Book: Самурай. Легендарный летчик Императорского военно-морского флота Японии. 1938–1945



Самурай. Легендарный летчик Императорского военно-морского флота Японии. 1938–1945

Сабуро Сакаи

Самурай. Легендарный летчик Императорского военно-морского флота Японии. 1938–1945 гг

Купить книгу "Самурай. Легендарный летчик Императорского военно-морского флота Японии. 1938–1945" Сакаи Сабуро

Предисловие

Во время Второй мировой войны Сабуро Сакаи стал в Японии живой легендой. Совершенные им в воздухе беспримерные подвиги повсюду были на устах у летчиков.

Среди летчиков-истребителей Сакаи заслуженно пользовался исключительно высокой репутацией и уважением. Сабуро Сакаи был единственным японским асом, который ни разу не потерял в бою своего ведомого. Это выдающееся достижение для летчика, участвовавшего более чем в двухстах воздушных боях, и этим объясняется порой доходившее чуть ли не до драки жестокое соперничество среди других пилотов, стремившихся стать его ведомыми.

Обслуживающие его самолеты техники относились к нему с огромным уважением. Стать механиком истребителя Сакаи считалось величайшей честью. Ходили легенды о мастерстве Сакаи, который за двести боевых вылетов ни разу при посадке не допустил промахов, не перевернулся и не разбил поврежденный в бою самолет, хотя сам он был ранен и садиться приходилось в тяжелых ночных условиях.

Во время воздушных боев за остров Гуадалканал в августе 1942 года Сабуро Сакаи получил тяжелейшие ранения. К числу выдающихся подвигов следует отнести его отчаянную борьбу за возвращение в поврежденном истребителе на базу в Рабауле. В том полете ему, ослепшему на правый глаз, с парализованными левой рукой и левой ногой приходилось вести самолет, испытывая нечеловеческие мучения от нестерпимой боли, причиняемой зазубренными кусками металла в груди и спине и двумя осколками пуль 50-го калибра в черепе.

Подобных ранений оказалось бы вполне достаточно, чтобы положить конец участию в боях любого летчика. Спросите кого угодно из летавших на истребителях ветеранов, какие страшные трудности ожидают боевого летчика с одним глазом. В особенности если он должен вернуться в район воздушных боев и сражаться на устаревшем истребителе Зеро против новейших и превосходящих его по всем параметрам американских самолетов «хеллкэт».

После долгих месяцев физических и душевных мук, за время которых Сакаи почти потерял надежду вернуться в ставшее его первой любовью небо, он снова принял участие в боях. Он не только вновь доказал свое умение летать, но и сбил еще четыре вражеских самолета, доведя общее количество своих подтвержденных побед до шестидесяти четырех.

Читатель, несомненно, удивится, узнав, что Сабуро Сакаи никогда не был отмечен наградами правительства своей страны. Вручать награды или объявлять благодарности в Японии не принято. Признания можно добиться лишь посмертно. Когда асам других стран в торжественной обстановке вручали многочисленные награды за их подвиги, Сабуро Сакаи и его соратники продолжали участвовать в боях, так и не познав удовлетворения от подобного признания.

История Сабуро Сакаи впервые дает возможность пристально взглянуть на «противоположную сторону». Перед нами предстают переживания человека, нашего бывшего врага. Сакаи является представителем той части японского общества, о которой мы в Америке знаем очень немного и еще меньше понимаем этих людей. Это знаменитые самураи – профессиональные воины, чья жизнь посвящена служению своей стране. Их особый мир отличал их даже от народа их собственной страны. Теперь, впервые, вы сможете услышать суждения, разделить чувства и переживания людей, возглавлявших борьбу Японии в воздухе.

В ходе работы над этой книгой мне представилась возможность побеседовать со многими из моих друзей, летавшими на истребителях на Тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны. Любой из них всегда видел в противостоящих им японских летчиках-истребителях лишь каких-то непонятных существ. Им и в голову не могло прийти, что японский летчик является точно таким же, как они, человеком. Он всегда казался далеким и чужим.

Подобным же было отношение к нашим летчикам таких людей, как Сакаи.

Эта книга поможет увидеть войну в воздухе на Тихом океане в новом свете. Усилиями нашей пропаганды времен войны японский летчик превратился в карикатуру, представ человеком, «ковыляющим» по небу в своем самолете, не замечающим ничего вокруг, держащимся в воздухе лишь по милости Божьей.

Подобное отношение в очень многих случаях приводило к фатальному исходу. Летным талантом Сабуро Сакаи не уступал лучшим пилотам других стран, он принадлежит к числу самых великих пилотов всех времен. Огнем своих пушек он сбил шестьдесят четыре самолета противника, и не окажись его ранения столь тяжелыми, число это могло бы быть намного больше.

Никто не ставит под сомнение доблесть наших солдат в выпавших на их долю испытаниях во время Второй мировой войны. Были у нас как великие, так и вполне заурядные достижения. Но многие из наших «документально зафиксированных» побед в воздухе были лишь победами на бумаге.

В данном случае речь идет о знаменитой истории капитана Колина П. Келли. Читателя, несомненно, заинтересует представленная на страницах этой книги версия гибели Келли 10 декабря 1941 года в изложении Сакаи. Возникшие вокруг его гибели домыслы – якобы он, прорвавшись сквозь строй вражеских истребителей, атаковал и потопил линкор «Харуна», направив на него свой самолет, за что был удостоен медали «За доблесть» конгресса США, – являются заблуждением, вызванным неточностями в отчете о бое и страстным желанием американцев найти «героя» после Пёрл-Харбора.

Во время сражения, о котором идет речь, линкор «Харуна» находился в противоположной части Южно-Китайского моря, оказывая поддержку войскам, участвовавшим в Малайской кампании. В то время на Филиппинах вообще не было линейных кораблей. Военный корабль, который Келли действительно атаковал, но не потопил, по словам Сакаи и других осуществлявших прикрытие судна летчиков, был небольшим крейсером класса «Нагара» водоизмещением 4000 тонн. Атака Келли завершилась, и он покинул район прежде, чем противник обнаружил его присутствие. Он не совершал самоубийственного тарана судна, а осуществлял бомбардировку с высоты 22 000 футов и затем был сбит – сбит Сабуро Сакаи – неподалеку от Кларк-Филд на Филиппинах. Келли был удостоен награды, но не медали «За доблесть», а Креста за военные заслуги.

Горькая ирония, отнюдь не делающая чести памяти этого молодого офицера, состоит в том, что Колина Келли не помнят за тот подвиг, который он действительно совершил. Келли и его второй пилот оставались за штурвалом объятого пламенем бомбардировщика, давая возможность покинуть подбитый самолет остальным членам экипажа. Именно на такую жертву он вынужден был пойти.


С тем чтобы получить полное представление и написать историю Сабуро Сакаи Фред Сайто в течение почти целого года проводил выходные дни с Сабуро, собирая сведения о боевом прошлом ныне живущего знаменитого японского аса. Вскоре после войны, как только представилась возможность, Сакаи подготовил подробные записки о выпавших на его долю испытаниях. Эти записки вместе с ответами на тысячи заданных Сайто – опытным и знающим корреспондентом агентства Ассошиэйтед Пресс – вопросов воссоздают личную историю Сакаи.

Сайто просмотрел тысячи страниц официальных отчетов бывшего Императорского военно-морского флота Японии. Он побывал на всех крупных японских островах, где взял десятки интервью у оставшихся в живых летчиков и офицеров, перепроверяя изложенные этими людьми факты. С целью создания подлинной картины им были опрошены военные различных званий начиная от простых механиков самолетов до генералов и адмиралов. Следует отметить, что часть рассказов Сакаи о боевых действиях не вошла в книгу, ибо в официальных материалах японских и американских архивов им не нашлось документальных подтверждений.

Особо ценным документом стал личный боевой журнал бывшего капитана морской авиации Масахисы Сайто. Капитан Сайто, командовавший базировавшимся в Лаэ истребительным полком, в котором служил Сакаи, вел подробный журнал во время боевых действий в этом регионе. Поскольку он представлял собой личный дневник, не попавший в Штаб Императорского военно-морского флота, мы с Фредом Сайто считаем его одним из наиболее ценных документов о войне в воздухе на Тихом океане.

К числу непростительных упущений следует отнести то, что офицеры порой не сообщают находящимся в тылу штабам обо всех трудностях командования своими подразделениями во время ведения боевых действий. Подобная практика была особенно широко распространена в военно-морском флоте Японии. В личном дневнике капитана Сайто, например, имеются подробные списки точного числа японских самолетов, которым удалось или не удалось вернуться после практически ежедневных вылетов на задания в район театра военных действий в Новой Гвинее. В ряде случаев записи в журнале прямо противоречат несметному количеству победных реляций многих наших летчиков. Капитан Сайто пережил войну, и долгие беседы с ним оказались неоценимым подспорьем в написании этой книги.

Бывший капитан морской авиации Тадаси Накадзима, с которым вам предстоит встретиться на страницах этой книги, в настоящее время служит в звании полковника в новых военно-воздушных силах Японии. Многочасовые беседы с полковником Накадзимой дали весьма ценный материал для самых интересных разделов этой книги. Большую помощь оказал и генерал-майор (в прошлом капитан морской авиации) Минору Гэнда, командовавший подразделением, где служил Сакаи в последние дни войны. Среди упомянутых в этом повествовании Гэнда единственный, кто имеет звание генерала и является пилотом реактивных истребителей, налетавшим большое количество часов на самолетах типа «F-86».

Мы также глубоко признательны полковнику Масатаке Окумия, занимающему в настоящее время пост главы разведки объединенного комитета начальников штабов Японии. Полковник (в прошлом капитан) Окумия, один из моих соавторов в создании книг «Зеро» и «Истребитель Зеро», провел воздушных боев больше, чем любой другой японский офицер, а в последний год войны командовал силами противовоздушной обороны Японии. Благодаря его помощи мы смогли получить необходимые материалы из архивов ныне не существующего Императорского министерства военно-морского флота.

Я думаю, что здесь важно рассказать об отношении Сакаи к своему теперешнему положению выдающегося аса, пережившего войну. По мнению Сакаи, ему просто повезло, что он выжил в проигранной его страной войне, когда начиная с 1943 года ему приходилось участвовать в непрекращающихся кровопролитных воздушных боях. Многие знаменитые японские асы – Нисидзава, Ота, Такацука, Сугита и другие – отдали жизнь, сражаясь в нескончаемых воздушных боях с превосходящими силами противника.

Вот что рассказывает Сакаи о послевоенном периоде:

«В Императорском военно-морском флоте я овладел лишь одной профессией: быть пилотом истребителя и уничтожать врагов моей страны. Этим я занимался почти пять лет в Китае и на Тихом океане. Другой жизни я не знал. Я был воздушным бойцом.

После капитуляции меня вышвырнули из военно-морского флота. Несмотря на полученные ранения и долгую службу, рассчитывать на пенсию мне не приходилось. Мы потерпели поражение, а пенсии или пособия по инвалидности выплачивают лишь ветеранам победившей страны.

По постановлениям оккупационных властей мне было запрещено управлять самолетами любых типов. В течение долгих семи лет оккупации с 1945-го по 1952 год я был лишен возможности занимать должности в государственных учреждениях. Все просто. Я был военным летчиком. Точка.

С окончанием войны на Тихом океане для меня начался новый, длительный период труднейшей борьбы – борьбы более жестокой, чем та, что я познал в сражениях. У меня появились новые и куда более опасные враги: бедность, голод, болезни и безысходность. Возводимые на каждом шагу оккупационными властями барьеры не давали мне возможности занимать должности в государственных учреждениях. Существовала лишь одна возможность, и я с жаром ухватился за нее. Два годя непосильного ручного труда, жизнь в трущобах, постоянная нехватка еды и лохмотья вместо одежды.

Последним сокрушительным ударом стала смерть от тяжелой болезни моей дорогой жены. Хацуо удалось пережить бомбардировки и прочие тяготы войны, но она не смогла спастись от нового врага.

Наконец, после долгих лет лишений мне удалось накопить денег, чтобы открыть небольшую типографию. Работая сутками, я кое-как сводил концы с концами и даже отложил кое-что на будущее.

Вскоре мне посчастливилось найти вдову вице-адмирала Такидзиро Ониси, на поиски которой я потратил много месяцев. Адмирал Ониси, сделав харакири, покончил жизнь самоубийством сразу после капитуляции в 1945 году. Он решил, что лучше умереть, чем оставаться в живых, когда стольким его солдатам – солдатам, которым он приказывал умирать, – не суждено было вернуться. Ведь именно Ониси стал организатором нанесения сокрушительных ударов камикадзе.

Госпожа Ониси была для меня не просто вдовой адмирала, она была теткой моего лучшего друга лейтенанта Сасаи. Сасаи погиб в сражении за Новую Гвинею, когда я находился в госпитале в Японии.

Госпожа Ониси в течение нескольких лет добывала себе средства к существованию торговлей вразнос на улице. Я пришел в ярость, увидев, как она в лохмотьях, еле передвигая ноги, шла по улице, но помочь ей ничем не мог.

Теперь, имея небольшую типографию, я уговорил ее занять должность управляющего. Вскоре наш бизнес стал расширяться. Я старательно искал и привлек к делу еще нескольких вдов и братьев своих близких друзей, которые летали вместе со мной во время войны и погибли в сражениях.

К счастью, многое изменилось. Прошло более десяти лет после окончания войны. Наш бизнес продолжает расширяться, работающие вместе со мной в типографии люди снова встали на ноги.

В последние годы действительно происходило нечто необычное. Меня в качестве почетного гостя несколько раз приглашали на американские военные корабли, а потрясающие изменения, отличающие современные реактивные истребители от старых самолетов Зеро и „хеллкэт“, просто поразительны. Я познакомился с людьми, с которыми мне приходилось сражаться в воздушных боях. Я сидел и беседовал с ними, и нашел в них друзей. Меня это и впрямь изумляет больше всего: те самые люди, против которых в далеком прошлом были направлены мои пушки, теперь искренне предлагали мне свою дружбу.

Несколько раз ко мне обращались с предложением поступить на службу в новые военно-воздушные силы Японии. Я отклонил эти предложения. У меня нет желания становиться военным, чтобы снова пережить то, что прошло.

Но умение летать сродни умению плавать. Так просто его не забудешь. Я провел на земле более десяти лет. Но, закрывая глаза, я опять чувствую, как сжимаю правой рукой ручку управления, а левой – ручку газа, стараюсь нащупать ногами педали руля высоты. Я ощущаю свободу и чистоту, в памяти всплывает все то, что так знакомо пилоту.

Нет, я не разучился летать. Если я потребуюсь Японии в случае наступления сил коммунизма на нашу страну, я снова стану летать. Но я страстно молю, чтобы мне не пришлось вернуться в воздух по этой причине».

Сабуро Сакаи, Мартин КайдинТокио, 1956 г., Нью-Йорк, 1956 г.


Глава 1

Находящийся на острове Кюсю – самом южном из крупнейших японских островов – городок Сага расположен на полпути между двумя главными центрами, ставшими хорошо знакомыми в последние годы тысячам американцев. В городе Сасебо военно-морские силы США разместили большую часть флота, участвовавшего в войне в Корее. Со взлетно-посадочных полос аэродрома в городе Асия американские истребители и бомбардировщики отправлялись в полеты через узкий Цусимский пролив для нанесения ударов по войскам китайцев и корейцев на ставшем причиной раздора полуострове.

Городу Сага отнюдь не в новинку военные экспедиции через Цусимский пролив. Мои предки были в составе японских сил, которые в 1592 году осуществили вторжение в Корею из Саги. Да и сам неприятный исход современного конфликта в Корее отнюдь не нов. В средневековой войне между Кореей и Японией воюющие стороны оказались в тупике после того, как китайская династия Мин бросила свои силы на поддержку северных корейцев, точно так же как вмешательство коммунистического Китая привело к возникшему в наше время в Корее тупику.

Итак, моя семья ведет свое происхождение от воинов, многие годы мои предки верой и правдой служили средневековым правителям Саги, пока один из них в XIX веке в соответствии с планом централизации не передал свое родовое поместье во владение императора.

Во времена Средневековья, когда население Японии делилось на четыре касты, моей семье выпала честь принадлежать к правящему классу, известному под названием «самураи», что означает «воины». Находясь в стороне от мирских проблем повседневной жизни, самураи, не знавшие забот о хлебе насущном, с гордостью носили свое звание и посвящали свою жизнь участию в управлении делами провинции, находясь в постоянной готовности к чрезвычайным ситуациям, требовавшим проявления их воинской доблести. Случался ли неурожай или возникали другие неурядицы, все необходимое для жизни было гарантировано самураю его господином.

Отмена кастовой системы в XIX веке нанесла сокрушительный удар по гордым самураям. В один момент они оказались лишены всех своих бывших привилегий и были вынуждены превратиться в торговцев и фермеров. Им пришлось приспосабливаться к образу жизни, мало пригодному для их процветания.

Как и следовало ожидать, большинство самураев стали испытывать лишения, кое-как перебиваясь в услужении у богатых или работой от рассвета до заката на своих крошечных фермах. Не легче, чем остальным, пришлось и моему деду: в конце концов и ему пришлось взять в аренду небольшую ферму, где непосильным трудом он добывал себе средства к существованию. Моя семья была тогда, да и остается сейчас, одной из самых бедных в деревне. На этой самой ферме я и родился 26 августа 1916 года, став третьим из четверых сыновей в семье, где кроме братьев было еще три сестры.

Горькая ирония заключается в том, что моя собственная судьба во многом сходна с судьбой моего деда. Когда в августе 1945 года Япония капитулировала перед союзниками, я в то время был одним из оставшихся в живых знаменитых асов своей страны, имевшим на счету шестьдесят четыре сбитых в воздушных боях самолета противника. По окончании войны меня уволили из рядов расформированных Императорских военно-морских сил и лишили возможности занимать должности в правительственных учреждениях. Я остался без гроша, не имея профессии, способной дать мне возможность приспособиться к жизни в мире, который рушился вокруг меня. Как и мой дед, я зарабатывал на жизнь тяжелым ручным трудом. Лишь по прошествии нескольких лет, проведенных в нелегкой борьбе, мне удалось скопить достаточно денег, чтобы открыть небольшую типографию, ставшую источником средств для моего существования.

Работа на занимавшей всего один акр семейной ферме неподалеку от города Сага тяжелым бременем лежала на плечах моей матери, которой еще приходилось заботиться и своих семерых детях. Вдобавок ко всем невзгодам она овдовела, когда мне было одиннадцать лет. В воспоминаниях о том времени она предстает передо мной женщиной, занятой лишь работой, когда, согнувшись, с привязанной за спиной моей младшей сестрой она часами трудилась в поле в нечеловеческих условиях. Но я не могу припомнить, чтобы хоть раз слышал, как жалоба сорвалась с ее губ. Она была одной из самых мужественных женщин, которых я знал, настоящей женщиной из рода самураев, гордой и непреклонной, но способной, если требовалось, на душевную теплоту.

Иногда после нанесенных мне старшеклассниками побоев я возвращался домой из школы в слезах. Но мои слезы не находили у нее сочувствия, она лишь хмурилась и журила меня. «Как тебе не стыдно, – обычно упрекала она меня. – Не забывай, ты сын самурая, и тебе не пристало плакать».

В деревенской начальной школе я усердно занимался и все шесть лет учебы был лучшим учеником в классе. Но перспективы моего дальнейшего образования выглядели весьма туманными. Начальные школы финансировались правительством, а для дальнейшего обучения требовались средства из семейного бюджета. Подобное условие являлось, конечно, неприемлемым для нашей семьи, которой едва хватало денег на еду и одежду. Но неожиданно мой живущий в Токио дядюшка, проявив неслыханную щедрость, предложил покрыть все расходы на мое дальнейшее обучение. Он занимал неплохую должность в министерстве связи и предложил мне поселиться у него и полностью оплатить мою учебу. Мы с благодарностью приняли это предложение.

В Японии феодальный клан Сага занимал одну из беднейших провинций. Самураи этого клана веками вели жизнь аскетов и славились своей дисциплиной. Во всей стране лишь в нашей провинции люди свято чтили моральный кодекс самураев «Хагакурэ», одно из главных положений которого гласит: «Жизнь самурая такова, что он всегда должен быть готов умереть». Во время войны кодекс «Хагакурэ» стал учебником в каждой школе страны, но я жил по нему всю свою жизнь, и его суровые заповеди сослужили мне добрую службу как во время учебы в школе, так и в последующие годы сражений.

В Токио все приводило меня в смятение. Мне не доводилось бывать нигде кроме Саги с ее пятьюдесятью тысячами населения. Меня поражали толпы людей на улицах японской столицы, вечная сутолока, шум, огромные здания и все происходящее в этом крупнейшем из городов мира. Мне также довелось узнать, что Токио в 1929 году был ареной жесточайшей конкуренции во всех сферах. Не только выпускники учебных заведений конкурировали между собой в поисках работы, но даже детям приходилось бороться за сравнительно небольшое количество мест в престижных школах.

Моя жизнь на ферме казалась мне трудной, я считал себя исключительно способным, оставаясь в течение шести лет лучшим учеником в классе. Но мне еще никогда не доводилось видеть школьников, корпящих над учебниками буквально днем и ночью и тративших каждую свободную минуту на то, чтобы превзойти в учебе своих товарищей! Престижные школы Токио, к примеру Первая токийская, вели тщательный отбор поступающих из числа наиболее способных учеников начальных школ. Более того, количество претендентов на одно место составляло тридцать пять человек.

Ясно, что такому, как мне, деревенскому мальчишке, выбитому из колеи непривычной обстановкой, не стоило даже питать надежд на зачисление ни в одну из этих прославленных школ. Поэтому я с радостью воспринял известие о предоставлении мне места в школе «Аояма гакуин», основанной американскими миссионерами. Сравниться с лучшими учебными заведениями эта школа не могла, но, тем не менее, пользовалась неплохой репутацией.

О созданных мне домашних условиях я не мог и мечтать. Мой дядя был человеком весьма суровым и придерживался мнения, что детей в доме не должно быть видно и слышно. Совсем иным оказалось мнение моей тетушки и ее детей, чье отношение ко мне отличали доброта и сердечность. Вот в таких прекрасных условиях я начал учебу в школе, полный энтузиазма и решимости сохранить за собой привычное для меня звание «лучшего ученика класса».

Не прошло и месяца, как все мои мечты рассеялись как дым. Мои надеждам обогнать в учебе остальных учеников не суждено было осуществиться. Не только моим учителям, но и мне самому стало ясно, что многие другие ребята в классе – отнюдь не блиставшие достижениями в начальной школе – учатся лучше меня. Я не мог в это поверить. И тем не менее, они знали много такого, о чем я и понятия не имел. Я занимался ночами, но отставал в учебе от других.

Первый учебный семестр закончился в июле. Весьма посредственные оценки в моем табеле успеваемости стали горьким разочарованием для моего дяди, а меня самого приводили в отчаяние. Я понимал, что дядя оплатил расходы на мое обучение, считая меня подающим надежды и способным стать лучшим среди учеников. Его недовольство моим провалом было слишком явным. По этой причине летние каникулы стали для меня временем усердных занятий дома. Мои одноклассники разъехались на каникулы, я же, полный решимости восполнить пробелы в своих знаниях, все летние месяцы зубрил. Но начало учебного года в сентябре доказало всю тщетность моих усилий – успехов не последовало.

Повторный провал моих попыток добиться успехов в учебе вызвал у меня чувство настоящего отчаяния. Я стал «середняком» не только в учебе, но оказалось, что и в занятиях спортом многие мои одноклассники превосходят меня. Больше не приходилось сомневаться, что многие из ребят в школе были более ловкими и сильными, чем я.

Овладевшее мной уныние было непростительным. Вместо того чтобы вновь попытаться превзойти в учебе тех, кто явно демонстрировал свое превосходство, я выбирал себе друзей среди обладавших средними способностями. Не теряя времени, я утвердил свое лидерство среди младших по возрасту, а затем стал затевать драки с самыми сильными из старшеклассников. Не проходило и дня, чтобы я, тем или иным способом, не провоцировал кого-нибудь из старшеклассников на драку, в которой я нещадно колошматил своего противника. Почти каждый вечер я возвращался в дом дяди в синяках, стараясь, однако, не афишировать своих похождений.

Первый удар постиг меня по завершении первого года учебы в методистской школе, когда мой учитель письмом уведомил дядю, что я заслужил репутацию «проблемного ученика». Я по мере возможностей попытался представить дяде свои драки как всего лишь незначительный эпизод, но сам не сделал даже попытки прекратить то, что стало для меня излюбленным средством доказать, во всяком случае себе самому, что я «лучше» старших учеников. Письма от учителя стали приходить чаще, и в конце концов моего дядю вызвали в школу для устного сообщения о моем недостойном поведении.

Я закончил второй год обучения в школе, оказавшись по успеваемости почти в самом конце списка. Это переполнило чашу терпения моего дяди. Он все чаще приходил в ярость, стараясь вразумить меня, и теперь наконец решил, что мое дальнейшее пребывание в Токио не имеет смысла.

– Сабуро, – прозвучали его последние слова, – я устал бранить тебя и больше не стану этого делать. Возможно, я виноват, что был недостаточно строг с тобой, но, как бы там ни было, я, похоже, сделал из ребенка славной семьи Сакаи правонарушителя. Ты должен вернуться в Сагу. Очевидно, – добавил он, криво усмехнувшись, – жизнь в Токио испортила тебя.

Я не смог произнести ни слова в свое оправдание, ведь все сказанное им было чистой правдой. Вина полностью лежала на мне, и мне нестерпимо горько было возвращаться с позором в Сагу. Но я решил сохранить свой позор в тайне, в особенности от дочери моего дяди Хацуо, которая мне очень нравилась. Я выдал свой отъезд за поездку домой, чтобы навестить свою семью на острове Кюсю.

Но в ту ночь, когда поезд отошел от центрального вокзала, чтобы преодолеть 800 миль, отделяющие Токио от Саги, я не сумел сдержать слез. Я подвел свою семью и боялся возвращения домой.

Глава 2

Мое возвращение стало позором для моей семьи и для всей нашей деревни. Вдобавок ко всему бедственное положение в нашем доме стало еще сильнее. Мать со старшим из братьев трудилась на крошечной ферме от восхода до заката. Все, включая трех моих сестер, были одеты в лохмотья, а домишко, где я вырос, пришел в полную негодность.

Когда я уезжал в Токио, жители деревни провожали меня добрыми напутствиями, им хотелось разделить со мной мой успех. Теперь, пусть я и подвел их, ни один из них не бросал мне в лицо упреков и не говорил грубых слов. Но в их глазах я видел стыд, и при встрече со мной они отворачивались, чтобы не смущать меня. Я не осмеливался ходить по деревне из-за подобного отношения своих односельчан. Я не мог сносить их молчаливых упреков и сгорал от желания покинуть это место.

Тогда-то я и вспомнил об увиденном на железнодорожном вокзале в Саге большом плакате с призывом записываться добровольцами в военно-морской флот. Поступление на службу казалось единственным выходом из моего неприятного положения. Моя мать, настрадавшись от моего долгого отсутствия, слезами встретила мое решение уехать вновь, но ничего иного предложить не смогла.

31 мая 1933 года в возрасте шестнадцати лет я был зачислен на службу в качестве матроса-рекрута на военно-морскую базу в Сасебо, расположенную примерно в 50 милях от моего дома. Это стало началом новой жизни, где мне пришлось столкнуться с чудовищной по строгости дисциплиной и кошмарной жестокостью. Именно тогда строгий кодекс самурая «Хагакурэ», на котором я был воспитан, пришел мне на помощь.

Американцам и другим жителям Запада сложно, если они вообще способны, представить себе суровую дисциплину, существовавшую тогда в военно-морском флоте нашей страны. Старшины, не стесняясь, подвергали новобранцев жестоким избиениям, если те, по их мнению, заслуживали наказания. Стоило мне нарушить дисциплину или допустить ошибку на занятиях, меня безжалостно стаскивал с койки старшина.

– Встать к стене! Нагнуться, курсант Сакаи! – слышался рев старшины. – Я делаю это вовсе не потому, что плохо к тебе отношусь, наоборот, ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты стал хорошим моряком. Нагнуться!

И после этих слов, размахнувшись большой деревянной палкой, он изо всех сил наносил удары по моим поднятым вверх ягодицам. Боль была ужасной, сила ударов не ослабевала. Иного выбора, кроме как стиснуть зубы и стараться не закричать, у меня не было. Иногда я насчитывал до сорока сильнейших ударов. Часто от боли я терял сознание. Но потеря сознания отнюдь не означала избавления от порки. Старшина просто окатывал мое распростертое тело холодной водой из ведра и приказывал мне принять прежнюю позу, после чего возобновлял свое «дисциплинарное» воздействие, пока ему не приходило в голову, что я искупил совершённую ошибку.

С тем чтобы каждый новобранец в дальнейшем изо всех сил старался воспрепятствовать своим товарищам совершать промахи, во время очередной порки каждого из пятидесяти новобранцев нашего подразделения заставляли принять соответствующую позу и «награждали» одним ударом. После такого обращения лежать на спине было невозможно. Более того, непозволительным считался даже слабый стон во время наших мучений. Стоило кому-то застонать от боли и муки, как всех до последнего новобранцев поднимали пинками или стаскивали с коек для получения урока послушания в полном объеме.

Ясно, что подобное обращение не прививало нам любви к старшинам, которых их воинское звание делало настоящими тиранами. Большинству из них было за тридцать, и продвижение по службе, похоже, мало заботило их. Они были одержимы лишь одним – вселять ужас в новобранцев, то есть в нас. Мы считали этих людей худшими из садистов. За шесть месяцев такого неимоверно строгого обращения мы превратились просто в рабочий скот в человеческом обличье. Никто даже не помышлял оспаривать приказы обличенных властью и беспрекословно выполнял все команды начальников. Мы превратились в бездумно подчиняющихся роботов.

Курс обучения новобранцев стал какой-то размытой чередой событий, где смешались муштра, обучение, тренировки, жестокие палочные удары и вечно ноющие ягодицы, покрытая синяками почерневшая кожа и скорченные от боли лица.

После завершения курса обучения новобранцев я уже не был тем честолюбивым и полным энтузиазма юношей, несколько лет назад покинувшим небольшую деревушку ради покорения вершин в системе токийских школ. Я остро ощущал свое униженное положение, чему в немалой степени способствовали мои неудачи в учебе, позор, на который я обрек свою семью, и палочная дисциплина. Я осознал всю тщетность попыток оспаривать решения обличенных властью, мое самомнение выбили из меня ударами палок. Ни во время обучения, ни в последующем моя глубоко укоренившаяся ненависть к старшинам за их жестокое обращение так и не прошла.

По завершении курса обучения на суше я был зачислен в качестве матроса-практиканта на линкор «Кирисима». Корабельная жизнь стала для меня очередным потрясением. Мне казалось, что с завершением начальной подготовки суровое обращение с подчиненными старших по званию прекратится. Но этого не произошло, оно стало даже хуже, чем прежде. Все это время меня не покидало желание двигаться вперед, повышать уровень своих знаний и добиться более высокого, чем простой матрос-доброволец, звания. Ежедневно у меня было менее часа свободного времени, но даже в этот неполный час я усердно корпел над учебниками. У меня появилась цель поступить в специализированную военно-морскую школу. Только там доброволец мог овладеть умениями и навыками, необходимыми для продвижения по службе.



В 1935 году я успешно сдал конкурсные вступительные экзамены в школу флотских артиллеристов. Шесть месяцев спустя я был повышен в звании и опять получил назначение на корабль, на этот раз на линкор «Харуна», где в мои обязанности входило обслуживание одного из 16-дюймовых башенных орудий. Дела пошли на лад, после нескольких месяцев на борту линкора «Харуна» я стал унтер-офицером, получив звание старшины третьей статьи.

Глава 3

По своему составу Императорские вооруженные силы Японии делились на армию и военно-морской флот. Оба этих рода войск имели свои собственные военно-воздушные силы. До начала и в период Второй мировой войны вопрос о создании военно-воздушных сил, как обособленного рода войск, даже не рассматривался. Не существовало и морской пехоты, аналогичной отдельному Корпусу морской пехоты США. Специально отобранные подразделения армии и флота проходили десантную подготовку и выполняли те же задачи, что и подразделения морской пехоты иностранных держав.

В середине тридцатых годов подготовка всех летчиков для военно-морских сил осуществлялась в Школе пилотов морской авиации в местечке Цутиура, в 50 милях к северо-востоку от Токио. Обучались в школе три категории курсантов: младшие офицеры, окончившие Военно-морскую академию в городе Этадзима на западе Японии, находящиеся на действительной службе старшины военно-морского флота и юноши, изъявившие желание стать пилотами военно-морской авиации.

После вступления Японии в крупномасштабную войну с Соединенными Штатами, предпринимая отчаянную попытку поставить подготовку военных летчиков «на поток», командование военно-морских сил значительно увеличило количество школ пилотов морской авиации. Но в 1937 году идеи массовой подготовки летчиков просто не существовало. Обучение летному мастерству являлось уделом для избранных, и только самые достойные могли надеяться всего лишь на рассмотрение своей кандидатуры для поступления. В школу в Цутиуре принимали только небольшую часть подавших заявление о приеме. Когда в 1937 году я подал свои документы, лишь 70 человек из более 1500 кандидатов были отобраны для учебы. Мое ликование не знало границ, когда я обнаружил свое имя в списке 70 военнослужащих, зачисленных на учебу. Поступлением в школу в Цутиуре я смыл с себя позор за провал в токийской школе. Этим я восстанавливал честь своей семьи и деревни и оправдывал возложенные на меня надежды.

Можно представить, с каким удовольствием я возвращался в дом своего дядюшки в Токио, получив свой первый отпуск. Я перестал быть разочаровавшим своих близких, непослушным подростком, спасовавшим перед постигшим меня провалом в учебе. Я был переполняемым гордостью двадцатилетним юношей в новенькой форме морского летчика со сверкающими пуговицами и горел желанием выслушивать поздравления членов семьи дяди. Увидев свою кузину Хацуо, я опешил. Маленькая школьница исчезла, вместо нее передо мной предстала очень привлекательная пятнадцатилетняя ученица старших классов. Приветствуя меня, Хацуо не ограничилась лишь проявлением родственных чувств.

У меня состоялась долгая беседа с дядей, всегда проявлявшим глубокий интерес к моей жизни, и я не без гордости отметил, как ему приятен мой рассказ об успешном исходе моих злоключений в рядах новобранцев, самостоятельной учебе и повышении в звании. Он снова гордился мной, что было отнюдь немаловажно для меня после того, как я так подвел его в прошлом. Мой приезд в его дом, где я находился в обществе своих близких и Хацуо, стал одним из самых приятных за долгое время моментов. После обеда мы провели вечер в гостиной, где Хацуо, после долгих уговоров, удостоила меня чести своей игрой на фортепиано.

Игра Хацуо отнюдь не отличалась виртуозностью, ибо она начала свои занятия музыкой всего три года назад, но я не был строгим ценителем, и мне ее исполнение показалось очень красивым. Дивные звуки музыки Моцарта, первый за долгие месяцы приезд к родным, сердечное приветствие Хацуо доставили мне невероятное удовольствие. Здесь, пожалуй, впервые за целую вечность вместо грубости и жестокости службы в военно-морском флоте я был окружен добротой, покоем и красотой. Чувства переполняли меня. Но мой приезд продлился недолго, и вскоре я вернулся в школу.

Учебный комплекс в Цутиуре располагался рядом с большим озером и примыкал к аэродрому с двумя взлетно-посадочными полосами, чья длина составляла 3000 и 2200 ярдов. В огромных ангарах можно было разместить сотни самолетов, и жизнь на базе не замирала ни на секунду.

Видимо, мне было так и не суждено перестать удивляться тому, что готовил мне каждый новый этап обучения. Едва приступив к занятиям в новой школе, я обнаружил, что весь мой прежний опыт знакомства с флотской дисциплиной был всего лишь цветочками. Я с изумлением осознал, что обычаи привития дисциплинарных навыков на базе в Сасебо были всего лишь приятным времяпрепровождением по сравнению с существующими в Цутиуре. Даже школа флотских артиллеристов казалась детским садом в сравнении с летной школой.

– Летчик-истребитель должен быть агрессивным и цепким. Всегда. – Такими словами вместо приветствия встретил нас атлетически сложенный инструктор по борьбе, собравший нас для первого занятия. – Здесь, в Цутиуре, мы собираемся привить вам эти черты, иначе вы никогда не станете летчиками морской авиации.

Не теряя времени, он начал знакомить нас со своими идеями того, как нам следует научиться проявлять постоянную агрессивность. Инструктор наугад выбирал двух человек из группы и приказывал им бороться. Победителю в схватке затем было позволено покинуть борцовский ковер.

Его потерпевшему поражение противнику везло меньше. Он оставался на ковре в ожидании нового противника из числа будущих летчиков. До тех пор пока он проигрывал, он не покидал ковра, теряя силы после каждой схватки, в которых его нещадно колотили и часто наносили повреждения. В случае необходимости его заставляли бороться с каждым из остальных шестидесяти девяти курсантов. Если по окончании следовавших одна за другой шестидесяти девяти схваток он сохранял способность держаться на ногах, то считался годным – но всего лишь еще на один день. На следующий день он снова вступал в схватку с противником и продолжал бороться до тех пор, пока не выходил победителем, в противном случае его исключали из школы.

Решимость курсантов не оказаться отчисленными из летной школы превращала эти борцовские поединки в сцены жестокого противостояния. Частенько курсанты теряли сознание. Это, тем не менее, не избавляло их от того, что считалось обязательной учебной дисциплиной. Их приводили в чувство ведром холодной воды или иным способом и вновь отправляли на ковер.

По окончании месяца базовой подготовки на земле мы приступили к первым учебным полетам. Учебные полеты проводились утром, а днем проходили занятия в классах. После ужина до отбоя у нас было два часа для самостоятельного изучения учебных предметов.

Шли месяцы, и наше число неумолимо сокращалось. Курс обучения требовал от курсантов достижения совершенства, и любого могли отчислить за малейшее нарушение правил. Поскольку летчики морской авиации считались элитой военно-морского флота, права на ошибку у нас не было. До завершения десятимесячного курса обучения сорок пять из первоначально принятых семидесяти курсантов были отчислены из школы. Наши учителя не исповедовали знакомых мне по прежним местам учебы принципов привития знаний путем палочной дисциплины, но наличие у них права исключить любого курсанта за малейший проступок внушало куда больший страх, чем зверское избиение.

Неукоснительное следование принципу избавления от нарушителей существующего порядка было продемонстрировано нам накануне выпуска из школы – за день до окончания был отчислен один из курсантов. Патруль заметил его входящим в один из запрещенных для посещения баров в Цутиуре, куда он направлялся отметить свое «успешное окончание школы». Но он поспешил. По возвращении в казарму ему было приказано доложить о проступке начальству. Пытаясь вымолить прощение, курсант даже встал на колени перед офицерами, но это ему не помогло.

Совет факультета признал его виновным в двух непростительных грехах. Первый известен каждому летчику: пилот боевого самолета ни в коем случае не должен пить алкогольных напитков вечером накануне полетов. На следующий день нам предстояло пролететь парадным строем над аэродромом, демонстрируя свои навыки выпускников летной школы. Второе преступление было более банальным, но отнюдь не менее серьезным. Военнослужащий не смеет подвергать позору военно-морской флот своим посещением заведений, куда доступ для него закрыт.

Курс физической подготовки в Цутиуре считался самым трудным в Японии. Одним из самых неприятных снарядов в упражнениях по преодолению препятствий был железный шест, на который нам нужно было залезать. Оказавшись наверху, мы должны были повиснуть на одной руке. Удержать вес своего тела было необходимо в течение не менее десяти минут, и курсант, не сумевший сделать этого, получал пинок в зад и отправлялся вновь карабкаться по шесту. В конце обучения те, кому удалось избежать отчисления, могли провисеть на одной руке пятнадцать – двадцать минут.

Каждый военнослужащий Императорского военно-морского флота был обязан уметь плавать. Среди нас было много курсантов родом из горных районов, и плавать им никогда не приходилось. Метод обучения был прост. Курсанта обвязывали за пояс канатом и бросали в океан, где он плыл… или тонул. Сегодня, в свои тридцать девять лет, с оставшимся в моем теле осколком шрапнели я могу проплыть 50 метров за тридцать четыре секунды. В летной школе проплыть эту дистанцию меньше чем за тридцать секунд считалось обычным делом.

От каждого курсанта требовалось уметь проплыть под водой не менее 50 метров и продержаться под водой не менее полутора минут. Обычный человек с трудом способен задержать дыхание на сорок – пятьдесят секунд, но это не отвечало требованиям, предъявляемым к японским летчикам. Мой собственный рекорд нахождения под водой равнялся двум с половиной минутам.

Во время занятий нам сотни раз приходилось нырять, чтобы улучшить координацию движений, что, как считалось, должно было помочь нам впоследствии при выполнении на истребителях сложных фигур высшего пилотажа. Нам приходилось уделять особое внимание этим занятиям, ибо, как только инструктор приходил к заключению, что мы достаточно хорошо научились нырять с трамплина в воду, нам приказывали прыгать с высокой вышки прямо на землю! Во время прыжка мы делали два или три сальто и приземлялись на ноги. Конечно, случались и ошибки, имевшие катастрофические последствия.

Акробатика являлась важной частью нашей атлетической подготовки, и все предъявляемые нашими инструкторами требования должны были выполняться – в противном случае курсанта ждало отчисление. Хождение на руках считалось одним из самых легких упражнений. Мы также должны были стоять на голове, сначала в течение пяти минут, затем время увеличивалось до десяти минут, а к концу обучения многие курсанты могли сохранять такое положение более пятнадцати минут. После упорных тренировок сам я мог простоять на голове более двадцати минут, в течение которых мои однокашники прикуривали сигареты и вставляли их мне в рот.

Естественно, наша подготовка не ограничивалась лишь исполнением подобных цирковых номеров. Но они давали нам возможность добиваться превосходной координации движений и развивали вестибулярный аппарат – качества, способные впоследствии спасти нашу жизнь.

Все курсанты школы в Цутиуре обладали превосходным зрением, это являлось одним из основных требований при приеме. Каждую свободную минуту мы тратили на развитие своего периферического зрения, учились с одного взгляда опознавать находящиеся на дальнем расстоянии предметы – короче говоря, развивали в себе качества, способные в будущем дать нам превосходство над пилотами противника.

Проделывая один из наших излюбленных трюков, мы старались обнаружить на небе яркие звезды в дневное время. Это требует незаурядного умения, и без острого зрения сделать это практически невозможно. Но наши инструкторы не переставали изумлять нас своими утверждениями, что заметить истребитель с расстояния в несколько тысяч ярдов ничуть не легче, чем звезду в дневное время. А летчик, первым обнаруживший своего противника и, совершив умелый маневр, занявший выгодную позицию для атаки, может добиться решающего превосходства. Постоянно практикуясь, у нас постепенно вошло в привычку отыскивать звезды на небе. После этого мы пошли еще дальше. Отыскав и запомнив положение какой-нибудь звезды, мы отводили глаза в сторону, а затем с одного взгляда старались найти эту звезду. Подобный навык необходим летчику-истребителю.

Лично я не могу переоценить значения этих наших занятий, какими бы бессмысленными они ни казались тем, кто незнаком с особенностями воздушного боя, когда от доли секунды зависит твоя жизнь. Я лишь знаю, что за свои двести воздушных боев с самолетами противника меня ни разу не застала врасплох их атака, и я ни разу не потерял в бою своего ведомого.

В Цутиуре каждую свободную от учебы минуту мы пытались найти способы, призванные помочь нам выработать быстроту реакции и довести наши движения до автоматизма. Одним из наших излюбленных приемов была ловля мух на лету. Мы наверняка выглядели глупо, размахивая руками, но по прошествии нескольких месяцев пролетавшей перед нами мухе непременно было суждено оказаться у кого-нибудь в кулаке. Умение совершить неожиданное и точно рассчитанное движение просто необходимо для находящегося в тесной кабине истребителя пилота.

Выработанная быстрота реакции пришла нам на выручку совершенно неожиданным образом. Как-то вчетвером мы мчались в машине по узкой дороге, наш водитель не справился с управлением, и машину швырнуло к краю насыпи. Все как один, вчетвером, мы успели распахнуть двери и буквально вылетели из машины. Никто не получил серьезных травм, отделавшись лишь царапинами и синяками, хотя сама машина превратилась в груду железа.

Глава 4

Двадцать пять курсантов из 38-й группы военнослужащих старшинского состава, в том числе и я, закончили школу в конце 1937 года. За достижения в учебе в качестве подарка от императора мне вручили серебряные часы.

Наша группа из двадцати пяти человек – вот и все, что осталось от семидесяти курсантов, тщательно отобранных из 1500 поступавших. Мы прошли серьезную и суровую школу. Но прежде чем принять участие в военных действиях в Китае, где в июле 1937 года началась война, нам предстояло пройти дополнительную подготовку по месту службы.

Несмотря на полученные нелегким трудом превосходные навыки, несколько человек из моей группы были сбиты противником, так и не успев одержать ни одной победы. Даже я, обладая недюжинными летными способностями, мог встретить свою смерть в первом же воздушном бою, окажись мой противник более напористым и агрессивным в своих маневрах. Без сомнения, я слишком нерешительно и неуклюже действовал в своем первом воздушном бою, и лишь поддержка моих товарищей и недостаток мастерства у моего противника спасли мне жизнь.

Для меня воздушный бой всегда являлся трудным и суровым испытанием, где напряжение подчас достигает предела. Даже обладая кое-каким опытом после первых боев и имея на счету несколько сбитых самолетов противника, я всегда возвращался из тяжелых воздушных схваток мокрым от пота. Всегда присутствовал риск совершить один небольшой промах и тем самым обречь себя на смерть в горящем самолете. При выполнении любой фигуры пилотажа – разворота, штопора, бочки, спирали, петли, иммельмана, пикирования, горки – одна небольшая ошибка могла привести к гибели. Из двадцати пяти моих однокашников лишь один я остался в живых. Долгая и трудная война в воздухе, в начале которой нам сопутствовал успех, превратилась в настоящий кошмар, когда уже без всякой надежды на успех мы вели борьбу с противником, чьи превосходящие силы, подобно волне прилива, сметали все на своем пути.

В тридцатых годах для японских военно-морских сил ежегодно осуществлялась подготовка примерно ста летчиков. В результате строгого отбора и практики отчисления из многих сотен вполне годных для службы курсантов оставалось смехотворное количество в сто, а то и того меньше, выпускников летных школ. Сумей военно-морской флот получить дополнительные средства для своей программы подготовки и откажись начальство от непомерно завышенных требований при отборе летчиков, я думаю, что свой путь во Второй мировой войне мы прошли бы с меньшими потерями. Исход войны, несомненно, оказался бы таким же, но жестокого «избиения» наших воздушных частей в последние два года войны удалось бы избежать. Лишь после начала войны на Тихом океане, когда гибель опытных пилотов потребовала притока большого количества летчиков им на замену, в военно-морском флоте отказались от неразумной политики подготовки летчиков. Но было уже поздно. Уровень подготовки пилотов, прошедших обучение во время войны, был, мягко выражаясь, сомнительным. Я уверен, что сорок пять летчиков, отчисленных из моей группы в Цутиуре, во многом превосходили тех, кто прошел подготовку во время войны.

По окончании школы мы получили назначения в различные авиационные части для прохождения дальнейшей подготовки по месту службы. Приказом я был откомандирован на базы морской авиации в Оите и Омуре в северной части острова Кюсю. На двух этих объектах упор делался на выработке навыков полетов как с наземных аэродромов, так и с авианосцев. Знакомство с мастерством летчиков, базировавшихся на авианосцах, буквально потрясло меня. Их пилотаж изумлял и выполнялся с доведенным до настоящего совершенства мастерством. Даже имея за плечами несколько лет тренировок, я сомневался, по силам ли мне окажется овладеть их искусством самолетовождения.

Особо трудно давалась мне посадка на авианосец. Но после месяца изнурительного труда, когда я бесчисленное количество раз выполнял маневры по подлету и посадке, мои сомнения рассеялись. Покажется странным, но после столь напряженных тренировок мне во время боевых действий ни разу не пришлось взлетать или садиться на авианосец. Все свои полеты во время войны я выполнял с наземных объектов.

После трех месяцев напряженных тренировочных полетов я получил приказ о переводе на военно-воздушную базу в Гаосюне на острове Тайвань, принадлежавшем в то время Японии. Ритм жизни флота изменился. В Китае уже вовсю полыхала война на нескольких фронтах, и требовалось все больше летчиков-истребителей, даже таких «зеленых», как я.

С Тайваня я был переведен в Цзюцзян на юго-востоке Китая, и в мае 1938 года впервые «ощутил вкус» боя… хотя его едва ли можно считать успешным началом. Командир авиационной части в Цзюцзяне не приветствовал участия необстрелянных пилотов в регулярных вылетах на задания, считая, что их неопытность сразу станет очевидной для летчиков-ветеранов, сражавшихся на стороне Китая. Поэтому в течение нескольких дней я выполнял несложные задания по поддержке действий сухопутных сил. Опасности во время полетов практически не было. Японская армия сломила сопротивление противника на суше, а сопротивление в воздухе было крайне слабым. Шли недели, и меня стали тяготить ограниченные рамки моих полетных заданий. Я гордился званием пилота морской авиации 2-го класса и рвался в бой, полный решимости доблестно сражаться с самолетами противника. 21 мая я пришел в восторг, обнаружив свое имя среди пятнадцати летчиков-истребителей, отобранных для следующего полета по патрулированию в районе Ханькоу. Полет в Ханькоу сулил настоящее дело, ведь там в то время находилась главная военно-воздушная база китайских националистов.

В 1938 году истребители Зеро, которые мне впоследствии довелось так хорошо узнать, еще не поступили на вооружение. Мы летали на истребителях «Мицубиси Т-96», позже получившие у союзников кодовое название «Клод». Это были тихоходные машины с небольшой дальностью полета. Шасси у них не убирались, а кабины были открытыми.

Пятнадцать наших истребителей вылетели из Цзюцзяна утром 22 мая и после набора высоты разбились на пять звеньев по три самолета, принявших строй клина. Видимость была великолепной. Полуторачасовой полет от нашей базы на северо-запад к Ханькоу напоминал увеселительную прогулку. Ни один самолет не взлетел на перехват, и ни одна зенитка не потревожила нашего пребывания в воздухе. Не верилось, что внизу полыхает война.

С высоты 10 000 футов аэродром в Ханькоу выглядел обманчиво. Трава ярко зеленела в лучах утреннего солнца, и главная военно-воздушная база противника в этом районе скорее напоминала собой ухоженное поле для игры в гольф. Что это отнюдь не так, мне стало ясно, когда замеченные мной три точки, быстро скользившие по земле и начавшие подниматься навстречу нашим самолетам, оказались истребителями противника.

Внезапно они оказались на одной высоте с нами – огромные, черные и мощные. Без промедления – во всяком случае, мне, изумленному происходящим, так показалось – один из вражеских самолетов вырвался из строя и с пугающей быстротой стал приближаться к моему истребителю. Все мои тщательно разработанные планы действий в первом воздушном бою вылетели из головы. Я ощутил, как судорога свела напряженные до предела мышцы, и, пусть сейчас об этом неприятно вспоминать, меня охватила дрожь, ибо я был потрясен, вдруг оказавшись целью для самолета противника!

Я всегда считал, что вел себя глупо в эти критические мгновения, и у читателя, пожалуй, сложится такое же мнение. Впрочем, должен заметить, что на высоте 10 000 футов после полуторачасового полета при недостатке кислорода быстрота вашей реакции вряд ли окажется такой, как если бы находились на земле. Воздух разряжен, и кислород не питает мозг в достаточном количестве. Грохот мотора в открытой кабине оглушительный, а порывы ледяного ветра, минуя ветровое стекло, врываются внутрь. При этом вам нельзя ни на секунду отвлекаться от управления самолетом. Я в неистовстве крутил головой во все стороны, стараясь не оказаться застигнутым врасплох, дергал рычаг управления, нажимал на педали руля высоты, вращал ручку газа и другие рычаги. Короче говоря, я был в полном замешательстве!

Привитые во время учебы привычки пришли мне на помощь. Главное правило, четко соблюдать которое, забыв обо всех остальных, необходимо неопытному пилоту в воздушном бою, гласит: «Всегда держись в хвосте своего ведущего при построении клином». Судорожным движением руки я затянул ремешки кислородной маски (с запасом кислорода на два часа мы пользовались масками только во время боя или в полете на высоте более 10 000 футов) и дал полный газ. Двигатель ответил оглушительным ревом, и крохотный истребитель ринулся вперед. Повсюду вокруг меня падали топливные баки, сброшенные другими нашими самолетами. Я совсем забыл о необходимости сбросить взрывоопасный топливный бак из-под фюзеляжа и дрожащей рукой дернул рычаг. Мой бак упал последним.

К этому моменту я окончательно расстроился. Я действовал крайне неумело, напрочь забыв о выполнении основных правил воздушного боя. Я не видел ничего из происходящего слева, справа и позади меня. Не видел ни одного самолета противника и совершенно не представлял, обстреляли меня или нет. Я видел лишь хвост самолета своего ведущего и отчаянно цеплялся за него, мой самолет выглядел привязанным к другому самолету.

Когда наконец я занял правильную для ведомого позицию – позади и немного в стороне от ведущего, – то пришел в себя и перестал дергать рычаги управления. Сделав глубокий вдох, я бросил взгляд налево. Как раз вовремя! Два вражеских истребителя неслись в сторону моего самолета. Это были самолеты «И-16» русского производства с убирающимися шасси. Более мощные, чем наши истребители, они превосходили нас в скорости и маневренности.

Я снова дрогнул… и этот момент стал моим вторым рождением. Руки мои застыли в воздухе, я просто не знал, что мне делать. Вместо того чтобы повернуть в сторону или набрать высоту, я продолжал лететь, как и раньше. По всем законам воздушного боя я должен был встретить свою смерть в этот момент. Но неожиданно, когда мой самолет находился точно в их прицелах, два русских истребителя сделали переворот и ушли в сторону! Хоть убей, я не мог поверить в столь чудесное избавление.

А все обстояло просто. Предвидя, что я начну делать ошибки – что и произошло, – наш командир дал указание одному из опытных пилотов прикрывать меня сзади. Именно его самолет, войдя в крутой вираж, ринулся на самолеты противника, заставив их прервать свою атаку.

Я же по-прежнему был не способен на самостоятельные действия. Я вырвался из смертельной ловушки и летел вслепую, не замечая, что резкое изменение позиции вывело мой истребитель на расстояние 450 ярдов от пытающегося уйти русского самолета. Я просто сидел в кабине и пытался собраться с мыслями, понимая, что что-то должен предпринять. Наконец я вышел из ступора и устремился вперед.

Я поймал русский самолет в прицел и нажал гашетку. Ничего не последовало. Я продолжал, проклиная два одновременно заклинивших пулемета, нажимать на гашетку до тех пор, пока вдруг, к своему стыду, не заметил, что забыл поставить оружие на боевой взвод перед атакой самолета противника.

Летевшему слева от меня старшине в конце концов надоело наблюдать за моей возней в кабине, и он устремился вперед, открыв огонь по вражескому истребителю. Очередь прошла мимо «И-16», который все время отклонялся вправо и вскоре, к моей несказанной радости, оказался всего в 200 ярдах от моих пулеметов. На этот раз я был готов и нажал на гашетку. Пули прошли веером, но были потрачены впустую. Я упустил еще одну прекрасную возможность.

На этот раз я поклялся, что собью русский самолет, даже если мне придется пойти на таран. Дав полный газ, я сократил расстояние между нашими истребителями, пилот противника, маневрируя, успешно уклонялся от очередей моих пулеметов. Он удивительно неуклюже совершал резкие повороты и пытался поймать меня в прицел, но трассирующие очереди не причиняли мне ни малейшего вреда. По правде говоря, у него не было ни малейшего шанса. Я не знал, но несколько наших истребителей кружили над нами, наблюдая за схваткой, и были готовы в любой момент стремительным броском атаковать русский самолет, окажись я в опасном положении.

Об этом знал вражеский пилот и в первую очередь прилагал усилия к тому, чтобы спастись, а не сбить мой самолет. Это стало его ошибкой. Я вышел из затяжной петли и, оказавшись всего в 150 ярдах от «И-16», выпустил очередь по двигателю истребителя. В следующую секунду нос самолета противника окутали клубы густого черного дыма, и он стал стремительно падать на землю. До тех пор пока грибовидное облако от взорвавшегося на земле вражеского истребителя не взметнулось вверх, я не догадывался, что истратил весь боезапас, нарушив еще одно из неписаных правил. Каждый летчик-истребитель во что бы то ни стало старался сохранить часть боезапаса для обратного полета на случай столкновения с ведущими патрулирование истребителями противника.

Я стал озираться по сторонам, пытаясь найти кого-нибудь из своих, и душа у меня ушла в пятки, когда я понял, что нахожусь в воздухе совершенно один. Я отстал от своей группы. Моя победа выглядела просто насмешкой, ибо ее преподнесли мне на блюдечке мои товарищи, которых я потерял во время преследования русского самолета. Я не знал, куда деваться от стыда за свои действия, и был готов разрыдаться. Именно это я и сделал, когда, вновь оглядевшись по сторонам, заметил четырнадцать наших истребителей, которые, построившись в боевой порядок, медленно кружили, терпеливо ожидая, пока я возьму себя в руки и присоединюсь к ним. Помню, что целых пять минут я плакал от стыда.

Вернувшись в Цзюцзян, я, изнемогая от усталости, вылез из кабины. Командир нашей эскадрильи подбежал к моему самолету, лицо его пылало от ярости.

– Сакаи! Какого черта… – захлебываясь от злости, заорал он. – Ты просто дурак, Сакаи, черт тебя побери. Чудо, что ты вообще остался жив. В жизни своей не видел, чтобы кто-то так неуклюже летал! Ты… – Он не стал продолжать.

Горько раскаиваясь и сожалея, я уставился в землю. Я надеялся, даже молил, чтобы он вышел из себя и поколотил меня. Но от злости у него даже не было сил заниматься рукоприкладством.

Капитан сделал самое худшее из того, что мог сделать. Он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь.

Глава 5

До сих пор у нас нет четких представлений о национальной принадлежности воевавших на стороне Китая летчиков, пилотировавших истребители русского производства. Есть веские основания полагать, что русские добровольцы перегоняли самолеты через границу, но нам ни разу не удалось извлечь из обломков вражеских самолетов тела русских летчиков.

В архивах нашего военно-морского флота есть неоспоримые доказательства того, что военно-воздушные силы Китая были укомплектованы пилотами иностранного легиона. Люди различных национальностей летали на представлявших собой пеструю смесь самолетах различных типов, ибо нам приходилось встречать в воздухе самолеты не только русского, но также американского, британского и немецкого производства. Иногда, конечно, эти самолеты пилотировали китайцы.

Доказательство того, что американский летчик пилотировал самолет американского производства, удалось получить, когда неподалеку от Шанхая разбился самолет. Наши военные быстро прибыли к месту катастрофы и вернулись с телом пилота, по документам которого удалось установить, что он американец.

Одержанная победа над советским истребителем вскоре заставила меня забыть об унижении, вызванном моими неумелыми действиями в бою. На следующий день после полета я поспешил нарисовать голубой краской звезду на фюзеляже истребителя, доведя их общее количество до шести. Японские летчики, в особенности добровольцы, каким являлся я, не летали на задания на одних и тех же самолетах. Самолетов не хватало, и мы занимали первую попавшуюся свободную машину, когда приходило время лететь. Заведенный порядок не раз помогал неопытным пилотам. Летчики противника, заметив десяток или более голубых звезд на фюзеляже, предпочитали не связываться с находящимся за штурвалом асом – так, во всяком случае, они думали!

Конфликт в Китае был странной войной. Наши военные предпочитали называть его не войной, а китайско-японским инцидентом. Мне кажется, что такое же положение сложилось тогда, когда Америка бросила крупные военные силы в Корею. Поскольку конгресс США формально не объявил войны, это была «полицейская акция». За много лет до этого наше правительство действовало точно так же. Мы не объявляли войны, следовательно, это считалось «инцидентом».

Как только представилась возможность, мы создали марионеточное правительство во главе с являвшимся заметной политической фигурой Ван Чинвеем, открыто порвавшим с партией националистов (Гоминьдан) генералиссимуса Чан Кайши. Но одной из самых тревожных сторон этого конфликта была жесточайшая внутренняя борьба между силами Чан Кайши и силами китайских коммунистов. При малейшей возможности последние наносили удары по силам националистов, отступающим под натиском наших войск.

Японским сухопутным и воздушным силам в Китае противостояли многомиллионные армии противника, значительно превосходящие численностью наши войска. Но это превосходство в численности редко давало преимущество китайцам, поскольку их войска имели слабую подготовку и были плохо вооружены. Время от времени вражеские «орды» шли в наступление, но наши обладавшие более совершенным вооружением войска отбрасывали их назад, заставляя нести огромные потери. Даже помощь союзников Китаю в виде идущих через Бирму, Монголию и Гонконг крупных поставок оказалась неспособна ослабить нашего качественного превосходства. Эти поставки, конечно, помогли противнику, в частности, они позволили Чан Кайши организовать упорядоченный отход его войск, но ни разу не позволили ему организовать успешного наступления против нас. В этой войне, вплоть до капитуляции в августе 1945 года, преимущество было на стороне Японии.

Это отнюдь не означает, что Японии удалось поработить многомиллионный китайский народ или оккупировать огромную территорию Китая. Сделать это было невозможно. Наши войска занимали лишь ключевые пункты в стратегически важных районах, перерезали коммуникации противника, а после этого занимались сбором налогов и податей с миллионов китайских крестьян, пользуясь правами оккупационных властей.

Но за пределами занятых ключевых пунктов жестокая смерть ожидала всех, кроме наиболее мощных японских военных формирований. Партизаны Чан Кайши и отряды китайских коммунистов, действуя из засад, делали все для полного уничтожения оказавшихся у них в руках войск. Наши офицеры прекрасно понимали, что китайская администрация в оккупированных городах, несмотря на ее раболепство и показную готовность к сотрудничеству, поддерживает постоянную связь с агентами партизанских банд, действовавших на равнинах и в горах. И во многих случаях ради решения проблем оккупированных вражеских городов такие контакты осуществлялись с молчаливого согласия японских командиров!

Воистину, это была странная война.

Много раз при выполнении заданий по поддержке сухопутных войск меня изумляло происходящее на земле. Я видел китайских крестьян, обрабатывающих землю и совершенно не обращавших внимания на жестокие рукопашные битвы или яростные перестрелки между японскими и китайскими войсками всего лишь в миле от них. Несколько раз я пролетал на бреющем полете над улицами окруженных городов, подвергавшихся интенсивным обстрелам нашей артиллерии. На этих улицах, залитых кровью оборонявших город китайских солдат, магазины работали «в обычном режиме».

Но для подразделений японских военно-воздушных сил служба в Китае была отнюдь не тяжелой. Это была война в воздухе, где нам сопутствовал постоянный успех. За шестнадцать месяцев, прошедших после моего прибытия в Цзюцзян, наши сухопутные войска намного продвинулись в глубь территории противника и отвоевали для нас хорошо оборудованный аэродром в Ханькоу. Наше подразделение полностью перебазировалось туда.

К этому времени в японских газетах появились сообщения с изложением подробностей одержанной мной победы. Пришло письмо от матери, и гордость за меня в словах ее письма стала настоящим бальзамом для моих душевных ран. Не менее приятно мне было получить письмо от Хацуо Хирокавы, дочери моего дяди, которой исполнилось шестнадцать лет. Она писала:

«Недавно моего отца назначили главой почтовой службы в Токусиме на острове Сикоку. Я теперь учусь в женской школе в Токусиме, и ты можешь себе представить, как все здесь отличается от Токио. Твое письмо взволновало меня. Оно очень понравилось моим одноклассницам. Каждый день мы ищем в газетах новые сообщения о тебе. Нам хочется не пропустить ни одной новости о твоих подвигах в Китае.

Сабуро, пользуясь случаем, я хочу представить тебе мою близкую подругу Микико Ниори, с которой я познакомилась здесь, в Токусиме. Микико не только самая красивая, но и самая умная девушка в нашем классе. Ее отец – профессор колледжа в Кобе. Ее тоже очень взволновало твое письмо, и она попросила меня сообщить тебе о ней».

В конверт была вложена фотография, изображавшая Хацуо и Микико вместе, а также письмо от этой незнакомой мне девушки. Микико действительно была очень симпатичной, и мне было интересно читать строки ее письма, где она рассказывала о своем городе и своей семье.

Письма из дома в огромной мере способствовали поднятию моего боевого духа, и я выполнял свою работу с удвоенной энергией. Я ясно помню тот день – 3 октября 1939 года. Я только что закончил читать пришедшие письма и возился с пулеметами своего истребителя. На аэродроме царило затишье. Да и о чем нам было волноваться? Мы громили китайских и иностранных летчиков почти в каждом бою.

Внезапно тишину разорвали громкие крики, доносившиеся с вышки диспетчерского пункта аэродрома. В следующую секунду окружающий мир наполнился диким грохотом. Земля сотрясалась и вздымалась, от взрывной волны закладывало уши. Раздался чей-то запоздалый крик: «Налет!» – и тут же завыла уже бесполезная сирена тревоги.

Времени бежать в укрытие не было. Грохот разрывов бомб доносился отовсюду, дым застилал аэродром, я слышал пронзительный свист разлетающихся осколков. Несколько летчиков выбежали вместе со мной из ангара, чтобы укрыться. Спасаясь от свистевших осколков, я пригнулся как можно ниже и стремительно бросился на землю между двумя большими резервуарами с водой. И как раз вовремя. Находящийся неподалеку склад боеприпасов взлетел на воздух. Затем бомбы начали падать по всему летному полю, оглушая нас грохотом разрывов, взметавших вверх комья земли и клубы дыма.

Промедли я хоть мгновение с броском на землю, и мне пришел бы конец. Разрывы бомб неподалеку внезапно стихли, и я поднял голову, чтобы посмотреть, что произошло. В грохоте отдаленных разрывов бомб до меня доносились полные мук крики и стоны. Вокруг меня лежали мои товарищи, получившие тяжелые ранения. Я ползком направился к ближайшему от меня летчику, и в этом момент острая боль пронзила мне бедро. Я опустил руку и почувствовал, как кровь сочится через ткань брюк. Боль была сильной, но раны, к счастью, оказались неглубокими.

И тут я потерял голову. Я вскочил и снова побежал, но на этот раз ринулся назад к взлетной полосе, на бегу поглядывая на небо. Я заметил двенадцать построившихся в боевой порядок бомбардировщиков, совершающих разворот на высоте порядка 20 000 футов. Это были русские двухмоторные самолеты «СБ», являвшиеся основными бомбардировщиками китайских военно-воздушных сил. И их внезапная атака оказалась на удивление эффективной. Мы оказались застигнутыми врасплох. Никто не успел ничего понять, пока с диким свистом бомбы не посыпались из русских самолетов. Увиденное на летном поле потрясло меня.

Из двухсот наших бомбардировщиков и истребителей, стоявших крылом к крылу на длинных взлетных полосах, большая часть горела. Огромные языки пламени вырывались из взрывавшихся топливных баков, наполняя воздух клубами густого дыма. Из оставленных осколками пробоин на фюзеляжах пока еще не загоревшихся самолетов вытекало горючее. Огонь быстро распространялся с одного самолета на другой, и языки ослепительно яркого пламени метались по длинным рядам бомбардировщиков и истребителей. Бомбардировщики взрывались, словно петарды, а истребители вспыхивали, как спички.

Как безумный я метался среди горящих самолетов в поисках единственного уцелевшего истребителя. По счастливой случайности нескольким расположенным группой истребителям удалось уцелеть в этой бойне. Я вскарабкался в кабину одного из них, запустил мотор и, не дожидаясь, пока он прогреется, стремительно погнал истребитель по взлетной полосе.

Бомбардировщики медленно набирали высоту, и на своем более быстром истребителе я вскоре стал догонять их строй. Дав полный газ, я выжимал из своей машины все, на что она была способна. Через двадцать минут после взлета я находился почти на одной высоте с самолетами противника и продолжал набирать высоту, чтобы открыть огонь по незащищенному брюху ближайшего бомбардировщика.

Меня мало заботило, что мой истребитель был единственным поднявшимся в воздух. Я понимал, что имеющий легкое вооружение «Клод» не может представлять собой серьезную угрозу для двенадцати бомбардировщиков. Подо мной находился стоящий на реке Янцзы город Ичан, который все еще обороняли китайские войска. Оказаться сбитым здесь, даже если бы мне удалось не разбиться при падении, означало обречь себя на мучительную смерть от рук солдат Чан Кайши. Но медлить с атакой было нельзя. Ведь я был воспитан в традициях самураев, и не думал ни о чем ином, кроме нанесения урона противнику.

Я приблизился сзади и снизу к замыкающему строй бомбардировщику, не оставшись незамеченным, судя по развернувшимся в мою сторону пулеметам, расположенным у него в хвосте. Стрелку противника не удалось попасть, и я, подобравшись как можно ближе к вражескому самолету, открыл огонь по его левому двигателю. Пролетев мимо и набрав высоту, я заметил шлейф дыма, потянувшийся за двигателем, над которым я так усердно потрудился. Бомбардировщик покинул строй и начал терять высоту, а я тем временем, развернувшись, бросил свой истребитель в пике, чтобы завершить начатое. Но воспользоваться своим преимуществом мне так и не удалось. Едва я двинул вперед ручку управления, чтобы войти в пике, мне пришло в голову, что Ичан находится по меньшей мере в 150 милях от Ханькоу. Преследовать бомбардировщик означало потратить необходимое для возвращения на базу горючее, и тогда мне пришлось бы совершить вынужденную посадку на вражеской территории.

Существует разница между риском вступить в бой с превосходящими силами противника и риском впустую потерять жизнь и самолет. Продолжать атаку значило обречь себя на самоубийство, а сейчас столь радикального шага от меня не требовалось. Я повернул домой. Мне неизвестно, дотянул ли русский бомбардировщик до своего аэродрома, но даже если он и разбился, то произошло это среди своих.

Трудно описать открывшиеся моему взору по возвращении на базу ужасные разрушения, произведенные всего лишь двенадцатью вражескими бомбардировщиками. Почти все наши самолеты были уничтожены или повреждены. Командир базы потерял левую руку, несколько его заместителей, пилотов и авиатехников погибли или получили серьезные ранения.

Я забыл о своих ранах, пыл погони и мое возбужденное состояние в бою заставили боль на время утихнуть. Я отошел на несколько шагов от самолета и рухнул на землю.

Раны заживали медленно. Через неделю, все еще находясь в госпитале, я получил от Хацуо письмо с новостями не менее убийственными, чем налет на наш аэродром.

«Прости, что я вынуждена писать письмо со столь печальным для тебя известием. 3 октября моя дорогая подруга Микико погибла в автомобильной катастрофе. Я не нахожу слов. Мне очень больно, и я не могу в это поверить. Почему Бог так несправедлив? Почему, почему такой прекрасный человек, как Микико, должен был умереть всего в шестнадцать лет, да еще не по своей вине? Я презираю себя за то, что должна сообщать об этом тебе, сражающемуся с врагом летчику. Но больше это сделать некому…»

В конверте находилось запечатанное письмо от матери Микико, которая писала:

«Бедная Микико каждый день вспоминала вас в беседах с нами и Хацуо-сан и с волнением ждала вашего ответа на письмо, переданное через Хацуо. Но ваше замечательное письмо пришло лишь в день похорон Микико. Как бы я была счастлива, если бы она смогла прочитать это письмо! Она была прекрасной дочерью, доброй, умной, настоящим ангелом.

Возможно, поэтому Всевышний и призвал ее к себе так рано. Я не знаю. Я все время плачу. Думаю, вам будет приятно узнать, что ваше письмо положили в ее гроб, и оно отправится с нею на небеса. Примите нашу с мужем глубочайшую благодарность за ваше письмо. Мы молимся Богу, чтобы дух Микико оберегал вас в небе от вражеских пуль».

Я не знал, что и думать. Меня ошеломило это письмо. Пролежав несколько часов на койке, уставившись в потолок, я написал длинное письмо матери Микико с выражением своих соболезнований. В конверт я вложил немного денег с тем, чтобы, согласно древнему обычаю, родственники оставили их на ее могиле в качестве пожертвования.

Несколько дней я ужасно тосковал по дому, мечтая увидеть своих мать, братьев и сестер.

Ждать возвращения в Японию мне долго не пришлось. Два дня спустя поступил приказ о замене личного состава, согласно которому меня направляли для дальнейшего прохождения службы в Омуру, где находилась ближайшая от моей родной деревни авиабаза. Мой отъезд вряд ли можно назвать торжественным. Ведающий личным составом капитан с каменным лицом предупредил меня:

– По соображениям безопасности по возвращении в Японию вам запрещено рассказывать кому-либо о произошедшей здесь катастрофе. Вам понятно?

– Так точно. По соображениям безопасности по возвращении в Японию мне запрещено рассказывать о произошедшей катастрофе, – отчеканил я. Затем отдал честь и направился к стоящему на летном поле транспортному самолету, который должен был доставить меня домой.

Глава 6

В мрачном настроении возвращался я на базу в Омуре. Разрушительный налет, гибель многих близких друзей, смерть Микико и мои раны – все это ввергало меня в крайнее уныние. Более того, несмотря на близость базы к моему дому, мне было запрещено видеться с близкими до полного выздоровления.

Я с опаской ожидал своей первой встречи с командиром базы в Омуре. После моего назначения сюда в прошлом году его презрение и недружелюбное отношение к новичкам я болезненно ощущал на себе и чувствовал к нему острую неприязнь. К моему удивлению, лицо командира расплылось в улыбке, когда я, щелкнув каблуками, застыл по стойке «смирно» перед его столом. Он несколько секунд разглядывал мою форму, мое лицо, а затем заглянул в глаза. Он буквально сиял! Я не знал, но известие о моей атаке в одиночку против двенадцати русских бомбардировщиков достигло Японии раньше меня. Я перестал быть достойным презрения новичком, которым можно помыкать. Командир сообщил, что я могу спокойно отдыхать, поскольку в настоящее время от меня не станут требовать выполнения особых заданий. Подобный поворот событий ошеломил меня, простым летчикам не было положено рассчитывать на такое обращение.

В столовой мне стало ясно, что молва о моих полетах в Китае, где в качестве «пикантных» подробностей фигурировали сбитый мной вражеский самолет и атака против русских бомбардировщиков, сделали меня героем среди летчиков, проходивших боевую подготовку на базе. Я испытывал странное и вместе с тем восхитительное чувство, когда эти люди столпились вокруг меня в ожидании рассказа о войне в воздухе.

Целую неделю, имея возможность отсыпаться, я отдыхал и наблюдал за учебными полетами. Вскоре я получил письмо от девушки, чье имя – Фудзико Ниори – было мне незнакомо. Она писала:

«Я сестра Микико и, пользуясь представившейся мне возможностью, хочу от всего сердца поблагодарить вас за ваше письмо моей матери и за добрые слова о моей сестре. Ваше письмо, подобно лучу света, рассеяло мрак пережитого нами горя, вызванного смертью Микико. Мне не стыдно сообщить вам, что все мы рыдали от того, что нам пришлось потерять Микико, которая была самой лучшей.

Должна признаться, что до получения вашего письма я заблуждалась, полагая, что летчиков интересуют лишь сражения и теплые чувства им неведомы. Ваше письмо убедило меня в обратном. Если позволите, я бы хотела стать вашим другом вместо сестры. Я была бы счастлива получить ваш ответ на это письмо».

В конверте находилась фотография Фудзико. Я тут же написал ответ, рассказав, что получил легкое ранение в Китае и сейчас нахожусь в Японии, где завершаю лечение. Я сообщил, что доктора считают, что я скоро снова смогу летать и, как только поправлюсь, надеюсь с ней увидеться.

Всего через несколько дней я получил от нее второе письмо. Фудзико подробно рассказывала о своей жизни и описывала происходящее в ее родном городе Токусиме на острове Сикоку. Весь следующий месяц, не будучи особо занятым на базе в Омуре, я писал письма Фудзико и перечитывал приходящие от нее ответы. Ее письма были очень хорошо написаны, и меня разбирало любопытство, не вносит ли ее мать поправки в черновики, как это часто делалось!

В ноябре 1939 года я получил первую за год увольнительную на сутки для посещения своей семьи. Раны мои давно зажили, и мне не терпелось попасть домой. Поездка на поезде должна была занять менее часа. Я знал, что сезон сбора урожая риса закончился. С приближением зимы рисовые плантации опустели, но после унылого пейзажа континентального Китая моя родная провинция казалась мне цветущим садом. Я любовался окутанными облаками вершинами гор, густой, сочной зеленью растущих на их склонах лесов и сверкающими в лучах полуденного солнца горными речушками.

Я не поверил своим глазам, направившись по дороге к нашему старому домику. Огромная толпа собралась перед ним, и, увидев меня на дороге, люди бросились ко мне навстречу с громкими криками приветствий. Я опешил, увидев свою мать в сопровождении такой важной особы, как деревенский староста. Не только этот достойный господин лично поприветствовал меня, но и все остальные члены местного совета обменялись со мной рукопожатиями.

Староста громким голосом объявил:

– Добро пожаловать домой, Сабуро, наш герой!

Я покраснел от этих слов. Я не мог и мечтать, что нечто подобное когда-нибудь произойдет. Запинаясь от волнения, я попытался объяснить старосте, что я вовсе не герой, а всего лишь летчик, сбивший один русский истребитель.

– Ну-ну, – прервал он меня, – будет тебе отнекиваться. Скромность украшает человека, но нам известно, что ты получил от императора серебряные часы за успехи в летной школе и тебя считают одним из самых многообещающих летчиков нашей страны!

Я не мог вымолвить ни слова. В памяти всплыли события пятилетней давности, когда я – позор своей семьи и деревни – плелся по этой же дороге, а мои друзья и знакомые от стыда отводили глаза. Знали бы все эти люди, каким беспомощным я оказался в кабине своего самолета в первом бою. Или как капитан онемел от ярости из-за моего поведения. А теперь… все это! Чувства переполняли меня.

Вскоре в небольшом дворе нашего дома началось нечто вроде торжественного приема. Было вдоволь еды и много рисовой водки. Я все еще был смущен и обескуражен столь неожиданным приемом, но мать, отведя меня в сторону, прошептала:

– Они все были так добры к нам, всю эту еду они принесли сюда, чтобы отметить твой приезд домой! Не хмурься и не грусти, отблагодари всех своим достойным поведением.

Все присутствующие приставали ко мне с расспросами о случившемся в Китае и наперебой требовали от меня подробностей о схватке с русским истребителем и атаке строя русских бомбардировщиков. Странно было слышать, как эти пожилые и весьма уважаемые люди выражали свое восхищение тем, что я сделал. Но самым восхитительным было видеть сияющие глаза моей матери, переполняемой гордостью за своего сына. Остальные члены семьи, мои нарядно одетые братья и сестры, сидели и счастливо улыбались, наблюдая за происходящим. Времени на разговор с матерью у меня почти не осталось, праздник продлился до поздней ночи.

После ухода гостей я вскоре с горечью осознал, что моя семья страдает от нищеты точно так же, как и до моего отъезда на службу во флоте. Мать постаралась утешить меня, заверив, что вся деревня помогала ей, а людей добрее наших соседей не сыскать в целом свете.

Находясь в Китае, я отсылал большую часть своего жалованья домой. Там мне деньги были почти не нужны. Я никогда не пил и тем более не развлекался с женщинами. И то и другое считалось пороком для боевого летчика, а я не хотел слышать никакой критики в свой адрес.

– Сабуро, – заявила мне мать, – мы благодарны тебе за то, что ты помогал нам, присылая большую часть заработанных тобой денег. Но теперь я хочу, чтобы ты перестал это делать. Тебе они самому понадобятся. Пришло время подумать о себе и начать откладывать деньги на свадьбу.

Я с жаром запротестовал. Мне удалось скопить изрядную сумму, и женитьба в ближайшие годы не входила в мои планы. Я вдруг вспомнил о Фудзико, с которой ежедневно переписывался. И тут мне пришло в голову, что если бы вместо ухода добровольцем на флот, где я стал летчиком, я остался бы в своей деревне, то занимаемое семьей Фудзико положение не позволило бы ей даже говорить со мной!

По возвращении в Омуру мне было снова позволено летать, и я приступил к интенсивным тренировочным полетам, чтобы вернуть себе навыки управления истребителем. В начале января 1940 года на доске объявлений я обнаружил свое имя в приказе, уведомлявшем, что меня вместе с несколькими другими летчиками отобрали для выполнения назначенного на 11 февраля, в День независимости нашей страны, показательного полета над крупным промышленным центром Осакой.

Я поспешил письмом сообщить об этом полете Фудзико. В своем ответном послании она спрашивала, где мы остановимся в Осаке, поскольку «мои родители и я хотели бы встретиться с вами в Осаке в этот день». Приезд семьи! Мне действительно оказывали огромную честь, ибо поездка из Токусимы в Осаку занимала целый день.

Мы легко справились с показательным полетом. С высоты Япония, с ее ухоженными садами, парками и четкими квадратами рисовых полей, выглядела очень красивой. Пролетая парадным строем, я видел образованное рядами стоящих школьников слово «Банзай!». Днем, после завершения полета, мы поселились в отведенных для нас номерах одной из гостиниц Осаки.

Едва я успел побриться и переодеться в парадную форму, как один из летчиков промчался через фойе и заорал: «Сакаи! Поторопись! Твоя невеста ждет тебя внизу!» Все расхохотались и зааплодировали, а я покраснел и поспешил уйти.

Фудзико Ниори выглядела потрясающе. Я остановился на лестнице и, затаив дыхание, смотрел на нее. На ней было красивое кимоно, она вместе с родителями ждала меня на галерее. Не в состоянии отвести от нее глаз, я что-то пробормотал и поклонился.

Вечером семья Ниори пригласила меня на ужин в один из фешенебельных ресторанов в центре Осаки. Мне еще не приходилось бывать в таких ресторанах.

Родители Фудзико очень любезно обходились со мной и изо всех сил старались не доставлять мне неудобств. Но я не мог отделаться от смущения, ибо нам всем было ясно, что они присматриваются ко мне, как к потенциальному жениху для своей дочери. Еще больше я терзался от того, что семья Ниори принадлежала к числу самых знатных в Японии и вела свое происхождение от знаменитого клана самураев, а отец Фудзико добился звания профессора колледжа. За ужином я отказался от рисовой водки, предложенной мне господином Ниори. Он улыбался и продолжал предлагать мне выпить, пока я не сообщил ему, что мне как военному летчику пить не положено. Мой ответ явно понравился всей семье.

Вечер пролетел незаметно, прощаясь в гостинице, мы знали, что расстаемся надолго. Но без слов было понятно, что в качестве поклонника Фудзико моя кандидатура получила одобрение.

Вернувшись в Омуру, я возобновил свои длившиеся с рассвета до заката тренировочные полеты. Минула весна, пришло и пролетело лето. Я оставался в Омуре, томясь своей вынужденной задержкой на учебном аэродроме. От полного уныния меня спасали не перестававшие приходить от Фудзико письма, тут я был полон надежд.

Но бездействие угнетало меня все сильнее. Я получал письма от своих продолжавших летать в Китае друзей, расписывающих самыми яркими красками совершаемые ими чуть ли не каждую неделю подвиги в воздухе. Теперь почти все они стали настоящими асами, которых, благодаря их безраздельному господству в воздухе, противник стал бояться. Наконец, пришла хорошая новость с приказом о моем переводе на военно-воздушную базу в Гаосюне на острове Тайвань. Прошел год после моего возвращения из Китая, и мне не терпелось заняться настоящим делом. К этому времени Гаосюн стал главной авиабазой за пределами Японии, и перевод туда сулил боевые задания в самом скором времени.

Перед отъездом я купил себе то, о чем мечтал многие годы, – фотоаппарат «Лейка», считавшийся тогда лучшим в мире. Большинство людей, пожалуй, вряд ли сочтут покупку фотоаппарата столь уж необходимым приобретением, ибо мне пришлось выложить за него чуть ли не все свои сбережения. Но для меня «лейка» была настоящей драгоценностью. Я собирался особым образом использовать именно этот тип камеры: наши истребители, в отличие от американских, не были оборудованы автоматическими фотокамерами, а «лейка» прекрасно подходила для аэрофотосъемки из кабины.

В Гаосюне меня ожидал огромный сюрприз. На летном поле я увидел странного вида новые истребители, разительно отличавшиеся от знакомых мне «Клодов». Это были новые истребители Зеро фирмы «Мицубиси», современные и изящные. Трудно описать испытанное мной волнение при виде этих машин. Даже на земле изящество их линий поражало. У них были закрытые кабины, мощные двигатели и убирающиеся шасси. Вместо двух легких пулеметов на них были установлены два пулемета и две тяжелые 20-миллиметровые пушки.

Зеро почти в два раза превосходил «Клод» по скорости и дальности полета, о полетах на такой машине можно было только мечтать. Это был самый «послушный» из всех самолетов, на которых мне доводилось летать, достаточно было прикосновения пальцем к рычагам управления, и он слушался пилота. Нам не терпелось встретиться с противником в этом замечательном новом самолете.

Впервые опробовать новые истребители нам довелось во время оккупации французского Индокитая, осуществляя прикрытие наших сухопутных войск, занимавших ключевые пункты. Нам предстояло осуществлять 800-мильный беспосадочный перелет из Гаосюна на остров Хайнань. Это было неслыханное расстояние для истребителя, при этом большая часть полета проходила над океаном. Перелет был выполнен безупречно, и нам, привыкшим к имевшим небольшую дальность полета «Клодам», это казалось настоящим чудом.

Прикрывая осуществлявшие оккупацию Индокитая войска, мы не встречали сопротивления. За исключением небольших стычек на границе в результате плохой информированности находящихся в этом регионе французских войск, наши силы без особых трудностей занимали территорию. Оккупация, естественно, проводилась «мирными средствами» по согласованию с местными французскими властями, что предотвратило открытое военное столкновение.

Испытание наших Зеро в бою пришлось отложить до перевода обратно на базу в Ханькоу в мае 1941 года. Оказавшись вновь на Китайском театре военных действий, мы обнаружили, что летчики противника утратили вкус к борьбе. Они больше не проявляли агрессивности и не бросались стремглав в атаку, как это сделали три русских истребителя во время моего первого боевого вылета. Вражеские летчики по возможности старались избегать нас и вступали в бой только тогда, когда могли использовать преимущество захода от солнца во внезапной атаке. Их робость вынуждала нас выдвигаться все дальше в глубь территории, чтобы заставить их сражаться.

11 августа 1941 года я получил именно такое задание: вынудить противника вступить в бой. Мне предстоял 800-мильный беспосадочный перелет от Ичана до Ченту. Территория была мне знакома, мне предстояло лететь над Ичаном, где я в одиночку бросил вызов двенадцати русским бомбардировщикам.

Во время нашего проникновения вглубь мы сопровождали семь двухмоторных бомбардировщиков «Мицубиси Т-1», известных во время войны под кодовым названием «Бетти». Бомбардировщики вылетели из Ханькоу вскоре после полуночи, и мы приняли их для сопровождения над Ичаном. Ночь была очень темной, и единственным ориентиром для нас служила белеющая под нами долина реки Янцзы. Мы долетели до аэродрома в Венкяне перед рассветом и медленно кружили в воздухе, дожидаясь восхода солнца. Наконец рассвело. Самолеты противника так и не появились. Мы увидели, как самолет нашего командира сделал вираж и начал пикировать. Это было сигналом к началу атаки с бреющего полета.

Один за другим мы стали снижаться к аэродрому, на взлетных полосах которого я заметил начавшие разбег для взлета русские истребители. Авиатехники быстро бежали по летному полю к окопам.

Пролетая на небольшой высоте, я снизил скорость и пристроился к одному из идущих на взлет истребителей «И-16». Он представлял собой прекрасную мишень, и от короткой очереди моих пушек истребитель вспыхнул. Я пронесся над летным полем и резко ушел вправо, чтобы набрать высоту для нового захода. Слева и справа от меня грохотали разрывы зенитных снарядов и мелькали трассы пуль, но скорость Зеро позволила мне уйти от вражеских зенитчиков.

Остальные Зеро входили в пике и с бреющего полета вели обстрел взлетных полос. Несколько русских истребителей горели, другие получили серьезные повреждения. Я вышел из пике и поймал в прицел еще один самолет. Новая короткая очередь пушек, и внизу вспыхнул еще один огненный шар.

Вскоре нам стало не во что стрелять. Наша атака уничтожила все вражеские самолеты, ни один из которых даже не смог взлететь. Большинство либо горели, либо взорвались. Вернувшись на высоту 7000 футов, мы увидели, как пылают ангары и другие строения, подвергшиеся бомбардировке. Работа была выполнена превосходно. Разочарованные отсутствием сопротивления в воздухе, мы продолжали кружить в надежде, что поднимавшийся в небо дым привлечет внимание самолетов противника.

Три Зеро внезапно покинули строй и устремились к земле. Далеко под собой я заметил ярко окрашенный биплан, летящий на бреющем полете над землей. В одно мгновение три истребителя «набросились» на вражеский самолет, открыв из пушек и пулеметов огонь, от которого пилот противника мастерски уклонялся, бросая свой тихоходный, но верткий самолет то вправо, то влево. Все три истребителя с ревом пронеслись мимо оставшегося невредимым биплана.

Теперь пришла моя очередь, и я, поймав биплан в свой прицел, нажал на спуск. Он, сделав двойной переворот, так резко ускользнул влево, что даже на скоростном Зеро за ним было трудно угнаться. Еще один Зеро присоединился к этой схватке, и мы впятером отчаянно кружились в воздухе, стараясь поймать в прицел ускользающего противника. Пилот самолета оказался настоящим мастером. Его биплан, словно привидение, совершая самые замысловатые фигуры, резко переворачивался, снижался и петлял. Нам никак не удавалось подловить его для мощного залпа.

Вскоре мы оказались неподалеку от вершины небольшой горы к западу от Ченту. У пилота биплана не оставалось иного выбора, как перелететь через гору, совершив набор высоты. Это стало его ошибкой, той фатальной ошибкой, на которую пилот не имеет права. Брюхо самолета мелькнуло в моем прицеле, и снаряды, разорвав обшивку, попали в кабину. Биплан вошел в штопор, а другой Зеро впустую тратил боеприпасы, открыв огонь, по машине с мертвым пилотом за штурвалом. Биплан рухнул на гору и взорвался.

Это был мой второй сбитый самолет и первый сбитый на Зеро.

Этот бой стал нашим последним боем на театре военных действий в Китае. Вскоре мы перебазировались в Юнчен, небольшой городок, находящийся вверх по течению Желтой реки. За несколько недель патрулирования воздушного пространства нам так и не пришлось встретиться ни с одним самолетом противника.

В начале сентября все летчики военно-морской авиации получили указание вернуться в Ханькоу, где нас ждало неожиданное появление вице-адмирала Айкити Катагари, командующего военно-воздушными силами флота в Китае. Адмирал сообщил о нашем переводе назад на Тайвань, где нам, по его словам, предстояло «выполнять самые ответственные задачи». Какие именно задачи нам предстоит выполнять, адмирал не уточнил, но все мы и так понимали, что большая война с великими державами Запада неминуема.

В сентябре мы снова оказались на Тайване. Сто пятьдесят летчиков-истребителей и такое же количество членов экипажей бомбардировщиков перебазировались с авиабазы в Гаосюне в Тайнань, где из нас была сформирована новая авиагруппа «Тайнань»[1].

Весь Тихий океан должен был вот-вот запылать.

Глава 7

2 декабря вице-адмирал Фусидзо Цукахара, командующий 11-м флотом, выслал первые самолеты-разведчики на Филиппины. 4 и 5 декабря они вновь отправились туда для фотографирования аэродромов в Кларк-Филд и Айба-Филд, а также других основных объектов рядом с Манилой. На фотографиях аэродрома в Кларк-Филд были отчетливо видны тридцать два бомбардировщика «B-17», три средних и семьдесят один легкий самолет. По оценкам разведки флота, на острове Лусон находилось около трехсот боевых самолетов различных типов, но количество самолетов на Филиппинах, как нам впоследствии удалось выяснить, оказалось в два раза больше.

Разведку вели не только наши самолеты. Несколько раз американские самолеты «каталина» были замечены над Тайванем. Эти двухмоторные «летающие лодки» появлялись в облачные дни и, медленно пролетая на высоте 1500 футов, делали снимки наших наземных объектов и самолетов.

У американцев были замечательные летчики. Их неповоротливые, тихоходные машины должны были оказаться легкой добычей, но нам ни разу не удалось перехватить ни одного самолета. Стоило зареветь сиренам воздушной тревоги, и десятки наших пилотов взмывали в воздух, но «каталинам» неизменно удавалось скрываться в густых облаках и ускользать, даже не получив повреждений. Сделанные ими с такой небольшой высоты снимки наверняка дали американцам все интересующие их сведения о наших авиационных подразделениях.

В Тайнане в составе новой флотилии у нас начался новый период напряженных тренировочных полетов. Всем пилотам было запрещено покидать места дислокации. С рассвета до поздней ночи, семь дней в неделю и в любую погоду мы оттачивали свое мастерство, отрабатывая различные приемы.

Первоначальный план нападения на Филиппины предполагал использование трех небольших авианосцев для доставки наших самолетов к занятым противником островам. Этими кораблями были: «Рюдзё» водоизмещением 11 700 тонн, «Дзуйхо» водоизмещением 13 900 тонн, переоборудованный из плавучей базы подводных лодок, и переоборудованный из торгового судна «Тайхо» водоизмещением 20 000 тонн. Теоретически три авианесущих корабля могли вместить в общей сложности девяносто истребителей, но фактически количество способных действовать с них самолетов составляло порядка пятидесяти машин, но даже это количество уменьшалось вдвое в плохую погоду. Цукахара пришел к заключению о бесполезности этих трех судов для выполнения поставленной задачи.

Но если бы наши Зеро смогли летать на Филиппины прямо с Тайваня и без посадки возвращаться назад, то необходимость в использовании авианосцев отпадала. Заместители адмирала испытывали серьезные сомнения, что одномоторный истребитель окажется способен успешно выполнить задачу при такой дальности полета. Кларк-Филд находился на расстоянии 450 миль от нашей базы, а Николс-Филд – еще один крупный объект рядом с Манилой – был расположен в 500 милях от Тайнаня. При наличии хороших погодных условий, с запасом топлива для воздушного боя и резервным запасом топлива нам требовалось пролететь без посадки примерно 1000–1200 миль. Истребители никогда еще не выполняли подобных боевых задач, и среди летчиков кипели ожесточенные споры, окажется ли Зеро способен ее выполнить. Существовал лишь один способ проверить это.

С этих пор мы днем и ночью выполняли полеты, стараясь увеличить их дальность. Без учета номинальной дальности полета максимальная продолжительность нахождения Зеро в воздухе, благодаря его конструктивным особенностям, должна была составлять шесть-семь часов. Нам удалось довести это время до десяти – двенадцати часов и совершать полеты такой продолжительности в составе крупных авиационных соединений. Я лично добился рекордно низкого расхода топлива, составлявшего менее 17 галлонов в час. Нашим летчикам удалось в среднем сократить расход топлива с 35 до 18 галлонов в час. Запас топлива Зеро составлял 182 галлона.

В целях экономии топлива мы летали с крейсерской скоростью всего 115 узлов на высоте 12 000 футов. На полной мощности Зеро способен развивать скорость 275 узлов, а в отдельных случаях при форсаже максимальная скорость может достигать 300 узлов. В наших дальних полетах мы снижали число оборотов двигателя до 1700–1850 в минуту и уменьшали подачу воздуха через воздушный клапан. Это давало нам возможность уменьшить мощность и скорость до абсолютного минимума, хотя и существовал постоянный риск того, что двигатель заглохнет.

Но этот новый способ значительно увеличивал дальность полета Зеро, и наш командир доложил об этом адмиралу Цукахаре, который в своих планах отказался от использования трех авианосцев. Два из них вернулись в Японию, а один отплыл на помощь нашим войскам в Палау. В результате 11-й флот стал флотом без кораблей.

Нас, естественно, сильно интересовало, какое сопротивление нам окажут американцы. Мы были мало знакомы с типами самолетов и тактикой действий американских пилотов, мы могли лишь предполагать, что они окажутся намного более опасными противниками, чем те летчики, с которыми нам пришлось сражаться в Китае.

Ни один из нас не ставил под сомнение правильность решения о начале войны. Ведь мы были всего лишь унтер-офицерами, прошедшими суровую школу и привыкшими беспрекословно подчиняться приказам. Когда нам приказывали лететь и сражаться, мы не задавали вопросов.

В два часа ночи 8 декабря 1941 года дневальный по казарме разбудил пилотов нашей группы. Наступил день «Икс» – так мы называли день начала войны. Летчики молча натягивали на себя комбинезоны и небольшими группами покидали казарму. Ночь была ясной и безлунной, от горизонта до горизонта небо было усеяно сверкающими звездами. Царила мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом гравия под нашими ногами и тихими голосами летчиков, спешивших к взлетной полосе. Капитан Масахиса Сайто, наш командир, сообщил, что взлет намечен на 4.00, и провел краткий инструктаж по уточнению задач каждого звена при атаке американских аэродромов на Филиппинах. Теперь нам оставалось только ждать. Мы расселись у своих самолетов на взлетной полосе, и дневальные принесли нам завтрак.

Около трех часов утра над аэродромом появилась дымка, что случается довольно редко в субтропических широтах. К четырем часам она превратилась в густой туман, в результате чего видимость сократилась всего до 5 ярдов. Из громкоговорителей на вышке управления донеслось: «Взлет откладывается на неопределенное время». Стало светать, и наше возбуждение возрастало. Мы смотрели на часы, проклиная туман. Так прошло три часа, но туман не рассеивался. Он лишь становился гуще.

Внезапно громкоговорители прохрипели: «Внимание! Прослушайте важное сообщение!» Летчики, смолкнув, насторожились. «Сегодня в шесть часов утра японские силы успешно нанесли внезапный сокрушительный удар по американским войскам, находящимся на Гавайских островах».

Нарастающий гул, превратившийся в крик, разорвал тишину. Летчики пускались в пляс и хлопали друг друга по спине, но в их воплях слышалось не только торжество. Многие давали выход накопившейся злости, вызванной вынужденным бездействием на земле в то время, когда другие наши самолеты громили врага.

В результате нападение на Гавайи возникал фактор, который теперь было необходимо учитывать. Американцы оказались предупреждены о наших планах и вряд ли стали бы дожидаться нас, не приведя свои силы на Филиппинах в боевую готовность. Стало совсем светло, и напряжение достигло предела. Туман нарушил все наши планы, хуже того, он давал возможность американцам поднять с острова Лусон свои бомбардировщики и успеть нанести удар по нашим самолетам на земле, как только туман рассеется. Наши зенитчики заняли свои позиции, и каждый напряженно вслушивался в ожидании гула вражеских бомбардировщиков.

Произошло чудо – налета не последовало! В девять часов утра туман начал рассеиваться, и долгожданный голос из громкоговорителей сообщил, что вылет состоится через час. Все летчики-истребители и экипажи бомбардировщиков, не дожидаясь приказа, забрались в кабины своих самолетов.

Ровно в десять утра сигнальные ракеты мелькнули в остатках пелены тумана. Один за другим бомбардировщики начали разгон по длинной взлетной полосе. Один, два, три… и вот уже шесть машин взмыли в воздух и стали набирать высоту. Седьмой самолет мчался по взлетной полосе, ему оставалось всего 1200 футов до точки отрыва, и в этот момент у него сломалась правая стойка шасси. С диким скрежетом самолет на брюхе закрутился по земле, весь фюзеляж был объят пламенем. В ослепительных языках пламени мы увидели, как члены экипажа, выбравшись из люков, прыгают на землю и стремглав бегут от самолета. В следующую секунду от оглушительного взрыва находившихся на борту бомб земля заходила ходуном. В живых не осталось ни одного члена экипажа.

Через несколько секунд ремонтная бригада была уже на взлетной полосе и стала растаскивать куски искореженного металла. Десятки людей, не теряя драгоценного времени, засыпали землей дымящуюся воронку. Менее чем через пятнадцать минут был дал сигнал к взлету следующего бомбардировщика. К 10.45 все самолеты – пятьдесят три бомбардировщика и сорок пять истребителей – находились в воздухе.

Истребители разбились на две группы, одна из них сопровождала бомбардировщики, а вторая выдвинулась вперед для встречи истребителей-перехватчиков противника, которые, как все мы полагали, после нашей длительной задержки должны были ожидать нас в большом количестве. Я летел в головной группе, наш строй набрал высоту 19 000 футов.

Вскоре, миновав южный мыс Тайваня, я заметил девять бомбардировщиков, летящих боевым порядком в направлении острова, по всей вероятности, это были силы противника, высланные для атаки наших аэродромов. Девять пилотов, в том числе и я, перед взлетом получили инструкцию вступать в бой с любым самолетом противника, обнаруженным по пути к Лусону, остальные наши самолеты должны были продолжать свой путь. Мы покинули строй и ринулись вниз к бомбардировщикам. Через считаные секунды я оказался в удобной для стрельбы позиции и пошел на сближение с головным бомбардировщиком. Я уже прикоснулся к гашетке, и тут до меня дошло, что это самолеты японских сухопутных сил! Я покачал крыльями своего истребителя, подавая сигнал остальным не открывать огонь. Хороши были бы эти идиоты в бомбардировщиках! Командование сухопутных сил в этом районе не удосужилось согласовать полеты своих самолетов с военно-морским флотом, и эти кретины совершали обычный тренировочный полет.

Мы догнали наш строй над островами Батан, лежащими на полпути между Тайванем и Лусоном. На эти острова вскоре высадились наши десантные части, получившие указание обеспечить пристанище тем самолетам, которым придется совершить вынужденную посадку на обратном пути с Филиппин. Замечу, что ни один самолет так и не совершил там вынужденной посадки. Вскоре в поле нашего зрения оказались Филиппинские острова, выглядевшие темно-зелеными пятнами на фоне голубого океана. Под нами промелькнула береговая линия, живописная и мирная, в воздухе не было ни одного самолета. Вскоре мы снова оказались над Китайским морем.

В 1.35 дня мы пересекли береговую черту, покинув Китайское море, и направились к Кларк-Филд. В открывшуюся нашим взорам картину было трудно поверить. Вместо столкновения с армадой атакующих нас американских истребителей мы увидели внизу шестьдесят вражеских истребителей и бомбардировщиков, стоявших стройными рядами на взлетных полосах. Они напоминали собой сбившихся в кучу уток: американцы даже не предприняли попытки в целях безопасности рассредоточить свои находящиеся на земле самолеты. Мы не верили своим глазам. С момента нападения на Пёрл-Харбор прошло пять часов, они наверняка получили сообщение о нем и должны были ждать нашей атаки на этот стратегически важный аэродром!

Мы все еще не могли поверить, что американцы не подняли в воздух истребители против нас. Наконец, покружив нескольких минут над аэродромом, я заметил находящихся ниже нас пять американских истребителей на высоте примерно 15 000 футов. Все наши самолеты незамедлительно сбросили внешние топливные баки и привели в готовность свое вооружение.

Но самолеты противника не стали атаковать и продолжали держаться на своей высоте. Это выглядело нелепо: американцы кругами летали на высоте 15 000 футов, а мы кружили над ними. У нас был приказ не атаковать, пока на место не прибудут главные силы наших бомбардировщиков.

В 1.45 дня двадцать семь наших бомбардировщиков под прикрытием истребителей приблизились с севера и сразу начали заход на цели. Атака была выполнена безупречно. Бомбы длинными цепочками сыпались из бомболюков и устремлялись вниз к целям, досконально изученным нашими летчиками. Точность попадания поражала, такой точности бомбометания, пожалуй, я за все время войны больше никогда не наблюдал. Казалось, что авиабаза целиком взлетела на воздух от взрывов. Остатки самолетов, ангаров и других наземных сооружений разлетались в разные стороны. Бушевало пламя, клубы дыма тянулись вверх.

Выполнив свою задачу, бомбардировщики развернулись и полетели обратно. Минут десять мы сопровождали их, а затем вернулись к Кларк-Филд. Американская база представляла собой охваченные огнем дымящиеся руины. Мы снизились до 13 000 футов и, по-прежнему не встречая сопротивления, получили приказ приступить к атаке с бреющего полета.

Я толкнул ручку управления вперед и вошел в крутое пике, два моих ведомых следовали за мной, словно привязанные невидимыми нитями. В качестве мишени я выбрал два неповрежденных самолета «B-17», стоявшие на взлетной полосе, и три наших самолета открыли ураганный огонь по огромным бомбардировщикам. Пронесшись низко над землей, мы резко набрали высоту, выходя из пикирования.

Пять истребителей противника атаковали нас. Ими оказались самолеты «P-40», первые американские самолеты, с которыми мне пришлось столкнуться.

Рванув ручку управления и нажав педаль руля поворота, я резко ушел влево, затем, рванув на себя ручку, взмыл вверх. Этим маневром мне удалось избежать атаки, и пять самолетов противника, сделав резкий разворот, разлетелись в разные стороны. Четыре из них набрали высоту и скрылись в густых клубах черного дыма, поднимавшегося над летным полем.

Пятый самолет ушел по спирали влево, и тем самым совершил ошибку. Останься он вместе с остальными, ему бы под прикрытием дыма удалось уйти. Не теряя времени, я развернулся и приблизился к «P-40» снизу, американец, совершив переворот через крыло, начал делать петлю. Брюхо самолета мелькнуло в моем прицеле на расстоянии 200 ярдов. Я прибавил газу и, пока «P-40» предпринимал отчаянную попытку повернуть и уйти, сократил расстояние до 50 ярдов. Конец его был близок, короткая очередь моих пулеметов и пушек попала в кабину, сорвав с нее фонарь. Истребитель, казалось, споткнулся в воздухе, а затем, качнув носом, понесся к земле.

Это была моя третья победа и первый американский самолет, сбитый на Филиппинах.

Самолеты противника мне больше не попадались, но другие наши летчики обнаружили еще одну группу самолетов. Вечером, по возвращении в Тайнань, прозвучали доклады о девяти сбитых и тридцати пяти уничтоженных на земле самолетах. Огнем противовоздушной обороны Кларк-Филд был сбит один Зеро, а четыре других разбились во время обратного полета. Но ни один наш самолет не был сбит самолетами противника.

Глава 8

На второй день войны – 9 декабря – нам пришлось вести битву со страшным ливнем, который чуть было не нанес нашим авиационным подразделениям серьезный урон. Ранним утром мы вылетели к Лусону. Погода была такой плохой, что бомбардировщикам пришлось остаться на земле. На Филиппинах, как и на Тайване, бушевал шторм, и к концу дня нам удалось уничтожить всего несколько находящихся на земле самолетов.

Проливной дождь «сломал» большой строй истребителей во время обратного полета. Такого ливня, чьи струи буквально хлестали по легким истребителям, мне еще не приходилось видеть. Густая облачность прижимала нас к поверхности океана. В конце концов мы были вынуждены разбиться на тройки, и каждому звену приходилось заботиться только о собственной безопасности.

С высоты 15–20 ярдов океан, над поверхностью которого висела сплошная белая пелена поднимаемых ураганным ветром брызг, представлял собой страшное зрелище. Иного выбора, кроме как лететь на такой малой высоте, у меня не было, оба моих ведомых отчаянно «цеплялись» за мой хвост, стараясь не потерять меня из виду. В течение четырех часов мы пробивались к северу, стрелка указателя уровня топлива опускалась все ниже и ниже. Наконец, после показавшихся нам бесконечностью часов, сквозь тучи мелькнула южная оконечность Тайваня. Мы кружили в хлещущих потоках воды, пока не нашли базу армейской авиации неподалеку от побережья и, почти истратив топливо, приземлились на размытую дождем полосу. Тридцать других истребителей опередили меня, а позднее в тот вечер мы узнали, что три истребителя совершили вынужденную посадку на небольшом островке неподалеку от базы армейской авиации. Но никто из летчиков не погиб.

В тот вечер впервые за три месяца после перевода на Тайвань нам удалось по-настоящему отдохнуть. Захудалая гостиница в деревушке с горячими источниками показалась мне настоящим раем, когда, приняв ванну, я надолго завалился спать.

Третий день войны надолго запомнится мне, поскольку 10 декабря я сбил свой первый «B-17», оказавшийся также первой «Летающей крепостью», потерянной американцами в войне. После войны мне удалось выяснить, что именно этот самолет пилотировал капитан Колин П. Келли, ставший в Америке героем.

Вылет на Лусон был отложен до десяти часов утра, поскольку истребителям сначала пришлось вернуться в Тайнань для перегруппировки, пополнения боезапаса и получения новых приказов. Двадцать семь истребителей в боевом порядке вылетели из Тайнаня. Над Кларк-Филд мы не обнаружили ни одной цели. Тридцать минут мы кружили над сгоревшей американской авиабазой, но не видели ни на земле, ни в воздухе ни одного самолета.

Наша группа повернула к северу для прикрытия с воздуха конвоя японских судов, доставлявших войска для высадки на Виган. Боевое охранение четырех транспортов несли шесть эсминцев и один легкий крейсер типа «Нагара» водоизмещением 4000 тонн. В американских отчетах, основанных на докладах выживших членов экипажа самолета капитана Келли, число кораблей было сильно преувеличено. По сведениям американцев, в состав наших сил входили линкор «Харуна» водоизмещением 29 000 тонн, шесть крейсеров, десять эсминцев и от пятнадцати до двадцати транспортных судов.

Минут двадцать пять мы осуществляли прикрытие транспортов на высоте 18 000 футов, и тут я заметил огромные расходящиеся круги на воде рядом с кораблями. Мы находились слишком высоко, чтобы заметить взметнувшиеся столбы воды от взрывов, но круги были отчетливо видны. Повторный взгляд позволил убедиться, что ни одно из судов не пострадало, хотя американцы утверждали, будто бы прямое попадание бомбы и два взрыва в непосредственной близости от корабля повредили несуществующий линкор, оставшийся дымиться с вытекающим из пробоин топливом.

Мне и моим товарищам было горько сознавать, что противник смог атаковать, несмотря на прикрытие наших Зеро. Мы даже не заметили бомбардировщиков! Ерзая от смущения в кабине, я через несколько секунд увидел один летящий в 6000 футах над нами «B-17», направлявшийся к югу. Я привлек внимание других пилотов к летящему в одиночку бомбардировщику, и мы занялись поиском других самолетов, которые по нашему убеждению участвовали в атаке. Нам не приходилось слышать, чтобы бомбардировщики не имели прикрытия в бою, в особенности действуя в районе, где несли боевое дежурство десятки истребителей противника. Казалось невероятным, что «B-17» в одиночку отважился атаковать, оказавшись в гуще наших самолетов. Пилоту не откажешь в мужестве.

Мы получили от нашего командира сигнал начать преследование, и все, кроме трех истребителей, оставшихся прикрывать транспорты, бросились в погоню за пытавшимся уйти бомбардировщиком. «B-17» оказался на удивление быстрым, и лишь на полном газу нам удалось занять удобную позицию для атаки. Примерно в 50 милях к северу от Кларк-Филд мы стали маневрировать, чтобы поочередно совершать заходы для открытия огня. Внезапно три Зеро, оказавшиеся здесь непонятно откуда, пронеслись перпендикулярно курсу «B-17». По всей видимости, это были самолеты с базы в Гаосюне, ранее в этот день совершившие налет на Николс-Филд.

Бомбардировщик все еще находился вне пределов досягаемости наших пушек, когда три появившихся истребителя рассредоточились и стали совершать заходы, ведя огонь по огромному самолету. Казалось, Зеро причиняют ему не больше вреда, чем назойливые москиты, и бомбардировщик спокойно продолжал свой полет.

Семь наших истребителей присоединились к трем другим самолетам и ринулись в атаку. Десяти Зеро сразу трудно было действовать согласованно против бомбардировщика, поскольку в разреженном воздухе на большой высоте мы вполне могли не справиться с управлением и столкнуться с одним из других самолетов. Поэтому мы выстроились в длинную цепочку и поочередно один за другим совершали заходы на цель. Эти маневры отнимали много времени и раздражали меня, ибо своей очереди приходилось долго ждать. Когда каждый Зеро поочередно совершил свой заход, все мы пребывали в недоумении. Ни один снаряд, похоже, так и не попал в бомбардировщик.

Нам впервые пришлось столкнуться с «B-17», и его необычайно большие размеры заставили нас неверно выбрать необходимую для ведения огня дистанцию. К тому же мы не делали поправок на высокую скорость бомбардировщика, не обращая внимания на показания своих приборов. Во время наших атак «Летающая крепость» огрызалась огнем всех своих орудий. К счастью, меткость стрелков противника оказалась под стать нашей.

После очередного захода на цель я заметил, что мы находимся над Кларк-Филд, и пилот самолета противника наверняка мог запросить помощи американских истребителей. Нам нужно было как можно скорее уничтожить самолет, иначе мы могли оказаться в устроенной самим себе ловушке. Продолжение занимавших много времени заходов на противника сзади из пикирования казалось бесполезным. Я решил пойти на сближение для атаки прямо в хвост бомбардировщику. Большим преимуществом было то, что первые модели «B-17» не имели хвостовых орудийных установок, иначе мне бы пришлось несладко. На полном газу я подлетел к бомбардировщику сзади и пошел на сближение для открытия огня. Два других наших истребителя, наблюдавшие за мной, тоже приблизились, и крылом к крылу мы ринулись в атаку.

Пилот «Летающей крепости», меняя направление, вилял из стороны в сторону, пытаясь дать возможность стрелкам находящихся по бортам самолета орудий поймать нас в прицелы. Но вопреки всем этим отчаянным попыткам попасть в наши самолеты им не удалось. Я обогнал два других истребителя и открыл огонь. Большие куски металла отлетели от правого крыла бомбардировщика, и тонкая белая струйка брызнула из пробоины. Выглядела она так, словно самолет сбрасывал горючее, но это был дым. Я продолжал вести огонь по поврежденному месту в надежде попасть в топливные баки или вывести из строя кислородную систему. Внезапно тонкая струйка превратилась в настоящий фонтан. Пушки бомбардировщика замолчали, внутри его фюзеляжа вспыхнуло пламя. Атаковать я больше не мог, у меня закончились боеприпасы.

Я сделал вираж, предоставляя возможность находящемуся позади меня истребителю. Его пилот «вцепился» в хвост «B-17» и открыл ураганный огонь из пушек и пулеметов. Но самолету противника уже был нанесен урон, и, когда истребитель пошел на сближение, бомбардировщик, накренившись носом, понесся к земле. Бомбардировщик не болтало, и его пилот, по всей видимости, пытался дотянуть до Кларк-Филд. Я спикировал вслед за поврежденной «Летающей крепостью» и с расстояния в несколько сотен ярдов стал фотографировать своей «лейкой». Мне удалось сделать два или три снимка. На высоте 7000 футов три человека выпрыгнули из подбитого самолета. Три парашюта раскрылись, и в следующее мгновение «B-17» исчез в густой облачности.

Позднее до нас дошли сведения, что американцы резко осуждали наших летчиков за обстрел из пулеметов выпрыгнувших с парашютами членов экипажа бомбардировщика. Но это была чисто пропагандистская уловка. Рядом с бомбардировщиком, когда его покидали члены экипажа, находился лишь мой истребитель, а у меня не осталось ни единого патрона. Я «стрелял» только своим фотоаппаратом.

Никто из японских летчиков не видел, как «B-17» разбился, поэтому заслуга его уничтожения не была тогда приписана никому.

В тот вечер мужество американского пилота, предпринявшего попытку в одиночку бомбить противника, было предметом долгих дискуссий в нашей казарме. Нам еще не доводилось слышать, чтобы самолет, практически не имея шансов уцелеть в окружении такого количества истребителей противника, так рисковал ради выполнения своей задачи. Содержавшиеся в докладах уцелевших членов экипажа расхождения с нашими данными ни в коей мере не умаляли героического поведения американцев. В тот же день мы обнаружили, что крылья двух наших Зеро изрешечены пулеметными очередями, выпущенными стрелками американского бомбардировщика.

Тринадцать лет спустя после этого боя я познакомился в Токио с полковником военно-воздушных сил США Фрэнком Курцем. Он рассказал мне: «В тот день, когда был сбит Колин, я находился на вышке диспетчерского пункта Кларк-Филд. Я видел, как приближался его самолет, и вы правы, что он пытался дотянуть до аэродрома и приземлиться. Из облаков показались три парашюта, граница облачности тогда была где-то на высоте 2500 футов. Потом появились еще пять парашютов. Во всяком случае, с того места, где находился я, мне показалось, что их пять. Колин, конечно, не выбрался из этой передряги».

Глава 9

В тот вечер я обнаружил несколько пришедших из дома писем и небольшую посылку от Фудзико. Она прислала мне традиционный японский амулет, оберегающий от вражеских пуль: украшенную тысячей красных стежков ленту, которой положено обмотать живот.

Фудзико писала:

«Сегодня нам сообщили, что наша родина начала великую войну против Соединенных Штатов и Великобритании. Мы можем лишь молиться за нашу победу и вашу удачу в бою.

Несколько дней мы с Хацуо-сан подолгу стояли на углу улицы, и нам удалось упросить 998 проходящих мимо женщин сделать по одному стежку на этой ленте. Теперь на ней есть стежки, сделанные тысячей женщин. Мы хотим, чтобы вы носили ее на теле, и молимся, чтобы она защитила вас от пуль врага…»

Честно говоря, мало кто из японских летчиков верил в волшебную силу амулетов. Но я понимал, каково было Фудзико и моей двоюродной сестре долгими часами стоять на улице в зимний холод. Поэтому я обмотал ленту вокруг талии, решив, что обязан ее носить. Письмо Фудзико заставило меня призадуматься. В тот вечер я впервые размышлял о сбитых мной пилотах противника не как о находящихся в самолетах непонятных существах, а как о живых людях, таких же, как я. Странные и гнетущие чувства обуревали меня, но война есть война: не убьешь ты, убьют тебя.

Наши регулярные вылеты с Тайваня на Филиппины продолжались еще десять дней, но затем пришел приказ о переводе на авиабазу в Холо на островах Сулу, находящихся в 1200 милях от нашего аэродрома в Тайнане на полпути между островами Минданао и Борнео. 30 декабря в 9.00 вместе с двадцатью шестью другими истребителями я поднялся в воздух для 1200-мильного беспосадочного перелета к новому месту дислокации. Там нас ожидал новый приказ, и нам пришлось пролететь еще 270 миль к югу в находящийся на восточном побережье Борнео город Таракан. Наш полет не был отмечен событиями, ни один вражеский самолет не встретился нам.

Впервые противник нанес ответный удар по нашим частям в январе. Поздним вечером в один из дней действовавший в одиночку «B-17» застал врасплох всех находящихся в Таракане. Бомбы попали в казармы строительных бригад, представлявшие собой превосходную мишень для никем не замеченного бомбардировщика. По собственной глупости строители не соблюдали мер светомаскировки. При бомбежке погибли 100 человек, многие получили ранения, а несколько зданий были разрушены.

Ни один Зеро не смог подняться в воздух, поскольку аэродром в Таракане был одним из худших во всей Ост-Индии. Даже во время дневных вылетов покрытые жидкой грязью, предательски скользкие взлетно-посадочные полосы таили в себе опасность при взлете и посадке. Во время нашего прибытия два истребителя не сумели вписаться в границы взлетно-посадочной полосы и получили повреждения. Командир базы пришел в ярость и приказал пилоту 1-го класса Куниоси Танаке и мне патрулировать воздушное пространство над аэродромом в ночное время. Танака заслужил звание аса во время войны в Китае, сбив двенадцать самолетов противника; впоследствии на Тихом океане он сбил еще восемь вражеских самолетов, но после ранения был уволен в запас.

Ночные полеты были и трудны, и опасны. В то время наши Зеро еще не были приспособлены для ночных операций, и ни Танака, ни я не представляли себе, что мы сможем сделать, если начнется налет бомбардировщиков противника. На наше счастье, противник больше не беспокоил нас.

21 января из гавани Таракана вышел конвой для проведения операции по высадке войск в Баликпапане, расположенном в южной части острова Борнео. Из штаба пришел приказ силами нашей части поддержать эту операцию с воздуха, но мы были способны осуществлять всего лишь слабое прикрытие истребителями уязвимых транспортов.

Вместо, как принято считать, имевшегося у нас в первые месяцы 1942 года большого количества истребителей в нашем распоряжении было менее семидесяти самолетов на весь обширный регион ост-индских островов. А поскольку постоянно значительное число получивших в боях повреждения самолетов находились в ремонте или проходили положенный после ста пятидесяти часов полетов капитальный ремонт, мы могли вести боевые действия в среднем одновременно всего тридцатью истребителями.

В середине января на авиабазу противника в Маланге на острове Ява стали прибывать бомбардировщики «B-17», приступившие к выполнению налетов на наши силы на Филиппинах и в других местах. Эти самолеты своими действиями не давали покоя нашим кораблям на островах, но их недостаточное количество не позволило помешать успешному проведению операций.

24 января в предрассветной темноте мы еще раз стали свидетелями ярко продемонстрированной неспособности наших Зеро участвовать в ночных боях. Американские корабли осуществили нападение на японский конвой в Баликпапане и во время этой яростной и хорошо организованной атаки потопили несколько транспортов. Мы, естественно, не смогли осуществить никакого прикрытия с воздуха, и американские суда успели скрыться в открытом море. Даже в дневное время мы могли выделить для патрулирования воздушного пространства над Баликпапаном не более трех самолетов.

Весной 1942 года на нашем театре военных действий появились первые «B-17» с пулеметной турелью в хвосте. До этого времени нашим излюбленным способом атаки этих огромных самолетов было пикирование сзади со стремительным заходом на цель, когда, пролетая на большой скорости над бомбардировщиком, мы старались очередями своих пулеметов изрешетить его от хвоста до носа. Вскоре мы убедились, насколько неэффективны подобные действия против «B-17», имевшего отличную конструкцию и толстую броню. Именно осознание этого – а вовсе не дополнительное хвостовое вооружение «Летающих крепостей» – стало причиной резкого изменения тактики действий. Мы стали прибегать к лобовым атакам, направляя свои самолеты прямо на надвигающийся «B-17» и ведя пулеметный и орудийный огонь по передней части вражеского бомбардировщика. Какое-то время подобная тактика приносила свои плоды, но вскоре и от нее пришлось отказаться, поскольку пилоты «B-17» научились совершать маневры, позволявшие им не только уходить из-под обстрела, но и вести огонь по нашим самолетам из своего тяжелого вооружения. Последним и наиболее эффективным способом атаки стал полет на большой высоте над «Летающей крепостью» с последующим вертикальным пикированием, во время которого, совершая перевороты через крыло, мы вели огонь по бомбардировщику.

Днем 24 января после патрулирования над Баликпапаном Танака с двумя своими ведомыми вернулся в Таракан. Никто не был ранен, но все трое изнемогали от усталости. Танака доложил, что его звено из трех самолетов столкнулось с восемью «Летающими крепостями», шедшими двумя группами.

– Там сегодня творилось нечто невообразимое, – сообщил Танака. – Мы вовремя заметили «крепости», и я не давал им спуску, атакуя снова и снова. По меньшей мере два раза я попал. Я своими глазами видел, как пули и снаряды попадали в самолеты. Но они не падали! – Танака выглядел изможденным. – Эти проклятые бомбардировщики неуязвимы, – презрительно сплюнув, заявил он, – когда выстраиваются в оборонительный порядок.

Продолжая свой рассказ, он сообщил, что его атака все же сорвала планы противника, и много бомб упало в море, не причинив вреда. Пострадал лишь один корабль, большой нефтяной танкер был объят пламенем, когда Танака покидал Баликпапан.

На следующий день пришла моя очередь патрулировать воздушное пространство на Баликпапаном, моим ведомым был пилот 2-го класса Садао Уэхара. Наших два Зеро – вот и все, что нашлось на базе для охраны конвоя, остальные самолеты оказались нужны в других местах. Зная, что Танака заметил бомбардировщики на высоте 20 000 футов, мы медленно курсировали, описывая широкие круги на высоте 22 000 футов. С 18 000 футов Танаке не удалось быстро набрать высоту и перехватить бомбардировщики до того, как те стали сбрасывать бомбы.

Далеко под нами факелом продолжал пылать подбитый накануне танкер.

Внезапно в небе появились несколько точек, приближавшихся со стороны острова Ява. Они быстро увеличивались в размерах, и вскоре мы смогли рассмотреть две группы самолетов по четыре в каждой. «Летающие крепости» летели двумя звеньями точно так же, как и вчера, когда их заметил Танака. Замыкающее звено находилось чуть выше летящего первым и при нашем приближении, сократив расстояние, сомкнуло строй, образовав защитный порядок.

«B-17» шли примерно в полумиле подо мной. Я сделал переворот – Уэхара не отставал, «приклеившись» к кончику моего крыла, – и начал пикировать на строй бомбардировщиков. Для прицельной стрельбы дистанция была велика, но я, совершая заход, дал несколько очередей. Проносясь мимо самолетов, я увидел падающие бомбы. Мы развернулись и стали резко набирать высоту. На поверхности воды я заметил расходящиеся круги. Попаданий не было, корабли конвоя остались целы. Снова оказавшись над бомбардировщиками, совершавшими широкий разворот на 180 градусов, мы занялись поисками самолетов, чей налет мог последовать вслед за первым. Небо было чистым.

Я снова занял позицию для атаки на высоте полумили в тылу у строя бомбардировщиков. Вскоре мне предстояло стать свидетелем того, с чем столкнулся Танака. Я резко наклонил ручку управления вперед и, войдя в пике, начал вращать машину. Истребитель быстро набирал скорость. Продолжая держать рычаг в том же положении, я крутился в воздухе, ведя огонь из двух пулеметов и пушки. Все безрезультатно. «Летающие крепости» вокруг меня, казалось, заполонили собой все небо, очереди трассирующих пуль прошивали воздух, когда мы «продирались» сквозь строй бомбардировщиков. Нам удалось проскользнуть, не получив повреждений, и я стал набирать высоту для очередного захода.

И вот снова – пикирование, перевороты, сосредоточенный по одному бомбардировщику огонь! На этот раз я зацепил его! Я увидел разрывы снарядов вдоль фюзеляжа. Наверняка он сейчас упадет! Куски металла – огромные куски – отлетали от «B-17» и, подхваченные потоками воздуха, уносились прочь. После попадания моих снарядов находящиеся в середине и на носу бомбардировщика пулеметы смолкли.

Ничего! Ни огня, ни потянувшегося за самолетом дыма… «B-17» продолжал держаться в строю.

Развернувшись и набрав высоту, мы пошли на третий заход. Строй самолетов противника, казавшихся неуязвимыми, продолжал свой полет так, словно ничего не произошло. На третьем заходе я атаковал бомбардировщик, в который уже попал, и ему снова досталось от меня. Сквозь прицел я видел взрывы снарядов, вырывающие куски металла из крыльев и фюзеляжа. Пролетев мимо самолета, я вышел из пике и сделал крутой вираж для набора высоты.

Самолет продолжал держаться в строю! Ни огня, ни дыма. Каждый раз, когда мы пикировали на бомбардировщики, их стрелки открывали шквальный огонь, прицельно вести который, на наше счастье, мешал тесно сомкнутый строй самолетов. Мой Зеро, похоже, не получил повреждений. Я сделал еще два захода, бросая свой самолет в пике с переворотами, Уэхара не отставал от меня, и каждый длинными очередями вел огонь из пулеметов и пушек. Мы видели, как пули и снаряды попадают в бомбардировщики, но, похоже, не причиняют им никакого вреда.

Как только мы закончили шестой заход, восемь бомбардировщиков разбились на две группы. Четыре из них, сделав вираж, ушли вправо, а другая четверка резко повернула влево. Уэхара взволнованно указал на ушедшую вправо группу: тонкая полоска дыма тянулась за левым двигателем третьего «B-17».

Мы все-таки достали его! Повернув, я последовал за бомбардировщиками и, дав полный газ, быстро пошел на сближение с получившим повреждения самолетом. С ним явно творилось что-то неладное, он стал отставать от трех других самолетов. Приблизившись, я заметил искореженную груду металла вместо хвостовой турели, пулеметы молчали. На максимальной скорости я сократил расстояние до 50 ярдов и открыл огонь. Я выпустил весь боезапас своих пулеметов и пушки в искалеченный самолет. Внезапно клуб черного дыма вырвался из бомбардировщика, и он, начав стремительно снижаться, скрылся в слое густых облаков под нами.

Вернувшись в Таракан, я подробно доложил о полете своему командиру, лейтенанту Синго. Летчики обступили нас, чтобы послушать мой рассказ о сражении с бомбардировщиками. По их мнению, мое возвращение можно было считать чудом – ведь мне удалось уцелеть под огнем сразу восьми «Летающих крепостей».

Авиатехники насчитали всего три пробоины на конце крыла моего истребителя. Я никогда не был суеверным, но тогда не удержался и украдкой дотронулся до присланного мне Фудзико амулета.

Бомбардировщик был зачислен в разряд «предположительно сбитых самолетов» – так высшее командование оценило мои действия в тот день. Два дня спустя пилот нашего самолета-разведчика доложил об аварийной посадке «B-17» на одном из небольших островов между Баликпапаном и Сурабаей.

Глава 10

Спустя несколько лет после войны я прочитал широко известное произведение контр-адмирала Сэмюэля Элиота Морисона «История операций военно-морских сил США во Второй мировой войне». Морисон в очередной раз показал себя блестящим историком и представил в своей работе большое количество документальных материалов.

Остается сожалеть, что история одного из весьма специфических периодов той войны, по существу, освещается неверно. Я имею в виду военную кампанию, позволившую нам завоевать голландскую Ост-Индию и, в частности, ее главный бастион остров Ява. По мнению адмирала, в этой кампании все наши победы были одержаны «хитростью и превосходством в силах, а отнюдь не умением». Особое внимание уделено поражению голландского флота и флота союзников в феврале 1942 года, и здесь не только Морисон, но и другие видные американские историки, все как один, не потрудились включить в свои «документально подтвержденные» отчеты подробности величайшей воздушной битвы, равной которой до того момента не было на всем Тихом океане.

Будучи простым летчиком, участвовавшим в этой битве, мое видение тех событий, конечно, ограничено определенными рамками в сравнении с автором, подробно освещающим весь ход войны. Тем не менее мое изложение событий той части февральской кампании, в которой я лично принимал участие, может оказаться полезной для занимающихся изучением войны на Тихом океане историков.

Военная кампания на острове Ява практически была завершена 26 февраля после поражения, нанесенного японскими кораблями военно-морским силам союзников в этом регионе. Основным фактором, внесшим вклад в эту победу, стало отсутствие крайне необходимого в тот момент кораблям союзников прикрытия с воздуха. Но ни в одном из вариантов изложения событий войны американцами мне не довелось прочитать, что военно-воздушные силы союзников были уничтожены 19 февраля во время невиданного по накалу воздушного сражения над Сурабаей, когда в общей сложности порядка семидесяти пяти истребителей с обеих воюющих сторон вели самую крупную до того момента дуэль в воздухе. Именно победа в дуэли истребителей – а вовсе не рейды наших бомбардировщиков на аэродромы противника – лишила корабли союзников прикрытия с воздуха и во многом способствовала их уничтожению.

4 февраля 1942 года я вместе с несколькими другими летчиками прилетел на находящийся в Баликпапане аэродром. На следующий день мы приступили к патрулированию воздушного пространства в этом районе. Дело было жарким, противник был агрессивен и напорист. По официальным данным японского командования, за мной числился один самолет противника, сбитый 5 февраля в ходе непрерывных воздушных боев.

На следующей неделе у нас появились полученные нашей воздушной разведкой сведения о том, что в районе Сурабаи противник сконцентрировал от пятидесяти до шестидесяти истребителей – «Кертисс P-36 Мохаук», «Кертисс P-40 Томагавк» и «Брюстер F2A Буффало», – которые должны были противостоять нашему вторжению на Яву.

Приказом нашего Верховного командования предписывалось сконцентрировать все базировавшиеся на наземных аэродромах театра военных действий истребители в недавно захваченном нашими войсками Баликпапане. Утром 19 февраля двадцать три истребителя Зеро из воздушных частей, базировавшихся ранее в Тайнане и Гаосюне, взяли курс на Сурабаю.

Это был первый случай, когда мы четко знали, что нам предстоит встретить серьезное сопротивление истребителей противника. Нам предстоял 430-мильный полет к голландскому бастиону, где нас ожидали имеющие численное превосходство силы. Никто не рассчитывал на легкую победу, вроде той, что мы одержали на Филиппинах.

Были соблюдены все возможные предосторожности для облегчения нашего вылета. Для всех пилотов были намечены находящиеся под охраной сил нашего флота острова, где в случае необходимости можно было совершить вынужденную посадку. Нашему полету предшествовал вылет самолетов метеослужбы, предоставивших точные сведения о погоде, а скоростной самолет-разведчик прокладывал нам путь, действуя в качестве самолета наведения.

Мы летели на высоте 16 000 футов и в 11.30 утра прибыли к Сурабае. Нам еще не приходилось сталкиваться со столь крупными силами ожидавшего нашего прибытия противника. По меньшей мере пятьдесят истребителей союзников, находящихся на высоте 10 000 футов, летали над городом, описывая широкий круг против часовой стрелки. Имевшие численное превосходство над нами в отношении два к одному вражеские самолеты, растянувшись в длинную линию, шли тремя эшелонами из V-образных звеньев.

Увидев истребители противника, мы сбросили топливные баки и стали набирать высоту. Заметившие наши силы истребители союзников прекратили движение по кругу и на полной скорости пошли на сближение с нами. В отличие от американских истребителей, с которыми нам пришлось столкнуться над Кларк-Филд 8 декабря, они оказались готовы к встрече и горели желанием сражаться.

Менее чем через минуту четкий строй оказался нарушенным, и самолеты закружились в водовороте яростной воздушной схватки.

Увидев, как на меня с ревом несется «P-36», я быстро сделал левую бочку и стал ожидать дальнейших действий противника. Он повел себя глупо, продолжая лететь тем же курсом. Это мне только и было нужно. Я, поставив свой Зеро на крыло, резко сделал резкий правый вираж и зашел прямо в хвост опешившему пилоту противника. Бросив взгляд назад и не заметив преследования, я сократил расстояние до вражеского самолета. Сделав переворот, он ушел вправо, но легкого прикосновения к ручке управления было достаточно, чтобы мой Зеро «прилип» к его хвосту. Находясь в 50 ярдах от него, я открыл огонь из пулеметов и пушки. Почти сразу правое крыло отлетело и, подхваченное потоком воздуха, унеслось прочь. Войдя в штопор, падающий «P-36» стал разваливаться на куски. Выпрыгнуть пилоту не удалось.

Сделав широкий разворот с набором высоты, я ринулся назад в гущу главного сражения. По меньшей мере шесть объятых пламенем самолетов падали вниз. Истребители в сумасшедшем вихре носились в воздухе, и один из окрашенных в зелено-коричневый цвет «P-36» внезапно устремился к моему истребителю. Я повернул, ожидая его натиска, но уже в следующую секунду другой Зеро, резко набрав высоту, дал длинную очередь из пушки и ушел в сторону от взорвавшегося голландского самолета.

Слева от меня «P-40» заходил в хвост пытавшемуся ускользнуть Зеро, и я, повернув, предпринял отчаянную попытку оттянуть на себя вражеский самолет. Но в этом не было необходимости, преследуемый Зеро резко взмыл вверх и, сделав петлю, оказался чуть выше и прямо позади «P-40». Прогрохотали пулеметы и пушка, и самолет противника вспыхнул ярким пламенем.

Мимо пронесся еще один «P-40», оставляя за собой огненный хвост, в три раза превосходящий его длину. «P-36» с погибшим пилотом в кабине бешено кувыркался в воздухе.

Подо мной промелькнул преследуемый тремя голландскими истребителями наш безоружный самолет наведения. Японский летчик отчаянно петлял, стараясь ускользнуть от трассирующих очередей, молниями проносящихся вокруг его самолета.

И снова я опоздал. Один из наших Зеро резко спикировал, и от снарядов его пушки взорвались топливные баки ведущего голландского истребителя. Выйдя из пике, Зеро, сделав горку, резко взмыл вверх и снизу открыл огонь по второму «P-36». Третий пилот попытался быстро развернуть самолет, чтобы встретить атакующий Зеро. Но было уже поздно, град осколков стекла взмыл над взорвавшейся кабиной.

Успешно действовавший Зеро поравнялся с моим самолетом, его улыбающийся пилот помахал мне рукой, а затем пошел на снижение, чтобы прикрывать покидающий этот район самолет-разведчик.

Надо мной пролетел «P-36», пытавшийся, по всей видимости, выйти из боя. Я дал полный газ и рванул на себя ручку управления, чтобы, сделав петлю, приблизиться к голландцу. Набирая высоту, я открыл огонь из пушки. Слишком поспешно, перегрузки не позволили мне взять точный прицел.

Огнем я выдал себя. «P-36», сделав переворот, резко ушел влево и стал вертикально пикировать к земле. Я бросил свой самолет ему наперерез и вошел в пике в тот момент, когда вражеский самолет мелькнул всего в 50 ярдах от меня. Мои пальцы нажали на гашетку, и разрывы снарядов потрясли фюзеляж самолета противника. Шлейф густого черного дыма потянулся за ним. Я выпустил еще две очереди и вышел из пике, заметив, как пламя охватило голландский истребитель.

В 200 ярдах перед моим самолетом пролетел Зеро с двумя голубыми полосами на фюзеляже. Внезапный взрыв превратил его в яркий огненный шар, в котором погиб лейтенант Масао Асаи, командир нашей эскадрильи. По сей день я не знаю, что стало причиной взрыва.

Внизу на высоте 8000 футов я заметил около двадцати истребителей Зеро, круживших в строю. Несколько уцелевших голландских истребителей превратились в исчезающие вдали черные точки. Бой закончился, продлившись всего шесть минут.

Странно, но после ухода самолетов противника батареи голландской зенитной артиллерии молчали, пока мы кружили над городом в ожидании других Зеро, бросившихся в погоню за скрывшимися голландскими истребителями.

Наши самолеты продолжали кружить, а я пролетел над узким проливом, отделяющим Сурабаю от острова Мадура… где оказался хорошо замаскированный аэродром! Я медленно снизился и нанес на карту координаты аэродрома, расположенного на западной оконечности острова Мадура неподалеку от Джомбанга. У нас не было сведений о существовании секретного аэродрома, и эта информация представляла интерес для нашей разведки.

Едва я начал набор высоты для подхода к месту сбора наших истребителей, подо мной показался низко летящий над городом «P-36». Жаль было упускать такую цель. Пилот противника летел не спеша, не подозревая о моем приближении.

Моя горячность не позволила мне одержать быструю победу. Находясь недостаточно близко для открытия прицельного огня, я попытался достать вражеский самолет из пушки. Это послужило предостережением голландцу, и он, начав круто планировать, попытался на полной скорости уйти от меня. Проклиная себя за глупость, я дал газ и толкнул ручку управления вперед, бросившись в погоню за «P-36». Но я уже предоставил противнику бесценное преимущество.

По своим летным качествам «P-36» значительно уступал нашим истребителям. Зеро были быстрее, превосходили их в маневренности, вооружении и были быстрее на вираже и скороподъемности. Но конструкция Зеро не позволяла ему пикировать на высокой скорости, и поспешно открытый мной огонь дал возможность «P-36» оторваться на 200 ярдов. Я никак не мог приблизиться к нему.

Пилоту противника, вероятно, удалось бы успешно ускользнуть, начни он пикировать с большей высоты, но приближающаяся земля заставила его выйти из пике и продолжить полет в горизонтальном положении. Теперь я мог использовать преимущество Зеро в скорости.

Голландец неистово петлял на бреющем полете. При каждом повороте я бросался ему наперерез, сокращая расстояние между нашими самолетами. Предпринимая отчаянную попытку уйти, он опускался все ниже и ниже, едва не задевая верхушки деревьев и крыши домов в надежде оторваться от преследования до того, как недостаток топлива заставит меня прекратить атаку.

Но я уже был близок к цели. Стремясь увеличить скорость, я выжимал все из двигателей своего истребителя, хотя вдали уже показалась расположенная в Маланге авиабаза противника. Сократив расстояние до 50 ярдов, я поймал в прицел кабину «P-36» и нажал на спуск. У пушки кончился боезапас, но две пулеметные очереди превратили вражеского летчика в кровавое месиво. Его истребитель рухнул на рисовое поле и перевернулся вверх брюхом.

Я оказался последним из тех, кто присоединился к остальным истребителям, продолжавшим кружить на высоте 13 000 футов в 20 милях к северу от острова Мадура.

Мы потеряли лейтенанта Асаи и еще двух летчиков. По докладам вернувшихся в Баликпапан пилотов, ими в общей сложности было сбито и уничтожено сорок истребителей противника. После столь яростных сражений, как над Сурабаей, я всегда был склонен уменьшать количество приписываемых себе летчиками побед на 20–30 процентов. В царящей неразберихе воздушных схваток два-три летчика зачастую вели огонь по одному и тому же самолету противника, и каждый из них приписывал победу себе. Но на этот раз, пожалуй, количество уничтоженных самолетов не было завышено, ибо начиная с этого дня мы практически не встречали сопротивления со стороны голландских истребителей.

Нас ждала еще одна удача. Офицеры разведки отправили группу бомбардировщиков для нанесения удара по секретной авиабазе в Джомбанге, и этот неожиданный налет уничтожил большую часть оставшихся у противника самолетов – «P-40», «буффало» и британских «харрикейнов» – на земле.

На следующий день мы вернулись на Яву с задачей атаковать любой встреченный нами самолет, а также для нанесения ударов по наземным целям. Молчавшая накануне зенитная артиллерия противника открыла в отместку ураганный огонь, и мы потеряли три из наших восемнадцати самолетов.

Каждый вечер мы слышали сообщения союзников, где утверждалось, что в течение дня в боях было сбито пять-шесть истребителей Зеро. Это вызывало удивление, поскольку вылеты в этот район совершала эскадрилья только наших Зеро, и наибольшее количество потерь мы понесли 19 и 20 февраля, когда было сбито шесть самолетов.

25 февраля восемнадцать истребителей Зеро вылетели из Баликпапана, получив приказ уничтожить являвшуюся последним рубежом обороны островов авиабазу в Маланге, где, по сведениям разведки, противником было организовано обслуживание нескольких бомбардировщиков союзников. По пути в Маланг мы натолкнулись на голландский гидросамолет, и я, покинув строй, превратил его в обломки, упавшие в океан.

Если у голландцев и оставались истребители в Маланге, они предпочли не ввязываться в бой. Покружив минут шесть над летным полем, наш командир повел нас в атаку с бреющего полета на три находящихся на земле «B-17». Зенитки вели интенсивный огонь, но мы видели, как все три бомбардировщика оказались объяты пламенем. Голландским зенитчикам удалось оставить пробоины на нескольких истребителях, но ни один Зеро не был сбит.

Свой следующий – тринадцатый по счету – самолет я сбил в последний день февраля. Я находился в составе группы из двенадцати истребителей, сопровождавших из Макассара двенадцать наших бомбардировщиков, которые должны были нанести удар по силам союзников, вынужденным эвакуироваться из Чилачапа. Корабли противника покинули гавань до нашего прибытия, и нам пришлось медленно кружить в воздухе, пока бомбардировщики бомбили порт. Для нас этот налет событиями отмечен не был, поэтому, сопроводив бомбардировщики назад к Яванскому морю, мы повернули к Малангу на поиски самолетов противника.

В тот день нам сопутствовала удача. Четыре истребителя, чей тип нам был незнаком, кружили в небе среди огромных туч, висевших на высоте 25 000 футов. Приблизившись, мы определили тип самолетов, ими оказались находящиеся на вооружении у голландцев истребители «буффало». Меня всегда поражала беспечность голландских летчиков. Они не подозревали о нашем присутствии, а мы уже шли на сближение, и один из наших Зеро длинной очередью поджег вражеский «буффало». Я ринулся за вторым истребителем, начавшим делать резкий вираж, – он горел желанием сражаться! Я с легкостью вписался в его вираж и, взмыв вверх, стал выходить из него в 200 ярдах от самолета противника. Я редко открывал огонь на вираже, но на этот раз я поспешил нажать на спуск. Несколько пуль попали в двигатель «буффало», и дым потянулся за самолетом. Было похоже, что пилот тоже получил ранение, потому что самолет медленно сделал несколько переворотов и скрылся в густой облачности. Поврежденному истребителю вряд ли удалось уцелеть в восходящих потоках теплого воздуха внутри облаков, но, поскольку я своими глазами не видел падения самолета, он числился за мной, как «вероятно сбитый».

Следующие несколько месяцев нас перебрасывали с одной авиабазы на другую. Мы вернулись на Филиппины и выполняли задачи по поддержке сухопутных сил, осуществлявших прорыв обороны у Коррехидора. Затем нашу часть перевели на остров Бали в Индонезии, где шла подготовка к крупному наступлению на юге.


Я никогда не мог понять предлагаемой американцами интерпретации событий тех дней. Особенно поражает доклад подполковника Джека Д. Дейла, утверждавшего, что его эскадрилья истребителей «P-40» сбила семьдесят один японский самолет, потеряв за сорок пять дней сражений на Яве всего девять пилотов. Такая цифра наших потерь вызывает скептицизм, ибо на самом деле в тот период мы потеряли в боях менее десяти истребителей.

По словам Дейла, его пилоты использовали особый маневр, когда при встрече с нашими Зеро они разбивались на группы и снижались до высоты 6000–8000 футов, а затем вновь занимали боевой порядок. По его утверждениям, таким образом его шестнадцать самолетов могли производить впечатление, что их в три раза больше. Во всех своих боях с американскими истребителями «P-40» мне ни разу не довелось столкнуться с маневром, описываемым подполковником Дейлом. В частности, действуя против истребителей «P-40», заметно уступавших по своим летным качествам нашим Зеро, наша эскадрилья неизменно одерживала крупные победы.

Также неправдоподобным выглядит рассказ Дейла о том, что «в один из вечеров мы услышали, как „Радио Токио“ сообщило: „Появившиеся ниоткуда сотни истребителей „P-40“ атаковали наши силы. Это самолеты нового типа, имеющие на вооружении шесть пушек“». Возглавлявший в те дни на «Радио Токио» службу коротковолнового вещания на английском языке Кацутаро Камия заверил меня, что цитируемых американским подполковником сообщений никогда не было. По словам Кацутаро, в таких заявлениях не было необходимости, ибо кроме как о победах сообщать было не о чем.

В словах подполковника Дейла о победах в воздухе правды ничуть не больше, чем в сообщениях о «потоплении» линкора «Харуна» капитаном Келли.

Глава 11

В начале марта 1942 года 150 летчиков из авиагруппы «Тайнань», которые были разбросаны по всем Филиппинам и Индонезии, вновь собрались вместе на острове Бали. Полная оккупация Индонезии казалась неизбежной. На Бали в качестве оккупационных сил находилась всего одна рота японских сухопутных сил. Термин «оккупация», пожалуй, не совсем уместен здесь, ибо обитатели Бали относились к японцам вполне дружелюбно.

Бали казался настоящим раем. Стояла великолепная погода, местный ландшафт был самым живописным из всех, что мне доводилось видеть на Тихом океане. Вокруг нашего аэродрома все утопало в буйной зелени, а сами мы с огромным наслаждением купались в горячих источниках. На какое-то время полеты были отменены, и мы решили провести хотя бы короткий период с пользой для себя.

Однажды днем мы мирно отдыхали в своем клубе, и вдруг гул тяжелого бомбардировщика, приближавшегося к аэродрому, заставил нас насторожиться. Один из летчиков подбежал к окну и тут же с расширившимися от изумления глазами повернулся к нам:

– Ого! «B-17»! И он заходит на посадку!

Бросившись к окну, мы столпились возле него. В увиденное было трудно поверить! Огромная «Летающая крепость» с выпущенными шасси и закрылками, снизив скорость, заходила на посадку. Я протер глаза, не верилось, что это происходит на самом деле. Откуда мог здесь взяться этот самолет?

Но… он находился прямо перед нами, слегка подскакивая после соприкосновения колес с землей. До слуха донесся визг тормозов. В следующую секунду мы ринулись через дверь наружу, предвкушая воочию убедиться и изучить слабые места в защите мощного американского бомбардировщика. Наверняка это был самолет, ранее захваченный кем-то из наших!

Раскаты пулеметных очередей заставили нас застыть на месте. Огонь вели пулеметчики из роты сухопутных сил! Выходит, самолет не был захвачен! Его пилот по ошибке приземлился на наш аэродром, а какой-то болван из наиболее рьяных солдат открыл по нему огонь еще до того, как он остановился.

Не успели пулеметчики дать и десятка очередей, как оглушительный рев четырех двигателей, запущенных на полную мощность, разнесся над аэродромом. «B-17» пронесся по взлетной полосе и взмыл в воздух, оставив за собой облако пыли. Вскоре он исчез из вида.

Мы оторопели. «B-17», целехонький, уже почти у нас в руках, и такой шанс оказался упущенным из-за какого-то слишком воинственного кретина-пулеметчика! Все вместе мы побежали к армейским укрытиям. Некоторые летчики едва сдерживались. Один из них вышел из себя и заорал:

– Какой болван начал стрелять?

Поднялся возмущенный сержант.

– А что? – спросил он. – Это был вражеский самолет. Нам приказано стрелять по вражеским самолетам, а не встречать их с распростертыми объятиями.

Нам пришлось удержать побелевшего от злости летчика, он был готов убить сержанта. На шум прибежал армейский лейтенант, командовавший солдатами. Узнав о том, что произошло, он низко поклонился и смог лишь промолвить:

– Не знаю, как мне извиняться перед вами за глупость моих людей.

Следующие несколько дней мы проклинали солдат и горевали о потере вражеского бомбардировщика. Сегодня, конечно, этот случай кажется смешным, но тогда, в 1942 году, когда «Летающая крепость» была самым мощным из самолетов союзников, нам было не до смеха.

Шли недели, и напряжение в отношениях между летчиками морской авиации и солдатами гарнизона стало ощущаться все острее. Мы не участвовали в воздушных боях в тот период, и готовы были вспылить по самому незначительному поводу. «Взрыв» произошел в один из вечеров, когда я, лежа на койке, закурил, забыв о светомаскировке.

Почти тут же снаружи раздался голос:

– Немедленно прекрати курение, болван несчастный! Разве тебе неизвестны распоряжения?

Лежащий на соседней койке летчик, пилот 3-го класса Хонда, вскочил и выбежал наружу. В одно мгновение он схватил солдата за горло и стал громко поносить его последними словами. Хонда, мой ведомый, всегда был готов вступиться, если кто-то грубил мне. Я бросился за ним, но опоздал. Хонда вышел из себя, и, прежде чем я успел остановить его, послышался звук удара, и солдат без чувств повалился на землю.

Хонда был в ярости. Он выбежал на летное поле и, стоя на траве, орал во все горло:

– Эй, вы, армейские ублюдки! Вот он я, Хонда. Выходите и деритесь, кретины!

Из казармы выбежали два солдата и ринулись к Хонде. Я увидел, как он улыбнулся, а затем с ликующим криком набросился на солдат. Последовала яростная потасовка, удары сыпались направо и налево, и вскоре Хонда поднялся на ноги и в триумфе застыл над двумя распростертыми на земле телами.

– Хонда! Прекрати! – крикнул я, но это не подействовало.

Из казармы выбежали еще несколько солдат, и Хонда радостно повернулся к ним, готовясь продолжить битву. Но командовавший солдатами лейтенант выбежал вслед за своими подчиненными и быстро загнал их обратно. Он не сказал нам ни слова, но мы услышали, как он бранит своих солдат.

– Идиоты, свиньи, вы находитесь здесь, чтобы сражаться с врагом, – зло бросил он, – а не со своими соотечественниками! И если вам уж так хочется драться, то выберите кого-то, кого вы можете победить. Эти летчики, все как один, самураи, а их хлебом не корми, только дай подраться.

На следующее утро лейтенант зашел к нам в клуб, и мы приготовились выслушивать упреки за свое поведение. Но он лишь улыбнулся и сказал:

– Господа, рад сообщить вам, что одним из наших подразделений в Бандунге на Яве был захвачен полностью исправный бомбардировщик «B-17».

Мы приветствовали эту новость радостным криком. «B-17», на котором мы сможем летать!

Лейтенант поднял руку, призывая нас к тишине:

– К сожалению, из Токио пришел приказ сразу отправить бомбардировщик в Японию. Я получил сообщение о захвате самолета уже после того, как он сегодня утром вылетел на родину.

Это сообщение было встречено проклятиями и вздохами разочарования.

– Но, – поспешил добавить лейтенант, – заверяю вас, что постараюсь получить как можно больше информации о захваченном самолете и предоставлю ее вам. – Он отдал честь и быстро вышел из комнаты.

Мы не надеялись получить сведений о захваченном «B-17». Как всегда, там, где дело касалось отношений между армией и флотом, левая рука не ведала, что делает правая.

Прошла еще неделя, а мы по-прежнему оставались на земле. Даже умиротворяющая атмосфера острова Бали стала действовать на нервы. Возможно, в иных условиях мы и смогли бы получать удовольствие от безделья, но мы прибыли сюда сражаться. Многие годы я только и делал, что учился сражаться, и мне, как и остальным летчикам, хотелось лишь одного – летать.

Однажды утром в казарму вбежал кто-то из летчиков с ошеломляющей новостью. Замена личного состава! Прошел слух, что кое-кого из нас отправят обратно в Японию. Каждый принялся подсчитывать проведенное за пределами родины время.

Мне казалось, что из всех тех, кого отправят домой, первым окажусь я. Я покинул Японию, уехав в Китай, в мае 1938 года, и за вычетом одного года, пока я оправлялся от полученных ранений, пробыл за границей тридцать пять месяцев. Осознав, что вскоре действительно смогу снова увидеть родной дом, я ощутил острую тоску по нему. Весь день я перечитывал пришедшие от матери и Фудзико письма. В них они подробно описывали пышные торжества у нас на родине в честь победы над Сингапуром в феврале, а также другие праздники в ознаменование наших многочисленных побед. Вся Япония гордилась сенсационными достижениями наших войск, в особенности достижениями своих летчиков. Я горел желанием вновь увидеть Фудзико, самую красивую девушку из всех, кого я знал. Мне лишь однажды довелось увидеться с ней, и мысль о том, что возможно – или даже вполне вероятно – она станет моей невестой, наполняла меня радостью.

В отличие от большинства слухов новость о замене личного состава оказалась правдой. 12 марта из Японии прибыл старший лейтенант Тадаси Накадзима и сообщил пилотам эскадрильи, что назначен командиром вместо лейтенанта Эйдзё Синго.

– Лейтенант Синго освобождается от должности в связи с заменой личного состава, – сказал он. – А теперь я зачитаю фамилии летчиков, которым приказано вернуться в Японию.

Наступила мертвая тишина, когда Накадзима начал зачитывать список с фамилиями летчиков. Первой оказалась совсем не моя, как я надеялся, фамилия. Не прозвучала она ни второй, ни третьей. Не веря своим ушам, я слушал, как командир зачитал более семидесяти фамилий, среди которых моей не оказалось. Я терялся в догадках, почему меня исключили из списка летчиков, которым предстояло вернуться в Японию. Ведь я пробыл за границей дольше любого из них!

Позднее я подошел к новому командиру и обратился к нему с вопросом:

– Я понимаю, что моего имени нет среди тех, кого отправляют домой. Не могли бы вы объяснить мне причину этого? Не верю, что я…

Взмахом руки Накадзима прервал меня и улыбнулся:

– Нет, вы не едете домой с остальными. Вы нужны мне, Сакаи. Нас переводят на новую, являющуюся форпостом авиабазу. Мы перебираемся в Рабаул на острове Новая Британия. По моему мнению, вы лучший летчик этой эскадрильи, и будете летать со мной. Пусть другие отправляются домой для защиты нашей родины.

Вот и все. Разговор был закончен. В соответствии с заведенными в военно-морском флоте порядками я не посмел задать больше никаких вопросов командиру. Чувствуя себя самым несчастным в мире человеком, я вернулся в казарму, потеряв всякую надежду когда-нибудь вновь увидеть Фудзико и своих близких. Лишь много месяцев спустя я понял, что, остановив свой выбор на мне, Накадзима фактически спас мне жизнь. Вернувшиеся домой летчики впоследствии были переведены в состав действовавшего в районе атолла Мидуэй оперативного соединения, потерпевшего сокрушительное поражение в сражении с военно-морскими силами противника 5 июня. Почти все покинувшие Бали летчики погибли.

Следующие несколько недель оказались самыми худшими в моей жизни. Еще никогда за столь короткий период мне не приходилось так много болеть и пребывать в подавленном состоянии.

Наш следующий пункт назначения, Рабаул, расположенный в 2500 милях к востоку от Бали, находился слишком на большом расстоянии для перелета на истребителе. Мы ужаснулись, когда вместо отправки туда транспортным самолетом, «летающей лодкой» или быстроходным военным кораблем нашу группу летчиков, подобно скотине, загнали на маленькое, обветшавшее от времени торговое судно. Более восьмидесяти человек набилось на этой зловонной посудине, еле ползущей на скорости 12 узлов. В качестве прикрытия нам выделили всего один небольшой сторожевой корабль.

Еще никогда я не чувствовал себя столь беззащитным перед врагом, как на этом проклятом судне. Нам была непонятна логика действий командования. Достаточно было одной торпеды вражеской подводной лодки или 500-фунтовой бомбы, сброшенной пикирующим бомбардировщиком, и наше утлое суденышко разлетелось бы на куски! Казалось непостижимым, что командование готово рисковать половиной всех находящихся на театре военных действий летчиков-истребителей, к тому же самых опытных, отправив их на этом плавучем «чудище»! Раздосадованный и несчастный, я в конце концов пал жертвой своего подавленного состояния и заболел по-настоящему. В течение почти всего двухнедельного путешествия от Бали до Рабаула я провалялся на своей койке в трюме судна.

Наше следовавшее зигзагообразным курсом суденышко непрерывно скрипело и стонало, раскачиваемое океанскими волнами. Каждый раз, попадая в кильватерную струю несущего охранение сторожевика, оно зарывалось носом в волну и испытывало качку. Условия внутри судна были чудовищными. Жара была нестерпимой. Мы обливались потом в пропитанных влагой, душных трюмах. Запах краски вызывал тошноту, все как один летчики в нашем трюме мучились от морской болезни. Миновав остров Тимор, уже оккупированный нашими войсками, единственный сопровождавший нас корабль изменил курс и исчез вдали. Временами мне чудилось, что я умираю, и это казалось счастливым избавлением от выпавших на мою долю мук.

Но даже наихудшие испытания имеют свои положительные стороны, способные вознаградить за долготерпение. Большую часть путешествия рядом со мной находился молодой лейтенант, недавно назначенный командиром в мою эскадрилью. Лейтенант Дзанити Сасаи был самой яркой личностью из всех, кого я знал. Ему, выпускнику Военно-морской академии, можно было и не вникать в проблемы военнослужащих унтер-офицерского состава. Существовавшее в военно-морском флоте деление на касты было столь строгим, что, даже если бы мы умирали в трюмах, он вполне мог бы позволить себе не заходить в отведенное для нас убогое помещение. Но Сасаи был совсем другим. Он не придавал значения неписаным законам, по которым кадровому офицеру было не положено водить дружбу с простыми призывниками. Когда я, обливаясь потом в горячечном бреду, кричал и стонал, Сасаи, сидя у моей койки, всеми силами старался облегчить мои страдания. Время от времени я открывал глаза и видел его полный сострадания взгляд. Его дружеское расположение и уход помогли мне пройти через все испытания этого трудного путешествия.

Наконец наше судно, пыхтя, дотащилось до гавани Рабаула, главного порта острова Новая Британия. Со вздохом облегчения я выбрался из трюма на причал. В то, что мне пришлось увидеть, верилось с трудом. Если Бали был раем, то Рабаул казался воплощением ада на земле. Нам предстояло базироваться на крохотном, пыльном аэродроме. Это был худший из всех виденных мной аэродромов. В самом конце находившейся в жутком состоянии взлетно-посадочной полосы вырисовывались очертания огромного вулкана. Каждые несколько минут земля начинала дрожать, и вулкан, «тяжело вздохнув», выбрасывал в воздух груды камней и клубы густого удушливого дыма. Позади вулкана маячили мрачные, лишенные растительности горы.

Покинувших судно летчиков сразу отправили на аэродром. Пыльная дорога, по которой мы ехали, была покрыта толстым слоем остывшей магмы и вулканического пепла. Аэродром выглядел заброшенным и производил гнетущее впечатление. Клубы пепла и пыли тянулись вслед за нами. Слышалось недовольное бормотание летчиков, заметивших среди стоящих на летном поле самолетов несколько устаревших бипланов с открытой кабиной и неубирающимися шасси. Чаша моего терпения оказалась переполненной. Я снова почувствовал себя плохо и слег. Лейтенант Сасаи поспешил отправить меня в недостроенный госпиталь, расположенный на холме рядом с аэродромом.

На следующее утро мне пришлось убедиться, что Рабаул отнюдь не являлся, как я считал, местом ссылки. Он не был изолирован от войны, а, наоборот, быстро оказался втянутым в самую ее гущу.

Сирена воздушной тревоги пробудила меня от крепкого после принятия лекарств сна. В окно я увидел с десяток низко летящих над гаванью двухмоторных бомбардировщиков «мародер», с поразительной точностью сбрасывающих бомбы на доставившее нас сюда с острова Бали судно «Комаки Мару». Его команда, занимавшаяся разгрузкой, когда начался налет бомбардировщиков «B-26», разбежалась по причалу и попрыгала в воду. Через несколько минут объятый пламенем корабль начал тонуть. Бомбардировщики, имевшие опознавательные знаки австралийских ВВС, после этого принялись «обрабатывать» взлетно-посадочную полосу и находящиеся на ней самолеты. Три дня подряд продолжались налеты бомбардировщиков на аэродром, во время которых они старались уничтожить любой движущийся объект. Они медленно шли на низкой высоте, и их стрелки, словно на тактических занятиях, вели огонь. Любому, кто не успевал укрыться, грозила опасность, ибо он сразу становился мишенью для нескольких тяжелых пулеметов.

Эти налеты стали для меня лучшим тонизирующим средством. Рабаул обещал настоящее дело, способное вывести меня из ступора, в котором я находился несколько недель, будучи лишенным возможности летать. Я тут же стал умолять врача выписать меня из госпиталя, мои руки стосковались по штурвалу Зеро.

Врач улыбнулся:

– Вы, Сакаи, еще на несколько дней задержитесь здесь. Нет смысла выписывать вас сейчас. Вам просто не на чем летать. Когда появятся истребители, я вас выпишу.

Четыре дня спустя я, значительно окрепнув, покинул госпиталь. Вместе с девятнадцатью другими летчиками мы загрузились в «летающую лодку», прибывшую в то утро. Вскоре мы снова сможем летать, ведь на гидросамолете нам предстояло добраться до авиатранспорта «Касуга», доставившего двадцать новых истребителей Зеро для нашей эскадрильи. Постоянные разведывательные полеты и бомбежки противника не позволили ему войти в гавань Рабаула, и он ожидал в 200 милях у острова Бука, пока гидросамолет доставит нас туда.

Два часа спустя со счастливыми улыбками на лицах мы вернулись в Рабаул на двадцати новых, готовых к бою истребителях. В тот же день самолет-разведчик обнаружил наши истребители на земле и скрылся до того, как мы успели взлететь. Рабаул погрузился в тишину, нарушаемую время от времени шумом вулканических выбросов.

Следующие несколько недель в Рабаул непрекращающимся потоком прибывали истребители и бомбардировщики. Мы быстро накапливали силы для расширявшегося наступления на Австралию и Порт-Морсби на Новой Гвинее. Нам сообщили, что в планы Японии входит полная оккупация Новой Гвинеи.

В начале апреля тридцать летчиков авиагруппы «Тайнань» были переброшены на новую авиабазу в Лаэ на восточном побережье Новой Гвинеи. Возглавлял нашу группу капитан Масахиса Сайто. Вскоре начались самые яростные за все время войны на Тихом океане воздушные бои. Находясь всего в 180 милях от бастиона союзников Порт-Морсби, мы начали с выполнения задачи по сопровождению наших бомбардировщиков, вылетавших из Рабаула для нанесения ударов по объектам противника в этом стратегически важном районе. Война перестала носить односторонний характер. На каждый наш налет на Порт-Морсби следовал ответный удар по Лаэ истребителей и бомбардировщиков союзников. Мужество пилотов союзников и их готовность сражаться удивляли всех нас. При каждом налете на Лаэ самолеты противника удавалось перехватывать, и несколько штук были сбиты или повреждены. Пополняли список потерь союзников и наши атаки Порт-Морсби.

Особо следует отметить готовность летчиков противника вступать в бой, ибо, даже в случае нашего численного перевеса, их истребители всегда рвались в атаку. Также важно отметить, что их истребители по своим летным качествам явно уступали нашим Зеро. И кроме того, почти все наши летчики были закаленными в воздушных боях ветеранами, и это, с учетом превосходных летных качеств наших Зеро, давало нам значительное преимущество. Летчики, с которыми нам тогда приходилось сражаться, были одними из самых мужественных, они практически ни в чем не уступали нашим пилотам, которые спустя три года добровольно вылетали на задания, откуда надежды вернуться не было.

Глава 12

8 апреля вместе с восьмью другими пилотами я вылетел из Рабаула на нашу новую базу в Лаэ. Заходя на посадку, я застонал. Где ангары, ремонтные мастерские, башня диспетчерского пункта? Кроме узкой и покрытой грязью взлетно-посадочной полосы здесь ничего не было. Мне казалось, что я сажусь на палубу авианосца. С трех сторон взлетно-посадочную полосу окружали голые скалы, а с четвертой стороны, откуда я заходил на посадку, она примыкала к океану.

Опередившие нас на несколько дней летчики ожидали нас в конце полосы, пока мы выруливали по ней. Хонда и Ёнэкава, мои ведомые, первыми приветствовали меня.

– Добро пожаловать домой, Сакаи! – улыбаясь, крикнул Хонда. – Самое чудесное место в мире приветствует тебя!

Я посмотрел на Хонду. Тот, как обычно, шутил, хотя мне в этой всеми забытой, грязной дыре было не до смеха. Длина взлетно-посадочной полосы составляла всего 3000 футов, пролегала она под прямым углом к горному склону, заканчиваясь почти у самой воды. Рядом с пляжем находился небольшой ангар, чьи стены были изрешечены пулями и осколками снарядов. Внутри находилось три искореженных австралийских транспортных самолета, повсюду были разбросаны обломки оборудования. Ангар и его содержимое пострадали во время бомбардировок и обстрелов нашими самолетами во время высадки войск месяц назад.

Аэродром в Лаэ был приспособлен австралийцами для доставки припасов и вывоза золотоносной руды, добываемой на рудниках «Кокода», находящихся глубоко в толще гор Оуэн-Стэнли. Добраться до рудников по суше было практически невозможно, так как путь преграждали густые джунгли и крутые горные склоны. В порту царило такое же запустение, как и на аэродроме. Единственное, тоже австралийское, торговое судно водоизмещением 500 тонн, чьи корма и мачта торчали из покрытой грязью воды гавани, затонуло рядом с причалом. Других судов поблизости не наблюдалось. Мое убеждение, что аэродром в Лаэ был самым худшим из всех, не исключая расположенный в Рабауле, крепло с каждой минутой.

Но ничто не могло испортить настроения Хонде.

– Послушай, Сабуро, – не унимался он, – ты прибыл в самые лучшие охотничьи угодья на земле. Пусть этот аэродром и джунгли не вводят тебя в заблуждение. Такой возможности для охоты за «дичью» у нас еще не было. – Он продолжал улыбаться.

Хонда говорил серьезно, ему здесь действительно нравилось. По его словам, в течение трех дней до моего прибытия здесь велись активные боевые действия. 5 апреля четыре истребителя вылетели из Лаэ для сопровождения семи бомбардировщиков, отправленных бомбить Порт-Морсби, и им удалось сбить два самолета противника, потеряв один Зеро. На следующий день вылетело такое же количество самолетов, и их с триумфом вернувшиеся назад пилоты доложили о пяти сбитых самолетах противника. Вчера, 7-го числа, два Зеро перехватили над Саламоа три вражеских бомбардировщика и в непродолжительном бою сбили два из них. Противник довольствовался одним сбитым Зеро.

Для Хонды главным в жизни было действовать. Его не смущал убогий аэродром, откуда приходилось летать, это не имело значения.

Днем мы собрались на инструктаж в командном пункте аэродрома. Командным пунктом его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Меньше всего он походил на КП. Он, пожалуй, даже не заслуживал названия «лачуга», ибо не имел стен! Свисающие с тонких балок циновки заменяли собой стены, занавески и двери. В самом помещении едва хватало места для тридцати летчиков, когда они набились туда все вместе. В центре стоял большой, наскоро сколоченный из грубых досок стол. Осветительными приборами служили несколько свечей и керосиновая лампа. Питание для телефонов поступало от аккумуляторов.

После проведенного капитаном Сайто инструктажа мы отправились в свою казарму. Рядом с командным пунктом я заметил все транспортные средства, выделенные для авиабазы: старый, ржавый, скрипучий «форд», видавший виды грузовик и топливозаправщик. Они обслуживали всю базу. Ангаров не было. Не существовало даже башни диспетчерского пункта! Но мое разочарование базой, похоже, не испортило настроения ни Хонде, ни Ёнэкаве. Хонда схватил мешок с моими вещами и весело распевал всю дорогу, пока мы шли в казарму. Ёнэкава по пути знакомил меня с базой.

Расположенные за взлетной полосой зенитные батареи обслуживали две сотни матросов. Таков был полный состав охранявшего аэродром гарнизона. Эти двести человек да еще сто авиатехников и тридцать летчиков – вот и все, что представляли собой силы Японии в Лаэ. За время всего нашего пребывания там, вплоть до захвата Лаэ союзниками в 1943 году, не предпринималось попыток ни улучшить наши условия, ни направить сюда подкрепления из армейских подразделений.

Двадцать унтер-офицеров и три призванных на службу пилота были расквартированы в одной лачуге. Размером это, если его можно так назвать, здание было шесть на девять ярдов. В центре находился большой стол, за которым мы ели, писали и читали. С двух сторон впритык друг к другу стояли койки. Освещалось помещение несколькими свечами. Казарма представляла собой обычную для тропиков хижину, чей пол возвышался над пропитанной влагой землей на пять футов. Заходить в наш «дом» приходилось по шаткой лестнице. За казармой находилась большая цистерна с водой. Летчики разрезали бочку из-под горючего и превратили ее в импровизированную ванну. Существовало неписаное правило, по которому каждый должен был вечером мыться. Еще несколько разрезанных бочек были приспособлены для приготовления пищи и стирки.

Один дневальный дежурил по кухне. Ему приходилось быть расторопным, ибо при приготовлении в одиночку шестидесяти девяти порций в течение дня забот ему хватало. Несмотря на начавшиеся в последующие недели напряженные бои, каждый не забывал стирать свое нижнее белье в приспособленных для этой цели бочках. Пусть мы жили в дыре, но никто не хотел ходить грязным.

Поблизости от стоящих в ряд бочек был отрыт грубый блиндаж, где мы укрывались во время налетов. При внезапном появлении вражеских бомбардировщиков, летевших низко над деревьями, блиндаж в считаные секунды заполнялся людьми, спешившими сюда из казармы, бани или уборной.

Мы были расквартированы в 500 ярдах к востоку от аэродрома и обычно шли пешком или бежали к своим стоявшим на взлетно-посадочной полосе самолетам. Роскошь передвижения на машине была доступна нам, если поступал приказ о вылете по тревоге. Тогда за нами приезжал разбитый «форд».

В 500 ярдах к северо-востоку от аэродрома находилась казарма офицеров. Их жилище было точно таким же, как наше. Единственным преимуществом для них являлось то, что их было всего десять, и в два раза меньшее количество людей могло пользоваться точно такими же, как у нас, удобствами. Командир базы, его заместитель и адъютант теснились в небольшой хижине рядом с офицерской казармой.

За четыре прошедших после прибытия месяца наш ежедневный распорядок оставался почти неизменным. В 2.30 утра объявляли подъем авиатехникам, которые отправлялись готовить наши истребители. Через час дневальные будили летчиков.

Завтракали мы или в казарме, или, в редких случаях, рядом с командным пунктом. Меню было однообразным и почти неизменным. На завтрак мы получали чашку риса, суп из соевой пасты с сушеными овощами и соленья. В первый месяц в целях экономии продуктов рис смешивали с отвратительным на вкус ячменем. Но после четырех недель непрерывных боев ячмень был исключен из нашего рациона. Наше питание в Лаэ было на редкость плохим.

После завтрака шесть летчиков оставались ждать у своих самолетов, их истребители с прогретыми двигателями были готовы к взлету. Их могли поднять по тревоге на перехват, они находились в самом конце взлетной полосы в полной боевой готовности. В Лаэ мы никогда не выполняли заданий по поиску самолетов противника, а о радарах тогда никто и не слышал. Но шесть истребителей в считаные секунды могли поднятья в воздух.

Летчики, не несущие боевого дежурства, находились рядом с командным пунктом в ожидании приказов. За неимением иных, кроме тактики воздушного боя, тем для обсуждения мы коротали время за игрой в шахматы и шашки.

В восемь утра звено Зеро поднималось в воздух для патрулирования. Вылазка истребителей в занятый противником район проходила по кратчайшему маршруту. Если ставилась задача по сопровождению бомбардировщиков, мы летели на юго-восток вдоль побережья Папуа и присоединялись к бомбардировщикам в нашем обычном месте сбора над Буной.

Днем мы обычно возвращались в Лаэ обедать. Возвращаться ради этого вряд ли стоило. Набор блюд был неизменным, и точно такая же пища ждала нас за ужином. Обед состоял из чашки вареного риса и рыбных или мясных консервов. Офицеры питались ненамного лучше. Их рацион был таким же, но пять выделенных в их распоряжение ординарцев изо всех сил старались «маскировать» приготовленную пищу под «различные» блюда.

Помимо регулярного трехразового питания все летчики получали фруктовые соки и различные кондитерские изделия для восполнения недостатка витаминов и калорий.

Вечером, около пяти часов, все летчики собирались на ежедневную зарядку и выполняли обязательный комплекс физических упражнений, призванных помочь сохранить подвижность и быстроту реакции. После тренировки все, кроме находящихся на боевом дежурстве, возвращались в казарму, где ужинали и мылись, а затем проводили два-три часа за чтением или писали письма домой. В восемь или девять часов вечера мы уже ложились спать.

Свой досуг мы организовывали как умели. Летчики частенько брали в руки гитары, аккордеоны или губные гармошки и все вместе исполняли народные песни.

На базе в Рабауле многие местные жители нанимались на подсобную работу, но здесь, в Лаэ, среди подсобных рабочих местных жителей не было. Ближайшая деревня находилась в двух милях от базы, и ни принуждения, ни уговоры не могли заставить ее обитателей рисковать жизнью во время происходивших почти ежедневно налетов. Рев самолетов, пулеметные очереди и оглушительные разрывы бомб вселяли в них животный страх.

Вот такой была авиабаза в Лаэ. Отвратительная еда, строгий и неизменный распорядок дня. Сюда даже письма не доходили, а уж о развлечениях вообще никто не помышлял. Женщины? В Лаэ каждый задавал вопрос: «А кто это такие?»

И тем не менее, наш моральный дух был высок. Разумеется, нам недоставало удобств и даже кое-каких предметов первой необходимости, но причин жаловаться у нас не было. Мы оказались здесь не для удовлетворения своих насущных потребностей, а с тем, чтобы сражаться. И мы хотели сражаться, а иначе зачем было вообще становиться летчиками-истребителями? На Бали, где мы находились в райских условиях, летчики постоянно ворчали. Там мы оставались на земле, отсутствие возможности летать стало худшим из наказаний для нашей эскадрильи.

Не следует забывать, что находившиеся в Лаэ летчики отличались от своих коллег на других авиабазах. Каждый из нас прошел тщательный отбор среди личного состава наших военно-воздушных сил. Наши офицеры собрали здесь тех, чьим единственным желанием было нажимать на гашетку, «вцепившись» в хвост вражескому истребителю.

11 апреля я вновь принял участие в бою. Это стало триумфальным возвращением, ибо в этот день я впервые сделал так называемый «дуплет». Я сгорал от нетерпения в предвкушении боя после почти двухмесячного вынужденного безделья. Накануне, 10 апреля, по графику у меня не было полетов, и я был вынужден остаться на земле, пока другие летчики наслаждались «охотой». Шесть наших истребителей, сопровождавших семь бомбардировщиков в Порт-Морсби, сбили два вражеских бомбардировщика, пытавшихся покинуть аэродром противника, а третий был занесен в число «вероятно сбитых». Позже в тот же день три дежурных Зеро, поднятые по тревоге на перехват нескольких бомбардировщиков противника над Саламоа, сбили один самолет и еще несколько повредили.

11-го числа перед нами была поставлена задача совершить ознакомительный полет. Я и восемь недавно прибывших в Лаэ летчиков поднялись в воздух и, разбившись на тройки, взяли курс на Порт-Морсби. Пролетая вдоль побережья, мы набирали высоту. Погода была отличной, белый песок пляжа был похож на груды муки, разбросанной вдоль побережья острова. Вскоре перед нами замаячила горная гряда Оуэн-Стэнли, возвышающаяся на 15 000 футов над уровнем океана. Несмотря на значительную высоту, снег отсутствовал на вершинах гор, а их склоны были покрыты густой растительностью.

На высоте 16 500 футов мы прошли над горной грядой. И тут же оказались в другом мире: тут находился враг. Я не заметил ни одного судна на безбрежной водной глади Кораллового моря. Спускавшиеся к южному побережью склоны находившихся перед нами гор были более пологими, чем те, рядом с которыми располагался наш аэродром. В остальном все было точно так же.

Через сорок пять минут после взлета у меня под крыльями промелькнула расположенная в Порт-Морсби авиабаза. Я заметил большое количество стоящих на земле самолетов различных типов. Многие из них поспешно пытались убрать с открытого пространства летного поля в укрытия, расположенные в густой растительности джунглей, окружавших аэродром противника. Орудия ПВО молчали – мы, по всей вероятности, находились слишком высоко. У нас была отличная возможность для атаки с бреющего полета: мы могли бы расстрелять находящиеся на земле самолеты еще до того, как их успели бы убрать в укрытия, и спасти от огня наших пушек. Но нам было приказано, совершая ознакомительный полет, вступать в бой только в воздухе и не предпринимать никаких действий против находящихся на земле самолетов.

Мы прошли над Порт-Морсби и повернули к Коралловому морю. Вскоре мы легли на прежний курс и вновь пролетели над авиабазой противника. Нас изумляло, что зенитчики и пилоты противника, похоже, не замечали нашего присутствия и не пытались оказать сопротивления.

Мы снова пролетели над аэродромом, на этот раз солнце находилось позади нас. Медленно кружа в воздухе, мы наконец заметили самолеты противника: четверку «Р-39», первые увиденные мной «аэрокобры». Они летели прямо на нас, заходя слева с расстояния примерно три мили. Пока было невозможно понять, заметили они нас или нет. Я сбросил топливный бак и увеличил скорость, два моих ведомых следовали за мной. Поравнявшись с самолетом нашего командира, я знаками сообщил лейтенанту Сасаи об обнаруженных самолетах и попросил прикрыть нашу атаку. Он махнул рукой вперед:

– Давай. Мы вас прикроем.

Четыре «аэрокобры» ничего не предпринимали. Нам сопутствовала удача. Американские пилоты, которым солнце светило прямо в глаза, не заметили приближения наших истребителей. «P-39» летели попарно, первые два самолета опережали два других примерно на 300 ярдов.

Я дал возможность Хонде занять позицию позади над собой и подал сигнал менее опытному Ёнэкаве следовать прямо за моим истребителем. Вскоре мы оказались всего в 500 ярдах от самолетов противника и стали уходить влево. Через несколько секунд мы были готовы открыть огонь. Если бы солнце продолжало слепить противника, мы могли бы нанести удар даже еще до того, как он обнаружил нас в воздухе.

Уже будучи готовым сделать разворот для атаки, я изменил решение. Если бы я, выходя из пике, снизил скорость при заходе на цель, то утратил бы преимущество, предоставляемое светящим позади меня солнцем. Вместо этого я толкнул вперед ручку управления и стал пикировать, Хонда и Ёнэкава, словно приклеенные, следовали за мной. Мы снизились, а затем после резкого и быстрого виража заняли отличную позицию.

Два идущих последними истребителя оказались прямо впереди надо мной, не замечая нашего приближения. Солнце продолжало слепить пилотов, и я начал сокращать расстояние, выжидая момента, когда промахнуться будет невозможно. Два «P-39» летели почти крылом к крылу, и с расстояния 50 ярдов я прекрасно видел их в своем прицеле. Пора! Я нажал на гашетку пушки, и через секунду с первой «аэрокоброй» было покончено. Снаряды сошлись в одной точке в центре фюзеляжа, куски металла стали разлетаться во все стороны. Фонтан пламени и дыма вырвался наружу.

Я поймал в прицел второй «P-39», снаряды, снова точно попавшие в цель, разнесли самолет на куски. Обе «аэрокобры», потеряв управление, устремились к земле.

Выровняв свой Зеро и сделав крутой вираж, я приготовился зайти прямо сзади на два летевших первыми истребителя. Но бой уже закончился! Оба самолета противника, оставляя за собой языки пламени и клубы густого дыма, стремительно неслись к земле. Они были сбиты так же быстро, как и те, что я застал врасплох. Я узнал один из наших Зеро, продолжавший выход из пике после атаки. Пилотировал его новобранец по имени Хироюси Нисидзава. Пилотировавший второй Зеро Тосио Ота[2] сбил самолет противника с одного захода и теперь совершал разворот, чтобы вновь занять свое место в строю.

С трудом верилось, что бой продолжался менее пяти секунд и четыре истребителя противника, превратившись в груды металла, лежат где-то внизу под нами. Примечательно и то, что две победы одержали двадцатитрехлетний Нисидзава и Ота, которому исполнилось всего двадцать два.

Тут необходимо кое-что пояснить. Как отмечалось выше, все находящиеся в Лаэ летчики прошли строгий отбор. При отборе в первую очередь учитывалось их умение летать. Оба этих молодых пилота выделялись своим мастерством даже среди нас. Многие из нас были заслуженными ветеранами, и новичкам было чему у нас поучиться. Нисидзава и Ота мастерски пилотировали самолеты. В дальнейшем они оба и я стали ведущими асами дислоцировавшегося в Лаэ подразделения. Часто мы летали вместе, и за нами закрепилось прозвище «трио чистильщиков».

Иным, кроме как «гениальные летчики», словосочетанием я не могу охарактеризовать Нисидзаву и Оту. Они не летали на своих самолетах, они становились частью Зеро, сливались с ним и выполняли свою работу, как наделенные разумом машины. Они были одними из самых великих летчиков Японии.

Оба они целиком посвятили себя выполнению своего долга летчиков-истребителей. Все было подчинено только этому. Их мастерство делало из них опаснейших противников. Даже в схватках с истребителями, превосходящими наши машины по своим летным качествам, – с теми, что нам пришлось столкнуться в более поздние периоды войны, – их доблесть и высокое мастерство позволяли им в одиночку вступать в бой с несколькими самолетами противника и выходить победителями.

Хироюси Нисидзава стал выдающимся японским асом. Асом он совсем не выглядел, своим видом он скорее вызывал жалость. Взглянув на Нисидзаву, казалось, что его место на больничной койке. Для японца он был слишком высоким и худым. Вид у него был изможденный, весил он всего 60 килограммов, одна кожа да кости. Нисидзава переболел малярией и постоянно страдал от тропических кожных заболеваний. Он всегда был очень бледен.

Несмотря на отношение других летчиков, преклоняющихся перед ним, Нисидзава редко удостаивал кого-то своей дружбой. Он носил маску холодной сдержанности, скрывающую его истинные чувства. Часто за целый день он не произносил ни слова и порой даже не отвечал на попытки своих ближайших друзей – летчиков, с которыми он вместе летал и сражался, – завести с ним беседу. Мы привыкли к его прогулкам в одиночестве и молчанию, делающим его похожим на печального изгнанника, а не на человека, который на самом деле являлся объектом поклонения. Он жил и дышал только для того, чтобы летать, а летал лишь ради того, чтобы сражаться и испытывать радость, которую дарит тот странный и восхитительной мир, чьим хозяином ты становишься, оказавшись в небе.

В полете с этим странным и флегматичным человеком происходили разительные перемены. Его сдержанность, молчание, пренебрежительное отношение к товарищам исчезали бесследно. У тех, с кем он вместе летал, он заслужил прозвище Дьявол. В воздухе он был непредсказуем, он был гением и поэтом, которому истребитель повиновался беспрекословно. От блестяще исполняемых им фигур высшего пилотажа захватывало дух и замирало сердце. Он был птицей, и при этом мог летать так, как ни одной птице не под силу.

Даже острота зрения у него была неординарной. Там, где мы видели лишь бескрайнее небо, Нисидзава со своим сверхъестественным зрением был способен разглядеть казавшиеся крохотными точками самолеты противника, которых мы не замечали. Ни разу за всю его блестящую карьеру летчика-истребителя противник не застал его врасплох. Он блестяще оправдывал присвоенное ему прозвище Дьявол, но только это был дьявол неба и облаков, настолько одаренный, что все, и даже я, завидовали его гениальности.

Тосио Ота был прямой противоположностью ему. Симпатичный молодой человек, Ота был приветливым и дружелюбным, охотно участвовал в веселье и празднествах, устраиваемых летчиками эскадрильи. Наши шутки вызывали у него смех, и он всегда был готов прийти на помощь своим товарищам как в небе, так и на земле. Он был выше и плотнее меня. Как и Нисидзава, он прибыл на базу в Лаэ, не имея боевого опыта. Но его талант управления самолетом вскоре получил всеобщее признание, и Ота всегда летал ведомым у командира нашей эскадрильи.

Ота не выглядел героем, каким его себе обычно представляют люди. Образ героя как-то не вязался с этим улыбчивым и дружелюбным молодым человеком, которому, судя по его внешности, больше пристало находиться в каком-нибудь ночном клубе, а не всеми забытой дыре, какой была авиабаза в Лаэ. Однако его скромность и дружелюбие ни в коей мере не лишали его уважения, которым он заслуженно пользовался за свое мастерство летчика. Даже такой бесцеремонный человек, как Хонда, был о нем высокого мнения, хотя тот же Хонда, впрочем, как и Ёнэкава, всегда побаивались и избегали встреч с Нисидзавой.

Глава 13

Союзники непрерывным потоком направляли в свой бастион в Порт-Морсби живую силу и технику, и наше Верховное командование потребовало от нас нанесения более решительных ударов по растущему комплексу, включавшему в себя аэродром, наземные объекты и портовые сооружения.

17 апреля я впервые вылетел на задание по сопровождению бомбардировщиков в занятый противником район. Тринадцать Зеро, вместо обычных шести или семи, прикрывали бомбардировщики. По данным разведки, союзники сосредоточили здесь крупные силы истребителей, и мы ожидали встретить более сильное, чем раньше, сопротивление.

Меня беспокоили мои летчики. Пилот 1-го класса Ёсио Миядзаки выглядел исхудавшим после перенесенной им дизентерии, и мне казалось, что он не готов к выполнению задания. Вопреки моим возражениям Миядзаки отказался остаться на земле.

Я волновался, как бы его лихорадочное состояние не помешало ему держаться в строю во время сопровождения, но, когда мы приблизились к Порт-Морсби, мои опасения исчезли. Миядзаки прекрасно держался в составе моего звена из шести истребителей, которые сверху прикрывали бомбардировщики и семь других истребителей.

Находясь на 1500 футов выше летящих на высоте 16 000 футов бомбардировщиков, мое звено пересекло горную гряду Оуэн-Стэнли. Впереди показался Порт-Морсби. Семь находившихся рядом с бомбардировщиками Зеро внезапно сломали свой строй и сделали резкий боевой разворот, стараясь держаться вместе. Устремившиеся с высоты на бомбардировщики истребители «P-40» были замечены вовремя, и идущие клином Зеро, набирая высоту, рассеяли самолеты противника, отогнав их от неповоротливых тяжелых бомбардировщиков.

Семь наших истребителей заняли свою первоначальную позицию. Яркие вспышки пламени и клубы черного дыма появились под бомбардировщиками – огонь зенитных батарей пришелся на 1500 футов ниже. Но эти разрывы стали сигналом опасности. Мы мгновенно рассредоточились и стали поспешно уходить. Мы едва успели, разрывы снарядов после второго залпа зениток громыхали уже над нами, но не смогли повредить наши самолеты.

Пытаясь восстановить строй, бомбардировщики и сопровождавшие их истребители на полной скорости набирали высоту. Все понимали, что третий залп зениток придется в самую гущу бомбардировщиков, если те останутся на прежнем курсе. И вот он последовал, с протяжным воем зенитные снаряды рвались в том месте, где должны были находиться бомбардировщики. По непонятным причинам американцы не изменили наводку своих зенитных орудий. Они продолжали действовать по устоявшейся схеме, предугадать которую не составляло труда. Установка дальности стрельбы их батарей велась по точной формуле, и они неизменно пользовались ею, поэтому уйти от огня их ПВО на большой высоте особых проблем не представляло.

Бомбардировщики прошли над Порт-Морсби и медленно описали широкий круг, совершая заход для нанесения бомбового удара, теперь солнце оказалось позади них. Едва бомбардировщики успели занять нужную позицию, как шесть истребителей ринулись на нас с высоты. Я дернул на себя ручку управления, поставив «на хвост» свой Зеро. Пять остальных истребителей следовали за мной, направляясь прямо на собиравшегося атаковать противника. Возможности открыть огонь нам не представилось, истребители противника, повернув, рассредоточились, продолжая пикировать. Мы вновь приняли боевой порядок для сопровождения, но лишь два моих ведомых заняли в строю свое место. Миядзаки и два его ведомых, очевидно, сошли с ума – они отклонились от курса, направившись вниз под бомбардировщики.

Времени беспокоиться за Миядзаки у меня не оставалось, зенитки пытались нащупать цель, и разрывы снарядов грохотали на 1500 футов ниже бомбардировщиков. Избежать попадания снарядов на этот раз было невозможно, самолеты совершали заход для бомбометания, и пилоты строго следовали нужным курсом. Я нажал педаль руля поворота и начал скольжение, пытаясь уйти от огня зениток. Вскоре бомбардировщики исчезли из поля зрения, оказавшись в густой пелене дыма от разрывов снарядов. На мгновение показалось, что снаряды попали в самый центр. Но затем – и это казалось чудом – семь самолетов, сохраняя строй, вынырнули из густого дыма. Бомболюки у них были открыты, и из них одна за другой сыпались бомбы. Я видел, как они, набирая скорость, по дуге устремляются к земле, где после каждого взрыва вверх взметался фонтан огня и дыма.

Избавившись от своего смертоносного груза, бомбардировщики набрали скорость и в гуще непрекращающихся разрывов снарядов зенитных батарей стали резко уходить влево. Миядзаки летел на 1500 футов ниже бомбардировщиков. У него была превосходная позиция. Не имея рации (они были сняты с самолетов для увеличения дальности полета), я не мог приказать ему вернуться в строй, а оставлять бомбардировщики без прикрытия мы не решались.

Мы миновали Порт-Морсби, и разрывы зенитных снарядов остались позади. У меня вырвался вздох облегчения. Но успокаиваться было рано. Примерно в миле над нами истребитель «P-40» на огромной скорости входил в пике. Он так быстро приблизился, что я и пальцем не успел пошевелить. Секунда – и он уже оказался над нами, еще секунда – и одинокий самолет молнией понесся на бомбардировщики. Я наблюдал, как истребитель промелькнул в 600 ярдах передо мной – он шел на таран!

Как ему удалось проскочить в небольшой, всего в несколько ярдов, промежуток между третьим и четвертым бомбардировщиками левого звена, для меня до сих пор остается загадкой. Это казалось невозможным, но это произошло. Ведя огонь из всех орудий, «P-40» прорвался сквозь строй бомбардировщиков и нашпиговал свинцом самолет Миядзаки.

Самолет мгновенно загорелся. На огромной скорости «P-40» скрылся внизу под нами. Самолет Миядзаки медленно падал, языки пламени тянулись за ним. Взрыв, последовавший за яркой вспышкой, разнес самолет на мелкие кусочки. Нам не удалось заметить ни одного куска падающего металла. Все произошло за три или четыре секунды. Мы продолжали держать курс домой. Над Буной наши истребители, выполнив задачу по сопровождению, рассредоточились и повернули к Лаэ.

Гибель Миядзаки стала для всех нас болезненным уроком. По моему глубокому убеждению, на раннем этапе войны индивидуальное мастерство наших летчиков было намного выше, чем у пилотов, летавших на голландских, австралийских и американских истребителях. В предвоенные годы в Японии нас готовили намного более тщательно, чем летчиков других стран. Авиация стала всем для нас, и мы, не жалея сил, вникали во все тонкости воздушного боя. И конечно, мы летали на истребителях, по многим параметрам превосходящих самолеты противника. Но в воздушных сражениях Второй мировой войны одного индивидуального мастерства было недостаточно, чтобы выжить. Разумеется, существует масса примеров того, когда мастерство пилота помогало ему одерживать победу в воздушной схватке один на один. Но это отнюдь не являлось общим правилом, а было скорее исключением из правил. Нашим крупным неудачам в воздушных сражениях мы обязаны своему неумению действовать единой командой, а именно этим мастерством досконально овладели американские летчики, пока шла война.

Гибель Миядзаки, а также трех других пилотов, сбитых в начале апреля, я могу объяснить лишь неумением наших летчиков-истребителей действовать одной, тесно спаянной командой. При встрече с истребителями противника наши летчики были склонны устраивать дикую свалку, где самолеты вели бой один на один, как это происходило во время Первой мировой войны. Японские летчики конца тридцатых годов наиболее ценным качеством самолета-истребителя считали его способность вписаться в вираж самолета противника. Маневренность самолета ценилась превыше всех других его качеств.

Какое-то время при определенных условиях это приносило свои положительные плоды. Но превосходство в индивидуальном мастерстве в воздушной схватке один на один улетучивалось, когда противник отказывался сражаться по вашим правилам или когда его четкое следование заранее разработанному плану значительно снижало эффективность атаки «одинокого волка».

Два дня спустя после гибели Миядзаки семь бомбардировщиков «B-26» совершили налет на Лаэ. К счастью, мы заблаговременно были оповещены об их приближении и подняли в воздух девять истребителей для встречи самолетов противника, идущих на приступ на высоте всего 1500 футов. Жестокая схватка с противником длилась целый час, нам удалось сбить всего один бомбардировщик и повредить другой. Более топорно проведенного воздушного боя мне еще не приходилось видеть. В действиях девяти Зеро не было никакой системы. Вместо нанесения согласованных ударов общими усилиями по одному или двум самолетам, когда массированным огнем можно было превратить «B-26» в груду металла, наши летчики с чрезмерным усердием действовали кто во что горазд. Неоднократно нескольким самолетам на выходе из атаки приходилось увертываться, чтобы избежать столкновения с другими Зеро или не попасть под огонь своих же истребителей. Настоящее чудо, что ни один из наших самолетов не врезался в другой и не сбил никого из нас.

Я чуть не лопнул от злости, вернувшись в Лаэ. Выпрыгнув из кабины своего Зеро, я оттолкнул авиатехников и заорал всем летчикам, чтобы те остановились и слушали меня. Минут пятнадцать я распекал их за неуклюжие действия, указывая каждому на его ошибки и подчеркивая, что лишь чудом им всем удалось вернуться живыми. С этого дня мы каждый вечер устраивали занятия по отработке согласованности наших действий. Эта учеба продолжалась всю первую неделю неожиданно наступившего странного затишья в воздушной войне.

23 апреля Нисидзава, Ота и я, совершая разведывательный полет в Кайруку, где находилась новая авиабаза противника, расстреляли и подожгли несколько находящихся на аэродроме транспортных самолетов. У нас был приказ ограничиться лишь разведкой, но соблазн оказался слишком велик, в особенности после нашего недавнего провала.

После нашего доклада был отдан приказ о нанесении на следующий день удара по аэродрому противника пятнадцатью истребителями. Наша внезапная атака застала врасплох шесть бомбардировщиков «B-26», пятнадцать истребителей «P-40» и один «P-39», которые все сразу попытались покинуть аэродром. Мы записали на свой счет два бомбардировщика и шесть истребителей «P-40», как точно уничтоженные, а один «P-39» был занесен в разряд «вероятно уничтоженных». После этого мы направились в Порт-Морсби, где обстреляли и подожгли стоящий на якоре корабль. По всей вероятности, мое особое стремление обеспечить слаженные действия остальных летчиков стало тому причиной, но тот день я закончил, не сумев записать на свой счет ни одного самолета противника. Не удалось этого сделать и оставшемуся крайне недовольным собой Нисидзаве.

На следующий день мы вернулись в Порт-Морсби. Несмотря на значительные потери накануне, противник оказал стойкое сопротивление. Семь истребителей «P-40» бросили вызов пятнадцати нашим самолетам. В конце этой короткой и яростной схватки шесть объятых пламенем вражеских истребителей стремительно неслись к земле. Мы не понесли потерь и, оказавшись хозяевами в воздухе, обстреляли аэродромы в Порт-Морсби и Кайруке, где подожгли пять «В-26» и два «P-40».

Наша попытка добиться слаженности действий оказалась успешной. Но ни я, ни Нисидзава не извлекли из этого никакой выгоды. После двух последовавших один за другим боев многие летчики уничтожили большое количество самолетов противника, мы же вернулись ни с чем. До поздней ночи мы спорили, анализируя действия друг друга в воздухе, и старались определить, что мы делали не так. Казалось, что все было сделано верно, но факт оставался фактом – наши пули в цель не попали.

Следующий воздушный бой состоялся 26-го числа. Я опять вернулся ни с чем. И снова Нисидзава не сумел записать на свой счет ни одной победы, хотя три из семи «P-40» были сбиты.

Нисидзава недоумевал. В бою он, не стараясь определить дистанцию по прицелу, «вцепился» в «P-40», чей пилот отчаянно старался ускользнуть от «севшего» ему на хвост Зеро. Находясь на расстоянии прямого выстрела, Нисидзава, гонявшийся за «P-40» «до упора», открыл огонь из пулеметов и пушки по самолету противника. Но тому все равно удалось уйти.

29 апреля, в день рождения императора Хирохито, наш командир решил устроить скромное торжество в честь этого знаменательного события. Все, кто хоть что-то смыслил в кулинарии, были отправлены на кухню в помощь поварам для приготовления завтрака из скудного запаса наших продуктов. Союзники в предыдущие несколько дней почти не предпринимали попыток атаковать Лаэ. Затишье в боях и наше благодушное состояние в этот торжественный день притупили бдительность, на что, вероятно, и рассчитывал противник. Мы заканчивали наш праздничный завтрак в семь часов утра, когда раздался крик часовых: «Самолеты противника!» В одно мгновение резкие, неприятные звуки нарушили утреннюю тишину. Слышался грохот ударов по ведрам, барабанам, пустым обрубкам бревен, используемым для подачи сигнала тревоги. Протяжный вой двух горнов усиливал невообразимый шум – такова была наша система оповещения о воздушной тревоге.

Мы слишком поздно добежали до взлетно-посадочной полосы. Бомбы были уже сброшены и сделали свое дело. В небе мы заметили своих «старых знакомых» – «B-17». Три бомбардировщика шли на высоте 20 000 футов. Они сбросили всего несколько бомб, но точность их попадания, учитывая большую высоту полета, была поразительной. Превращенные в груды металла пять Зеро были объяты пламенем. Четыре других оказались серьезно повреждены осколками. Из шести несущих боевое дежурство истребителей лишь два были способны взлететь.

Ота и еще один летчик первыми оказались у самолетов. В считаные секунды они запустили двигатели и понеслись по взлетной полосе. Когда остальные добежали до своих самолетов, взлетать уже не было смысла. Три «B-17» и два Зеро скрылись из вида, догнать обладавшие невероятной скоростью бомбардировщики мы уже не могли. Время тянулось медленно, мы проклинали бомбардировщики и с тревогой ожидали возвращения Оты. Час спустя один Зеро приземлился. Это был Эндо. «Набирая высоту, мы стали атаковать, – сообщил он, – мы сделали все, что смогли. Ота повредил один бомбардировщик и все еще продолжал вести огонь, когда у меня кончились боеприпасы. Поэтому я повернул домой».

Прошел еще час, Ота не возвращался. Наша тревога усиливалась. Ота, всеобщий любимец и блестящий летчик, в одиночку атаковал, как минимум, два имевших тяжелое вооружение «B-17». Не находивший себе места Эндо угрюмо корил себя за то, что оставил его одного.

Прошло еще пятнадцать минут, и вдруг капитан Сайто высунул голову из командного пункта и весело крикнул нам:

– Эй! С ним все в порядке! Ота только что звонил из Саламоа. Одну «Летающую крепость» он точно сбил. Он приземлился, чтобы заправиться, скоро он будет здесь.

Отличная новость! Но нам оставалось еще кое-что доделать. Шесть летчиков, я и Нисидзава в их числе, были отобраны для «ответной любезности за поздравление императора с днем рождения». Мы бы чувствовали себя увереннее, будь у нас шестнадцать самолетов, но сохраняли боеспособность всего шесть наших машин. Противник наверняка ожидал ответного удара за атаку нашей базы. Чтобы не нарваться на ожидавший нас массированный огонь батарей ПВО, мы прошли над горной грядой на высоте 16 000 футов, а затем, вместо того чтобы продолжать полет к Порт-Морсби на большой высоте, сразу пошли на снижение. Мы летели треугольником и, миновав горную гряду, начали резко пикировать на авиабазу противника. Все прошло безупречно! Времени у противника не осталось, никто не ожидал нашей атаки этим новым и необычным способом.

Мы нанесли удар по аэродрому с бреющего полета. Десятки авиатехников толпились вокруг готовых к взлету бомбардировщиков и истребителей. Как на заказ, с полными баками горючего и подвешенными бомбами, самолеты были превосходными мишенями для нашей внезапной атаки.

Они напоминали сидящих уток, и мы открыли ураганный огонь по взлетной полосе. Я видел, как находящиеся на земле люди, задрав голову, в изумлении смотрят на нас, не веря своим глазам. Шесть Зеро появились ниоткуда!

Первый заход прошел великолепно. Ни одна зенитка не открыла огонь. В конце взлетной полосы, пока застигнутые врасплох зенитные батареи продолжали молчать, мы сделали резкий вираж и тут же начали пикировать для второй атаки. Открывающийся позади нас вид был превосходным. Три истребителя и бомбардировщик пылали ярким пламенем. На этот раз мы потрудились над еще одним рядом самолетов, аккуратно выстроенных в длинную линию. Такого сотрудничества со стороны противника мы не ожидали! Во время захода мы попали в четыре бомбардировщика и истребителя, но ни один из них не загорелся. Люди разбегались во все стороны, десятки тел, изрешеченных нашими пулями, лежали на земле. Мы сделали три захода и на огромной скорости унеслись прочь. Лишь когда мы уже покидали район, прозвучали первые залпы зениток. Я улыбнулся, боеприпасы были потрачены впустую!

Но на следующее утро в 5.30 противник отплатил нам ответным визитом трех своих бомбардировщиков, летевших на большой скорости на высоте не более 600 футов. Земля тряслась и вздымалась от разрывов сброшенных прямо на взлетную полосу бомб. Когда дым рассеялся, мы заметили пятерку наших дежурных истребителей, взмывавших в небо. Едва они оторвались от земли, как бомбардировщики противника повернули назад и нанесли еще один удар по аэродрому прежде, чем наши истребители успели приблизиться к ним. После этого они исчезли, скрывшись в предрассветной мгле. Они отлично справились со своей задачей: один Зеро был охвачен пламенем, другой превратился в груду металла. Еще четыре истребителя были серьезно повреждены пулями и осколками.

В последующие четыре дня война в воздухе яростно набирала темп. Союзники ответили на наш следующий налет прекрасно проведенной двенадцатью «P-39» атакой нашего аэродрома и серьезно повредили девять бомбардировщиков и три истребителя. Мы перехватили «аэрокобры», когда те отходили, и сбили два самолета, не потеряв ни одного своего. Но ни мне, ни Нисидзаве снова не удалось сбить ни одного самолета противника.

Преодолеть этот вдруг возникший кризис мне – и Нисидзаве тоже – удалось на следующий после налета «P-39» день. Вдевятером мы вылетели в Порт-Морсби, мы рвались в бой. И бой состоялся. Девять готовых сражаться истребителей противника поджидали нас над аэродромом.

Едва заметив нас, они разорвали свой круг и с ревом понеслись прямо на нас. Я решил взять на себя летящий первым истребитель противника. На подходе «P-40», сделав переворот, развернулся в надежде занять позицию для нанесения удара в брюхо моему самолету. Я резким броском вошел внутрь его виража и открыл огонь. Лучше все рассчитать было невозможно: «P-40» попал прямо под очередь моих пулеметов. Пилот противника моментально сделал левый переворот, но было слишком поздно. Еще одна очередь, и истребитель вспыхнул ярким пламенем.

Но оставались другие, и мне пришлось резко выйти из виража, когда на меня стал пикировать «P-39». Гнаться за ним не было необходимости. Я сделал восьмерку, и пилот противника попался в ловушку. На секунду в моем прицеле показалось брюхо его самолета, пока тот, делая петлю, пытался уйти в сторону. Только это мне и было нужно, я нажал гашетку пушки. Снаряды попали во вражеский истребитель, пока он все еще пытался взмыть вверх, и самолет стал разваливаться на куски прямо в воздухе.

У него наверняка, как я понимал, был ведомый, поэтому, еще не закончив стрелять, я резко дернул на себя ручку управления и вдавил в пол педаль руля направления, чтобы заставить свой Зеро сделать резкий разворот. Это сработало, я оказался на линии огня и выпустил очередь. Оторопевший пилот противника попытался оторваться, начав пикировать, но было уже поздно. Я успел вовремя выйти из разворота и дал еще одну очередь. Истребитель противника попал прямо под мой огонь и, покачнувшись, начал падать.

У меня вырвался радостный крик! Кризис преодолен. Три самолета сбиты менее чем за пятнадцать секунд! Моя первая «тройная» победа!

Бой закончился, а сбить самолеты удалось только мне. Шесть истребителей противника, пикируя на огромной скорости, стали уходить, и догнать их нашим самолетам было не под силу, хотя Нисидзава и пилоты семи других Зеро попытались это сделать. Но это было невозможно. Американские «P-39» и «P-40» при пикировании всегда ускользали от нас.

По возвращении на аэродром в Лаэ меня окружили взволнованные авиатехники. Они были изумлены, обнаружив, что я выпустил всего шестьсот десять патронов и снарядов за весь бой, в среднем потратив немногим более двухсот на один вражеский истребитель. Нисидзава выбрался из самолета с почерневшим от злости и разочарования лицом.

На следующий день, 2 мая, восемь Зеро вновь вылетели в Порт-Морсби. Нас ожидали тринадцать истребителей противника, медленно круживших на высоте 18 000 футов. Нисидзава первым заметил их и поспешил ринуться в бой. Мы последовали за ним, описав широкий круг, и вышли из него слева в тылу у самолетов противника. Что творилось с этими летчиками? Неужели они не следили за происходящим вокруг? Мы нанесли удар по тринадцати самолетам еще до того, как их пилоты обнаружили наше присутствие в воздухе. Не успев рассредоточиться, несколько объятых пламенем истребителей противника уже падали вниз. В тот день в общей сложности мы сбили восемь «P-39» и «P-40», два из которых я записал на свой счет.

Нисидзава выпрыгнул из кабины своего самолета, как только тот остановился. Мы встревожились, обычно он выбирался не спеша. Но сегодня он, подняв над головой обе руки, с наслаждением потянулся и издал победный крик. Мы изумленно смотрели на него, подобное поведение было не в его привычках. После этого Нисидзава улыбнулся и зашагал прочь. Его улыбающийся механик все объяснил нам. Он стоял перед самолетом, подняв вверх три пальца. Нисидзава снова был в форме!

7 мая после нескольких дней отдыха в Рабауле я отправился в полет, названный мной «полетом мечты». Четыре Зеро получили приказ провести разведку над Порт-Морсби, и, когда пилоты увидели своих ведомых, у каждого из них вырвался крик радости. Мы были главными асами нашего подразделения. На моем счету было двадцать два сбитых самолета противника, у Нисидзавы – тринадцать, Ота записал на свой счет одиннадцать, а замыкал список Такацука с девятью сбитыми самолетами. Четыре лучших аса! Прекрасный день, чтобы дать противнику бой! Мы знали, что можем положиться друг на друга. Один прикроет другого в случае опасности. И наверняка летчикам противника было невдомек, какое «осиное гнездо» им предстоит потревожить! Я очень надеялся, что сегодня мы встретим сопротивление.

И мы нашли то, что искали. Мы кружили над Порт-Морсби, когда вдруг Нисидзава подал сигнал, покачав крыльями своего самолета, и указал на летящую выше нас примерно на 2000 футов длинную колонну из десяти истребителей, заходящих со стороны моря. Нисидзава и Ота своими двумя самолетами образовали клин, а я и Такацука заняли позицию позади и немного ниже их. Четыре «P-40» покинули строй и стали пикировать на нас.

Все четыре Зеро, вместо того чтобы уйти в сторону и рассредоточиться, как, видимо, рассчитывал противник, начали почти вертикальный набор высоты. Идущий первым «P-40», сделав петлю, попытался вырваться из самим себе устроенной ловушки. Его брюхо мелькнуло передо мной, и я дал длинную очередь. Снаряды попали в цель, оторвав плоскость. Сделав иммельман, я прекратил набор высоты и увидел, как каждый Зеро усердно «трудится» над своим противником. Вскоре все они горели. Оставшиеся шесть истребителей ринулись на нас. Рассредоточившись вправо и влево, каждый из нас, сделав петлю, взмыл вверх по дуге. Это сработало! Истребители противника оказались прямо под нами. Еще три «P-40» были уничтожены, но одному удалось ускользнуть. Оставшиеся три истребителя устремились вниз и стали уходить.

8 и 9 мая в ходе налетов на Порт-Морсби я уничтожил еще два вражеских истребителя. 10-го числа я сбил «P-39», затратив рекордно малое количество боеприпасов, – всего четыре снаряда. Это был мой лучший за все время выстрел и наименьшее количество снарядов, потребовавшееся для уничтожения самолета противника. Я летел над Коралловым морем вместе со своими ведомыми Хондой и Ёнэкавой. После пятнадцати минут патрулирования мы заметили «аэрокобру», медленно летевшую в гордом одиночестве выше наших истребителей на 3000 футов. Пилот, похоже, не замечал ничего вокруг. Он продолжал следовать своим курсом, пока мы приближались к нему сзади и снизу.

Я продолжал набирать высоту прямо у него под брюхом, а летчик противника оставался слеп к происходящему. Хонда и Ёнэкава, заняв позицию в 200 ярдах ниже, прикрывали меня.

Невероятно, но «P-39» дал мне возможность приблизиться. Он даже не подозревал, что я выхожу на него. Продолжая сокращать расстояние, я оказался прямо под истребителем противника, нас разделяло менее 20 ярдов. Летчик по-прежнему не замечал моего присутствия! Непростительно было упускать такую возможность: я сделал несколько снимков своей «лейкой». Стрелка на моем спидометре показывала скорость 130 узлов, и я записал этот показатель, как крейсерскую скорость «P-39».

Невероятный полет моего Зеро в одном строю с «P-39» продолжался. Чтобы не выпустить «аэрокобру», если ее пилот, заметив меня, вдруг начал бы пикировать, Хонда и Ёнэкава незаметно переместились вверх, а я, продолжая медленно набирать высоту, подобрался почти вплотную и занял позицию справа и немного ниже самолета противника. Я отчетливо видел пилота противника и не переставал удивляться, почему с таким глупым упорством он не следит за происходящим вокруг него в небе. Это был крупный мужчина в белой фуражке. Я несколько секунд наблюдал за ним, а затем «нырнул» под его истребитель.

Взяв точный прицел, я легким движением надавил на гашетку пушки. Послышался глуховатый «кашель», и каждое орудие (как потом оказалось) выпустило по два снаряда. Я заметил две вспышки разрывов на нижней поверхности правого крыла «P-39» и еще две в центре фюзеляжа. «P-39» раскололся надвое! Обе половины фюзеляжа, кувыркаясь в воздухе, начали падать, а затем разлетелись на мелкие кусочки. Летчику выпрыгнуть не удалось.

Глава 14

Несколько проведенных в Лаэ недель научили меня ценить сон, ибо он стал непозволительной роскошью. Жизнь на аэродроме протекала предельно просто. Днем мы либо летали, либо несли боевое дежурство. Ночами же мы мечтали выспаться. Но противник придерживался иного мнения на сей счет, поэтому его бомбардировщики почти неизменно появлялись каждую ночь, и тогда на аэродром сыпались десятки бомб, а трассирующие очереди, прорезая темноту, устремлялись к земле. Мы могли обходиться без любимой пищи, могли жить в лачугах и летать с примитивного аэродрома, но обходиться без сна мы не могли. А американцы и австралийцы, не жалея сил, вынуждали нас бодрствовать ночами.

Это становилось настолько нестерпимым, что часто ночами мы покидали свою казарму. С наступлением темноты летчики выходили на взлетно-посадочную полосу и устраивались на ночлег в воронках, оставленных бомбами противника. Мы придерживались вполне объяснимой с точки зрения всепоглощающего желания выспаться теории, что бомба два раза в одно и то же место не попадает. Не знаю, имеет ли к этому какое-либо отношение теория вероятности, но мне точно известно, что за время несения службы в Лаэ по меньшей мере шесть летчиков погибли во время ночных налетов противника.

Непрекращающиеся налеты противника, наши почти ежедневные вылеты на задания и примитивные условия существования довели всех до такого состояния, когда любой пустяк мог вызвать вспышку. Лишь образцовое поведение наших офицеров помешало возникновению серьезных трений среди летчиков – и это я считаю самым значительным достижением из всех за время службы на переднем крае.

Командир нашей базы, капитан Масахиса Сайто, был офицером из рода самураев и всегда держался сдержанно и с достоинством, чем резко отличался от требовавших к себе внимания и строго соблюдавших кастовые различия армейских офицеров из окружения генерала Хидэки Тодзио в Токио. Спокойный, но властный, Сайто пользовался у подчиненных огромным уважением. Он всегда оказывался последним в укрытии во время налетов бомбардировщиков противника. Даже если кто-то из нас запаздывал, мы неизменно видели, как капитан Сайто ждет, – иногда в нетерпении, если бомбы уже начинали рваться, – когда последний летчик займет свое место в служившем нам укрытием блиндаже. Обычно капитан медленно выходил из своего дома или командного пункта, спускался в окоп и, наблюдая за небом, следил, чтобы все до последнего человека покинули летное поле и укрылись. И только после этого сам он спускался в убежище. Понятно без слов, что подобные действия оказывали весьма благотворное влияние на подчиненных. Не поддается объяснению, как этому мужественному офицеру удалось пройти всю войну, не получив ни одного ранения.

Но человеком из моей военной жизни, которого я никогда не забуду, был лейтенант Дзанити Сасаи, мой непосредственный начальник, командовавший, вероятно, самой лучшей эскадрильей истребителей японских военно-воздушных сил. Под командованием Сасаи служили четыре лучших японских аса – Нисидзава, Ота, Такацука и я. Не будет преувеличением сказать, что все, кто летал с Сасаи, без колебаний отдали бы свою жизнь ради защиты молодого лейтенанта. Я уже поведал, как его личное вмешательство помогло мне во время малоприятного путешествия с острова Бали в Рабаул. Не раз тогда я удивлялся его присутствию, считая происходящее галлюцинацией, – трудно было представить, чтобы командир эскадрильи, словно простой ординарец, ухаживал за оказавшимся на больничной койке человеком. И тем не менее, Сасаи занимался именно этим.

В свои двадцать семь лет Сасаи не был женат. В своей комнате он хранил портрет Ёсицунэ, легендарного японского воина. Сасаи с презрением относился к существовавшим на флоте кастовым различиям и, так же как большинство простых летчиков, мало заботился о своей одежде и выправке. Возможно, на этом и не стоило бы заострять внимание, но не следует забывать, что от офицера японских вооруженных сил требовалась безупречная выправка.

После нашего прибытия в Лаэ я был изумлен, с каким вниманием Сасаи заботится о благополучии и здоровье подчиненных ему летчиков. Стоило кому-то заболеть малярией или какой-нибудь еще тропической болезнью, среди которых настоящим бедствием был грибок, заставлявший гнить человеческую плоть, Сасаи первым оказывался у койки больного, старался утешить и поднимал скандал, добиваясь от служащих госпиталя необходимого ухода за своим подчиненным. Стараясь помочь, он бесстрашно подвергал себя опасности заразиться самыми страшными из известных человечеству болезней. Для нас он стал легендой. Мужчины, жаждущие вступить в бой и готовые без колебаний убивать, не стеснялись плакать, наблюдая за поступками Сасаи, и клялись в верности молодому офицеру.

Однажды вечером мы с изумлением увидели, как Сасаи зашел в госпиталь, чтобы навестить одного из летчиков, чья кожа была изъедена грибком. Никто не знал, заразна или нет эта болезнь, все лишь видели, какие нестерпимые муки она доставляет. И тем не менее, именно Сасаи ухаживал за несчастным, именно он лишал себя сна и старался утешить больного.

И все это делалось с явным пренебрежением к тому, что представляло собой самую строгую в мире систему кастовых различий среди военнослужащих, когда малейшее отступление от принятых правил подчиненным влекло за собой дисциплинарное взыскание – вполне справедливое, по мнению вышестоящего офицера, – путем жестокого избиения или даже смертной казни. Даже здесь, в Лаэ, где в джунглях находился всего лишь небольшой аванпост, иерархия соблюдалась неукоснительно. Казалось немыслимым, чтобы кто-то мог позволить себе неуважительное отношение к офицеру.

Сасаи, будь у него такое желание, имел все основания требовать соблюдения кастовых различий, ведь он был выпускником академии в Этадзиме, но он никогда так не поступал. Возможно, другие офицеры возражали против этого, я не знаю. Но Сасаи частенько отказывался от более удобного офицерского жилья с его меньшей скученностью и проводил много времени с нами.

С подчеркнутым вниманием он следил за нашим здоровьем. В Лаэ по предписаниям медиков в целях профилактики мы через день должны были принимать таблетки хинина. Летчики их терпеть не могли за горечь. Обнаружив, что его подчиненные увиливают от приема положенной дозы, Сасаи обращался с ними как с детьми. Он брал в рот несколько таблеток, разжевывал их и облизывал губы. Обычный человек с отвращением выплюнул бы их, но только не Сасаи. Ни один из наблюдавших, как командир его эскадрильи проделывает это, не посмел бы жаловаться на горечь хинина!

Оставшись наедине с Сасаи, я выразил удивление его умением поглощать хинин столь необычным способом.

– Не считай меня двуличным, – спокойно объяснил Сасаи, – я его ненавижу, как и все остальные. Но я должен уберечь своих людей от малярии. По правде говоря, я поступаю так же, как поступала моя мать, когда я в детстве болел.

Во время наших многочисленных бесед Сасаи рассказывал мне о своем детстве, о том, как тяжело болел, оставаясь много лет прикованным к кровати. Со смущением он поведал мне, как капризничал, не желая принимать лекарство, и как его мать делала вид, будто ей нравится горькое лекарство, необходимое для спасения жизни своего больного малыша.

Благодаря многолетним стараниям матери Сасаи постепенно выздоровел. Он приложил массу усилий, чтобы закалить свое слабое тело, частенько испытывая нестерпимую боль во время тренировок на выносливость. В старших классах школы он забыл о своих болезнях и даже стал чемпионом по дзюдо. В Военно-морской академии и летной школе Сасаи выделялся среди остальных своими успехами в учебе и спорте.

Шли месяцы, война в воздухе становилась все более ожесточенной, и наши материальные ресурсы постепенно истощались. Несмотря на успешные действия нашей эскадрильи, мы ничего не могли поделать с союзниками. Количество их принимавших участие в боевых действиях самолетов постоянно возрастало. Благодаря этому, а также стойкости и напористости их летчиков они действительно превратились в грозную силу. Их истребители и бомбардировщики рыскали над островами днем и ночью, уничтожая наши корабли, доставлявшие продукты и боеприпасы. Американские подводные лодки также наносили нам тяжелый урон.

В результате этого нашим военно-морским силам приходилось днем скрывать свои корабли и осуществлять доставку под покровом темноты. Но этого явно было недостаточно, и вскоре слабый ручеек поставок надводными кораблями иссяк. Командование флота предприняло попытку организовать доставку подводными лодками. Это стало всего лишь вынужденным компромиссом, ибо грузоподъемность подводных лодок была сильно ограничена. В конце концов нам пришлось довольствоваться поставками лишь самого необходимого для продолжения боевых действий. В результате даже то немногое, чем мы могли побаловать себя, оказалось непозволительной роскошью. О пиве и сигаретах оставалось только мечтать, их нам выдавали лишь в качестве награды, когда летчики добивались крупных побед в воздухе без потерь. Большинство пилотов не употребляли алкогольных напитков. Но сигареты пользовались огромным спросом, так как многие были заядлыми курильщиками.

Особо раздражало людей то, что летный состав мог получать сигареты лишь тогда, когда удавалось нанести серьезный урон противнику в воздушных боях. Однако это не мешало строго соблюдавшим кастовые различия офицерам, даже тем, кто не летал, ежедневно получать положенное количество сигарет. Мы проклинали не принимавших участия в боях штабных офицеров за то, что те могут курить, тогда как боевые летчики – лишь в силу отсутствия у них офицерского звания – лишены такой возможности.

Капитан Сайто обычно проверял казарму простых летчиков раз в две недели. Во время таких проверок он всегда умудрялся «забыть» на столе или койке свой портсигар. Нисидзава с благодарностью присваивал себе половину содержимого портсигара командира базы и потом угощал своей «находкой» других летчиков. Но Сайто приходил нечасто.

В конце концов мое терпение иссякло, и я решился на отчаянный поступок. Я послал своих людей в поселок с приказом купить сигары местного производства. Нам было строжайше запрещено курить местный табак из опасения, что он может содержать наркотик. Разжившись коробкой зловонных сигар, я пригласил других пилотов в дальний конец аэродрома. Они изумленно смотрели на меня, не решаясь рискнуть навлечь на себя гнев начальства за невыполнение приказа.

– Я возьму на себя всю ответственность за эти сигары, можете их курить, – сообщил я собравшимся.

Каждый молча взял протянутую мной сигару. Мы закурили.

Я понимал, что стоит кому-то из офицеров заметить нас собравшихся вместе, и он тут же подойдет к нам. Действительно, не прошло и пятнадцати минут, как к нам подбежал лейтенант Сасаи. Одного взгляда на сигары было достаточно.

– Вы что делаете? Вы все с ума сошли? – заорал он. – Немедленно выбросьте!

Несколько летчиков, услышав окрик обычно вежливого Сасаи, покраснели от стыда и побросали сигары на землю. Я и Нисидзава отказались последовать их примеру и продолжали курить.

У Сасаи от этого отказа выполнить приказ округлились глаза.

– Что с вами двумя случилось? – спросил он. – Вы же знаете, что курить эти сигары запрещено!

Именно этого вопроса я и ждал от него. Глубоко вздохнув, я сообщил Сасаи, что именно думаю о системе, лишающей боевых летчиков табака и позволяющей офицерам, ни разу не побывавшим под огнем врага, спокойно курить. Я продолжал нести вздор, утверждая, что возможность накуриться всласть стоит того, чтобы понести любое наказание, которому он подвергнет меня. Стоявший рядом со мной Нисидзава, как обычно, хранил молчание и попыхивал сигарой.

Сасаи от злости закусил губу и стал чернее тучи. Любой другой офицер не задумываясь дал бы мне хорошего пинка. Я отвернулся от Сасаи, чувствуя свою вину за оскорбление этого достойного офицера, но продолжил курить. Остальные летчики изумленно уставились на меня и Нисидзаву – им еще ни разу не приходилось видеть такого открытого неповиновения.

Сасаи ушел. Несколько минут спустя мы заметили, как к нашей группе на огромной скорости приближается, поднимая облако пыли, единственный имевшийся на авиабазе легковой автомобиль. Послышался скрежет тормозов, и автомобиль остановился. Сасаи со злостью распахнул дверь автомобиля и вытащил за собой два больших мешка из плотной ткани.

Не сказав ни слова, он развязал оба мешка, доверху набитые пачками сигарет.

– Возьмите их и разделите между собой, – произнес он, – и не задавайте вопросов, откуда они взялись.

Уезжая, он, высунувшись из окна автомобиля, крикнул:

– И выбросьте эти чертовы сигары!

Мы прозвали Сасаи Летающим Тигром. Это прозвище не имеет никакого отношения к получившей название «Летающие Тигры» группе американских летчиков-добровольцев, воевавших в Китае. Лейтенант Сасаи всегда носил ремень с большой серебряной пряжкой, на которой был выгравирован рычащий тигр. Отец Сасаи, отставной капитан флота, заказал перед войной три пряжки и подарил одну своему единственному сыну, а две других – служившим на флоте в звании лейтенантов мужьям своих двух дочерей. Согласно японской легенде, рыскающий в поисках добычи тигр способен пройти тысячу миль и всегда возвращается назад. Таков был истинный смысл изображения на пряжке Сасаи.

Сасаи был талантливым летчиком, но в апреле и начале мае он одержал немного побед в воздушных боях, его неудачи объяснялись недостатком боевого опыта. Нисидзава, Ота и я были полны решимости позаботиться, чтобы Сасаи превратился в настоящего аса. Мы терпеливо обучали лейтенанта всем тонкостям воздушного боя. По многу часов у себя в казарме мы растолковывали ему, каких ошибок следует избегать в воздухе и какими средствами можно добиться победы. У Сасаи, в частности, были трудности с определением дистанции до цели во время воздушного боя, и мы неоднократно проводили учебные бои, помогая ему преодолеть этот недостаток.

12 мая нам представилась возможность проверить результаты нашего обучения. Сасаи показал себя прилежным учеником, в одиночку одержав – во время пикирования и последующего резкого набора высоты, продлившихся менее двадцати секунд, – три победы.

Мы подлетали к Порт-Морсби, выполняя регулярное задание по патрулированию пятнадцатью истребителями, разбитыми на пять троек, и тут я заметил примерно в миле справа от нас три «аэрокобры», летящие ниже нашего строя на 1500 футов. Их строй выглядел необычно: три истребителя летели колонной, и расстояние между каждым самолетом составляло примерно 200 ярдов. Я поравнялся с самолетом Сасаи и показал ему на истребители противника. Он кивнул, и я махнул рукой, предлагая ему начать атаку. Он помахал мне в ответ и улыбнулся, а затем резко повернул вправо и начал пикировать.

Первую «аэрокобру» он сбил, совершив безупречный заход. Его Зеро камнем упал сверху на ничего не подозревающего противника. Переворотом Сасаи ушел вправо и, приблизившись, открыл огонь из пушки. Прицел оказался точным – самолет противника вспыхнул и развалился на куски в воздухе. Сасаи вышел из пике и, резко набрав высоту, сделал переворот влево на высоте 1500 футов над вторым истребителем противника. Невероятно, но «P-39» продолжал следовать своим первоначальным курсом. Воспользовавшись своей выгодной позицией, Сасаи снова вошел в пике, сделал переворот вправо, подстраиваясь к самолету противника, и изрешетил «P-39» от хвоста до носа. Истребитель накренился и, начав вращаться, стал быстро падать. Летчик, по всей видимости погибший под огнем, не выпрыгнул из самолета.

Сасаи продолжил атаку тем же способом: он резко взмыл вверх и, перевернувшись, пошел на третий заход. Но справиться с последним самолетом оказалось не так-то легко. Когда Сасаи стал выполнять переворот вправо, пилот «P-39», резко задрав нос своего самолета, начал делать петлю. Но было уже поздно. Самолет завис в самом начале петли, и Сасаи выпустил длинную очередь из пушек по фюзеляжу и левому крылу. Справиться с этим американскому самолету, в тот момент испытывающему огромные перегрузки при заходе в петлю, оказалось не по силам. Его левое крыло отлетело, и самолет вошел в штопор, оказавшись ловушкой для летчика. Даже я был поражен. Нисидзава улыбнулся мне из кабины своего истребителя, и мы вернулись в строй. Сасаи стал настоящим асом, безупречно сбив три самолета.

На этом в тот день уроки для Сасаи не закончились, но оказались они совсем другими и куда более страшными. Возвращаясь в Лаэ, звено Сасаи вырвалось мили на две вперед от основного строя. Я был так доволен успехами лейтенанта, ставшего нашим новым асом, что не обратил внимания на увеличивающийся отрыв его звена – ошибка, едва не ставшая фатальной.

Мы пролетали над горной грядой Оуэн-Стэнли, истребители звена Сасаи ушли далеко вперед, и в этот момент «аэрокобра», подобно выпущенной из лука стреле, устремилась сверху из плотных облаков на ничего не подозревающие Зеро. Еще никогда мне не приходилось так сожалеть об отсутствии у нас раций. Предупредить Сасаи не было никакой возможности. Даже несмотря на скорость 300 узлов с работающим на полной мощности двигателем, я не успевал догнать «P-39», чтобы отвлечь его на себя. Сасаи повезло, что пилот противника не стал атаковать сверху. Он предпочел так называемый «подход подводной лодки», снизившись позади истребителей, а затем резко набрал высоту, чтобы вести огонь снизу.

Я находился менее чем в 800 ярдах, когда «P-39» резко взмыл вверх, собираясь атаковать Сасаи снизу. В полном замешательстве я нажал на гашетку пушки, надеясь, что мой выстрел предупредит Сасаи об опасности или отпугнет пилота противника. «P-39» не дрогнул, но Сасаи все-таки услышал выстрел. В следующую секунду в сопровождении прикрывавшего его самолет ведомого он уже делал петлю, пытаясь набрать высоту.

Этого оказалось достаточно для пилота противника. Три Зеро находились перед ним, а сзади приближались еще несколько, и он понял, что вот-вот окажется в ловушке. Прекратив набор высоты, «P-39» начал делать петлю, готовясь пикировать на выходе из нее. Но теперь инициатива принадлежала мне. Я вошел в пике, готовясь перехватить «аэрокобру», когда та, сделав переворот, начнет уходить к земле. Но пилот противника заметил меня и, резко отскочив влево, стал пикировать. Путь ему преграждали горы, и он, пытаясь уйти от меня, был вынужден снизить скорость.

Летчик противника действовал умело. Повернув, он на вираже проскочил мимо возвышающихся утесов, пока я висел у него на хвосте. Каждый раз, когда он поворачивал, я шел ему наперерез, сокращая расстояние между нашими самолетами. И едва у «P-39» появлялся шанс уйти вправо или влево, он видел перед собой другой Зеро – моего ведомого. Мы отрезали истребителю противника путь к отступлению, ему предстояло сражаться.

И он ринулся в бой. Неоднократно он поворачивал, стараясь на вираже избежать столкновения с горой, и, приближаясь, открывал огонь. Каждый раз, когда он это проделывал, я резко поворачивал и приближался к нему, сокращая расстояние для стрельбы. Я поймал его на расстоянии 150 ярдов и, ведя огонь короткими очередями, приблизился менее чем на 50 ярдов. Клубы черного дыма повалили из самолета противника, и он рухнул в джунгли.

В Лаэ к моему самолету подошел смущенный лейтенант Сасаи. Мои механики с круглыми от изумления глазами осматривали пробоины на крыльях самолета, когда Сасаи собирался робко поблагодарить меня.

Он бросил взгляд на искореженный металл и ничего не сказал.

Глава 15

В период с 1 по 12 мая наша авиагруппа не потеряла ни одного самолета в схватках с противником. Мы умело пользовались отсутствием бдительности у находившихся в воздухе летчиков противника, и отработанные до мелочей тактические приемы ведения боя довольно внушительно пополнили счет наших побед.

13 мая я был вынужден остаться на земле из-за полученных моим истребителем повреждений. Это дало мне возможность прочитать скопившиеся за месяц письма, доставленные в то утро подводной лодкой. Мать писала, что мои братья теперь тоже участвуют в сражениях, которые ведет Япония. Один поступал в Школу пилотов морской авиации, но не прошел строгого отбора, и пошел добровольцем служить на военно-морскую базу в Сасебо. Другой брат был призван в армию и уже находился на пути в Китай. Он не вернулся с войны. Впоследствии он оказался в Бирме и погиб в бою.

Но самыми долгожданными, конечно, были письма от Фудзико. Она подробно описывала огромные перемены, произошедшие на родине, и удивила меня, сообщив, что теперь работает у своего дяди, чей завод стал военным.

«Сегодня никто не имеет права бездельничать, заявил премьер-министр. Он сообщил стране, что даже остающиеся дома девушки, не вносящие своего вклада в общее дело, будут призваны и отправлены на работу на военные заводы, где в них нуждаются. Поэтому, чтобы не разлучать меня с семьей, мой дядя тут же взял меня к себе на работу». Я очень удивился, узнав, что Фудзико – девушка из очень состоятельной и известной семьи – вынуждена работать на военном заводе! Я не мог представить, как моя мать одна без помощи братьев справляется с работой на ферме, ведь ей приходилось трудиться не покладая рук, даже когда мы помогали ей.

Моя кузина Хацуо сообщала еще более тревожные новости. Она писала, что ее отца перевели с острова Сикоку в Токио. Через несколько дней после приезда их семьи, 18 апреля, она стала свидетелем налета на Токио американских бомбардировщиков «B-25».

«Я знаю, что ты находишься в гуще борьбы, – писала она, – и твои победы в битвах с врагом очень поддерживают всех нас, находящихся дома. Бомбардировка Токио и других городов сильно изменила отношение людей к войне. Теперь все стало иначе – бомбы падали на наши дома. Пожалуй, больше нет разницы между фронтом и тылом. Я знаю, что мне, как и другим девушкам, придется упорно трудиться, чтобы здесь, дома, вносить свой вклад в твои победы и победы других летчиков, находящихся так далеко от Японии».

Хацуо продолжала учиться в школе, но днем, а иногда и вечерами вместе с другими школьницами работала на фабрике по пошиву военной формы. Произошедшие на родине внезапные перемены озадачили меня. Мои братья оказались в армии, Фудзико работает на военном заводе, Хацуо тоже работает… Все это казалось странным.

Хацуо подробно не описывала бомбардировку, ставшую первым налетом противника на нашу родину. В Лаэ мы, конечно, давно получили сообщение об этом, оно пришло в тот же день. В официальном заявлении правительство отрицало какой-либо серьезный ущерб, что выглядело вполне правдоподобно, учитывая ограниченное количество самолетов противника. Но этот налет не оставил в покое никого из находящихся в Лаэ летчиков. Сознание того, что противник оказался достаточно силен для нанесения удара по нашей родине, пусть даже и небольшими силами, вызывало серьезные опасения за возможные в будущем более массированные налеты.

Я продолжал читать пришедшие письма, когда ко мне подошел мичман Ватару Ханда и обратился с просьбой «одолжить» ему моего ведомого Хонду для выполнения разведывательного полета в Порт-Морсби. Ханда недавно прибыл в Лаэ и стал здесь желанным гостем. Хотя он и не принимал участия в войне на Тихом океане, он был одним из самых знаменитых японских асов, воевавших в Китае, и имел на счету пятнадцать сбитых самолетов противника. После возвращения он служил инструктором в летной школе в Цутиуре. Я не видел проблемы в том, чтобы отпустить с ним Хонду, ведь тому предстояло лететь с одним из лучших наших летчиков.

Но Хонда, как оказалось, придерживался иного мнения на этот счет. Мой приказ не вызвал у него энтузиазма.

– Я лучше останусь, Сабуро, – проворчал он. – Я летал только с тобой и не хочу ничего менять.

– Заткнись, дурак! – рявкнул я. – Ханда лучше меня и летает намного дольше. Ты полетишь с ним.

Днем Хонда вместе с пятью другими истребителями вылетел на разведку в Порт-Морсби.

Меня встревожил отказ Хонды лететь на выполнение задания, и я напряженно ожидал его возвращения. Два часа спустя пять Зеро стали заходить на посадку: самолет Ханды и четыре других истребителя. Самолета Хонды среди них не было!

Я со всех ног бросился на взлетно-посадочную полосу и вскочил на крыло самолета Ханды, пока тот еще продолжал выруливать.

– Где Хонда? – крикнул я. – Где он? Что с ним случилось?

Ханда с горечью посмотрел на меня.

– Где он? – заорал я. – Что случилось?

Ханда выбрался из кабины. Оказавшись на земле, он сжал обеими руками мои руки, низко поклонился и, сделав над собой усилие, стал говорить. Голос его дрожал.

– Прости… прости меня, Сабуро, – запинаясь, произнес он. – Прости. Хонда, он… погиб. Я виноват.

Я оцепенел. Я не мог в это поверить, только не Хонда! Он был самым лучшим ведомым из всех, с кем я летал.

Ханда отвел глаза и, уставившись в землю, побрел к командному пункту. Не в состоянии произнести ни слова я последовал за ним, а он тем временем продолжил свой рассказ.

– Мы находились над Порт-Морсби, – тихо говорил он. – Кружили на высоте семи тысяч футов. Ни одного вражеского самолета в небе не было, и я стал высматривать самолеты на аэродроме.

Это моя вина, я во всем виноват, – бормотал он. – Я даже не заметил истребители. Это были «P-39». Точно не знаю сколько, но их было несколько штук. Они так быстро снизились, что мы ничего не успели понять. До нас дошло, что они атакуют, только тогда, когда раздались выстрелы. Я сделал переворот, и Эндо, мой второй ведомый, тоже. Оглянувшись, я увидел самолет Хонды, замыкавший нашу тройку. Он попал под перекрестный огонь «P-39».

Я остановился и уставился на него. Ханда побрел дальше. Он так никогда и не оправился от этой потери. Пусть он и считался в Китае асом, но, вероятно, утратил необходимые в воздухе навыки. Он никогда не участвовал в схватках с американскими истребителями, значительно опережавшими наши самолеты при пикировании. Что бы там ни произошло на самом деле, Ханда взял на себя всю ответственность за гибель моего ведомого. До окончания своего пребывания в Лаэ он был мрачен и бледен. Впоследствии он заболел туберкулезом и был отправлен домой. Много лет спустя я получил письмо от его жены. Она писала: «Вчера после продолжительной болезни мой муж умер. Выполняя его последнюю просьбу, я пишу это письмо, чтобы принести извинения. Он так никогда и не простил себе гибель в Лаэ того летчика. Умирая, он сказал: „Я храбро сражался всю мою жизнь, но я не могу простить себе гибель ведомого Сакаи“».

Погибшему Хонде исполнилось всего двадцать лет. Он был сильным человеком, умевшим стойко переносить тяготы и на земле, и в воздухе. Его отличала горячность, но он был любимцем в эскадрилье Сасаи. Я очень гордился им, он был лучшим моим ведомым. Я не сомневался, что ему уготована судьба аса.

Остаток дня я в оцепенении слонялся по базе. Я не обращал внимания на других летчиков нашей эскадрильи, клявшихся отомстить за своего товарища, оказавшегося первым погибшим с 17 апреля. Своим наивысшим достижением я считал то, что ни разу в бою не потерял своего ведомого. А теперь я заставил Хонду против его воли лететь с другим человеком, и он погиб. Я не мог не думать о своем втором ведомом, Ёнэкаве, который тоже мог погибнуть. Многие месяцы Ёнэкава безупречно прикрывал мой истребитель, он так заботился обо мне, что сам не одержал ни одной победы. Хонда был более напорист и сбил несколько самолетов противника.

Я принял решение: Ёнэкава должен добиться победы. На следующий день, 14 мая, моим вторым ведомым вместо Хонды был назначен пилот 3-го класса Хатори. Перед вылетом в Порт-Морсби в составе звена из семи истребителей я предупредил Ёнэкаву, что, если мы встретим истребители противника, он должен занять мое место, а я стану его прикрывать. Лицо Ёнэкавы просветлело. Если бы я знал, что нам готовит этот день, я бы не стал ничего менять.

Летчики союзников, похоже, серьезно изучили те преимущества, которые нам давала лучшая по сравнению с их машинами маневренность наших Зеро. В тот день они впервые попробовали применить новую тактику. Над Порт-Морсби мы увидели самолеты противника, но, в отличие от своих прежних маневров, они не стали прибегать к построению одной большой группой. Самолеты противника разбились на двойки и тройки и кружили в небе, ожидая нашего приближения. Их перемещения поставили нас в тупик. Стоило нам повернуть влево, они нанесли бы удар сверху и справа. Ну и так далее. Если они пытались запутать нас, то они своего добились.

Оставалось сделать только одно: принять их вызов. Я поравнялся с самолетом Сасаи и показал ему знаками, что беру на себя ближайшую пару истребителей противника. Он кивнул, и я заметил, как он подал сигнал еще четырем Зеро разбиться на пары. Мы разбились на три звена и повернули навстречу противнику. Мы ринулись на выбранные мной два «P-39», и я открыл огонь с расстояния 100 ярдов. Первый самолет уклонился от моих снарядов и, сделав переворот, стал пикировать. У меня даже не было возможности приблизиться к нему, чтобы выпустить вторую очередь.

Второй самолет, сделав переворот, входил в пике, а я тем временем резко ушел влево, повернул и вышел ему в хвост. На мгновение передо мной мелькнуло испуганное лицо летчика, заметившего мое приближение. «P-39» сделал повторный переворот и резко метнулся влево, пытаясь снова начать пикирование. Он представлял собой хорошую мишень для Ёнэкавы, «державшегося» за мой хвост. Я махнул рукой и ушел вправо, оставляя «P-39» своему ведомому.

Ёнэкава, как сумасшедший, ринулся на «аэрокобру», а я пристроился у него в хвосте на расстоянии 200 ярдов. «P-39» заложил левый вираж, уклоняясь от огня Ёнэкавы, а тот, решив воспользоваться преимуществом на вираже, повернул, пытаясь сократить расстояние между самолетами до 50 ярдов. Следующие несколько минут самолеты, подобно диким кошкам, затеяли возню, совершая замысловатые фигуры и все время теряя высоту, но Ёнэкава, плотно «вцепился» в хвост вражеского истребителя и «отскакивал» в сторону каждый раз, когда «P-39» поворачивал к его Зеро.

Летчик противника с самого начала допустил ошибку, прекратив пикирование. У него был шанс оторваться, но теперь Ёнэкава находился так близко, что, стоило вражескому самолету начать пикировать, он превратился бы в отличную мишень. С высоты 13 000 футов оба самолета – а я не отставал от них – снизились всего до 3000 футов. Но, как оказалось, летчик противника знал, что делает. Не в состоянии стряхнуть с себя преследовавший его Зеро, он уводил его назад к расположенной в Порт-Морсби авиабазе, где его могли достать зенитные орудия.

Это была отнюдь не схватка, где преимущество принадлежало одной стороне, управлявший «P-39» летчик блестяще маневрировал, уходя от преследования. «Аэрокобра» и Зеро, кружась, вели огонь короткими очередями, но ни тому, ни другому пилоту не удавалось добиться успеха. Вскоре стало очевидно, что Ёнэкава постепенно начинает брать верх. При каждом повороте он «зависал» на секунду-другую на хвосте «P-39» и наращивал преимущество. Самолеты прошли над Порт-Морсби и продолжили свою схватку над зарослями джунглей.

Хатори поравнялся с моим истребителем, и мы, набрав высоту, медленно кружили над ведущими бой самолетами. Теперь они снизились почти до верхушек деревьев, где Ёнэкава мог воспользоваться превосходством своего Зеро. Противнику больше не хватало пространства для маневра, он мог попытаться оторваться только в горизонтальном полете. Едва он успел выйти из поворота, как Ёнэкава ринулся на него. Точность прицела на этот раз не вызывала сомнений. «P-39» рухнул в джунгли и исчез.

Ёнэкава открыл счет своим победам.

Глава 16

15 мая из-за сильного ливня у всех летчиков был внеочередной день отдыха. Но передышка оказалась короткой, ибо уже на рассвете следующего дня несколько «B-25» на бреющем полете роем пронеслись над аэродромом, оставив множество воронок на взлетно-посадочной полосе и обстреляв наземные постройки.

Второй день подряд нам пришлось оставаться на земле, за это время удалось лишь засыпать воронки и немного привести в порядок полосу. Мы остались в казарме, часть летчиков отсыпалась, остальные обсуждали возрастающую мощь вражеских атак.

К нам в гости зашел пилот бомбардировщика (он приземлился в Лаэ для дозаправки и после налета противника не смог взлететь) и стал с интересом слушать рассказы о наших атаках бомбардировщиков противника. Вскоре он стал с завистью поглядывать на стоящие на взлетно-посадочной полосе истребители.

– Знаете, – неожиданно сказал он, – думаю, я всегда мечтал летать на истребителях, а не на этих начиненных бомбами «грузовиках». Смешно, – задумчиво произнес он, – но противник все больше и больше атакует нас во время налетов. Многие из нас уже не надеются вернуться домой. Мне тоже кажется, что я не доживу. И все же, – он повернулся к нам лицом, – я был бы доволен, если бы смог кое-что сделать.

Мы ждали, что он скажет.

– Я хотел бы сделать мертвую петлю на своем «грузовике», – сообщил он. Улыбнувшись, он добавил: – Можете себе представить эту махину делающей мертвую петлю?

Кто-то из наших летчиков произнес:

– На твоем месте я бы не стал даже пробовать. Тебе не удастся выйти из петли, сохранив самолет целым, даже если ты сможешь в нее войти.

– Пожалуй, ты прав, – ответил он.

Мы увидели, как он пересек летное поле, забрался в кабину истребителя и стал рассматривать рычаги управления. Мы тогда и не догадывались, что запомним этого летчика на всю жизнь.

День заканчивался, вечером Нисидзава, Ота и я отправились в радиоцентр послушать транслируемый ежедневно по австралийскому радио «музыкальный час».

– Эта музыка… слышите? Кажется, это «Пляска смерти», верно? – неожиданно спросил Нисидзава.

Мы кивнули. Нисидзава пришел в восторг:

– У меня появилась мысль. Помните о нашем завтрашнем задании в Порт-Морсби? Почему бы нам не устроить там собственную пляску смерти?

– О чем это ты, черт побери? – спросил Ота. – Похоже, ты спятил.

– Нет, я серьезно говорю! – возразил Нисидзава. – Когда будем возвращаться домой, давайте задержимся над Порт-Морсби и втроем выполним несколько показательных мертвых петель над аэродромом. Они там на земле все с ума сойдут.

– Пожалуй, это было бы забавно, – осторожно заметил Ота, – но как быть с нашим командиром. Он нам этого никогда не позволит.

– Ну и что? – последовал ответ. – А зачем ему вообще об этом знать?

Лицо Нисидзавы расплылось в улыбке.

Мы вернулись в казарму и стали втроем шепотом обсуждать план наших действий на завтра. Мы не боялись всего втроем появиться над Порт-Морсби – втроем мы в общей сложности сбили шестьдесят пять самолетов противника. На моем счету было двадцать семь, Нисидзава сбил двадцать, а Ота – восемнадцать.

На следующий день мы нанесли удар по Порт-Морсби, совершив мощный налет восемнадцатью истребителями, которые лично вел в бой наш командир Тадаси Накадзима. Нисидзава и я были его ведомыми.

Наша атака по наземным целям не удалась. Все находившиеся на аэродроме бомбардировщики успели спрятать от нас в укрытия. В воздухе все обстояло иначе. Три звена истребителей противника атаковали нас над аэродромом. Мы повернули и предприняли лобовую контратаку. В завязавшейся схватке шесть «P-39» – два из которых сбил я, – объятые пламенем, рухнули на землю. Несколько Зеро вышли из боя, решив нанести удар по аэродрому, но это, как выяснилось позже, оказалось ошибкой. Два истребителя, сильно поврежденные огнем зенитных орудий, рухнули на склоны гор Оуэн-Стэнли во время обратного полета.

После схватки мы перестроились. Оказавшись в строю, я просигналил Накадзиме, что собираюсь преследовать самолет противника. Махнув рукой, он дал согласие, и я, войдя в пике, начал снижение.

Через считаные минуты я вернулся в Порт-Морсби и начал кружить над аэродромом на высоте 12 000 футов. Батареи ПВО молчали, истребителей противника не было видно. Вскоре на одной высоте со мной появились еще два Зеро, и мы образовали строй. Нисидзава и Ота улыбнулись мне, а я, приветствуя их, помахал рукой.

В образованном строю крылья наших самолетов находились на расстоянии всего каких-то нескольких футов друг от друга. Я сдвинул фонарь кабины, описал над головой пальцем круг и показал им три пальца. Оба летчика подняли руки в знак согласия. Мы собирались выполнить три мертвых петли, держась вместе.

Поискав взглядом истребители противника и не заметив их, я, накренив нос самолета, стал набирать скорость, Нисидзава и Ота следовали за мной. Я рванул на себя ручку управления, и мой Зеро, беспрекословно подчиняясь, взмыл по крутой дуге брюхом вверх. Два других летчика, не отставая от меня, безупречно выполнили свои фигуры.

Еще два раза мы взмывали вверх, пикировали и делали петлю. Ни одно орудие не открывало огонь с земли, самолетов противника в воздухе не было.

Когда я завершил выполнение третьей петли, Нисидзава приблизился к моему самолету и со счастливой улыбкой на лице показал знаками, что хочет повторить все снова. Повернувшись налево, я увидел улыбающегося Оту, который кивал в знак согласия. Соблазн оказался слишком велик. Мы снизились всего до 6000 футов над аэродромом и четким строем выполнили еще три петли. Ни одно орудие не выстрелило! Мы, похоже, произвели фурор своей безрассудной выходкой. Я подумал о находившихся на земле и громко расхохотался.

Мы вернулись в Лаэ через двадцать минут после приземления других истребителей. Рассказывать о своем «подвиге» мы никому не стали. Едва оказавшись вместе, мы принялись громко хохотать и улюлюкать. Ота буквально выл от радости, а более сдержанный Нисидзава одобрительно похлопывал нас по спине. Но надолго сохранить нашу тайну нам так и не удалось. В тот же вечер, часов после девяти, один из дневальных появился у нас в казарме и сообщил, что лейтенант Сасаи хочет нас немедленно видеть. Мы, встревожившись, переглянулись. За эту выходку нас могли сурово наказать.

Не успели мы войти к Сасаи, как он, вскочив с места, стал орать.

– Посмотрите, кретины! – проревел он. – Посмотрите-ка сюда! – Он был красным от ярости и едва сдерживался, размахивая написанным по-английски письмом перед нашими лицами. – Вы знаете, откуда это у меня? – кричал он. – Нет? Так я вам скажу, болваны. Несколько мнут назад его сбросили с вражеского самолета!

В письме говорилось:

«Командиру авиабазы в Лаэ.

На нас произвели неизгладимое впечатление три летчика, нанесшие нам сегодня визит, все мы любовались их выполнением мертвых петель над нашим аэродромом. Это было настоящее шоу. Были бы весьма признательны, если бы они смогли вернуться сюда еще раз и каждый носил бы на шее зеленый шарф. Просим извинить, что не смогли оказать им достойного приема во время последнего посещения, но в следующий раз мы позаботимся, чтобы наш прием оказался очень „горячим“.

Мы едва сдерживались, чтобы не расхохотаться. Письмо было подписано летчиками-истребителями с базы в Порт-Морсби. Лейтенант Сасаи поставил нас по стойке „смирно“ и сурово отчитал за „идиотское поведение“. Мы получили приказ больше никогда не устраивать авиационных шоу над аэродромом противника. Но шутка нам удалась, и мы получили огромное удовольствие от своей „пляски смерти“.

В тот вечер никто из нас не знал, что на следующий день нам суждено стать свидетелями настоящей „пляски смерти“, но уже без фиглярства в воздухе. Семь истребителей из нашей эскадрильи сопровождали восемь бомбардировщиков, получивших задание нанести удар по Порт-Морсби. Едва мы долетели до базы противника, как восемнадцать истребителей ринулись на нас со всех сторон. Это был первый оборонительный бой, который мне пришлось вести. Нам приходилось так тяжело, что мы едва успевали прикрывать восемь бомбардировщиков от непрерывных атак самолетов противника. Хотя я и увел несколько истребителей от бомбардировщиков, сбить ни одного самолета противника мне не удалось. Три истребителя союзников завязали бой с остальными нашими летчиками. Тем временем бомбардировщики не слишком точно сбросили свой смертоносный груз и стали неуклюже разворачиваться, собираясь в обратный путь.

Мы увидели, как „P-39“ на огромной скорости ринулся сверху на строй бомбардировщиков, но не успели вовремя помещать атаке. Всего мгновение назад небо было чистым, но уже в следующую секунду самолет противника открыл ураганный огонь по замыкающему строй бомбардировщику. Затем, сделав переворот, истребитель вошел в пике и оказался вне пределов досягаемости наших орудий. Шлейф пламени потянулся за бомбардировщиком. Приблизившись, я узнал этот самолет. Это был бомбардировщик, накануне приземлившийся в Лаэ, его пилот беседовал с нами в казарме. Вскоре горящий самолет накренился носом вниз и резко скользнул на крыло. Он быстро терял высоту, и, казалось, вот-вот перестанет слушаться пилота. Оставались считаные секунды, крылья и фюзеляж были объяты пламенем.

Внезапно нос пылающего самолета дернулся вверх, и бомбардировщик начал набор высоты. Я с изумлением следил за самолетом, начавшим вычерчивать петлю – невыполнимую для этого типа машин фигуру высшего пилотажа. Летчик – тот самый, что рассказывал нам о своей мечте выполнить мертвую петлю, – теперь пытался сделать ее на своем бомбардировщике. Самолет набирал высоту, затем завис на мгновение в воздухе носом вверх и в следующую секунду превратился в огненный шар, полностью исчезнув в пламени.

Пылающая масса рухнула вниз. Прежде чем она успела коснуться земли, раздался оглушительный взрыв объятых огнем топливных баков».

Глава 17

В течение мая, июня и июля шли почти непрекращающиеся воздушные бои. Лишь после войны я узнал, что действия нашей базировавшейся в Лаэ авиагруппы оказались самыми успешными из всех операций японской истребительной авиации, действовавшей отнюдь не столь блестяще в других местах. База в Лаэ стала для противника настоящим «осиным гнездом» истребителей. Даже Рабаул, являвшийся главной базой наших бомбардировщиков и надводных кораблей, не мог похвастать столь значительными успехами в уничтожении самолетов противника, каких добились мы за четыре месяца с середины апреля до середины августа.

Мы летали на лучших по тем временам истребителях на всем Тихоокеанском театре военных действий. Наши летчики благодаря строгим требованиям, предъявляемым к подготовке пилотов в довоенной Японии, имели явное превосходство над противником, многие из них обладали огромным опытом, приобретенным в боях в Китае.

Поэтому неудивительно, что противник нес такие огромные потери в боях с нашими истребителями, базировавшимися в Лаэ. Но нам тогда казалось, что наивысшей похвалы заслуживает мужество летчиков и экипажей, пилотировавших вражеские «B-25» и «B-26». Эти двухмоторные самолеты не обладали огневой мощью и защитной броней «Летающих крепостей», и, тем не менее, они часто наносили удары по базе в Лаэ и другим объектам без сопровождения истребителей, что считалось у нашего командования непременным условием выживания бомбардировщика в бою.

Самолеты противника всегда совершали налеты на небольшой высоте, снижаясь с 1500 футов до такого уровня, что порой едва не задевали верхушки деревьев. Помимо мужества летчики противника обладали высочайшим мастерством, и не их вина, что пилотируемые ими самолеты не шли ни в какое сравнение по своим летным качествам и маневренности с нашими Зеро. Впрочем, им не раз удавалось уцелеть, когда после очередного налета они уходили под жесточайшими ударами наших истребителей. Им был неведом страх. Они продолжали свои налеты, нанося удары всеми имеющимися в их распоряжении средствами. Днем и ночью их бомбы сыпались на нашу базу, а стрелки вели огонь по любому движущемуся объекту. Их боевой дух был очень высок, несмотря на огромный урон, нанесенный им нашей авиацией в конце весны и летом 1942 года.

23 мая семь Зеро вступили над Лаэ в бой с пятью «B-25» и «утопили» один из них в море в 30 милях к югу от Саламоа. На следующий день шесть бомбардировщиков попытались снова нанести удар. Их экипажам не повезло, поскольку находившаяся на острове сеть наблюдательных пунктов засекла их на дальних подступах к Лаэ, и одиннадцать истребителей атаковали злополучные бомбардировщики, сбив пять из них и сильно повредив шестой. Я участвовал в обоих перехватах, и в архивах Генерального штаба Императорских вооруженных сил за мной числятся три сбитых за эти два дня бомбардировщика.

В конце мая натиск противника усилился. 25 мая впервые четыре бомбардировщика «B-17» атаковали под прикрытием двадцати истребителей. Над пиками гор Оуэн-Стэнли разверзся настоящий ад, когда шестнадцать Зеро ринулись сверху на ряды вражеских самолетов. Пять истребителей противника были сбиты, но «Летающим крепостям» удалось уйти. Через три дня пять «B-26» без прикрытия совершили налет на Лаэ. Я записал на свой счет еще одну победу. 9 июня я сбил над океаном еще два «B-26».

Все смешалось, дни стали похожи один на другой. Жизнь превратилась в бесконечную череду повторяющихся событий: вылеты на поиск противника, сопровождение бомбардировщиков в Порт-Морсби, беготня к самолетам для взлета по тревоге на перехват приближающихся бомбардировщиков противника. Запас самолетов у союзников казался неисчерпаемым. Каждую неделю противник нес серьезные потери, но его самолеты по два, по три, а то и целыми дюжинами продолжали совершать налеты. С течением лет многие подробности тех боев стали забываться, даже несмотря на дневник, который я регулярно вел. Но некоторые события я помню очень отчетливо.

Незабываемой стала бойня 24 мая, когда сигнал воздушной тревоги превратил базу в потревоженный муравейник. Шесть находившихся на боевом дежурстве самолетов уже успели взлететь, пока мы, вцепившись в борта кузова грузовика, везущего нас из казармы, добирались до аэродрома. Не теряя ни минуты, мы поднялись в воздух. Мой истребитель оторвался от земли, когда бомбы вспахали взлетную полосу прямо позади меня. К тому моменту, как шесть «B-25», отбомбившись, повернули домой, в воздухе находились одиннадцать Зеро. Нисидзава и Ота первыми догнали самолеты противника и открыли по двум из них ураганный огонь. Через несколько секунд два «B-25» были объяты пламенем. Они рухнули неподалеку от нашего аэродрома. Остальные наши летчики набросились на оставшиеся четыре бомбардировщика, которые, искусно маневрируя, ушли из-под огня и оказались над морем. Все одиннадцать истребителей ринулись в погоню за противником.

Миновав Саламоа, мы начали атаку. В очередной раз наши летчики продемонстрировали свое неумение действовать в едином строю. Каждый считал, что это его бой, и гонялся за бомбардировщиками, не обращая внимания на товарищей. Зеро, делая крутые виражи, старались избежать столкновения с другими истребителями, пилотам то и дело приходилось совершать перевороты, чтобы не попасть под огонь своих самолетов, наугад стрелявших по бомбардировщикам. Оказавшись над водой, «B-25» резко снизились и понеслись всего в каких-то 10 ярдах над волнами. Их тактика оказалась вполне разумной: наши самолеты не могли отвесно пикировать и были лишены возможности атаковать снизу с набором высоты. Один из Зеро, начав с ревом пикировать на летящий первым бомбардировщик, неправильно рассчитал расстояние и на полной скорости рухнул в воду.

Мне удалось зайти замыкающему строй бомбардировщику в хвост и открыть огонь. «B-25» летел по прямой, и сверху вести сосредоточенный огонь по фюзеляжу не представляло труда. Через несколько секунд дым повалил из объятого пламенем бомбардировщика, самолет резко накренился влево и, врезавшись в воду, взорвался.

На бреющем полете над океаном «B-25» почти не уступали в скорости Зеро, и мы, каждый раз вынужденные совершать новые заходы для ведения огня, едва поспевали за ними. Три вражеских самолета все еще находились в воздухе, а шесть наших поднятых первыми по тревоге истребителей, полностью истратив боезапас, повернули назад.

Четвертый бомбардировщик записал на свой счет лейтенант Сасаи, а мы продолжали усердно «трудиться» над двумя оставшимися самолетами. Мне удалось сбить пятый, когда после того, как у его стрелков, по всей видимости, закончились боеприпасы, он попытался уйти, оторвавшись от оставшегося в одиночестве последнего самолета. Не менее тысячи патронов моих пулеметов было истрачено прежде, чем из правого крыла вырвались языки пламени. Самолет противника резко занесло, и он, рухнув в воду, взорвался. День оказался удачным. Пять из шести самолетов противника были уничтожены.

Несколько дней спустя мне открылась еще одна из сторон воздушного боя, представлявшая собой – даже после всего виденного мной – отвратительное зрелище. Я догнал над Лаэ летевший в одиночку «B-26» и стал преследовать его над морем, ведя огонь по фюзеляжу и правому крылу. Самолет загорелся над водой, но прежде, чем он упал, его экипаж из четырех человек успел выпрыгнуть на парашютах. Все они благополучно опустились на воду, и вскоре на поверхности показался надувной спасательный плот. Кружа над плотом, я видел, как люди цепляются за его края. Они находились всего в двух милях от нашей базы, и вскоре их должен был подобрать высланный оттуда катер, чтобы взять в плен.

Внезапно один из них резко вскинул над головой руки и исчез под водой. Остальные яростно колотили руками по воде и пытались забраться на плот. Акулы! Их тут оказалось штук тридцать или сорок, плавники, мелькая то тут, то там, разрезали воду вокруг плота. Вскоре под водой исчез второй человек. Меня чуть не вырвало, когда, опустившись ниже, я заметил, как рука третьего оказалась в сомкнувшейся пасти с огромными острыми зубами. Единственный оставшийся в живых, крупный лысый мужчина, держась одной рукой за плот, размахивал зажатым в другой руке ножом. Вскоре и он тоже скрылся под водой.

Члены команды вернувшегося на базу катера доложили, что нашли пустой плот, забрызганный кровью. Не удалось обнаружить даже останков людей.

Глава 18

20 мая мы вели воздушный бой на самой большой высоте за все время наших действий. Наш командир Накадзима решил вести пятнадцать истребителей в Порт-Морсби на высоте 30 000 футов. На протяжении всего полета от Лаэ до цели мы набирали высоту, затратив на это час двадцать минут. Мы рассчитывали получить преимущество от внезапности при такой высоте, но были ошеломлены, заметив в нескольких милях впереди строй самолетов противника, находившийся на одной с нами высоте.

Я весьма скептически оценивал возможности Зеро по выполнению фигур высшего пилотажа на такой высоте. Мой личный рекорд набранной на Зеро высоты был равен 32 700 футам, и установил я его в кислородной маске и куртке с электрическим подогревом. На такой высоте машина очень плохо слушается пилота и заставить ее подняться чуть выше уже невозможно. Поэтому я считал неразумным вести бой на высоте 30 000 футов.

В небе находились десять истребителей противника, являвшихся, по всей видимости, новой модификацией «P-39». Я возглавил атаку и сразу вступил в бой. Оставшиеся четырнадцать Зеро приняли лобовой удар самолетов противника.

В разряженном воздухе машина плохо слушалась. Пока самолет противника приближался, я попытался занять выгодную позицию для стрельбы. Движение наших самолетов напоминало движение при замедленной съемке. Перемещаясь по спирали, я все ближе подбирался к истребителю противника и наконец решил сманеврировать, чтобы открыть огонь. Я сильно дернул ручку управления – как оказалось, слишком сильно! Какая-то неведомая сила сдавила мне грудь, а кислородная маска соскочила с лица. Боясь выпустить ручку управления, чтобы не утратить контроль и не сорваться в штопор, я беспомощно суетился в кабине, и вдруг все погрузилось во тьму. Я потерял сознание.

Вероятно, когда человек изо всех сил пытается сконцентрировать свои усилия для выполнения какого-то действия, даже недостаток кислорода не способен помешать ему выполнить то, что он задумал. Даже потеряв сознание, я ощущал, как руки сжимают рычаги управления, а самолет продолжает снижаться по спирали. Когда я пришел в себя и обрел способность видеть, то находился на высоте 20 000 футов, а самолет не потерял управления.

Я поспешил выйти из спирали, поскольку вполне могло оказаться, что самолет противника следовал за мной вниз, выбирая момент для нанесения удара. Но мой противник тоже оказался в трудном положении! Вероятно, он слишком резко маневрировал на такой высоте, а может быть, он тоже страдал от недостатка кислорода. Что бы там ни случилось, он находился вместе со мной на высоте 20 000 футов и медленно снижался по спирали. Я прибавил газу и ринулся за ним. В следующую секунду крыло его самолета ушло вверх, и «P-39», сделав переворот, ринулся на меня, открыв огонь из всех стволов. Но теперь Зеро был в своей стихии. Я вышел из поворота, когда «аэрокобра» находилась справа надо мной. Короткая очередь моей пушки, и самолет противника развалился надвое! Всего лишь еще один наш летчик одержал победу в тот день. Оте удалось сбить «P-39».

На следующий день в бою, ставшем полной противоположностью нашей стычке на максимальной высоте, я уничтожил истребитель противника, не сделав ни единого выстрела. 26 мая мы вели дуэль над верхушками деревьев. Наша группа из шестнадцати Зеро натолкнулась на самолеты противника, чей строй выглядел довольно странно: четыре «B-17» летели колонной, а около двадцати истребителей уступами по два-три самолета располагались вокруг «Летающих крепостей». Мы находились ниже самолетов противника и сумели застать их врасплох, начав атаку с набором высоты. Мне удалось поджечь один «P-39», и после этого в небе закипели яростные схватки вцепившихся друг в друга истребителей.

Большинство истребителей противника, пытаясь оторваться от наших самолетов, стали резко снижаться. Но нескольким из них пришлось выйти из пике над горами и, как мы и рассчитывали, начать маневрировать. Я пристроился в хвост одному из «P-39» прямо над джунглями. Его оказавшийся бесстрашным пилот совершал немыслимые фигуры, он, казалось, задевал верхушки деревьев и острые скалы, пока я висел у него на хвосте. Каждый раз, когда он взмывал вверх, делал вираж или переворот, я сокращал расстояние между нашими самолетами. Я выпустил очередь, от которой «аэрокобре» удалось уклониться резким переворотом влево. В следующую секунду летчик снова бросил свой самолет в пике над расстилавшейся внизу долиной, окруженной скалами.

Не успев ничего понять, я, продолжая висеть на хвосте у «P-39», оказался в опасной близости от горного перевала. Времени сосредоточиться, чтобы открыть огонь, у меня не было, я изо всех сил старался не упустить самолет противника, совершавший головокружительные виражи в надежде проскочить между горными вершинами и уйти от меня. Все первоначальные замыслы вылетели у меня из головы. Я слышал громкий гул мотора своего самолета, продолжая нестись на скорости в несколько сотен миль в опасной близости от скал и горных вершин.

Вскоре гора преградила путь самолету противника. «P-39» резко вышел из виража и оказался прямо перед огромным утесом, оказавшимся у нас на пути. Летчик рванулся вверх и сделал разворот, стараясь не задеть крыльями скалу. Но у него ничего не вышло. Одно крыло задело нависающую скалу, истребитель перевернулся в воздухе и взорвался с оглушительным грохотом, разнесшимся по каньону.

Мимо меня со свистом пронеслись обломки, прямо передо мной выросла скала, и я, изо всех сил рванув на себя ручку управления, постарался удержать ее в заднем положении. Мой Зеро резко взмыл вверх, но на мгновение, ставшее целой вечностью, мне показалось, что я сейчас врежусь в стену, как и самолет противника. Но Зеро прекрасно слушался меня, и мне удалось проскочить всего в нескольких дюймах от скалы.

Несколько минут ушло у меня на то, чтобы немного успокоиться и вытереть ручьями катившийся по лицу пот. Я уменьшил газ и стал медленно набирать высоту, стараясь прийти в себя. Это была моя тридцать седьмая победа, и пусть не я уничтожил самолет противника, этот воздушный бой оказался самым трудным из всех. Позднее в тот день я узнал, что Нисидзава и Ота сделали почти то же самое: преследуя два «P-39» в горах, им обоим каким-то непостижимым образом удалось увернуться, когда самолеты противника врезались в скалы и взорвались. В тот вечер вся казарма ликовала по поводу произошедшего.

Глава 19

В последнюю неделю мая наша авиагруппа выполняла крупномасштабные операции по поиску и уничтожению самолетов противника в районе Порт-Морсби и за три дня напряженных воздушных боев с силами союзников добилась огромных успехов. В сложившихся условиях командование сочло целесообразным нанести решающий удар по Порт-Морсби. 1 июня восемнадцать бомбардировщиков с авиабазы в Рабауле в сопровождении тринадцати истребителей из Лаэ и одиннадцати истребителей из Рабаула попытались сокрушительным ударом уничтожить этот стратегически важный бастион противника.

После предшествующих боев мы не рассчитывали встретить серьезного сопротивления со стороны истребителей союзников, но наши расчеты не оправдались. Двадцать истребителей атаковали строй японских самолетов, и сражение снова превратилось в отдельные дуэли, где истребители сражались один на один. Семь объятых пламенем истребителей противника упали на землю, один из них стал моей добычей. Но они выполнили свою задачу, сумев заставить рассредоточиться наши бомбардировщики, что помешало точности бомбометания.

Возвращаясь назад, один из наших бомбардировщиков отстал от строя, и его стало бросать из стороны в сторону. Я и пять других истребителей снизились, чтобы прикрыть его. Бомбардировщик получил серьезные повреждения. Пулевые отверстия и зияющие пробоины от снарядов на крыльях и фюзеляже делали его похожим на решето. Я подлетел к его носу и заглянул в кабину. С такого расстояния нельзя было не заметить забрызганные кровью приборную панель и сиденья. Чудо, что самолет вообще держался в воздухе.

Первый и второй пилоты лежали на полу кабины в лужах крови. Бортинженер в одиночку пытался справиться с управлением. Остальных четырех членов экипажа я не заметил. Две орудийные башни были разбиты вдребезги, находящиеся в них стрелки или погибли, или были ранены. Лишь один бортинженер, пытавшийся удержать самолет в воздухе, похоже, не получил ранений.

Ему каким-то образом удалось довести самолет, который болтало из стороны в сторону, до посадочной полосы аэродрома в Лаэ. Этот человек выполнил чертовски сложную работу. Видимо, он управлял самолетом по памяти, запомнив, как это делали пилоты. Сама по себе это довольно сложная задача для человека, не имеющего летной подготовки, но на получившем серьезные повреждения самолете она практически невыполнима. Теперь же, оказавшись над аэродромом, бортинженер, вероятно, не знал, что ему делать. Он мог заставить бомбардировщик лететь, но приземление с его долгим и точно рассчитанным приближением к земле, когда необходимо постепенно сбросить скорость, было ему явно не по силам.

Поврежденный самолет продолжал медленно кружить над аэродромом, делая круг за кругом, пока бортинженер рассматривал узкую взлетно-посадочную полосу. Помощи этому бедняге ждать было неоткуда. Мы приблизились к нему и попытались направить его вниз, но стоило ему отвести глаза от штурвала, самолет начинал угрожающе крениться. Постепенно снижаясь, он терял скорость. Оставаться в воздухе, пока не кончится горючее, не имело смысла. Бомбардировщик описал круг над водой, его резко занесло при повороте, и он стал заходить на посадочную полосу. Я затаил дыхание. Ему не справиться. На небольшой скорости самолет сильно трясло, и, казалось, он вот-вот остановится. В любой момент он мог рухнуть на землю.

Но дальше случилось чудо. Летчик поднялся на ноги. На его бледном лице запеклась кровь. Он тяжело навалился на плечи бортинженера. В эти крайне важные моменты захода на посадку он толкнул штурвал вперед и увеличил скорость. С выпущенными шасси и закрылками поврежденный самолет спланировал вниз и коснулся посадочной полосы. Облако пыли взметнулось вверх, когда самолет начал резко тормозить. Через мгновение он превратил два истребителя в кучи обломков, а затем, резко накренившись, остановился и разломился пополам.

Мы приземлились вслед за ним, выруливая мимо превращенных в обломки самолетов, которые, к счастью, не загорелись. Летчик, минуту назад заставивший себя встать, потерял сознание. Второй пилот был мертв. Бортинженер, долетевший на поврежденном самолете до базы, получил такие тяжелые ранения ног, что его пришлось нести от самолета. Оба штурмана-бомбардира были серьезно ранены. У одного из них сломанная кость руки прорвала кожу и вышла наружу, оба они были в крови. Два стрелка получили тяжелые контузии, но продолжали сжимать рукоятки пулеметов.

Нам впервые довелось воочию убедиться в ужасающей по своей убойной силе мощности вооружения истребителя. В воздухе смерть всегда казалась чем-то далеким. Человек либо возвращался назад, либо нет. Но теперь мы видели, что на самом деле представляет собой смерть.

Полеты по поиску и уничтожению противника продолжились, и за два следующих дня мы сбили еще три истребителя. Но ни один из нас не подозревал, что блеск наших побед меркнет в сравнении с тем сокрушительным поражением, которое 5 июня понесли основные японские силы у атолла Мидуэй. Нам было известно об этом сражении после прозвучавшего по токийскому радио сообщения о крупной победе наших военно-морских сил. По заявлению Генерального штаба Императорских вооруженных сил потери были незначительными. Но тогда впервые мы поставили под сомнение достоверность этих сообщений. Логика рассуждений была проста. Мы знали, что предстоит вторжение и оккупация Мидуэя. Если наш флот отошел, а Мидуэй не был оккупирован, значит, произошло нечто непредвиденное.

Лишь значительно позже мы узнали о потере наших четырех крупнейших и наиболее мощных авианосцев, вместе с которыми были уничтожены двести восемьдесят самолетов и большинство их летчиков, а также несколько тысяч человек команды этих кораблей.

С 5 по 15 июня на фронте Новой Гвинеи царило странное затишье, нарушенное всего одним налетом вражеской авиации на базу в Лаэ 9-го числа. Я записал на свой счет еще два сбитых бомбардировщика «B-26». 16 июня яростные воздушные сражения возобновились. В этот ставший триумфальным для нас день двадцать один Зеро застал врасплох три группы вражеских истребителей.

Мы нанесли удар по первой группе из двенадцати истребителей, пикируя единым строем. Я сбил один самолет, и еще пять летчиков добились побед. Шести оставшимся истребителям противника удалось уйти, вовремя начав пикирование.

Снова набрав высоту, мы начали пикировать, заходя от солнца, на вторую группу из двенадцати истребителей противника. Мы снова нанесли неожиданный удар и сбили еще три самолета противника. Я одержал свою вторую победу в этом скоротечном бою.

Третья волна самолетов противника появилась, едва мы успели набрать высоту после второй атаки. Около двух десятков истребителей ринулись на нас, когда мы разделились на две группы. Одиннадцать Зеро начали пикировать, чтобы нанести удар по набирающему высоту строю вражеских самолетов. Небо над авиабазой противника превратилось в арену жестокого сражения, похожего на свалку. У противника были самолеты «P-39» новой модификации, более скоростные и маневренные. Я погнался за одним из истребителей, которому с поразившей меня ловкостью удавалось уходить в сторону каждый раз, когда я открывал огонь. Мы носились в небе, пилот противника выделывал самые замысловатые фигуры. Он был отличным летчиком и, окажись его самолет лучше, вполне мог бы выйти победителем. Но я продолжал сокращать расстояние между нашими самолетами, делая резкие виражи влево, пока не оказался менее чем в 20 ярдах от его хвоста. Прозвучали две коротких очереди, и истребитель противника вспыхнул.

Это была моя третья победа в этот день. Четвертую, последовавшую почти сразу за третьей, я одержал на удивление легко. Передо мной мелькнул «P-39», внимание пилота которого было сосредоточено лишь на преследующем его Зеро, резко набиравшим высоту и ведущим огонь. «Аэрокобра» попала прямо под огонь моих пулеметов, и я всадил двести пуль в ее нос. Истребитель противника, сделав резкий переворот, попытался уйти. У меня закончились снаряды, поэтому я выпустил вторую очередь из пулеметов в брюхо самолета. Тот по-прежнему не хотел падать, но третья очередь попала заканчивающему переворот самолету в кабину. Стекло кабины разлетелось на куски, и я заметил, как летчик ткнулся головой в рычаги управления. «P-39» вошел в штопор и, на огромной скорости врезавшись в землю, взорвался в джунглях.

Четыре самолета противника в один день! Это стало моим новым рекордом, внесшим существенный вклад в самое сокрушительное поражение, нанесенное противнику в один день нашим полком. Наши летчики в тот день в общей сложности сбили девятнадцать истребителей противника.

На обратном пути Ёнэкава то и дело покидал строй. Он делал бочки, взмывал вверх и бросал свой самолет в пике. Он выделывал в небе самые замысловатые фигуры, описывая круги вокруг моего самолета. Я понял, почему он это вытворяет, когда, поравнявшись со мной, он, улыбаясь, показал мне два поднятых вверх пальца. Ёнэкава перестал быть «неоперившимся птенцом», теперь на его счету было три сбитых самолета противника. Он просто сгорал от избытка чувств. Сначала он летел, перевернув свой самолет, и размахивал руками в кабине. Затем, пролетев сначала над, а потом подо мной, он сделал переворот вокруг моего истребителя. Он радовался, как ребенок. Наконец он занял свою позицию ведомого и зажал ручку управления между коленями. Улыбаясь, он достал коробку со своим обедом и принялся за еду. Его безудержное веселье оказалось заразительным. Я поднял вверх четыре пальца, а затем открыл бутылку газировки. Он тоже достал бутылку из коробки, и мы подняли тост за свой успех.

Но день побед еще не закончился. Едва наши самолеты успели заправить горючим и пополнить боезапас, как поступил сигнал от наблюдателей. Десять бомбардировщиков «B-26» приближались к базе. Они явно выбрали неудачное время для налета, ибо девятнадцать истребителей взмыли в воздух, пока бомбардировщики находились еще на подступах к Лаэ. Сбить ни одного самолета нам не удалось, но мы серьезно повредили большинство самолетов, заставив их неприцельно сбросить бомбы. Во время погони над мысом Уорд-Хант нас атаковали десять «P-39», очевидно поднятые в воздух по сигналу тревоги, поданному бомбардировщиками. Один истребитель противника, загоревшись, рухнул вниз.

В тот вечер в Лаэ бурно праздновали победу. Всем летчикам выдали полагавшиеся им сигареты, наш триумф разделили с нами обслуживающие самолеты механики. Прошел слух, что нам предоставят пятидневный отпуск в Рабауле. Радостными криками приветствовали летчики это сообщение в тиши окружавших аэродром джунглей. Известие о пятидневном отдыхе стало особенно приятным для меня. Не только я устал от почти ежедневных вылетов, но и мой самолет нуждался в ремонте, на который механикам требовалось несколько дней. Подозвав меня, они показали пробоины на крыльях и фюзеляже, и у меня душа ушла в пятки, когда я заметил ряд пробоин прямо позади кабины. Пули прошили самолет всего в шести дюймах от меня.

В 1942 году на наших истребителях летчики не были защищены броней, а топливные баки Зеро не были самозатягивающимися, как у американских самолетов. Летчики противника быстро разобрались, что одной очереди их крупнокалиберных пулеметов по топливным бакам Зеро достаточно, чтобы они взрывались. Несмотря на это, в те дни никто из наших пилотов не летал с парашютами. На Западе это было истолковано как доказательство полного пренебрежения командиров к сохранению жизни летчиков, считавшихся якобы «расходным материалом», чем-то вроде пешек, а не живыми людьми. Подобные выводы были далеки от истины. Каждому летчику выдавался парашют, решение летать без них принималось самими летчиками, а вовсе не являлось результатом приказов высшего командования. На самом деле нас заставляли, но не приказывали, надевать парашюты в бою. На некоторых авиабазах командиры настаивали, чтобы летчики носили парашюты, и им не оставалось ничего другого, как брать с собой эти громоздкие тюки в самолеты. Но они часто не пристегивали лямок, а использовали парашюты всего лишь в качестве дополнительной подушки для сиденья.

От парашютов было мало толку, ибо они лишь ограничивали нам свободу движений в кабине во время боя. Нам было трудно быстро двигать руками и ногами с пристегнутыми лямками парашюта. Существовала еще одна немаловажная причина, заставлявшая нас не носить парашюты в бою. Большинство воздушных боев с истребителями противника мы вели над их аэродромами. Не могло быть и речи о том, чтобы выпрыгнуть с парашютом над занятой противником территорией, ибо подобное означало бы готовность сдаться в плен, а ни в уставах японских вооруженных сил, ни в кодексе самураев «Бусидо» нельзя встретить позорного слова «военнопленный». Такого понятия вообще не существовало. Не вернувшийся с задания летчик считался погибшим. Ни один пилот, каким бы малодушным он ни был, не позволил бы себе сдаться в плен. Это было совершенно немыслимо. Но тем не менее, мне становилось не по себе, когда я смотрел на пробоины всего в нескольких дюймах от того места, где я сидел.

В тот вечер четыре победы, одержанные мной в бою за один день, получили официальное подтверждение. Это вовсе не являлось уникальным достижением в Императорском военно-морском флоте, я знаю летчиков, на чьем счету было такое же и даже большее количество сбитых в один день самолетов. Общее же количество одержанных мной побед возросло до сорока трех.

Нисидзава, ставший впоследствии выдающимся японским асом, сбившим в боях в общей сложности сто самолетов противника, установил свой рекорд над Гуадалканалом 7 августа, когда в одном бою уничтожил шесть американских самолетов. Через год пилот морской авиации 1-го класса Кэндзи Окабэ сбил за один день в нескольких схватках над Рабаулом семь вражеских самолетов различных типов. Окабэ трижды приземлялся для дозаправки и пополнения боезапаса, устанавливая этот так и оставшийся непобитым рекорд в истории морской авиации Японии.

Но почти все летчики, совершавшие эти выдающиеся подвиги, вскоре погибли в боях. Исключением стали, насколько мне известно, лишь я и Нисидзава, но и ему, заслужившему прозвище Дьявол, не удалось дожить до конца войны. Нисидзава погиб в октябре 1944 года над Себу на Филиппинах, не имея возможности произвести ни одного выстрела для своей защиты. Несколько истребителей «хеллкэт» атаковали летевший без сопровождения безоружный транспортный самолет «DС-3», в котором он находился, и сбили его – бесславный конец для выдающегося японского летчика.

В тот вечер мне было приказано явиться к командиру базы, что случалось довольно редко. У капитана Сайто я встретил вызванного к нему лейтенанта Сасаи, здесь же находился заместитель командира Накадзима. Лица обоих офицеров были угрюмыми.

Первым заговорил капитан Сайто:

– Я не раз спрашивал себя, стоит ли сообщать вам эту новость, и делаю это по совету своего заместителя Накадзимы, хотя для меня это неприятная обязанность.

В начале месяца я обратился в Генеральный штаб в Токио с представлением о награждении лейтенанта Сасаи за его успешное командование эскадрильей в боях. В том же представлении я просил отметить выдающиеся достижения Сакаи в боях с противником, благодаря которым, как нам известно, он считается ведущим асом во всем Императорском военно-морском флоте.

Однако я получил отказ на свою просьбу. В Токио не сочли возможным нарушить установленный порядок. Ни разу в нашей истории не существовало живых героев, – подчеркнул Сайто, – и в Токио, по всей видимости, непреклонны в своем желании сохранить все как есть. Они отказались, – с сожалением добавил он, – даже наградить вас медалью или повысить в звании.

Я не решался сообщить вам эти подробности, – заканчивая свою речь, сказал он, – чтобы не вызвать ненужной критики действий нашего Верховного командования. Но вместе с тем для меня очень важно, чтобы вы оба знали, что я, как ваш командир, прекрасно осведомлен о вашей беззаветной преданности и неослабевающем рвении.

Затем слово взял Накадзима:

– В военно-морском флоте всегда существовала традиция – плохая или хорошая, не нам судить, – награждать или присваивать звания только посмертно. Эта традиция, разумеется, мало чем может вас сейчас утешить. Но я считаю, вы должны знать, что капитан Сайто обращался с просьбой о повышении в звании лейтенанта Сасаи и присвоении офицерского звания Сакаи.

Ответ Сасаи не заставил себя ждать:

– У меня нет слов, чтобы выразить свою признательность за ваше внимание и предпринятые усилия. Но должен заметить, что решение Токио не вызывает недовольства ни у меня, ни у Сакаи. У нас нет причин обижаться. По моему мнению, которое я уверен Сакаи разделяет, наши достижения и победы в воздушных боях являются не только нашими. Без прикрывающих нас ведомых и беззаветно преданных нам авиатехников мы не смогли бы ничего сделать. Я доволен отличными действиями своих подчиненных и не вижу необходимости отмечать кого-то в отдельности, но ваш поступок – большая честь для нас.

Сасаи превосходно выразил все то, что я наделся сказать, поэтому я кивнул в знак согласия.

Принятая в военно-морском флоте политика отказа от признания совершенных отдельными военнослужащими подвигов просуществовала до конца войны. Но одно исключение все же было сделано: произошло это уже в марте 1945 года, когда адмирал Соэму Тоёда, командовавший Объединенным флотом, объявил благодарность пилоту 1-го класса Сёити Сугите и мне за выдающееся количество побед в воздушных боях. Но блеск этой награды померк. К тому времени великих летчиков нашего военно-морского флота – Нисидзавы, Оты, Сасаи и других – уже не было в живых.

Глава 20

В течение июня мы сталкивались с постоянно возрастающим количеством вражеских истребителей и бомбардировщиков. Нам сообщили, что противник наращивает свою мощь в воздухе в этом регионе, и отныне нам предстоит усилить действия по обнаружению и уничтожению самолетов противника. Все понимали, что теперь на счету каждый имевшийся в нашем распоряжении истребитель. В районе Порт-Морсби противник расчищал в джунглях места для новых аэродромов.

Возрастала мощь и частота атак наших бомбардировщиков, чьи рейды встречали все более решительное сопротивление истребителей противника. 17 июня двенадцать Зеро, сопровождавших восемнадцать бомбардировщиков в район Порт-Морсби, увели семь поднятых на перехват истребителей и дали бомбардировщикам возможность нанести удар по порту, в результате чего был потоплено находящееся в гавани грузовое судно водоизмещением 8000 тонн. Семь американских истребителей пытались атаковать наш строй из тридцати самолетов на всем протяжении полета от Порт-Морсби до мыса Уорд-Хант, но так и не добились успеха. На следующий день девять бомбардировщиков под прикрытием такого же количества истребителей совершили налет на Кидо в заливе Рескар, где на новой базе к северу от Порт-Морсби противник накапливал силы истребительной авиации. Десять истребителей противника атаковали восемнадцать японских самолетов, им снова не удалось нанести нам потерь, противник же не досчитался двух самолетов.

24 июня я вернулся в Лаэ после отпуска в Рабауле и уже на следующее утро вылетел в составе ударной группы из двадцати истребителей, получивших приказ атаковать Порт-Морсби. Дело оказалось жарким, я сбил один из одиннадцати уничтоженных в этот день самолетов противника.

На следующее утро из Рабаула в Порт-Морсби вылетели девятнадцать бомбардировщиков в сопровождении одиннадцати истребителей. На перехват были подняты двенадцать самолетов противника, наши Зеро сбили три из них.

Этот налет стал последним в июне. На следующий день вся Новая Гвинея оказалась в зоне проливных дождей. Не только наши аэродромы, но и аэродромы союзников размокли от воды. В апреле, мае и июне наши успехи частично объяснялись отличной летной погодой в дневное время. Теперь же тучи сгущались практически ежедневно, но происходило это, как правило, после трех часов дня, а к этому времени мы уже находились на земле. Вечером начинал дуть шквалистый ветер, не утихавший всю ночь. Для нас это стало скорее благом, чем неудобством, ибо ветер мешал противнику наносить свои регулярные ночные удары, и мы имели возможность спать почти каждую ночь.

С наступлением июля погода резко изменилась. Переставший дуть по ночам ветер лишил нас возможности спать, теперь ночами на усыпанном звездами небе не было ни облачка. Снова начались налеты бомбардировщиков. Почти каждую ночь из темноты был слышен их гул, а потом вниз сыпались бомбы. Самолеты противника летали над аэродромом, сбрасывая бомбы и ведя огонь по своему усмотрению. Мы были беспомощны против этих атак. Даже если бы взлетно-посадочные полосы оказались приспособлены для ночных действий наших истребителей, нам вряд ли удалось бы нанести значительный урон противнику. Поэтому мы оставались на земле и прятались в укрытиях, проклиная американцев. Труднее всего приходилось авиатехникам. Им и раньше приходилось практически круглосуточно трудиться, чтобы поддерживать наше относительно небольшое количество истребителей в боеспособном состоянии. Теперь же, по мере усиления ночных бомбардировок, они лишились возможности урвать даже короткое время для сна.

Особенно мощным оказался налет ранним утром 2 июля. Вой сирен воздушной тревоги разбудил нас перед рассветом. Быстро натянув летные комбинезоны, мы побежали к аэродрому. Едва успев добежать до взлетно-посадочной полосы, мы услышали рев моторов, сопровождаемый грохотом разрывов первых упавших бомб.

Каждый летчик бросился к ближайшему убежищу. Времени бежать в блиндажи не осталось. Мы быстро попрятались в воронках от бомб.

Бомбардировщики были прекрасно видны на фоне звезд. «Митчеллы» и «мародеры» летели на высоте не более 600 футов, языки голубоватого пламени из выхлопных труб вспыхивали в ночном небе каким-то жутковатым сиянием. Но нам, съежившимся в своих воронках, они казались очень красивыми.

Сбросив бомбы, самолеты снизились и с бреющего полета начали обстрел взлетно-посадочной полосы, посылая длинные очереди во все стоящие поблизости строения. Мы снова попрыгали в воронки. Пули сыпались градом на аэродром, но никто из летчиков не был ранен. Вскоре самолеты противника, направившись в дальний конец аэродрома, скрылись. Я выполз из воронки и помчался к командному пункту. Пересекая летное поле, нельзя было терять времени. Наши самолеты остались на земле, и от нового налета противника нас отделяли считаные минуты. Открытая воронка была плохим убежищем под обстрелом с бреющего полета.

Командный пункт уцелел. Но теперь бомбардировщики, развернувшись, поливали огнем своих пулеметов башню диспетчерского пункта и казарму. Засевшие в окопах вокруг командного пункта моряки вели из зенитных пулеметов огонь по воздуху, но лишь впустую тратили боеприпасы. Вести огонь под движущейся цели они не умели, и трассирующие очереди исчезали в темноте позади набирающих скорость бомбардировщиков.

Неточность их прицела поразила меня. Забыв об укрытии, я подбежал к пулемету. Оттолкнув одного из пулеметчиков, я заявил, что сменю его. Тот, вцепившись в свое оружие, отказывался уступить, заявляя, что у него нет приказа покидать пост. Не тратя времени на споры, я просто столкнул его с сиденья. Он поднялся на ноги, бормоча проклятия, но один из прибежавших вслед за мной летчиков оттолкнул его и поднял пулеметную ленту. Моряк поспешил ретироваться.

В этот момент вторая волна из шести бомбардировщиков накрыла аэродром. Я надавил на спусковой крючок и, удерживая его, стал следить за трассирующими очередями, замелькавшими в воздухе. Один из «B-26» шел прямо надо мной, и я прошелся очередью от его носа до хвоста. Но бомбардировщик не дрогнул, с бреющего полета он ответил на мой огонь из своих находящихся на носу пулеметов.

Мне впервые пришлось столкнуться с идущим на меня самолетом на земле, ужас обуял меня, когда я представил себе картину падающих и взрывающихся вокруг меня бомб. Страх заставил забыть обо всем, и я, отскочив от пулемета, бросился к находящемуся позади меня укрытию из мешков с песком. Я даже не бежал, а просто прыгнул в убежище. Несколько секунд я, затаив дыхание, сидел там, чувствуя себя идиотом и трусом. «B-26» с ревом пронесся надо мной, не сбросив бомб. Проклиная свое дрожащее тело, я вернулся к брошенному мной пулемету. Постепенно дрожь прошла, и я обрел способность мыслить. Пристроившись на корточках у пулемета, я поклялся, что больше не убегу, как кролик.

Бомбардировщики вернулись, от рева их моторов всего в 150 футах над головой разрывались барабанные перепонки. Их огромные черные очертания появлялись из темноты, виднелись яркие вспышки пламени, вырывающиеся из орудийных башен, и голубоватый огонь выхлопов. Я выпустил очередь по замыкающему строй бомбардировщику, оказавшемуся на линии огня. Появилась тонкая струйка дыма, но самолет продолжал лететь, не покидая строй, и вскоре скрылся вдали.

Светать начало лишь через час, вместивший в себя непрекращающиеся бомбардировки и обстрелы с вражеских самолетов, безнаказанно хозяйничавших в небе над Лаэ. Зенитки истратили огромное количество боеприпасов, но сбить не удалось ни одного самолета. Летчики оказались так сильно деморализованы налетом, что, когда разорвалась последняя бомба, ни один не побежал к истребителям, чтобы организовать преследование, как мы всегда делали в таких случаях.

Большинство аэродромных построек горели. Изрытая глубокими воронками взлетная полоса превратилась во вспаханное поле, не позволившее взлететь, даже если бы мы попытались. Казалось невероятным, но двадцать стоявших с обеих сторон взлетно-посадочной полосы истребителей уцелели, лишь кое-где на них виднелись пробоины от шальных пуль и осколков снарядов. Мы собрались на командном пункте для получения приказов. Летчики были обескуражены и взбешены произошедшим. Один из них, пилот 2-го класса Мицуо Суицу, недавно прибывший в Лаэ, буквально сгорал от ярости. Он клялся, что во время следующего налета уничтожит бомбардировщик, даже если ему придется для этого пойти на таран. Но мало кто обратил внимание на его слова.

Едва бомбардировщики успели скрыться, а около двухсот человек с лопатами и тачками уже появились на летном поле и принялись засыпать оставленные воронки и вывозить камни и осколки снарядов со взлетной полосы.

Внезапно несколько дневальных выбежали с командного пункта с криком: «Новый налет! Больше сотни самолетов противника приближаются к аэродрому!» Сотня самолетов! Это было неслыханное количество, таких массированных атак еще никогда не проводилось. Среди штабных офицеров возникло небольшое замешательство, а затем прозвучал приказ немедленно поднять в воздух все самолеты. Мы бросились к своим истребителям и, быстро прогрев двигатели, стали выруливать по взлетной полосе, уже вполне подготовленной к взлету.

Зеро стали занимать позицию для разбега, когда из командного пункта выскочили офицеры и, размахивая руками, с криками побежали к взлетной полосе. Они скрещивали руки над головой, подавая нам сигнал заглушить двигатели. Когда они подбежали к самолетам, мы получили объяснение: «Отбой тревоги. Наши наблюдатели ошиблись». Один офицер даже рассмеялся: «Сто вражеских самолетов оказались стаей перелетных птиц!» Все расхохотались. После пережитого волнения все это казалось просто нелепым.

Мы уселись обедать рядом с командным пунктом, готовые взлететь в случае нового налета. Противник сегодня, похоже, решил доконать нас. Мы еще продолжали есть, когда прибежали дежурные, сообщившие, что из Саламоа доложили о шести «B-17», приближающихся к базе. Нельзя было терять ни минуты. Забыв о еде, все бросились к своим самолетам. Полет от Саламоа до Лаэ занимал всего несколько минут, и вскоре бомбардировщики будут здесь. Взлететь мне так и не удалось. Другие истребители уже начали разгон по взлетной полосе, а я сидел в кабине и проклинал не желавший заводиться двигатель. Я вновь и вновь нажимал педаль стартера, но двигатель не подавал признаков жизни. Когда я крайне раздраженный вылез из кабины, все остальные истребители уже находились в воздухе.

Через летное поле я побежал к укрытиям. Накадзима неистово размахивал руками, крича, чтобы я поторопился. Он все время показывал мне на небо. Я находился в 20 ярдах от убежища, когда послышался вой падающей бомбы. Я прыжком преодолел последние несколько футов и рухнул на спины людей, сгрудившихся на земле в блиндаже.

В этот момент показалось, что все вокруг взлетело на воздух. Раздался оглушительный грохот, земля подо мной заходила ходуном. Я ощутил, как что-то с силой давит на мое тело со всех сторон, и после этого наступила полная темнота. Казалось, что я полностью отрезан от окружающего мира. Я пробовал пошевелить руками и ногами, но все было тщетно. Я оказался зажатым, как в тисках.

Трудно сказать, сколько прошло времени, когда я услышал прозвучавший откуда-то издали голос. Это был Накадзима.

– Сакаи! Сакаи! Где ты?

Наступила тишина. Потом снова послышались крики:

– Где он? Сакаи успел укрыться? Ищите его, черт побери!

Я пытался крикнуть в ответ. Мне казалось, что я кричу, но почему-то не слышал своего голоса. Губы не шевелились. Что-то тяжело давило на подбородок.

Снова откуда-то издали послышался голос Накадзимы:

– Его, видимо, засыпало. Ищите его. Не теряйте времени. Копайте!

Засыпало? Ну конечно! Я оказался под слоем песка и камней. Я приоткрыл глаза. Темнота. И тут меня охватил страх. Мне казалось, что я задыхаюсь, казалось, что песок душит меня. Я старался пошевелиться, но не мог сдвинуться ни на дюйм.

Снова раздался голос Накадзимы, на этот раз он прозвучал немного громче:

– Копайте всем, что попадается под руки. Давайте! Берите палки. Работайте руками, если больше ничего нет! Живо!

Вскоре послышался скрип лопат, разгребавших песок. Я застыл в ожидании, стараясь не шевелиться. И вот, наконец, им это удалось. Рука коснулась моего лица, ощупывая его, затем стряхнула песок с носа и губ. Внезапно стало светло, мои спасители добрались до меня и вытянули наружу.

Засыпало не только меня. Человек десять оказались погребенными под обрушившимися стенами блиндажа, когда рядом с ним разорвалась бомба. Но никто не был ранен! Мы оказались с головы до ног засыпаны песком и грязью, смягчившими, на наше счастье, удар рухнувших обломков блиндажа.

Командный пункт превратился в развалины, зиявшая поблизости воронка стала наглядным подтверждением того, как нам повезло: удалось избежать прямого попадания бомбы. Большинство оставшихся на взлетной полосе самолетов превратились в обломки, топливные баки нескольких из них были объяты пламенем. Примерно час спустя на базу вернулись взлетевшие истребители. Лица у летчиков были мрачными. Шести «Летающим крепостям» удалось без труда отбить все их атаки.

Два дня ушло на ремонт и ликвидацию последствий налетов, произошедших 2 июля. К 4-му числу все было готово для нанесения удара возмездия по Порт-Морсби. Нам не терпелось внести свой вклад в празднование американцами Дня независимости, устроив им свой собственный салют. Двадцать один Зеро ожидал «теплый» прием двадцати истребителей противника. Мы начали атаку в тот момент, когда самолеты союзников пикировали на нас. Нашим летчикам удалось сбить девять истребителей противника, а еще три самолета были записаны в разряд «вероятно уничтоженных».

Возвращаясь назад, мы все еще находились за много миль от Лаэ, когда я заметил пелену черного дыма, которую ветер гнал в нашу сторону. На подлете к базе мы увидели, что дым тянется от горящих аэродромных построек. Огромные языки пламени вздымались к небу, клубы черного дыма висели над джунглями и побережьем. Всем стало ясно, что произошло: во время нашего отсутствия бомбардировщики противника разбомбили склады горючего.

Мы стали заходить на посадку, и в этот момент рев моторов возвестил о появлении семи бомбардировщиков, низко летящих над джунглями. Мы увидели самолеты, когда те уже оказались над аэродромом, бомбы начали сыпаться на взлетно-посадочную полосу, от их разрывов фонтаны огня и комья земли взметались вверх. Пока мы разворачивались, с аэродрома взмыли в воздух еще несколько истребителей, и двадцать шесть Зеро ринулись в погоню за семеркой пытавшихся уйти «B-26». На несколько минут в небе воцарился хаос, пока каждый из нас старался уйти в сторону, чтобы избежать столкновения с другими ведущими преследование самолетами. Столкновений удалось избежать лишь чудом.

Один из поднявшихся с аэродрома истребителей отделился от основной группы. Зеро прошел мимо бомбардировщиков, а затем, сделав резкий разворот на 180 градусов, с огромной скоростью понесся на возглавлявший строй бомбардировщик. То, что казалось бесстрашной лобовой атакой, через мгновение превратилось в ужасную бойню. Японский летчик не открывал огонь, он шел на таран! На скорости около 600 миль в час приблизившись к бомбардировщику, Зеро, едва не задев правый винт «B-26», проскользнул вдоль его фюзеляжа и крылом, словно бритвой, срезал вертикальный стабилизатор и руль хвостового оперения.

Казалось, Зеро не получил повреждений, ибо продолжал лететь по прямой. Но вскоре он начал медленно переворачиваться в воздухе, теряя высоту. На полной скорости он рухнул в море. Через несколько мгновений лишившийся стабилизатора «B-26» отклонился от курса и перевернулся вверх брюхом, а затем, войдя в штопор, с оглушительным взрывом врезался в воду. Пять минут спустя еще один «B-26», не выдержав напора шести истребителей, открывших ураганный огонь по его крыльям и фюзеляжу, скрылся под волнами. Пяти остальным бомбардировщикам удалось скрыться.

Вернувшись в Лаэ, я узнал, что протаранивший самолет противника летчик оказался тем самым, который 2 июля поклялся унести собой в могилу вражеский бомбардировщик. Суицу выполнил свою угрозу.

6-го числа мы снова нанесли удар по Порт-Морсби. Пятнадцать истребителей, сопровождавших двадцать один бомбардировщик, сбили три самолета противника.

С 7 по 10 июля была очередь противника. Три ночи подряд мы, как крысы, прятались в бомбоубежищах. Словно в кошмарном сне, трассирующие очереди мелькали из конца в конец аэродрома, фонтаны огня и дыма взметались в воздух от разрывов бомб, превращавших в обломки самолеты и строения. Никто не сомневался, что противник поставил цель оставить от авиабазы дымящиеся развалины. Но добиться своей цели ему не удалось – часть истребителей нам всегда удавалось сохранить.

11 июля группой из двадцати одного бомбардировщика в сопровождении двенадцати истребителей была предпринята попытка нанести еще один массированный бомбовый удар по Порт-Морсби. Мы находились на подлете к базе противника, когда лейтенант Сасаи заметил шесть «B-17», направлявшихся к нашему аэродрому, и вместе с пятью другими истребителями покинул строй сопровождения. Сасаи поторопился с принятием решения. Он подал сигнал Нисидзаве, Оте и мне присоединиться к нему, и мы вшестером начали атаковать огромные машины. Но «Летающие крепости» полностью оправдали свое название. Мы лишь повредили три бомбардировщика, но ни одного самолета противника нам сбить не удалось. Стрелки противника кое-чему научились: один Зеро был сбит, а на других машинах, в том числе и на моей, не осталось живого места от пробоин.

Группу бомбардировщиков, сопровождаемую всего шестью истребителями, противнику удалось рассеять. Сброшенные бомбы накрыли большую площадь, почти не причинив вреда вражеским объектам.

Сасаи получил строгий выговор за то, что оставил бомбардировщики с таким слабым прикрытием. Он не пытался оправдываться и молча принял адресованные в его адрес упреки. Всем было понятно, что он нарушил основное правило: никогда не оставлять бомбардировщики без прикрытия. Но подчиненные с пониманием отнеслись к нему. «B-17» стали настоящей для нас «занозой». Та легкость, с которой им удавалось отбивать наши атаки, озадачивала и бесила.


Новый этап действий истребительной авиации начался для нас 21 июля, когда дивизия японской армии высадилась в Буне в 100 милях к югу от Лаэ. Силы дивизии сразу двинулись в глубь территории, начав марш через джунгли в направлении Порт-Морсби. На карте подобный маневр выглядел легко выполнимым. От Буны было рукой подать до Порт-Морсби.

Но одно дело карты тропических островов и совсем другое – тяжелейшие условия, с которыми приходится сталкиваться в чаще джунглей. Верховное командование Японии совершило ставшую фатальной ошибку, направив войска в наступление на Порт-Морсби. Япония потерпела одно из самых сокрушительных и унизительных поражений еще до окончания сражения.

Горы Оуэн-Стэнли почти такие же высокие, как Альпы. Назвать расположенные на их склонах дикие джунгли густой растительностью значит погрешить против истины. Обилие растительности там просто невероятное. Даже если бы там не существовало топких болот, грязи и непроходимых чащ, то вполне достаточно оказалось бы острых скал, обрывистых склонов, всевозможных вьющихся растений, насекомых, удушающей жары и болезней, поражающих человека самым загадочным образом.

Переход через альпийские ледники покажется увеселительной прогулкой по сравнению с потребовавшим нечеловеческих усилий походом по джунглям в горах Оуэн-Стэнли. Снабжение войск, оказавшихся в чаще джунглей, стало невыполнимой задачей. От страшной влажности и палящего зноя полученные солдатами раны гноились. Пот ручьями лил с терявших силы людей. Снаряжение гнило, одежда превращалась в лохмотья, ноги людей были изрезаны до костей камнями и острыми как бритва листьями и травой.

Несколько месяцев нашим войскам приходилось бороться с оказавшимся самым страшным из всех врагом, который не стрелял и не устанавливал мин, а просто поглощал людей сотнями, никогда не возвращая пленных. Благодаря сверхчеловеческим усилиям отдельным группам удалось приблизиться к заветной цели – вражескому бастиону в Порт-Морсби. Но даже их ожидал бесславный конец. Еще до завершения операции – а правильнее сказать ее провала – все погибли, причем большинство умерло от голода в джунглях, откуда они так и не смогли вырваться.

Это наступление сухопутных сил стало жестом отчаяния. Первоначально наше Верховное командование планировало осуществить крупную десантную операцию у Порт-Морсби, но от нее пришлось отказаться по причине произошедшего 7 и 8 мая в Коралловом море сражения, в ходе которого два японских авианосца, натолкнувшись на два авианосца противника, приняли участие в дуэли, в которой ни один из кораблей не вел огонь по противнику. Каждая из сторон использовала самолеты для нанесения бомбовых ударов. Мы одержали победу в этой битве, но противник добился свой цели – десантную операцию пришлось отменить.

После высадки наших войск в Буне, из штаба в Рабауле поступил приказ прекратить налеты на Порт-Морсби и оказывать постоянную поддержку с воздуха находящимся на плацдарме войскам. Высадка войск в Буне являлась частью более крупной операции, которая оказалась обречена на провал, едва начавшись. Не только джунгли представляли собой огромную угрозу, но и полное непонимание командованием проблемы снабжения войск крайне отрицательно сказалось на действиях наших сил. Помимо этого успешные действия противника грозили катастрофическими последствиями с самого начала.

Одновременно с высадкой войск в Буне на восточной оконечности Новой Гвинеи высадилось специальное десантное подразделение. Работая круглыми сутками, солдаты неподалеку от Раби расчищали в джунглях место для нового аэродрома, с которого предполагалось обеспечить прикрытие операций, связанных с осуществляемым по суше снабжением войск, выдвигающихся в глубь Новой Гвинеи с плацдарма в Буне. Странно, но противник не бомбил строившийся в Раби объект, а ограничился лишь аэрофотосъемкой. Почти сразу после завершения строительства войска противника предприняли внезапное нападение на находящийся там гарнизон и разгромили его. Это был блестящий ход. Мы построили аэродром, а использовали его для своих самолетов американцы и австралийцы!

Они не ограничились лишь этим новым аэродромом. Всем нам было ясно, что союзники наращивают мощь в воздухе для полного подавления действий наших сил, дислоцированных в Лаэ и Рабауле. Строительство их новых аэродромов в джунглях шло очень быстро. Средние бомбардировщики и истребители прибывали на аэродромы, пока там еще шло строительство. Усиливалась и мощь наносимых бомбовых ударов по Лаэ. Не проходило ночи, чтобы бомбардировщики противника не совершали налетов на нашу базу.

Днем в Лаэ приходилось идти на различные ухищрения, чтобы от шести до девяти из двадцати – тридцати имевшихся в нашем распоряжении боеспособных истребителей постоянно находились в воздухе над Буной и такое же количество несло боевое дежурство для защиты базы. Воздушное прикрытие сил в Буне являлось для нас отнюдь не первостепенной задачей, но истребителям успешно удавалось справляться с задачей по предотвращению крупномасштабных действий противника по уничтожению плацдарма.

Я испытал настоящее потрясение во время своего первого боевого вылета в Буну. Мне пришлось повидать немало операций по высадке войск, но еще никогда я не был свидетелем столь напряженных усилий по организации снабжения целой пехотной дивизии. Солдаты один за другим двигались по берегу, направляясь в джунгли с ящиками в руках. Выгрузка шла всего с двух небольших транспортных судов, стоящих неподалеку от берега под прикрытием малого противолодочного корабля.

Боевые вылеты для прикрытия плацдарма в дальнейшем оказались значительно сложнее, чем ожидалось. Густая облачность больше не давала возможности выкроить время для отдыха. 22 июля наша группа из шести истребителей кружила в небе, где, как казалось, кроме нас никого не было. Фронт облачности проходил на высоте 7000 футов над землей. Внезапно несколько мощных взрывов потрясли прибрежную полосу, фонтаны огня и дыма взметнулись в воздух. Через несколько секунд клубы густого маслянистого дыма повалили из временных складов, находящихся в нескольких сотнях ярдов от берега. Самолетов противника не было видно. То ли они с поразительной точностью сбросили бомбы из густой облачности, то ли один или несколько самолетов снизились, сбросили бомбы и снова скрылись в облаках, оставшись незамеченными.

Верным оказалось последнее, ибо через несколько минут я заметил крохотную точку, вынырнувшую из кромки облаков вдали на юго-востоке. Мы повернули и начали преследование уходящего самолета, в котором, приблизившись, узнали хорошо нам знакомый двухмоторный бомбардировщик «Локхид Хадсон». Мы находились в миле от него, когда нас заметили. Бомбардировщик, снизившись, начал уходить вдоль побережья в сторону Раби. В скорости он почти не уступал нашим истребителям. Я сбросил топливный бак и включил форсаж.

С расстояния 600 ярдов, находясь немного слева, я выпустил очередь из всех четырех пулеметов в надежде, что «хадсон» повернет и даст мне возможность сократить расстояние между самолетами. Произошедшее в следующее мгновение стало полной неожиданностью. Едва я успел выстрелить, как самолет противника, резко набрав высоту, ушел вправо, быстро выполнил вираж на полной скорости и понесся прямо на меня. Я был так ошеломлен, что застыл на несколько секунд. В следующее мгновение самолет противника открыл ураганный огонь.

Наши Зеро, пикируя или отворачивая, бросились врассыпную. Ничего подобного раньше не случалось! Краем глаза я заметил лейтенанта Сасаи: у того от изумления отвисла челюсть. Истребитель Нисидзавы, которого ничто не могло смутить, быстро закончив свой вынужденный маневр, оказался позади бомбардировщика и открыл огонь. И снова мы были изумлены. Самолет противника сделал такой резкий переворот, каких мне еще не приходилось видеть в исполнении двухмоторных самолетов. Нисидзава впустую потратил боеприпасы.

Все вместе мы ринулись на бомбардировщик. Но никто не смог ни разу попасть. Бомбардировщик метался из стороны в сторону, и при этом находящийся впереди стрелок вел огонь по нашим самолетам.

Наши летчики пришли в ярость. Сломав строй и рассредоточившись, каждый стал в одиночку атаковать противника всей мощью своего вооружения. Я сделал четыре захода по меньшей мере и открывал огонь, но был вынужден прекращать атаки, уступая место другим летчикам, не обращавшим внимания на своих ведомых. Минуть десять мы преследовали «хадсон», поливая свинцом этот «заколдованный» самолет. Наконец длинная очередь попала в заднюю пулеметную турель, и я увидел, как стрелок, вскинув руки, упал. Находящийся там пулемет замолчал, и я, приблизившись к бомбардировщику на расстояние 20 ярдов, открыл огонь, целясь в правое крыло. Через несколько секунд появились языки пламени, а вскоре огонь перекинулся и на левое крыло. Экипаж не покинул горящий самолет, тот находился слишком низко для прыжка с парашютом. Бомбардировщик, быстро теряя скорость, стал планировать в направлении джунглей. Деревья, словно бритвой, срезали два пылающих крыла, и останки горящего фюзеляжа скрылись в густой растительности. Раздался оглушительный взрыв, клубы черного дыма взметнулись вверх.

Тот день оказался полон сюрпризов. Мы направлялись назад в Лаэ для возобновления патрулирования в районе плацдарма, когда пять «аэрокобр» предприняли попытку внезапно атаковать наш строй. Шедшие длинной колонной над водой самолеты противника попытались быстро набрать высоту и застать нас врасплох. Я первым заметил их. Сделав резкий разворот, я начал пикировать на противника, выбрав в качестве мишени ведущего. Внезапно «P-39», рассредоточившись в разных направлениях, повернули и стали уходить. Потеря внезапности и пять следовавших вслед за мной истребителей охладили их боевой пыл, заставив отказаться от схватки в заведомо невыгодных условиях.

Набрав в пике высокую скорость, я вскоре оказался среди самолетов противника. Два истребителя, резко взмыв вверх, скрылись в низкой облачности. Еще один исчез в пелене дождя, а другой, похоже, просто растворился в воздухе. Но одна «аэрокобра» была хорошо видна, и на полной скорости я ринулся за истребителем. Он попытался скрыться в облаках, но очередь вдоль носа заставила пилота передумать. «P-39», сделав резкий вираж влево, начал пикировать, я следовал в 200 ярдах позади.

Это была новая модификация «P-39», в горизонтальном полете над морем не уступавшая в скорости моему истребителю. Но пилот совершил грубейшую ошибку – он выбрал неверное направление! Вместо того чтобы повернуть к Порт-Морсби, он летел в обратную сторону. У меня еще было достаточно топлива, и я, если потребуется, был готов, сохраняя расстояние между самолетами, гнать противника до Рабаула. Через несколько минут американский летчик пришел в себя и понял свою ошибку. Ему не оставалось ничего иного, как изменить курс, поэтому истребитель, сделав вираж, резко повернул влево.

Подобное много раз случалось и раньше. Я вошел внутрь его виража, двигаясь немного ниже и стараясь оказаться слева от истребителя. Короткая очередь заставила «аэрокобру» сделать резкий переворот, чтобы уйти из-под огня. Я повис у противника на хвосте, пока тот метался из стороны в сторону, направляясь к побережью. На несколько секунд я отстал от него, когда, выполнив особо замысловатую фигуру, истребитель ускользнул от меня и помчался к своей базе, увеличив расстояние между нашими двумя самолетами до нескольких сотен ярдов. Даже с работающим на полную мощность двигателем я не мог сократить расстояния. Я был готов повернуть обратно. Пока «P-39» летел по прямой, я не мог занять выгодной позиции для стрельбы.

Летчик противника выбрал иное решение. Вместо того чтобы оставаться над морем, он направился к горам Оуэн-Стэнли, миновать которые он мог, лишь набрав высоту. Но в наборе высоты «P-39» уступал Зеро. Медленно, но верно я сокращал расстояние между нами. Я не торопился с открытием огня, выжидая удобного момента. После боя с бомбардировщиком боеприпасов у меня осталось на одну или две коротких очереди.

Пятьдесят ярдов. Вскоре расстояние сократилось до 40 ярдов, затем до 30. Я положил палец на гашетку и тщательно прицелился.

Но стрелять мне не пришлось: летчик внезапно выпрыгнул с парашютом! Его самолет находился менее чем в 150 футах над землей, когда летчик, переворачиваясь в воздухе, начал свой прыжок, грозивший ему неминуемой гибелью. Мне не приходилось слышать, чтобы кому-нибудь удавалось выжить, совершая прыжок с парашютом с высоты менее 300 футов.

Но случилось чудо, и парашют успел раскрыться за секунду до рокового падения. Летчик приземлился на небольшой поляне всего в нескольких ярдах от своего взорвавшегося при падении истребителя. Мне все еще не верилось, что вражескому пилоту удалось выжить после этого невероятного прыжка. Я резко повернул и еще раз пролетел над поляной. Виден был один лишь парашют. Пилоту удалось выжить, и он даже успел скрыться из вида. Это была моя вторая одержанная без единого выстрела победа, в результате которой общее число сбитых мной самолетов противника увеличилось до сорока девяти.

Следующие несколько недель мы осуществляли прикрытие с воздуха созданного в Буне плацдарма. Конец июля ознаменовал собой новый и довольно странный этап войны. Теперь мы больше не летали без парашютов. Появился соответствующий приказ Верховного командования, и капитан Сайто обязал всех летчиков носить парашюты во время выполнения боевых заданий. Странное чувство вызывали лежащий подо мной на сиденье парашют и лямки, опоясывающие тело. Раньше я никогда не летал с парашютом.

Раздражали нас и поступившие приказы, которые пусть и не выражали словами, но таили в себе какой-то зловещий смысл. Нам нельзя было атаковать вражеские базы. Капитан Сайто отдал приказ, запрещавший истребителям даже в случае необходимости пересекать горы Оуэн-Стэнли.

Всего лишь еще один раз – 26 июля – мне снова довелось увидеть Порт-Морсби. Нам удалось перехватить пять бомбардировщиков противника над Буной, и во время преследования я сбил два «B-26». Вместе с сопровождавшими меня Сасаи и Эндо в ходе преследования оставшихся бомбардировщиков я, нарушив приказ, пересек горную цепь. Мне удалось сбить еще один бомбардировщик, но, поскольку я не видел его падения, он считался «вероятно сбитым».

Тогда я в последний раз пролетел над авиабазой противника. Положение быстро менялось. К концу первой недели августа мы начали вести бои в совершенно незнакомых нам условиях. Американцы осуществили крупномасштабное вторжение на остров Гуадалканал.

Глава 21

29 июля лейтенант Дзёдзи Ямасита после патрулирования над Буной вернулся в Лаэ с известием, встревожившим всю базу. Наши истребители впервые были атакованы самолетами американской морской авиации. Он доложил капитану Сайто и его заместителю Накадзиме, что девять его Зеро столкнулись со смешанной группой, в составе которой находились американские пикирующие бомбардировщики «SBD» и истребители «F4F Уайлдкэт», в качестве самолетов наведения у которых действовали «P-39», поднятые, по его оценке, с авиабазы в Раби. Самолеты морской авиации впервые появились на нашем театре военных действий.

Известие о появлении американского авианосца в территориальных водах Новой Гвинеи не сулило ничего хорошего, и офицеры штаба приуныли. Раз у американцев нашелся авианосец для проведения операций против наших сил, дислоцированных в Лаэ, Буне и Рабауле, то, скорее всего, не далеки от истины были их заявления о победе у атолла Мидуэй и незначительных потерях во время сражения в Коралловом море. Если поступившие из Токио сообщения о разгроме нашим флотом сил противника у Мидуэя и в Коралловом море являлись правдой, то как мог авианосец оказаться в непосредственной близости от нас? Тут было что-то не так, и у нас впервые появились сомнения относительно правдивости повторяемых Токио заявлений о победе.

Но большинство находящихся в Лаэ летчиков эта новость скорее обрадовала. До поздней ночи мы продолжали расспросы пилотов из эскадрильи Ямаситы. Сколько там было самолетов морской авиации? Превосходят ли «F4F Уайлдкэт» по своим летным качествам «P-39» и «P-40»? Умело ли действуют американские летчики?

Их ответы воодушевляли, ибо эскадрилье Ямаситы удалось сбить три пикирующих бомбардировщика, пять истребителей и один «P-39», не потеряв ни одного Зеро. Теперь произошедшее у Мидуэя, в Коралловом море или где-то еще не имело для нас значения. Мы знали лишь одно: четыре месяца подряд мы наносили противнику урон, а появление самолетов морской авиации сулило куда более широкие возможности для новых побед.

Но в последующие три дня самолеты противника не появлялись над Буной. 30 июля девять «B-17» нанесли оказавшийся успешным удар по плацдарму, нашим же девяти самолетам удалось сбить всего один бомбардировщик противника. Эта заслуга принадлежала мне. Мне удалось догнать «Летающую крепость» над мысом Нельсон и сосредоточить огонь по носу самолета. По всей вероятности, первый и второй пилот погибли, потому что огромная машина, потеряв управление, рухнула в океан. Этот воздушный бой оказался одним из самых тяжелых для меня. Я был на волосок от гибели под огнем вражеского бомбардировщика, моим механикам пришлось всю ночь «латать» десятки пробоин, оставшихся в фюзеляже и крыльях.

2 августа нам пришлось забыть о самолетах морской авиации. В тот день произошло знаменательное событие – осуществилась давняя мечта всех японских летчиков-истребителей. Находясь над Буной на высоте 12 000 футов, мы заметили на фоне облаков пять точек на расстоянии нескольких миль от плацдарма. Они находились с нами на одной высоте, и, судя по всему, это были «Летающие крепости». Я поравнялся с самолетом Сасаи и показал на приближающиеся бомбардировщики. Он кивнул, после чего мы дали знать остальным летчикам о «B-17». Сохраняя боевой порядок, мы продолжали медленно кружить, пока бомбардировщики не оказались на таком расстоянии, откуда уже можно было четко различить четыре двигателя на крыльях каждого из них. Сасаи подал нам сигнал следовать за ним. Он поднял правую руку и покачал крыльями, приказывая перестроиться в одну колонну для лобовой атаки. Сброшенные топливные баки замелькали в воздухе.

Теперь нам выпал шанс подвергнуть серьезной проверке на практике свою теорию, над которой мы ночами работали у себя в казарме. Через несколько минут нам станет ясно, способны ли «Летающие крепости» выстоять в лобовой атаке. Ситуация была идеальной. Девять пилотируемых лучшими японскими асами истребителей Зеро против пяти огромных «B-17». Сасаи возглавил атаку. Ота отстал на 500 ярдов от его самолета, за ним следовал Эндо. Я летел четвертым в строю, также сохраняя дистанцию 500 ярдов, мои ведомые Ёнэкава и Хатори следовали за мной. Седьмым был Нисидзава, за ним Такацука, а замыкал строй пилот 3-го класса Ёсио Суэёси. Строй наших Зеро растянулся на 4000 ярдов.

Когда мы приблизились, «Летающие крепости» сомкнули строй. Самолет Сасаи нырнул под летящий первым бомбардировщик, а затем, набирая высоту и медленно выполняя петлю, открыл огонь по нижней части самолета. Через мгновение, завершив заход, он взмыл вверх, уходя в сторону. Дым окутал все пять бомбардировщиков, но это был дым их крупнокалиберных пулеметов. Строй самолетов противника продолжал свой полет.

Теперь пришла очередь Оты, выполнившего точно такой же, как Сасаи, маневр. Я следил, как трассирующие очереди его пулеметов прошивают летящий первым бомбардировщик. Вскоре самолет Оты начал вираж. В следующую секунду мощный взрыв скрыл из вида все самолеты. Яркая вспышка блеснула в небе, после чего повалили клубы густого дыма. Даже с расстояния в полмили я ощутил, как от ударной волны затрясло мой истребитель. «B-17» больше не было в небе. Он исчез, превратившись в обломки после того, как весь груз бомб взорвался от огня пушек Оты. Столь захватывающего зрелища мне еще не доводилось видеть, и я радостным криком приветствовал взмывший вверх из облака дыма самолет Оты.

Теперь свой заход с пикированием и набором высоты совершал Эндо. Его Зеро, медленно делая петлю, приближался к бомбардировщикам, ведя огонь одновременно из пушки и пулеметов. Трассирующие очереди прошли мимо, и Эндо поспешил набрать высоту, уходя от открытого бомбардировщиками перекрестного огня.

Пришла моя очередь! Легким движением руки я потянул на себя ручку управления, и находящаяся третьей в строю «Летающая крепость» стала медленно появляться в моем прицеле. Самолет противника приближался, и я нажал на гашетку. Ничего не случилось! Бомбардировщик, казалось, заполнил собой все пространство передо мной, пока я соображал, что произошло. Кретин! Я забыл спустить оружие с предохранителя, даже новичок не допустил бы такой ошибки. Мне грозила гибель, и я поспешил сделать разворот, успев проскочить от «B-17» всего в каких-то 20 ярдах.

Стрелки противника открыли по моему самолету перекрестный огонь. Зеро затрясло от попавших в фюзеляж пуль, разрывающих металл. Положение мое было отчаянным, я резко наклонил ручку управления влево, бросая свой перевернутый самолет в вираж. Мне это удалось, но самолет получил повреждения. Я проклинал себя за глупость, но было уже поздно. Прекрасная возможность для атаки оказалась упущенной. Опустившись под строй бомбардировщиков, я дал полный газ, чтобы уйти вперед и приготовиться к новому заходу.

Тем временем Нисидзава, кабрируя, заходил на свой «B-17». Делал он это очень красиво, его истребитель медленно по дуге шел вверх, сокращая расстояние до самолета противника. Атака, во время которой он безостановочно посылал снаряд за снарядом в находящиеся в крыльях топливные баки, оказалась безупречной. Внезапно одно крыло вспыхнуло ярким пламенем, быстро охватившим весь самолет, и через несколько секунд «Летающая крепость» стала напоминать гигантский огнемет. Самолет резко занесло, и он накренился носом вниз. Затем он исчез. Мощный взрыв подбросил истребитель Нисидзавы, словно игрушечный, и он перевернулся, а мой Зеро резко качнуло. Ударная волна потрясла оставшиеся бомбардировщики, которые, казалось, застыли на месте, пока остальные истребители с ревом проносились мимо них, ведя огонь.

Теперь в атаку снова ринулся Сасаи, обстреливая длинными очередями третий бомбардировщик от носа до хвоста. Он открыл огонь с расстояния 150 ярдов, разрывы снарядов были видны вдоль всего фюзеляжа. Вырванные из него куски металла, подхваченные воздушным потоком, разлетались в разные стороны. Теряющий управление самолет резко бросило вправо. Я заметил вырывающиеся из кабины и второй турели языки пламени. «B-17» стало бросать из стороны в сторону, и он начал резко терять высоту – верный признак того, что оба пилота были мертвы. Пламя разгоралось, и вскоре в третий раз за две минуты еще один мощный взрыв ознаменовал собой конец третьего «B-17».

Я не верил своим глазам. Это были самолеты, одним своим появлением доводившие наших летчиков до бешенства. А теперь один, второй, третий! Три мощных взрыва, и три «Летающие крепости», превратившись в горящие обломки, падали с неба.

Два уцелевших бомбардировщика разделились, и потому, совершая свой второй заход, я увидел в прицеле лишь бескрайнее небо. Я взмыл вверх, сделав петлю, на выходе из которой увидел оба бомбардировщика, уносящиеся в разных направлениях. Один направлялся к горам, другой повернул в открытое море. Я бросился в погоню за самолетом, летящим к воде. «B-17» вилял из стороны в сторону, стараясь не попасть под мою длинную очередь, выпущенную по кабине и топливным бакам. Непонятно почему, но самолет не сбросил свой смертоносный груз и продолжал лететь с бомбами, чей вес сильно замедлял его ход. Я вошел в пике, чтобы набрать скорость, и, на выходе из него, оказавшись под бомбардировщиком, стал приближаться к левому крылу. С каждой секундой «B-17» увеличивался в размерах в моем прицеле, открыв огонь, я увидел, как разрывы снарядов, вырывая куски металла, ползут вдоль левого крыла по фюзеляжу, подбираясь к бомболюку.

В следующий момент окружающий мир исчез. Яркая вспышка озарила небо, ослепив меня. Казалось, огромный кулак зажал мой Зеро и подбросил его в воздух. У меня зазвенело в ушах, на губах я ощутил вкус начавшей сочиться из носа крови. Четвертая «Летающая крепость» перестала существовать! Все четыре самолета были уничтожены своими собственными бомбами. Теперь остался всего один. Бомбардировщик пытался уйти к горам, восемь истребителей обложили огромный самолет, словно охотничьи псы дикого кабана. Они едва поспевали за «B-17», который, по всей видимости, сбросил бомбы и набрал высокую скорость. Бомбардировщик, следуя курсом, пересекавшимся с курсом моего истребителя, предоставлял мне шанс перехватить его прежде, чем он достигнет земли.

Мое решение идти на перехват оказалось удачным. Едва я успел повернуть и дать полный газ, как увидел летящие низко над водой с востока три «аэрокобры», появившиеся здесь, вероятно, после поданного «Летающими крепостями» сигнала бедствия. Они нагоняли восьмерку преследующих самолет противника Зеро, не замечавших их приближения. Ситуация складывалась уникальная. Три «P-39» набирали высоту для атаки восьми ничего не подозревающих Зеро, а я, описав широкий круг, повернул и ринулся вслед за не видящими меня самолетами противника.

Первый «P-39» уже занял позицию для открытия огня по летящему последним Зеро, когда я атаковал его из пике. Пилот противника так и не успел понять, что произошло: пули и снаряды искромсали фюзеляж, и самолет, потеряв одно крыло, начал разваливаться в воздухе. Мои выстрелы привлекли внимание наших летчиков, и тут же два истребителя, резко развернувшись, ринулись на два других «P-39». Через несколько секунд все было кончено. Я узнал самолеты двух наших неподражаемых асов Нисидзавы и Оты. Каждый выпустил всего по одной длинной очереди, и обе «аэрокобры» запылали. Три летчика противника атаковали втрое большее количество истребителей, но, к сожалению, их мастерство значительно уступало их мужеству.

Но еще одно дело требовало своего завершения: оставалась еще одна «Летающая крепость», повернувшая обратно к морю. Видимо, из-за повреждения двигателей скорость самолета заметно упала, и теперь нам требовались считаные минуты для завершения пребывания бомбардировщика в воздухе. Едва я успел набрать высоту, выйдя из пике после атаки «аэрокобры», как «B-17» появился прямо перед носом моего истребителя. Это произошло так неожиданно, что я не успел точно прицелиться, но все же выпустил длинную очередь. Снаряды прошли мимо, и я, выполнив петлю, повернул, готовясь вновь атаковать.

Искалеченная «Летающая крепость» продолжала оказывать яростное сопротивление. Набирая высоту, я прошел мимо бомбардировщика, наблюдая, как вслед мне летят трассирующие очереди, и в этот момент мой Зеро сильно тряхнуло. Звук ударов по металлу встревожил меня, я ощущал сильную тряску в кабине. Правая рука вдруг онемела. Перевернувшийся Зеро резко занесло, и он, теряя управление, устремился вниз. Я со страхом посмотрел на приборы, но двигатель, продолжая реветь, работал без перебоев. Ни огня, ни дыма. Я испытал облегчение, ибо приготовился к самому худшему. Горящий Зеро не долго остается целым.

Мне удалось остановить стремительное падение истребителя, когда до воды оставалось менее 1000 футов. Самолет получил серьезные повреждения, но летел. Возобновив полет в нормальном положении, я осмотрел свою правую руку. Впившийся в ладонь кусок металла торчал из прорезанной перчатки. Сегодня фортуна мне явно улыбалась. Искореженный кусок металла был вырван пулей, но скорость его полета оказалась невелика, чтобы нанести серьезную рану.

«Летающая крепость» продолжала терять высоту, длинный шлейф белого дыма тянулся вслед за ней. Следуя колонной, наши Зеро не отставали от бомбардировщика, каждый истребитель, по очереди пикируя на поврежденный самолет, открывал огонь. Внезапно один Зеро отстал от строя терзавших «B-17» истребителей. Медленно описав широкий круг, он вошел в пике и начал постепенно снижаться над побережьем. Тонкая струйка дыма тянулась за ним. Самолет, похоже, не получил серьезных повреждений, его крылья находились в горизонтальном положении. Но он продолжал терять высоту и скорость. Повернувшись, я бросил взгляд на бомбардировщик, который, потеряв управление, стремительно падал в море. Когда я снова стал искать глазами отставший истребитель, тот уже исчез.

Бурной овацией приветствовали в Лаэ наше сообщение о пяти уничтоженных «Летающих крепостях». Наши авиатехники прыгали и кричали от радости, слушая наш рассказ. Пять «Летающих крепостей» и три «аэрокобры» – отличный день!

Нисидзава приземлился седьмым. Он вылез из кабины, не обращая внимания на восторженные возгласы своих механиков. Он задал всего один вопрос:

– Где Суэёси?

Воцарилась гробовая тишина.

– Где мой ведомый? – потребовал ответа Нисидзава.

Такацука выбрался из своего истребителя и молча подошел к Нисидзаве.

– Из Саламоа по радио ничего не сообщали? – воскликнул Нисидзава. – Да что с вами такое? Что-нибудь известно?

Нисидзава пришел в бешенство. Никаких сообщений не поступало, и никто не видел истребитель Суэёси после того, как тот снизился в районе побережья.

– Заправьте мой самолет и пополните боезапас! – приказал Нисидзава.

Мы пытались отговорить его от казавшихся бесполезными поисков, но Нисидзава был непреклонен.

Два часа спустя он вернулся, лицо его было печальным. Суэёси, одного из самых уважаемых в Лаэ молодых летчиков, так и не удалось найти. Одержанная в тот день победа имела горький привкус.

Глава 22

3 августа поступило распоряжение о возвращении большинства дислоцированных в Лаэ истребителей обратно в Рабаул. Мы обрадовались этому переводу, сулившему избавление от ежедневных вылетов на патрулирование в Буну и ночных бомбежек. В полной уверенности, что скоро вернемся назад, мы оставили в Лаэ свои пожитки. Но мы ошибались. В первые четыре дня пребывания в Рабауле мы совершали разведывательные полеты в район Раби, где противник быстро создал крупную базу своих истребителей, не уступавшую по мощи авиабазе, находящейся в Порт-Морсби.

8 августа, получив приказ командного пункта о вылете на патрулирование, мы направились к своим истребителям. Большинство из восемнадцати летчиков уже сидели в кабинах, когда прибежавшие посыльные сообщили, что вылет отменяется. Нам было приказано явиться обратно на командный пункт. Там царила полная неразбериха. Сновали вперед и назад дневальные и посыльные, а у проходивших мимо офицеров были встревоженные лица. Накадзима, который должен был возглавить эскадрилью во время вылета на задание, вышел из кабинета адмирала явно чем-то взбешенный и крикнул нам:

– Сегодняшнее задание отменено. Нас направляют в другое место. – Он оглядел собравшихся. – Где эти чертовы дневальные? Ну-ка, ты, – он показал на испуганного посыльного, – принеси карту, живо!

Разложив на большом столе карту, с помощью компаса он стал прокладывать курс. Склонившись над картой, он не обращал внимания ни кого из летчиков. Я поинтересовался у лейтенанта Сасаи, что происходит. Сасаи задал тот же вопрос Накадзиме и, получив краткий ответ, не говоря ни слова, бросился в кабинет адмирала. Через несколько минут он вышел и знаком подозвал к себе летчиков. Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

– Сегодня в 5.20 утра крупное десантное соединение противника начало вторжение в Лунгу на южной оконечности острова Гуадалканал[3]. Судя по поступающим сообщениям, американцы бросили в бой большое количество живой силы и техники. Одновременно они атаковали базу Тулаги на острове Флорида. Наша флотилия «летающих лодок» полностью уничтожена. Как только будут разработаны новые маршруты, мы немедленно вылетаем к Гуадалканалу для атаки находящихся на побережье сил противника.

Дневальные раздали всем летчикам карты островов. Мы принялись отыскивать на них незнакомый остров, ставший вдруг таким важным. Летчики начали перешептываться.

– Где этот чертов остров? – раздраженно воскликнул вдруг один из летчиков. – Кто-нибудь слышал об этом проклятом месте?

Мы измерили расстояние от Рабаула до Гуадалканала. Кое-кто даже присвистнул. Пятьсот шестьдесят миль! Нам предстояло пролететь это расстояние до плацдарма противника, вести бой с его истребителями, а затем вернуться назад в Рабаул. Неслыханное расстояние для истребителя. Протяженность полета туда и обратно составляла более 1100 миль без учета продолжительности боя и плохих погодных условий, требующих дополнительного расхода горючего в огромных количествах.

Все споры утихли. Мы стали молча ожидать, когда Накадзима закончит свои расчеты и отдаст нам новый приказ. Тем временем посыльные один за другим продолжали приносить в кабинет адмирала все новые сообщения о ходе боевых действий. Мы слышали, как один из них сообщил Накадзиме, что связь с Тулаги потеряна, а весь гарнизон до последнего человека погиб.

Услышав это сообщение, Сасаи побледнел. Мне пришлось несколько раз переспросить его, все ли с ним в порядке. Наконец, уставившись в одну точку, он тихо произнес:

– Мой шурин служил в Тулаги.

От его слов веяло обреченностью. Он говорил о муже своей сестры в прошедшем времени. Если сейчас Тулаги был оккупирован противником, то, значит, его шурин, лейтенант Ёсио Тасиро, командир «летающей лодки», наверняка погиб. Он непременно стал бы сражаться до последнего. (Впоследствии пришло извещение о его гибели.)

Накадзима попросил тишины.

– Вам предстоит совершить самый длительный по продолжительности и расстоянию боевой вылет на истребителе, – предупредил он нас. – Не рискуйте без надобности сегодня. Четко выполняйте приказы и, прежде всего, не тратьте понапрасну горючее. Тем из вас, кому не хватит горючего на обратный полет от Гуадалканала, придется совершить вынужденную посадку на острове Бука. Находящиеся там наши войска получили распоряжение следить за нашими самолетами.

Итак, полет до Гуадалканала и обратный полет до острова Бука имеют примерно ту же протяженность, что наши полеты из Тайнаня до Кларк-Филд на Филиппинах и обратно. Я убежден, что мы сможем без труда преодолеть такое расстояние. Возвращение в Рабаул – совсем другое дело. Вы должны справиться, но могут возникнуть трудности. Поэтому я повторяю еще раз: не тратьте горючее попусту.

После войны Накадзима рассказывал мне в Токио, что адмирал хотел, чтобы он направил в Гуадалканал все имеющиеся в Рабауле истребители. Накадзима запротестовал и предложил направить туда лишь двадцать лучших пилотов своей эскадрильи, поскольку предполагал, что по меньшей мере половина из его людей погибнет при выполнении задания с такой огромной дальностью полета. Между ним и адмиралом разгорелся жаркий спор, но в конце концов им удалось найти компромиссное решение об отправке восемнадцати истребителей с тем условием, что совершившие вынужденную посадку на Буке самолеты заберут позднее.

Получив приказ, летчики разбились на тройки. Своим двум ведомым, Ёнэкаве и Хатори, я сказал следующее:

– Сегодня вам впервые предстоит столкнуться с американскими летчиками морской авиации. У них будет явное превосходство после нашего полета на такое огромное расстояние. Я хочу, чтобы вы действовали с величайшей осторожностью. Прежде всего, не отставайте от меня. Что бы ни случилось, что бы ни происходило рядом с вами, держитесь как можно ближе к моему самолету. Помните об этом – не отрывайтесь от меня.

Мы побежали к своим самолетам и стали ждать, пока освободится взлетная полоса. Первыми стартовали двадцать семь бомбардировщиков. Накадзима из кабины махнул рукой. В 8.30 все истребители уже находились в воздухе. Авиатехники и не принимавшие в тот день участия в вылете пилоты, выстроившись по обе стороны взлетной полосы, махали нам вслед головными уборами и выкрикивали пожелания удачи. Погода была отличной. Даже находящийся в Рабауле вулкан стих. Извержения прекратились в июне, и теперь только тонкая струйка дыма тянулась к западу.

Мы заняли позицию для сопровождения бомбардировщиков. Меня удивило, что бомбардировщики несут бомбы вместо торпед, обычно использовавшихся для атаки кораблей. Я знал о проблемах, возникающих при нанесении бомбовых ударов с большой высоты по движущимся морским целям. Даже «B-17», несмотря на их хваленую точность, впустую тратили большую часть бомб при атаках наших кораблей в Буне.

Мы медленно набрали высоту 13 000 футов, а затем направились на восток к острову Бука. Примерно в 60 милях к югу от Рабаула я заметил в море очень красивый островок. Покрытый зеленью атолл, имевший форму подковы, был отмечен на карте и носил название «Зеленый остров». Тогда я и понятия не имел, что этому живописному островку суждено спасти мне жизнь.

Над Букой наш строй повернул и полетел на юг вдоль западного побережья острова Бугенвиль. Солнце нещадно палило сквозь фонарь кабины. От жары мне захотелось пить, и я, пока оставалось время до подлета к занятому противником району, решил утолить жажду и достал бутылку газированной воды. Забыв, на какой высоте мы находимся, я откупорил бутылку. Едва я сорвал пробку, как газированная вода, пенясь в разреженном воздухе, фонтаном брызнула из бутылки. Через мгновение все вокруг было забрызгано сладкой водой, которая, к счастью, вскоре высохла благодаря сквозняку в кабине. Но оставшиеся на очках липкие пятна лишили меня возможности видеть! Ругая себя за глупость, я стал протирать очки. Вскоре я смог смутно кое-что различать.

Следующие сорок минут я старательно протирал очки, ветровое стекло и приборы. В более глупое положение мне еще не приходилось попадать. Мой истребитель болтало в строю из стороны в сторону, пока я раздраженно продолжал стирать липкие пятна. Когда я смог четко видеть все происходящее вокруг, мы уже находились над островом Велья-Лавелья, лежащим на полпути между Рабаулом и Гуадалканалом.

Над Новой Джорджией мы поднялись выше и прошли над островом Рассел на высоте 20 000 футов. В 50 милях внизу перед нами замаячили очертания острова Гуадалканал. Даже с этого расстояния над островом были видны оранжевые вспышки на фоне голубого неба. Видимо, уже начались воздушные схватки между нашими истребителями с других баз и защищающими остров самолетами противника. Я окинул взглядом северное побережье Гуадалканала. В проливе между Гуадалканалом и Флоридой сотни белых полос – следы кильватерных струи кораблей противника – перекрещивались в воде. Куда ни посмотри, везде были корабли. Я еще ни разу не видел такого количества боевых кораблей и транспортов.

Мне впервые довелось наблюдать за десантной операцией американцев. Я не верил своим глазам. По меньшей мере семьдесят кораблей направлялись к побережью под прикрытием десятка миноносцев. А на горизонте виднелись другие суда, но находились они слишком далеко, чтобы можно было сосчитать их количество или разобрать типы кораблей.

Тем временем бомбардировщики стали медленно разворачиваться для захода на цели. Прямо перед ними на высоте 13 000 футов плыли небольшие облака. Солнце находилось справа над нами, его ослепительные лучи скрывали все вокруг. Мне стало не по себе, я боялся, что мы не заметим приближения истребителей противника. Вскоре мои страхи оправдались. Внезапно шесть истребителей вынырнули из яркого сияния. Сразу бросилось в глаза, что очертаниями они отличаются от тех американских самолетов, с которыми нам уже приходилось сражаться. Они имели коричневато-зеленую окраску, и лишь нижняя часть крыльев была белой. Это были первые увиденные мной истребители «Грумман F4F Уайлдкэт».

Не обращая внимания на наши Зеро, истребители противника ринулись вниз на бомбардировщики. Наши истребители устремились вперед, многие из них открыли неприцельный огонь в надежде отвлечь самолеты противника на себя. Вражеские истребители атаковали строй бомбардировщиков, все вместе выполнили переворот и, войдя в пике, скрылись. Над акваторией у острова Саво бомбардировщики нанесли удар по большому конвою кораблей. Я наблюдал, как бомбы во время долгого падения отклоняются от целей. На поверхности воды появились фонтаны брызг, но вражеские корабли беспрепятственно продолжали движение.

Явно глупо было пытаться попасть в движущиеся корабли с высоты четыре мили. Я не мог понять, почему отказались от торпед, чье использование в прошлом не раз оказывалось эффективным. Боевое задание обернулось провалом, все наши усилия пропали впустую из-за неточности бомбометания.

На следующий день бомбардировщики вернулись, на этот раз они несли торпеды для нанесения ударов с малой высоты. Но было уже слишком поздно. Десятки истребителей противника обрушились на бомбардировщики, и многие из них, так и не успев добраться до целей, были сбиты над океаном.

Строй бомбардировщиков, сделав вираж, ушел влево и начал набирать скорость, направившись обратно в Рабаул. Мы сопроводили их до острова Рассел, где уже не было истребителей противника, и повернули обратно к Гуадалканалу. Было 1.30 дня. Восемнадцать готовых к бою Зеро кружили в небе над Лунгой. Истребители противника вновь атаковали нас, заходя от солнца. Мне единственному удалось заметить пикирующие на нас самолеты, и я сразу начал резкий набор высоты, ведя за собой остальных. Истребители противника снова рассредоточились и начали пикировать в разных направлениях. Их тактика уклонения от боя была непонятна, ни та, ни другая сторона ничего этим не выигрывала. Видимо, американцы просто не собирались сегодня сражаться.

Я обернулся, чтобы проверить своих ведомых. Они исчезли! Все обернулось иначе, чем мне казалось: противник все-таки решил сражаться. Я продолжал искать глазами Ёнэкаву и Хатори, но их нигде не было. Самолет Сасаи с двумя голубыми полосами на фюзеляже вернулся в строй, еще несколько самолетов заняли позицию позади меня. Но моих ведомых не было.

Наконец я заметил их, они находились на 1500 футов ниже. У меня отвисла челюсть. Один «уайлдкэт» преследовал тройку Зеро, ведя огонь короткими очередями по мечущимся из стороны в сторону японским самолетам. Четверка самолетов вела яростный бой. Казалось бы, Зеро без труда могли справиться с одним самолетом, но стоило одному из наших истребителей выйти на позицию для открытия огня, истребитель противника успевал отскочить и вновь заходил в хвост Зеро. Такого мне еще видеть не приходилось.

Подавая сигнал Сасаи, я покачал крыльями и начал пикировать. «Уайлдкэт» вцепился в хвост одному из Зеро, трассирующие очереди вырывали куски металла из его крыльев и хвоста. Я в отчаянии открыл огонь. «Грумман», сделав переворот, резко ушел вправо, повернул и, взмыв вверх, оказался прямо под моим самолетом. Ни разу я не видел, чтобы пилот противника летал так быстро и умело, с каждой секундой его очереди оказывались все ближе и ближе к моему истребителю. Я сделал резкий переворот, пытаясь сбросить его с себя. Но не тут-то было. Он использовал мой излюбленный прием – заходил снизу.

Я сбросил газ, и мой Зеро, теряя скорость, задрожал. Это сработало: пилот противника, помедлив, отвернул. Я прибавил газу и сделал вираж влево. Три раза я делал вираж, а затем, бросив свой Зеро в штопор, вышел из него, уходя по спирали влево. Истребитель противника в точности повторял мои маневры. Левые крылья обоих самолетов находились перпендикулярно раскинувшемуся под нами морю, а правые смотрели в небо.

Ни одному из нас не удавалось добиться преимущества. Мы продолжали набирать высоту по спирали, сила тяжести вдавливала нас в кресла. Сердце у меня бешено колотилось, а голова, казалось, стала весить целую тонну. Перед глазами висела серая пелена. Я стиснул зубы: если пилот противника может выдержать подобное, то смогу и я. Того, кто сдастся первым и повернет, чтобы уменьшить перегрузки, ждет неминуемая гибель.

На пятом витке самолет противника слегка занесло. У меня мелькнула мысль, что я выстоял. Но «грумман» опустил нос и набрал скорость, самолет снова стал послушен пилоту.

Но в следующее мгновение он все же допустил ошибку. Вместо того чтобы сделать шестой виток, он увеличил мощность двигателя и начал выполнять петлю. Это был решающий момент. Я ринулся за ним, пересек траекторию его полета и вышел прямо в хвост. Я достал его. Он продолжал выполнять петли, стараясь уменьшить их радиус. Я же с каждым разом все больше сокращал расстояние между нашими самолетами. При выполнении подобных маневров Зеро не было равных.

Когда я находился всего в 50 ярдах от него, «уайлдкэт» вышел из петли и, к моему изумлению, полетел по прямой. На таком расстоянии мне даже не потребовалась пушка, я выпустил длинную очередь из пулемета по кабине, наблюдая, как пули превращают ее в обломки металла и стекла.

Я не верил своим глазам: «уайлдкэт» продолжал лететь так, словно ничего не произошло. Зеро, получивший такую порцию свинца по кабине, давно превратился бы в огненный шар. Я ничего не мог понять. Я прибавил газу и приблизился к американскому самолету как раз в тот момент, когда скорость его упала. Через секунду я уже вырвался на 10 ярдов вперед, стараясь сбросить скорость. Втянув голову в плечи, я со страхом ждал огня его пушек. Я оказался в ловушке.

Выстрелов не последовало. Пушки истребителя противника молчали. Не верилось, что это происходит на самом деле. Скорость упала, и вскоре наши самолеты уже летели крылом к крылу. Я открыл окно кабины и выглянул. Сквозь фонарь кабины истребителя противника я смог рассмотреть пилота. Это был крупный мужчина с круглым лицом. На нем была легкая форма защитного цвета. Вопреки моим предположениям он оказался совсем не молодым.

Несколько секунд мы летели рядом в этом странном строю, не отрывая друг от друга глаз. Истребителю противника сильно досталось. Крылья и фюзеляж были покрыты пробоинами. Обшивка руля поворота исчезла, металлические шпангоуты торчали, как ребра у скелета. Теперь я понял, почему пилот летел по прямой и не открывал огонь. Правое плечо у него было в крови, и я заметил, как пятно крови расползается на груди. Казалось невероятным, что его самолет все еще держится в воздухе.

Но хладнокровно убить человека я не мог! Получив ранение, он оказался беспомощным, а его самолет превратился в развалину. Я поднял левую руку и, погрозив ему кулаком, крикнул, хотя и понимал всю бесполезность своей затеи, чтобы он сражался. Американец встревожился, он с трудом поднял руку и слабо помахал мне.

Столь странных чувств я еще не испытывал. Я убил много американцев в воздушных боях, но сейчас я впервые видел человека, который прямо на глазах слабел от нанесенных ему мной ран. Я никак не мог решиться положить конец его мучениям. Глупо, конечно, было так думать. Пусть и раненный, но он был врагом, едва не убившим трех моих товарищей всего несколько минут назад. Но у меня не поднималась рука прикончить его. Мне нужен был самолет, а не летчик.

Я снизился и снова зашел ему в хвост. Американец, видимо, собрал остаток сил, и его самолет взмыл вверх, выполняя петлю. Этого я и ждал. Нос самолета оказался вверху. Я тщательно прицелился в двигатель и слегка надавил на гашетку. Языки пламени и клубы дыма вырвались наружу из двигателя. «Уайлдкэт» опрокинулся на крыло, а пилот выпрыгнул с парашютом. Далеко подо мной, прямо над побережьем Гуадалканала, парашют раскрылся. Летчик не держался за стропы, его обмякшее тело висело под куполом. В последний раз, когда я увидел его, он медленно приближался к берегу.

Три других Зеро вскоре заняли свое место рядом со мной. Ёнэкава улыбнулся мне из кабины. Мы набрали высоту и направились обратно к острову на поиски других самолетов противника. Вокруг нас загрохотали разрывы зенитных снарядов. Прицел был неточен, но сам факт, что тяжелые зенитные орудия успели оказаться на берегу спустя всего несколько часов после вторжения, огорчал. Я знал, что нашим силам потребовалось после высадки около трех дней для установки зенитных орудий. Темпы переброски техники американцами поражали.

Много позже наш командир Накадзима сообщил мне о подробностях произошедшего с остальными четырнадцатью Зеро. Истребители морской авиации противника владели инициативой в сражении над Гуадалканалом. Группами от шести до двенадцати самолетов они продолжали атаковать, все время заходя от солнца, и сеяли панику в боевых порядках наших истребителей. Еще никогда Накадзиме и его летчикам не приходилось встречать столь решительного и упорного сопротивления противника.

Каждый раз истребители противника пикировали и открывали огонь, а затем резко отворачивали и исчезали внизу, не позволяя нашим Зеро использовать в полной мере свое превосходство в маневренности. Подобная тактика оказалась разумной, но точность стрельбы американцев оставляла желать лучшего. Только один Зеро оказался жертвой их атак.

В тот день победу праздновал Нисидзава. Прежде чем у него закончились боеприпасы, этот блестящий ас, оторвавшись от своих ведомых, в одиночку сбил шесть истребителей противника[4].

Сам же Накадзима впервые столкнулся со ставшим впоследствии весьма распространенным у противника приемом атаки «командой» из двух самолетов. Самолет Накадзимы атаковали сразу два истребителя противника. Ему не составило труда зайти в хвост одному из них, но второй самолет, атакуя со стороны, не дал ему возможности открыть огонь. Вернувшись в Рабаул, Накадзима был в бешенстве. Его вынудили пикировать и спасаться бегством. Из всех пилотов эскадрильи лишь мне и Нисидзаве в тот день удалось сбить самолеты противника.

Тем временем вместе с тремя своими ведомыми я вернулся на высоту 7000 футов. Мы рыскали в облаках, но так и не обнаружили вражеских самолетов. Как только мы покинули зону облачности, впервые за все время моего участия в воздушных сражениях самолет противника застал меня врасплох. Я ощутил сильный удар, послышался свист пуль, и в стекле кабины слева от меня появилась пробоина, всего в нескольких дюймах от моей головы.

Я по-прежнему не замечал в воздухе ни одного самолета противника. Мне подумалось, что в меня попали с земли. Но тут я краем глаза заметил вовсе не истребитель, а вражеский бомбардировщик, заставший меня врасплох. Самолет противника лег на крыло и попытался скрыться в облаке. Дерзость вражеского летчика изумляла. Он в одиночку рискнул атаковать четверку Зеро на своем тихоходном и слабо вооруженном пикирующем бомбардировщике.

Через мгновение я повис у него на хвосте. Бомбардировщик сделал несколько рывков вверх и вниз, а затем неожиданно нырнул в облако. Я последовал за ним. Несколько секунд я видел перед собой лишь белую пелену, но вскоре мы вырвались наружу. Я быстро сблизился с самолетом и открыл огонь. Находящийся в задней части кабины стрелок вскинул руки и рухнул рядом со своим пулеметом. Легким движением я потянул на себя ручку управления, и мои снаряды полетели в двигатель. Бомбардировщик несколько раз перевернулся влево и вошел в пике. Ёнэкава заметил, как пилот выбросился с парашютом. Это была моя шестидесятая победа.

Вернувшись на высоту 13 000 футов, мы искали, но так и не обнаружили остальных самолетов нашей эскадрильи. Спустя несколько минут я заметил в нескольких милях впереди над Гуадалканалом скопление самолетов. Подав сигнал другим истребителям, я прибавил газу. Вскоре я смог различить восемь самолетов, летящих двумя звеньями. Противник! Наши самолеты не разбивались на звенья в полете. Значительно опередив своих товарищей, я продолжал сближаться с самолетами противника. Я решил взять на себя находящееся справа звено, а остальные оставить следовавшей за мной тройке Зеро. Самолеты противника сомкнули строй. Отлично! Мне показалось, что это истребители «уайлдкэт», и их сомкнутый строй свидетельствовал о том, что они меня не заметили.

Стоит им сохранить такую позицию, я смогу внезапно атаковать их, сделав заход сзади и снизу. Всего несколько секунд… и я смогу при первом заходе нанести удар сразу по двум самолетам. Я старался подобраться как можно ближе. Расстояние сократилось до 200 ярдов, затем до 100… вот уже 70… 60…

Я попал в ловушку. Самолеты противника оказались не истребителями, а бомбардировщиками. Это были торпедоносцы модели «Эвенджер», которых я никогда раньше не видел. Сзади они выглядели точно так же, как истребители, но теперь стали заметны их более крупные размеры, а также находящаяся наверху пулеметная турель и еще пулемет 50-го калибра, расположенный под фюзеляжем.

Неудивительно, что они сомкнули строй. Они ждали меня, и теперь на меня было направлено восемь пулеметов справа и такое же количество слева. Я летел на предельной скорости и не мог сразу замедлить свой полет.

Теперь пути назад не было. Если бы я повернул или стал выполнять петлю, стрелки противника без труда попали бы в меня. Шансов уклониться от их огня не было. Оставалось сделать только одно: продолжать сближаться и вести огонь всем своим вооружением. Я нажал на гашетку. В ту же секунду все находящиеся в строю «эвенджеры» тоже открыли огонь. Треск пулеметных очередей и грохот пушек заглушил все вокруг. Самолеты противника находились всего в 20 ярдах передо мной, когда языки пламени вырвались наружу из двух бомбардировщиков. Больше я ничего не видел. От сильного взрыва меня подбросило. Казалось, ножи с силой вонзились мне в уши. Последовала яркая вспышка, и я ослеп.

Три следовавших за мной пилота доложили нашему командиру, что видели, как оба вражеских бомбардировщика падали вниз вместе с моим самолетом. Оба они горели, поэтому заслуга их уничтожения была приписана мне. Но в официальных американских отчетах о том сражении отрицалась потеря самолетов «TBF Эвенджер», действовавших с трех авианосцев, находившихся к юго-западу от Гуадалканала. Возможно, самолетам противника удалось добраться до своих кораблей. Пока я находился без сознания в кабине, а мой самолет падал, три других Зеро следовали за мной вниз. Они прекратили сопровождать меня, когда мой самолет исчез в густой облачности низко над землей.

Я пришел в себя через несколько секунд. Сильные порывы холодного ветра, проникающие в кабину сквозь разбитое стекло, привели меня в чувство. Но я все еще не владел собой. Все вокруг приобрело размытые очертания. Время от времени я снова проваливался в темноту. Это происходило каждый раз, когда я пытался сесть прямо. Запрокинутая назад голова упиралась в подголовник. Я силился хоть что-то рассмотреть, но все плыло у меня перед глазами. Кабина, похоже, была открыта, резкие порывы ветра, врываясь внутрь, возвращали меня в полубессознательное состояние. Ветер бил в лицо, мои очки были разбиты вдребезги.

Ничего кроме… приятной, приносившей облегчение сонливости я не ощущал. Я пытался заставить себя понять, что меня ранили и я умираю, но страха не испытывал. Если смерть столь безболезненна, то волноваться не о чем.

Я находился в мире грез. Мозг отказывался работать. Рой видений возникал в моем затуманенном сознании. Совершенно отчетливо я увидел лицо матери. Она кричала: «Позор! Позор! Просыпайся, Сабуро, просыпайся! Ты ведешь себя как изнеженная барышня. Ты же не трус! Просыпайся!»

Постепенно до меня дошло, что происходит. Зеро камнем падал к земле. Я заставил себя открыть глаза и увидел, что все вокруг окрашено в ярко-красный цвет. Мне показалось, что самолет горит. Но запаха дыма я не чувствовал. Я все еще находился в полубессознательном состоянии.

Я несколько раз моргнул глазами. Что происходит? Все вокруг было красным. Ничего не видя, я попытался нащупать ручку управления. Вот она! Все еще не в состоянии ничего рассмотреть, я плавно потянул ручку на себя. Самолет, прекратив свое отвесное падение, начал менять траекторию полета. Я почувствовал, как меня вдавило в кресло, когда, выйдя из пике, мой Зеро возобновил полет в горизонтальном положении. Ветер стих, его резкие порывы больше не били с силой мне в лицо. Страшная мысль вдруг пришла мне в голову. Я, должно быть, ослеп! Мне не суждено добраться до Рабаула.

Я действовал машинально. Я попытался вытянуть левую руку, чтобы нащупать ручку газа и увеличить мощность двигателя. Я напрягал каждый мускул, но рука отказывалась повиноваться. Все впустую! В отчаянии я попытался сжать пальцы.

Я ничего не чувствовал. Рука онемела. Я пошевелил ногами, пытаясь нащупать педаль руля поворота. Двигалась только правая нога, которой мне все-таки удалось надавить на педаль, и самолет скользнул на крыло. Левая нога онемела. Стиснув зубы, я напряг мышцы. Я ничего не чувствовал.

Всю левую сторону моего тела, похоже, парализовало. Несколько минут я пытался пошевелить левой рукой и левой ногой. Мне это не удавалось. Но я по-прежнему не чувствовал боли. Я ничего не понимал. В меня попали. Я получил тяжелое ранение. Но я ничего не чувствовал. Сейчас меня бы обрадовала боль в руке и ноге. Лишь бы знать, что они остались целы.

Щеки у меня стали влажными, по ним текли слезы. Я плакал, и это помогло, как это помогло! Онемение начало проходить. Слезы стали смывать кровь, заливавшую глаза.

Я по-прежнему ничего не слышал. Но зато теперь я снова мог видеть! Очень слабо, но красный цвет начал бледнеть. Проникающие в кабину лучи солнца позволили мне рассмотреть очертания кабины. Я смутно различил приборную панель, я видел круги приборов, но не мог разобрать их показания. Повернув голову, я попытался рассмотреть, что происходит за бортом самолета. Огромные темные тени с невероятной скоростью проносились мимо крыльев.

По-видимому, это корабли противника. Выходит, я нахожусь всего в 300 футах над водой. И тут я различил какой-то звук. Сначала послышался гул двигателя, а затем громкие щелчки. Корабли обстреливают меня! Зеро зашатало от разрывов зенитных снарядов. Странно, но я ничего не стал делать. Я сидел в кабине, даже не пытаясь увести самолет из-под обстрела. Вскоре разрывы стихли. Я больше не видел темных очертаний кораблей на воде. Я оказался вне пределов досягаемости их огня. Прошло несколько минут. Я по-прежнему ничего не предпринимал, пытаясь заставить себя думать.

Разные мысли лезли в голову. Меня вдруг снова стало клонить в сон. В полном оцепенении я осознал, что мне не удастся долететь до Рабаула. В моем состоянии это было просто невозможно. Я даже не смогу добраться до острова Бука, находящегося на 300 миль ближе. На несколько минут мной овладело острое желание начать пикировать и на полной скорости рухнуть в море, избавив себя тем самым от всех проблем.

Что за идиотская мысль! Я попытался стряхнуть с себя оцепенение. Я стал бранить себя: тебе не пристало так умирать! Если тебе суждено умереть, то ты должен уйти по-мужски. Ты ведь не зеленый новичок, не умеющий сражаться. Мысли путались, но я осознал, что, пока способен управлять самолетом и лететь, я должен сделать все возможное, чтобы забрать с собой еще одного или несколько врагов.

Я вел себя глупо, но не мог избавиться от мысли, что сыграю на руку противнику, если, смирившись с неизбежным, просто направлю свой самолет в море. Я хорошо знал цену победам в воздушных сражениях. Если мне суждено умереть, то почему мне не погибнуть в бою? Почему я должен уйти один?

Я перестал связно мыслить. Где истребители противника? Я посылал проклятия и кричал: «Ну, где вы? Вот он я. Давайте, сражайтесь со мной!»

Несколько минут я, словно помешанный, буйствовал в кабине. Постепенно я стал приходить в себя, мало-помалу осознав всю нелепость и бесполезность своих действий. Я вдруг понял, как мне повезло, что я остался живым. Мне и раньше приходилось бывать в переделках. Пули много раз свистели всего в нескольких дюймах от моей головы. Что же со мной сейчас случилось? У меня есть шанс выжить! Зачем отказываться от него? И мне вдруг страстно захотелось жить, захотелось добраться до Рабаула.

Первым делом, понял я, мне нужно проверить рану. Я все еще не знал, куда и насколько серьезно я ранен. Обретая уверенность, я начинал действовать осмысленно. Но я по-прежнему не мог пошевелить левой рукой. Взмахнув правой рукой, я сбросил с нее перчатку.

Я с опаской поднес руку к голове. Ощупывающие шлем пальцы стали влажными и липкими. Я понял, что это кровь. Вскоре пальцы нащупали в теменной части головы разрез на шлеме. Рана оказалась глубокой, вокруг нее запеклась кровь. Я принялся ощупывать рану. Насколько она глубока? Пальцы наткнулись на что-то твердое. Мне стало страшно смириться с правдой. Я уже глубоко запустил пальцы внутрь. Этим чем-то «твердым» могли быть только кости моего черепа, который раскроила пуля. От этой мысли мне стало еще хуже. Мне вдруг вспомнилось то, что я читал о полученных в бою ранениях. Мозг не чувствует боли. Возможно, застрявшая пуля вызвала паралич левой части моего тела. Соображал я туго. Способен ли, находясь в кабине поврежденного самолета, полуслепой и полупарализованный человек, запустивший пальцы в рану на голове, мыслить здраво? Я понимал, что произошло, чувствовал кровь, сочащуюся из дыры в голове, но уверен, что так до конца и не осознал всю серьезность положения.

Я провел пальцами по лицу. Оно опухло, на нем тоже была кровь, я нащупал висевшие клочьями куски кожи.

Двигатель самолета продолжал ровно гудеть. Мало-помалу в голове у меня прояснялось. Я начинал действовать все более осмысленно. Я принюхался. Запаха бензина не чувствовалось, значит, двигатель и топливные баки не пострадали. Это стало первой радостной мыслью за все время. С неповрежденными топливными баками и надежно работающим двигателем истребитель способен был пролететь большое расстояние. Ветер усилился, его порывы били мне в лицо. Прищурившись, я попытался рассмотреть, что творится впереди. Переднее ветровое стекло исчезло. Неудивительно, что ветер с такой силой врывался в кабину, он проникал сюда со скоростью более 200 миль в час. Я чувствовал, как кровь на лице начинает подсыхать. Но кровь из раны на голове продолжала сочиться. Надо чем-то заткнуть рану, понял я, иначе я вскоре снова потеряю сознание, на этот раз от потери крови.

Внезапно я ощутил острую боль. Правый глаз! Он начал дергаться от нарастающей боли. Я дотронулся пальцами до глаза и сразу отдернул их. Боль становилась нестерпимой. Вновь положив на глаз руку, я понял, что ничего им не вижу. Я ослеп на один глаз!

У каждого пилота истребителя в карманах летного комбинезона всегда находились четыре пачки бинта. Я вытащил одну из них и, разорвав зубами упаковку, попытался смочить слюной конец бинта. Во рту не было слюны! Мне дико хотелось пить, во рту пересохло.

Продолжая покусывать и жевать конец бинта, мне все-таки удалось смочить его. Сдвинувшись в сторону от порывов ветра, я протер левый глаз влажным бинтом. Это помогло! Мало-помалу я обрел способность видеть и через минуту уже мог рассмотреть концы крыльев. Я облегченно вздохнул.

Но продлилось это недолго. Прислонившись к спинке кресла, я ощутил острую головную боль. Боль подкатывала волнами. Несколько секунд я ничего не чувствовал, а затем мне вдруг начинало казаться, что кто-то наносит удары молотом по черепу. Не теряя времени, я приложил бинт к ране на голове, но стоило мне убрать руку, как ветер сорвал его и унес через разбитое стекло.

Мной овладело отчаяние. Как мне забинтовать голову? Я должен остановить кровь. Левая рука не действовала, я мог пользоваться только правой. Но ею нужно было держать ручку управления. Ревущий в кабине ветер лишь осложнял мое положение.

Я достал из кармана еще одну пачку бинта. Едва я успел положить ее на колени, как ветер ее унес. То же самое случилось с третьей и четвертой. Что мне оставалось делать? Я обезумел от отчаяния. Головная боль усиливалась, болезненные толчки становились все сильнее и сильнее.

Шея у меня была замотана шелковым шарфом. Я развязал узел и зажал один конец шарфа под правой ляжкой, чтобы ветер не унес его. Затем достал складной нож и, держа его зубами, открыл лезвие. Шарф развевался на ветру. Правой рукой с зажатым в ней ножом я поднес другой конец шарфа ко рту и, стиснув его зубами, отрезал кусок. Ветер унес его. Я отрезал от шарфа кусок за куском, но ревущий ветер уносил их из кабины. Я не знал, что мне делать. Отчаяние вновь овладело мной. Я бился над решением этой проблемы. Остался всего один кусок шарфа.

Ну конечно! Мне следовало догадаться раньше. Чтобы избавиться от порывов ветра, я наклонился и стал запихивать под шлем кусок шарфа, накладывая его на рану. Но вскоре мне пришлось выпрямиться. В согнутом положении боль становилась нестерпимой.

В конце концов я зажал под коленкой ручку управления и стал удерживать самолет в одном положении. Затем зафиксировал рукоятку газа, заставив работать двигатель на максимальных оборотах. Когда я потянул ногой ручку на себя, самолет стал уверенно набирать высоту. Теперь пусть и с трудом, но я мог управлять самолетом.

На высоте 1500 футов я сбросил газ и вернул самолет в горизонтальное положение. Затем сбросил с кресла подушку сиденья, чтобы находиться как можно ниже и тем самым избавиться от порывов ветра. Удерживая ногой ручку управления, я соскользнул с кресла и, встав на колени, попытался загородиться подушкой сиденья от ветра. Медленно мне удалось просунуть кусок шарфа под шлем и наложить его на рану. Я понятия не имел, сколько это заняло времени, казалось, прошла целая вечность. Рассмотреть происходящее снаружи я не мог, внезапно самолет, попав в восходящий воздушный поток, резко дернулся и лег на крыло. Если истребитель потеряет управление, то я погиб. Я не мог дотянуться до педали руля высоты.

Все-таки я добился своего. Кусок шарфа оказался под шлемом и плотно зажал рану. Я вскарабкался на кресло и вернул самолет в горизонтальное положение. Моей голове сразу стало лучше. Кровотечение прекратилось.

После напряженных попыток заткнуть рану я почувствовал огромное облегчение. Вскоре мной овладело нестерпимое желание уснуть. Я изо всех сил старался сбросить с себя сон, но это мне не удавалось. Несколько раз я впадал в забытье, уронив подбородок на грудь. Я тряс головой в надежде, что боль прогонит сонливость. Но через каждые тридцать секунд, обмякнув, я повисал на удерживающих меня ремнях.

Несколько раз я приходил в себя и обнаруживал, что самолет летит в перевернутом положении, но не мог пошевелить рукой, чтобы взяться за рычаги управления. Очнувшись в очередной раз, я услышал встревоживший меня «кашель» двигателя. Это на какое-то время привело меня в чувство, и я, взявшись за рычаги управления, выровнял самолет.

Снова полузабытье. Я тряс головой. Все медленнее и медленнее. Чарующие, теплые объятия сна. Полный покой. «Просыпайся! Просыпайся! – тормошил я себя. – Просыпайся!»

Я пришел в себя, когда самолет резко занесло вправо. Крылья раскачивались из стороны в сторону. Мне больше нельзя засыпать!

Как? Как мне сбросить с себя сон, не забываться больше в этом восхитительном обмороке. Мне было так хорошо, так тепло и спокойно.

Истребитель резко дернулся. Я снова летел вверх брюхом. «Не спать!» – заорал я себе. Меня страшно злила моя неспособность справиться со сном. Отдернув руку от ручки управления, я изо всех сил ударил себя по щеке. Раз, другой, третий. Я надеялся, что боль приведет меня в чувство.

Но бесконечно это продолжаться не могло. Вскоре я ощутил во рту солоноватый привкус. Кровь сочилась из разбитых губ и текла по подбородку. Щека, раздувшись, вспухла еще сильнее. Было такое чувство, словно мне в рот засунули резиновый мяч. Но ничего другого мне не оставалось: я был вынужден бить себя, чтобы не уснуть. Мне подумалось вдруг, что, возможно, еда поможет побороть сон. Я вытащил коробку с едой и набил рот кусками бутерброда с рыбой. Мне по-прежнему хотелось спать. Я откусил еще несколько кусков, тщательно разжевал и проглотил.

Через секунду мне стало совсем худо. Резкие приступы рвоты заставили меня забыть об управлении самолетом. Я сходил с ума от страшной боли в голове. Но даже эти новые мучения не прогнали сон. Снова и снова я бил себя кулаком по щеке, вскоре переставшей чувствовать что-либо. В отчаянии я врезал себе кулаком по макушке, но и это не помогло. Меня клонило в сон. Хотелось заснуть, забыться и больше ни о чем не думать.

Зеро болтало из стороны в сторону. Как я ни старался, мне не удавалось сохранять ровное положение крыльев. Мне казалось, что я держу ручку управления в одном положении, но я не замечал, как рука откланялась то влево, то вправо, после чего самолет начинало резко заносить.

Я был готов все бросить. Я понимал, что долго так продолжаться не может. Но я поклялся, что не погибну, как трус, просто направив самолет в океан, положив конец своим мучениям. Если мне суждено умереть, то я должен уйти, как самурай. Умирая, забрать с собой несколько врагов.

Корабль. Мне нужен корабль противника. От отчаяния я развернул самолет и полетел обратно к Гуадалканалу. Через несколько минут в голове у меня прояснилось. Сонливость исчезла. Боль утихла. Я ничего не понимал. Зачем умирать, если я могу добраться до Буки или даже до Рабаула? Я снова развернул истребитель и полетел на север. Через несколько минут мной снова овладело нестерпимое желание уснуть. Я начинал впадать в забытье. Перед глазами все кружилось. Зачем я лечу на север? Вражеский корабль! Я вдруг вспомнил: я должен найти корабль противника и спикировать на него. Врезаться на полной скорости. Убить как можно больше врагов.

Окружающий мир окутал туман. Я видел перед собой лишь легкую дымку. Раз пять я поворачивал к Гуадалканалу, но затем вновь ложился на обратный курс к Рабаулу. Вновь и вновь я кричал себе: «Не спать!» Желание уснуть постепенно прошло. Но полет на север вовсе не гарантировал, что я попаду на свою базу. Я понятия не имел, где нахожусь. Я лишь знал, что держу направление на Рабаул. Я находился на значительном расстоянии к северу от Гуадалканала, но насколько далеко от него, я точно не знал. Я оглядел океан, но не заметил ни одного из островов, растянувшихся цепочкой до Рабаула. Нажимать на педаль руля направления я мог лишь правой ногой, и меня, по всей видимости, сносило к восточной части Соломоновых островов.

Я достал из-под сиденья карту. Она была в крови, и мне пришлось несколько минут оттирать слюной кровавые пятна. Но сейчас от карты было мало толку. Ориентируясь по солнцу, я попытался определить свое местонахождение. Прошло тридцать минут, но острова так и не появились. Как же так? Где я нахожусь? Небо было абсолютно чистым, безбрежная гладь океана расстилалась до самого горизонта.

Какая-то неведомая сила вдруг стала отрывать меня от сиденья. Неужели я попал в нисходящий воздушный поток? Мной овладело странное чувство. Оказалось, я вновь повис вниз головой, не заметив, как самолет перевернулся, и лишь ремни, которыми я был пристегнут к креслу, удерживали меня на месте. Медленно я вернул самолет в нормальное положение. Что-то промелькнуло под крыльями. Что это такое? Я посмотрел вниз. Подо мной расстилалась сплошная темная масса.

Вода! Я находился прямо над водой! В панике я наклонился и, прибавив газу, дернул на себя ручку управления. Машина послушно набрала высоту 1500 футов. Я убрал газ и продолжил полет на минимальной крейсерской скорости.

Остров! Прямо по курсу остров! Он находился на горизонте, его очертания смутно вырисовывались над водой. Я громко рассмеялся, теперь все будет хорошо, я смогу определить, где нахожусь, и наверняка доберусь до Рабаула. Я продолжал лететь вперед, мне не терпелось рассмотреть береговую линию.

Остров так и не появился. Куда же он делся? Неужели у меня галлюцинации? Что со мной происходит? «Остров», оказавшийся низко висящим облаком, остался справа от меня.

Я снова попытался рассмотреть показания компаса. Перед глазами все расплывалось. Плюнув на руку, я протер левый глаз. Это не помогло, я по-прежнему не мог ничего разглядеть. Я наклонился как можно ниже, едва не уткнувшись носом в стекло. Наконец, я смог рассмотреть. Показания компаса стали для меня настоящим потрясением. Я шел курсом 330 градусов! Неудивительно, что за два часа мне на глаза не попался ни один остров. Мой Зеро направлялся к центру Тихого океана.

Я опять достал карту и, приблизительно определив свое положение, пришел к выводу, что нахожусь в 60 милях к северо-востоку от Соломоновых островов. Это было лишь догадкой, но ничего другого мне не оставалось. Повернув на 90 градусов влево, я направился туда, где, по моим расчетам, должен был находиться остров Новая Ирландия, лежащий к северо-востоку от Новой Британии и Рабаула.

Вновь и вновь приступы сонливости волнами накатывали на меня. Самолет то и дело заваливался на крыло и переворачивался вверх брюхом, мне бесчисленное количество раз приходилось возвращать его в нормальное положение. Я «ковылял» по небу, часто наклоняясь, чтобы проверить показания компаса, после чего дергал ручку управления и ложился на курс, следуя которым надеялся добраться до Новой Ирландии.

Усилившаяся головная боль помогла прогнать сон. Вскоре от неожиданного потрясения я окончательно пришел в себя. Внезапно заглох двигатель. Сначала послышалось странное шипение, а затем стало слышно лишь завывание врывающегося в кабину ветра. Машинально я толкнул ручку управления вперед, чтобы не потерять скорость. Самолет был управляем, и воздушный винт вращался. Мои движения, как я потом понял, были отточенными, я выполнял их с поразительной ловкостью. Мозг человека быстро приспосабливается к чрезвычайным ситуациям. Даже не задумываясь, я понял, что в основном топливном баке закончилось горючее.

Оставался еще один бак, но времени на переключение подачи топлива почти не было. Я должен был быстро и четко перевести в другое положение кран подачи топлива. В нормальном состоянии я спокойно мог повернуть кран левой рукой. Но сейчас она не действовала. Мне предстояло сделать это правой рукой. Вытянув руку вдоль тела, я попытался дотянуться. Рука не доставала до крана. Я старался изо всех сил, но рука не дотягивалась до противоположной стороны кабины.

Самолет без тряски начал медленно планировать к поверхности океана. Рванувшись из последних сил, я открыл заслонку находящегося в фюзеляже топливного бака.

Но топливо не поступало. Автоматический насос подачи топлива слишком долго всасывал воздух, и трубки системы подачи топлива пересохли. Я дотянулся до аварийного ручного насоса и принялся лихорадочно закачивать топливо. Времени почти не оставалось! Насос сразу заработал. Двигатель, радостно загудев, ожил, и мой Зеро ринулся вперед. Не теряя времени, я вновь набрал высоту.

Месяцы тренировочных полетов над водой сослужили мне теперь добрую службу. Когда-то мне принадлежал рекорд наименьшего расхода топлива за время полета. Если бы сейчас мне удалось лететь с минимально возможным расходом топлива, то горючего мне должно было хватить на час сорок пять минут полета. Я поработал шагом винта и отрегулировал обороты двигателя, понизив их до 1700 оборотов в минуту. Затем снизил подачу топливовоздушной смеси до минимума, необходимого, чтобы не заглох двигатель.

Самолет медленно двигался вперед. У меня оставалось менее двух часов, чтобы добраться до одного из островов, где находились японские войска. Менее двух часов мне оставалось жить, если я не смогу этого сделать.

Прошел час. Я видел лишь безбрежный океан и бескрайнее голубое небо. Внезапно что-то мелькнуло на воде. Атолл! Это не ошибка, впереди не было ни облачка. Определенно это был остров. Приблизившись, я рассмотрел его очертания. Зеленый остров, подковообразный коралловый риф, который я приметил по пути к Гуадалканалу. Я сверил его местоположение с картой. У меня затеплилась надежда… я находился всего в 60 милях от Рабаула.

Шестьдесят миль. В обычных условиях один короткий «прыжок». Но сейчас условия были далеко не обычными. Положение мое было критическим. Горючего у меня оставалось всего на сорок минут полета. Самолет был сильно поврежден, разбитая кабина и искореженная пулями обшивка сильно снижали скорость полета. Сам я получил тяжелые ранения и был частично парализован. Правый глаз ослеп, да и левым я мало что мог разглядеть. Силы покидали меня, мне стоило неимоверных усилий удерживать самолет в нормальном положении.

Еще один остров, прямо по курсу. Я узнал находящиеся на нем горы. Это – Новая Ирландия, ошибки быть не могло. Я понимал, что если мне удастся перевалить через горные пики, достигавшие высоты 2400 футов, то я доберусь до Рабаула. Как назло, все новые и новые препятствия возникали на моем пути к базе. Тяжелые тучи висели над вершинами, сильный ливень, сопровождаемый порывистым ветром, хлестал по горам. Прорваться было невозможно. Измотанный физически, полуслепой, на серьезно поврежденном самолете мог ли я рассчитывать уцелеть в этом шквале, который даже для полного сил летчика чрезвычайно опасен?

Мне не оставалось ничего другого, как сделать крюк. Решение это далось мне нелегко, ибо стрелка указателя уровня топлива опускалась все ниже и ниже. Считаные минуты я мог продержаться в воздухе. Закусив губу, я повернул на юг. Самолет медленно летел над проливом, отделяющим Рабаул от Новой Ирландии. Внизу под крыльями промелькнула белая пена двух кильватерных струй. Вскоре я увидел похожие по очертаниям на тяжелые крейсеры два военных корабля, полным ходом направлявшиеся к югу. На скорости более 30 узлов они шли к Гуадалканалу.

Я чуть не зарыдал при виде японских военных кораблей. Мне пришло в голову прямо сейчас же совершить посадку на воду в надежде, что один из крейсеров, повернув, подберет меня. Надежда добраться до базы с каждой секундой таяла, Рабаул, казалось, находится за миллион миль отсюда. Приготовившись садиться на воду, я сделал круг над кораблями.

Заставить себя сделать это я так и не смог. Корабли следовали к Гуадалканалу, где шло сражение. Их остановка – отнюдь не гарантированная – задержала бы их своевременное прибытие туда, где их огневая мощь была крайне необходима. О посадке на воду не могло быть и речи.

Через несколько недель я выяснил, что это были крейсеры «Аоба» и «Кинугаса», каждый водоизмещением 9000 тонн. Они полным ходом направлялись к Гуадалканалу. Вместе с семью другими кораблями они атаковали конвой союзников у Лунги и потопили четыре вражеских крейсера, а двум эсминцам и еще одному крейсеру нанесли серьезные повреждения.

Я снова повернул к Рабаулу. Судя по показаниям прибора, топлива оставалось на двадцать минут полета. Если мне не удастся добраться до Рабаула, я могу попробовать совершить вынужденную посадку на побережье. Вскоре впереди на горизонте замаячили знакомые очертания вулкана. Я добился своего! Передо мной находился Рабаул!

Но мне еще было нужно приземлиться. С парализованной левой стороной тела это казалось невыполнимой задачей. В нерешительности я сделал круг над аэродромом. Я не знал тогда, что после того, как все самолеты кроме одного, сбитого над Гуадалканалом, приземлились почти два часа назад, меня уже считали погибшим. Лейтенант Сасаи потом рассказывал мне, что не поверил своим глазам, увидев в бинокль мой самолет. Он громко прокричал мое имя, на этот крик из разных концов аэродрома стали сбегаться летчики. Я ничего этого, конечно, не видел. Единственным поврежденным левым глазом я едва различал узкую взлетно-посадочную полосу.

Я решил совершить посадку на воду неподалеку от берега. Самолет начал медленно снижаться. 800 футов… 700… 400… 100… до воды оставалось всего 50 футов. И тут я снова передумал. От возникшей перед глазами картины упавшего на воду самолета мне стало не по себе. Мне показалось, что я не выживу при ударе о воду.

Я опять набрал высоту и повернул к взлетно-посадочной полосе. Если я соберу остаток сил, решил я, то смогу приземлиться.

Стрелка уровня топлива приближалась к нулю. Я максимально увеличил число оборотов двигателя, дал полный газ и взмыл на высоту 1500 футов. Сейчас или никогда. Я толкнул вперед ручку управления, и самолет пошел на снижение. Я выпустил шасси, а затем закрылки. Скорость машины резко упала. Я увидел, как ко мне приближаются стоящие по обе стороны полосы истребители. Мне нельзя их задеть! Надо возвращаться! Я взял слишком сильно влево, пришлось рвануть на себя ручку управления, чтобы развернуться.

После четвертого круга над аэродромом я предпринял новую попытку приземлиться. Начав планировать, я поднял правую ногу и носком ботинка выключил зажигание. Даже с несколькими каплями бензина в баке в случае падения Зеро непременно бы взорвался.

Перед глазами у меня замаячили растущие на краю аэродрома пальмы. Я проскользнул над ними, стараясь определить высоту полета по их вершинам. Сейчас… я находился прямо над взлетно-посадочной полосой. Резкий толчок подбросил машину, когда она коснулась земли. Потянув на себя ручку управления, я из последних сил стал удерживать ее, чтобы самолет не занесло в сторону. Мой Зеро остановился неподалеку от командного пункта. Я попытался улыбнуться, и в этот момент темнота поглотила меня.

Мне казалось, что я падаю, лечу, переворачиваясь, в бездонную пропасть. Перед глазами все плыло и вращалось. Откуда-то издалека слышались голоса, зовущие меня по имени: «Сакаи! Сакаи!» Я чертыхнулся. Почему они так громко кричат? Мне хотелось спать.

Темнота рассеялась. Открыв глаза, я увидел вокруг себя лица. Мне снится сон, или я действительно нахожусь в Рабауле? Я не мог понять. Все казалось нереальным. Это всего лишь сон, думал я. Все это неправда. Снова темнота и громкие голоса.

Я попытался встать. Ухватившись за края кабины, я поднялся на ноги. Да, я в Рабауле. Все-таки это не сон! В этот момент силы покинули меня, и я беспомощно рухнул вниз.

Сильные руки подняли меня из самолета. Я не сопротивлялся. Теперь мне было все равно.

Глава 23

Когда ко мне вернулось сознание, я увидел над собой небо. Кто-то тряс меня. Повернувшись, я узнал Сасаи и Накадзиму. Оба офицера забрались на крыло самолета и вынесли меня из самолета.

В гуле голосов собравшихся послышался громкий голос Нисидзавы:

– Вызовите машину… живо! Быстрее! – орал он на дневальных. – В операционную. Вызовите хирурга! Что вы медлите, сукины дети!

Но я не могу ехать в госпиталь. Только не сейчас. Сначала я должен доложить капитану Сайто. Мы всегда докладывали о своем прибытии на командном пункте. Я не мог избавиться от мысли, что обязан доложить о выполнении задания.

Подняв правую руку, я попросил Сасаи и Накадзиму опустить меня.

– Я должен доложить, – бормотал я. – Пустите, я пойду на командный пункт.

– К черту, сейчас не до докладов! – рявкнул на меня Накадзима. – С этим можно подождать. Мы отвезем тебя в госпиталь.

Я стоял на своем и кричал, что должен доложить командиру. В следующее мгновение вперед вышел Ни-сидзава и схватил меня под руку. Ота подошел с другой стороны, и они вдвоем потащили меня на командный пункт. Нисидзава бормотал себе под нос:

– Упрямый черт. Он даже не знает, как выглядит. Он просто сумасшедший.

Я с трудом вспоминаю, как стоял – пытался стоять – перед капитаном Сайто, который изумленно смотрел на меня. Кажется, я попытался что-то сказать ему, но в глазах снова потемнело. Мне вдруг опять захотелось спать. Хватит, решил я. Спать. Что я здесь вообще делаю? И тут я снова провалился в темноту.

Нисидзава и Ота (как они мне потом рассказывали) отнесли меня в машину, ожидавшую рядом с командным пунктом. Нисидзава выволок с сиденья шофера и сам сел за руль. Он быстро, но избегая резких толчков, доставил меня в госпиталь. Сидящие рядом со мной на заднем сиденье Сасаи и Ота поддерживали меня.

Хирург уже ждал меня в операционной. Он разрезал мой изорванный комбинезон и сразу принялся за мои раны. Время от времени сквозь сон я ощущал резкую боль. (Врач сохранил удаленные из моего черепа два искореженных осколка от крупнокалиберных пуль 50-го калибра и потом показал их мне.)

Я пришел в себя, когда он почти закончил операцию. Я вглядывался в его склонившееся надо мной лицо. Мои глаза… Я вдруг вспомнил. Меня охватила паника.

– Мои глаза! – закричал я. – Доктор, что с моими глазами?

– Вы получили тяжелое ранение, – ответил он. – Здесь я больше ничего не могу для вас сделать. – Он пристально посмотрел на меня. – Вас нужно отправить в Японию, вам требуется помощь специалиста.

Страшное чувство охватило меня. Я испугался за свой правый глаз. Я им ничего не видел. Мысль, что я останусь слепым, вселяла в меня ужас. Как летчик-истребитель я стану бесполезен. Но я должен летать. Я должен снова летать на истребителях!

Дни в госпитале тянулись медленно. Врач удалил четыре больших осколка из моего тела, а также мелкие осколки из щек. На четвертый день я почувствовал, что могу пошевелить левой рукой и левой ногой. Мышцы сокращались плохо, но конечности двигались. К сожалению, во влажном тропическом климате рана на голове стала гноиться, а правый глаз по-прежнему ничего не видел.

Тем временем продолжались беспрерывные боевые вылеты истребителей и бомбардировщиков к Гуадалканалу. Каждый день я слышал, как самолеты с ревом проносятся по взлетной полосе и поднимаются в воздух для полета к этому отдаленному полю сражения.

Рабаул ежедневно посещали незваные гости: «Летающие крепости» наносили удары по двум аэродромам. Во время каждого налета бомбардировщиков противника меня вместе с другими ранеными уносили в убежище.

Каждый вечер меня приходили проведать Сасаи и Накадзима. Они уговаривали меня вернуться в Японию. По их мнению, умеренный климат нашей родины и помощь ведущих специалистов могли вернуть мне зрение. Я отказывался ехать домой. Вел я себя по-идиотски, любая мелочь раздражала меня. Я продолжал настаивать, что меня могут вылечить здесь, в Рабауле, и утверждал, что через несколько недель снова смогу летать.

Если бы я только знал! Трудно объяснить мои чувства, мое нежелание покинуть Рабаул. Теперь я понимаю, что находился на грани нервного срыва от ужасающей перспективы навсегда распрощаться с карьерой летчика. К тому же для меня это было делом чести. Я считал своим почетным долгом оставаться в Рабауле как можно дольше. Даже если я не смог бы летать, то мог бы помочь неопытным летчикам. Был способен научить их не совершать роковых ошибок. Все мои соображения сводились к одному: возвращение в Японию означало окончательный приговор врачей, а именно его-то я и боялся.

Сасаи и Накадзима прекратили свои бесполезные уговоры. Все решилось 11 августа, когда капитан Сайто, командир нашего полка, пришел ко мне в госпиталь. Он был добр со мной, но, тем не менее, непреклонен.

– Я понимаю ваши чувства, Сакаи, – сказал он, – но я все обдумал. Я приказываю вам вернуться в Японию и лечь в военно-морской госпиталь в Йокосуке. Вы вылетаете завтра на транспортном самолете. Главный хирург заявил мне, что вся надежда лишь на докторов в Йокосуке. – Он улыбнулся. – Ваш отъезд домой пойдет на пользу не только вам, но и всем нам. Мы будем знать, что вам будет оказана самая квалифицированная медицинская помощь. – Капитан поднялся с места. Несколько секунд он пристально смотрел на меня, затем наклонился и положил мне руку на плечо. – Ты отлично потрудился, Сабуро, – тихо произнес он. – Все, кто летал вместе с тобой, гордятся, что им выпала честь сражаться рядом с тобой. Скорее выздоравливай и возвращайся к нам. – После этих слов он ушел.

В тот же вечер меня пришел проведать Сасаи. Было заметно, как он устал после боевого вылета к Гуадалканалу. Я сообщил ему о своем отъезде на следующий день. Вскоре все мои старые друзья собрались в больничной палате на скромную прощальную вечеринку. Не было ни песен, ни шуток. Мы просто сидели и тихо беседовали, главным образом о Японии.

Американцы не дали нам спокойно провести время. Наше скромное сборище завершилось, когда спешно пришлось прятаться в убежище, куда меня отнесли на руках мои товарищи. От горечи и стыда я скрежетал зубами. Я остро чувствовал свою беспомощность. Те самые люди, которых я вел в бой, меня – ставшего полуслепым калекой – несли сейчас на руках, как ребенка! Мне хотелось кричать и срывать с тела бинты. Но я лишь мог лежать, зажмурив глаза.

На следующее утро я медленно заковылял к причалу, где ожидал катер, который должен был доставить меня к стоявшей на воде «летающей лодке».

Сасаи крепко стиснул мои руки:

– Я буду скучать без тебя, Сабуро. Ты не можешь себе представить, как я буду скучать.

Слезы потекли у меня по щекам, я не смог их сдержать. Затаив дыхание, я держал его руки.

Сасаи разжал руки, расстегнул пряжку, и, сняв с себя ремень, протянул его мне. Я молча уставился на знаменитого рычащего тигра, выгравированного на пряжке.

– Сабуро, этот ремень мне подарил отец. Точно такие же он подарил двум моим своякам. Один из нас уже погиб. Я мало что смыслю в волшебных свойствах серебряного тигра, но я хочу, чтобы ты сохранил эту пряжку и носил ее в память обо мне. Надеюсь, она поможет тебе вернуться сюда, к нам.

Я пытался отказываться, но ничего не добился. Сасаи стоял на своем. Он вложил ремень мне в карман и снова стиснул мои руки.

– Мы обязательно снова увидимся, Сабуро. Не прощайся! Мы снова увидимся, и я надеюсь, очень скоро.

Он помог мне забраться на катер. Через минуту пыхтящий трубой катер уже направлялся к ожидавшему меня самолету. Нисидзава, Ота, Хатори, Накадзима и остальные мои друзья махали мне с причала. Они кричали, чтобы я скорее возвращался.

Вскоре их фигуры приобрели неясные очертания. Левым глазом я мог видеть всего на расстоянии нескольких футов. Я, подняв правую руку, продолжал стоять и следил, как исчезают из вида фигуры моих друзей. Потом я зарыдал, как ребенок.


На борту «летающей лодки» кроме меня и сопровождавшего меня ординарца в качестве пассажиров находились несколько военных корреспондентов. Мы приземлялись на Труке и Сайпане для дозаправки.

Долгое время мои ноги не ступали на родную землю. Я понятия не имел, что творится в Японии, но оказался совершенно не готов к потрясению, вызванному увиденным в Йокогаме. Мы приземлились в Йокогаме в субботу вечером. Сразу ехать в госпиталь не было смысла, и я отправился в город, где мог взять такси, чтобы добраться до дома дяди в западной части Токио.

Люди на улицах… Они, похоже, абсолютно не представляли себе, что такое война! Я изумленно взирал на спешащие куда-то толпы людей и яркие огни рекламы. Я не мог поверить доносившимся до меня звукам: слышались тысячи голосов и беззаботный смех. Неужели никто из них не знает о том, что на самом деле происходит в юго-западной части Тихого океана?

Несущиеся из громкоговорителей победные марши предваряли сводки новостей с подробностями выдающихся побед над американцами в морских сражениях у Соломоновых островов. Я слышал неправдоподобно длинные перечисления названий потопленных американских кораблей и сообщения о сотнях сбитых самолетов.

Толпы людей в ярких летних нарядах останавливались у магазинов и на углах улиц, где были слышны громкоговорители. При каждом упоминании диктором очередной крупной победы над противником слышались восторженные крики.

Народ был опьянен ложными сообщениями о победах. С трудом верилось, что где-то продолжается кровопролитная война. Я заметил, что лишь некоторые товары в магазинах отпускаются по карточкам, товары первой необходимости в изобилии лежали на прилавках.

Мне захотелось покинуть город, и сделать это как можно быстрее. Все происходящее в Лаэ и Рабауле казалось нереальным. Могли ли одновременно существовать два столь непохожих друг на друга мира? Кровь и смерть там, всего в нескольких часах полета, и вызванная несуществующими победами бурная радость здесь, дома?

Я остановил такси и назвал адрес своего дяди. Йокогама осталась позади, и мы въехали в Токио. Через несколько минут полицейский остановил машину и через окно стал рассматривать меня. Форма моя была в крови, а сам я все еще носил повязки.

– Что с вами произошло? – строго спросил он.

– Я вернулся с фронта, – хмуро ответил я.

– Вот как! – воскликнул он. – Вас ранили на фронте! Где? Расскажите, как это произошло?

– Я летчик, – буркнул я. – Меня ранили в воздушном бою у Гуадалканала.

– Гуадалканал! – Глаза у молодого полицейского загорелись. – Сейчас о нем только и говорят. Помнится, вчера было сообщение о сокрушительном поражении американцев. По радио передали, что наш флот потопил пять крейсеров, десять эсминцев и десять транспортных судов. Наверняка приятно смотреть такой отличный спектакль.

Это переполнило чашу моего терпения.

– Простите, сержант, – рявкнул я, – но я опаздываю. Поехали. Быстрее! – крикнул я шоферу.

Много лет прошло с тех пор, как я впервые переступил порог дома дяди. Мне показалось, что целая эпоха отделяет меня от прошлого. Несколько минут я стоял перед домом, вглядываясь в знакомые очертания и слушая привычные звуки. Странное чувство умиротворения овладело мной. Мое раздражение исчезло, я распахнул дверь и произнес те самые слова, которые всегда выкрикивал в детстве, возвращаясь сюда:

– А вот и я! Я дома!

Из кухни послышался испуганный голос:

– Кто там?

Я улыбнулся, узнав голос тети.

– Это я! – крикнул я.

На мгновение воцарилась тишина.

– Это я! Сабуро!

Послышался встревоженный голос дяди. Вскоре все обитатели дома выбежали в прихожую.

Целую минуту они изумленно смотрели на меня. Дядя, тетя, мои двоюродные сестра и брат, Хацуо и Митио, потеряв дар речи и раскрыв рот, не сводили с меня глаз. Я терпеливо смотрел на них, пока они разглядывали мою перепачканную кровью форму и повязки.

Вскоре послышался ворчливый шепот дяди:

– Неужели это и правда ты, Сабуро?

Я едва расслышал его.

– Это ты, Сабуро, а не твой призрак? – Он пристально всматривался в мои черты, опасаясь, что я растворюсь в воздухе.

– Нет. Я не призрак, – ответил я. – Я настоящий. И я вернулся домой.

Мне показалось, что я обрел новую жизнь. Сражения, смерть, раны, виражи уходящего от противника истребителя, лежание в грязи под бомбами… все это вдруг стало казаться чем-то далеким, несуществующим миром теней.

Оказаться снова в этом доме! Поговорить с дядей и тетей, снова увидеть Хацуо и Митио, расслабиться! Знать, что ночью не будет ни бомбежки, ни «Летающих крепостей», ни рева истребителей, ни взрывов, ни свиста осколков и трассирующих пуль… Прошло много времени, прежде чем мне удалось расслабиться в тот вечер. Время от времени я изумленно покачивал головой, не веря, что все это происходит на самом деле. Нам было о чем поговорить! Прошло почти три года с тех пор, как я ночевал в этом доме.

Та школьница, какой мне запомнилась Хацуо, исчезла. Я смотрел на нее, пытаясь узнать в этой молодой красивой женщине свою двоюродную сестру. Даже Митио, непослушный мальчуган, превратился в рослого юношу. Я не сводил глаз с Хацуо, стараясь мысленно наверстать все так странно и быстро пролетевшие годы.

Я остался ночевать у них. Впервые за многие годы я смог спокойно выспаться. Даже раны, не дававшие мне в последнюю неделю уснуть, не беспокоили меня.

На следующее утро я поездом уехал в Йокосуку. Дневная жизнь обитателей города потрясла меня еще сильнее, чем увиденное накануне вечером. Пассажиры поезда, в особенности молодые девушки и женщины, практически не замечали меня. Увидев меня, они с гримасой отворачивались в другую сторону. Их нарочитое нежелание смотреть на окровавленные повязки приводило меня в бешенство. Я перестал быть знаменитым асом, которого капитан Сайто просил вернуться назад. Окровавленный и грязный, я представлял собой – что там греха таить – неприглядное зрелище для своих соотечественников. Это вызывало у меня отвращение.

В госпитале в Йокосуке меня сразу направили в кабинет главного хирурга. Я удивился, поскольку было воскресенье. Лишь в чрезвычайных случаях главный хирург мог находиться на дежурстве по выходным. Еще больше меня удивило, что он обратился ко мне по имени.

Мое удивление вызвало у него улыбку.

– Я попросил уведомить меня, как только вы появитесь, – пояснил он. – Я только что пришел. Видите ли, я получил письмо от вашего командира капитана Сайто, в котором он просил сделать все возможное для вас. – Он пристально посмотрел на меня. – Капитан Сайто изложил в деталях ваши подвиги на Тихом океане. Следует понимать, что вы один из самых выдающихся наших асов?

Я кивнул.

– Тогда мне понятно, почему капитан Сайто так беспокоится за вас. Пошли, – он взял меня за руку, – прямо сразу и займемся вами.

Через несколько минут я уже находился в операционной. Врач обработал загноившуюся рану на голове. Он делал свое дело быстро и уверенно, не обращая внимания на мои стоны. Очистив рану и наложив четырнадцать новых швов, он лично отвел меня в глазное отделение.

– Мы вызвали для вас лучшего во всей Японии специалиста, – пояснил он. – Доктора Сакано, имевшего частную практику, призвали во флот, теперь у него звание старшего лейтенанта. Лучшего врача не найти во всей стране. Получив письмо от капитана Сайто, мы сразу уведомили доктора Сакано.

Итак, приближался решающий момент. Вскоре я узнаю окончательное решение: вернется ли ко мне зрение и смогу ли я снова летать. Я старался не думать о своих глазах, сейчас от этого не было никакого толку.

Врач осмотрел меня. Закончив осмотр, он встал, лицо у него стало серьезным. Он медленно произнес:

– Нельзя терять ни минуты. Нужно оперировать глаз прямо сейчас. Слушайте меня внимательно: сохранится ли ваше зрение, будет зависеть от того, что мне удастся сделать в ближайший час. – Помолчав, он произнес: – Сакаи, я не могу использовать обезболивающие средства. Если вы хотите видеть и сохранить хотя бы один глаз, вам придется терпеть боль, находясь в сознании.

Я оцепенел. Не в силах произнести ни слова, я молча кивнул.

Меня уложили на высокую кровать. Несколько санитаров привязали меня. Я не мог пошевелить ни руками, ни ногами. На лоб наложили ремень, удерживающий мою голову в одном положении, вдобавок медицинская сестра сжала мне виски, чтобы я не дергал головой. Врач попросил меня смотреть на висящую под потолком красную лампу.

– Смотрите на нее, Сакаи, – предостерег он меня. – Смотрите. Не отрывайте взгляда от света. Вам нельзя моргать, нельзя даже отводить глаза в сторону. Слушайте меня внимательно! Вы можете на всю жизнь остаться слепым, если не станете делать то, что я вам говорю!

Меня охватил ужас. Больше того, такой боли мне еще не приходилось терпеть. Я всегда считал, что могу вынести сильную боль. Кодекс самурая научил меня терпению и стойкости в самых тяжелых условиях.

Но это! Мне приходилось смотреть на свет. Я смотрел, пока красная лампа не заполнила собой все вокруг. Вскоре в поле зрения появилась рука врача с зажатым в ней заостренным на конце стальным инструментом, который опускался все ниже и ниже.

Я закричал. Неоднократно дикий крик срывался с моих губ от ужасной боли. Мне казалось, что я больше не выдержу. Мне хотелось, чтобы прекратилась эта нестерпимая боль, все остальное перестало иметь значение для меня. Мне было уже не важно, смогу ли я снова летать, даже желание видеть больше не имело значения. Боль! Я крикнул Сакано:

– Прекратите! Прекратите это! Сделайте что угодно, выдавите мне глаз, но только перестаньте!

Я пытался увернуться от скальпеля, старался выскользнуть из-под ремней. Но они крепко держали меня. При каждом моем крике врач орал:

– Заткнись! Ты должен терпеть! Иначе останешься слепым. Прекрати кричать!

Эта пытка продолжалась более тридцати минут. Мне они показались миллионом лет, казалось, что это никогда не прекратится. Когда все закончилось, у меня не осталось сил даже пошевелить пальцем. Я лежал на кровати, беспомощно глотая воздух, пока хирург пытался меня успокоить.

Целый месяц я был прикован к больничной койке. Я испытывал страшные муки. Жизнь потеряла для меня смысл. Днем и ночью я представлял себе тот долгий полет в Рабаул, когда мог толкнуть вперед ручку управления и направить самолет в океан. Тогда бы боль продлилась всего несколько секунд.

Доктор Сакано часто приходил осматривать мои глаза.

– Я сделал все, что мог, – говорил он мне, – но зрение в правом глазу никогда полностью не восстановится. Вы сможете видеть предметы на небольшом расстоянии перед собой, но и только. С левым глазом все будет в порядке.

Его слова стали для меня приговором. Летчик-истребитель с одним глазом. Мне оставалось лишь с горечью усмехаться.

Рана на голове быстро зажила, и врач разрешил мне гулять вокруг госпиталя. Каждую неделю я направлял рапорт с просьбой о выписке из госпиталя и отправке обратно в Рабаул. Но каждый раз моя просьба отклонялась.

В конце концов главный хирург лично вернул мне мой последний рапорт. Он был явно зол.

– Послушайте, Сакаи, – сообщил он, – еще рано думать о вашем возвращении в Рабаул. Заявляю вам. Вам требуется, как минимум, шесть месяцев для полного выздоровления. После этого вы сможете вернуться на службу, здесь или за границей.

Я чувствовал себя беглецом, дезертировавшим с фронта. Я думал обо всех летчиках: Нисидзаве, Оте, Сасаи, которые каждый день участвуют в воздушных схватках. Я стал даже бояться слушать передаваемые по радио военные сводки. Они вызывали воспоминания о Рабауле.

В один из дней меня приехали навестить. В палату вошла медицинская сестра.

– К вам посетители, они ждут внизу, – сказала она. – Хотите, чтобы они поднялись к вам в палату?

Я не догадывался, кто это мог быть. Был четверг, моя сестра Хацуо обычно приходила проведать меня в конце недели, когда ей не надо было работать на военном заводе. Матери я написал, чтобы она не тратила время и средства на дальнюю дорогу от Кюсю, поскольку через несколько недель меня переведут в госпиталь в Сасебо. Требовалось проехать более 700 миль по железной дороге, чтобы попасть в Йокосуку из Фукуоки, куда переехали жить мать с моей сестрой и ее мужем.

Я никого не ждал. В палату вошли двое. Я напряг зрение, чтобы рассмотреть их. Мои глаза все еще были неспособны различать лица с расстояния более шести футов.

– Фудзико-сан! – воскликнул я.

Фудзико, еще больше похорошевшая, стояла в дверях вместе со своим отцом, профессором Ниори. Последний раз я видел их почти полтора года назад в Осаке.

Они поклонились и ответили на мое приветствие. Медицинская сестра предложила им сесть и ушла.

Первым заговорил отец Фудзико:

– Хацуо-сан написала нам, что вы находитесь в этом госпитале. Как мы за вас волновались, Сабуро-сан! Мы очень рады снова видеть вас, нас очень беспокоило ваше здоровье. Так чудесно, что вам уже лучше.

Я что-то пробурчал в ответ. Я уже много месяцев не писал Фудзико. Я сбивчиво и смущенно извинялся. Фудзико часто писала мне, когда я находился в Лаэ, вместе с почтой от нее приходили подарки.

Ее отец отмахнулся от моих сбивчивых извинений.

– Это не важно, – сказал он. – Нам известно о ваших подвигах на фронте, и мы очень гордимся вами! Лучше расскажите, как ваши раны? Скоро вас выпишут отсюда?

– Я получил четыре ранения, – ответил я. – Врачи потрудились надо мной. Но, – с горечью добавил я, показывая на свой правый глаз, – с этим ничего не смогли поделать. Я ничего не вижу этим глазом, и врачи говорят, что это до конца жизни.

Мой ответ встревожил Фудзико. Она прикрыла рукой рот и широко раскрыла глаза.

– Это правда, чистая правда, – заметил я. – Двух мнений тут быть не может. Я инвалид. Потеря глаза означает конец моей карьеры летчика-истребителя.

Профессор Ниори прервал меня:

– Но… тогда вас должны списать с флота?

– Нет, думаю, меня не спишут, – ответил я. Горькая ирония сквозила в моих словах. – Вам трудно понять это, находясь здесь, трудно понять значимость этой войны. Я вовсе не думаю, что меня спишут. Мне найдется применение в качестве инструктора, или я получу назначение в наземную службу.

Ненадолго воцарилась тишина. За это время я смог оценить поступок людей, проехавших более 500 миль от своего дома в Токусиме лишь для того, чтобы поприветствовать и подбодрить меня. Я вел себя бестактно, поэтому от всей души поблагодарил их за беспокойство и огромную доброту.

В ответ на мою благодарность Фудзико покачала головой. Ее явно насторожил мой официальный тон. Она попыталась что-то сказать, но не смогла и прижалась к отцу, воскликнув: «Папа!» Ее широко открытые глаза умоляюще смотрели на меня.

Профессор Ниори печально покачал головой и откашлялся.

– Как вы думаете, когда вы получите новое назначение? – спросил он. Он пристально смотрел на меня. – Полагаю, нам пора поторопиться со свадьбой… если вы, конечно, ничего не имеете против, Сабуро-сан!

– Ч… что? – вырвалось у меня. Я не мог поверить услышанному. Приготовления к свадьбе! Голова у меня шла кругом. – Я… я, кажется, вас не совсем правильно понял.

– Простите меня, Сабуро-сан, – ответил он. – Я понимаю, что очень неуклюже изложил все это. Позвольте мне выразиться иначе. – Пожилой профессор поднялся с места и торжественно произнес: – Сабуро-сан, согласны ли вы, чтобы моя дочь Фудзико стала вашей невестой? Мы приложили огромные усилия для воспитания ее порядочной женщиной и научили всему необходимому. Я был бы счастлив, если бы вы приняли мое предложение. Для меня большая честь стать вашим тестем.

Я не мог вымолвить ни слова. Его слова были подобны звону колоколов с небес.

Фудзико посмотрела в мои широко раскрытые глаза и, покраснев, опустила голову.

Я отвел от нее взгляд и уставился в стену. Наконец способность говорить вернулась ко мне. Но голос мой был едва слышен, слова душили меня. Я выдавливал их из себя. Я ненавидел себя за это, но другого выхода у меня не было.

– Профессор Ниори. Я… для меня огромная честь услышать ваши слова. Это настоящее счастье. Но… – я осекся, едва сдерживая слезы, – я… я не могу. Я не могу принять ваше предложение.

Наконец-то. Я произнес то, что должен был произнести.

– Что? – В его голосе слышались скептические нотки. – Вы… вы уже с кем-то помолвлены?

– Нет! Нет, что вы! О чем вы подумали? Умоляю вас! Я должен отклонить ваше предложение совсем по другой причине. Профессор Ниори, я не могу сказать «да»! Это невозможно! Посмотрите на меня, посмотрите! Я не достоин Фудзико-сан. Посмотрите на мои глаза! – воскликнул я. – Я же полуслепой.

Он облегченно вздохнул:

– Будет вам! Сабуро-сан, вы без всякой необходимости принижаете себя. Не клевещите на себя лишь потому, что получили ранения. Ваши раны почетны, они ничуть не умаляют ваших заслуг. Разве вы не понимаете, кто вы? Вся Япония гордится вами. Разве вы не отдаете себе отчет в том, что вы национальный герой?

– Профессор Ниори, вы не понимаете! Я сообщаю вам правду, которую вы сами не сможете узнать, – упорствовал я. – Я не заслуживаю снисхождения. Герои появляются и исчезают. И я не герой! Я – летчик, который не может летать. Я полуслепой калека. Какой от меня толк сейчас? Герой! В нашей стране один человек не может быть героем.

Профессор помолчал.

– Возможно, я не точно выразился, Сабуро-сан, – сказал он. – Но вы должны понять, что в данном случае решение принималось отнюдь не второпях. Нам с женой вы понравились после первой же встречи. Мне понятны ваши чувства, но и вы должны понять кое-что. Я и моя жена верим, что вы единственный человек, который способен сделать Фудзико счастливой. Мы верим и надеемся, что наша дочь сможет и вас сделать счастливым.

Я чувствовал, как сердце мое разрывается. Неужели этот достойный человек не понимает, что я пытаюсь донести до его разума?

– Как можно судить о человеке после всего одной встречи? – воскликнул я. – Как можно принимать столь важное решение, почти ничего обо мне не зная? Вся жизнь Фудзико, ее счастье зависит лишь от того, что я понравился вам. Я не понимаю вашего поступка, хотя большей чести меня никто не удостаивал. – Я развел руками. – Наверняка существуют молодые люди, которые стали бы более достойными спутниками жизни для Фудзико, чем я! Их тысячи, они образованны, у них большое будущее. Что я могу предложить вашей дочери, профессор Ниори? Что я могу ей дать? Прошу вас, посмотрите на меня иначе! Посмотрите на меня! Что ждет человека в моем положении в будущем?

Фудзико перестала быть молчаливой слушательницей. Он вскинула голову и пристально посмотрела на меня.

– Вы ошибаетесь, Сабуро-сан, – тихо произнесла она. – Как вы ошибаетесь! Вас слишком волнует ваш глаз. А для меня не имеет значения, полуслепой вы или нет. В браке мы станем одним целым. В жизни вас ожидает все то же самое, что и других мужчин. Если будет необходимо, Сабуро-сан, я смогу помочь. И я хочу выйти замуж за вас вовсе не ради ваших глаз!

– Вы ошибаетесь, Фудзико-сан, – ответил я. – Я знаю, что вы храбрая и все то, что вы говорите о себе, – правда. Но сейчас вы говорите это из жалости. Нельзя, чтобы вся ваша жизнь зависела от сиюминутных эмоций.

– Нет, нет и нет, – покачивая головой, повторила она. – Почему вы не хотите меня понять? Это вовсе не сиюминутная жалость. Я много раз представляла себе эту нашу встречу. Я знаю то, о чем говорю!

Продолжать этот разговор не имело смысла. Я боялся, что в любой момент могу выйти из себя.

– Профессор Ниори, Фудзико-сан, – как можно более властно произнес я, – я вовсе не хочу унизить вас. Торг здесь неуместен. Повторяю, вы удостоили меня сегодня великой чести. Но я не могу принять вашего предложения. Я не могу позволить эмоциям возобладать над разумом. Я был и остаюсь гордым человеком. Я не могу жениться на Фудзико. Я не заслуживаю чести жениться на девушке, которой я не достоин. Вот почему я должен ответить отказом. Я не могу так с ней поступить.

Я больше не слушал профессора. Он упрашивал меня, но я твердо стоял на своем. Вскоре Фудзико не выдержала, она упала на грудь отца и разрыдалась. Я был готов убить себя за доставленные ей муки. Но я твердо знал, что поступаю правильно, делаю это для ее же блага. Замужество на какое-то время могло сделать ее счастливой, но потом Фудзико стала бы страдать.

Спустя час они покинули больничную палату.

Не знаю сколько времени я просидел, глядя на дверь. Потом я без сил рухнул на кровать, чувствуя себя беспомощным. Прошедший час стал худшим в моей жизни. Но что я мог поделать? Тысячу раз я задавал себе этот вопрос. И тысячу раз находил один и тот же ответ. Я не мог поступить иначе, хотя от этого мне было не легче. Я отверг одну из самых прекрасных девушек, встречавшихся на моем пути.

Через два дня меня, как обычно, пришла навестить Хацуо. Она не улыбнулась, здороваясь со мной, и не потрудилась скрыть своего недовольства.

– Как ты мог так поступить, Сабуро? – присев у моей кровати, спросила она. – Как ты мог так обидеть Фудзико?

Хацуо рассказала мне, как горько рыдала Фудзико у нее дома после посещения госпиталя. Профессор Ниори умолял моего дядю и Хацуо сделать все возможное, чтобы заставить меня передумать.

Взгляд Хацуо оживился.

– Они говорят, что ты, возможно, вел себя так потому, что их слова обидели тебя. Мы с отцом очень хорошо знаем их семью. Они замечательные люди. Почему ты так поступил?

– Хацуо, пожалуйста, постарайся меня понять, – взмолился я. – В детстве мы несколько лет прожили вместе, и ты должна хорошо меня знать. Пусть мне очень горько от того, что мне пришлось сказать, но я не жалею о своем решении. Я уверен, что действовал ради блага Фудзико, ради ее же счастья.

Она не согласилась со мной:

– Они сказали, что ты отказался из-за своих ранений.

– Ты должна понимать, что это не так. Это – лишь одна из причин. Я проникся глубоким чувством к Фудзико с первой нашей встречи. Мои чувства к ней не охладели и сегодня. Все долгие месяцы в Лаэ и Рабауле Фудзико была для меня единственной женщиной. Разве ты тоже не понимаешь меня? Я отказал, потому что на самом деле люблю ее.

– Ты сам себе противоречишь, Сабуро.

– Тогда послушай меня. Все те трудные месяцы, что я находился на фронте, я не переставал думать о Фудзико. Я хотел, чтобы она гордилась мной, и преуспел в этом. Возможно, мне не стоит обсуждать это с тобой, Хацуо, но я должен быть откровенным. Рабаул был одной из крупнейших военных баз, и там находилось более десяти тысяч японских военнослужащих. Вдобавок кроме нас там была расквартирована целая армейская дивизия. Как ты думаешь, что делают мужчины, находясь вдали от дома и от женщин? В Рабауле, как и здесь, в Йокосуке, есть бордели! Во время отпуска в Рабауле многие летчики не вылезали оттуда. Не все, конечно, но многие. Сам я никогда не делал этого. Мне не позволяла гордость. Я хотел сохранить чистоту и, когда придет день, с легким сердцем попросить руки Фудзико. До ранения я мог прийти к ней как великий ас, бесстрашный летчик, достойный ее мужчина. Но теперь? Нет! – произнес я. – Я не хочу, чтобы меня жалели! Неужели ты думаешь, мне было бы легко выносить, если бы Фудзико жалела меня? Никогда! Теперь ты понимаешь меня?

Хацуо крепко сжала мою руку и кивнула.

– Я понимаю, понимаю, – прошептала она. – Я действительно хорошо знаю тебя, Сабуро. Намного лучше, чем ты думаешь. Я понимаю, как сильно ты хочешь снова летать. Но я не могу не пожалеть Фудзико.

– Она найдет свое счастье. Она…

Обняв меня за шею и прижав к себе, Хацуо не дала договорить:

– Бедный Сабуро. Не теряй надежды… ты должен верить. Ты будешь снова летать. Я знаю это!

Глава 24

В октябре меня перевели в находившийся в Сасебо госпиталь. Перемена обстановки оказалась как нельзя более кстати: я буду находиться ближе к дому и снова смогу видеться со своей семьей.

Жаркое лето закончилось, было приятно ехать в поезде. Я широко раскрыл окно и подставил лицо солнечным лучам и легкому осеннему ветерку. Я любовался окружающими красотами Японии, чьи горы и холмы, одетые в осенний наряд, делали местность похожей на какую-то сказочную страну. По обе стороны железнодорожного полотна в лучах солнца багровели и золотились деревья.

Через три часа после отъезда из Йокосуки в поле зрения появилась Фудзияма. Я никогда не устану любоваться этой красивейшей из гор. Изящно изогнутые линии склонов плавно переходили в еще не покрытую снегом вершину, скрытую наполовину клубящимся в ярких солнечных лучах туманом.

Страна мирно отдыхала. Здесь не было войны, лишь сотни аккуратных, чистеньких ферм и ухоженные поля мелькали за окнами вагона по обе стороны железнодорожного полотна. Какая война? Я видел пейзаж, казавшийся мне сейчас более красивым, чем раньше. Я воспринимал его совсем по-другому. Теперь я имел возможность сравнивать эти безмятежность и величие с жалким видом Рабаула с его вулканом и отвоеванным у джунглей клочком земли, превращенным в аэродром в Лаэ. Неудивительно, что вид родных просторов вселял в меня чувство покоя.

И все же, думал я, никто из живущих здесь людей не представляет себе, что значит лететь на высоте 20 000 футов над Гуадалканалом и видеть оживший океан, на просторах которого кишат ряды американских военных кораблей и транспортов. А сотни других находятся где-то за горизонтом.

Во многом изменилось мое отношение к происходящему. Летчики из нашей авиагруппы в Лаэ, как я понял, были уникальными людьми. Ни одна другая летная часть морской авиации не могла сравниться с нашей по количеству одержанных в воздушных боях побед. А что уж говорить об армейской авиации, чьим пилотам не хватало мастерства и их самолеты с легкостью попадали в устраиваемые противником ловушки!

Но самому мне пришлось нелегко. Противник переиграл меня, и можно было считать чудом, что сейчас я ехал на поезде в Сасебо. Человек начинает по-иному относиться к войне после того, как врач удаляет из его тела осколки и, утешая, выносит страшный приговор: «Все не так уж и плохо, Сакаи, вы останетесь лишь полуслепым». Полуслепым!

На вокзале в Фукуоке меня встречала мать. Остановка была недолгой, и пассажирам не разрешалось покидать поезд. Высунувшись из окна, я стал махать рукой, стараясь привлечь ее внимание. Впервые за долгие месяцы я почувствовал себя счастливым, увидев радость на ее лице, когда она заметила меня. Она постарела. Ей пришлось проводить на войну всех своих сыновей, и это раньше времени состарило ее.

– Со мной все в порядке! – крикнул я ей. – Все хорошо, мама! Не волнуйся за меня. Теперь все будет хорошо!

Поезд тронулся. Со слезами на глазах она стояла на платформе и, махая флажком с изображенным на нем восходящим солнцем, кричала вслед удаляющемуся поезду:

– Банзай! Банзай!

От врачей в Сасебо я получил предписание остаться на лечение еще на месяц. Я больше не спорил с ними, не умолял вернуть меня в Рабаул. Я чувствовал себя опустошенным, предписания врачей мало заботили меня.

Время в госпитале тянулся медленно, но меня очень обрадовал приезд матери в конце первой недели моего пребывания там. Она осталась все той же прекрасной женщиной! Решив доставить мне радость, она привезла с собой специально приготовленную ею еду, которой я любил лакомиться в детстве. Я очень боялся момента, когда мне придется сказать ей, что я ослеп на правый глаз. К моему изумлению, сообщение об этом, похоже, не расстроило ее.

– От этого ты не перестал быть мужчиной, сынок, – спокойно сказала она.

Больше к этой теме мы не возвращались. Она сказала, что будет навещать меня каждую неделю. Я бы с радостью часто виделся с ней, но стал умолять ее не делать этого. Она постарела, а поездки на поезде отнимали много сил. Ездить по железной дороге становилось все труднее и труднее. Осуществлялись крупные военные перевозки, мест для пассажиров не хватало, и им приходилось испытывать огромные неудобства в тесных вагонах.

В ноябре произошло событие, которое в других обстоятельствах стало бы для меня одним из самых знаменательных в жизни. Теперь же оно мало что значило для меня. В госпиталь пришел приказ о присвоении мне звания уоррент-офицера. Долгое восхождение по иерархической лестнице от простого моряка-добровольца, познавшего всю «прелесть» строжайшей дисциплины и жестоких наказаний, закончилось. Шаг за шагом я продвигался вверх, и вот наконец был вознагражден. Победа эта имела горький привкус, но вместе с ней я получал кое-какие преимущества. Мой новый статус давал мне возможность завершить лечение дома. Я сразу ухватился за предложение хирурга и отправился на окраину Фукуоки к своей семье.

Следующий месяц оказался чудесным. Впервые за десять лет я целых тридцать дней провел вместе с матерью, чья радость доставляла мне огромное наслаждение. Все дышало миром и покоем. Каждый день мать спрашивала меня, когда, по моему мнению, должна закончиться война. Я понимал, что она беспокоится за двух моих братьев, воюющих далеко от родины. Но каждый раз на ее вопрос я честно отвечал, что не знаю.

После этого она обычно оглядывалась по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.

– Скажи мне, Сабуро, – шепотом молила она, – мы правда побеждаем? Правда ли то, что нам сообщают?

Я снова и снова повторял, что мы должны победить. Мое пребывание дома делало ее счастливой. Я догадывался, как ей хотелось, чтобы период моего выздоровления продолжался как можно дольше.

Через несколько недель после приезда в дом матери ко мне из Токио прибыл корреспондент одной из крупнейших японских газет «Ёмиури Симбун». Он сообщил, что редакция поручила ему взять эксклюзивное интервью у лучшего японского аса, чей рассказ о войне интересовал всю страну (меня же тогда очень интересовало, сколько самолетов противника к этому моменту удалось сбить Нисидзаве и Оте, которые наверняка превзошли меня по количеству побед).

Я сомневался, стоит ли мне откровенничать с этим человеком. Мой рассказ мог быстро повлечь за собой суровое дисциплинарное взыскание. Я позвонил офицеру административной службы госпиталя в Сасебо и сообщил о возникшей проблеме. Он увиливал от разговора, утверждая, что не существует особых распоряжений на этот счет.

– Я не уполномочен препятствовать вам беседовать с корреспондентом, – сообщил он. – Оставляю эту беседу на ваше усмотрение, но должен напомнить, что вас могут привлечь к ответственности за ваши слова. Прошу не забывать, что наша служба не запрещает офицерам давать интервью. Просто будьте осторожны!

Это, разумеется, был отказ. Я вернулся в комнату и сообщил репортеру, что мое начальство не одобряет интервью, о котором он просит. Но так легко от него отделаться не удалось.

– Я вовсе не хотел беспокоить вас, – стал заискивать он, – но я проехал семьсот миль от Токио, чтобы поговорить с вами. Позвольте мне задать всего несколько вопросов. Пожалуйста! Всего пять минут.

Я свалял дурака, согласившись. Он обладал редкой способностью изворачиваться и расставлять ловушки. Его «пять минут» растянулись на три дня! Каждое утро он приезжал ко мне домой из гостиницы и вел подробные записи.

Мне еще никогда не приходилось сталкиваться с подобными людьми. Он заставил меня говорить почти обо всем. Его вопросы не имели непосредственного отношения к войне, но рассказы о произошедшем со мной, так или иначе, затрагивали войну. Он вскоре выяснил, что я утратил оптимизм и что находящиеся в Рабауле летчики морской авиации, несмотря на их успешные действия, ведут сейчас неравную битву в Гуадалканале практически без всякой поддержки армейских истребителей и бомбардировщиков.

– Нам требуется больше истребителей и больше опытных летчиков, – забывшись от злости, заявил я ему. – Каждый истребитель после ста пятидесяти часов полета должен проходить капитальный ремонт. Это не имеет отношения к полученным повреждениям в боях. Даже не сделавший ни единого выстрела и не получивший ни единой пробоины самолет подлежит ремонту. Но сейчас мы себе больше не можем этого позволить. Истребитель считается боеспособным, даже если он поврежден огнем противника и прошел ремонт после двухсот часов полета.

А знаете, что значит для летчика идти в бой на самолете, не отвечающем полностью всем требованиям? Лишь лучшие пилоты могут воевать на таких машинах и остаться в живых. Если те пилоты, которых мы сейчас отправляем на замену, не достигнут уровня мастерства тех, с кем мне приходилось летать, тогда им остается уповать только на небеса. Американские летчики, с которыми мы столкнулись над Гуадалканалом, были лучшими из всех, с кем мне пришлось сражаться. И их самолеты стали намного лучше.

Корреспондент остался очень доволен. Благодаря и прощаясь со мной, он не скрывал своего восторга. Но как выяснилось впоследствии, даже просто согласившись говорить с ним, я допустил большую ошибку.

Через неделю я вернулся в госпиталь в Сасебо и подал рапорт о прохождении окончательного медицинского освидетельствования для назначения на новое место службы. Мой рапорт удовлетворили! Я получил место в палате, и мне заявили, что я останусь еще на несколько дней до завершения обследования.

На следующее утро меня вызвали к начальнику административной службы штаба в Сасебо. Визит туда оказался малоприятным, лицо ведающего личным составом капитана было красным от гнева.

– Уоррент-офицер Сакаи, – заорал он, – вы идиот! Я получил телеграмму из Генерального штаба военно-морских сил в Токио, где сообщается, что там были вынуждены запретить публикацию вашего интервью корреспонденту газеты «Ёмиури Симбун». Неужели вы из ума выжили, рассказывая ему такие вещи?

Слушайте меня, Сакаи. Я получил от начальства в Токио строгий выговор за потерю бдительности в работе со своими подчиненными. Я не намерен терпеть оскорбления за вашу глупость! Отныне вы не произнесете ни слова о вашем участии в боевых действиях без предварительного разрешения офицера, отвечающего за распространение информации. Вам понятно? Повторение чего-то подобного закончится трибуналом не только для вас, но и для меня. А я, как вы понимаете, не намерен подобного терпеть!

Я его прекрасно понял. Ему приказали заткнуть мне рот, но я от души сочувствовал своему начальнику.

В мрачном настроении после полученной выволочки я вернулся в госпиталь.

Кто-то позвал меня по имени. В дверях стоял вытянувшийся по стойке «смирно» дневальный и отдавал мне честь.

– Что там еще? – рявкнул я.

– К вам посетитель. Высокий летчик морской авиации ожидает вас в комнате для посетителей. Кажется, он назвался Нисидзавой.

– Что? – воскликнул я. – Нисидзава! Не может быть!

Забыв обо всем на свете, я ринулся из палаты, чуть не сбив с ног испуганного дневального. Открыв дверь комнаты для посетителей, я заглянул внутрь.

Высокий худой мужчина с сигаретой в зубах медленно расхаживал по комнате. Так и есть! Он не изменил своим привычкам.

Он с улыбкой посмотрел на меня и воскликнул:

– Сакаи!

– Нисидзава! – заорал я.

Через мгновение мы сжимали друг друга в объятиях, нашей радости не было границ.

Я отступил на шаг от своего лучшего друга.

– Дай-ка посмотреть на тебя! – воскликнул я. – Ты отлично выглядишь. Не ранен?

– Нет, Сабуро, – ответил он. – Я покинул Рабаул в ноябре, не получив ни царапины. Похоже, я заговорен от пуль.

Я пришел в восторг.

– Ха! Выходит, мы дали тебе верное прозвище, – сказал я. – Ты и в самом деле настоящий дьявол, дружище, раз тебе удалось пройти через Лаэ и Рабаул без единой царапины. Нисидзава, как же это здорово, что я снова вижу тебя. Расскажи-ка, что там у вас происходило после моего отъезда? Ты теперь, поди, лучший летчик флота? Могу представить, что ты творил над Гуадалканалом.

Он отмахнулся.

– Ты слишком высокого мнения обо мне, Сабуро, – заявил он. – Я даже не знаю точного числа сбитых мной самолетов. Около пятидесяти или что-то в этом роде. До тебя мне еще далеко. – Он улыбнулся. – Ты по-прежнему лучший из нас.

– Не говори ерунды, дружище, – сказал я. – Я не раз видел, как ты летаешь. Думаю, Нисидзава, тебе вскоре суждено стать нашим лучшим асом. Но скажи-ка, каким ветром тебя занесло в Сасебо?

– Меня откомандировали в Йокосуку, – помрачнев, ответил он. – Инструктором. Вот кем меня сделали, Сабуро! Можешь представить, что я на старом шатком биплане обучаю глупых новичков, как делать виражи и развороты и как при этом не намочить штаны! Почему именно я?

Я рассмеялся. Он был прав. Нисидзава не годился в инструкторы.

– Что ж, – продолжил он, – мне это вскоре опротивело. Я подал рапорт о переводе на фронт, попросив отправить меня туда как можно быстрее. Сегодня утром пришел приказ. Меня откомандировали на Филиппины. Я заехал с тобой попрощаться, мы вылетаем завтра утром.

– Так быстро?

– Именно этого я и хотел, Сабуро, – ответил он. – Не по мне летать над Йокосукой. Я хочу снова оказаться в истребителе. Я просто должен снова участвовать в настоящем деле. Находясь здесь, я убиваю себя.

Мне были понятны его чувства. Пожалуй, даже слишком хорошо. Но нам было еще о чем поговорить, мне не терпелось узнать, как поживают мои старые друзья.

– Завидую тебе, Нисидзава. Ну да ладно, расскажи мне о Рабауле, хочу услышать, как там все остальные. Где сейчас лейтенант Сасаи? А Ота, он с тобой? Как там мои ведомые, Ёнэкава и Хатори? Расскажи мне о них!

– Что? – Побледнев, он уставился на меня. В его глазах появилось отчаяние. – Выходит, тебе не сообщили…

– О чем это ты?

Он лишь слабо махнул рукой.

– Что с тобой, Нисидзава? Их разве не отправили домой вместе с тобой?

Нисидзава отвернулся. Дрожащим голосом он произнес:

– Сабуро, они… – он приложил руку ко лбу и резко повернулся ко мне, – погибли.

Я не верил своим ушам! Нет, этого не может быть!

– Что ты такое говоришь? – воскликнул я.

– Они все погибли. Ты и я, Сабуро, только мы с тобой… остались в живых.

Нет, это неправда! У меня подвернулись колени, и мне пришлось схватиться за край стола. Эта ужасная трагедия не вмещалась в моем сознании.

Нисидзава начал свой рассказ:

– Первым стал лейтенант Сасаи. Двадцать шестого августа мы вылетели к Гуадалканалу. Все было иначе, чем при тебе, Сабуро. Не знаю, сколько там было истребителей противника, но казалось, что они заходят на нас от солнца бесконечной чередой. Шансов у нас не было. Наш строй распался. Нам пришлось так быстро рассредоточиться, что никто не заметил, как упал самолет Сасаи. Мы посчитали, что он, возможно, был ранен и вылетел обратно раньше нас. Но по возвращении в Рабаул выяснилось, что он пропал… Он так и не вернулся. – Нисидзава тяжело вздохнул. – Затем наступила очередь Оты. Всего неделю спустя. С каждым вылетом мы теряли все больше и больше самолетов. Противник полностью господствовал в небе над Гуадалканалом. Ота погиб так же, как и Сасаи. Никто не видел, как его самолет падал. На базу он не вернулся. Дня через три или четыре после этого сбили Ёнэкаву и Хатори. Оба погибли в один день. Из восьмидесяти летчиков вместе со мной назад вернулись только капитан Сайто, Накадзима и еще человек шесть, которым удалось выжить.

Я был потрясен. Нисидзава молча ждал, когда я снова заговорю. Все это казалось каким-то жутким наваждением. Как могло случиться, что все они погибли?

Четверо моих лучших друзей. Все они погибли, пока я не в силах ничем им помочь лежал в госпитале. Теперь я понял, почему мне не удалось узнать об их гибели раньше. Нисидзава и Накадзима позаботились, чтобы печальные известия не дошли до меня, когда я приходил в себя после операции на глаза.

Передо мной проплывали лица моих друзей. Я вспомнил, как мне улыбался из кабины самолета Ота, когда мы выполняли мертвые петли над Порт-Морсби. Ёнэкава и Хатори, которые цепко «держались» за хвост моего самолета в каждом бою, всегда готовые ринуться на мою защиту и спасти от смерти. Сасаи… А теперь все они… мертвы. Не стесняясь, я зарыдал, как ребенок. Я не смог сдержаться. Тело мое беспомощно тряслось.

Стиснув мою руку, Нисидзава стал умолять:

– Сабуро, пожалуйста! Пожалуйста, перестань!

Я посмотрел на него.

– Будь я проклят, – задыхаясь, произнес он. – Я не видел, как падали Сасаи и Ота. Я даже не догадывался, что их сбили. Наши лучшие друзья, Сабуро, лучшие друзья, а я ничего не сделал, чтобы помочь им. Какой же я мерзавец, – в ярости воскликнул он, – я гонялся за самолетами противника, когда они гибли рядом со мной! – Он сел. – Нет, нет, это неправда. Я ничего не мог сделать. Было слишком много вражеских самолетов, слишком много. – Голос его затих.

Мы долго молча сидели и смотрели друг на друга. Что тут можно было сказать?

Глава 25

Меня выписали из госпиталя в Сасебо в последнюю неделю января 1943 года. Долгие месяцы лечения закончились. Я вернулся в свою родную часть – авиагруппу «Тайнань» в составе 11-го воздушного флота, дислоцированную в тот момент в центральной части Японии в городе Тоёхаси.

Я начал свою службу в этой части во время ее формирования в сентябре 1941 года в Тайнане на острове Тайвань. Из ста пятидесяти летчиков, покинувших Тайнань для участия в крупнейшей наступательной операции Японии на Тихом океане, в живых осталось менее двадцати. Эти ветераны являлись теперь ядром нового полка, большинство которого составляли необстрелянные летчики, прошедшие ускоренную подготовку в летных школах Цутиуры и других авиабаз.

По прибытии в Тоёхаси меня лично приветствовал Тадаси Накадзима. Ни он, ни я представить себе не могли, что нам придется встретиться здесь, а не в Рабауле. Хвала Небесам, что Накадзима вновь стал моим начальником. Он был далек от мысли, будто я не способен больше летать, и уже на следующий день я поднялся в воздух. Правда… на «Летающей крепости»! Это был тот самый «B-17», который наши солдаты захватили в Бандунге на Яве в марте 1942 года. Все наши ветераны поднимались в воздух на огромном бомбардировщике. Масса ярких впечатлений осталась у нас от полета на этой машине, поразившей своей отличной управляемостью и безупречным оборудованием. Ни один из известных мне крупных японских самолетов не мог сравниться с «B-17».

На следующий день я вернулся к своей первой любви – истребителю Зеро. Трудно описать вновь охватившие меня восхитительные чувства, когда я поднял в воздух послушный моей воле истребитель. Он беспрекословно подчинялся мне. Легкое движение кистью… и самолет начинал маневр! Я выполнял всевозможные фигуры: ставил Зеро вертикально, пикировал, скользил на крыло. Небо вновь опьяняло меня.

Как офицер, я получил возможность совершенно по-новому взглянуть на войну. Простые летчики не имели доступа к распространяемым среди офицеров военно-морских сил секретным докладам о ходе боевых действий. Через несколько дней после моего прибытия в Тоёхаси Накадзима, не сказав ни слова, показал мне доклад об отходе наших сил с Гуадалканала 7 февраля 1943 года, ровно через шесть месяцев после высадки там американцев. По радио твердили об отходе из стратегических соображений, об укреплении линий нашей обороны, но в секретных докладах сообщалось о сокрушительном поражении и чудовищных потерях.

Две дивизии сухопутных сил, полностью уничтоженные яростно сражающимся противником, перестали существовать. Количество потерянных военно-морскими силами кораблей могло бы по меркам мирного времени составить целый флот. В прибрежных водах Гуадалканала в грязи ржавели останки двух линкоров, одного авианосца, пяти крейсеров, двенадцати эсминцев, восьми подводных лодок, а также сотен истребителей и бомбардировщиков, ставших последним пристанищем для погибших летчиков.

Что с нами произошло? Совсем недавно мы безраздельно господствовали на Тихом океане. Десятками мы сбивали истребители противника. Теперь же в секретных докладах с фронта сообщалось о новых вражеских истребителях, значительно превосходящих по своим характеристикам истребители «P-39» и «P-40».

Тогда же я впервые узнал, что на самом деле произошло в июне прошлого года у атолла Мидуэй. Четыре авианосца! И почти триста самолетов, по большей части вместе с летчиками, были уничтожены! В это верилось с трудом.

У меня стало тревожно на душе, когда я увидел новобранцев, получивших назначение в нашу группу. Это были полные энтузиазма, серьезные и, несомненно, мужественные молодые ребята. Но решительность и храбрость не могли заменить собой мастерства, к тому же им недоставало выдержки, необходимой в схватках с американскими пилотами, все большее число которых прибывало на Тихоокеанский театр военных действий. Эти новобранцы с их сияющими лицами, неужели они были способны заменить собой таких летчиков, как Сасаи и Ота? Как? Как можно было рассчитывать на это?

Их сурово муштровали в Тоёхаси. От восхода до заката инструкторы обучали их азам летного мастерства. Занятия в классе и все новые и новые тренировочные полеты. «Учитесь летать строем! Вы держите ручку управления, а не рукоятку метлы! Не просто летайте на самолете, а станьте частью его! Вот так можно экономить топливо… ведите огонь короткими очередями, а не „сжигайте“ весь боекомплект сразу!» Накопленный в воздушных схватках бесценный опыт передавался новичкам.

Но времени для этого у нас было катастрофически мало. Мы не могли следить за ошибками каждого и тратить время на устранение тех или иных недостатков. Дня не проходило, чтобы не было слышно сирен пожарных и санитарных машин, мчавшихся по взлетно-посадочной полосе на выручку летчикам, повредившим самолеты при неудачном взлете или посадке.

Разумеется, не у всех новых летчиков дела шли неважно при овладении мастерством управления истребителем. Кое-кто оказался не менее одаренным, чем великие асы, воевавшие в 1939-м и 1940 годах. Но их количество было ничтожным, и им не хватило времени, чтобы в спокойной обстановке налетать необходимое количество часов и набраться боевого опыта до того, как их бросили против американцев.

Не прошло и месяца после падения Гуадалканала, как нам на собрании офицеров пришлось услышать сообщение о новой катастрофе. Эти сведения оставались секретными до конца войны и не стали достоянием широких слоев населения. За закрытыми дверями я читал о том, как японский конвой, в составе которого находилось более двадцати кораблей – двенадцать транспортов, восемь эсминцев и несколько мелких вспомогательных судов, – предпринял попытку высадки армейского десанта в Лаэ, на нашей старой авиабазе[5]. По меньшей мере сто истребителей и бомбардировщиков противника атаковали конвой в открытом море и потопили все транспорты и пять эсминцев. Эта катастрофа имела, пожалуй, более серьезные последствия, чем падение Гуадалканала, ибо теперь противник господствовал в воздухе к северу до самого Лаэ, и мы оказывались бессильны препятствовать его крайне эффективным атакам наших судов.

Через несколько дней пришел приказ о переводе нашей авиагруппы в Рабаул. Накадзима поинтересовался, собираюсь ли я отправиться вместе с ним обратно в юго-западную часть Тихого океана. Неужели он мог подумать, что я поступлю иначе? Накадзима заявил мне, что, несмотря на потерю правого глаза, я, по его мнению, лучше любого из новых летчиков. В тот же вечер из штаба поступил список летчиков, отправляемых в Рабаул. В нем значилась и моя фамилия.

Но мы забыли о главном враче авиабазы. Он был крайне возмущен, прочитав в списке мою фамилию. Ворвавшись в кабинет Накадзимы, он выплеснул свой гнев на моего незадачливого командира.

– Вы с ума сошли! – завопил он. – Вы хотите убить этого человека? Как вам в голову пришло дать согласие на отправку на фронт летчика с одним глазом? У него нет никаких шансов! Это же абсурд! Я не дам разрешение на перевод Сакаи в Рабаул!

Мы слышали эти крики на другом конце аэродрома.

Накадзима возразил, заявив, что я лучше большинства новых летчиков и не важно, два у меня глаза или один, ничто не заменит моего мастерства за штурвалом самолета и огромного боевого опыта. Главный врач стоял на своем. Накадзима пришел в ярость. Их спор продолжался несколько часов, но победителем в нем вышел врач. Он убедил Накадзиму отказаться от принятого решения.

Когда главный врач покинул кабинет Накадзимы, я подбежал к нему и стал умолять его передумать. Он изумленно уставился на меня. Затем попытался что-то сказать, но его лицо все больше краснело от ярости. В конце концов он заорал:

– Молчать! – и удалился, бормоча себе под нос, что все летчики сошли с ума.

Я получил назначение в качестве инструктора на авиабазу в Омуре неподалеку от Сасебо.

Переформированная авиагруппа прибыла в Рабаул 3 апреля. Не прошло и недели, а я уже читал в поступающих сводках о выполняемых ею массированных налетах на Гуадалканал, Милн-Бэй, Порт-Дарвин и другие стратегически важные объекты. Во время четырех таких налетов истребителями и противовоздушной обороной противника было сбито сорок девять наших самолетов.

Катастрофа следовала за катастрофой. 19 апреля среди офицеров поползли ужасные слухи, вскоре получившие подтверждение. Погиб адмирал Исороку Ямамото, главнокомандующий Императорским военно-морским флотом. Я несколько раз перечитал это сообщение. Адмирал летел в качестве пассажира на одном из двух бомбардировщиков в сопровождении истребителей, но нескольким американским истребителям «P-38» новой модификации удалось прорваться сквозь прикрытие и сбить оба бомбардировщика.

А я находился в Омуре и обучал новых летчиков. Я с горечью наблюдал, как эти новички неумело разгоняют свои самолеты по взлетной полосе и неуклюже взмывают в небо. Военно-морской флот крайне нуждался в новых пилотах, количество прибывающих в летную школу курсантов увеличивалось каждый месяц, и соответственно понижались предъявляемые при поступлении требования. Людей, которых до войны просто близко бы не подпустили к самолету, теперь бросали в бой.

Все делалось на скорую руку! Нам приказывали быстрее готовить людей, забыть обо всех тонкостях и учить их только тому, как летать и стрелять. Поодиночке, парами, тройками учебные самолеты болтались в воздухе и неуклюже шлепались на землю. Долгими утомительными часами я пытался сделать летчиков-истребителей из навязываемых нам людей. Это было невыполнимой задачей. Ресурсы были скудными, требования слишком высокими, а количество курсантов слишком большим.

Я чувствовал себя ненужным. Больше не оставалось сомнений, что наша страна попала в беду. Ни население, ни курсанты, ни отправляющиеся на фронт добровольцы не подозревали об этом. Но успевшие повоевать офицеры, читавшие секретные сводки, осознавали всю серьезность положения. Большинство, правда, продолжало свято верить, что Япония одержит победу в войне, но все реже и реже звучали восторженные возгласы и устраивались вечеринки по случаю побед.

Даже находясь в отдалении от полей сражений, я не мог не ощущать близость войны и боль, которую она несет. В сентябре 1943 года я испытал настоящий шок, узнав из очередного сообщения, что мой близкий друг, один из лучших летчиков Японии, пилот 1-го класса Кэндзи Окабэ был сбит в бою над Бугенвилем и погиб. Он был моим однокашником по летной школе, именно он установил так никем и не побитый рекорд, сбив за один день семь самолетов противника.

Неужели не будет конца смертям?

После сенсационной победы Окабэ в небе над Рабаулом адмирал Нинити Кусака, командующий 11-м флотом, обратился в Генеральный штаб в Токио с просьбой о награждении Окабэ медалью за его беспримерную доблесть. Но ничего не изменилось. Точно так же как и капитану Сайто год назад, Токио ответил отказом, обосновав его «отсутствием прецедентов». Но адмирал Кусака так легко не отступился. Раздраженный отказом, адмирал на специально устроенном по этому случаю торжестве наградил Окабэ своим церемониальным мечом.

Через три дня Окабэ встретил свою смерть в горящем истребителе.

Глава 26

В апреле 1944 года после долгих, изнурительных месяцев обучения летчиков в Омуре меня перевели в авиагруппу «Йокосука». До войны считалось почетным получить назначение в эту авиагруппу, так как она входила в состав Императорской гвардии и охраняла воздушные подступы к Токио. Теперь же это была всего лишь обычная группа. Дни, когда назначение туда считалось почетным, миновали.

Получив как офицер доступ к секретным сведениям, я имел возможность правильно оценить ход войны. Секретные документы разительно отличались от той околесицы, которую бубнили по радио ничего не подозревающим гражданам нашей страны. Повсюду на Тихом океане наши части были вынуждены отступать. Мощные американские оперативные соединения и флотилии кораблей, чьи размеры потрясали воображение, безраздельно господствовали на Тихом океане.

Я читал доклад за докладом, где говорилось о нанесении военно-морскими силами противника сокрушительных ударов. Значительно возросла мощь армейской авиации противника. Сотни «P-38» парили в небе вне пределов досягаемости наших истребителей, имея возможность вступать в бой по своему усмотрению. Новые модели истребителей и бомбардировщиков появлялись почти ежедневно, и рассказы наших летчиков об их значительно возросшем боевом потенциале не предвещали ничего хорошего в будущем. Мы все еще удерживали Рабаул, но этот когда-то мощный бастион больше не представлял угрозы для Порт-Морсби и других авиабаз противника. Рабаулу приходилось нелегко. Американцы выбрали его в качестве объекта для тренировочного бомбометания, испытывая поступающие на замену самолеты.

Вскоре после прибытия в Йокосуку я подал рапорт о предоставлении мне отпуска и отправился на поезде в Токио, находящийся всего в полутора часах езды. В семье дяди меня встретили словно вернувшегося домой родного сына. Теперь я знал, что, когда смогу на несколько часов покинуть базу, у меня есть «дом».

Вечером после ужина Хацуо стала шутливо бранить меня за то, что я до сих пор не женился. В ее полушутливом тоне сквозили серьезные нотки, и я принял ее игру.

– А почему ты сама, моя милая кузина, все еще одна? Как же так случилось, что ты до сих пор не выбрала себе хорошего мужа?

Дядя с тетей со смехом прервали наши взаимные упреки.

– Вы оба, – насмешливо произнес дядя, – слишком разборчивы!

Я улыбнулся:

– Не понимаю, почему Хацуо-сан не выбрала себе мужа. Посмотрите на нее. Красотой она не уступит кинозвезде. А много ли девушек сегодня могут похвастать тем, что имеют музыкальное образование? – Я снова улыбнулся. – Я не сомневаюсь, – глядя на Хацуо, произнес я, – что вы могли бы выбрать для нее прекрасного мужа.

Дядюшка с тетушкой рассмеялись, услышав мои рассуждения. Но Хацуо не смеялась, она бросила на меня взгляд и отвела глаза.

– Что с тобой, Хацуо-сан?

Она не ответила. Я встревожился, что чем-то обидел ее, и решил сменить тему беседы:

– Хацуо, сделай одолжение. Сыграй мне на пианино. Давненько я не слышал музыки в твоем исполнении.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Помнишь, когда я поступил в летную школу? Тогда ты мне играла… постой-ка… Да, вспомнил. Моцарта. Сыграй, пожалуйста, еще раз.

Вместо ответа, Хацуо подошла к пианино и села. Когда ее пальцы стали ласкать клавиши из слоновой кости, с трудом верилось, что где-то за тысячи миль отсюда на Тихом океане идет страшная война! Закрыв глаза, я видел перед собой голубые огни выхлопов истребителей и бомбардировщиков, выруливающих по взлетной полосе. Поднимая облака пыли, они с ревом отрываются от земли и исчезают в ночи, но многим из них не суждено вернуться.

А я сижу здесь, в пригороде Токио. Руки и ноги у меня на месте, расслабившись, я наслаждаюсь теплотой и добрым отношением людей, любящих меня, как родного сына. Воистину странен этот мир.

Музыка прекратилась. Хацуо на несколько секунд застыла у пианино, а затем как-то странно посмотрела на меня. В ее широко открытых глазах застыл немой вопрос. Она тихо произнесла:

– Сабуро-сан, я хочу сыграть еще одно произведение специально для тебя. Слушай внимательно. Музыка скажет тебе то, что я не могу выразить словами.

Мне показалось это странным. Она вдруг густо покраснела и быстро отвела взгляд.

Играла она долго. Льющиеся звуки музыки заполняли собой все пространство комнаты. Я смотрел на эту девушку. Я знал ее, но мне казалось, что я вижу ее впервые. Никогда я еще не видел Хацуо такой. Что она имела в виду, сказав: «Музыка скажет тебе то, что я не могу выразить словами»?

Я вдруг понял, что смотрю на Хацуо вовсе не как на юную девушку и свою кузину, а как на женщину! Я впервые по-настоящему увидел ее, обратил внимание, как сосредоточенно она склонилась над пианино, пытаясь излить с помощью музыки свою душу.

Хацуо! И я? От этой мысли мне стало не по себе. Но она уже не ребенок. Просыпайся, Сакаи, очнись, болван! Она – женщина. Сейчас, в этот самый момент она объясняется тебе в любви! Теперь я понял, что она хотела мне сказать. Нахлынувшие чувства чуть было не заставили меня ответить ей. Но этого не может быть, стал твердить я себе. Нет, так и есть. Это – Хацуо. И ты любишь ее, хотя и не догадывался о ее чувствах. Я вспомнил, как в госпитале она обняла меня и, рыдая, заверила, что я снова буду летать.

Оказывается, она полюбила меня, и полюбила так давно, что трудно себе представить. Мне было не по себе. В тот момент я понимал, что тоже влюблен. Влюблен в нее. Но что же мне делать? Как я страдал, когда слышал рыдания Фудзико после моего отказа. Но разве теперь у меня есть основания уступить? Почему я мог отвергнуть любовь Фудзико, ссылаясь на свою слепоту, а теперь готов ответить согласием на невысказанную словами мольбу Хацуо, обращенную ко мне?

Как я могу поступиться своей гордостью, отказаться от своих убеждений и притворяться, будто снова прекрасно вижу и способен стать тем асом, каким я был когда-то? Могу ли я пойти на это и при этом остаться самим собой? Нет!

Обращенное ко мне послание Хацуо пропало впустую. Я ни словом не обмолвился о том, что понял ее, и страстно хотел ответить. Когда Хацуо закончила играть, я оставался в комнате столько, сколько позволяли приличия, а затем, сославшись на усталость, ушел спать. Но уснуть я не мог несколько часов.

Во время службы в Йокосуке я часто посещал Токио. За полтора года моего отсутствия столица сильно изменилась. Красочность и веселье исчезли. Люди больше не смеялись. Улицы выглядели мрачными и безжизненными. Опустив голову, жители куда-то торопились по своим делам. Перестали звучать из громкоговорителей бравурные марши. Слишком многим сыновьям, мужьям и братьям этих людей было не суждено вернуться домой.

Но официальная пропаганда по-прежнему скрывала правду о войне, хотя победные крики уже утихли. С полок магазинов исчезли товары, действовала строгая карточная система. В холод люди на ветру выстаивали в очередях в ожидании чашки горячего супа. Страна пока еще не подвергалась ударам противника, исключением был лишь один рейд, произошедший еще в 1942 году, когда над городом пронеслись бомбардировщики Дулиттла и успели скрыться, направившись в Китай. Токио и другие крупные города оставались нетронутыми, им пока не был знаком свист и грохот разрывов американских бомб.

Война пришла в Японию в июне 1944 года. Это произвело на население страны жуткое впечатление. 15 июня вся Япония испытала шок, услышав, что двадцать бомбардировщиков, превосходящих по мощи знаменитые «B-17», преодолели огромное расстояние от Китая и нанесли удар по одному из городов в северной части острова Кюсю. Причиненный этим рейдом ущерб оказался незначительным. Но теперь по всей Японии люди дома, на работе, в магазинах и просто на улицах говорили об этом налете, подчеркивая тот факт, что наши истребители оказались неспособны помешать вражеским бомбардировщикам. Все задавали одни и те же вопросы. Какой город станет следующим? Когда? И сколько бомбардировщиков будет участвовать в налете?

Передаваемые по радио сообщения лишь подливали масла в огонь. Американцы вторглись на остров Сайпан. Война пришла на родную землю. Сайпан находился совсем рядом. Люди разворачивали карты и искали на них крошечную точку, находящуюся совсем близко от береговой линии нашей страны. Люди начинали переглядываться. Они начинали ставить под сомнение – не в открытую, конечно, а в разговорах друг с другом – бесконечные сообщения о победах. Как могло произойти, что мы, потопив десятки кораблей, уничтожив сотни самолетов и тысячи солдат противника, позволили ему вторгнуться на Сайпан. Этот вопрос был у всех на устах, но мало кто решался дать на него ответ.

Не успели отзвучать сообщения о вторжении на Сайпан, а крупные силы нашего флота уже направились к Марианским островам, где, как все мы в Йокосуке считали, должно произойти одно из решающих сражений войны. Мы больше не захватывали чужих островов, а обороняли ближайшие подступы к нашей родине.

На следующее утро наша авиагруппа получила приказ перебазироваться на остров Иводзима. Верховное командование опасалось, что после захвата Сайпана американцы нанесут удар по этому стратегически важному острову. Захват Иводзимы угрожал всей Японии. Великие сражения у Марианских островов вошли в историю. Сайпан не устоял под мощным ударом сил противника. Наши военно-морские силы потерпели сокрушительное поражение, и теперь оперативные соединения американских кораблей безраздельно господствовали на просторах Тихого океана.

У всех нас вызывало удивление, что остров Иводзима не подвергся вторжению летом 1944 года. Остров вряд ли удалось бы удержать. Небольшая часть сил, захвативших Сайпан, спокойно могла бы высадиться на побережье Иводзимы и быстро сломить слабое сопротивление находящихся на острове японских войск. По неизвестным причинам вторжение было отложено на много месяцев, и за это время армия и флот смогли стянуть на этот стратегически важный остров большое количество живой силы и техники.

Получив приказ организовать оборону острова с воздуха, наша группа могла выделить не более тридцати истребителей Зеро для выполнения поставленной задачи. Тридцать истребителей, тех самых, на которых мне пришлось сражаться в Китае почти пять лет назад. Всего лишь тридцать машин! Но вторжение откладывалось. Мы считали такой поворот событий настоящим чудом.

Мой командир Накадзима сейчас находился в Йокосуке. Спустя месяц после перевода в Рабаул он получил из Токио приказ вернуться в Японию, где должен был в рекордные сроки готовить пополнение. Теперь, проведя почти год на родине, ему предстояло снова уезжать, но на этот раз для участия в самой важной в его жизни кампании.

Я получил приказ явиться к нему.

– Сакаи, почему бы тебе в этот раз не отправиться вместе со мной? – спросил он. – Тебе известно, как важно для меня, чтобы мы снова летали вместе. Плевать мне на врачей, ты был и остаешься отличным летчиком. Каждый твой полет, за которым я наблюдаю, доказывает это. – Он помолчал. – Давай говорить прямо, Сабуро. Тебе лучше других известны весьма сомнительные возможности наших новых летчиков. Я опасаюсь за их жизнь, если им придется столкнуться с новыми американскими самолетами. Нам необходимо чем-то поддержать их боевой дух, вызвать у них страстное желание сражаться. Понимаешь, Сабуро, ты мне нужен. Просто необходим. Для этих людей ты стал почти богом. Если ты будешь летать с нами, их боевой дух окрепнет. Они пойдут за тобой куда угодно.

– Неужели надо спрашивать? – воскликнул я. – Вы меня спрашиваете, отправлюсь ли я с вами? Сколько раз я пытался! И сколько раз получал отказ! «Вы не можете летать, Сакаи», «Вы полуслепой, Сакаи», «Вы больше не тот классный летчик, Сакаи». Конечно, я хочу ехать! Хочу ехать вместе с вами. Я хочу снова сражаться!

Времена изменились. Никто из врачей не вел больше жарких споров по поводу моей отправки. Позволить себе роскошь не пустить одноглазого летчика на фронт больше было нельзя. Мало кого теперь заботили такие мелочи. Опасность грозила Японии, и пусть одноглазый, но обладавший огромным боевым опытом пилот был не лишним.

Я снова стал самим собой. Я был нужен своей стране.

Мы получили приказ немедленно вылетать на Иводзиму. У нас даже не было времени сообщить об этом родственникам. Прощаться нам не пришлось.

Утром 16 июня мы поднялись в воздух с аэродрома в Йокосуке и строем направились к отдаленному острову. После 100 миль труднейшего полета в густой низкой облачности под проливным дождем мы были вынуждены вернуться в Йокосуку. В Японии начался сезон дождей. Мы с Накадзимой и еще несколько летчиков могли бы добраться до Иводзимы. Но у большинства из тридцати пилотов нашей группы не было никакого опыта. В шторм они наверняка быстро отбились бы от строя, а это грозило им неминуемой гибелью.

Иводзима – крошечный остров, распложенный в 650 милях к югу от Йокосуки. Его ширина не превышает двух миль. На картах этот островок отмечен последним в длинной цепочке островов Бонин, протянувшихся от Йокосуки до Гуама. Карты, как правило, не точны, и на бескрайних просторах Тихого океана очень легко ошибиться при определении расстояния между этими клочками суши. Без радара, не имея даже раций на наших истребителях, мы не осмелились пойти на риск потерять большинство наших самолетов.

В ряде случаев подобные попытки заканчивались трагически. В начале 1943 года несколько эскадрилий армейских истребителей, пилотируемых летчиками, не имевшими никакого опыта полетов на большие расстояния над океаном, вылетели из Японии на одну из расположенных на юге авиабаз. В полете они попали в сложные погодные условия, но решили не возвращаться. Почти все самолеты пропали на бескрайних просторах Тихого океана.

Мы предприняли новую попытку на следующее утро, 17 июня. На этот раз мы пролетели менее 100 миль и снова были вынуждены вернуться из-за шторма, хотя по какой-то горькой иронии, судя по сводкам, погода на Иводзиме и Марианских островах была превосходной. Мы томились у себя в казармах, слушая по радио доклады, поступающие от наших находящихся на островах гарнизонов, где сообщалось о воздушных налетах противника, продолжавшихся весь день до поздней ночи.

Четыре раза мы вылетали на Иводзиму, и четыре раза бушевавший шторм расстраивал наши планы. 20 июня, когда мы предприняли пятую попытку, погодные условия по-прежнему не удовлетворяли минимальным требованиям безопасности. Но Накадзима был полон решимости прорваться сквозь непогоду. Неопытные пилоты не сводили глаз с возглавлявших строй самолетов, прокладывавших путь сквозь восходящие воздушные потоки и сплошную пелену дождя.

Никто из нас, разумеется, не знал тогда, что в этот день главные силы нашего флота несли тяжелые потери под ударами самолетов и пушек оперативной группировки противника, атакующей Марианские острова.

В конце концов нам удалось прорваться сквозь штормовой атмосферный фронт. Через несколько минут из воды показался похожий на горб вулкан. Накадзима стал описывать широкий круг над вторым аэродромом и горой Мотояма, находящейся в центре Иводзимы. Когда-то мне казалась плохой пыльная взлетно-посадочная полоса в Лаэ, но находящаяся здесь была просто ужасна. Посадить самолет на палубу раскачивающегося на волнах авианосца было бы куда проще, чем приземлиться на эту чудовищную полосу. По обеим ее сторонам возвышались отвесные скалы. Небольшой занос при посадке и… огненный шар. В конце полосы зазевавшегося летчика, вовремя не успевшего затормозить, поджидал возвышающийся утес.

Накадзима отказался вести своих людей на эту грозящую гибелью полосу. Он повел строй назад к основному аэродрому, расположенному на южных склонах гор вулканического острова. Посадочная полоса там была широкой и длинной. Один за другим истребители стали опускаться на нее.

Вдоль длинной полосы в линию вытянулось около сотни самолетов. Места для стоянки нашим истребителям не осталось.

Накадзима, помахав рукой над кабиной, подал сигнал истребителям следовать за ним. От основного аэродрома к запасному вела длинная извилистая дорога. Расстояние было более мили, к тому же вторая полоса находилась выше той, которую мы сейчас покидали. Меня разбирал смех, пока я трясся в своем Зеро, выруливая вдоль дороги. Тогда я в первый – и последний – раз взбирался в гору на движущемся по склону истребителе в составе колонны из тридцати самолетов.

Солдаты расквартированного здесь батальона, разинув от удивления рот, наблюдали за движением нашей странной колонны, оставлявшей за собой облака пыли. Многие показывали на нас пальцами и громко гоготали. Но нам было не до смеха. Выруливать в Зеро вверх по извилистому склону, когда впереди тебя находится один истребитель, а позади вращающийся пропеллер другого, было не менее рискованно, чем держаться в сомкнутом строю в густом тумане.

К счастью, мы прибыли на Иводзиму в период временного затишья боевых действий. Лишь за день до нашего прибытия остров содрогался от взрывов тысяч снарядов, выпущенных из орудий соединения американских кораблей, находившихся в открытом море. Сейчас они вернулись к Сайпану и занимались методичным разрушением расположенных на этом острове оборонительных сооружений.

Три дня война обходила Иводзиму стороной. Этот остров отнюдь нельзя назвать местом, где здравомыслящий человек захотел бы добровольно оставаться. Островок был таким же мрачным, враждебным и неудобным, как Рабаул. Но мы были предоставлены сами себе, и, пользуясь временным затишьем, купались в горячих источниках, бурлящих среди скал в разных концах острова.

Никогда еще война не казалась нам такой странной. Мы уже знали о сокрушительном поражении нашего флота в морском сражении у Марианских островов и гибели почти всех летчиков, пилотировавших базировавшиеся на авианосцах самолеты. Не приходилось сомневаться, что благодаря своей мощи силы американцев, осуществляющие вторжение при поддержке сотен самолетов и тысяч тяжелых корабельных орудий, вскоре полностью уничтожат наши находящиеся на Сайпане войска. А мы тем временем принимали горячие ванны на Иводзиме.

Наши офицеры приходили в отчаяние. Они слишком хорошо понимали, как необходима сейчас помощь Сайпану. Но что они могли поделать? Массированный налет наших истребителей вряд ли мог что-то кардинально изменить, ибо Сайпан лежал почти в 600 милях к югу от Иводзимы. С другой стороны, мы не могли сидеть сложа руки, когда гибли наши товарищи. Но было и еще одно соображение. Если бы мы оставили Иводзиму без прикрытия истребителями, готовыми по тревоге подняться в воздух, американцы могли – за время отсутствия прикрытия с воздуха – нанести удар по обороняющим остров войскам и прорвать их слабую оборону.

В конце концов было решено, что истребители останутся, а бомбардировщики нанесут удар по американским кораблям, курсирующим в прибрежных водах Сайпана. Налеты предполагалось проводить ночью, группами из восьми-девяти бомбардировщиков без прикрытия истребителями.

Я наблюдал за несущимися по взлетной полосе самолетами, чьи крылья и фюзеляжи озаряли голубые всполохи выхлопов, и в памяти всплывали дни, проведенные в Лаэ. Теперь мне становилось понятно, что побуждало экипажи американских бомбардировщиков, которые днем и ночью без прикрытия наносили удары по Лаэ, бросать вызов десяткам наших истребителей.

Теперь эта картина представала передо мной с обратной стороны, но все было намного хуже. Тогда, в начале 1942 года, американские двухмоторные бомбардировщики, вступая в бой, имели шанс уцелеть. С нашими бомбардировщиками все обстояло иначе. Стоило истребителю противника на пару секунд поймать в прицел наш бомбардировщик или стоило осколкам зенитных снарядов попасть в его фюзеляж, и самолет, превратившись в пылающее крошево обломков, падал в воду.

Часы, отделявшие каждый вылет от возвращения уцелевших бомбардировщиков, казались вечностью. Наши летчики мужественно выполняли свою работу и уничтожили несколько целей. Но какое это имело значение? Это были комариные укусы.

Каждую ночь всего лишь один или два изрешеченных пулями самолета с трудом добирались до Иводзимы. Экипажи изнемогали от усталости, у летчиков больше не было сил смотреть, как самолеты их товарищей падают в море, так и не успев долететь до места нанесения удара. Те немногие, кто возвращался на остров, рассказывали об атаках американских истребителей, безошибочно находивших их в кромешной темноте, и заградительном огне с кораблей, от которого становилось светло, как днем. Яркие вспышки разрывов и паутина трассирующих очередей казались огненной стеной, преграждавшей им путь для захода на цели.

Спустя несколько дней на острове практически не осталось двухмоторных бомбардировщиков. Тогда в бой были брошены одномоторные бомбардировщики-торпедоносцы «Джилл», предпринявшие попытки нанесения торпедных ударов с небольшой высоты. Повезло им ненамного больше, чем их предшественникам.

24 июня установившееся на Иводзиме затишье закончилось. В 5.20 утра оглушительный рев сирен воздушной тревоги разорвал тишину. Радары дальнего слежения обнаружили в 60 милях к югу несколько крупных групп самолетов противника, быстро приближавшихся к острову.

Все находящиеся на острове истребители – более восьмидесяти машин – быстро поднялись в воздух с обеих взлетных полос. Механики отбуксировали уцелевшие бомбардировщики в укрытия.

Началось! Вскоре мне предстояло оказаться вознагражденным за долгое ожидание. Я снова в самолете, через несколько минут, ощутив вкус настоящего боя, я пойму, не утратил ли я своего мастерства.

Нижняя кромка облаков находилась на высоте 13 000 футов. Истребители разделились на две группы, сорок машин поднялись выше слоя облаков, а сорок других – где находился и я – остались под облаками.

Едва я успел закончить набор высоты, как из облаков выскочил истребитель противника, с тянущимся за ним длинным шлейфом огня и черного дыма. Мне удалось лишь мельком взглянуть на истребитель: это была машина нового типа, судя по широким крыльям и тупому носу «Грумман Хеллкэт», о котором я так много слышал. Я круто развернулся и посмотрел вверх… Из облаков появился еще один «грумман», который вертикально пикировал, оставляя за собой шлейф дыма.

Вслед за дымящимся истребителем вынырнули несколько десятков отвесно пикировавших вражеских самолетов. Сорок наших Зеро повернули и стали набирать высоту, чтобы встретить противника. Американские пилоты не стали медлить, «грумманы» с ревом понеслись в атаку. Вскоре самолеты, рассредоточившись, вступили в яростные схватки, то взмывая под облака, то снижаясь почти до уровня воды.

Я, сделав петлю, взмыл вверх и вышел в хвост истребителю противника, дав очередь, как только самолет появился у меня в прицеле. Тот, выполнив переворот, отскочил в сторону, и моя очередь прошила воздух. Я стал по спирали набирать высоту, сокращая расстояние, чтобы иметь возможность точнее прицелиться. «Грумман» тоже попытался выполнить вираж – мне именно это и требовалось, брюхо самолета на мгновение появилось в моем прицеле, и я выпустил вторую очередь. Снаряды один за другим прошили фюзеляж. В следующую секунду облако черного дыма окутало самолет, и он, потеряв управление, стал быстро падать в море.

Повсюду вокруг, куда бы я ни смотрел, были видны истребители, длинные шлейфы черного дыма, языки пламени и взрывающиеся самолеты. Я зазевался. Прямо у меня под крылом мелькнула трассирующая очередь, я машинально толкнул ручку управления влево и, выполнив переворот, зашел противнику в хвост и открыл огонь. Промах! Он, спикировав, ушел от меня так быстро, что я даже не успел последовать за ним.

Я клял себя за допущенную оплошность, проклинал свой ослепший глаз, из-за которого обзор для меня сократился почти наполовину. Быстро сбросив с себя затруднявшие движение лямки парашюта, я освободил свое тело с тем, чтобы иметь возможность поворачиваться и хоть как-то компенсировать потерю бокового зрения.

Времени смотреть по сторонам не осталось. С полдюжины «грумманов» повисли у меня на хосте, занимая позицию для стрельбы. Яркое пламя озарило их крылья, когда они открыли огонь. Еще один переворот влево – очень быстрый, – и трассирующие очереди прошли мимо, не причинив мне вреда. Шестерка самолетов пронеслась рядом с моими крыльями и, резко взмыв вверх, повернула вправо.

Только не сейчас! Нет! Я дал полный газ и, повернув вправо, помчался за шестеркой истребителей, выжимая из своего Зеро все, на что он был способен. Оглянувшись, я убедился, что позади меня нет истребителей. Один из находящихся впереди будет моим, поклялся я. Я быстро сократил расстояние до ближайшего ко мне самолета. Оказавшись в 50 ярдах от него, я открыл огонь из пушки и увидел, как снаряды взрываются вдоль фюзеляжа, приближаясь к кабине. Яркие вспышки и дым показались под стеклом кабины. В следующую секунду «хеллкэт» резко занесло, и он упал на крыло, оставляя за собой длинную полосу дыма.

Но теперь у меня на хвосте повисли другие истребители! Я вдруг почему-то потерял всякое желание идти на сближение с ними. Дикая усталость навалилась на меня. В былые дни я без промедления развернул бы свой Зеро и ринулся на них. Но сейчас, казалось, жизненные силы иссякли. Я больше не хотел сражаться.

Спикировав, я стал уходить. В таком состоянии атаковать противника означало обречь себя на самоубийство. Соверши я малейший промах, не успей вовремя дернуть ручку управления или нажать на педаль руля высоты… мой конец был бы неминуем. Мне требовалось время отдышаться, стряхнуть с себя дурноту. Возможно, мне стало плохо из-за того, что я перенапрягся, пытаясь увидеть одним глазом все то, для чего раньше мне требовались оба глаза. Я лишь знал, что не могу сражаться.

Стараясь оторваться, я на полной скорости летел на север. Истребители противника повернули назад в поисках новой добычи. И тут я стал свидетелем самого страшного из всех сотен воздушных боев, в которых мне пришлось участвовать. Я посмотрел направо и в изумлении замер.

«Хеллкэт», мечущийся из стороны в сторону, пытался уйти от Зеро, который повис у него на хвосте и вел огонь с расстояния не более 50 ярдов. Позади Зеро находился еще один «хеллкэт», преследующий японский истребитель. Пока я наблюдал за ними, новый Зеро, спикировав сверху, повернул вслед за «грумманом». Они неслись друг за другом длинной змейкой. Второй Зеро был так увлечен погоней, что, похоже, не замечал третьего истребителя противника, пикирующего вслед за ним. Третий Зеро, наблюдавший за происходящим, резко развернулся и помчался за замыкающим строй «грумманом».

Кровь стыла в жилах от наблюдения за этой похожей на длинную змею колонной самолетов, преследующих друг друга. Неужели все летчики, и японские и американские, оказались настолько глупы, что ни один из них не следил за происходящим у него за спиной?

Летящий первым «грумман» резко занесло, облако черного дыма окутало его, и он стал падать в море. В то же мгновение преследовавший его Зеро, взорвавшись, превратился в огненный шар. Нанесший ему смертельный удар «хеллкэт» еще пару секунд оставался целым, но затем выпущенные вторым Зеро снаряды оторвали ему крыло, и он, войдя в штопор, стал падать. Еще через секунду ослепительная вспышка ознаменовала собой взрыв второго Зеро. А как только третий «хеллкэт» вырвался из этой вспышки, снаряды третьего Зеро разнесли в куски его кабину.

Пять самолетов падали в море. Я увидел пять всплесков. Последний Зеро – единственный уцелевший в этой схватке – сделал переворот, повернул и скрылся.

Я продолжал медленно кружить над северной оконечностью острова, стараясь отдышаться и расслабиться. Вскоре дурнота прошла, и я вернулся к месту битвы. Сражение закончилось. Японские и американские самолеты по-прежнему находились в небе, но истребители противоборствующих сторон рассредоточились и теперь старались сгруппироваться.

Впереди справа я заметил пятнадцать Зеро, выстраивавшихся в боевой порядок, и пошел на сближение с ними, решив присоединиться к этой группе. Я подлетел к строю снизу и…

«Грумманы»! Теперь я понял, почему врачи высказывали столь резкие возражения против моего возвращения в строй. Одним глазом я видел все в искаженном виде, не мог с большого расстояния разобрать мелких деталей, позволяющих отличить свой самолет от чужого. Лишь заметив белые звезды на крыльях истребителей, я понял свою ошибку. Быстро справившись с охватившим меня страхом, я сделал переворот влево и, резко повернув, начал пикировать в надежде, что «грумманы» не заметили меня.

Но не тут-то было! Строй распался, и истребители ринулись за мной в погоню. Что я мог сделать? Похоже, шансов спастись у меня не осталось.

Нет… пожалуй, существовал один выход, пусть небольшой, но все же шанс. Я находился почти над Иводзимой. Если мне, маневрируя, удастся уходить от самолетов противника – задача, как я понимал, почти невыполнимая, – пока иссякающие запасы топлива не вынудят их отправиться восвояси…

Теперь я получил возможность по достоинству оценить скорость этих новых истребителей. Через несколько секунд они уже нагоняли меня. Какие же они были быстрые! Пытаться оторваться от них больше не было смысла…

Сделав крутой вираж, я повернул назад. Мой маневр, когда я по спирали стал подбираться к ним снизу, насторожил пилотов противника. Но они не рассредоточились. Летящий первым истребитель ответил на мой маневр точно таким же, выполнив безупречную спираль. Я снова стал выполнять спираль. Самолеты противника ни в чем мне не уступали.

Это было что-то новое. «Аэрокобра» или «P-40» уже давно бы оставили попытки состязаться со мной в выполнении подобных маневров. Но эти новые «грумманы» оказались самыми маневренными из всех известных мне самолетов противника. Выйдя из спирали, я попал в ловушку. Пятнадцать истребителей, закончив маневрировать, выстроились один за другим. Я оказался в центре гигантского круга из пятнадцати «грумманов». Со всех сторон я видел лишь широкие крылья с белыми звездами. Если кто-то из пилотов когда-нибудь попадал в окружение в воздухе, то этим пилотом был я.

Времени размышлять о своем незавидном положении у меня не было. Четыре вражеских истребителя вырвались из круга и понеслись ко мне. Они рвались в бой, но мне легко удалось от них ускользнуть, выполнив переворот. Но торжествовать было рано, новая четверка истребителей, покинув круг, повисла у меня на хвосте.

Я бросился наутек. Я выжал из двигателя все, на что он был способен, и на мгновение оказался вне пределов досягаемости пушек противника. Преследующие самолеты сейчас не волновали меня. Опасность представляла первая четверка, она набрала высоту и начала пикировать, совершая новый заход для открытия огня.

Я нажал на педаль руля поворота, уводя свой самолет влево. Затем резко наклонил влево ручку управления, делая переворот. Яркие вспышки мелькнули у меня под правым крылом, за ними последовал пикирующий «хеллкэт».

Сделав переворот, я стал резко виражить. Второй «грумман» находился примерно в 700 ярдах позади меня, на его крыльях уже появились желтые языки пламени, вырывающиеся из ведущих огонь пушек. Если я раньше не догадался, то теперь понял. Летчики противника оказались такими же зелеными, как и наши неопытные пилоты… и это могло спасти мне жизнь.

Второй истребитель продолжал приближаться, его трассирующие очереди разлетались во все стороны, не причиняя моему самолету вреда. Давай! Продолжай! Израсходуй все боеприпасы, и тогда у меня окажется на одного противника меньше. Я снова повернул и стал уходить, «хеллкэт» быстро приближался. Когда он находился примерно в 300 ярдах позади меня, я сделал резкий переворот влево. «Грумман» промчался мимо, ведя огонь в пустоту.

Я начал злиться. С какой стати мне удирать от этого новичка? Машинально я развернулся и повис у него на хвосте. С расстояния 50 ярдов я выпустил очередь из пушки.

Промах. Я не сделал поправки на занос, вызванный резким поворотом. Но тут вдруг находившийся передо мной истребитель перестал меня интересовать… на хвосте у меня повис еще один «грумман», методично ведущий огонь. Снова левый переворот, маневр, никогда меня не подводивший. «Хеллкэт» с ревом пронесся мимо, за ним последовали третий и четвертый истребители из этого квартета.

Еще одна четверка самолетов находилась прямо надо мной, готовясь начать пикирование. Иногда лучшей защитой бывает нападение. Я начал вертикальный набор высоты прямо под этой четверкой. Истребители противника заметались, пытаясь найти меня. Времени заставить их рассредоточиться мне не хватило. Три истребителя ринулись на меня справа. Мне едва удалось ускользнуть от их трассирующих очередей, снова сделав переворот влево.

Истребители противника опять образовали широкий круг. Любая моя попытка уйти от них грозила обернуться атакой сразу с нескольких направлений. Я кружил в середине круга, пытаясь найти выход.

Но они вовсе не собирались позволить мне сделать это. Один за другим самолеты стали покидать круг и заходить на меня, открывая огонь по мере приближения.

Не помню, сколько раз истребители атаковали меня и сколько раз я ускользал от них. Я весь взмок, катящийся по лбу пот заливал левый глаз, которым я был способен видеть… Мне не удавалось улучить ни секунды, чтобы стереть пот рукой. Я лишь моргал, пытаясь избавиться от соленых капель.

Я начинал быстро уставать. Как мне вырваться из круга, я не знал. Мне было лишь ясно, что летчики противника отнюдь не столь хороши, как их самолеты. Внутренний голос шептал мне, повторяя одни и те же слова: скорость… не снижай скорости… не жалей двигатель, сожги его, но не снижай скорости!.. продолжай делать перевороты… не останавливайся…

От постоянных рывков влево ручки управления у меня затекла рука. Стоило мне хоть на мгновение снизить скорость при уходе влево, и мне бы пришел конец. Хватит ли мне сил сохранять нужную скорость?

Я должен продолжать! Пока «грумманы» держались в круге, они могли атаковать меня только поодиночке. А от одного самолета, совершающего заход для открытия огня, я мог легко ускользнуть. Трассирующие очереди проходили в опасной близости, но, чтобы сбить меня, им было необходимо точно попасть. Пока же мне удавалось успешно уклоняться от них.

Я продолжал увертываться от истребителей, которые один за другим покидали образованный круг и неслись на меня.

Переворот. Полный газ.

Ручку влево.

Еще один самолет!

Переворот. Линия горизонта и поверхность воды поменялись местами.

Переворот!

Еще один!

Самолет приближается!

Трассирующие очереди. Яркие вспышки.

Снова прошли под крылом.

Ручку влево.

Не снижать скорости!

Переворот влево!

Переворот!

Моя рука! Я больше не чувствую ее!

Стоило летчикам противника изменить тактику при заходе или взять более точный прицел, они бы наверняка сбили меня. Ни один из них не попытался открыть огонь на упреждение. Стоило кому-то из них выпустить очередь в пустое пространство, куда я переворотом направлял свой самолет, их пули непременно попали бы в него.

Но у летчиков есть одна особенность. У них у всех, за исключением тех немногих, которые становятся настоящими асами, очень странная психология. Девяносто девять процентов всех летчиков строго придерживаются прописных истин, которым их обучают в летных школах. Их учат действовать по определенной схеме, и, что бы ни случилось, они придерживаются этой схемы даже в самых тяжелейших боях, где речь идет о жизни и смерти.

И вот теперь в нашем противостоянии все зависело от того, кому хватит терпения: откажет ли у меня рука, и я, делая очередной переворот, допущу промах или иссякающие запасы топлива заставят самолеты противника отступиться. Ведь им предстояло возвращаться на свои авианосцы.

Я посмотрел на спидометр. Почти 350 миль в час. Максимальная скорость для Зеро.

Выносливость требовалась не только моей руке. Возможности истребителя тоже не безграничны. Я опасался за крылья. Они подвергались дополнительной нагрузке при каждом перевороте. Металл мог не выдержать огромного давления, и крылья могло оторвать от фюзеляжа. Но от меня уже ничего не зависело, я должен был продолжать лететь. Либо я заставлю самолет совершать необходимые маневры, либо погибну.

Переворот.

Ручку на себя!

Вираж!

Вон еще один истребитель!

К черту крылья! Переворот!

Я ничего не слышал. Шум мотора Зеро, рев истребителей противника, треск очередей их 50-калиберных пулеметов – все куда-то исчезло.

Резь в левом глазу.

Катящийся ручьями пот.

Я не могу вытереть его.

Внимание!

Ручку влево! Ногу на педаль!

Трассирующие очереди. Снова мимо.

Стрелка альтиметра приближалась к нулю, прямо подо мной находился океан. Крылья вверх, Сакаи, ты сейчас заденешь крылом волну! Где началась схватка? На высоте 13 000 футов. Я снизился более чем на две с половиной мили, спасаясь от трассирующих очередей. У меня не осталось запаса высоты.

Но теперь истребители противника не могли делать свои заходы, как раньше. Они не могли пикировать, им не хватало пространства для выхода из пике. Теперь им предстояло предпринять нечто иное. Я ухватился за ручку управления левой рукой и затряс правой. Рука болела. Болело все тело. Тупая боль в онемевших мышцах.

Вот они снова покидают свой круг. Теперь они стали осторожнее, не зная, чего ожидать от меня. Истребитель делает переворот. Он собирается вести огонь, выполняя переворот.

Уйти от него не представляет труда. Вираж влево. Что там?

Трассирующие очереди.

Вон еще один истребитель!

Сколько раз они заходили на меня? Я сбился со счета. Когда же они прекратят? Наверняка горючее у них уже на исходе!

Я больше не мог все так же успешно уходить от них. Руки у меня онемели. Я больше не чувствовал ручки управления. Вместо резких быстрых переворотов, мой Зеро двигался по дуге, все медленнее совершая маневр. Противник заметил это. Атаки возобновились с новой силой. Истребители неслись на меня с такой скоростью, что я едва успевал отскакивать в сторону.

Так больше продолжаться не могло. Я должен прорваться! Выйдя из очередного переворота, я нажал педаль руля поворота и наклонил ручку управления вправо. Зеро послушно выполнил маневр, и я направил истребитель в небольшой разрыв в круге. Мне удалось вырваться, я на полной скорости помчался прямо над водой. В рядах противника на мгновение возникло замешательство. Затем истребители снова начали преследовать меня.

Половина самолетов, набрав высоту, отрезала мне путь наверх, а остальные, открыв ураганный огонь, неслись за мной. «Грумманы» оказались очень быстрыми. Через несколько секунд я уже оказался в пределах досягаемости их пулеметов. Я методично продолжал уходить вправо, резкими рывками выводя свой Зеро из-под огня.

Самолеты противника не отставали. Теперь на меня нацелились находившиеся сверху истребители. Летящие сзади «грумманы» прекратили огонь, а пикирующие сверху самолеты старались предугадать мой очередной маневр. Я едва мог пошевелить руками и ногами. Выхода у меня не было. При полете на такой низкой высоте онемевшие руки могли в любой момент не справиться с управлением, и тогда… Зачем мне ждать смерти, трусливо удирая?

Я резко рванул на себя ручку управления обеими руками. Зеро, задрав нос и устремившись вверх, оказался всего в каких-то 100 ярдах от истребителя противника, чей опешивший пилот пытался найти мой самолет.

Находившиеся позади него истребители уже поворачивали в мою сторону. Мне было плевать, сколько их. Мне нужен был этот. «Хеллкэт», рванувшись, попытался отскочить в сторону. Сейчас! Я нажал на гашетку, трассеры замелькали в воздухе. У меня слишком ослабли руки. Мой Зеро болтало из стороны в сторону, я не мог удержать его на одном месте. «Хеллкэт» сделал переворот, набрал высоту и стал уходить.

Помогла выполненная петля. Остальные истребители в замешательстве сбились в кучу. Я набрал высоту и стал уходить от них. «Грумманы» ринулись за мной. Пилотировавшие их идиоты открыли огонь с расстояния 500 ярдов. «Тратьте свои боеприпасы, – кричал я, – тратьте впустую!» Но двигались они очень быстро. Трассирующие очереди прошли рядом с крылом, и я резко повернул.

Внизу подо мной вдруг возник остров Иводзима. Я покачал крыльями, надеясь, что находящиеся на земле зенитчики заметят мои красные опознавательные знаки. Я допустил ошибку. Этот маневр замедлил скорость самолета, и «грумманы» снова насели на меня.

Где же огонь зениток? Что там с ними случилось? Огонь, идиоты, открывайте огонь!

Остров исторг из себя языки пламени. Замелькали яркие вспышки. Стреляли все пушки. Мой Зеро зашатало от взрывов. Клубы дыма появились в воздухе там, где находились самолеты противника. Они резко развернулись и, начав пикировать, стали уходить.

Я продолжал лететь на полной скорости. Со страхом оглядываясь назад, я ждал возвращения истребителей противника, опасаясь, что в любую секунду трассирующие очереди могут разнести мой самолет на куски.

Я летел над островом, все время прибавляя газ. Быстрее, быстрее! На горизонте показалась южная оконечность острова… над ней клубилось облако! Огромные кучевые облака висели над водой. Мне было наплевать на воздушные потоки. Я стремился уйти от истребителей. На полной скорости я нырнул в сплошную облачность.

Мне показалось, что огромный кулак стиснул мой Зеро и резко швырнул его. Кроме ярких вспышек молний, ничего не было видно, затем все потемнело. Я потерял управление. Самолет болтало из стороны в сторону. Я летел вверх ногами, падал на крыло, переворачивался хвостом вперед.

Но вскоре все закончилось. Бушевавшая внутри облаков гроза вышвырнула мой самолет наружу. Он летел вверх брюхом. Мне удалось справиться с управлением, находясь на высоте менее 1600 футов. Далеко на юге я успел заметить пятнадцать «грумманов», спешивших к своему авианосцу. Мне не верилось, что все закончилось и я остался в живых. Я больше не мог оставаться в воздухе, мне хотелось почувствовать под ногами землю.

Я приземлился на основном аэродроме Иводзимы. Несколько минут, смертельно уставший, я сидел в кабине, пытаясь прийти в себя, а затем с трудом выбрался из самолета. Все остальные истребители уже давно приземлились. Толпа летчиков и механиков, приветствуя меня восторженными криками, окружила мой самолет, когда он остановился. Подбежавший вместе с остальными Накадзима обнял меня и радостно воскликнул:

– Ты справился, Сакаи! Справился! Один против пятнадцати… ты был великолепен!

Я обессиленно прижался плечом к самолету, проклиная свой ослепший глаз. Из-за него я чуть не погиб.

Один из офицеров похлопал меня по спине.

– Мы все тут с ума сходили! – воскликнул он. – Все следили за тобой! Зенитчики не могли дождаться, когда ты появишься над островом и приведешь преследующие тебя самолеты под дула их орудий и пулеметов. Все ждали, когда ты появишься. Как тебе это удалось?

Ко мне подбежал механик и отдал честь.

– Ваш самолет! Он… он не… я не могу поверить… ни одной пробоины!

Мне тоже не верилось. Я внимательно осмотрел свой Зеро. Механик оказался прав. Ни одна пуля не попала в самолет.

Позже в казарме я узнал, что первой группе наших истребителей, поднявшихся выше облаков, пришлось принять не такой тяжелый бой, как нам. Прямо под ними из густой облачности появились самолеты противника, и наши истребители, воспользовавшись преимуществом, наносили удары, пикируя на ничего не успевших понять американцев. Для одного из наших лучших летчиков, пилота 1-го класса Кинсукэ Муто, день оказался удачным, он сбил четыре «груммана». Его победы подтвердили остальные летчики. Муто удалось поджечь два самолета еще до того, как те заметили его.

Но наши потери в этот день оказались чудовищными. Около сорока – почти половина наших истребителей – были сбиты.

Глава 27

На следующий день после яростной битвы, обернувшейся потерей половины наших самолетов, я слег от страшного приступа расстройства желудка, которого следовало ожидать, поскольку на Иводзиме пить приходилось дождевую воду, собранную в бочки, банки и другие резервуары.

Мое душевное состояние было ничуть не лучше физического. Потеря сорока самолетов и летчиков в одном бою потрясла меня. Страшное зрелище объятых пламенем устаревших Зеро, сбитых новейшими истребителями противника, стояло у меня перед глазами. Как же это напоминало схватки в Лаэ! Только теперь устаревшими самолетами были наши Зеро, а неопытными пилотами – японцы. В этой войне все поменялось местами.

Целую неделю я был прикован к больничной койке. Выздоровление шло медленно.

Вечером 2 июля в казарме стало ощущаться какое-то волнение. Дневальные сновали, бегая из помещения радистов на командный пункт и обратно. Я вышел из казармы и остановил одного из них. Он пояснил мне, что наши радисты принимают значительно возросшее количество радиосообщений противника. Большинство сообщений передавались кодом, не поддающимся расшифровке, но их передача шла от частей, находящихся неподалеку от острова.

Противник готовился к наступлению. Сомневаться в этом не приходилось, как, впрочем, и в том, что последует оно очень скоро. Всех летчиков вызвали на командный пункт для получения приказов. Я не получил разрешения на вылет, по мнению командиров, я был еще слишком слаб.

На следующее утро все летчики явились на аэродром в четыре часа утра. Несколько самолетов-разведчиков сразу поднялись в воздух для поиска противника. В следующий час ничего не происходило. Я вернулся в казарму, чтобы еще немного поспать. В шесть утра вой сирен, возвестивший о начале наступления противника, разорвал тишину над островом. Солдаты бросились к своим орудиям, а сорок истребителей пронеслись по взлетной полосе и, поднявшись в воздух, заняли позицию для перехвата. Я вышел во двор перед бараком и стал наблюдать за происходящим.

Далеко на юге показались пятьдесят самолетов, направлявшихся прямо к нам. «Грумманы»! Сорок Зеро, круживших в небе, повернули, чтобы встретить истребители противника лобовой атакой.

Мне удалось всего пару минут понаблюдать за яростной воздушной схваткой. До моего слуха донесся новый звук… Пикирующие самолеты! Я повернулся и увидел эскадрилью «эвенджеров», заходившую четырьмя группам на главный аэродром. Время атаки было выбрано идеально. Все наши истребители вели бой, оставив остров без прикрытия на растерзание бомбардировщикам.

Я бежал к казарме, когда земля у меня под ногами стала сотрясаться от мощных взрывов. Рисковать я не стал. Бросившись на землю, я зарылся лицом в вулканический пепел. Я полз по грязи, стараясь не попасть под разлетающиеся со свистом стальные осколки. Взрывы не утихали несколько минут. От каждого взрыва бомбы земля вздымалась подо мной. Густое облако пыли повисло в воздухе. Вскоре грохот прекратился.

Я лег на спину. Бомбардировщики удалялись к югу.

Поднявшись на ноги, я посмотрел на клубившиеся над аэродромом облака дыма и пыли. Новый налет! Вторая эскадрилья бомбардировщиков, вырвавшись из клубов дыма, шла над взлетно-посадочной полосой. Самолеты, казалось, летят прямо на меня. Повернувшись, я со всех ног помчался вперед и, бросившись на землю, спрятался за большой цистерной с дождевой водой позади казармы.

В ту же секунду я заметил падающие бомбы. Словно загипнотизированный, я любовался их полетом… Они, увеличиваясь в размерах, приближались к земле. Мне снова пришлось зарыться лицом в грязь.

Струя горячего воздуха пронеслась над землей и подбросила меня вверх. Грохот взрывов давил на уши. Я открыл глаза: ничего кроме поднимающихся вверх облаков пыли и дыма не было видно. Я был потрясен и напуган, но не ранен. Постепенно я обрел способность слышать. До слуха донесся грохот рушившейся казармы, и я успел отскочить от падающей цистерны с водой.

Воздушный бой все еще продолжался. Я следил за самолетами, вслушивался в рев моторов, похожий на кашель звук выстрелов пушек Зеро и отрывистый лай пулеметов «грумманов». Что я делаю на земле? Покинув свое убежище, я помчался к командному пункту.

Заметив третью волну бомбардировщиков, с ревом несущихся на аэродром, я остановился и бросился назад к убежищу. На этот раз прицел был взят неточно: бомбы со свистом пронеслись мимо аэродрома, оставив глубокие воронки за его пределами. Я успел добраться до командного пункта, расположенного в палатке, не пострадавшей от взрывов.

Я сообщил скорчившему недовольную гримасу Накадзиме, что хочу летать.

– Все боеспособные самолеты в воздухе, Сакаи, – ответил он. – К тому же доктор, кажется, запретил тебе летать.

– Со мной все в порядке, – рявкнул я в ответ. – И есть свободный истребитель. – Я показал на стоящий в конце взлетной полосы Зеро.

– У этой машины, кажется, двигатель не в порядке, – сообщил мне командир. – Но возможно, его уже починили. Механики трудились над ним несколько часов. – Он поднял на меня глаза. – Ладно, можешь вылетать.

Я отдал честь и выбежал из палатки.

– Сакаи! – Услышав голос Накадзимы, я повернулся. – Будь осторожен, Сакаи. Тут тебе не Лаэ… береги себя.

Несколько человек пытались выкатить Зеро со взлетной полосы, чтобы успеть спрятать его за земляной насыпью до следующего налета. Я заорал, чтобы они вернули истребитель назад. Когда я уже сидел в кабине, на крыло забрался один из механиков.

– Двигатель работал с перебоями! – перекрывая рев запущенного мотора, крикнул он. – Но сейчас все в порядке!

Двигатель работал безукоризненно. Я не стал его прогревать и сразу начал разгон. Едва успев оторваться от земли, я заметил четвертую эскадрилью «эвенджеров», заходивших на аэродром. Я находился слишком низко, чтобы хоть чем-то воспрепятствовать им. Накренив нос самолета, я стал набирать скорость над водой и, пролетев 20 миль, повернул.

Замеченные мной бомбардировщики завершили свой налет, но теперь пятая волна самолетов продиралась сквозь облака дыма и пыли, чтобы сбросить свой смертоносный груз. Ни один истребитель не препятствовал им. Все Зеро, кроме моего, вели смертельную схватку с «грумманами».

Набрав высоту 13 000 футов, я вернулся к острову, направившись к месту яростной схватки. Бой закончился. Истребители противника оставили в покое наши самолеты и повернули, чтобы сопровождать на авианосцы выполнившие свою задачу бомбардировщики. Мне не оставалось ничего другого, как вернуться с уцелевшими Зеро на аэродром.

Противник снова сильно потрепал нас. Мы снова потеряли половину истребителей, поднявшихся на перехват американских самолетов: двадцать из сорока Зеро! В двух боях американцы сбили шестьдесят из восьмидесяти наших самолетов. В это было трудно поверить.

Лишь действия пилота 1-го класса Муто и лейтенанта Мацуо Хагирэ скрашивали горечь нашего поражения. Каждый уничтожил по три самолета противника, и еще несколько летчиков доложили, что сбили по одному истребителю. Но это были случайные победы. Наши самолеты ничего не смогли поделать с бомбардировщиками.

Оба аэродрома практически перестали существовать. Казалось, что никто не сможет приземлиться, но летчикам каким-то образом удавалось лавировать среди глубоких воронок, которыми были покрыты обе посадочные полосы.

Противник непременно должен был вернуться. Но что мы могли поделать? Даже если бы каждый из летчиков сбил по нескольку истребителей противника, мы были бессильны помешать бомбардировщикам разрушать наши аэродромы и оборонительные сооружения. Весь день до самой ночи офицеры штаба пытались найти решение вставшей перед нами дилеммы. Никто не отдыхал в тот день. Команды наземного обслуживания трудились до рассвета, очищая взлетно-посадочные полосы и засыпая воронки.

Летчикам ничего не сообщили о происходившем на совещании офицеров штаба. Разместившись в нескольких уцелевших палатках и хижинах, мы рано легли спать, чувствуя, что с утра нас ожидает новый налет.

Противник не обманул наших ожиданий. Все истребители снова поднялись в воздух. Результат оказался намного хуже, чем мы предполагали. Всего девять Зеро, большинство из которых получили серьезные повреждения, вернулись на аэродром. В трех боях мы потеряли семьдесят один из восьмидесяти находившихся на острове истребителей.

И снова нам не удалось противостоять бомбардировщикам. К тому же точность бомбометания значительно возросла. Настоящий хаос царил на Иводзиме, большинство наземных построек были разрушены, воронки снова изрыли взлетно-посадочные полосы. На земле осталось всего восемь бомбардировщиков, восемь спрятанных в укрытиях торпедоносцев. Почти все остальные находящиеся в ремонте и в укрытиях бомбардировщики и истребители были уничтожены.

После приземления мы поплелись на командный пункт. Ни у кого не было ни желания, ни сил говорить. Уставшие и расстроенные, мы расселись на земле и стали наблюдать за мечущимися из конца в конец аэродрома людьми из наземных служб, которые засыпали воронки и тушили горящие постройки.

Через несколько минут из палатки командного пункта вышел Накадзима и медленно подошел к нашей группе. Поднявшись, мы застыли по стойке «смирно». Махнув рукой, командир подал нам знак сесть. Он был явно чем-то возбужден, голос его, когда он начал говорить, срывался от волнения. Он сообщил, что офицеры штаба проспорили всю ночь, но так и не пришли к решению относительно того, каковы в дальнейшем должны быть наши действия против американцев. Одна группа офицеров утверждала, что выбора у нас нет и бессмысленно бросать все силы на перехват самолетов противника. Через несколько дней мы могли вообще остаться без самолетов. Поэтому единственным выходом они считали нанесение всеми имевшимися в нашем распоряжении силами ответного удара по американскому соединению, обнаруженному одним из наших самолетов-разведчиков в 450 милях к юго-востоку от острова.

Вторая группа офицеров в принципе была согласна с планом нападения на противника. «Но, – выдвигали они свои аргументы, – что могут всего девять истребителей и восемь одномоторных бомбардировщиков сделать с целым флотом противника? Американцы способны поднять со своих авианосцев сразу несколько сотен перехватчиков». Именно этот американский флот 20 июня у Марианских островов уничтожил практически все наши базировавшиеся на авианосцах самолеты.

Спор, сообщил нам Накадзима, завершился, когда командир нашей части, капитан Кандзо Миура принял окончательное решение нанести удар по американскому флоту. Миура назначил датой вылета 4 июля – День независимости США.

Но нанести удар так, как планировалось, нам не удалось. Предвидя, что мы можем воспользоваться удобным случаем для рейда, американцы совершили налет на Иводзиму утром 4 июля, оставив от находящихся на острове объектов одни дымящиеся развалины.

Мы не смогли даже взлететь. Взлетно-посадочные полосы снова оказались выведенными из строя. Мы сидели вокруг командного пункта, пока офицеры штаба спорили, что следует предпринять. Капитан Миура (как мы потом узнали) отказался изменить свое решение. «Мы теряем последние силы, – заявил он офицерам штаба. – Нас ожидает бесславный конец, если мы будем продолжать вести только оборонительные бои. Что нам делать? Оставаться здесь и смотреть, как сбивают наши последние самолеты, а флоту противника тем временем ничто не угрожает? Нет! Мы станем атаковать, и прямо сегодня! Как только приведут в порядок взлетные полосы, все самолеты должны быть подняты в воздух».

Накадзима подробно рассказал нам о происходившем на совещании.

– Я понимаю, – подвел он итог, – куда и зачем мы вас посылаем. Не стану кривить душой, вы летите на верную смерть. Но… – он замялся, – решение принято. Вы должны лететь. – Он оглядел собравшихся. – И пусть вам сопутствует удача.

Командир вытащил из кармана лист бумаги и зачитал фамилии выбранных для выполнения задания летчиков, которым, похоже, было уже не суждено вернуться назад.

Волнения среди летчиков не наблюдалось. Каждый, услышав свою фамилию, вставал и отдавал честь. Моя фамилия оказалась в списке девятой по счету. Мне предстояло вести вторую тройку истребителей. Муто, пожалуй, лучший летчик среди нас, должен был вести третью тройку. Возглавлять эскадрилью Накадзима поручил одному из лейтенантов.

Явно раздосадованный Накадзима подошел ко мне и положил мне руку на плечо.

– Мне очень жаль, что приходится посылать тебя туда, дружище, – пробормотал он. – Но, – он горестно вздохнул, – ничего другого, похоже, нам не остается. Сакаи, я… удачи тебе!

Я не нашел, что ему ответить. Я просто протянул руку. Мы молча обменялись рукопожатиями, и Накадзима ушел.

Наша группа стала расходиться. Выбранные для выполнения задания летчики отправились укладывать свои личные вещи. Я смотрел на привезенные с собой на Иводзиму вещи и думал о людях, которым предстоит доставить их семьям погибших. Что будет с моей матерью, когда ей вручат этот сверток и сообщат, что со мной случилось?

Несколько часов пролетели очень быстро. Какая горькая ирония, думал я. Всего несколько дней назад, когда за мной охотились пятнадцать истребителей противника, каждая минута казалась мне вечностью.

Ко мне в палатку зашел Муто и спросил, что я думаю о порученном нам задании. Я несколько секунд молча смотрел на него.

– Муто, я… я не знаю. Что я думаю? Ни о чем хорошем я не думаю. Когда мы доберемся до кораблей, там нас встретят десятки истребителей противника. Могу сказать одно… у нас есть приказ. Мы полетим. Вот и все.

Мне было жаль этого молодого летчика. Сам я больше не представлял ценности для своей страны. Будучи полуслепым, я испытывал огромные трудности, заставившие меня уклоняться от столкновения даже с неопытными американскими летчиками, а это явно свидетельствовало о моих ограниченных возможностях успешно вести воздушный бой. Но Муто… он был Нисидзавой, Отой и Сасаи в одном лице. Великолепный летчик. Сегодня ему было не место в одном строю с нами. Лишать его жизни, посылая на заранее обреченное на провал задание, было явной глупостью. Он мог бы послужить свой родине, сбив десятки самолетов противника. А теперь… бессмысленная гибель!

Муто, разумеется, был далек от подобных мыслей. Выслушав меня, он улыбнулся.

– Ладно, Сакаи. Я знаю. Если боги окажутся благосклонны… – Он пожал плечами. – В противном случае давай умрем вместе, как и положено настоящим друзьям.

Через час все отобранные для выполнения задания летчики выстроились перед командным пунктом. Позади палатки на высоком флагштоке на ветру развевалось огромное белое знамя. На белом полотнище были начертаны иероглифы старинного изречения, чей буквальный смысл можно было перевести как: «Мы верим в милостивого бога войны». Знамя представляло собой точную копию штандарта одного из японских военачальников, жившего в XVI веке, когда бесконечные гражданские войны сотрясали всю Японию.

В Лаэ летчики никогда не прибегали к подобным средствам психологического воздействия для укрепления своего боевого духа. Во всей этой напыщенности я видел лишь проявление нашей слабости. Она свидетельствовала о регрессе мышления наших офицеров, пытавшихся черпать силы из древности, когда исход войны по большей части решали мужество и умение сражаться каждого в отдельности. Но с тех пор минули века! Я не был штабным офицером, не разрабатывал операций, и, Бог свидетель, стратег из меня бы не вышел. Но я не мог не видеть очевидного. Наши офицеры прибегали к тому, что иначе чем колдовством не назовешь. Играя на патриотических чувствах, они пытались убедить не только своих подчиненных, но и самих себя, что мы способны восполнить огромные потери проявлением эмоций и выкриками угроз в адрес «проклятых американцев».

Как могли эти люди с таким упорством закрывать глаза на правду? Неужели весь мир должен был перевернуться, чтобы заставить их понять, что наш истребитель Зеро, давно переставший быть лучшим в мире, не может больше соперничать с истребителем «хеллкэт» и многими другими новыми самолетами?

Я смотрел на знамя. Оно находилось здесь уже много дней, но лишь сегодня я обратил на него внимание. Неужели этот символ потусторонних сил должен вселять в нас веру? Разве способен он помочь нам одержать победу? Избавит ли он нас от трассирующих очередей вражеских истребителей?

Будучи летчиком-истребителем, я привык полагаться на собственные силы и мастерство, чтобы избежать смерти, от которой в воздушном бою тебя всегда отделяют лишь доли секунды. Я мог рассчитывать на себя и своих ведомых да еще на помощь, которую мне всегда были готовы оказать мои товарищи-летчики. Если бы я шел в бой, повторяя лишь одни заклинания, мне никогда бы не удалось так долго оставаться в живых. Но теперь все разительно изменилось. Мое мастерство летчика вряд ли могло помочь мне сохранить жизнь. Ни один из семнадцати пилотов, застывших по стойке «смирно» перед командным пунктом, не тешил себя надеждой вновь увидеть своих товарищей живыми. И не надеялся выжить сам.

Я очень любил свою страну и без колебаний отдал бы за Японию жизнь. Но одно дело защищать свою землю до последнего, и совсем другое – погибнуть бессмысленно. Я верил в Японию, а не в нелепые заклинания милостивого бога войны. Я был готов умереть за свою страну, но только придерживаясь своей собственной веры, как положено самураю, мужчине, воину!

От этой мысли гнев мой прошел. Когда из палатки к нам вышел капитан Миура, я был уже спокоен. Капитан взобрался на ящики из-под пива, заменявшие собой трибуну. Он медленно оглядел собравшихся с таким мрачным видом, словно видел наши лица в последний раз.

– Вы нанесете противнику ответный удар, – начал он. – Отныне мы прекращаем вести оборонительные бои. Вы являетесь летчиками одной из самых знаменитых в Японии авиационных групп. Верю, что сегодня вы окажетесь достойны имени и славных традиций своего полка. – Он помолчал несколько секунд. – Вам выпала огромная честь совершить беспримерный подвиг, и вы должны выполнить поставленную перед вами задачу. Вам не приходится, повторяю, не приходится питать надежд остаться в живых. Вы должны помнить лишь одно слово – атака! Вас семнадцать человек, и сегодня вам будет противостоять целый флот, который будут защищать сотни американских истребителей. Поэтому следует забыть об атаках в одиночку. Вы не сможете нанести удары по целям, действуя разрозненно. Вы должны держаться одной сплоченной группой. Вы должны прорваться сквозь строй перехватчиков и… – капитан Миура выпрямился, – пикировать на авианосцы противника все вместе!

Раздались удивленные возгласы. О чем он говорит? Не ослышался ли я? «…обычная атака окажется бесполезной. Даже если вам удастся прорваться сквозь строй американских истребителей, вас собьют на обратном пути к острову. Ваша смерть не принесет пользы нашей стране. Вы понапрасну отдадите свою жизнь. Мы не можем этого допустить».

Он продолжал чеканить фразы:

– Пока вы не достигли своих целей, пилоты истребителей не должны принимать бой и ввязываться в схватки с самолетами противника. Бомбардировщикам запрещено сбрасывать торпеды с воздуха. Что бы ни происходило, ваши самолеты должны держаться вместе. Крылом к крылу! Ничто не должно помешать вам выполнить задание. Вы должны пикировать одной группой для нанесения эффективного удара. Знаю, как трудно сделать то, что я вам приказываю. Пожалуй, даже невозможно. Но я верю, что вы способны сделать и сделаете это. Каждый из вас направит свой самолет прямо на вражеский авианосец и потопит его. – Целую минуту он смотрел на нас. – Вы получили приказ! – рявкнул он.

Я был ошеломлен. Нас и до этого посылали на задания, где шансы уцелеть были довольно призрачными. Но тогда мы, по крайней мере, могли сражаться за свою жизнь. Сейчас же японским летчикам впервые было приказано идти в атаку, совершая самоубийство.

В военно-морском флоте существовало неписаное правило, согласно которому пилот самолета, получившего серьезные повреждения в открытом море вдали от своей базы, пикировал, направляя свой самолет на военный корабль или транспортное судно противника, поскольку шансов вернуться назад у него не было. Так поступали не только мы. Случалось это делать и американцам, и немцам, и англичанам… Пока люди летают и сражаются, такое будет происходить всегда. Но ни один японский командир никогда еще не приказывал своим летчикам: «Летите и умирайте!»

Знаменитый отряд летчиков-камикадзе был создан лишь четыре месяца спустя на Филиппинах. Его создателем стал вице-адмирал Такидзиро Ониси. Прежде чем посылать свои самолеты, заслужившие теперь название самолетов-самоубийц, он опросил подчиненных ему летчиков и заручился их единодушным согласием в случае необходимости отдать жизнь ради защиты своей страны. Операции летчиков-камикадзе тщательно планировались, впоследствии для их проведения были даже сконструированы специальные самолеты. Но вначале самолеты, которым предстояло пикировать на корабли противника, были загружены бомбами и их сопровождали истребители, чьи летчики получали указания возвращаться на базу. Таким образом они осуществляли прикрытие и становились очевидцами атак, сведения о результатах которых они доставляли. На Иводзиме все было совершенно иначе. В операции предстояло погибнуть даже не несущим бомб истребителям. Отдавший нам приказ капитан Миура впоследствии погиб в бою. Адмирал Ониси совершил ритуальное самоубийство после капитуляции Японии.

Речь Миуры стала настоящим потрясением для собравшихся летчиков. Трудно было понять их реакцию на приказ добровольно пожертвовать жизнью, но слова капитана, его манера говорить и репутация бесстрашного офицера способствовали поднятию их боевого духа. Их отношение к не имевшему шансов на успех заданию перестало быть негативным. Теперь все обстояло иначе. Теперь, когда они знали, что им не суждено вернуться, они были полны решимости. Им вовсе не понапрасну предстояло отдать свою жизнь. Потеря противником одного или нескольких кораблей, в результате чего могли погибнуть несколько тысяч американцев, должна была с лихвой компенсировать их жертву.

Я был в смятении, ощущая отвращение к тому, что мне предстоит. Но ни ярость, ни отчаяние не владели мной. В памяти всплыло старинное изречение: «Жизнь самурая такова, что он всегда должен быть готов умереть».

Впрочем, кодекс самурая никогда не требовал, чтобы человек всегда был готов совершить самоубийство. Одно дело рисковать жизнью, вступая в бой, и совсем другое – добровольно лишить себя жизни. В первом случае смерть может считаться оправданной и не вызовет сожаления. Мужчина должен жить с высоко поднятой головой и так же умереть. Погибнув в бою, он не запятнает ни своей чести, ни чести своей страны, а умрет с чувством выполненного долга. Избравший путь воина всегда должен помнить об этом.

Но можно ли, оставаясь спокойным, решиться добровольно лишить себя жизни всего через несколько часов?

Однако не следовало забывать, что мы находились на службе в военно-морском флоте, где приказы не обсуждались.

Зловещая тишина воцарилась после обращения капитана Миуры. Мы отдали честь, капитан удалился, и летчики разбились на группы.

Я спросил двух назначенных моими ведомыми пилотов, правильно ли они поняли приказ капитана. Они кивнули.

– Тогда, думаю, вы готовы к тому, что нам предстоит сделать. Могу дать вам только одно указание: держитесь рядом с моим самолетом, пока мы не долетим до цели. Не отрывайтесь от меня. Что бы ни происходило, будьте рядом.

Они оба были очень серьезны. Рано постаревшие молодые ребята! Каждому из них было всего-то по двадцать лет.

К нам присоединились Муто и его ведомые. Муто улыбался и шутил:

– Что ж, раз всем нам предстоит через несколько часов умереть, давайте-ка еще раз посмотрим друг на друга. Хочу запечатлеть в памяти ваши милые лица, чтобы вспоминать их в другой жизни.

От его шутки стало легче, мы засмеялись и сели на землю. Муто продолжал смеяться и шутить. Но вскоре шутки стали казаться банальными, и мы смеялись через силу.

К нам подошли несколько освобожденных от выполнения задания летчиков. Они принесли подарки, которые нашлись среди их скудных личных запасов: сигареты, сладости и несколько бутылок газированной воды. Своими подарками они, конечно, пытались подбодрить нас, выразить свое сожаление по поводу того, что не их, а нас выбрали для выполнения этого смертельного задания. Мы по достоинству оценили их поступок. Запасы самого необходимого на Иводзиме были почти полностью исчерпаны, и мы понимали, что, вручая нам эти скромные подношения, они отрывают от себя последние крохи…

В их широко раскрытых глазах таилась грусть, выражавшая их истинные чувства лучше ненужных сейчас слов. Муто больше не шутил. Погруженный в свои мысли, он молча сидел, опустив голову. Воздух казался наэлектризованным от вновь воцарившегося напряжения.

Пришло время отправляться на последнее задание.

Пилоты третьей тройки вышли из палатки, и мы все вместе направились к своим истребителям. Остановившись рядом с самолетом, я взглянул на свой парашют. После этого все как один девять летчиков отстегнули парашюты и побросали их на покрытую вулканической пылью взлетную полосу.

Мой Зеро не заводился. Я старался, но запустить двигатель мне не удавалось. В конце концов он все-таки завелся, но сильно вибрировал. Двигатель явно был не в порядке.

Этот самолет два дня участвовал в боях, и работавший во время воздушных схваток на пределе своих возможностей двигатель почти вышел из строя. Когда я переключался с одного магнето на другой, винт не просто замедлял вращение, а почти останавливался. Только с обоими работающими магнето он мог нормально вращаться.

В других обстоятельствах я не стал бы даже пытаться вылететь на находящемся в таком состоянии самолете. Но теперь? Мне стало не по себе. Я посмотрел на другие истребители. Механики пытались что-то наладить в четырех из восьми других самолетов, трудности были не только у меня.

Но кому сейчас нужен самолет в безупречном рабочем состоянии? Запомни, Сакаи, это полет в одну сторону. Тебе нужно пролететь всего 450, а не 900 миль. Ты не вернешься с этого задания. Неисправный двигатель перестал волновать меня. Я ждал, пока он прогреется.

По взлетной полосе один за другим пронеслись восемь бомбардировщиков. Первый Зеро стал выруливать на позицию для взлета. Я медленно последовал за ним, мои ведомые не отставали от меня.

По обе стороны взлетной полосы выстроились механики и летчики. Сняв головные уборы, они махали нам вслед носовыми платками. Мы взлетели и, разбившись на тройки, повернули туда, где должен был находиться флот противника.

Я чувствовал себя опустошенным, мое казавшееся безжизненным тело окоченело. Остров Иводзима выглядел точкой на горизонте, которая становилась все меньше и меньше.

Я чувствовал себя песчинкой. Один, в крохотном истребителе среди бескрайнего простора океана.

Оглянувшись, я уже не смог разглядеть исчезнувший за горизонтом остров. Перед глазами все расплывалось и дрожало. От огорчения у меня кружилась голова.

В небе передо мной вдруг возникло лицо матери. Видение, но каким реальным оно казалось!

Она улыбалась мне. Она не знала, что вскоре я должен умереть, собственноручно лишить себя жизни. Я стал вглядываться в ее лицо. Видение медленно растворилось и исчезло.

Мне вдруг стало ужасно одиноко. Я был затерян среди бескрайнего океана. Внизу была лишь вода, а надо мной – небо. Окутанный дымкой горизонт был почти не виден.

Я посмотрел на находившиеся передо мной истребители и летевшие впереди них бомбардировщики. Казалось, что они не двигаются, а застыли на месте и слегка покачиваются в невидимых воздушных потоках. Неужели это происходит наяву?

Я затряс головой, пытаясь избавиться от застилающей глаза пелены тумана. Музыка! Послушай! Пианино… Лунная соната… ее мне играла Хацуо…

Хацуо! Передо мной возникло ее лицо… Что это, новое видение? Музыка начала затихать, затем с новой силой зазвучала у меня в ушах.

Я так и не сказал ей. «Хацуо, я люблю тебя!» – воскликнул я. Никто не знает этого. Никто, только я один. Я стал думать о ней… Повернувшись, я попытался отыскать взглядом Иводзиму. Я видел лишь бескрайний океан.

Музыка стихла. Небо вновь прояснилось. До моего слуха доносился громкий рев двигателя. Зеро держали четкий строй, двигаясь навстречу своей незавидной судьбе.

Чувство одиночества исчезло. Ты слишком сентиментален, Сакаи, принялся бранить я себя. Ты – летчик. Самурай. Не давай волю эмоциям. Задание… делай то, что должен!

Я попытался составить план своих действии в последние секунды, наметить, как лучше всего спикировать на авианосец. Где у него самое слабое место? Дымовая труба? Что, если направить самолет на трубу? Или всей тройке ринуться в самое тонкое в корпусе место над ватерлинией? А вдруг на палубе окажутся истребители с полными баками и бомбардировщики с грузом бомб? Тогда лучше пикировать на самолеты, взорвать бомбы и топливные баки, превратив огромное судно с тысячами находящихся на нем людей в пылающий ад?

Подо мной расстилался океан. Через несколько минут вдалеке справа от себя мы заметили столб дыма, клубы которого ветер медленно гнал над водой. Это был первый ориентир. Остров Паган, представляющий собой возвышающийся на 300 футов над уровнем моря вулкан, выбрасывающий из своего чрева дым и пламя. Он напомнил мне ад, изображенный в одной из буддийских книг, которую я читал в детстве. Клочок земли, который я видел последним в своей жизни, показался мне омерзительным.

Через сорок минут на горизонте перед нами появились черные тучи. Они висели на большой высоте над поверхностью океана, шел проливной дождь, сопровождаемый шквальным ветром. Я посмотрел на карту. Где-то там за тучами должен был находиться обнаруженный нашими самолетами-разведчиками флот противника.

Оказавшись неподалеку, я больше не думал ни о чем другом, кроме боевых кораблей, курсирующих за грозовыми облаками. Давно знакомое чувство возбуждения в предвкушении битвы овладело мной. Все снова было как прежде! Я думал лишь о бое, кораблях, своем самолете и перехватчиках, которые могли появиться.

Сейчас мы находились в радиусе обычных разведывательных полетов истребителей противника. Они в любой момент могли обнаружить наш строй. К тому же нас наверняка засекли радары кораблей.

Восемь бомбардировщиков стали снижаться, истребители не отставали от них. Снизившись до 16 000 футов, мы попали в полосу облачности. На несколько секунд сплошное белое марево окутало нас, но вскоре мы вырвались из облаков и продолжили снижение.

На высоте 13 000 футов в небе блеснула яркая вспышка. Там… далеко впереди в нескольких тысячах футов над нами. Вспышка повторилась. Это мог быть лишь солнечный свет, отражающийся от крыла самолета.

Я заметил первый истребитель. «Хеллкэт», чьи широкие крылья и фюзеляж нельзя было ни с чем перепутать, вырвался из облаков. Еще один! И еще. Сколько же их? Только посмотрите! Один за другим они появлялись из облаков казавшейся нескончаемой колонной. Я выпустил очередь, чтобы предупредить остальных. В ответ командир нашей эскадрильи и Муто покачали крыльями своих самолетов. Радар американцев безошибочно определил позицию наших самолетов. Колонна истребителей снижалась из облаков, находясь на расстоянии менее мили перед нами и всего на полмили выше.

Я стал считать истребители противника, пока они продирались сквозь тучи. На цифре семнадцать я сбился со счета. Они заметили нас! Семнадцатый истребитель – последний из посчитанных мной – резко повернул влево и начал пикировать. В ту же секунду все остальные истребители развернулись и с ревом понеслись на нас.

В ушах у меня зазвучали слова Миуры: «…не принимайте бой… держитесь все вместе…»

Легко сказать. Но как это сделать? Только взгляните! Истребители противника были повсюду, многие из них вышли из пике и собирались атаковать наши самолеты снизу, а из облаков тем временем продолжали появляться все новые и новые самолеты, готовясь напасть на нас сверху. Вторая колонна, где было больше двадцати самолетов, ринулась на тройку истребителей Муто. Не менее тридцати машин, закончив пикировать и быстро набирая высоту, открыли огонь по нашим бомбардировщикам.

Затаив дыхание, я следил за вцепившимися в бомбардировщики истребителями. Два сопровождаемых ослепительными вспышками взрыва, от которых затрясло мой самолет, превратили в обломки первый и второй бомбардировщики.

Вскоре истребители противника оказались в пределах досягаемости огня тройки Муто. Три Зеро, выполнив замысловатую петлю, уклонились от столкновения. Они даже не пытались открыть огонь, хотя вполне могли это сделать. От обиды я врезал кулаком по стеклу кабины. У Муто была отличная возможность. Он мог бы сделать переворот вправо и, не прилагая особых стараний, сбить сразу два истребителя противника.

Еще одна колонна истребителей быстро приближалась к моему звену. Дернув на себя ручку управления, я взмыл вверх, выполняя петлю, мои ведомые последовали за мной. Колонна истребителей была очень длинной. Выйдя из петли, мы заметили несколько начавших резко снижаться истребителей, языки пламени вырывались из находящихся в их крыльях пулеметов.

Я сделал переворот. Новые истребители. Еще одна петля.

И еще.

Переворот влево!

Переворот закончен. А вот и еще истребители. Сколько же их?

Надо уходить вверх!

«…не принимайте бой…»

Не все приказы выполнимы. Я не мог выполнить полученный приказ. Сейчас это было невозможно. Долго уклоняться от вражеских истребителей я не мог, этим я бы ускорил свой конец.

Резко повернув, я ринулся на пикирующий «хеллкэт». Он попал прямо под мой огонь. Истребитель закувыркался в воздухе и начал падать в океан, оставляя за собой длинный шлейф дыма.

Времени следить за его падением у меня не было. Я нажал педаль руля поворота и резко дернул ручку управления. Как раз вовремя! «Хеллкэт» с ревом пронесся мимо моего Зеро. Один за другим приближались истребители противника.

У меня не было времени сбросить расположенный под брюхом самолета топливный бак. Колонна истребителей противника, снижаясь, прошла мимо и стала набирать высоту для нового захода. Я дернул рычаг, и топливный бак полетел вниз. Я повернул. Мои ведомые по-прежнему не отставали от меня. Отлично! Они четко следовали полученным от меня инструкциям, повторяя выполняемые мной маневры.

Я весь взмок. Но времени стереть катящийся по лицу пот не оставалось. Все находящиеся в колонне шестнадцать истребителей закончили пикировать и теперь набирали высоту для новой атаки.

Вновь несколько показавшихся мне вечностью минут пришлось уклоняться, пикировать, делать петли и перевороты. Ручку управления вперед, назад, вправо, влево! Ногу на педаль руля! Разворот. Яркие вспышки трассирующих очередей. Мимо! Снова мимо! Прицел американцев был не точен.

Я бросил взгляд на бомбардировщики. Шла настоящая бойня: с грузом торпед самолеты медленно и неуклюже парили в воздухе, оставшись без прикрытия истребителей, тщетно пытавшихся отогнать атакующего противника.

Яркая вспышка, и в небе повис огненный шар. Взорвалась еще одна торпеда.

Меньше чем за минуту семь бомбардировщиков были уничтожены. Ни один самолет не остался целым, все превратились в обломки. Семь взрывов разнесли в куски семь бомбардировщиков.

Не легче пришлось и Зеро. Я увидел, как два наших объятых пламенем истребителя, войдя в штопор, падали вниз. Летчики даже не попытались выпрыгнуть, они сгорели заживо в своих самолетах.

Ни один из истребителей противника, похоже, не пострадал. За исключением одного, сбитого мной, все они находились в воздухе. Шансов уклониться от боя с армадой вражеских истребителей путем более умелого маневрирования у нас не было, ибо самолеты противника, похоже, ни в чем нам не уступали. Они были такими же маневренными, а по скорости пикирования и набора высоты даже превосходили нас. Спасала лишь неопытность американских летчиков. Окажись они более грамотными пилотами, через минуту все наши Зеро были бы сбиты. Кроме моего звена, других наших самолетов в небе видно не было. Уничтожившие наши самолеты истребители противника присоединились к тем шестнадцати, которые уже успели «потрудиться» над нами.

Мелькание голубых крыльев и белых звезд. Вспышки пламени, вырывающиеся из находящихся в крыльях пулеметов. Над нами. Под нами. Справа и слева. Противник повсюду.

Это напомнило мне Лаэ, когда двенадцать наших самолетов обстреливали один бомбардировщик. Мы тогда сломали свой строй, стремясь каждый в одиночку сбить самолет противника. Теперь вражеские истребители делали то же самое. Никакой организованности в их действиях не было. Они резко отскакивали, стараясь не попасть под огонь своих товарищей и избежать столкновения с другими самолетами, чьи пилоты жаждали крови. Я заметил, как летящий на нас истребитель, ведущий огонь, был вынужден свернуть, когда другой самолет, не обращая внимания на происходившее в воздухе, ринулся на нас.

Горячность пилотов противника спасала нам жизнь. Мы находились в середине огромного скопления самолетов. Стараясь избежать столкновения, истребители противника тратили драгоценное время, которого почти не оставалось на ведение огня. Но я не видел выхода из создавшегося положения. Мы находились в 400 милях от Иводзимы и в 50 милях от американских авианосцев, которых мы пока не видели, а могли и вообще не найти. Даже если бы мы их обнаружили, можно ли было надеяться оторваться от шестидесяти истребителей, значительно превосходящих в скорости наши самолеты?

Судьба предоставляла нам слабый шанс. Скоротечный воздушный бой постепенно смещался в сторону висевшей над водой огромной тучи.

Мимо промелькнул «хеллкэт», оставив небольшую щель в ряду круживших истребителей. Я сделал переворот и, толкнув вперед ручку управления, стал на полной скорости пикировать в спасительную тучу. Оглянувшись, я увидел следовавших за мной ведомых. На несколько минут окружающий мир сошел с ума. Я ничего не видел, а резкие порывы ветра бросали мой Зеро из стороны в сторону. Но вскоре все закончилось. Я вырвался наружу, истребитель вновь стал слушаться меня. Обернувшись, далеко внизу под собой я увидел своих ведомых, чьи самолеты, вырвавшись из облачности, вошли в штопор. Через несколько секунд они справились с управлением и стали набирать высоту, приближаясь ко мне.

Истребителей противника в небе не было. Мы оторвались от них.

Какая ирония! Мы ушли от превосходящего противника и спаслись лишь для того, чтобы умереть. Построившись клином, мы снова повернули к югу. Оторвавшись от вражеских самолетов, мы испытывали облегчение, но ближайшее будущее восторгов у нас не вызывало.

По мере нашего приближения к флоту противника тучи стали сгущаться. Вскоре просвет между нижним фронтом облачности и поверхностью океана не превышал 700 футов.

Проливной дождь колотил с такой силой, что время от времени Зеро под тяжестью низвергающейся сплошной лавиной воды начинал опасно крениться на крыло. Тучи все ниже и ниже прижимали нас к океану. Мы продолжали постепенно снижаться, стараясь держаться на высоте нижней кромки облачности. Вскоре мы оказались всего в 60 футах от поверхности воды, покрытой белой пеной бурунов.

Шторм набирал силу. Рев ветра заглушал шум работающего двигателя. Зеро содрогался от обрушившихся на его фюзеляж и крылья потоков воды. Сквозь сплошную пелену дождя, заливавшего стекло кабины, ничего не было видно.

Ниже спуститься мы не могли. Сейчас мы были слепы. Вокруг себя я видел лишь стену дождя, прижимавшего нас к поверхности океана, которую невозможно было разглядеть. Еще несколько футов, понял я, и мы врежемся в воду. Прошло тридцать минут. Шторм не утихал. Ничего кроме сплошной пелены дождя по-прежнему не было видно. Судя по карте, мы уже должны были находиться над кораблями противника. Но огромного флота нигде не было видно.

Небо начинало темнеть. Был уже восьмой час. Я встревожился. Даже если мы прорвемся сквозь ливень, быстро наступающая темнота скроет от нас флот противника. Ночи в этом месяце были безлунными.

Мне требовалось быстро принять решение. Продолжай мы двигаться вперед, не видя поверхности океана и пытаясь «на ощупь» отыскать путь, у нас бы вскоре закончилось горючее и мы бы рухнули в воду без всякой надежды на спасение. Бессмысленная и бесцельная смерть…

Оглянувшись, я посмотрел на два державшихся у меня в хвосте истребителя. Что будет с их пилотами? Они следовали за мной, готовые беспрекословно повторить любое мое действие. Стоило мне на полной скорости направить свой самолет в воду, и через считаные секунды они бы спикировали вслед за мной. Их судьба находилась в моих руках, и от этого мне было не по себе.

Какой смысл продолжать? Направить самолет в океан, и пусть оставшиеся на Иводзиме считают, что мы либо добрались до кораблей противника, либо нас сбили по пути? А честно ли будет так поступить?

Нет! Я проверил показания компаса и, описав широкий круг, повернул, ведомые не отставали от меня. Я даже не подозревал, где мы сейчас находимся. Мы вслепую пробивались сквозь тучи и наверняка сбились с курса. Мы могли находиться где угодно… Даже повернув на 180 градусов, могло оказаться, что мы следуем на юг, а не обратно к Иводзиме.

Мне вспомнились слова капитана Миуры: «…вы должны все вместе пикировать на вражеские авианосцы!»

Я чуть не повернул назад, чтобы отправиться на поиски кораблей. Ведь я все еще был офицером Императорского военно-морского флота, где приказ являлся святыней. Даже если бы нам удалось вернуться назад, как бы я посмел смотреть в глазу командиру, пославшему меня на это задание?

Мне приходилось бороться с собой. Я мучился, проклиная себя за нерешительность. Теперь, по прошествии многих лет, я понимаю что выбрал единственно верный путь. Но даже сегодня я не в состоянии описать, чего мне тогда стоило подавить в себе воспитанный годами жесточайшей дисциплины инстинкт, требовавший выполнения приказа. В те страшные секунды в кабине своего Зеро мне все же удалось сломить себя, нарушив священные традиции.

Даже если бы мы трое нашли корабли противника, даже если бы нам удалось прорваться сквозь прикрытие истребителей и удачно спикировать, чего бы мы добились? Три наших небольших легких самолета не имели бомб, а взрыв боезапаса пушек и пулеметов не вызвал бы сильных разрушений. Два следовавших за мной юных летчика доверили мне свою жизнь и продемонстрировали высочайшее мастерство, повторяя все замысловатые маневры, пытаясь уйти от истребителей противника. Они летели за мной прямо в пекло, что само по себе было подвигом. Они заслуживали лучшей судьбы, чем гибель под обломками самолетов в волнах океана. Они принадлежали Японии и заслужили возможность летать и вновь сражаться.

Итак, я принял решение. Но нам предстоял долгий и полный опасностей полет назад. Теперь все зависело от того, сумеем ли мы сориентироваться. Двигатели наших самолетов находились отнюдь не в идеальном состоянии. Больше других пострадала машина пилота 2-го класса Хадзимэ Сиги. Шквальный ветер во время полета в облаках сорвал с его самолета капот двигателя. Когда я, помахав, попросил его поравняться с моим истребителем, он знаками показал мне, что опасается за свой двигатель, готовый отказать в любой момент.

Что я мог ему ответить? Я знаками попросил его держаться рядом со мной. Пилот 2-го класса Идзи Сираи, чей самолет пострадал меньше, уступил свое место в строю.

Спустя несколько минут я проверил правильность курса по заходящему солнцу, чьи лучи пробивались сквозь разрывы в облаках. Шторм остался позади, вскоре мы должны были оказаться в безветренном и чистом воздушном пространстве.

Медленно тянулись минуты. Я снова оказался в ситуации, которой опасаются все летчики. Мы находились над океаном в сгущающихся сумерках, не имея возможности точно определить свое местонахождение. Топливо заканчивалось, и в довершение всего существовала опасность не найти аэродром, погруженный во тьму из соображений светомаскировки.

Меня изумлял двигатель истребителя, продолжавший бесперебойно работать. Один из магнето сгорел, но мотор работал на удивление четко.

Топливо я не экономил, как делал это два года назад по пути от Гуадалканала в Рабаул. Я не понимал, как почти выработавший свой ресурс двигатель еще способен функционировать в столь тяжелых условиях. Сейчас мне было наплевать, если бы он заглох. Если бы самолет упал, мне бы не пришлось пережить тот момент, наступления которого я со страхом ожидал. Вернувшись на Иводзиму, я буду обесчещен. Я слишком хорошо это понимал. Перспектива предстать перед капитаном Миурой вселяла в меня ужас.

После двух часов полета к Иводзиме океан окутала сплошная тьма. Я не видел ничего, кроме ярко горящих в небе звезд. Прошел почти еще час. Вот он. Наступил этот злосчастный момент. Если я выбрал правильный курс, то сейчас остров должен был находиться прямо подо мной. Если же нет… меня ждали ледяные объятия океана.

Прошло еще несколько минут. Я напряженно вглядывался в линию горизонта в надежде увидеть возвышающиеся из воды на фоне звезд темные очертания. Там что-то было. Что-то большое и темное, приподнятое над водой с одной стороны. Иводзима! Мы добрались!

Я пошел на снижение, Сига и Сираи следовали за мной. Мы начали кружить над погруженным во мрак островом. Из темноты вдруг показались четыре едва различимых огонька. Мне они показались ярко горящими сигнальными огнями. Свет фонарей вдоль посадочной полосы основного аэродрома. Они ненадолго зажглись, указывая нам путь к приземлению. Находящиеся на острове узнали наши самолеты по звуку моторов. Я почувствовал огромное облегчение, тело обмякло, внезапно избавившись от напряжения, владевшего мной все три часа, ушедших на обратный полет.

В свете четырех фонарей посадочную полосу почти не было видно. Обычно горели двадцать фонарей, но бомбардировки уничтожили их. Четыре фонаря или сорок, мне было наплевать! После того, через что нам пришлось пройти, я был готов приземлиться в полной темноте. Вскоре я приземлился и стал выруливать, уступая место на полосе следовавшим за мной истребителям. Фонари погасли.

Толпа летчиков и механиков подбежала к нашим самолетам. Несколько секунд я наблюдал за ними, мне было стыдно смотреть в их лица. Спрыгнув на землю, я поплелся к командному пункту. Никто не попытался остановить меня, когда я, не глядя по сторонам, пробирался сквозь толпу. Все понимали, что я чувствую, и расступались, пропуская меня и двух моих ведомых, идущих следом.

В темноте я натолкнулся на кого-то и резко отступил назад. Ни звука, ни движения.

– Кто тут? – крикнул я.

Ответа не последовало. Я приблизился к сидевшему на земле человеку. В темноте я сумел разглядеть надетый на нем летный комбинезон и наклонился, чтобы рассмотреть его лицо.

– Муто!

Летчик сидел, удрученно опустив голову.

– Ты ранен, Муто?

Он поднял голову и грустно посмотрел на меня.

– Нет, – медленно произнес он, – я не ранен. – Поднявшись с земли, он изумленно взглянул на стоявших позади меня Сигу и Сираи. – Ты… ты привел с собой и своих ведомых! – удивленно воскликнул он. Уставившись в землю, он застонал. – Сакаи… Сакаи… плюнь на меня, дружище. Плюнь на меня. – По его лицу катились слезы. – Я был вынужден вернуться назад, – рыдая, произнес он, – один!

На земле перед Муто лежали подарки, которые ему принесли товарищи после возвращения. Эти скромные дары явно были призваны подбодрить удрученного летчика.

Я стиснул его плечо:

– Мне понятны твои чувства, Муто. Но сейчас уже ничего нельзя поделать. Слишком поздно. Все кончено. Теперь все в прошлом. – Я слегка затряс его. – Муто, – показывая на командный пункт, произнес я. – Мы… мы пойдем туда вместе.

Он кивнул. Мы не могли смотреть друг на друга. И тут что-то со мной случилось. Все произошедшее в этот день вдруг вызвало у меня приступ настоящей ярости. Я думал о Муто, блестящем летчике, ставшем настоящим асом, готовым сражаться где и когда угодно… А теперь он униженно рыдал, боясь показаться трусом, не выполнившим идиотского задания.

Я поклялся, что если кто-то из старших офицеров попытается излить свой гнев на юного летчика рукоприкладством, то я, забыв о субординации, сам наброшусь и поколочу этого человека. Я не мог понять, чем вызван мой приступ гнева. Всего несколько минут назад я боялся аудиенции у начальства, теперь же я просто кипел от ярости.

Капитан Миура бесстрастно сидел за столом. Он внимательно слушал каждое мое слово, пока я рассказывал о случившемся: о десятках истребителей противника, о наших горящих самолетах, о семи за минуту взорвавшихся один за другим бомбардировщиках.

Миура поднял глаза и встретился со мной взглядом.

– Спасибо, Сакаи, – тихо произнес он.

Затем заговорил Муто. Большая часть сказанного им была подтверждением моих слов. Капитан снова произнес всего два слова:

– Спасибо, Муто.

Мы отдали честь и сделали по шагу назад. Ни один мускул не дрогнул на помрачневшем лице капитана, в его глазах застыла мука. Мне было жаль этого человека, пославшего своих подчиненных на задание, с самого начала обреченное на провал. Но выбора у него не было, и так было нужно его родине. Теперь капитан Миура, похоже, горько сожалел о гибели своих подчиненных.

Сига и Сираи вышли из палатки вместе с нами. Кто-то выбежал следом; это был Накадзима. Он схватил меня за плечо и облегченно произнес:

– Сакаи, я уже не надеялся увидеть тебя снова.

– Но… – попытался возразить я.

– Тебе незачем извиняться, – перебил он меня. – Думаешь, я тебя не знаю, дружище? Всем известно, что сегодня произошло, тебе не оставалось ничего другого, ты должен был вернуться. Не хмурься! У нас еще будет возможность, мы еще повоюем. Хорошо, что ты снова здесь, Сабуро. Очень хорошо.

Слова Накадзимы растопили лед в моем сердце. Значит, он все правильно понял. Я был не одинок в своих чувствах. Но даже после его добрых слов мой гнев полностью не утих.

К нам подбежали летчики и стали предлагать сигареты и сладости. Кто-то побежал в казарму разогревать для нас еду. Летчики совали нам банки с консервами, которые им удалось где-то раздобыть.

Мы поблагодарили их, но отказались. Кусок не лез мне в горло.

Спустя час в комнату ворвался запыхавшийся дневальный, прибежавший от радистов.

– Только что получено сообщение, – крикнул он, – с запасного аэродрома. Там только что приземлился один из бомбардировщиков. Весь экипаж жив!

Итак, кто-то еще из находившихся сегодня в воздухе разделял мои чувства. Сбросив торпеду, пилот стал пытаться спастись, прекрасно понимая, что ему не прорваться сквозь стену огня истребителей противника.

Это сообщение пусть и не совсем, но сняло напряжение. Приятно было сознавать, что не только Муто и я, а кто-то еще осмелился нарушить «раз и навсегда установленные» порядки и обычаи.

Глава 28

Американский флот не оставил нам времени горевать по поводу неудач. На следующий день после нашего возвращения со злосчастного задания противник «приветствовал» нас залпами с шестнадцати кораблей, оказавшихся в прибрежных водах.

Отделившись от главных сил флота, восемь крейсеров и восемь эсминцев неспешно приблизились к острову. После нескольких пристрелочных залпов, от которых сотрясался весь остров, корабли вышли на позицию для ведения огня прямой наводкой.

Два дня мы прятались, как крысы, стараясь глубже зарыться в вулканическую пыль и пепел. Сорок восемь часов корабли медленно курсировали вперед и назад, на их бортах то и дело появлялись яркие вспышки залпов, извергавших тонны стали, сотрясавшей остров из конца в конец.

Никогда я еще не чувствовал себя таким слабым и беспомощным. Мы ничего не могли поделать, нанести ответный удар нам было не по силам. Люди кричали, посылали проклятия и, грозя кулаками, клялись отомстить, но многие из них падали на землю, захлебываясь кровью, хлеставшей из разрывавших горло ран.

Практически все постройки на Иводзиме превратились в развалины. Не осталось ни одного целого здания. Ни одной палатки. Последние убогие лачуги были разрушены до основания. Четыре вернувшихся из последней вылазки истребителя снаряды превратили в пылающие обломки.

Погибли несколько сотен моряков и солдат, раненых было не сосчитать. Остатки наших скудных запасов были уничтожены. Ощущался недостаток боеприпасов.

Смятение царило на Иводзиме. В ушах звенело от нескончаемых разрывов тысяч снарядов, летевших на крохотный островок. Для защиты этого стратегически важного пункта оставалось менее батальона солдат.

Оцепеневшие люди теряли рассудок от ужасных обстрелов, речь многих из них становилась бессвязной.

Остров был практически беззащитен.

Нелегко приходилось и небольшой группе уцелевших во время страшных обстрелов летчиков. Нас осталось совсем немного, но мы были полны решимости защищать наш остров от вторжения, которое, как все понимали, могло начаться в ближайшие дни, а возможно, и часы. Мы сформировали «отряд морской пехоты Иводзимы» из оставшихся без самолетов летчиков. Наша крохотная группа поклялась сражаться до последнего человека, защищая остров плечом к плечу с оставшимися в живых солдатами армейского подразделения. Получив оружие и боеприпасы, мы безропотно смирились с гибелью.

Разве можно было сомневаться в нашей неминуемой гибели? Если американцы захватили Сайпан, а сейчас это выглядело вполне вероятным, если их авиация безраздельно господствовала в воздухе, а их корабли, словно в насмешку над нашим флотом, нагло курсировали вдоль Иводзимы, что могло им помешать сломить нашу слабую оборону?

Иводзима по радио умоляла прислать подкрепление из Йокосуки. Мы просили хоть несколько истребителей. Хоть что-то, на чем можно летать. Йокосука ничего не могла сделать. Те тридцать истребителей, на которых мы прилетели на Иводзиму, это было все, чем располагало командование. Больше ничего не осталось. В Генеральном штабе в Токио царил настоящий хаос.

В один из дней утром после очередного массированного обстрела нас разбудили радостные крики. Нам не досталось самолетов, но командование военно-морского флота не забыло о нас. На горизонте показались несколько транспортов, направлявшихся к острову. Приветствуя громкими криками и смехом неожиданно выпавшую на нашу долю удачу, мы побежали на берег, где нам было суждено наблюдать страшную картину. Прямо на наших глазах американские подводные лодки топили суда, идущие ко дну в фонтанах огня и брызг.

Этот последний разгром поставил все на свои места. Для всех нас стало очевидно, что мы можем оказать лишь символическое сопротивление и не пройдет и двух часов после высадки, как американцы овладеют Иводзимой. Кто из нас, находящихся на этом покрытом вулканическим пеплом клочке земли с его кипящими источниками, мог предвидеть, какой поворот событий ждет нас на самом деле? Кто осмелился бы предсказать, что американцы упустят бесценную возможность захватить остров с минимальными потерями? Мы чувствовали, что жить нам осталось в лучшем случае всего несколько дней.

Американцы так и не появились. Часами наблюдательные посты в разных концах острова следили за морем, ожидая появления кораблей противника. Время от времени кому-нибудь из нервничавших наблюдателей начинало что-то мерещиться на поверхности океана, и звучал сигнал тревоги. Мы вскакивали с коек, хватали оружие и готовились сражаться, но ничего не происходило.

Тогда мы, разумеется, не знали, что американцы уже повернули к Филиппинам. Следующие восемь месяцев они не возвращались к Иводзиме. За эти восемь месяцев генерал-лейтенант Тадамати Курибаяси привел с собой на остров 17 500 солдат и почти 6000 матросов. Он превратил остров в мощную крепость с сетью долговременных огневых точек, оборонительными сооружениями в пещерах и разветвленными тоннелями. Благодаря его стараниям на Иводзиме оказалось столько солдат, что остров просто не мог их всех вместить.

Впоследствии многие японские военачальники утверждали, что если бы американцы нанесли удар по Иводзиме в августе 1944 года, а не ждали бы так долго, то война закончилась бы намного раньше. По их мнению, вторжение на Филиппины стало долгой и весьма дорогостоящей операцией, где американцам пусть и сопутствовал успех, но эта кампания не имела решающего значения для ускорения поражения, которое было уже не за горами.

Давно ожидаемое вторжение, для которого были собраны огромные силы, началось 19 февраля 1945 года. Согласно данным архивов военно-морского флота США, в составе осуществлявшей вторжение группировки было 495 кораблей, из них 17 авианосцев. По официальным данным правительства США, в военных действиях участвовало 1170 истребителей и бомбардировщиков.

Общее количество военнослужащих, принимавших участие в одном из самых яростных за всю войну сражений, составило 75 144 человека. Из них, по данным американцев, погибло 5324 человека и 16 000 были ранены. Датой окончательного захвата острова считается 16 марта, в этот день погибли последние его защитники.

После нескольких ложных сигналов тревоги всех нас ошеломило поступившее из Йокосуки сообщение. Командование проинформировало нас, что все офицеры штаба и летчики должны вернуться в Японию на уже высланных за ними самолетах.

Эта неожиданная отсрочка смертного приговора вызвала бурную радость у летчиков. Мы готовились умереть, сражаясь на земле… а теперь нам снова представился шанс жить. Мы побросали оружие и побежали на аэродром, где стали помогать авиатехникам и людям из наземных служб засыпать воронки, перепахавшие взлетно-посадочную полосу.

Не ожидая столь чудесного поворота событий, мы даже не пытались привести в порядок аэродром после учиненного там 4 июля разгрома. Из летчиков мы превратились в чернорабочих и с энтузиазмом взялись за дело. Не все, конечно, были довольны. Многим предстояло остаться. Авиатехникам, например, а также солдатам гарнизона. Никто из них, естественно, не посмел оспаривать решения оставить их здесь, но на их лицах явственно читалась зависть и обида.

Днем приземлились первые из высланных за нами самолетов. Это были старые бомбардировщики, которые один за другим пробирались сюда, летя низко над водой, чтобы их не засекли радары американских кораблей, рыскавших в этом районе. Командование в Йокосуке решило не идти на риск. Нам крупно повезло, что во время приземления и вылета присланных самолетов не появились американские истребители. Для доставки в Японию тех, кому предстояло вернуться, прибыли семь двухмоторных бомбардировщиков.

Даже здесь продолжала неукоснительно соблюдаться система деления военнослужащих на касты. Даже наше бедственное положение не смогло нарушить веками существовавших традиций. Эвакуируемые офицеры по очереди занимали места в бомбардировщике в соответствии со своими званиями. Никакие другие факторы в расчет не принимались.

Группе из одиннадцати не имевших офицерских званий летчиков, куда входил и я, пришлось остаться. Старших офицеров оказалось столько, что нам не хватило места в самолетах. Мы с обидой глазели, как последний самолет с трудом поднялся в воздух и взял курс на Японию.

На следующий день на остров вернулся всего один самолет, чтобы забрать нас. Не веря своим глазам, я смотрел, как эта летающая развалина неуклюже заходит на посадку. Самолет был не только старым, но так сильно нуждался в ремонте, что было трудно понять, как он вообще способен летать. Ему едва удалось добраться до Иводзимы. С нашей группой из одиннадцати человек на борту бомбардировщик, который швыряло из стороны в сторону, начал разбег по взлетной полосе. Машине так и не удалось набрать необходимой для отрыва от земли скорости, и пилот стал выруливать назад по взлетной полосе. Один из двигателей нещадно дымил.

Два часа механики возились с неисправным двигателем. Два часа, показавшиеся нам неделями. Мы не сводили глаз с неба, опасаясь, что вот-вот появятся истребители противника и начнут поливать свинцом искалеченный старый самолет. Появись всего один истребитель, и мы были бы обречены остаться на острове.

Наконец механики закончили копаться в двигателе, заработавшем настолько плавно, насколько позволяли его изношенные части. Когда мы стали забираться в самолет, авиатехники с такой тоской смотрели на нас, что я обернулся и крикнул им:

– Мы вернемся! Скоро, и с новыми истребителями!

Они махали нам вслед, не питая никаких надежд.

Никто из них и представить себе не мог, что почти на восемь месяцев противник оставит Иводзиму в покое.

Всего через десять минут после вылета самолет стало страшно трясти. От тряски у нас зуб на зуб не попадал. Выглянув в окно, я посмотрел на сильно вибрирующий правый двигатель. Сможет ли эта старая куча железа пролететь 650 миль, отделявших нас от Японии?

Второй пилот, юноша лет двадцати, прошел в конец кабины.

– Господин Сакаи! Не могли бы вы пойти со мной и помочь? – Он был бледен, его трясло почти так же, как самолет.

Не успел он закончить говорить, а я уже знал, что ему ответить.

– Поворачивайте назад! – рявкнул я. – С таким двигателем мы не доберемся до Японии. Надо вернуться и починить его.

Экипаж беспрекословно подчинился мне. Вернувшись на Иводзиму, мы подвергли доставивший столько хлопот двигатель долгому и тщательному осмотру. Похоже, все дело было в неисправных свечах зажигания. Заменив свечи, мы вылетели снова.

Бомбардировщик медленно, но верно приближался к Японии. Но наши испытания на этом еще не закончились. Через полтора часа мы попали в страшный ливень. Потоки воды с силой обрушивались на едва державшуюся в воздухе развалину. Самолет оказался дырявым, как решето. Вновь появился второй пилот и попросил меня пойти с ним.

Первый пилот оказался ненамного старше, ему было от силы года двадцать два.

– Господин Сакаи, нам следует попытаться подняться выше облаков или лететь под ними?

– Спускайся ниже, – приказал я.

Ливень не прекращался, время от времени видимость становилась нулевой. Шторм оказался под стать тому, в который я попал несколько дней назад, пытаясь обнаружить американский флот у Сайпана. Бомбардировщик страшно болтало, бросало то вверх, то вниз в воздушных потоках. Мы опускались все ниже и ниже и вскоре оказались прижаты к покрытой пеной волн поверхности океана.

Капли пота выступили на лице летчика. Он был близок к панике. В отчаянии он повернул ко мне свое бледное лицо и жалобно спросил:

– Где мы сейчас находимся?

Глупее вопроса нельзя было себе представить. От изумления я на несколько секунд лишился дара речи.

– Освободи кресло! Я поведу самолет вместо тебя! – наконец заорал я ему.

Он поспешил освободить мне место за штурвалом.

Весь оставшийся путь я не мог отвлечься ни на секунду. Полтора часа я вел неповоротливый самолет вслепую, прорываясь сквозь дождь и ветер. И вот наконец показались знакомые очертания полуострова в южной части Токийского залива.

Экипаж и пассажиры бомбардировщика радостными криками приветствовали появление родных берегов.

Мы приземлились на базе бомбардировочной авиации в Кисараду на противоположной от Йокосуки стороне залива. Я оглядел огромный аэродром. Япония! Я снова был дома! Сколько раз мне казалось, что уже больше никогда я не увижу родной страны. Как непохожа была она на Иводзиму, находящуюся всего в нескольких часах полета!

Желаннее всего для меня и десяти остальных летчиков, вырвавшихся из вулканического ада, оказалась чистая и сладкая вода Японии. Она не имела ужасного привкуса дождевой воды, которую собирали на Иводзиме. Все мы бросились к находящемуся рядом с башней диспетчерского пункта водопроводу. Из открытого крана хлынула струя прохладной жидкости. Я пил, наслаждаясь этой, казавшейся мне самой вкусной на свете, водой.

Но Иводзима все еще не отпускала от себя. Муто и я, видимо, одновременно подумали об одном и том же, ибо нам вдруг расхотелось пить. Мы оба вспомнили своих товарищей, погибавших под снарядами всего несколько дней назад. В страшных мучениях умирающие от ран, выплевывая вулканическую пыль, кричали, умоляя дать им воды, которой не осталось ни глотка.

Глава 29

Спустя месяц после возвращения в Йокосуку мне было присвоено звание лейтенанта. После одиннадцати лет службы я обрел статус настоящего офицера. Для Императорского военно-морского флота это было рекордом.

Несколько человек, погибших на малых подводных лодках при атаке Пёрл-Харбора, были повышены сразу на два звания и стали офицерами после десяти лет службы. Но присвоение им в качестве награды за подвиг офицерских званий не нарушало традиций, ибо звания они получили посмертно. Я стал первым в Японии военнослужащим, который, начав службу рядовым и прослужив одиннадцать лет, удостоился чести стать офицером, оставшись в живых.

Муто и я вновь получили назначение в авиагруппу «Йокосука». Отправка назад на Иводзиму нам больше не грозила. Недостаток в летчиках и самолетах ощущался так остро, что Верховное командование было вынуждено оставить остров без защиты с воздуха на много следующих месяцев.

Было очевидно, что объектом вторжения теперь предстояло стать Филиппинам, и туда шел постоянный приток самолетов и летчиков для укрепления наших сил. Мы проводили своего командира Накадзиму к новому месту службы в Себу.

Мое новое назначение предоставило приятную возможность на время забыть о сокрушительном поражении, которое мы понесли на Иводзиме. Помимо выполнения обязанностей инструктора, теперь я стал еще и летчиком-испытателем.

Верховное командование распорядилось начать массовое производство новых истребителей на замену Зеро. Даже самые упрямые штабисты уже не могли отрицать, что когда-то господствовавший в небе Зеро утратил свою былую мощь, и новые истребители противника имеют над нами превосходство в воздухе. У Марианских островов и в других морских сражениях с участием авиации истребитель «Грумман F6F Хеллкэт» за счет своих летных качеств добился превосходства практически во всем.

Из южных районов Тихого океана поступали тревожные сообщения о появлении новых моделей «Локхид P-38 Лайтнинг», чьи технические характеристики были заметно улучшены по сравнению со старыми истребителями «P-38», впервые принявшими участие в боевых действиях в конце 1942 года. Оснащение новыми двигателями значительно улучшило их летные качества. Раньше наши пилоты за счет лучшей маневренности своих машин имели неплохие шансы в схватках с этими большими двухмоторными истребителями. Теперь же превосходство новых моделей в скорости, их возможности в бою на больших высотах и в особенности способность действовать намного быстрее Зеро при пикировании и наборе высоты стали непреодолимыми проблемами для наших летчиков. Пилоты противника, летающие на больших высотах, теперь могли выбирать, где и когда им сражаться… а это оборачивалось для нас катастрофическими последствиями.

Не меньшее беспокойство вызывал и «корсар», мощный истребитель американской морской авиации, действовавший главным образом с наземных баз. Уступая истребителю «хеллкэт» в маневренности, «корсар», тем не менее, был намного быстрее Зеро и мог развивать феноменальную скорость при пикировании.

Наши находящиеся в Бирме летчики докладывали о появлении еще одного нового самолета противника, «Мустанг Р-51», значительно превосходящего Зеро по своим летным качествам. «Мустанги» впервые приняли участие в боевых действиях, сопровождая четырехмоторные бомбардировщики в ноябре 1943 года, и возможности новых моделей поразили всех. Пилотам нашей армейской авиации приходилось туго в боях с этими великолепными американскими машинами.

И еще всем было ясно, что мы полностью не готовы к борьбе с огромными «суперкрепостями», которые впервые нанесли удар по острову Кюсю, действуя с расположенных в Китае аэродромов. Легкие армейские истребители, поднятые на перехват этих самолетов, оказались бессильны против быстрых, хорошо вооруженных, бронированных бомбардировщиков. Если «B-17» являлся серьезным противником, то «B-29» оказался непобедимым.

Теперь, когда на захваченных американцами Марианских островах шло быстрое строительство крупных аэродромов, Япония ожидала массированных налетов «B-29».

Принятая Верховным командованием оборонительная концепция появилась слишком поздно и оказалась во многом несовершенной. Большую часть наших истребителей составляли Зеро, хорошо приспособленные для действий в условиях наступления, но практически бесполезные против «B-29». Большинство пилотов бомбардировочной авиации продолжали летать на самолетах «мицубиси», давно устаревших, слишком медленных и крайне слабо защищенных от огня противника, что делало их легкой добычей.

Потеря Сайпана подстегнула наше Верховное командование. Теперь оно настоятельно требовало новых истребителей, чья конструкция не имела бы присущих Зеро недостатков.

В сентябре я приступил к испытательным полетам на двух новых истребителях. Истребитель «шиден» («молния» в переводе с японского), получивший у противника кодовое название «Джордж», был предназначен для перехвата и борьбы с истребителями «хеллкэт». Этот истребитель уступал Зеро в дальности полета и был тяжелее, но имел большую скорость и четыре 20-миллиметровых пушки. Броня и улучшенная конструкция позволяли надежнее защитить летчика. Несмотря на свой большой вес, мне он казался очень маневренным, высокая маневренность частично достигалась за счет автоматической системы управления закрылками.

К сожалению, по своим летным качествам эта модель оказалась ненадежной, для управления самолетом требовались опытные пилоты. Многим летчикам, не налетавшим необходимого количества часов за штурвалом истребителя, так и не пришлось принять участия в боях. Они гибли, выполняя тренировочные полеты.

«Райден» («гром» в переводе с японского), который американцы называли «Джек», был предназначен для борьбы с тяжелыми бомбардировщиками, такими как «B-29». Для этих целей он был отлично приспособлен, и многие наши летчики сравнивали этот самолет с великолепным немецким истребителем «Фокке-Вульф FW-190». Четыре 20-миллиметровых пушки обеспечивали истребителю огромную ударную мощь в борьбе с бомбардировщиками, а своей невероятной по тем временам скоростью более 400 миль в час он значительно превосходил Зеро. Даже с четырьмя пушками и броневой защитой «райден» мог опережать Зеро при наборе высоты.

Он был вполне пригоден для борьбы с бомбардировщиками, но управление им, как и управление истребителем «шиден», требовало от летчиков высокого мастерства. Конструктивные особенности делали этот самолет крайне неповоротливым при выполнении фигур высшего пилотажа. В этом плане он не мог сравниться с Зеро. Даже во время тренировочных полетов потери были огромны. Позже, когда истребители «хеллкэт» и «мустанг» стали хозяйничать в небе над Японией, противостоящие им пилоты «райденов» слишком поздно обнаружили неспособность своих машин к маневрированию.

Кроме того, производство этих новых самолетов оказалось на редкость медленным. Вопреки требованиям Верховного командования устаревший Зеро оставался основным нашим истребителем.

Став летчиком-испытателем, я снова получил возможность навестить свою семью. Ранним субботним утром я выехал из Йокосуки, путь мой лежал через Токио, и я решил заехать в дом своего дяди.

За время моего отсутствия положение в городе стало намного хуже. Хотя Токио после произошедшего в 1942 году налета больше не подвергался бомбардировкам, выглядел он серым и безжизненным. Большинство магазинов были закрыты, а витрины пусты. Это говорило о многом. Торговать было нечем, владельцы магазинов теперь работали на военных заводах. Те немногие магазины, что оставались открытыми, разительно отличались от хорошо знакомых мне в прошлом торговых заведений, ломившихся от всевозможных товаров. Теперь же на прилавках почти не было товаров, да и те, что имелись в продаже, являлись суррогатом. Экономическая блокада союзниками Японии заставила моих соотечественников туже затянуть пояса.

По пути мне часто попадались созданные по указанию властей бригады рабочих, занимавшиеся сносом общественных зданий и частных домов. В ожидании предстоящих бомбардировок, которых боялась вся Япония, сотни человек разбирали постройки для создания противопожарных полос в центре города. Выселенные из домов люди стояли группами на улице и с грустными лицами наблюдали, как рабочие бригады расправляются с их жилищами.

Мне доводилось видеть бомбардировки. Эти работы по сносу зданий казались мне пустой тратой сил и жалкой попыткой, от которой будет мало толку, когда на город обрушатся тысячи зажигательных бомб. Тогда деревянные дома и торговые здания Токио вспыхнут, как спички.

Большинство находящихся на улицах людей были в рабочей одежде или одинаковых костюмах, напоминавших покроем военную форму. Ни разу мне на глаза не попались женщины в «воскресной одежде», ярких кимоно, часто встречавшихся до войны, больше не носили. Вместо них женщины облачились в черные широкие брюки или грубые мешковатые штаны, которые носят под кимоно.

На улицах почти на каждом углу стояли длинные очереди, в которых женщины с детьми терпеливо ожидали выдаваемых по карточкам продуктов. Недостаток здоровой пищи бросался в глаза. Лица людей, вынужденных питаться суррогатными продуктами, были серыми и осунувшимися.

Токио наводил на меня страшное уныние, а я не мог быстро выбраться из него. Правда, изменилось не все. Из громкоговорителей на углах улиц неслись бодрые военные марши и ложные сообщения о победах. По всему городу фасады домов были заклеены плакатами, призывавшими людей трудиться с большей отдачей и стойко терпеть лишения, пока Япония не одержит победу.

Мне было не по себе. Мне и в голову не могло прийти, что я увижу такую безысходность на лицах своих соотечественников.

У дверей дома дяди я прождал несколько минут. Кто-то играл на пианино… Это могла быть только Хацуо. Я вслушивался в звуки музыки, которой не слышал уже много месяцев.

Когда я постучал в дверь, музыка стихла. До моего слуха донеслись шаги Хацуо.

Ее улыбка была подобна солнечному лучу.

– Сабуро! Как ты чудесно выглядишь! – воскликнула она. Несколько секунд она смотрела на меня. – Мы все молились о твоем возвращении, – тихо произнесла она. – Наши мольбы были услышаны. Ты снова здесь и стал офицером.

Знакомый мне дом остался таким же. Он по-прежнему был для меня родным домом, а присутствие Хацуо делало мое пребывание в нем еще более желанным.

– Ты такая красивая, – сказал я. – Такой красоты я не видел уже много месяцев. Но почему ты так одета? Ты вся просто сияешь.

На ней было со вкусом подобранное кимоно, отлично сидящее на ее стройной фигуре.

Она засмеялась.

– Сабуро, иногда ты бываешь очень глуп! Сейчас же особый случай. Я специально приберегала это платье, терпеливо ожидая, чтобы надеть его для встречи с новоиспеченным офицером. – Она улыбнулась. – Вот, посмотри-ка на рукава. Должна извиниться за это кимоно, милый кузен. – Рукава были укорочены