы между «Красными рубашками» и милицией штата. Хэмбург относился к округу Эджефилд, откуда был родом Уэйд Хэмптон, и чернокожее население, преобладавшее там, было в числе первых «пересекших Иордан». В ответ туда направили милицейское отделение «Вечнозеленых дубов» под командованием Адамса. Восемьдесят бойцов, вооруженных винчестерами, расположились в старом кирпичном здании тюрьмы на военном заводе.

Борьба началась в суде. Руководитель «Красных рубашек» генерал Мэтью Батлер потребовал, чтобы милицейское отделение, наводящее ужас на жителей Хэмбурга, было распущено. Черный судья отказал ему в иске. Сам он возглавлял официальную милицию штата, и в его правление был дан законный статус «Вечнозеленым дубам».

Восьмого июля, паля из пистолетов в воздух и издавая повстанческий вопль, в город ворвался отряд «Красных рубашек». С собой они везли малокалиберную пушку. Окна завода выплюнули огонь, и один из атакующих упал. Вслед за этим развязалась битва, которую северные газеты назвали «хэмбургской резней». Завод почти сравняли с землей, шестеро черных погибли в бою, остальных убили после того, как они сдались.

Губернатор Дэниел Чемберлен обратился с жалобой к президенту Гранту, и тот немедленно направил в штат федеральные войска. Прежде чем они прибыли, собрания «возмущенных негров» раструбили новость о резне по всему штату. В Чарлстоне сборище состоялось в Маркет-холл. Оратором был папаша Каин.

Осведомители, входившие в Объединенную лигу, предупредили своих белых хозяев, и чарлстонцы приняли необходимые меры.

– Слава Богу, – с жаром говорил Пинкни, – кампания «Красных рубашек» переместилась в Колумбию. Стюарт ищет папашу Каина. Что такое Хэмбург в сравнении с тем, что мог бы здесь натворить Стюарт.

Легковооруженные драгуны и прочие ветераны, члены Клуба винтовок, выйдя из прилегающих улиц, окружили Маркет-холл, пока митинг набирал силу. Через открытые окна доносился голос папаши Каина и крепнущие выкрики его слушателей. Это продолжалось более двух часов. От слов оратора мороз пробегал по коже.

– В штатах более восьмидесяти тысяч черных мужчин, которые могут держать в руках винчестер, и двести тысяч черных женщин, способных зажечь факел и взять в руки нож.

Толпа взревела, двери распахнулись, и возбужденные негры вырвались на площадку высокого портика Маркет-холла. Увидев внизу пятьсот вооруженных белых, они остановились. Тихо спустившись по ступенькам, люди рассеялись. Папаша Каин улизнул через заднюю дверь.

Наконец командир драгунов нарушил молчание:

– Где они набрали столько женщин, удивляюсь. Слава Богу, они не имеют права голосовать, Хэмптону не придется об этом молиться. Выпьем за неравноправие, джентльмены. – Он вытащил фляжку.

Политические новости не достигали острова. В доме даже ежедневную газету не получали. Поначалу Лиззи раздражало присутствие Энсонов. Эндрю-старший был ей неприятен. Годы неподвижности превратили молодого красивого офицера в гору дряблой плоти; постоянное погружение в депрессию сопровождалось неудержимым пьянством, и тучность возрастала за счет обрюзглости, водянистого набухания тканей. Он напоминал Лиззи огромную белую жабу. Жировые складки свисали с подлокотников кресла, и, прежде чем что-нибудь сказать, он раздувал щеки. Тринадцатилетний Эндрю был еще слишком юн, чтобы с ним считалась шестнадцатилетняя девушка – почти взрослая леди. Но он был уже слишком взрослым, чтобы для него держали няньку. Люси давно уже вменила в обязанности Эстелл работу по дому, но служанка тем не менее считала необходимым присматривать за мальчиком, что раздражало Лиззи чуть ли не сильней, чем самого Эндрю.

– Кушай овощи… Надень шляпу… Не заходи глубоко в воду…

Младший Эндрю прилагал все усилия, чтобы не попадаться на глаза Эстелл. Лиззи не презирала его за это, но ее мучила зависть. Мальчикам предоставляют столько свободы! Они могут ездить на задке повозки со льдом и делать шарики из кусочков льда и пропитанного вишневым сиропом сахара, которые всегда при себе у возницы. Они могут совершенно одни путешествовать в наемной карете на другой конец острова. Если же у них не хватит денег на обратный путь, они возвращаются в повозках с овощами, питьевой водой в бутылках или морской снедью, которые объезжают остров каждое утро. Но самое лучшее – они могут купаться сколько влезет, нимало не заботясь о веснушках.

Лиззи могла купаться только рано утром или далеко за полдень. Она готовилась к своему дебюту.

– Прости меня, золотко, – говорила Люси, – но даже если ты изведешь целую бутыль пахты, веснушки не сойдут и к январю. Прошедшее лето не уйдет, пока не закончится весна. Если хочешь быть красивой, необходимо терпеть.

Лиззи согласилась, что это лучше всего. Все ее мечты теперь были сосредоточены на очаровательном принце, который встретится ей на балу и влюбится с первого взгляда.

– Так ведь иногда бывает, правда, кузина Люси?

– Да, дорогая, правда. – Голос Люси звучал странно, и Лиззи задумывалась.

– Расскажи мне опять про бал, пожалуйста, еще разочек.

– Хорошо. Пинкни наймет карету…

– С захлопывающейся дверцей.

– Да. Она издает особый резкий звук – когда швейцар захлопывает ее за тобой, все сразу понимают, что прибыло некое важное лицо. От каретного навеса до портика натянут полосатое полотно на случай дождя и постелят холщовую дорожку, очень широкую, через тротуар и по ступеням прямо к двери, чтобы юбки не запачкались в пыли.

– А юбка будет белая.

– О да, белейшая из белых. И перчатки тоже белые. В этом году все девушки будут в новых перчатках. Распорядители подарят их каждой от Общества на Рождество, чтобы никто не был в обиде.

– Да ну их, эти перчатки! Расскажи о танцевальных карточках.

Люси улыбнулась:

– Лиззи, я обещаю, что не забуду. Я прослежу, чтобы мистер Джошуа внес в твою танцевальную карточку всех самых высоких джентльменов.

– Только не Джона Купера, или я умру. Тьфу ты! Легок на помине.

Преданный Джон проводил летние каникулы дома. Он изобрел блестящий способ видеться с Лиззи каждый день. Отправляясь купаться, он брал с собой младшего Эндрю, для чего всякий раз заходил за мальчиком и приводил его домой. Люси была очень довольна. Отлив порой был стремителен, а ее сын мало знаком с океаном. Жалобы Лиззи на докучавшего ей Джона не встречали сочувствия Люси.

– Ты обращаешься с ним ужасно, Лиззи. Это надо прекратить. Ты привыкла руководить мужчинами. Пинкни и Тень находят это забавным, но джентльменам, которых ты встречаешь вне дома, это вряд ли понравится. Они ожидают от девушек определенного поведения, которому тебе следует научиться. Я бы давно тебя научила, если бы ты не была так упряма и слушалась меня. Попрактикуйся на Джоне. Когда он поднимется на веранду, сделай вид, что удивлена, и скажи: «Ах, Джон Купер! Рада видеть вас».

– Это глупо. Я вовсе не удивлена, и что тут радостного, не понимаю.

– Чепуха. И улыбнись, когда будешь говорить.

– Тьфу, проклятье. О Господи, кузина Люси, взгляните! Да это Джон Купер. Рада видеть вас.

Бедняга Джон от неожиданности споткнулся и больно ушиб ногу.


Стюарт яростно выругался, узнав, что папаша Каин был в Чарлстоне. Он вновь упустил своего врага.

– Скользок, как сырое яйцо, черный выблядок. Но я настигну его.

– Поосторожней в выражениях, Трэдд. Это мое больное место. – Алекс Уэнтворт рассмеялся в ответ на досаду Стюарта.

– Господи Иисусе, Алекс! Прости, я совсем забыл.

– Да что ты, я шучу. Не придавай значения. Пойдем выпьем, заодно подслушаем, что говорят республиканцы.

Два старых друга случайно встретились на улице в Колумбии. Мать Алекса отправила его к своим родителям сразу же после того, как в Чарлстоне разразился скандал, вызванный новостью об отцовстве папаши Каина. Алекс и Стюарт не виделись более восьми лет. Алексу, как и Стюарту, было сейчас двадцать три года, и он считал себя пламенным демократом. Он совсем недавно женился на уроженке Колумбии, но большую часть времени проводил в отряде «Красных рубашек», а не с молодой женой и партнерами по страховой компании, принадлежавшей его дядюшке. Стюарт был в чине лейтенанта, Алекс уже получил звание капитана. Он продолжал оставаться лидером.

Я хочу услышать все о Чарлстоне, – сказал Алекс. – Я тоскую по родным местам, но моя дорогая мамочка наотрез отказывается, чтобы я вернулся домой. Догадываюсь, что она желает сделать вид, будто папочка никогда не поднимал никаких запретных юбок. Я служу ей напоминанием об этом. К счастью для отца, он погиб геройской смертью при Булл Ране. Она чтит его память, но, если бы он остался жив, его жизнь превратилась бы в сущий ад. Женщины такие недалекие. Эллен я надеюсь воспитать в своем духе.

– Мне так тебя не хватает, Алекс. Почему бы тебе не съездить в Чарлстон вместе со мной? Твоя мать ничего не узнает. Ты можешь остановиться у нас.

– Нет. Все-таки я ее уважаю. Кроме того, Колумбия стала сейчас моим домом… Послушай, у меня блестящая идея. Генерал набирает что-то вроде почетной гвардии, которая сопровождала бы его в путешествии по штату. Он начнет кампанию в следующем месяце, когда демократы официально сделают его своим кандидатом. Я возьму тебя с собой. Что скажешь?

– Что я могу сказать? Это такая неожиданность. Ты действительно можешь это сделать?

– Эллен приходится кузиной одному из Хэмптонов. Считай, что все уже устроено. Как насчет бурбона?

Алекс сдержал слово. Пятнадцатого августа генерал Хэмптон при всеобщем шумном одобрении стал официальным кандидатом от демократов на должность губернатора штата. Гвардия уже собралась в Колумбии, чтобы сопровождать генерала в поездке. На следующий день они отправились в путь.

31

Дамы не выказали большого интереса, когда Пинкни сообщил им о повышении Стюарта. Эндрю и его сын отнеслись бы к новости более горячо, но оба уже спали. Эндрю всегда отправлялся в постель сразу после раннего ужина, а Эндрю-младшего усыпляла вечерняя прохлада. Люси обучала Лиззи обращаться с кринолином. Девушка была разочарована, узнав, что на бал нельзя надеть новомодное платье с турнюром и шлейфом. Люси запретила ей это самым категорическим образом.

– Ни одна чарлстонская леди не станет носить таких платьев: они слишком подчеркивают очертания тела. Мы больше не можем носить кринолины, так как юбки требуют слишком много ткани, но девушки всегда выходят в старых. Это самая подходящая одежда для юных леди: они так мило выглядят в юбках колоколом – совсем как в довоенные времена. Традицией стало и завершение бала вальсом «Голубой Дунай».

Лиззи чувствовала себя растерянной и была очень взволнована. Пинкни, заглянув однажды к ней в комнату, что случалось весьма редко, едва сумел придать своему лицу серьезное выражение. На Лиззи был купальный костюм. Поверх костюма Люси заставила ее надеть свой старый корсет, на корсет – блузу и, наконец, кринолин, покрытый нижними юбками.

– Я чувствую себя слоном, – жаловалась девушка.

Однако Люси убедила ее, что внезапно ставшая осиной талия и почти должных размеров грудь выглядят очень волнующе, хотя невозможно ни наклониться, ни свободно дышать.

– Все в порядке, – подбадривала ее Люси. – Вот так. Маленькие шажки, одна нога впереди другой, носки развернуты, как у утки. Юбка должна колебаться из стороны в сторону, а не взад-вперед. Хорошо. Просто замечательно, золотко, гораздо лучше, чем вчера. Сейчас иди вдоль дивана, вот так, прямо к середине. Запястья покоятся по бокам, чуть впереди. Хорошо. А теперь повернись, медленней, не так быстро. Молодец. Кисти рук скользнули в сторону. Очень хорошо. А теперь собери пальцы в горсть и возьмись за обруч кринолина. Нащупала? Прекрасно. А теперь все сразу. Подхвати кринолин большим пальцем, отступи на шаг назад и опустись на диван.

Лиззи села. Кринолин взлетел вверх, ударив ее по лбу. Ярко блеснул длинный, до колен, голубой купальник. Девушка ударилась в слезы.

Пинкни выскочил за дверь.

– Ничего страшного, Лиззи, – сказала Люси. – Это случалось со мной тысячу раз, прежде чем стало получаться.

Она подошла к Лиззи и толкнула юбку, обруч упал девушке на колени.

– Вставай, золотко. – Люси потянула ее за руку. – Я положу свои руки на твои и помогу тебе наклонить кринолин. Попробуем еще раз. А потом пойдем ужинать.

Лиззи встала. Несколько шагов вперед, несколько шагов обратно – и при помощи Люси Лиззи опустилась на диван посреди пены оборок.

– Ты как красивый цветок, – сказала Люси, целуя девушку. – Скажу кухарке, что мы готовы ужинать. Я помогу тебе усесться за стол. А теперь вытри глаза. На сегодня это у нас последний урок. Когда мы все носили корсеты и кринолины, считалось, что молодые девушки ничего не едят. Ты поймешь почему. Когда на тебе корсет, для пищи почти не остается места. Откусывай по крошечному кусочку и не принимайся за следующий, пока не проглотишь первый. А потом, когда мы вернемся сюда, я сниму с тебя корсет, и ты как следует поешь.

Пинкни и Люси, устроившись в удобных шезлонгах, долго сидели на темной веранде после того, как Лиззи отправилась спать. Оба молчали. Прилив достиг высшей точки; волны мягко набегали, как будто океан устал от долгого штурма покатого песчаного берега. В островках жесткой травы на дюнах мерцали зеленые светляки. И будто говоря с ними, светился огонек сигары Пинкни.

Неожиданно он засмеялся, подавил было смех, но, не выдержав, расхохотался во весь голос.

– В жизни не видел ничего забавнее, – проговорил он, – чем голубые панталоны под этой коробкой. Ты действительно прошла через это, когда была девочкой?

Мягкий смех Люси прозвучал почти неслышно.

– Тсс… – предупредила она, – возможно, Лиззи еще не спит.

– Конечно спит. Уже поздно. Ты не ответила. Тебе приходилось расшибать нос о свои обручи?

– Множество раз. Я жила с холостым дядюшкой. Мне приходилось всему учиться методом проб и ошибок, преимущественно ошибок. Однажды я поставила синяк под глазом.

Люси принялась смеяться и не могла остановиться несколько минут. Смех был заразителен. У Пинкни уже болели бока, но он никак не мог остановиться.

– Шшш… – сказала Люси, но, в свою очередь, поддалась его порыву и вновь беспомощно расхохоталась. Когда они наконец умолкли, оба ослабели от смеха.

– Господи, – стонал Пинкни, – мне уже больно. Давно я так не смеялся!

– Я тоже. У меня даже слезы потекли. Что за наказание! – Вдруг Люси сделала долгий, протяжный вдох. – О-о… – изумленно выдохнула она.

На горизонте всходил невероятно огромный оранжево-красный шар луны. Казалось, рука невидимого великана запустила его в небо. Почти не веря своим глазам, Люси и Пинкни наблюдали, как он поднимается все выше, превращаясь в золотой диск и затмевая ярко блестевшие звезды.

– Я никогда раньше не видела, как встает луна, – прошептала Люси. – И не знала ничего прекраснее.

– Я тоже, – тихо сказал Пинкни. – Мне доводилось видеть, как всходит луна, но не над океаном. Это потрясающе.

Они вновь замолчали, наблюдая, как золотой свет становится желтым и, по мере подъема луны, белым. Казалось, вода под ним становится гладкой. Прибой сделался низким, ленивым, темным, с узким краем бледной кружевной пены. По спокойной глади океана – от мерцающего песка до самого горизонта – протянулась серебряная дорожка.

– Кажется, по ней можно пройти, – сказала Люси. – Интересно, куда она ведет?

– Я только что подумал об этом.

– Я знаю.

Зыбкое молчание надолго объяло их. Спустя несколько минут Пинкни взглянул на Люси. Слезинки на ее щеках мерцали в бледном, сверхъестественном свечении. Пинкни взял ее за руку:

– Люси…

– Тссс… Я знаю. Я всегда знаю, о чем ты думаешь.

– Ты знаешь, что я тебя люблю?

– Да.

– Но я сам только что это понял.

Люси слегка улыбнулась.

– Ты узнала прежде, чем я?

– Тссс…

Она положила ладонь на его руку. Повернув голову, Люси встретила удивленный взгляд Пинкни:

– Это одна из самых загадочных вещей. Мне передаются твои чувства и мысли. Не всегда, конечно. Только в самых важных случаях. Вот сейчас ты опасаешься, что ведешь себя очень глупо. Нет, это не так. Я даже не представляла, что могу быть так счастлива. Милый Пинни, я люблю тебя вот уже пять лет. Да, сегодня ровно пять лет. Это удивительно.

– Когда же это случилось? Не понимаю.

– Когда ты рассказал мне про эогиппуса. Это ранило мне душу.

Пинкни наклонился и поцеловал ей руку. Она была худой и загрубевшей, сердце Пинкни сжалось от боли.

– Что нам делать? – спросил он, предчувствуя, что услышит в ответ.

– Мы ничего не можем поделать, – сказала Люси, коснувшись его волос, и поцеловала его склоненную голову. – Как часто мне этого хотелось. Ах, Пинкни, разве этого мало – знать и понимать, что другой чувствует то же? Теперь я могу этим жить и чувствовать себя богатой.

Подняв голову, он взглянул в ее молящие глаза.

– Да, конечно, – подтвердил он.

Пинкни уехал до рассвета. Записку от него Люси нашла в своей шкатулке: «Вынужден ехать с первым паромом. Дежурство начинается в шесть. Не знаю, когда вернусь, но постараюсь как можно скорей. Твой П.».

Люси сжала записку в руке. Понимание того, насколько иной станет теперь жизнь, заставило ее почувствовать слабость. В любой беседе, при каждом замечании надо держаться настороже: все будет полно двойного смысла и потому опасно. Необходимо научиться притворяться. Люси почувствовала горечь во рту. Но ведь он любит ее. Это сознание дороже всего на свете. Ей не надо ни объяснений, ни любовных писем. Изорвав записку на клочки, она бросила ее в корзину для мусора. Взяв поднос с завтраком, Люси направилась к Эндрю.

Процессия растянулась почти на полмили. Во главе ехал отряд «Красных рубашек» из округа Чероу, махая знакомым, которых узнавали в толпе, обступившей дорогу. Лошади натягивали поводья и взбрыкивали, испуганные выкриками и всеобщим гамом, но всадники принуждали их идти шагом.

За отрядом кавалеристов следовал негритянский оркестр, с барабаном, украшенным алыми лентами и отполированными до блеска охотничьими рожками. За оркестром ехала начищенная, сияющая пушка. Ее везла огромная лошадь. Черные грива и хвост были заплетены в косички, завязанные красными бантами, а коричневая попона вылизана до зеркального сияния. Пушку сопровождала почетная стража «Красных рубашек»; пуговицы, ремни, крупы лошадей лучились. Стража была разбита на два отряда. Между ними на высоком белом коне ехал сам генерал, он махал толпе шляпой, и волосы его развевались на ветру, как гривы лошадей. Он был в серой униформе – той самой, в которой боролся за Южную Каролину, где, трижды раненный, в сражении под Геттисбергом продолжал возглавлять кавалерийскую атаку.

Процессия, промаршировав круг пыльной площади в центре Чероу, направилась к возвышению, возведенному посередине. Оно было украшено полотнищами красных флагов. На возвышении, покрытая черным траурным полотном, согнулась под тяжестью отполированных черных цепей какая-то фигура. У ног фигуры, четырежды повторенная и обращенная на все стороны света, была надпись: «Южная Каролина».

Уэйд Хэмптон перекинул ногу через седло и ступил прямо на помост. Он медленно приблизился к загадочной фигуре. Едва он подошел, цепи соскользнули на пол, «Южная Каролина» выпрямилась, сбросила черный покров, и все увидели юную девушку в ослепительно белом одеянии хористки. Пушка выстрелила, и толпа пришла в неистовство. Южная Каролина стала свободной.

– Срабатывает безотказно, – бросил Стюарт в сторону одним уголком рта. Глаза его были устремлены прямо вперед.

– Похоже, что так. – Алекс подавил зевок. – Я думал, предстоит драка, а не торжественные речи. Но если генерал в силах это вытерпеть, что говорить о нас. Взгляни на него – свеж, как маргаритка. И это после очередного из каждодневных представлений, которые происходят вот уже три недели.

– А еще два месяца впереди. Но в Южной Каролине не так уж много городов.

– Я того же мнения. Но Чарлстон и Колумбию он оставил напоследок. На каждый из этих городов отведено по два дня.

– Крики приветствия… Сделаем вид, что слушаем. Глава демократов Чероу сейчас произнесет хвалебную речь в нашу честь.


Джулия Эшли гостила на острове в первую неделю сентября. Поначалу, узнав, что там будут Энсоны, она отказалась приехать, но Пинкни навестил ее в Барони и уговорил посетить их летний дом. Она никогда не уставала, но племянник знал, что тетушке уже около шестидесяти, а ежедневные выезды на плантацию тяжелы в летний зной.

Джулия не купалась, но гуляла вдоль берега дважды в день, держа над головой огромный зонтик из черного шелка, напоминающий грозовое облако. Как всегда, Джулия выглядела представительно. Бывая в доме, она критиковала осанку Лиззи, шумливость Эндрю-младшего и стряпню Клары. Она сохраняла ледяную вежливость с Эндрю и надменно принимала услужливость Люси. Она на всех нагоняла скуку.

Бедного Джона Купера Джулия запугала до заикания своими дотошными расспросами о занятиях в университете и гуманистическими рассуждениями о теологии. Но он упорно продолжал приходить дважды в день, так как обязался приглядывать во время утренних и вечерних купаний за Эндрю-младшим и, кроме того, изнемогал от любви к Лиззи. Ее чарующее обхождение вселило в юношу новые надежды и мечты. Но сегодня Лиззи гостила у Каролины, и он попался в когти тетушки Джулии.

– Мартин Лютер был вольнодумцем, – с наслаждением заявила Джулия.

Джон отчаянно пытался припомнить, что они учили о Лютере, но тут на веранду вбежала Эстелл. Люси оторвалась от шитья.

– Простите, мисс Люси, пришел какой-то военный, спрашивает мистера Купера.

Джон вскочил на ноги, он побледнел, несмотря на загар. Его всегда тревожили непредвиденные события.

– Я выйду с тобой, Джон, – сказала Люси.

Она взяла юношу за руку и мягко подтолкнула к двери. Через несколько минут они вернулись в сопровождении молодого белокурого геркулеса, одетого в ненавистную форму Объединенных Сил.

– Мисс Эшли, – сказала Люси, – разрешите представить вам Лукаса Купера. Он кузен Джона.

Лукас поклонился Джулии. Та не соизволила предложить ему руку. Люси знаком пригласила всех садиться.

Казалось, Лукас был единственным, кто держался непринужденно. Он объяснил, что находится в глупейшем положении, какое только можно вообразить. Он служил лейтенантом кавалерии на западе, но ранения вынудили его вернуться на восток. Когда он вновь был готов к несению своих обязанностей, его приписали к войскам, которые Грант послал в Южную Каролину для поддержки губернатора Чемберлена.

– Разумеется, я отказался от службы, как только предстал перед своим командованием. Не мог же я воевать против собственного штата. Но в штабах такая волокита. Пока бумаги не пройдут все инстанции, формально я остаюсь приписанным к полку. Полковник хороший парень, он предоставил мне двухнедельный отпуск. Скоро я снова стану штатским, а пока я в военной форме, но под покровительством старика Портера. Он предложил мне отправиться в форт Молтри искупаться. Я не знал, что стража у переправы потребует удостоверить личность. Слава Богу, кузен Джон может поручиться за меня.

Люси старалась не смотреть на красный шрам, начинающийся от края брови и уходящий в пшенично-желтые волосы.

– Не хочет ли кто-нибудь чаю? – спросила она. Помимо большого шрама были и другие, помельче и, видимо, более давние. Короткими белыми полосками они шли один от левого угла рта, другой – по диагонали – через густую бровь над левым глазом, и самый длинный пересекал резко очерченный подбородок Лукаса. Эндрю-младший выступил из тени гостиной.

– Это индейцы? – спросил он.

– Эндрю! Как ты себя ведешь?

Лукас Купер улыбнулся:

– Все в порядке, мэм.

Он подозвал к себе мальчика:

– Ты угадал. Один из племени сиу чуть не снял с меня скальп. Желтая шевелюра для них – величайшая награда. К счастью, у меня в сапоге оказался нож.

Эндрю был очарован:

– Ты убил его?

Лукас приложил палец к губам:

– Только не при дамах. Я расскажу тебе в другой раз. Выходит, дикарь оказал мне честь. Я служил в армии генерала Кастера. Если бы в форте не было больницы, не сидел бы я тут сейчас с вами. Но я везучий.

Даже на Джулию рассказ произвел впечатление. Битва при Литл Биг-Хорнт 25 июня потрясла не только Чарлстон, но и всю страну. Почтенная дама едва ли не с искренним интересом расспросила Лукаса Купера о семье и полученном воспитании. Оно было безукоризненным. Родом он был с плантаций на реке Уондо, его отец инвалид войны, бабушка в девичестве носила фамилию Лукас. Он был одним из первых учащихся доктора Портера, когда тот основал свою школу.

– Я бесконечно благодарен ему за то, – сказал Лукас, – что он помог мне поступить в Военную академию. Если бы не он, я бы ни за что не получил образования на уровне колледжа.

Вошла Эстелл и шепнула что-то Люси на ухо.

– Ужин почти готов, – сказала Люси. – Надеюсь, джентльмены составят нам компанию?

Джон вспыхнул. Никогда прежде ему не предлагали остаться ужинать, и сейчас не следовало принимать приглашения. Но возможно, Лиззи вернется домой к ужину.

Лукас решил за него. Он встал:

– Спасибо, госпожа Энсон, но мы не можем. Джон обещал дать мне купальный костюм и поплавать со мной, прежде чем последний паром уйдет в город. Я все еще живу в казармах. – Он поклонился Джулии: – Ваш покорный слуга, мэм, – пожал руку Эндрю, поцеловал руку Люси и удалился.

Джон потащился за ним вслед.

Было около семи часов вечера. Лиззи и Каролина прыгали в лощине между двумя бурунами.

– Лиззи, смотри! Джон Купер выходит из вашего дома с офицером-янки. Как ты думаешь, его арестовали?

– Не знаю. Меня это не волнует.

– А я тебе скажу, что готова совершить преступление, чтобы этот военный меня арестовал. Мужчины красивей я не видела за всю свою жизнь.

Лиззи взглянула, но гости уже были далеко. Дома Люси слово в слово подтвердила приговор Каролины:

– Мужчины красивей я за всю жизнь не встречала. Он похож на героя древних преданий.

Джулия издала смешок:

– Его вид повергает в ужас. Аполлон с разбойничьим прошлым. Если этот кочет останется в Чарлстоне, папашам следует покрепче запирать своих цыплят.

32

Пока Стюарт совершал церемониальные марши и жаждал борьбы, Пинкни тосковал о спокойной жизни в доме на острове, в присутствии тихой Люси. В городе то и дело вспыхивали столкновения. Они происходили в переулках, на перекрестках и в переполненных пивных возле рынка. Вечером шестого сентября драгуны эскортировали черных демократов из четвертого городского округа, проводивших слет в Аречер-холл.

В здание входили последние борцы, когда вдруг из переулка, прилегающего к Кинг-стрит, в боевом порядке вышли «Первоклассные» и «Вечнозеленые дубы», вооруженные револьверами и дубинками. Численно они значительно превосходили драгунов. Капитан Барнуэлл выстрелил из винтовки в воздух и крикнул: «Стой!» Головорезы продолжали двигаться.

– Трэдд, езжайте в караулку и приведите полицию. Пинкни пришпорил лошадь. Назад он прискакал, ведя за собой отряд полицейских. Уже за квартал были слышны выстрелы и выкрики бандитов, от которых мороз пробегал по коже.

– Крови! Крови! Крови!

Проклиная свое увечье, Пинкни зажал поводья зубами и вытащил саблю.

Стиснув бока лошади мускулистыми ногами, он врезался в толпу сражающихся. Всех драгунов успели стащить с лошадей. Многие из них без сознания лежали на земле. Пинкни сшиб с ног нескольких чернокожих, дубасивших драгуна, которого он прижали к стене ювелирного магазина Джеймса Аллена. Затем он ринулся в самую гущу, разя саблей плашмя направо и налево. Черные пальцы вцепились в его ноги и в уздечку лошади. Из-под правого сапога выскользнуло стремя.

Полицейские тоже кричали и стреляли. Лошадь Пинкни взвилась на дыбы. Он соскользнул с нее, и жадные руки швырнули его на мостовую. Ударившись спиной при падении, он машинально поднял саблю для защиты. Его ударили ногой в левый бок, и он услышал треск ребра. Тут же послышался топот убегающих ног. «Первоклассные» и «Вечнозеленые» отступали.

Пинкни медленно поднялся на ноги и огляделся. Двенадцать драгунов лежали на земле, один из них был мертв. Лица прочих раскраснелись, кто-то получил синяки. Один из «Первоклассных», убитый, растянулся на ступенях холла.

– Ты цел, Пинкни? – спросил капитан Барнуэлл.

– Порядок. Надеюсь, и с конем ничего не случилось.

– Да, наверное. Я видел, он бросился по Кинг-стрит к конюшне. Помчись он так на скачках, ты бы сделался богачом.

Полиция преследовала по Кинг-стрит рассеявшихся бандитов. Драгуны остались на страже у Аречер-холла, а затем, пешие, проводили демократов в безопасное место. На следующий день стало известно, что бандиты разгромили всю Кинг-стрит, от Уэнтворт-стрит до самой Кэннон-стрит. Они били стекла, грабили лавки и избивали белых владельцев, которые пытались остановить разбой.

Разгул насилия в кварталах, прилегающих к федеральным казармам у Цитадели продолжался несколько часов, но солдаты на улицу не вышли. Лукаса Купера среди них не было. Необходимые бумаги прибыли как раз нынешним утром. Через час он уехал, чтобы присоединиться к «Красным рубашкам» в округе, где жила его семья.

Победное шествие Хэмптона заставило республиканцев забеспокоиться. Чемберлен опять пожаловался Гранту. Семнадцатого октября президент издал указ, которым «Красным рубашкам» давалось три дня на самороспуск.

Мартин У. Гэрри, организатор движения, ответил формальным согласием. Он уже успел создать сеть социальных клубов, которые заняли место боевых отрядов. Стюарт обнаружил себя членом Швейного общества при Баптистской церкви. Живущий близ реки Уондо Лукас Купер стал не последним человеком в Музыкальном обществе Хэмптона и Тиллена. Холода вынуждали носить куртки. Если пуговицы невзначай расстегивались и становилась видна та же красная рубашка, никто не осмеливался и слова сказать.

Выборы должны были состояться седьмого ноября. Кампания Хэмптона достигла своего апогея в Чарлстоне, где они были тридцатого октября, и в Колумбии четвертого ноября. У Стюарта в Канун всех святых был отпуск. Лиззи – она вернулась в город тридцатого сентября – готовилась дать праздничный обед. Не специально для Стюарта, хотя она не видела брата целых четыре месяца, – ведь она уже привыкла к его долгим отлучкам. Ее уговорила Каролина.

– Он ни за что не заметит меня на балу, Лиззи. Вот удобный случай дать ему понять, что я уже взрослая.

Лиззи подумала, что Каролина слишком выделяет Стюарта среди прочих мужчин, но она была увлечена подготовкой к празднеству и изобретением меню. Каролина отнеслась к меню по-деловому.

– Если уж ты наготовишь столько еды, почему бы не пригласить и мистера Симмонса? На балу его не будет, а я бы могла и на него произвести впечатление.

Лиззи сказала подруге, что она ужасна и что Тень точно будет в этот день дома. Все ждали выступления генерала Хэмптона.

Вновь возведенный помост в Уайт Пойнт Гарденс был расцвечен алыми флагами. Десятитысячная толпа взволнованных людей – и негров, и белых – запрудила парк и прилегающие к нему улицы. «Красные рубашки» сняли жакеты, выглядели они блистательно. Лиззи пришлось согласиться, что Стюарт выглядит очень романтично. Когда генерал освободил от горестного бремени Южную Каролину, Лиззи радостно вскрикнула вместе со всеми. Симмонс, которому это зрелище было знакомо по Симмонсвилю, ласково улыбнулся при виде разрумянившихся щек и сияющих глаз девушки.

На следующий день, сидя с ней вдвоем за обеденным столом, он, как мог, пытался ее утешить. Мать Каролины запретила дочке «выставлять себя на посмешище», бросаясь на шею Стюарту Трэдду. Пинкни был на дежурстве в драгунском полку. А Стюарт бродил по городу, подстегиваемый слухами, что папаша Каин в Чарлстоне.

– Не дуйся, Лиззи, – говорил Симмонс. – Им же хуже. Я такого вкусного блюда отродясь не едал. Скажи мне, как ты его приготовила.

Лиззи сморгнула слезы и посвятила его в тонкости приготовления дичи.

– Сначала надо уговорить тетю Джулию прислать из Барони дичь. Это самое трудное. Я отправила с десяток писем, в которых лебезила и унижалась изо всех сил. Дичь надо ощипать и вырезать кости. Вот тут надо повозиться, а все остальное уже просто. В голубя кладется кусочек бекона. Затем голубя втискивают в серую куропатку. Куропатку – в цесарку, цесарку – в утку. Надо подобрать подходящего размера. Утку втиснуть в большого каплуна. Каплуна – в гуся, а гуся, наконец, в павлина. Дд-д-ва дня я готовила и жарила это блюдо… – Уткнувшись в салфетку, Лиззи расплакалась.

Симмонс подошел к ней и, опустившись на колени, прижал голову девушки к своей груди.

– Не надо, малышка. Я съем все до последнего кусочка, а если хочешь, даже и перья.

Лиззи вытерла слезы:

– Ты объешься. – Она выпрямилась. – И я уже не ребенок. Мне очень жаль, что я расплакалась.

Симмонс сел на стул.

– Не будем вспоминать. Уверен, я могу съесть еще немного. Позвони Хэтти.

Лиззи засмеялась:

– Я угощу тебя и перьями. Какие ты предпочитаешь – утиные, гусиные или павлиньи?

Косы были обернуты вокруг головы Лиззи короной, а так она мало отличалась от девчушки с косичками, которая совсем недавно сидела за столом на этом самом месте.

– Лиззи, у меня к тебе просьба.

– Не угощать тебя перьями?

– Нет, я прошу не в шутку, а всерьез. Мне бы хотелось, чтобы ты называла меня настоящим именем.

Девушка заинтересовалась:

– Разве у тебя есть другое имя? Как же тебя зовут?

– Джо.

– Просто Джо? Не Джозеф?

– На карточках написано «Джозеф», но в действительности – Джо.

– Хорошо, если уж ты так хочешь. Но это словно познакомиться с совершенно другим человеком. Не уверена, что буду всегда помнить. Почему ты вдруг захотел, чтобы я звала тебя иначе?

– Я стал совсем другим. Разве ты не помнишь, как я не умел читать и писать?

– Да, я и забыла. Это было очень забавно – вместе делать уроки. Помнишь, мы играли в школу?

– Ты ставила меня в угол.

Лиззи захлопала в ладоши:

– Верно. С тобой было весело играть, Тень. То есть… я хотела сказать – Джо.

Вокруг его глаз собрались веселые морщинки.

– Мне самому нравилось. Но это было так давно. А теперь ты выросла, и я хочу играть соответствующую роль. Я буду стараться не называть тебя малышкой, а ты запомни, что меня зовут Джо. И еще ты должна помнить, что я не прочь отведать вторую порцию этого чудесного блюда.

– О, я позвоню. Тебе и вправду понравилось?

– Глупец Стюарт и не подозревает, от какого удовольствия он отказался.


К концу дня Стюарт все же понял, какой он глупец. Он очень устал и был раздосадован безуспешными поисками. Только дурак может пытаться пробить стену притворного непонимания, которое напускают на себя негры, когда белый обращается к ним с расспросами. Дураком он был, когда согласился присоединиться к почетной гвардии. Пока другие «Красные рубашки» разъезжают по сельской местности, исполняя полезное дело, он смотрел спектакли и слушал речи. Даже Пинкни сражается. Стюарт видел уже более ста девушек, сбрасывающих поддельные цепи и скидывающих крашеную простыню.

Он расхаживал по улицам во время комендантского часа, надеясь, что его остановит патруль и он сможет постоять за себя. Но встретил он только двоих драгун, похваливших его бравый вид на представлении в парке.

Унылое настроение, в котором он пробрался к себе в комнату по спящему дому, не покинуло его и за завтраком. С первым поездом он вместе с почетной стражей при Хэмптоне отправился в Колумбию.

– Рада, что он не остался обедать, – заметила Лиззи, – а то крем на пудинге скис бы.

В штате Южная Каролина с нетерпением ждали результатов выборов. В день голосования Симмонс вместе с коренными белыми жителями Чарлстона был наблюдателе