Book: Борьба за господство на Черном море



Борьба за господство на Черном море

Андрей Платонов

Борьба за господство на Черном море

Предисловие

Черное море для России одно из самых знаковых. По крайней мере, оно первым попало в летописи Древней Руси. Да и на бытовом уровне у большей части последнего советского поколения именно теплое Черное море ассоциируется с негой телесной в короткие промежутки между строительством то коммунизма, то социализма с человеческим лицом… Но среди миллионов советских людей, ежегодно заполонявших всесоюзные черноморские здравницы, были и те, кто просто жил, работал и служил на тех сказочных берегах, среди цветущих магнолий и каштанов. А еще были те, кто там воевал. Смерть в теплых краях ничуть не легче, чем среди свинцовых вод Балтики или ледяного безмолвия Арктики, просто, возможно, на юге человек более остро ощущал, чего его лишает военное лихолетье.

На берегах Черного и Азовского морей, а также в прилегающих регионах развернулись крупнейшие сражения Великой Отечественной войны. Причем некоторые из них являлись критичными для самого существования Советского Союза. Можно сказать, что прорыв германских войск в Закавказье мог иметь такие же фатальные последствия, как, например, падение Ленинграда, Москвы или Сталинграда. Поэтому неудивительно, что военным событиям на южном фланге советско-германского фронта посвящено большое количество изданий — от научных трудов до мемуаров. Однако большинство из них носят описательно-констатирующий характер. Более того, сопоставляя их, часто возникает ощущение некой несуразицы: получается, что Германия сначала нас задавила, что называется, массой, а потом превратилась в некую бездонную бочку, так как по нашим описаниям мы уничтожали столько всего вражеского, что война должна была закончиться на пару лет раньше. По крайней мере, отступали мы исключительно под натиском многократно превосходящих сил противника.

Черное море имеет площадь 422 000 км², преобладающие глубины 1000–2000 м, наибольшая — 2210 м. Однако северо-западная часть относительно мелководная — глубины менее 100 м, а от крымского мыса Тарханкут до устья Дуная и далее шириной миль в 20 вдоль румынского и болгарского побережья — всего несколько десятков метров. Длина моря вдоль параллели порядка 1150 км, а вдоль меридиана — 580 км. В Черное море впадают такие крупнейшие европейские реки, как Дунай, Днестр, Южный Буг и Днепр. Берега изрезаны слабо, особенно вдоль кавказского побережья, но в северо-западной части имеются сравнительно большие заливы, как то: Каламитский, Каркинитский, Днепро-Бугский, Днестровский, Варненский, Бургасский. Через Керченский пролив Черное море сообщается с мелководным Азовским морем, а проливы Босфор и Дарданеллы соединяют его со Средиземным морем и через него с Атлантическим и Индийским океанами. Температура воды на поверхности зимой составляет от 0,5 °C на северо-западе, где оно при отрицательных температурах воздуха замерзает, до 9-11 °C на юго-востоке; летом 24–26 °C, у берегов до 29 °C. Число дней со штормами в период их наибольшей повторяемости (осень — зима) в среднем 3–5 (у западного побережья до 15) в месяц. Приливы небольшие, средняя величина их 10–20 см. Сгонно-нагонные колебания уровня в северо-западной части моря могут достигать 1,5 м.

Черное море всегда имело важное экономическое значение, являясь одной из основных транспортных артерий? связывающих СССР с зарубежными странами. На Черноморские порты приходилось почти 50 % экспорта и более 30 % импорта, прежде всего нефти и зерна. На побережье Черного моря находились такие крупнейшие порты, как советские Одесса, Новороссийск и Батуми, румынская Констанца, болгарские Варна и Бургас, турецкие Зонгулдак, Самсун, Трабзон и, конечно, узел коммуникаций мирового значения — Стамбул. Кроме этого в Николаеве располагался один из двух основных центров советского судостроения. Имелись судостроительные заводы в Херсоне и Керчи.

Доминирует над акваторией Черного моря Крымский полуостров, на южной оконечности которого находилась крупнейшая отечественная военно-морская база Севастополь. Во внутреннем Азовском море располагались крупные южные экономические центры в Ростове-на-Дону и в Мариуполе. Таким образом, Черное море играло очень существенную роль в экономике Советского Союза.

Черное море связано с Мировым океаном через так называемые Черноморские проливы: Босфор, Дарданеллы и находящееся между ними небольшое Мраморное море. Их правовой статус определялся, да и по сей день определяется, документами конференции в городе Монтрё (Швейцария), проходившей 22 июня — 21 июля 1936 г. Созвали ее по предложению Турции для пересмотра конвенции о режиме Черноморских проливов, принятой на Лозаннской конференции 1922–1923 гг.

Наиболее острые дискуссии на конференции развернулись между советской и британской делегациями и сводились к двум основным вопросам: о проходе через проливы военных кораблей черноморских государств и о допущении в Черное море военных кораблей нечерноморских держав. Британцы требовали признать Черное море открытым «международным морем» со свободным допуском в него неограниченного количества боевых единиц любого государства. Помня Крымскую и Гражданскую войны, Советский Союз стоял на диаметрально противоположных позициях.

В конечном итоге в результате взаимных уступок 20 июля 1936 г. все договаривающиеся стороны приняли Конвенцию о режиме проливов. Конвенция предоставила Турции право ремилитаризировать зону проливов, сохранила за торговыми судами всех стран свободу прохода через проливы как в мирное, так и в военное время. Военные корабли черноморских стран получили право проходить через проливы без существенных ограничений. Поскольку в отечественной литературе существует несколько довольно вольных интерпретаций данной Конвенции, то ее наиболее принципиальные для нашей темы статьи приведены в Приложении III, раздел 1.

Теория вопроса

Понятие «господство на море» появилось еще в древности — во всяком случае, о нем упоминается в связи с Греко-персидскими войнами 500–449 гг. до н. э. Но в широкий обиход оно попало после выхода в свет работ военно-морских теоретиков и историков: американского контр-адмирала Альфреда Мэхэна (1840–1914) «Влияние морской силы на историю 1660–1783» (1889) и британского вице-адмирала Филиппа Коломба (1831–1899) «Морская война. Ее основные принципы и опыт» (1890). Общий смысл обоих трудов сводился к тому, что «сила на море решает судьбу истории» и «кто владеет морем, владеет всем». При этом основным предназначением военно-морского флота является завоевание господства на море. Способы достижения цели — разгром флота противника в генеральном сражении или его блокирование в собственных базах; главный приз — морские пути.

Причем оба автора под «морем», на котором надлежало завоевать господство, подразумевали весь Мировой океан. И это им представлялось вполне реалистичным, так как британский военно-морской флот в те времена доминировал и реально мог решить задачу уничтожения или блокирования морских сил любого другого государства. Одновременно господство во всем мировом океане отнюдь не предполагало, что нужно с кем-то воевать на всех его просторах, — это господство вполне достигалось благодаря действиям в каком-то локальном районе или море.

Таким образом, по Мэхэну и Коломбу, господство на море носило глобальный характер и достигалось физическим уничтожением сил флота противника или их блокированием в базах. При этом само собой считалось, что разгром в генеральном сражении главных сил противника автоматически исключал какую-либо его деятельность на морских путях.

Кстати, еще в 1881 г. вышла в свет мало кем замеченная работа германского профессора Фердинанда Атльмайера «Война на море». В то время Германия имела статус второстепенной морской державы, свои первые колонии она приобретет еще только через несколько лет, а потому мнение германского профессора по поводу морской войны мало кого интересовало. А зря. Он, как бы упреждая Мэхэна и Коломба, как раз предлагал способы нарушения морских путей противника без генеральных морских сражений, то есть без претензий на владение морем.

Последние войны третьего поколения на море — Испано-американская (1898) и Русско-японская (1904–1905) — вроде бы подтвердили общие положения теории владения морем. Однако уже первая война четвертого поколения — Первая мировая — сразу показала, что с появлением новых средств борьбы на море завоевание глобального господства стало нереальным. Например, британцы смогли заблокировать германский флот в Северном море — но только надводный, а подводные лодки сравнительно легко преодолевали эту блокаду и действовали по британским коммуникациям. Блокада также не гарантировала прорыва в океан надводных рейдеров. А тут еще мины, авиация…

В результате опыт Первой мировой войны показал, что при активно действующем противнике реальное господство можно обеспечить только в отдельно взятых районах и на определенное время, иначе никаких ресурсов не хватит. К тому же в этом вопросе очень многое зависит от физико-географических условий региона. Например, российский флот, по-видимому, к 1917 г. добился господства на изолированном Черном море.

От опыта Первой мировой войны и отталкивались советские теоретики 20-х годов. Но на их пути встали две очень серьезные проблемы. Первая была связана с вселенской разрухой в России, а вторая оказалась чисто идеологической, когда коммунист всегда был прав. Первая заставляла искать какой-то асимметричный ответ на возможный вызов линейных флотов основных военно-морских держав. Вторую проблему сначала многие, в том числе отечественные военно-морские теоретики, недооценивали и продолжали строить свои теории, опираясь на мировой опыт и не сильно задумываясь, к какому сословию относился тот или иной авторитетный ученый.

Рассмотрение всех перипетий развития советских, прежде всего гуманитарных наук выходит за рамки данной книги. Однако отметим то, с чем будем еще неоднократно сталкиваться. Во многих областях система научных знаний была подменена системой принятых в государстве взглядов[1]. Жертвами подобной подмены стали прежде всего гуманитарные науки, в том числе теория военно-морского искусства. А это уже напрямую затрагивает тему датой работы.

Однако вернемся в 20-е годы, к теории владения морем. В классическом виде после Первой мировой войны эта теория находилась в кризисном состоянии, так как никто этого самого глобального господства обеспечить не смог. Одновременно уже тогда пришло понимание, что, скорее всего, и не нужно иметь господство во всем Мировом океане. Например, зачем Италии властвовать над Индийским океаном — даже несмотря на то, что на его берегах есть итальянские колонии? Итальянцы справедливо считали, что господство в Средиземном море вполне обеспечит решение всех национальных военно-политических проблем.

Приблизительно так же рассуждали советские теоретики относительно Черного и Балтийского морей. Проливы, соединяющие их с остальной акваторией мирового океана, вселяли некоторую надежду на возможность не допустить туда военно-морские силы потенциальных противников. Ведь смогли же турки не пустить через Дарданеллы в Мраморное море огромный флот Антанты в 1915 г. Хуже обстояло дело с Севером и огромным Дальневосточным регионом — отсутствие естественного географического «горлышка» в прилегающие моря не позволяло рассчитывать на его закупоривание относительно малыми силами. Да и с Балтикой все оказалось непросто — слишком далеки Балтийские проливы от Кронштадта, да и прибалтийские государства сами по себе не собирались отрешенно наблюдать, что происходит вокруг.

В результате в Советском Союзе появилась теория «малой войны на море». Постановлением расширенного заседания Реввоенсовета от 8 мая 1928 г. ее утвердили в качестве официальной концепции применения ВМС РККА в будущей войне. Беда в том, что теория «малой войны на море» имела сразу два толкования. Первое принадлежало отечественным военно-морским теоретикам с дореволюционным стажем, в основном из профессорско-преподавательского состава Военно-морской академии. В их видении суть малой войны на море сводилась к ослаблению превосходящей по мощи группировки сил противника при попытке ее прорваться к нашему побережью посредством согласованных по месту и времени ударов разнородных сил флота на заранее подготовленной минно-артиллерийской позиции. В группировку наших разнородных сил флота предполагалось включить кроме минных постановщиков и береговой артиллерии подводные лодки, бомбардировочную авиацию, корабли с преимущественно торпедным вооружением — миноносцы и торпедные катера. В то время все эти силы и средства считались относительно дешевыми, а потому вполне «подъемными» для слабенькой советской экономики.

После того как противник будет значительно ослаблен ударами разнородных сил, в непосредственное противоборство с ним могут вступить немногочисленные советские линейные силы, которые должны были завоевать господство в заданном ограниченном районе. В дальнейшем в зависимости от складывающейся обстановки весь сценарий мог повториться, или силы флота могли перейти к активным минным постановкам, действиям подводных лодок и авиации, в том числе и на коммуникациях противника. То есть разработчики теории «малой войны на море» ратовали за создание сбалансированного флота с приоритетом новейших средств борьбы на море — таких, как авиация, подводные лодки, торпедные катера. Флаг виделся активно действующим, решающим не только оборонительные, но и наступательные задачи. При этом «становым хребтом» все равно оставались линейные корабли.

По-другому истолковывали теорию «малой войны на море» представители революционных военморов. Многие из них были, безусловно, по-своему талантливыми людьми, однако малообразованными и уже воспринявшими один из главных принципов управления по-большевистски, когда все определяла «революционная целесообразность». Они яростно критиковали старых «военспецов» за приверженность буржуазным идеям и доказывали, что главное предназначение Рабоче-крестьянского Красного Флота заключается в «защите завоеваний революции», то есть политических и экономических центров, от ударов с морского направления. В их понимании «малая война на море» — это ведение военных действий «москитным» флотом. Основой такого флота им виделись торпедные катера, малые подводные лодки, авиация.

Новые теоретики отечественного флота свои взгляды аргументировали тем, что, во-первых, именно подводные лодки и авиация по опыту мировой войны привели к кризису классическую теорию владения морем. Во-вторых, предлагаемые средства являлись относительно дешевыми, а значит, наименее обременительными для слабой советской экономики. Все это было правильно и не вызывало возражения у «военспецов» — но красные командиры хотели всю деятельность флота свести исключительно к решению задач по недопущению прорыва сил флота противника к советским политическим и экономическим центрам, а также высадки войск его морского десанта на свою территорию. При этом они чрезмерно увлекались идеей боя на минно-артиллерийской позиции и практически хотели отказаться от «чисто флотских» задач — таких, как, например, борьба на коммуникациях. В конечном счете военно-морским теоретикам из «военспецов» инкриминировали идеологическую диверсию, сознательное извращение положений марксистского учения о войне и армии. В результате «наследников царского флота» в конце 20-х годов в основном извели, в том числе физически, а вместе с ними — понятия «владение морем» и «господство на море».

Формально победила концепция «малой войны на море» в ее худшем толковании — без действий на коммуникациях и попыток нанесения ударов по группировкам противника вдали от своих берегов. Однако уже в начале 30-х годов в работах новых советских военно-морских теоретиков все более и более стали просматриваться основные тезисы их предшественников. Возникает естественный вопрос: зачем было «ломиться в открытую дверь?» По-видимому, одним из мотивирующих моментов всей этой компании по «выкорчевыванию остатков старой военной науки» являлось то, что на всех уровнях управленческих структур флота большинство руководителей новой формации из-за своей малообразованности на фоне «старорежимных командиров» выглядели откровенно блекло и никакой конкуренции с ними не выдерживали. Похоже, что в данном случае «идеология» просто являлась средством устранения конкурентов.

По поводу отсутствия в отечественной теории военно-морского искусства такой категории, как «господство на море», никто особого дискомфорта не ощущал, так как все флоты отрабатывали маневры типа «Оборона восточной части Финского залива» или «Отражение десанта одновременно в двух УРах[2]», то есть исключительно оборонительной тематики. При этом как бы априори считалось, что, во-первых, противник, как стадо баранов, будет ломиться, невзирая ни на какие потери, именно через наши минно-артиллерийские позиции и именно на наиболее обороняемые участки побережья. Во-вторых, никто не будет нам мешать сосредотачивать силы флота в нужном месте и совершать маневр сухопутными войсками вдоль побережья. То есть де-факто подразумевалось, что в прибрежных районах (во всяком случае, за минно-артиллерийской позицией) господство все же останется за нами.



Кстати, в предвоенные годы совершенно официально в руководящих документах существовало такое понятие, как господство в воздухе. То ли «летных военспецов» было мало, то ли «красные военлеты» не увидели идеологической крамолы — но господство в воздухе не только признавалось как категория военного искусства, но ее достижение считалось одним из обязательных условий успешности проведения большинства операций.

В 1936 г. Совет Труда и Обороны принимает решение о строительстве «большого морского и океанского флота». Логично было ожидать, что этот факт в какой-либо форме реанимирует идею завоевания господства на море. Однако этого не произошло. Причин здесь несколько. Например, к 1937 г. система советского бытия, когда думаем одно, говорим другое, а делаем третье, достигла своего совершенства, и многие процессы протекали как бы в параллельных мирах. Сегодня твое выступление по поводу необходимости завоевания господства хотя бы в отдельном районе и на время проведения операции могли одобрить на каком-то военном или ученом совете — а завтра тебя совсем другие люди за это же отправят на Колыму, поскольку никто с самой теории господства ярлычка «идеологии империализма» не снимал.

Но главное скорее не в этом, а в том, что руководителей и теоретиков советского ВМФ решение о создании «большого» и «океанского» флота застало врасплох — это была не их инициатива. Просто политическое руководство Советского Союза увидело в военно-морском флоте одно из средств достижения внешнеполитических целей. Отсюда и произошло столько несуразностей в его создании. Это и изначальная несбалансированность по родам сил и классам кораблей, и упрямое, алогичное нежелание строить авианосцы, и очевидная недостаточность зенитных огневых средств линкоров и тяжелых крейсеров…

Политбюро ВКП (б) требовались представительские корабли, корабли для демонстрации советского военно-морского, а значит, и внешнеполитического могущества. Для этой цели прежде всего подходили линкоры и тяжелые крейсера и совсем были не нужны тральщики, охотники за подводными лодками — а уж тем более танкера, буксиры, плавбазы или спасательные суда… Что касается авианосцев, то в середине 30-х годов они еще здорово напоминали плавающие сараи, а потому особого уважения у политиков не вызывали. Даже в существовавшей в то время классификации, в отличие от линкоров и крейсеров, авианосцы относились к кораблям «узко специального назначения» наравне с тральщиками и минными заградителями. Мощь флота виделась в орудиях главного калибра, которых и должно быть побольше, а вот зенитная артиллерия внешнего восприятия могущества не прибавляла, постройку же корабля заметно удорожала. А потому при обсуждении проектов линкоров в Кремле ее хронически урезали.

Следствием «политических» корней будущего советского большого флота стало то, что не он строился под разработанную концепцию применения военно-морской силы — наоборот, теорию создавали под строящиеся корабли. Более того, разрабатывать ее, а тем более реализовывать на практике оказалось некому. Надо вспомнить, что полноценно подготовленные кадры военно-морских теоретиков в основном «ушли» в конце 20-х годов, а в конце 30-х уничтожили почти всех уцелевших, а заодно большинство из их преемников. Последние хоть и не отличались фундаментальностью своих теоретических знаний, хотя часто становились крупными военачальниками сразу из матросов, но хоть общались с первыми… В итоге к концу 30-х годов во главе флотских соединений и объединений, управлений и штабов встали по-своему несчастные люди. Зачастую неординарные и достаточно честолюбивые личности, патриоты и прекрасные организаторы, они просто не могли получить военно-морского образования требуемого качества.

Чуть лучше обстояло дело со всевозможными инженерными дисциплинами: в точных науках как ни крути, а дважды два все равно четыре. А вот что касается гуманитарных наук, к каковым относится и военно-морское искусство, то здесь весь интеллектуальный потенциал вырезали под корень. И по сей день мы заслуженно гордимся многими советскими инженерами, конструкторами, учеными — представителями точных наук, принесшими нашей стране мировую славу, почитаемых во всем мире. И не можем назвать ни одной фамилии личностей, соизмеримых с Королевым, Александровым или Иоффе, среди советских экономистов, политологов, историков, философов… Их не только не делали в нашей стране, но и уничтожали на корню случайные всходы. Все вышесказанное имеет самое непосредственное отношение к ходу и исходу военных действий на море в годы Великой Отечественной войны.

Вплоть до лета 1941 г. на флотах все так и отрабатывали бои в заранее подготовленных позиционных районах. Однако реалии практики начавшейся «второй империалистической» войны все же заставили в конце 30-х годов, по крайней мере в теоретическом плане, оторваться от обжитых прибрежных районов с их подготовленными позициями. А тут неизбежно встал вопрос: кто и, главное, как будет обеспечивать боевую устойчивость сил флота в открытом море.

Во временном «Боевом уставе Морских Сил РККА 1937 г.» (БУ МС 37) о каком-либо господстве речь не идет в принципе. А вот во временном «Наставлении по ведению морских операций» 1940 г. (НМО-40) уже имелся раздел VII «Оперативный режим на театре», где на самом деле как раз ведется речь о завоевании господства в определенных районах моря, хотя само слово «господство» ни разу не употребляется[3]. «Благоприятный и устойчивый оперативный режим» в первую очередь рассматривается для районов базирования и для важнейших коммуникаций — но тут же заявляется, что «перенесение борьбы сухопутной армии на неприятельскую территорию и борьба флота за обеспечение морских сообщений требуют последовательного расширения операционной зоны, конечной целью чего должно являться создание на театре необходимой обстановки для успешного проведения своих операций».

Забегая немного вперед, отметим, что в задачах Черноморскому флоту на случай войны одна из них формулировалась как «обеспечить свое господство на театре». Однако это нельзя рассматривать как возвращение в отечественную теорию военно-морского искусства категории «господства на море». Вполне возможно автор проекта документа и знать ничего не знал о теории Мэхэна и Коломба, а просто так в литературной форме выразил суть задачи. Во всяком случае, за этим оборотом не стояло никакого разъяснительно-нормативного документа, то есть это словосочетание можно было понимать в меру своей эрудированности и фантазии. А потому определить, в какой степени Черноморский флот выполнил эту конкретную задачу, очень сложно.

Но нам самим надо на что-то ориентироваться. На сегодняшний день в понимании словосочетания «господство на море» имеется два принципиально различных подхода. Первый можно найти в последнем издании «Военной энциклопедии»: господство на море — это решающее превосходство одной из воюющих сторон над другой на морском (океанском) ТВД или в отдельном его районе (зоне), которое обеспечивает ей благоприятные условия для успешного выполнения боевых задач. То есть «господство» — это «превосходство», которое автоматически обеспечивает «благоприятные условия», а они в свою очередь предполагают успешное выполнение задачи.

Другая трактовка «господства на море» относится к 50-м годам, когда опыт прошедшей войны для многих являлся опытом личным, а не виртуальным: господство на море — совокупность благоприятных условий обстановки, при которых одна сторона способна решать стоящие перед ней задачи, а вторая сторона не может сорвать выполнение этих задач и вынуждена ограничиваться только отдельными помехами[4]. Здесь, во-первых, о превосходстве ни слова, во-вторых, «благоприятные условия» предоставляют возможность решать поставленные задачи вообще, а не гарантируют успешность этих решений. Наконец, в-третьих, в трактовке 50-х годов присутствует противная сторона, то есть мало того что условия могут позволить тебе делать задуманное, но они должны «нейтрализовать» противника.

Анализ опыта войны на море дает возможность классифицировать господство. По масштабу оно может быть стратегическим, оперативным или тактическим. Стратегическое господство — это когда одна сторона имеет возможность решать стоящие перед ней стратегические задачи в пределах всего океанского или морского театра военных действий в течении времени, необходимого для решения поставленной стратегической задачи. Противная сторона в этих условиях обычно способна вести в данном районе активные боевые действия и отдельные операции (оказывать помехи), которые, однако, не могут сорвать выполнения стратегических задач стороной, обладающей господством. Оперативное господство позволяет решать стоящие перед господствующей стороной оперативные задачи в пределах морского театра военных действий или части его в течение времени, необходимого для решения поставленной оперативной задачи. Технически оперативное господство может выражаться в решающем превосходстве над противником на главном направлении действий сил в операции, позволяющем успешно преодолеть противодействие противника. Причем оперативным господством в заданном районе может обладать одна из противоборствующих сторон при условии, что другая в это же время обладает стратегическим господством.

Тактическое господство скорее существует в теории, нежели в практике. На практике — это решающее превосходство в силах и средствах над силами и средствами противника в районе боя и на время боя. То есть тут, все как бы сводится как раз к количественным показателям. «Как бы» — потому, что в бою важную роль могут играть создаваемые одной из сторон определенные условия обстановки не количественно, но позиционно или качественно приумножающие ее боевой потенциал. Таким образом, война все равно остается искусством, а не математикой.

По времени господство бывает постоянным (что на практике почти нереально) или временным. Кроме этого господство может быть абсолютным, условным или спорным. Первое, то есть абсолютное, господство в основном существует в теории. На практике такое может иметь место лишь при совершенно несоизмеримом соотношении потенциалов противоборствующих сторон, когда одна из них абсолютно превосходит другую. Однако надо иметь в виду, что такое превосходство скорее всего будет не численным, а качественным.

Условное превосходство отличается от абсолютного тем, что противная сторона способна «оказывать помехи» господствующей стороне. Примером может служить ситуация с блокадой германских сил британскими в Первую мировую и в начале Второй мировой войны. Британцы морской блокадой могли запереть основные силы германского флота в районе их баз — но это не исключало ведения боевых действий на британских коммуникациях не только подводных лодок, но и отдельных рейдеров. Другим примером может служить ситуация на Балтике в 1943 г., когда советские подлодки были физически блокированы в восточной части Финского залива. Однако на германских морских коммуникациях действовали ВВС Балтийского флота, а потому Германия не имела абсолютного господства.

Условное господство — это наиболее часто встречающаяся разновидность господства. Спорное господство — это когда на одном театре каждая противоборствующая сторона способна решать стоящие перед ней задачи и одновременно не способна препятствовать в этом противнику. Такая ситуация может сложиться, например, когда основным содержанием деятельности противников являются морские перевозки. При этом обе стороны справляются с защитой своих коммуникаций, но не могут прервать коммуникации противника. Вот как раз с этой разновидностью господства мы и столкнемся на Черном море.

В некоторых документах периода распада Советского Союза ставится знак тождества между «господством» и «превосходством», то есть превосходство как бы автоматически подразумевает господство. В послевоенные годы так не считали. И это в некоторой степени являлось следствием анализа войны на Черном море.

Имея в виду обе точки зрения на господство на море, будем надеяться, что к концу нашего исследования мы отдадим предпочтение одной из них.

Если завтра война…

К началу Великой Отечественной войны советский Черноморский флот являлся вторым по составу сил после Балтийского, но имел перед последним целый ряд преимуществ. Прежде всего это было связано с исторически сложившейся системой базирования. В отличие от балтийцев, которые почти все свои базы стали осваивать только в 1939 г., черноморцы свои получили в наследство еще от императорского флота и планомерно обустраивали их в течение последних двадцати лет. Проблемы, связанные с вновь включенными в состав Советского Союза западными регионами, черноморцев почти не коснулись: лишь подчиненная Черноморскому флоту Дунайская военная флотилия развернулась за пределами границ 1939 г.

Черноморский флот возглавлял Военный совет в составе командующего вице-адмирала Ф.С. Октябрьского, члена Военного совета дивизионного комиссара Н.М. Кулакова и начальника штаба контр-адмирала И.Д. Елисеева. Главной базой флота исторически являлся Севастополь. Кроме этого на театре имелись Одесская (командир — контр-адмирал Г.В. Жуков), Николаевская (командир — контр-адмирал И,Д. Кулишов) и Новороссийская (командир — капитан 1-го ранга А.П. Александров) военно-морские базы, а также ВМБ Батуми (командир — генерал-майор береговой службы М.Ф. Куманин). Главной базой Дунайской флотилии являлся Измаил. Кроме этого части флота базировались на Очаков и Поти, а в Феодосии находился полигон научно-исследовательского минно-торпедного института. В случае необходимости флот мог использовать в качестве маневренных баз порты Крымского и Кавказского побережий — Очемчири (база морпогранохраны), Сухуми, Геленджик, Анапу, Ялту, Ак-Мечеть.

Военно-воздушные силы флота располагали развитой аэродромной сетью на Крымском полуострове (23 сухопутных и 7 морских) и на юге Украины (21 сухопутный и 5 морских). На Кавказе и в недавно приобретенной Бессарабии аэродромов наоборот оказалось мало (17 сухопутных и 3 морских). Большая часть сухопутных аэродромов ВВС флота имела недостаточное оборудование, ко многим из них не было удобных подъездных путей. На аэродромах отсутствовали защищенные командные пункты, укрытия для самолетов и личного состава. Взлетно-посадочная полоса с твердым покрытием имелась только в Сарабузе.

К середине 1941 г. продолжалась реконструкция старых и строительство новых военно-морских баз и аэродромов. Готовность баз легких сил в Поти, подводных лодок в Южной бухте Севастополя и торпедных катеров в Очакове составляла 70–80 %. Реконструировалась Главная база флота в Севастополе, разворачивалось строительство базы подводных лодок в Камышовой бухте. Незадолго до войны начались работы по возведению оградительных сооружений в Северной бухте Севастополя, по углублению Дунайских гирл, а также по строительству сухих доков для линейных кораблей в Инкермане (Севастополь) и Николаеве. Работы по оборудованию торговых портов под базы флота, за исключением Одессы, не велись.

Оборона морского побережья от возможных десантов противника осуществлялась флотом совместно с приморскими военными округами.

За оборону побережья от устья Дуная до Крымского перешейка отвечал командующий Одесским военным округом. От Крымского перешейка до устья реки Кача (включительно) и от Балаклавы до Керченского пролива — командующий 9-м стрелковым корпусом Одесского военного округа. Оборона участка Крымского побережья от устья р. Кача до Балаклавы (включительно) протяженностью 75 км возлагалась на береговую оборону Главной базы флота. Для этого в оперативное подчинение коменданту береговой обороны придавались 361-й стрелковый полк и два артиллерийских дивизиона 498-го гаубичного артиллерийского полка 156-й стрелковой дивизии 9-го стрелкового корпуса. За оборону всего Северо-Кавказского побережья от мыса Железный Рог до Адлера (включительно) ответственность нес командующий Северо-Кавказским, а за участок южнее Адлера до государственной границы с Турцией — командующий Закавказским военными округами. Кроме того, на Черноморском побережье находились береговые и морские части Черноморского и Грузинского округов пограничных войск НКВД.

На фоне Балтийского и Северного флотов Черноморский на 22 июня 1941 г. имел, пожалуй, наивысшую боевую готовность кораблей, частей и соединений. Это достаточно рельефно видно из доклада «Итоги боевой подготовки 1940 года и задачи на 1941 год», сделанного наркомом ВМФ адмиралом Н.Г. Кузнецовым на расширенном заседании Главного военного совета ВМФ 10 декабря 1940 г. Об этом говорит количество проведенных на флоте учений.



Количество проведенных маневров, отрядных и тактических учений на флотах


Борьба за господство на Черном море

Причем в 1941 г. черноморцы уже в июне месяце провели совместные маневры с Одесским военным округом, то есть к середине года фактически вышли на уровень оперативно-тактической подготовки конца 1940 г.

На Черноморском флоте в 1940 г. больше, чем на других, провели учений по боевому управлению.

Количество учений по боевому управлению в масштабе флота


Борьба за господство на Черном море

К 22 июня 1941 г. в первой линии находились линкор, два эсминца[5] (12,5 %), 39 торпедных катеров (45 %), 19 подводных лодок (43 %). Еще шесть эсминцев (37,5 %), все канонерские лодки, 26 торпедных катеров (30 %), 11 подлодок (25 %) находились во второй линии. Четыре крейсера, четыре эсминца, две подлодки проходили организационный период в связи с вступлением в строй или выходом из ремонта. Остальные корабли основных классов находились вне линии, в основном в ремонте.

С началом военных действий все корабли, находившиеся в первой и второй линии, автоматически вошли в боевой состав. Тем более что, например, три крейсера имели солидный задел по итогам прошедшего учебного года. А «Ворошилов» вместе с линкором «Парижская коммуна» вообще были объявлены лучшими в ВМФ. Впрочем, в боевой состав включили и большинство кораблей, находившихся в организационном периоде, например крейсер «Молотов», только 14 июня официально вступивший в строй.

Результаты артиллерийской подготовки линкора и крейсеров Черноморского флота


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Находившиеся в строю корабли по техническому состоянию своих корпусов и механизмов, а также по уровню специальной подготовки личного состава могли решать большинство свойственных им задач. В частности, корабли эскадры, кроме вступивших в строй в 1941 г., выполняли артиллерийские стрельбы по видимым морским и береговым целям. Гораздо хуже обстояло дело со стрельбами по невидимым береговым целям, буквально несколько кораблей имели опыт выполнения стрельб с использованием корректировочных постов или самолета.

Корабельная зенитная артиллерия могла отражать атаки только одиночных горизонтально летящих самолетов. К отражению атак пикирующих бомбардировщиков и самолетов, применяющих противозенитный маневр, зенитчики подготовлены не были. Но все равно среди флотов по итогам 1940 учебного года Черноморский флот по артиллерийской подготовке занял общее первое место.

Результаты артиллерийской подготовки флотов


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Примечание: шестое место со артиллерийской подготовке заняла Пинская военная флотилия.

Крейсера и эскадренные миноносцы могли производить дневные и ночные одиночные торпедные атаки по цели, идущей прямым курсом и с постоянной скоростью. Торпедные катера типа Г-5 были подготовлены как к одиночным, так и групповым (в составе звена и отряда) дневным и ночным торпедным атакам.

Выполнения боевой подготовки по минно-торпедной специальности по флотам


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Примечание: места распределились в следующем порядке — ЧФ, ТОФ, КБФ, СФ.


По итогам 1940 учебного года Черноморский флот по минно-артиллернйской подготовке занял общее первое место.

Многие подводные лодки Черноморского флота просрочили межремонтные сроки, а план текущего ремонта в 1940–1941 гг. выполнялся не более чем на 50 %. Однако корабли находились в относительно хорошем техническом состоянии — сказывались благоприятные климатические условия. Личный состав подводных сил был подготовлен для решения боевых задач одиночными лодками только в простых условиях. Практически не отрабатывалось взаимодействие подлодок с другими силами флота, особенно с авиацией. В целом качество боевой подготовки черноморских подводников могут характеризовать следующие цифры.

Выполнение плана боевой подготовки подводными лодками


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Материальная часть авиации флота хотя и была устаревшей, но поддерживалась в хорошем состоянии, а самолетный и моторный ресурсы соответствовали нормам, определяемым наставлением эксплуатационно-технической службы 1940 г.

Авиационные части имели в основном подготовленный летный и технический состав. Летчиков второго года службы и старше в истребительной и минно-торпедной авиации насчитывалось более двух третей, в бомбардировочной — около трех четвертей, в разведывательной — примерно половина состава. Всего в ВВС флота имелось 654 летчика, в том числе 232 — первого года службы. Из летчиков первого года службы 148 были подготовлены к действиям в составе звена днем по примеру ведущего, остальные находились в процессе обучения. Из 422 летчиков, прослуживших более года, 200 человек были подготовлены для ночных полетов, остальные — только днем в несложных метеоусловиях на высотах от 5 до 9 тысяч м. Наиболее хорошо к ночным полетам оказались подготовлены разведывательные части. Переданная в состав ВВС 6-я бомбардировочная авиационная эскадрилья войск НКВД оказалась небоеспособной.

Летный состав бомбардировочной авиации недостаточно отработал маневрирование звена и эскадрильи в зоне зенитного огня, над целью, при отражении атак истребительной авиации противника на маршруте, при подходе к цели. Отсутствовала тренировка в длительных полетах по маршруту, в составе смешанных больших групп, с применением оружия на незнакомом полигоне. Недостаточно была отработана техника пилотирования при полетах в облаках с использованием средств радионавигации. Имели место упрощенчество и условности в бомбардировочной и торпедной подготовке при отработке действий по кораблям в море, слабая отработка низкого торпедометания и недостаточная подготовка экипажей для действий на сухопутном направлении, а также слабая отработка взаимодействия с войсками. Взлет и посадка с ограниченной полосы аэродрома, как правило, в мирное время не отрабатывались, что заставило приобретать этот опыт уже при дислокации частей на оперативные аэродромы.

В истребительной авиации недостаточно отрабатывались элементы воздушного боя звеном и группой, вопросы прикрытия бомбардировщиков истребителями, базирующимися на разные аэродромы. Недостаточной оказалась практика ночных полетов, полетов в лучах прожекторов и взаимодействие с системой противовоздушной обороны.

Все эти недостатки в летной подготовке явились результатом того, что сложные виды полетов командирами частей и соединений, командованием военно-воздушных сил планировались нехотя, носили эпизодический характер или совсем не проводились.

Военно-воздушные силы флота могли решать следующие основные задачи:

— наносить бомбовые и торпедные удары по кораблям и судам противника в море как самостоятельно, так и во взаимодействии с надводными кораблями в простых условиях;

— наносить бомбовые удары по портам и военно-морским базам, а также по кораблям и судам, находившимся в них (днем в составе до полка, в ясную лунную ночь — небольшими группами и одиночными самолетами);

— ставить активные минные заграждения одиночными самолетами и небольшими группами;

— прикрывать военно-морские базы и аэродромы, а также корабли и суда в прибрежных районах;

— вести воздушную разведку кораблей в море и слабо прикрытых военных объектов на суше.

Береговая артиллерия флота имела хороший уровень боевой подготовки и могла эффективно поражать видимые морские цели и вести огонь на сухопутном направлении. Вопросы взаимодействия стрелковых частей береговой обороны с кораблями и частями береговой артиллерии перед войной не отрабатывались.

Боевая подготовка сил и средств противовоздушной обороны Черноморского флота в целом признавалась удовлетворительной и обеспечивала решение задач в несложной обстановке. Но в силу сравнительно короткого времени совместной подготовки истребительной авиации с наземными средствами ПВО вопросы их взаимодействия отработаны не были. Кроме того, штабы частей ПВО оказались не в состоянии управлять силами и средствами противовоздушной обороны в сложных условиях обстановки.

Для оценки общего состояния Черноморского флота в канун войны нельзя обойти вниманием вопрос материальной базы судоремонта на театре. К началу Великой Отечественной войны положение с материально-техническим обеспечением военного судоремонта по сравнению с предыдущими годами несколько улучшилось. Из двадцати судоремонтных предприятий ВМФ, находившихся в подчинении флотов и флотилий, три располагались на Черном море.

Характеристика судоремонтных мастерских Черноморского флота перед войной


Борьба за господство на Черном море

Данная таблица не дает полного представления о производственной базе военного судоремонта, так как значительные объемы этих работ выполнялись предприятиями других наркоматов и ведомств. В частности, на Черном море это судоремонтный завод наркомата судостроительной промышленности Севморзавод № 201 в Севастополе (валовая продукция в 1940 г. — 97 млн рублей, 50 % судоремонта ЧФ). Заказы на ремонт сил флота также размещались на всех судостроительных заводах, а также судоремонтных предприятиях наркоматов морского и речного флота, рыбной промышленности.

Кроме указанных судоремонтных предприятий, ВМФ располагал целой сетью мелких базовых мастерских, находившихся в распоряжении командиров объединений и соединений флотов. Они также получили свое значительное развитие буквально в последние предвоенные годы.

Базовые судоремонтных мастерских Черноморского флота накануне войны


Борьба за господство на Черном море

Примечание: БМ — базовая мастерская, ВП — военный порт, ГБ — главная база.

Когда заходит речь о судоремонте в годы войны, базовые мастерские как бы остаются в тени, но их роль в поддержании сил флота в боевой готовности невозможно переоценить, так как без них судоремонтные предприятия флотов и флотилий просто бы «захлебнулись».

Директивой наркома ВМФ от 26 февраля 1941 г. на случай начала войны перед Черноморским флотом ставились следующие задачи:

— обеспечить господство советского флота на Черном море;

— активными минными постановками и действиями подводных лодок не допустить прохода флота враждебной коалиции[6] в Черное море;

— не допустить подвоза через Черное море войск и боевого снаряжения в порты Румынии, Болгарии и Турции;

— не допустить высадки морских десантов на советское побережье Черного моря;

— в случае выступления Румынии уничтожить ее флот и прервать морские коммуникации;

— не допустить действия кораблей противника против нашего побережья;

— быть готовым к высадке тактических десантов;

— блокировать побережье Румынии, включая устье Дуная, и уничтожить или захватить румынский флот;

— содействовать левому флангу Красной Армии для форсирования р. Дунай и при дальнейшем продвижении вдоль побережья Черного моря;

— осуществлять противовоздушную оборону Главной военно-морской базы и Керченского сектора береговой обороны.

Перед Дунайской военной флотилией стояли следующие задачи:

— не допустить форсирования противником р. Дунай на участке от устья р. Прут до устья Килийского гирла р. Дунай;

— не допустить прохода кораблей и судов противника на участке Рени — устье Килийского гирла;

— оказать содействие сухопутным войскам в отражении возможного удара противника с направления Галац на Джурджулешть.

Даже беглого взгляда на состав и состояние военно-морских сил на Черном море достаточно, чтобы понять полное превосходство советского Черноморского флота на театре[7]. Единственным слабым местом являлся Дунай, где румыны располагали более мощными мониторами, — однако там это отчасти компенсировалось наличием бронекатеров. Во всех случаях Черноморский флот должен был по оценке командования ВМФ надежно решить все поставленные перед ним задачи.

Имевшиеся средства береговой обороны обеспечивали надежное прикрытие с моря пунктов базирования флота и его развертывание в мобилизационный период. Предусмотренная мобилизация судов гражданских ведомств должна была усилить флот малыми боевыми кораблями и вспомогательными судами. Наличие на театре крупных судостроительных заводов позволяло в первые месяцы войны ввести в строй ряд боевых кораблей, постройка которых заканчивалась. Те же Николаевские заводы вместе с Севморзаводом в Севастополе должны были гарантированно обеспечить все виды ремонта, в том числе боевого и любой сложности.

Даже ВВС Черноморского флота, несмотря на то, что основу их парка составляли морально устаревшие машины, выглядели внушительно. Нельзя забывать, что качественно советские самолеты уступали германским — но отнюдь не румынским. ВВС одного Черноморского флота количественно превосходили всю авиацию Румынии, а качественно ей как минимум не уступали.

Война началась…

Начало Великой Отечественной войны на Черном море описано во многих изданиях и достаточно полно. Поэтому мы лишь уточним детали и расставим некоторые акценты.

В первой половине июня 1941 г. в северо-западной части Черного моря состоялись общефлотские учения, которые обычно проводились в конце лета, чаще осенью. Это явилось прямым следствием тех задач, которые поставил нарком ВМФ на 1941-й учебный год. После окончания учений 18 июня флот остался в повышенной оперативной готовности № 2. Но еще 17 июня Дунайская военная флотилия в соответствии с поставленными ей ранее задачами начала оперативное развертывание своих сил.

И пусть вас не смущает дата 17 июня. В тот же день, например, войска Прибалтийского особого военного округа начали развертывание из мест постоянной дислокации по плану прикрытия государственной границы. 21 июня все основные силы ПрибОВО находились в назначенных районах или на подходах к ним, штабы — на замаскированных командных пунктах, как правило, в лесных массивах. 18 июня на готовность № 2 перешел Северный, а 19 июня — и Балтийский флот. Очевидно, что командующие флотами и флотилиями, а также отдельными военными округами заранее начали подготовку к отражению возможной агрессии, которая могла начаться именно 22 июня 1941 г. Что касается Прибалтийского и Одесского военных округов, то это не тема нашего разговора, а вот в отношении ВМФ — тут однозначная заслуга его наркома, адмирала Николая Герасимовича Кузнецова. Другое дело, как этой «подсказкой» воспользовались на флотах. Например, мы знаем, что балтийцы начало войны банально проспали.

В 01:15 22 июня нарком ВМФ объявил Черноморскому флоту оперативную готовность № 1. К моменту начала фактических военных действий на эту оперативную готовность в главной базе флота перешли 61-й зенитный артиллерийский полк, 1-й, 2-й, 3-й и 116-й артиллерийские дивизионы береговой обороны, двенадцать самолетов на аэродроме Бельбек, ЭПРОН. Севастополь затемнили, а весь личный состав собрали на корабли и в части флота. До начала военных действий на оперативную готовность № 1 перешли также Дунайская военная флотилия и ряд кораблей, частей и подразделений военно-морских баз. В 03:10 на оперативную готовность № 1 перешли Батумская, в 03:25 Одесская, в 03:30 Николаевская и в 04:55 Новороссийская военно-морские базы.

Военные действия на Черноморском театре начались в 03:07 22 июня постановкой германской авиацией мин на входном фарватере в Севастопольскую бухту. В налете участвовало пять самолетов, из которых минимум четыре несли по две донные парашютные мины. По крайней мере две мины попали на берег, где сработали самоликвидаторы. Согласно «Хронике Великой Отечественной войны Советского Союза на Черноморском театре» первый ощутимый бомбовый удар по Севастополю германская авиация нанесла 30 сентября. До этого, по-видимому, имели место минные постановки, так как все единичные взрывы фиксировались ночью одновременно с падением мин на внешнем рейде.

Но регулярные налеты на главную базу флота начались в последние дни октября. Это важно с той точки зрения, что в течение первых четырех месяцев войны органы управления Черноморского флота работали в Севастополе в относительно комфортных условиях, практически не ощущая на себе реального воздействия противника.

Что касается минных постановок, то в течение первого месяца войны авиация противника произвела шесть налетов с целью минирования рейдов Севастополя. По данным штаба Черноморского флота с 22 июня по 7 июля, когда попытки заградить выход из главной базы проводились с наибольшей интенсивностью, вражеская авиация сбросила на подходах к Севастополю 44 неконтактных мины. Из них 24 упали непосредственно на выходе из Северной бухты. Кроме Севастополя, в течение первого месяца войны германские самолеты дважды минировали выход из Днепровско-Бугского лимана.

Минно-заградительные действия противника в начале создали значительное напряжение для судоходства в районе Главной базы флота и вызвали потери в боевых кораблях и вспомогательных судах. В первые же дни войны у Севастополя на германских минах подорвались эскадренный миноносец «Быстрый», паровая шаланда «Днепр», буксир СП-12 и 20-тонный плавучий кран. К борьбе с неконтактными, и прежде всего с донными минами советский ВМФ готов не был. И это при том, что впервые с подобным оружием мы столкнулись еще в годы Гражданской войны и борьбы с иностранными интервентами. Правда, немцы не применяли неконтактные мины массированно, и это позволило чисто организационными мерами в сравнительно короткий срок несколько ослабить минную опасность в районе Севастополя, корабли и суда по фарватеру продолжали выходить из базы и заходить в нее.

Уже в 06:00 22 июня из Москвы ушла директива наркома ВМФ о начале постановки оборонительных минных заграждений, а в 09:29 — о развертывании подводных лодок в район между Констанцей и Сулиной, между Констанцей и Бургасом, но вне территориальных вод Болгарии. Подлодкам ставилась задача действовать на коммуникациях, но только по судам Румынии и Германии. Непосредственно на подходах к Констанце и Сулине приказали подводных лодок не развертывать, «ввиду предстоящей операции обстрела этих баз надводными кораблями».

Разрешение на активные боевые действия авиации против Румынии было получено только к вечеру 22 июня и то после настоятельной просьбы Военного совета ЧФ. В 15:08 22 июня командующий флотом направил наркому ВМФ телеграмму следующего содержания: «Немецкие самолеты непрерывно безнаказанно бомбят Измаил. Румынские мониторы уничтожают погранзаставы, а наша авиация ничего не делает. Прошу бомбить Тульчу, Исакчу; аэродромы противника». В ответ на это донесение через три часа получили телеграмму заместителя наркома адмирала И.С. Исакова, в которой указывалось, что «Сталин разрешил бомбить Тульчу, Исакчу, аэродромы. Передано Генштаб, для постановки задач ОДВО[8]. Можете помочь СБ из СЗ района, предварительно согласовав ОДВО». Почти сразу, в 18:49 из Москвы ушла директива за подписью Н.Г. Кузнецова «Нанести воздушный удар по Констанце и Сулине с задачей разгрома базы. Объекты: нефтебаки, склады, мастерские, ж/д депо». На флоте эту директиву получили в 20 часов.

В первой половине дня 22 июня от наркома ВМФ и его заместителя адмирала И.С. Исакова получили четыре телеграммы с приказанием о немедленной постановке оборонительных минных заграждений в районах военно-морских баз. Причем в одной из телеграмм указывалось, что во всех базах, кроме Главной, оборонительные заграждения разрешается ставить по выбору командования флота по плану 1940 г. Запомним этот факт.

Итак, война началась. Ее вроде бы и ждали, но общепринято, что началась она внезапно. По крайней мере это справедливо применительно к абсолютному большинству советских людей. Самое страшное, что это нападение оказалось неожиданным не только для миллионов простых граждан, но и для их руководителей, и что еще страшнее — для советских воинов.

И все-таки вероломное, то есть внезапное нападение Германии па Советский Союз, по-видимому, является мифом. Война застала врасплох советских людей не потому, что их некому было предупредить, а потому, что от них скрыли неотвратимость удара. Высшее руководство страны, Красной Армии и ВМФ знало не только о неизбежности нападения, но и его дату — 22 июня. Сейчас уже известно много фактов, подтверждающих это, но для нас главное, что как минимум Прибалтийский и Одесский военные округа за несколько суток начали развертывание по плану прикрытия, что нарком ВМФ под различными предлогами в те же дни перевел все флоты и флотилии в европейской части страны на оперативную готовность № 2, а за несколько часов до начала военных действий — на готовность № 1. Так что расстрелянный командующий Западным особым округом скорее всего не был козлом отпущения, а просто… ему досталось поделом. Безусловно, даже своевременно поднятые по тревоге объединения западных военных округов не смогли бы выдержать первый удар и начали отступать — на то она и подготовленная агрессия! Другое дело, что размеры катастрофы скорее всего были бы многократно меньшими.

Но ни о какой катастрофе в штабе Черноморского флота в первые дни войны не ведали. Это вполне естественно, так как о реальном положении на фронтах не знали и в Генеральном штабе, а эта структура в то время никакого отношения к ВМФ не имела. Кое-что «из дружеских московских источников в Главном штабе» на Черном море могли узнать только о Либаве. Но главное впечатление о разворачивающихся событиях у Военного совета ЧФ, естественно, складывалось на основании анализа обстановки на собственном театре.

А она была такова. Германо-румынский флот в силу своей ничтожности на фоне советского бездействовал. Проявляла агрессивность лишь румынская речная дивизия — но полностью отмобилизованная[9] (!) к 22 июня Дунайская военная флотилия сразу перехватила инициативу. В первые дни войны она нейтрализовала румынские мониторы, 26 июня захватила полуостров Сатул-Ноу, населенные пункты Старая Килия, Пардина и острова Татару, и таким образом флотилия овладела обоими берегами главного русла Дуная от селения Пёриправа (исключительно) до устья реки Репида, получив свободный от сил противника участок реки на протяжении 76 км и необходимую глубину обороны. Все эти территориальные приобретения Дунайская флотилия осуществила с помощью полка 25-й стрелковой дивизии Одесского военного округа, ставшего теперь Южным фронтом. Соединения фронта сдержали первый натиск германо-румынских войск, не допустив форсирование ими пограничных рек.

Разведсводки первых дней войны также не вызывали особого беспокойства: корабли противника рассредоточены вдоль побережья и несут усиленный дозор; авиация ведет разведку баз и аэродромов ЧФ. Правда, в вечерней разведсводке от 23 июня появляется сообщение о сосредоточении турецких транспортов в нескольких портах — в частности, в Зонгулдаке авиация обнаружила 10–12 судов и большое количество шлюпок. Вывод: турки готовят десантную операцию, 25 июня опять указывается концентрация турецких транспортов, но без выводов. Здесь же, ссылаясь на британскую прессу, указывается на сосредоточение большого количества судов в районе Констанцы.

Таким образом, обстановка на Черноморском театре складывалась в целом так, как она и должна была складываться в представлении Военного совета флота. В ближайшие дни ожидалось начало повсеместного наступления Красной Армии, в том числе вдоль румынского побережья, а там главным объектом являлась Констанца. Подобные выводы из оценки обстановки отчасти подтверждались тем, что уже в первый день войны нарком ВМФ поставил задачу подготовить набеговую операцию надводными кораблями по Констанце и Сулине, а ВВС флота «ударами с воздуха уничтожить нефтебаки, мастерские, склады, корабли и железнодорожные депо в Констанце и Сулине; бомбовыми ударами с воздуха уничтожать корабли и суда, а также береговые объекты противника на Дунае с целью оказания помощи Дунайской военной флотилии; вести дальнюю воздушную разведку».

В этих условиях уже 22 июня 1941 г. Черноморский флот, кроме задачи отмобилизования, о чем более подробно сказано в Приложении II, начал проведение ряда мероприятий по усилению обороны своих баз.

Сразу с получением приказания о переходе на оперативную готовность № 1 в районах военно-морских баз усилили дозоры, организовали воздушную разведку, начали постановку минных и боно-сетевых заграждений, выставили дополнительные посты наблюдения, организовали поиск подводных лодок, начали борьбу с минной опасностью.

Воздушная разведка в районе главной базы флота велась четырьмя самолетами МБР-2 два раза в сутки (утром и вечером) в двух секторах от мыса Херсонес: 1-й сектор 310–220° и 2-й сектор 220–130°, в удалении 100 миль. В дальнем дозоре (70–80 миль от базы) круглосуточно находились две подводные лодки. Базовый корабельный дозор осуществлялся за внешней и внутренней кромками оборонительного минного заграждения. За внешнюю кромку заграждения в темное время суток в дозор высылались эскадренный миноносец и тральщик, у внутренней кромки круглосуточно несли дозор четыре сторожевых катера. Ежедневно в трех зонах главной базы три пары самолетов МБР-2 во взаимодействии с тремя ударно-поисковыми группами по три сторожевых катера в каждой производили поиск подводных лодок.

Для усиления противолодочной обороны базы на подходах к Севастополю одиннадцатью торпедными катерами организовали поиск подводных лодок противника в темное время суток. Выйдя в заданный район, катера держались без хода, имея в немедленной готовности моторы к запуску и оружие к действию. Поиск по северному фарватеру, проходившему в удалении 15 кб от берега от Константиновского буя до параллели 45°05′ осуществлял тральщик «Джалита» с торпедным катером на буксире, а от маяка Херсонесский до меридиана Кикинеиз — торпедный катер № 13 (с глушителем).

В светлое время суток четыре тральщика со змейковыми и параванными тралами осуществляли контрольное траление прибрежных фарватеров ФВК № 1 и № 6. Кроме того, по указанию штаба флота силами ОВР производилась проводка больших кораблей за тралами и осуществлялось траление районов внутри оборонительных минных заграждений.

Вход на рейд в Северную бухту защищался тремя линиями боновых заграждений с подвешенными на каждом боне противоторпедными сетями. Кроме того, для индивидуальной защиты линейного корабля и трех крейсеров к утру 23 июня в Северной бухте поставили четыре противоторпедных сети. При входе на внутренний рейд четыре сторожевых катера несли круглосуточное визуальное наблюдение за перископами подводных лодок и выслушивали район шумопеленгаторами с целью уничтожения прорывающихся подводных лодок. На внешнем рейде выставили шесть противолодочных сигнальных сетей, которые обслуживались двумя катерами и несамоходной сетевой баржей. Для наблюдения за падением мин, сбрасываемых самолетами, в прилегающих к внешнему рейду базы бухтах в ночное время выставлялись пять рейдовых катеров. Все большие боевые корабли и транспортные суда при входе в базу или выходе из нее в светлое время суток конвоировались двумя — четырьмя сторожевыми катерами и двумя самолетами МБР-2.

Для поддержания благоприятного оперативного режима в районе главной базы, кроме перечисленных сил и средств, в распоряжении командира охраны водного района контр-адмирала В.Г. Фадеева находились:

— четыре самолета МБР-2 в бухте Голландия, из них два с подвешенными бомбами (4 ФАБ-100) в 20-минутной готовности к вылету с задачей уничтожения обнаруженных подводных лодок и надводных кораблей противника и два самолета без бомбовой нагрузки для дополнительной разведки и поиска подводных лодок в районе базы;

— два торпедных катера в Карантинной бухте, имевшие по одной торпеде и 12 малых глубинных бомб каждый, в состоянии 15-минутной готовности к выходу в море с задачей уничтожения обнаруженных подводных лодок и атак надводных кораблей;

— три сторожевых катера в Стрелецкой бухте в 15-минутной готовности к выходу в море с задачей поиска и уничтожения подводных лодок и обеспечения входа в базу и выхода из нее больших кораблей и судов;

— три тральщика в Стрелецкой бухте в 30-минутной готовности к выходу в море для боевого траления.

Аналогичные мероприятия, только в меньших масштабах, проводились и в районах других военно-морских баз. По приказанию командующего флотом командир Одесской ВМБ установил воздушную разведку два раза в сутки в секторе Одесса — Жебрияны — Тарханкут; командир Батумской ВМБ — два раза в сутки до меридиана Трабзон, командир Новороссийской ВМБ — один раз в сутки в районе Синоп — Чива и два раза в сутки в морском секторе на удалении 70 миль от базы. Авиация флота с 23 июня один раз, а с 3 июля два раза в сутки начала вести дальнюю воздушную разведку по маршруту: Сулина, Констанца, Варна, Босфор, Зонгулдак. Разведка портов Болгарии и Турции производилась без залета в территориальные воды этих стран.

Из изложенного выше видно, что силы разведки и базовые дозоры контролировали практически всю акваторию Черного моря. По крайней мере теоретически противник не мог предпринять никаких внезапных действий против наших баз и коммуникаций. Все под контролем!

Учитывая важность согласованных действий флота с войсками приморских военных округов, командование Черноморского флота с первых же дней войны приняло меры к поддержанию тесного контакта с Одесским[10], Северо-Кавказским и Закавказским военными округами, а также с 9-м стрелковым (Симферополь) и 4-м дальнебомбардировочным авиационным (Запорожье) корпусами. Позже установили связь с главным командованием Юго-Западного направления. Штаб флота начал обмениваться со штабами указанных объединений Красной Армии оперативными и частично разведывательными сводками, информировал их об обстановке, разрешал вопросы организации совместных действий. И в этом вопросе теоретически все обстояло хорошо.

Таким образом, можно констатировать, что по крайней мере по состоянию на 26 июня 1941 г. у Военного совета ЧФ должна была складываться картина в целом благоприятной обстановки как минимум на Черноморском театре и южном фланге советско-германского фронта. О реальном положении дел в полосе Западного, да и Юго-Западного фронтов он, по-видимому, просто не знал. До этого момента перед Черноморским флотом стояли в основном наступательные задачи, и он пытался их решать.

Имея превосходство над морскими силами противника, командование Черноморского флота не видело перед собой других активных задач, кроме как нарушение коммуникаций между Констанцей и устьем Дуная и уничтожение кораблей противника. На коммуникации выслали подводные лодки: к вечеру 22 июня Щ-205 вышла на позицию в районе мыса Олинька, Щ-206 — на позицию в районе мыса Шаблер и Щ-209 — на позицию в районе мыса Эмине. А вот с кораблями противника оказалось сложнее: они в море не появлялись. Правда, 23 июня из штаба Дунайской флотилии пришло сообщение, что из Констанцы курсом 30° вышли шесть румынских эсминцев и миноносцев. Предположив, что противник решил совершить набег на одну из наших баз, командование ЧФ выслало в район о. Змеиный (Фидониси) отряд в составе лидера «Харьков», эсминцев «Беспощадный» и «Смышленый». Однако информация оказалась ложной, и 25 июня корабли возвратились в базу.

Первая набеговая операция

Напомним, что еще в первый день войны нарком ВМФ поставил флоту задачу провести набеговую операцию надводными силами на главную базу румынских ВМС и самый крупный порт Румынии — Констанцу. Суть подобной операции излагалась в НМО-40, там имелись и прямые указания, как такие действия проводить. Сразу еще раз отметим, что операция готовилась в условиях, приближенных к мирному времени, все силы и средства, органы управления имели полноценную подготовку, материальная часть также готовилась в полном объеме.

План набеговой операции разрабатывал штаб флота на основании, надо предполагать, Решения командующего флотом[11]. Здесь поясним, что План операции — это не какой-то единичный документ, а комплекс документов, иногда их несколько десятков, но все они вытекают из выполненной на карте оперативной части (в то время ее часто называли схемой операции). Что такое План операции в НМО-40, описано применительно к операции флота, но в частных наставлениях все те же требования перенесли на операции меньшего масштаба. В самом упрощенном виде План операции трактовался как основной документ по управлению силами в операции, представляющий собой графическое изображение Решения командующего на карте с легендой. Впоследствии «легенду» стали называть «пояснительной запиской».

В любом случае основой Плана является Решение. Однако в те времена военачальники, судя по документам, хранящимся в Центральном Военно-морском архиве, принятием этого самого Решения себя не утруждали. Во всяком случае, ни одного подобного документа за подписью, например, командующего флотом пока не обнаружено. А очень жаль. Дело в том, что в Решении содержится личный замысел на проведение операции. Подобные документы, исполненные на карте, часто собственной рукой военачальника, как никакие другие характеризуют его как флотоводца[12], дают возможность оценить уровень познания им военно-морского искусства, владение обстановкой, гибкость и, если хотите, коварство его оперативно-тактического мышления. Это тот редкий случай, когда командующий не утверждает документ, а ставит под ним свою подпись, тем самым полностью подтверждая свое личное авторство — и, следовательно, берет на себя всю ответственность за результат. Тут впоследствии уже не скажешь, что подчиненный глуповат и что каждому свою голову не приделаешь…

Так вот, Решения командующего Черноморским флотом на выполнение поставленной ему наркомом задачи не обнаружено. Правда имеется калька, снятая со «Схемы решения» и подписанная начальником штаба флота контр-адмиралом И.Д. Елисеевым и начальником оперативного отдела штаба капитаном 2-го ранга О.С. Жуковским. Но на ней отсутствует подпись командующего, а главное — там отображена только «морская часть» операции, то есть план действий надводных кораблей.

В установленном порядке План предстоящей операции выслали на утверждение тому, кто поставил боевую задачу, в данном случае наркому ВМФ. Этот документ в Архиве также отсутствует, но можно предположить, что в устной текстуальной форме по линии ВЧ связи доложили замысел командующего на предстоящую операцию. Для оперативности подобный способ доклада вполне допускается, и в ходе войны применялся неоднократно, в том числе армейцами. В связи с этим, а также по ряду косвенных признаков есть основания думать, что Плана операции как такового вообще не было.

По-видимому, на основании замысла командующего и Схемы решения на морскую часть в 15:00 25 июня командиру Отряда легких сил (ОЛС) контр-адмиралу Т.А. Новикову вручили боевой приказ:

«Отрядом легких сил в составе: КР „Ворошилов“, двух лидеров, ЭМ ЭМ типа С, под командованием контр-адмирала тов. Новикова в 05:00 26.06.41 г. атаковать артиллерийским огнем базу противника Констанца.

Основной объект — нефтебаки.

В составе ударной группы иметь лд „Харьков“, два эсминца типа С[13]. КР „Ворошилов“ и ЛД „Москва“ иметь в поддержке. В случае встречи ударной группы с миноносцами противника навести на КР „Ворошилов“ и при поддержке его решительной атакой уничтожить.

Одновременно с атакой базы кораблями по Констанца наносят удар наша авиация (4:00,4:30, 5:00).

Иметь в виду возможность наличия ДОЗК противника и минных заграждений»[14].

Вместе с приказом командир ОЛС получил кальку со «схемы решения» (в документах она называется «схемой перехода»), таблицу условных сигналов, план артиллерийской стрельбы. Как мы видим, выполнение морской части операции командующий флотом возложил на командира ОЛС. Но при этом командир оказался устранен от ее планирования. Получив боевой приказ, командир ОЛС должен принять свое Решение на его выполнение, а затем, подготовив План действий, реализовать его. Это аксиома боевого управления. В данной ситуации командир становится заложником чужих замыслов, которые до конца могут быть ему неизвестны, а главное — возможных чужих ошибок.

Зачастую информация, которую командир доводит до подчиненных в виде своего замысла для дальнейшего воплощения в боевые документы, является лишь видимой частью айсберга. Ведь вся логика рассуждений командира, многие обоснования его выводов, а возможно, и некоторые элементы введения противника в заблуждение всегда остаются как бы «за кадром». Когда командир сам принимает Решение, а потом его реализует, он всегда может воспользоваться своими «домашними заготовками». А если один принимает решение, а реализует его другой? Именно поэтому каждый командир на основании своего Решения ставит своим подчиненным задачи, а те в свою очередь принимают свои Решения на поставленную им задачу… И так от самого верха до самого низа. Только в этом случае можно рассчитывать, что действительно каждый будет знать свой маневр.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения крейсера «Ворошилов»


Справедливости ради надо сказать, что на самом деле командир эскадры и командир ОЛС знали о планируемой операции и даже, по крайней мере первый, пытались внести в план свои предложения. В частности, командующий эскадрой контр-адмирал Л.А. Владимирский предложил использовать в качестве ударного корабля крейсер «Ворошилов» с его 180-мм артиллерией — тем более что он был хорошо подготовлен для стрельбы по берегу.

Дело в том, что в румынской печати 7 июля 1940 г. и 20 февраля 1941 г. публиковались официальные сообщения о постановке минных заграждений с указанием опасного района. К этому предостережению в штабе флота отнеслись скептически — и оказались неправы: 15–19 июня 1941 г. румыны поставили на подходах к Констанце пять минных заграждений, израсходовав на них около 1000 мин и более 1800 минных защитников. Однако на «схеме решения» вместо официально объявленных границ опасного от мин района нанесли контур некоего условного минного поля, по очертаниям, как выяснилось после войны, случайно(!) почти совпавшего с расположением фактических минных заграждений, выставленных за неделю до этого. Именно из конфигурации этого заграждения и исходил командир эскадры, предлагая крейсер в качестве ударного корабля. В этом случае его огневая позиция мота располагаться мористее, то есть за пределами опасного от мин района предполагаемого минного заграждения.

Возможно, Владимирский не знал, что конфигурация опасного от мин района взята «с потолка» — но комфлот-то об этом знал; видимо, об этом знал нарком, так как в его телеграмме от 22 июня по поводу проведения операции ставились две задачи: уничтожение нефтебаков, а также разведка днем обороны военно-морской базы — то есть в том числе и уточнение границ минного заграждения. Н.Г. Кузнецов вообще рассматривал набеговую операцию 26 июня как первую в череде других, где должны были участвовать «Ворошилов», а также авиация и торпедные катера. Что касается лидера и эсминцев ударной группы, то сочли, что их параванов-охранителей вполне достаточно для нейтрализации минной опасности.

Поскольку в дальнейшем повествовании мы встретимся по крайней мере с двумя минными заграждениями — S-9 и S-10, то дадим их краткую характеристику. Оба заграждения имели протяженность 5,5 миль, мины выставлялись двумя линиями на удалении друг от друга 200 м, расстояние между минами (минный интервал) 100 м, углубление 2,5 м, глубина места постановки от 40 до 46 м. Заграждение S-9, выставленное 17 июня 1941 г., включало в себя 150 мин «Wickers» и 50 мин UC, а также 400 защитников. Заграждение S-10, выставленное 18 июня, включало в себя 148 мин «Wickers» и 49 мин UC, а также 395 защитников. Британские мины фирмы «Wickers» имели вес взрывчатого вещества 120–200 кг, а германские UC — 145 кг; по-видимому, и те и другие происходили из запасов периода Первой мировой войны. Кстати, на карте в 75–80 милях восточнее Констанцы был указан еще один опасный от мин район, происхождение которого вообще не ясно.

Вернемся к 15:00 25 июня. Согласно отчету по набеговой операции на Констанцу (правда, написанного уже в августе 1942 г.), сразу с получением боевого приказа был проведен инструктаж командиров кораблей, участвующих в операции, а также управляющих стрельбой кораблей ударной группы. С ними разобрали план предстоящих действий, уделив особое внимание организации стрельбы по берегу в зависимости от условий видимости в районе цели. Корабли немедленно начали приготовление к выходу в море, так как съемка с якоря ударной группы была назначена на 16:00. Это уж было совсем нереально, и съемку перенесли на 18:00 — то есть всего через три часа после получения боевого приказа! Если все именно так, как написано в отчете, то можно было сразу сказать: задуманного скорее всего не получится.

На основании Решения комфлота для выполнения поставленной задачи сформировали ударную группу в составе лидера «Харьков» и эскадренных миноносцев «Сообразительный» и «Смышленый» во главе с командиром 3-го дивизиона миноносцев капитаном 2-го ранга М.Ф. Романовым, а также группу поддержки в составе крейсера «Ворошилов» и лидера «Москва» под командованием командира Отряда легких сил контр-адмирала Т.А. Новикова, назначенного командующим всеми надводными силами, участвующими в операции. Для нанесения совместного удара выделили три группы бомбардировщиков (два ДБ-3 и девять СБ).

В 18:00 25 июня ударная группа начала сниматься со швартовых и выходить из Севастопольской бухты. Однако при подходе к боновому заграждению на посту наблюдения и связи подняли сигнал «Выход не разрешается», корабли встали на якорь. Оказывается, в 17:33 штаб флота получил результаты рассмотрения наркомом ВМФ плана действий.

Там ударная группа утверждалась в составе двух лидеров, а группа поддержки — в составе крейсера и двух эсминцев. Так в ударную группу нежданно-негаданно для себя попал лидер «Москва». Мало того, что он не готовился к совместной стрельбе, — на нем даже не начали приготовление к бою и походу, так как съемка с якоря отряда прикрытия первоначально планировалась в 21:30, а затем, в связи с задержкой выхода ударной группы съемку перенесли на 22:30.

Что происходило далее, легко может себе представить любой, служивший на кораблях. Лидер «Москва» стал экстренно готовить свою главную энергетическую установку, на катере срочно доставили комплект боевых документов с одного из эсминцев, на борт лидера прибыл комдив для инструктажа командира корабля… Ситуация в некоторой степени облегчалась тем, что оба лидера входили в один дивизион, то есть, что называется, «сплавались», а в ходе операции «Москве» главное было держаться в кильватер «Харькова» и внимательно следить за сигналами с флагмана.

Наконец в 20:10 переформированная ударная группа в составе лидеров «Харьков» (брейд-вымпел командира дивизиона) и «Москва» вышла из Севастополя и, пройдя по фарватеру через наши минные заграждения, начала движение в сторону Одессы для введения в заблуждение воздушной разведки противника. С наступлением темноты корабли легли курсом на Констанцу и развили ход 28 узлов.

Группа поддержки в составе крейсера «Ворошилов» (флаг командира Отряда легких сил), эскадренных миноносцев «Сообразительный» и «Смышленый» вышла из Севастополя в 22:40. С проходом бон эсминцы встали в кильватер крейсеру, концевым «Смышленый», отряд ходом 20 узлов с параванами пошел к выходу из оборонительного минного заграждения по ФВК № 4. Эсминец «Смышленый» еще на Инкерманском створе зацепился за что-то своим параваном-охранителем и отстал от отряда. Вскоре параван встал на место, и эсминец кинулся догонять ушедшие вперед корабли. Однако, идя по ФВК № 4, он вдруг понял, что… заблудился у входа в собственную базу! Оказывается, эсминец проскочил узкий красный сектор Херсонесского маяка, указывающий первое колено прохода между минными заграждениями, и к тому же потерял свое место. Только в 03:00 26 июня «Смышленый» смог наконец-то выбраться за свои минные заграждения. Забегая вперед, скажем, что лишь в 07:25 ему удалось вступить в охранение уже возвращающегося в базу крейсера.

Что касается «Ворошилова» и «Сообразительного», то они, благополучно пройдя наше минное заграждение, дали ход 28 узлов. Вскоре эсминец стал отставать, и в 02:30 корабли потеряли друг друга. Все же на рассвете «Сообразительный» смог присоединиться к флагману.

В 01:47 26 июня, когда лидеры подошли к отмеченному на карте дальнему от Констанцы опасному от мин району, они поставили параван-охранители и продолжили движение ходом 24 узла. Здесь отметим, что согласно существовавшей на тот момент инструкции по боевому применению параванов К-1 скорость корабля после их постановки не должна превышать 22 узла.

На рассвете, в 04:42, когда лидеры по счислению находились в 23 милях от Констанцы, а в действительности примерно на 2–3 мили ближе, прямо по курсу открылись очертания берега. Корабли продолжали следовать прежним курсом с той же скоростью в исходную точку открытия огня. В 04:58, когда головной лидер «Харьков» находился примерно в 13 милях восточнее Констанцского маяка, он потерял правый параван и уменьшил ход до малого, командир дивизиона приказал «Москве» встать головным, что командир лидера капитан-лейтенант А.Б. Тухов и исполнил — хотя свой правый параван он потерял еще миль за 7 до того! Видимо, командиру дивизиона не было известно о потере паравана «Москвой»; в противном случае данное перестроение трудно объяснить: при маневрировании в бою в строю кильватера флагман всегда стремится быть головным, так как в крайнем случае, если он лишится всех средств управления, останется последний — «делай как я!». Учитывая, что «Москва» изначально не планировалась в состав ударной группы, последнее особенно существенно.

В 05:00 корабли повернули на боевой курс 221° и стали развивать ход 26 узлов. Приблизительно в этот момент «Харьков» теряет левый параван. Возможно, это произошло из-за превышения скорости — но, как выяснилось после войны, причиной потери обоих параванов могли быть и минные защитники. Дело в том, что, предположительно, с 04:58 до 05:00 лидеры пересекли линию минного заграждения S-9. Вероятность встречи каждого корабля с миной составляла около 20 %, а с учетом одной левой тралящей части паравана «Москвы» — порядка 35 %, однако ни подрыва на мине, ни подсечения мины параваном не произошло. В этой обстановке решили не тратить время на постановку второго комплекта параванов.

В 05:02 «Харьков» открыл огонь по нефтебакам. Пристрелка велась по измеренным отклонениям, поражение — очередями пятиорудийными залпами с темпом 10 секунд. С третьим залпом «Харькова» огонь открыл второй лидер. В 05:04 в 3–5 милях южнее Констанцы заметили две вспышки орудийных выстрелов. Чуть позже в районе «Москвы» упало два снаряда с перелетом 10 кб, второй залп лег перелетом 5 кб, третий — недолетом 1–1,5 кб.

На «Харькове» создалось впечатление, что по головному лидеру пристрелялась крупнокалиберная береговая батарея, поэтому по приказанию командира дивизиона в 5:12 «Москва» прекратила огонь, поставила дымовую завесу и лета на курс отхода 123°. Сам «Харьков» несколько отстал и, повернув на курс отхода, в 5:14 увеличил ход до 30 узлов, чтобы в дымовой завесе не выскочить из кильватерной струи головного корабля. В это же время он прекратил огонь, израсходовав 154 фугасных снаряда. Одновременно с флагманского корабля заметили по корме три миноносца противника, которые идя на север, как казалось, открыли беспорядочный огонь — во всяком случае их залпы ложились с большим недолетом от «Харькова».

Огонь по «Москве» прекратился, но она продолжала идти противо-артиллерийским зигзагом. Видя это, командир дивизиона в 05:20 дал команду на головной корабль: «Больше ход, идти прямым курсом». Однако это приказание исполнено не было: в 5:21 в районе третьего орудия лидера «Москва» раздался мощный взрыв, столб воды и дыма поднялся метров на 30, и корабль разломился пополам. Носовая часть оказалась развернутой форштевнем в сторону кормы и легла на левый борт. У кормовой части в воздухе вращались винты и работала дымовая аппаратура, а на кормовой надстройке начало стрельбу по приближавшемуся самолету противника зенитное орудие. Через 3–4 минуты обе части лидера затонули.

После подрыва «Москвы» лидер «Харьков» обогнул ее с севера (при этом он благополучно пересек минное заграждение S-10) и по приказанию командира дивизиона застопорил ход в 1–2 кб от гибнущего корабля для спасения людей. Однако, выслушав доводы командира «Харькова» капитана 2-го ранга П.А. Мельникова, М.Ф. Романов изменил свое решение, и уже через минуту лидер дал ход. В 5:25 рядом с «Харьковым» упало два 280-мм снаряда с береговой батареи «Тирпиц». Взрывы вызвали сильное сотрясение корпуса, в результате этого в котлах упало давление пара, скорость корабля снизилась до 6 узлов.

В это время командир ОЛС на крейсере «Ворошилов», находившийся в точке рандеву с ударным отрядом, получил от командира дивизиона радио с использованием таблицы условных сигналов: «Обстрелял нефтебаки, нуждаюсь помощи, мое место квадрат 55672». Немедленно командиру «Сообразительного» отдали приказание идти полным ходом к «Харькову» с указанием его места и курса в точку. Крейсер остался в точке рандеву, маневрируя ходами 28–30 узлов на противолодочном зигзаге. В 05:50 с «Харькова» получено очередное радио: «Лидер „Москва“ бомбят самолеты, по возможности нуждаюсь в помощи». На самом деле комдив хотел передать: «„Москва“ взорвалась, нуждаюсь в помощи» — но шифровка где-то при передаче оказалась искажена.

В 06:17 командир отряда запросил у комфлота поддержку авиацией для лидеров, на что получил приказание: «Отходить полным ходом к Главной ВМБ». Выполняя это приказание, «Ворошилов» лег на курс 77° и начал отход. В 07:10 на горизонте показался эсминец «Смышленый», которому приказали вступить в охранение крейсера. Одновременно на «Харьков» передали: «Отходить на восток, рандеву не будет».

В 05:28 «Харьков» развил ход до 28 узлов, но почти сразу рядом с лидером разорвалось два крупнокалиберных снаряда и опять сел пар в котлах. В 05:36 от близких разрывов авиабомб вышел из строя главный котел № 1. Затем в 05:55 и в 6:30 «Харьков» отражал атаки небольших групп самолетов противника, при этом в 05:58 вышел из строя котел № 2. С окончанием второго налета прекратила огонь и береговая батарея «Тирпиц». Из-за выхода из строя турбовентилятора единственного действующего котла ход корабля упал до 5 узлов. В 06:43 с лидера заметили пузырь воздуха и след торпеды, от которой «Харьков» уклонился, обстреляв предположительное место нахождения подлодки ныряющими снарядами.

Наконец в 07:00 подошел эсминец «Сообразительный» и стал занимать место впереди лидера. В этот момент с эсминца заметили след торпеды на курсовом угле 50° правого борта. Подвернув вправо, «Сообразительный» оставил торпеду слева и одновременно обнаружил вторую, идущую вдоль правого борта на лидер. Последний также осуществил маневр уклонения поворотом на торпеду, а эсминец, выйдя в точку предполагаемого залпа, сбросил четыре больших и шесть малых глубинных бомб. После этого наблюдали большое масляное пятно и на мгновение показавшуюся и быстро погрузившуюся в воду корму подводной лодки. Со временем в литературе эти две торпедные атаки трансформировались в одну, произошедшую в 06:53, и в результате которой наблюдались признаки потопления подводной лодки. Чьи это были торпеды, чью кормовую часть видели с кораблей — по сей день остается загадкой.

В 11:40 к «Харькову» и «Сообразительному» присоединился высланный им на помощь эсминец «Смышленый». Отразив еще три атаки авиации противника, корабли в 21:09 26 июня вошли в Севастополь. Крейсер «Ворошилов» прибыл туда еще раньше. По данным разведки, в результате артиллерийского обстрела и нанесенного в 6:40 удара бомбардировщиков в Констанце возник пожар нефтехранилища, был подожжен железнодорожный состав с боеприпасами, разрушены железнодорожные пути и здание вокзала.

Кстати, об авиации. Она должна была нанести три удара по Констанце: в 4:00 двумя ДБ-3, в 4:30 двумя СБ и, наконец, одновременно с кораблями в 5:00 — семью СБ. Логика первых двух ударов неясна — по-видимому, все, что они реально могли сделать, это заранее разбудить противника. Но собственно этих ударов и не было. Первая группа из двух ДБ-3 из-за неисправности материальной части вернулась с полпути. Из второй группы, состоявшей из двух СБ, один также возвратился из-за неисправности, а второй продолжил полет, однако на свой аэродром не вернулся и судьба его осталась неизвестной. Лишь третья группа из семи СБ нанесла бомбовый удар по Констанце, но только через 1,5 часа после обстрела базы кораблями.

Так выглядела картина события в целом. Теперь давайте уточним детали, пользуясь некоторыми трофейными материалами. Сначала о береговой батарее. По румынским данным, из всех береговых батарей, находившихся в районе Констанцы, в бою участвовала лишь германская 280-мм батарея «Тирпиц». Причем, несмотря на то, что там велось постоянное наблюдение за морем и силуэты советских кораблей, подходивших с востока, четко вырисовывались на светлом фоне горизонта, батарея открыла огонь с большим опозданием, примерно в 05:19, то есть буквально за несколько минут до взрыва «Москвы». Первый залп упал с перелетом и влево от наших кораблей. Но и после гибели одного лидера «Тирпиц» не прекратила огонь и вела его ориентировочно до 05:55, сделав порядка 35 залпов по «Харькову». Поэтому возникает вопрос: кто же пристрелялся по лидерам и заставил их лечь на курс отхода?

Дело в том, что именно в эту ночь в районе Констанцы был сосредоточен чуть ли не весь румынский флот, причем не в базе, а в море! Так, в дальнем дозоре, за внешней кромкой минных заграждений, к северу от Констанцы находилась канонерская лодка «Giculescu», а к югу — миноносец «Sborul». Ближний дозор у Констанцы несли два минных заградителя и канонерская лодка. С севера проход между минными заграждениями и берегом прикрывали эскадренные миноносцы «Marabesti» и «R. Ferdinand», а с юга — эскадренные миноносцы «Marasti» и «R. Mаria». Такое впечатление, что наши корабли здесь ждали. Во всяком случае, в таком составе и режиме корабли не могли нести дозор каждую ночь. Отметим для себя этот факт!


Борьба за господство на Черном море

Обстановка в районе Констанцы 26 июня 1941 г. по румынским данным


Так вот, как раз два южных эсминца и обнаружили около 5 часов наши лидеры, легли на курс 10° и в 05:09 открыли огонь по головному кораблю, накрыв его уже вторым или третьим залпом. Однако при переходе на поражение румыны неправильно учли скорость цели, и все залпы стали ложиться по корме у «Москвы». Поскольку румынские эсминцы находились на фоне берега, то их обнаружили только тогда, когда «Харьков» начал отход, то есть около 05:13. С поворотом советских кораблей влево на курс отхода они скрылись в дымовой завесе, румынские корабли прекратили стрельбу. Через четыре минуты лидеры стали просматриваться сквозь дым, эсминцы в 05:17 возобновили огонь и продолжали его до взрыва «Москвы».

Картина более-менее прояснилась — но теперь непонятно, что за вспышки видели с «Харькова» в 05:04 южнее порта, если ни румынские корабли, ни тем более батарея «Тирпиц» огня в тот момент не открывали. Здесь вспомним об ударе с воздуха. Как мы уже отмечали, из второй группы, состоявшей из двух СБ, один возвратился из-за неисправности, а второй продолжил полет, однако на свой аэродром не вернулся и судьба его осталась неизвестной. Так вот, по румынским данным, около 5 часов в Констанце объявили воздушную тревогу, и вскоре над городом пролетел одиночный советский бомбардировщик. Вполне возможно, что это как раз был тот пропавший СБ из второй группы, а вспышки на берегу — огонь зенитной батареи.

Вернемся теперь к взрыву «Москвы». Как видно, к этому моменту по ней вели огонь два румынских эсминца и береговая батарея. Уже этого достаточно, чтобы один из снарядов попал в корабль и вызвал взрыв — например, артиллерийского боезапаса или торпед. Кстати, первоначально на флоте существовало мнение, что к гибели корабля привело именно попадание снаряда крупнокалиберной береговой батареи в одну из запасных торпед, хранившихся, как известно, на верхней палубе.

Вот воспоминание в то время начальника германской военно-морской миссии в Румынии капитана 1-го ранга Гадова:

«04:20. Батарея „Тирпиц“ и железнодорожная батарея открыли огонь по обоим уходящим эсминцам. 04:23. Попадание в головной эсминец. Спустя короткое время, этот эсминец взлетел на воздух от попадания торпеды, выпущенной береговым торпедным аппаратом»[15].

А вот воспоминание одного из матросов лидера «Москва», бежавшего из румынского плена:

«…после стрельбы по берегу корабль стал ворочать на обратный курс для следования в главную базу, но в это время многие заметили след двух торпед, идущих прямо на корабль. Видя это, командир отвернул вправо, и торпеды прошли, не задев корабль. Когда лидер еще не закончил отворот, раздался взрыв большой силы в районе третьего орудия. Командир корабля уже в плену в беседе с матросами заявил, что корабль попал на минное поле противника и на нем подорвался»[16].

Что ж, последнее не исключено, так как взрыв на «Москве» совпал с прохождением лидером минного заграждения S-10. Правда, учитывая, что корабль пересекал это заграждение почти под прямым углом, вероятность встречи с миной должна быть еще меньше, чем на заграждении S-9, — однако лидер маневрировал, и это увеличило его шансы на подрыв более чем в 1,5 раза. Левой тралящей части паравана к тому моменту, по-видимому, уже не было, так как взрыв произошел ближе к левому борту, и если бы параван функционировал, он бы затралил мину и та всплыла. Эти старые мины не имели прибора ликвидатора при ее подсечении тралом.

По характеру взрыва можно предположить, что он произошел внутри корабля или у борта в подводной части между 70 и 75 шпангоутами. Таким образом, это мог быть взрыв мины, торпеды или 130-мм боеприпаса в погребе третьего орудия главного калибра от попадания снаряда. Поскольку ни в одном документе не упоминается о попадании в «Москву» артиллерийских снарядов, да и технически взрыв погреба в данных условиях проблематичен, то эту версию можно считать самой маловероятной. Попадание торпеды тоже сомнительно, так как если в районе Констанцы даже и имелись береговые торпедные аппараты, то их торпеды просто бы не дошли до «Москвы». Другое дело — румынские эскадренные миноносцы; но они в торпедную атаку не выходили, что видно из их маневрирования и документов.

Правда, у Румынии имелась подводная лодка «Delfinul», и в это время она находилась в море — однако, как выяснилось после войны, экипаж этой подлодки о бое у Констанцы узнал лишь 28 июня, вернувшись в базу. Таким образом, атака подлодки скорее всего была мнимой — но даже мнимая, она все же могла сыграть роковую роль в судьбе корабля, так как, уклоняясь от торпед на минном поле, лидер увеличил свои шансы на подрыв на мине.

Впрочем, причина маневрирования «Москвы» на курсе отхода имеет несколько версий. Командир дивизиона считал, что это был противо-артиллерийский зигзаг, потому и дал команду «Идти прямым курсом!». Матрос, бежавший из плена, считал, что корабль уклонялся от торпед. Спасенный с «Москвы» офицер называет третью причину: «подворот» совершался для того, чтобы войти в дымовую завесу, сносившуюся северо-восточным ветром.

Получается, что наиболее вероятной причиной гибели лидера «Москва» является его подрыв на мине минного заграждения S-10. При этом могут возникнуть два вопроса: почему подрыв произошел не в носовой части корабля и отчего лидер переломился от подрыва на одной мине с весом взрывчатого вещества не более 200 кг? По всей видимости, здесь сыграли большую роль крайне неблагоприятные динамические факторы, действовавшие на корабль в момент прохождения минного заграждения. Как мы уже отметили, взрыв произошел, когда лидер еще не успел завершить поворот вправо на скорости более 26 узлов. В такой ситуации корабль как бы заносит, и он, двигаясь вперед, одновременно перемещается лагом в сторону, противоположную повороту, а поэтому не только увеличивается вероятность встречи с миной, но она возможна практически по всей длине корпуса. На такой скорости при резкой перекладке руля (а он наверняка был положен «на борт») корпус лидера испытывал колоссальную нагрузку, причем довольно сложного характера. Взрыв мины где-то в районе носовой переборки котельного отделения мог стать инициирующим началом разрушения корпуса корабля, а дальше мощный напор воды в сочетании с инерционными силами и моментами при нарушенных жестких связях набора корпуса в считанные секунды завершили превращение корабля в два обрубка.

После гибели лидера «Москва» румынские катера подобрали из воды 69 человек из его экипажа во главе с командиром. Впоследствии Тухов сумел бежать из румынского плена и воевал в составе одного из партизанских отрядов в районе Одессы. Погиб он за несколько дней до соединения отряда с нашими наступающими войсками.

Подведем некий оперативно-тактический итог операции. Черноморский флот планировал нанести совместный удар кораблями и авиацией по главной базе румынского флота — Констанце. При этом главным объектом удара были не корабли, а нефтебаки, то есть задача решалась не в интересах флота и даже не в интересах сухопутных войск. Зачем вообще она была нужна в таком виде? Очень интересно было бы узнать, чья вообще это инициатива?

Судя по той информации, которую мы сейчас имеем о ситуации в первые часы и дни войны в высших эшелонах руководства страной, Красной Армии и ВМФ, трудно представить, что с подобной просьбой к Кузнецову мог обратиться нарком обороны — не до того ему было, да, опять же, не его эта головная боль. Еще менее вероятно, что задачу нанести удар по нефтехранилищам в Констанце поставила Ставка Главного Командования, да она и появилась-то только 23 июня. По-видимому, автор идеи набега на Констанцу — Главный штаб ВМФ, и, судя по некоторым документам, скорее всего первоначальный замысел состоял в следующем: «вывести из строя военно-морскую базу, нанести потери противнику в кораблях и судах, уничтожением портовых сооружений затруднить работу констансккого порта».

В самом появлении идеи подобной операции нет ничего удивительного — статья 131 НМО-40 прямо указывает, что «Операции против неприятельских береговых объектов являются одним из методов перенесения войны на неприятельскую территорию». А именно так и виделась нам будущая война. Статья 133 того же НМО-40, перечисляя особенности операций против береговых объектов, указывала, что «каждая операция имеет неподвижный объект, обладающий постоянными свойствами, что облегчает и конкретизирует расчеты и действия». То есть в самой базе требовалась некая стационарная точка прицеливания. Применительно к Констанце ее роль идеально могли выполнить именно нефтебаки. В конце концов второй задачей операции являлась разведка боем, а там главное — заставить противника ввести в действие всю свою систему обороны. Беда в том, что и эта задача осталась нерешенной: отсутствие во время удара самолетов-разведчиков девальвировало достигнутые такой ценой результаты. Ведь все, что мы точно выявили, так это дальнюю границу минного поля. Даже местоположение береговой батареи «Тирпиц» так и осталось неизвестным.

Операцию спланировали за два дня, но главные участники «Харьков», «Смышленый» и «Сообразительный» ознакомились с документами в последний момент. Отчасти это не удивительно, так как «Харьков» и «Смышленый» только утром 25 июня возвратились в базу после безрезультатного ожидания эсминцев противника у острова Фидониси. Однако в любом случае времени на полноценную подготовку непосредственных исполнителей отвели крайне мало. Замена кораблей в составе ударной группы наполовину свела на нет даже то, что успели сделать в организационном плане.

В целом использование для непосредственного удара двух лидеров было более рационально, чем лидера и двух эсминцев — хотя бы из-за упрощения управления совместной стрельбой по одной цели. Однако для этого вряд ли стоило менять корабли уже после съемки их со швартовых. В результате, кроме всего прочего, ударная группа вышла вместо 16:00 по плану только в 20:10. Естественно, корабли шли большими ходами — что, вероятно, привело к потере паравана «Харьковом». Возможно, именно этот факт сыграл роль детонатора во всех последующих событиях, приведших в конце концов к гибели «Москвы». Не лучшим образом действовала группа поддержки. Собственно, она и была единой группой только при выходе из базы, а далее в основном корабли действовали самостоятельно.

По вине ВВС флота никакого совместного удара не получилось. Особенно удивляет возвращение трех самолетов по техническим причинам. Вспомним, что шли всего лишь четвертые сутки войны, вся матчасть проходила все необходимые регламенты, все потребные запасы в наличии, весь технический персонал подготовлен, нет ударов противника по аэродромам — все по-штатному, все, как в мирной жизни. То же самое можно сказать о «Сообразительном», который не смог удержаться в штилевом море за крейсером на 28-узловом ходу. Чего стоила его 40-узловая скорость на мерной миле во время ходовых испытаний всего несколько месяцев назад? Наверное, эти факты самым объективным образом характеризуют реальную боеспособность сил флота перед войной.

Наконец, почему весь румынский флот в ночь с 25 на 26 июня вдруг оказался в дозоре у Констанцы? Причем в дальнейшем ничего подобного во всевозможных документах не отмечается. Да так и не могло продолжаться долго — в противном случае через месяц все румынские корабли оказались бы у стенки в различных видах ремонта.

Сразу отметем как несерьезные предположения об утечке информации и происках оппонентов наших компетентных органов. Это тот случай, когда ответ надо искать не в архивах, в том числе румынских, а в теории военного искусства, точнее, в особенностях методологии принятия решений на военные действия. В архиве мы, возможно, найдем конечный результат — приказы на занятие назначенных линий корабельных дозоров. Но какова мотивация появления этих приказов?

Как известно, при планировании любой операции всегда следует остерегаться ее шаблонности. Обычно об этом вспоминают тогда, когда проводится серия операций со схожими целями. А может ли быть первая операция шаблонной? На бытовом уровне ответ однозначный — нет. Действительно, как может быть типичным то, что еще не воспроизводилось даже в единичном случае? А вот в военном искусстве такое может быть.

Корни этого явления лежат в методологии принятия решения. Она представляет собой цепочку процедур, где каждый раз приходится выбирать одно значение (принимать одно решение) из нескольких альтернативных. Основанием для выбора такого частного значения (решения) обычно является математическое или логическое обоснование. Так вот, если вы приняли Решение, строго руководствуясь положениями устава, используя уставные методики расчета, «прямую» логику, то в результате скорее всего вы получите шаблонное решение, хоть оно и будет формально лучшим.

Увы, противник, как правило, имеет на руках наши руководящие документы, часто в целом обладает потребным объемом информации по обстановке, наверняка не хуже нас знает математику и, если наша логика будет «железной», то скорее всего он сможет «пробежать» всю цепочку нашей методики принятия Решения и в результате получить… наш план предстоящих действий[17].

А что у нас? Первая набеговая операция в только что начавшейся войне. Наша концепция известна — малой кровью, а главное, на чужой территории. При этом противник знает, что Красная Армия в целом территории Румынии не угрожает. Не считая ударов с воздуха, от которых никто в то время уже не был застрахован, остаются два «узких места» — устье Дуная и Черноморское побережье. Первое — потому что основная группировка германо-румынских войск находилась по реке Прут, и чтобы результат ее удара по нашим войскам «докатился» до устья Дуная, нужно некоторое время. Второе, то есть Черноморское побережье, уязвимо в силу безусловного превосходства советского Черноморского флота. Это делало почти неизбежным набеговую операцию против румынского побережья.

Остались три банальных вопроса: когда, где и какими силами. Ясно, что удар мог состояться до тех пор, пока командование Черноморского флота не осознает всю катастрофичность своего положения — дальше скорее всего будет не до набегов. По германским планам, через две недели после начала войны войска должны ворваться в Крым. Из двух потенциальных объектов — Констанца и Сулина — безусловно, во всех отношениях Констанца имела приоритет. Что касается сил, которые могло выделить советское командование, то на самом деле это было уж не столь принципиальным, так как румыны могли противопоставить ровно столько, сколько имели.

Так что ситуация, сложившаяся утром 26 июня у Констанцы, вполне логична; можно предположить, что румыны собирались ожидать там наши корабли еще как минимум неделю. Как рассуждало командование румынского флота, нам достоверно неизвестно. Но существует многовековой опыт применения силы на море, и от него проистекают принципы применения войск сил и средств. И чем выше профессионализм военачальника, тем более и более он пользуется этими принципами опосредованно, часто неосознанно. Так что если румыны вообще обдумывали возможное развитие событий после начала военных действий (а наверняка так и было), то они должны были прийти именно к подобным выводам[18].

Смена вида деятельности. Переход к оборонительным задачам

Выполняя распоряжения командования ВМФ, Черноморский флот в период с 23 июня по 21 июля 1941 г. поставил в районе Севастополя, Одессы, Керченского пролива, Новороссийска, Туапсе, Батуми и озера Устричное 7300 мин и 1378 минных защитников, что составило соответственно 61 % и 50 % всего наличного минного запаса.

Минные заграждения ставились как в дневное, так и в ночное время боевыми кораблями и переоборудованным под минный заградитель транспортом «Островский». Боевое обеспечение минных постановок включало ведение воздушной разведки, несение дозоров надводными кораблями и подводными лодками, поиск подводных лодок противника в районах минных постановок самолетами-разведчиками и сторожевыми катерами. Оперативное прикрытие возлагалось на корабли эскадры, находившиеся в Севастополе в трехчасовой готовности к выходу в море, и дежурившую на аэродромах авиацию.

Перед началом военных действий намеченные для выполнения минных постановок корабли находились в повышенной боевой готовности в основном в тех пунктах дислокации, которые предусматривались предварительным развертыванием сил флота по оперативному плану.

Большая работа проводилась по материально-техническому обеспечению минных постановок. В соответствии с планом минно-заградительных действий минный запас флота заранее рассредоточивался по базам, из которых должны были выходить корабли для постановки мин. Мины, предназначенные для постановки в первую очередь, предварительно подготовили еще до начала военных действий. Для того чтобы обеспечить массовую подачу минного запаса на корабли, все предназначенные к постановке мины распределялись по соответствующим партиям, в планируемой последовательности их постановки, с учетом образцов, количества, длины минрепов и т. д. Большое внимание обращалось на оборудование причалов и путей подкатки к ним мин со складов. Значительную работу провел Гидрографический отдел флота по навигационно-гидрографическому обеспечению минных постановок.

Тщательная предварительная подготовка и высокая боевая выучка личного состава, а также фактическое отсутствие помех со стороны противника позволили осуществить оборонительные минные постановки на всем театре без потерь. Однако противник у наших берегов так и не появился — а вот мы за годы войны на собственных минах потеряли три эсминца[19].

Как видно из уже упоминавшейся телеграммы адмирала И.С. Исакова, оборонительные минные заграждения у военно-морских баз (кроме Севастополя) приказывалось ставить по плану 1940 г. Тот план составлялся исходя из наихудшего для нас варианта развития событий. В частности, считалось, что в войну вступит Турция — а это позволит войти в Черное море мощной группировке военно-морских сил одной из ведущих военно-морских держав. Несоответствие плана 1940 г. реалиям июня 1941 г. как раз и учитывалось в телеграмме Исакова, отдававшей постановку мин у своих баз, кроме Главной, на усмотрение Военного совета ЧФ.

В настоящее время факт постановки оборонительных заграждений вызывает много критики в адрес командования Черноморского флота и прежде всего его командующего. Причем многие апеллируют к некому абстрактному здравому смыслу, согласно которому и нужно было действовать Ф.С. Октябрьскому. Только почему-то мы часто забываем, что предлагаем членам Военного совета руководствоваться нашим сегодняшним здравым смыслом — забывая, что в то время многое виделось иначе. Например, «здравый смысл» Ф.С. Октябрьского наверняка напоминал ему, что все его предшественники на посту командующего советским Черноморским флотом, за исключением одного человека, уже расстреляны. И лишь он да Юмашев пока еще живы.

Но это так, общие рассуждения. Давайте посмотрим, какой в действительности представлялась обстановка в отношении возможных ударов по нашим базам корабельными силами противника.

Как показал опыт начала Первой мировой войны на Черном море, превосходство над силами противника еще само по себе не гарантирует безопасность собственных портов от ударов кораблей противника. Но подобных ударов более слабого противника надо ожидать прежде всего в первую ночь войны, так как во многом они строятся на внезапности. Поэтому уж если румыны в первую ночь не предприняли рейдов, например против Одессы, то со временем это становилось все менее вероятно.

Военный совет флота не мог исключить выступление на стороне Германии одновременно с Румынией и Турции. Прямых указаний флотской разведки на то, что последняя может присоединиться к гитлеровскому блоку, не было. Однако, во-первых, эта самая разведка на многое из того, что произошло, ранее тоже не указывала. Во-вторых, Турция исторически пребывала в списках наших потенциальных противников: вся боевая подготовка Черноморского флота ориентировалась на вероятное вооруженное столкновение с турецкими ВМС.

Правда, объединенные турецко-румынские силы все равно уступали советскому Черноморскому флоту. Другое дело, что теоретически турки могли пропустить в Черное море итальянские корабли. Такое развитие событий не исключалось — прежде всего в силу того, что веры в любые договора с капиталистическими государствами не было по определению. И нападение Германии в тот момент являлось самым сильным тому доказательством.

Но это лишь один, очень любимый нашими руководителями всех уровней политический аспект. Однако существовал и военный. Для начала у итальянцев должны быть силы, которые они могли бы выделить для действий в Черном море не в ущерб своему главному морскому театру войны — Средиземноморскому. Здесь бы и должна была сработать разведка. Сразу отметим, что, наверно, трудно найти страну, чьи разведчики не сидели бы на берегах Босфора. Были там и советские, и уж они бы вряд ли не заметили проход проливом боевых кораблей других стран.

Правда, надо иметь в виду, что расстояние от Босфора до любого советского черноморского порта корабли могут пробежать за одну ночь. Но очень маловероятно, что итальянские корабли, зайдя в Черное море, немедленно бросились бы наносить удары по нашим базам. Скорее всего они сначала бы зашли в ту же Констанцу, где пополнили запасы и более детально ознакомились с обстановкой. Таким образом, по-видимому, командование Черноморского флота узнало бы о проходе Босфора итальянскими кораблями уже через несколько часов — а наиболее вероятное начало активных действий этих сил следовало ожидать не ранее чем через сутки.

Теперь обратимся к сводкам разведывательного отдела Черноморского флота. С первого же дня войны в них указывалось на повседневный характер деятельности турецкого флота. Правда, 23 июня на основании явно сомнительных разведпризнаков делается вывод о возможности подготовки турками морской десантной операции — но более об этом не вспоминали. А 29 июня нашлось объяснение и скоплению сравнительно большого количества транспортов в Зонгулдаке — в связи с началом военных действий в акватории Черного моря турки форсировали создание зимних запасов угля в западной части страны. Так что немедленное вступление Турции в войну пока не подтверждалось, а значит, и проход Черноморскими проливами кораблей одной из воюющих стран оставался маловероятен.

Правда, в сводке от 27 июня обращает на себя внимание следующая фраза: «Имеются сведения, что итальянский флот следует через Дарданеллы в Черное море для высадки десантов в направлении Одесса — Севастополь»[20]. В тексте рукой начальника штаба флота слово «следует» исправлено на «проследует». Источник данной информации не указан, и в последующих разведсводках больше о ней не упоминалось. Вновь итальянские корабли попали лишь в сводку от 1 июля. Там говорилось, что в ближайшее время через проливы в Черное море под болгарским флагом ожидается проход шести итальянских миноносцев. 2 июля сообщалось о выходе из Босфора эсминца в сторону Бургаса, при этом национальность корабля не указывалась. 4 июля радиоразведкой отмечена работа итальянской радиостанции в Варне, из чего сделан вывод, что вышедший из Босфора эсминец «по-видимому, итальянский». 7 июля в сводке указывалось, что, по уточненным данным, в Варне итальянских эсминцев нет. Но 8 июля сводка утверждает, что 3 июля в Бургас прибыли «два итальянских военных корабля с оружием, предназначенным для итальянского экспедиционного корпуса, действующего на советском фронте».

Здесь вообще какая-то несуразица. Во-первых, что это за корабли и откуда они вдруг взялись в Черном море — их что, наша разведка проспала в Босфоре? Во-вторых, зачем везти оружие на боевых кораблях, нарушая статус Черноморских проливов, если гораздо удобнее сделать это на гражданских судах. В-третьих, никакого итальянского экспедиционного корпуса в то время на советско-германском фронте еще не было[21]. Последний раз итальянские корабли появляются в разведсводках в середине сентября, когда уже все оборонительные заграждения были выставлены.

Анализируя «итальянский след» в сводках разведывательного отдела флота, надо заметить, что информация носила очень неопределенный характер и, как правило, не подтверждалась. Да и состав итальянских сил заметно таял: сначала целый флот, затем шесть миноносцев и, наконец, один эсминец. Неизвестно, какую информацию командующий флотом получал из Москвы по конфиденциальным каналам — но трудно себе представить, что она нагнетала обстановку в отношении возможностей Италии ввести свои военно-морские силы в Черное море. Реальную обстановку в Средиземном море мы знали в основном по газетам и объективно оценить состояние итальянского флота, а тем более его возможностей по выделению каких-либо значительных сил для действий в Черном море не могли.

Во всяком случае, сводки разведывательного управления ВМФ весны — лета 1941 г. вызывают улыбку. И не потому, что сегодня мы знаем то, что тогда они не знали. Просто видно, как все эти секретные сводки на самом деле в основном переписаны из зарубежных газет. Отчасти все объяснимо, так как основными информаторами разведуправления являлись военно-морские атташе, а не какие-либо технические или специальные средства разведки. А возможностей у военных атташе по сбору разведданных не так много, как пишут в романах. Как правило, их информация военно-политическая, а не конкретная оперативно-тактическая.

После установления союзнических военно-морских отношений с Великобританией британская разведка проинформировала нас о том, что итальянский флот не может в настоящее время выделить какие-либо значительные силы для действий на других театрах; Турция заинтересована в сохранении своего нейтралитета, а значит, и правового статуса Черноморских проливов в случае направления в Черное море каких-либо боевых кораблей, британская сторона проинформирует советскую еще до того, как корабли войдут в Дарданеллы. Правда, все, что связано с началом советско-британского сотрудничества, относится уже к июлю.

Таким образом, в двадцатых числах июня 1941 г. командование Черноморского флота могло опасаться входа итальянских военно-морских сил не более чем вступления в войну Турции на стороне Германии — то есть подобные опасения не имели под собой реальной почвы. Но одновременно комфлота не был уверен, что располагает всей информацией, и в этих условиях хотел подстраховаться.

Подведем итог вышеизложенному. В 6:00 22 июня на Черноморский флот ушла директива наркома ВМФ: «Приказываю произвести оборонительные минные заграждения». В тот же день пришло три телеграммы с указанием о создании заграждений, в одной из них за подписью Исакова разрешалось у всех, баз кроме Главной, мины ставить на усмотрение комфлота. При этом Ф.С. Октябрьский не имел уверенности в сохранении Турцией статуса нейтрального государства. Относительно реальных возможностей итальянского флота он никакой конкретной информации не имел. Сюда надо добавить, что в теории применения сил флота на протяжении всех 30-х годов минно-артиллерийская позиция являлась сердцевиной всех планов действий флотов на случай войны. Бой на минно-артиллерийской позиции — это то, что отрабатывали все флоты в предвоенные годы.

Таким образом, надо признать, что в тех конкретных информационных условиях Военный совет Черноморского флота оказался в некотором роде спровоцирован на постановку минных заграждений как минимум у Одессы и Батуми. У Севастополя он это сделал по прямому приказанию наркома. У Новороссийска мины выставили 25–29 июня, то есть можно сказать тогда, когда в обстановке до конца не разобрались. А вот заграждения в Керченском проливе (10–17 июля) и у Туапсе (18–19 июля) объяснить вроде бы трудно, но чуть позже и здесь мы найдем подсказку. А пока констатируем, что постановка оборонительных минных заграждений на Черном море в большей своей части не соответствовала сложившейся оперативной обстановке на театре. Но ответственность за это должны нести не только Военный совет ЧФ, но и Главный штаб, а также Военно-морская академия как ведущий разработчик применения сил отечественного флота. Ведь не без ее участия минно-артиллерийские позиции превратились в своего рода фетиш.

Выставленные минные заграждения очень быстро дали о себе знать. Только с 23 июня по 20 июля 1941 г. в районе Главной базы катерами ОВР обнаружено и уничтожено 13 всплывших мин и два минных защитника. Для обеспечения безопасности судоходства командование флота приняло срочные меры по организации военно-лоцманской службы и начало проводку судов через районы, опасные от мин, организовывало инструктивные занятия с капитанами судов, ввело систему дополнительных навигационных ограждений. А тут еще выяснилось, что на флоте фактически отсутствуют параваны-охранители для тихоходных транспортов.

20 июля 1941 г. штаб ЧФ запретил плавание судов в районе Одессы, Севастополя, Керчи, Новороссийска, Туапсе и Батуми без военного лоцмана или конвойного корабля. Командирам баз вменялось в обязанность предупреждать об этом каждое судно, куда бы оно ни следовало. Однако этих мер оказалось явно недостаточно. Из-за неподготовленности личного состава кораблей к плаванию по фарватерам военного времени, слабой обеспеченности и плохой организации судоходства от подрыва на своих минах погибли, кроме эсминцев и тральщика, торпедный и два сторожевых катера, гидрографическое судно, три транспорта, танкер, буксир, две паровых шхуны, два сейнера и баржа. Два транспорта получили серьезные повреждения. Есть основания полагать, что некоторые из кораблей и судов, считающиеся погибшими и поврежденными на минах противника, фактически подорвались на своих.

Кроме минной опасности, на интенсивность наших морских перевозок стал влиять подводный фактор — а точнее, подлодки противника. По данным разведывательного отдела флота на 29 июня на Черном море действовало 7–8 германских подлодок. Из них три якобы базировались на Созопол (Болгария). Но еще раньше, 26 июня, Ф.С. Октябрьский в телеграмме командирам военно-морских баз к числу «главных и сильных врагов», кроме авиации, причислил и подводные лодки, которых, как указывалось в телеграмме, «немцы притащили в Черное море, видимо, не один десяток». 2 июля в донесении наркому ВМФ командующий флотом докладывал: «Сейчас точно установлено, что на Черноморском театре у наших военно-морских баз работает минимум 10–12 подводных лодок». Видимо, на основании этого донесения на следующий день адмирал Н.Г. Кузнецов докладывал Государственному Комитету Обороны о том, что «порт Варна используется для базирования 10–12 немецких подводных лодок, действующих у наших берегов».

Откуда командующий флотом взял 7–8 подлодок противника на 26 июня, непонятно. Скорее всего он сам их придумал, дабы карась, то бишь командир ВМБ, не дремал. Первый раз в разведсводках германские подлодки появились 29 июня. Правда, еще раньше и позднее от постов СНиС, кораблей и самолетов в море поступали донесения о якобы замеченных ими перископах и самих подводных лодках. Но по подобным отрывочным донесениям нельзя было определить их количество на театре, это могла сделать только разведка на основании анализа сил противника в базах.

Здесь небезынтересно обратиться к дневниковым записям Ф.С. Октябрьского, опубликованным его дочерью. Как раз 29 июля у комфлота на докладе побывали начальник штаба флота контр-адмирал И.Д. Елисеев и начальник разведывательного отдела полковник Д.Б. Намгаладзе. После разговора с ними в дневнике появились такие строчки: «Босфор прошло большое количество ПЛ (вошли в Черное море). Турки продолжают пропускать через проливы немецкие военные корабли, идущие в Черное море». В разведсводках этого нет. Не исключено, что Д.Б. Намгаладзе доложил комфлота некие свои личные мысли по этому поводу. Но в любом случае строчки из дневника характеризуют представление Ф.С. Октябрьского о существующей подводной угрозе. Данный конкретный случай иллюстрирует влияния фактора субъективизма на объективность оценки обстановки. Командующий флотом счел, что через Черноморские проливы идут германские корабли — хотя имевшиеся в его распоряжении на тот момент времени документы не давали для этого никаких оснований.

Далее динамика донесений разведывательного отдела флота по германским подлодкам выглядела следующим образом. 2 июля разведчики доложили о двух германских подлодках в Варне. 10 июля — на порты Болгарии как нейтрального государства базируются немецкие подлодки, укрывающиеся от наших вооруженных сил. 12 июля — по достоверным данным, в судоремонтных мастерских в Варне собираются четыре германских подлодки. 15 июля эта информация подтверждается. 14 июля — в Бургасе отмечено две итальянские подводные лодки.

Периодически сообщается о выходе германских подлодок из Бургаса в море и даже указываются курсы. 17 июля — из Италии в речной румынский порт Джурджиу прибыли две подлодки. 17 июля вновь подтверждаются сведения о наличии в Варне трех германских подлодок. 22 июля — вверх по Дунаю на буксире проследовали две поврежденные германские подлодки. 4 августа — в Румынию прибыли 2000 немецких моряков с подводными лодками в разобранном виде. 10 августа — подтверждается сборка в судоремонтных мастерских Варны трех германских подлодок.

6 сентября — согласно записи болгарского погранпоста № 38 зарегистрировано с начала войны движение вниз по Дунаю 7 подлодок, 22 торпедных катеров. 14 сентября — в Бургас прибыли немецкие подлодки в разобранном виде.

Как мы видим, даже опираясь на разведсводки, Военный совет явно завысил количество германских подводных лодок на Черном море. На самом деле до лета 1942 г. противник имел на Черноморском театре всего одну румынскую подводную лодку «Delfinul», которая свой первый и безрезультатный поход на советские коммуникации мыс Ай-Тодор — Феодосия — Новороссийск совершила в период с 10 по 20 июля 1941 г.

Теперь давайте посмотрим, как отразилась на деятельности Черноморского флота раздуваемая подводная истерия. Утром 22 июня все советские транспорта на Черном море укрылись в портах. Наверное, это можно счесть нормальной реакцией на начало военных действий. Как мы уже знаем, в первые дни войны у командования Черноморского флота могла складываться вполне оптимистическая картина развития дальнейших событий. Не исключалось, что через неделю Красная Армия будет в Констанце и угроза своим морским коммуникациям отпадет сама собой.

Однако начавшиеся военные действия, наоборот, требовали увеличения объемов перевозок, и прежде всего нефтепродуктов, в противном случае это грозило срывом снабжения жидким топливом действующей армии. 24 июня адмирал Исаков потребовал от Военного совета срочно обеспечить плавание танкеров по трассе Батуми — Туапсе — Новороссийск — Керчь. Установление режима плавания и управление им возлагалось на флот. Время выхода и генеральные курсы назначались по указанию командиров ВМБ. Переход должен был осуществляться только днем под самым берегом в обеспечении наблюдений постов СНиС, авиации, катеров МО. В случае реальной угрозы движение требовалось приостановить. Основной угрозой для плавания танкеров на этой трассе считались подводные лодки и авиация противника.

26 июня движение транспортных судов возобновили. 28 июня нарком ВМФ указал Военному совету флота, что главной задачей флота в данный период является защита морских коммуникаций и в первую очередь обеспечение перевозок жидкого топлива. Насколько категорично Военный совет Черноморского флота воспринял эту директиву наркома, сказать трудно — но можно сказать, что именно тогда флот перешел от решения преимущественно наступательных к сугубо оборонительным задачам. Это отчасти касалось даже подводных лодок и ударной авиации, но об этом мы поговорим отдельно и чуть позже.

В начале войны на Черном и Азовском морях перевозками грузов занималось 119 транспортных судов. В то же время для охранения их на переходе морем флот располагал 60 сторожевыми катерами, 12 тральщиками и 16 эсминцами. Но поскольку значительная часть этих сил все время отвлекалась для решения других задач, а примерно четверть постоянно находилась в ремонте, то для охранения транспортных судов можно было выделить лишь 20 катеров МО, два-три тральщика и один-два эсминца. Учитывая это обстоятельство и руководствуясь указанием продолжать усиленные перевозки морем, командование флота дало указание командирам ВМБ осуществлять охранение транспортов только с ценными грузами, а остальные «должны следовать под берегом без конвоя день и ночь».

Здесь надо сразу отметить, что эскортные корабли — это те силы, которых много или даже достаточно просто не бывает. Так же традиционно всегда и у всех не хватало истребительной авиации для надежного прикрытия всех конвоев на переходе морем. Для компенсации последнего повсеместно прибегали к вооружению артиллерией судов.

По приказу наркомов ВМФ и Морского флота от 3 июля организациям, владевшим судами, с помощью Черноморского флота надлежало в кратчайший срок на 59 транспортных судах смонтировать 149 орудий калибром 45 мм и два орудия 76 мм. Для установки артиллерии суда распределялись по пунктам вооружения (Одесса, Туапсе, Новороссийск, Керчь, Мариуполь, Поти). Командование флота обязали выдать организациям, владевшим судами, артиллерийское вооружение и боезапас из расчета 100 выстрелов на орудие, обеспечить соответствующей консультацией установку орудий на судах, и выделить временно для обучения команд на каждое вооруженное судно по одному комендору.

К решению задачи вооружения судов приступили сразу же после получения приказа. Однако из-за недостаточного внимания к этому делу работа продвигалась медленно. Да и действительно — кто ту авиацию противника видел? В течение первого месяца войны германские самолеты в основном решали задачи разведки и минирования. Все это привело к тому, что, когда началась оборона Одессы и авиация действительно стала бомбить наши суда, артиллерию к тому времени установили немногим более чем на половине намеченных к вооружению судов.

Еще одна причина такой медлительности заключалась в том, что командование флота нацеливало оборону сообщений не столько против главного и, по сути дела, единственного противника — авиации, сколько против подводных лодок, которые реально отсутствовали. Именно поэтому в охранение транспортов повсеместно назначали сторожевые и даже торпедные катера, которые с точки зрения объектовой ПВО абсолютно бесполезны. Правда, и в отношении борьбы с подводными лодками они также никакой ценности не представляли, так как не имели радиотехнических средств обнаружения целей в подводной среде. Но тогда это считалось нормой, и противолодочная ценность катеров определялась наличием глубинных бомб. Только действительно очень цепные конвои охранялись эсминцами или тральщиками, которые уже могли представлять для авиации некоторую угрозу при их попытках атаковать транспорта.

Как уже отмечалось, вся ответственность за безопасность морских сообщений и организацию движения транспортов в пределах границ своих баз возложили на командиров ВМБ. Обеспечение морских сообщений от устья Дуная до Ак-Мечети возлагалось на командира Одесской ВМБ, от Ак-Мечети до Феодосии — на командира ОВР Главной базы, от Феодосии до Новороссийска — на командира Новороссийской и от Сочи до Батуми — на командира Батумской ВМБ.

С 26 июня на театре ввели систему конвоев, состоявших из одного-двух транспортных судов, нескольких боевых кораблей и самолетов МБР-2. Охранение одного транспорта осуществлялось одним, а при наличии ценных грузов — двумя-тремя сторожевыми катерами; двух транспортов — двумя тральщиками или эсминцами, двумя-тремя сторожевыми катерами и в районе базы — двумя-тремя самолетами МБР-2. В редких случаях конвои состояли из трех транспортов, идущих в охранении эсминца, двух тральщиков, трех-пяти сторожевых катеров и трех-четырех гидросамолетов. Многие суда следовали без охранения. Так, в течение июля месяца на коммуникации Одесса — Севастополь из 263 судов 131, то есть половина, прошли без охранения. На трассе Кавказ — Крым — Кавказ за это же время прошло 241 судно, из которых только 77, то есть примерно одна треть, имели охранение. На кавказской трассе из 142 прошедших судов — 58, или 41 %, с охранением. Таким образом, в сумме за июль около 60 % транспортов совершили переходы без охранения. Поэтому в основу организации движения судов на театре положили метод перетекания.

Во всех военно-морских базах, а также в Ак-Мечети, Ялте и Феодосии создали лоцманские станции. С 10 июля штаб флота ввел в действие лоцию военного времени. Проводка судов лоцманами стала обязательной. В указанных пунктах и в Балаклаве создали ОХР[22]. В середине июля начальник штаба флота утвердил наставление по боевой деятельности и инструкцию дежурному по охране рейдов в Ялте, Феодосии, Ак-Мечети и Балаклаве. Для пеленгования мест падения неконтактных мин, сбрасываемых самолетами противника, командиры военно-морских баз и начальники ОХР по приказанию командующего флотом развернули береговые и плавучие (на шлюпках и катерах) посты противоминного наблюдения. Особое внимание обращалось на организацию постов в Керченском проливе, Очаковском укрепленном секторе и Цемесской бухте — ну и, естественно, в Главной базе.

В интересах защиты своих морских коммуникаций командование флота в начале июля провело передислокацию корабельных сил. На Севастополь продолжали базироваться: линейный корабль, три крейсера, семь эсминцев и 1-я бригада подводных лодок (16 подлодок и плавбаза «Волга»). Кроме того, в подчинении командира ОВР Главной базы находились два эсминца, семь тральщиков, 22 катера МО, минный заградитель, одиннадцать призванных тральщиков, шесть вспомогательных судов и 1-я бригада торпедных катеров. На Балаклаву базировался 7-й дивизион 2-й бригады подводных лодок (восемь лодок типа М). На Феодосию — семь подлодок типа Щ 1-й бригады и плавбазы «Нева». На Новороссийск — два крейсера, три эсминца, два тральщика, десять катеров МО, семь подводных лодок Отдельного учебного дивизиона, шесть торпедных катеров и призванные корабли (два минных заградителя, семь тральщиков, четыре сторожевых корабля, 10 вспомогательных судов, плавбаза «Очаков» и плавбаза катеров «Украина»). На Одессу — учебный крейсер «Коминтерн», четыре канонерские лодки, эсминец, два тральщика, 21 катер МО и 2-я бригада торпедных катеров.

По мнению командования флота, новая дислокация усиливала кораблями ВМБ (особенно Новороссийскую) и значительно расширяла возможности командиров баз по организации обеспечения перехода морем. В этой ситуации главное ударное объединение Черноморского флота — эскадру — буквально растащили по отдельным базам. Однако к тому времени Военный совет ЧФ уже отказался от активных действий надводными кораблями и даже торпедными катерами в районе дельты Дуная.

Кроме непосредственного охранения транспортных судов, прикрытие морских сообщений осуществлялось общей системой повседневной боевой деятельности флота и включало несение дозорной службы, ведение разведки, а также соответствующее развертывание кораблей и авиации, находившихся в базах и на аэродромах в определенной степени боевой готовности.

Как отмечалось, до 23 июля, то есть на протяжении месяца войны, противник не проявлял активности на наших морских сообщениях, если не считать минных постановок с воздуха в районе Севастополя и на выходе из Днепро-Бугского лимана, а также трех атак авиационных ударов по конвоям на пути из Одессы в Жебрияны. Следовательно, реальная эффективность организованных мероприятий по защите своих сообщений оставалась невыявленной.

В дальнейшем, когда значительно возросли перевозки в северо-западном районе Черного моря и вместе с тем резко повысилась активность вражеской авиации, в организации обеспечения морских сообщений и судоходства на Черном море вскрылся ряд существенных недостатков. В частности, выявилось, что штаб флота, где сосредоточилось управление движением транспортов и откуда исходили руководящие указания по их обеспечению, оказался недостаточно подготовленным к решению этих задач в условиях активных действий противника. В штабе не существовало специального органа для обеспечения организации управления движением транспортов. Отдел военных сообщений в оперативном отношении оказался неспособным возглавить эту работу, а оперативный отдел штаба флота не мог объять все специальные вопросы, связанные с организацией и обеспечением морских перевозок. Отсутствие организационной четкости в этом деле привело к потерям судов на своих минах, простоям транспортов в портах, выходам судов в море без разрешения командиров баз, подхода к пунктам назначения без соответствующего предупреждения и т. д.

В поисках лучшей формы организации управления движением судов командование в конце июля создало в штабе флота самостоятельный отдел коммуникаций. Однако функции этого отдела не были четко разграничены с отделом военных сообщений и оперативным отделом штаба, и, следовательно, должной ясности и четкости в руководстве судоходством на театре отдел коммуникаций не внес.

13 июля Военный совет ЧФ получил от наркома ВМФ очередную «основную задачу» флоту. На этот раз таковой становилась оборона побережья[23]. Психологический прессинг на командование флотом по поводу ожидаемых морских десантов противника начался еще где-то с 1 июля, и не последняя роль здесь отводилась разведывательному отделу. По его данным, уже к 1 июля в Румынии имелось более 150 германских самоходных паромов — что, по мнению разведчиков, указывало на подготовку к морской десантной операции.

Далее приведем выдержки из разведсводок — сразу оговорившись, что в большинстве случаев поставщиком приведенной ниже информации являлась агентурная разведка.

8 июля, по непроверенным данным 5–6 июля, из румынских и болгарских портов вышло в неустановленном направлении 37 транспортов с войсками и оружием. Пароходы, возможно, следуют в устье Днепра и Днестра. В районе Тульча до 16 транспортов с войсками.

9 июля — немцы предполагают высадить десант против Одессы. В румынских портах находится до 600 десантных барж. 12 июля — продолжается концентрация мониторов и транспортов в Тульче. В последующие дни информация подтверждается.

15 июля — предположительно, производится переброска транспортов с греческой территории в Черное море с целью использования их для десантных операций.

16 июля — в Болгарии проводится мобилизация моторных лодок для высадки морского десанта. Высадка предполагается в дельте Дуная.

28 июля — разные источники утверждают, что Варна является пунктом посадки войск десанта, предназначенного для высадки на советскую территорию.

31 июля — в Варне строится большое количество барж, транспорты оборудуются койками. Идет усиленная подготовка к десантной операции.

9 августа — в Варне производится подготовка к десантной операции в районе Батуми.

18 августа — десант противника в составе 12 транспортов направляется для высадки в районе Одессы или Скадовска.

21 августа — в дельте Дуная противник пытается концентрировать транспорта для высадки десанта. 22 августа — корабли противника, по-видимому, готовятся к десантной операции на северо-западном побережье Черного моря.

29 августа — десантную операцию на Батуми планируется провести в первых числах октября.

3 сентября — усиленно форсируется строительство в Варне десантных барж. Десантная операция на Батуми планируется на первые числа октября.

5 сентября — предполагается десант на Одессу.

7 сентября — подготовка к десанту в Варне продолжается. Немцы и болгары попытаются предпринять наступление с моря и воздуха против Одессы или Крыма.

9 сентября — подтверждаются данные о возможной высадке десанта на северо-западный берег Черного моря из Варны или устья Дуная.

9 сентября — в Болгарии находятся четыре пехотных и две моторизованные немецкие дивизии, из них две пехотных предназначены для десантной операции. На побережье от Бургаса до Дуная для десанта сосредоточено до 150 различных судов и барж. Предполагается десантная операция против Одессы или Турции.

12 сентября — в ближайшие несколько дней предполагается высадка десанта в районе Одессы.

14 сентября — готовится удар по Батуми.

27 сентября — по данным англичан, в Болгарии и Румынии сосредоточены крупные воздушно-десантные силы. Сосредоточение крупных сил германских войск на Перекопском направлении призвано отвлечь силы Крымской армии к перешейку и обеспечить высадку воздушных десантов в центральной и южной частях Крыма (!).

9 октября (утренняя) — в портах Болгарии и устье Дуная сосредоточено большое количество транспортов, предположительно, предназначенных для высадки десанта в северо-западном районе Черного моря.

9 октября (вечерняя) — главный удар будет нанесен через Перекоп.

14 октября — по сведениям, требующим уточнения, известно, что готовящийся десант должен высадиться восточнее Крымского полуострова.

23 октября — в Варне стоят восемнадцать судов, готовые к десанту.

Здесь специально взят достаточно большой промежуток по времени — четыре месяца, так как далее тема возможных морских десантов противника из разведсводок исчезает. Думаете, разведчики вдруг перестали фиксировать разведпризнаки возможных десантных действий? Да нет, конечно, просто сами признаки исчезли. И совпало это по времени с прорывом германских войск в Крым. По-видимому, здесь мы имеем дело с удачной игрой германской разведки, которая несколько месяцев снабжала командование Черноморского флота, а заодно и командование войск Крыма отборной дезинформацией. Ее цель состояла в отвлечении наших сил от главного направления ударов германских войск. Например, в отношении Крыма — это от Перекопа.

Дело в том, что обороняющая Крым 51-я армия имела в своем составе восемь стрелковых и четыре кавалерийские дивизии[24]. Назначенная для захвата Крыма 11-я германская армия с подчиненной ей 3-й румынской армией первоначально смогли выделить на Крымское направление две пехотные дивизии. Несмотря на то, что советские стрелковые дивизии были меньше и слабее германских пехотных, превосходство советских войск оказалось подавляющим. Тем более что у противника отсутствовали танки и ему практически не оказывалась поддержка с воздуха. Однако из всех советских дивизий только три стрелковых обороняли северное побережье Крыма, и только одна из них действовала непосредственно на Перекопском перешейке, а остальные находились на различных участках побережья полуострова в ожидании высадки морского десанта противника.

24 сентября германские дивизии начали наступление через Перекоп. Однако прорваться в Крым не смогли, а лишь вытеснили советские войска на Ишуньский перешеек. Наступила оперативная пауза. Наступление германских войск возобновилось только 18 октября, но теперь противник имел в своем распоряжении шесть пехотных дивизий, которые опять наступали на перешейке. Танков у них по-прежнему не было, но появилась авиационная поддержка.

К тому времени изменилась и группировка советских войск. 16 октября закончилась эвакуация из Одессы в Севастополь Приморской армии (четыре стрелковых и кавалерийская дивизия). При этом на перешейке мы имели только четыре стрелковые и две кавалерийские дивизии. Остальные войска 51-й армии оставались в противодесантной обороне. Приморская армия только начала выдвигаться к фронту и лишь 24 октября силами трех дивизий попыталась нанести контрудар. Но было поздно: 26 октября германские войска ворвались в Крым.

Таким образом, несмотря на критическую ситуацию на перешейке, несколько дивизий так и не участвовали в боях, поскольку в это время охраняли побережье. И произошло это не потому, что командующий 51-й армией генерал-полковник Ф.И. Кузнецов или вставший 23 октября во главе войск Крыма вице-адмирал Г.И. Левченко оказались бездарными военачальниками, как это сейчас зачастую пытаются представить. А потому, что через командующего Черноморским флотом разведывательный отдел постоянно подпитывал их дезинформацией о сотне транспортов и десантных барж с войсками, готовых вот-вот подойти к берегам Крыма. Причем если в августе командарм 51-й считал высадку морского десанта маловероятной, то в октябре командование войск обороны Крыма почти не сомневалось в неизбежности десанта противника.

Нас, конечно, более всего интересует роль Черноморского флота в описанных событиях. Точнее — в какой мере командование обороняющихся в Крыму войск должно было опасаться внезапных морских десантов противника. Доклады разведки о готовящихся десантных операциях автоматически не означали, что эти самые десанты дойдут до нашего побережья.

Посмотрим, какие меры предпринимал Военный совет ЧФ в связи с угрозой морских десантов противника. Еще 25 июня комфлот приказал: усилить дозоры военно-морских баз; установить три дополнительные позиции подводных лодок в районе Феодосии, в 50 милях к западу от Батуми и в районе Синоп — Самсун (в 10 милях к северу от этих пунктов). Через день он отдал приказание выслать одну подводную лодку на позицию в районе Новороссийска.

Сообщения о подготовке десанта противником, а также потери, понесенные бомбардировочной авиацией при налетах на объекты на территории Румынии, вынудили наркома ВМФ отдать распоряжение о перенацеливании сил[25]. Начиная с конца июня основные усилия ударной авиации флота нацелили на действия по портовым сооружениям, боевым кораблям и судам противника в гирлах Дуная. Целью этих действий являлся срыв якобы подготавливаемой там десантной операции. За 22 летных дня (с 23 июня по 20 июля) в боевых действиях против сил противника на Дунае в общей сложности участвовало 58 самолетов ДБ-3, 276 самолетов СБ, 28 самолетов МБР-2 и один самолет Пе-2. За это же время в налетах на Констанцу участвовало 97 самолетов ДБ-3, 33 самолета СБ и один самолет Пе-2, на Плоешти — 37 самолетов ДБ-3 и восемь самолетов Пе-2.

Считая, что высадка десанта возможна и на побережье Кавказа, командование ВМФ распорядилось срочно оборудовать аэродромы в Анапе и Сухуми. Туда перебросили две бомбардировочные эскадрильи. Впоследствии эту авиацию пришлось вернуть обратно на аэродромы Крыма. Опасения высадки десанта на побережье Кавказа явилось одной из причин, побудивших командование ВМФ и Черноморского флота передислоцировать в первых числах июля часть корабельного состава в порты Кавказа. Именно эта же причина вызвала постановку оборонительных минных заграждений в районе озера Устричное, Новороссийска, Керчи и Туапсе, о чем мы уже говорили выше.

Каждый раз, как только обострялась обстановка на суше, у командования флота усиливалось предположение о возможной высадке десанта противника. Так в начале июля об угрозе морского десанта предупредили командира Новороссийской ВМБ, которому предложили держать наготове торпедные катера для нанесения ударов по кораблям и десантным судам противника в случае их появления; немедленно приступить по ранее разработанным планам к постановке минного заграждения эсминцами и тральщиками в районе Керчи, Новороссийска и Туапсе.

7 июля части войск Южного фронта начали отход на реку Днестр. Встал вопрос о выводе из Дуная военной флотилии. В этот момент из штаба флотилии в штаб флота поступили сведения о том, что якобы из портов Болгарии и Румынии 5–6 июля в неизвестном направлении вышло 37 (!) транспортов с войсками и снаряжением. Плохая погода 6 и 7 июля, ограничившая возможности воздушной разведки, еще больше усилила тревогу командования. На подходах к ВМБ и побережью дополнительно выставили корабли, усилили наблюдение, развернули подводные лодки. На подходах к Новороссийску заняли позиции подводные лодки М-52, Щ-201 и Щ-208, в районе Одессы — подводные лодки М-34 и М-33. Из Севастополя, кроме ранее высланных в море сторожевых катеров, в дозор вышли два тральщика, из Одессы — эсминец «Шаумян», из Новороссийска — эсминец «Сообразительный». С целью поиска транспортов противника в районе острова Змеиный в ночь на 9 июля в море вышел 2-й дивизион эскадренных миноносцев. Одновременно с проведением этих мероприятий штаб флота проинформировал штабы приморских военных округов о вероятной высадке десанта противника и рекомендовал повысить готовность частей на берегу.

Не обошлось без инцидентов. Так в ночь на 8 июля части 157-й сд Северо-Кавказского военного округа обстреляли теплоход «Громов», проходивший вблизи берега из Туапсе в Новороссийск, приняв его за вражеский транспорт с десантом.

Продолжая считать десант реальной угрозой для нашего побережья и ВМБ, командование флота рекомендовало сухопутному командованию усиливать оборонительные работы на берегу. В телеграмме, посланной 13 июля 1941 г. командующему Южным фронтом генералу И.В. Тюленеву, командующему 9-й армией (бывший Одесский военный округ) генералу Н.Е. Чибисову, командиру 9-го стрелкового корпуса генералу П.И. Батову, вице-адмирал Ф.С. Октябрьский сообщал:

«Учитываю возможность проведения противником десанта. Установлено наличие транспортов с войсками на Дунае участке Тульча — Сулина. Для срыва операции ежедневно с 7 июля авиацией ЧФ бью по транспортам. Развернуты подводные лодки в море: западнее побережья моря — три, подходах Одессе — две, западному берегу Крыма — две, Феодосия — Новороссийск — три, Батуми — одна. Воздушная разведка дважды в сутки просматривает море, базы противника. Надводный флот держу готовности Севастополе — Новороссийске для удара по кораблям противника. Считаю необходимым усилить оборонительные работы на побережье фугасами, проволокой. Октябрьский, Кулаков».

Поскольку разведка постоянно указывала на болгарскую Варну как чуть ли не главную базу предстоящих десантных действий, командование флота настаивало на разрешении вести воздушную разведку и в случае надобности наносить удары по объектам противника в водах Болгарии. Оно даже пошло на нарушение турецких территориальных вод нашими самолетами-разведчиками, о недопустимости которого командование флота дважды предупреждалось Н.Г. Кузнецовым.

После получения от наркома ВМФ указания, что основной задачей на ближайшие дни является оборона побережья, командование флота усилило подготовку кораблей, частей и соединений к отражению десанта. Командующему Дунайской военной флотилией контр-адмиралу Н.О. Абрамову дали указание использовать для удара по транспортам ниже Тульчи самолеты-истребители приданной ему эскадрильи. На подходах к побережью у оз. Устричное, удобному для высадки десанта, выставили оборонительное минное заграждение. В район Железный порт, Ново-Алексеевка из состава береговой обороны главной базы перебросили 108-й подвижной артиллерийский дивизион трехбатарейного состава.

В то же время перед Генеральным штабом Красной Армии подняли вопрос о выделении сухопутных войск для обороны побережья в районе Джарылгач. По указанию Генштаба командир 9-го стрелкового корпуса выделил для этой цели один батальон, который в ночь на 18 июля на двух тральщиках при обеспечении двух катеров МО и двух самолетов МБР-2 перебросили из Евпатории в район Ново-Алексеевка, Ново-Софиевка. Для отражения высадки десанта в Севастополе и Новороссийске в двухчасовой готовности к выходу находились надводные корабли, а на аэродромах в готовности к вылету — авиация флота. Значительно усилили воздушную разведку и дозорную службу. По состоянию на 16 июля из десяти подводных лодок, развернутых в море, только три действовали на коммуникациях противника, остальные же семь несли дозоры у военно-морских баз и побережья.

Таким образом, есть основание считать, что в случае попытки противника провести морскую десантную операцию его силы высадки своевременно бы выявили и подвергли удару сил Черноморского флота. Однако это ни в какой мере не повлияло на решение командования сухопутных сил в Крыму на распределение войск по задачам, в частности, большая их часть находилась в противодесантной обороне. Причем если в августе на побережье располагались только что сформированные, еще фактически небоеспособные части, то в октябре — вполне боеготовые. То есть фактор флота, готового к решению задачи по отражению высадки войск морского десанта, оказался не учтенным, он не сыграл никакой роли в обороне Крыма[26].

Правда, и здесь не все просто. Судя по документам, складывается впечатление, что Ф.С. Октябрьский совсем не пытался показать свою готовность к разгрому сил вторжения, а наоборот, всячески провоцировал выделение дополнительных войск в противодесантную оборону. И в этом есть логика: за отражение высадки морского десанта противника он нес прямую ответственность, пускай и вместе с армейским командованием, а за оборону Крымских перешейков — нет.

Получается, что германская разведка, действуя через нашу[27], достигла сразу двух целей. Во-первых, она заставила армейское командование снять войска с Крымских перешейков, то есть с направления главного удара противника. Во-вторых, она заставила флотское командование, вместо того чтобы воспользоваться своим преимуществом на театре и вести активные боевые действия, уйти в глухую оборону. Например, из-за того, что командование флота держало свою ударную авиацию на аэродромах на случай отражения высадки, коэффициент боевого напряжения бомбардировочной авиации в первые два месяца войны составил лишь 0,49 от норматива. За период с 22 июля по 21 августа эта авиация произвела 181 самолето-вылет, что на 25 % меньше, чем за первый месяц войны. То есть ударная авиация использовалась вполовину своих возможностей.

А от каких возможных действий Черноморского флота его отвлекла германская разведка? Безусловно, учитывая условия начала военных действий на театре, силы флота вполне могли если не сорвать, то пресечь[28] морские коммуникации Румынии, как с дельтой Дуная, так и с Болгарией и Турцией. Кроме этого можно было вообще блокировать Дунай, тем самым в совокупности с ударами по румынским ВМБ не допустить наращивание сил германского флота на театре[29]. Как минимум до потери Крыма решение всех этих задач было вполне возможно.

В октябре 1941 г. произошло еще одно событие, напрямую связанное с господством на море — эвакуация военно-морской базы Одесса. Вообще оборона советских военно-морских баз — это отдельная и очень поучительная тема. Здесь лишь отметим, что впервые оборона важного в оперативном отношении участка побережья с расположенным на нем портом[30] была организована на основании четкой директивы Ставки ВГК, что позволило найти новую форму организации войск, сил и средств в обороне — оборонительный район.

Одной из отличительных черт этой формы стала организация командования: все соединения и части, вне зависимости от ведомственной принадлежности, объединили под единым началом флотского командира. Более того, он фактически получил всю полноту власти в городе. Выбор в качестве командующего Одесским оборонительным районом (OOP) контр-адмирала Г.В. Жукова объяснялось прежде всего тем, что само существование OOP напрямую зависело от его снабжения по морю, то есть от деятельности Черноморского флота. В свою очередь одним из условий надежного функционирования морской коммуникации являлось создание благоприятного оперативного режима или по-другому — удержание господства в заданном районе.

Флот с данной задачей справился. С 1 июля по 16 октября между Одессой и Севастополем совершено 911 судо-рейсов, при этом непосредственно на коммуникациях потеряно от ударов авиации четыре транспорта. Одновременно, если взять Черноморский театр в целом, то к моменту завершения обороны Одессы потеряли 25 % торгового тоннажа от имевшегося к началу войны. Для уменьшения опасности воздушных налетов суда выходили из Одессы в вечерние сумерки, чтобы за ночь достигнуть крымского побережья, где гарантировалось их надежное истребительное прикрытие.

Напряженность на морской коммуникации Одесса — Севастополь


Борьба за господство на Черном море

Перенапряжение кораблей охранения, слабое вооружение транспортов зенитными огневыми средствами привели к тому, что все чаще для транспортных целей стали привлекать боевые корабли. С одной стороны, это позволяло покрывать расстояние от Севастополя до Одессы за темное время суток, а авиация противника по ночам не летала. Да и зенитное вооружение кораблей не шло ни в какое сравнение с транспортами. С другой стороны, использование кораблей для транспортировки войск приводило к быстрому износу материальной части и отвлечению их от решения других, более свойственных им задач.

Всего за время обороны Одессы для усиления частей OOP перевезли 46 368 человек. Первую партию войск — десять маршевых батальонов численностью в 10 000 человек — доставили в Одессу в период с 30 августа по 1 сентября на транспортах «Чапаев», «Грузия», «Украина», «Белосток», «Днепр», «Армения». Вторую партию — пятнадцать маршевых батальонов численностью 15 000 человек — доставили с 5 по 10 сентября на транспортах «Крым», «Чехов», «Ураллес», «Грузия», «Армения», «Украина», «Белосток». Однако это усиление едва успевало восполнять убыль в личном составе войск OOP.

Третью партию войск в составе 157-й стрелковой дивизии перевезли из Новороссийска в Одессу в период с 15 по 19 сентября. Всего на транспортах «Днепр», «Абхазия», «Армения», «Украина», «Белосток», «Крым» перебросили 12 612 человек, 70 орудий, 15 танков и 81 автомашину. Четвертая партия состояла из 15 маршевых рот, перевезенных в Одессу 20 сентября на транспортах «Курск», «Чехов» и «Ташкент». Пятую партию составили 18 маршевых рот и три роты специалистов.

Кроме того, в Одессу доставили 188 000 снарядов, 46 000 мин, 85 000 гранат, 6 010 400 винтовочных патронов, 8252 винтовки, 368 пулеметов, 300 ППШ. Из Одессы до начала эвакуации войск OOP вывезли 30 000 раненых.

За время обороны в Одессу привезли 25 214 т воинских грузов, а обратно вывезли 65 086 т, то есть всего в обоих направлениях — 90 300 т воинских грузов. Народнохозяйственные перевозки из Одессы составили 327 316 т, то есть воинские грузы (90,3 тыс. т) составили лишь 22 % от общего грузооборота. Таким образом, всего в северо-западном районе за период обороны Одессы транспортным флотом в обоих направлениях перевезено 417616 т. И все это практически без потерь непосредственно на самой коммуникации, так как груженые транспорта в основном гибли в порту Одессы или на его рейде. Приведенные данные говорят о том, что Черноморский флот справился с задачей обеспечения функционирования Одесского оборонительного района.

30 сентября Ставка ВГК издала директиву об эвакуации Одессы. Событие уникальное не только для начального периода войны. Впервые вместо «стоять до конца, до последнего человека» почти своевременно, исходя из реально складывающейся оперативно-стратегической обстановки на южном фланге советско-германскою фронта, было принято решение об эвакуации войск, которые в общем-то еще могли обороняться[31]. «Почти своевременное» — потому что Приморская армия фактически не успела принять участие в недопущении войск противника в Крым. Но в этом трудно винить Ставку ВГК: когда принимали решение на переброску войск из-под Одессы в Крым, никто не ожидал, что противник так быстро прорвет оборону на перешейке.

Сама эвакуация в целом прошла успешно. Ее разбор не является темой данной книги — отметим лишь, что в ней пытались учесть уже имевшийся опыт, в частности эвакуацию Таллина[32]. Однако и здесь сначала все планирование хотели свести к расчету потребного количества транспортов и графику их погрузки, то есть опять пытались вместо боевой операции провести перевозку войск.

Планирование эвакуации Одесского оборонительного района фактически осуществлялось в Одессе. Первоначально подготовили частные документы — как, например, план очередности отвода войск с фронта к пунктам посадки, план сосредоточения транспортов в Одессе, план-календарь по эвакуации, план обеспечения ПВО морских сообщений на время эвакуации и т. п. По этим документам начали эвакуацию фактически в распорядительном порядке, то есть в рамках повседневной деятельности флота.

Потребовался дополнительный транспорт, но на телеграмму заместителя наркома ВМФ вице-адмирала Г.И. Левченко с требованием увеличить подачу в Одессу тоннажа для эвакуации войск 3 октября Октябрьский отвечал: «Я не имею плана. Жуков должен срочно доложить мне план эвакуации на утверждение, иначе не знаю ничего. Требую немедленно плана». Подействовало! Уже на другой день Военный совет OOP утвердил и представил комфлота разработанный план эвакуации. Согласно этому плану эвакуацию намечалось закончить к 20 октября, но события на Крымских перешейках торопили.

Дело в том, что было подготовлено два варианта проведения эвакуации. По первому эвакуация отдельных частей и соединений со всеми их тыловыми органами должна была производиться последовательно, то есть сначала снималась с фронта одна часть, затем другая и т. д. По мере отвода частей соответственно сокращалась бы линия фронта. По второму варианту все действующие части оставались на фронте до последнего дня. Вывозились лишь в порядке очередности тыловые части, затем оборудование и по мере возможности тяжелая артиллерия. Полевые войска должны были под прикрытием арьергарда покинуть позиции в последнюю ночь и сразу погрузиться на транспорта, чтобы на рассвете уйти из порта.

Второй вариант проведения эвакуации имел ряд несомненных преимуществ. Он позволял не ослаблять оборону до последнего дня эвакуации, что избавляло от перегруппировки войск и производства дополнительных фортификационных работ, сохраняло маневренный плацдарм, облегчало производство эвакуации и в большей степени способствовало скрытному ее проведению. Но реализация второго варианта плана требовала высокой динамики проведения эвакуации — в противном случае становилось сложнее скрыть от противника замысел наших действий. А это могло привести, например, к генеральному штурму города в последний день эвакуации, когда обороняющиеся войска оказались бы наиболее уязвимы из-за вывоза тяжелой артиллерии, запасов, резервов и так далее. Правда, в любом случае эвакуацию тяжелой войсковой артиллерии предполагалось компенсировать массированием огня береговой и корабельной артиллерии. Тем более что батареи береговой обороны флота ввиду невозможности их вывоза подлежали уничтожению.

В целях оперативной маскировки с подготовительными мероприятиями ознакомили ограниченный круг лиц. Части, подлежащие уходу в первую очередь, вывозились под предлогом перегруппировки войск, население — под видом разгрузки осажденного города. Такой маскировке способствовали также проведенные с 2 октября успешные наступательные действия войск в районе мыса Дальник. С 5 октября наши войска активизировали свои действия на фронте, создавая впечатление подготовки нового контрудара. По данным нашей разведки, противник приступил к укреплению своей обороны.

Для обеспечения сжатых сроков вывоза свыше 100 тысяч человек, огромного количества боевой техники и других важных грузов к обеспечению эвакуации привлекался основной состав транспортного флота Черного моря — 37 транспортов общим тоннажем 191 400 т. За период с 1 по 16 октября эти суда сделали 129 судо-рейсов, из них 63 из Севастополя в Одессу и 66 в обратном направлении. В отдельные дни на переходе между Одессой и Севастополем одновременно находились 13 (9 и 12 сентября), 15 (5 октября) и даже 17 (16 октября) транспортов. Кроме того, в перевозке войск участвовало десять боевых кораблей.

Суда приходили в Одессу и уходили в темное время суток. Погрузка на них артиллерии, техники и прочих грузов производилась круглосуточно; посадка людей начиналась только с наступлением темноты за 2–3 часа до отхода. В среднем в порту ежедневно находилось от пяти до восьми транспортных судов, стоянка которых была рассредоточена.

Особенно большое внимание уделялось надежной противовоздушной обороне порта. Ситуация осложнялась тем, что истребительная авиация использовалась с огромным напряжением, так как к 12 октября в Одессе оставалось только восемь исправных машин. Однако за 15 дней эвакуации противнику удалось добиться только одного случая попадания авиабомбы в корму теплохода «Грузия», еще не начинавшего погрузку. Полученные при этом повреждения оказались настолько незначительными, что теплоход смог принять 4000 человек и сначала на буксире эскадренного миноносца «Шаумян», а затем своим ходом дойти до Севастополя.

В целях усиления противовоздушной обороны на всем протяжении от Одессы до Новороссийска (поскольку часть транспортов направлялась в порты Кавказа, минуя Севастополь) предусмотрели шесть зон, каждая из которых обслуживалась закрепленными за ними истребительными авиачастями.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения крейсера «Красный Кавказ»


Наибольшую сложность представляла эвакуация последнего эшелона, включавшего части трех стрелковых и одной кавалерийской дивизий с легкой артиллерией, насчитывавших в общей сложности более 35 000 человек. Этим частям необходимо было в течение ночи незаметно оторваться от противника, совершить переход (на отдельных участках до 20 км), произвести погрузку имущества, посадку войск на транспорты и на рассвете выйти в море. Прикрывая посадку на суда частей последнего эшелона, эскадренные миноносцы «Бодрый» и «Смышленый» в ночь с 13 на 14 октября поставили в районе Сухого лимана 117 мин КБ-3. Эти мины одновременно должны были затруднить использование противником порта после его оставления нашими войсками. Кроме того, в гаванях порта наши корабли, уходя, поставили 47 магнитных мин.

На основании директивы Военного совета флота от 12 октября из кораблей эскадры сформировали специальный отряд в составе крейсеров «Красный Кавказ» и «Красный Крым», эскадренных миноносцев «Смышленый», «Бодрый», «Незаможник» и «Шаумян», которые своим огнем прикрывали отход войск с линии фронта, создавая у противника впечатление стрельбы войсковой артиллерии, оставившей к этому времени свои огневые позиции. Отход и посадка последнего эшелона также обеспечивались батареями береговой артиллерии № 1,39 и 411, которые затем были взорваны.

К утру 15 октября в Одессу стянули 12 крупных транспортов. В 21:00 оставшиеся на фронте части в количестве 32 ООО человек скрытно сняли с позиций и направили в порт. Спустя два часа оставило позиции и последнее прикрытие численностью в 3750 человек, которое доставили в порт на автомашинах. Прикрывая отход последнего эшелона, 20 самолетов МБР-2 нанесли бомбовые удары по скоплению войск противника. В это же время пять самолетов ГСТ бомбили аэродром противника.

Части грузились не только на транспорты, но и на боевые корабли. К крейсерам, находившимся на внешнем рейде, войска доставлялись на буксирах. Противник бездействовал. Отрыв, переход в порт, посадка личного состава на транспорты и выход судов в море по мере их загрузки совершили без всяких помех. Маскировка эвакуации последнего эшелона оказалась настолько успешной, что противник еще в течение 5–6 часов после ухода наших кораблей продолжал наносить артиллерийские и авиационные удары по переднему краю обороны, городу и порту.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения крейсера «Красный Крым»


Последние транспорты вышли из Одессы в 05:10 16 октября. На переходе морем транспорты охранялись двумя крейсерами, четырьмя эскадренными миноносцами, тремя тральщиками специальной постройки и десятью сторожевыми катерами типа MO-IV. Всего в эвакуации войск участвовало 23 боевых корабля, сделавших за период с 1 по 16 октября в общей сложности 152 выхода. Прикрытие с воздуха осуществляли 56 истребителей. В светлое время суток над транспортами непрерывно находилось 12 самолетов.

Несмотря на летную погоду, германская авиация впервые появилась над транспортами только во второй половине дня 16 октября. Наши истребители прикрытия сделали 109 самолето-вылетов, провели 23 воздушных боя, потеряв шесть самолетов. Потери противника достоверно установить не удалось. Несмотря на то что колонна транспортов растянулась почти на 30 миль[33], авиации противника удалось потопить только один концевой транспорт «Большевик», который шел порожняком. Погибло два человека из состава команды, остальных подобрали подоспевшие катера[34].

Всего за период с 1 по 16 октября из Одессы вывезли около 86 000 военнослужащих и 15 000 человек гражданского населения, 462 орудия, 3625 лошадей, 1158 автомашин, 14 танков, 36 бронемашин, 163 трактора, 500 автомобильных моторов и свыше 25 000 т различных грузов.

На успешный исход эвакуации большое влияние оказало хорошо организованное оперативное и тактическое взаимодействие родов сил на всех этапах эвакуации. Особенно успешной оказалась оперативная маскировка действий войск и сил. Она достигалась сохранением на фронте ранее установившегося режима, проведением частных наступательных действий, сохранением обычной интенсивности движения плавсредств между Одессой и другими портами, а также хорошо налаженной противовоздушной обороной портов, лишившей противника возможности проведения результативной воздушной разведки.

Весьма важным мероприятием в обеспечении посадки войск стали заранее спланированная диспозиция транспортных средств и хорошее обеспечение ночного перехода войск к пунктам посадки (дороги, по которым должны следовать части, были отмечены белыми полосами, на каждом повороте дорог поставлены регулировщики и т. п.). Одновременно из-за слабого знания планирующими органами грузовых возможностей транспортов, которые в реальности принимали больше расчетного, часть судов оставалась недогруженной — в то время как большое количество военной техники и материалов пришлось уничтожить или бросить из-за отсутствия запланированного для их вывоза тоннажа. Кстати, это коснулось и тяжелой артиллерии, которой потом очень не хватало войскам Приморской армии при проведении контрнаступления в Крыму 25–26 октября. Другим существенным недостатком явилось то, что не предусмотрели выделение мощных морских буксиров для вывода поврежденных или неисправных судов и боевых кораблей. В результате порядка 156 единиц, которые не могли самостоятельно следовать в Крым, пришлось уничтожить или оставить на месте.

В целом Черноморский флот справился с поставленной задачей и обеспечил эвакуацию из Одессы. Этому способствовало сохранение флотом своего господства в данном районе. Однако до настоящего времени это господство обеспечивалось формальным численным превосходством в совокупности с явной пассивностью военно-морских сил, да и авиации противника. Нельзя забывать, что румынский флот в то время располагал одной подводной лодкой и тремя торпедными катерами — чего не скажешь о советском Черноморском флоте.

Кстати, после эвакуации Одессы, а также, как ни парадоксально, после оккупации Крыма германскими войсками советский флот на какое-то время мог заняться эксплуатацией своего господства на театре. Ведь с захватом Крыма исчезла опасность высадки морских десантов противника. С началом обороны Севастополя наши соединения бомбардировочной авиации перебазировались на Кавказ, а потому коммуникации вдоль румынского побережья, как и порты самой Румынии, стали для них недоступными. В основном бомбардировочная авиация ЧФ «работала» на севастопольском фронте, а также по оставленным нами портам на побережье Крыма и Азовского моря. А вот подводные лодки теперь ни что не отвлекало от решения задач по их главному предназначению — борьбе с судоходством противника.

Поскольку мы отметили пассивность германской авиации при эвакуации Одессы, а также еще будем рассматривать ситуацию, связанную с обороной Крыма, то давайте посмотрим, чем располагал противник в воздухе. К 24 сентября 4-й авиакорпус люфтваффе, действовавший в Таврии, имел в своем составе разведывательные эскадрильи 3(F) /121 и З/ObdL в Николаеве; бомбардировочную эскадру KG 27 в полном составе, штабную эскадрилью и группу II/KG 51 на аэродроме Балта (северная часть Одесской области); I/KG 51 и торпедоносную эскадрилью 1/KG 28 на румынском аэродроме в Бузэу; эскадру пикирующих бомбардировщиков StG 77 (на аэродроме Счастливая); штабную эскадрилью эскадры JG 77 и истребительные группы II, III/JG 77 на аэродроме Чаплинка севернее Перекопа; 1-я группа 2-й опытовой эскадры I(Jg.) /LG2 в Бериславе (прикрытие переправы через Днепр). Всего примерно 15–20 разведчиков, около 125 двухмоторных и 75 одномоторных бомбардировщиков, 60–65 истребителей. Это меньше, чем ВВС ЧФ и ВВС 51-й армии в отдельности, — но больше, чем ВВС 51-й армии и Фрайдорфская авиагруппа[35].

На 20 сентября в составе ВВС 51-й армии входили 21 дбап (около 20 ДБ-3 и Ил-4), 182 иап (МиГ-3 — 22, Ишунь), 247 иап (ЛаГГ-З — 17, Каджамбак). В это же время во Фрайдорфскую авиагруппу ВВС ЧФ входили 3 аэ/8 иап[36] (И-16 — 5/3[37] и И-15-бис —10, Кучук-Кабано), 5 аэ/32 иап (Як-1 — 8/4, Тагайлы), часть 46 ошаэ (Ил-2 — 4/3, Бий-Бузав), 70 обаэ (СБ — 2/1, Р-10, Р-5 — 2, Фрайдорф), 95 ночная баэ (У-26 — 7/5, Бурнак), 96 оиаэ (И-16 — 7/6 и И-153 — 3/2, Бурнак), 101 оиаэ (И-16 — 15/13, Атакчи-Бузав), 16 мраэ (МБР-2 — 5/4, озеро Донузлав), 83 мраэ (МБР-2 — 5, озеро Донузлав).

Таким образом, ВВС 51-й армии и Фрайдорфская авиагруппа располагали более чем 20 бомбардировщиками ДБ-3 и Ил-4, тремя штурмовиками Ил-2, 37 старыми истребителями и штурмовиками, пятью ночными бомбардировщиками У-2, 43 новыми истребителями. Естественно, при необходимости авиационная группировка, действующая на перекопском направлении, легко могла быть усилена за счет частей ВВС ЧФ, базирующихся в Крыму. А это не менее 32 исправных бомбардировщиков, в том числе 14 Пе-2, около 60 старых и 20 новых истребителей. Старые истребители использовались в качестве штурмовиков.

К 18 октября ВВС 5-й армии насчитывали исправными 11 бомбардировщиков, в том числе 5 Пе-2, 2 штурмовика Ил-2, 21 старый и 31 новый истребитель. Фрайдорфская авиагруппа имела в своем составе три бомбардировщика Пе-2, три штурмовика Ил-2, 46 старых и 17 новых истребителей, десять ночных бомбардировщиков У-26. То есть в совокупности 14 бомбардировщиков, пять штурмовиков Ил-2, 67 старых и 48 новых истребителей, а также десять У-2. Уменьшение количества бомбардировщиков ДБ-3 связано не так с потерями, как с тем, что в данной ситуации нужна была прежде всего непосредственная поддержка войск, то есть штурмовики. А вот уменьшение количества новых истребителей как раз привело к увеличению потерь среди штурмовиков.

Эксплуатация безусловного господства зимой 1941/42 г

Начало военных действий на Черном море, как и на других театрах, характеризовалось резким сокращением противником интенсивности морских перевозок. Это объяснялось сразу двумя факторами. Во-первых, ожидалась скорая нейтрализация советского флота в связи с захватом его основных баз или по крайней мере Крыма — последнее предполагалось уже в июле. Во-вторых, морские перевозки не являлись критичными для экономики Румынии. Морским транспортом в Румынию ввозились машинное оборудование для нефтяной и легкой промышленности, сельскохозяйственные машины, промышленные товары. Но в основном импортные грузы шли по Дунаю. Вывозились из страны главным образом нефть, нефтепродукты, сельскохозяйственные продукты и сырье. Но, например, в 1941 г. из 4 млн т экспортной нефти через Констанцу вывезли только 400 тыс. т, а вверх по Дунаю 2100 тыс. т и по железным дорогам 1500 тыс. т.

К началу войны транспортный флот Румынии имел в своем составе 10 морских сухогрузных транспортов тоннажем 39 423 брт. В состав речного транспортного флота входили 24 пассажирских парохода; 61 буксир; 294 баржи, лихтеров, грузовых шаланд; 12 плавучих элеваторов; около 100 судов специального назначения и других плавсредств.

Для перевозки нефти и нефтепродуктов на коммуникации Констанца — Босфор работали пять итальянских танкеров тоннажем около 24 000 брт. Вот уж кто действительно был крайне заинтересован в морских перевозках! Кроме того, в румынских портах после начала войны остался один германский транспорт «Lola» (1193 брт). Для транспортных перевозок на Черном море привлекались торговые флоты Болгарии и Венгрии.

Как мы помним, среди задач, поставленных Черноморскому флоту на случай начала войны, стояла и такая: в случае выступления Румынии уничтожить ее флот и прервать морские коммуникации. Естественно, данная задача подразумевала привлечение всех родов сил — но что касается коммуникаций, то здесь ведущая роль отводилась авиации и подводным лодкам. Первую сразу нацелили на экономические объекты, даже в ударах по портам акцент делался на нефтеперерабатывающий комплекс. Несмотря на директиву наркома ВМФ от 23 июня 1941 г. об активизации минных постановок с воздуха, ВВС ЧФ выставила всего семь мин в Дунайских гирлах (30 июня и 1 июля) и восемь мин у Констанцы (25 и 26 июля).

Таким образом, черноморские подлодки остались один на один с задачей «прервать морские коммуникации» Румынии. В целом ситуация для них выглядела оптимистично. Действительно, на 22 июня Черноморский флот располагал 44 подводными лодками, причем все они по своим тактико-техническим элементам способны были действовать у румынских берегов, половина же из них — до Босфора включительно. Что касается боеготовности, то минимум 30 подлодок могли или немедленно, или в течение месяца приступить к решению свойственных им боевых задач.

Однако, как мы уже знаем, командование флота своим ударным потенциалом распорядилось не лучшим образом. Из двенадцати позиций, нарезанных подводным лодкам с началом войны, только три находились на коммуникациях противника. Остальные девять предназначались для обороны крымских и кавказских ВМБ.

В дальнем дозоре у Севастополя на позициях № 1 и 2 с 22 июня развернули подводные лодки М-33 и М-34, а в районе Поти на позицию № 15 вышла А-4. Через три дня на позицию № 8 у Феодосии направили М-32. Всем лодкам ставилась задача вести наблюдения за подходами к базам. При обнаружении боевых кораблей и транспортов — уничтожать их. В приказаниях указывалось, что о пролете больших групп самолетов доносить немедленно, а о кораблях — после их прохода. 29 июня комфлота приказал командиру Новороссийской ВМБ к рассвету 2 июля начать обслуживание позиций у Новороссийска и Феодосии. В дозор у Новороссийска на позиции № 9 и 10 вышли подводные лодки учебного дивизиона, а позиция № 8 у Феодосии обслуживалась кораблями 1-й бригады, правда, 3 августа ее закрыли.

8 июля в связи с известным нам опасением высадки морского десанта позиции № 6 и 7 восточнее острова Змеиный заняли подводные лодки М-33 и М-34. Они должны были прикрывать подходы к Одесскому заливу и Крыму, имея задачу уничтожать транспорты с десантом. Несмотря на то что никаких транспортов обнаружено не было, подводные лодки несли дозорную службу на этих позициях еще полтора месяца.

Находясь в дозоре, наши лодки не имели ни одной встречи с противником, так как командование румынского флота не ставило своим надводным кораблям активных задач. Однако имелась еще и румынская подлодка «Delfinul». Во время сентябрьского похода 1941 г. она дважды обнаруживалась нашими подводными лодками, находившимися в дозоре у Новороссийска. 13 сентября Щ-202 всплыла в 18:35 в крейсерское положение и в расстоянии 30 кб обнаружила подлодку противника. Командир сразу же начал маневрирование для выхода в торпедную атаку. Через 10 минут лодка противника погрузилась. Опасаясь быть атакованным, командир Щ-202 капитан-лейтенант В.Х. Козюберда также погрузился и оставался под водой около часа. Не обнаружив противника, подлодка всплыла в надводное положение и направилась в базу. По данным командира «Delfinul», 13 сентября он маневрировал на вероятных курсах движения советских транспортов в районе м. Идокопас — м. Утриш. С наступлением сумерек он всплыл, но, обнаружив советский катер, вновь погрузился. По-видимому, это и была Щ-202.

15 сентября в этом районе находилась Щ-201. Ее командир капитан-лейтенант А.И. Стрижак донес командиру Новороссийской ВМБ о том, что его атаковала торпедами подводная лодка противника. Судя по документам, «Delfinul» 15 сентября неоднократно обнаруживала конвои и отдельно идущие суда и корабли, но по разным причинам в атаку не выходила и торпед не выпускала. Можно предполагать, что Стрижак ошибочно принял шумы винтов подводной лодки за шумы винтов торпеды.

В первый месяц войны в дальний дозор выделялись подводные лодки с наиболее подготовленными экипажами, а затем, когда командирам бригад стало очевидно, что противник не имеет необходимых средств для действий против нашего побережья, в дозор стали посылать лодки с более низким уровнем подготовки. Находясь в дозоре, они наряду с решением поставленной задачи отрабатывали курс боевой подготовки. На эти позиции посылали также подлодки, закончившие ремонт или вновь построенные. Здесь они проходили заключительный этап боевой подготовки.

Дозорную службу в районе Главной базы и у Новороссийска прекратили в октябре. Исключение составила Л-6, которая возвратилась из дозора (с позиции № 2) 3 ноября. В декабре сняли также дозор в районе Потийской ВМБ.

Организация дозорной службы силами подводных лодок себя не оправдала. Морского противника на театре не было. Всего для несения дозора у военно-морских баз подводные лодки сделали 84 выхода, затратив 733 дня. В среднем продолжительность каждого похода составляла 8,7 суток. Как видно, затраты материальных ресурсов оказались значительными, но в военном отношении бесполезными.

В первый период войны наряду с дозорной службой подводные лодки много времени затратили на разведку побережья Крыма после его оккупации. Специальных же выходов для наблюдения за коммуникациями противника сделали всего два. С 28 июня по 7 июля 1941 г. в районе Синоп — Самсун находилась Щ-204 (позиция без номера). Второй раз в этот же район с 25 мая по 13 июня 1942 г. выходила Щ-209. В обоих походах неприятельских кораблей и транспортов они не наблюдали. Турецкие суда совершали переходы в своих территориальных водах.

В конце октября из Новороссийска в Керчь послали две подводные лодки Отдельного учебного дивизиона — М-54 и М-51. С 28 октября по 10 ноября 1941 г, они находились в оперативном подчинении командира Керченской ВМБ и предназначались для разведки в северо-западной части Азовского моря. Командиры перед выходом в море получали приказание вести наблюдение за берегом, а при обнаружении плавсредств в море — уничтожать их, используя имевшееся на лодках оружие, вплоть до торпед. Каждая лодка сделала по одному походу, но с противником встреч, естественно, не имели.

Осенние штормовые погоды в мелководном районе сильно затрудняли плавание под водой. При движении к берегу лодки часто касались грунта или выбрасывались волной на поверхность. Все это изнуряюще действовало на личный состав, тем более что все понимали бесполезность своих действий. Мотивация посылки подводных лодок для разведки в Азовское море до сих пор неясна; в любом случае эту задачу могли решить другие силы. Правда, задним числом пытались все объяснить желанием дать практику экипажам в ведении разведки в условиях мелководья и штормовых погод.

В первой половине 1942 г. подводные лодки, базирующиеся на Севастополь, использовались для разведки Крымского побережья. Лодки, действовавшие с января по май в Каламитском заливе, вели наблюдение за портом Евпатория с целью установить там наличие плавсредств, боновых заграждений, береговых укреплений и расквартирование войск. Затем район наблюдения расширили по всему побережью до мыса Лукулл. За все пять месяцев встреч с кораблями противника не было; правда, удалось выявить систему оборонительных сооружений, движение по прибрежным дорогам и интенсивность эксплуатации аэродромов.

Наблюдение велось в светлое время суток из-под воды, стоя на якоре и на ходу. Сведения, полученные днем, после всплытия немедленно передавались командованию Севастопольского оборонительного района. Где и когда использовалась информация, полученная столь экстравагантным способом, неизвестно. Был случай, когда командир М-113 капитан-лейтенант И.В. Станкевич днем 28 февраля 1942 г. обнаружил скопление самолетов на аэродроме в Ново-Федоровке. С наступлением сумерек М-113 всплыла в крейсерское положение, командир донес результаты разведки командованию и получил разрешение на артобстрел аэродрома. Подойдя в точку стрельбы, находившуюся в 25 кб от берега, Станкевич открыл беглый огонь из 45-мм орудия осколочно-трассирующими снарядами по площади аэродрома. Всего было выпущено 40 снарядов, о результатах можно легко догадаться…

В феврале — марте 1942 г. подводные лодки с целью разведки направлялись из Севастополя в район Ялты. При обнаружении плавсредств командирам разрешалось применять оружие. Выходившие сюда лодки вскрыли наличие в районе Ялты, мыса Ай-Тодор и мыса Кикинейз артиллерийских батарей малого калибра, движение по прибрежным дорогам автомобильного и гужевого транспорта от Ялты до Байдарских Ворот. В ялтинском порту обнаружили баржу, а на рейде — шхуны. 26 февраля со стороны М-118 имела место попытка уничтожить артиллерией шхуну, стоявшую на якоре; шхуна не пострадала. В начале марта в районе Ялты находилась М-36. Командование разрешило утопить торпедой обнаруженную в порту баржу. 8 марта, подойдя на 4,5 кб к порту, командир произвел выстрел по барже одной торпедой, но в цель не попал. Одновременно он не обнаружил целый ряд существующих и строящихся укреплений и береговых батарей.

Наиболее продолжительное время, с 20 ноября 1941 г. по 14 июня 1942 г., разведка проводилась в Феодосийском заливе. Первоначально лодки действовали в интересах готовившейся десантной операции: устанавливали наличие противодесантной обороны, артиллерийских и пулеметных дотов и дзотов, систему полевых укреплений, расположение войск и движение по шоссейным и железной дорогам. Кроме того, они вскрыли режим плавания в районе Феодосии и использование противником порта.

С началом Керченско-Феодосийской десантной операции разведка в районе Феодосийского залива прекратилась и возобновилась лишь в феврале 1942 г. Командующий флотом обращал особое внимание командиров подлодок на своевременное обнаружение отхода войск противника и немедленное донесение об этом командованию Севастопольского оборонительного района и начальнику штаба флота. Подлодки неоднократно всплывали в дневное время в надводное положение и передавали сведения, по оценке командиров не терпящие отлагательства — главным образом, о передвижении войск, о полетах самолетов и о железнодорожных сообщениях. По данным подводных лодок, авиация нанесла несколько ударов по аэродромам, скоплениям эшелонов с техникой и живой силой на станции Сарыголь.

После вторичного оставления нашими войсками Керченского полуострова, в июне 1942 г., в Феодосийский залив с целью разведки вышла Щ-203. Она должна была установить характер использования феодосийского порта, передвижение войск и возможную подготовку противника к десантной операции на Кавказе. Находясь в районе семь дней, командир новых данных не получил, признаков подготовки десантной операции не обнаружил.

Всего за первый период войны подлодки совершили 40 выходов на разведку, затратив на эти цели 317 суток. С мая 1942 г. подлодки вынужденно привлекли к снабжению Севастополя, то есть опять к решению несвойственных им задач.

Таким образом, весь первый год войны подводные лодки систематически отвлекались от выполнения главного своего предназначения — срыв морских перевозок противника. И все же они продолжали боевые действия на коммуникациях. При этом надо помнить, что до апреля 1942 г. Военный совет Черноморского флота теоретически мог использовать на коммуникациях противника все наличные лодки.

Количество встреч подводных лодок с противником с июня 1941 г. по апрель 1942 г.


Борьба за господство на Черном море

К сожалению, далеко не все встречи с противником подводники смогли реализовать в торпедных атаках.

Торпедные атаки подводных лодок июнь 1941 г. — июнь 1942 г.


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

В это же время несколько подлодок добились успеха, применив свою артиллерию.

Суда и корабли, потопленные артиллерией подводных лодок, июнь 1941 г. — июнь 1942 г.


Борьба за господство на Черном море

Кроме этого противник понес потери и от поставленных подводными лодками мин. Так 15 сентября на выставленных Л-4 минах в точке 43°13′4 28°06′2 (по иностранным данным — 43°17′3 28°05′1) погиб болгарский транспорт «Shipka» (2304 брт), шедший с грузом зерна из Стамбула в Варну. На минах, выставленных Л-4, подорвались и погибли 10 октября в точке 43°10′4 28°00′6 румынский минный заградитель «Regele Carol I», а также 19 ноября к востоку от Варны германский катерный тральщик «Delfin-2» (D-2).

Итого с начала Великой Отечественной войны и до падения Севастополя подлодки уничтожили румынские транспорта «Peles» (5708 брт) и «Sulina» (3493 брт); два итальянских танкера «Superga» (6154 брт) и «Torcello» (3336 брт)[38]; германский самоходный паром SF25; панамский транспорт «Struma» (144 брт); болгарский транспорт «Shipka» (2304 брт); турецкие транспорта «Yenice» (300 брт) и «Safak» (683 брт), шхуны «Кауnakdere» (85 брт), «Karaltepe» (350 брт), «Саnкаyа» (164 брт), а также два боевых корабля — румынский минный заградитель «Regele Carol I» и германский катерный тральщик.

Если учесть загрузку судов, то результат более чем скромный, а если учесть, что за это время Черноморский флот потерял десять подводных лодок, — его можно считать нулевым. Только за 1941 г. погибли семь лодок, четыре получили серьезные повреждения от подрыва на минах и две — незначительные повреждения от сил ПЛО. Таким образом, на каждый потопленный торпедами транспорт мы теряли более чем по одной лодке. Причем гибли лучшие экипажи, которые возглавляли наиболее опытные боевые командиры. А ведь в данный период германо-румынский флот в противолодочном отношении был наиболее слаб, в дальнейшем условия деятельности наших подлодок станут значительно хуже.

Естественно, подводные лодки могли добиться большего успеха, так как, начиная с августа, они ежемесячно имели в среднем по десять встреч с противником. Но вследствие недостатков в подготовке командиров большинство закончились для противника вполне благополучно. Короче: чему научили — то и получили.

Вследствие слабо поставленной разведывательной службы штаб флота и штабы бригад не заметили изменившейся обстановки на коммуникациях. Командиры лодок часто пренебрегали минной опасностью. Необходимо заметить, что наши подводные лодки неоднократно встречали минный заградитель «Dacia» следовавший на минные постановки или возвращавшийся после их выполнения, и всякий раз принимали его за транспорт. Если бы командиры Щ-215 и С-33 твердо знали силуэты кораблей румынского флота, они смогли бы сделать правильный вывод о причинах появления в море «Dacia» с большим охранением.

После гибели М-58, С-34 и подрыва Щ-212 командованию флота и бригады следовало более тщательно изучить обстановку на позициях № 11, 21 и 22 и не спешить с посылкой туда других подводных лодок. Этого не сделали — в результате М-34, Щ-204 и Щ-211 не вернулись в базу.

Свою негативную роль сыграла и разведка, долгое время не знавшая о местоположении румынских оборонительных минных заграждений.

Здесь надо также отметить, что систематическая авиаразведка коммуникаций противника проводилась только два первых месяца, а с началом обороны Севастополя она полностью прекратилась. Подводные лодки прямой связи с разведывательной авиацией не имели. Все разведданные на корабли поступали через штабы флота или бригад, часто опаздывали и теряли всякую ценность. Были случаи, когда подводные лодки на основании агентурных данных переразвертывались на новые направления против якобы крупных сил противника, которые на самом деле отсутствовали. Вообще командиры подлодок с большим недоверием относились к разведданным и больше надеялись на себя. Между подводными лодками, развернутыми на позициях, связь также отсутствовала, так что какой-либо обмен оперативной информацией исключался.

Частные итоги первого года Великой Отечественной войны на Черноморском театре

Первый год войны характеризовался безусловным военно-морским превосходством над противником, К этому времени Черноморский флот превратился в трехродовое оперативно-стратегическое объединение. Оно включало корабельные и военно-воздушные силы, а также, как теперь их называют, береговые войска, состоящие из береговой артиллерии и сухопутных войск. Причем к последним относились как чисто флотские соединения и части морской пехоты, так и соединения Красной Армии, переданные в подчинение командующим флотскими объединениями. Здесь прежде всего идет речь об Одесском и Севастопольском оборонительных районах. Причем в этих случаях береговая артиллерия входила в группировку войск и решала несвойственную ей задачу поражения береговых целей. Собственно, других задач в ходе войны на театре она и не решала. Именно это и дает основание говорить о едином роде сил ЧФ — береговых войсках.

Если брать соотношение сил с противником, то в корабельном составе имелось безусловное превосходство Черноморского флота. До захвата Крыма ВВС флота имели превосходство над авиацией противника на своих направлениях. Отсутствие этого превосходства конкретно под Одессой и Севастополем во многом предопределялось потерей аэродромов и, как следствие, невозможностью создания требуемой по численности группировки авиации. Самолетного парка чаще всего как раз хватало.

Просто с ВВС флота зачастую происходило то же самое, что с подводными лодками: вместо того чтобы сосредотачивать усилие на главном направлении, их распыляли по множествам задач, часто не свойственным им или «чужим», то есть вообще в интересах армии.

Не все просто в вопросе соотношения сил на сухопутных фронтах оборонительных районов. Иногда отступления наших войск нельзя было объяснить превосходством противника. Здесь в качестве примера можно рассмотреть первый штурм Севастополя.

Первой подошла к Севастополю 30 октября 1941 г. германо-румынская мобильная группа, так называемая бригада Циглера. Это временное формирование, в которое вошли все моторизованные части из различных соединений 11-й армии. Германскую составляющую бригады представляли: разведывательные батальоны 22-й и 50-й пехотных дивизий, 190-й дивизион самоходных орудий Stug-III, противотанковый дивизион (батальон), 54-й тяжелый артиллерийский дивизион и рота мотоциклистов. Румыны передали в бригаду 6-й и 10-й моторизованные полки. Бригада имела в своем составе приблизительно 18 германских самоходных орудий Stug-III и 12 румынских пулеметных танкеток R-1.

Встретив отпор советской морской пехоты, поддержанной береговой артиллерией, противник остановился на первом рубеже обороны. Только на другой день к Севастополю подошла 132-я, а 4 ноября — части 50-й пехотных дивизий. Даже если мы будем считать, что 5 ноября у стен Севастополя находились две полностью укомплектованные германские пехотные дивизии, то это 18 пехотных батальонов — всего по штату около 10 000 человек при 292 орудиях. К тому времени сухопутную оборону ВМБ держала бригада (четыре батальона), два полка (по три батальона) и семь отдельных батальонов моряков общей численностью 15 000 человек. У немцев имелось преимущество в полевой артиллерии. Но если брать собственно пехотные (стрелковые) подразделения, то имело место приблизительное равенство наступающих и обороняющихся. Однако на некоторых участках наши войска оставили первую линию обороны.

Далее 7–8 ноября из Ялты сначала морем, а затем по суше подошли соединения и части Приморской армии (около 30 тысяч человек, 360 орудий и минометов и десять танков Т-26). Своими контратаками они заставили противника окончательно отказаться от попыток с ходу взять Севастополь и начать планомерную подготовку к штурму.

Для того чтобы количество войск противоборствующих сторон не являлось абстракцией, приведем некоторые нормативы по опыту Великой Отечественной войны:

— для успешного выполнения боевой задачи в наступлении соотношение войск, сил и средств в тактической зоне должно составлять как минимум 1:3 в пользу наступающих войск к моменту начала боя;

— для успешного прорыва укрепленного района (а под Севастополем тот самый случай), соотношение сил сторон должно быть 1:5–8 в пользу наступающих войск;

— с вероятностью 0,8 войска способны выполнять боевую задачу при суточных потерях от первоначальной укомплектованности: в наступлении на подготовленную оборону — 25 %, на неподготовленную оборону — 30 %; с такой же вероятностью войска в подготовленной обороне отказываются от выполнения поставленной боевой задачи при нанесении им ущерба, равного 62 % от первоначальной укомплектованности.

Как мы видим, в первом военном году Черноморский флот не смог воспользоваться своим превосходством и фактическим господством на море. Но здесь необходимо обсудить еще один вопрос: а собственно говоря, где и когда конкретно Черноморский флот мог воспользоваться своим превосходством и даже господством? Похоже, имела место достаточно парадоксальная ситуация, когда противник и не пытался оспаривать господство советского флота — а Черноморскому флоту негде было его применить. Если не считать, конечно, содействие войскам Красной Армии. Безусловно, черноморцы обеспечили как устойчивость Одесского оборонительного района, так и его эвакуацию. Этому способствовало господство на море, да и приблизительное равенство сил в воздухе.

Вне всякого сомнения, это же предопределяло в целом успешное проведение Феодосийско-Керченской морской десантной операции. Отражение первых двух штурмов Севастополя, как показали дальнейшие события, стало бы невозможным без надежного обеспечения своих морских коммуникаций. Но все это задачи одного блока — содействие приморской группировке войск. А где же «морские» задачи — как, например, уничтожение сил флота противника или борьба на коммуникациях? Что касается защиты своих коммуникаций, то здесь в основном все в порядке. Единственной реальной угрозой нашему судоходству являлись мины, прежде всего неконтактные. Но к борьбе с ними не был готов весь советский ВМФ, и в этих условиях черноморцы сделали все, что было в их силах.

А вот мог ли Черноморский флот физически уничтожить румынский в 1941 г., парализовать судоходство вдоль румынского побережья и на Дунае? Да, мог. Но, по-видимому, уже с июля месяца Военный совет Черноморского флота поразила общая болезнь руководящего состава советских вооруженных сил — вера в безмерную мощь противника, против которого можно было только обороняться, да и то не всегда успешно.

Непрерывное ожидание ударов со всех направлений, причем везде якобы многократно превосходящими силами, настолько травмировало психологию командования флота, что оно даже не помышляло о каких-то самостоятельных наступательных действиях. Этому также способствовало и то, что военачальники Красной Армии, растранжирив свои огромные ресурсы, стали выгребать все, что можно из ВМФ. До мая 1943 г. было сформировано 40 морских стрелковых бригад, на сухопутный фронт передали не менее 373 330 человек рядового и старшинского состава и 16 645 офицеров. Это не считая почти 100 тыс. человек в морской пехоте. Огромные цифры — особенно если учесть, что вся численность советского ВМФ на 22 июня 1941 г. немного превышала 313 200 человек[39]. Кстати, в том же 1941 г. на сухопутный фронт изъяли 146 900 человек.

Конечно, большинство морских стрелковых бригад в 1942–1943 гг. комплектовались личным составом новых призывов — но ведь за счет фондов ВМФ! Самое страшное, что в пехоту, особенно в 1941 г., шел не только личный состав из запаса. На Балтике и на Черном море туда направили тысячи подготовленных специалистов с кораблей. Естественно возникает вопрос о том, как относиться к такому явлению. То ли штаты ВМФ были настолько раздуты, что уход такого количества людей никак не сказывался на боеготовности сил ВМФ, то ли Ставка ВГК не видела в ВМФ никакой конкретной пользы. Для многих высших военачальников Красной Армии Военно-Морской флот воспринимался как что-то экзотическое, парадное, дорогое и никому не нужное. Кроме личного состава, армейцы в первый же месяц постарались фактически переподчинить себе ВВС флотов — по крайней мере бомбардировочную авиацию. Только в 1943 г. она стала опять выполнять задачи преимущественно на морском направлении.

Наверное, совокупность всех этих факторов, а также ничтожность на первый взгляд самого объекта воздействия, то есть румынского флота и их коммуникаций, привели к тому, что, имея достаточно сил и средств для решения нескольких оперативных наступательных задач, командование Черноморского флота незаметно для себя растранжирило их в повседневной текучке, зачастую надуманной.

Потеря господства при явном превосходстве

До лета 1942 г. о господстве на Черном море как таковом в ВМФ не задумывались. Во всяком случае, тому нет никаких документальных подтверждений. Несмотря на катастрофические для страны итоги первого полугодия войны, конкретно к Черноморскому флоту, а значит, к его Военному совету особых претензий не было. Наиболее значимыми событиями этого периода стали оборона Одессы и Севастополя, а также Керченско-Феодосийская морская десантная операция[40]. Во всех случаях флот поставленные задачи выполнил. Были, конечно, недостатки, но если сравнивать хотя бы с Краснознаменным Балтийским флотом, то на Черном море все выглядело очень неплохо.

На этом фоне наступил новый, 1942-й год. А с ним вполне обоснованная уверенность в скором деблокировании Севастополя и возвращении в обжитой Крым. В середине мая всем радужным надеждам пришел конец: шесть германских дивизий разгромили целый Крымский фронт и сбросили советские войска в Керченский пролив. В этой ситуации встал принципиальный вопрос: что делать с Севастополем? Все понимали, что бесконечно защищать город в тех условиях невозможно. Вернее можно — если будут надежно работать коммуникации, связывающие Севастополь с Кавказом. А в чем состояла проблема, если господство на море за советским Черноморским флотом?

Основным пунктом, откуда шло снабжение гарнизона Севастополя, являлся порт Новороссийск. Кроме того, часть войск и грузов доставлялась из Туапсе и Поти. Всего к началу осады Севастополя на Черноморском театре находилось 74 сухогрузных транспортных судна общей грузоподъемностью в 264 083 т и 16 нефтеналивных судов общей грузоподъемностью 159 852 т. Однако многие суда имели небольшую скорость (5–7 узлов).

Главную угрозу для морских сообщений определили правильно — авиация. Здесь трудно удержаться от наивного вопроса по поводу того, куда же делись все германские подводные лодки, которые еще полгода назад бродили по Черному морю чуть ли не десятками. Весной 1942 г. о подводной угрозе почти не вспоминали.

Для следовавших из Севастополя транспортных судов ввели три маршрута, которые проходили по параллелям 43°00′, 43°30′ и 44°00′. Движение транспортов, идущих в Севастополь, с целью предотвращения встреч со встречным потоком в темное время суток и в плохую видимость, производилось на 10 миль южнее. С удалением трасс движения судов от Крымского побережья резко возросла их протяженность, особенно из порта Новороссийск. Самый короткий путь равнялся примерно 250 милям, а наиболее протяженный доходил до 420 миль. В меньшей степени увеличение протяженности новых маршрутов отразилось при следовании транспортов из Поти (480 вместо 420 миль).

Добиться скрытности переходов считалось невозможным, так как часть пути приходилось совершать днем. Выход из баз и подходы к ним конвоев и одиночных транспортов планировались в темное время суток для затруднения противнику наблюдения за движением судов. Поэтому смещение коммуникаций мористее вполне соответствовало обстановке. Быстроходные боевые корабли при самостоятельном следовании из Новороссийска обычно избирали кратчайший путь, успевая на повышенной экономической скорости (16–20 узлов) совершить в темное время суток весь переход или большую его часть.

Переход морем совершался одиночными транспортами или небольшими группами, шедшими, в зависимости от условий обстановки, под эскортом боевых кораблей. Основным средством перевозки войск и грузов в этот период являлись транспорты, но в экстренных случаях для этой цели привлекались и боевые корабли.

В феврале 1942 г. маршруты, введенные в ноябре, отменили, так как за период их использования они оказались изученными противником. 17 февраля установили новые, от которых, однако, в апреле также пришлось отказаться. Поэтому в дальнейшем каждому конвою назначался индивидуальный маршрут, исходя из обстановки и тактико-технических элементов транспортов.


Борьба за господство на Черном море

Напряженность коммуникаций Севастопольского оборонительного района


Помимо перевозок в Севастополь, Черноморскому флоту необходимо было обеспечить защиту морских сообщений, идущих вдоль кавказского побережья. В конце декабря флот выделил значительную часть надводных сил для участия в Керченско-Феодосийской десантной операции. В условиях зимнего периода, характеризующегося частыми штормами, возможности использования для эскорта малых кораблей и катеров резко снижались. Все это создавало исключительно большое перенапряжение для надводных кораблей, а в ряде случаев их просто не хватало дня обеспечения всех морских сообщений, в том числе и с Севастополем. Обстановка же требовала систематического питания войск Севастопольского оборонительного района (СОР).

В условиях отражения второго штурма объемы снабжения оборонительного района возросли. Интенсивность перевозок доходила до 14 транспортов в сутки, поэтому часть судов в Севастополь приходилось высылать без корабельного охранения. В ноябре из 178 судо-рейсов в 31 случае транспортные суда шли самостоятельно. В декабре количество переходов транспортов без охранения превысило 30 %. На морских сообщениях вдоль побережья Кавказа их доля оказалась еще выше.

Надежное обеспечение Черноморским флотом морских сообщений с Севастополем в 1941 г. позволило систематически доставлять осажденным с суши войскам пополнение в личном составе, вооружении, боеприпасах и других видах снабжения. Перед декабрьским наступлением противника (с 7 по 13 декабря 1941 г.) в Севастополь на двух крейсерах, пяти транспортах, двух эсминцах и одном тральщике перевезли 388-ю стрелковую дивизию, а в период с 20 по 23 декабря, когда обстановка под Севастополем еще более осложнилась, сюда доставили 79-ю морскую стрелковую бригаду и 345-ю стрелковую дивизию. Переброска последней осуществлялась крейсерами «Красный Кавказ» и «Красный Крым», лидером «Харьков» и эскадренными миноносцами «Незаможник» и «Бодрый». Боеприпас доставлялся в Севастополь из Поти лидером «Ташкент» и эсминцами.

Начиная с января 1942 г. характер морских перевозок в связи с проведением Керченско-Феодосийской десантной операции несколько изменялся. При этом напряженность коммуникаций с Севастополем постепенно снижалась, так как значительная часть транспортного флота занималась перевозкой на Керченский полуостров.

Как видно из Приложения II (раздел 2), первые ударные германские корабли — шесть торпедных катеров — появились в Черном море только в начале июня 1942 г. Весной этого же года на театр прибыли итальянские сверхмалые подводные лодки и торпедные катера. То есть фактически до апреля 1942 г. противник для морских блокадных действий против Севастополя располагал только одной румынской подлодкой. Одновременно события на Керченском полуострове отвлекли туда германскую авиацию. Таким образом, зимой — весной 1942 г. противодействие нашим морским перевозкам для снабжения Севастопольского оборонительного района оказалось относительно невелико. За этот период непосредственно между Севастополем и Кавказом погибло четыре транспорта. Из них «Коммунист» 19–23 февраля пропал без вести в шторм, «Чапаев» — подорвался на нашем минном заграждении 1 марта и только «Василий Чапаев» и «Сванетия» 23 марта и 17 апреля соответственно потопила германская авиация. В самом Севастополе погиб всего один транспорт — «Георгий Димитров» 21 марта.

После оставления Красной Армией Керченского полуострова противник выделил группировку своей авиации специально для действий на коммуникациях, связывающих Севастополь с портами Кавказа. В период светлых ночей самолеты противника круглосуточно вели поиск наших кораблей. Ввиду резко усилившегося противодействия противника на коммуникациях и в самом Севастополе для доставки грузов и войск стали использовать только быстроходные транспорты «Грузия», «Абхазия», «Серов» и «Белосток». Однако потери стали резко возрастать. 2 июня на пути в Севастополь южнее Ялты авиация топит танкер «Михаил Громов», шедший в охранении двух тральщиков и четырех сторожевых катеров. В Севастополе 10 июня гибнет «Абхазия», а 13 — «Грузия». Последним транспортом, побывавшим в Севастополе, стал «Белосток». Но 19 июня на обратном пути южнее Балаклавы его топят три германских торпедных катера. Благодаря плотному огню кораблей охранения — тральщика и пяти сторожевых катеров — из шести выпущенных торпед цели достигла только одна, но и этого оказалось достаточно.

Здесь необходимо рассмотреть как минимум два взаимосвязанных вопроса: в какой мере вынужденным стал отказ от снабжения Севастополя транспортными судами и насколько знаковым оказалось это решения для судьбы СОР. Как мы уже знаем, наибольшую угрозу для севастопольской коммуникации представляла авиация противника. Торпедные катера и сверхмалые подлодки проявились лишь в середине июня, их количество на театре оставалось незначительным. Противостоять авиационным ударам противника на переходе судов морем могли зенитные огневые средства кораблей и истребительная авиация.

В годы войны корабельная зенитная артиллерия Являлась основным средством борьбы с самолетами в море и вторым по эффективности после истребительной авиации. Однако это теоретически, а на практике, кроме новых крейсеров и эсминцев, все остальные корабли могли прикрыть охраняемые суда только в том случае, если самолеты будут прорываться к объектам удара через них. Существует у зенитчиков такое понятие, как «параметр воздушной цели», — наименьшее расстояние, на которое приближается пролетающая мимо воздушная цель, или иначе проекция на водной поверхности перпендикуляра от курса самолета на корабль.

Параметр характеризует способность сбить воздушную цель, летящую не на тебя, а на другой корабль или судно. Величина параметра всегда значительно меньше максимальной дальности стрельбы и сильно зависит от скорости цели. Например, 76-мм артиллерия эсминцев способна поражать германские бомбардировщики, летящие с параметром 1–1,5 километра. Таким образом, в идеале эсминец мог держать оборону против воздушного противника «на фронте» не более трех километров, или порядка полутора миль. Получается, что для надежного прикрытия двух-трех транспортов нужно до четырех эсминцев, в крайнем случае по одному на левом и правом траверзах обороняемых объектов. Что касается крейсера, то он со своей 100-мм артиллерией мог удерживать «фронт» до 4–5 км. Но и это не все.

Как ни парадоксально, но применительно к отечественному флоту той эпохи выражение «эсминец вступил в охранение крейсера» — избитый литературный штамп и не более. Дело в том, что крейсеры «Ворошилов» и «Молотов» имели по две батареи 100-мм зенитных орудий в обеспечении двух комплектов приборов управления зенитной стрельбой «Горизонт-1» и «Горизонт-2». Об их качестве можно полемизировать — но по крайней мере они обеспечивали прицельную (первый) и центральную (второй) наводку орудий по движущейся прямолинейно и равномерно в любой плоскости воздушной цели. То есть крейсера были способны стрелять по воздушным целям на сопровождении в упрежденную точку, что и по сей день является наиболее эффективным способом стрельбы зенитной артиллерии.

Другая ситуация сложилась с советскими эсминцами. Еще в проекте кораблей типа «Гневный» предусматривали возможность размещения приборов управления стрельбой зенитного калибра, но полным ходом шла постройка кораблей уже улучшенного проекта 7у, а приборы все отсутствовали. Первыми, согласно приказу наркома ВМФ, их должны были получить вступающие в 1940 г. «Свирепый» и «Сообразительный». Но, несмотря на то что эти эсминцы вошли в строй только на следующий год, приборов управления стрельбой зенитного калибра им все равно не досталось. Наконец, на «Способном», вошедшим в состав ЧФ 19 июля 1941 г., установили первый комплект отечественного МПУАЗО[41] «Союз-7у» с гировертикалью «Газон-1».

Ядром этой системы являлся зенитный автомат стрельбы «Союз». Этот счетно-решающий прибор обеспечивал выработку данных центральной наводки для стрельбы по видимой с корабля воздушной или морской цели, но не учитывал изменение высоты цели, то есть стрельба велась в упрежденное место цели только в горизонтальной плоскости.

8 января 1942 г. в состав Черноморского флота вступает второй эсминец с МПУАЗО — «Свободный». Однако 10 июня 1942 г. он погиб в Севастополе во время налета авиации, имея на своем счету три сбитых и один подбитый самолет.

Для остальных кораблей пр. 7у, во-первых, просто отсутствовала аппаратура, а во-вторых, на изначально перегруженных эсминцах для нее не было места, да и остойчивость с новыми стабилизированными визирными постами вызывала опасения. Поэтому на «семерки» МПУАЗО не установили даже после войны.

Таким образом, на Черноморском флоте к середине июня 1942 г. имелся всего один эсминец, способный «вступить в охранение крейсера», остальным было впору искать поддержки у этого самого крейсера. Столь же условно, как ПВО, советские эсминцы могли выполнять задачи ПЛО, так как не имели гидролокационных станций.

Проанализировав противовоздушные возможности черноморских кораблей, можно прийти к выводу, что теоретически защитить транспорта в море могли только крейсеры и эсминцы. Все остальные, включая и базовые тральщики, вооруженные 100-мм орудием с максимальным углом возвышения 45°, в лучшем случае могли отвлечь на себя часть атакующих самолетов. Добавим сюда, что никакого приборного обеспечения стрельбы по пикирующим целям у нас не было. Фактически реальные шансы сбить пикировщик до сброса им бомб имели только зенитные автоматы 70-К, оснащенные так называемым автоматическим прицелом. Но подобные зенитные орудия на флоте в 1941–1942 гг. являлись остродефицитными.

Охранение судов сторожевыми или торпедными катерами в смысле ПВО — это вообще самообман. Наиболее распространенная 45-мм полуавтоматическая пушка обеспечивала «параметр цели» всего в несколько сотен метров. Этим отчасти и объясняется, почему катера эскорта буквально прижимались к охраняемым судам, оставляя за потенциальным подводным противником наиболее выгодные дистанции торпедного залпа: таким образом они старались оказаться на пути самолетов, атакующих транспорта, и применить по ним свое оружие.

Хотя на войне бывало всякое. Например, 29 августа 1941 г. шедший в балласте из Керчи в Новороссийск сухогруз «Каменец-Подольск» атаковали два германских торпедоносца и потопили его. Однако одного из них сбил находившийся в охранении транспорта сторожевой катер СКА-033, а второй торпедоносец упал в воду, зацепившись за мачту уже тонущего судна. Похоже, это был единственный случай потерь среди германских торпедоносцев при действии их на наших черноморских коммуникациях. Причем, по некоторым данным, эти два погибших германских экипажа вообще были единственными на тот момент подготовленными для применения торпед. Следующий случай атак торпедоносцев зафиксирован лишь через два месяца.

Подводя итог всему сказанному выше, можно сделать вывод, что корабли Черноморского флота обеспечить надежную ПВО транспортов в море не могли. Подчеркнем — именно надежную, то есть когда из десяти воздушных ударов только в двух мы бы несли потери. А если учитывать, что в начале июня каждый конвой подвергался в среднем одному-двум ударам при движении в одну строну, то получалось, что при «надежной ПВО» за пять рейсов в Севастополь и обратно мы теоретически теряли бы не менее двух судов. Теперь посмотрим, насколько это было приемлемо.

По состоянию на середину марта 1942 г. транспортный флот на Черном море располагал двадцатью эксплуатируемыми сухогрузами и пятью танкерами. Еще тринадцать транспортов и четыре танкера находились в ремонте или отстое. До этого с начала года в Феодосийско-Керченской операции потеряно семь судов и три на коммуникациях. К 1 июля из действующих осталось в строю четырнадцать транспортов и три танкера.

Можно производить различной сложности расчеты, в том числе учесть суда вспомогательного флота ЧФ, но очевидно, что до конца года на Черном море просто не осталось бы транспортных судов. Повторимся — при «надежной ПВО», а этого корабли флота чисто технически обеспечить не могли.

Теперь посмотрим, как обстояли дела с истребительной авиацией. Что касается авиации СОР, то 20 мая 1942 г. ее переформировали в 3-ю особую авиационную группу ВВС под командованием полковника Г.Г. Дзюба. От Черноморского флота в нее входили бомбардировочные группы 5-го гвардейского и 40-го авиаполков, эскадрилья 116-го разведывательного авиаполка, а также 6-й гвардейский истребительный, 18-й и 23-й штурмовые авиаполки. Кроме этого в составе 3-й группы ВВС имелись самолеты 5-й воздушной армии. В частности, с 29 мая 1942 г. над Севастополем воевали истребители 247-го авиаполка, а 9 июня — 45-го.

Количество самолетов СОР постоянно менялось, на замену потерянным с Кавказа периодически поступали новые. Например, 8 июня в Севастополь перелетели десять Як-1, шесть И-16 и один Ил-2. Но здесь исследователи часто упускают из виду то, что нужно считать не самолеты вообще, а исправные машины.

Поддержание техники в исправном состоянии в условиях СОР, опять же, во многом зависело от связи с Большой землей, авиатехники испытывали постоянный голод в запасных частях. Но если большинство из них можно было доставить по воздуху, то авиамоторы только морем. Последний раз более-менее массово двигатели завез 16 июня «Белосток» (2 т). Потом три мотора пытался доставить в Севастополь учебный крейсер «Коминтерн», но, подойдя в 15 часов 20 июня ко входному фарватеру, вернулся назад: войти в бухту в это время суток было невозможно, как, впрочем, и ожидать ночи у крымских берегов. Правда, эти три мотора все же в СОР попали: их доставил 23 июня эсминец «Бдительный».

Трудности с ремонтом самолетов хорошо видны из фактического состава авиагруппы.

Изменение состава 3-й особой авиационной группы ВВС


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Примечание: в числителе указано общее количество самолетов, а в знаменателе — исправных.


Что касается противника, то по состоянию на 1 июня 1942 г. VIII авиакорпус имел в своем составе пять бомбардировочных авиагрупп на Ju-88:I, II/KG 51; I, III/KG 76; III/LG 1, а также группу I/KG 100 на Не-111 и эскадру StG 77 на Ju-87. Также имелось три группы истребителей: II, III/JG 77; III/JG 3 и две разведывательные эскадрильи: 3(H)/11, 3(H)/13. Специально для действий на морском направлении предназначалось авиакомандование «Юг» в составе двух групп: II/KG 26 (торпедоносная[42]) и I/JG 77 (истребительная), а также дальнеразведывательная эскадрилья 4(F)/122 на Ju-88. Для действий по морским целям при необходимости могли привлекаться самолеты VIII авиакорпуса. Всего группировка германской авиации в Крыму насчитывала около 600 самолетов, в том числе небоевых.

В период подготовки к штурму авиация противника, по данным германских отчетов, совершила: 2 июня — 723, 3 июня — 643, 4 июня — 585, 5 июня — 555, 6 июня — 563 самолето-вылета; сброшено 2264 т бомб, 23 800 зажигательных бомб. Каждый исправный бомбардировщик производил по три-четыре вылета в день. Далее активность авиации противника еще более возрастает: 8 июня — 1075 самолето-вылетов бомбардировщиков и 125 истребителей; 11 июня — 870 и 120 соответственно; 12 июня — 650 бомбардировщиков и неизвестное — истребителей; 14 июня — 800 бомбардировщиков и истребителей; 16 июня — 752 только бомбардировщика; 18 июня — 600 бомбардировщиков и истребителей;

22 июня — 900 бомбардировщиков и истребителей. Всего за время штурма, начиная с 1 июня, — 23 751 самолето-вылетов, сброшено 20 528,9 т бомб, сбито 52 советских самолета в воздухе и 18 уничтожено на земле[43], потоплено три эсминца, подлодка, тральщик, четыре сторожевых катера, порядка двадцати малотоннажных судов, три транспорта (10 420 т). Боевые потери авиации противника за время третьего штурма Севастополя, по германским данным, составили 31 самолет.

По мере продвижения войск противника, условия базирования авиации СОР становились все хуже. К середине июня фактически из трех аэродромов остался лишь один, расположенный на мысе Херсонес. Но и там уничтожение самолетов становилось вопросом времени. Действительно, за июнь месяц в воздушных боях мы потеряли 52 самолета, еще три сбила зенитная артиллерия, 16 пропали без вести и 30 уничтожено на аэродромах. Только за 28 июня на Херсонесском аэродроме разорвалось 14 авиабомб и 356 снарядов.

Наконец 30 июня первая группа исправных самолетов — шесть Як-1, семь Ил-2, один И-16, один И-15, два И-153 и один ЛаГГ-3 — перелетели из Севастополя в Анапу. На другой день вылетели на Кавказ еще четыре Як-1, три И-16, один И-153, один И-15 и четыре У-2. Из них один Як-1 произвел вынужденную посадку на воду вблизи Туапсе, а три У-2 пропали без вести. Последними, уже на рассвете 2 июля, с Херсонеса на «яках» вылетели командующий ВВС ЧФ генерал-майор авиации В.В. Ермаченков, начальник летной инспекции подполковник Н.А. Наумов и командир эскадрильи капитан К. Денисов. Четвертым оказался младший лейтенант из 45-го полка ВВС Красной Армии. В последнюю ночь он со своим механиком смог починить одну уже брошенную машину и на рассвете, втиснув механика за кресло, взлететь с аэродрома. Куда лететь, летчик не знал, но тут увидел поднявшуюся в воздух машину Наумова и, «вцепившись» в него, добрался до Анапы.

Это еще раз подтверждает, что армейские летчики воевали в небе Севастополя до конца. Как и то, что армейцы направляли в осажденную крепость молодых малоопытных летчиков. Что касается командующего ВВС флота генерал-майора авиации В.В. Ермаченкова — то он уж точно мог бы не рисковать, улетая последним с перепаханного поля Херсонеса, да еще на истребителе, на котором ранее не летал, а спокойно эвакуироваться ранее на транспортном самолете. Уж его-то точно посадили в любой из них. Но, видимо, такой был он командир…

Мы видим, что к середине июня ситуация с истребителями была даже лучше, чем в начале штурма. Но все равно львиная доля ресурса истребительной авиации уходила на прикрытие собственно Севастополя, на ПВО транспортов в море их не хватало. Правда, суда подходили к Севастополю в темное время суток, а немцы практически ночью не летали. Однако ночи летом короткие, скорость транспортов небольшая, так что темнота в основном спасала лишь от огня артиллерии противника на Инкерманском створе. Но даже если бы истребители СОР прикрывали суда на полную дальность от Севастополя, а истребители с Кавказа — со своего берега, все равно оставались бы неприкрытые «окна», вполне досягаемые для германских бомбардировщиков. Дело в том, что Як-1 могли патрулировать на удалении 150 км в течение 50 минут с резервом времени на 15-минугный воздушный бой, остальные — в течение 15 минут и только на удалении 100 км. Одновременно на такое удаление они смогли бы реально сделать два, максимум три вылета за весь день. В результате истребительная авиация ЧФ технически не могла обеспечить прикрытие конвоев на переходе морем от ударов авиации противника.

Все это привело к тому, что после гибели 19 июня «Белостока» транспортные суда были сняты со снабжения Севастопольского оборонительного района. Теперь вся надежда возлагалась на боевые корабли. Из корабельного состава Черноморского флота к обеспечению морских сообщений привлекли два крейсера, лидер, двенадцать эскадренных миноносцев, двенадцать базовых тральщиков и 67 сторожевых катеров.

Боевыми кораблями с начала осады и до 20 мая 1942 г. сделано в Севастополь и обратно 176 переходов, из них крейсерами — 36, эскадренными миноносцами — 100, тральщиками и подводными лодками — 12. В период третьего штурма Севастополя в перевозках принимали участие три крейсера, два лидера, два эскадренных миноносца, сторожевой корабль, пять базовых тральщиков и 23 подводные лодки[44].

Повторимся: с 20 июня вся нагрузка по снабжению Севастопольского оборонительного района легла на боевые корабли да на транспортную авиацию. Всего для этих целей с 21 июня выделяли 12–15 самолетов ПС-84 (Ли-2) в сутки. До 1 июля они совершили 117 самолето-вылетов, доставив в Севастополь 185,5 т боеприпасов, 16 т продовольствия и вывезя на Кавказ 1471 раненого, 336 эвакуированных и 7 т различных грузов.

Полеты продолжительностью 2,5 часа совершались исключительно по ночам, и каждый самолет успевал сделать только один рейс. Раненые вывозились из расчета шесть лежачих и 16 сидячих, вся разгрузка-погрузка самолета занимала 30 минут.

Что касается грузов, доставленных в Севастополь морем, то в документах по этому поводу имеются значительные расхождения, что для тех условий отчасти объяснимо.

Доставка грузов в Севастополь после 20 июня


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

В документах иногда проходит обобщенная информация о грузах, перевезенных за сутки или неделю. Но там разобраться еще сложнее.

Вот, например, по одному документу за 24 июня кораблями доставлено 1429 человек со штатным вооружением и боеприпасом, 188 т боеприпасов для Приморской армии, 22 т фуража, 10 т медикаментов, 78 т авиабензина и 20 катушек телефонного кабеля. В другом документе, касающемся исключительно боеприпасов, сказано, что в этот день кораблями и авиацией их доставлено 174 т. Теперь можете сравнить с приведенной таблицей.

Но здесь тот случай, когда нас скорее интересуют не точные суточные поставки, а их среднесуточные значения, нам важно понять, насколько этого было достаточно для обороны крепости. Каких-либо точных и обоснованных расчетов, сколько и чего нужно регулярно доставлять в Севастополь, скорее всего не существовало, что в условиях штурма вполне естественно — подвоз производился преимущественно по оперативным заявкам. Однако можно найти несколько контрольных Цифр. Например, еще в начале третьего штурма, 12 июня, в базовом отделении топливного отдела тыла подсчитали, что в сутки расход автомобильного бензина составляет 45 т, авиационного Б-70 — 10 т, Б-74 — 20 т и Б-78 — 15 т, то есть в сумме 90 т. Одновременно штаб ЧФ определил, что в СОР ежесуточно необходимо подавать не менее 425 т грузов. Сюда входили в основном боеприпасы и бензин, а также в самом минимальном количестве пищевые концентраты и медикаменты. Исходя из приведенных выше цифр видно, что требуемые объемы поставок не выдерживались.


Борьба за господство на Черном море

Доставка грузов в Севастополь, т.


Борьба за господство на Черном море

Вывоз грузов из Севастополя, т.


В это время командующий Северо-Кавказским фронтом С.М. Буденный доносил начальнику Генштаба Василевскому:

«Итальянские подводные лодки и торпедные катера дежурят на подходе к Севастополю. Стали ходить в Севастополь лидер „Ташкент“ эсминцы „Сообразительный“, „Безупречный“, „Бдительный“, четыре быстроходных тральщика, 11 подводных лодок. В среднем всего может подаваться ежедневно около 250 тонн груза, включая доставку на самолетах „Дуглас“, и примерно 545 бойцов маршевого пополнения и 60 т бензина.

СОРу же по заявке нужно в среднем 300 тонн боезапаса и 125 тонн продовольствия, в том числе 25 тонн для населения, а также 90 тонн бензина и 1000 бойцов маршевого пополнения в сутки. Недодача груза — 200 тонн, бензина 30 тонн, бойцов 455 человек».

По одному из отчетов получается, что в среднем с 20 по 30 июня оборонительный район получал 500 человек, 160 т боеприпасов, 50 т продовольствия, 15 т бензина. Впрочем, есть и другие цифры: бензина не менее 35 т, боеприпасов — 152 т в сутки. Но в любом случае этого было недостаточно. Особенно учитывая, что 20 июня имевшийся запас артиллерийских выстрелов в основном уже израсходовали, и артиллерия питалась «с колес», то есть тем, что доставляли по морю. Одновременно прибывающее маршевое пополнение покрывало не более 10 % потерь в личном составе.

При этом не надо забывать, что в 425 тоннах минимального объема поставок с Большой земли практически не учитывались потребности ремонта и поддержания в исправном состоянии оружия и технических средств, жизнеобеспечение людей. На таком голодном пайке гарнизон долго бы не протянул. Чтобы лучше себе представить, как питались в осажденном Севастополе, сравним с блокадным Ленинградом. Обратите внимание на отсутствие овощей.

Суточные продовольственные пайки в Севастополе и Ленинграде (в граммах)


Борьба за господство на Черном море

Примечание: Береговой А — для боевых частей (полевые войска, ПВО, Береговая оборона). Береговой Б — для тыловых частей.

К началу третьего штурма СОР располагал следующими запасами продовольствия в сутко-дачах (в кг): мука для хлеба — 5,6; сухари — 3,8; крупа и макароны — 29,2; мясо — 3,3; рыба — 7,7; консервы мясные — 4,5; жиры — 7,8; сахар — 17,6. В среднем получается, что гарнизон без внешнего подвоза мог продержаться где-то неделю.


Борьба за господство на Черном море

Вывоз людей из Севастополя, чел.


Как отмечалось, в мае месяце на коммуникации Кавказ — Севастополь стали привлекать подводные лодки. Обычно это связывают с усилением активности авиации противника, но это правильно лишь отчасти. Одной из причин стал острый дефицит в танкерах. Таких специализированных судов всегда не хватало, а в то время по Черному морю шло снабжение топливом всего южного фланга советско-германского фронта. Одновременно риск потери судов на севастопольской коммуникации действительно был велик. К тому же ярко проявилась еще одна специфика Севастополя — он прежде всего являлся военно-морской базой, а потом портом. Поэтому средства погрузки-выгрузки не могли обеспечить перевалку большого количества грузов, особенно тяжеловесов. А обстановка требовала проводить разгрузку и обратную погрузку судов в течение короткой летней ночи. Создавалась парадоксальная ситуация, когда доставлять все необходимое целесообразно крупнотоннажными судами, а обрабатывать в Севастополе — малотоннажные.

Нечто похожее происходило и с танкерами, которые просто не успевали разгрузиться за ночь. Например, последний танкер, побывавший в СОРе — «Москва»[45], доставил в крепость 2450 т флотского мазута, 245,4 т бензина Б-70, 363 т бензина Б-74, 407 т соляра, 271 т автола, 891 т автомобильного бензина, 21,2 т масел и 102 т различных грузов. Пришел он в 3:35 7 мая, а уйти смог только на рассвете 9 мая. Вот по совокупности указанных факторов и решили привлечь для перевозок грузов, прежде всего бензина подводные лодки.

Следует отметить, что подобный опыт до Великой Отечественной войны отсутствовал. Но чисто технически в отношении жидких грузов задача на первый взгляд решалась легко. Причем фактическая загрузка лодок оказалась даже больше расчетной.

Нормы загрузки подводных лодок при снабжении Севастополя


Борьба за господство на Черном море

С подводных лодок для размещения на них больших объемов перевозимых грузов обычно снимались торпеды (на средних и больших подводных лодках оставляли по две), 50 % артиллерийского боеприпаса и часть запасных частей. Продукты питания и пресная вода для личного состава брались из расчета на шесть суток.

Загрузка подлодок производилась в Новороссийске и Туапсе. Сухие грузы, как правило, доставлялись на причалы на автомашинах и сгружались на палубу грузчиками порта или нарядами краснофлотцев. Размещение и укладка грузов в отсеках поручались личному составу под непосредственным наблюдением помощника командира и командира БЧ-5. За правильное размещение грузов в отсеке отвечал его командир, которому перед погрузкой вручалась «карта загрузки», где подробно расписывалось, как располагать грузы. Однако не обошлось без ошибок, Так, 14 июня М-33 под командованием Д.И. Сурова приняла на борт консервированный гороховый суп в банках общим весом около 7 тонн. В весовом отношении количество груза соответствовало предварительным расчетам, но вместить в лодку очень легкий груз оказалось сложно, требовалось слишком много места. Ящики с консервами укладывались, где только находили место. Основное количество сухих грузов размещали во II и IV отсеках. В целом подлодки оказывались настолько забитыми ящиками и мешками, что ко многим ответственным механизмам отсутствовал доступ. Например, если бы при погружении вентиляция носовой группы не сработала пневматически, то вручную ее открыть было бы уже невозможно.

Прибыв в Севастополь, личный состав через люки производил выгрузку грузов на палубу, откуда их забирали представители тыловых органов Севастопольского оборонительного района. Бензин откачивался лодочными средствами в приготовленные емкости. Нередко из-за отсутствия емкостей часть бензина приходилось откачивать за борт, чтобы успеть уйти из Севастополя в темное время.

Первыми в Севастополь пришли 9 мая Л-4 под командованием Е.П. Полякова и Д-4 под командованием И.С. Израилевича[46], доставив 112,8 т продовольствия, топливо за сутки до этого перевезла «Москва». В принципе планировали через месяц провести еще один танкер. По этой причине до начала июня подлодки доставляли исключительно боезапас и продовольствие.

После поражения наших войск на Керченском полуострове положение Севастополя серьезно осложнилось. Наращивая удары по коммуникациям, противник в то же время усилил обстрел и бомбардировку севастопольских бухт, стремясь уничтожить прорвавшиеся туда быстроходные транспорты и боевые корабли. С 24 мая удары по порту и городу стали непрерывными. Место разгрузки подлодок с 1 июня перенесли в Камышовую и Стрелецкую бухты. 13 июня командующий флотом приказал начальнику штаба для питания Севастополя поставить все подводные лодки Первой, а 20 июня и Второй бригады.

Первые 24,6 т бензина для СОР доставила 7 июня Л-23. Топливо принимали в междубортные цистерны. Но водонепроницаемые лодочные системы оказались вполне газопроницаемыми. Бензин и его пары быстро разъедали сальники клапанов внутренней вентиляции цистерн и поступали внутрь прочного корпуса. Создавались опасность отравления экипажа и возможность взрыва. Для предотвращения проникновения паров бензина в отсеки сальниковую набивку клапанов пропитывали зеленым мылом, ставили заглушки, вели более интенсивную вентиляцию отсеков и др. Эти меры дали положительные результаты. За первый месяц перевозок не было ни одного происшествия, если не считать воспламенения бензина у борта Л-4 от искры из глушителя рядом стоящего катера. При этом все обошлось благополучно.

С середины июня к перевозкам привлекли «малюток». Они принимали всего 8 т сухих грузов, но могли дополнительно к этому взять и 6 т бензина, то есть их вместимость удваивалась. Поэтому уже 20 июня М-31 первой из малых подлодок доставила в Севастополь жидкое топливо. Здесь чисто технических проблем оказалось больше. Еще во время приемки топлива пары бензина через внутреннюю вентиляцию (наружная имела заглушки) из топливной цистерны № 4 поступали в отсеки. Несмотря на непрерывную работу судовой вентиляции иногда создавалась взрывоопасная концентрация, что при незначительном искрении электроприборов угрожало взрывом. Кроме этого имели место отравления личного состава парами бензина.

События развивались лавинообразно. Второй из «малюток» с бензином на борту в Севастополь прибыла М-32 под командованием Н.А. Колтыпина. Придя в Стрелецкую бухту, лодка выгрузила боезапас и откачала бензин. Однако его остатки обнаруживались в самых неожиданных местах по всей лодке. 23 июня в 2 часа подлодка отошла от пирса для дифферентовки и следования в Новороссийск. Через 15 минут, когда подлодка погрузилась и находилась на глубине 6 м, при задраенных переборках в третьем отсеке (центральный пост) произошел взрыв паров бензина. Горение продолжалось 3–5 секунд. В результате взрыва были повреждены радиорубка и некоторое радиооборудование; шесть человек личного состава получили ожоги 1-й и 2-й степени.

Сложность обстановки усугублялась тем, что лодка не могла выйти из бухты в светлое время суток, так как сразу попала бы под огонь батарей и удары самолетов противника. А до наступления темноты оставалось еще 16 часов. Условия внутри лодки стали чрезвычайно тяжелыми, воздух в помещениях лодки насыщался парами бензина, но другого выхода не было. Командир, найдя 35-метровую глубину у выхода из Стрелецкой бухты, лег на грунт. Кроме экипажа на лодке находились два корреспондента, два офицера гидрографического отдела флота, два раненых офицера и две женщины, взятые из Севастополя. Командир приказал всем лежать и лишних движений не делать. А сам до 10 часов проверял отсеки и беседовал с людьми, а затем заснул в центральном посту. Воздух в лодке сильно насытился парами бензина, люди стали дуреть, терять сознание. В 12 часов командира разбудили, так как ситуация становилась критической, в работоспособном состоянии осталось буквально несколько человек. Акустик Кантемиров лежал на настиле и плакал, приговаривая непонятные слова. Моторист Бабич кричал и плясал. Электрик Кижаев медленно ходил по отсекам и кричал: «Что это все значит». Большинство людей лежало в обморочном состоянии. Женщины уговаривали командира всплыть, а когда им объяснили, что этого нельзя сделать, им показалось, что экипаж лодки почему-то решил коллективно умереть, и просили застрелить их. Фактически к 13 часам способность соображать и действовать сохранилась только у трех человек: командира, старшины группы Пустовойтенко и краснофлотца Сидорова. До 17 часов командир ходил, спал, временами терял сознание. Когда он почувствовал, что дальше не выдержит, то приказал Пустовойтенко не спать, считая боевой задачей во что бы то ни стало продержаться до 21 часа и тогда разбудить командира, который лег во втором отсеке. Несколько раз командир просыпался и напоминал Пустовойтенко о его задаче. В это время взятый в поход вместо штатного командир БЧ-5 Медведев, будучи не в себе, несколько раз ходил в первый и шестой отсеки и пытался открыть входные люки. За ним спокойно ходил Сидоров и за ноги оттаскивал его от люков. Механику все же удалось незаметно отдраить люк в кормовом отсеке, но 35-метровое давление плотно прижимало люк к корпусу. В конце концов командир БЧ-5 также уснул.

Старшина продержался, но добудиться командира в 21 час не смог, также не смог он привести в чувство командира БЧ-5, которого на руках перенес в центральный пост. Тогда Пустовойтенко решил перенести в центральный пост командира лодки, самому продуть балласт и, когда лодка всплывет, вынести командира наверх, надеясь, что на свежем воздухе он быстро очнется. Старшина продул среднюю цистерну, и лодка всплыла под рубку. Затем он открыл люк, но от свежего воздуха тоже стал терять сознание. Чувствуя это, он успел задраить люк и упал вниз. В таком состоянии лодка оставалась на протяжении двух часов. Через отдраенный механиком люк в кормовой отсек стала поступать вода, заполнившая трюм отсека и залившая главный электромотор. Течением воды лодку отнесло на каменистый берег к Херсонесскому маяку. Когда Пустовойтенко пришел в себя, он открыл рубочный люк и вытащил наверх командира лодки. Н.Л. Колтыпин очнулся, но управлять лодкой еще долго не мог. Старшина за это время пустил судовую вентиляцию, задраил люк в кормовом отсеке и откачал воду из трюма, продул главный балласт. Затем вынес наверх электрика Кижаева, привел его в чувство, отнес обратно и поставил на вахту к электростанции.

После того как командир стал способен управлять кораблем, он попытался снять стоящую носом к берегу лодку с мели. Для этого он скомандовал «задний ход», но электрик Кижаев, не придя еще в полное сознание, вместо «назад» дал ход «вперед». Командир спустился вниз и попытался выяснить, почему электрик не выполнил команду, на что тот ответил: «Наша лодка должна идти только вперед, назад нельзя: там фашисты». Пришлось командиру около электрика поставить Пустовойтенко, чтобы тот «обеспечил правильное исполнение команд». Больше проблем с моторами не возникало.

От ударов о камни М-32 сломала вертикальный руль, и он мог перекладываться только влево. Батарея разрядилась. Короче говоря, сняться с камней не могли. Командир, не до конца еще придя в себя, не находил правильного решения. В этот тяжелый для лодки момент к нему подошел матрос Гузий и предложил запустить дизель. Пустовойтенко и моторист Щелкунов приготовили мотор и дали сразу 600 оборотов. Лодка пошла по камням и вышла на чистую воду, а затем, обогнув Херсонесский маяк, прошла по фарватеру за минное поле и взяла курс на Новороссийск.

За сутки до этого, 22 июня, другая «малютка», М-60, под командованием Б.В. Кудрявцева в Новороссийске приняла на борт мины, противотанковые патроны и мясные консервы общим весом 7 т, а в 4-ю цистерну — бензин. Когда прием топлива почти завершили, во всех отсеках произошел взрыв паров. Из рубочного люка вырвался большой столб пламени с густым черным дымом. Из центрального поста выскочили наверх сильно обгоревшие люди и по приказу командира бросились в воду. Командир отделения А.А. Власенко, весь в огне (горела одежда и волосы), перед прыжком в воду крикнул командиру: «Закройте судовую вентиляцию, внизу горят мины». Командир БЧ-5 старший техник-лейтенант А.П. Кокин, находившийся на верхней палубе, услышав это, бросился во второй отсек и вместе со старшиной группы электриков Глебовым вынес наверх два ящика с горящими минами. Обследовав весь отсек и убедившись, что горящих мин больше нет, они вышли наверх. Естественно, лодка уже никуда не пошла.

А вот М-33 успела выйти в море, имея на борту 7 т боезапаса в отсеках и 6 т бензина в 4-й балластной цистерне. Учитывая все произошедшее с М-32 и М-60, ее возвращают в Новороссийск и приказывают откачать топливо. Не успев как следует очистить лодку от растекшегося по всем трюмам бензина и провентилировать отсеки, вышли на дифферентовку, в ходе которой произошел взрыв паров бензина. Пламя вспыхнуло в центральном посту и распространилось по всем отсекам, кроме концевых. Люди, находившиеся внизу, особенно в центральном посту, получили сильные ожоги. Но, несмотря на это, они продолжали выполнять свои обязанности, и лодка ни на минуту не теряла управление. Люди выскочили наверх с горящей на них одеждой, обгоревшими лицами и не только, так как многие работали раздетыми до пояса. Командир приказал морякам прыгать в воду, а своему помощнику лейтенанту Рузову спуститься вниз и осмотреть, задраены ли переборки. Внизу стоял черный дым и невыносимая жара. Дышать было нечем. Командир отделения мотористов Бувалко спустился во второй и четвертый отсеки для проверки состояния загруженных минометных мин. Командир БЧ-5 инженер-лейтенант Сапегин, сильно обгоревший в момент взрыва, без какого-либо приказания командира обошел все отсеки, и только после полного осмотра лодки поднялся наверх, доложил командиру, что очагов пожара в отсеках нет, и тут же потерял сознание.

После взрыва лодка подошла к стенке. Всех пострадавших отправили в госпиталь, где один из них, командир отделения трюмных, М.Н. Костылев, через несколько дней скончался, а подлодка ушла в Очемчири для ремонта. Больше «малютки» бензин не перевозили.

Снабжение осажденного Севастополя потребовало от всего личного состава подводных лодок колоссального физического и морального напряжения. Экипажи принимали участие в погрузке и разгрузке, в это же время обычно проводились пополнение энергоресурсов, необходимый уход за механизмами и устройствами, их ремонт. Это было не так легко, так как имело место сильное загрязнение механизмов, особенно электрооборудования, пылью муки, крупы и других продуктов. Не успевала подводная лодка подойти к причалу, как тут же начиналась погрузка. На больших она длилась 8-10 часов, на средних 4–6 часов, на малых — 2–3 часа, а затем снова в поход. Разгрузка больших подлодок занимала 3–3,5 часа, средних 1,5–2, малых 1–1,5 часа. Сразу после выгрузки принимали людей, затем дифферентовались и немедленно уходили. Отдых на переходе в Севастополь практически исключался, так как жилые отсеки были предельно загружены, а на обратном пути в них находились раненые и эвакуированные.

Из вышеизложенного можно сделать вывод, что после 20 июня 1942 г., когда противник более не пропускал в крепость транспорта, Севастополь стал обречен. Это подтверждают слова из отчета командующего Северо-Кавказским фронтом С.М Буденного начальнику Генерального штаба Красной Армии А. Василевскому и наркому ВМФ Н.Г. Кузнецову от 12 июля 1942 г., в котором он, «отдавая должное организации и руководству обороной СОРа со стороны командования СОРа», отмечает:

«Помимо преимущества противника в танках и господства его в авиации причиной преждевременного падения Севастополя явилось отсутствие значительных запасов боевого снабжения, и в частности, боезапаса, что было основной ошибкой командования Крымского фронта. Не числовое соотношение сил решило борьбу в конечном итоге к 3.07.42 г., а ослабление мощи огня защитников. При наличии боезапаса СОР мог продержаться значительно дольше».

В докладе также отмечается, что «к началу 3-го штурма Севастополя СОР имел меньше 2,5 боекомплекта снарядов крупного калибра, меньше 3-х боекомплектов снарядов среднего калибра, меньше 6 боекомплектов снарядов мелкого калибра и около 1 боекомплекта мин, что совершенно недопустимо. В то же время период длинных ночей не был использован для подвоза при еще слабой блокаде Севастополя».

Реальная обстановка по боеприпасам в Севастопольском оборонительном районе складывалась приблизительно следующая. Артиллерия Приморской армии перед третьим штурмом имела по выстрелам в боекомплектах: калибра 122–155 мм — 2–2,5; калибра 75–85 мм — 2,5–3; калибра 37–45 мм — до 6; для минометов калибра 107–120 мм — 0,9; для минометов калибра 82 мм — немногим более одного боекомплекта; для минометов калибра 50 мм — 2.

Здесь надо отметить, что величина боекомплекта различна для орудий разных калибров. Так, в армейской артиллерии один боекомплект для 75-85-мм орудий составляет 120–140 выстрелов на орудие, для 122-мм — 80 выстрелов, для 152-мм — 60.

Береговая артиллерия оказалась обеспечена боеприпасами значительно лучше. Хотя количество боекомплектов не выглядит внушительно, но надо иметь в виду, что в береговой артиллерии боекомплект в 5–8 раз превышал таковой для полевой артиллерии. К началу штурма 305-мм орудия в береговой артиллерии имели в среднем по 1,35 боекомплекта, или по 270 выстрелов на орудие, что по армейским нормам составляло 8–9 боекомплектов. Для орудий 30-й и 35-й батарей это количество являлось предельным, то есть после израсходования указанного числа снарядов тела орудий полностью изнашивались.

Орудия калибра 180 мм также имели запас, достаточный для достижения полного износа орудий, 152 мм — 1,84 боекомплекта, или по 370 выстрелов (по армейской норме — 7–8 боекомплектов); 130 мм — 1,7 боекомплекта, или по 340 выстрелов (по армейской норме — 6–7 боекомплектов); орудия 100-102-мм — 3,6 боекомплекта, или по 1000 выстрелов (по армейской норме — более 10 боекомплектов); орудия 45 мм — 1,5–2 боекомплекта, или по 1000 выстрелов (по армейской норме — около 6 комплектов).

На первый взгляд все выглядит внушительно, но для отражения штурма этого оказалось недостаточно. Не надо забывать, что все же именно полевая артиллерия в силу своей относительной многочисленности и специфики боевых действий составляла огневую основу обороны Севастополя. Артиллерия береговой обороны в силу своей дальнобойности, точности стрельбы и мощи боеприпасов скорее являлась своего рода резервом командования СОР. То есть она внесла огромный вклад в оборону Севастополя, но не могла подменить собой полевую артиллерию.

Севастополь был обречен, но это не означает, что его гарнизон не мог быть эвакуирован. Если бы такое решение приняли уже 20 июня, то эта задача при всей своей сложности была решаема. Можно предположить, что именно 20–23 июня командование флотом поняло всю бесперспективность положения: ежедневно войска оставляли рубеж за рубежом, артиллерия испытывала острый снарядный голод. Несмотря на то что авиация СОР ежесуточно производила более полусотни самолето-вылетов, превосходство в воздухе оставалось за противником. Однако даже в эти дни четыре-пять советских самолетов отваживались на штурмовки позиций германских войск в дневное время.

В этих условиях командующий флотом в своих ежедневных донесениях командующему Северо-Кавказским фронтом стал прямо указывать, что без срочной помощи войсками (не менее стрелковых дивизии и бригады) и боеприпасами Севастополь не удержать. То есть отчасти повторялась картина с донесением командира Главной базы флота контр-адмирала Г.В. Жукова от 19 декабря 1941 г. на имя Верховного Главнокомандующего о положении Севастополя[47]. Там он прямо указывал, что без немедленной помощи крепость продержится не более трех дней. Тогда обращение к Сталину через голову всех своих начальников помогло, дополнительные войска немедленно доставили в СОР, что позволило ему продержаться до начала Керченско-Феодосийской операции.

Но в декабре проблема состояла в том, где взять войска — пришлось снимать их с десантной операции. Теперь же проблема была в другом: как доставить войска в Севастополь. И уж Военный совет флота точно знал, что в данных условиях обстановки это просто невозможно, да скорее всего уже поздно. Таким образом, намек был более чем прозрачным: надо уходить.

Однако никто не отменял директиву командующего Северо-Кавказским фронтом С.М. Буденного, которому оперативно подчинялся СОР и Черноморский флот, от 28 мая 1942 г., где он приказал предупредить весь личный состав СОРа, что «переправы на Кавказский берег не будет», то есть надо было сражаться за Севастополь до последнего.

Однако, по-видимому, какая-то документально незафиксированная работа по разъяснению реального положения дел в СОР велась на уровне штабов флота и фронта на Кавказе. 29 июня противник форсировал Северную бухту, и больше ни о какой дальнейшей обороне Севастополя речь уже идти не могла — в последующие сутки управление войсками со стороны командования СОР в целом оказалось утеряно. 30 июня последовал официальный доклад Октябрьского Буденному и последнего Сталину[48]. В тот же день Ставка ВГК дала разрешение на оставление Севастополя[49]. Но теперь-то уж точно оказалось почти поздно.

Почти — потому что на самом деле еще можно было попытаться провести операцию по эвакуации крепости. Вопрос заключался в цене. Речь могла идти именно об операции Черноморского флота, когда для ее проведения привлекли бы все наличные войска, силы и средства флота, а также частично Северо-Кавказского фронта. Даже если бы такую операцию провели 22–25 июня, она наверняка не стала бы столь успешной, как в случае с Одессой, но вполне могла завершиться с меньшими потерями, чем прорыв из Таллина. Если вести речь о проведении операции 2–3 июля, то потери были бы очень значительными, однако большую часть гарнизона могли бы доставить на Кавказ.

Откуда такая уверенность? Из анализа событий, произошедших вокруг того же Севастополя в апреле — мае 1944 г. Но об этом позже. Здесь же отметим, что скорее всего никакой операции Черноморского флота по эвакуации Севастопольского оборонительного района не то что в начале июля, но и в двадцатых числах июня не могло быть в принципе. А причина состоит в том, что ее просто оказалось некому спланировать и провести.

Естественный вопрос: эвакуацию Одессы было кому планировать, а Севастополя — нет? Ведь командование и штаб флота оставались те же. Все правильно, но в октябре 1941 г. операцию планировал единый штаб под непосредственным контролем командующего в спокойной обстановке обжитого Севастополя, куда война только-только докатилась, — первый ощутимый бомбовый удар по Главной базе германская авиация нанесла 30 сентября. Другое дело — июнь 1942 г. Штаб флота разорван между Севастополем и Туапсе. При командующем имелась оперативная группа штаба флота, через которую он пытался осуществлять руководство Черноморским флотом из осажденной крепости. Кстати, штаб Севастопольского оборонительного района сформировали лишь в мае 1942 г. До этого боевыми действиями на суше управлял штаб Приморской армии.

Но и сформированный в мае штаб СОР еще толком не развернулся, и в него входили лишь начальники связи и гидрографии. В это время на командующего непосредственно замыкалось 14 (!) подчиненных инстанций. Ни о каком тщательном планировании операции флота в условиях гибнущего Севастополя не могло быть и речи. К тому же начальник штаба флота контр-адмирал И.Д. Елисеев, находившийся на Кавказе, был ограничен комфлота в принятии самостоятельных решений. Нередко обстановка складывалась так, что требовалась немедленная реакция на ее изменение, но начальник штаба, являясь первым заместителем командующего флотом, предварительно докладывал последнему шифром в Севастополь свои предложения и затем ждал их утверждения. Все это приводило к потере драгоценного времени и вредно отражалось на решении задач. Нужно отметить, что все предложения начальника штаба получали одобрение. Однако идея дать И.Д. Елисееву право принимать решения на месте с последующим докладом командующий флотом отверг.

Нельзя сбрасывать со счетов психологическое и физическое состояние Ф.С. Октябрьского в последнюю неделю обороны Севастополя. Вне всякого сомнения, практика назначения комфлотов командующими оборонительными районами оказалась порочной. И в данном конкретном случае здесь во многом вина самого Ф.С. Октябрьского. Дело в том, что в конце апреля он прибыл в Краснодар на совещание к М.С. Буденному, где присутствовал и нарком ВМФ. Тогда Н.Г. Кузнецов и поддержавший его член Военного совета ЧФ И.И. Азаров предложили перенести командный пункт командующего Черноморским флотом в Туапсе, с назначением командующим СОР одного из флотских военачальников, как это было в Одессе. Но Ф.С. Октябрьский отказался, и даже дал по этому поводу телеграмму Сталину.

Чем руководствовался комфлота, можно только гадать. Нельзя забывать, что тогда шел апрель 1942 г. и все надеялись на скорое освобождение Крыма, а значит, деблокирование Севастополя. Однако все равно надо признать, что как военачальник Ф.С. Октябрьский поступил неправильно, поскольку само положение, когда командующий и его штаб разнесены в пространстве, — порочно.

Не имеет смысла гадать, смог ли Ф.С. Октябрьский спланировать и провести операцию флота по эвакуации Севастопольского оборонительного района, находись он сам в Туапсе, но из осажденной крепости это уж точно было невозможно. Поэтому все произошло так, как и должно было произойти.

К вечеру 30 июня обороняющиеся войска отошли на рубеж мыс Фиолент, Панорама, железнодорожный вокзал. В 19:30 на заседании Военного совета Ф.С. Октябрьский сообщил о разрешении Ставки ВГК оставить Севастополь. По этому поводу приняли решение: в ночь с 1 на 2 июля самолетами и подводными лодками эвакуировать военные советы флота и Приморской армии, а также оставшихся в городе партийных руководителей. Чуть позже эвакуацию распространили на всех старших офицеров, прежде всего командиров и военкомов дивизий и бригад, офицеров их штабов. Вопрос о перевозке всей группировки войск Севастопольского оборонительного района на Кавказ даже не рассматривался, как совершенно нереальный.

Первоначально Ф.С. Октябрьский хотел оставить за себя командующего Приморской армией генерал-майора И.Е. Петрова и начальника береговой обороны флота генерал-майора береговой службы П.А. Моргунова. Однако этому воспротивились члены военных советов: флота — дивизионный комиссар Н.М. Кулаков, Приморской армии — бригадный комиссар М.Г. Кузнецов. Естественно, их поддержали остальные члены совета, поскольку все понимали, что оставшиеся будут обречены. В результате решили оставить того, кого на заседании совета не было, — командира 109-й стрелковой дивизии генерал-майора П.Г. Новикова, а старшим от Черноморского флота — начальника морской конвойной службы штаба СОРа капитана 3-го ранга А.Д. Ильичева.

Петров и Моргунов ввели Новикова в курс всех дел, и Петров вручил приказ на оборону с боевыми задачами Новикову и его группе войск на основании решения военного совета СОРа:

Боевой приказ. 30/VI—42 г. Штаб Приморской армии. 21:30.

1. Противник, используя огромное преимущество в авиации и танках, прорвался к Севастополю с востока и с севера. Дальнейшая организованная оборона исключена.

2. Армия продолжает выполнять свою задачу, переходит к обороне на рубеже: мыс Фиолент — хутор Пятницкого — истоки бухты Стрелецкой. Оборона указанного рубежа возлагается на группу генерал-майора Новикова.

3. Группа генерал-майора Новикова в составе: 109-й, 388-й стрелковых дивизий, 142-й стрелковой бригады, курсов младших лейтенантов армии, учебного батальона 191-го стрелкового полка, зенитно-пулеметного батальона. Артгруппа в составе 47-го ал, 955-го ап и 880-го зап.

4. Задача — упорно оборонять рубеж: хутор Фирсова — хут. Пятницкого — истоки бухты Стрелецкой.

5. КП —35 батарея БО.

Командующий Приморской армией генерал-майор Петров Член военного совета дивизионный комиссар Чухнов Начальник штаба армии генерал-майор Крылов.

Из приказа видно, что оборона самого города Севастополя не планировалась. Когда писался этот приказ, части армии уже переходили на указанный в нем рубеж. Что касается первого пункта приказа, что «дальнейшая организованная оборона исключена», то здесь, видимо, констатировался тот факт, что армия исчерпала силы и средства, а также ее командование потеряло управление войсками. Причем произошло это не только в силу прорыва фронта противником, а также свертывания армейской связи ввиду фактического прекращения работы 110-го отдельного полка связи Приморской армии. Потеря управления, а точнее управляемости, войсками произошла во многом из-за того, что из соединений и частей для эвакуации отозвали командиров и комиссаров соединений и частей, старшего комсостава штабов. Связь с остатками частей на передовой к концу суток 30 июня уже практически отсутствовала. Передача управления новому командиру одной из дивизий в такой обстановке являлась формальным актом — тем более что в следующую ночь П.Г. Новиков со своим штабом в соответствии с решением Военного совета сам планировал эвакуироваться на подводной лодке.

В ночь на 1 июля на Херсонес прилетели последние тринадцать транспортных самолетов, еще три вернулись с полпути на Кавказ: кто потерял ориентировку, у кого забарахлил мотор. Самолеты немедленно разгружались, принимали на борт пассажиров и улетали. Но еще с 29 июня в одном из капониров, под усиленной охраной автоматчиков группы особого назначения ЧФ, стоял транспортный Ли-2, задержанный по приказанию командования СОРа. Он предназначался для эвакуации Военного совета Черноморского флота[50]. Когда перед рассветом прибыли пассажиры, у самолета уже бушевала разъяренная толпа. С помощью охраны Ф.С. Октябрьскому и его окружению удалось протиснуться к трапу, но чья-то рука вырвала из группы садившихся командира 3-й особой авиационной группы ВВС полковника Г.Г. Дзюбу. Толпа блокировала самолет, не давая запустить двигатели. Люди были крайне возбуждены, а главное — вооружены, обстановка накалялась.

Неожиданно из самолета спустился военный комиссар 3-й авиагруппы полковой комиссар Б.Б. Михайлов и заявил, что остается здесь для приема следующих самолетов. Люди на какое-то время успокоились, и самолет смог начать рулежку. Оставшийся на земле Г.Г. Дзюба вскочил на подножку «виллиса» и приказал шоферу мчаться за Ли-2. Тот его нагнал на старте, и полковника впустили в самолет. Шофер остался в Севастополе — хотя уж его-то на место вышедшего Б.Е. Михайлова можно было бы взять. Из разъяренной толпы все же кто-то стрелял по уже взлетающему самолету.

Что касается комиссара 3-й авиагруппы, то он до последнего момента организовывал оборону аэродрома, днем 2 июля попал под артобстрел и был смертельно ранен. Конечно, он мог бы не выходить из последнего самолета — охрана с ситуацией все равно как-то справилась, на худой конец в бухте эвакуацию Военного совета ЧФ подстраховывала подлодка Л-23. Но, видимо, такой он был Комиссар.

В 5 часов 1 июля командующий флотом с группой военачальников прибыл в Краснодар.

Между тем М.С. Буденный, согласовав решение по Севастополю со Ставкой, издал директиву для Севастополя, в которой согласно предложению Октябрьского генерал-майор Петров назначался командующим СОР. Директивой предписывалось:

«Октябрьскому и Кулакову срочно отбыть в Новороссийск для организации вывоза раненых, войск, ценностей, генерал-майору Петрову немедленно разработать план последовательного отхода к месту погрузки раненых и частей, выделенных для переброски в первую очередь. Остаткам войск вести упорную оборону, от которой зависит успех вывоза».

Эта директива пришла на узел связи 35-й батареи около 22 часов 30 июня с большим опозданием из-за выхода из строя от огня противника приемного радиоцентра на Херсонесском мысе. Пока шифровку обрабатывали, командующий Приморской армией генерал Петров со своим штабом уже находился в море на пути в Новороссийск на подводной лодке Щ-209.

В сложившихся условиях обстановки, при отсутствии связи с войсками и уходе из своих частей командного состава, П.Г. Новиков не смог организовать боевые действия в полном объеме. Тем более что многие командиры и не знали, что именно он руководит обороной. Все, что реально мог генерал, так это лично руководить частью войск, в основном находящихся непосредственно на правом фланге обороны, в районе 35-й батареи, где был ранен в руку.

Таким образом, П.Г. Новиков в соответствии с полученным приказом пытался руководить обороной еще в течение суток, а более от него и не требовалось. Уже в 7:00 1 июля для его эвакуации из Новороссийска на Севастополь снялись сторожевые катера СКА-0124 и СКА-0112 под командованием командира 4-го дивизиона капитан-лейтенанта А.И. Захарова. Около полуночи 2 июля катера были у 35-й батареи и, с трудом приняв П.Г. Новикова, ушли в Новороссийск. Вместе с генералом должен был уйти его штаб и оставшаяся для организации эвакуации морская оперативная группа во главе с капитаном 3-го ранга А.Д. Ильичевым. Однако многие из них попасть на эти катера не смогли из-за противодействия толпы, зато вместо них на борт взобрались случайные люди. Хотя кого в тех условиях можно считать случайными? Сам А.Д. Ильичев имел реальную возможность уйти — но, уже зная, что полноценной эвакуации не будет, остался на берегу, пытаясь до конца выполнить полученный приказ[51]. Впоследствии он попал в плен, где и погиб.

Не дошли до Кавказа и катера с генералом П.Г. Новиковым. Их на траверзе Ялты перехватили германские торпедные катера и после напряженного боя потопили. Среди тридцати одного человека поднятых из воды оказался и раненый П.Г. Новиков. Впоследствии он погиб в плену.

Всего в ночь на 1 июля самолеты вывезли на Кавказ 222 пассажира, 49 раненых и 3490 кг грузов. В тот же день сначала в 02:59 ушла Щ-209, а затем, уже засветло, в 08:47, Севастополь покинула Л-23. На борту первой находилось 63, а второй — 117 человек, в основном из штаба Приморской армии.

1 июля в числе других плавсредств из Новороссийска вышли десять сторожевых катеров, но только пять из них — 028, 029, 071, 088, 046 — смогли подойти к берегу в районе батареи № 35 и снять некоторое количество людей. Чуть раньше ушли из Севастополя СКА-021 и СКА-0101. То есть в первую ночь из надводных кораблей, с учетом СКА-0124 и СКА-0112, эвакуацией занимались девять катеров типа МО и два тральщика Т-410 и Т-411. Еще два тральщика, Т-404 и Т-412, не обнаружив створных огней для прохода через свое минное заграждение, получив от оперативного дежурного флота распоряжение «действовать по обстановке», вернулись в Новороссийск[52]. Утром 2 июля к Севастополю ушли еще семь сторожевых катеров, в том числе: 019, 039, 0108, 038, 059. В общей сложности они вывезли 878 человек[53]. Еще 30 июня Севастополь покинули тринадцать катерных тральщиков, три сторожевых и три разъездных катера, четыре буксира, шхуна и два водолазных бота. На Кавказ не пришли шесть катерных тральщиков, буксир и шхуна, а дошедшие вывезли 1856 человек.

Так по крупицам набиралась общая цифра эвакуированных из Севастополя. В различных отчетах она разная — думается, что точное количество людей, сумевших вырваться из осажденной крепости, мы уже не узнаем никогда. Так что приведем здесь наиболее реалистичные. По германским данным, немцы под Севастополем взяли в плен 90 000 человек, по нашим данным, мы оставили там 79 539 человек. По-видимому, истина лежит где-то посредине. В пяти госпиталях, расположенных в штольнях Инкермана, Учебного отряда, в Юхариной балке и на берегу Южной бухты, оставили раненых, больных и весь медперсонал — всего порядка 15 тыс. человек[54]. Непосредственно в районе Херсонесского маяка в ночь на 3 июля, по некоторым данным, находилось порядка 30 000 человек. С 1 по 30 июня из Севастополя, кроме военнослужащих, вывезли 17 894 раненых, 7116 жителей города и 147 заключенных местной тюрьмы. После 30 июня — 3015 человек, из которых 1349 — адмиралы, генералы и офицеры, 1439 — рядовые и старшины, 99 — раненые.

Подводя общий итог «морской части» обороны Севастополя можно отметить следующее. Во-первых, имея превосходство в силах и средствах, Черноморский флот не смог его реализовать из-за потери господства в воздухе над морскими коммуникациями. Последнее носило объективный характер, так как имеющимся в ВВС флота истребителям не хватило радиуса действия для прикрытия транспортов на всем маршруте. Хотя это не означает, что в случае проведения специальной операции флота кратковременно нельзя было завоевать хотя бы спорное господство в воздухе. Не могли создать надежную ПВО судов в море и боевые корабли.

Во-вторых, имеющиеся силы и средства позволяли провести эвакуацию большей части гарнизона СОР в период с 15 по 30 июня и даже позже — правда, с заведомо большими потерями. Однако это не могло быть сделано в принципе из-за отсутствия к тому времени в распоряжении командующего дееспособного органа управления. Последнее усугублялось нежеланием предоставить право самостоятельного принятия решения находящемуся в Туапсе начальнику штаба флота.

Падение Севастополя совпало еще с одной трагедией. С момента начала осады его снабжение шло преимущественно через Новороссийск. Также через него снабжались войска южного крыла советско-германского фронта, особенно после того как противник, устремившись к Сталинграду, стал рвать одну за другой рокадные железнодорожные магистрали, связывавшие Центр и Юг страны. По этой причине Новороссийск уже с конца 1941 г. подвергался периодическим налетам германской авиации. Важность этого ключевого на черноморских коммуникациях порта была очевидна и для советского командования. Поэтому в состав базового района ПВО на 1 июля входили отдельный зенитно-артиллерийский полк Краснодарского района ПВО территории страны (шесть 4-орудийных батарей), а также от Черноморского флота: 62-й зенитный артиллерийский полк в составе 24-го и 71-го ЗАД[55] (в каждом по три 4-орудийные 85-мм батареи); 134-й отдельный ЗАД (пять батарей, девятнадцать 76-мм орудий), 4-й малокалиберный ЗАД (шесть 37-мм зенитных автоматов). Кроме этого в Анапе располагался 36 отдельный ЗАД (две 3-х орудийные 76-мм батареи)[56] и 70 ЗАД (три 3-орудийные батареи, шесть 85-мм т три 76-мм орудия). Дополнительно аэродром в Анапе прикрывали семь одноствольных и один четырехствольный пулемет «Максим».

На аэродром Анапы базировались два истребительных авиаполка (до полусотни самолетов). Дежурные истребители находились на аэродроме Гайдук и на посадочной площадке Мысхако. Управление всеми средствами осуществлял начальник базового района ПВО Гусев через свой штаб. Служба ВНОС располагала сетью постов как на побережье, так и с северо-западного сухопутного направления, а также одной PЛC «Редут-2» в районе Анапы.

Группировка сил и средств ПВО строилась в интересах прикрытия в первую очередь акватории базы с находящимися там кораблями и судами. При этом учли опыт первого года войны и, в частности, ударов авиации противника по Кронштадту в сентябре 1941 г. Личный состав базового района ПВО имел достаточный боевой опыт, о чем говорят хотя бы события 28 апреля 1942 г., когда в течение дня германская авиация совершила несколько налетов на Новороссийск силами до 30 машин. В городе было разрушено несколько зданий, поврежден элеватор, но корабли не пострадали. Все это привело к тому, что моряки, особенно побывавшие в Севастополе, считали Новороссийск тылом и стоянку здесь относительно безопасной.

2 июля 1942 г. в районе Новороссийска стояла облачная погода, высота облаков 2000–2500 метров. В 10:45 РЛС «Редут-2», дислоцирующаяся в Анапе, донесла на командный пункт базового района и на командный пункт бригады истребительной авиации о четырех группах самолетов, идущих курсом на станицу Таманскую (100 км от Новороссийска). Начальник ПВО базового района, не имея никаких сведений о нахождении нашей авиации в воздухе, принял эти самолеты за свои, возвращающиеся из Севастополя, на что и сориентировал свой штаб. В 10:56 пост ВНОС Бугазь (88 км от Новороссийска) через посты ВНОС Витязево и Анапа донес на КП базового района ПВО о трех группах самолетов в море курсом на восток. В это же время давала данные об этих самолетах и станция «Редут». Начальник ПВО базового района, просмотрев прокладку курса на планшете, вновь решил, что это авиация наша.

Как потом выяснилось, предположения начальника ПВО и дежурного основывались на том, что сейчас вся авиация противника сосредоточена под Севастополем и ей не до Новороссийска. К тому же на КП базового района отсутствовала исчерпывающая информация о планах полетов нашей авиации, как ВВС Черноморского флота, так и фронта. При этом прямая связь с оперативным дежурным ВВС флота имелась, но запросов делать не стали. Впрочем, как выяснилось позже, штаб ВВС ЧФ никаких сведений о воздушной обстановке на то время не имел. И лишь штаб Краснодарского района ПВО территории страны знал, что нашей авиации в то время над Крымским полуостровом не было.

Оперативный дежурный Великанов наносил прокладку курса с большой ошибкой: противник приближался, а курс прокладывался на удаление, на северо-восток. Можно предполагать, что оперативный дежурный нанес курс только одной группы, которая действительно некоторое время летела от Керчи на Краснодар. С постов ВНОС в дальнейшем донесений о самолетах не поступало. У начальника ГШО обстановка беспокойства не вызвала, а потому дежурную службу командиров частей ПВО, в том числе дежурных звеньев истребителей, никаким образом не оповестили о приближении авиации.

В 11:03 24 бомбардировщика Ju-87 под прикрытием шести истребителей Me-109 нанесли бомбовый удар по аэродрому Анапа (40 км от Новороссийска), блокировав тем самым нашу истребительную авиацию. Донесение о налете на аэродром поступило на КП ПВО базового района только в 11:10, и не с КП командира бригады истребителей, а с Анапского поста ВНОС.

В 11:13 пост ВНОС станции Тоннельной (15 км к северу от Новороссийска) донес о двенадцати бомбардировщиках Не-111, идущих курсом на Новороссийск на высоте 4000–4500 м. Но это донесение поступило с опозданием — противник находился уже в зоне огня зенитной артиллерии. Батареи самостоятельно начали открывать огонь. Половина средств ПВО, дислоцирующихся в северной части объекта, из-за несвоевременного перехода в боевую готовность № 1 открыла огонь с опозданием, противник бомбил обороняемый объект и огневые позиции батарей.

В это же время, то есть в 11:13, пост ВНОС Южная Озерейка (12 км к юго-западу от Новороссийска) донес на КП базового района ПВО о 40 бомбардировщиках Ju-88 с моря курсом на Новороссийск. Донесение также поступило с опозданием, противник находился в двух минутах полета до порта.

Батареи, расположенные на Мысхако, успели своевременно открыть огонь по группе бомбардировщиков. После двух залпов трех батарей строй противника рассыпался, он стал мелкими группами заходить на корабли и суда в порту. При подходах к зоне огня зенитной артиллерии противник имел следующий строй: три группы по десять самолетов, одна группа из девяти самолетов и один самолет в стороне на большой высоте. Внимание батарей, расположенных в городе, было сосредоточено на северной группе Не-111, и южная группа Ju-88 подошла к порту вообще без их противодействия. Часть батарей открыла огонь, но уже по уходящему противнику. Только после этого (в 11:18) с КП базового района ПВО отдали приказание о переводе средств в боевую готовность № 1 и о подъеме в воздух всей истребительной авиации. В это же время под грохот разрывов бомб и зенитной стрельбы в Новороссийске объявили воздушную тревогу. Весь налет длился 12–15 минут.

Шесть Me-109, прикрывавшие свои бомбардировщики над Анапой, не встретив сопротивления, пришли одновременно с группой Не-111 к Новороссийску и присоединились к шестерке Me-109, сопровождавших Ju-88. В районе Новороссийска противник наших истребителей также не встретил, и Me-109 спокойно висели над городом.

Наши истребители на аэродроме Анапа оказались блокированными противником, а дежурные самолеты на полевом аэродроме Гайдук и посадочной площадке на Мысхако своевременно не оповестили о нанесении бомбового удара по аэродрому Анапа. В момент выполнения противником боевой задачи в Новороссийске с посадочной площадки Мысхако подняли два наших истребителя, которых почти сразу сбил Ме-109. Предполагается, что наши летчики не подозревали о наличии в воздухе истребителей противника, а потому противник застал их врасплох. Один истребитель И-16 поднялся с аэродрома Гайдук, вступил в бой с группой истребителей противника, дав залп НУРС, после чего благополучно возвратился на свой аэродром. После выполнения противником основной задачи в Новороссийск прибыли две пары наших истребителей из Анапы, но было уже поздно.

Результаты удара оказались катастрофическими. От прямых попаданий затонули лидер «Ташкент» и эсминец «Бдительный», транспорта «Украина» и «Пролетарий», спасательный буксир «Черномор». Получили повреждения различной тяжести учебный крейсер «Коминтерн», эсминцы «Сообразительный» и «Незаможник», подводная лодка Л-24, сторожевые корабли «Шквал» и «Шторм», плавучий док на 6000 т, транспорта «Ворошилов» и «Курск», торпедный катер. Людские потери составили 106 военнослужащих (из них девять офицеров) и восемь гражданских убитыми, 164 военнослужащих и 87 гражданских ранеными. Кроме этого в Анапе получила повреждения канонерская лодка «Красная Абхазия». Таким образом, после налета германской авиации на Новороссийск на Черноморском флоте не осталось ни одного боеготового эсминца или сторожевого корабля!

Причины произошедшего в целом ясны: преступная халатность со стороны начальника базового района ПВО и его оперативной службы. Но при разбирательстве всплыли несколько усугубляющих моментов. Например, ранее станция «Редут» оповещала не только КП командира полка, который возглавлял противовоздушную оборону Новороссийской ВМБ, но и командные пункты командиров всех частей ПВО. После сформирования в мае месяце штаба ПВО базового района это оповещение замкнули только на командный пункт начальника ПВО базового района, а части оповещались по надобности по телефону. Причем пользовались государственными линиями телефонной связи, которые обеспечивали и флот, и фронт. Поэтому на оповещение затрачивалось очень много времени, если вообще удавалось дозвониться. Причем посты ВНОС имели на вооружении средства радиосвязи — но за несколько дней до налета они получили новую радиоаппаратуру, которую еще не освоили.

Что касается противника, то немцы особо налет на Новороссийск не выделяют. По имеющимся данным, в нем принимали участие Не-111 из I/KG100 и, по-видимому, I/KG76 на Ju-88, базировавшаяся до 3 июля на Сарабуз (II и III группы в тот момент базировались на Курск). По германским данным, 100-я эскадра при налете потерь точно не понесла. Что касается I/KG76, то она потеряла один Ju-88 непосредственно над Новороссийском. Кроме этого над аэродромом Анапа зенитным огнем был подбит Me-109 из II/JG77, который сел в море. Его пилота спасла германская летающая лодка.

В результате военных действий на Черном море к середине лета 1942 г. на театре сложилось неустойчивое равновесие. Черноморский флот по-прежнему имел превосходство по основным классам кораблей, но их техническое состояние резко ухудшалось из-за маломощности судоремонтной базы. Одновременно резко возрастала численность кораблей германского флота. Наряду с переброской на театр подводных лодок и торпедных катеров в строй вступало большое количество десантных барж MFR, в том числе местной постройки. В силу ряда особенностей региона они оказались очень эффективны в различных разновидностях боевых действий и для решения транспортных задач.

Становилось все более очевидным, что на Черном море классическое соотношение сил по различным классам кораблей не отражало реальной картины возможностей противоборствующих сторон. Что касается господства в воздухе, то и здесь картина была не однозначной. В большинстве случаев объединенные ВВС флота и фронта не уступали количественно авиации противника, действующей на приморском направлении. Но советская авиация оказалась раздробленной между различными объединениями — а германская, наоборот, управлялась централизованно. Таким образом, на Черном море сложилась ситуация, когда решающее значение стало играть не численное соотношение сил сторон, а искусность военачальников в ведении военных действий. Причем это относилось не только к уровню флота или фронта, но и к командирам соединений и кораблей.

В условиях спорного господства (1942–1943 гг.)

Лето и осень 1942 г. стали для черноморцев самыми тяжелыми за всю войну. И дело даже не в том, что советские войска отступали по всему южному флангу огромного советско-германского фронта, — это была общенародная боль, о том ежедневно сообщали сводки Совинформбюро. Но каждый «видит войну из своего окопчика», и многим черноморцам показалось, что все рушится. Падение Севастополя было знаковым морально-психологическим событием, его оборона являлась своего рода общефлотской идеей, символом. Огромное влияние на умонастроение людей имел не только сам факт оставления крепости, но и то, как это произошло. Хотя реальную цифру — более чем 80 тыс. человек, брошенных на милость врага, — превзошедшую все самые пессимистические доклады и слухи, узнали уже после войны.

Затем последовал авиационный удар по Новороссийску. В результате на 3 июля 1942 г. ядро Черноморского флота — эскадра — имела в строю линкор «Парижская коммуна», крейсера «Молотов», «Ворошилов» и «Красный Крым», лидер «Харьков» и эсминец «Незаможник». Еще крейсер, шесть эсминцев и два сторожевых корабля находились в ремонте[57]. 3 августа авиационной торпедой отрывает корму у «Молотова». 31 августа германские войска прорываются с севера к побережью Черного моря у Анапы, на следующие сутки началась морская десантная операция противника на Таманский полуостров. 4 сентября отрезанные от основных сил войска Керченской ВМБ эвакуировали с полуострова в Новороссийск. А 10 сентября пала и эта ВМБ. Противник ломился через перевалы к Геленджику и Туапсе, ходили слухи, что немцы захватили перевалы Большого Кавказского хребта и уже в Грузии…

Так складывалась картина в целом. А что происходило на морском направлении? После захвата противником всего Крымского полуострова логично стало ожидать высадки его войск на Таманский полуостров. Какими морскими десантно-высадочными возможностями располагали немцы, мы достоверно не знали, но было очевидно, что концентрироваться эти средства будут в Феодосии, поскольку Керчь хотя бы теоретически контролировалась нашими дозорами и береговой артиллерией с Тамани.

Феодосия и Керчь регулярно упоминались в разведсводках. Например, согласно им 28 июля в Феодосии находились три десантных баржи, четыре тральщика, буксир, три катера. 29 июля там обнаружили две баржи, пять катеров, а также три транспорта в районе Судака курсом на Феодосию. По данным разведки, 30 июля в районе Феодосии и Двуякорной бухты (непосредственно юго-западнее Феодосии) немцы проводили учения по высадке войск морского десанта. 31 июля в Керчи наблюдали четыре десантных баржи, а в Феодосии — пять и три тральщика. Наконец 1 августа в Двуякорной бухте и в Феодосии обнаружили пять-шесть барж, транспорт, более двух десятков катеров. Естественно, что в этих условиях возникло желание нанести упреждающие удары по пунктам формирования десантных отрядов, в первую очередь по Феодосии.

Набеговые операции на порты Крыма, 1942 г

Первыми обстреляли Феодосию 31 июля два тральщика Т-407 и Т-411. То, что для подобных целей вообще использовали остродефицитные тральщики специальной постройки, оставим без комментариев. Но отметим, что эти корабли для выполнения стрельб по невидимым береговым целям не приспособлены, они могли вести огонь только по видимой цели или по площади. Феодосийский порт, конечно, имеет некую площадь, но поразить в нем какой-либо корабль 100-мм снарядами можно только случайно. Радиус их сферы разрушения взрывом составляет 5–7 м, осколочного поражения — 20–30 м. А акватория порта — порядка 500 × 600 м. Это без учета прилегающей территории. При желании можно посчитать, сколько нужно выпустить снарядов, чтобы попасть в десантную баржу размером 47 × 6,5 м. Но, похоже, такая задача и не ставилась. Вообще об этом налете мало что известно — нет донесений, он даже не фигурирует в сводной таблице отчета Черноморского флота за Великую Отечественную войну. В «Хронике…» говорится, что два тральщика и два сторожевых катера с дистанции 52–56 кб выпустили по порту Феодосии 100-мм снарядов — 150, 45-мм — 291 и 37-мм — 80 снарядов. В результате в порту возник пожар. Но дело в том, что максимальная дальность стрельбы 45-мм орудия 21-К всего 51 кб, а 37-мм автомата и того меньше. Хотя пожар мог возникнуть и от одного удачного попадания 100-мм снаряда[58]. По-видимому, целью рейда тральщиков к Феодосии нужно считать разведку боем, то есть их задача состояла в провоцировании системы береговой обороны. Насколько точно смогли выявить огневые средства в районе Феодосии, сказать трудно, но корабли под обстрел попали.

В следующую ночь совершили налет на Двуякорную бухту единственные на флоте относительно крупные торпедные катера СМ-3 и Д-3[59]. Они обнаружили в бухте десантные баржи, выпустили по ним три торпеды и десять реактивных снарядов. Еще пятью НУРС дали залп по береговой батарее на мысе Киик-Атлама. В результате попадания торпеды у десантной баржи F-334 оторвало кормовую часть, которая затонула.

Отсутствие дозора, слабый артиллерийский огонь с берега привели командующего флотом к выводу, что противник не способен оказать серьезного противодействия удару крупными кораблями. Несмотря на возражения командующего эскадрой, Военный совет приказал командиру бригады крейсеров контр-адмиралу Н.Е. Басистому в ночь на 3 августа обстрелять порт Феодосию и причалы Двуякорной бухты в целях уничтожения сосредоточившихся в них плавучих средств. Для обеспечения надежной обсервации кораблей в районе Феодосии туда направлялась подводная лодка М-62. Предварительный удар по порту должна была нанести бомбардировочная авиация флота.

В 17:38 2 августа крейсер «Молотов» (флаг комбрига контр-адмирала Н.Е. Басистого) и лидер «Харьков» вышли из Туапсе к Феодосии. Вскоре после выхода в море корабли, идущие курсом на запад, обнаружила воздушная разведка противника. Через 28 минут после обнаружения воздушным разведчиком отряд в 18:05 лег на ложный курс к Новороссийску. Но уже в 18:22, когда самолет-разведчик скрылся, корабли опять повернули на Феодосию.

В 18:50 вновь появился разведывательный самолет, и до 21 часа с расстояния 15–20 км вел непрерывное наблюдение за движением отряда. Корабли снова лег на ложный курс, показывая движение на Новороссийск, но только в 19:20, то есть через полчаса после повторного обнаружения. С 19:30 корабли шли курсом 320°, оставляя Новороссийск справа на траверзе. Естественно подобное «грубое» ложное маневрирование немцев в заблуждение не ввело. На основании данных самолета-разведчика Ju-88D, начали готовить к вылету последнее оставшееся на Черном море торпедоносное соединение — эскадрилью 6./KG 26, располагавшую к тому времени десятью исправными Не-111. Перед подходом отряда к Феодосии город дважды подвергался ударам наших бомбардировщиков. В общей сложности по нему работали пять Ил-4, семь СБ и шестнадцать МБР-2.

В 00:20 3 августа корабли, подходя к границе сектора видимости огня подводной лодки, уверенности в своем месте не имели, а с его обнаружением эта неуверенность еще более возросла, поскольку огонь находился совсем не по ожидаемому пеленгу[60]. Продолжая уточнять место, командир бригады отдал приказание лидеру обстрелять Двуякорную бухту. В 00:59 «Харьков» открыл огонь по причалам и вел его в течение 5 минут, израсходовав 59 130-мм снарядов. Тем временем береговые батареи противника открыли огонь по крейсеру, который до часу ночи продолжал уточнять свое место для открытия огня по Феодосии. Одновременно корабли, освещенные ракетами с самолета, атаковали итальянские торпедные катера MAS-568 и MAS-573.

Встретив противодействие и убедившись, что, во-первых, свое место крейсер знает с точностью 3–5 кб, а во-вторых, лежать в течение десятка минут на постоянном курсе ему все равно не дадут, командир бригады отказался от обстрела Феодосии и в 01:12 дал сигнал отхода на юг со скоростью 28 узлов. По-видимому, решение было совершенно правильным. О том, с какой точностью крейсер знал свое место, косвенно говорит тот факт, что в отчете ни разу не указывается дистанция до берега, и только однажды в журнале боевых действий отмечено: «0:58. Противник открыл артогонь по крейсеру. Ориент. П = 280 гр., Д = 120 каб.». В данных условиях корабль мог выполнять стрельбу по берегу только «по штурманским данным». А для этого, кроме знания своего места с точностью в несколько десятков метров, нужно во время стрельбы лежать на постоянном курсе, иначе не то что в порт, а и в город можно не попасть. Другими словами, стрельба в подобных условиях являлась не чем иным, как разгрузкой артиллерийских погребов через стволы. Единственное, кто пострадал бы от такого обстрела, так это гражданское население.

Ночь выдалась лунная, видимость по лунной дорожке составляла 30–40 кб. Буквально через несколько минут после начала отхода, в 1:20, началась первая атака торпедоносцев. В это же время в атаку выходили итальянские торпедные катера. В 1:27 «Молотов», неожиданно для находящихся в боевой рубке, потерял управление, началась сильная вибрация, скорость корабля стала падать, с оглушительным ревом из носовой трубы вырвалось облако пара — сработал предохранительный клапан носового эшелона главной энергетической установки. Прежде всего попытались перейти на аварийное управление рулем из румпельного отделения, но оно не отвечало на все запросы. Посланный рассыльный огорошил всех тем, что… кормы по 262 шпангоут вместе с румпельным отделением нет. Из-за стрельбы собственной зенитной артиллерии в боевой рубке никто не услышал и не почувствовал попадания авиационной торпеды в корму с правого борта.

Управляясь машинами, «Молотов» 14-узловым ходом продолжал уходить к Кавказскому побережью. В 02:30,03:30 и 07:20 торпедоносцы повторяли удары, но безрезультатно, при этом они потеряли две машины. Наши истребители появились над кораблями в 05:10. В 05:40 в районе кораблей уже находилось десять истребителей, однако, когда через девять минут над крейсером проходит Ju-88, все они оказываются где-то на горизонте. Во время последнего налета торпедоносцев «Молотову» вновь приходилось рассчитывать только на свои силы. Наконец израненный крейсер в 21:42 3 августа стал на якорь в Поти.

В общем, все опасения командующего эскадрой оправдались: скрытность операции сохранить не удалось, в Феодосии достойных крейсера целей не оказалось, отсутствие надежного гидрографического обеспечения сделало невозможным даже обстрел территории порта с целью вывода из строя причального фронта, истребительное прикрытие, как это случалось и раньше, оказалось формальным: когда оно было нужно, истребители отсутствовали или их было совершенно недостаточно. Вместо короткого артиллерийского удара крейсер «толкался» у Феодосии в течение 50 минут. «Молотов» трижды уклонился от обнаруженных катеров и трижды пытался лечь на боевой курс для обстрела берега. По-видимому, это тот случай, когда подобное упорство вряд ли могло быть оправдано.

В результате «Молотов» получил тяжелейшее повреждение даже по меркам судоремонтных возможностей мирного времени. В условиях Черного моря лета 1942 г. крейсер мог бы остаться небоеспособным до окончания военных действий — черноморцам просто повезло, что у них оказались такие высококлассные кадры судоремонтников. Но все равно «Молотов» вновь вступил в строй только 31 июля 1943 г. и в боевых действиях больше не участвовал.

После неудачного похода к Феодосии командование флота, занятое обороной баз и обеспечением морских перевозок, вплоть до второй половины сентября 1942 г. прекратило использование надводных кораблей, в том числе торпедных катеров, на морских сообщениях противника.

В отражении удара крейсера «Молотов» по Феодосии участвовали торпедные катера. Их появление в этом районе оказалось полной неожиданностью для командира отряда: он считал, что они по-прежнему базируются на Ялту, то есть, по нашим понятиям, относительно далеко. Именно в том районе советские корабли сталкивались с торпедными катерами во время обороны Севастополя.

10 августа на переходе из Туапсе в Поти, в районе Лазаревской, гибнет транспорт «Севастополь». Поскольку дело было в 1:20, никто самолета не слышал, то потерю судна отнесли на счет подводных лодок. На самом деле его потопил германский торпедный катер S-102. Появление его восточнее Туапсе, по отечественным меркам, считалось невероятным. Однако германские торпедные катера, в отличие от советских (да и итальянских), относились совершенно к другой разновидности этого класса боевых кораблей. Они были значительно менее быстроходными (в частности, «черноморские» катера развивали скорость хода лишь до 39 узлов), но зато их дизельная энергетическая установка обеспечивала дальность плавания 35-узловым ходом до 700 миль, а 30-узловым все 800. Имея мореходность до 5 баллов, германские катера могли оперировать в условиях Черного моря большую часть года, достигая из своей передовой базы в Двуякорной бухте Сухуми.

Словом, лишь 31 августа, во время потопления в районе Сочи транспорта «Ян Томп», в котором участвовали S-102 и S-28, тральщик охранения опознал в нападавших торпедные катера. К сожалению, и на этот раз то, о чем говорили все, вдруг оказалось неожиданностью. До тех пор пока германские самолеты особенно не трогали советские корабли и суда, мы успешно с ними боролись — но стоило им действительно сосредоточиться на наших коммуникациях, и Севастополь пал. Не менее успешно мы противостояли мифическим подлодкам — но стоило появиться шести германским субмаринам, и они терроризировали нас до последнего дня военных действий. Нечто подобное произошло с торпедными катерами противника: дозорная служба и противокатерная оборона существовали с первого дня войны и вроде всех устраивали, но вот появились реальные торпедные катера, и…

Во второй половине 1942 г. — первой половине 1943 г. на коммуникациях вдоль Кавказского побережья одновременно действовали не более 3–5 катеров, и только во второй половине 1943 г. их количество достигло 5–8. Однако за это время они уничтожили, кроме уже известных нам транспортов «Белосток», «Севастополь» и «Ян Томп», четыре буксира, две шхуны, баржу, базовый тральщик Т-403, восемь боевых катеров, а также вывели из строя до конца войны танкер «Москва». Кроме этого они торпедировали канонерскую лодку «Красная Грузия», которую впоследствии добили артиллерия и авиация.

Очень опасный инцидент произошел в ночь на 23 октября. Тогда четыре никем не замеченных торпедных катера подошли к Туапсе и выпустили торпеды по швартовавшемся в порту крейсеру «Красный Кавказ», лидеру «Харьков» и эсминцу «Сообразительный». На их борту находилась 3350 солдат и офицеров 8-й гвардейской и 10-й стрелковых бригад, а также 11 орудий и 47 минометов. К счастью, все обошлось: пять торпед взорвались о волнолом и еще три — о набережную на внутреннем рейде.

Получается, что на каждый из тринадцати германских торпедных катеров, имевшихся на Черном море к концу 1943 г., пришлось по 1,6 потопленных целей. Представляете, если бы такого результата добились наши катера?[61] Все вышеизложенное показывает, что в борьбу за обладание Черным море кроме авиации реально включились надводные силы, которые на театре представляли торпедные катера.

С ноября 1942 г. активно стали действовать первые две германские подводные лодки. До конца года вошла в строй еще одна, и оставшиеся три — уже в 1943 г. За время своей боевой деятельности до сентября 1944 г. они потопили торпедами три тральщика (Т-410, Т-411, «Джалита»), два малых охотника (СКА-0376 и СКА-088); четыре судна (пассажирский пароход «Пестель», моторное судно «Танаис», буксир «Смелый» и баржу). Артиллерией подводных лодок были потоплены три десантных бота (ДБ-26, ДБ-36 и ДБ-37) и гидрографическое судно «Шквал». Повреждены — сторожевой корабль «Шторм», тральщик Т-486; два малых охотника (СКА-0132 и СКА-055), четыре танкера («Иосиф Сталин», «Передовик», «Кремль», «Вайян Кутюрье» — последний не восстанавливался), парусно-моторная шхуна МШ-14, а также окончательно разрушен остов танкера «Эмба», который использовался в качестве нефтехранилища. То есть на каждую немецкую подводную лодку приходится более двух уничтоженных целей[62].

Таким образом, с осени 1942 г. Черноморскому флоту впервые с начала военных действий стали противодействовать на море хоть и немногочисленные по сравнению с советскими, но реальные силы.

После неудачного набега на Феодосию в начале августа в активных действиях сил флота наступила некоторая пауза. В ночь на 2 сентября германские войска начали форсировать Керченский пролив. Несмотря на корабельные дозоры (десять сейнеров, два сторожевых и один торпедный катер) и береговую оборону, противник, используя 17 десантных барж и 16 самоходных паромов типа «Siebel», высаживался без всякого противодействия. Точнее, героическое сопротивление оказали четырнадцать советских бойцов поста СНиС № 321, расположенного у мыса Пеклы. Именно от них командование Керченской ВМБ и узнало о начале операции противника по форсированию пролива.

Высадка осуществлялась в зоне досягаемости 130-мм трехорудийной береговой батареи № 790, но ее отвлекли на ложные цели. Одновременно несколько германских торпедных катеров совершили набег на якорную стоянку в районе Соленого озера и потопили находившиеся там буксир и катерный тральщик. Соединения и части Керченской ВМБ оказались в окружении, но к 5 сентября почти всех их смогли эвакуировать морем в Новороссийск. Несмотря на то, что для этих целей в основном использовали сейнера, а самыми крупными кораблями в районе оказались сторожевик «Шторм» и тральщик Т-411, противник никакого существенного противодействия не оказал.

Только после этой операции, в разгар боев на новороссийском и туапсинском направлениях, возобновились активные действия надводных кораблей Черноморского флота на коммуникациях противника. Правда, не без соответствующего толчка сверху. 24 сентября выходит директива Военного совета Закавказского фронта, а 26 сентября — наркома ВМФ. В этих документах задача действий на морских сообщениях противника определялась флоту как одна из главных, для чего предписывалось целеустремить деятельность не только подводных лодок, но и авиации, а также надводных кораблей. Директива наркома ВМФ требовала усиления активности надводного флота путем развертывания боевых действий на коммуникациях противника у западного побережья Черного моря и особенно на путях сообщения с Крымом и с Северным Кавказом.

Одновременно предполагалось усилить воздействие надводных сил на пункты базирования противника в Крыму (Ялта, Феодосия), не отказываясь и от действий в светлое время суток, сообразуясь, однако, с обстановкой. Требовалось ко всем выходам кораблей подходить продуманно, обеспечивая их действия полноценными данными разведки и надежным прикрытием с воздуха. Директива требовала также усиления деятельности подводных лодок, более широкого применения минного оружия с надводных кораблей и авиации, более решительного использования торпедоносной авиации.

Первыми начали действовать торпедные катера. Единственный доступный им участок коммуникаций противника располагался между Феодосией, Керчью и Анапой. Выходя из Геленджика и Туапсе небольшими группами, чаще парами, катера самостоятельно и во взаимодействии с авиацией флота осуществляли ночной поиск и совершали набеги на порты Анапы и Двуякорной бухты. За сентябрь — октябрь они совершили одиннадцать выходов.

29 октября начальник штаба флота приказал командиру Новороссийской военно-морской базы с 1 ноября приступить к ежедневному поиску неприятельских плавучих средств катерами 2-й бригады в районе Анапа — Керченский пролив. Для этой цели предлагалось иметь в готовности не менее четырех торпедных катеров. Одновременно командиру 1-й бригады приказали к 5 ноября подготовить отряд торпедных катеров для систематических действий в районе Феодосии. С 10 декабря на коммуникациях и по портам противника на южном побережье Крыма периодически действовало два отряда катеров 1-й бригады. Все безрезультатно.

Отсутствие успехов отчасти объясняется особенностями применения торпедных катеров — точнее, невыполнением такого принципа военно-морского искусства, как массирование средств на главном направлении. Из 1100 выходов, совершенных торпедными катерами за вторую половину 1942 г., только 65 было сделано для уничтожения плавсредств противника на морских сообщениях и в базах. В этих выходах в общей сложности участвовало 130 катеров, что составило менее 12 % от их общего количества в море за этот период. В основном торпедные катера использовались для несения дозорной службы, конвоирования судов и даже для перевозок людей и грузов. Надо отметить также, что торпедные катера Г-5 имели невысокие тактико-технические элементы (дальность плавания порядка 200 миль, мореходность 3 балла, отсутствие PЛC). Так что осень-зима были не лучшим временем для их применения.

С 1 по 18 октября эскадренные миноносцы, сторожевые корабли и базовые тральщики совершили ряд ночных выходов для действий на морских сообщениях у побережья Крыма и Северного Кавказа. Удары по портам наносились совместно с авиацией, которая бомбила объекты противника и освещала цели кораблям.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения сторожевого корабля «Шторм»


Первым в набеговую операцию вышел сторожевой корабль «Шторм» в сопровождении сторожевых катеров СКА-031 и СКА-035. Цель рейда — Анапа. По плану операции порт должна была освещать осветительными бомбами (САБ) авиация, но она не прилетела по метеоусловиям. Досталось и кораблям: ветер 6 баллов, море — 4 балла, крен сторожевика достигал 8° и он зарывался носом в волну. Наводка по дальности осуществлялась по еле различимой береговой черте, по направлению — в сторону порта. В 00:14 «Шторм» открыл огонь и за семь минут выпустил куда-то 41 снаряд, при этом имея 17 пропусков из-за трех случаев раздутия гильзы. Противник проснулся и стал освещать акваторию прожекторами, а затем огонь открыла береговая батарея. Однако советских кораблей немцы не видели, а потому тоже стреляли наугад. Дело в том, что сторожевик использовал выстрелы с беспламенными зарядом, а потому не демаскировал свое местонахождение. Вроде бы с корабля наблюдали на берегу слабый пожар, но стрельбу сразу оценили как совершенно безрезультативную. Чтобы не портить статистику, этот набег, как и действия двух тральщиков по Феодосии 31 июля, в отчеты Черноморского флота не попал.

3 октября на обстрел Ялты вышли эсминцы «Бойкий» и «Сообразительный». Задача выхода — уничтожение плавсредств и портовых сооружений. По данным разведки, на Ялту базировались итальянские сверхмалые подлодки и торпедные катера. Никакой подсветки цели не предполагалось. Стрельба выполнялась как совместная по площади, без корректировки. Фактически речь шла об одновременной стрельбе по утвержденным единым исходным данным. Огонь открыли в 23:22 на скорости 12 узлов по пеленгу 280° на дистанции 116,5 кб. В течение 13 минут «Сообразительный» израсходовал 203 снаряда, а «Бойкий» — 97.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения эсминца «Бойкий»


У последнего после первого залпа от сотрясения в одном из приборов кормовой группы соскочила контргайка, в результате чего произошло короткое замыкание, и далее стрельба производилась только носовой группой. По данным отчета, ветер в районе 2 балла, море — 1 балл, видимость 3 мили. Сравнивая дальности видимости (3 мили) и стрельбы (11,5 мили) невольно возникает вопрос о способе выполнения стрельбы. Несмотря на то что в отчете сказано «с использованием ЦАС на автомат с использованием вспомогательной точки визирования», можно предположить, что стрельба велась классическим способом «по штурманским данным», что полностью обеспечивалось ПУС «Мина». Точность стрельбы этим способом предопределяется точностью знания своего места кораблем.

Кто бывал в Ялте, наверное, помнит, что здешний порт представляет собой небольшую акваторию шириной метров 250–300, отгороженную молом. На дистанции 110 кб среднее отклонение по дальности для калибра 130/50 составляет около 80 м. Не вдаваясь в математические изыски, можно сказать, что для попадания в акваторию Ялтинского порта корабли должны были знать дистанцию до него с ошибкой не более одного кабельтова (185 м). Сомнительно, что такая точность в тех условиях имела место. На берегу традиционно наблюдали пожар[63].

Поскольку с обстрелами портов мы будем сталкиваться и в дальнейшем, то отметим, что после освобождения временно оккупированных портов там работали не только контрразведчики, но и представители различных управлений флота. Их задача состояла в выяснении результативности различных, в том числе набеговых, операций. Как следует из немногочисленных отчетных документов, никакого серьезного ущерба артиллерийские обстрелы кораблей не нанесли. Имелись отдельные разрушения в портах — но их обычно оспаривали летчики; имелись жертвы среди местного населения, но ответственность за них никто брать на себя не хотел. Что касается пожаров в результате обстрелов, то они вполне могли быть— вопрос только в том, что горело? Тем более что известны случаи создания немцами ложных очагов пожаров в стороне от важных объектов.

13 октября в 7:00 из Поти вышли эсминец «Незаможник» и сторожевой корабль «Шквал». Целью выхода являлся обстрел Феодосийского порта. Около нуля часов 14 октября корабли определились по мысу Чауда, затем в 0:27 — по мысу Илья. В 01:38 самолет сбросил над мысом Ильи САБ, что позволило еще раз уточнить свое место. До 01:54 сбросили еще две осветительные бомбы — и все над мысом, а не над портом. Связи с самолетом не было, а потому использовать его для корректировки огня оказалось невозможно.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения эсминца «Незаможник»


В 01:45 корабли легли на боевой курс и открыли огонь. Оба корабля имели примитивные ПУС Гейслера, а потому стрельба велась как по наблюдаемой цели. «Незаможник» по дальности наводил по урезу воды, а по направлению — по правому склону мыса Ильи. Дистанция 53,5 кб, четырехорудийные залпы. На третьем залпе заметили недолеты, а также выносы влево. С пятого залпа внесли корректировки, стали наблюдаться вспышки разрывов в районе порта. На девятом залпе заклинило замок на орудии № 3, далее оно в стрельбе участия не принимало. В 01:54 стрельбу прекратили, израсходовав 42 снаряда.

«Шквал» шел уступом влево 1,5–2 кб. Огонь открыл одновременно с эсминцем на дистанции 59 кб, но, не имея точки наводки, сначала стрелял просто по курсовому углу. Естественно, первые снаряды улетели неведомо куда. С возникновением пожара на берегу перенес огонь на очаг. Стрельбу прекратил в 01:56, израсходовав 59 снарядов. Несмотря на то, что стрельба велась беспламенными выстрелами, имели место несрабатывание пламегасителей. Как мы посчитали, из-за этого противник обнаружил корабли и в 01:56 открыл по ним огонь двумя береговыми батареями. Снаряды ложились в 100–150 метрах за кормой сторожевика. Одновременно корабли легли на курс отхода и в 19:00 вошли в Туапсе. Самолет-осветитель доложил о трех пожарах в порту. По плану корабли должны были израсходовать 240 выстрелов, но из-за прекращения освещения точки прицеливания стрельбу закончили раньше.

На самом деле советские корабли обнаружила береговая PЛC за восемь минут до открытия ими огня (в 00:37 по германскому времени). Береговая батарея (трофейные 76-мм пушки) вела заградительный огонь, сделав 20 выстрелов на дистанцию 11 100-15 000 метров. Наши корабли добились одного попадания на территорию военной части порта, в результате чего имелся один легкораненый.

Затем в набеговых операциях наступила пауза — заела повседневная текучка. Однако 19 ноября нарком ВМФ подтвердил необходимость выполнения предыдущей директивы в части организации боевых действий надводных кораблей у западных берегов Черного моря. На этом мы подробно остановимся чуть ниже, но, забегая вперед, отметим, что по итогам первой в 1942 г. операции у берегов Румынии решили туда корабли эскадры больше не посылать, а использовать их против крымских портов. Задача оставалась прежней — уничтожение плавсредств.

Несмотря на то что разведка 17–18 декабря 1942 г. ничего конкретного по Ялте или Феодосии выдать не смогла, нам было известно, что в первой функционирует база итальянских сверхмалых подлодок, а Феодосия оставалась важным узлом коммуникаций и портом-укрытием для конвоев, снабжающих германские войска на Таманском полуострове. Для обстрела Ялты выделили наиболее современные и быстроходные лидер «Харьков» и эсминец «Бойкий», а для Феодосии — старый эсминец «Незаможник» и сторожевой корабль «Шквал». Операция, которую планировали на ночь с 19 на 20 декабря, предусматривала обеспечение кораблей подсветкой целей с помощью осветительных бомб и корректировку огня самолетами.

Подготовленный боевой приказ можно считать типовым для подобных боевых действий, а потому рассмотрим его полностью.

Боевой приказ № 06/ОП

Штаб эскадры

Рейд Поти, ЛК «Парижская коммуна»

10:00,19.12.42

Карты №№ 1523,2229,2232

Директивой Военного Совета Черноморского флота № 00465/ОГ поставлена задача: с целью уничтожения плавсредств и нарушения коммуникаций противника миноносцам и сторожевым кораблям с 01:30 до 02:00 20:12.42 произвести артиллерийский обстрел Ялта и Феодосия при освещении САБ-ами и корректировки стрельбы самолетами.

Приказываю:

1 дмм[64] в составе ЛД «Харьков», М «Бойкий» выйдя из Поти в 09:00 19:12.42 с 01:30 до 02:00 20:12.42 обстрелять порт Ялта, после чего возвратиться в Батуми. Расход снарядов по 120 на каждый корабль. Командир отряда капитан 2-го ранга Мельников.

2 дмм в составе М «Незаможник», СКР «Шквал», выйдя из Поти в 08:00 19:12.42, следуя до м. Идокопас вблизи наших берегов с 01:30 до 02:00 20:12.42 обстрелять порт Феодосия. Расход снарядов: М «НЗ» — 100, СКР «ШК» — 50. После обстрела возвратиться в Поти. Командир отряда капитан 2-го ранга Бобровников.

Приданным самолетам начать освещение Ялта и Феодосия в 01:30 20:12.42, главной задачей является корректировка огня, при открытии огня береговыми батареями на Киик-Атлами, м. Илья и Атодор сбросить на них для деморализации несколько бомб. В светлое время прикрывать корабли истребительной авиацией.

Командующий эскадрой ЧФ вице-адмирал Владимирский Начальник штаба эскадры ЧФ капитан 1-го ранга В. Андреев

Обратите внимание, как формулируется боевая задача — «обстрелять порт». Согласитесь, что для ее выполнения достаточно просто произвести назначенное количество выстрелов в сторону порта. А могла ли задача быть сформулирована более конкретно? Конечно, если бы разведка указала, что, например, в порту находится транспорт или в такой-то части его акватории отшвартованы корабли. Ялта и Феодосия в то время являлись транзитными портами для конвоев, следующих к Тамани и обратно. Таким образом, рассчитывать на то, что в Ялте или Феодосии каждую ночь могут находиться ценные цели, не приходилось. Надо было ждать подходящего момента при постоянной настойчивой разведке, а после появления ценных целей наносить массированный удар именно по ним как на переходе, так и при заходе их в порт.

Это не какие-то сегодняшние изыски — это требования существовавших в то время основных боевых документов, таких, как, например, боевой устав ВМФ БУМС-37. А что мы имеем в данном случае? Операция проводилась просто в назначенный день, по готовности сил, без всякой привязки к разведданным. Если вернуться опять к самому боевому приказу, то он в целом не соответствовал требованиям статьи 42 БУМС-37.

Корабли вышли в море с наступлением темноты 19 декабря. Лидер и эсминец начали обстрел порта Ялта в 1:31 по пеленгу 250° с дистанции 112 кб, имея ход 9 узлов. Самолет-корректировщик МБР-2 не прилетел, но над Ялтой находился самолет-осветитель МБР-2, а также резервный самолет-корректировщик Ил-4. Однако с последним корабли связи не имели (!). Стрельбу закончили в 1:40, при этом «Харьков» произвел 154 выстрела, а «Бойкий» — 168. Эсминец стрелял с использованием основной схемы ПУС, по условной площади размером 4 × 4 кб. Несмотря на то что применялись беспламенные заряды, 10–15 % из них давали вспышку, и по кораблям открыла огонь береговая батарея; попаданий не отмечено. Что касается результатов стрельбы, то самолеты вроде наблюдали разрывы снарядов в районе порта.

Немцы определили состав группы в 3–5 единиц с орудиями 76-105 мм, которые произвели 40 залпов. Ответный огонь вела 1-я батарея 601-го дивизиона морской береговой артиллерии. Попаданий не наблюдалось. Про ущерб ничего не сообщается. Больше беспокойства вызвал налет 3–4 самолетов, которые сбросили что-то за молом — немцы опасались, что это мины.

Эсминец «Незаможник» открыл огонь по порту Феодосии в 01:31 с дистанции 69 кб по пеленгу 286°. Самолет-осветитель не прилетел, но самолет-корректировщик оказался на месте. Однако падение первого залпа он не наблюдал, и пришлось его повторить. По второму залпу получили корректуру, ввели ее, передали исходные данные на «Шквал», и корабли вместе перешли на поражение. В ходе выполнения стрельбы самолет дважды давал корректуры. Однако управляющий стрельбой сомневался в их достоверности и не вводил. По-видимому, он оказался прав, так как в дальнейшем самолет давал «цель». В 01:48 стрельбу прекратили. Эсминец израсходовал 124 выстрела, а сторожевой корабль — 64. Как и в случае с первой группой, часть беспламенных зарядов давали вспышку, что, как мы считали, позволило противнику обнаружить корабли и открыть по ним огонь. Результаты традиционные: самолет видел падение снарядов в порту, пожары на Широком молу.

Проведению стрельбы способствовала погода: лунная ночь, видимость 5–6 миль. Не надо забывать, что корабли не имели современных ПУС, а потому им было необходимо иметь хоть какую-то визуальную точку прицеливания на берегу. Данное описание взято из отчетов командиров отряда и кораблей. Обратите внимание на изложение взаимодействия с самолетом-корректировщиком в районе Феодосии. А вот в Приложении IV (документ № 23) приведено донесение экипажа самого самолета. Обратите внимание так-же на данные по погоде от кораблей и самолета.

Немцы обнаружили наши корабли в 23:27 с помощью береговой PЛC на расстоянии 10 350 метров и объявили тревогу. Они считали, что их обстреливали из орудий калибром 45-105 мм, и всего было сделано около 50 залпов. Ответный огонь вела 2-я батарея 601-го дивизиона. Наблюдалось падение снарядов в акватории гавани, в результате чего сгорел буксир D (очевидно, портовый буксир из числа трофейных). Остальные повреждения незначительны, потерь в личном составе нет. С германских батарей на дистанции 15 200 метров наблюдали два или три вражеских двухтрубных корабля класса миноносец.

Набеги на коммуникации в западной части Черного моря

Как уже отмечалось, 19 ноября нарком ВМФ подтвердил необходимость организации боевых действий надводных кораблей у западных берегов Черного моря. При этом он указал, что первый набег необходимо спланировать так, чтобы коммуникации противника оказались дезорганизованы на срок, достаточный для подготовки и начала повторной операции. На основании этого указания командование флота 27 ноября поставило перед эскадрой задачу систематически проводить активные действия в западной части моря с целью уничтожения плавающих вдоль румынского побережья транспортов и кораблей противника, первую набеговую операцию провести с 29 ноября по 1 декабря. Состав сил: крейсер «Ворошилов», лидер «Харьков», эскадренные миноносцы «Сообразительный», «Бойкий» и «Беспощадный».

Сложившаяся в конце ноября обстановка благоприятствовала проведению операции. Благодаря отвлечению авиации противника в район Сталинграда создавалась возможность скрытного и сравнительно безопасного выхода наших кораблей на вражеские тыловые коммуникации. Этому способствовали и сложные гидрометеорологические условия. Действия советских кораблей должны были нести не только чисто военную, но и морально-политическую нагрузку, усиливая эффект завершающейся Сталинградской битвы. Кроме этого надеялись, что даже кратковременное нарушение морских перевозок оказало бы влияние на снабжение германских войск, а повышенная активность наших кораблей у румынского побережья могла создать видимую угрозу высадки десанта.

Решением командующего эскадрой выделенные для действий на морских коммуникациях силы разделили на две группы.

Боевой приказ № 05/ОП

Штаб эскадры

Рейд Батуми, борт ЛК «ПК»

08:00 29:11.42

Карты: 1839,1522,1523,2303

Директивой командующего Черноморским флотом № 00613/ог кораблям эскадры поставлена задача: набеговой операцией, артиллерийским обстрелом портов дезорганизовать коммуникации противника, идущие вдоль Западного побережья Черного моря.

Приказываю:

1. Первому отряду в составе: КР «Ворошилов», ЛД «Харьков» и М «Сообразительный» выйдя из Батуми 17:00 29:11.42 с 07:30 до 08:00 01:12.42 произвести:

КР «Ворошилов» обстрел порта Сулина с целью уничтожения судов и портовых сооружений. Расход снарядов 400, дистанция стрельбы 180 кабельтов.

М «Сообразительный» быть в прикрытии КР «Ворошилов» одновременно артиллерийским огнем:

а) разрушить радиостанцию о. Федониси,

б) подавить батарею на нем.

Расход снарядов 200, дистанция 30–40 кабельтов.

ЛД «Харьков»:

а) пройдя в 20 кб с остовой стороны острова Федониси осмотреть побережье, где могут быть катера и нордовую часть острова, где должен быть аэродром, обнаруженные самолеты и катера уничтожить;

б) произвести поиск вблизи берега на коммуникации до Бурнаса и, если позволит обстановка, обстрелять Бурнас. Общий расход боезапаса 300–400 снарядов главного калибра.

Второму отряду в составе: М «Беспощадный» (брейд-вымпел командира 1-го днм[65]) и М «Бойкий» к 19:00 29:11.42 прибыть в Туапсе, где пополнить топливо и, выйдя в 23:00 29:11.42 с 7:30 до 8:00 01:12.42, произвести обстрел порта Мангалия с целью уничтожения плавсредств и разрушения портовых сооружений; после чего произвести поиск в районе Мангалия — Констанца. Расход снарядов по 200–250 на каждый корабль.

2. Авиации ВВС ЧФ:

а) в день операции с 08:00 произвести разведку побережья в районе Босфор — Бурнас с целью наведения кораблей эскадры на TP TP противника;

б) иметь с 15:00 29:11.42 дежурное звено ДБ-3, Пе-3[66], для уничтожения по вызову кораблей самолетов-разведчиков противника;

в) в пределах дальности ИА прикрыть переход кораблей морем;

г) 01:12.42 произвести поиск и уничтожить TP TP на коммуникации Тарханкут — Севастополь;

д) произвести разведку и фотосъемку результатов стрельбы кораблей.

3. Кораблям иметь в готовности средства буксировки, при невозможности буксировать поврежденные корабли затопить, личный состав спасать, если позволит обстановка.

4. Рандеву:

№ 1 в 17:30 01:12.42 Ш=42 40 Д=31 30

№ 2 в 08:00 02:12.42 Ш=42 10 Д=36 45, в случае, если рандеву не состоится кораблям следовать самостоятельно.

5. Связь согласно схемы и указаний по связи.

6. Мой флаг на КР «Ворошилов», второй заместитель командир крейсера.

Командующий эскадрой ЧФ вице-адмирал Владимирский Начальник штаба эскадры ЧФ капитан 1-го ранга Андреев

Таким образом, намечался одновременный удар по наиболее оживленным участкам прибрежных морских сообщений и портам противника на значительном протяжении.

Как видно из боевого приказа, предусматривалось взаимодействие кораблей с авиацией, на которую возлагалась разведка всей западной части моря для наведения кораблей на транспорты, а также поиск и удары но конвоям на крымском участке морских сообщений от Тарханкута до Севастополя. Здесь мы опять сталкиваемся с нарушением элементарных правил боевого управления: командующий эскадрой ставит задачи ВВС ЧФ, которые ему не подчинены! Юридически для командующего ВВС этот приказ — просто бумажка. Сразу оговоримся, что фактически авиация и на этот раз участия в операции не принимала. А в какой мере на нее вообще надеялись, говорит тот факт, что уже в море обнаружилось отсутствие документов для связи в микрофонном режиме с взаимодействующими самолетами.

Для подготовки к выходу кораблям предоставили одни сутки, в течение которых были разработаны планы артиллерийских стрельб и изучена обстановка в районе боевых действий. Особое внимание обращалось на минную обстановку. Штаб флота обеспечил корабли всей имеющейся в его распоряжении информацией — в частности, накопившиеся к тому времени сведения о границах оборонительных минных заграждений противника в районах портов Сулина и Констанца, о сообщенных командирами наших подлодок местах касания минрепа и подрыва на минах, а также о районах, в которых наоборот наши подводники не обнаружили ничего подозрительного и которые можно условно считать безопасными от мин. Кроме этого выдали фотоальбомы видов болгарского и румынского побережий, схемы выявленных коммуникаций вдоль западного побережья с указанием степени напряженности перевозок, данные о расположении позиций наших подводных лодок, о местах потопления ими судов противника. Командующий флотом лично предупредил командующего эскадрой о возможности встречи с неизвестными в то время вражескими минными заграждениями — хотя понятно, что никакой практической пользы это не имело.


Борьба за господство на Черном море

Схема предполагаемой минной обстановки, выданная на крейсер «Ворошилов» с нанесенными районами маневрирования наших подлодок (заштрихованы) и выявленными ими маршрутами движений конвоев. Фактические минные линии нанесены по послевоенным данным.


Весь план операции разрабатывался с учетом двух основных факторов: маршрутов морских перевозок и минной обстановки. Что касается маршрутов, то в целом за первый год войны основные пути уже выявили. С минной обстановкой, естественно, все было сложнее. Однако что знали — учли. Например, решили, что второй отряд подойдет к берегу на участке между мысами Шаблер и Калиакра, где наши подводные лодки после двух сомнительных случаев, происшедших в сентябре 1941 г. с С-34 и с Щ-209, в дальнейшем больше не обнаруживали никаких признаков минных заграждений. Далее для обстрела порта Мангалия эсминцы должны были пройти на север, в 4–5 милях восточнее мыса Шаблер (то есть через район минного заграждения S-15, которое еще не было обнаружено), оставить к северу район минных банок, поставленных в 1941 г. с Л-4 и Л-5, и выйти в море южнее мнимых минных заграждений, о подстановке которых 4 февраля 1942 г. сообщил Главный Морской штаб. Обогнув эти несуществовавшие заграждения с востока, миноносцы должны были произвести поиск мористее констанцского минного поля.

Первый отряд планировал пройти в четырех милях южнее острова Змеиный, где не предполагалось встретить мины, поскольку поблизости, к западу от острова, в октябре наблюдалось движение конвоев противника. Лидеру «Харьков» указали путь на север в 4–5 милях восточнее острова Змеиный, где наши подлодки во время многократных походов на позиции № 42 и 43 никогда не встречались с минами. Наконец, крейсер «Ворошилов» должен был произвести артиллерийский обстрел порта Сулина на боевом курсе, проложенном в 14 милях восточнее порта, мористее объявленного румынами опасного района, примерно в 8 милях к востоку от поставленных там в 1940 г. линий заграждений, успевших уже к декабрю 1942 г. разрядиться по меньшей мере на 90 %.

Так получилось, что на основе имевшихся в штабе флота частью надежных, частью неверных сведений о минной обстановке одному лишь лидеру «Харьков» указали путь, который действительно оказался безопасным от мин. В районе боевого маневрирования крейсера во время намеченного обстрела порта Сулина также не было минных заграждений — но путь «Ворошилова» и «Сообразительного» во время обстрела острова Змеиный, как выяснилось позже, проложили как раз в том районе, где противник за месяц до того поставил минное заграждение S-44. Эсминцы «Беспощадный» и «Бойкий», идя по намеченному пути, пересекали противолодочное минное заграждение S-15, которое могло представлять для них некоторую опасность лишь в случае взрыва мин в их параванных охранителях.

При подходе с моря к подозрительным в минном отношении районам на всех кораблях предусматривалась постановка параванных охранителей, которые к тому времени в соответствии с полученным на Балтике опытом несколько модернизировали. Однако коренные концы тралящих частей по-прежнему крепились к башмаку, установленному в нижней части форштевня корабля, вследствие чего корабль не предохранялся от подрыва на мине, оказавшейся прямо на пути корабля (в пределах 2–3 м в каждую сторону от диаметральной плоскости). Зато тралящие части параванного охранителя изолировали с помощью текстолитовых трубок КШП, чем устранялась возможность взрыва антенной мины непосредственно у корпуса корабля, а встреченный минреп обычной мины должен был пересучиваться вдоль тралящей части и подсекаться резаком, установленным на параване. Подсеченная параваном мина, не снабженная прибором для самовзрыва, всплывала в 15–20 м от борта корабля; на таком же расстоянии могла взорваться германская мина, снабженная прибором КА. Именно такие мины и были использованы противником при постановке минного заграждения S-44.

Вечером 29 ноября 2-я группа кораблей в составе эскадренных миноносцев «Беспощадный» (брейд-вымпел командира 1-го дивизиона эсминцев капитана 1-го ранга П.А. Мельникова) и «Бойкий» прибыла из Батуми в Туапсе. Приняв топливо, в 0:50 30 ноября она вышла в море. 1-я группа в составе крейсера «Ворошилов» (флаг командующего эскадрой вице-адмирала Л.A. Владимирского), лидера «Харьков» и эсминца «Сообразительный» вышла из Батуми в 17:15 29 ноября. Выход обеих групп обеспечивался предварительным контрольным тралением фарватеров, поиском подводных лодок, патрулированием истребителей и непосредственным охранением кораблей сторожевыми катерами.

Утром 30 ноября обе группы соединились в море и в течение нескольких часов следовали совместно на запад. В 12:50 по сигналу флагмана 2-я группа отделилась и пошла на юго-запад. Дойдя до параллели 42°20′ и определившись по турецкому маяку Керемпе, она направилась в район мыса Калиакрия с расчетом быть там к рассвету 1 декабря. 1-я группа в 19:00 30 ноября, пройдя меридиан мыса Керемпе, легла на курс 325°, рассчитывая к рассвету подойти к острову Змеиный с востока.


Борьба за господство на Черном море

Схема операции на румынских морских коммуникациях кораблей эскадры 29.11—2.12.1942 г.


Переход к району боевого предназначения прошел скрытно. Утром 1 декабря корабли 1-й группы следовали с поставленными параванами. Головным шел «Сообразительный» (командир капитан 2-го ранга С.С. Ворков), в кильватер ему — «Ворошилов» (командир капитан 1-го ранга Ф.С. Марков), концевым — «Харьков» (командир капитан 3-го ранга П.И. Шевченко). В 7:35 в тумане, видимость до 5 миль, справа по курсу открылся о. Змеиный, и в 7:47 все корабли открыли огонь по нему — точнее, по маяку, который с дистанции 45 кб стал хорошо различаться в оптику. Причем речь идет не о сосредоточенной стрельбе нескольких калибров по одной цели, когда всем, как дирижер, руководит флагманский артиллерист и по его командам в дело вступают те или иные батареи и корабли, а об одновременной стрельбе. Просто все сразу стали стрелять по одной цели, хотя по плану для этого выделялся только эсминец, и лишь с обнаружением катеров или самолетов на аэродроме — лидер. Дистанция была 40–30,5 кб, то есть били в упор, прямой наводкой.

В результате управляющие огнем кораблей запутались в разрывах снарядов, цель периодически закрывалась дымом и пылью от разрывов 180-мм снарядов, и тогда «Сообразительный» вообще прекращал стрельбу «Харьков», дав пять залпов, тоже на время прекратил огонь, и только в 7:58 вновь начал пристрелку. Сделав две попытки и получив непонятные выносы, он перенес огонь по предполагаемому аэродрому, то есть просто по острову. Затем лидер начал движение по своему плану. Крейсер прекратил огонь в 7:57, эсминец в 8:00. В результате по маяку, о котором в боевой задаче даже не упоминалось, выпустили 46 180-мм, 57 100-мм и около сотни 130-мм снарядов, причем о его разрушении нигде не сказано.

Повторимся, что стрельба велась с дистанции около 40 кб на ходу в 12 узлов. Примерно на таком же расстоянии южнее острова стояло минное заграждение S-44, к которому отряд, лежа на курсе 257°, постепенно приближался под углом в 13°, — условия, при которых встреча с миной неизбежна, даже если бы корабли шли без параванных охранителей. В 7:57, одновременно с прекращением огня на крейсере «Ворошилов», произошел случай, из-за которого нарушился порядок равнения в строю. С левого борта на курсовом угле 45° в расстоянии 10 кб обнаружили перископ. Крейсер уже начал ворочать на подводную лодку, но вскоре оказалось, что сигнальщики приняли за перископ вешку, и крейсер, описав плавный коордонат, лег на прежний курс; при этом вместо строя кильватерной колонны образовался строй уступа влево.

С того времени как на кораблях поставили параванные охранители, основная задача «Сообразительного» заключалась в производстве минной разведки впереди по курсу крейсера. В данном случае, после того как крейсер по неизвестной для С.С. Воркова причине описал коордонат, «Сообразительный», увеличив скорость хода с 12 до 16 узлов, подвернул на несколько градусов влево, чтобы постепенно выйти в голову крейсера, и вскоре скорость хода снова уменьшили до 12 узлов. В 8:04, когда эсминец, еще не успевший выйти точно в голову крейсера, находился на курсовом угле 10–15° правого борта на расстоянии около 2 кб от крейсера, правый параван «Сообразительного» захватил минреп и через несколько секунд подсек мину, всплывшую в 10–15 м от борта.


Борьба за господство на Черном море

Схема маневрирования крейсера «Ворошилов» и эсминца «Сообразительный» на минном заграждении S-441 декабря 1942 г.


После обнаружения мины первой мыслью С.С. Воркова стало предположение о том, что мины поставлены недавно (об этом свидетельствовал внешний вид подсеченной мины) и поблизости от острова, мористее же встреча с минами менее вероятна (это предположение соответствовало действительности). Поэтому командир «Сообразительного», разворачиваясь машинами, круто повернул корабль влево и под носом у крейсера, продолжавшего идти прежним курсом, вторично и при этом исключительно удачно пересек линию мин, стоявших с интервалом в 100 м, и вышел из опасного района на юг. По-видимому, на крутой циркуляции в сочетании с малой скоростью хода параваны шли неправильно, ширина захвата охранителя резко уменьшилась, вследствие чего корабль и «проскочил» в минном интервале.

Командир эсминца нарушил все существующие правила, согласно которым кораблям в случае обнаружения минного заграждения следует либо продолжать движение тем же курсом и с наибольшей скоростью хода, допускаемой при использовании параванного охранителя, либо отходить по пройденному пути задним ходом, следя за тем, чтобы корма не пошла в сторону. Выбор того или иного способа маневрирования, позволяющего сократить вероятность встречи с миной, зависит от характера выполняемой задачи и от степени надежности имеющихся средств самозащиты от мин.

В данном случае, действуя по интуиции и вопреки всяким правилам, С.С. Ворков действительно уклонился от серьезной опасности. Следующее подсечение мины на том же южном ряду (левым параваном) или на северном ряду, который еще предстояло пересечь (если бы эсминец не уклонился к югу), по всей вероятности, сопровождалось бы взрывом мины — а по балтийскому опыту такие взрывы мин марки ЕМС на небольшом расстоянии от борта очень опасны для эсминцев.

Поскольку тотчас после подсечения мины об этом дали сигналы гудками, подъемом флага «Й» и семафором[67], С.С. Ворков полагал, что крейсер «Ворошилов» ляжет ему в кильватер и также уклонится к югу от обнаруженного заграждения. Но на крейсере рассудили иначе. Л.A. Владимирский полагал, что отряд попал на недавно поставленную минную банку, и поскольку не знал ее границ, то не стал пытаться ее обходить. Также он не желал давать задний ход, так как это привело бы к перепутыванию параванов и вызвало потерю времени на виду у противника, а потому приказал командиру крейсера продолжать движение, не меняя курса. По крайней мере так он объяснял свое решение по приходе в базу. Из чего исходил на самом деле в тот момент командующий эскадрой, так и осталось тайной. Скорее всего, он руководствовался как раз той инструкцией, о которой говорилось выше.

Около 8:06 «Ворошилов» пересек кильватерную струю эсминца и вслед за тем в правом параване крейсера на расстоянии 12–15 м от борта произошел сильный взрыв мины. На всем корабле свет погас, пар в котлах сел, машинные телеграфы и телефон вышли из действия. Пройдя после взрыва на правое крыло мостика и не обнаружив на палубе и на борту следов разрушений, командующий эскадрой тотчас вернулся к машинному телеграфу, где находился командир крейсера, только что через посыльного приказавший дать задний ход. Считая это решение командира неправильным, Л.A. Владимирский приказал дать полный вперед, что и было выполнено. Все это происходило в то время, как корабль пересекал южный ряд минного заграждения S-44. Менее чем через минуту, в 8:07, в левом параване взорвалась вторая мина. Поскольку машины крейсера все же в течение 10–20 секунд работали задним ходом, скорость на переднем ходу упала до 6–8 узлов. По этой причине параваны шли ближе к борту, чем в момент первого взрыва, а потому второй также произошел ближе к кораблю. В результате вышло из строя много приборов и механизмов, нарушилась радиосвязь и в корпусе появилась течь. Оба паравана оказались потеряны, но тралящие части сохранились. Через минуту, в 8:08, на корабле восстановили освещение, и стало возможным использование аварийного машинного телеграфа.

Повреждения, полученные крейсером, заставили командующего эскадрой отказаться от артиллерийского обстрела порта Сулина. Крейсер, находясь между обоими рядами мин, описал циркуляцию, удачно пересек южный ряд мин и уклонился от минного заграждения, западный конец которого находился еще в двух милях к западу от места подрыва. То есть крейсер все же ушел с постоянного курса. Можно сказать, что это спасло корабль: на прежнем курсе при пересечении северного ряда мин «Ворошилов», лишившийся параванов, вероятно, подорвался бы на одной или двух минах. Но никто не гарантировал, что южнее нет еще одной линии мин. Поэтому скорее всего нужно было попытаться выйти с минного заграждения задним ходом — тем более что крейсер уже расширил проход со 100 до 300 м. Но сделали так, как сделали, и все обошлось.

Другое дело, что если боевой курс для обстрела острова Змеиный проложили хотя бы на 10 кб дальше от берега, корабли смогли бы продолжить выполнение поставленной задачи — нанесение ударов по коммуникации и порту Сулина. Тем более что никакой необходимости выполнять стрельбу по острову с дистанции 40 кб не было. Более того, если еще раз взглянуть на схему обстановки, выданную на «Ворошилов», то видно, что обследованный нашими подлодками район к югу от Змеиного как раз и проходит в 50–60 кб. То есть имел место недоучет имевшейся разведывательной информации, а значит, подрыв крейсера на самом деле результат не рокового стечения обстоятельств, а ошибки разработчиков плана операции.

В данной ситуации командующий эскадрой принял естественное решение о прекращении операции и возвращении в базу. Вопрос стоял только в том — уходить всем или нет. Ведь лидер, как и второй отряд, уже действовал по своим планам. Сначала, когда на крейсере обнаружилась течь, командующий эскадрой счел положение корабля серьезным и поэтому решил вернуть к себе «Харьков».


Борьба за господство на Черном море

Схема маневрирования кораблей первого отряда 1 декабря 19422.


В первом варианте боевого приказа лидеру ставилась задача при осмотре Змеиного пройти на север, в двух милях к востоку от острова, но в последний момент получили сведения о нахождении на острове батареи среднего калибра, а поэтому в окончательной редакции боевого приказа дистанцию увеличили до 4–5 миль. Батареи на самом деле на острове не было, но об этом узнали позже. А 1 декабря в 7:45, когда лидеру приказали следовать по своему плану, он находился в полутора милях восточнее восточного конца линии S-44. Чтобы выдержать заданное от острова Змеиный расстояние в 4–5 миль, командир лидера, находившегося в это время в четырех милях от острова, естественно, повернул не на сближение (вправо), а влево, — маневр, который во всех последующих заключениях командование признало «совершенно неправильным» и не соответствовавшим обстановке. Описав почти полную циркуляцию влево и оставив остров Змеиный на расстоянии около 5 миль к западу, лидер «Харьков» избегнул встречи с заграждением S-44. Скорее всего он также не зашел бы на него, ворочая вправо — но возможность такая была; в конце концов, румыны могли ошибиться в определении оконечности минных линий.

А вот что можно сказать с большой уверенностью, так то, что если бы осталось в силе первоначальное приказание пройти в двух милях восточнее острова Змеиный, то лидер, идя на север, пересек бы линию S-44, а позже заграждение S-42, расположенное на 13 миль севернее острова и состоявшее из мин типа ЕМС, снабженных противопараванными приборами КА. А так «Харьков» оставил его на 2 мили к западу.

В это время он осуществлял поиск транспортов вдоль одного из выявленных нашими подлодками пути движения конвоев противника. Однако этот маршрут, указанный на схеме обстановки, выданной штабом флота, оказался ложным. Данные принадлежали Щ-207, обнаружившей 29 октября 1942 г. минный заградитель «Dacia», принятый ею тогда за ценный транспорт. На самом деле он шел к острову для постановки все того же злополучного минного заграждения S-42. Вот ведь как получается: вроде бы сплошные случайности, а на самом деле — результаты конкретных действий конкретных людей.

Около 9 часов, находясь еще вдали от берега, примерно в 16 милях на юго-восток от знака Бурнас, лидер «Харьков» в соответствии с полученным по радио приказанием прекратил поиск и, повернув на юго-восток, пошел на соединение с флагманом. Днем 2 декабря корабли 1-й группы возвратились с моря в свои базы.

Корабли второй группы «Беспощадный» и «Бойкий», утром 1 декабря в условиях плохой видимости подошедшие к румынскому берегу, стали уточнять свое место по глубинам, измеренным эхолотом и механическим лотом. Оказалось, что корабли находились мористее счисленного места; как выяснилось позже, невязка, по-видимому, составляла около четырех миль к востоку. Около 8 часов, идя курсом на запад, эсминцы вошли в полосу тумана; видимость упала до 3–5 кб. Пришлось дать сначала малый, а затем самый малый ход. При этом параванные охранители, поставленные в 5:30, когда отряд находился еще в 40 милях от берега, почти бездействовали, так как параваны не отводились от борта корабля.

Будучи не уверенным в своем месте, командир дивизиона не хотел ворочать на север к Мангалии, пока не откроется берег. Однако в 8:04, когда эхолот показал глубину в 19 м (что, судя по карте, соответствовало расстоянию до берега не более 4–5 кб), не осталось ничего иного, как повернуть вправо. Через минуту после поворота показался берег, а в 8:07 обнаружили силуэт транспорта. Вскоре заметили еще три силуэта транспортов, из которых один позже опознали как военный корабль, похожий на канонерскую лодку типа «Dumitrescu». Почти сразу открыли огонь береговые батареи противника, наблюдались падения снарядов в 15 м от борта и накрывающие залпы.

В 8:10 эсминцы открыли огонь с использованием ночного визира прибора 1-Н, однако на «Беспощадном» по ошибке вместо скомандованной дистанции 2 кб установили 24 кб, а на «Бойком» установили 12 кб, и там первая очередь тоже дала перелет. Введя поправку, управляющий огнем добился накрытия вторым залпом, но третью очередь из-за тумана не наблюдали. В 8:13 огонь прекратили, так как цели скрылись. Эсминцы развернулись на обратный курс и через 20 минут вновь атаковали транспорта артиллерией и торпедами, но через несколько минут огонь прекратили, так как все цели были поражены и скрылись в тумане. Всего было израсходовано 130-мм снарядов — 88, 76,2-мм — 19, 37-мм — 101, а также 12 торпед. Потопленными сочли три транспорта противника. К сожалению, как выяснилось впоследствии, атаке подверглись прибрежные отмели и скалы.

Плохая видимость не позволила с точностью установить, где именно произошли описанные выше события. На «Беспощадном» полагали, что все произошло в районе селения Кольникиой, в двух милях южнее мыса Шаблер. Командир «Бойкого» считал, что корабли находились в районе порта Мангалия, в 18 милях севернее счисленного места. На основании анализа отчетов в штабе эскадры пришли к выводу, что, судя по измеренным глубинам и по характеру наблюдавшегося берега, который был скорее низменным, чем обрывистым, можно предполагать, что район событий находился близ селения Картолья, южнее мыса того же названия, в пяти милях севернее мыса Шаблер.

Поскольку видимость не улучшилась, а место отряда оставалось не определенным, П.А. Мельников отказался от выполнения второй части задачи, считая, что артиллерийский обстрел порта Мангалия превратится просто в разгрузку погребов, а эсминцы напрасно подвергнутся риску подрыва на минах. Поэтому отряд повернул в базу. После отхода миль на 20 от берега, около 10 часов, на кораблях приступили к уборке параванов. На «Бойком» не оказалось ни параванов, ни тралящих частей охранителя — на нем даже не заметили, когда их потеряли. На «Беспощадном» еще ранее заметили, что левый параван на циркуляции перешел на правый борт. При попытке убрать охранитель оказалось, что обе тралящие части перепутались и их невозможно поднять без большой потери времени. А чуть раньше, как позже выяснилось, имело место ложное обнаружение перископа, который обстреляли. Вскоре приняли радиограммы о подрыве крейсера «Ворошилов» на мине и о приказании лидеру «Харьков» возвратиться. Последняя радиограмма, переданная с «Сообразительного» от имени командующего эскадрой, дала повод предположить, что крейсер погиб, a Л.A. Владимирский перешел на эсминец[68]. Учитывая создавшуюся обстановку на «Беспощадном» обрубили обе тралящие части вместе с параванами, и эсминцы пошли на соединение с флагманом. 2 декабря «Беспощадный» и «Бойкий» отшвартовались в Туапсе.

Мы специально столь подробно рассмотрели операцию кораблей эскадры у румынских берегов. Прежде всего потому, что она стала второй подобной с начала войны. Первую, как мы помним, провели 26 июня 1941 г., то есть почти полтора года назад. Что же с тех пор изменилось?

Набеговая операция 26 июня 1941 г. имела целью обстрел порта Констанца. Целью последней операции являлись коммуникации противника вдоль румынского побережья, конвои в море, порты Сулина, Бугаз и Мангалия. Дополнительно поставили задачу обстрела острова Змеиный. Вообще этот маленький островок долгое время являлся притягательной силой для советских кораблей и авиации. В начале войны предполагалось высадкой морского десанта захватить Змеиный. Принципиальное согласие Главного штаба было получено, и с 3 июля 1941 г. авиация ЧФ начала систематические бомбардировки объектов на острове. Однако еще до этого Змеиный регулярно назначали в качестве запасной цели при нанесении ударов по городам Румынии. Ничего, кроме маяка и радиостанции, на острове не было, да и от плана его захвата 6 июля отказались. Однако авиация методично продолжала бомбить Змеиный вплоть до 10 июля, выгрузив таким образом на него несколько тон бомб. Данных о разрушении маяка нет.

Приблизительно в это же время у острова регулярно стали появляться советские подводные лодки, поскольку по нему было легко уточнять свое место перед занятием назначенных позиций. Естественно, румыны в конце концов это обнаружили — как раз выставленное 29 октября 1942 г. минное заграждение S-44 и явилось их реакцией на частое посещение этого района советскими лодками. Кстати, на этом же минном заграждении погибла вышедшая в море 2 декабря 1942 г. подлодка Щ-212. Причем погибла она после 11 декабря — видимо, когда при смене позиции решила уточнить свое место по Змеиному.

Можно предположить, что в план операции кораблей эскадры этот остров попал также из-за желания лишний раз определиться перед набегами на порты. На это пошли даже несмотря на то, что появление в видимости Змеиного скорее всего должно было привести к потери скрытности. Одновременно на переходе корабли провели астрономические наблюдения и таким образом свое место знали. В этих условиях уже в море можно было отказаться от решения второстепенной задачи ради достижения главной цели операции. Однако командующий эскадрой этого не сделал.

Заметно, что планирование декабрьской операции 1942 г. провели значительно более качественно, нежели июньской 1941 г. Безусловно, сказался опыт полутора лет войны. Собственно, за исключением недоучета имеющихся данных о минной обстановке при назначении боевого курса первого отряда южнее Змеиного, больше особых огрехов и не было. Это даже с учетом реальной обстановки, которая стала нам известна уже после войны. То есть операцию спланировали достаточно обоснованно. А вот провели…

Командующий эскадрой оказался не готов вносить коррективы в ранее разработанный план, исходя из конкретно складывающихся условий обстановки. Командир дивизиона эсминцев, вместо того чтобы вступить в бой с явно более слабым противником, все свел к двум последовательным ударам как к более простой форме применения сил. Причина — в слабом владении командного состава тактикой как разделом военно-морского искусства[69]. Кроме того, видна слабая специальная подготовка офицерского состава. Из-за чего командир второго отряда отказался от обстрела порта Магналия? Из-за того, что, пройдя 200 миль вне видимости берега, он просто не знал, где находится. И это в условиях штилевого моря! На выполнении артиллерийских стрельб мы уже останавливались.

Таким образом, вторая за войну операция эскадры против румынских коммуникаций оказалась безуспешной. И это несмотря на целый ряд благоприятных факторов. Например, сохранения скрытности действий сил, отсутствия у противника в том районе ударной авиации, наличия сравнительно достоверной и полной информации о минной обстановке. Причина срыва достаточно доброкачественно спланированной операции — слабая оперативно-тактическая и специальная подготовка офицерского состава.

Однако нарком ВМФ оценил этот поход в целом как положительное проявление активности и приказал организовывать и проводить подобные действия всякий раз с его личного разрешения и по представлении разработанного плана. Не надо забывать, что итогом операции в то время считали три якобы потопленных транспорта. Кстати, на примере данной операции можно продемонстрировать, как простенько нас вводили в заблуждение. Вот цитата из книги Н.Г. Кузнецова «Курсом к победе»:

«Мы учли урок набега на Констанцу. В ноябре 1942 г. для обстрела базы вражеских кораблей в Сулине был послан крейсер „Ворошилов“. Он выполнил задачу успешно и без потерь, хотя враг сопротивлялся сильней, чем во время набега на Констанцу».

Сколько человек читали мемуары Кузнецова? Наверное, несколько десятков тысяч. Вот приблизительно столько же считают, что «Ворошилов» разгромил, несмотря на отчаянное сопротивление противника, ВМБ Сулина и невредимым с победой вернулся домой. Это еще раз показывает, что изучать историю по мемуарам столь же опасно, как и по художественным романам.

Оценка наркома, качественный разбор проведенной операции, вскрытие всех основных ошибок придали Военному совету Черноморского флота уверенность в необходимости повторения операции. Однако обстановка несколько изменилась. Во-первых, противник усилил воздушную разведку подходов к западному побережью Черного моря. Во-вторых, один из выводов по проведенной операции заключался в том, что параванные охранители не гарантируют безопасность крейсеров и эсминцев в случае форсирования ими минных заграждений. В последующих операциях предлагалось в опасных от мин районах осуществлять проводку ударных кораблей за тралами.

Несмотря на сложность проведения набеговых операций в обеспечении тральщиков, на это, может быть, и пошли бы — тем более что подходящие тральные корабли имелись. Но вот боеготовых кораблей в эскадре почти не осталось, так как оба современных крейсера, а также большинство эсминцев находились в ремонте. Поэтому набеговую операцию решили провести не в обеспечении тральщиков, а ими самими. Для этого сформировали две ударные группы в составе: первая Т-407 (брейд-вымпел командира 1-го дивизиона капитана 3-го ранга A.M. Ратнера) и Т-412; вторая Т-406 (брейд-вымпел командира 2-го дивизиона капитана 3-го ранга В.А. Янчурина) и Т-408. Однако эскадра все же участвовала — от нее выделили флагманский корабль операции эсминец «Сообразительный», на борту которого находился контр-адмирал В.Г. Фадеев, который руководил всеми силами в море.

Задача отряда состояла в поиске и уничтожении конвоев в районе Констанца — Сулина — Бугаз. Кроме этого «с целью морального воздействия на противника и для дезорганизации его коммуникаций» решили произвести артиллерийский обстрел маяка Олинька и селения Шаганы, не имевших никакого военного значения.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения тральщика Т-406


По имевшимся разведывательным данным, переходы конвоев противника у западных берегов Черного моря обеспечивались миноносцами типа «Naluca», сторожевыми катерами и самолетами. Румынские миноносцы явно уступали тральщикам проектов 53 и 58 по артиллерийскому вооружению. Поэтому корабли разделили на две группы по две единицы. Это позволяло приступить к поиску конвоев одновременно на двух удаленных друг от друга участках коммуникаций: на подходах к Портицкому гирлу и в районе знака Бурнас. То есть там, где подводные лодки неоднократно обнаруживали и атаковывали конвои противника и где вместе с тем обеспечивалась свобода маневрирования тральщиков, поскольку в обоих этих районах минная обстановка считалась благоприятной.

На случай внезапной встречи тральщиков с более сильным кораблем противника (например, эсминцем) предполагалось в качестве корабля поддержки использовать «Сообразительный». Впрочем, возможность своевременного оказания такой поддержки изначально считалась сомнительной — слишком далеко отстояли друг от друга районы боевого предназначения ударных групп. Но отказываться от разделения сил также не хотели, так как имевшийся на тральщиках запас топлива позволял производить лишь самый кратковременный поиск (не более четырех часов), и разнесение районов позволяло увеличить вероятность обнаружения противника. Планом операции предусматривалось применение авиации, прежде всего для целей разведки. Однако ее участие ожидалось чисто символическим.

Выход в море первоначально назначили на 8 декабря, но неблагоприятный прогноз погоды заставил перенести начало операции на вечер 11 декабря. Ударные группы вышли из Поти с интервалом в один час — в 17:00 и 18:00. Эсминец «Сообразительный» вышел из Поти в полночь 12 декабря. На переходе обе группы и эсминец определили свое место по турецким маякам Инеболу и Керемпе, что позволило тральщикам подойти утром 13 декабря к району острова Змеиный с невязками в счислении не более 4,5 мили[70]. При этом первая группа не подходила к острову на расстояние менее 14 миль, а вторая группа подходила к нему на расстояние в 9,5 мили. Как утром, так и в течение дня видимость была отличная, достигая 12–15 миль, а иногда и 20–22 мили.


Борьба за господство на Черном море

Схема маневрирования кораблей в набеговой операции 13 декабря 1942 г.


Теперь посмотрим расстановку сил противника. 13 декабря, в день набега наших тральщиков, в Одессе находились эсминцы «Marasti» и «R. Ferdinand», в Сулине — миноносец «Smeul», в Констанце — минные заградители «Dacla» и «Murgescu», а в речном порту Вилково — мониторы речной дивизии. Прочие румынские корабли находились в Констанце, в ремонте, и не могли быть в этот день использованы для боевых действий в море.

Первая группа кораблей после определения места по острову Змеиный в 9:10 легла на курс 341° — с расчетом подойти к прибрежной полосе восточнее знака Бурнас. На этом пути тральщики прошли по середине широкого 25-мильного прохода между минными заграждениями S-42 и S-32. В 10:49 слева, позади траверза, заметили дым корабля, а через 5 минут показались мачты большого транспорта. Затем обнаружили второй транспорт, но кораблей охранения еще не наблюдали. В 11:09 тральщики повернули влево на курс 230° и стали заметно сближаться с конвоем противника. В 11:34 они обнаружили миноносец типа «Naluca», с которого был сделан опознавательный сигнал, а вслед за ним хорошо различались два транспорта водоизмещением по 7–9 тыс. т и шесть больших катеров.

Встреча произошла с румынским транспортом «Oituz» (2686 брт) и болгарским «Tzar Ferdinand» (1994 брт). Они в 8:15 вышли из Сулина в Одессу, имея в охранении миноносец «Sborul» и четыре германских катерных тральщика. В 11:37, когда конвой находился примерно в 14 милях южнее знака Бурнас слева по носу, на дистанции около 65 кб они обнаружили «два эскадренных миноносца».

Корабли охранения явно уступали советским тральщикам в боевых возможностях, однако командир группы так не считал и действовал нерешительно, теряя свое преимущество, обеспеченное внезапностью нападения. Прежде всего A.M. Ратнер послал радиограмму на «Сообразительный» с просьбой оказать поддержку для уничтожения обнаруженного конвоя — что, наверное, правильно, так как своими двумя 100-мм орудиями тральщики топили бы транспорта очень долго[71].

В 11:45 Т-407 открыл огонь по головному транспорту, а через минуту Т-412 — по миноносцу. Командир конвоя тотчас приказал транспортам отходить к Очаковскому гирлу, а миноносец и катерные тральщики поставили дымовую завесу. В дальнейшем катера, держась вблизи транспортов, прикрывали их дымовыми завесами, a «Sborul» сперва продолжал идти на сближение с «эскадренными миноносцами», но вскоре лег на обратный курс и при этом в 11:45 попал в вилку. Открытый миноносцем огонь из 66-мм орудия был недействительным, так как снаряды падали с недолетами. Советские корабли стреляли не лучше, начав бой с дистанции 65 кб. При этом надо помнить, что на тральщиках никаких приборов управления стрельбой нет; все, чем располагали артиллеристы, — орудийные прицелы и 1,5-м дальномер. Результат стрельбы оказался нулевой. К тому же германские катерные тральщики несколько раз имитировали торпедную атаку и добивались того, что советские корабли отворачивали.


Борьба за господство на Черном море

Схема боя первой ударной группы тральщиков 13 декабря 1942 г., по румынским данным. Наши тральщики они приняли за эсминцы


Под прикрытием дымовой завесы транспорта стали ворочать на обратный курс. Постепенно дистанция боя сокращалась. Все это время румынский миноносец мужественно отвлекал огонь на себя, а катера ставили дымовые завесы. Сравнительно быстроходный транспорт «Tzar Ferdinand» стал уходить вперед и удалился в сторону Жебриян, так что в дальнейшем под обстрелом находился один лишь «Oituz». В 12.42 тральщики заметно сблизились с ним, поэтому миноносец «Sborul» вскоре повернул вправо, на сближение с «эскадренными миноносцами», чем отвлек на себя их огонь. Он также открыл огонь, но точность стрельбы с обеих сторон оставалась неэффективной, и попаданий достигнуто не было, несмотря на то, что дистанция боя сократилась до 38 кб. Все же в 13:26 падения снарядов вокруг миноносца стали опасными, что заставило его отойти противоартиллерийским зигзагом. Направление ветра, сначала юго-юго-восточное, после 13 часов изменилось на юго-западное. Поэтому румынский миноносец скрылся за дымовой завесой, и наши тральщики с 13:35 потеряли с ним контакт.

С наших кораблей в 11:53 и 12:45 наблюдали гибель катерных тральщиков, а также до 28 попаданий 100-мм снарядов в один из транспортов. Под конец боя на нем возник пожар, но миноносец вновь якобы не позволил подойти к нему ближе и добить. К тому времени, то есть к 13:36, тральщики уже израсходовали 70 % боекомплекта, поэтому командир дивизиона решил прекратить бой и приказал оторваться от противника.

Ha «Sborul» не видели, что наши корабли оставили в покое транспорт и приступили к обстрелу селения Шаганы; поэтому находившийся на миноносце командир конвоя, воспользовавшись передышкой, в 13:45 затребовал по радио помощь от отряда речных мониторов. В 14 часов, когда наши тральщики уже легли на курс отхода, «Sborul» вновь повернул на сближение с ними, чтобы отвлечь на себя их огонь и тем дать возможность конвою проскочить на юг, к порту Сулина. Однако к тому времени советские корабли на противника уже внимания не обращали, и в 18:05 конвой в полном составе, со всем охранением и без каких либо потерь возвратился в Сулину.

Возможно ситуация коренным образом могла измениться с прибытием в район «Сообразительного». Когда в 11:59 на нем получили радиограмму с просьбой о поддержке, эсминец находился в 25 милях южнее острова Змеиный. Судя по полученной радиограмме, конвой противника, обнаруженный близ Очаковского гирла, шел, по-видимому, по направлению к Одессе[72]. Только в 12:20 командир бригады разобрался в обстановке, после чего «Сообразительный» увеличил ход до 20 узлов и лег на курс 30°. Но даже это превышение установленной скорости хода с поставленным параванным охранителем не могло помочь делу, так как до места предполагаемой встречи с первой группой тральщиков оставалось еще около 70 миль. Тем более что шел эсминец не туда: А.М. Ратнер не сообщил комбригу, что конвой еще в начале боя лег на обратный курс, а потому «Сообразительный» направлялся в упрежденную точку встречи с конвоем на его пути в Одессу.

После завершения боя, якобы из-за почти полного израсходования боеприпасов, первая ударная группа не покинула район, а пошла на обстрел поселка Шаганы, израсходовав еще 26 100-мм снарядов. Истинная причина прекращения боя в том, что отряд просто не мог справиться с конвоем. Действительно, кто мешал добить транспорт, в который уже якобы попало 28 (!) снарядов? Но сблизиться с ним не давал миноносец, имеющий на вооружении 66-мм пушку начала XX века и также якобы получивший несколько попаданий 100-мм снарядов. Любой транспорт (может быть, кроме лесовоза), получив более двух десятков 100-мм снарядов, представлял бы из себя развалину, а от попадания двух-трех 100-мм снарядов миноносец скорее всего затонул бы.

Вторая группа тральщиков после определения места по острову Змеиный в 9:16 легла на курс 217°, и на этом курсе через час ее впервые обнаружил самолет-разведчик противника. В 11 часов тральщики легли на курс 244°, а затем при хорошей видимости произвели пятичасовой безуспешный поиск на подходах к Портицкому гирлу. За это время к тральщикам несколько раз приближались самолеты, по которым в трех случаях открывался зенитный огонь. С двух самолетов передавались радиограммы открытым текстом на румынском (и частью на русском) языке, причем упоминались имена «Мария» и «Мэрэшти» (названия румынских эскадренных миноносцев).

В ходе маневрирования, производившегося со скоростью хода в 16 узлов, тральщики, судя по отчетной кальке, дважды пересекли заграждение S-21 и один раз — минное заграждение S-22, но там мины стояли с углублением в 10 м, а потому были полностью безопасны для надводных кораблей. Впрочем, возможно, тральщики вообще были в стороне от этих заграждений: дело в том, что с 9:16 эта группа маневрировала по счислению. Изредка показывался на горизонте берег, но, возможно, то, что считалось берегом Портицкого гирла, на самом деле являлось дымкой, издали принимавшейся за береговую линию. По ряду признаков, с учетом румынских данных, можно предполагать, что вторая группа тральщиков маневрировала не так близко к берегу, как полагал В.А. Янчурин.

Произведя артиллерийский обстрел района маяка Олинька[73], тральщики в 16:16 легли на курс отхода. Трижды с 16:40 до 17:40 13 декабря, а также утром 14 декабря над кораблями появлялись самолеты-разведчики противника. В 4:40 15 декабря вторая группа тральщиков возвратилась в Поти.

Как мы видим, операция оказалась безрезультатной — хотя в то время считали, что тральщики как минимум тяжело повредили транспорт и миноносец. Если брать планирование, то можно констатировать, что выделение одного эсминца в качестве корабля поддержки двух групп тральщиков оказалось недостаточным: реально он не мог оказать помощь не то что двум группам одновременно, но и даже одной первой. Это было настолько очевидно, что в 14:24, еще не получив от командира первой группы донесения по радио о выполнении задачи, командир бригады приказал командиру «Сообразительного» отходить на юго-восток, то есть к кавказскому побережью. Донесения о выполнении задачи получили от первой группы тральщиков в 14:40, а от второй группы — в 16:34. В то время эсминец скоростью 28 узлов шел к Поти, куда благополучно прибыл днем 14 декабря.

Выбор тральщиков в качестве ударных кораблей удачным не назовешь. Имевшиеся силы позволяли послать к румынским берегам несколько эсминцев, но опасались повторения случая с подрывом мин в параванных охранителях крейсера. Произойди подобное с эсминцем, последствия скорее всего оказались бы гораздо тяжелее. Можно было послать эсминец с тральщиком — но не ходить же первому всю набеговую операцию за тралом. Сегодня мы знаем, что тральщики во время операции 11–14 декабря 1942 г. благополучно избежали встреч с минными заграждениями, но в то время этого гарантировать никто не мог.

Но даже при таком составе ударных групп из тральщиков операция могла стать результативной: конвой-то обнаружили. А дальше имела место вариация на тему предыдущей операции: командир группы оказался не способен провести морской бой, а артиллеристы продемонстрировали низкую выучку. Авиация флота прикрывала корабли на переходе в восточной части Черного моря.

У нас имеется довольно редкая возможность взглянуть на события 14 декабря 1942 г. с румынской стороны. В 10:00 поступило сообщение от гидроавиации, что в 9:45 в 19 милях юго-восточнее знака Бурнас обнаружены два румынских эсминца, шедших курсом зюйд. В это время все румынские эскадренные миноносцы стояли в гавани, поэтому оставалось предположить, что обнаруженные корабли являлись советскими; но само донесение вызвало сомнения, и румынское военно-морское командование ограничилось посылкой приказания гидроавиации уточнить данные разведки.

В 11:25 гидроавиация сообщила, что первое донесение было ошибочным, но в 10:15 в 11 милях северо-восточнее маяка Олинька обнаружили два корабля, шедших курсом 230°. Это соответствовало действительности: тральщики второй группы в это время шли курсом 217° и находились в 10 милях мористее той точки, координаты которой определили румынские летчики. Несколько раньше, в 11 часов, поступило донесение от наблюдательного поста с острова Змеиный об обнаружении в 9:30 в северо-западном направлении двух эскадренных миноносцев, шедших на юг. Это могла быть, опять же, только вторая группа тральщиков, но находившаяся в этот момент в 13 милях южнее острова Змеиный; следовательно, донесение наблюдательного поста передали в Констанцу в искаженном виде.

В 11:40 береговым батареям укрепленных районов приказали повысить боевую готовность. В дальнейшем они ничего не наблюдали, но между 12:12 и 15:40 с береговых постов доносили об орудийной стрельбе и об обнаружении дымов в Жебриянской бухте.

Поскольку обнаруженные самолетом и наблюдательным постом острова Змеиный две группы «эскадренных миноносцев» (а в действительности одна и та же вторая группа тральщиков) шли на юг и находились далеко в стороне от пути конвоя, вышедшего в 8:15 из Сулина в Одессу, его командиру, находившемуся на миноносце «Sborul», приказание на возвращение в Сулину не дали. Но в 12 часов с «Sborul» поступило донесение, что он вступил в бой с двумя советскими эсминцами северо-восточнее Жебриянской бухты. Через 25 минут после получения этого донесения румынским эскадренным миноносцам «Marastl» и «R. Ferdinand», находившимся в Одессе, сыграли приготовление к походу. В ответ на поступившую с «Sborul» просьбу о присылке бомбардировщиков в 12:40 сообщили, что они прибудут… через два часа. Как развивались события далее в Жебриянской бухте, мы уже знаем — миноносец и катерные тральщики справились сами.

В 12:45 самолет-разведчик в 16 милях на юго-юго-запад от маяка Олинька обнаружил два эскадренных миноносца, шедших курсом 220° со скоростью свыше 22 узлов. Это была все та же вторая группа тральщиков, шедшая курсом 264° со скоростью 16 узлов; ее место вторично было определено румынским летчиком с ошибкой в 10 миль, а элементы движения — еще грубее, чем на 10:15. В 13:45 поступило сообщение от германского штаба об обнаружении в 12 милях южнее знака Бурнас двух эскадренных миноносцев, а в 14 часов немцы сообщили, что эти миноносцы поддерживают радиосвязь с «большим кораблем», находящимся восточнее острова Змеиный, но курс этого корабля радиопеленгованием еще не выявлен.

Отсюда видно, что немецкие радиопеленгаторные станции обнаружили как первую группу тральщиков, так и «Сообразительный». Последний во время приема радиограмм с Т-406 (в 13:19 и в 13:24) находился в 21–22 милях восточнее Змеиного, вне видимости с острова, но с эсминца незадолго до того, в 13:07, видели на горизонте маяк.

В 14:20 поступило донесение об обнаружении самолетом (в 13:37) двух эскадренных миноносцев примерно в 20 милях юго-восточнее маяка Олинька. Это была вторая группа тральщиков, находившаяся в это время в 25 милях юго-западнее маяка Олинька, то есть в 30 милях западнее точки, указанной в донесении румынского разведывательного самолета. По-видимому, оно опять дошло до Констанцы в искаженном виде.

Только в 14:45, уже после получения донесения с миноносца «Sborub» об отрыве от наших кораблей, с аэродрома Мамай (севернее Констанцы) поднялись, наконец, три бомбардировщика Не-111 для атаки «южной группы эскадренных миноносцев». Но и они не выполнили задания из-за низкой облачности. Около 15 часов стало известно, что «советские эскадренные миноносцы» обстреляли побережье, причем три снаряда упали в 370 м от пикета Шаганы, а два снаряда упали в море в 3 км от озера Шаганы.

В 15:40 поступило донесение от самолета, который обнаружил в 15:20 «один советский эскадренный миноносец в 45 милях юго-восточнее Одессы» и был при этом обстрелян зенитным огнем. Это был «Сообразительный», находившийся в этот момент в 60 милях южнее Одессы, далеко в стороне от точки, сообщенной румынским летчиком. Трудно сказать, были ли в тексте донесения искажения или с такой ошибкой румыны определили координаты. Еще одно путаное донесение поступило от самолета, обнаружившего в 15:45 «два эскадренных миноносца в 15 милях на зюйд-ост от маяка Олинька, шедших курсом 60° со скоростью 15 узлов». Элементы движения второй группы тральщиков определили довольно верно — но, судя по отчету, группа находилась в этот момент в 10 милях юго-западнее маяка Олинька.

С 16:30 до 17:45 воздушная разведка противника обследовала прибрежную полосу шириною от 10 до 30 миль и наших кораблей не обнаружила. К 18:10 румынское командование пришло к заключению, что все советские корабли ушли на восток. На основе всех поступивших за день донесений румынское военно-морское командование пришло к выводу, что на их коммуникациях действовали две-три группы советских кораблей. Одна группа состояла из двух эскадренных миноносцев, атаковавших в 11:40 румынский конвой в 20 милях севернее острова Змеиный, и из одного большого корабля, маневрировавшего восточнее того же острова. Вторая группа состояла из двух больших эскадренных миноносцев, маневрировавших примерно в 25 милях юго-восточнее острова Змеиный с очевидной целью перехвата путей из Констанцы, а также одного большого военного корабля, находившегося в 70 милях восточнее маяка Олинька. Третья группа, состоявшая из двух эскадренных миноносцев, маневрировала в районе Одесса — Тендра.

Как мы знаем, третьей группы вообще не существовало, остальное же в целом правильно. То, что наши тральщики румыны называли эсминцами «или миноносцами» — так кому в голову придет наносить удары по коммуникациям тральщиками? Что касается входившего в состав второй группы «большого корабля», то, вероятно, это был тот же «Сообразительный», но по данным радиопеленгования.

Таким образом, противник пришел к убеждению, что 13 декабря с нашей стороны действовали шесть эскадренных миноносцев под прикрытием двух крейсеров. Далее на основе донесений своей разведки об обнаружении нескольких подводных лодок он заключил, что наши надводные корабли взаимодействовали с подводными лодками. То есть думали о нас румыны хорошо — гораздо лучше, чем было на самом деле. Особенно в отношении взаимодействия надводных кораблей с подводными лодками — такое мы попытаемся сделать только в апреле 1944 г.

Что касается выводов, сделанных германо-румынским командованием, то они в основном свелись к двум пунктам: следует ожидать повторения набеговых операций и, главное, что можно противопоставить им в данных условиях, — это мины. Именно тогда, в декабре 1942 г., приняли решение о скорейшей проверке степени разрежения поставленных в 1940–1941 гг. оборонительных минных заграждений и на основе этой проверки, давшей весьма неутешительные результаты, в январе 1943 г. приступили в первую очередь к подновлению констанцского минного поля. На большее в то время не хватило средств, так как германский адмирал Черного моря приказал использовать почти все имевшиеся запасы якорных мин для постановки оборонительных минных заграждений в Керченском проливе. То есть немцы на то время признавали доминирующую роль Черноморского флота на театре и очень опасались активных действий надводных кораблей у румынского побережья. Отчасти это было связано, с одной стороны, с отвлечением основных сил авиации на сухопутное направление — в разгаре Сталинградская битва. С другой стороны, западное побережье и южная часть Черного моря в то время являлись очень «неудобным» операционным направлением для германской авиации. Она не мота действовать там со своих аэродромов в Донбассе и в Восточном Крыму — для этого нужен был маневр на румынские авиабазы, а обстановка такого не позволяла.

Воодушевленный тем, что в результате двух предыдущих набегов на румынские коммуникации, как тогда считали, противнику нанесен значительный ущерб, а также желая быть сопричастными к успехам Красной Армии на южном фланге советско-германского фронта, Военный совет ЧФ принимает решение нанести еще один удар. Для этих целей выделяются все те же тральщики Т-406 (брейд-вымпел командира 2-го дивизиона капитана 3-го ранга В,А. Янчурина), Т-407, Т-412 и Т-408, но поддерживали их на этот раз два эсминца — «Сообразительный» (флаг командира бригады траления и заграждения контр-адмирала В.Г. Фадеева) и «Беспощадный».

Вроде бы был учтен опыт прошлой операции, когда «Сообразительный» физически не смог успеть к месту боя одной из двух ударных групп. Но в данном случае это не имело значения, поскольку теперь тральщики должны были действовать вместе, одной разведывательно-ударной группой. Количество кораблей поддержки увеличили в связи с нахождением, по данным разведки, двух румынских эсминцев в Констанце и двух канонерских лодок в Сулине.

Вспомним еще об одном недостатке предыдущего рейда — отсутствии воздушной разведки. Правда, первой группе тральщиков удалось тогда обнаружить конвой противника и без помощи авиации; точнее говоря, конвой вышел прямо навстречу тральщикам в тот момент, когда они только собирались приступить к поиску. Однако все понимали, что делать ставку на везение нельзя, и на этот раз авиации флота приказали за три дня до выхода в море кораблей произвести воздушную разведку на участке коммуникаций Сулина — Бугаз, а также портов Констанца, Сулина, Бугаз и Одесса и, наконец, крымских аэродромов противника. В дальнейшем авиация флота должна была вести тактическую разведку для наведения кораблей на конвои и нанесения совместно с ними ударов, а также прикрывать корабли на переходе.

Неблагоприятные условия погоды в течение ряда дней не позволяли авиации флота приступить к предварительной разведке. Согласно прогнозу, погода в дальнейшем могла только ухудшиться. То есть стало очевидным, что ни воздушной разведки, ни совместных ударов по конвою, ни истребительного прикрытия не будет. По-видимому, в таком урезанном виде операция успешной могла быть только случайно, а с учетом известной истины, что при равных повреждениях вероятность потери кораблей у берегов противника всегда выше, чем у своих, — еще и неоправданно рискованной. Однако операцию решили проводить.

Проще всего можно было бы это объяснить русским «авось»: разведки нет — ну так, может, и сами на что-нибудь наткнутся; бомбардировщиков нет — ну так если корабли конвой найдут, то уж, наверное, и сами справятся; истребителей нет — ну так если наши сидят на аэродромах, то почему противник будет летать… Но это несерьезные рассуждения. Каких-либо документов, объясняющих, почему при ухудшающемся прогнозе погоды все же решили операцию проводить — нет. Но есть предположения. По-видимому, на свою авиацию изначально не очень-то рассчитывали: с начала войны не было примера хоть одной реально удачной совместной операции надводных кораблей и ВВС. Те единичные случаи, когда самолеты-корректировщики выходили на связь со стреляющим кораблем и давали какую-то информацию о падении своих снарядов, корабельными артиллеристами оценивались пессимистически.

Действительно, ведь весь процесс корректировки, как и наблюдение результатов стрельбы с самолета, носил исключительно субъективный характер и никакими средствами объективного контроля не подтверждался. Более того, артиллеристы иногда пренебрегали выдаваемыми летчиками корректурами и продолжали стрельбу на прежних установках прицела и целика — о чем летчики, естественно, не знали, но с самолета начинали поступать доклады, что снаряды ложатся по цели. А сколько раз было так, что авиация по каким-либо причинам вообще в последний момент отказывалась от выполнения задач? Таким образом, получается, что заведомо известное неучастие ВВС флота в операции не являлось критичным, поскольку на практике от нее ничего и не ожидали. К сожалению, последующие события 1943–1944 гг. во многом подтвердят этот вывод.

Однако вернемся к набеговой операции. Четыре назначенные тральщика вышли из Поти в 4 часа 26 декабря с небольшим запозданием против намеченного срока, а эсминцы покинули эту базу в 19 часов. В 10:52 26 декабря, когда разведывательно-ударная группа находилась в 100 милях западнее Поти, показался самолет-разведчик, который в дальнейшем в течение 3 часов 20 минут вел непрерывное наблюдение за движением группы. За это время с тральщиков сбрасывали глубинные бомбы в районе обнаружения одного или двух перископов, но они не сделали главного — не легли на ложный курс, как это предусматривалось планом. В 14:20 самолет противника скрылся. Полагая, что он вызовет бомбардировщики для атаки тральщиков на разведанном уже курсе, командир дивизиона в 14:35 послал радиограмму в адрес ВВС флота с просьбой выслать авиацию для прикрытия тральщиков — но, естественно, никто не прилетел. В 14:45 В.А. Янчурин донес по радио командиру бригады на «Сообразительный» об атаке подводной лодки и об обнаружении тральщиков самолетом противника.

Здесь надо отметить, что в течение всего боевого похода дисциплина в эфире не соблюдалась. В общей сложности В.А. Янчурин послал двадцать семь радиограмм, из которых двадцать шесть были переданы и приняты четко и без задержки, но одна вовсе не дошла до адресата. Как вы думаете какая? Та самая, первая, о самолете-разведчике. Ее передали в 14:45 командиру бригады, приняли на узле связи флота, но не отрепетовали на флагманский эсминец. А на «Сообразительном», несмотря на несение радиовахты для связи с группой тральщиков, упомянутую радиограмму не приняли. В.А. Янчурину доложили, что на переданную в 14:45 радиограмму квитанция не получена, но он не отдал приказание передать ее вторично. Таким образом, В.Г. Фадеев оставался в неведении, что скрытность уже потеряна и что скорее всего продолжение операции бессмысленно: противник как минимум на время укроет все свои конвои в портах.

На тральщики приняли полный запас топлива, что позволяло произвести довольно продолжительный поиск. По плану они должны были в 17:15 27 декабря определить свое место по все тому же острову Змеиный и произвести затем с 18:00 27 декабря до 14:00 28 декабря поиск на коммуникациях противника в районе Сулина — Бугаз. Но из-за задержки с выходом в море, а затем из-за почти двухчасовой потери времени, вызванной неисправностью машин на Т-407, ударно-поисковая группа, получив утром 27 декабря обсервацию по маяку Керемпе, подошла к району острова Змеиный с большим опозданием, в темноте и в плохую видимость.

Для подхода к берегу избрали проверенный 13 декабря путь, по которому первая группа тральщиков отходила в море после боя в Жебриянской бухте. Но на самом деле тральщики имели невязку более чем в 10 миль и находились значительно ближе к берегу. Отчасти это объясняется штурманским вооружением кораблей, которое ничем не отличалось от такового времен Русско-японской войны. Видимость в районе не превышала 1 кб, поэтому в 0:00 28 декабря, считая себя в 20 милях на юго-юго-восток от знака Бурнас, командир дивизиона решил уменьшить скорость хода до 8 узлов и маневрировать на достаточном удалении от минных заграждений, поставленных в прибрежной полосе нашими кораблями в 1941 г.

В.А. Янчурин надеялся, что с рассветом видимость улучшится; это позволило бы подойти к берегу для уточнения места и приступить затем к поиску. Но фактически поиск начался раньше, чем предполагалось. В 4 часа, когда тральщики, идя курсом 232°, находились по счислению в 14 милях от берега, справа на траверзе на расстоянии 15–20 кб неожиданно обнаружили полосу высокого берега. Стало ясно, что тральщики находятся где-то между знаком Бурнас и селением Будаки, то есть в районе своего минного заграждения № 1/54, но где именно — неизвестно. Поэтому решили отойти на 10–11 миль в море, чтобы дождаться улучшения видимости.

Если до этого момента еще существовала надежда на случайную встречу с конвоем противника, то вскоре она улетучилась: в 5:45 В.Г. Фадеев по радио приказал В.А. Янчурину показать свое место. Не подлежало сомнению, что противник, получив днем 26 декабря донесение от самолета-разведчика о движении на запад четырех наших кораблей, не только приостановил движение конвоев, но и усилил наблюдение на постах службы связи, в частности на радиопеленгаторных станциях. Таким образом, радиотелеграфные переговоры, производившиеся утром 28 декабря в водах, контролируемых противником, не только подтвердили нахождение советских кораблей, но и с достаточной точностью указали их место. Однако комбриг, не имея в течение двух суток связи с тральщиками, не выдержал и нарушил радиомолчание.


Борьба за господство на Черном море

Схема маневрирования разведывательно-ударной группы 27–28 декабря 1942 г.


В 7 часов командир дивизиона приказал тральщикам застопорить машины для проверки счисления путем измерения глубин места[74]. Вскоре после этого вошли в полосу густого тумана. В 8:45 В.А. Янчурин без всяких на то оснований в свою очередь нарушил правила скрытности, послав на «Сообразительный» радиограмму с донесением, что плавание происходит в тумане по счислению, а потому он намерен подойти к берегу по расчету, произвести артиллерийский обстрел и затем начать отход, о чем и просит указаний. На эту радиограмму последовал ответ: «Добро».

Тральщики, снова рискуя попасть на одно из наших оборонительных минных заграждений, пошли к берегу, который в дальнейшем то открывался, то скрывался в тумане, и около 10 часов, когда видимость ненадолго улучшилась, произвели с расстояния в 36 кб обстрел консервного завода и зданий в районе знака Бурнас, имея точкой наводки трубу завода. В результате обстрела на берегу традиционно возникли пожары, имелись разрушения нескольких зданий. Всего израсходовали 113 100-мм выстрелов. Учитывая точность плавания кораблей, сказать точно, по какой трубе они стреляли, сложно. А уж задаваться вопросом, какие объекты разрушили на берегу — вообще бесполезно. В документах Контрольной комиссии в Румынии обстрел Бурнаса не встречался — то ли его румыны не заметили, то ли при этом пострадали исключительно гражданские лица.

Прекратив обстрел, тральщики в 10:20 легли на курс отхода. Произведенная затем обратная прокладка показала, что путь тральщиков ночью и утром 28 декабря по случайности удачно расположился в проходах между своими минными заграждениями. Итак, поиск на коммуникациях противника прекратили значительно раньше намеченного срока. Впрочем, еще ранее того, днем 26 декабря, стало ясно, что этот поиск едва ли принесет успех.

Кстати, мы имели единственный с начала войны случай, позволявший тральщикам произвести минную разведку непосредственно в зоне боевой деятельности своих подводных лодок. Они вполне могли на пути отхода в пределах мелководной полосы идти с поставленными змейковыми тралами, так как примерно этим же путем пользовались наши подводные лодки, обслуживавшие позиции № 42 и 43. Естественно, планом операции это не предусматривалось — но ведь все руководство на месте находилось в руках тральных сил! Но инициатива большинства офицеров уже была придушена существовавшими реалиями той жизни. Весь обратный переход прошел без всяких происшествий, и утром 30 декабря корабли возвратились в Поти.

Эсминцы «Сообразительный» и «Беспощадный» на переходе из Поти в район боевого предназначения днем 27 декабря, северо-восточнее Синопа, обнаружили свой самолет типа МДР-6. Вечером они определили место по маяку Керемпе, после чего эсминцы легли на курс 333°, чтобы к утру 28 декабря подойти к району маневрирования, назначенному уже не вдали от берега, как во время предыдущего похода, а в 20 милях от участка побережья Кундукская прорва — Будакский лиман. Если бы корабли действительно маневрировали на этой линии, то они оказались бы совсем рядом с минными заграждениями S-42 и S-32, и при этом под очень острым углом к линиям этих заграждений. Но на самом деле эсминцы не дошли до этого района, так как утром 28 декабря из-за плохой видимости не удалось уточнить свое место по острову Змеиный.

Рано утром 28 декабря в 55 милях от острова поставили параванные охранители и в дальнейшем эсминцы маневрировали переменными курсами в 22–27 милях восточнее острова. Около 10 часов, после того как командиру дивизиона послали ответную радиограмму с разрешением на отход, корабли лети курсом на юг. Около 12:30 в 50 милях юго-восточнее острова Змеиный параванные охранители убрали, после чего эсминцы пошли курсом на запад, чтобы произвести поиск на линии Констанца — Севастополь. Не обнаружив на этом курсе противника, корабли на достаточном удалении от внешней кромки своих оборонительных минных заграждений у Севастополя повернули на юго-восток и днем 29 декабря возвратились в Поти.

Последний набег на коммуникации в западной части Черного моря уж если и был успешным, то только в том смысле, что все благополучно вернулись в базу. Причинами безрезультатности операции посчитали не ошибки командиров бригады и дивизиона, а прежде всего зимние метеоусловия, и потому на некоторое время решили операций у румынских берегов не проводить. Тем более, что для ударных надводных кораблей возникла масса задач в районе Таманского полуострова.

Борьба на германских коммуникациях между Крымом и Таманью, год 1943-й

В результате успешных наступательных операции Красной Армии войска противника, находившиеся на южном крыле советско-германского фронта, потеряли значительную часть своих сухопутных сообщений и вынуждены были усилить перевозки морем. С весны 1943 года в полную зависимость от снабжения по морю попала северо-кавказская группировка германских войск, оказавшаяся изолированной на Таманском полуострове.

Движение судов противника проходило по следующим основным маршрутам: Одесса — Севастополь, Констанца — Севастополь, Севастополь — Феодосия — Керчь, Феодосия — Анапа, Керчь — Анапа, Керчь — Тамань, Керчь — Темрюк, Керчь — Геническ, Геническ — Темрюк. Всего по этим трассам в 1943 г. прошло 2030 судов вместимостью 135 000 брт. Среднемесячное прохождение конвоев вдоль черноморского побережья колебалось от 29 до 105, увеличившись в мае — июне до 200. Наиболее интенсивное движение транспортных средств противника наблюдалось летом и осенью между портами Таманского и Керченского полуостровов. По данным разведывательного отдела штаба ЧФ, в Керченском проливе среднемесячное прохождение судов колебалось от 310 до 1372 единиц (сентябрь).

Стремясь обеспечить свои коммуникации от воздействия сил Черноморского флота, германское командование минировало подходы к Севастополю, Евпатории, Феодосии и Керченскому проливу, усиленно охраняло транспортные средства береговой артиллерией, авиацией и надводными кораблями. Транспортные суда противника совершали переходы как в дневное, так и в ночное время. В светлое время суток они следовали в конвоях, прижимаясь к берегу.

В этих условиях 1 января 1943 г. нарком ВМФ определил задачу по нарушению морских коммуникаций Румыния — Крым — Тамань как одну из главных для Черноморского флота. Находившемуся в то время на ЧФ начальнику Главного морского штаба поручили проследить за реализацией флотом этого приказа. Однако командующий Закавказским фронтом считал иначе и 24 января поставил перед флотом задачу: действиями подводных лодок, надводных кораблей и авиации прервать морские сообщения изолированных на Таманском полуострове германских войск.

Поскольку Черноморский флот оперативно подчинялся Закавказскому фронту, то нарком уже 30 января модифицировал свою задачу от 1 января, сделав акцент на коммуникации противника с Таманским полуостровом. Это же он подтвердил 4 февраля:

«Действиями флота и авиации прервать коммуникацию противника между Таманским полуостровом и Крымом. Для этого все усилия авиации направить для действий в Керченском проливе, а при благоприятной обстановке использовать также и катера».

Таким образом, морские перевозки противника в западной части Черного моря опять стали объектом воздействия почти исключительно подводных лодок. Усилия же ударных надводных кораблей были нацелены на район к северу от линии Ялта — Новороссийск. При этом считалось, что в данных условиях обстановки противник вот-вот побежит с Тамани в Крым, а также учитывалась ледовая обстановка в Керченском проливе и отсутствие у немцев ледоколов[75]. Объективно получалось, что немцы вынуждены заниматься перевозками в открытой части моря, где станут относительно доступны для советских кораблей. Кроме этого планировалось нанесение ряда ударов по портам в основном силами авиации.

На случай массовой эвакуации из порта Анапы на крупных транспортах командующему эскадрой вице-адмиралу Л.A. Владимирскому приказали подготовить две поисково-ударные группы кораблей эскадры для действий на сообщениях противника с Крымом: крейсер «Ворошилов» и три эскадренных миноносца, а также лидер «Харьков» и два эскадренных миноносца. Кроме того, на эскадру возлагалась задача во взаимодействии с ВВС провести выход эскадренных миноносцев на сообщения Анапа — Феодосия. В качестве запасной цели обстрелять порт Анапы. Как мы видим, в январе 1943 г. командование Черноморского флота для блокады изолированной с суши группировки планировало использовать корабли эскадры до крейсеров включительно.

Командиру бригады траления и заграждения контр-адмиралу В.Г. Фадееву Военным советом приказывалось: в период с 8 по 15 февраля во взаимодействии с ВВС сделать выход двумя базовыми тральщиками на коммуникацию Анапа — Феодосия. В качестве запасной цели обстрелять пристань Соленое озеро.

Командирам бригад торпедных катеров капитану 1-го ранга A.M. Филиппову и капитану 2-го ранга С.С. Савину поставили задачи: действуя торпедными катерами из Туапсе и Геленджика, систематически производить поиск плавсредств и кораблей противника в районе Анапа — Керченский пролив — Феодосия.

Командиру бригады подводных лодок контр-адмиралу П.И. Болтунову приказали иметь на позициях от мыса Тарханкут до мыса Опук пять подводных лодок, уделив особое внимание непрерывности обслуживания позиций и ночным действиям.

Считая эти меры недостаточными, командование флота с 8 февраля установило блокаду побережья от Анапы до Феодосии, продолжительность которой предполагалась 10 суток. Цель блокады — не допустить эвакуации войск противника с Таманского полуострова в порты Крыма морским путем. В состав блокадных сил выделялись два эсминца, два базовых тральщика, четыре сторожевых катера МО, шестнадцать торпедных катеров (по восемь от каждой бригады), две подводные лодки и авиация флота. Резерв — эскадренный миноносец, базовый тральщик, два катера МО и все торпедные катера.

Были установлены три линии блокадного дозора. Первая из них проходила внутри нашего минного заграждения у Анапы и у входа в Керченский пролив. С наступлением темноты и до рассвета на ней находились торпедные катера. Вторая линия шла от Анапы до Феодосии. В темное время суток на второй линии несли дозор эсминец, базовый тральщик и два сторожевых катера. Третья линия блокадного дозора — две подводные лодки развертывались в Феодосийском заливе[76].

Перед ВВС флота поставили следующие задачи:

— в течение светлого времени суток просматривать не реже чем через каждые два часа район Анапа — южное побережье Таманского и Керченского полуострова, Феодосия и подходы;

— иметь на аэродроме Геленджик в готовности к вылету, по данным воздушной разведки, не менее трех Ил-2;

— всей бомбардировочной авиацией днем и ночью наносить удары по портам Тамань и Анапа (не менее 50 % всех самолето-вылетов по Анапе);

— прикрыть истребительной авиацией надводные корабли, находящиеся на второй линии блокадного дозора.

В утвержденном Военным советом флота плане операции по блокированию войск противника на Таманском полуострове определялся порядок действия и смены блокадных сил, устанавливалась организация командования. Всеми блокадными силами руководил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский со своего ФКП в Геленджике.

Почти сразу после утверждения плана блокадных действий начали его корректировать — но не в связи с изменением условий обстановки, а из-за некачественной оценки противника. Так из-за уязвимости дозорных эсминцев от атак торпедных катеров противника с 18 февраля их перестали высылать в блокадный дозор, а с 25 февраля прекратился выход базовых тральщиков на вторую линию блокады в район мыс Чауда — Эльчин-Кай.

По указанию наркома ВМФ с конца февраля основные усилия ВВС флота перенацелили на удары по сообщениям противника в Керченском проливе. Авиация начала ставить там мины. С 8 февраля по 3 марта бомбардировочная и штурмовая авиация произвела 65 бомбовых ударов по портам Таманского и Керченского полуострова, совершив 885 самолето-вылетов и сбросив свыше 178 т бомб. Наибольшему воздействию подверглись Тамань, Анапа и Гадючий Кут. По порту Тамань авиация нанесла 17 бомбовых ударов, по Анапе — 13. В Керченском проливе наша авиация поставила 17 мин. Постановка мин, как и бомбовые удары, производилась в темное время суток.

Кроме разрушений портового хозяйства, авиация повредила две быстроходных десантных баржи типа MFR. 26 февраля получила тяжелые повреждения и была впоследствии брошена в Керчи баржа F-176. На другой день, 27 февраля, получила тяжелые повреждения баржа F-535, перевозившая артиллерийскую батарею на конной тяге.

За этот же отрезок времени торпедные катера сделали 69 выходов для несения блокадного дозора, эскадренные миноносцы совершили семь, сторожевые корабли — два, базовые тральщики — одиннадцать выходов. Одновременно корабли обстреляли Анапу, Благовещенскую и гору Опук. В ночь на 28 февраля группа торпедных катеров во взаимодействии с авиацией произвела набег на порт Камыш-Бурун (Керченский полуостров). Результаты всех этих рейдов достоверно неизвестны, но зафиксированных потерь в плавсредствах противник не имел.

В начале февраля 1943 года отрезанная от сухопутных путей сообщения северо-кавказская группировка противника имела в своем составе 398 000 солдат и офицеров, 110 000 лошадей, 34 000 конных повозок, 25 000 автомашин, большое количество другой техники и ценного имущества. Поскольку еще в период наступления германское командование создало на Таманском полуострове значительные запасы имущества, боеприпасов и топлива, то вся эта группировка могла достаточно долго воевать, даже если бы Черноморский флот смог полностью прервать морские коммуникации. Тем более что 4-й воздушный флот Германии располагал большими силами транспортной авиации, которая осталась в его распоряжении после уничтожения Красной Армией Сталинградского котла. Транспортная группировка включала в себя в том числе авиагруппу KG 200, имевшую на вооружении Fw-200 «Кондор». Только они с 4 по 13 февраля доставили на полуостров 116 т боеприпаса, 50,4 т горючего, 75,6 т продовольствия и 12 т технического имущества. Обратными рейсами было вывезено 830 раненых, 1057 командированных и 55 т меди.

Так как боеспособность транспортных авиагрупп оказалась выше, чем в ходе Сталинградской операции, то в строю ежедневно находилось до 120 машин из 160–180 по списку. Вследствие этого в среднем в день на плацдарм доставлялось около 182 т грузов (данные за 4 февраля — 30 марта 1943 года). Это почти в два раза больше, чем получалось в Сталинграде.

Таким образом, ожидавшегося со дня на день бегства немцев с Таманского полуострова не произошло, а потому операция по блокаде полуострова в целом прошла вхолостую. С уходом к середине февраля льда из Керченского пролива основные перевозки стали осуществляться через него, они достаточно надежно прикрывались минными заграждениями и полевой артиллерией. Из корабельного состава в проливе могли пытаться действовать только боевые катера.

Противник осуществлял перевозки через Керченский пролив как десантными баржами типа MFR, армейскими паромами типа «Siebel», так и средствами 770-го саперно-понтонного полка. Кроме этого к середине июня 1943 г. через пролив построили подвесную канатную дорогу Еникале — мыс Чушка. Ее максимальная пропускная способность достигала 1000 т в сутки. С середины февраля приступили к постройке нефтепровода, а в июне начались подготовительные работы по сооружению моста через Керченский пролив с готовностью первой очереди к декабрю 1943 г. Одновременно шли работы по оборудованию пристаней в Тамани, Сенной, Темрюке.

В период весенней распутицы подвоз снабжения для германских войск, расположенных на Черноморском побережье Северного Кавказа, резко сократился. Это вынудило противника начать морские перевозки в Анапу. Первые две десантные баржи совершили рейс из Керчи в Анапу 22–23 февраля — то есть как раз в те дни, когда эсминцы и тральщики были убраны с линии блокадного дозора, а маломореходные торпедные катера из-за штормовой погоды оставались в базах.

В период с 23 февраля по 20 мая германские суда совершили 90 рейсов на линии Керчь — Анапа, в каждом рейсе участвовало три-четыре MFR. С 20 мая конвои, состоявшие из пяти-шести десантных судов, начали совершать дневные рейсы. В связи с возросшей минной опасностью и атаками советской авиации с 1 июня в состав конвоев включались катерные тральщики, прорыватели минных заграждений и самоходные артиллерийские баржи. Конвои противника в течение дня из Керченского пролива приходили в Анапу (расстояние 50 миль), быстро разгружались и засветло успевали возвратиться в Керченский пролив. В районе Анапы и частично на пути следования они прикрывались истребительной авиацией.

Всего за время с 23 февраля по 20 сентября 1943 г. из Керчи в Анапу и обратно прошло 190 конвоев (совершено 360 рейсов). По данным противника, только 30 конвоев, то есть примерно около 16 %, подвергались атакам сил Черноморского флота. Причем из 30 случаев 3 раза атаковали подводные лодки и 27 авиация.

За это время между Керчью и Анапой подводники и катерники побед не имели. Советские самолеты потопили:

• румынский лихтер CNR-1134;

• германский буксир (22 марта, Ил-2 в Тамани);

• итальянский торпедный катер MAS-574 (20 апреля, МБР-2 в Анапе, впоследствии поднят);

• штурмовой бот (6 мая, Ил-2 в Анапе);

• десантные баржи MFR F-309 и F-367 (19 мая, Ил-2 у станицы Благовещенская);

• MFR F-304 (19 мая, Ил-2 у Тамани);

• MFR F-328 (27 мая, Ил-2 в трех милях восточнее м. Железный Рог);

• MFR F-332 (30 мая, Ил-2 у Анапы);

• паром «Netty» (1370 т) (30 мая, DB-7B «Бостон» у юго-восточного побережья Крыма);

• «Birgit» (1971 брт) (12 июня, DB-7B «Бостон» р-н мыса Тарханкут);

• транспорт «Витязь» (30 июня в Тамани под флагом РОА);

• MFR F-144 (7 июля, DB-7B «Бостон» в Ялте);

• катерный тральщик R-33 (19 июля, Пе-2 в Ялте);

• две баржи (26 июля, Ил-2 у станицы Благовещенская);

• торпедный катер S-46 (10 сентября, Пе-2 северо-западнее Новороссийска).

Согласитесь, что цифры проведенных судов между Керчью и Анапой просто несопоставимы с потерями. И еще обратите внимание: немцы предпочитали проводить конвои днем, а не ночью, то есть на принципе силы, а не скрытности. Немцы считали, что мощью Черноморского флота в данном районе можно пренебречь — и оказались правы.

Помимо конвоев Керчь — Анапа, противник осуществлял регулярное сообщение десантных судов, буксиров и лихтеров между Феодосией и Таманью. До середины июля 1943 г. на этой трассе прошло 25 конвоев. Каждый из них обычно состоял из трех-четырех MFR, одного-двух буксиров или лихтеров. Движение конвоев осуществлялось в основном в темное время суток. Пять из 25 конвоев подверглись атакам наших самолетов. В результате были потоплены германский торпедный катер S-505 (бывший итальянский MAS-570, 3 мая штурмовиками Ил-2 в Феодосии) и лихтер «Gerasimo» (17 июня пикировщиками Пе-2 у мыса Опук).

Более энергично действовали наши подводные лодки, которые восемь раз атаковали немецкие конвои, но ни в одном случае не достигли успеха. Выпущенные торпеды большей частью проходили под днищем мелкосидящих транспортных средств. Одна из торпед, выпущенных 17 июля подлодкой М-111, попала в транспорт «Adelheid», но не взорвалась.

Таким образом, блокада группировки германских войск на Таманском полуострове не состоялась. Пожалуй, это был первый яркий показатель того, кто реально хозяин на Черном море. Одно дело — разовая набеговая операция, другое — систематические боевые действия в течение полугода.

Во второй половине марта 1943 г., когда стало ясно, что противник не собирается «бежать» с Таманского полуострова, командование Черноморского флота отказалось от блокадных действий в том виде, в каком они проводились до сих пор. Директивой Военного совета ЧФ от 14 марта 1943 г. боевая деятельность подводных лодок переносилась на морские сообщения, связывающие Севастополь с портами западного побережья Черного моря. Для действий у Южного берега Крыма от Ялты до мыса Чауда оставили лишь одну позицию, но в мае 1943 г. в районе Анапы в течение шести суток находилась еще одна подводная лодка. Задачу борьбы с морскими перевозками противника на сообщениях Керчь — Анапа и Керчь — Феодосия возложили на торпедные катера и авиацию, а в районе Керченского пролива — исключительно на авиацию.

Боевыми действиями торпедных катеров на морских сообщениях руководил командир Новороссийской военно-морской базы контр-адмирал Г.Н. Холостяков. Базируясь на Фальшивый Геленджик, торпедные катера группами (обычно два-три катера) осуществляли ночной поиск плавсредств противника в районе Анапа — Соленое озеро — мыс Такиль — Феодосийский залив. Только в мае месяце, используя туманы, торпедные катера совершили четыре дневных выхода, в которых приняло участие в общей сложности 13 единиц. Всего же за время с 1 января по 9 октября 1943 г. для поиска плавсредств противника торпедные катера совершили 84 выхода с участием 283 единиц. Но поскольку противник осуществлял перевозки в дневное время, поиски судов противника заканчивались безрезультатно. Попытки торпедных катеров проникнуть на сообщения в Керченском проливе севернее Камыш-Буруна также оказались безуспешными. Перевозки в проливе производились севернее косы Тузла и только в дневное время. Ночью навигационные огни в проливе не зажигались.

После прорыва обороны противника в районе Новороссийска и с началом ускоренной эвакуации германских войск с Таманского полуострова, торпедные катера совершили с 16 сентября по 9 октября девять выходов на коммуникации мыс Такиль — Феодосия. В них приняло участие в общей сложности 30 катеров. Дважды они вели бои с торпедными катерами противника, прикрывавшими эвакуацию своих войск с Таманского полуострова и вывод плавсредств из Азовского моря в Севастополь.

Около 23 часов 17 сентября торпедные катера № 35 и № 45, вышедшие из Геленджика для поиска в районе Анапы, внезапно подверглись обстрелу германскими торпедными катерами с дистанции 100–150 м. В результате на катере № 35 ранило командира звена, и катер получил четыре пробоины в корпусе. Наши катера не успели открыть огонь и, оторвавшись от противника, начали отходить в базу. Вторая встреча с торпедными катерами противника произошла в 23 часа 29 сентября, когда наши торпедные катера № 12 и № 33 осуществляли поиск плавсредств на коммуникации в районе горы Опук. И в этом случае советским катерам пришлось отступать. Все это совершенно естественно, так как в бою пулеметов с артиллерией у отечественных катеров не было никаких шансов на победу.

Из всех девяти выходов только в одном случае, а именно в ночь на 4 октября, двум торпедным катерам, возвращавшимся после набега на Феодосийский порт, удалось встретить десантную баржу и три небольших судна, шедших в охранении группы торпедных катеров. Но и в этом случае советские катера отказались от атаки и отошли в базу.

Последний и безрезультатный выход на коммуникации таманской группировки противника две группы торпедных катеров совершили в ночь на 6 октября. Одна из них в составе четырех катеров (№ 32,62,72 и 102) безуспешно пыталась встретиться с конвоями противника у Феодосии, а вторая (№ 35,106 и 115) осуществила бесплодный поиск в южной части Керченского пролива. Во время поиска катер № 106 сел на мель в районе Соленого озера.

Торпедные и поступившие на флот минные катера[77] использовались также для нападения на порты Анапа, Камыш-Бурун, Кучугуры и пристань Соленое озеро. Всего катера нанесли свыше 30 ударов по различным портам, в которых участвовало в общей сложности около 90 единиц. Свыше 25 выходов сделали катера для удара по Анапе, но только пять из них закончились обнаружением судов противника — что, правда, результата не принесло.

Для увеличения эффективности действия торпедных катеров на морских сообщениях противника в мае приняли решение использовать их для минных постановок в районе от Анапы до южного входа в Керченский пролив. Перед 2-й бригадой, усиленной десятью специально оборудованными торпедными катерами из 1-й бригады, поставили задачу забросать минами различных образцов обширный район, через который проходили коммуникации противника, заставив тем самым немцев водить свои суда за тралами. Последнее обстоятельство должно было облегчить удары нашей авиации по плавсредствам противника на переходе морем.

После дооборудования торпедные катера оказались наиболее подходящими для постановки мин в данных условиях. Имея малую осадку, они могли ходить по ранее выставленным нами оборонительным минным заграждениям. Большая скорость хода позволяла выйти и поставить мины за темное время суток, что отвечало требованиям скрытности. Наконец, благодаря своим малым размерам катера могли подходить близко к берегу (10–12 кб) и заходить на Анапский рейд.

Первую минную постановку торпедные катера произвели в ночь на 25 мая. Восемь катеров с минами в обеспечении четырех катеров-дымзавесчиков и восьми самолетов МБР-2 поставили 24 донные мины у южного входа в Керченский пролив и восемь донных мин у входа на Анапский рейд. С 13 июня торпедные катера начали массовые постановки якорных мин, которые продолжались до сентября 1943 г. Всего в течение четырех месяцев торпедные катера поставили 447 мин и 160 минных защитников. В числе выставленных мин 55 магнитных донных образца A-IV, 111 речных образца Р-1, 56 образца 1908 г. и 225 образца 1926 г.

Минные заграждения ставились в виде минных банок и коротких линий. На постановку выходило одновременно от 12 до 28 катеров, всего они сделали 164 катеро-выхода. В ходе этих операций мы потеряли два торпедных катера. Поставленные минные заграждения заставили противника производить траление и проводить конвои за тралами — однако серьезных помех для них не создали. Коммуникация Керчь — Анапа продолжала функционировать. Последний немецкий конвой, состоявший из 13 десантных барж, ушел из Анапы 20 сентября 1943 г. Кстати, штаб Черноморского флота считал, что к концу августа этой коммуникацией уже не пользовались и Анапа как перевалочная база, питающая новороссийскую группировку противника, перестала существовать.

Для ведения боевых действий на морских сообщениях противника в северо-восточной части Черного моря в 1943 г. торпедные катера совершили около 600 выходов, что составляет 23,7 % от всех катеро-выходов двух бригад. В то же время на дозорную службу и эскортирование они сделали 48,2 % катеро-выходов, то есть в два раза больше.

Но даже при значительном увеличении количества торпедных катеров, действующих на сообщениях, при существовавших в то время методах их использования вряд ли можно было ожидать более высоких результатов. Они применялись на принципе скрытности, действовали исключительно ночью, так как чувствовали себя очень уязвимыми буквально от всех средств противника, будь то торпедные катера, авиация или даже десантные баржи, которые являлись главными объектами их воздействия. Командование флота знало об этом, но вместо того чтобы обеспечить дневные выходы торпедных катеров (например, надежным истребительным прикрытием), молча созерцало безрезультатные ночные выходы. А ведь в середине 1943 г. ВВС Черноморского флота располагали 260 истребителями, из которых 190 являлись машинами новых марок: МиГ-3 — 22, ЛаГ-3 — 76, Як-1 — 56, «Аэрокобра» — 25, «Киттихаук» — 11.

Фактически никакого взаимодействия торпедных катеров с авиацией не существовало. Даже те случаи, когда торпедные катера и самолеты действовали по одним и тем же портам, являлись не следствием организации взаимодействия, а обыкновенным приурочиванием ударов первых к налетам вторых (набеги на Анапский рейд). Специальной воздушной разведки в интересах торпедных катеров не велось. Действия катеров на сообщениях основывались на разведданных, которые к моменту выхода в море оказывались устаревшими. Наведения катеров на объекты удара не организовали. Так что нулевой результат деятельности черноморских торпедных катеров вполне закономерен[78].

В свою очередь Черноморский флот в действиях на коммуникациях потерял пять торпедных катеров: два потопила авиация, один — береговая артиллерия, один погиб в бою с торпедными катерами противника и один — от аварии при возвращении с минной постановки.

Чтобы больше не возвращаться к Таманскому полуострову (точнее, к коммуникации, связывавшей его с Крымом), забежим немного вперед. Поражение германских войск под Курском и на юге Украины сделали оперативно нецелесообразным удержание Кубанского плацдарма. С 9 августа объем перевозок через Керченский пролив сократили до норм текущего снабжения 17-й армии. С сентября началась эвакуация тылов германских войск с кубанского плацдарма. Для ежедневной переправы 6800 т грузов через Керченский пролив дополнительно привели 28 лихтеров.

Несмотря на сильные воздушные налеты советской авиации на порты Сенная и Тамань, коммуникация через Керченский пролив функционировала круглые сутки. 18 сентября штаб 17-й армии сообщал, что «до сих пор переправлялось больше, чем предполагалось». В период с 7 сентября по 9 октября с Таманского полуострова в Крым перевезли 202 447 человек, 54 664 лошади, 6000 голов скота, 15 000 машин, 20 000 повозок, 1200 орудий и 95 000 т военного снаряжения. После переправы войск и грузов 17-й армии в Крым три больших конвоя в составе 240 германских кораблей и судов 8 и 9 октября совершили переход в Севастополь. При этом ВВС Черноморского флота уничтожили:

• лихтер и штурмовой бот (20 сентября в Тамани);

• катерный тральщик R-30 (23 сентября в Керчи);

• MFR F-217 (24 сентября тяжело повреждена в р-не Керчи и брошена);

• буксир «Moliere» (25 сентября в Керчи);

• катерный тральщик R-35 (2 октября в Феодосии, поднят и введен в строй);

• MFR F-229 и лихтер JPR-43105 (9 октября на переходе из Феодосии в Ялту).

Кроме этого подводная лодка А-2 потопила MFR F-474.

Уходя в Севастополь, противник поставил несколько минных заграждений в Керченском проливе и у южного выхода из него.

Таким образом, Черноморский флот не смог прервать морские сообщения таманской группировки германских войск, создать ему серьезной помехи в эвакуации этой группировки в Крым и уводе из Азовского моря и Керченского пролива в Севастополь большого количества плавсредств. Впоследствии все они участвовали в снабжении, а затем в эвакуации крымской группировки войск. Чем вызвано такое бессилие? Ведь шла вторая половина 1943 г., позади Сталинградская и Курская битвы, в любом учебнике прочитаешь, что именно тогда наша авиация навсегда завоевала господство над Кубанью…

Западнее района боевых действий торпедных катеров, на прибрежных морских сообщениях противника между мысами Чауда и Ай-Тодор, эпизодически действовали эскадренные миноносцы. Они выходили из Туапсе вечером, к полуночи подходили к морским трассам противника и, разделившись, в течение 2–3 часов осуществляли самостоятельный поиск плавсредств. К наступлению рассвета корабли отходили в зону досягаемости нашей истребительной авиации.

Первый выход на сообщения противника произвели эскадренные миноносцы «Беспощадный» и «Бойкий» в ночь на 1 мая. Они осуществляли поиск плавсредств в районе Ялта — мыс Меганом и обстреляли южную часть Двуякорной бухты и мыс Киик-Атлама[79]. В ночь на 21 мая лидер «Харьков» и эсминец «Беспощадный» произвели поиск судов противника на коммуникации от Алушты до Феодосии. В ночь на 29 сентября «Способный», «Бойкий» и «Беспощадный» произвели поиск плавсредств на еще большем участке прибрежных коммуникаций противника — от мыса Ай-Тодор до мыса Чауда.

Все три выхода окончились безрезультатно, встреч с судами противника не было. Наверное, это закономерный результат: советские корабли ходили вслепую, наудачу, а противник почти всегда знал о их присутствии у своих берегов, а иногда и об их местонахождении. В других условиях это могло бы насторожить командование Черноморского флота, но безрезультатные выходы наших кораблей на коммуникации противника еще с 1942 г. являлись почти нормой, чаще все списывалось на Его Величество Случай. Однако так долго продолжаться не могло…

Последняя набеговая операция на порты Крыма

5 октября 1943 г. командующий Черноморским флотом вице-адмирал Л.A. Владимирский подписал боевое распоряжение, согласно которому 1-й дивизион эсминцев во взаимодействии с торпедными катерами[80] и авиацией флота в ночь на 6 октября должен произвести набег на морские сообщения противника у южного побережья Крыма и обстрелять порты Феодосия и Ялта. Цель операции — уничтожение плавучих средств и десантных кораблей противника, покидающих Керчь. Общее руководство действиями кораблей поручили начальнику штаба эскадры капитану 1-го ранга М.Ф. Романову, находившемуся на командном пункте в Геленджике.

Здесь сразу отметим, что если для подготовки отряда кораблей к решению типовой задачи суток могло быть достаточно, то для отработки всех вопросов организации с другими родами сил, например авиацией, скорее всего их не хватит. Одно дело, если командиры участвующих в операции сил могут быть собраны на инструктаж вместе, а потом еще уточнить детали друг у друга. Совсем другое дело, если все участники принимают свои Решения отдельно друг от друга. Еще хуже, если эти Решения заслушивают и утверждают разные военачальники. В данном случае так и получилось.

5 октября с 4:30 до 17:40 девять самолетов 30-го разведывательного авиаполка вели разведку плавучих средств противника на морских коммуникациях в северо-западной и западной частях Черного моря, на коммуникации Керченский пролив — Феодосия. Авиационная разведка обнаружила: в 6:10 в районе Алушты — 4 тральщика, 12 быстроходных десантных барж и 7 барж, в 12:05 — этот же конвой в районе Балаклавы; в Феодосии в 6:30–23 быстроходные десантные баржи, 16 самоходных понтонов и 10 сторожевых катеров; в 12:00 на внешнем рейде — 13 быстроходных десантных барж, 7 самоходных понтонов и 4 сторожевых катера; в 13:40 в заливе — 8 рассредоточенных быстроходных десантных барж; в 16:40 в порту — 7 быстроходных десантных барж, 2 самоходных понтона и на рейде — 9 быстроходных десантных барж, 4 самоходных понтона и 3 сторожевых катера; с 7:15 до 17:15 в Керчи — 20–35 быстроходных десантных барж и самоходных понтонов; в Керченском проливе (в движении Еникале — кордон Ильич) — 21 быстроходную десантную баржу и 7 самоходных понтонов; между Еникале и косой Чушка — 5 быстроходных десантных барж и повторным наблюдением в 13:00 — быстроходную десантную баржу, 10 самоходных понтонов и 7 сторожевых катеров, а в 17:05–18 быстроходных десантных барж и 4 самоходных понтона под прикрытием четырех самолетов Me-109; в 11:32 в районе Ялты — быстроходную десантную баржу; в 17:20 между пунктами Керчь, Камыш-Бурун и коса Тузла (в движении) — до 35 быстроходных десантных барж и 7 самоходных понтонов.

Таким образом, на коммуникациях вдоль Крымского побережья между Керчью и Ялтой находилось большое количество плавсредств противника, большинство из которых до наступления ночи из района уйти не могли.

Для выполнения поставленной боевой задачи выделялись лидер «Харьков», эскадренные миноносцы «Беспощадный» и «Способный», восемь торпедных катеров, а также самолеты ВВС флота.

За сутки до выхода лидер и эсминцы перебазировались в Туапсе, а за четыре часа до начала операции командиры кораблей получили боевые распоряжения; инструктаж проводил лично командующий флотом. Совсем по-другому выглядело доведение боевой задачи до авиации. Например, командир 1-й минно-торпедной авиационной дивизии полковник Н.А. Токарев свое Решение на предстоящие боевые действия принимал на основании устного Решения ВРИД командующего ВВС флота. Причем это решение до командира дивизии довел в 23:00 (!) 5 октября офицер оперативного отдела штаба ВВС майор Букреев. Какое согласование вопросов взаимодействия, если корабли уже были в море!

Само Решение командующего 1-й мтад в отношении дивизии сводилось к следующему:

а) одним самолетом Ил-4 в 5:30 6.10.43 года произвести доразведку плавсредств на рейде и в порту Феодосия в интересах артиллерийской стрельбы эсминцев, после чего приступить с 5:30 до 6:00 к корректировке;

б) четырьмя самолетами Ил-4 в период с 5:30 до 6:00 подавлять огонь береговых артиллерийских батарей противника, расположенных на мысе Киик-Атлама, Коктебель, Феодосия и Сарыголь;

в) с 6:00 от точки 44°5′ 35°20′ истребителями Р-39 «Аэрокобра» и Р-40 «Киттихаук» (из состава оперативно подчиненной эскадрильи 7-го истребительного авиаполка 4-й истребительной авиадивизии) прикрыть отход и переход эсминцев до точки 44°10′ 38°00′;

г) в 7:00 девятью Пе-2 40-го авиаполка пикирующих бомбардировщиков под прикрытием истребителей уничтожать плавсредства в порту Феодосия и сфотографировать результаты артиллерийской стрельбы кораблей.

Кроме этого ближе к побережью Кавказа истребительное прикрытие предполагалось осуществить двенадцатью самолетами ЛаГГ-3 и Як-1 4-й авиадивизии.

Согласно Решению, принятому командиром 1-й авиадивизии, обеспечение обстрелов портов Ялта и Феодосия планировалось осуществить на рассвете 6 октября с помощью самолетов-корректировщиков Ил-4. Предусматривалось подавление береговых батарей противника авиагруппой в составе двух бомбардировщиков Ил-4 и двух DB-7B «Бостон». Кроме этого девять Пе-2 40-го авиаполка под прикрытием шести «Аэрокобр» 11-го истребительного авиаполка должны были с пикирования нанести удар по плавсредствам противника на рейде и в порту Феодосия.

Для прикрытия кораблей выделялись: от Феодосии до точки 44°26′ 35°24′ с 6:00 до 8:00 четыре Р-40 7-го авиаполка; между точками 44°26′ 35°24′ и 44°13′ 36°32′ с 8:00 до 10:00 два Р-40 того же полка; между точками 44°13′ 36°32′ и 44°12′ 37°08′ с 10:00 до 11:00 два Р-39 11-го авиаполка; между точками 44°12′ 37°08′ и 44°11′ 38°02′ с 11:00 до 12:30 два Р-40 7-го авиаполка.

Согласно отчету флота по проведенной операции шесть Р-40 — это все, чем располагал ЧФ. Но на 15 октября в составе 7-го полка числилось 17 исправных «Киттихауков», еще пять имел 30-й разведывательный полк. Сомнительно, чтобы все эти машины появились после 5 октября. В течение октября ВВС ЧФ получили восемь Р-40, один был списан актом, а на 1 ноября в ВВС ЧФ насчитывался 31 «Киттихаук».

С наступлением темноты в 20:30 5 октября корабли под командованием командира 1-го дивизиона капитана 2-го ранга Г.П. Негоды (брейд-вымпел на «Беспощадном») вышли из Туапсе. Около часа ночи лидер «Харьков» (капитан 2-го ранга П.И. Шевченко) с разрешения командира отряда начал движение к Ялте, а эсминцы продолжили путь к Феодосии. Но не кратчайшим путем, а так, чтобы подойти к порту со стороны темной части горизонта.

После двух часов ночи корабли обнаружили германские самолеты-разведчики. Таким образом, скрытность действий обеспечить не удалось, хотя командир отряда сохранял радиомолчание и доложил о своем обнаружении только в 5:30. Впрочем, начальник штаба эскадры уже догадывался о потере скрытности, так как о самолете-разведчике доложил в 2:30 командир лидера.

Но М.Ф. Романов не знал другого… Оказывается, авиационная разведка противника обнаружила эсминцы еще в Туапсе сразу по их прибытии, что дало основание германскому адмиралу Черного моря вице-адмиралу Кизерицки предположить возможный рейд советских кораблей к берегам Крыма. При этом он не отменил спланированный ранее выход конвоя из Керчи в Феодосию после полудня 5 октября, что зафиксировала наша воздушная разведка. Около 22 часов 5 октября немецкая радиопеленгаторная станция в Евпатории доложила, что по крайней мере один эсминец вышел из Туапсе. В 02:37 начальник морской комендатуры «Крым» контр-адмирал Шульц объявил боевую тревогу районам морских комендатур портов Ялта и Феодосия. С этого времени советские корабли уже ждали.

Ровно в полночь 6 октября из своей базы в Двуякорной бухте вышли германские торпедные катера S-28, S-42 и S-45, занявшие позицию южнее идущего под берегом конвоя. В 02:10 командир группы капитан-лейтенант Симс получил оповещение от самолета-разведчика об обнаружении им двух эсминцев, идущих на запад с большой скоростью[81]. Понимая, что перехватить до рассвета советские корабли не удастся, Симс приказал командирам торпедных катеров занять позицию ожидания, постепенно смещаясь на запад, к Феодосии. Самолет постоянно наблюдал за эсминцами и доносил их место, курс и скорость командиру германской группы.

Так продолжалось до четырех часов утра, когда советские корабли повернули на север, к Феодосии. Получив донесение, торпедные катера пошли на перехват эсминцев. В 05:04 Симс по радио запросил самолет-разведчик показать место кораблей противника осветительными бомбами — что последний искусно и сделал, сбросив несколько бомб южнее по курсу эсминцев. Таким образом, они стали отлично видны с катеров на световой дорожке. Возможно, только тогда Г.П. Негода окончательно убедился, что его действия не являются секретом для противника, и донес об этом на командный пункт эскадры.

Так и не обнаружив германские торпедные катера и зная, что похожая ситуация имела место в прошлые выходы кораблей к крымским берегам, командир дивизиона решил, что ничего особенного не произошло. С командного пункта эскадры никаких тревожных сведений не поступало, и Г.П. Негода продолжил выполнение задачи согласно плану. В 5:30 советские эсминцы обнаружили выходящие в атаку германские торпедные катера и с дистанции около 1200 м открыли огонь, уклонившись от четырех торпед (на S-42 заклинило прицел, и он атаку не завершил). В ходе боя один 45-мм снаряд попал в машинное отделение торпедного катера S-45, но тот сумел еще в течение 30 минут сохранить полный ход. Последнее для немцев оказалось очень важным, так как советские эсминцы после отражения атаки стали преследовать германские катера!

По приказанию Симса S-28 повернул на юг, пытаясь отвлечь внимание эсминцев, a S-45 в сопровождении S-42, прикрывшись дымовой завесой, начал отход к своей базе в район Коктебеля. Советские корабли тоже разделились, но S-28 после безуспешной торпедной атаки довольно быстро оторвался от своего преследователя, а пара катеров, уходившая на юг, находилась под безрезультатным обстрелом примерно до шести часов утра. К тому времени, получив организованный отпор (после атаки катеров корабли еще обстреляла и береговая артиллерия), Г.П. Негода решил отказаться от обстрела Феодосии, в 6:10 эсминцы легли на курс отхода в точку встречи с лидером «Харьков».

В это утро суждено было произойти еще одной встрече с германскими торпедными катерами, причем совершенно неожиданной для обеих сторон. Около семи часов «Беспощадный» и «Способный» в 5–7 милях южнее мыса Меганом внезапно встретились с выскочившими со стороны темной части горизонта двумя торпедными катерами, явно выходящими в торпедную атаку. Развив максимальную скорость хода, оба эсминца открыли артиллерийский огонь и резко отвернули от катеров. Через несколько минут те тоже отказались от атаки и стали уходить на север.

Обстоятельства сложились так, что два германских катера — S-51 и S-52 — возвращались в свою базу в районе Коктебеля после ремонта в Констанце и их командиры ничего не знали о набеге советских кораблей на порты Крыма. Поэтому встреча с ними для немцев произошла совершенно неожиданно и на такой дистанции, когда нужно было или атаковать, или немедленно уходить. Атаковать в условиях хорошей видимости столь хорошо вооруженные боевые корабли — дело достаточно бесперспективное, но и попытка отхода могла окончиться плачевно — несмотря на ремонт, S-52 не мог развить ход более 30 узлов. Если бы эсминцы организовали преследование, то S-52 было суждено неминуемо погибнуть. В этой ситуации командир группы катеров капитан-лейтенант Зеверс принял решение выйти в ложную атаку в надежде на то, что советские корабли начнут уклонение и отход, не помышляя о контратаке. Так оно и произошло, и германские катера пришли в базу.

Как уже упоминалось, «Харьков» еще в 2:30 донес о своем обнаружении самолетом-разведчиком. По германским же данным, его засекла радиопеленгаторная станция в Евпатории. Начиная с 2:31 начальнику морской комендатуры «Крым» контр-адмиралу Шульцу стали докладывать о ежечасном выходе «Харькова» на связь с радиоцентром в Геленджике. Эта же станция по взятым пеленгам определила направление движения корабля в сторону Ялты. В 5:50 радиолокационная станция, расположенная на мысе Ай-Тодор, обнаружила лидер по пеленгу 110° на удалении 15 км.

Убедившись, что обнаруженная цель не является своим кораблем, в 6:03 германское командование разрешило береговым батареям открыть по ней огонь. Практически в это же время «Харьков» начал обстрел Ялты. За 16 минут он выпустил без корректировки по меньшей мере сто четыре 130-мм осколочно-фугасных снаряда. На огонь лидера ответили три 75-мм орудия 1-й батареи 601-го дивизиона, а затем шесть 150-мм орудий 1-й батареи 772-го дивизиона. По германским данным, в результате обстрела лидера несколько домов получили повреждения, имелись пострадавшие среди гражданского населения. Следуя вдоль берега, лидер сделал 32 выстрела по Алуште, но, по данным противника, все снаряды легли с недолетом. В 07:15 «Харьков» присоединился к эсминцам, шедшим курсом 110° со скоростью 24 узла.

В 8:05 над соединением появились три советских истребителя Р-40. В 08:15 они обнаружили германский самолет-разведчик — летающую лодку BV-138, принадлежавшую 1-й эскадрилье 125-й морской разведывательной группы (I./SAGr 125), — и сбили ее. После этого в 08:20 истребители улетели на аэродром[82]. Из пяти членов экипажа разведчика двое приводнились на парашютах в видимости кораблей, и командир дивизиона приказал командиру «Способного» капитану 3-го ранга А.Н. Горшенину поднять их на борт. Остальные два корабля начали осуществлять противолодочное охранение легшего в дрейф эсминца. Вся операция заняла около 20 минут.

В 8:15 прилетела новая пара Р-40, третья машина вернулась на аэродром из-за неисправности двигателя. Они-то первыми и обнаружили сначала в 08:30 два Ju-88 на большой высоте (по-видимому, разведчиков), а затем в 08:37 ударную группу — восемь пикирующих бомбардировщиков Ju-87 из состава 7./StG3[83] под прикрытием четырех истребителей Me-109.

Два советских истребителя сорвать атаку, естественно, не смогли, и зашедшие со стороны солнца пикировщики противника достигли сразу трех попаданий 250-кг бомб в лидер «Харьков». Одна из них попала в верхнюю палубу в районе 135 шпангоута и, пробив все палубы, второе дно и днище, взорвалась под килем. Еще по одной бомбе попало в первое и второе котельные отделения. Оба котельных отделения, а также первое машинное отделение оказались затопленными, вода медленно поступала через поврежденную переборку на 141 шпангоуте в котельное отделение № 3.

Таким образом, из главной силовой установки в строю остался турбозубчатый агрегат в машинном отделении № 2 и третий котел, давление в котором упало до 5 кг/см². От ударных сотрясений вышли из строя мотопомпа во второй машине, дизель-генератор № 2, турбовентилятор № 6. Взрывом сорвало и выбросило за борт один 37-мм зенитный автомат, вышли из строя два зенитных пулемета. Лидер потерял ход, получил крен 9° на правый борт и дифферент на нос около 3 м. В этой обстановке командир дивизиона приказал командиру «Способного» буксировать «Харьков» кормой вперед.

Теперь соединение, находившееся в 90 милях от Кавказского побережья, двигалось со скоростью лишь 6 узлов. В 10:10 прикрывавшая корабли тройка Р-40 улетела, но в 9:50 уже прибыла пара Р-39. В 11:01 они закончили баражирование, по их докладу сбив за это время один Ju-88 — видимо, разведчик. В 11:31 для прикрытия кораблей с воздуха прибыли… два бомбардировщика A-20G, а в 11:50 над эсминцами появились 14 Ju-87 из состава 8 и 9./StG3. Естественно достойного отпора они не получили и успешно отбомбились. Два Ju-87 атаковали «Харьков» и прекративший его буксировку «Способный», а остальные стали пикировать на «Беспощадный». Последний, несмотря на маневрирование и интенсивный огонь зенитной артиллерии, получил попадание одной авиабомбы в первое машинное отделение, а вторая разорвалась непосредственно у борта в районе второй машины. В результате взрывов бомб была разрушена наружная обшивка и палуба на правом борту в районе 110–115 шпангоутов, разорвало бортовую обшивку у скулы в районе второй машины, затопило первое машинное и третье котельное отделения, заклинило руль. Началась фильтрация воды во второе машинное и котельное отделения.

Эсминец потерял ход, но остался на плаву с креном 5°-6° на левый борт. По приказанию командира капитана 2-го ранга В.А. Пархоменко начали борьбу за живучесть и для облегчения корабля выстрелили за борт все торпеды, сбросили глубинные бомбы. «Харьков» новых повреждений не получил, но и хода по-прежнему не имел. У «Способного», по некоторым данным, от близких разрывов разошлись швы в кормовой части по правому борту, и он принял около 9 т воды, однако ход не потерял.

Оценив обстановку и послав донесение командованию, командир дивизиона приказал командиру «Способного» начать поочередно буксировку лидера и «Беспощадного». Так продолжалось до того момента, когда после 14 часов на «Харькове» ввели в строй третий котел и корабль смог дать ход до 10 узлов под одной машиной. «Способный» взял на буксир «Беспощадного».

Естественен вопрос: а где были истребители? События развивались следующим образом. В 5:40 командир 1-й авиадивизии получил информацию из штаба ВВС ЧФ об обнаружении наших кораблей авиацией противника. В связи с этим приказали привести в немедленную готовность все выделенные для прикрытия истребители. При создавшейся обстановке командир дивизии предложил не наносить удара Пе-2 по Феодосии, а шесть Р-39, выделенных для обеспечения бомбардировщиков, перенацелить на прикрытие кораблей.

Но это решение не утвердили, приказав продолжить операцию согласно плану. В 6:15 самолеты улетели на бомбардировку Феодосии и возвратились из безрезультатного рейда лишь в 7:55. В 10:30 к кораблям должна была прийти пара Р-39, но она кораблей не обнаружила и возвратилась обратно. В 10:40 вылетает вторая пара Р-39 — результат тот же. Наконец только в 12:21 над кораблями появляется четверка Р-40 — но, как мы знаем, второй удар германская авиация нанесла в 11:50.

Кстати, а как далеко от наших аэродромов германская авиация нанесла второй удар? Так вот, прилетевшие для прикрытия кораблей A-20G обнаружили их в точке Ш=44°25′ Д=35°54′, то есть в 170 км от аэродрома в Геленджике. Судя по отчету 1-й авиадивизии, подлетное время истребителей составляло 35 минут. Авиация противника действовала с удаления порядка 100 км.

A-20Gулетели на аэродром в 13:14, четверка Р-40 — в 13:41. В 13:40 их сменили два Р-39. К этому времени над кораблями также находились четверка Як-1 и четверка Ил-2. В 14:40 «яки» и «илы» ушли, но остались три Р-39 и два A-20G, а в 14:41 со стороны Керчи появились девять[84] Ju-87 из 7./StG3, 12 Ме-109 и два Ju-88. Правда, уже в ходе воздушного боя к нашим самолетам присоединились три Як-1 из 9-го авиаполка.

При обнаружении самолетов противника «Способный» отошел от «Беспощадного». Именно по нему и пришелся основной удар. Корабль накрыло сплошным потоком воды; содрогаясь от прямых попаданий, завалившись на левый борт с увеличивающимся дифферентом на корму, он вскоре быстро затонул. Личный состав, пытавшийся покинуть гибнущий эсминец, в большинстве своем оказался затянут в воронку и погиб.

«Способный» избежал прямых попаданий, однако получил повреждения от разрывов авиабомб в 5–6 м от правого борта в районе носовой надстройки, в 9-10 м по левому борту у второго торпедного аппарата и в кормовой части. От сотрясений корпуса произошел ряд поломок механизмов в котельных и машинных отделениях, приведших к потере хода на 20–25 минут. К тому времени удару подвергся и «Харьков». Он получил два прямых попадания в полубак, несколько бомб разорвалось рядом с кораблем. Все носовые помещения до 75 шпангоута оказались затоплены, от сильного сотрясения корпуса вышли из строя вспомогательные механизмы единственного остававшегося под парами котла, лидер стал погружаться носом с креном на правый борт. Каких-либо существенных мероприятий по борьбе за живучесть провести не успели, и в 15:37[85], ведя огонь из кормового 130-мм орудия и одного зенитного автомата, «Харьков» скрылся под водой.

Пользуясь тем, что самолеты противника улетели, «Способный» подошел к месту гибели лидера и стал спасать личный состав. Это заняло у него более двух часов. Затем эсминец вернулся к месту гибели «Беспощадного», но успел поднять только двух человек, когда в 17:38 последовал очередной налет. До 24 бомбардировщиков Ju-87 стали пикировать на корабль с нескольких направлений. С небольшим интервалом по времени в «Способный» попало три бомбы весом до 200 кг каждая: в район 18-го и 41-го шпангоутов и в первое машинное отделение. Кроме этого несколько бомб мелкого калибра разорвались в кубриках № 3 и 4.

Корабль почти сразу погрузился носом до палубы полубака, при этом погибли почти все спасенные с «Харькова». В бездействующем первом котельном отделении загорелся мазут из поврежденной магистрали, и из первой дымовой трубы вырвалось пламя. Эту вспышку наблюдали с германской подводной лодки U-9. На «Способном» командный состав предпринял попытку организовать борьбу за живучесть, но через 10–15 минут эсминец потерял остатки плавучести и в 18:35 затонул. Во время последнего налета над эсминцем находились по паре Р-39, Р-40 и Пе-2, но Р-40 в отражении удара участия не принимали по остатку топлива.

Торпедные и сторожевые катера, а также гидросамолеты подобрали с воды 123 человека. Погибло 780 моряков, в том числе командир лидера «Харьков» капитан 2-го ранга П.И. Шевченко. Гибели людей способствовало наступление ночи, ухудшение погоды, совершенно недостаточное количество и несовершенство спасательных средств, которыми располагали корабли.

Подведем некоторые итоги. 6 октября 1943 г. погибли три современных эсминца, которые на тот момент находились в состоянии высокой боевой и технической готовности, были полностью снабжены всем необходимым, количество 37-мм зенитных автоматов на них довели до 5–7, их командиры и личный состав имели более чем двухлетний опыт войны, в том числе борьбы за живучесть при тяжелейших повреждениях (оба эсминца теряли носовые части). Против этих трех кораблей германские пикирующие бомбардировщики Ju-87 действовали в первых налетах группами по 8-14 машин, причем все происходило в зоне действия советских истребителей. Это была четвертая аналогичная набеговая операция, предыдущие три завершились безрезультатно.

Планировал операцию штаб флота. Комплект разработанных документов неизвестен, но во всех отчетах фигурирует только боевое распоряжение командующего флотом № оп-001392 от 5 октября. Наверняка была и какая-то графическая часть. Поскольку корабли вышли из Батуми в передовую базу Туапсе еще в 7:00 4 октября, то очевидно, что командующий принял свое Решение не позже 3 октября. Операцию планировал штаб флота, и ее должен был утвердить командующий Северо-Кавказским фронтом, которому Черноморский флот оперативно подчинялся. Если верить последующему «разбору полетов», то получается, что фронт и не подозревал о проведении набеговой операции. Отметим этот факт.

Как принимали Решения на операцию командиры соединений ВВС, хорошо видно на примере 1-й авиадивизии. Однако с точки зрения организации взаимодействия это ни на что не повлияло. Во-первых, корабли отказались от обстрела Феодосии, а потому не работали с самолетом-корректировщиком. По предыдущему опыту можно сказать, что это одна из самых сложных задач с точки зрения взаимопонимания участвующих сил. Во-вторых, фактически никакого взаимодействия кораблей и самолетов-истребителей не предусматривалось, то есть каждый действовал по своим планам, которые были теоретически согласованы по месту и времени, но не предусматривали совместных действий.

В событиях 6 октября эти изъяны планирования операции просматриваются слабо — и прежде всего из-за мизерности выделенного наряда истребительной авиации. Действительно, какие совместные действия можно было организовать в ходе первого удара противника, когда на два советских истребителя пришлось четыре германских? Во втором ударе четырнадцати Ju-87 противостояли два A-20G. В третьем ударе с нашей стороны участвовало шесть истребителей, но и германских прилетело двенадцать! Во время четвертого удара германских истребителей не было, но двум Р-39 и двум Пе-2 пришлось противостоять двадцати четырем Ju-87.

Можно сказать, что какими бы ни были советские летчики асами, сорвать ни один из ударов они физически не могли. Трагедию можно было предотвратить, если уже после первого налета в 8:37 многократно усилить истребительное прикрытие. А была ли такая возможность?

Да, была. Точное количество истребителей ЧФ на 6 октября нам неизвестно, но на 15 октября ВВС флота располагало исправными машинами с достаточным радиусом действия: Р-40 — 17 (7-й иап), Р-39 — 16(11-й иап), Як-1 — 14 + 6 (9-й иап + 25-й иап). Еще не менее пяти Р-40 имелось в 30-м разведывательном авиаполку, но и без разведчиков флот располагал порядка полусотней истребителей, способных прикрыть корабли на удалении до 170 км, которые могли сделать по нескольку вылетов. Кстати, всего на прикрытие кораблей истребители совершили 50 самолетовылетов.

Естественен вопрос: а сколько было нужно истребителей? Исходя из существовавших нормативов и опыта военных действий, для надежного прикрытия трех кораблей при ожидаемой группировке противника в 10–12 бомбардировщиков без истребителей сопровождения требовалась истребительная эскадрилья, то есть в среднем по истребителю на бомбардировщик. На удалении от аэродрома в 150 км с резервом времени для 15-минутного воздушного боя Р-39 с подвесными баками мог барражировать на высоте 500-1000 м в течение трех часов, а без баков — в два раза меньше. При тех же условиях Р-40 мог патрулировать 6,5 и 3,5 часа соответственно, а Як-1 — час и 30 минут. Эти цифры взяты из нормативов, выработанных по опыту Великой Отечественной войны, в реальных условиях они могли быть меньше.

Но даже если все самолеты летали без подвесных баков (а некоторые истребители точно их имели), если мы уменьшим нормативы процентов на 20, все равно видно, что ВВС флота вполне могли прикрывать корабли эскадрильями в течение порядка восьми часов. Ну пусть шести часов! За это время миноносцы в любом случае добежали бы до базы.

Однако этого не произошло. Прежде всего потому, что командующий ВВС не получил конкретного и однозначного приказания организовать это самое полноценное истребительное прикрытие кораблей. Этого не сделали, хотя сигнал с «Харькова» «Терплю бедствие» зафиксирован в журнале боевых действий штаба ВВС ЧФ еще в 9:10. Только в 11:10 был отдан приказ постоянно прикрывать корабли не менее чем восьмью самолетами — но и это фактически сделано не было.

Теперь надо посмотреть, насколько правильно действовал командир отряда кораблей. Но сначала о самих кораблях с точки зрения их боевой устойчивости от ударов с воздуха. В этом отношении советские эсминцы по состоянию на середину 1943 г. являлись одними из самых слабых в своем классе среди всех воюющих государств. Наших союзников даже рассматривать не будем: универсальный главный калибр, приборы управления зенитным огнем, радиолокация… Германские эсминцы универсального главного калибра не имели, но несли РЛС обнаружения воздушных целей и более десятка зенитных автоматов. Из советских кораблей только «Способный» имел приборы управления стрельбой зенитных 76-мм орудий. К сожалению, сами эти пушки были малоэффективны для стрельбы по воздушным целям, а по пикировщикам — просто бесполезны. Кроме этого «Способный» имел семь 37-мм зенитных автоматов. У «Беспощадного» их было пять, а у «Харькова» — шесть. Правда, у всех кораблей еще имелись 12,7-мм пулеметы, но к тому времени на них уже никто всерьез не рассчитывал.


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения лидера «Харьков»


В общем, никаких откровений мы не сделали: уже с 1942 г. в Главном штабе, в соответствующих управлениях ВМФ и флотов циркулировали всевозможные доклады, записки, донесения, смысл которых сводился к тому, что зенитное вооружение кораблей не соответствует воздушной угрозе. Все всё знали, но ничего кардинального предпринять не могли: единственных доступных средств самообороны — зенитных автоматов — не хватало. Кроме того, многие корабли, те же эсминцы, были настолько загромождены и перегружены, что и ставить автоматы было некуда. Вдобавок опасались за остойчивость. Судите сами: при метацентрической высоте по спецификации в 100 см «Способный» имел 0,81, а «Беспощадный» порядка 76 см.

Подобные проблемы имели место во флотах и других воюющих государств. Там ради усиления зенитного вооружения с эсминцев часто демонтировали торпедные аппараты и орудия незенитного главного калибра. У нас по разным причинам на столь радикальные меры ни на одном из флотов не пошли. Те немногие радиолокационные станции, что мы стали получать от союзников, монтировали прежде всего на корабли Северного флота, черноморцы так до окончания военных действий ни одной не получили. В результате советские эсминцы в условиях угрозы воздушных ударов действовать без истребительного прикрытия не могли. И уже тогда это было очевидно всем.

О трагедии 6 октября 1943 г. много писалось как в закрытых, так и в открытых изданиях. При этом нигде не печатались документы, связанные с разбором операции. Известны лишь выводы, изложенные в Директиве Ставки ВГК от 11 октября 1943 г.[86] Однако, уже начиная с первых отчетов, в качестве основного непосредственного виновника назывался командир дивизиона капитан 2-го ранга Г.П. Негода[87]. Прежде всего сразу вспоминают о задержке, связанной с вылавливанием экипажа германского разведчика. Глубокого смысла в подъеме летчиков скорее всего не было. Но, во-первых, не каждый день появляется возможность взять таких пленных. Во-вторых, к крымским берегам ходили уже десяток раз — и ни разу корабли не подвергались действенным массированным ударам с воздуха. Кстати, скорее всего этот факт повлиял и на начальников Г.П. Негоды, после каждого налета надеявшихся, что он будет последним. Даже если вспомнить «Ташкент», то ведь и его потопить в море немцы так и не смогли…


Борьба за господство на Черном море

Схема вооружения эсминца «Способный»


Наконец, в-третьих, надо иметь в виду, что за эти 20 минут корабли, идя со скоростью 24 узла, могли приблизиться к своему берегу на восемь миль, 28-узловым ходом — на 9,3 мили, а если бы развили 30 узлов, то преодолели бы 10 миль. Во всех случаях первый удар был неизбежен, и его результат скорее всего остался бы тем же.

Второй налет состоялся в 11:50, то есть через три с лишним часа. Все это время «Способный» буксировал «Харьков». Каких только ценных и бесценных рекомендаций не выдали комдиву… после войны. Некоторые даже считали, что Г.П. Негода должен был бросить «Харьков» в качестве приманки и отходить двумя эсминцами к базе. Хотелось бы увидеть хоть одного советского военачальника, который бы смог приказать бросить в 45 милях от побережья противника находящийся на плаву эсминец. А если бы противник его не потопил, а взял и привел на буксире в Феодосию? Невероятно? Настолько же, насколько ожидать от советского военачальника, что он бросит посреди моря свой корабль.

Был и второй вариант: снять экипаж и «Харьков» затопить. На это ушло бы минут 20–30. Но кто знал, когда будет следующий налет — и будет ли он вообще. Утопили бы ценный корабль, который могли привести в базу, а авиация противника возьми и больше не появись. Кто за это отвечал бы? Г.П. Негода взять на себя такую ответственность был явно не готов. Правда, получив донесение о повреждении «Харькова», командующий флотом дал шифровку именно с таким распоряжением. Но, во-первых, этой телеграммы в Архиве ВМФ не найдено, а здесь есть очень важный момент: командующий затопить «Харьков» приказал — или только рекомендовал? Согласитесь это не одно и то же. Во-вторых, по некоторым данным, эта шифровка до второго налета к Г.П. Негоде не попала.

Ну, и в-третьих: зная время третьего налета, можно с уверенностью сказать, что при любых действиях командира отряда корабли бы его не избежали. Ситуацию с истребительным прикрытием мы уже разобрали, так что результат удара скорее всего также не изменился, но события бы произошли раза в два ближе к нашему берегу.

Анализ дальнейших действий командира дивизиона опять вернет нас к уже рассмотренным вопросам. Единственное, что заметно изменилось после второго удара, — это качество управления силами. Больше Г.П. Негода в свой адрес шифровок (по крайней мере, своевременно) не получал, хотя их ему посылали. Точно так же не доходили до адресатов шифровки с «Беспощадного». Таблица условных сигналов на период действий кораблей не составлялась, поэтому связь оказалась чрезвычайно громоздкой, она вообще работала с большими перебоями. Начальник штаба эскадры длительное время оставался в неведении относительно развития событий, так как развернутый в Геленджике узел связи не имел достаточного количества средств.

Завершая разговор о месте и роли командира дивизиона в описываемых событиях, отметим, что единственным решением, которое действительно предотвратило бы трагедию, могло стать прекращение операции после того, как стала очевидной потеря скрытности действий сил. Но, опять же, это с позиции сегодняшнего дня — а как бы отнеслись к такому решению тогда?

На примере данной трагедии рельефно видно, как советский военачальник оказался заложником ситуации, которую создал не он, а существовавшая система. Независимо от исхода операции (то ли комдив прервал ее еще после потери скрытности, то ли он бросил лидер в качестве приманки и вернулся с двумя эсминцами, то ли сам затопил еще один поврежденный эсминец и вернулся с одним кораблем), Г.П. Негода в любом случае был обречен оказаться в чем-то виновным. Причем предугадать оценку его вины в любом случае никто не мог. Его могли бы подвести под расстрельную статью за потерю одного корабля — и простить при потере всех трех. В данном конкретном случае рубить с плеча не стали, все-таки шел октябрь 1943 г. В целом разобрались объективно: Г.П. Негоду после выздоровления назначили старпомом линкора на Балтику, а службу он завершил в звании контр-адмирала.

Изменение условий обстановки в ходе проведения операции 6 октября не вызвало в штабах, руководивших силами, ответной реакции — все пытались придерживаться ранее утвержденного плана. Хотя после второго удара стало очевидным, что корабли надо в полном смысле этого слова спасать, так как за них взялись всерьез и сами они за себя постоять не смогут. Одновременно выявилась неспособность командования флота руководить проведением операции в условиях динамично меняющейся обстановки[88], адекватно реагировать на нее, поддерживать непрерывность управления силами.

Наверное, в этом и кроется главная причина катастрофы, а остальное — это следствия и частности. Здесь мы опять спотыкаемся о качество оперативно-тактической подготовки офицеров штабов, о неспособность их анализировать складывающуюся обстановку, предвидеть развитие событий, управлять силами в условиях активного воздействия противника… Если приобретенный опыт уже позволял органам управления в основном справляться со своими функциональными обязанностями по планированию боевых действий, то с реализацией этих планов все обстояло хуже. При резком изменении обстановки, в условиях цейтнота решения надо принимать быстро, зачастую не имея возможности обсудить их с коллегами, утвердить у начальников, произвести всесторонние расчеты. А все это возможно только в том случае, если управленец, какого бы масштаба он ни был, обладает не только личным опытом, но и впитал в себя опыт предшествующих поколений, то есть обладал реальными знаниями.

Что касается дополнительных сил, то если бы командующий флотом, как это требовалось, доложил о своем намерении провести набеговую операцию командующему Северо-Кавказским фронтом и утвердил бы у него ее план, можно было бы рассчитывать на поддержку ВВС фронта. Во всяком случае, понимая свою часть ответственности за результат, командование фронта не занимало позицию стороннего наблюдателя.

В заключение надо сказать о цене, которую заплатил противник за гибель трех эсминцев. По данным ВВС ЧФ, немцы потеряли разведчик, Ju-88, Ju-87 — 7, Me-109 — 2. По германским данным, установить точное количество потерь не представляется возможным. В течение всего октября 1943 г. участвовавшая в налетах III/StG 3 потеряла от боевых причин четыре Ju-87D-3 и девять Ju-87D-5 — больше, чем в любой другой месяц осени 1943 г[89].

После гибели последнего из черноморских лидеров и двух эсминцев в строю остались только три современных корабля этого класса — «Бойкий», «Бодрый» и «Сообразительный», а также два старых — «Железняков» и «Незаможник». С этого времени корабли эскадры Черноморского флота более в боевых действиях не участвовали до самого их окончания на театре.

Советские подводные лодки на коммуникациях противника, вторая половина 1942–1943 гг

К началу обороны Кавказа в составе двух бригад и отдельного дивизиона имелась 41 подводная лодка, из которых одна треть находилась в ремонте. Приказом наркома ВМФ от 10 августа 1942 г. все корабли свели в одну бригаду пятидивизионного состава (командир бригады контрадмирал П.И. Болтунов). Перенапряжение подводных сил в ходе обороны Севастополя привело к сокращению числа лодок, находившихся в море и в боевой готовности в базах.

Подводные лодки, ежемесячно находившиеся в море и в базе во второй половине 1942 года


Борьба за господство на Черном море

Примечание: В графе «в готовности» показаны подводные лодки, находившиеся в боевой готовности к выходу, а также занимавшиеся боевой подготовкой.

1 сентября была произведена новая нарезка позиций подводных лодок в связи с ростом интенсивности морских перевозок противника, вызванных ходом военных действий на Кавказе. Участок от Одессы до Констанцы разделили на пять позиций, у Босфора выделили одну и на участке от Ялты до Керчи — две позиции. Из восьми указанных позиций систематически обслуживались шесть. В ноябре-декабре, учитывая активность перевозок на участках Сулина — Одесса — Севастополь, дополнительно установили еще несколько позиций.

Основным районом боевых действий лодок в период обороны Кавказа являлась коммуникация Констанца — Сулина — Одесса, характеризующаяся малыми глубинами (10–15 м), сравнительно большой минной опасностью, полным господством авиации противника и относительно сильным охранением конвоев кораблями ПЛО.

Здесь требуются пояснения. Во-первых, что касается глубин и минной опасности. Тут смотря с чем сравнивать. Если с условиями деятельности балтийских подводников, то согласитесь, что им было куда тяжелее. Что касается противолодочной обороны, то на самом деле она оказалась вполне адекватной советской подводной угрозе и даже немного отставала. Судите сами. Гидролокационных станций у обеих противоборствующих сторон не было. Вся противолодочная авиация на самом деле являлась разведывательной, имевшей на борту глубинные бомбы, то есть она не имела никаких средств для обнаружения целей в подводной среде, а потому могла бороться с подводными лодками только как с надводной целью. Гидрометеорологические условия театра с Севером или даже Балтикой сравнивать не приходится. Таким образом, условия деятельности подводных лодок на черноморском морском театре по сравнению с балтийским оказались куда более благоприятными.

С лета 1942 г. наши подводные лодки стали шире применять ночные атаки и залповую стрельбу с временным интервалом. Наряду с торпедными атаками использовали минное оружие. Всего за 1942 г. подводные лодки совершили девять выходов на минные постановки к Севастополю, Ялте, Феодосии и к побережью Румынии, всего выставили 176 мин ПЛТ-1. В 1943 г. количество минных постановок сократилось до шести, а выставленных мин — до 120. Причем, с одной стороны, количество подводных минных заградителей оставалось постоянным, а с другой — не было такого отвлечения подлодок на выполнение несвойственных им задач, как в случае со снабжением Севастополя.

В целях организации взаимодействия с авиацией с ноября месяца при штабе ВВС флота находился офицер связи, который немедленно передавал данные воздушной разведки об обстановке на коммуникациях в штаб бригады подлодок. Это привело к увеличению числа встреч с конвоями противника. С июля 1942 г. по декабрь 1943 г. советские подлодки совершили 232 боевых похода, выполнив при этом 120 торпедных атак.

Торпедные атаки подводных лодок (июль 1942 г. — декабрь 1943 г.)


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Кроме этого несколько шхун подлодки потопили артиллерией и две MFR — F-138 и F-473 погибли в результате подрыва на минах, выставленных Д-5 к юго-западу от мыса Фиолент. Первая баржа погибла 5 октября 1942 г., а вторая — 17 февраля 1943 г.

Суда, потопленные артиллерией подлодок (июль 1942 г. — декабрь 1943 г.)


Борьба за господство на Черном море

В результате за вторую половину 1942 г. и весь 1943 г. черноморские подводники потопили 16 целей торпедами, три — артиллерией и еще два корабля подорвалось на минах. Итого — 21 судно и корабль. Много это или мало? Только в 1943 г. противник на своих морских коммуникациях провел 2030 судов, это без кораблей охранения. За это же время подлодки потопили 13 судов. Естественно, это не повлияло на морские перевозки противника. А если учесть, что за это время в море погибло одиннадцать советских подлодок, то можно считать, что в накладе оказались мы.

Здесь также надо вспомнить, что основные позиции подлодок в 1943 г. располагались не в мелководном северо-западном районе моря, а в глубоководном, между румынским побережьем и Крымом, а также вокруг него.

Естественно, результаты боевых действий лодок, даже завышенные в отчетности 1942–1943 гг., вызвали недовольство командования Закавказским фронтом. Чтобы как-то исправить ситуацию, 23 сентября 1942 г. парком ВМФ обратился в Ставку ВГК с просьбой включить румынские порты в план боевых действий авиации Главного командования и нанести по ним ряд мощных ударов, так как «деятельность одних только подводных лодок на коммуникациях противника дает малый эффект».

Причинами низкой эффективности деятельности подводных лодок признали:

— отсутствие постоянной разведки в интересах подводных лодок;

— недостаточную тактическую подготовку командиров лодок и слабую их настойчивость в поисках и атаках судов противника;

— плохую организацию управления лодками на позициях;

— недостаточное число одновременно действующих на коммуникациях подводных лодок (до шести единиц).

По поводу последнего в октябре 1942 г. Главный штаб провел специальную инспекционную проверку бригады для выявления возможности увеличения одновременно действующих подводных лодок до девяти единиц. В результате работы инспекция установила, что только при коренном улучшении и сокращении сроков судоремонта заводом № 201 можно обеспечить одновременное обслуживание восьми-девяти позиций.

До середины января 1943 г. подводные лодки Черноморского флота действовали на основной коммуникации от Одессы до Констанцы с узловым пунктом Сулина. Одиночные лодки развернули на позициях у Босфора, Тарханкута и вдоль Южного берега Крыма от Ялты до мыса Чауда. После 15 января, с наступлением ледостава, в северо-западном районе (Сулина — Одесса) и с усилением движения судов противника на линии Севастополь — Одесса, Севастополь — Супина и Констанца, боевую деятельность подводных лодок перенесли в район крымских коммуникаций противника от мыса Тарханкут до мыса Чауда. С развертыванием наступления советских войск на Кавказе и началом эвакуации части войск противника с Кубани в Крым с середины февраля перед подводными лодками поставили задачу блокады порта Феодосии. С 26 февраля район блокады расширили от мыса Киик-Атлама до мыса Опук, где развернули четыре подводные лодки.

Когда выяснилось, что действия подводных лодок у юго-восточного побережья Крымского полуострова в связи с применением противником мелких плавсредств, совершавших движение в основном в ночное время, малоэффективны, командование флота опять перенесло действия лодок на коммуникационные линии Севастополь — Одесса, Севастополь — Сулина, Констанца.

С началом эвакуации германских войск с Таманского полуострова и усилением перевозок вокруг Крымского полуострова 18 сентября нарком ВМФ приказал командующему флотом развернуть максимальное количество подводных лодок у побережья Крыма и на коммуникациях с Румынией за счет снятия подводных лодок с позиций у Босфора и в других районах. Действия лодок следовало сочетать с действиями авиации, кроме торпедного оружия, подводным лодкам использовать артиллерию.

На основании указания наркома командующий флотом приказал командиру бригады подводных лодок в октябре иметь на позициях у Крыма не менее восьми подводных лодок и принять все меры для увеличения автономности их плавания. Для того чтобы выполнить это приказание, командир бригады капитан 1-го ранга А.В. Крестовский сократил время на боевую подготовку, планово-предупредительный ремонт и отдых личного состава, что отрицательно сказалось на эффективности действий подводных лодок и впоследствии увеличило количество кораблей, требующих неотложного ремонта. Слабые ремонтные возможности не позволяли командованию бригады иметь на позициях одновременно более семи подводных лодок. Ежемесячно в боевых походах в море находилось от 12 до 15 подводных лодок. Средний коэффициент оперативного напряжения — 0,4.

В апреле попытались организовать совместные действия подлодок и авиации. Для этого выделили 12 самолетов 63-й авиационной бригады ВВС ЧФ, а подлодки Щ-209, С-33, М-35 и М-112 развернули на вероятных путях движения конвоев на позициях ожидания между Тарханкутом и Севастополем. По данным самолетов-разведчиков, подводные лодки самостоятельно выходили на курс движения конвоев, при этом им разрешалось входить в районы других подводных лодок. В результате большой работы, проведенной штабами бригады подводных лодок и ВВС ЧФ в период подготовки, в ходе этих действий удалось достичь некоторых успехов. Подводная лодка С-33 под командованием капитана 3-го ранга Б.А. Алексеева в ночь на 20 апреля потопила транспорт «Suceava» (6876 брт). Также выходила на конвой противника, по данным воздушной разведки, подводная лодка Щ-209, но смогла с ним сблизиться только на визуальную видимость. Малый радиус действия самолетов, базировавшихся на кавказские аэродромы, не позволял разведчикам долго держаться над конвоем, уточнять его движение и наводить подводные лодки. В то же время отсутствие на подводных лодках антенны для приема радиодонесений с перископной глубины резко офаничивало возможность связи лодок с самолетами.

ВВС Черноморского флота на коммуникациях противника, 1942 и 1943 гг

В период обороны Кавказа основные усилия авиации флота направлялись на содействие сухопутным войскам на Дону, Кубани, под Новороссийском и Туапсе, на горных перевалах, а также на удары по портам, железнодорожным станциям, аэродромам в Крыму и на побережье Азовского моря. Боевые действия ВВС флота на морских коммуникациях противника развернулись только после директивы наркома ВМФ от 26 сентября 1942 г.

Рост удельного веса боевых действий ВВС ЧФ на морских сообщениях можно проследить по следующим данным: с 22 августа по 22 сентября для действий на сообщениях противника авиация флота сделала 249 самолето-вылетов, что составило 2,1 % от всех вылетов, произведенных за это время; с 22 сентября по 22 октября — 138 самолето-вылетов, но это уже составило 9 % от всех вылетов за это время; с 22 октября по 22 ноября — 183 самолето-вылета, что составило 13,5 % от вылетов, произведенных за это время.

ВВС флота в основном действовали на ближних участках морских сообщений противника — от Севастополя до Анапы. Дальние участки, проходившие у побережья Болгарии и Румынии к Одессе, Николаеву и Херсону, воздействию авиации флота во втором полугодии 1942 г. почти не подвергались из-за недостаточного радиуса действия наших бомбардировщиков и торпедоносцев с кавказских аэродромов. Западнее меридиана мыса Херсонес действовала только разведывательная авиация и несколько торпедоносцев методом «свободная охота». Однако отсутствие на самолетах радиолокации, недостаток в подготовленных к ночным полетам экипажах делали ее малоэффективной. Фактически морские сообщения в западной части театра разведывались от случая к случаю, что отрицательно сказывалось на действиях подлодок и надводных кораблей флота.

По состоянию на 22 июля 1942 г. в ВВС Черноморского флота числилось исправными (неисправными) 230 (112) машин, в том числе: ударных Ил-4 — 11(1), разведывательных Ил-4 — 2 (1), СБ — 7 (2), ударных Пе-2 — 6 (3), разведывательных Пе-2 — 1 (2), Ил-2 — 20 (11), Як-1 — 16 (4), Миг-3 — 4 (7), ЛаГГ-3 — 27 (16), И-16 и И-15 — 35 (9), МБР-2 — 36(9).

Для действий по портам Севастополь, Балаклава, Ялта и Феодосия чаще всего использовались самолеты 5-го гвардейского и 36-го минно-торпедного авиационных полков, вооруженных самолетами Ил-4. На 30 октября 5-й авиаполк, базировавшийся на Гудауты, имел в своем составе семь неисправных самолетов Ил-4. 36-й авиаполк входил в состав Отдельной морской авиационной группы и базировался па аэродромы Бабушеры, Алахадзе и Адлер, в его составе на 30 октября имелось одиннадцать Ил-4. На 30 сентября 1942 г. 18-й штурмовой авиаполк, базировавшийся на Лазаревскую и Рухи, состоял из восьми самолетов Ил-2; 47-й штурмовой авиаполк, базировавшийся на Алахадзе, Нестеровская и Миха-Цхакая, имел 16 самолетов Ил-2; 40-й бомбардировочный авиаполк, базировавшийся на Алахадзе, состоял из восьми самолетов Пе-2 и пяти самолетов СБ; 119-й разведывательный авиаполк, базировавшийся на Геленджик и Поти, имел 28 самолетов МБР-2.

Как мы видим, ударные возможности ВВС флота к осени 1942 г. оказались очень ограниченными. По заданию командования флота самолеты наносили бомбовые удары по портам Крыма и осуществляли поиск судов противника на морских сообщениях, проходивших вдоль Крымского побережья. Основным способом действий самолетов-торпедоносцев на морских сообщениях являлась «свободная охота» — крейсерские полеты одиночных или пар самолетов и ночные постановки мин. Для действий на морских сообщениях, проходивших от Феодосии вдоль южного берега Керченского полуострова, в Керченском проливе и у побережья Северного Кавказа, использовались самолеты-штурмовики (18-й и 47-й авиационные полки) и бомбардировщики (40-й бомбардировочный и 119-й авиационные полки). Их численность составляла менее половины штатного состава, а в иные месяцы снижалась до 5–6 самолетов в полку. В связи с широким привлечением авиации флота для действий на сухопутном направлении число самолето-вылетов этих частей для ударов по морским сообщениям оставалось весьма незначительным.

Штурмовики действовали с аэродрома Геленджик небольшими группами по 3–6 самолетов Ил-2 под прикрытием самолетов-истребителей. Бомбардировщики наносили удары как в дневное, так и в ночное время одиночно и небольшими группами по два-три самолета. Удары наносились по плавсредствам в портах Севастополь, Балаклава, Ялта, Феодосия, Керчь, Тамань, Сенная, Темрюк, Анапа и на переходе противника морем. Вылеты осуществлялись по данным воздушной разведки.

По указанию командования ВМФ авиация флота с середины сентября каждый раз, как только позволяла погода, наносила дневные и ночные бомбовые удары по портам и транспортным средствам в Керченском проливе, стремясь нарушить переправу войск и грузов на Таманский полуостров. Всего за период с 17 сентября по 14 декабря 1942 г. произвели 348 самолето-вылетов по портовым сооружениям и плавсредствам противника в Керчи, Тамани, Сенной и Темрюке.

В целом с июля по декабрь 1942 г. авиация флота произвела свыше 1450 самолето-вылетов для ударов по базам, конвоям и транспортным средствам противника в море. В частности, 9 сентября Ил-4 5-го гвардейского минно-торпедного и 36-го дальнего бомбардировочного авиаполков потопили в Ялте германские MFR F-125 и F-134, а также итальянские торпедные катера MAS-571 и MAS-573. В ходе другого налета советская авиация потопила 18 сентября в Балаклаве катер MFK «Deutschland» и MFRF-533.

Кроме того, с мая по октябрь 1942 г. минно-торпедная авиация флота совершила 47 самолето-вылетов на постановку мин, выставив 27 якорных АМГ и 18 донных А-1—4. Все мины были выставлены в районе Феодосии, Керченского пролива и в Азовском море. Исключение составили шесть донных мин, сброшенных над Севастопольскими бухтами 5 июля.

В 1943 г. наряду с подводными лодками на коммуникациях противника действовала 63-я авиационная бригада ВВС ЧФ, преобразованная во второй половине года в 1-ю минно-торпедную авиационную дивизию. В начале года в составе 63-й авиационной бригады находилось всего 15 самолетов Ил-4 и три Пе-2. В первом квартале на флот поступило Ил-4 — 14, Пе-2 — 15 и DB-7B «Бостон» — 34. С учетом потерь и пополнений среднее количество самолетов во втором и третьем кварталах 1943 г. в 1-й минно-торпедной авиадивизии поддерживалось на уровне: Ил-4 — 30, Пе-2 — 20, DB-7B «Бостон» —15–16 и A-20G — 6.

Базировалась авиационная бригада вначале на аэродромы Гудауты, Бабушеры, Кобулети и Алахадзе. В феврале часть, а в течение лета 1943 г. и все остальные самолеты минно-торпедной авиадивизии перебазировали на аэродром Геленджик-2. Но даже в этих условиях полет на дальние коммуникации противника занимал от 2,5 до 6 часов. Поэтому удары по судам противника в море и в базах западнее меридиана Севастополь могли наносить только самолеты-бомбардировщики и торпедоносцы Ил-4 5-го авиаполка и самолеты DB-7B «Бостон» 36-го авиаполка. Действия самолетов Пе-2 40-го авиаполка ограничивались по дальности лишь Севастополем. Кроме этого на флоте отсутствовали истребители дальнего действия, способные прикрывать ударные самолеты на дальних коммуникациях противника. В отдельных случаях командование ВВС ЧФ использовало для этих целей самолеты A-20G. Однако по своим тактическим и летным характеристикам они не могли успешно решать задачи самолетов прикрытия.

Удаленность морских сообщений и их большая растянутость приводили к большому расходу средств на воздушную разведку. Так, например, в течение сентября на воздушную разведку выполнили 1005 самолето-вылетов, что составляло более 20 % от всех самолето-вылетов, произведенных ВВС ЧФ за это время. Во второй половине сентября на воздушную разведку ежедневно вылетало от 7 до 24 самолетов. Однако отсутствие на флоте качественных специализированных самолетов-разведчиков делало авиационную разведку крайне малоэффективной: растрачиваемый ресурс вылетов никоим образом не соответствовал объему и достоверности полученной развединформации.

Все это давало повод послевоенным исследователям заявлять о неблагоприятных в целом условиях для действия ВВС Черноморского флота на удаленных морских коммуникациях противника. Однако на то они и характеризуются как удаленные, что находятся на пределе радиуса действия ударной авиации. Это естественно и одинаково справедливо применительно к любому другому флоту.

Борьбу с морскими и речными перевозками противника в западном и северо-западном районах Черноморского театра авиация флота вела путем нанесения бомбовых и торпедных ударов по судам противника в море и в портах, а также постановкой активных минных заграждений в местах, где наблюдалось наиболее интенсивное движение судов противника.

Применение торпедного оружия авиацией флота на протяжении 1943 г. оказалось неравномерным. Из 355 самолето-вылетов торпедоносцев 82 сделано в первом квартале, 15 самолето-вылетов — во втором, 104 самолето-вылета — в третьем и 154 самолето-вылета — в четвертом. Всего в 146 атаках израсходовали 143 торпеды. Ценой 12 самолетов-торпедоносцев уничтожены венгерский транспорт «Koloszvar» (22 января), транспорт «Boy Federsen» (10 августа) и MFR F-418 (17 октября). Во второй половине года атаки конвоев в море производились группами низких торпедоносцев (от 2 до 6 самолетов) самостоятельно или совместно с бомбардировщиками под прикрытием самолетов A-20G.

28 сентября черноморцы провели уникальную операцию. Видимо, кому-то из начальников не давали покоя лавры японцев, и они решили утроить «черноморский Перл-Харбор». 28 сентября шесть торпедоносцев атаковали корабли и суда в порту Констанца. В результате противник потерь не понес, а мы потеряли три машины. Одна торпеда взорвалась с внешней стороны мола, а остальные утонули в акватории порта. Дело в том, что глубина в порту в то время составляла 11–13 м, что теоретически позволяло применять торпеды 45—36АН, делавших после приводнения «мешок» до 10 м. Однако это при скорости сброса 250 км/час — но, судя по отчетам, все самолеты сбрасывали торпеды на скорости 280 км/ час. Это могло привести к поломкам торпед или увеличению глубины их «мешка».

С конца мая 1943 г. возобновились авиационные минные постановки в северо-западной части Черного моря, а также на реках Дунай и Днепр. Самолеты вылетали с аэродрома Геленджик. Им приходилось летать на удаление до 800 км и даже больше с дополнительными бензобаками. Постановка мин осуществлялась одиночными самолетами и реже группами по 2–3 самолета в ночное время.

Минные постановки ВВС ЧФ в 1943 г.


Борьба за господство на Черном море

Как видно из таблицы, наибольшее количество мин было выставлено на речных сообщениях противника, где явный приоритет имел Дунай (108 мин).

Минные заграждения, поставленные авиацией, создавали напряженную обстановку, нарушали судоходство и нанесли противнику некоторый ущерб — однако прервать его коммуникации ввиду своей малочисленности они не смогли. Последнее являлось отчасти следствием недостатка самих авиационных мин. В определенной мере это объясняется большой потерей минного боезапаса в первом полугодии 1942 г., в том числе из-за передачи его армейцам. Так, за первый год войны Черноморский флот передал фронту 3461 мину, из которых АМГ-1 и других отечественных авиационных — 54, британских A-IV — 109.

Авиация флота не смогла достичь большой эффективности в использовании минного оружия потому, что не располагала нужным количеством самолетов-миноносцев, а часть авиации, которая использовалась для минных постановок, ставила мины на большом расстоянии от своих аэродромов и в различных районах театра. Кроме того, отрицательно сказалось также отсутствие на флоте современных мин отечественного производства. Британских неконтактных мин, используемых авиацией, также оказалось недостаточно. Например, на 1 июля 1943 г. на складах минно-торпедного управления их имелось всего 81.

Наряду с применением ударной авиации для действия на дальних морских сообщениях в торпедном и минном вариантах командование флота широко использовало ее и в бомбардировочном варианте. При совместных вылетах с торпедоносцами бомбардировщики обеспечивали их удар по судам противника, обнаруженным воздушной разведкой. В ряде случаев бомбардировщики, действуя группой в 4–6 самолетов, наносили удары по судам в море самостоятельно. Также самостоятельно они подвергали бомбовым ударам главный порт противника в Крыму — Севастополь. Например, в марте самолеты 1-й минно-торпедной авиационной дивизии нанесли три удара по Севастопольскому порту. В них приняло участие в общей сложности Ил-4 — 36 самолетов, DB-7B «Бостон» — 15 и Пе-2 — 12. В результате 30 марта была потоплена плавказарма «Evtokia» (706 брт), на ней погибло пять немцев, девять русских и около 40 румын.

Бомбовые удары группами в 2–6 самолетов наносились также по порту Ак-Мечетъ, военно-морской базе Констанца и конвоям противника в море на участке коммуникации Севастополь — Одесса. Однако в связи с тем, что радиус действия самолетов Пе-2 40-го авиационного полка не позволял использовать их западнее Севастополя, количество бомбовых ударов по конвоям и портам противника на дальних морских сообщениях оставалось невелико и существенной роли в срыве морских сообщений противника не сыграло.

За весь третий квартал 1943 г., самый напряженный для 1-й авиадивизии, на бомбовые удары по коммуникациям противника совершено 233 самолето-вылета, из них 29 ночью. Также 27 октября в районе Ялты авиация ЧФ потопила буксир «Baikal». В конце 1943 г. шли сравнительно ожесточенные бои в районе Керченского пролива, где флотские штурмовики и Пе-2 достигли заметного успеха. В частности, они потопили семь MFR: F-594 (28 ноября), F-306 и F-341 (30 ноября), F-573 (1 декабря), F-360 (3 декабря), F-305 и F-369 (5 декабря).

Так протекала активная деятельность Черноморского флота после падения Севастополя и до начала 1944 г. Подводя некий промежуточный итог с точки зрения господства на Черном море, можно обратить внимание сразу на несколько моментов. Прежде всего, советский флот за все это время не терял своего превосходства в силах и средствах. Даже в отношении авиации — так как 4-му воздушному флоту Германии противостояли, кроме ВВС флота, как минимум авиация еще нескольких южных фронтов, и вместе они имели численное превосходство. Что касается тех сил германской авиации, что целенаправленно действовали против Черноморского флота, то лишь во время третьего штурма Севастополя они реально превосходили советскую авиацию в районе крепости.

Следующий момент заключается в том, что у Германии на Черном море появились собственные военно-морские силы. В совокупности с ВМС Румынии, отчасти Болгарии и Италии они имели относительно устойчивое господство в западной части моря и спорное — в восточной. Систематические боевые действия советских подводных лодок, а также эпизодические авиации и единичные надводных кораблей имели больше морально-психологические, нежели военно-экономические, последствия. Противник на акватории между западным побережьем Черного моря и Крымом решал все свои задачи, воспринимая угрозу со стороны сил советского флота скорее как виртуальную, нежели реальную, особенно после падения Севастополя. Единственное, что действительно досаждало германо-румынским коммуникациям, так это подводные лодки, но и их деятельность носила характер булавочных уколов и не стала критичной для судоходства противника.

Что касается восточной части Черного моря, то советский флот весь этот период оспаривал господство на акватории между Кубанью и Крымом. Это привело к своего рода патовой ситуации, когда обе противоборствующие стороны смогли создать относительно благоприятные условия для действий своих сил, но не могли парализовать деятельность сил противника. Иными словами, обе противоборствующие стороны сравнительно эффективно решали оборонительные задачи, но не могли добиться успеха в наступательных.

Такая ситуация сложилась прежде всего в силу того, что господство в том или ином районе Черного моря достигалось не уничтожением сил противника, а в лучшем случае путем его вытеснения с данной акватории. То есть на самом деле ни одна из сторон за господство в полном смысле этого понятия и не боролась. Германо-румынские военно-морские силы попросту не располагали на театре достаточным количеством ударных сил, а потому завоевать классическое господство через превосходство в силах над советской стороной физически не могли. Но и Черноморский флот в силу ряда причин не реализовывал свое превосходство в силах в господство, что позволяло противнику чувствовать себя относительно комфортно «по свою сторону фронта».

Почему же Черноморский флот не реализовал свое превосходство в силах хотя бы в зональное господство в прилегающей к фронту акватории? Особенно если вспомнить, что по официальной отечественной истории Великой Отечественной войны к середине 1943 г. нами было завоевано господство в небе над Кубанью. Возможно, так оно и было. Но вспомним гибель трех эсминцев в октябре 1943 г. Ведь истинная причина трагедии не в том, что противник имел неоспоримое превосходство в воздухе вообще, а в том, что он имел это самое превосходство в нужном месте и в нужное время. А это уже из области военного искусства — сосредоточение усилий на главном направлении (против главных объектов) в требуемый момент времени для выполнения главной задачи. То есть германские военачальники попросту переиграли советских.

И если мы начнем так же внимательно, как случай с тремя эсминцами, разбирать и другие боевые столкновения на море, то увидим, что чаще всего противник выигрывал или как минимум не проигрывал их прежде всего в силу низкой оперативно-тактической подготовки нашего командного состава. Чтобы выигрывать бои, мало одного патриотизма и беззаветной любви к своей Родине, еще нужны профессиональные знания и умения.

Хотя существовал еще один существенный фактор — это техническое состояние советских кораблей и их качество (например, торпедных катеров).

Здесь хочется еще раз вернуться к походам надводных кораблей к румынским берегам осенью-зимой 1942 г. Первый же выход к берегам Румынии показал, что советские силы способны буквально уничтожить коммуникации противника в западной части моря. Кроме неожиданности, благоприятным фактором стало отвлечение германской авиации на сухопутное направление, что позволяло надводным кораблям обоснованно рисковать и действовать без истребительного прикрытия. К сожалению, Военный совет Черноморского флота не сумел распорядиться представившимся удобным случаем для нанесения действительно эффективного удара по экономическим и военным морским перевозкам противника. Хотя, опять же, разбирая каждый конкретный поход, мы видим, что причина их безрезультатности связана прежде всего с так называемым человеческим фактором, а точнее, с низким качеством планирования и управления боевыми действиями.

1942 г. впоследствии многие назовут годом «учебным», в том смысле, что весь тот год советские военачальники учились воевать и, наконец, методом проб и ошибок, в определенной мере освоив военное искусство, с 1943 г. начали побеждать врага. К сожалению, применительно к Черноморскому флоту так сказать нельзя — значимых побед так и не появилось.

Год 1944-й, завершающий

1944 г. в истории Великой Отечественной войны стал годом сокрушительных ударов Красной Армии по всему советско-германскому фронту, в результате которых наша Родина была освобождена от гитлеровских оккупантов. Кроме этого неотвратимость разгрома заставила в 1944 г. выйти из войны двух наиболее активных союзников Германии — Финляндию и Румынию.

В том году события на берегах Черного моря развивались стремительно. Еще в ноябре 1943 г. советские войска вернулись на Керченский полуостров, в апреле 1944 г. они освободили Крым, в мае вновь взвился Военно-морской флаг над развалинами Севастополя. В августе Румыния объявила войну Германии, а 9 сентября Великая Отечественная война на Черном море завершилась.

Все эти события проходили при непосредственном участии Черноморского флота, однако в контексте главной темы этой работы нужно выделить два основных события — освобождение Крыма и вывод из войны Румынии. В ходе первого силы флота осуществляли блокаду полуострова, а в ходе второго — нанесли ряд массированных ударов по ВМБ Румынии с целью уничтожения там германских и румынских кораблей.

Формально блокада Крыма началась в начале ноября 1943 г. Тогда своей Директивой от 4 ноября Ставка ВГК потребовала от Черноморского флота всю свою авиацию бросить против морских перевозок, связывающих Крым с Одессой и Констанцей[90]. Причем речь шла именно только о ВВС, другие силы флота в Директиве даже не упоминаются.

О том, в какой мере эта директива выполнялась в 1943 г., мы уже рассмотрели. В первом квартале 1944 г. относительного успеха добились именно ВВС флота, они потопили 10 января в районе Ак-Мечети MFR F-571, а также уничтожили или вывели из строя несколько других кораблей и судов. Кроме этого на минах погибли транспорт и лихтер. Десантную баржу и буксир потопила береговая артиллерия Очаковской ВМБ. Как мы видим, катерники и подводники отдыхали. Особенно это касается последних, так как через их позиции за этот период проследовало более 30 конвоев, из которых они обнаружили только двенадцать и смогли выполнить по ним семь атак.

Торпедные атаки подводных лодок в I квартале 1944 г.


Борьба за господство на Черном море

Несмотря на то что в то время три атаки сочли успешными, Военный совет флота выставил бригаде подводных лодок за первый квартал оценку неудовлетворительно. Впрочем, «неуд» бригада могла получить отчасти по «политическим» мотивам. Дело в том, что 2 марта 1944 г. выходит постановление Государственного Комитета Обороны о наказании виновных по факту гибели трех эсминцев в октябре 1943 г. В результате вместо Л.А. Владимирского 28 марта флот вновь возглавил Ф.С. Октябрьский, освобожденный от этой должности 23 апреля 1943 г., — формально за неудачу десанта в Южную Озерейку. Вновь назначенные начальники часто старались по возможности занизить оценки подчиненным силам. С одной стороны, так можно было подстраховаться на случай, если дела пойдут не блестяще — мол, такое наследство досталось. С другой стороны, если наметятся успехи, то сразу будет видно, благодаря кому. Кстати, уже за второй квартал бригада получит оценку «хорошо». Но это будет потом, а пока двойку черноморские подводники получили совершенно заслуженно.

Однако вернемся чуть назад. В связи с планируемым «вторым этапом третьего сталинского удара», то есть операцией по освобождению Крыма и недопущению, как тогда считали, начавшейся уже эвакуации германско-румынских войск, выходит Директива наркома ФМФ от 23 февраля 1944 г. о задачах флота в связи с изменением обстановки в Крыму. В целом этот довольно формальный документ требовал от Военного совета ЧФ делать то, что моряки и без всяких директив обязаны были сделать. Единственное, на что обратим внимание, так это на пункт 4[91]. Он предписывал произвести расчеты набеговых операций надводных кораблей — давая тем самым понять, что эскадра должна быть готова вступить в борьбу на коммуникациях.

Крымская наступательная операция началась 8 апреля 1944 г. Ее замыслом предусматривалось согласованными ударами войск 4-го Украинского фронта от Перекопа и Сиваша, а также войск Отдельной Приморской армии с керченского плацдарма, общим направлением на Симферополь и Севастополь расчленить и уничтожить группировку войск 17-й германской армии, не допустив ее эвакуацию с полуострова.

В целом картина складывалась аналогично той, что имела место осенью 1941 г. — только наступающие и обороняющиеся поменялись местами. Еще в октябре 1943 г., сразу после изоляции 17-й германской армии в Крыму, Гитлер принял принципиальное решение оборонять полуостров при любых обстоятельствах. На такое решение повлияло в том числе и то, что командование ВМС заявило о готовности снабжать группировку войск всем необходимым. И это не было голословным заявлением. Например, 2 декабря командование группы армий «А» потребовало ежедневной доставки в Крым 1500 т грузов, или 45 000 т в месяц. Фактически в декабре перевезли 33 850 т — на 12 000 т меньше, чем требовалось; в январе — 35 000 т, то есть опять не добрали; зато в феврале 1944 г. удалось существенно превысить затребованный армией объем перевозок, доставив 52 455 т и 4000 человек из 73-й пехотной дивизии. В этот период снабжение 17-й армии боеприпасами и горючим можно признать удовлетворительным.

Одновременно в конце января понизилась активность советских подводных лодок и авиации, ослабли атаки с Керченского плацдарма. В тот месяц все конвои провели без потерь. В марте 1944 г. в распоряжении германо-румынского флота находилось 18 крупных судов суммарным водоизмещением 46 980 брт, несколько танкеров, более 60 MFR, 40 паромов типа «Siebel» и мелких судов общим тоннажем 74 120 брт. Правда, из них в исправном состоянии находилось только 14 крупных судов водоизмещением 35 440 брт и мелкие суда общим тоннажем 36 944 брт. В марте 17-й армии доставили 45 500 т грузов и 111-ю пехотную дивизию. Естественно, далее весь транспортный тоннаж участвовал в эвакуации группировки войск из Крыма.

Крупные транспортные средства, участвовавшие в эвакуации германских войск из Крыма 11 апреля — 13 мая 1944 г.


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Главная роль в эвакуации отводилась десантным баржам MFR, которых в то время на Черном море насчитывалось около 90 единиц. Правда, часть из них находилась в небоеспособном состоянии по причине ремонтов, незавершенности приемо-сдаточных испытаний и т. д. Кроме того, к эвакуации привлекли более трех десятков дунайских теплоходов и буксиров, лихтеров, парусно-моторных шхун.

С ноября 1943 г. начал действовать воздушный мост между Румынией и Крымом, который в основном обслуживали транспортные Ju-52. Последние 50 самолетов прилетали на Херсонесский аэродром в ночь с 10 на 11 мая. А всего с 12 апреля летчики вывезли на материк 21 457 человек, из которых 16 387 — раненые.

Для обеспечения боевых действий в Крыму, а также эвакуации германское командование выделило из состава 4-го воздушного флота 1-й авиационный корпус. По состоянию на 1 апреля он насчитывал не менее 126 самолетов, в том числе 38 истребителей Ме-109 и некоторое количество двухмоторных Me-110, а также 58 штурмовиков, в основном Fw-190 и Ju-87.

Естественно, по мере приближения фронта к Севастополю количество самолетов в Крыму сокращалось. На 25 апреля здесь осталось 16 истребителей и 14 штурмовиков Fw-190, семь пикировщиков Ju-87. 9 мая последний аэродром на Херсонесе попал в зону артиллерийского огня наступающих советских войск, вся оставшаяся германская авиация перелетела в Румынию. Однако до начала мая силы 1-го корпуса смогли организовать многослойное истребительное прикрытие конвоев между полуостровом и материком: на среднем участке маршрута над кораблями обычно находились две-четыре машины, а на подходах к Крыму — четыре-восемь. Кроме этого в состав непосредственного охранения конвоев, как правило, входили два-три противолодочных самолета.

К моменту начала Крымской операции состояние Черноморского флота можно назвать плачевным. Реально из кораблей эскадры условно боеготовыми можно было признать крейсера «Ворошилов» и «Красный Кавказ», а также эсминцы «Сообразительный», «Бодрый», «Железняков» да сторожевой корабль «Шторм».

Считать эти корабли боеготовыми действительно можно было только условно, так как на них просто уже забыли, что такое полноценная боевая подготовка. Артиллерийская стрельба по невидимой береговой цели по праву относится к наиболее сложным. Однако это если стоит задача поразить конкретный объект. Реально нечто подобное наши корабли последний раз выполняли зимой 1941/42 г. под Севастополем. После этого все стрельбы сводились в основном к обстрелу какой-то площади на берегу без всякой корректировки и без фиксации реального ущерба противнику. Вот к таким стрельбам корабли, наверное, были готовы. Кстати, учебные стрельбы по береговым целям крейсерам планировали и в начале 1944 г. Но в случае их привлечения к блокаде Крыма дело пришлось бы иметь с маневрирующими морскими целями.

По личному опыту могу сказать, что для подготовки эсминца из «нулевого» состояния к ведению морского боя необходим минимум месяц напряженной целеустремленной базовой подготовки, затем не менее десятка учений в море, потом пяток стволиковых стрельб и две-три калибровых стрельбы по незакономерно маневрирующему артиллерийскому щиту. Только после нескольких месяцев, повторюсь, целенаправленной и всесторонне обеспеченной боевой подготовки эсминец действительно можно признать боеготовым.

Для поддержания корабля на достигнутом уровне нужно, кроме ежедневных тренировок, проводить не менее одного еженедельного учения в море и не менее одной калибровой стрельбы в месяц. Смена командира, если не дай бог им становится не бывший старпом этого же эсминца, — это дополнительно как минимум две недели учений и стрельб, когда с корабля не будут сходить флагманские артиллерист и штурман.

Ничего подобного даже в самом большом приближении корабли эскадры не имели. Из крейсеров эскадры, кроме «Ворошилова» и «Красного Кавказа», боеспособным считался еще «Молотов» — но большую часть его экипажа как раз в марте отправили в Архангельск для приемки от американцев крейсера «Мурманск».

Несмотря на все вышесказанное, возвратившийся из опалы Ф.С. Октябрьский хотел использовать корабли эскадры, и 3 апреля командир Туапсинской ВМБ получил указания на подготовку базы к их приему. Чуть позже появляется документ следующего содержания:

Боевая директива № ОП-00376

Штаб Черноморского флота

9 апреля 1944 г.

г. Новороссийск

1. Противник, находящийся в Крыму, имеет возможность питать свои войска и производить эвакуацию только морским путем. Для эвакуации противником могут быть использованы порты Севастополь, Ялта, Евпатория и на первом этапе Ак-Мечеть. Портами, куда противник будет производить эвакуацию, являются Констанца, Сулина и порты Болгарии.

Эвакуацию из Крыма противник может обеспечить авиацией, базирующейся на аэродромы Крыма, Румынии и Болгарии, а также действиями надводных кораблей — эсминцев и миноносцев (до 7), торпедных катеров (до 30) и подводных лодок (до 6).

2. Подводные лодки и торпедные катера 1 бтка[92] и 2 бтка действуют на коммуникациях противника в отведенных для них районах.

ВВС ЧФ уничтожают транспорта и плавсредства противника на переходе морем и в его базах, производят минно-заградительные операции, прикрывают базирование и действия надводных кораблей в светлое время суток, ведут разведку плавсредств противника в портах и на переходе морем, наводят корабли эскадры на конвои противника.

3. В соответствии с утвержденным Командующим ЧФ планом действий Черноморского флота — Эскадре ЧФ ставится задача: рядом последовательных операций уничтожать транспорта и плавсредства противника на коммуникациях Севастополь — порты западного побережья Черного моря, во взаимодействии с подводными лодками, авиацией и торпедными катерами.

4. Для выполнения поставленной задачи сформировать:

1-й отряд эскадры в составе: КР «Ворошилов», ЭМ «Бодрый», ЭМ «Сообразительный», ЭМ «Бойкий» (последний только после 15 апреля 1944).

2-й отряд эскадры в составе: КР «Красный Кавказ», ЭМ «Железняков», ЭМ «Незаможник» (последний только после 15 апреля 1944).

Подготовку к операции проводить в Поти и Батуми.

Не менее чем за сутки до выхода в операцию корабли по особому приказанию перебазируются в Туапсе. Не исключена возможность, в зависимости от обстановки, выход в операцию из Поти с возвращением в Туапсе, для чего предусмотреть необходимое обеспечение.

Этапы операции

В соответствии с поставленной задачей и складывающейся обстановкой операцию провести в два этапа:

1-й этап — Действия на коммуникациях противника только ночью; переход и возвращение в светлое время под прикрытием истребительной авиации. Действует преимущественно 1-й отряд или только эсминцы.

2-й этап — Предусматривает обстановку когда противник под ударами наших войск откатится в район Севастополя. Оба отряда действуют на коммуникациях предельно возможное время вне зависимости от времени суток. Прикрытие кораблей в светлое время осуществляется с аэродромов Скадовск и Крыма истребителями дальнего действия: «Аэрокобра» и «Китихаук».

5. Командует операцией и 1-м отрядом командующий ЧФ, командует 2-м отрядом вице-адмирал Басистый.

Начальник штаба ЧФ контр-адмирал И. Голубев Начальник Опер. отдела ЧФ капитан 1-го ранга П. Мельников

В соответствии с полученной директивой командующий эскадрой, по-видимому, принял Решение, на основании которого разработали «План действий кораблей эскадры на коммуникациях противника Севастополь — Констанца». Боевая организация сил повторяла ту, что указана в директиве, — за исключением управления. Почему-то командование первым отрядом, во изменение решения комфлота, Басистый взял на себя, а командование вторым отрядом поручил командиру бригады крейсеров капитану 1-го ранга Ф.С. Маркову.

Далее в Плане более конкретно расписывались возможные варианты действия сил в зависимости от условий обстановки. Первый вариант исходил из того, что противник отходит к Севастополю организованно, задерживаясь на заранее подготовленных рубежах, проводит планомерную эвакуацию войск. При этом его авиация продолжает базироваться на крымские аэродромы. В этом случае планировалось вести систематические боевые действия 1-й группой в ночное время. В случае нейтрализации авиации противника ВВС ЧФ не исключалось привлечение кораблей 2-го отряда. Выход из базы 1-го отряда предварительно назначался на 11:00, а 2-го — на 9:00 под прикрытием истребительной авиации. По расчетам это позволяло кораблям действовать на коммуникациях 5–6 часов и затемно отходить на меридиан Ялты, где начиналось их прикрытие истребителями.

Второй вариант действий сил исходил из того, что противник производит массовую эвакуацию войск в несколько суток, а его авиация действует с аэродромов Румынии. В этом случае оба отряда устанавливают постоянную блокаду Севастополя под прикрытием истребителей дальнего действия.

Обращает на себя внимание отсутствие каких-либо указаний на случай встречи с противником. Нет даже типовых ордеров. Можно подумать, что подразумевалось принятие командирами отрядов своих Решений, где эти вопросы могли быть освещены. Но, во-первых, командование 1-м отрядом взял на себя командующий эскадрой — вряд ли он стал принимать еще одно Решение. Во-вторых, Планом не исключались совместные действия обоих отрядов. Получается, что План на боевую операцию как бы собственно морского боя и не предусматривал.

Далее в плане идет раздел «Обеспечение операции». Первым пунктом записано, что:

«Все виды разведки обеспечивают своевременность получения данных:

а) Сосредоточении плавсредств противника в портах Севастополь, Констанца, Сулина.

б) О времени выхода из указанных портов.

в) Непрерывном наблюдении за караванами, находящимися в море в светлое время.

г) О времени выхода и наблюдения за караванами плавсредств, вышедших из Севастополя в темное время суток, используя для этого самолеты с радиолокационными установками и САБами для наведения кораблей».

Имелся и пункт, посвященный обеспечению безопасности выхода и входа кораблей из базы от мин и подводных лодок силами и средствами ОВР, а также ПВО на переходе за счет непрерывного нахождения над кораблями 15 самолетов.

Здесь мы имеем образчик формального подхода к планированию боевых действий. Судите сами. Ни разведывательный отдел флота, ни ВВС флота, ни ОВР баз командующему эскадрой не подчинялись. А потому все, что мог командир эскадры, — это просить командующего флотом о том, чтобы тот поставил соответствующие задачи начальнику РО, командующему ВВС флота, командирам ВМБ. Вместо этого в Плане просто перечислены благие пожелания.

Естественно, в Плане операции должны иметь место указания по разведке и всем видам обороны — но силами эскадры! То есть должно указываться, кому и что делать с целью обнаружения и выявления противника, а также в случае обнаружения авиации или подводных лодок противника, не говоря уже о его надводных кораблях и судах. А как раз этого в Плане и нет.

Одновременно командующий флотом своими директивами (например, командующему ВВС) поставил задачи по обеспечению кораблей эскадры как раз по тем вопросам, которые отражены в Плане командующего эскадрой. Получил директивные указания и начальник разведки флота:

1. Выявить эвакуационные мероприятия противника в Крыму.

2. Установить напряженность движения на коммуникациях противника вдоль Крымских берегов и в северо-западной части Черного моря.

3. Вести систематическое наблюдение за боевой деятельностью и местами базирования военно-морских и военно-воздушных сил противника.

4. Уточнить систему береговой обороны Крыма в северо-западной части Черного моря.

В чем тут «формальность»? А в том, что командующий флотом обязан организовать взаимодействие между непосредственно подчиненными ему силами. Отсутствие этой самой организации сводит на нет все указания и пожелания. Вот, например, ВВС флота среди прочих поставили задачу «в светлое время суток прикрывать истребительной авиацией корабли Черноморского флота в базах, на переходе морем и в районах боевых действий». Естественно, это директивное указание нашло свое отражение в Решениях командующего ВВС флота и соответствующего авиационного соединения. Но в ходе принятия этих решений с командованием эскадры должен согласоваться целый ряд конкретных вопросов. В результате командующий эскадрой обязан знать: с какое по какое время выделена авиация, какое количество истребителей и от какого соединения будут находиться над кораблями, кто старший. Поскольку крейсера имели 100-мм зенитную артиллерию, требовалось оговорить целераспределение по высотам и дальностям. Естественно, должны были быть отработаны и все документы по связи и управлению — включая нахождение на флагманском корабле представителя ВВС, обеспеченного требуемыми средствами связи для наведения истребительной авиации. Иначе мог повториться октябрь 1943 г.

Только после согласования всех этих вопросов в плане предстоящих действий мог появиться соответствующий очень конкретный пункт по взаимодействию с истребительной авиацией. Аналогичные моменты необходимо было оговорить в отношении подсветки целей осветительными авиабомбами.

Может, кому-то покажется, что все вышеизложенное надуманно, предвзято, и все вопросы взаимодействия на самом деле скорее всего были отработаны на практике. Действительно, эскадра в море не выходила, и обо всем, связанном с планированием ее действий, можно говорить только предположительно. Но торпедные катера в операции участвовали, и их фактически обеспечивали самолеты-осветители согласно той же самой директиве командующего флотом. Вот фрагмент одного из частных отчетов.

21 апреля назначенный только 10-го числа командир 1-й бригады капитан 2-го ранга Г.Д. Дьяченко послал телеграмму начальнику штаба Черноморского флота следующего содержания:

«НШ ЧФ Голубеву — при ночном поиске транспортных средств противника в районе Севастополя необходимы самолеты наведения для подсвечивания САБ'ами над конвоями. Прошу приказания ВВС ЧФ. 21 апреля 19:00 выходят район м. Херсонес три ТКА. Дьяченко».

Он же 22 апреля донес:

«НШ ЧФ Голубеву. 19:00 21 апреля в районе м. Херсонесский выходили три ТКА. Период 21:00 21:04 до 4:30 22:04 производили поиск, противник не обнаружен. 5:30 22:04 возвратились Ялта. Самолетов наведения не было. Погода: ветер зюйд-вест 3 балла, море 4 балла, накат. Дьяченко».

Обращаясь к командующему, он же донес:

«Командующему ЧФ адмиралу Октябрьскому. Разведданные поступают общего характера. Радиограммой № 1110 от 21:04 просил самолеты наведения. Необходимо наведение ТКА сумерки и ночное время, также установить время входа, выхода Севастополь, места стоянки транспортных средств, маршруты. Дьяченко».

22 апреля в 19:30 Г.Д. Дьяченко получает телеграмму командующего:

«Противник курсом Севастополь более 100 единиц. Приказываю всем катерам всю ночь на 23 апреля искать, топить противника районе Севастополя. Авиация район освещает САБ'ами. Октябрьский».

Вернувшись с моря, комбриг донес начальнику оперативного отдела ВВС ЧФ и в копии начальнику штаба флота:

«Ночь на 23.04 авиация освещала не конвои противника, а район действия ТКА, этим самым фактически наведение ТКА на конвой отсутствовало, прошу дать указание разведавиации с наступлением сумерек висеть над конвоями и с приходом в район действия ТКА периодически сбрасывать по одному САБ'у через 20–30 минут. ТКА осуществляют поиск ночью, уходят из района м. Херсонесский 5:00. Дьяченко».

В 20:00 23 апреля приходит телеграмма от начальника оперативного отдела штаба ЧФ:

«Какое время выходят ТКА. Когда светить самолетами. Жуковский».

В 20:30 комбриг дает ответ:

«Жуковскому копия Букрееву[93]. ТКА систематически выходят из Ялты 19:00, расчетом быть районе поиска м. Херсонесский наступлением сумерек. ТКА оставляют район поиска 5:00 ежедневно. 23:04 выход задержан причине, ветра норд-вест 6 баллов. Дьяченко».

В ответ на эту телеграмму последовало распоряжение штаба флота:

«Штаб ВВС ЧФ копия 1 бтка. Организуйте взаимодействие самолетов осветителей с ТКА, необходимо самолету-осветителю принимать конвои противника от дневного разведчика и вцепившись в противника продолжать наблюдение пользуясь САБ'ами и тем самым наводить катера. Жуковский».

Тут и комментировать ничего не хочется. К этому надо добавить, что данные воздушной разведки до штаба 2-й бригады доходили обычно с большим опозданием. Катера выходили в 20 часов, а разведданные поступали только в 21–23 часа. В 1-й бригаде сложилась аналогичная картина. Очевидно, что никто вопросами взаимодействия катерников и летчиков до начала операции не занимался. Какие у нас основания считать, что, выйди эскадра в море, организация взаимодействия с авиацией и обеспечение разведданными были бы лучше?

Вообще, рассматривая План действий кораблей эскадры на коммуникациях противника Севастополь — Констанца, может создаться впечатление, что это формальная отписка. В данной ситуации можно допустить, что те, кто разрабатывал боевые документы, сам не верил, что эскадра покинет базу. Но, к сожалению, ранее рассмотренные планы реальных набеговых операций имели такое же качество.

Здесь надо упомянуть еще один документ, исполненный 3 апреля. Это План подготовки к операции, причем своеобразный даже по форме. Скорее это похоже на доклад о том, что делается и что планируется сделать. Причем все пункты носят очень неконкретный характер, отсутствуют какие-либо сроки исполнения. Например, говорится, что «проводятся практические стрельбы по морским и воздушным целям в порту и на внешнем рейде (перед бонами) Батуми, а также на переходе морем». Какие корабли проводят стрельбы, сколько и в какой мере этого достаточно?

На самом деле в начале 1944 г. крейсерам спланировали несколько подготовительных стрельб по берегу, а эсминцам стволиковых — по морской цели. Все это действительно можно было выполнять «на внешнем рейде перед бонами». А вот что касается выполнения калибровых стрельб по свободно маневрирующей морской цели, то здесь нужен простор. В описанных условиях можно отработать лишь расчеты артиллерийских орудий да расчеты центрального артиллерийского поста и управляющего огнем в простых условиях — но никак не главный командный пункт корабля. Для полной отработки расчетов требуется реальное маневрирование. Что касается конкретных кораблей, то «Ворошилов» только 7 апреля впервые покинул Поти и перешел в Батуми для размагничивания.

Далее в Плане подготовки к операции расплывчато указывалось на проведение с офицерским составом групповых упражнений, а также то, что «штаб устанавливает контакты с взаимодействующими штабами бригады подводных лодок и ВВС ЧФ для организации взаимодействия». Что за контакты, по каким конкретно вопросам?.. Напоминаю, речь идет о плане подготовки эскадры к проведению одной из самых масштабных ее операций, и он составлен буквально за неделю до ее начала. Подобный план должен быть очень конкретным документом — что-то вроде контрольного листа с именами ответственных и датами исполнения. Да какие там даты! При таком уровне боевой подготовки кораблей на счету был каждый час. Если, конечно, план создавался для работы, а не для галочки. Тем более что кто-кто, а штаб эскадры за последние полгода не мог пожаловаться, что измотан постоянной организацией боевых действий, а потому на разработку качественных боевых документов у него просто физически не оказалось времени.

Выполнение директивы Ставки еще от 4 ноября 1943 г., изданной в ожидании скорой эвакуации германских войск из Крыма, «перенапрягло» силы бригады подводных лодок. Мало того что погибли Л-23 и Щ-216 — интенсивное использование подлодок привело к тому, что многие из них требовали ремонта. В итоге к 1 апреля реально боеспособными оказались 12 лодок из 26 имеющихся. Причем в их число входили такие патриархи отечественных подводных сил, как А-5, Щ-201 и Щ-202 V серии, М-54 и М-55 VI серии. Правда, уже в ходе операции из ремонта вышла С-33. Кроме указанных, в блокаде Крыма приняли участие С-31, Л-4, Л-6, Щ-215, М-35, М-62 и М-111. Техническое состояние кораблей оставалось крайне тяжелым, что хорошо видно по количеству подлодок на позициях в ходе операции.

Что касается уровня боеготовности подлодок, то вспомним, что за первый квартал 1944 г. бригада получила двойку, из чего надо и исходить в оценке ее действий. К тому же командир А-5 капитан-лейтенант В.И. Матвеев в феврале 1944 г. совершил первый свой боевой выход в качестве командира корабля, a 11 апреля — второй. Лишь за два дня до выхода в море, 18 апреля, назначили нового командира Щ-202 капитан-лейтенанта М.В. Леонова, до этого он год командовал Л-5, стоящей в ремонте. В марте 1944 г. личный состав М-111 убыл в Великобританию для приема от англичан подлодки В-4, а на М-111 пришел экипаж с тихоокеанской М-116 во главе с ее командиром капитан-лейтенантом М.И. Хомяковым. То есть выход 11 апреля для него стал вообще первым боевым и первым на Черноморском театре.

Ненамного лучше обстояли дела у катерников. Они смогли поднять процент боеспособных торпедных катеров с 25 % в январе 1944 г. до 30–40 % к 1 апреля. Однако этот показатель оставался очень низким, а в численном выражении составлял 16 единиц в 1-й бригаде и 15 во второй. 6–7 марта катера 2-й бригады совершили перебазирование из Геленджика в Скадовск, на расстояние 475 миль. Переход занял 20 часов и обернулся гибелью ТКА № 24. Этот катер под командованием лейтенанта Игошена из-за неисправности двигателя отстал от отряда и, следуя самостоятельно, наткнулся на катера противника, от которых уклониться не смог. В результате боя торпедный катер стал тонуть, немцы хотели взять в плен его экипаж. Однако командир катера и боцман предпочли застрелиться. Немцы подняли к себе на борт четырех моряков, из которых двое оказались тяжело раненными. Один из них, старшина 2-й статьи, умер в госпитале — но перед смертью смог рассказать о судьбе катера русским врачу и медсестре. Об остальных трех членах экипажа ничего не известно.

Главной ударной силой флота в сложившейся ситуации стали ВВС. Из имевшихся к 10 апреля 650 боевых самолетов 406 выделили для проведения операции, разделив их между аэродромами в Таврии и в районе Геленджик — Тамань. К тому времени в распоряжении флота имелись 34 бомбардировщика (A-20G — 5, Пе-2 — 19)[94] и 23 торпедоносца — все в Таврии; 66 штурмовиков (из них 23 в Таврии); 239 истребителей (из них 62 в Таврии), 15 разведчиков (из них 12 в Таврии) и 19 самолетов ПЛО (гидросамолеты, все на Кавказе).

Огромное влияние на боевую деятельность Скадовской авиагруппы оказало ее тыловое обеспечение. Все понимали, что базирование на Скадовск временное, и как только советские войска освободят Крым, ВВС флота вернутся на родные крымские аэродромы. По этой причине запасы в Таврию завозились в минимальном количестве. Например, к 8 апреля там имелось всего 12 авиаторпед на всю 2-ю минно-торпедную авиадивизию (23 самолета-торпедоносца). Имевшиеся запасы топлива могли обеспечить только по три заправки.

Сражение за Крым началось утром 8 апреля наступлением войск 4-го Украинского фронта. Так называемая морская часть операции фактически началась только 11 апреля — в основном из-за того, что Скадовская авиагруппа была занята под Одессой. Собственно, в этот день в Севастополь прибыл первый конвой противника из четырех десантных барж, предназначенный именно для эвакуации войск, а не для их снабжения.

10 апреля в районе Томашевки советские войска прорвали последний оборонительный рубеж противника и в образовавшийся прорыв вошли советские танковые соединения. Наступая на юго-восток, к исходу дня они овладели важнейшим опорным пунктом врага и крупным узлом дорог — городом и станцией Джанкой. Одновременно стрелковые соединения из района Томашевки ударом на юго-запад прорвались в район Воинки и вышли в тыл группировке противника, оборонявшей Перекопский перешеек. Это предопределило исход боев за Ишуньские позиции: оказавшись под угрозой охвата с фланга, противник начал отвод своих войск.

11 апреля перешла в наступление Отдельная Приморская армия, к 18 часам того же дня она овладела Керчью, а к исходу дня вышла на рубеж Аджибей — Султановка, с ходу вклинившись во второй рубеж обороны противника.

Таким образом, к исходу дня 11 апреля оборона противника была прорвана на перекопском направлении на глубину до 20 км, на сивашском — до 60 км и на керченском направлении — до 30 км. У частей Красной Армии, вышедших на оперативный простор, сразу же создалось выгодное положение для развития наступления на юг, вглубь Крымского полуострова.

С утра 12 апреля наши войска на всех участках начали стремительное преследование отходящих на юг вражеских войск. Далее все проходило по сценарию, очень похожему на события осени 1941 г. — только убегающие и догоняющие поменялись местами. Уже 15 апреля на северном направлении, а 17 апреля на восточном передовые отряды Красной Армии вышли к внешнему обводу Севастопольского укрепленного района. Как у германских войск в 1941 г., так и у советских 18–19 апреля 1944 г. попытка взять Севастополь с ходу закончилась провалом. Началась планомерная подготовка к решающему штурму.

В этот период советская разведка, отслеживая динамику эвакуации германских войск из Крыма, 20 апреля пришла к выводу, что через пять дней все войска противника будут перевезены на материк. А поскольку задача стояла именно в уничтожении германо-румынской группировки, а не в вытеснении ее в Румынию, то Военный совет 4-го Украинского фронта принял решение поторопиться и начать штурм Севастополя 23 апреля. Штурм был явно не подготовлен — но расчет делался на то, что основная масса войск противника уже будет находиться в процессе эвакуации и реальное сопротивление окажут лишь сравнительно малочисленные отряды прикрытия.

Конечно, разведка фронта не могла знать, что именно 20 апреля Гитлер отдал приказ об удержании крепости любой ценой. По этой причине всякая эвакуация германских войск была прекращена. Более того, в Севастополь по морю и воздуху перебросили два маршевых батальона, а также до полутора тысяч возвращающихся из отпусков солдат и некоторое количество артиллерии. На требуемом уровне оставались объемы снабжения боеприпасами и продовольствием.

Правда, из Севастополя суда пустыми не уходили. Полным ходом шел вывоз гражданского населения, частей, укомплектованных бывшими советскими гражданами, перешедшим на службу к гитлеровцам, а главное — румынских войск, которые к тому времени в основном потеряли всякую боеспособность и стали обузой для германского командования.

Второй штурм Севастополя, начавшийся 23 апреля, завершился практически ничем. За трое суток боев советские войска лишь на некоторых участках сумели захватить первые линии траншей. При этом наступающие понесли очень ощутимые потери. Например, в составе 19-го танкового корпуса на 23 апреля числилось 70 танков и 28 самоходных орудий, а 25 апреля в нем осталось 44 танка и 16 САУ. Дорогую цену заплатили и обороняющиеся. Точные потери немцев неизвестны, но с 21 апреля по 7 мая они только безвозвратно потеряли порядка 10 тысяч человек.

После этой неудачи представителю Ставки маршалу А.М. Василевскому и Военному совету фронта стало очевидно, что германские войска добровольно покидать Крым не намерены. Поэтому решили готовить очередной штурм. Сначала хотели его начать в праздник 1 мая, но потом решили, что пусть подарок будет запоздалый, но гарантированный. А потому с учетом времени, необходимого для тщательной подготовки операции, дату нанесения вспомогательного удара с северо-востока назначили на 5 мая, а нанесения основного удара через Сапун-гору — на 7 мая.

Третий штурм крепости, как и в 1942 г., стал для обороняющихся роковым. 9 мая советские войска освободили святыню отечественного флота — город-крепость Севастополь. В этот же день единственный оставшийся аэродром на Херсонесе стал досягаем для советской артиллерии, и вечером последние германские боевые самолеты улетели в Румынию. Немцы еще несколько дней оборонялись на последнем рубеже к югу от Стрелецкой бухты и 12 мая капитулировали в районе мыса Херсонес.

Так в общих чертах проходила Крымская операция. Одновременно все это время осуществлялись интенсивные перевозки между Севастополем и Констанцей. Черноморский флот обязан был их прервать.

Говоря о морской части Крымской операции, нужно сразу отметить, что на самом деле никакой операции Черноморского флота как таковой не было. Задачи по блокаде Крыма ставились Ставкой ВГК 4 ноября 1943 г., затем 6 февраля 1944 г. По этому же поводу имелось несколько директив наркома ВМФ и Военного совета Северо-Кавказского фронта, которому оперативно подчинялся Черноморский флот. Естественно, каждый раз Военный совет ЧФ соответствующим образом реагировал на директивы сверху, но операций не проводил, а пытался решить поставленные задачи в рамках повседневной деятельности флота, в форме систематических боевых действий подводных лодок и торпедных катеров[95], а также ВВС флота.

В существовавшей системе подчиненности при разработке плана фронтовой операции формулировались задачи оперативно подчиненным флоту и флотилии, которые и ставились командующим Черноморским флотом и Азовской флотилией наравне с другими объединениями фронта. При необходимости в плане операции фронта предусматривались обеспечивающие действия в интересах флота — к примеру, нанесение ударов фронтовой авиации по портам и базам противника, выделение транспортного ресурса для материально-технического обеспечения соединений флота, а иногда и напрямую снабжение их со складов фронта. Последнее, например, частично имело место при обеспечении топливом группировки ВВС ЧФ в Таврии.

Проведение Крымской наступательной операции 4-го Украинского фронта совпало сразу с двумя флотскими организационными моментами. Во-первых, 28 марта назначен и на другой день вступил в должность новый старый командующий Черноморским флотом Ф.И. Октябрьский. Причем вернулся он не один — вместе с ним возвратился на прежнюю должность начальник Оперативного отдела штаба флота капитан 1-го ранга О.С. Жуковский, которого (не совсем понятно, за что) сняли с должности в марте 1943 г.[96] Естественно, этим двум центральным фигурам при планировании операций требовалось время на врастание в обстановку.

Во-вторых, 31 марта вышла Директива ВГК о порядке подчинения флотов и флотилий[97]. Согласно этому документу народный комиссар ВМФ становился Главнокомандующим морскими силами СССР, и Черноморский флот теперь подчинялся непосредственно ему. Таким образом, все предыдущие директивные указания фронта сразу как бы обнулялись. Правда, никаких особых указаний на этот счет дано не было. Компенсируя управленческий вакуум, новый Главком уже 1 апреля выдал на ЧФ первую Директиву с общими указаниями[98]. В целом в ней ничего нового не содержалось, предлагалось ждать более подробной директивы Ставки. Единственное, на что следует обратить внимание, — это на силы, которые предписывалось задействовать на коммуникациях: подводные лодки, катера и авиация; кораблей эскадры там нет. В этих условиях новый командующий также ограничился общими директивными указаниями.

Наконец, уже после начала Крымской наступательной операции, 11 апреля, пришла долгожданная Директива ВГК о задачах Черноморского флота — но не на уже шедшую операцию по блокированию Крыма, а вообще на 1944 г.[99] А потому там не было никаких указаний по взаимодействию с 4-м Украинским фронтом. Даже относительно применения кораблей эскадры все оставалось неопределенным: «крупные надводные корабли тщательно готовить к морским операциям, которые будут при изменении обстановки указаны Ставкой».

Впрочем, по крайней мере для комфлота это не стало новостью. Дело в том, что его еще 4 апреля вызвали в Ставку ВГК. 10 апреля он участвовал в совещании по поводу предстоящей операции по освобождению Крыма. Согласно дневниковым записям Ф.И. Октябрьского, при обсуждении действий сил флота Сталин изъял из плана крейсера и эсминцы, считая, что эти силы надо беречь. Поэтому, когда командующий флотом прибыл 13 апреля на свой ФКП, содержание Директивы от 11 апреля ему было уже известно.

В этих условиях никакого плана операции Черноморского флота по блокаде группировки германских войск в Крыму так и не появилось. Фактически вся деятельность флота на коммуникациях проводилась в рамках повседневной деятельности, лишь с более высокой интенсивностью. То есть имели место систематические действия бригады подводных лодок и двух бригад торпедных катеров, а также боевые действия ВВС ЧФ, но не в рамках операции флота, а самостоятельные. Поэтому в дальнейшем, когда говорится об операции, то имеется в виду не операция Черноморского флота, а Крымская наступательная операция 4-го Украинского фронта.

На практике всякое взаимодействие между подлодками, катерами и авиацией отсутствовало. Причем не только в совместных ударах, но и, как это видно на примере с самолетами-осветителями, в обеспечивающих действиях. Все, что сделали — это установили разграничительную линию между районами действий 1-й и 2-й бригад торпедных катеров по широте мыса Херсонес. Поскольку позиции подлодок находились значительно мористее, катера действовали только в темное время суток, а авиация преимущественно «работала» днем, то никаких дополнительных мер для исключения взаимных атак не предусматривалось.

Вывод Черноморского флота из оперативного подчинения фронта как минимум дважды больно аукнулся морякам. Прежде всего армейцы сразу перестали помогать топливом морским летчикам в Таврии. Это привело к тому, что несколько дней авиация флота бездействовала. А ведь практически весь поток эвакуированных шел на Констанцу, поэтому немцы и румыны очень боялись авиационных ударов по нему. Если бы советская авиация смогла вывести порт из строя, то интенсивность грузопотока могла снизиться чуть ли не вдвое из-за задействования других, гораздо менее оснащенных пунктов высадки. И действительно, в ночь на 11 и 18 апреля по Констанце отбомбилась авиация дальнего действия, но в дальнейшем больше никто этим важнейшим транспортным узлом не занимался. Отчасти это произошло из-за того, что в рамках задачи блокады Крыма Констанца как бы отходила в зону ответственности флота, а у того просто не было сил для нанесения реально действенных ударов.

Выполняя полученные директивы, Черноморский флот провел ряд подготовительных мероприятий. Как уже упоминалось выше, в течение 6 и 7 марта в Скадовск была перебазирована 2-я бригада торпедных катеров. Вскоре бригада начала действовать в районах Одессы и Очакова, а в первый период боев за Крым — на коммуникациях между портами Ак-Мечеть, Евпатория и побережьем Румынии. 15 апреля бригаду перебазировали в бухту Каранджа, а 18 апреля — в Евпаторию, ближе к Севастополю. Таким образом, 2-я бригада торпедных катеров все время следовала за движением фронта.

1-я бригада торпедных катеров в это же время перебазировалась из Поти в Фальшивый Геленджик. К 11 апреля в Анапе организовали маневренную базу, откуда торпедные катера действовали против коммуникации противника в районе Феодосии, Судака и Ялты. 19 апреля 1-я бригада перебазировалась в Ялту и начала деятельность непосредственно на подступах к Севастополю.

Бригада подводных лодок Черноморского флота действовала из Поти, Очемчири и Туапсе. Всего к началу операции в составе Черноморского флота находилось 26 подводных лодок, из них в строю по состоянию на 1 апреля — восемь. Благодаря неимоверным усилиям уже в ходе операции их количество возросло до тринадцати.

К началу операции основные силы бомбардировочной и торпедоносной авиации флота сосредоточили на аэродромах Таврии (Скадовск, Сокологорное, Искровка), откуда они действовали на коммуникациях противника, производили минные постановки у Севастополя и в Сулинском канале. Из имевшихся у флота 650 боевых самолетов для участия в Крымской операции было выделено 406 самолетов, из которых 154 самолета базировались на аэродромы Таврии и 252 — на аэродромы в районе Геленджик — Тамань. Количество выделенных для участия в операции самолетов не только не снижалось, но, наоборот, к концу операции его довели до 430. С 8 апреля штурмовая авиация, взаимодействуя со 2-й гвардейской армией 4-го Украинского фронта, способствовала прорыву перекопских и ишуньских позиций, после чего ее переключили для действий по морским объектам.

Таким образом, для действий на коммуникациях противника были выделены значительные силы флота[100], которые заняли охватывающее положение по отношению сначала к Крымскому полуострову, а затем Севастополю. Поскольку операции Черноморского флота как таковой не было, то рассмотрим морские блокадные действия по участвующим в них родам сил.

Задачи ВВС ЧФ в основном определили еще зимой, а в дальнейшем лишь уточнялись или подтверждались последующими директивами. Последняя из них командующего флотом от 10 апреля предписывала:

1. Уничтожать транспорты и плавсредства противника на переходе морем и в базах.

2. Осуществлять минные постановки в районах Констанца — Сулина и на выходе из Севастополя.

3. В светлое время суток прикрывать истребительной авиацией корабли Черноморского флота в базах, на переходе морем и в районах боевых действий.

4. Вести разведку плавсредств противника в портах и на переходе морем, наводить корабли эскадры, подводные лодки и торпедные катера на конвои противника днем и ночью.

Основным методом использования авиации Черноморского флота на коммуникациях противника виделось нанесение групповых ударов по кораблям и транспортным судам разнородными силами авиации в их тактическом взаимодействии.

Решая поставленные задачи, авиация Черноморского флота действовала по скоплениям плавсредств противника на переходе их морем и в портах Севастополь, Феодосия, Киик-Атлама, Судак, а также по войскам противника в районе Армянск, Ишунь, Керчь. Кроме этого она производила постановку магнитных мин на подступах к Сулине и Севастополю.

Здесь, чтобы больше к этому вопросу не возвращаться, рассмотрим авиационные минные постановки. У Севастополя до 17 апреля выставили 28 мин. В апреле близ Сулины выставили 42 мины, до 7 мая — еще 48. У Констанцы мины ставили только в мае: 9-го числа восемь и еще две 13 мая.

Мины — такое специфическое оружие, что теоретически любая из них, выставленная в водах противника, играет благую роль, то есть мин много не бывает. Но здесь речь идет о конкретной операции с конкретными целями. А маршрутом Севастополь — Сулина противник пользовался только до середины апреля. Так зачем было тратить ресурс на последующие постановки? Да, Сулина еще продолжала оставаться важным узлом коммуникаций противника, но это не имело никакого отношения к Крымской операции.

Здесь нельзя не отметить, что за время операции по освобождению Крыма авиация ЧФ поставила 218 мин… на Дунае от устья до Джурджу. Правильно говорят: как скомандовано, так и исполнено. Зато о Констанце вспомнили лишь тогда, когда, собственно, все уже завершилось. Что касается минных постановок в районе штурмуемого нами порта, то тут всегда надо семь раз подумать: насколько эти минные постановки могли стать критичными для коммуникации противника и во что потом нам станет от них избавляться? К сожалению, выставленные у Севастополя авиационные мины никакого вреда немцам не нанесли; к счастью, нам — тоже.

По плавсредствам, находившимся в портах, а также по сухопутным войскам противника действовала только штурмовая авиация, и лишь в первые дни наступления советских войск. В дальнейшем, с выходом директивы ВГК о переподчинении флотов, все усилия морской авиации сосредоточили на морском направлении, а удары по скоплениям войск приняла на себя фронтовая авиация.

Для действий по плавсредствам противника в море использовались все типы самолетов. При этом бомбардировщиками широко практиковался топмачтовый способ бомбометания. Топмачтовики A-20G и Ил-2 произвели 145 самолето-вылетов. Сравнительно большие масштабы использования топмачтовиков оказались неожиданными для противника, тем более что этот способ авиация Черноморского флота ранее не применяла.

Конвои на переходе морем, по крайней мере до 7 мая, прикрывались немецкой истребительной авиацией. Это в свою очередь потребовало с нашей стороны прикрытия своих бомбардировщиков и штурмовиков. Над конвоями часто возникали воздушные бои, в результате которых, по отечественным данным, был сбит 81 самолет противника; наши потери — 51 самолет.

Всего за период Крымской операции на бомбо-штурмовые и торпедные удары, на воздушную разведку и прикрытие своей авиации ВВС флота совершили 4506 самолето-вылетов; кроме того, еще 1817 самолето-вылетов было произведено для выполнения других боевых задач. То есть в общей сложности за апрель — май 1944 г. морская авиация совершила 6323 самолето-вылета, что свидетельствует о большом напряжении ВВС Черноморского флота.

Теперь посмотрим на результаты. При этом опустим потопленные суда и корабли на участке от Феодосии до Балаклавы, когда они содействовали отходу германо-румынских войск вдоль Южного побережья в Севастополь. Одновременно отметим, что, начав противодействие эвакуации 12 апреля, уже вечером этого дня командующий ВВС доложил о полном отсутствии авиационного бензина на аэродромах Скадовск и Сокологорное. Фактически до 15 апреля группировка в Таврии замерла. Однако продолжали действовать штурмовики (уже с крымского аэродрома) и бомбардировщики с Кавказа. 13 апреля они потопили у Балаклавы десантную баржу F-565.

Всего же с 11 апреля по 12 мая авиация потопила или безвозвратно вывела из строя восемь транспортных судов: «Alba Julia» (5708 брт), «Ossag» (2795 брт), «Teja» (2773 брт), «Totila» (2773 брт), «Danubius» (1489 брт), «Durostor» (1309 брт), «Geiserich» (712 брт), «Helga» (1620 брт); пять MFR: F-565, F-569, F-564, F-395 и F-132; противолодочный корабль Uj2304; лихтеры «Leo» (409 брт) и «Vestulia» (500 брт); буксиры «Junak», «Banat» и «Erzherzog Karl»; плавбазу (минный заградитель) «Romania»; парусно-моторную шхуну «Seepferd» (133 брт); несколько десятков различных малотоннажных судов, лихтеров, сейнеров и мотоботов. Кроме этого сюда можно отнести потопленный у Феодосии 11 апреля катерный тральщик R-204.

Среди поврежденных авиацией транспорта «Tisza» (961 брт), «Budapest» (485 брт), КТ-25 (834 брт); буксир «Oituz»; MFR F-572; эсминец «Regele Ferdinand»; торпедные катера S-47 и S-40; плавбатарея AF-54; противолодочные корабли Uj104, Uj2305, Uj2312, Uj110, Uj313, Uj317, Uj2310; катерные тральщики R-207 и R-197.

Это перечислено то, что документально зафиксировано германской и румынской сторонами. Наверняка советская авиация потопила и повредила еще ряд малотоннажных плавсредств. Дело в том, что, по румынским данным, в эвакуации войск принимали участие не только корабли и суда ВМС, мобилизованные суда, но и плавсредства частных лиц, в том числе речные с Дуная. Естественно, их учет был неполным, а потери именно от авиации они несли. По советским данным, ВВС ЧФ с 9 апреля до 12 мая потопила 42 транспортных судна, 12 десантных барж, четыре буксира, тральщик, пять катеров-охотников за подводными лодками и четыре других мелких судна — всего 68 кораблей и судов.

9 апреля бригаде подводных лодок командующий флотом поставил задачу во взаимодействии с авиацией уничтожать транспорты и плавсредства противника на его коммуникациях в северо-западной части Черного моря. Здесь сразу разберемся с взаимодействием. Опыт совместной работы с разведывательной авиацией черноморские подводники уже имели. Так в октябре — декабре 1943 г. командование бригадой подводных лодок получило от 30-го разведывательного авиаполка 103 донесения о противнике. Тогда 58 из них (то есть порядка 50 %) отрепетовали на корабли, так как информация всех остальных уже устарела. Подлодки приняли 30 % радиограмм — но уже тогда, когда они потеряли всякую ценность. Еще 16 радиограмм подлодки получили от самолетов непосредственно в море — однако ни одной из них воспользоваться не смогли, в основном из-за удаленности обнаруженного противника от собственных позиций. Таким образом, ни одного наведения подводных лодок, по данным авиационной разведки, не состоялось.

Кроме всего прочего, на результаты совместной работы с разведывательной авиацией сказывалась точность знания своего места — причем как подлодкой, так и самолетом. Выдача летчиками координат обнаруженной цели в открытом море с ошибкой в 10 миль являлась делом обычным. Для подводников ошибка в 10 миль, причем иногда даже в видимости берега, тоже была не редкостью. Поэтому неудивительно, что иногда подлодка, своевременно придя в указанный самолетом район, никого там не обнаруживала.

Что же изменилось к апрелю 1944 г.? Организационно или в вопросах технического обеспечения более высокой точности определения своего места подлодками и самолетами — ничего. Например, на освобожденных территориях не удосужились даже оборудовать радиомаяки, что в совокупности с уже имеющимися на Кавказе могло бы повысить точность определения своего места с помощью радиопеленгаторов. Впрочем, это, наверное, было не очень актуальным, так как и в 1944 г. половина черноморских подлодок вообще не имела радиопеленгаторов.

Определенные надежды возлагались на новую связную антенну ВАН-П3. Она располагалась над головкой зенитного перископа и таким образом теоретически обеспечивала радиосвязь на перископной глубине. Первые перископные антенны установили на нескольких подлодках буквально перед самой Крымской операцией. Благодаря им С-31 и С-33, оставаясь на глубине 7,5 м, смогли принять 62 радиосообщения от наших разведывательных самолетов, в то время как Л-4, оснащенная более ранней антенной ВАН-1, только 14. Правда, на Щ-201 и Щ-202, также оборудованных ВАН-П3, на третьи сутки похода слышимость совершенно пропала из-за падения сопротивления изоляции.

Для пользования антенной подходила только штилевая погода, поскольку уже при волнении 3–4 балла в антенну попадала вода и связь полностью пропадала. Кроме этого большие электропомехи давал стабилизатор глубины «Спрут». Вообще же дальность приема на перископные и выдвижные антенны даже при самых благоприятных условиях не превышала 110 миль, что, как правило, в несколько раз было меньше расстояния до базы, и таким образом связь с ней в подводном положении не обеспечивалась. Как мы видим, к сожалению, надежды на новую антенну оправдались лишь частично.

Что касается результатов наведения подлодок, то они характеризуются следующими цифрами. За время операции самолеты-разведчики передали в эфир 425 радиограмм с информацией об обнаруженных целях, подлодки приняли 125 из них, в результате чего предприняли 33 попытки выйти с целями на контакт. Кстати, в это же время подводные лодки перехватили 320 донесений соседних подлодок, и по их данным предприняли 19 попыток перехватить цели. Штаб бригады за время операции передал в эфир 1287 радиограмм с разведывательной информацией, из которых только 424 впоследствии признали своевременными, то есть такими, которыми можно было воспользоваться.

В результате М-111 как минимум дважды, 22 апреля и 4 мая, атаковала конвои, по данным бригады. 11 мая Л-4 выполнила атаку по наведению самолета-разведчика. С-31 также имела наведение от авиации, но применить оружие не смогла. 22 апреля А-5 обнаружила конвой по данным М-111, но не смогла занять позицию.

В целом в ходе Крымской операции все подводные лодки так или иначе имели контакт с противником. К сожалению, почти все эти контакты оказались безрезультатными. В 26 торпедных атаках подводники добились двух попаданий, да и те не привели к гибели целей. Правда, танкер «Friederike» (7327 брт) так до окончания военных действий в строй не ввели, так что можно считать его уничтоженным. Кроме этого 12 мая С-33 обнаружила брошенную экипажем поврежденную авиацией десантную баржу F-130 и потопила ее артиллерией. Но это слабое утешение. Тем более что за период операции мы потеряли Л-6. Безусловно, основная причина произошедшего — уровень боевой подготовки экипажей, и прежде всего подготовка командиров.

Торпедные атаки подводных лодок в ходе Крымской наступательной операции


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Директивой от 9 апреля 1944 г. 1-й бригаде торпедных катеров поставили следующую задачу: «Системой последовательных ударов уничтожать транспортные средства противника на коммуникациях вдоль южного побережья Крыма и на незащищенных рейдах во взаимодействии с кораблями эскадры Черноморского флота, подводными лодками и авиацией». Директивой от 10 апреля 2-й бригаде торпедных катеров предписывалось: «Уничтожать транспортные средства противника на коммуникациях Севастополь — Констанца и в портах Ак-Мечеть и Евпатория». В дальнейшем в ходе операции частными распоряжениями обеим бригадам ставились задачи на уничтожение транспортных средств противника на подходах к Севастополю.

К началу операции более 50 % торпедных катеров находилось в ремонте. В процессе боевых действий приняли меры к форсированному вводу их в строй, в результате удалось добиться ежедневного участия в операции от трех до восьми катеров. Перебазирование торпедных катеров в Ялту и Евпаторию увеличило эффективность их действий. Однако как и у летчиков в Таврии, так и у катерников в Крыму хронически не хватало топлива. Здесь очень кстати оказался большой торпедный катер Г-6, который за два транспортных рейса доставил из Туапсе в Ялту 25 т горючего, продовольствия на две недели и три торпеды. Дефицит торпед ощущался вплоть до 9 мая, когда тральщики Т-409 и Т-410 доставили сразу 14 «изделий». Кстати, эти тральщики предполагалось использовать в набеге на коммуникации в районе Севастополя, но от этого отказались, о чем чуть ниже.

Торпедные катера действовали в ночное время и не требовали обеспечения истребительной авиации. При этом использовался метод засад, против небольших кораблей противника применялись установки PC (М-8-М). За время Крымской операции торпедные катера произвели 259 катеро-выходов на поиск и уничтожение конвоев. Бригады израсходовали 30 (1-я бригада) и 22 (2-я бригада) торпеды.

О некачественном обеспечении боевой деятельности торпедных катеров мы уже говорили выше. Это сказалось на результативности: за время блокирования группировки германских войск под Севастополем ими уничтожены 27 апреля на выходе из Севастопольской бухты корабль ПЛО Uj104 и 8 мая на траверзе бухты Казачья — водолей «ЕlЬе-4» (1188 брт, груз — питьевая вода). Цена за потопление Uj104 — торпедный катер № 332. Еще один катер, № 304, погиб 9 мая от подрыва на плавающей мине.

А теперь «наложим» уже известные нам удары советских сил на количество судов противника в море.

Воздействие сил Черноморского флота по конвоям противника в море[101]


Борьба за господство на Черном море

Борьба за господство на Черном море

Рассматривая деятельность Черноморского флота по блокаде Крымской группировки германо-румынских войск, многие исследователи касаются вопроса неучастия в ней кораблей эскадры. Большинство историков сходятся во мнении, что появление их у Севастополя могло кардинально изменить ситуацию и фактически прервать всякое сообщение полуострова с Румынией. Справедливо отмечая, что корабли оставались в базе по причине отсутствия разрешения со стороны Ставки ВГК, часто позицию Ставки преподносят как явно ошибочную, продиктованную интересами, далекими от военных, чуть ли не политическими: мол, Сталин берег тот же линкор в качестве козыря для переговоров по послевоенному устройству мира.

Последнее просто смешно, поскольку линкор «Севастополь» воспринимался англичанами и американцами так же, как крейсер «Аврора», то есть на уровне музейного экспоната. Но хорошо, бог с ним, с линкором. Предположим, к Севастополю пришли «Ворошилов» с двумя-тремя эсминцами… Допустим, мы никого из них не потеряли от ударов авиации, торпедных катеров или подрыва на минах, ведь минная обстановка в том районе нам была совершенно неизвестна. Что касается торпедных катеров, то до 12 мая в районе Севастополя находилось четыре-пять «шнелльботов», специально высланных для отражения возможного удара советских надводных кораблей. Германская авиация, в том числе Ju-87 III/SG3, знакома нам по гибели трех эсминцев в октябре 1943 г., улетела с Херсонеса только 9 мая. Так что набег на Севастополь отряда советских кораблей вряд ли оказался бы прогулкой.

Другое дело, что, как показал весь (!) опыт предыдущих боевых действий на Черном море, скорее всего в результате удара по конвоям противника было бы много огня и шума, но результат оказался бы нулевым или близким к тому. Фактически все корабли эскадры к маю 1944 г. по уровню боевой подготовки являлись небоеготовыми, то есть не способными вести морской бой. Вряд ли у командования всех уровней имелись сомнения на этот счет. Именно по этой причине и два пришедших в Ялту тральщика вернули на Кавказ. Вспомним их бой с конвоем 13 декабря 1942 г. Что изменилось в лучшую сторону с тех пор? В плане технической готовности и уровня боевой подготовки ситуация стала только еще хуже. Ни крейсера, ни эсминцы в 1944 г. не покидали района Поти — Батуми, не провели ни одной полноценной артиллерийской стрельбы по морской цели… Так что тот, кто не пустил корабли эскадры к Севастополю, принял очень мудрое решение.

Подводя итог действиям Черноморского флота по блокированию германо-румынской группировки войск в Крыму, приплюсуем к результатам деятельности ВВС ЧФ успехи катерников и подводников. Получим десять боевых кораблей и катеров, а также 17 различных судов и плавсредств. Из них по два на счету торпедных катеров и подлодок, остальное — успехи авиации, в том числе фронта.

Итого получим десять судов водоизмещением более 500 брт, 37 различных малотоннажных плавсредств, шесть MFR, два противолодочных корабля. Кроме этого непосредственно в севастопольских бухтах и в районе Херсонеса полевая артиллерия потопила танкер «Prodromos» (877 брт); два буксира; три лихтера; три противолодочных корабля типа KFK Uj2313, Uj2314, Uj2303; пять сторожевых катеров — всего 21 единицу. Наверняка в ходе эвакуации германо-румынских войск из Крыма погибло еще некоторое количество маломореходных плавсредств, но точное их количество и причины гибели установить пока не удается. А главное — принципиально они картины не меняют.

В итоговом отчете Адмирала Черного моря вице-адмирала Бринкмана указаны следующие потери:

а) боевые корабли военные: минный заградитель «Romania»; корабли ПЛО Uj2313, Uj2314 и Uj104; F-132; сторожевые катера G-3106 и G-3111; FW-20, FZ-10 и BW-01;

б) торговые суда: «Totila», «Teja», «Danubius», «Geiserich», «Helga», «Durostor», «Prodromos»; буксиры «Gunther», «Habicht», «Saale», «Banat», «Tissa-2», «Stig», а также одиннадцать морских и десять речных лихтеров.

Еще более сложно разобраться с людскими потерями. Например, вот данные того же отчета Адмирала Черного моря: всего с момента эвакуации из Крыма по морю вывезено около 130 тысяч человек. Из них в румынских портах высажено 121 394 человека, в том числе 90 240 военнослужащих, 15 535 раненых, 11 359 человек гражданского населения и 4260 пленных. Воздушным путем вывезли 21 457 человек, в том числе раненых — 16 387 человек. Количество оставленных на берегу не указывается.

А вот данные уже послевоенного исследования А. Хильгрубера: всего с начала эвакуации 12 апреля из 230 тыс. человек 17-й армии на материк германские и румынские моряки вывезли 130 тыс. человек, за то же время самолетами люфтваффе перебросили еще 21 457 солдат. Из указанного командующим 17-й армией числа 57 500 потеряно убитыми и пропавшими без вести, судьба не менее чем 20 тысяч человек осталась невыясненной.

Из того же исследования следует, что по докладу командования группы армий начальнику Генерального штаба сухопутных войск 3 мая в крепости Севастополь находились 64 700 человек. С 3 по 8 мая было вывезено 3200 человек, 10–13 мая в Констанцу прибыло 19 000 человек, 13 мая в 12 часов еще 2500 человек находились на переходе морем. В тот же день в Супину прибыли 700 человек. С 3 по 13 мая самолетами эвакуировали 300 человек, в то же время на материк прибыло 150 человек, которые не были зарегистрированы. Из подчиненных морскому коменданту Крыма и других подразделений флота с 3 по 13 мая прибыли 850 человек. Всего — 26 700 человек, из них 10 000 — раненых. Судьба еще 38 тысяч человек остается неизвестна. Они либо утонули, либо убиты, или пропали без вести.

После окончательного подсчета количество убитых и пропавших без вести в Крыму в период с 8 по 13 мая составило всего 57 500 человек (31 700 немцев и 25 800 румын). За три последние ночи эвакуации с 9 на 10, с 10 на 11, с 11 на 12 мая доставили с Херсонеса в Констанцу 25 697 солдат и 6011 раненых. В последнюю ночь суда приняли на борт, по разным оценкам, от 10 до 12 тыс. человек.

А вот обобщенные опубликованные официальные советские данные: противник потерял 78 боевых кораблей и транспортных судов. Потери германской 17-й армии за весь период боев в Крыму составили более 100 тыс. человек, в том числе пленными 61 580 человек. Кроме этого с 3 по 13 мая в море погибло 42 тыс. человек.

На самом деле с учетом апрельских потерь общая цифра погибших в море вряд ли превышала 4–5 тысяч человек. Это связано не только с тем, что фактически мы потопили меньше, чем заявляли ранее. Не будем забывать, что далеко не на всех судах и кораблях, потопленных в последние дни операции, вообще имелись эвакуированные. Кроме этого несколько транспортов затонуло в непосредственной близости от берега — а значит: их пассажиры могли спастись. Другое дело, что они, если не были убитыми на берегу, то попали в плен, то есть все равно в строй не вернулись.

Что касается общих потерь 17-й армии в Крыму, то с учетом того, что в число эвакуированных немцы записали гражданских и военнопленных, которые никакого отношения к армии не имели, а также с учетом доставленных в Крым пополнений, по-видимому, группировка немецко-румынских войск потеряла до 60 % своего личного состава. Более точные подсчеты провел кандидат исторических наук М. Морозов. По его данным, от 17-й армии осталось 50–55 тысяч немцев, способных держать оружие в руках[102]. Всего того, что вывезли, хватило лишь на восстановление 73-й пехотной дивизии — штаб которой, кстати, так и остался на Херсонесе. Остальные пять дивизий 17-й армии из вермахта исчезли навсегда.

Рассматривая оборону Севастополя германо-румынскими войсками в 1944 г., просто невозможно не сравнить все происходящее с событиями лета 1942 г. Противник оставил в 1944 г. на Херсонесе только пленными 21 200 человек, а всего за последний штурм Севастополя с 7 мая — 24 361 человек. Немцы в 1942 г. на Херсонесе взяли в плен не менее 30 тыс., а всего в Севастополе с конца апреля более 80 тыс. человек.

Внешне события конца июня — начала июля 1942 г. и конца апреля — начала мая 1944 г. имеют много схожего. Здесь и непоследовательность высшего командования: то стоять до конца, то давайте эвакуировать; и хаос последних дней обороны. Кто-то организованно отстаивает последние рубежи, свято веря, что прикрывает эвакуацию товарищей. Кто-то в это время уже фактически дезертировал и метался от одного плавсредства к другому, желая любой ценой покинуть место бойни, пускай даже ценой жизни своих товарищей по оружию. Тысячи всеми брошенных раненых, сотни никем не убираемых трупов. Потеря управления войсками. Правда, причины здесь были несколько иные. 30 июня 1942 г. Ф.С. Октябрьский просто приказал отозвать из частей всех старших офицеров для эвакуации на Кавказ — и на следующий день трудно было в войсках найти офицера старше капитана. 11 мая 1944 г. почти все части германской 17-й армии свернули свои радиостанции, направляясь к местам эвакуации, которая в ту ночь состоялась только частично. Но в обоих случаях в последние дни вся военная организация обороняющихся находилась на грани агонии. Одинаково по приказанию и в последний момент покинули свои войска командующие группировками со своими штабами. Правда, идея вывести с Херсонеса одних генералов и старших офицеров немцам в голову не приходила.

Несмотря на внешнюю схожесть картин последних дней обороны Севастополя в 1942 г. и в 1944 г., имеется одно принципиальное отличие. Германские моряки изначально готовились как к снабжению своих войск в Крыму, так и к эвакуации их оттуда. Причем вне зависимости от того, что в данный конкретный момент им приказывало верховное главнокомандование. То есть само собой разумелось, что могут возникнуть условия обстановки, когда оборонять Крым станет невозможным или нецелесообразным, и элементарная военная предусмотрительность диктовала требование иметь наработки по эвакуации. Подобная предусмотрительность всегда отличала полководца или флотоводца от просто военачальника, который обычно в своем видении военной обстановки не в состоянии выйти за рамки руководящих документов и указаний старших начальников.

В обоих случаях в конце концов разрешение на эвакуацию было получено. Но за 1–3 июля 1942 г. Черноморский флот и транспортная авиация смогли вывести с Херсонеса около 5 тыс. человек, а немцы только в последнюю ночь сняли с берега от 10 до 12 тыс. своих солдат и офицеров, а за трое последних суток — более 30 тыс. человек.

Безусловно, массированные налеты флота и фронта авиации вкупе с непрекращающимся артиллерийским обстрелом сорвали план полного спасения 17-й армии, дезорганизовали деятельность вражеских штабов и привели в конечном итоге к массовой сдаче в плен утром 12 мая. Однако кто действовал эффективнее: немцы в 1942 г. или мы в 1944 г., и какие имелись возможности по проведению эвакуации? В обоих случаях она не так лимитировалась наличием транспортного тоннажа, как противодействием противника.

Попытаемся сравнить возможности противоборствующих сторон. Правда, по надводным и подводным силам это невозможно — у немцев в июне 1941 г. их фактически не было. На фоне 26 полноценных советских подводных лодок в 1944 г. одна румынская и несколько сверхмалых итальянских лодок в 1942 г. выглядят несерьезно. То же можно сказать и о торпедных катерах. Остается авиация.

Что касается советской в ходе Крымской наступательной операции, то напомним, что только ВВС Черноморского флота выделили торпедоносцев Ил-4 — 23, бомбардировщиков A-20G — 15, пикирующих бомбардировщиков Пе-2 — 19, штурмовиков Ил-2 — 66, то есть всего 123 ударных самолета. Ил-4 5-го авиаполка совершили 80 вылетов с торпедами и сбросили 64 из них. Подавляющее большинство вылетов произвели для атак конвоев и лишь тринадцать в период с 1 по 13 мая на «свободную охоту». Нехватка торпед привела к тому, что еще в 66 вылетах «илам» пришлось вместо торпед использовать бомбы. С ними летали и A-20G 36-го авиаполка (40 вылетов). Результат — случайное попадание бомбы в транспорт «Tisza». Согласно отчету ВВС всего оба полка потеряли 11 самолетов.

Наибольших результатов добился 13-й авиаполк на A-20G. Они выполнили 253 вылета и 90 атак топмачтовым методом. На их счету потопление «Seepferd» (133 брт), повреждения транспортов «Alba Julia», «Ossag», завершающий удар по «Teja». Однако эти успехи были достигнуты дорогой ценой. Потери полка составили 13 машин с подготовленными экипажами.

На редкость безуспешными оказались действия пикирующих бомбардировщиков Пе-2. За всю операцию они добились всего лишь двух подтвержденных попаданий в транспорт «Durostor». Большего успеха в ходе операции добились штурмовики, поскольку совершили вылетов вдвое больше, чем все остальные типы ударных самолетов флота — 1070 (потери составили 19 машин). Для штурмовых действий истребительная авиация не привлекалась вообще.

Наши ВВС в ходе Крымской операции лишь в течение двух дней пересекали отметку в 100 самолето-вылетов ударных машин за сутки — 10 и 11 мая. Общее число вылетов ударных самолетов за операцию составило 1739, или в среднем 48 в сутки.

А теперь о германской авиации в июне — июле 1942 г. Ее группировка насчитывала семь бомбардировочных и три пикировочные авиагруппы (около трехсот Не-111, Ju-88 и Ju-87), которые вместе с истребителями (четыре группы) совершали в среднем по 700 вылетов ежесуточно (всего с 1 июня по 3 июля 23 751 вылет). Вряд ли на морском направлении расходовалось более 20 % этого ресурса, но даже в этом случае за вычетом истребителей мы получим, что над морем каждый день в среднем делалось около 100 полетов бомбардировщиков. Можно предположить, что в отдельные дни, например при обнаружении в море какого-либо советского конвоя, количество вылетов резко возрастало. Так, например, в своем последнем рейсе лидер «Ташкент» отразил атаки 86 самолетов, сбросивших на него 336 бомб!

Завершение Великой Отечественной войны на Черном море

Для черноморцев освобождение Крыма являлось знаковым событием. Чисто психологически вместе с освобождением Одессы и Николаева это означало как бы восстановление предвоенного статус-кво на театре. Правда, нужно было еще вернуть устье Дуная. Также впереди лежала страна Румыния, в то время стоявшая в восприятии советских людей в одном ряду с гитлеровской Германией. Именно в Северной Румынии в апреле 1944 г. Красная Армия впервые перешла государственную границу Советского Союза.

Однако что будет после полного освобождения советской земли — никто толком не знал. Но ни у кого из черноморцев, от матроса и до адмирала, не возникало сомнений в том, что впереди предстоят кровопролитные бои в Румынии. Как это будет называться — освобождение румынского народа от «профашистской клики Антонеску» или добивание «румынского звереныша» в его логове — суть дела не меняла. Другое дело — какие роль и место займет Черноморский флот в предстоящих военных действиях на румынской территории?

Военный совет флота прекрасно понимал, что наступил благоприятнейший момент для своего рода «реабилитации» за все поражения и промахи предшествующих трех лет войны. А этого, естественно, очень хотелось — в том числе и лично Ф.С. Октябрьскому, имя которого волей-неволей ассоциировалось и с падением Севастополя, и с неуспешной морской десантной операцией в Южную Озерейку, за что его и освободили от занимаемой должности.

Да, были и блестяще выполненная эвакуация Одессы, и относительно успешная Феодосийско-Керченская операция — но, к сожалению, они как бы затушевывались общим трагическим развитием событий на приморских направлениях южного фланга советско-германского фронта. Теперь же появился шанс вписать яркие победные страницы в хронику Великой Отечественной войны на Черном море. Тем более что начало как бы уже было положено. По итогам «операции Черноморского флота на коммуникациях крымской группировки противника» подводники записали на свой счет 23 цели (в том числе 10 транспортов), катерники — 38 (12), летчики — 147 (53), то есть всего 208 судов и кораблей общим водоизмещением 238 тыс. т.

С завершением Крымской наступательной операции на причерноморском фронте наступила оперативная пауза. Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов начали подготовку к «седьмому сталинскому удару», первым этапом которого должна стать Ясско-Кишиневская наступательная операция. К тому времени германо-румынский флот ушел туда, откуда пришел — в порты Румынии и частично Болгарии. Это в значительной степени изменило картину операционной зоны Черноморского флота. Резко уменьшилась интенсивность морских перевозок противника вдоль румынского побережья. Отчасти это являлось следствием сокращения товарооборота между Германией, с одной стороны, и Турцией с Болгарией — с другой. Прибрежная морская коммуникация между Босфором и устьем Дуная потеряла свое стратегическое значение еще в 1943 г. Тогда в связи с выходом Италии из войны прекратились рейсы итальянских танкеров в Румынию, а поставки нефти в Германию с самого начала шли по железной дороге и частично по Дунаю с бункеровкой речных танкеров в Джурджу. После ухода из Одессы и Севастополя морской путь вдоль румыно-болгарского побережья превратился в каботажный. Надводные корабли противника активности не проявляли. Реальную опасность на Черном море для советского флота, военного и гражданского, представляли шесть германских подводных лодок и мины.

По мере освобождения от оккупантов черноморского побережья и расширения операционной зоны флота стали формировать новые военно-морские базы. К началу 1944 г. Черноморский флот располагал четырьмя ВМБ: Главной в Поти, Туапсинской, Новороссийской и Керченской. Номинально еще существовали Очаковская и Одесская военно-морские базы, боевая деятельность которых фактически началась позднее.

25 февраля 1944 г. нарком ВМФ подписал приказ о воссоздании Севастопольской военно-морской базы. К 15 апреля ее формирование завершили, а 10 мая командир базы с оперативной группой прибыл в Севастополь. 3 октября 1944 г. Севастополь вновь стал Главной базой флота, в связи с чем бывшую Главную базу (Поти) переименовали в Потийскую ВМБ.

В Главную базу Севастополь в течение 1944 г. постепенно перебазировали 1-й, 2-й и 9-й дивизионы сторожевых катеров (всего 34 малых охотника), 10-й и 12-й дивизионы катерных тральщиков (всего 11 единиц) и плавучую мастерскую «Металлист». В Главной базе создали ОВР, включавший шесть ОХР[103] — Севастополь, Феодосия, Ялта, Балаклава, Евпатория и Ак-Мечеть.

Приказ о формировании Одесской и Очаковской ВМБ командующий флотом подписал еще 6 ноября 1943 г. Выполнение этого приказа возлагалось на командование Туапсинской военно-морской базы. В Одессу оперативная группа штаба Одесской военно-морской базы во главе с ее командиром прибыла 13 апреля 1944 г. Командир Очаковской военно-морской базы с группой офицеров прибыл к 1 декабря 1943 г. в Скадовск, а в апреле 1944 г., после освобождения Очакова, основные части базы передислоцировались туда. 8 мая 1944 г. приказом наркома ВМФ штаб базы перевели в Николаев, а саму базу переименовали в Николаевскую. 15 августа 1944 г. на основании приказа наркома ВМФ Николаевская база расформирована, а на ее основе создан ОВР Днепро-Бугского лимана, вошедший в состав Одесской военно-морской базы.

В конце июля 1944 г. приказом наркома ВМФ расформировали Керченскую и Туапсинскую военно-морские базы, на основе которых созданы Туапсинский ОВР, а также ОВР Керченского пролива и Азовского моря. Вновь созданные соединения ОВР включили в состав Новороссийской военно-морской базы.

Таким образом, по мере расширения операционной зоны Черноморского флота основные силы флота передислоцировались на Запад и использовались для поддержания благоприятного оперативного режима, необходимого для действий легких сил и подводных лодок на фланге наступающих войск Красной Армии.

Основным содержанием повседневной боевой деятельности флота в 1944 г. стала борьба с минной опасностью. Эта борьба обеспечивалась системой дозорной службы и организацией противолодочной обороны. В течение 1944 г. минная опасность на театре непрерывно возрастала и во второй половине года фактически стала главной опасностью для плавания наших кораблей и судов. Постепенно черноморцы переносили действия своих сил в северо-западный район Черного моря, где противник поставил большое число оборонительных минных заграждений, включавших донные неконтактные мины. Противник минировал также оставляемые им порты и осуществлял постановку мин в районе наших военно-морских баз.

Для борьбы с минной опасностью штаб Черноморского флота разработал специальный план, предусматривавший траление фарватеров для входа в освобождаемые от противника порты с последующим тралением всей их акватории, разведывательное траление на подходах к захваченному противником побережью, уничтожение обнаруженных минных полей и банок, прокладку новых и расширение действующих фарватеров. В 1944 г. в составе Черноморского флота сформировали три бригады траления: 1-ю бригаду — в апреле, 2-ю — в мае и 3-ю — в июне.

До этого в составе флота подобные специализированные соединения отсутствовали. Силы существовавшей ранее бригады траления и заграждения использовались главным образом для решения задач конвойной и дозорной служб, для участия в высадке войск десантов и даже для набегов на коммуникации противника. На базе этой бригады как раз и создали 1-ю бригаду траления, непосредственно подчиненную Военному совету Черноморского флота. Она использовалась для очистки от мин подходов к Новороссийску и побережью Крыма. 2-я бригада находилась в распоряжении командира Керченской, а 3-я бригада — командира Одесской военно-морских баз. Бригадами траления протраливались подходные фарватеры, рекомендованные курсы между военно-морскими базами, а также внешние рейды портов.

В целях ускорения работ первоначально протраливались относительно узкие фарватеры, обеспечивавшиеся надежным навигационно-гидрографическим оборудованием. Ширина фарватеров, протраленных контактными тралами, обычно составляла 10–20 кб, а неконтактными — не более 5 кб.

Траление внутренних рейдов военно-морских баз, акватории портов и очищение от мин причальных линий проводилось силами ОВР. Качество траления надо признать высоким — до окончания военных действий ни одного крупного транспорта или боевого корабля на Черном море от подрывов на минах не потеряли. Всего произошло 27 случаев подрыва на минах (из них восемь в ходе неконтактного траления), которые относились к малым плавсредствам (сейнеры, шхуны, катера-тральщики и т. п.).

Траление фарватеров и акваторий портов производилось поочередно тралами трех систем: сначала катерным тралом, затем тралом ОТШ-2, а после этого неконтактным тралом типа КЭМТ-2. Кроме того, для уничтожения мин применялось бомбометание глубинными бомбами.

Одновременно с тралением в целях более надежной противоминной обороны кораблей и судов флота, а также обеспечения безопасности их плавания, осуществлялись: проводка кораблей за тралами, эскортирование катерами впереди по курсу в целях ПМО, поиск и уничтожение плавающих мин, плавание всех кораблей и транспортов только по рекомендованным курсам, проводка кораблей и судов военными лоцманами.

Всего в северо-западном районе Черного моря за 1944 г. вытралено 509 мин, в том числе 354 якорных гальваноударных, 155 донных неконтактных и 41 минный защитник.

Дозорная служба на Черноморском театре в 1944 г. из-за недостатка необходимых для этого сил и средств осуществлялась лишь эпизодически и, по существу, никакой роли в боевой деятельности флота не играла. Несмотря на то что обстановка, сложившаяся на театре, требовала несения ближних дозоров, даже в северо-западном районе Черного моря за весь 1944 г. в ближний дозор не выходил ни один катер или какой-либо другой корабль из состава Одесской, Николаевской и Очаковской военно-морских баз. В Туапсинской, Керченской и Новороссийской ВМБ корабли выходили в ближний дозор только до апреля 1944 г., то есть до освобождения Керченского полуострова. Однако и в этих базах дозор был слабым по своему составу и выставлялся нерегулярно.

Пытаясь как-то компенсировать отсутствие ближних дозоров, штабы военно-морских баз в зависимости от обстановки эпизодически развертывали так называемые специальные дозоры, их основным назначением являлось усиление противолодочной обороны.

К началу 1944 г. противник имел на Черном море 14 подводных лодок — шесть германских, пять итальянских и три румынских. Фактически на наших коммуникациях действовали лишь германские и две румынские подлодки. Всего за период с 1 января по 10 сентября 1944 г. подводные лодки противника обнаруживались 223 раза. Больше всего (106 раз) это происходило в районе Потийской ВМБ, 50 раз — в районе Туапсинской ВМБ, 34 раза — на подходах к Новороссийской ВМБ, 11 раз — в районе освобожденного нашими войсками Севастополя, 7 раз — в операционной зоне Одесской ВМБ. По всему видно, что часть этих обнаружений оказались ложными.

В 1944 г., до окончания военных действий на Черном море, германские подводные лодки выполнили порядка 25 торпедных атак, румынские — ни одной. При этом немцы пять раз применяли акустические самонаводящиеся торпеды Т-5. В результате всех этих атак в 1944 г. мы потеряли 16 января танкер «Вайян-Кутюрье» (7602 брт); 12 мая — малый охотник СКА-0376; 29 мая — буксир «Смелый»; 19 июня — пассажирский пароход «Пестель» (1850 брт); 27 июня — баржу; 2 сентября — тральщик Т-410. Кроме этого торпедами повреждены: 11 мая — сторожевой корабль «Шторм» и 1 сентября — румынский транспорт «Oituz» (2686 брт).

Использовали германские подлодки и свой 20-мм зенитный автомат, а также не боялись идти на таран. В частности, U-20 24 июня артиллерийским огнем и таранным ударом потопила десантный бот ДБ-26; U-23 5 апреля из зенитного автомата повредила малый охотник СКА-55, a U-24 27 мая — парусно-моторную шхуну МШ-14.

Побочным эффектом деятельности германских подводных лодок нужно признать падение уровня боевой подготовки кораблей эскадры ЧФ и советских подлодок. Ведь главной причиной отсутствия полноценной отработки кораблями учебных задач являлось то, что ОВР не мог обеспечить их противолодочную оборону за пределами внутренних рейдов. Черноморские силы ПЛО имели в своем распоряжении силы и средства образца начала Второй мировой войны. Это делало их в значительной мере беспомощными даже против далеко не самых совершенных подлодок, которыми располагала Германия на театре.

Действия подводных лодок противника вызвали постоянный рост напряжения сил и средств противолодочной обороны. В период подготовки и проведения Крымской операции ПЛО стала для Черноморского флота одной из важных задач, решавшихся им в порядке повседневной боевой деятельности. На флоте систематически увеличивалось число катеров — малых охотников за подводными лодками. К началу 1944 г. их было 82 единицы, а в сентябре — уже 126 единиц, включая два дивизиона больших охотников по шесть кораблей в каждом. Пополнение шло за счет переброски с других театров по железной дороге. Первые пять больших охотников доставили в Ейск в июне 1944 г., но в реальных боевых действиях они поучаствовать уже не успели.

Помимо катеров-охотников за подводными лодками, Черноморский флот располагал сторожевыми катерами различных типов. Общим больным местом всех противолодочных черноморских кораблей и катеров являлось почти полное отсутствие работоспособных шумопеленгаторных и вообще гидролокационных станций. Так, на надводных кораблях Черноморского флота к апрелю 1943 г. имелось только одиннадцать гидроакустических станций. Без акустики оказалась даже часть больших охотников, перевезенных на Черное море в 1944 г.

Наряду с катерами для выполнения задач ПЛО привлекалась и гидроавиация ВВС флота. Только за первое полугодие 1944 г. гидросамолеты совершили для поиска подводных лодок противника 1081 самолето-вылет и для противолодочной обороны конвоев — 622 самолето-вылета. 22 мая 1944 г. Военный совет флота принял решение использовать для борьбы с подводными лодками противника сухопутные самолеты. Истребители и штурмовики Ил-2 должны были действовать на удалении 25 миль от берега, пикирующие бомбардировщики — на 40 миль, а самолеты Ил-4 — в центральной части Черного моря. Выделенные самолеты передали в оперативное подчинение командиров военно-морских баз.

Как мы уже отмечали, все эти самолеты являлись противолодочными только в том смысле, что имели на борту глубинные бомбы. Радиолокационные станции являлись большой редкостью и не были освоены личным составом, а о существовавших к тому времени (например, в ВМС США) гидроакустических буях и самонаводящихся противолодочных авиационных торпедах черноморцы даже не подозревали.

Для обнаружения подводных лодок использовались также 18 наблюдательных постов береговой обороны и частей ПВО, а также 24 поста СНиС. Кроме того, флот располагал двумя береговыми шумопеленгаторными станциями — в Поти и Батуми. Входы во многие порты и гавани прикрывались боно-сетевыми заграждениями.

Действия сил ПЛО оставались безрезультатными в том смысле, что в 1944 г., как и предыдущие годы, ни одной подводной лодки противника на Черноморском театре они не уничтожили. Кроме убогого технического оснащения, причиной тому стало, как правило, разрозненное, не скоординированное применение сил, а также частое отвлечение противолодочных катеров на решение других несвойственных им задач — например, для высадки войск морских десантов.

Боевое использование сил и средств флота в течение всей летней кампании 1944 г. сильно ограничивалось недостатком топлива. Положение с обеспечением ГСМ стало настолько тяжелым, что в отдельные периоды командование соединений и частей сокращало до минимума боевые походы кораблей и вылеты самолетов. Начальник тыла ВВС ЧФ в августе 1944 г. отмечал:

«Положение со снабжением частей ВВС автогорючим крайне тяжелое. Полностью парализована работа автотранспорта в Одессе, Саки, Сарабузе, Геленджике. На грани остановки работа радиостанций. Не лучше положение с авиагорючим. На аэродромах Кавказского побережья — Майкопе, Мысхако, Геленджике, Миха-Цхакая, Поти — совершенно отсутствует Б-78, заряжаем только истребители, вылетающие по вызову ПВО. Совершенно прекращена работа корректировщиков и буксировщиков, сведена до минимума ПЛО, свернуты полеты по испытаниям. Сильно сокращена работа транспортных самолетов, а вскоре совсем встанет».

Недостаток горючего остро ощущался и в корабельных соединениях. Для Дунайской военной флотилии, например, лимит ГСМ на весь август 1944 г. составлял всего 300 т бензина Б-70. Военный Совет флота 18 августа 1944 г. потребовал от командиров соединений максимальной экономии горючего и предупредил, что увеличения лимитов не будет. Это сильно осложняло подготовку, а главное, ведение ими боевых действий.

Вот в таких условиях планировалась и проводилась Ясско-Кишиневская наступательная операция. Командующим 2-м и 3-м Украинским фронтами директивой Ставки ВГК от 2 августа 1944 г. приказали подготовить и провести операцию по уничтожению основных сил группы армий «Южная Украина» в районе Яссы, Кишинев, Бендеры и в дальнейшем развернуть наступление на Фокшаны, Галац, Измаил.

На Черноморский флот возлагалась задача содействовать силам 3-го Украинского фронта на приморском направлении высадкой тактических десантов, выходом Дунайской флотилии на Дунай для оказания содействия сухопутным войскам в его фор