Book: Стервы большого города



Стервы большого города

Кэндес Бушнелл

Стервы большого города

Посвящается моему дорогому мужу Чарлзу

1

Сентябрь на Манхэттене чудесен, и этот год не стал исключением. Температура воздуха держалась на идеальных двадцати четырех градусах, влажность была низкой, а небо – безоблачным и голубым. По возвращении в город после беспокойного лета погода всегда напоминает о том, что за ближайшим поворотом поджидают захватывающие события. Воздух пропитан возбуждением, и в один день город выходит из спячки и погружается в лихорадочную деятельность. Транспорт привычно еле ползет по Шестой и Парк-авеню, со всех сторон слышны приглушенные разговоры по сотовым телефонам, в ресторанах нет свободных мест. Для всей остальной страны окончание лета и начало нового учебного года знаменуются Днем труда[1]. Но в Нью-Йорке сезон по-настоящему начинается несколько дней спустя вместе с освященной временем традицией – Неделей моды.

На Шестой авеню, позади Публичной библиотеки, Брайант-парк превратился в сказочную страну благодаря огромным белым палаткам, где пройдут десятки модных показов. Покрытые черным ковром лестницы вели к застекленным, во всю высоту стен дверям, и целую неделю вдоль этих лестниц стояли студенты и поклонники, надеясь хоть мельком увидеть любимых дизайнеров или звезд, японские фотографы (которые, по общему мнению, вежливее других), папарацци, телохранители в наушниках и с рациями, молоденькие девушки из служб по связям с общественностью (всегда в черном, с озабоченными лицами) и самые разные богатые зрители, кричащие в свои сотовые, чтобы им подали машины. Вдоль тротуара в три ряда выстраивались черные лимузины, как на самых важных государственных похоронах. Но в павильонах протекала жизнь необычайно чарующая и захватывающая.

Пять или шесть больших показов всегда требуют вашего обязательного присутствия: только так вы сохраните за собой место в социальной иерархии (или просто напомните всем о своем существовании). Главный из них, показ Виктории Форд, был назначен на семь вечера в первый четверг Недели моды. К шести сорока пяти внутри павильона царил контролируемый хаос – здесь находились шесть съемочных групп, около сотни фотографов и рой специалистов из индустрии моды, светской хроники, покупатели и звезды не очень высокого ранга. Всех охватило нетерпение и предвкушение, как толпу, собравшуюся на премьеру. Молодой особе, державшей на руках маленькую таксу, угодили по затылку видеокамерой; другой женщине девица-пиарщица наступила на туфли от Джимми Чу и едва не сбила ее с ног, стремясь добраться до более важной персоны. Однако все надежды хоть одним глазком взглянуть на известную кинозвезду оказались напрасными, потому что кинозвезды (и важные политические фигуры, например мэр) никогда не пользовались главным входом. Охрана сопровождала их к незаметной боковой двери, ведущей за кулисы. И в этом мире, где жизнь представляет собой ряд все более сужающихся кругов привилегированности (или, в зависимости от точки зрения, Дантовых кругов ада), кулисы до начала показа были единственным достойным местом пребывания.

В дальнем же углу этой зоны, спрятавшись за кронштейнами с одеждой, стояла и курила украдкой сама Виктория Форд. Курить она бросила несколько лет назад, но порой позволяла себе сигарету-другую, чтобы несколько минут побыть одной, сосредоточиться и подготовиться к следующим шестидесяти минутам, когда придется разрешать вопросы, возникающие в самый последний момент, болтать ни о чем со знаменитыми клиентами и давать интервью газетам и телевидению. Виктория, нахмурившись, затянулась сигаретой, желая насладиться мгновением покоя. На протяжении четырех недель, предшествовавших показу, она работала по восемнадцать часов в сутки, и ближайший, решающий час, ради которого Виктория вкалывала столько месяцев, пролетит в один миг. Она бросила окурок в недопитый бокал с шампанским.

Посмотрела на часы – элегантное изделие от Баума и Мерсье, в корпусе из нержавеющей стали и с крохотными бриллиантами вокруг циферблата – и сделала глубокий вдох. Шесть пятьдесят. К восьми вечера, когда последняя модель завершит проход по подиуму и Виктория выйдет на поклон, определится ее судьба на ближайший год. Она окажется или на вершине, или в середине, обреченная на борьбу за выживание, или… на дне. Последнее заставит ее приложить усилия, чтобы вернуться на исходные позиции. Виктория знала, что рискует с этим показом, в котором не было особой необходимости. Любой другой дизайнер мог продолжать разрабатывать линии, сделавшие его популярным в последние три года, но только не Виктория. Это было слишком просто. Единоличная владелица маленького дома моды, она не имела необходимости отчитываться перед инвесторами. Этим вечером Виктория надеялась продемонстрировать коллегам новую грань своего таланта, новый взгляд на то, как может одеваться женщина. Она или героиня, или дура, насмешливо подумала о себе Виктория.

Едва она вышла из-за кронштейна, как ее окружили три помощницы, смышленые молодые женщины, еще не достигшие тридцати лет и, как Виктория, работавшие без устали. В моделях из новой коллекции, с папками, в наушниках с микрофонами. Лица у них были встревоженные.

Виктория спокойно улыбнулась.

– Лайла, – обратилась она к одной из девушек, – барабанщики на месте?

– Да, но Синди Бичек, ведущая колонки светских сплетен, капризничает… говорит, что у нее болят уши и мы должны пересадить ее.

Виктория кивнула. Синди Бичек, наверное, миллион лет, и похожа она на злую ведьму из сказки братьев Гримм… никто ее не любит, но если не пригласить, то нападки прессы на весь год тебе обеспечены.

– Поменяйте ее местами с Морган Бинчли. Морган более всего озабочена тем, чтобы ее увидели, поэтому ей все равно, где сидеть. Но только быстро, пока никто не заметил.

Лайла кивнула и убежала. Две другие помощницы старались привлечь внимание Виктории.

– «Экстра» просит об интервью…

– Приедет Кит Ричардс, а у нас нет мест…

– И четыре пары туфель пропали…

Виктория быстро утрясла эти проблемы.

– «Экстре» на интервью две минуты, Кита проводите за кулисы и держите там до последнего момента. Туфли в коробке под гримерным столом.

С нейтральным выражением лица она пошла к съемочной группе «Экстры». Журналисты стояли в толпе людей, желавших поприветствовать Викторию. Она пробралась сквозь толпу с привычной сноровкой, испытывая ощущение, словно парит над всеми. Останавливаясь, она то целовала кого-то в щечку, то перекидывалась с кем-то парой слов, то пожимала руку чьей-то серьезной и преисполненной благоговейного страха десятилетней дочке, мать которой утверждала, что та преданная поклонница Виктории.

«Надеюсь, что она останется ею и после показа», – иронически подумала Виктория, на мгновение поддавшись неуверенности.

В следующий миг она оказалась во власти съемочной группы «Экстры», и молодая женщина с курчавыми рыжими волосами уже поднесла к ее лицу микрофон. Взглянув на журналистку, Виктория собралась с духом. Шесть лет она давала интервью и научилась сразу определять, друг ей собеседник или враг. Большинство представителей средств массовой информации держались обаятельно и вежливо, как самые закаленные знаменитости, но периодически попадались и негодяи. По натянутой, презрительной улыбке девицы Виктория поняла, что та держит камень за пазухой. Иногда за этим крылось нечто личное, например ее только что бросил парень, но часто корни уходили гораздо глубже – в общее чувство недовольства миром: ведь пробиться в Нью-Йорке не так-то просто, как порой кому-то кажется.

– Виктория, – напористо начала журналистка и добавила: – Не возражаете, что я обращаюсь к вам по имени? – Подчеркнуто правильная речь подсказала Виктории, что девушка, вероятно, считает себя выше мира моды. – Вам сорок два года…

– Сорок три, – уточнила Виктория. – Я пока еще отмечаю дни рождения. – Она оказалась права – если интервью начинается с вопроса о возрасте, это проявление открытой враждебности.

– И вы не замужем, у вас нет детей. Неужели ради карьеры стоило отказываться от брака и детей?

Виктория рассмеялась. Ну почему женщина, несмотря на достигнутые ею успехи, считается неудачницей, если не вышла замуж и не обзавелась детьми? В данных обстоятельствах вопрос этой девчонки был абсолютно неуместен и в высшей степени невежлив, ибо что знает эта журналистка о прихотях судьбы и о том, как она, Виктория, боролась и чем жертвовала, желая достичь этой вершины – стать признанным во всем мире дизайнером одежды и иметь собственную компанию. Это, вероятно, значительно превосходило все, чего могла когда-либо достичь неприятная молодая журналистка. Но Виктория не вышла из себя, понимая, что все зафиксируют в теленовостях и, возможно, в нескольких колонках светской хроники.

– Каждое утро, просыпаясь, – начала Виктория, решив повторить историю, которую много раз рассказывала журналистам (но ни один из них так, похоже, в нее и не поверил), – я оглядываюсь и прислушиваюсь. Я одна и слышу… тишину. – Девушка бросила на нее сочувственный взгляд. – Нет, постойте. – Виктория подняла палец. – Я слышу… тишину. И медленно, но верно меня охватывает ощущение счастья. Радости. И я благодарю Бога, что каким-то образом мне удалось остаться свободной. Свободной для того, чтобы наслаждаться жизнью и своей работой.

Девушка нервно засмеялась и потянула себя за прядь волос.

– Быть женщиной – значит в какой-то мере лгать, не так ли? – спросила Виктория. – Говорить себе, что ты хочешь того, чего, по мнению общества, должна хотеть. Женщины полагают, что умение выжить зависит от способности придерживаться принятых правил. Но для иных женщин следование устоявшимся традициям равносильно смерти. Смерти души. Душа – это драгоценность. Живя во лжи, вы разрушаете душу.

Девушка с удивлением посмотрела на Викторию, а затем, понимающе нахмурившись, энергично закивала. В этот момент их внезапно перебила одна из помощниц Виктории:

– Здесь Дженни Кейдайн. Расчетное время прибытия – три минуты…


Венди Хили поправила очки и вышла из «кадиллака-эскалейда», посматривая на ораву папарацци, окружавших «мерседес». Сколько бы Венди ни сталкивалась с подобной ситуацией, ее постоянно изумляло, как этим людям удается найти кинозвезду. Видимо, у них нюх на звезд как у ищеек. Несмотря на все годы, проведенные в кинобизнесе, она не понимала, каким образом звезды справляются с подобным вниманием, и знала, что сама никогда не сможет (и, главное, не захочет) принимать его. Разумеется, сейчас Венди и не приходится этого делать – она президент «Парадор пикчерс», одна из самых могущественных женщин в мире кинобизнеса, но для фотографов с таким же успехом могла сойти, например, за помощника режиссера.

Венди повернулась к «мерседесу» спиной, машинально одергивая свой черный пиджак от Армани. Она неизменно носила черную одежду от Армани и внезапно осознала, что уже года два не обновляла гардероб. Пожалуй, это непростительно, поскольку одна из ее лучших подруг – дизайнер одежды Виктория Форд. Следовало бы принарядиться для такого случая, но Венди приехала прямо из офиса, а при ее работе, троих детях и муже, который все равно что еще один ребенок, от чего-то приходится отказываться, и этим чем-то стала мода. И спортивный зал. И здоровое питание. Ну да ладно. Женщина не может успеть все. Самое основное, что она здесь и, как и обещала Виктории еще несколько месяцев назад, привезла Дженни Кейдайн.

Ряды фотографов теснее сомкнулись вокруг «мерседеса», и сотрудники службы безопасности шагнули вперед, пытаясь сдержать возбужденную толпу, увеличивающуюся с каждой секундой. Из автомобиля вышла личный агент Дженни по рекламе, угрюмая молодая женщина, все знали только ее прозвище – Домино. Домино было всего двадцать шесть лет, но весь ее вид, как бы говоривший «только попробуй», ассоциировался скорее с мужчиной-громилой, что усугублялось таким скрипучим голосом, словно на завтрак она ела гвозди.

– Кому сказано, отодвиньтесь! – рявкнула Домино, обращаясь к толпе.

И затем появилась Дженни Кейдайн. «В жизни, – подумала Венди, – она невыразимо прекраснее, чем на фотографиях». Снимки всегда фиксировали легкую асимметрию лица и кончик носа чуть-чуть картошкой. Но в жизни в ее лице возникало нечто неуловимое, заставлявшее смотреть на нее, не отводя глаз. Она как будто обладала собственным источником энергии, который подсвечивал ее изнутри, и никто уже не обращал внимания на рост пять футов одиннадцать дюймов и светлые волосы золотисто-розового оттенка не совсем спелой клубники.

Дженни улыбнулась фотографам, и Венди минуту стояла в стороне, наблюдая за ней. Люди, не связанные с киноиндустрией, всегда интересовались, каково это – быть таким созданием, и полагали, что зависть исключает дружбу с ней. Но Венди знала Дженни почти пятнадцать лет, с той поры как они обе начинали в киноиндустрии, и несмотря на деньги и славу актрисы, никогда даже не помышляла поменяться с ней местами. Дженни отличалась от обычных людей – она никогда не позволяла себе ни излишеств, ни высокомерия, не проявляла ни грубости, ни эгоизма. В ней была некая отстраненность, словно дефицит души. Венди понимала, что Дженни, одна из ее звезд, вероятно, ближе с ней, чем с другими. Но такой подругой, как Виктория или Нико О'Нилли, Дженни ей все же не стала, хотя те, бесспорно, достигли в своих областях столь же серьезных успехов, как Дженни в кино.

Служба безопасности расчистила небольшое пространство, чтобы им удалось пройти несколько шагов до бокового входа в павильон. На Дженни были слегка расклешенные коричневые брюки и яркий пиджак. Наряд этот показался Венди самым стильным из всех, что она видела. Венди знала, что Виктория сшила этот костюм специально для Дженни и та несколько раз приезжала в ателье Виктории на примерку. Но последние три недели Виктория невероятно занята, поэтому поговорить об этом и о том, что она думает о Дженни, Венди не удалось. Тем не менее она вполне представляла, что сказала бы Вик. Как ребенок поморщившись, она проговорила бы: «Знаешь, Вен, Дженни – отличная девушка. Но милой ее не назовешь. Наверное, она более расчетлива, чем мы… вероятно, даже более расчетлива, чем Нико». И затем они рассмеялись бы, поскольку всегда соглашались, что Нико скорее всего самая расчетливая женщина в городе. Действовала она мастерски, и что самое поразительное, вы никогда не замечали махинаций Нико. Вы только вдруг осознавали, что погибли.

И разумеется, идея привезти Дженни Кейдайн на показ Виктории принадлежала Нико. Сознавая, сколь это очевидно, Венди слегка расстроилась, что сама не додумалась до этого.

– Это же естественно, – заявила Нико в своей ровной, спокойной манере, придававшей всему, что слетало с ее губ, значение истины в последней инстанции. – Дженни Кейдайн – самая известная кинозвезда, а Виктория – самый известный дизайнер. Кроме того, – продолжала она, – Дженни в основном одевается у дизайнеров-мужчин. Подозреваю, что под всем этим глянцем скрывается феминистка, особенно после ее разрыва с Кайлом Анджером, – добавила она, назвав актера, который снимался в боевиках и приключенческих фильмах и публично разорвал отношения с Дженни во время одного ток-шоу, шедшего поздно вечером. – Я бы апеллировала к феминистской стороне ее натуры, хотя сомневаюсь, что в этом есть необходимость. В мужчинах Дженни не разбирается, но в том, что касается одежды, вкус у нее безупречный.

Конечно, Нико оказалась права и Дженни ухватилась за возможность одеваться у Виктории и посещать показы мод: это гарантировало бы Виктории еще большую известность. И теперь, наблюдая, как Дженни непринужденно проходит сквозь армию фотографов (каким-то образом давая понять, что замечает их, но вместе с тем держась абсолютно естественно, словно ее и не снимают), Венди надеялась, что появление актрисы ознаменует успех показа Виктории. Хотя она никогда и никому в этом не призналась бы, Венди была суеверна и ради Виктории даже надела свои счастливые трусы – неприлично поношенное, большое белое изделие фирмы «Фрут-оф-зе-Лум»; они были на ней пять лет назад, когда один из ее фильмов в первый раз номинировали на «Оскар».

Дженни скрылась в павильоне, Венди вошла почти следом и на секунду незаметно скрестила пальцы. Она мечтала, чтобы показ подруги стал триумфом. Виктория, как никто другой, заслуживала этого.


Несколько минут спустя, ровно в семь пятнадцать, на Шестой авеню, перед проходом к павильонам, остановился черный лимузин последней модели с тонированными стеклами. Водитель в костюме в тончайшую полоску, с зачесанными назад темными волосами обошел автомобиль сзади и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.



Из машины вышла Нико О'Нилли в серебристых брюках и блузке с рюшами, поверх которой она накинула золотисто-рыжий норковый жакет почти одного цвета со своими волосами. В Нико О'Нилли безошибочно угадывалась важная персона. С юных лет Нико принадлежала к тем людям, которые излучают значимость, заставляющую других людей теряться в догадках по поводу того, кто они. По первому впечатлению, благодаря потрясающим волосам и эффектной одежде, Нико могли принять за кинозвезду. При ближайшем же рассмотрении становилось ясно, что настоящей красавицей Нико не была. Но она выжала максимум из того, чем располагала, а поскольку уверенность и успех накладывают на женщину особый отпечаток, все считали, что Нико чертовски хороша.

Она отличалась исключительной пунктуальностью. Зная, что показ Виктории начнется не раньше половины восьмого, Нико рассчитала время прибытия так, чтобы, с одной стороны, не опоздать, а с другой – провести в ожидании начала дефиле как можно меньше времени. Как главному редактору журнала «Фейерверк» (и одной из ключевых фигур в мире изданий для женщин, по мнению журнала «Тайм») Нико О'Нилли было гарантировано место в первом ряду на любом показе мод, поэтому она могла выбирать, куда пойти. Но на подобных местах – в двух шагах от подиума – ты превращался в легкую жертву. Фотографы и съемочные группы рыскали вокруг подиума, как свиньи в поисках трюфелей, и тебя одолевало несметное количество людей с разными вопросами – от приглашений на вечеринки до просьб о деловых встречах – или просто желавших поболтать. Нико ненавидела подобные ситуации, поскольку в отличие, например, от Виктории, которая уже через две минуты заговорит с работником гаража о его детях, не умела поддерживать светскую беседу. Поэтому люди часто принимали Нико за чопорную особу или стерву, а так как бойкостью языка она не отличалась, то объяснить, что это неправда, не могла. Видя напряженный, молящий о помощи взгляд незнакомца (или даже известного ей человека), Нико терялась, не зная, чего он в действительности хочет, и была уверена, что не сможет ему в этом помочь. Однако же когда дело касалось ее работы и безликой читательской массы, Нико представала во всем блеске. Она угадывала, что именно нравится среднему читателю, и в замешательство ее приводили лишь отдельные представители публики.

Без сомнения, это было одним из недостатков Нико, но в сорок два года она осознала: воевать с собой бесполезно и гораздо легче смириться с тем, что ты несовершенна. Лучше всего свести неловкие ситуации до минимума и двигаться дальше. Поэтому, взглянув на часы и увидев, что уже семь двадцать, а значит, в затруднительном положении ей придется провести всего десять минут, после чего все взгляды устремятся на подиум, она начала подниматься по ступенькам.

Желая сфотографировать, к Нико тут же подскочили два фотографа, видимо, прятавшиеся за большой урной. С тех пор как шесть лет назад Нико стала главным редактором почтенного (и пыльного) журнала «Фейерверк» и превратила его в глянцевое, ориентированное на поп-культуру культовое издание о развлечениях, средствах массовой информации и политике, ее фотографировали на всех мероприятиях, которые она посещала. Поначалу, не зная, как держаться, Нико позировала, но быстро смекнула, что стоять под артиллерийским огнем вспышек в позе, отдаленно напоминающей естественную (или делать вид, будто тебе это нравится), не ее конек. Кроме того, подобное поведение подпитывало высокомерие, а Нико не хотела попасть в ловушку опасной недооценки, бича этого города: ты что-то собой представляешь только потому, что тебя снимают. Слишком часто она видела, как это происходило со многими. Они начинали воображать, что и в самом деле знамениты, и уже очень скоро их единственной заботой становился имидж, а не дело. А затем они теряли хватку и их увольняли, как, например, одного ее знакомого, которому пришлось переехать в Монтану.

И откуда от него не пришло ни единой весточки.

Поэтому Нико решила, что, раз уж ей не удастся избежать внимания фотографов, она не обязана и позировать им. Поэтому Нико просто занималась своими делами, словно фотографы не существовали. В результате на всех снимках Нико О'Нилли была запечатлена в движении. Она быстро шла по ковровой дорожке от лимузина к театру, так что ее лицо обычно ловили в профиль, когда она стремительно проходила мимо. Само собой, отношения с прессой у нее складывались напряженно и в течение какого-то времени журналисты все равно называли Нико стервой. Но годы выдержки («Выдержка, – всегда говорила Нико, – залог успеха») принесли свои плоды, и теперь отказ Нико позировать воспринимали как очаровательную эксцентричность, ее отличительную черту.

Поспешно проследовав мимо фотографов, она вошла в стеклянные двери, где за бархатным канатом стояли другие папарацци.

– Здесь Нико! – раздался чей-то возбужденный голос. – Нико! Нико О'Нилли!

«Как все это глупо, – подумала Нико, – но немного приятно». Она, пожалуй, даже обрадовалась, что они так восторженно приветствуют ее. Конечно, Нико знает их не один год и у большинства из них «Фейерверк» покупает снимки. Она весело улыбнулась им на ходу, слегка помахала рукой и крикнула в ответ:

– Привет, ребята!

– Эй, Нико, чья на тебе одежда? – поинтересовалась женщина с короткими светлыми волосами, которая не меньше двадцати лет фотографировала на Нью-Йоркской неделе моды.

– От Виктории Форд, – ответила Нико.

– Я так и думала! – удовлетворенно воскликнула женщина. – Она всегда одевается у Форд.

Основная часть зрителей уже находилась в павильоне, самой большой палатке, где должен был состояться показ коллекции Виктории, поэтому Нико легко прошла за бархатный канат. Там обстановка была иной. Последний из восьми рядов, поднимавшихся амфитеатром, располагался почти под самым потолком, а непосредственно перед подиумом шли другие ряды, отделенные низким металлическим ограждением: за ним стояли сотни фотографов, и каждый пытался занять место получше. Сцена на самом подиуме, покрытом пластиком, напоминала огромную вечеринку. В помещении царило праздничное оживление, вызывающее в памяти школьные годы. Собравшиеся не встречались с последней крупной вечеринки, состоявшейся в Хэмптоне по случаю Дня труда, приветствовали друг друга, словно не виделись несколько лет. Общее настроение заражало, но Нико в смятении смотрела на толпу. Как сквозь нее пробраться?

На мгновение ей захотелось уйти, но это было невозможно. По долгу службы Нико приходилось посещать не меньше шести модных показов в сезон, а Виктория была ее лучшей подругой. Что ж, придется прорываться сквозь толпу и надеяться на лучшее.

Словно почувствовав отчаяние издательницы, перед ней внезапно появилась девушка.

– Привет, Нико, – бодро произнесла она, будто обращаясь к лучшей подруге. – Позвольте проводить вас на ваше место.

Натянуто, неловко улыбнувшись, Нико протянула девушке приглашение. Та начала прокладывать путь сквозь людской водоворот. Один из фотографов поднял камеру и сделал снимок; несколько знакомых Нико энергично замахали ей и стали пробиваться сквозь толпу, чтобы поздороваться за руку или послать воздушный поцелуй. Мужчины из службы безопасности тщетно пытались выкриками заставить людей занять свои места. Через несколько минут Нико и ее спутница добрались до средней части подиума, где Нико наконец увидела свое место. На белой карточке, украшенной по краю причудливой каймой, как на ярлыках одежды Виктории Форд, было напечатано ее имя – Нико О'Нилли.

Она, с облегчением вздохнув, уселась.

Перед ней возникла орава фотографов, щелкавших затворами камер. Нико смотрела вперед, на другую сторону подиума – там все уже заняли свои места. Стулья по обе стороны от Нико пустовали. Повернув голову, она заметила Лайна Беннета, косметического магната. Нико с трудом сдержала улыбку. Нет, Лайн имел все причины находиться на показе мод, особенно если учесть, насколько связаны косметика, парфюмерия и мода. Просто Лайн пользовался пресловутой известностью мачо-бизнесмена, и Нико было трудно представить, что он интересуется женской одеждой. Вероятно, Лайн здесь для того, чтобы полюбоваться моделями – это обожали делать почти все крупные нью-йоркские бизнесмены. Лайн помахал рукой, и Нико, подняв программку, кивнула.

Она нетерпеливо посмотрела на часы. Было почти семь тридцать, а служащие еще не сняли с подиума пластиковое покрытие – сигнал к началу показа. Нико посмотрела направо – кто сядет рядом с ней? – и с радостью прочла «Венди Хили»; еще одна подруга. Это плюс – она не видела Венди не меньше месяца, с середины лета, когда их семьи разъехались на отдых. Венди отправилась в штат Мэн, который стал новой летней Меккой для людей из мира кино, поскольку делать там было нечего и полагалось наслаждаться природой. Однако Нико считала: ни один уважающий себя обитатель Голливуда ни за что не поселится в доме меньше чем с шестью спальнями и хотя бы одним или двумя слугами даже в диких лесах северо-востока. Свою семью Нико увезла покататься на лыжах в Квинстаун в Новой Зеландии, которая, как отметил ее муж Сеймур, находилась предельно далеко от цивилизации, но все же была составной частью этой самой цивилизации. Тем не менее они встретили нескольких знакомых. Вот уж правда: как далеко бы ты ни заехал, от Нью-Йорка не спрятаться…

Нико нетерпеливо теребила программку, догадываясь, что задержка каким-то образом связана с Дженни Кейдайн, сидевшей по другую сторону от Венди. «Кинозвезды, похоже, стали неизбежным злом современной жизни», – подумала Нико и, рассеянно посмотрев на карточку слева от себя, внезапно застыла.

На карточке значилось «Кирби Этвуд».

Она быстро отвернулась, ощутив чувство вины, возбуждение и смущение. Случайность ли это? Или подстроено намеренно? Кто-то разнюхал про нее и Кирби Этвуда? Но это невозможно. Нико точно никому не говорила, и Кирби вряд ли кому-то сказал. Да она даже не вспоминала о нем последний месяц. Однако при виде его имени на память сразу пришли те минуты в туалете ночного клуба «Бунгало-8».

Это случилось месяца три назад, и с тех пор Нико не видела его и не разговаривала с ним. С Кирби Этвудом, известной моделью, Нико познакомилась на закрытой вечеринке, которую «Фейерверк» спонсировал в связи с выходом одного из новых телешоу «Муви тайм». Нико стояла у бара одна, когда Кирби подошел к ней и улыбнулся. Он был так хорош собой, что Нико даже не отреагировала, сразу же решив, что он принял ее за кого-то другого, кто помог бы ему сделать карьеру. А затем, когда Нико сидела за столиком для почетных гостей, поглядывая на часы и прикидывая, скоро ли сможет уйти, не показавшись невежливой, Кирби сел рядом с ней. Он и правда был очень красив и принес ей выпить, а поговорив с ним пять минут, Нико начала думать о сексе с ним. Она понимала, что никогда не вызовет у Кирби интереса, но женщина просто не в силах, беседуя с таким мужчиной, как Кирби, не желать его. Зная, что ступает на опасный путь, и не желая оказаться в глупом положении, Нико поднялась и пошла в туалет. И Кирби последовал за ней. Прямо в дамскую комнату и дальше – в кабинку!

Прискорбно, но несколько минут в туалетной кабинке были одними из самых лучших в жизни Нико. На протяжении нескольких последующих недель она без конца вспоминала о них. О том, как смотрелась прядь черных волос, упавшая Кирби на лоб, о настоящем цвете его полных губ (светло-красных, обведенных более темной полоской, словно он пользовался карандашом для губ) и о прикосновениях этих губ – нежных, гладких и влажных к ее губам. (Ее муж Сеймур всегда поджимал губы и награждал ее сухими легкими поцелуями.) Все лицо Нико как будто оказалось во власти этих губ… ноги у нее подкосились в буквальном смысле слова… и ей не верилось, что она действительно все это ощущает. В сорок два года! Как подросток…

Слава Богу, на этом все и закончилось. Кирби дал ей свой телефон, но она не позвонила. Кирби же, решила Нико, слишком пугало ее положение, чтобы связаться с ней самому. Ну и отлично. Роман с мужчиной-моделью, рекламирующим мужское белье, – это нелепость. Конечно, по меньшей мере у половины мужчин, занимающих высокие посты в «Сплатч Вернер», были романы, и большинство из них почти не скрывали этого. И Нико не делала тайны из того, что находит такое поведение отвратительным…

Но как ей вести себя теперь, на людях, на виду у половины Нью-Йорка? Притвориться, что не знакома с ним? Но если он сам заговорит с ней? Или, того хуже, не вспомнит ее? Виктория, которая до сих пор одна, знала бы, как разрулить эту ситуацию… она, наверное, без конца попадает в подобные переплеты. Но Нико уже четырнадцать лет живет с одним мужчиной, а когда ты так долго живешь с одним мужчиной, то теряешь способность управлять романтическими отношениями с другими представителями сильного пола.

Это не романтические отношения, сурово напомнила себе Нико. Она поздоровается с Кирби как со случайным знакомым (каковым он и является), посмотрит показ и поедет домой. Все будет в высшей степени естественно и невинно.

Но потом перед ней появился Кирби.

– Привет! – воскликнул он громко и с восторгом, словно более чем приятно удивился, увидев ее.

Собираясь оставаться сдержанной, Нико равнодушно подняла глаза, но как только встретилась с Кирби взглядом, сердце у нее забилось быстрее и она расплылась в, по-видимому, глупой улыбке школьницы.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, садясь рядом. Стулья стояли так плотно, что было почти невозможно сидеть, не соприкасаясь руками. У Нико от возбуждения закружилась голова.

– Виктория Форд – одна из моих лучших подруг.

Кирби кивнул.

– Жаль, что я этого не знал. Даже не верится, что сижу рядом с тобой. Я повсюду искал тебя.

Нико не нашлась что ответить на столь поразительное признание. Взглянув вокруг и убедившись, что никто за ними не наблюдает, она решила, учитывая обстоятельства, промолчать.

– Правда? – Нико бросила взгляд на его лицо и сразу вспомнила об их поцелуях. Она положила ногу на ногу, чувствуя нарастающее желание.

– Ты так и не позвонила мне, – сказал Кирби. Судя по тону, это задело его.

– Видишь ли, Кирби… – протянула она.

– И я не мог позвонить тебе.

Нико отвернулась, надеясь поддержать ничего не значащий разговор.

– Почему? – спросила она.

Кирби наклонился чуть ближе и коснулся ее ноги.

– Понимаешь, все так глупо получилось. Я знал, кто ты… в смысле, что ты знаменитость и все такое… Но не мог вспомнить, где ты работаешь.

Нико опять бросила на него взгляд. Выражение лица Кирби казалось искренним – смущение и насмешка над собственной глупостью и надежда на такую же реакцию Нико. Она улыбнулась. Из чьих-то других уст подобное признание прозвучало бы как оскорбление, но у Кирби оно получилось очаровательным. Внезапно в душе Нико шевельнулась надежда. Если Кирби и в самом деле не знал, кто она, может, он по-настоящему заинтересовался ею?

– В журнале «Фейерверк», – прошептала она, почти не разжимая губ.

– Да, я это знал, – отозвался Кирби. – Но не мог вспомнить. И не хотел никого расспрашивать, потому что меня сочли бы полным кретином.

Нико поймала себя на том, что понимающе кивает, словно и сама частенько оказывается в схожей ситуации и полностью разделяет его чувства.

Перед ними появился фотограф и снял их. Нико быстро отвернулась. Ей не нужна фотография с Кирби Этвудом. Она должна прекратить этот флирт. Но Кирби не из тех молодых людей, кто умеет скрывать свои чувства. Он снова невзначай коснулся ноги Нико, чтобы привлечь ее внимание.

– Я все думал, что где-нибудь встречусь с тобой, – продолжал он, – и тогда мы могли бы… Ну, ты понимаешь. – Кирби выразительно пожал плечами. – Я хочу сказать, что встретил тебя, и ты мне понравилась. А мне мало кто нравится. Нет, я знаком со множеством людей, но на самом деле они мне не по душе…

Нико посмотрела на Лайна Беннета. Тот с любопытством разглядывал их с Кирби, вероятно, гадая, о чем это она беседует с мужчиной-моделью. Да, надо прекратить это.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, – прошептала Нико, глядя перед собой.

– И вот я здесь, сижу рядом с тобой на показе мод! – воскликнул Кирби. – Есть такое слово… как же там? Комета?

– Кисмет – судьба, – подсказала Нико. Она села поудобнее, это слово внезапно заставило ее смириться с неизбежным. «Я собираюсь переспать с Кирби Этвудом», – лихорадочно подумала Нико. Она не знала, когда это случится и где. Но знала, что это произойдет. Она сделает это один раз, и никому не скажет, и не повторит этого.

– Точно. Кисмет. – Кирби улыбнулся ей.

Нико снова переменила позу. Она и в самом деле начинает возбуждаться – с мужем Нико уже много лет не испытывала ничего подобного. Да и нравился ли ей когда-нибудь Сеймур? Вероятно. У них была активная сексуальная жизнь, по крайней мере вначале.



– Это меня в тебе и привлекает, – признался Кирби. – Ты умная. Знаешь разные слова. В наше время большинство людей и разговаривать-то разучились. Ты замечала?

Нико кивнула, чувствуя, что вся пылает. Она только надеялась, что никто не обратит на это внимания. По счастью, в павильоне было жарко, так что ее румянец не покажется чем-то необычным. Нико хотелось обмахнуться программкой, как делали многие другие, нарочито выказывая свое раздражение затягивающимся опозданием начала показа, но решила не ронять достоинство.

Будто почувствовав нетерпение зала, один из барабанщиков начал отстукивать ритм, его подхватили другие барабанщики, сидевшие в первом ряду по обе стороны подиума. Небольшое замешательство у задника, отделявшего подиум от кулис, – и в окружении четырех телохранителей оттуда появилась Дженни Кейдайн и прошла на свое место. За ней последовала Венди.

Когда Венди уселась и начала рассказывать Нико о комарах в Мэне, барабаны зазвучали громче. Двое рабочих быстро скатали пластиковое покрытие. Зажглись слепяще белые огни, обрамляющие подиум, и появилась первая модель.

На ней был короткий, с острым воротником пиджак цвета фуксии и зеленая юбка до щиколоток. Нико сразу подумала, что эти два цвета не должны гармонировать. Однако они смотрелись как надо – смело, но не слишком, – и казались вполне естественным сочетанием. Но потом мысли Нико куда-то уплыли. Она всегда гордилась своей способностью концентрироваться и сосредоточивать пристальное внимание на деле – или человеке, – которым занималась, но тут впервые эта способность покинула ее. Нико смотрела на фланировавших перед ней моделей, старалась запомнить детали туалетов, чтобы позже обсудить их с Викторией, но мозг не желал сотрудничать с ней. Барабанный бой сокрушал сопротивление Нико, и она думала только о Кирби и о том, как это прекрасно – отдаться чувствам.

2

Блеск Недели моды пришел и ушел, палатки-павильоны свернули и сложили на складе, и город вернулся к привычной рутине – работа, работа и еще раз работа.

В бывшем складском районе Манхэттена на Двадцать шестой улице, совсем рядом с Пятой авеню, в квартире Хили царил обычный хаос. На верхнем этаже склада, еще не до конца отделанном, но последние три года служившем домом Венди Хили, ее мужу Шону, троим их детям и множеству рыбок, черепах и хомяков, с потолка в холле все еще свисали разноцветные ленты, оставшиеся от дня рождения, который праздновали на прошлой неделе. На полу валялись съежившиеся останки воздушных шариков. В краснолицем малыше, только начавшем ходить, трудно пока было различить мальчика или девочку. Он стоял на диване и ревел; внизу сидел на корточках маленький темноволосый мальчик и крушил красную пожарную машину, безостановочно лупя ею по обшарпанному деревянному полу.

Дверь ванной распахнулась, и Венди Хили в криво сидящих очках, запахивая на ходу кимоно, влетела в комнату. Одной рукой она подхватила с дивана малыша, другой отобрала у сына пожарную машину.

– Тайлер! – сердито прикрикнула она на мальчика. – Собирайся в школу! – Ребенок лег на живот и прикрыл руками голову. – Тайлер… – В голосе Венди зазвучали угрожающие нотки.

Ответа не последовало. Приподняв сына за воротник пижамы, Венди поставила его на ноги.

– Скажи «пожалуйста», – спокойно произнес Тайлер.

Качая малыша, Венди попыталась оценить настроение Тайлера. Ей не хотелось уступать шестилетнему мальчику, но если это поможет загнать сына в его комнату и заставить одеться, можно и унизиться.

– Хорошо, – вздохнула она. – Пожалуйста.

– Пожалуйста – что? – поинтересовался уверенный в победе Тайлер.

Венди закатила глаза.

– Пожалуйста, пойди в свою комнату и соберись в школу.

На лице мальчика появилось хитрое выражение.

– Заплати мне, – сказал он.

– Что?! – Венди застыла с открытым ртом.

– Заплати мне, – снисходительно повторил Тайлер и протянул руку.

Венди сморщилась.

– Сколько? – спросила она.

– Пять долларов.

– Три.

– Идет.

Они обменялись рукопожатиями, и Тайлер побежал в свою комнату, ликуя, что снова обставил мать. Вздохнув, та отправилась в спальню. Как и все остальные помещения, она была скудно обставлена только самой необходимой мебелью и тем не менее казалась невероятно тесной.

– Деньги хорошая вещь, да, маленькая? – подчеркнуто обратилась Венди к полуторагодовалой дочке, устремив сердитый взгляд на Шона, все еще лежавшего в постели.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – спросил он. О Боже. По тону мужа она поняла, что он снова раздражен. Венди не представляла, сколько еще она это выдержит. С прошлого Рождества, теперь уже почти год, настроение Шона колебалось между рассеянностью и враждебностью, словно он превратился в заложника собственной жизни.

– Поможешь мне, милый? – попросила Венди, едва сдерживая злость. Подняла жалюзи, как пират – флаг. Ей хотелось закричать на мужа, но после двенадцати лет супружеской жизни Венди знала, что Шон плохо реагирует на женскую агрессивность – если она закричит, он еще больше заупрямится.

Шон сел, состроил недовольную физиономию, потянулся и демонстративно зевнул. Хотя он вел себя как придурок и она злилась на него, Венди ощутила прилив тошнотворно-сладкой любви к мужу. Шон был такой красивый и сексуальный, и если бы не ребенок на руках, Венди, вероятно, попыталась бы склонить его к сексу. Но она не должна награждать его за плохое поведение минетом.

– Тайлер ведет себя отвратительно, – сказала Венди. – И Магду я не видела…

– Она скорее всего у себя в комнате, плачет, – заметил Шон, давая понять, что не задерживает Венди.

– И мы все можем опоздать.

– Где старая миссис Как-ее-там?

– Миссис Миннивер, – ответила Венди. – Не знаю. Видимо, тоже опаздывает. Погода мерзкая… Пожалуйста, возьми малышку, тогда я наконец приму душ.

Она подала мужу ребенка. Девочка вцепилась в его жесткие, настоящие мужские волосы (семь лет назад Шон сделал пересадку волос, за которую заплатила Венди) и радостно потянула их, Шон же столь же радостно потерся носом о ее носик. Венди помедлила, тронутая согревающим сердце созерцанием отца и дочери – есть ли отец лучше Шона? – но это настроение сразу же улетучилось, когда Шон сообщил:

– Сегодня тебе придется отвезти детей в школу. У меня встреча.

– Какая встреча? – недоверчиво спросила Венди. – Встреча в девять утра?

– В девять тридцать. Но это в ресторане. Поэтому у меня не будет времени возвращаться туда через весь город.

– А перенести ты не можешь?

– Нет, Венди, – с притворным терпением ответил Шон, как если бы уже не в первый раз объяснялся с женой. – Это встреча с подрядчиком. И с жилищным инспектором. Представляешь, как трудно добиться встречи с этими людьми? Но если ты хочешь, чтобы я перенес ее, я так и сделаю. И тогда ресторан откроется не раньше чем через два месяца. Но какая разница, это же твои деньги.

«О Боже, – подумала она. – Теперь он будет дуться».

– Это наши деньги, Шон, – мягко заметила Венди. – Я миллион раз тебе говорила. Я зарабатываю деньги для нашей семьи. Для нас. Для тебя и для меня. – Если бы ситуация была иной, если бы Шон зарабатывал все деньги, а Венди не получала ни цента, ей не хотелось бы, чтобы муж постоянно напоминал: деньги принадлежат ему. Она помолчала. – Я просто думаю… может, тебе неинтересно заниматься рестораном. Не лучше ли тебе снова начать писать сценарии…

Это было равноценно тому, чтобы помахать перед быком красной тряпкой.

– К черту, Венди! – резко оборвал ее Шон. – Чего ты хочешь?

Она опять помолчала, стиснув зубы. Венди чуть не ответила, что хочет отдохнуть от него и от детей, но быстро сообразила, что ей не нужен отдых, она стремится снимать новые фильмы. Себе Венди признавалась: она мечтала, чтобы один из ее фильмов завоевал «Оскара» в номинации «Лучший фильм» (до сих пор пять ее лент были номинированы, но ни одна не победила). Венди мечтала пройти по красному ковру, подняться на сцену и всех поблагодарить («И я хочу сказать особое спасибо моему любящему мужу Шону, без чьей поддержки я не добилась бы этого»), а потом отпраздновать. Но Венди лишь тихо произнесла:

– Я только хочу, чтобы ты был счастлив, Шон. – И добавила: – Чтобы и все мы были счастливы.

Венди пошла в ванную комнату, пустила воду и встала под душ. Господи Боже, что же ей делать с Шопом?

Моргая под горячей водой, Венди нашарила бутылочку с шампунем и поднесла к глазам – спасибо, шампунь еще остался. Намыливая волосы, она размышляла о том, чем помочь мужу. В конце концов, он взрослый мужчина. Ему тридцать девять лет. (Хотя Шон казался моложе. Много, много моложе. Венди нравилось в шутку называть его своим четвертым ребенком.) Не в преддверии ли сорокалетия он чудит? Или все дело в деньгах и в том, что за последние десять лет Шон не заработал ни доллара?

Но ситуация не новая. Венди содержала его почти пятнадцать лет, с самого дня их встречи. Она работала на киностудии – проявляла пленку, а он собирался стать крупным кинопроизводителем. Не режиссером, а именно кинопроизводителем. Шон был на три года младше Венди, и тогда это казалось довольно смелым – двадцатисемилетняя женщина и мужчина двадцати четырех лет, и он был так красив, что мог стать актером. Но актерское ремесло представлялось ему недостаточно интеллектуальным. Шон был выше этого. Снимал вместе с тремя парнями развалюху на пешеходной улице в Санта-Монике, что мешало развитию отношений (или даже романа), поэтому через две недели Шон переехал к ней. Он считал себя творческим гением. Практическая сторона жизни легла на плечи Венди. Она не возражала. Шон был так великолепен. И мил. Но всегда чуточку взвинчен. Он писал сценарий и пытался раздобыть денег на свой независимый фильм. Венди помогла ему. Создание фильма заняло два года и потребовало трехсот тысяч долларов, а потом Шон поехал с ним на «Санденс»[2], лента имела успех, и тогда они поженились.

Но в типичной для Голливуда манере за успехом на фестивале ничего не последовало. Шону заказы-пали сценарии, но ни один из них не был реализован. О том, что они не очень хороши, Венди молчала. Она говорила себе, что это не важно – Шон помогает ей, он отличный отец, им весело вместе, поэтому Венди не обращала на это внимания. А ее карьера – по причинам, которых она до конца не уразумела, – все шла и шла в гору. И сейчас Венди находилась, между прочим, на вершине успеха, но не любила об этом задумываться. Ее положение было важно только с той точки зрения, что им не приходилось беспокоиться из-за денег, хотя втайне Венди продолжала о них беспокоиться. Она боялась, что ее уволят или деньги кончатся. Что тогда им делать? И теперь Шон, перейдя от написания сценариев к созданию романа (неопубликованного), пытался открыть ресторан. Венди уже выложила двести пятьдесят тысяч. О проекте она имела смутное представление, потому что ей было некогда разбираться в этом. Вероятно, он провалится. Но тогда она вычтет эти деньги из налогов…

Когда Венди приняла душ, в ванную вошел Шон с ее мобильным телефоном. Она вопросительно посмотрела на него.

– Это Джош, – поморщился он.

Венди раздраженно вздохнула. Джош, один из трех ее помощников, высокомерный двадцатитрехлетний парень, считал, что это он должен занимать место Венди. Она старалась вдолбить Джошу, что раннее утро – это время для семьи, поэтому она не станет отвечать на звонки до девяти часов, кроме экстренных случаев. Но Джош никогда не слушал и обычно звонил Венди не меньше трех раз между половиной восьмого и девятью пятнадцатью, когда она приезжала в офис.

Прижав телефон плечом, Венди вытирала ноги.

– Как всегда, спозаранку, Джош, – сказала она. Последовала секундная пауза, прозвучавшая как обвинение. Джош не понимал, что у людей может быть жизнь помимо работы, а если она есть, то, по его мнению, подобные люди не должны руководить – особенно им.

– Только что звонил Вик-тор Мэт-рик, – сообщил Джош, произнеся имя и фамилию по слогам для усиления эффекта. – Я подумал, что вы, вероятно, сочтете это важным.

«Черт! – хотелось крикнуть Венди. – Черт, черт, черт!» Виктор Мэтрик – исполнительный директор компании «Сплатч Вернер», владевшей «Парадор пикчерс», президентом которой была Венди.

– Что ты ему сказал?

– Я сказал ему, что в настоящий момент вас нет, но пообещал связаться с вами. – Он помолчал. – Перезвонить ему теперь?

– Дай мне минутку, хорошо?

Завернувшись в полотенце, Венди выбежала из ванной и прошмыгнула мимо кухни. Миссис Миннивер приехала и, хмурясь, кормила детей булочками со сливочным сыром; каким-то чудом Тайлер и Магда были одеты и готовы идти в школу.

– Доброе утро, – проговорила миссис Миннивер со своим отрывистым английским акцентом.

Ей платили сто пятьдесят тысяч в год, и Венди шутила, что, тогда как большинство нянь получают сто тысяч, за акцент миссис Миннивер платят дополнительные пятьдесят тысяч. Венди энергично помахала в ответ и поспешила в маленькую дальнюю комнату, которую они называли кабинетом. Там стоял металлический стол с компьютером новейшей модификации, несколько нераспакованных коробок, игрушки, DVD-диски, большой тренажер – беговая дорожка (использованная один раз) и три пары лыж. Венди села на мягкий офисный стул.

– Теперь звони Виктору, – сказала она в трубку. Полотенце соскользнуло, и Венди посмотрела на свою грудь. М-да, она и в самом деле обвисает. Раньше груди Венди были ее гордостью и радостью, а теперь походили на две сдутые груши. Надо всерьез заняться ими…

– Виктор Мэтрик на линии, – прозвучал ехидно-угодливый голос Джоша.

– Здравствуйте, Виктор, – произнесла Венди приподнятым тоном.

– Надеюсь, я не побеспокоил тебя? – осведомился Виктор.

– Ничуть.

– Я насчет фильма, который мы снимаем. «Пятнистая свинья». Своих внуков я могу на него повести?

Какого черта? О чем это он?

– Это зависит от того, сколько лет вашим внукам, Виктор, – осторожно ответила Венди. Неужели он не знает, о чем фильм? – Эта наша грандиозная романтическая комедия выходит в декабре…

– Значит, это фильм не для детей, – заключил Виктор.

– Не-е-ет, – все так же осторожно протянула Венди. – Действие этой романтической комедии происходит в модном ресторане в Уэст-Виллидже. В главных ролях Дженни Кейдайн и Тэннер Коул…

– Я знал, что в нем снимается Дженни Кейдайн, и все удивлялся, почему она согласилась играть свинью! – воскликнул Виктор и («Слава Богу», – подумала Венди) расхохотался.

– Уверена, этот фильм захочет посмотреть большинство американцев, но вообще-то, Виктор, «Пятнистая свинья» – это название ресторана.

– Что ж, Венди, – заключил Виктор, справившись с приступом смеха, – с нетерпением жду нашей встречи в пять.

– Да, Виктор, в пять часов, – спокойно ответила она, едва сдерживаясь, чтобы не завопить. Последние две недели съемки начинались в четыре часа.

– Мне казалось, что съемки в четыре, – прошипел Джош, как только Виктор дал отбой. Помощники обычно оставались на линии, чтобы при необходимости делать пометки по ходу беседы.

– Верно, – с сарказмом подтвердила Венди. – Но теперь, полагаю, в пять. Так что тебе придется позвонить всем и сообщить об изменении времени.

– А если они не смогут?

– Смогут, Джош, поверь мне. Просто скажи им, что Виктор Мэтрик изменил время.

Она повесила трубку и со стоном откинулась на стуле. Уже не один год поговаривали, что Виктор Мэтрик, которого все называли Старик, сходит с ума, и сегодняшний звонок, похоже, это подтверждает. Только этого ей не хватало: если Виктор спятит и его заставят уйти с поста исполнительного директора, компания найдет ему замену, и Венди скорее всего будет первой кандидатурой на увольнение. Обычное дело для работников в ее положении. На каком бы хорошем счету она ни была, выбор президента «Парадор пикчерс» станет вопросом самолюбия для нового исполнительного директора. И что тогда ей делать? Что станет с ее детьми? С Шоном?

«Проклятие!» – подумала Венди, подбирая полотенце. Это означало, что ей придется работать еще усерднее и не ударить в грязь лицом. Пожалуй, Виктора заменят кем-то из компании, поэтому Венди нужно начинать окучивать президентов отделов и исполнительных директоров, отчитывающихся перед Виктором. Более неудачного момента не придумаешь. «Парадор» выпускает шестнадцать картин в год, и все они проходят через ее руки – от покупки прав на материал и подбора сценаристов, режиссеров, актеров и съемочной группы до согласования бюджетов, посещения мест съемок, наблюдения за ежедневным процессом и передачи пожеланий монтажерам; затем определение бюджетов на рекламу и промоушен и, наконец, посещение премьер. Но помимо всего этого, сейчас Венди работала над подготовкой к съемкам фильма, который считала самым важным в своей карьере. Он назывался «Пилигримы поневоле», и съемки должны были начаться через два месяца. «Пилигримы поневоле» был фильмом с большой буквы – фильмом, какой мечтает снять любой киношник… Ради такого фильма живут люди, подобные Венди. Ради такого фильма ты в первую очередь и приходишь в кинобизнес. Но в данный момент «Пилигримы» напоминали младенца, постоянно требующего внимания – купания, кормления и смены пеленок, – если ему суждено начать новый этап своей жизни. И сейчас Венди имела меньше всего времени для пустой болтовни…

Зазвонил телефон, и, глянув на номер, Венди попила, что опять звонят из «Сплатч Вернер». Снова Виктор?

– Алло-о-о? – бодро отозвалась она.

– Венди? – неуверенно проговорил на том конце негромкий голос. – Это Миранда. Миранда Дилейни. Помощница Нико О'Нилли…

Девушка говорила так, словно в ее распоряжении был весь день (что вполне возможно), поэтому Венди перебила ее:

– Да, Миранда, как ты?

– Все хорошо… – медленно ответила Миранда. И затем, прочистив горло, продолжила: – Нико попросила меня уточнить, сможете ли вы пообедать с ней сегодня «У Майкла»?

– Ах да, ленч, – обронила Венди. Она забыла о ленче и, вероятно, отменила бы его из-за съемок, но быстро одумалась. Если Виктор на грани самоуничтожения, поддержка Нико окажется бесценной. Нельзя же забывать о восхождении подруги в «Сплатч Вернер» с тайным прицелом на кресло президента всего издательского отдела, что поставит ее на второе место после Виктора в структуре власти. Оставалось надеяться, что Нико получит эту работу прежде, чем Виктор окончательно потеряет разум.


Нико О'Нилли, неестественно прямо сидевшей на заднем сиденье лимузина по пути на вертолетную площадку в Ист-Сайде, казалось, что она полностью держит себя в руках. На Нико была белая блузка с рюшами, оттенявшая ее золотистые волосы, и темно-синяя юбка, сшитая в Париже одной из любимых портних Виктории. Красота этого обманчиво простого наряда таилась в крое. Именно благодаря ему костюм идеально облегал фигуру. Подобных вещей у Нико было не меньше пятидесяти (некоторые костюмы – с брюками), из разных тканей – от белого шелка до коричневого твида, и это означало, что она не может набрать ни фунта лишнего веса. Означало это и другое: ей никогда не придется беспокоиться о том, что надеть утром. Благодаря постоянству Нико в нарядах персонал и коллеги понимали, чего от нее ждать. Ей же оно давало душевный покой, поскольку Нико знала, что каждый день начинается одинаково…

О Боже!

Автомобиль находился сейчас на скоростной магистрали Рузвельта, и, повернув голову, Нико взглянула на мрачные коричневые здания, тянувшиеся вдоль дороги. От этого однообразия внутри у Нико что-то сжалось, и внезапно она ощутила себя побежденной.

Нико неловко сменила позу. За последний год на нее стали накатывать подобные приступы наводящей отчаяние тоски – все словно делалось неважным, ничто не менялось, не появлялось ничего нового; и она видела перед собой свою жизнь – череду бесконечно долгих, абсолютно одинаковых дней. Время при этом двигалось вперед а она, Нико, лишь делалась старше и меньше, и однажды она превратится в точку, а потом и вовсе исчезнет. Пуф! Как листочек, сгоревший на солнце под увеличительным стеклом. Такие мысли шокировали ее, потому что она никогда раньше не теряла вкуса к жизни – просто не было на это времени. Всю свою жизнь она боролась за то, чтобы стать тем, кем стала – тем существом, которым была Нико О'Нилли. А затем как-то утром время настигло ее, и Нико очнулась и осознала, что вот она – здесь. Нико достигла своей цели, и у нее есть все, чего она добивалась: блистательная карьера, любящий (да, пожалуй) муж, уважаемый ею, и чудесная десятилетняя дочь, которую она обожала.

Ей бы прийти в восторг, а она ощутила усталость. Словно все это принадлежало кому-то другому.

Каблуком туфли-лодочки Нико со всей силы надавила на палец другой ноги. Она не будет так думать. Не позволит случайному, необъяснимому чувству одолеть ее.

Особенно этим утром, которое, напомнила себе Нико, столь важно для ее карьеры. Последние три месяца она добивалась встречи с Питером Боршем, новым исполнительным директором компании «Хаккабис», владевшей огромной сетью магазинов розничной торговли и, судя по всему, собиравшейся покорить весь мир. «Хаккабис» не помещала рекламу в журналах, но Нико не видела причин, почему бы не изменить статус-кво. Нико это казалось очевидным, но только она одна в издательском отделе решилась на попытку добраться до «Хаккабис», компании, которую почти все в «Сплатч Вернер» считали ориентированной на «потребителя с низким доходом». Однако Нико снобизмом не отличалась и проследила карьеру Питера Борша по неоднократным упоминаниям за последние годы в «Уолл-стрит джорнал». Питер, добившийся успеха своими собственными силами, окончил Гарвардскую школу бизнеса, причем на стипендию. Нико не сомневалась: заняв пост исполнительного директора, Питер совершит большие перемены, и ей хотелось присутствовать при этом с самого начала. Но даже для того, чтобы добиться встречи, пришлось неделями обхаживать Питера – Нико посылала ему написанные от руки письма, а также статьи и книги, способные, как она надеялась, заинтересовать его, включая редкий экземпляр первого номера «Искусства войны». Наконец пять дней назад Питер позвонил сам и согласился на встречу.

Нико достала пудреницу и быстро проверила макияж. В ее обязанности вообще-то не входило добиваться этой встречи (этим должен был заниматься ее босс, Майк Харнесс), но полгода назад Нико решила, что неприятное чувство, донимавшее ее в последнее время, – результат обычного застоя. Должность главного редактора журнала «Фейерверк» – это, разумеется, чудесно, это волнует и возбуждает. Но она занимает это место уже шесть лет, с тридцати шести, когда стала самым молодым главным редактором за всю пятидесятилетнюю историю журнала. К сожалению, успех подобен красавице: она теряет очарование после пяти дней пребывания у вас в доме, да еще в грязных носках. И поэтому Нико жаждала продвинуться выше. Самый главный пост в «Сплатч Вернер» занимал исполнительный директор, и чтобы получить его, нужно было попасть на должность, следующую за этой, стать главой редакционного отдела. Единственным камнем преткновения для Нико был ее начальник Майк Харнесс, нанявший ее шесть лет назад. Но тут уж речь шла о принципе: ни одним отделом «Сплатч Вернер» не руководила женщина, и пришло время нарушить эту Традицию.

И Нико решила стать первой.

Лимузин въехал за цепь ограждения вертолетной площадки и остановился в нескольких футах от зеленого вертолета «сикорский», мирно ожидавшего на месте посадки. Нико вышла из машины и быстро направилась к вертолету. Однако, не дойдя до него, остановилась, с удивлением услышав звук еще одного подъехавшего автомобиля. Она обернулась и увидела, как в ворота въезжает темно-синий «мерседес».

«Это невозможно», – подумала Нико со злостью, отчаянием и удивлением. «Мерседес» принадлежал Майку Харнессу, исполнительному директору и президенту «Вернер пабликейшнз». Конечно, она говорила Майку о встрече – даже несколько раз – и предлагала лететь вместе, но он с насмешкой отмахнулся от нее, сославшись на более важные дела во Флориде. То, что сейчас он находился не во Флориде, а появился на вертолетной площадке, означало только одно: босс собирается поставить эту встречу себе в заслугу.

Нико прищурилась, когда Майк выбрался из машины. Высокий, немного за пятьдесят и неестественно бронзовый из-за неумеренного использования средств для загара, Майк двинулся навстречу Нико с глуповатой улыбкой. Он явно понимал: она раздражена, но в такой корпорации, как «Сплатч Вернер», где все, что ты говорил, делал и даже носил, становилось пищей для сплетен, приходилось держать свои чувства при себе. Если Нико схлестнется с Майком сейчас, ее окрестят стервой. Если повысит голос, назовут истеричкой. И затем все заговорят о ее поражении. Поэтому Нико посмотрела на Майка со слегка удивленной улыбкой.

– Прости, Майк, – сказала она. – Кто-то, видно, напутал с расписанием. Моя помощница заказала этот вертолет пять дней назад для встречи в «Хаккабис».

Теперь мяч на его стороне поля, подумала Нико. Ему придется признать, что он незваный гость на ее встрече.

– После всех усилий, приложенных нами для организации этой встречи, я решил, что мне стоит поехать и познакомиться с этим Боршем, – ответил Майк. «И затем вернуться к Виктору Мэтрику и рассказать ему, как он сам устроил эту встречу», – мысленно добавила Нико, внутренне кипя.

Она кивнула, лицо ее хранило обычное бесстрастное выражение. Предательство Майка было неслыханным, но не таким уж неожиданным – обычное дело для руководителей «Сплатч Вернер», где, как правило, можно творить что угодно, пока это сходит с рук.

– Что ж, тогда летим, – холодно проговорила она и начала подниматься в вертолет.

Усевшись на мягкое кожаное сиденье, Нико размышляла о том, что добивалась этой встречи три месяца, а Майк разрушил все за три минуты. Расположившись рядом, он как ни в чем не бывало спросил:

– А как тебе последний приказ Виктора? По-моему, он выжил из ума, верно?

Нико уклонилась ответа. Упомянутый приказ, касавшийся оконных жалюзи, Виктор Мэтрик разослал по электронной почте всем служащим компании. «Все оконные жалюзи необходимо поднять до половины окна, или точно на три фута четыре дюйма над подоконником». Как большинство исполнительных директоров, Виктор, которому было семьдесят пять, а то и все восемьдесят, отличался причудами. Каждые несколько месяцев он без предупреждения проходил по коридору здания «Сплатч Вернер», после чего и появлялись эти приказы. Учитывая его возраст и странное поведение, почти все руководители считали, что Виктор не в своем уме и долго так продолжаться не может. Но вот уже пять лет, как они говорили это, и Нико не всегда соглашалась с ними. Виктор Мэтрик, вне всякого сомнения, был сумасшедший, но не в том смысле, как полагали люди.

Нико достала газету «Уолл-стрит джорнал» и раскрыла ее. Почти все из руководящей верхушки «Сплатч Вернер» метили на место Виктора, включая Майка и еще одного начальника, внушающего беспокойство, – Селдена Роуза. Селден Роуз был президентом отдела кабельного телевидения, и хотя они с Венди находились на одном уровне, она постоянно волновалась, что Селден Роуз пытается расширить свою территорию за счет ее отдела. Нико не составила о Селдоне Роузе определенного мнения, но в такой компании, как «Сплатч Вернер», все, кто обладал властью, могли в одну секунду ополчиться на тебя. Мало каждый день выполнять свою работу, значительное время необходимо уделять тому, чтобы защитить свое положение и вынашивать тайные планы продвинуться выше.

Нико уставилась в газету, делая вид, что заинтересовалась материалом о розничной торговле. Она полагала, что Майку и в голову не приходит, будто Нико сама мечтает о месте исполнительного директора «Сплатч Вернер». При поистине византийских интригах и огромном давлении немногие женщины – да и мужчины, коль на то пошло – мечтали о подобной работе. Но Нико не стыдилась своих амбиций, а двадцать лет корпоративной жизни убедили ее, что она способна выполнять работу так же хорошо, как мужчина… а возможно, и лучше.

Взять хотя бы Майка, думала Нико, поглядывая на него. Наклонившись вперед и перекрикивая шум двигателей, только что включенных пилотом, он делился какими-то спортивными новостями. В корпорациях полным-полно мужчин, подобных Майку, – не особенно умных или интересных, но знающих правила игры. Они умеют заручиться симпатией других могущественных людей; они всегда приветливы и преданны, они – «командные игроки»; они продвигаются по служебной лестнице благодаря тому, что им известно, чью задницу лизать и когда. Нико подозревала, что Майк стал исполнительным директором и президентом «Вернер пабликейшнз», поскольку всегда умудрялся доставать Виктору Мэтрику, одержимому всеми видами спорта и соревнованиями, билеты на главные спортивные события, посещаемые и самим Майком.

Что ж, Майк Харнесс не единственный, кто знает правила игры, злобно подумала Нико. Пару лет назад она испытывала бы жуткий дискомфорт при мысли, что пытается отобрать работу у своего начальника, особенно у такого, как Майк, в целом разумного человека. Но за последний год отношение Майка к ней изменилось. Поначалу едва заметно, что выразилось в резких замечаниях во время деловых встреч, а затем более открыто, когда он намеренно исключил Нико из списка докладчиков на корпоративной встрече, проводимой раз в два года. А теперь вот это, размышляла она: пытается перехватить у нее встречу с «Хаккабис» – встречу, до которой сам Майк ни за что не додумался бы, а если бы и додумался, то не сумел бы устроить ее.

Вертолет с урчанием оторвался от земли, и Майк повернулся к Нико.

– Я только что прочитал статью о Питере Борше и «Хаккабис» в этой газете, – заметил он. – Хорошая заявка. Борш может нам очень пригодиться.

Нико равнодушно улыбнулась. Статья появилась два дня назад, и то, что Майк собирался выдать происходящее за свою идею, снова наполнило Нико негодованием. Она больше не могла закрывать глаза на то, что Майк пытается давить на нее, а через несколько месяцев он, возможно, попытается уволить ее. Его появление этим утром – не что иное, как открытое объявление войны. С этого момента – или она, или он. Но годы корпоративной жизни научили Нико сдерживать эмоции, никогда не позволять противнику узнать о своих истинных чувствах или о том, как собираешься поступить с оппонентом при необходимости. Нико сложила газету и расправила юбку. Чего Майк не знал, так это того, что она уже предприняла шаги для его смещения.

Месяц назад, когда помощница Нико отыскала экземпляр первого издания «Искусства войны», она сама пошла к Виктору Мэтрику и попросила у него специальное разрешение на покупку книги, которая стоила больше тысячи долларов. Естественно, Нико объяснила, зачем ей понадобилась книга и какие усилия уже были предприняты, и Виктор похвалил ее за «творческий подход». Ирония состояла в том, что, если бы Майк не исключил Нико из числа докладчиков на корпоративной встрече, она, возможно, не решилась бы действовать за его спиной. Но поступок Майка стал открытым оскорблением: о нем толковали в течение нескольких недель до и после совещания. Если Майк хотел уничтожить ее, ему следовало бы действовать более умно, подумала она.

Но Майк допустил ошибку, и теперь она должна делать вид, будто все согласует с ним. Если встреча в «Хаккабис» закончится неудачей, это будет вина Майка. Если пройдет хорошо и Майк отправится к Виктору, тот сразу поймет, что происходит. Ничто не укрывалось от пугающих голубых с желтизной глаз Виктора, и ему не понравится, что Майк опустился до столь мелочного поведения.

Эти мысли, промелькнувшие на фоне смутных силуэтов небоскребов, заставили Нико снова почувствовать себя бойцом. По мере того как вертолет снижался, проплывая мимо высоких зданий, похожих на лес из тюбиков губной помады, Нико ощутила, как ее охватывает дрожь возбуждения, близкого к сексуальному. Она испытывала ее каждый раз, когда видела знакомый бетонно-стальной пейзаж. Нью-Йорк по-прежнему оставался лучшим местом в мире, и уж наверняка одним из немногих, где женщина, подобная Нико, могла не только выживать, но и править. И когда вертолет низко пролетел над Уильямсбергским мостом, Нико невольно подумала: «Этот город – мой! Или, во всяком случае, будет моим, и скоро».


Кофеварка заурчала, как существо, очищающее кишечник, когда через фильтр начала проталкивать воду в кофейник.

Даже кофеварка счастливее ее, безутешно подумала Виктория, наливая горькую жидкость в простую белую кружку.

Она бросила взгляд на часы на стене, вовсе не желая напоминать себе о времени. Одиннадцать утра, а Виктория все еще дома, в китайской пижаме голубого шелка с рисунком в виде смешных собачек.

Виктория положила в кофе три ложки сахара.

Взяв кружку, она покинула кухню и прошла через рабочий кабинет со встроенными книжными полками и телевизором с плоским экраном, через холл и спустилась по ступенькам в гостиную с камином, в котором горели дрова. Риэлторы называли ее квартиру маленькой жемчужиной, и, глядя на арочный потолок высотой двенадцать футов, откуда свисала роскошная старинная люстра из хрусталя баккара, Виктория размышляла, долго ли она еще сможет позволить себе здесь жить.

Сейчас ее компания переживала кризис, причем все это знали.

Во всю длину стены с французскими окнами, выходившими на улицу, шел диванчик, и Виктория устало опустилась на него. Последние две с половиной недели она путешествовала, покинув город через три дня после катастрофического показа, и маленький обеденный стол красного дерева до сих пор был завален газетами с рецензиями на ее дефиле. Снисходительности критики не проявили. Прошел почти месяц, но она до сих пор помнила каждое едкое слово: «У Виктории не получилось…» «Заблудилась…» «Разочарование…». И хуже того: «Кто станет носить эту одежду, а если и станет, то куда?» – и последний пинок: «Виктория Форд – клоун, а не дизайнер одежды, это более чем очевидно после показа ее последней коллекции, в которой она попыталась превратить высокую моду…» Эти слова преследовали Викторию как дурной запах. Она понимала, что многие художники не читают рецензий, но сама не могла уклониться от этого, убежать от неприятной реальности. Лучше знать правду и пытаться справиться с ситуацией. Возможно, следовало бы выбросить газеты, но она присоединит вырезки ко всем остальным, когда-нибудь перечитает их снова и посмеется. Даже если не посмеется, не важно, потому что она уже не будет дизайнером. А если Виктория не будет дизайнером, тоже не важно: значит, она умрет.

Виктория посмотрела в окно и вздохнула. Она, вероятно, слишком стара, поэтому видит мир только в белом и черном цветах и считает, что ей лучше умереть, если она не может быть модельером. Но именно это чувство не покидало Викторию всю жизнь, начиная с восьми лет, когда, сидя в приемной дантиста, она впервые взяла в руки журнал «Вог» (ее дантист, позднее поняла Виктория, видимо, был более элегантным, чем она полагала). И, разглядывая страницу за страницей модную одежду, Виктория вдруг перенеслась в другой мир – туда, где, казалось, представлялись безграничные возможности для воплощения всех ее фантазий. А затем медсестра назвала ее имя. Подняв глаза, Виктория осознала, что сидит на зеленом литом пластмассовом стуле в комнатке с облезлыми стенами горчичного цвета. Вначале она увидела все детали обстановки отчетливо, как под увеличительным стеклом, и ее осенило. Виктория никогда не испытывала столь сильного чувства и тотчас поняла, что именно для этого она и создана. Чтобы стать модельером. Это ее судьба.

Она была чудачкой, но тогда еще не понимала этого. Ребенком и подростком Виктория думала, что все похожи на нее и, как и она, точно знают, чего хотят в жизни. Виктория помнила: даже в десять лет она уверенно говорила другим детям, что хочет быть модельером, хотя понятия не имела ни о том, как этого добиться, ни о том, что такое моделирование одежды…

И это детское невежество, возможно, сослужило ей добрую службу. Виктория встала и начала ходить по восточному ковру перед камином. Это детское невежество позволило ей смело осуществлять свою безумную мечту. Сейчас она не дерзнула бы на это.

Виктория покачала головой, с нежностью вспомнив свои первые дни в Нью-Йорке. Новизна всегда волновала и возбуждала ее. Даже скудость средств не пугала, ибо она решила: есть только один путь – наверх. В те первые нью-йоркские дни город, казалось, помогал ей осуществить мечту. В восемнадцать лет Виктория приехала сюда учиться в художественной школе и как-то ранней осенью, когда еще не холодно, но в воздухе ощущается дыхание зимы, совсем как сегодня, ехала в метро, и какая-то женщина спросила, где она купила свой пиджак. Виктория посмотрела на мелированные волосы пассажирки, на ее костюм процветающей женщины, на белую блузку с воротничком в виде маленького галстука-бабочки, модного тогда, и заявила с дерзостью молодости:

– Я сама сшила его. Я дизайнер одежды.

– Если вы дизайнер одежды, – недоверчиво сказала женщина (вполне объяснимое недоверие, подумала Виктория; плоскогрудая, как мальчишка, она выглядела гораздо моложе своих восемнадцати лет), – то приезжайте ко мне. – Порывшись в своей сумочке от Луи Вюиттона (Виктория до сих пор помнила эту роскошную сумочку), дама вручила ей визитную карточку. – Я занимаюсь закупками для универмагов. Приезжайте ко мне в десять утра в понедельник со своей коллекцией.

Коллекции у Виктории не было, но она не считала это препятствием. Удивительная встреча с Мирной Джеймсон состоялась в пять вечера в среду. К восьми тридцати трем утра понедельника (это оставило Виктории время принять душ и к десяти добраться до Швейного квартала) Виктория обладала коллекцией из шести предметов, включая ее пиджак. Она потратила эти пять дней и двести долларов – все деньги, отложенные на оплату квартиры, – рисуя эскизы, покупая ткани и строча на швейной машинке, подаренной родителями к окончанию школы. Виктория работала день и ночь, урывая несколько часов для сна на видавшей виды кровати, которую притащила с улицы. Город тогда был другим – бедным и разрушающимся, и жизнь в нем поддерживалась только за счет непреклонной решимости и несокрушимого цинизма его обитателей. Но под этой грязью таился здоровый оптимизм надежды, и пока Виктория трудилась, весь город, казалось, жил в едином с ней ритме. Она кроила и шила под гудки автомобилей, крики и бесконечную музыку из динамиков. Возможность провала даже не приходила ей в голову.

Мирна Джеймсон работала на «Маршалл филдз», известный чикагский универмаг, и ее офис находился в замысловатом здании на углу Седьмой авеню и Тридцать седьмой улицы. Швейный квартал походил на арабский базар. Вдоль улиц располагались частные лавочки, где торговали тканями, галантереей, пуговицами, молниями и дамским бельем; под выхлопы включенных двигателей грузовиков рабочие катили кронштейны с одеждой и мехами, продираясь сквозь людскую толчею. Карманники, бродяги и другие темные личности отирались у входов в здания, и Виктория крепко прижала к груди сумку со своей коллекцией из полудюжины нарядов, представив себе иронию ситуации – столько вкалывать, чтобы быть обворованной.

Офис Мирны Джеймсон состоял из двух комнат в середине длинного мрачного коридора, выстланного линолеумом; в первой комнате сидела молодая женщина с лицом сердитой пчелы и с клацаньем барабанила длинными ногтями по кнопкам телефона. За открытой дверью находился кабинет Мирны. Виктория увидела красивую ногу – черные колготки и элегантные черные остроносые лодочки. Мирна была первой настоящей деловой женщиной, с которой столкнулась Виктория, а в те дни деловые женщины считались неприятными особами. Мирна вышла из своего кабинета и окинула Викторию взглядом.

– Вы все же пришли, – холодно проговорила она. – Посмотрим, что вы принесли.

Пять бессонных ночей внезапно дали о себе знать, и Виктория чуть не расплакалась. Впервые она осознала, что Мирне может не понравиться ее коллекция, и мысль о провале устрашила Викторию. Позор подкосит ее и определит дальнейший ход жизни. Что, если она, продолжив свои попытки, будет терпеть неудачи? Ей придется вернуться домой и работать в магазине по продаже копировальных аппаратов, как ее лучшая подруга из старших классов, которой так и не удалось вырваться из маленького городка…

– Очень славно, – проговорила Мирна, разглядывая вещи. То, как она рассматривала образцы, поднимала их, поворачивала и изучала ткани, заставило Викторию увидеть и себя как под микроскопом. В резком свете флуоресцентных ламп она заметила, что Мирна рябая и старается скрыть это под толстым слоем косметики. – Раньше вы, конечно же, ничего не продавали? Или вы что-то от меня скрываете? – спросила Мирна, настороженно глядя на Викторию.

Та не поняла, о чем говорит Мирна.

– Нет… – Она помедлила. – Я только…

– Вы когда-нибудь продавали свои изделия универмагам? – с нетерпением осведомилась Мирна.

– Нет, – ответила Виктория. – Это моя первая коллекция. Но это ничего? – охваченная паникой, спросила она.

Мирна пожала плечами:

– Каждый с чего-то начинает, не так ли? Это значит, что большого заказа я пока не сделаю. Если ваши небольшие партии будут хорошо продаваться, в следующем сезоне мы купим больше.

Потрясенная Виктория кивнула.

Потом она выскочила на улицу, голова у нее кружилась от восторга. Впереди у Виктории минуты торжества, которые изменят ее жизнь, но ничто не сравнится с тем первым разом. Она прошла по Тридцать седьмой улице к Пятой авеню, не понимая, куда идет, и остановилась у Рокфеллеровского центра посмотреть на оживленный каток. Город казался ей страной Оз, полной волшебных возможностей, и только добравшись до парка и расплескав часть энергии, Виктория зашла в телефонную будку и позвонила своей лучшей подруге по художественной школе – Кит Каллендер.

– Она сказала, что начнет с небольших партий, но заказала восемнадцать изделий! – воскликнула Виктория.

Заказ им обеим показался огромным, и в тот момент Виктория не помышляла о том, что когда-нибудь будет получать заказы на десять тысяч изделий…

Еще три недели шитья до позднего вечера – и первый заказ был готов. Виктория пришла в офис Мирны с тремя пакетами из супермаркета.

– Что вы здесь делаете? – удивилась Мирна.

– Принесла ваш заказ, – с гордостью ответила Виктория.

– У вас нет поставщика? – изумилась Мирна. – Что мне прикажете делать с вашими пакетами?

Виктория улыбнулась при этом воспоминании. Тогда она ничего не знала о технической стороне профессии дизайнера; понятия не имела, что существуют закройные и швейные комнаты, где создают свои модели настоящие дизайнеры. Но амбиции и пылкое желание (желание такого рода большинство женщин испытывают к мужчинам, догадывалась она) побуждали ее устремляться вперед. А потом она получила по почте чек на пятьсот долларов. Всю ее одежду продали. В восемнадцать лет Виктория попала в этот бизнес.

До тридцати лет она продвигалась вперед. Вместе с Кит они переехали в крошечную квартирку с двумя спальнями в Нижнем Ист-сайде, на улице, заполненной индийскими ресторанчиками и полуподвальными «кондитерскими магазинами», где торговали наркотиками. Подруги кроили и шили, пока у них не начинали слипаться глаза. Потом они ходили по вернисажам и тускло освещенным ночным клубам, где плясали до трех ночи. Виктория едва зарабатывала на то, чтобы оплачивать расходы и на жизнь, но это было не важно. Она знала, что большой успех ждет ее впереди, а пока довольствовалась тем, что живет в этом городе и занимается тем, о чем мечтала.

А затем Виктория получила первый большой заказ от «Бенделса», универмага, который поддерживал молодых, прокладывающих себе дорогу дизайнеров. Это стало еще одним поворотным пунктом в ее судьбе – заказ был так велик, что Виктории выделили уголок на третьем этаже, с ее именем и логотипом на стене. Но существовало одно препятствие. Стоимость производства этой одежды требовала огромного вложения наличных, более чем двадцати тысяч долларов, а их у Виктории не было. Она попыталась занять деньги в трех банках, но в каждом из них операторы терпеливо объясняли, что для получения займа необходимо иметь дополнительное обеспечение, например дом или машину. Их можно продать и вернуть деньги банку в случае, если ей не удастся выплатить заем.

Виктория не находила решения этой головоломки, но однажды ей позвонила Мирна Джеймсон и предложила связаться с неким Говардом Фрипплмейером. Он подонок, пояснила Мирна, настоящий жук, но работает в этом бизнесе уже тридцать лет и способен ей помочь.

Говард Фрипплмейер оказался именно таким, как сказала Мирна, отчасти хуже. Их первая встреча состоялась в кафе, где Говард поглощал сандвич с копченой говядиной, даже не вытерев горчицу, скопившуюся в уголках рта. На нем была коричневая одежда, и он носил накладную челку. Покончив с едой, Говард взял свой экземпляр «Дейли ньюс» и на пятнадцать минут исчез в мужском туалете. Виктории очень хотелось расплатиться по своему счету и сбежать, но она находилась в отчаянном положении.

Вернувшись, Говард заявил, что считает Викторию хорошей инвестицией – у нее есть потенциал. В течение следующего года он вложит в компанию Виктории восемьдесят тысяч долларов; взамен Говард хотел получить тридцать процентов от ее прибылей. Виктория сочла это удачной сделкой. Говард внушал отвращение неприятным характером, к тому же от него исходил странный резкий запах, но Виктория знала, что ей с ним не спать. И она нуждалась в нем.

– Позволь мне позаботиться о деньгах, дитя, – сказал он, закуривая десятую сигарету «Парламент». – Твое дело – мода. Я в этом бизнесе тридцать лет и понимаю творческих людей. Когда вы думаете о деньгах, у вас все идет вкривь и вкось.

Виктория кивнула. Она доверилась Говарду по недостатку опыта. Говард перенес ее мастерскую в большую комнату в здании на Седьмой авеню, где по коридорам, выкрашенным унылой серой краской, гуляло эхо, а чтобы попасть в женский туалет, требовался ключ. От здания исходил дух отчаяния, несбывшихся обещаний и надежд, но после работы в крошечной квартирке Виктория расценивала это помещение как огромный шаг вперед.

Одежда ее продавалась. Говард сказал, что компания должна получить за год двести тысяч долларов – ошеломляющую сумму.

– Разумеется, до вычета моих восьмидесяти тысяч плюс моих тридцати процентов: шестьдесят тысяч плюс восемьдесят – всего сто сорок.

Это казалось Виктории несправедливым, но, слишком робкая, она не спорила.

– Да он просто грабит тебя! – воскликнула Кит. По соседству с ними жила сотрудница банка, и однажды вечером Виктория рассказала ей о сложившейся ситуации.

– Так дела не делаются. – Женщина покачала головой. – Ты в нем не нуждаешься. Все очень просто – спрос и предложение. Ты все можешь делать сама.

Существовала только одна проблема: как избавиться от Говарда на законных основаниях? Обрадовавшись решению своих денежных проблем, Виктория подписала контракт и взяла на себя обязательство платить Говарду тридцать процентов до конца своей жизни.

Ей предстояло навсегда остаться рабыней Говарда. Сокрушаясь о своей глупости и мучаясь бессонницей, Виктория размышляла, есть ли способ отделаться от Говарда, не нанимая для этого киллера. Виктория поклялась, что если найдет решение, то никогда уже не свяжется с партнером…

А затем Говард сделал нечто странное – открыл в здании через дорогу новую компанию по производству одежды.

Это было удивительно, но Виктория не слишком о том задумывалась, поскольку таким образом освобождалась от него. Каждое утро он приезжал в мастерскую с Лонг-Айленда – в дешевом тренче, с картонной коробкой и «Дейли ньюс». В коробке всегда находились три кофе и булочка. Первым делом Говард брался за телефон и три часа вел переговоры, потом шел в кафе обедать. У него, вероятно, было множество приятелей в швейной индустрии, и он разговаривал с ними часами. Виктория недоумевала, как им при этом удается выполнять какую-то работу. Она принципиально не обращала внимания на босса, но мастерская состояла из одной большой комнаты, поэтому деться от Говарда и его разговоров было некуда. А когда он наконец освобождал телефон, то инспектировал ее рисунки.

– Это не годится, – говорил Говард. – Кто будет носить это в Миннесоте?

– Говард, я сама из Миннесоты. Я пытаюсь отойти от Среднего Запада…

– Чего ради? Чтобы поместить пару красивых фотографий в «Вог»? Продаже одежды красивые фотографии в «Вог» не способствуют. Необходимость что-то надеть на встречу с дружком субботним вечером – вот это помогает продавать одежду. И ничего открытого не нужно. Парням нравится видеть своих девчонок в милых и скромных нарядах…

– А я хочу видеть свою одежду именно в «Вог», – горячо шептала она. – И увижу, обещаю тебе…

Затем Говард наклонялся к ней, окутывая своим фирменным запахом, и улыбался. Его зубы с серым налетом, казалось, не знали прикосновения зубной щетки.

– Ты хоть раз видела модельеров «Вог»? – спрашивал он. – Халстона, Клайна… даже Скааси, который был Исаакс, но решил писать свое имя наоборот… все они педерасты-евреи. Ты видела среди них хоть одну женщину-дизайнера? Да ни в жизнь. А все потому, что когда дело доходит до моды или до чего-то другого важного – фильмов, архитектуры, живописи, – все лучшие – мужчины. И на то есть причина…

Говард никогда не пояснял, что же это за причина, а Виктория никогда не спрашивала. Ей не хотелось услышать ответ.

Вместо этого, мысленно кляня его, она возвращалась к эскизам. «Когда-нибудь…» – думала Виктория. И говорила себе, что, если заработать для Говарда достаточно денег, он, быть может, сгинет и оставит ее в покое.

И однажды он так и поступил. Не приехал утром, а явился около четырех часов дня. Так продолжалось несколько недель, и Виктория, радуясь избавлению от его ежедневного присутствия, не интересовалась, в чем дело. Но заметила, что, как бы поздно она ни засиживалась, Говард всегда оставался в мастерской после ее ухода.

Еще через несколько недель Виктория встретила на улице Мирну Джеймсон.

– Так, значит, Говард разместил твои вещи в «Дресс барн»? – спросила она.

Виктория с удивлением посмотрела на нее и покачала головой, полагая, что Мирна ошибается.

– Это должен быть какой-то универмаг. Возможно, «Блумингдейл»…

– Милая! – фыркнула Мирна, касаясь запястья Виктории. – Я знакома с твоими вещами. Я где угодно узнаю твой почерк. Это же моя профессия как-никак.

– Но это исключено, – возразила Виктория.

– Я знаю, что видела. В воскресенье я побывала в магазинах «Дресс барн» в пяти районах, и в каждом стояли кронштейны платьев, очень похожих на твои. К ним даже прилагались кружевные перчатки с бархатными ленточками… И что это за новая компания, которую Говард открыл через дорогу, в четырнадцать одиннадцать?

Виктория машинально покачала головой. В Швейном квартале дома называли по номерам, и здание номер 1411 по Бродвею считалось самым сомнительным в этом районе. Огромное количество одежды, словно рабы, продавалось здесь с аукциона оптовикам сетевых магазинов; об этом строении, уродливом пасынке индустрии, никто не хотел говорить. Виктории стало страшно. Поблагодарив Мирну, она бросилась через улицу, уворачиваясь от машин. Не может быть, думала она. Даже Говард не способен на такую глупость, чтобы тайком продавать ее одежду тут. Это погубит ее имя и его вложения – и не имеет смысла. Виктория ведь проверяла записи, но все как будто было в порядке…

В фойе дома номер 1411 нестерпимо воняло жиром от миллиона пакетов с купленной навынос едой, которые, наверное, пронесли через этот вестибюль за последние семьдесят лет. На стене висел список контор, размещавшихся в здании, но Виктория не знала, что ищет… Говард мог как угодно назвать новую компанию, и он достаточно умен, чтобы не использовать свое имя. Виктория решила подняться на второй этаж, где проходили аукционы, и точно – в центре огромного помещения, заставленного бесчисленными кронштейнами с одеждой, ожидавшими своей очереди на торгах, Виктория увидела два с изделиями, точно копировавшими ее фасоны. Она пощупала ткань и поморщилась – все платья были сшиты из дешевых тканей: они расползутся после трех или четырех выходов в свет и сядут после химчистки. Виктория посмотрела швы – строчка неровная, срезы не обработаны. Затем она добралась до ярлыка. Ее торговым знаком был розовый квадратик с надписью «Виктория Форд», вышитой затейливыми буквами. Ярлык на этих дешевых копиях авторских моделей был почти таким же, но на нем значилось другое имя – «Вицерой Фьорд».

Отпрянув от платья, словно оно было заразным, Виктория отступила на шаг, в ужасе зажала рот рукой. Он даже не потрудился изменить имя. Должно быть, считает ее идиоткой. Неужели Говард думал, что ему все сойдет с рук? Видимо, да. Вероятно, он считал ее глупой девчонкой, готовой делать все, что он ни пожелает, девчонкой, которую он использует, ограбит, а затем выбросит вон без всяких для себя последствий.

Что ж, его ожидает нечто другое.

Викторию охватила ярость. Говард украл ее дитя, и она убьет его. Нет. Сначала покалечит, а потом убьет. Одно дело погубить ее, и совсем другое – уничтожить ее бизнес.

Эти ощущения были абсолютно новы для Виктории. Она и не предполагала, что способна так разозлиться. Вернувшись вниз, Виктория вычислила название его «новой компании» и направилась к нужной двери. Говард сидел за металлическим столом, водрузив на него ноги, заталкивал в рот какую-то снедь, похоже, целиком состоявшую из крошек, и говорил по телефону.

– В чем дело?! – рявкнул он, словно раздраженный ее появлением.

– Ах ты, мерзавец! – закричала Виктория во всю силу легких, схватила с его стола бумаги и швырнула на пол.

– Какого черта?.. – проблеял он и сказал в трубку: – Я перезвоню.

– Да как ты смеешь? – крикнула Виктория и двинулась на Говарда, будто собираясь ударить его. – Я видела те платья. На втором этаже…

Но не успела Виктория продолжить, как он вскочил и перебил ее.

– Да как ты смеешь? – закричал Говард, тыча в нее пальцем, как если бы он был пострадавшей стороной. – И чтобы ты больше никогда не являлась в мой офис и не орала на меня!

То, что Говард стал защищаться, застало Викторию врасплох, и она замерла, не зная, что сказать.

– Я видела те платья…

– Да? И что? – поинтересовался он, наклоняясь, чтобы поднять газету. – Ты видела какую-то одежду. А теперь пришла сюда и вопишь как полоумная…

Ее снова охватил гнев.

– Ты украл мои фасоны! – крикнула Виктория. – Ты не смеешь этого делать. Не смеешь грабить меня.

Говард скорчил брезгливую гримасу.

– Ты ненормальная. Убирайся отсюда.

– Ты не можешь так поступать!

– Как – так? – Он насмешливо пожал плечами. – Наш бизнес построен на копировании… это все знают.

– Позволь мне кое-что объяснить тебе, Говард – угрожающе проговорила Виктория. – Не пытайся мне навредить. И не думай, что ты увидишь еще хоть один цент из моих доходов, заработанных с таким трудом…

– Да что ты? – побагровев, перебил он. Подошел к Виктории и, рванув ее за руку, потащил к двери. – У меня есть подписанный тобой листочек бумаги, и на нем значится совсем другое. Так что выбрось эти мысли из головы.

В следующее мгновение Виктория оказалась в коридоре, а Говард захлопнул у нее перед носом дверь.

Лицо Виктории горело от злости и унижения. Несколько секунд она, потрясенная, стояла в коридоре и не могла уразуметь, что произошло. Говард должен был испугаться: он нарушал закон. Ему следовало хотя бы сделать вид, что он напутан. Но он каким-то образом повернул все так, что чудовищем, ненормальной оказалась она. Виктория вдруг осознала, что всю свою власть над ним утратила в тот момент, когда перешла на крик.

И – черт возьми! – теперь Говарду известно, что она знает о его махинациях. Подойдя к лифту, Виктория несколько раз нажала на кнопку: ее охватило паническое желание покинуть здание. Ей не хотелось, чтобы Говард вышел из конторы и застал ее здесь – она была не готова к новому столкновению. Следовало сохранить в тайне факт его воровства, пока она не разберется, что с этим делать. Дверь лифта наконец открылась, и Виктория, войдя в кабину, прислонилась к стене, глаза ее наполнились слезами. Это несправедливо. Она из кожи вон лезла, чтобы добиться известности, надеялась, что будет вознаграждена за хорошую работу, а тут явился какой-то негодяй и обокрал ее. Она этого так не оставит. Она не позволит Говарду выйти сухим из воды.

– Пора тебе научиться вести себя как взрослая, – посоветовала ей соседка, банковская служащая. – Ты деловая женщина. Тебе незачем самой разбираться с этим подонком. Ты должна бороться за свои деньги. Возбуди иск. Пусть его вызовут в суд и разберутся с ним.

– Я не могу так поступить, – возразила Виктория. – Подумают, что я склочница.

Однако этот разговор заставил Викторию задуматься. Чтобы выжить, ей следует дать понять коллегам и конкурентам: если вы встанете поперек дороги Виктории Форд, она отомстит вам. Последствия не замедлят сказаться.

Она попросила Кит изобразить покупателя от сети магазинов и направила ее на встречу с Говардом в компанию «Вицерой Фьорд». Кит прикинулась, будто ей понравилась одежда, и сделала снимки «Полароидом». Затем Виктория сфотографировала свои модели и через Мирну. Та очень сочувствовала ей и нашла адвоката.

Три месяца спустя Виктория снова встретилась с Говардом – в зале суда. От него, все так же скверно одетого, дурно пахло, и он казался абсолютно невозмутимым, словно подобное случалось с ним постоянно. Виктория выложила фотографии изделий Говарда рядом со снимками своих моделей, и когда судья объявил о перерыве для принятия решения, адвокат Говарда предложил договориться. Если Виктория вернет Говарду восемьдесят тысяч долларов, они забудут о тридцати процентах и она станет свободной.

Виктория испытала огромное облегчение. Она довольно легко отделалась и усвоила серьезный урок: важен не только бизнес, но и те, с кем ведешь дела. Этот урок каждый дизайнер усваивает, учась на своих ошибках, потому что ничему подобному в художественных школах не обучают…

Зазвонил телефон. Викторию охватил страх. Наверное, плохие новости. За последние три недели дурные новости сыпались одна за другой, предвещая катастрофу.

Она не хотела снимать трубку, но решила, что это трусость. Из дизайнерской студии звонила ее помощница, Триш.

– Три раза звонил господин Икито. Он говорит, это срочно. Я подумала, вы, наверное, захотите об этом знать.

– Спасибо. Я сейчас же перезвоню ему.

Виктория положила трубку и обхватила себя руками, словно желая согреться. Что скажет господин Икито? Уже неделю Виктории удавалось избегать разговора с ним под предлогом, что она путешествует, но когда дело идет о бизнесе, японцы проявляют настойчивость. «Вы мне нравитесь… вы быстро принимаете решения», – пять лет назад сказал ей господин Икито, когда они начинали сотрудничать. Однако Икито хотел делать деньги, и он откажется от Виктории, едва почувствует, что ее изделия больше не продаются. Но предлагаемое им решение было неприемлемо.

По сравнению с линиями Ральфа Лорена и Калвина Клайна компания Виктории Форд была невелика, но за пять лет совместной работы с японцами она выросла в мини-консорциум, оставив далеко позади крошечное дело с персоналом, состоявшим из одного человека, которое она вела из своей квартиры. В Японии у Виктории было восемьдесят три магазина, и в этом году они с Икито собирались выйти на китайский рынок – в соседнюю страну с огромным числом потенциальных клиентов. Господин Икито имел лицензии на модели Виктории – включая не только одежду, но и сумочки, обувь, солнцезащитные очки и другие аксессуары – и производил их в Японии, неся расходы на производство и отчисляя Виктории процент от прибыли. Вместе с бизнесом господина Икито ее компания приносила теперь почти десять миллионов в год.

Весенняя коллекция господину Икито не понравилась, более того, показалась ему уродливой. Поэтому через два дня после показа Виктория полетела в Токио на встречу, где испытала жуткое унижение. Господин Икито предпочитал европейский стиль одежды, но сохранял японскую манеру ведения дел: сидел за низким деревянным столиком, на котором подготавливали традиционную чайную церемонию, и просматривал тем временем каталог весеннего сезона. Японец был низенький мужчина с короткими седеющими волосами и ртом, похожим по форме на рыбку гуппи.

– Что с вами случилось, мисс Виктория? – спросил он, брезгливо переворачивая страницы. – Откуда у вас подобные идеи? Это же не вы. И кто станет носить подобную одежду? Какая женщина наденет летом длинную юбку? Неинтересные мешковатые модели. Женщины хотят показывать ноги.

– Господин Икито, – ответила Виктория, склонив голову в знак уважения (она делала это с отвращением, но считала необходимым придерживаться чужих обычаев, ведя переговоры), – я пыталась показать что-то новое. Я хочу экспериментировать, расти. Как модельер…

– Зачем вам это? – в ужасе спросил Икито. – Вы пользуетесь большим успехом. Как говорят в Америке – «не сломано, не ремонтируй».

– Но я стремлюсь стать лучше. Показать все, на что я способна.

Издав презрительный возглас, Икито помахал перед своим лицом руками, словно отгоняя насекомое.

– Вы там, в Нью-Йорке, всегда думаете только о себе. Здесь же, в Японии, мы думаем о деле.

– Я думаю о деле, – возразила Виктория твердо и в то же время доброжелательно. – Чтобы долго продержаться как дизайнер одежды, я должна совершенствовать свои модели. Показать, что могу делать высокую моду…

– Зачем вам это нужно? – осведомился господин Икито. – Высокая мода денег не приносит. Это всем известно. Пять лет назад вы говорили, что хотите заработать миллионы долларов…

– И по-прежнему хочу…

– Но теперь вы пытаетесь быть Оскаром де ла Рентой. Или, может, месье Сен-Лораном, – продолжал, перебив ее, Икито. – Сен-Лоран миру не нужен. Миру нужна Виктория Форд. – «В самом деле?» – подумала Виктория, глядя на свой чай. – Здесь у нас нет магазинов Оскара. Ну да, один есть – в Токио. Но у Виктории Форд восемьдесят три магазина только в Японии. Вы понимаете, о чем я говорю? – наседал Икито.

– Да, но, господин Икито…

– У меня есть ответ, – произнес японец.

Он хлопнул в ладоши, и его секретарша (никто не принял бы ее за помощницу, подумала Виктория) отодвинула дверь в стене из рисовой бумаги и, сложив руки и склонив голову, спросила по-японски:

– Да, господин Икито?

Он что-то сказал ей. Она кивнула и тихо закрыла дверь. Икито обратился к Виктории:

– Вы еще поблагодарите меня. Вы скажете: «Господин Икито, вы гений!»

Виктория неуверенно улыбнулась, испытывая тошнотворное чувство вины, словно маленький ребенок, совершивший ужасный проступок. «Что ж, – подумала она, – ты разочаровала господина Икито». Виктория никогда не хотела никого разочаровывать. Предпочитала, чтобы все любили ее, хвалили, гладили по головке как пай-девочку. Интересно, размышляла Виктория, почему, какого бы успеха она ни достигала, ее не покидало инстинктивное желание раболепствовать перед мужчиной, облеченным более высокой властью? Она взрослая женщина, имеет свой бизнес, созданный из ничего собственным творчеством и трудолюбием; у нее даже есть черная карточка «Американ экспресс». Но вот Виктория сидит как на иголках перед этим Икито, ожидая его решения, хотя именно она должна диктовать ему условия. Но Виктория не смела оскорбить его. «Почему я не могу быть такой, как Нико?» – недоумевала Виктория. Нико сказала бы: «Господин Икито, вот как я хочу. Или принимаете, или мы расстаемся…»

А затем Икито сделал нечто, от чего у Виктории совсем упало настроение. Он взял чайник и, придерживая крышку, налил ей еще чаю.

Виктория нервно сглотнула. В этот момент она поняла, что «решение» Икито ей не понравится. В Японии подливание кому-то чаю имеет много скрытых значений, но в данном случае это был акт утешения, подготовка к неприятной новости.

Икито взял свою чашку и сделал глоток, бросив на Викторию взгляд, означавший, «что и от нее он ждет того же.

Виктория тоже сделала глоток.

Чай был горячим, и она слегка обожгла нёбо, но Икито, казалось, доставило удовольствие ее молчаливое согласие. Дверь снова сдвинулась, и вошла молодая японка в темно-синем костюме.

– Ага! Мисс Мацуда! – воскликнул Икито.

– Доброе утро, господин Икито. – Молодая женщина приветствовала его низким поклоном. В ее голосе звучал легкий английский акцент, и Виктория предположила, что она училась в Англии, вероятно, в Оксфорде.

– Мисс Виктория Форд, – сказал Икито, – познакомьтесь с вашим новым дизайнером, мисс Мацудой.

Виктория переводила взгляд с мисс Мацуды на Икито, сияющего широкой улыбкой. У Виктории внезапно закружилась голова, но она вежливо протянула руку.

Она не в силах была противостоять этому.

– Мне очень нравятся ваши модели, – проговорила мисс Мацуда, опускаясь на пол рядом с Викторией. – Для меня большая честь работать с вами.

«Мы еще не решили, будем ли работать вместе», – хотелось сказать Виктории, но в горле пересохло и она так и не вымолвила ни слова. Сделала глоток чаю, пытаясь взять себя в руки.

– Мисс Мацуда очень хороший дизайнер. – Икито поглядывал на женщин. – Она создает модели, совсем как прежняя Виктория Форд. Вы их, разумеется, одобрите. Мы продолжаем бизнес, и все довольны.

Виктория кашлянула, прикрывшись рукой.

– Уверена, что мисс Мацуда очень хороший дизайнер, – осторожно проговорила она, не желая с ходу отвергать предложение. – Но я должна посмотреть ее эскизы, прежде чем что-либо решать.

– Вы увидите все рисунки, какие пожелаете. – Икито вскинул руки вверх. – Вы увидите, что она способная. Она отлично копирует кого угодно. Она делает Ральфа Лорена лучше, чем сам Ральф Лорен.

Виктория думала только о том, что нужно отсюда выбираться. Она злилась и чувствовала себя оскорбленной, но, возможно, в ней говорил эгоизм. Когда дело касается бизнеса, порой обнаруживаешь, что соглашаешься с идеями, которые поначалу вызывали презрение, если только дашь себе время обдумать их и подавить обиду. Сейчас важно не подать виду и не позволить, чтобы между ними разверзлась пропасть, поскольку потом через нее не наведешь мостов.

Она встала.

– Спасибо, господин Икито, за ваше любезное предложение. У меня еще одна встреча. Я позвоню вам после ленча.

Виктория сделала рискованный шаг, ибо Икито ожидал, что она проведет у него столько времени, сколько он сочтет нужным. Он нахмурился:

– Вам не нравится это решение?

– О нет, это очень хорошее решение. – Направляясь к двери, Виктория безостановочно, как марионетка, кланялась. Если она будет кланяться, японец, возможно, не воспримет ее поспешный уход как оскорбление.

– Вам нужно решать, – сказал он. – Это очень хорошее предложение.

– Да, господин Икито. Очень хорошее. – Виктория дошла до двери, сдвинула ее в сторону и, не переставая кланяться, шагнула в проем.

– Пока. – Мисс Мацуда изящно помахала ей рукой.

«И в самом деле пока», – подумала, улыбаясь, Виктория.

К сожалению, это подводило некую черту, завершавшую разговор.

Виктория не могла позволить, чтобы ее имя появилось на моделях, ей не принадлежащих, или все же могла? Оказавшись на заполненной людьми улице, она пошла до отеля пешком, надеясь, что это избавит ее от клаустрофобии. Но от шума, толпы, потока транспорта и похожих на щепки зданий, опасно вздымающихся к невидимым небесам, Виктории стало только хуже, и она остановила такси. Дверца открылась, и Виктория опустилась на заднее сиденье.

– Отель «Хайят Токио», – тихо проговорила она.

В номере оказалось еще хуже. Гостиничные номера в Токио были печально известны своими маленькими размерами, и обычно Виктория заказывала небольшой сьют во «Временах года», несмотря на дополнительные расходы. Но в этот раз, словно наказывая себя, она взяла маленький, стандартный номер в «Хайяте», с жесткой двуспальной кроватью (японцы совсем иначе понимают комфорт), едва помещавшейся в узкой комнате. Виктория прошла в ванную (еще одно крошечное помещение размером с кладовку в Нью-Йорке), намочила в холодной воде полотенце и приложила к лицу. Грубая ткань совсем не впитывала воду. Виктория отняла полотенце от лица и, глядя на него, расплакалась.

Так всегда, подумала она. Похоже, с самого начала карьеры она постоянно плачет, а потом возвращается к работе. Работа, слезы, работа, слезы, работа, слезы.

Всхлипывая, Виктория вернулась в комнату и села на жесткую постель. Многих, вероятно, поразило бы, если бы они узнали, сколько Виктория плачет. На людях она была сдержанна, оживленна, оптимистична, всегда верила, что все будет хорошо и впереди новые перспективы. Никто никогда не видел слез Виктории (когда помощницы заставали ее с опухшим лицом, она всегда делала вид, что все в порядке), но, оставшись одна, она давала выход эмоциям…

Она легла на кровать и уставилась в потолок высотой едва в семь футов. Хорошо бы позвонить кому-нибудь – Нико, или Венди, или другу, или любовнику, которых у нее сейчас не было, или даже мужчине по вызову… кому угодно, кто выслушал бы рассказ о ее беде и заверил бы, что она чудесная, позволив ей почувствовать себя лучше… Но позвонить было некому. Виктория поняла: придется справляться со всем самой, как и прежде.

В тот день Виктория не позвонила Икито. Сделав это следующим утром, она улетела в Лос-Анджелес. Виктория сказала японцу: чтобы принять решение, ей нужно несколько дней поразмыслить, но затем, так и не приняв его, сосредоточилась на том, что происходило в магазинах Лос-Анджелеса, Далласа, Майами и Чикаго, где продавались ее вещи. И везде получала один ответ: ее весенняя линия «интересна». Но ведь она подготовила для магазинов и другие модели, в традиционном стиле, не так ли? Нет, не подготовила. А какая реакция в Нью-Йорке? А «Бергдорф» берет ее коллекцию?

Берет, заверила она всех, и «Барни» берет, однако не упомянула, что они выбрали лишь несколько изделий. Самых консервативных. По словам покупателей, они «выражали оптимизм». Но никому не принесет пользы, если они возьмут изделия, которые в конце концов придется продать с восьмидесятипроцентной скидкой.

Проклятие! Виктория в ярости смотрела на телефон, положенный на каминную полку. Что со всеми происходит? Почему они так боятся? Ей было наплевать, кто что говорит. Она знала, что ее весенняя линия – лучшее из того, что она когда-либо создавала в привычном стиле, но более смелая и оригинальная, чем прежние коллекции. Признаться, Виктория ожидала блестящих отзывов, поздравлений, популярности и мечтала, что эта коллекция выведет ее на новый уровень и обеспечит ей место в истории моды. Она хотела, чтобы когда-нибудь люди сказали: «Она была одним из величайших американских модельеров».

Ладно, она обойдется без этого, но это не значит, что не нужно пытаться. В том-то и секрет успеха: раз испытав его, ты жаждешь испытывать его снова и снова. А в Нью-Йорке ничто не сравнится с успехом. Тобой восхищаются, тебя любят и слегка побаиваются. Тогда как неудачников…

Виктория покачала головой. Ей незачем об этом думать. Никто не приезжает в Нью-Йорк, чтобы провалиться. Приезжают, чтобы добиться успеха. Она уже много раз находилась на грани провала, и каждый раз страх заставлял ее трудиться все больше. Но в прошлом это не имело такого значения – не так много стояло на карте. Теперь же было жизненно важно не потерять себя. Она не может утратить самообладание. Она должна сохранять спокойствие и действовать так, будто ничего не случилось, ей ничуть не обидно и все будет хорошо…

Позвонить господину Икито придется. Но что сказать ему?

Виктория не позволит, чтобы у нее забрали ее произведение и отдали кому-то переделать, словно она голливудский сценарист. Она не позволит испортить дело; ведь если пройдет слух, что Виктория не сама создала японскую линию, она потеряет заслуженное доверие, добытое с таким трудом. В Нью-Йорке никто не уважает модельеров, позволяющих другим разрабатывать свои модели, это считается обманом, а те, кто обманывает, не настоящие дизайнеры. Есть черта, и она не переступит ее. Это дело чести, а в мире, где во всех профессиях чести осталось очень мало, приходится защищать действительно настоящее и истинное.

Потеря заокеанских доходов серьезно осложнит жизнь компании, но с этим придется смириться. Подвернется что-нибудь другое. Икито либо согласится принять ее модели, либо лишится их, и разговор она начнет с этого.

Пока Виктория набирала номер, ее взгляд упал на приз Перри Эллиса, горделиво возвышавшийся в центре каминной полки. Увидев награду, она остановилась. Это проклятие, лихорадочно подумала Виктория. Проклятие, которое в конце концов настигло ее. Приз Перри Эллиса – почетнейшая награда в индустрии моды; его присуждают раз в два года самому многообещающему дизайнеру в память о Перри Эллисе, который умер от СПИДа в конце восьмидесятых. Присуждение этого приза способствовало карьере молодого дизайнера, выводя его на авансцену индустрии моды, но поговаривали, будто после получения этой награды несколько модельеров выбыли из бизнеса. Всего одна из нескольких женщин, добившихся приза, Виктория шутила, что на нее проклятие не подействует. Но может, это и не так… И вдруг она увидела, как ее несет вниз, и подумала, что и в следующие два сезона она получит такие же отклики, как и этот. Некоторые магазины отменят заказы, люди перестанут покупать одежду Виктории, и через полтора года она обанкротится и окажется на улице. Ей придется вернуться в родной город одинокой сорокатрехлетней неудачницей…

Телефон в руке внезапно зазвонил, Виктория вздрогнула и поспешно нажала на кнопку ответа. Женский голос на том конце она не узнала.

– Виктория Форд?

– Да, – осторожно ответила Виктория, заподозрив, что это кто-то с телевидения.

– Привет, это Эллен из офиса Лайна Беннета. – Эллен умолкла, словно позволяя Виктории осознать, что звонит знаменитый миллиардер Лайн Беннет, и Виктория чуть не рассмеялась. С чего это Лайн Беннет звонит ей? – Я знаю, что это неожиданно, но мистер Беннет спрашивает, не согласитесь ли вы встретиться с ним за коктейлем в следующий четверг в шесть вечера?

Теперь Виктория засмеялась. Что это за человек, если назначает свидание через секретаря? Но не следует делать поспешных выводов. Возможно, это не свидание – за минувшие годы она несколько раз встречалась с Лайном Беннетом, и он никогда не обращал на нее внимания.

– Извините, но хотелось бы узнать, с какой целью? – спросила она.

Эллен, похоже, растерялась, и Виктория посочувствовала ей. Ну и работка.

– По-моему, он… хочет познакомиться с вами. Я знаю одно: мистер Беннет попросил меня позвонить вам и договориться о встрече.

Виктория задумалась. Богатые мужчины, такие как Лайн Беннет, никогда особенно не интересовали ее, но и она их тоже не привлекала. Слишком независимая и откровенная, Виктория не играла в игры по обхаживанию миллионеров и не верила, что деньги мужчины способны решить проблемы женщины. Но раз Лайн Беннет нашел ее, возможно, он человек другого склада. А в нынешней ситуации ей следует проявить любезность.

– Буду рада встретиться с ним, но в следующий четверг я иду на вернисаж в Музее Уитни, – сказала она. – Не знаю, любит ли Лайн Беннет искусство…

– О да, – с облегчением выдохнула Эллен. – У него одна из самых богатых коллекций в мире…

Виктория улыбнулась, удивляясь, о чем только она думает. Конечно, Лайн Беннет «любит» искусство. Он же миллиардер. А первое, что делают мужчины, разбогатев (после того как назначат свидание супермодели), это облагораживают свою жизнь с помощью культуры и искусства.

Повесив трубку, Виктория внезапно ощутила, что ее настроение улучшилось. Она восприняла звонок Лайна Беннета как знак грядущих перемен. Должно произойти что-то новое и интересное – Виктория это чувствовала. Бросив решительный взгляд на телефон, она набрала номер японца.

3

Виктория развернула салфетку и с облегчением обвела взглядом зал ресторана.

Пусть ее показ провалился, но как замечательно снова оказаться в Нью-Йорке, где женщины могут быть собой. Где могут прямо сказать: «Я хочу это!» – и никто не примет их за исчадия ада, нарушающие некий священный закон о поведении женщин.

В отличие от Японии, с иронией подумала она.

«Мисс Виктория, вы не можете отказаться от моего предложения! – заявил Икито. – Вы – женщина и должны слушать то, что говорит мужчина. То, что говорит мужчина, лучше».

В конце концов Виктория уступила, согласившись подумать еще день. Что безумно бесило ее.

«Дорогая, просто заставляй магазины брать твои модели, – сказал ее приятель Брайан Брамли, позвонивший с утешениями после тех катастрофических рецензий. – Не позволяй им командовать тобой. Это ты должна говорить им, что делать. И точка».

Конечно, Брайану легко говорить. Он сам знаменитый дизайнер, но еще он мужчина и голубой. И у него имидж примадонны. Люди боялись Брайана. Тогда как Викторию Форд, видимо, никто ничуть не боялся…

Так, она не станет об этом думать. Во всяком случае, сейчас, когда обедает со своими лучшими подругами в ресторане «У Майкла». Несмотря на все взлеты и падения, Виктории никогда не приедалась жизнь в Нью-Йорке и ленч «У Майкла» по-прежнему вызывал у нее трепет. Цены в этом заведении были неприлично высоки, а обстановка напоминала клановую атмосферу школьной столовой, но в тот день, когда перестанете совершать глупости и получать от этого удовольствие, вы превратитесь в ничто. И тогда уже никто не пожелает отвечать на ваши телефонные звонки.

Виктория приехала первой и воспользовалась возможностью обозреть сцену. Ресторан «У Майкла» был дорогостоящим заведением для сильных города сего. Некоторые из них так пристрастились к нему, что заходили сюда ежедневно словно в эксклюзивный загородный клуб. Чтобы напомнить людям о своем существовании, следовало пообедать «У Майкла», ибо его официанты, как поговаривали, состояли на содержании у журналистов, публиковавших светские сплетни, сообщая им, кто с кем обедал и о чем беседовал. Самые лучшие столики были пронумерованы от одного до десяти, и, вероятно, потому, что обедала она с Нико О'Нилли и Венди Хили (придерживаясь слишком скромного мнения о своей персоне, Виктория не ставила себя в один ряд с ними), их посадили за столик номер два.

На достойном, в нескольких футах от них, расстоянии обособленно стоял столик номер один, самый престижный в ресторане. Его не только считали столиком власть имущих, он был и самым уединенным в зале, поскольку располагался довольно далеко от других, что исключало подслушивание. Сейчас за ним сидели три женщины, которых Виктория мысленно назвала «первыми дамами». Ходили слухи, что они втайне управляют Нью-Йорком. «Первые дамы» не только достигли вершин каждая в своей области, но, прожив здесь по сорок и больше лет, обросли прочными связями со всеми нужными людьми. Одна из них, Сьюзен Эрроу, прославилась, кстати, таким афоризмом: «Каждый когда-то был никем, включая мэра».

Сьюзен Эрроу было, пожалуй, под семьдесят, но, глядя на нее, никто не решился бы определить ее истинный возраст. Что-то происходит с преуспевающими женщинами, когда они достигают сорока лет, – время словно обращается вспять, и каким-то образом они умудряются выглядеть лучше и моложе, чем в тридцать. Разумеется, они делали инъекции ботокса, подтяжку век, а иногда и лица, но эффект превосходил обычный результат, достигаемый благодаря скальпелю хирурга. Успех и самореализация – вот отчего на самом деле эти женщины излучали сияние; они светились от полноты жизни. Сьюзен Эрроу победила рак, перенесла две подтяжки лица и, возможно, носила в груди имплантаты, но кого это волновало? Она по-прежнему выглядела сексуальной, и на ней был кремовый кашемировый свитер с V-образным вырезом (обнажавшим неестественно молодую кожу декольте) и кремовые шерстяные брюки. Виктория и Нико всегда говорили, что надеются, им удастся в ее возрасте выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо.

Рядом со Сьюзен, основательницей и президентом скандально преуспевающей пиар-компании «Эй-ди-эл», сидели Карла Эндрюс, известная тележурналистка, которая вела выпуски новостей, идущих в прайм-тайм, и Маффи Уильямс, самая молодая из трех женщин – ей не было шестидесяти лет. Президент американского филиала многопрофильной корпорации «Би энд си», выпускавшей предметы роскоши, Маффи считалась самой могущественной женщиной в индустрии моды Соединенных Штатов. Однако ее внешность резко контрастировала с мягко звучащим именем «коренной» американки – белой протестантки англосаксонского происхождения. Маффи действительно принадлежала к старой семье (ведущей начало от бостонского семейства Брэмен), но выглядела стопроцентной и неприступной француженкой. Темные волосы она зачесывала назад и закрепляла в небольшой пучок, всегда носила очки от Картье с голубыми тонированными стеклами и в оправе якобы из восемнадцатикаратного золота. Безжалостная деловая женщина, Маффи не терпела глупости и могла создать или погубить карьеру модельера.

У Виктории дрогнуло сердце, когда она вошла в ресторан и увидела Маффи, – вовсе не от страха, скорее от восхищения. Она обладала безупречным вкусом и почти недосягаемыми стандартами. Доброе слово из уст Маффи означало для Виктории все, и хотя кое-кто счел бы это ребячеством, Виктория хранила в памяти разнообразные комментарии, за многие годы сделанные Маффи по поводу ее работы. Шесть лет назад, после первого большого показа Виктории в павильонах, Маффи пришла за кулисы, величественно похлопала ее по плечу и прошептала с легким акцентом жительницы Восточного побережья: «Это очень мило, дорогая. Очень, очень мило. У вас есть по-тен-ци-ал».

В обычных обстоятельствах Виктория подошла бы к их столику поздороваться, но сейчас решила, что мнение Маффи относительно ее коллекции, вероятно, совпадает с высказываниями критиков. Конечно, Маффи не выразила бы неприятия, но ее молчание красноречивее слов. Иногда лучше не ставить себя в заведомо неловкое положение, поэтому, когда Маффи заметила усаживавшуюся Викторию, та лишь кивнула ей.

Однако когда Виктория рассматривала столик «первых дам», Маффи внезапно подняла глаза и перехватила ее пристальный взгляд. Та смущенно улыбнулась, но Маффи как будто не обиделась. Она встала и, положив салфетку на сиденье, направилась к столику номер два.

Господи, нервно подумала Виктория. Она не представляла, что показ был настолько плох, что заставил Маффи встать и выразить свое мнение. В мгновение ока Маффи, худая как жердь и облаченная в твид с блестками, оказалась рядом и наклонилась к Виктории.

– Дорогая, я хотела вам позвонить, – прошелестела она.

Виктория удивленно посмотрела на нее. Раньше Маффи никогда не удостаивала ее телефонным звонком. Но не успела Виктория ответить, как Маффи продолжила:

– Я хочу, чтобы вы знали: ваша коллекция великолепна. Критики не ведают, что говорят… столь же часто как верные, они выносят и ошибочные суждения. Продолжайте в том же духе, дорогая, и со временем мир догонит вас.

Сообщив свое мнение, Маффи дважды похлопала Викторию по плечу и вернулась за свой столик.

Несколько секунд Виктория сидела ошарашенная, пытаясь осмыслить неожиданный комплимент, а затем ее переполнило ощущение счастья. Подобные моменты редки, и что бы ни случилось в дальнейшем, Виктория знала: она будет хранить в памяти слова Маффи как редкую фамильную драгоценность, время от времени возвращаясь к ним и вспоминая их в трудную минуту.

От дверей распространился поток энергии – появилась Нико О'Нилли. Пролетев мимо метрдотеля, Нико направилась прямиком к столику, и ее лицо просияло, когда она увидела Викторию. Нико почти всегда была сдержанной и часто холодной, но только не с друзьями.

– Как Япония? – спросила она, обнимая подругу.

– Ужасно, – ответила Виктория. – Но Маффи Уильямс сейчас сказала мне; что считает мою коллекцию великолепной. На этих словах я продержусь следующие три года.

Нико улыбнулась:

– Тебе не придется, Вик. Ты – талант.

– О, Ник…

– Я серьезно. – Рывком развернув салфетку, Нико обернулась к официанту. Стоя поблизости, тот ожидал нужного момента, чтобы подать меню. – Официант. Воду с газом. Пожалуйста, – произнесла она.

Виктория с обожанием посмотрела на Нико. Отношения с подругами она очень ценила. Ведь только с женщинами можно позволить себе расслабиться – попросить, чтобы погладили по спине, не опасаясь, что тебя сочтут безнадежно беззащитной. Но дружеские узы, связывавшие ее с Нико, были еще крепче. Когда-то, в трудную минуту, когда у Виктории не хватало денег на производство очередной коллекции, Нико одолжила ей сорок тысяч долларов. Виктория не просила и даже не думала об этом, но однажды вечером Нико появилась в ее мастерской, словно фея-крестная.

– У меня есть необходимые тебе деньги, – заявила она, выписывая чек. – И не волнуйся, что не сможешь отдать. Я знаю: сможешь.

В людях интересно то, думала Виктория, что никогда не постигнешь их до конца, особенно таких, как Нико О'Нилли. Познакомившись с ней, она не представляла, что именно Нико научит ее дружбе, что за внешней отчужденностью этой женщины скрывается глубокая преданность. Если бы только официант догадывался, какой потрясающий человек Нико! Виктория с улыбкой посмотрела на официанта, нерешительно протягивающего меню. Нико отмахнулась от него.

– Не надо, я уже знаю, чего хочу.

Ее слова прозвучали вполне безобидно, но у официанта был такой вид, будто его ударили. Подобно многим мужчинам, сталкивающимся с женщинами, которые не желают соблюдать общепринятые правила, официант, вероятно, решил, что Нико стерва.

Однако она, невосприимчивая к мнению о себе большинства людей, возбужденно наклонилась через стол к Виктории. Нико была необычно взвинченна. Встреча в «Хаккабис» прошла чрезвычайно успешно: Питер Борш в основном игнорировал Майка Харнесса… а потом, на волне своего триумфа, она сделала то, чего и сама от себя не ожидала – позвонила Кирби Этвуду и договорилась о встрече после ленча.

– Я только что совершила ужаснейший поступок, – гордо заявила она, словно совсем не считая его таковым. – Сегодня утром я так разозлилась на Майка Харнесса…

– Уверена, он заслужил это…

– Ну вообще-то это не имеет никакого отношения к работе. – Нико откинулась на стуле и опустила глаза, поправляя салфетку на коленях. – Я осознала, что заперла себя в башне. Я – неприкосновенна и поэтому сделала нечто ужасное…

Виктория засмеялась:

– Милая, ты никогда не делаешь ничего ужасного. Особенно в светском смысле. Ты всегда совершенна.

– Но это не так. Ну или, во всяком случае, я не всегда хочу быть такой. И поэтому я… – Нико умолкла и, оглянувшись, убедилась, что их никто не слышит.

В этот момент женщин заметила Сьюзен Эрроу и, облокотившись на стол, прокаркала, как старая ворона:

– Здравствуйте, девочки.

Нико тут же снова превратилась в профессионала.

– Дорогая, мы можем поговорить о вашем клиенте, Тэннере Коуле? – спросила она.

Тэннер Коул, кинозвезда, должен был украсить обложку ноябрьского номера «Фейерверка». Он настаивал на том, чтобы предварительно одобрить фотографию. Чтобы ублажить его, понадобилось три фотосессии, а потом Коул напугал ассистентку, предложив ей сделать ему минет в туалете.

– Милая, этот человек вырос в хлеву. В буквальном смысле слова. Он совершенно невоспитан, – отозвалась Сьюзен.

– Кто? – насторожилась Карла Эндрюс, прикладывая ладонь к уху. Карла сидела по другую сторону стола и не могла допустить, чтобы что-то прошло мимо нее… Многие предполагали, что в частности и по этой причине она так долго удержалась на своей работе, когда более молодых женщин уже давно выбросили на свалку.

– Тэннер Коул. Кинозвезда, – пренебрежительно уточнила Маффи Уильямс. Несмотря на роман индустрии моды с Голливудом, Маффи упрямо придерживалась старомодного взгляда на актеров, заключавшегося в том, что они – избалованные дети, которым изрядно переплачивают, и относиться к ним следует соответствующим образом.

– Я знаю, что он киноактер. – Карла наградила Маффи надменным взглядом. – Да одна я девять раз брала у него интервью. Я интервьюировала Коула, когда он был почти младенцем.

– Ты уверена, что хочешь обнародовать эту информацию? – Маффи приложила к губам салфетку.

– Мне плевать, кто и что знает. Я ничего не боюсь! – отрезала Карла.

– Виктория, – не обращая на Карлу и Маффи внимания, позвала Сьюзен, – Лайну Беннету удалось связаться с вами?

Вот, значит, как он получил номер, подумала Виктория и кивнула:

– Он звонил мне сегодня утром.

– Я надеялась, вы не будете против, – сказала Сьюзен. – Я никогда не даю чужих номеров, но Лайн терзал меня последние три недели. Со дня вашего показа. Я все говорила, что сначала должна спросить у вас, но Лайн, он такой… если что возьмет себе в голову. Он звонил мне пять раз, утверждая, что должен познакомиться с вами…

Господи, содрогнулась Виктория, теперь весь ресторан узнает, что Лайн Беннет пригласил ее на свидание. Но ничего страшного – едва она появится с ним на публике, как все и так все узнают.

– Но я уже знакома с ним, – ответила Виктория, озадаченная поведением Лайна. – Мы раз десять встречались.

– Вы, может, и сто раз встречались, – фыркнула Сьюзен, – но Лайн ничего не помнит. У него дырявая голова. Пару лет назад он встретил на банкете своего первого делового партнера и не узнал его.

– Не настолько же он глуп. Беннет все же миллиардер, – вставила Карла.

– В любом случае он безобиден, – усмехнулась Сьюзен.

– Милашка, – добавила Карла. – Женщины постоянно используют его. Особенно умные женщины.

– Он мужчина. И не имеет понятия о том, чего хочет, – прошептала Маффи.

– Одно время мы с ним очень дружили, – чопорно заявила Сьюзен. – Может, он и не идеален, ну а кто идеален? Я всегда напоминаю себе, что, как бы ни раздражал меня мой муж, Уолтер, я, вероятно, еще хуже…

– А вот и Венди, – сказала Нико, подняв глаза.

– Здравствуйте. Простите, что опоздала, – проговорила Венди Хили, подходя к столу. Очки у нее запотели, и сама она слегка промокла.

– Золотце, да вы, похоже, шли пешком, – проскрипела Сьюзен. – Вас совсем не берегут в этом вашем «Сплатч»?

Венди поморщилась. Ей пришлось идти пешком от самой конторы – ее помощник Джош небрежно заметил, что не смог получить для нее машину.

– У меня помощник – мужчина, – объяснила Венди.

– Как-то раз у меня был мужчина-помощник, – заметила Виктория. – Он носил розовые свитера, которые покупал в магазине подержанной одежды, и днем укладывался спать. На диван. Как ребенок. Меня так и подмывало дать ему молока с печеньем.

– В этом городе все мужчины с ума посходили, что ли? – спросила Венди.

– Кстати, вы в последнее время не встречались с Виктором Мэтриком? – как бы между делом поинтересовалась Сьюзен.

– Должна увидеться с ним сегодня днем, – ответила Венди.

– Передайте ему мой сердечный привет, дорогая, – попросила Сьюзен.

– Обязательно.

– Приятного аппетита. – Нико, помахав рукой, прекратила разговоры.

– Не подозревала, что Сьюзен знает Виктора Мэтрика, – прошептала, усаживаясь, Венди.

– Она с ним встречалась, – объяснила Виктория. – Они по-прежнему вместе отдыхают на Сен-Бартсе.

– Я беспокоюсь за Виктора, – сказала Венди. – Сегодня утром казалось, что у него не все дома. Если он уйдет, мне конец.

– Карьера не должна зависеть от того или иного человека, – заметила Виктория. – Она должна зависеть только от тебя.

– Должна. Но тебе повезло, что ты не работаешь на корпорацию.

– И никогда не буду – по этой самой причине, – проговорила Виктория. – Но «Парадор» делает деньги. И все знают, что только благодаря тебе.

– Это легко, – пожала плечами Венди. – Мне нужно получить «Оскара», только и всего. За «Пилигримов». Или Нико – получить место Виктора.

– Это займет не меньше двух лет. – Нико говорила об этом как о чем-то вполне для нее возможном. – А тем временем я не стала бы без оснований волноваться за Виктора. – Она подала знак официанту. – С Виктором можно договориться. Если знаешь, как с ним обращаться.

– Да? – нерешительно проговорил официант.

– Мы хотим сделать заказ.

– Я буду бифштекс-хангер. Среднепрожаренный, – сообщила Виктория.

– Форель, пожалуйста, – сказала Нико.

– А мне – салат «Никуаз» с тунцом, но без картошки, – заказала Венди.

– Картофель подать отдельно? – уточнил официант.

– Картошку вообще не надо. Даже на отдельной тарелке. Более того, было бы идеально, если б вы убрали всю картошку из этого ресторана. – Официант непонимающе посмотрел на нее. – Мне нужно сбросить вес, – пояснила Венди подругам. – У меня сиськи до пупа обвисли. Сегодня утром я на них посмотрела и чуть не померла. Неудивительно, что Шон уже полгода не предлагает мне заняться с ним сексом.

– Как Шон? – осведомилась Нико.

– Ой, не знаю, – ответила Венди. – Я почти не вижу его. Затея Шона с рестораном, наверное, провалится, поэтому он все время в паршивом настроении, только с детьми держится. Клянусь, иногда мне кажется, что Шону лучше бы родиться женщиной. В любом случае мы видим друг друга только в постели, и, я знаю, это звучит ужасно, но мне все равно. В какой-то момент я перестану работать, и остаток нашей жизни мы проведем вместе, действуя друг другу на нервы.

– Тебе повезло, – усмехнулась Виктория. – Шон – очаровашка. Моя единственная надежда – Лайн Беннет. И могу вас заверить, что остаток жизни мы проведем не вместе.

– Откуда ты знаешь? – возразила Нико с нехарактерной для нее мечтательностью. – Любовь является как гром среди ясного неба.

– Я все еще верю в настоящую любовь, – закивала Венди. – Но не обязательно с пятидесятилетним холостяком. Ну что в этом такого?

– Не знаю, – сказала Виктория. – Во всяком случае, я в настоящую любовь не верю. По-моему, это все вранье.

– Все верят в настоящую любовь, – возразила Венди. – Приходится. А что же еще заставляет нас жить дальше?

– Работа, – ответила Виктория. – Желание что-то совершить в этом мире. Кроме того, необходимость есть, одеваться и иметь крышу над головой.

– Но это так скучно! – воскликнула Венди. – Если люди не будут верить в настоящую любовь, никто и в кино не пойдет!

– О чем я и говорю. – Виктория пожала плечами. – Это маркетинговый ход, разработанный для продажи некоего продукта.

– Не слушай ее. – Нико с нежностью посмотрела на Викторию. – Она нарочно упрямится.

– Да знаю я, – отозвалась Венди. – Однажды и она влюбится…

Виктория вздохнула:

– Я слишком стара для этого и смирилась с тем, что до конца жизни – или еще не меньше десяти лет, пока меня уже не захочет ни один мужчина, – мои отношения с ними будут сдержанными и вполне цивилизованными: никто не повышает голоса, но и никто ни к кому особенно не привязан.

«Правда ли это? – усомнилась Нико. – Разве бывают слишком старыми для любви и желания?» От этой мысли ей стало не по себе и захотелось сменить тему. Она-то думала, что давным-давно оставила мысль о романтической любви.

– Так или иначе, – продолжала Виктория, – я не представляю, зачем Лайн Беннет хочет встретиться со мной. Я совсем не в его вкусе.

Нико и Венди переглянулись. Венди вздохнула:

– Вик, ты во вкусе любого мужчины. Ты красива, умна, занятна…

– И все прочее, что женщины говорят друг другу, когда не могут найти мужчину, – закончила Виктория. – Это так глупо. Все равно отношения с мужчинами всегда оборачиваются разочарованием… да и как иначе, когда на них возлагают такие надежды? А потом ты в очередной раз осознаешь, что лучше бы потратила это время на работу. Простите, но ничто не сравнится с удовлетворением, которое испытываешь, создавая что-то своими руками и мозгами… То, чего никто у тебя не отнимет ни при каких обстоятельствах. – Она вспомнила о разговоре с Икито.

– А мне по-прежнему нравится тискаться с Шоном, – призналась Венди, с тоской подумав, как давно этого не было. – Я все еще люблю его. Он отец моих детей. Мы создали этих детей. Это такая глубокая связь.

– А ты что-нибудь испытываешь к Сеймуру? – спросила у Нико Виктория.

Услышав имя мужа, Нико почувствовала себя виноватой, поскольку собиралась изменить ему. Рассказать им о Кирби? Она хотела поделиться с Викторией, но не стала. Пока и рассказывать-то нечего. Подруга придет в ужас и наверняка в ней разочаруется. Виктория никогда не была замужем и, как большинство людей, не живших в браке, имела о нем идеалистические представления. Она придерживалась очень строгих понятий о том, как должны вести себя женатые люди. Нико не осуждала Викторию, но если бы та рассердилась на нее, она не знала бы, как поступить. И не стоило делать подруг соучастницами преступления.

Приходилось менять тему разговора.

– Возвращаюсь к Виктору, – сказала Нико. – Он способен на все. Однако едва ли от него следует ожидать проблем. А вот Майк Харнесс – иное дело. – И Нико рассказала им, как он пытался использовать встречу в «Хаккабис» для своих целей.


– Возвращаемся в «Сплатч Вернер»? – спросил водитель.

– Вообще-то нет. Не сейчас, – ответила Нико. – Мне нужно кое-куда заехать. Забрать одну вещь для дочери.

Она распорядилась с обычной своей властностью, но тут же поняла, насколько неубедителен этот предлог. Никто не поднимается за вещью, размышляла Нико, роясь в сумочке в поисках адреса, дольше чем на пять минут. Но возможно, она и проведет там несколько минут. А вдруг, увидев Кирби Этвуда, сразу поймет, что эта затея – ошибка, и уйдет.

– Мы можем пойти погулять в парк, – с энтузиазмом предложил Кирби, когда утром Нико позвонила ему из своего кабинета. – Это совсем рядом с моим домом. И парк мне очень нравится. Я даже куплю вам хот-дог, очаровательная дама.

– Кирби, – терпеливо прошептала она, – меня не должны видеть с тобой в Центральном парке.

– Почему?

– Потому что я замужем!

– И поэтому тебе нельзя погулять с другом в парке?

– Я могла бы приехать к тебе домой. – Нико подумала, что Кирби и сам мог бы предложить это, если бы действительно хотел заняться с ней сексом.

– Ну да, – отозвался Кирби, – я и сам должен был догадаться.

То, что Кирби понял свою ошибку, внушало надежду.

Нико нашла клочок бумаги, на котором записала его адрес, и сверилась с ним. Дом Кирби находился совсем не рядом с парком – на пересечении Семьдесят девятой улицы со Второй авеню. Видимо, для молодого человека пять лишних кварталов ничего не значат.

– Мне нужно к трехсотому номеру по Восточной Семьдесят девятой улице, – сказала Нико водителю.

Боже, что она делает?

Нико включила сотовый телефон – она не могла надолго отрываться от своего офиса – и позвонила помощнице Миранде, чтобы принять сообщения. Сказать Миранде то же, что и водителю? Лучше не вдаваться в подробности.

– Я должна заехать в одно место. – Нико посмотрела на часы. Почти два. Если они с Кирби действительно решатся, сколько это займет? Пятнадцать минут? Но тогда придется поговорить с ним – немного до того, немного после. – Я вернусь в офис часам к трем, – сказала она Миранде. – Может, к половине четвертого, в зависимости от пробок на дорогах.

– Все нормально, – ответила Миранда. – У вас встреча в четыре. Просто позвоните, если будете опаздывать.

Слава Богу, подумала Нико, Миранда – умница. Она сообразительна, поэтому знает, когда не следует задавать вопросов. Миранда поняла, что больше ей знать и не нужно.

Нико ответила на два звонка, а затем автомобиль застрял в пробке на Пятьдесят девятой улице. Почему же водитель не поехал через парк? Ах да, днем парк закрыт. Какое глупое, неудобное правило. Нико поймала себя на том, что торопит транспортный поток. Как только она решилась позвонить Кирби, путь назад был отрезан и Нико находилась в состоянии возбуждения – не чая дождаться встречи и вместе с тем боясь ее. Ей словно опять восемнадцать лет, и она едет на свое первое свидание. У Нико даже слегка закружилась голова.

Надо звякнуть Сеймуру, подумала она. Не хотелось бы, чтобы он позвонил ей, когда она будет у Кирби; тогда придется лгать и ему.

– Ап, – произнес Сеймур, поднимая трубку в их городском доме. С тех пор как два года назад Сеймур занялся разведением собак, он усвоил некоторые странные и неестественные привычки. Одной из них стал новый способ отвечать по телефону.

– Алло, – сказала Нико.

– В чем дело? Я занят, – проворчал Сеймур. Нико знала, что он не хотел грубить. Просто он был таким и не изменился за четырнадцать лет со дня их первой встречи на вечеринке. Сеймур убедил ее уйти с той вечеринки и отправиться с ним в бар, а потом спросил, когда она к нему переедет. Сеймур, поглощенный собой, своими мыслями и деятельностью, находил себя бесконечно привлекательным, и этого ему хватало. Нико предполагала, что и все мужчины таковы.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Докладом. Для сенатского подкомитета. Совершенно секретный материал, – ответил Сеймур.

Нико кивнула. Сеймур был талантлив и в последнее время начал консультировать правительства по вопросам, относящимся к интернет-терроризму. Как скрытного человека, такой род деятельности устраивал его. Официально Сеймур занимал должность преподавателя политических наук в Колумбийском университете, где читал одну лекцию в неделю, но до этого работал в банке, на высоком посту, связанном с инвестициями. В результате никто никогда не сомневался в его образованности или обоснованности его мнения, а он имел доступ к одним из самых блестящих умов современности.

«К тебе они приходят за роскошью и блеском поп-культуры, – как-то сказал ей Сеймур. – А ко мне – побеседовать».

Нико полагала, что могла бы расценить это как оскорбление, но не расценила. Сеймур во многом был прав. У них обоих были сильные и слабые стороны, и они мирились с различиями друг в друге, зная, что вместе составляют замечательную команду. Это и делало их брак жизнеспособным. Когда Нико начала зарабатывать деньги, они решили, что Сеймур должен оставить работу в банке и отдаться своему настоящему призванию – преподавательской работе. Нико нравилось думать, что благодаря ей Сеймур получил возможность сделать значительную, хоть и малооплачиваемую карьеру. Порой она с иронической улыбкой подумывала, не просчитал ли все это Сеймур втайне с самого начала, поощряя ее и наставляя, как преуспеть и подняться по корпоративной лестнице, чтобы сам он мог заняться любимым делом.

Разумеется, Нико зарекомендовала себя энергичной и способной ученицей. Сеймуру не требовалось убеждать ее в необходимости успеха.

Сейчас она спросила:

– Значит, у тебя нет времени поговорить о приеме?

Каждые две недели они устраивали в своем городском особняке нечто вроде официального приема – от небольшого ужина на двенадцать человек до фуршета на пятьдесят или коктейля на сотню. Все эти вечеринки служили деловым целям, поддерживали имидж Нико на высоком уровне, позволяли завязывать знакомства и быть в курсе всего, что должно случиться, прежде чем это появится в «Новостях». Нико эти приемы не любила, но знала: Сеймур прав, и устраивала их, чтобы доставить ему удовольствие. Да и особых хлопот они ей не доставляли. Сеймур договаривался с поставщиками, заказывал напитки и составлял меню, хотя в их доме почти не пили. Сеймур ненавидел пьяных. Не выносил людей, неспособных контролировать себя, а кроме того, придерживался правила, согласно которому они каждый вечер ложились не позднее десяти тридцати.

– Обсудим это вечером, – сказал Сеймур. – Ты едешь домой?

– Не знаю, – ответила Нико. – У меня запланировано еще одно мероприятие, связанное с раком груди у женщин.

– Тогда тебе лучше поехать туда, – согласился Сеймур. – Нужно хотя бы там показаться.

Он дал отбой, и на Нико внезапно навалилась усталость. У нее в жизни теперь совсем не осталось радостей. Но так было не всегда. Вначале, когда она шла к вершине и все было внове, жизнь казалась взрывом. Каждый день был наполнен восхитительными маленькими переживаниями, и их с Сеймуром не покидало удивительное упоительное чувство, будто они чего-то добиваются и что-то покоряют. Одна беда: никто не объясняет, что покорять придется постоянно. Ты не вправе остановиться. Ты вынужден идти все дальше и дальше.

Но в этом и состоит, полагала Нико, жизнь. Не важно, где ты, ты должен безостановочно познавать себя, отыскивая желание продолжать движение. А когда сил больше нет, ты умираешь.

И все забывают о тебе.

Разумеется, когда ее имя исчезнет из памяти людей, ее самой уже не будет, так что какая разница?

Нико посмотрела в окно. Они наконец двигались по Третьей авеню, но машины все еще тащились удручающе медленно. Не стоит думать о печальном. Через несколько минут она увидит Кирби. Нико считала, что он – случайно выпавшая ей в жизни карта, шут-джокер в пестром наряде, конфета в красивой обертке.

– Вы сказали, трехсотый по Восточной Семьдесят девятой? – спросил водитель, врываясь в ее мысли.

Кирби жил в огромной башне из светло-коричневого кирпича, подъездная дорожка сворачивала с Семьдесят девятой улицы на Вторую авеню. Здание для среднего класса, но подъездная дорожка, скорее создававшая неудобства, должна была, видимо, придать дому некий шик. Под навесом находились две вращающиеся двери и стеклянная раздвижная, открывающаяся автоматически, как в аэропорту. В холле стоял большой стол, за ним сидел консьерж свирепого вида.

– К Кирби Этвуду, – сказала Нико.

– Что? – нелюбезно переспросил консьерж. Нико вздохнула:

– К Кирби Этвуду.

Консьерж сердито посмотрел на нее только потому, что она побеспокоила его, заставив выполнять прямые обязанности, и перелистал справочник внутренних телефонов. Снял трубку и набрал номер.

– Как вас зовут? – осведомился он.

Нико молчала. Она никогда не делала ничего подобного раньше и потому не была знакома с данной процедурой. Должна ли она назвать свое настоящее имя? В этом есть доля риска. Если же она назовет выдуманное имя, Кирби, возможно, не поймет, кто пришел, и это создаст еще более неловкую ситуацию.

– Нико, – прошептала она.

– Что? – переспросил консьерж. – Николь?

– Совершенно верно.

– Здесь к вам Николь, – сказал в трубку консьерж. И, с подозрением оглядев Нико, буркнул: – Поднимайтесь наверх. Двадцать пять джи. Из лифта – направо.

Дом номер триста по Восточной Семьдесят девятой улице был огромным зданием, состоявшим из квартир, «помещенных» одна на другую, как обувные коробки. В здании насчитывалось тридцать восемь этажей, на каждом по двадцать шесть квартир, обозначенных буквами алфавита. Всего квартир было девятьсот восемьдесят восемь. Они с Сеймуром жили в подобном доме, когда поженились, но быстро съехали оттуда и переместились на более высокий уровень во всех отношениях.

Нико услышала, как открылась дверь, звук эхом разнесся по пустому коридору. Она ожидала, что из какой-нибудь двери высунется красивая голова Кирби, но вместо этого по коридору к ней помчался огромный пес. Он весело прыгал, радуясь то ли гостье, то ли тому, что удалось вырваться из «коробки». По весу животного – фунтов сто – и пятнистой гладкошерстной шкуре Нико предположила, что это помесь борзой с датским догом.

Нико остановилась, готовясь схватить собаку за холку, если та попытается прыгнуть, но не успел пес добежать до нее, как в коридоре появился Кирби и резко приказал:

– Щенок! Сидеть!

Пес мгновенно остановился и сел, шумно дыша.

– Это Щенок. – Кирби, направился к Нико с уверенной улыбкой.

На нем была темно-синяя рубашка, застегнутая всего на одну пуговицу – на груди, словно он только что накинул ее, сняв с решетки, на которой она сушилась. Тело Кирби произвело впечатление на Нико, но еще больше поразили его педагогические способности. Нужны особое терпение и доброжелательная властность, чтобы так идеально вышколить собаку.

– Как поживаете, очаровательная дама? – небрежно спросил Кирби, словно визит к нему домой для секса в разгар рабочего дня женщины, старше его по возрасту, был абсолютно нормальным явлением.

Нико внезапно смутилась. Как ей держаться? Чего ждет от нее Кирби? Как он ее воспринимает?.. Не зная, на что опираться в создавшейся ситуации, Нико надеялась, что Кирби представляет их обоих как Ричарда Гира и Лорен Хаттон в «Американском жиголо». Может, войдя в роль Лорен Хаттон, она сумеет сыграть эту сцену?

И что стоит за словами «очаровательная дама»?

– Прости, я сглупил, сразу не пригласив тебя к себе, – сказал Кирби и двинулся в обратную сторону. Он обернулся на ходу и улыбнулся такой милой и покаянной улыбкой, что Нико растаяла. – А я, кстати, очень хотел, чтобы ты увидела мою квартиру. С той минуты, как мы встретились, я подумал: «Хорошо бы узнать ее мнение о моей квартире».

Дико, да? Встретил человека и сразу хочешь узнать его мнение. Дело в том, что я подумываю переехать отсюда. В центре города жить престижнее, но я только что отделал квартиру и, по-моему, глупо снова затевать переезд что скажешь?

Нико уставилась на него. Как на это реагировать? Они с Сеймуром жили в центре, в большом особняке в Уэст-Виллидже на Салливан-стрит. Видимо, это «престижное» место, но на самом деле они выбрали его потому, что там тихо, приятно и можно дойти пешком до школы Катрины. Быть может, ей следует посочувствовать Кирби в связи с хлопотами, доставляемыми ремонтом? Особняк они ремонтировали год, но Нико не принимала в этом настоящего участия – всем занимался Сеймур. А когда завозили мебель и декоратор завершал отделку, они на три дня переселились в отель «Марк». Потом ей вручили комплект ключей, и в один прекрасный день она после работы приехала вместо старой квартиры в новый особняк. Они исходили из соображений удобства, но Нико вдруг осознала, что это звучит по-барски и в конце концов она начнет считать себя выше Кирби. Нико смущенно улыбнулась:

– Я, право, не знаю, Кирби…

– Ну, что-нибудь да скажешь. – Кирби распахнул дверь и придержал ее рукой, так что Нико пришлось нагнуться, чтобы войти в квартиру. Она коснулась его груди и покраснела. – Хочешь вина или воды? – спросил Кирби. – Я подумал: она похожа на женщину, которая любит белое вино, поэтому пошел и купил.

– Ну что ты, Кирби, не стоило, – отозвалась Нико, чувствуя себя косноязычной школьницей. – Мне не следует пить в середине дня.

– О, я знаю. Ты деловая женщина. – Кирби зашел в кухню – узкую щель справа от двери, – открыл холодильник и вынул бутылку вина. – Но тебе не помешает расслабиться. Вредно постоянно мчаться со скоростью сто миль в час. – Он повернулся с улыбкой.

Нико улыбнулась в ответ. Внезапно Кирби стремительно, как змея в броске, наклонился к ней и впился в ее губы поцелуем. Держа в одной руке бутылку, другой он притянул Нико к себе. Она с готовностью прижалась к Кирби, думая о том, что его губы напоминают мягкий, спелый, сочный плод – папайю, может быть, – по контрасту с его неотразимо крепким телом. Поцелуй продолжался, кажется, несколько минут, но на самом деле, наверное, секунд тридцать, а потом Нико почувствовала себя придавленной, стало нечем дышать, как бывает в замкнутом пространстве. Она оттолкнула Кирби.

Он отступил на шаг и внимательно посмотрел на Нико, пытаясь понять ее реакцию.

– Слишком решительно и слишком быстро, да? – спросил он, нежно касаясь щеки Нико. Однако в следующую минуту он сменил тему, как ребенок, вдруг обнаруживший новую игрушку: – Все же выпьем вина, а? – Кирби поставил бутылку на стойку, словно обрадовался, что она оказалась у него в руке. Достал из буфета два бокала. – Я купил их в «Крейт и Баррел». Ты когда-нибудь была там? У них всегда скидки. Эти стоили всего по пять долларов штука, а они хрустальные, – рассказывал он, открывая вино и разливая его по бокалам. – Однажды, – продолжал он с молодежной вопросительной интонацией, – я катался на яхте какого-то богача, так там все бокалы, даже для сока, были хрустальными. Но что мне нравится в Нью-Йорке – здесь дешево можно купить действительно хорошие вещи. Ты обращала на это внимание? – Кирби подал Нико бокал, и она кивнула, наблюдая за его движениями – слова не шли у нее с языка, желание лишило ее дара речи.

Пес протиснулся в кухню и, к счастью, отвлек их. Нико погладила его по голове, потом, почесывая за ухом, подняла его морду и пристально посмотрела ему в глаза. Щенок выдержал.

– Хороший пес, – заметила Нико. – У него есть настоящее имя?

– Я хотел посмотреть, какой у него характер, прежде чем дать имя, – с умным видом ответил Кирби. – Потому что иногда назовешь собаку, потом видишь, что имя неподходящее, а уже ничего с этим не поделаешь. Кличку ведь не поменяешь? Собаки не так умны. Это сбивает их с толку, – пояснил он. – Как детей. Например, ребенку пять лет, а родители вдруг ни с того ни с сего меняют ему имя. Да он потом даже не сообразит, в какую школу ему идти.

Кирби выжидательно посмотрел на нее, и Нико засмеялась, что, видимо, ему понравилось. Нико не знала, чего ждать, но не предполагала в нем такого… такого наивного, прелестного, неожиданного… ума? Ну, может, и не ума, подумала она. Но Кирби оказался более интересным, чем она подозревала.

– Я как раз вспомнил, что должен показать тебе свою квартиру. Я ведь этим тебя сюда заманил, верно? – проговорил он. – Просто отвлекся. Засмотрелся на очаровательную даму. – Кирби бросил на Нико многозначительный взгляд, и она чуть поморщилась. Может, он и не глуп, но хоть бы перестал называть ее дамой. От этого Нико чувствовала себя не в своей тарелке, словно была матерью Кирби или немолодой родственницей.

– Кирби, я…

Он подошел к ней, снова обнял и надолго прильнул к ее губам. «Может, Кирби всех женщин называет дамами?» – подумала она, когда он расстегнул ее блузку и, проведя ладонью по спине, ловко расстегнул лифчик. В любом случае обращается он с ней не как с матерью, решила она, когда Кирби мягко взял в руку ее грудь. Он знал, как прикасаться к женщине, и когда начал легонько массировать пальцем ее сосок, Нико почувствовала такое вожделение, какого никогда не испытывала к Сеймуру…

Вдруг запаниковав, она стала отталкивать его, отворачивать лицо. Что она делает? Сеймур… Кирби… через несколько секунд он разденет ее… и что подумает о ее теле? Кирби, без сомнения, привык спать с двадцатипятилетними супермоделями.

Кирби убрал руку.

– Эй, все в порядке? Потому что нам не обязательно… ну, ты понимаешь.

– Я хочу, – прошептала Нико. – Просто я…

Он понимающе кивнул:

– В первый раз?

Она с недоумением посмотрела на Кирби, не понимая, о чем он говорит.

– Ну, мужу изменяешь, – пояснил он.

Нико, оторопев, открыла рот, и Кирби воспользовался этим, чтобы снова поцеловать ее.

– Не переживай, – пробормотал он. – Ты поймешь, что у тебя есть на это причины, ведь так?

Неожиданно Кирби обхватил Нико за талию и, подняв, как ребенка, посадил на стойку. Наклонился, но она откинулась назад, еще не вполне готовая отдаться, особенно после его замечания насчет измены. Зачем он так грубо выразился? Но ведь это правда. Она изменяла. Возможно, Кирби это особенно возбуждало.

– И если тебя это волнует, у тебя отличное тело, – прошептал он, задирая Нико юбку и раздвигая ей ноги. Она сопротивлялась, думая о том, как приятно чувствовать, что Кирби хочет ее, что пытается заставить ее уступить. А потом она сможет солгать себе, что ничего не могла поделать… это было выше ее сил.

Нико позволила раздвинуть ее ноги, и Кирби провел ладонями по внутренней стороне бедер, наблюдая за выражением ее лица. Спасибо Сеймуру, подумала она, спасибо, что каждое утро в шесть часов он заставлял ее по полчаса заниматься на тренажерах в подвале их дома. Сеймур говорил, что это нужно не только для эстетического вида, но и для здоровья, повышения выносливости и способности концентрироваться. И Нико вдруг пришло на ум, что Сеймур обращался с ней скорее как со скаковой лошадью, а не как с женщиной.

– Они нужны тебе? – спросил Кирби, оттягивая резинку колготок. Нико посмотрела на него в полном недоумении. – Или я их разрежу? – бодро осведомился он. – Я хочу разрезать их ножницами, чтобы добраться до тебя, но может, потом это покажется подозрительным? Если ты вернешься домой без колготок…

– Ничего страшного, – прошептала Нико, ложась на спину и позволяя ему действовать. Это так на нее непохоже, но ведь никто никогда не узнает, чем она занималась на кухне у Кирби. В маленькой гардеробной, примыкающей к ванной комнате в ее офисе, есть запасная пара колготок, а в конторе никто не заметит, если она вернется с голыми ногами…

Из расписанной цветами керамической подставки, в которой стояли разнообразные деревянные ложки и лопаточки, Кирби вытянул кухонные ножницы. Мало того что он хорош в постели, так еще и готовит! Кирби игриво провел рукой по животу и внутренней стороне бедер Нико, а потом, оттянув колготки, начал невыносимо медленно разрезать их сверху вниз. Дойдя до лобка, он отложил ножницы и разорвал колготки.

Нико казалось, что она умрет от желания.

Затем Кирби аккуратно сдвинул в сторону ластовицу ее трусиков (к счастью, очень симпатичных – светло-голубых, из тонкого шелка, от «Ла Перла») и стал ласкать ее. Нико не любила разговоров во время секса, но тут издала низкий, гортанный стон. Ей стало немного неловко, казалось, что она ведет себя как в порнофильме, но Кирби это не смущало.

О Боже! Нико и в самом деле получала удовольствие. Что может быть лучше, чем отличный секс с моделью, рекламирующей нижнее белье от Калвина Клайна?

Как это ей так повезло?

Внезапно Нико ощутила вину. Если бы это попытался проделать с ней Сеймур, она велела бы ему забыть о подобных приемах. Нико постоянно отталкивала мужа, все дальше и дальше за эти годы, поэтому теперь он почти не проявлял инициативы.

– У тебя восхитительная киска, – проговорил Кирби и начал лизать ее, одновременно погружая пальцы в ее глубины. – В следующий раз я поставлю тебя на четвереньки, – жарко прошептал он, заставив Нико позабыть о Сеймуре и представить то, что он обещал. – О черт, я больше не могу терпеть! – Взяв ножницы, Кирби решительно разрезал ластовицу, достал из кармана презерватив в пакетике и зубами разорвал его. В одну секунду он расстегнул молнию брюк и извлек твердый как камень пенис, оказавшийся чуть больше и длиннее обычного. Во всяком случае, больше, чем у Сеймура…

Кирби ловко надел презерватив, и Нико чуть не засмеялась, по-девически смутившись. Презервативы! Она и забыла про них. Нико ни разу не спала с мужчиной, который ими пользовался, потому что последние четырнадцать лет была близка только с Сеймуром. А всего их у нее было пятеро, не считая Кирби.

– Ты не против, нет? – спросил он. – Так лучше. Тогда нам не придется волноваться. А ты такая влажная…

Она покачала головой, предвкушая то, что испытает, когда Кирби войдет в нее.

Со стоном наслаждения Нико откинулась назад, ударившись головой о стену. Кирби поднял ее ноги, так что ступни уперлись в край стойки. Нико была абсолютно беззащитна. То, что она позволила себе настолько раскрыться, волновало. Ведь такого никогда не было… с Сеймуром…

А затем она выбросила Сеймура из головы. Ей не хотелось, чтобы муж испортил ей недолгое удовольствие.


Потом она лежала на стойке, как смятая тряпичная кукла.

– Правда, было хорошо? – спросил Кирби, помогая Нико слезть со стойки. Она встала на ноги и одернула юбку. Она потеряла не только трусы и колготки, но и туфли. – Ты так кричала, когда кончала, – заметил Кирби. Нико смутилась:

– Правда? – Она подобрала в углу туфлю. – Обычно я не делаю этого.

– Ну а сегодня сделала! – пылко возразил Кирби. – Да ты не переживай. Мне это понравилось. – Он протянул ей разрезанные трусики. – Они тебе нужны?

– Едва ли, – ответила Нико. Неужели Кирби полагает, что она зашила бы их?

– Весь день сегодня ты будешь напоминать мне о скачках. – Кирби взял ее лицо в ладони. – И каждый раз у меня будет вставать.

Нико нервно рассмеялась. Она не привыкла, чтобы мужчины думали о ней как о сексуальном объекте. Но значит ли это, что Кирби хочет снова увидеться с ней?

Надеясь на это, Нико опиралась на его плечо, пока надевала туфли. Так, а что теперь? Просто уйти? Она посмотрела на часы. Два тридцать. Если она уйдет сейчас, то будет в офисе к трем. Но не обидится ли Кирби?

– А теперь я устрою тебе экскурсию по квартире, – сообщил он. – Мы, между прочим, так и остались на кухне. Ничего себе, а?

Нико посмотрела ему в лицо. Кирби был необыкновенно красив. Прекрасные черты и гладкое лицо молодого человека. Есть то, чего нельзя добиться с помощью скальпеля хирурга или инъекций косметолога, – упругость кожи и крепость мышц, особенно шеи. Шея Кирби была такой гладкой, а кожа такой тугой! От одного взгляда на его шею Нико снова возбудилась. Все разговоры о том, что женщин привлекают в мужчине не внешность и молодость, – ложь…

Внезапно Нико задумалась о том, сколько здесь уже перебывало женщин. Но спросить об этом Кирби не решилась. Он не должен заметить, что она не уверена в себе. Надо брать пример с него.

– Я с удовольствием посмотрю квартиру, – сказала Нико.

Жилье оказалось небольшим – гостиная, спальня и стандартная нью-йоркская ванная комната, – но мебель удивительно красивая.

– Мне дали восемьдесят процентов скидки у Ральфа Лорена, так что я здорово выгадал, – объяснил Кирби.

Он сел на обитый замшей диван, и Нико расположилась рядом. Альбом с рекламными фотографиями Кирби лежал на столике, и Нико начала перелистывать его. Крупный план лица Кирби, рекламирующего средство после бритья. Вот он на мотоцикле в рекламе компании, производящей изделия из кожи, а вот – в Венеции, в Париже, в ковбойской шляпе где-то на Западе, может быть, в Монтане. Он положил ладонь на ее руку.

– Не надо, – попросил он.

Нико посмотрела на Кирби, жалея, что не может утонуть в его глазах, светло-карих, с золотыми искорками. Ей захотелось слиться с ним.

– Почему? – удивилась она.

Нико не узнала свой голос. Глядя на фотографию в альбоме (Кирби верхом на лошади), она не верила в то, что произошло между ними. Это какое-то чудо. Разве можно было предположить, что у нее будет такой секс, в ее возрасте, с таким молодым и красивым мужчиной?!

– Ненавижу работу модели, – признался Кирби. – Терпеть не могу, когда со мной обращаются как с куском мяса, понимаешь? Фотографам абсолютно наплевать, что я представляю собой как личность.

А вдруг она влюбится в Кирби Этвуда? Нико смотрела на него с сочувствием. Слава Богу, Кирби не может прочесть ее мысли.

– Это ужасно. – Его отчаяние казалось Нико необычайно трогательным. Ее потрясло, что красивые так же ранимы, как все остальные. – Но у тебя хорошо получается.

– Ну да, хорошо. Что тут хорошего? На меня направляют камеру и велят прикинуться счастливым. Или сильным. Или изображать какую-нибудь другую чушь. Но иногда, – Кирби шутливо коснулся руки Нико, – я предлагаю им кое-что другое. Принимаю задумчивый вид, будто о чем-то размышляю.

– Покажи, как это, – попросила Нико. Господи, что она творит? Надо возвращаться в контору.

– Да? – удивился Кирби.

Он склонил, а затем поднял голову, уставившись в пространство. Несколько секунд Кирби пребывал в этой позе, с видом слегка задумчивым, но кроме этого, на его лице ничего не отразилось. О Боже, подумала Нико.

– Ну, ты уловила? – с жаром поинтересовался он. – Похоже, что я задумался?

Ей не хотелось проявлять жестокость.

– О да! Это здорово, Кирби.

– А видно было, о чем я думаю?

Нико улыбнулась. Его непосредственность так мила.

– Ну скажи.

– О сексе! – ухмыльнулся Кирби. – О сексе, которым мы с тобой только что занимались. Конечно, ты считаешь, что мне следовало бы выглядеть счастливым. Но я обманул тебя. На самом деле я думал, как бы снова тебя увидеть, и не знал, хочешь ли этого ты.

– О-о! – воскликнула Нико. Он постоянно удивляет ее. Умение проявлять чувства никогда не было ее сильной стороной, особенно с мужчинами. – Я хочу увидеть тебя снова. Но, Кирби, – Нико взглянула на часы, – мне пора в офис.

– Да, мне тоже пора собираться. Столько всего еще нужно сделать.

Поднявшись с дивана, они мгновение смущенно смотрели друг на друга, потом Кирби поцеловал ее.

– Здорово было, ведь правда?

– Здорово, – пробормотала Нико, жалея, что ей не дано рассказать ему, как это было чудесно.

– Щенок! – позвал Кирби, отстраняясь от Нико. Пес прибежал из спальни. – Сидеть! Дай лапу! – Пес поднял лапу. Нико пожала ее.


Венди Хили сидела в конце просмотрового зала на сорок третьем этаже здания «Сплатч Вернер».

В зале, обитом панелями светлого дерева, было пятьдесят мест – темные кожаные кресла с невысокой спинкой и углублениями для бокалов в подлокотниках. Если приходилось что-то записать, из правого подлокотника выдвигалась маленькая деревянная подставка. В комнате находилось человек пятнадцать: Питер и Сьюзен, администраторы, работавшие под началом Венди; Селден Роуз, начальник отдела кабельного телевидения, и два его заместителя; Черил и Шарлайн – ответственные за рекламу на Восточном и Западном побережьях; режиссер с подружкой и трое актеров, занятых в этом фильме, – Тэннер Коул, Дженни Кейдайн и «новичок» Тони Крэнли, невысокий скромный молодой человек. Все прочили ему большое будущее, и он никуда не ходил без своего агента Майры, грузной блондинки с волосами цвета меда и по-матерински располагающей внешностью.

– Привет, лапочка. – Майра поцеловала Венди, посадив Тони в первом ряду, рядом с Тэннером.

– Садитесь с нами, – предложила Майре Шарлайн.

– На минутку, – кивнула Майра. Она посмотрела на Тони: тот изображал, что наносит Тэннеру удар в ухо.

– Как дела? – спросила Венди, поправляя очки. Она немного нервничала, и очки постоянно съезжали на кончик носа.

Майра взглянула на Тони, закатила глаза и пожала плечами, отчего Шарлайн и Венди рассмеялись. – Да нет, правда, все отлично, – ответила Майра.

– Мы видели заметку на шестой странице, – сообщила Шарлайн. В ней рассказывалось, что на церемонии вручения наград Тони схватил за задницу известную молодую киноактрису и получил за это по физиономии.

– Ненавижу актеров, – вздохнула Венди.

– Ты, – провозгласила Шарлайн, указывая на нее пальцем, – актеров любишь. Тебя знают как актерского продюсера. Они все тебя обожают. И ты точно так же обожаешь их.

– Шарлайн едет в Индию, – сказала Венди.

– Боже, хотела бы я быть на ее месте, – простонала Майра.

– Ради Бога! – с жаром воскликнула Шарлайн. – Что тебе мешает? Месяц назад я проснулась, посмотрела вокруг и подумала – чем, черт побери, наполнена моя жизнь? Чем я занимаюсь? И поняла, что мне надо жить. Вне этого всего. Нужно увидеть перспективу.

– Все упирается в это, не так ли? – согласилась Венди. – В перспективу.

– Ничто не мешает тебе поехать, – продолжала Шарлайн.

– Нет, она не может. У нее дети и все остальное, – возразила Майра.

– Поверь мне, я думала об этом, – развела руками Венди.

– Сделай вид, что подыскиваешь натуру для съемок, – предложила Шарлайн.

Венди улыбнулась. Ей никогда не удастся совершить подобное путешествие. Но сама мысль о такой поездке… об этом она мечтала в детстве. Увидеть мир. Экзотические страны… Венди быстро выбросила эти мысли из головы и окинула взглядом комнату, поправляя очки.

– Кого мы ждем? – спросила Майра.

– Виктора Мэтрика. – Шарлайн подмигнула Венди.

Венди нахмурилась. Она терпеть не могла эту часть своей работы. Мучительные минуты перед началом просмотра, когда ты знаешь (и при этом не имеет значения, считаешь ли ты свой фильм хорошим), что через два часа, возможно, потерпишь полное фиаско. То, что казалось тебе блестящим, смешным, ясным, по каким-то причинам не увлекло зрителей. И тогда, несмотря на то что ты была продюсером множества фильмов и не раз добивалась удачи, провал нависнет над тобой как смерть. Венди понимала, что нельзя эмоционально относиться к своим фильмам (мужчины считали это свойством женщин), но невозможно вложить столько трудов в проект, если ощущаешь только равнодушие. И поэтому, когда фильм не удавался, Венди переживала это как смерть лучшего друга. Друзья бывают разгильдяями, дураками и неудачниками, но это не значит, что ты не любишь их, не желаешь им удачи.

И когда они терпели крах, умирали, Венди на несколько дней всегда погружалась в черную дыру. Ее снедал стыд. Не фильм провалился, а она. Она подвела себя и всех тех, кто принимал участие в его съемках…

– О, Венди! – всегда говорил Шон, закатывая глаза и с отвращением вздыхая. – Почему ты все принимаешь так близко к сердцу? Это же просто тупой голливудский фильм.

А она всегда улыбалась и отвечала:

– Ты прав, милый.

Но на самом деле Шон ошибался. Смысл жизни в том, чтобы любить – по-настоящему любить – какое-то дело. И брать на себя ответственность за свои увлечения…

Зазвонил ее сотовый.

– Шон, – прошептала она женщинам.

– Везет тебе, – с улыбкой кивнула Шарлайн. Более пяти лет ни у Шарлайн, ни у Майры не было серьезных отношений с мужчинами, и эта мысль, похоже, постоянно маячила у них в подсознании.

Венди вышла поговорить в коридор. Двери с толстой обивкой бесшумно закрылись за ней.

– Привет! – радостно воскликнула она. В этот день они созванивались первый раз.

– Ты занята? – отчужденно спросил он. Разве Шон не помнит, что у нее сейчас начнется просмотр? Но может, она не говорила ему?

– У тебя все в порядке, милый? – тепло и сердечно поинтересовалась Венди.

– Нам надо поговорить, – ответил Шон.

– С детьми все хорошо? С Магдой ничего не случилось?

– С детьми все нормально. – В его голосе прозвучала досада. – Нам надо поговорить.

Начало не сулило ничего хорошего. В мозгу Венди пронесся десяток предположений. Умер кто-то из знакомых; из налогового управления прислали письмо, требуя вернуть налоги; партнеры Шона вышвырнули его из ресторана… Она подняла глаза. По коридору энергично шагал Виктор Мэтрик. Почему мужчины и матери всегда выбирают для звонков самое неудачное время?

– Я перезвоню тебе после просмотра, – с деланным спокойствием сказала Венди и отключилась.

– Здравствуй, Венди. – Виктор пожал ей руку.

– Рада вас видеть, Виктор. Мы все очень рады, что вы пришли.

Венди смущенно постояла, давая ему возможность первым войти в просмотровый зал. Она женщина, но Виктор старше и гораздо выше ее по положению. Возраст важнее красоты. Проведя много лет в бизнесе, Венди до сих пор не знала, как обращаться с мужчинами вроде Виктора Мэтрика – старыми белыми мужчинами, наделенными властью. Она ненавидела власть мужчин. Каждый раз, сталкиваясь лицом к лицу с такими мужчинами, как Виктор, Венди чувствовала себя девочкой, вынужденной во всем слушаться своего отца. Отношения у них сложились не очень хорошие. Отстраненный, он не принимал Венди всерьез, словно никогда и не ждал от нее больших достижений. Отец до сих пор удивлялся, что у нее есть работа, а еще больше его поразило количество зарабатываемых ею денег. Узнав, что в год Венди получает три миллиона долларов, он заметил: «Я больше не понимаю этот мир». А вот Нико прекрасно знала, как держаться с мужчинами вроде Виктора. Она немного льстила. Разговаривала с ними на равных. Держалась так, словно была одной из них. У Венди это никогда не получалось. Она не чувствовала себя с этим человеком на равных, поэтому притворяться не имело смысла.

– Как полагаешь, Венди, нас ждет хит? – спросил Виктор.

Он принадлежал к числу старых корпоративщиков, которые постоянно повторяли твое имя, якобы желая, чтобы ты осознала свою значительность. Но скорее всего они стремились подавить тебя своей идеальной памятью, которой ты не обладала.

– Виктор, это будет грандиозно, – ответила Венди.

– Именно это мне и нравится видеть в моих руководителях. Энтузиазм, – отозвался Виктор, кулаком правой руки ударив в ладонь левой. – Поиграем же в мяч!

Венди следом за Виктором вошла в зал и села позади него. Экран ожил, белый свет осветил широкий затылок Виктора, его короткие седые, с желтоватым оттенком, волосы. Венди откинулась в кресле, и в голове у нее мелькнула шальная мысль – как бы отреагировал Виктор, если бы она подошла к нему и сказала: «Правильно, Виктор! Давайте поиграем в куклы!»


Ровно через сто одиннадцать минут Тэннер Коул, сидевший с Дженни Кейдайн в запряженных лошадью санях, которые мчались по аллее Центрального парка, наклонился к девушке и поцеловал ее. Венди множество раз видела финал в монтажной, однако ощутила, что к глазам подступили слезы. А это случается только тогда, когда зрители верят, что мир спасет настоящая любовь. Достичь такого финала, казалось бы, легче всего, но в действительности это самое трудное. Исходные данные скудные: мужчина, занимающий высокое положение, влюбляется в женщину, стоящую ниже его на социальной лестнице, но заслуживающую большего. (Или девушку, что еще лучше.) Пятьдесят лет феминизма, образования и успеха не уничтожили этот миф, и порой Венди становилось не по себе от того, что она сбывает женщинам подобную чепуху. Но выбора у нее не было. Она работала в индустрии развлечений, а не правды. И кроме того, сколько женщин с восторгом ухватились бы за противоположную возможность: женщина с высоким статусом (умная, могущественная, преуспевающая) влюбляется в мужчину ниже себя по положению… и заканчивает тем, что окружает его своей заботой.

Нет. В таком виде сюжет приобретает несколько иной подтекст.

Шарлайн наклонилась вперед и тронула Венди за плечо.

– Я хочу, чтобы это случилось со мной, – жалобно проговорила она, указывая на застывший на экране поцелуй Тэннера Коула и Дженни Кейдайн, на фоне которого шли заключительные титры.

– С нами такого никогда не произойдет, – фыркнула Майра. – Ты еще не поняла этого?

– Но я хочу, чтобы это случилось, – повторила Шарлайн.

– Я хочу яхту и личный самолет. Но этого у меня тоже не будет, – отозвалась Майра.

Все начали вставать.

– Это фантастика, детка! – крикнул Тэннер Коул с переднего ряда.

– Все отлично поработали, – заявил Виктор Мэтрик. – Первоклассная вещь, первоклассная. А ты что скажешь, Селден? Хит?

Венди улыбнулась. Желудок скрутило от тревоги, смешанной со страхом и злостью. Это ее фильм, а не Селдена. Селден ничего не сделал для его создания – лишь прочитал сценарий и несколько раз позвонил, чтобы заполучить режиссера Питера Симонсона. А теперь Селден подошел к Виктору и жал ему руку, и подлизывался, словно успеха добивался глава компании. Проклятый жеманник Селден Роуз с его косматой шевелюрой и этой глупой улыбочкой (иные женщины в компании всерьез находили его красивым, но Венди категорически отрицала это) пытался вылезти вперед за ее счет…

Она шагнула в проход и встала прямо перед Виктором и Селденом. Было жизненно важно заявить о себе. Венди не так уж часто находилась в одном помещении с Виктором Мэтриком, и следовало извлекать выгоду из любой возможности. Наклонив голову, она улыбнулась Селдену, делая вид, что слушает его. Венди знала Роуза много лет, с той незапамятной поры, когда он еще жил в Лос-Анджелесе. Селдена считали одержимым честолюбцем. Что ж, она такая же. Вдвоем можно играть в любые игры.

– Виктор, – льстиво проворковала Венди (тошно, но сделать это необходимо), – я должна поздравить вас с вашей преданностью качеству. В этом фильме повсюду виден интеллект «Сплатч Вернер»…

Глаза Виктора блеснули – то ли безумием, то ли старостью, а может, тем и другим, – и он ответил:

– Мой ум, Венди, состоит в том, чтобы нанимать для управления моими компаниями самых лучших в мире людей. Вы оба потрясающе справились с работой.

Венди улыбнулась. Краем глаза она видела, что Дженни Кейдайн и Тэннер Коул направляются к ней по проходу. Еще тридцать секунд, и Дженни будет здесь… а тогда разговор с Селденом и Виктором закончится. Дженни потребует внимания. Она кинозвезда, а следовательно, предпочтение должны оказывать ей.

– Спасибо, Виктор. – Селден перехватил взгляд Венди. – Мы с Венди отлично работаем вместе.

Венди чуть не ахнула, но удержала на лице улыбку. Так вот, значит, во что играет Селден. Она внезапно осознала все: Селден хочет включить «Парадор» в свое подразделение «Муви тайм». Он клонит к тому, чтобы руководить и «Муви тайм», и «Парадором» и стать начальником Венди, – это неслыханно! Три года назад, когда «Сплатч Вернер» приобрела «Парадор» и она, Венди, заняла кресло президента, Селден Роуз не желал иметь с компанией никаких дел. Он переживал какие-то серьезные неприятности с бывшей женой, и даже ходили слухи, что Селден подкапывается под «Парадор», стремясь его повалить. Но поскольку «Парадор» выпустила пять фильмов-хитов, а «Муви тайм» по-прежнему хромала, неудивительно, что Селден возжаждал крови.

Дженни Кейдайн была уже в двух шагах. Венди вздохнула, чтобы обеспечить приток кислорода к мозгу. Если она спустит это Селдену в присутствии Виктора, Селден сунет в трещину свои жадные пальчики и будет ковырять и ковырять, пока не образуется расселина.

Уж она прищемит ему пальцы дверью!

– Селден очень помогает мне, Виктор. – Венди кивнула, словно согласилась с предыдущей репликой Селдена. – Мы всего пару раз встречались по «Пятнистой свинье», но Селден связал нас с Питером Симонсоном, режиссером. – Она улыбнулась, словно весь успех фильма зависел от одного короткого звонка. – И он проделал изумительную работу, – завершила Венди.

Она умолкла, поздравляя себя с мастерским ударом. Венди достаточно ясно дала понять Селдену, что, если он собирается перейти ей дорогу, его ждет борьба. Вместе с тем Венди ловко напомнила Виктору, что она по-прежнему командный игрок, хоть и отвечала за фильм. И по времени она все рассчитала идеально. В следующую секунду подошла Дженни Кейдайн и оперлась на плечо Венди, что означало: любые разговоры, не касающиеся Дженни, следует закончить.

– Вен… – обольстительно пробормотала Дженни. – Я устала. Я хочу сегодня прийти к тебе на ужин. Ты сделаешь свою знаменитую лазанью?

Венди похлопала Дженни по руке.

– Ты знакома с Виктором Мэтриком?

Дженни, в которой было пять футов девять дюймов роста и около ста двадцати пяти фунтов веса (включая не меньше четырех фунтов солевых имплантатов в груди), выпрямилась изящным змеиным движением и протянула длинную белую руку.

– Здравствуй, папочка, – произнесла она, взяв Виктора за руку, а затем наклонилась к нему и запечатлела смачный поцелуй на его щеке. Виктор оживился. «Благослови Боже Дженни, – подумала Венди. – Она никогда не упустит своей выгоды». – Как мне нравится этот славный, большой папочка! – восторженно продолжала Дженни.

Виктор просиял. Вся группа потянулась к лифтам.

– Венди работает над классным новым сценарием для меня, – сообщила Виктору Дженни. У нее были огромные голубые глаза, и когда она расширяла их, желая придать особый вид своим словам, эти глаза завораживали. – Но он серьезный. Мы надеемся, он тянет на «Оскара»…

– Поговори об этом с Венди. – Виктор похлопал Дженни по плечу. – Я никогда не расспрашиваю своих руководителей. – Он улыбнулся присутствующим и пошел по коридору в свой кабинет.

Селден Роуз вызвал лифт. Просмотровый зал находился на предпоследнем этаже, там был секретный лифт, который вел в личный кабинет Виктора и столовую, на этажах ниже располагались конторы различных отделений компании «Сплатч Вернер». Кабинет Венди был на первом этаже. Она поцеловала Дженни и просила приехать к ней домой часов в восемь. Стоявший перед лифтом Селден нажимал кнопки на сотовом, и Венди размышляла, разозлился он или нет. Но это не важно. Теперь, когда она утопила его, можно позволить себе проявить великодушие.

– Поздравляю, Селден, – сказала Венди и без иронии добавила: – Ты отлично поработал.

Селден поднял глаза.

– Это твой проект. – Он пожал плечами.

Странно как-то. Венди не раз имела дело с мужчинами, похожими на Селдена Роуза (их полно в киноиндустрии), и обычно подобная негласная внутренняя борьба вела к необъявленной войне. Но возможно, Селден не так ужасен, как о нем говорят… Или она просто успешно осадила его и он на пару месяцев оставит ее в покое. Венди только этого и надо было – ей есть о чем волноваться. Когда она шла по коридору в свой угловой кабинет, ее сотовый запищал. За прошедшие два часа накопилось пятнадцать сообщений, из них пять от Джоша, одно от дочери и три – от Шона. Что с ним такое? Наверное, нужны деньги. Он прав. Им нужно поговорить. Она не банкомат.

Венди нажала кнопку быстрого набора номера дочери.

– Здравствуй, мам-ма, – пропела Магда, для пущей важности растягивая звук «м».

– Здравствуйте, графиня Кучи-Ку, – ответила Венди.

– Мне кажется, тебе придется купить moi[3] пони.

– Да что ты говоришь? – удивилась Венди, отнюдь не обескураженная требованием дочерей. Это, видимо, означало, что урок верховой езды, который Магда посетила вместе с Катриной, дочерью Нико, прошел успешно, на что, собственно, Венди и надеялась. Магде пойдет на пользу какое-нибудь совместное занятие с подругами, что-то способное расшевелить ее. Кстати, сколько стоит пони? Это же миниатюрная лошадка. Две, ну три тысячи долларов?

– Поищи в Интернете объявления о продаже пони, и тогда мы поговорим, – сказала Венди.

Магда раздраженно вздохнула:

– Мам-ма. Пони так не покупают. По Интернету. – Недовольство в голосе дочери было почти ощутимым. – Ты должна полететь в Палм-Бич на своем личном самолете, и там есть человек, который покажет тебе лучших пони в стране…

Господи помилуй! Один урок верховой езды, и Магда заговорила так, словно собирается участвовать в Олимпийских играх. Откуда она набралась всей этой чуши?

– Милая, мы не будем покупать пони в Палм-Бич, – терпеливо ответила Венди. – Уверена, мы найдем очень милого пони здесь, в… Нью-Йорке. – Возможно ли это? И откуда вообще берутся пони? Но где-то же они должны быть? В конце концов, в Нью-Йорке обитают все виды тварей – от людей до всех прочих… Разве нет здесь любых животных и жуков, о существовании которых ты даже не подозреваешь? – Мы потолкуем об этом, когда я вернусь домой. На ужин приедет Дженни Кей.

– Дженни кто? – лукаво переспросила Магда. Венди вздохнула:

– Актриса, Магда. Ты знаешь. Одна из твоих любимых. Она играла любопытную принцессу в том фильме, который тебе нравился.

– Это, мам-ма, был мультфильм.

– Она озвучивала принцессу, – сказала Венди и сменила тему. – Папа дома?

– Нет.

Телефон Венди снова запищал. Шон. – Папа на другой линии. Я перезвоню тебе. – Она отключилась. Шон прислал ей сообщение.

«Мне нужен развод», – гласило оно.

Это было такой очевидной попыткой привлечь внимание, что Венди чуть не рассмеялась. Шон никогда не захочет развода. Куда он пойдет? Что будет есть? Как будет покупать дорогие рубашки от «Дольче энд Габбана», которые так любит?

«Не глупи, – написала она. – Я люблю тебя».

«Я серьезно».

«Отложи развод. На ужин придет Джен Кей. – И добавила: – Придет. Понял?»


Дом номер пять пятьдесят по Седьмой авеню, самый престижный в Швейном квартале, располагался прямо в его центре, между Тридцать девятой и Сороковой улицами. Это узкое здание со сдержанно-элегантными конторами было выстроено из мрамора, а в небольшой вестибюль вела сияющая медью вращающаяся дверь. На стене висел список обитателей, своего рода «Кто есть кто в мире моды»: Оскар де ла Рента, Донна Каран, Ральф Лорен – и в середине этого списка Виктория Форд.

Виктория со вздохом посмотрела на свое имя и вошла в лифт. Она перебралась в это здание четыре года назад из захламленной тесной мастерской на одной из боковых улиц, сообщив тем самым индустрии моды о своем явлении миру. Ее студия была одной из самых маленьких – лишь часть этажа по сравнению с тремя этажами, занимаемыми Ральфом Лореном, – но в мире моды восприятие – это половина победы. Именно по этой причине дизайнер сегодня мог быть у всех на устах, а завтра – вылететь из бизнеса. Виктория никогда не забудет тот день, когда, вернувшись с ленча, увидела в вестибюле каких-то мужчин и потом прикрыли фирму Уильяма Джеймсона…

Но Уилли знал людей, которые на него ставили, напомнила себе Виктория, когда дверь лифта начала медленно закрываться. Над дверью шла длинная полоса с логотипами всех дизайнеров, обосновавшихся в здании, – логотипы освещались по мере того, как поднимался лифт. Поговаривали, что Уильям все же зарабатывал, но недостаточно, чтобы удовлетворить спонсоров, поэтому они и прекратили поддержку. Его преступление заключалось лишь в том, что он выставил подряд три не слишком успешные коллекции…

С ней этого не случится. Кроме того, Уильям находился наверху. А она там еще не побывала. Пока не побывала.

Лифт звякнул, и загорелся причудливый логотип «Виктория Форд». Она вышла и сделала несколько шагов к двери из матового стекла с выгравированным на ней логотипом. Внезапно у Виктории упало сердце от страха. Стоимость аренды этого помещения составляла двадцать тысяч долларов в месяц. В год – двести сорок…

– Здравствуй, Клэр, – бодро, словно ничего не случилось, приветствовала она девушку в приемной. Клэр, молоденькая и красивая, усердная городская девушка, до сих пор испытывала восторг по поводу того, что получила работу-мечту в волшебной индустрии моды.

– Привет, – с энтузиазмом отозвалась Клэр. – Как ваше путешествие?

– Все нормально, – ответила Виктория, скидывая пальто. Клэр сделала движение, собираясь взять его, но Виктория жестом остановила девушку. Она никогда не позволит подчиненному сделать то, что обычный человек должен делать сам.

– Как там, в Японии?

– Жарко.

– Для вас только что пришло два больших пакета, – сообщила Клэр.

Виктория кивнула. Она все утро с ужасом ждала их прибытия – со времени ее разговора с господином Икито и его похвал по поводу плана нанять мисс Мацуда для разработки моделей. Более того, он сказал, что она уже сделала их и сегодня они будут доставлены к ней в офис. «Ответ «нет» не принимается», – заключил Икито.

Виктория уже начинала ненавидеть его. Как она раньше не сознавала, насколько он ей несимпатичен?

– Спасибо, Клэр. – Виктория кивнула.

Напротив стойки секретаря находился элегантный салон, где покупателям и знаменитостям показывали модели. Стены и ковер серовато-розовые, с потолка свисают две маленькие люстры из хрусталя баккара. Понадобилось несколько недель, чтобы подобрать нужный цвет. Сама идея насчет розового была блестящей – женщины испытывают к этому цвету естественную тягу, и он улучшает почти любой цвет лица. Но в реальности розовый цвет обычно оборачивается катастрофой. Слишком яркий, он кажется молодежным; неверный оттенок напоминает всем о средстве от изжоги. Но этот розовый, смешанный с бежевым, был идеален, ибо создавал атмосферу утонченности и покоя.

Однако в передней части салона Викторию поджидало нечто совсем иное: почти полный кронштейн образцов весенней коллекции. Эту одежду отправили Нейману Маркусу в Даллас всего тремя днями раньше, и ждали назад не раньше конца недели. Сердце у Виктории упало окончательно.

– Клэр? – позвала она. – Когда вернулась коллекция?

– О! – нервно отозвалась Клэр. – Ее прислали тоже сегодня утром.

– Нейман звонил?

– Не думаю, – ответила Клэр, но с надеждой добавила: – Правда, мне пришлось сбегать в аптеку. Может быть, Зоэ приняла сообщение.

– Спасибо. – Виктория пыталась сохранить внешнее безразличие.

Она пошла по длинному коридору в свой кабинет, минуя большую эскизную и закройную комнаты, где за швейными машинками сидели четыре женщины; потом еще две комнаты, поделенные на кабинки – для рекламных агентов, помощников и молодых сотрудников-практикантов; другой маленький кабинет, занимаемый ее помощниками по корпоративным связям и связям со средствами массовой информации; и наконец, кабинетик в конце коридора, где сидела Марша Зиндерхоф, офис-менеджер и бухгалтер. Дверь Марши была, по обыкновению, закрыта и украшена табличкой «Осторожно, злая кошка!». Виктория постучала и вошла.

– Привет! – Марша оторвалась от компьютера. Всего на пару лет старше Виктории, Марша тем не менее принадлежала к разряду тех женщин, которые выглядят на средний возраст, вероятно, со старших классов. Она жила в том же районе Куинса, где выросла, и последние пятнадцать лет – все с тем же приятелем. Скучная Марша была гением по части цифр, и Виктория считала большой удачей урвать такого специалиста.

– Ты могла бы получить работу в крупной финансовой фирме на Уолл-стрит, – как-то заметила Виктория. – У тебя, наверное, была бы более высокая рабочая страховка.

– Моя лучшая страховка – твердая уверенность в том, что твои бухгалтерские книги в порядке, – ответила Марша.

Марша не любила перемен, и Виктория знала, что, вероятно, вполне могла бы платить ей меньше. Но она была твердо убеждена: там, где дело касается наемных работников, ты получаешь то, за что платишь. Люди же должны получать то, чего они стоят. Марша зарабатывала сто тысяч долларов в год плюс пять процентов от прибыли.

– Мне кажется, нас ждут тяжелые времена. – Виктория села на металлический складной стульчик перед столом. Марша могла бы иметь кабинет побольше и обставить его получше, но она сказала, что ей нравится именно такой кабинет – недорогой и тесный, – поскольку это обескураживает посетителей.

– Да. – Марша кивнула, взяв из верхнего ящика стола пластинку жевательной резинки.

– Черт! Я надеялась, ты скажешь, что все это только мои фантазии и мне незачем волноваться, ибо все будет хорошо.

– Это все твои фантазии, – согласилась Марша, энергично жуя. – Ты знаешь все дела так же хорошо, как и я, ну ты понимаешь. – Она нажала пару клавишей на клавиатуре компьютера. – Если японцы подтвердят лицензии, как и в прошлом году, все будет в порядке. Но продажи в универмагах снизились с прошлого года на пятьдесят процентов. Виктория только охнула.

– Да, неприятно, – кивнула Марша. – Негодяи. Это возвращает нас туда, где мы находились три года назад.

– А если японцы тоже нас прокатят?..

– Будет совсем плохо. В прошлом году доход от них составил два миллиона пятьсот семьдесят тысяч долларов. Не хотелось бы лишиться этого.

– Негодяи! – взорвалась Виктория. Марша вопросительно посмотрела на нее, и Виктории стало тошно.

– Но есть и хорошие новости. – Марша проглотила жвачку и взяла новую пластинку. Она ела жевательную резинку как настоящую пищу, и Виктория содрогнулась при мысли о том, на что похожи внутренности ее бухгалтера. – Аксессуары, которые ты сделала прошлой весной для магазинов беспошлинной торговли, очень хорошо продаются. Зонтики, резиновые сапожки и перчатки. Пока что прибыль составляет двести восемьдесят девять тысяч долларов, а плохая зимняя погода продержится по меньшей мере еще пять месяцев.

– Резиновые сапоги и зонтики, – повторила Виктория. – Кто бы мог подумать.

– Это именно те вещи, которые нужны в путешествии, но почему-то их всегда забываешь положить в чемодан. А красивый зонтик вообще очень трудно купить.

Виктория кивнула, слегка поморщившись при слове «красивый». Неужели оно прилипло к ней навсегда? «Виктория Форд – она такая красивая!» – написала ее воспитательница в детском саду на самой первой отчетной карточке. Это слово последовало за ней из Иллинойса на Манхэттен. «Красивая! Красивая! Красивая!» – таким был заголовок ее первого интервью «Женской одежде». Виктории так и не удалось отделаться от этого слова.

«Красивая, – думала она с отвращением. – Иными словами, безобидная. Милая, но недостаточно хорошая, чтобы принимать ее всерьез…»

– Весенняя коллекция красивой не была, – заметила она.

– Да. Не была. – Марша смотрела прямо на нее.

– Что ты о ней думаешь? Честно? – спросила Виктория, ненавидя себя за то, что проявляет неуверенность перед Маршей.

– Она показалась мне… непривычной, – уклончиво ответила Марша. – Понимаешь, в чем дело, – Марша проглотила очередной кусок жевательной резинки, – длинные юбки не очень практичны. Особенно если каждый день приходится ездить в метро.

Виктория кивнула, почувствовав укол вины. Она всех подвела, пытаясь сделать что-то новое, и даже преданная Марша разочарована.

– Спасибо. – Виктория поднялась.

– Что мы будем делать? – спросила Марша.

– Что-нибудь придумаем, – ответила Виктория с большей уверенностью, чем испытывала на самом деле. – Нам всегда это удавалось.

И пошла по коридору в свой кабинет.

Ее рабочее место находилось в залитом солнцем уголке здания: окна выходили на Седьмую авеню – шумно, но освещение того стоило. Кабинет обставили, принимая во внимание прежде всего удобство: большой обычный стол и еще один – длинный и узкий, за которым Виктория работала над своими эскизами. Одну стену покрывала пробковая панель. На ней крепились рисунки моделей на разных стадиях разработки. В центре комнаты отдали дань роскоши: четыре обитых белой кожей стула в стиле ар-деко из поместья в Палм-Бич расставили вокруг кованого кофейного столика со стеклянной столешницей.

Виктория со стоном опустилась на стул и вскрыла верхний пакет.

В нем находилось несколько рисунков, выполненных на плотной белой бумаге. Она быстро просмотрела их, сложила стопкой и откинулась на стуле, закрыв лицо руками. Как и ожидала Виктория, рисунки мисс Мацуда никуда не годились.

Виктория убрала от лица руки и сердито посмотрела на второй пакет. Серебристые буквы внезапно показались ей зловещими. Она перевернула пакет, чтобы не видеть их, и вскрыла.

Еще хуже, чем в первом! Большую часть своей жизни Виктория провела, разглядывая эскизы, анализируя их, стараясь понять, что не так и почему, и, изменив пропорции на несколько миллиметров, могла улучшить модель, сделать ее более приятной эстетически. Ей хватило нескольких секунд, чтобы понять: рисунки мисс Мацуда – катастрофа.

Виктория положила их поверх первой стопки и встала, дрожа от злости. Это было оскорблением. Талантом девушка не обладала, и, пытаясь скопировать ее, Виктории, стиль, она взяла характерные детали и превратила их в пародию. Ну, значит, так тому и быть. Решение за нее приняла мисс Мацуда. Много лет назад Нико сказала Виктории одну фразу, запомнившуюся ей навсегда. Глядя на рисунки мисс Мацуда, она вспомнила слова подруги: «Когда речь идет о бизнесе, помни следующее: каждое утро тебе не должно быть стыдно посмотреть на себя в зеркало. Разумеется, речь идет об осознании того, с какими из своих поступков ты сумеешь жить, а с какими – нет». Она не сможет смотреть на себя в зеркало, зная, что эти модели с ее именем будут где-то висеть.

Словно она сама сотворила нечто столь ужасное.

Господин Икито узнает ее мнение. Виктория достаточно от него натерпелась. Он окажет ей поддержку и попытает удачи с ее весенней коллекцией, или в магазинах Виктории Форд не останется товара…

Виктория посмотрела на часы – в Токио около часу дня, слишком поздно для звонка. И господин Икито не единственная ее проблема. Универмаги, где всегда отлично продавались модели Виктории, похоже, тоже отворачивались от нее.

На мгновение она представила, как звонит своим знакомым по индустрии моды и кричит на них, но если ты женщина, гнев обернется против тебя. Если кто-нибудь в их бизнесе узнает, что Виктория обижена, разозлена и расстроена тем, что плохо приняли ее последний показ, ее назовут злой и никому не нужной. Только неудачники жалуются на свои провалы и невезение, виня кого угодно, кроме себя.

Виктория подошла к пробковой стене и начала рассматривать оригинальные эскизы моделей к весенней коллекции. Несмотря на отзывы критиков, она по-прежнему считала их красивыми, смелыми и оригинальными. Почему же этого не видят остальные?

– Послушай, Вик, – сказала за ленчем Венди, – я миллион раз видела, как это случается с режиссерами, актерами и сценаристами. Едва ты добиваешься успеха, мир хочет запрятать тебя в коробку и приклеить ярлык. Делая что-то другое, ты внезапно превращаешься в угрозу. Первое побуждение критиков – убить тебя. А поскольку они не могут совершить этого, то пытаются сломить твой дух. С успехом справиться легко, – продолжала Венди, покусывая прядь волос. – Настоящее испытание – пережить неудачу.

У Виктории и раньше бывали проколы, но они не имели такого значения. Тогда она питала меньше надежд и провалы не были публичными.

– У меня такое чувство, будто все смеются за моей спиной.

– Знаю, – кивнула Венди. – Это очень неприятно. Но ты должна помнить, что это не так. Большинство людей слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на подобные вещи…

– Э-эй! – окликнула ее помощница Зоэ, влетая в кабинет. – Звонит Сэнди Берман от Неймана Маркуса. Клэр сказала, что вы здесь, но я не могла вас найти.

– Я была у Марши.

– Сказать, что вас нет? – спросила Зоэ, видя сомнение Виктории.

– Нет, я отвечу.

Она села за стол. Разговор предстоит неприятный, как для нее, так и для Сэнди. Виктория работала с Сэнди десять лет, и они часто говорили, что вместе выросли в этом бизнесе. Внутренне собравшись, Виктория сняла трубку.

– Сэнди! Привет, – поздоровалась она как ни в чем не бывало.

– Ты, наверное, очень устала, – ласково промурлыкала Сэнди. – Ты ведь была в поездке?

– Япония, Даллас, Лос-Анджелес, как обычно, – пожала плечами Виктория. – Но я чувствую себя нормально. А как ты?

– Теперь, когда Неделя моды осталась позади, лучше.

Они понимающе хмыкнули, и повисла пауза. Виктории очень хотелось прервать молчание, но она решила уступить инициативу Сэнди.

– Ты знаешь, как ценят тебя в компании Неймана, – начала Сэнди. Виктория молча кивнула, от страха в горле у нее встал комок. – И мне понравилась твоя весенняя коллекция. Лично мне, – уточнила Сэнди. – Но общее мнение, что она не будет продаваться так, как другие твои линии.

– Правда? – наигранно удивилась Виктория. – Признаться, Сэнди, мне казалось, что это лучшая моя коллекция. – Она нахмурилась. Ей претило набивать себе цену перед работниками универмагов. Это отдавало дешевкой. Но Виктория не могла сдаться просто так. – Она немного отличается…

– Я не говорю, что она некрасивая, – перебила ее Сэнди. – Но всех волнует, кто станет это носить. Если бы речь шла обо мне, никаких проблем. Но клиентки Неймана консервативнее, чем ты думаешь.

– Я понимаю, что они напуганы, – сочувственно отозвалась Виктория. – Но люди всегда боятся нового. По-моему, вам следует дать моей коллекции шанс. Полагаю, результат удивит вас.

– Я знаю, как ты талантлива… дело не в этом, – мягко сказала Сэнди. – Хорошая новость состоит в том, что мы все же берем десять вещей.

– Не так уж много – из тридцати-то шести…

– Да, это не похоже на наш обычный заказ, – согласилась Сэнди. – Но весенняя коллекция продавалась плохо. Скажу честно, Вик, мне пришлось постараться, чтобы убедить их взять хотя бы десять.

Болезненный комок, стоявший в горле, спустился по пищеводу и остановился в груди.

– Я очень ценю твою помощь, Сэнди.

– Послушай, Вик, ты давно работаешь с нашей компанией, и я уверена, мы еще долго будем вместе. Мы все с нетерпением ждем твоей осенней коллекции. – Сэнди явно испытывала облегчение от того, что благополучно сообщила неприятные новости.

«Если я все еще буду в бизнесе», – мрачно подумала Виктория и повесила трубку.

Несколько секунд она сидела, переваривая услышанное от Сэнди и прикидывая, как это скажется на ее компании. Виктории ясно дали понять: лучше возвращайся к своим прежним тенденциям, к безопасным моделям, или пеняй на себя.

– Но я не хочу, – произнесла она вслух.

– Вам звонит какая-то женщина. – В дверь заглянула Зоэ.

Виктория раздраженно посмотрела на нее.

– Какая-то Эллен. Кажется, из конторы Линн.

– Лайн Беннет? – спросила Виктория.

– Похоже, – подтвердила Зоэ.

– Спасибо, – язвительно откликнулась Виктория. Обычно она не цеплялась к тому, что Зоэ не запоминала имена. Это была и вина Виктории – она нетребовательна, а в результате ее помощницы постоянно не на высоте.

– Это тот старик миллиардер? – с отвращением спросила Зоэ.

Виктория со вздохом кивнула. Такой молодой женщине, как Зоэ, Лайн Беннет, видимо, казался чудовищно древним. Внезапно ее охватила надежда: Эллен звонит, чтобы отменить встречу, а если нет, Виктория сама отменила ее. Она не может встречаться с таким человеком, как Лайн Беннет, сейчас, когда вся ее жизнь летит в тартарары. Да даже если бы она стояла на вершине мира, зачем ей это? Пустая трата времени, и сам Лайн Беннет, чего доброго, окажется старым занудой…

– Здравствуйте, Эллен, – произнесла она в трубку.

– Я переговорила с Лайном, и он сказал, что вернисаж в Уитни вполне подходит, – сообщила Эллен. – Так что дня за два до встречи я позвоню вам для подтверждения.

– Отлично. – Слишком усталая, чтобы сопротивляться, Виктория не нашла в себе сил возразить.

Она положила трубку, зная, что совершает ошибку. Свидание еще не состоялось, а Виктория уже не сомневалась: Лайн Беннет окажется настоящей занозой в заднице. Неужели у его помощницы нет лучшего занятия, чем следить за его светской жизнью?

Но именно так вели себя богатые одинокие мужчины. Сотрудницы заменяли им жен.

Виктория встала и прошла к длинному столу, за которым творила. На правом конце стола аккуратной стопкой лежали рисунки, сделанные ею для осенней коллекции. Виктория взяла один и начала критически изучать его.

Линии поплыли у нее перед глазами, и она запаниковала. Виктория не могла сказать, хорош эскиз или плох. Положив его, она взяла другой, свой любимый. Уставилась на него, качая головой. Она опять не могла ничего сказать. Такого с ней еще не случалось. Как бы скверно ни оборачивались дела, Виктория всегда полагалась на вкус и интуицию. Если на этот раз она ошибется, все пропало.

– Вик?

Она вздрогнула. В кабинете снова показалась Зоэ.

– Снова та женщина. Из конторы Линна. Господи, подумала Виктория. Она подошла к телефону и взяла трубку:

– Да, Эллен?

– Простите, что беспокою, – отозвалась та. – Но я только что поговорила с Лайном, и он хочет знать, подходит ли вам ресторан «Киприани» для последующего ужина.

– Я не знала, что мы с ним ужинаем.

Эллен понизила голос:

– Обычно при первой встрече Лайн на ужин не приглашает, но, видимо, он очень заинтересовался вами.

– Да? – Виктория с горечью подумала, что если так, то он в меньшинстве. Но вероятно, Лайн не читает газет, посвященных моде.

– Если вы не можете, ничего, – продолжала Эллен. – Я скажу ему, что у вас другие планы.

Виктория задумалась. Пожалуй, не помешает, чтобы именно сейчас ее увидели с Лайном Беннетом. Людям будет о чем посплетничать, и они отвлекутся от ее потерпевшей неудачу коллекции. Она не выносила романтических отношений по расчету, но когда нужно помочь делу, приходилось поступать вопреки своим принципам. Кроме того, ей не нужно спать с этим человеком.

– Передайте Лайну, я буду рада поужинать с ним.

* * *

– Все, чего я хочу, – это любовь, – проговорила Дженни Кейдайн, театрально вздыхая.

– Это и еще «Оскар», – понимающе поддакнула Венди.

Они с Дженни сидели на диване в гостиной, пили белое вино и курили. Дженни вела себя, как большинство кинозвезд: на людях она заявляла, что не курит и не пьет, но и курила и выпивала, если подворачивалась возможность сделать это втайне. Венди подозревала, что Дженни периодически покуривала марихуану, но не ей об этом судить – они с Шопом все еще проделывали это несколько раз в год. Нахмурившись, Венди посмотрела на часы. Девять тридцать. Где же носит Шона?..

– Если уж ты не можешь обрести любовь, не знаю, кто тогда может, – добавила Венди, отпивая вина.

Эта реплика прозвучала лишь как утешение. Дженни считалась одной из самых красивых женщин мира, но уже более трех лет ни с кем не поддерживала близких отношений, что в общем-то не удивляло Венди. С кинозвездой трудно ладить. Нужно быть особым (больным, по мнению Венди) человеком, чтобы искренне наслаждаться преследованиями папарацци, а кроме того, кинозвезды без конца путешествуют. И каждая съемочная группа превращается в подобие тесного семейного кружка, с интригами и переживаниями. Так что для супруга в жизни кинозвезды места не оставалось, и большинство мужчин очень быстро это уясняли.

– Тебе так повезло, что у тебя есть Шон, – сказала Дженни.

– Да. Но…

Венди запнулась. Шон не приехал к ужину, что совершенно не походило на него, и не отвечал по мобильному. Венди начала беспокоиться. Она отправила ему два сообщения, но ей не хотелось дергать Шона, потому что, когда он был чем-то недоволен, это злило его еще больше. Шон по-прежнему способен вести себя как двадцатипятилетний юноша, которому нужно «пространство».

Грохоча, как товарный состав, в комнату влетел Тайлер.

– Мне скучно, – объявил он.

– Ты должен лежать в кровати, молодой человек, – пожурила его Венди. – Уже девять тридцать.

– Нет, – возразил он.

– Да, – с нажимом проговорила Венди.

– Нет! – крикнул мальчик.

Боже, у него трудный возраст. Магда была такой милой в шесть лет. Венди схватила сына за руку и притянула к себе, пристально глядя в глаза.

– Ты плохо себя ведешь в присутствии Дженни. Ты же не хочешь, чтобы она считала тебя хулиганом, а?

– А мне все равно, – беззаботно отозвался мальчик.

– Ты собираешься ложиться спать? – осведомилась Венди.

Тайлер вырвал руку.

– Не-е-е-ет, – издевательски протянул он, забегая за диван.

Венди извинилась перед Дженни и встала. Раз уж она велела Тайлеру идти в постель, придется отправить его туда.

Куда же провалился Шон?

– Не обращай на меня внимания. – Дженни вылила в свой бокал остатки вина и подняла пустую бутылку. – Я открою еще одну?

Гнавшаяся за Тайлером Венди кивнула и мысленно застонала. Обычно она не возражала, если Дженни задерживалась у нее. Но обычно и Шон не исчезал неизвестно куда. О Господи. Что, если он тайком принимает наркотики?..

Венди вытащила Тайлера из-за дивана и взяла на руки. Мальчишка пинался и вопил, когда она понесла его в спальню.

Все детские комнаты представляли собой импровизированные спальни со стенами из гипсокартона. Венди предпочла бы жить в настоящей квартире с настоящими стенами, но Шон настоял на мансарде, потому что это было «стильно». Они то и дело говорили о ремонте жилья или о переезде в другое, но у нее не было времени, а у Шона стекленел взгляд при мысли об общении с подрядчиками или агентами по недвижимости. Поэтому они продолжали жить здесь и с каждым днем мансарда все больше ветшала.

Венди положила сына в кровать, но он вскочил и начал прыгать. Ну где же Шон? Обычно он укладывал Тайлера в постель, а уж потом она заходила поцеловать сына на ночь. Когда была дома, конечно. Иногда Венди находилась на съемках, и хотя она никогда не призналась бы в этом никому, кроме, может быть, Нико или Виктории и еще нескольких подружек, но в иные моменты ничуть не скучала по семье, а по-настоящему наслаждалась жизнью одинокой, самодостаточной, самостоятельной женщины, не обремененной семейными узами, тяготившими ее… Тайлер зажал ладонями уши и завизжал.

– Ты читаешь мои мысли, приятель. – Венди взяла его за грудки. И тогда он внезапно ударил ее. Прямо в лицо. Кулаком.

Ахнув, потрясенная Венди отступила на шаг. Сначала она подумала, что он, конечно, сделал это не нарочно. Но затем Тайлер снова бросился на нее, размахивая худыми ручонками шестилетнего малыша. Венди не верила своим глазам. Она слышала о мальчиках, которые бьют своих матерей (и даже о подростках), но никогда и представить себе не могла, чтобы сын поднял на нее руку. Чтобы ее собственный шестилетний сын накинулся на нее, словно она… прислуга.

Венди хотелось плакать. Было больно. Обидно. Миллионы лет мужчины унижали женщин.

Венди вдруг захлестнула волна безумной ярости. Она ненавидела этого маленького негодяя. Задыхаясь от гнева, Венди схватила мальчика за запястья и вздернула его руки вверх.

– Никогда не смей бить свою мать! – крикнула она прямо ему в лицо. – Ты понял? Не смей бить мать! – Тайлер выглядел… растерянным. Словно не понимал, что он сделал не так. Вероятно, мальчик действительно не понимал, подумала Венди, выпуская его руки. – Ложись в кровать, Тайлер. Сейчас же, – приказала она.

– Но… – попытался возразить он.

– Быстро! – крикнула Венди.

Тайлер покорно забрался под одеяло – как был, в одежде. Наплевать. Потом Шон переоденет его. Или пусть так и спит. Не умрет.

Она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Ее все еще трясло. Венди остановилась и прижала руку к губам. Глаза наполнились слезами. Она любила сына. Любила всем сердцем. Конечно же, Венди любила всех своих детей. Но быть может, она плохая мать. Тайлер явно ненавидит ее.

Эмоции будоражили ее. Вот что значит иметь детей – бесконечные эмоции. И многие не очень-то приятны.

Теперь Венди угнетало чувство вины.

Она направилась к гостиной. Из узкого коридора, в раме комнаты, Венди видела Дженни Кейдайн, похожую на красавицу с модной картинки. Волнистые волосы кинозвезды были небрежно заколоты на затылке; роскошные длинные ноги вытянуты. На мгновение Венди возненавидела свою гостью. Возненавидела за ее свободную жизнь, за то, с чем ей не приходилось бороться. Знает ли она, как хорошо устроилась?

Венди свернула на кухню и достала из холодильника бутылку водки.

«Зачем я нарожала детей?» – спросила себя Венди, налив немного водки и выпив ее залпом. Не будь у нее детей, они с Шоном, вероятно, уже разошлись бы. Но это не причина. Она захлопнула холодильник, украшенный детскими рисунками. Точно так же на холодильнике в доме родителей висели произведения Венди и четырех ее братьев и сестер. Она завела детей просто потому, что для нее это было самым естественным. Венди помнила, что ребенком в возрасте Магды не могла дождаться, когда «вырастет» (до двадцати одного года) и начнет рожать малышей (ее мать, должно быть, сказала ей, что именно с этого возраста женщины могут иметь детей), и секса тоже не могла дождаться. Венди целовалась с мальчиками с тринадцати лет, а в шестнадцать потеряла невинность. Ей это понравилось. Она испытала оргазм в ту же секунду, как парень сунул в нее свой член.

– Все в порядке? – крикнула Дженни.

– Да, все хорошо. – Овладев собой, Венди вернулась в гостиную.

Сегодня ночью у них с Шоном должен быть секс. Настоящий. За последние несколько месяцев Шон совсем обленился по этой части, а может, просто избаловался. Он разрешал ей делать ему минет, но потом поворачивался на бок и засыпал. Венди это беспокоило, но не хотелось слишком уж докучать ему. После двенадцати лет в браке ты понимаешь, что супружеские пары проходят через разные фазы…

Она услышала звук поворачивающегося в замке ключа, и все тут же встало на место.

Шон вошел в гостиную, излучая свою обычную мальчишескую энергию. На его лице еще оставался загар от рождественского отдыха в Мексике, а щеки порозовели от холода. В Шоне всегда было нечто восхитительно мужское, буквально менявшее атмосферу, когда он входил в дом. Воздуха становилось больше, дом казался просторнее…

– Привет, – сказал он, бросая пальто на стул.

– Шон, дорогой, – проворковала Дженни, похлопав по дивану рядом с собой. – Мы только что говорили о тебе.

– Правда? – Он посмотрел на Венди. На секунду их глаза встретились. Во взгляде Шона сквозила жесткость, но Венди решила не обращать на это внимания. Возможно, он чувствует себя виноватым, поскольку пропустил ужин, и думает, что она устроит ему выговор. Ну а она переиграет его – сделает вид, будто не заметила опоздания, и даже не спросит, где он был.

– Мы говорили о том, как повезло Венди, что у нее есть ты, – игриво улыбнулась Дженни.

Шон замер.

– Есть еще вино? – спросил он.

– Полно, – ответила Венди, – если ты не забыл заказать его. – Она внезапно почувствовала необходимость утвердить свое главенство в данной ситуации.

– Да вообще-то забыл.

– Ну, думаю, это не важно, – отозвалась Венди. Ей стало немного неловко, поэтому она поднялась, принесла из кухни бокал для Шона, налила вина и подала мужу.

– Спасибо. – Он холодно, как на чужую, посмотрел на нее.

– Наш фильм будет хитом. – Дженни наклонилась вперед и коснулась ноги Шона. – Венди тебе рассказывала?

– Конечно, он будет хитом, раз в нем занята ты. – Шон сделал глоток.

Дженни уехала через сорок пять минут. Шон проводил ее до машины. Когда он вернулся, в помещении словно похолодало.

Не глядя на Венди, Шон прошел на кухню и налил себе водки.

– Что ты делаешь? – спросила Венди. Ей хотелось прикоснуться к мужу, все уладить, но вокруг Шона словно выросла стена. Венди сдалась. – Я не знаю, что у тебя за трудности, Шон, – проговорила она. И тут раздражение взяло верх. – Но предлагаю тебе преодолеть их.

Он глотнул водки и уставился в пол.

– Я не шутил, Венди, – сказал он. – Я хочу развода.

4

Бедная Венди, в миллионный раз за эту неделю думала Виктория.

Прошло уже дней десять, как Шон высказал свою убийственную просьбу о разводе и покинул квартиру. Венди позвонила ей в тот вечер в половине двенадцатого, пьяная, в шоке, и Виктория, накинув на пижаму пальто, примчалась к ней. Объяснения поведению Шона не было, в квартире царил хаос. Магда не спала, желая знать, что происходит, а малышка Хлоя, чувствуя неладное, все пыталась найти грудь, хотя ее уже год как кормили смесями. Молока у Венди не было, но она дала Хлое пососать, решив, что, если девочку это успокоит, вреда не будет.

– Посмотри на меня! – воскликнула она, сидя на диване. Блузка расстегнута, одна чашечка лифчика спущена, малышка у груди. – Вот моя проклятая жизнь. Я работаю семьдесят часов в неделю, а мой муж только что бросил меня. Как я до этого докатилась?

Виктория озабоченно посмотрела на Венди.

– Ты, случайно, не собираешься разыграть передо мной Сару-Кэтрин по полной программе?

К счастью, Венди засмеялась.

Сара-Кэтрин была самым показательным образцом определенного типа девушек: они приезжают в Нью-Йорк, некоторое время процветают, а затем погибают. Она пробила себе путь наверх в индустрии ночных клубов, и «Фейерверк» даже посвятил ей материал на шести страницах. Но однажды, ни с того ни с сего сойдя с ума, нагая Сара-Кэтрин отправилась глазеть на витрины на Пятой авеню в четыре часа утра.

– Я никогда не пойму, почему Сара-Кэтрин свихнулась, – сказала Виктория Венди. – Иногда это пугает меня. Такое может случиться с каждым.

Венди фыркнула, малышка все еще чмокала.

– Она с самого начала была ненормальной. Но преуспевала, поэтому никто ничего и не заметил.

– Кто такая Сара-Кэтрин? – требовательно спросила Магда.

– Женщина, которой ты не захочешь стать, когда вырастешь, – ответила Виктория.

– Я вырасту и стану точно такой, как моя мам-ма, – заявила Магда в своей причудливой манере. – Я хочу быть королевой и всеми командовать.

Венди и Виктория переглянулись.

– Мама не командует, милая. Она говорит людям, что надо делать. Это часть ее работы.

– Ты командовала папой. Все считают, что ему это нравилось, но именно поэтому он и ушел.

Виктории удалось отправить Магду в постель, пообещав ей приглашение на дефиле. Бедная Магда находилась в ужасном возрасте – уже не девочка, но еще не подросток. Она пополнела, и у нее начала формироваться грудь. Виктория жалела Магду, но что тут сделаешь?

«Бедная Венди!» – снова подумала она, глядя в окно.

Виктория расположилась на заднем сиденье супернавороченного «Мерседеса-С55 SUV», чувствуя себя агнцем, ведомым на заклание. Это устрашающее средство передвижения принадлежало Лайну Беннету, и он прислал его специально за ней. Виктория пыталась объяснить, что вполне может добраться до места встречи самостоятельно, но Эллен, помощница Лайна, умолила ее согласиться.

– Он разозлится на меня, если вы не сделаете этого, – сказала она.

Лайн Беннет, подумала Виктория. Вот человек, который всеми командует.

Достав телефон, она позвонила Венди.

– Честно? – немного невнятно, словно жуя, ответила подруга. – Я была так занята последние два дня, что на мысли о Шоне времени у меня не хватало. Это плохо или нет?

– Это хорошо, – ответила Виктория. – Что бы ни случилось с Шоном, у тебя есть карьера. И дети.

– Никто мне не верит, но я убеждена, что он вернется.

– Ты знаешь его лучше, чем кто-либо другой. – Виктория подумала, что Венди храбрится или упрямится. А может, она и права. Шон, вполне вероятно, вернется. Куда еще ему идти? Денег у него нет, если только он не нашел женщину, готовую заботиться о нем. Виктория не упоминала о подобной возможности и скрывала от Венди свое истинное отношение к Шону. Если они снова сойдутся, не хотелось бы, чтобы ее чувства к Шону стали известны. – Ты сегодня разговаривала с ним?

– Вчера, – слабо отозвалась Венди.

– И?..

– Он говорит, что думает. Поэтому я стараюсь не надоедать.

– Возможно, у него кризис среднего возраста. Ведь в этом году ему исполняется сорок?

– Да, – ответила Венди. – Проклятые мужчины. Почему им позволено иметь кризис среднего возраста, а нам – нет? Я вот возьму брошу все и улечу в Индию в духовное паломничество. Посмотрим, как ему это понравится. А ты-то где? – спросила она.

Виктория посмотрела на затылок водителя.

– У меня встреча. С Лайном Беннетом. Я в его машине.

– Это будет забавно, – с горечью заметила Венди. – Он хотя бы заплатит за ужин. Но, вероятно, ему придется принять виагру, чтобы заняться сексом.

– Полагаешь? – спросила Виктория. Столь далеко в мыслях о Лайне она еще не заходила.

– Все эти типы принимают виагру. Они молятся па нее. Особенно голливудские, – с отвращением сказала Венди. – Я знаю, что Лайн Беннет живет в Нью-Йорке, но по своей сути он голливудский тип. Все его лучшие друзья – кинозвезды. Он постоянно ошивается на площадке в «Лейкер геймс». Это так противно.

– Баскетбол?

– Виагра, – пояснила Венди. – Я считаю, если у тебя не встает без медицинской помощи, то природа таким образом намекает, что, пожалуй, сексом заниматься не стоит.

Виктория засмеялась. Венди расстроена из-за Шона, что бы она ни говорила. На нее непохоже – со злостью отзываться о мужчинах.

Они закончили, и Виктория посмотрела в окно. «Мерседес» двигался по Мэдисон-авеню, мимо всех этих дорогих, по пять тысяч за квадратный фут, дизайнерских магазинов – например «Валентино». Виктория поморщилась, размышляя о Венди и Шоне. Она боялась за Венди… опасалась того, что случится, если Шон не вернется… А какой станет их жизнь, если он вернется?

Когда несколько лет назад Виктория познакомилась с Шоном на ужине в Лос-Анджелесе, она, должно быть, смотрела на него глазами Венди. Сначала ее удивило, что Венди вообще замужем. Такая непосредственная, похожая на девчонку-сорванца, она не пользовалась косметикой и обычно носила джинсы и ботинки, мужскую сорочку с мелкими пуговками и синий блейзер. Виктория размышляла, не нарочно ли Венди прятала свою женскую сущность, чтобы ее серьезно воспринимали в кинобизнесе? Потом решила, что та и на самом деле такая. Венди источала сердечное и непринужденное дружелюбие, напомнившее Виктории о девочках – лучших ее подругах в восьмилетнем возрасте. Венди относилась к тому типу женщин, которых другие женщины считают красавицами, а мужчины едва замечают. В первую неделю их знакомства Венди ни разу не дала понять, что в ее жизни есть хоть какой-то мужчина.

Виктория была потрясена, когда на ужине Венди появилась с восхитительным молодым человеком – копна растрепанных волос и круглое ангельское лицо. Шон был не особенно высоким, но для такого красивого мужчины, как он, это не имело значения. Поначалу этот союз показался Виктории бесперспективным. Шон вел себя как юноша, еще не созревший для женитьбы, и имел вид человека, которому это и не нужно. Виктория тут же заподозрила, что Шон голубой или использует Венди.

– Я не знала, что ты замужем! – воскликнула Виктория, с удивлением переводя взгляд с Венди на Шона.

– Я – глубокая тайна, – сказал Шон, с обожанием глядя на жену. – Она выпускает меня по большим праздникам.

Венди с гордостью рассмеялась, а Виктория почувствовала себя идиоткой. Глупо, но она не допустила самого простого – что Шон любит Венди. Почему бы и нет? Она знала Венди всего несколько недель, а уже влюбилась в нее. Раз Шону хватило ума понять, какое чудо Венди, Виктория сочла это достаточным, чтобы полюбить и его.

Однако ее симпатия длилась недолго. Под красивой внешностью Шона скрывалось нечто подобное дешевому серебряному блюду, которое, однажды потускнев, навсегда теряет свой блеск. Льстивый, он стремился стать своим в компании друзей-актеров и коллег Венди. Пока Венди работала как проклятая, Шон предавался своим разнообразным увлечениям – гольфу, лыжам и даже скейтборду, а к своей внешности проявлял не меньшее внимание, чем женщины. Виктория несколько раз бывала у Венди, когда Шон демонстрировал одежду, только что купленную у Дольче и Габбана, Ральфа Лорена или в «Прада», а однажды он показал туфли из крокодиловой кожи, которые стоили полторы тысячи долларов. Венди только рассмеялась. Ее забавляло, что Шон посещает дневные спа, где ему делают массаж, маникюр и педикюр. Он даже мелировал волосы, стоявшие торчком. И сделал подтяжку – такое не приходило в голову и Венди (да и зачем – морщин у нее не было: белокожая, она избегала солнца). А Шон разглагольствовал, как подправил глаза у известного голливудского пластического хирурга.

– Вен, а тебя не огорчает, что Шон тратит все твои деньги? – как-то раз осторожно поинтересовалась Виктория.

Это было на Новый год пару лет назад. Венди и Шон устраивали вечеринку, но в этот поздний час почти все гости разошлись. Шон отправился спать, а Венди, Виктория и Нико сидели на диване, пили шампанское и делились самым сокровенным.

– Ты никогда не была замужем, поэтому не понимаешь, – ответила Венди. – Смысл брака в том, чтобы всем делиться. Тебе хочется, чтобы твой избранник был счастлив. Я не полицейский. Я не желаю контролировать поведение Шона и не хочу, чтобы он контролировал мое. Я люблю его.

Венди говорила с такой страстью, что Виктория навсегда запомнила ту минуту, когда подруга открылась ей как человек добрый и щедрый. Эта женщина жаждала отдавать, и Виктория удивлялась, откуда это в ней. Виктория была бы рада походить на Венди, но сомневалась, что у нее это получится. Виктория стремилась к справедливости и честности, а вступая в отношения с мужчинами, всегда прикидывала, кто больше отдает, а кто – принимает. Специалисты говорили, что делать этого не следует, но Виктория не прислушивалась к их советам. Она всегда должна была чувствовать: мужчина приложил столько же усилий, чтобы сохранить их отношения, сколько и она. Обычно мужчинам это не удавалось, и именно поэтому ни один из ее романов не состоялся…

Зазвонил сотовый. Виктория взяла его, посмотрела на номер. Господи, это снова Эллен, наверное, пятый раз за день.

– Привет, Эллен, – покорно сказала она.

– Вы не поверите, но Лайн просит, чтобы вы приехали к нему в офис.

Виктория закатила глаза.

– Хорошо, – осторожно проговорила она. – Вы уверены?

– На этот раз уверены, – успокоила ее Эллен. Послышался какой-то шорох, а затем в трубке зазвучал голос самого Лайна Беннета.

– Эй, детка, ты где? – спросил он. – Двигай сюда, на Семьдесят вторую улицу.

– Буду через минуту. – Виктория старалась, чтобы ее голос не выдал раздражения.

Она отключилась и посмотрела на водителя.

– Звонила Эллен, – сказала она. – Получается, нам нужно на Семьдесят вторую улицу.

Виктория откинулась на сиденье. Ничего себе! Нет, это уж слишком. Почему этот человек не может принять решение и придерживаться его? По-видимому, он владел двумя зданиями, стоявшими, так сказать, спина к спине и занимавшими всю длину квартала – от Семьдесят второй до Семьдесят третьей улицы. Жил Лайн на Семьдесят третьей, а контора находилась на Семьдесят второй. Весь день Эллен звонила Виктории: сначала сообщила, что Лайн намерен встретиться с ней в своей резиденции, затем – в офисе. Потом он пожелал встретиться в Музее Уитни. И вот теперь опять все переиграл и попросил ее приехать в офисе.

Не слишком прозрачный намек на то, что его время ценится дороже, подумала Виктория.

Автомобиль остановился, и водитель вышел, чтобы открыть ей дверцу. Однако Виктория, опередив его, выбралась из машины сама и стояла на тротуаре, разглядывая здание Лайна. Это безобразное сооружение из белого мрамора напоминало небольшую башню, выбивающуюся из общего ряда. Виктория могла бы поклясться, что увидела в окне женское лицо, с тревогой смотревшее на нее.

Потом лицо исчезло.

Мгновение Виктория колебалась. Это пустая трата времени. Она еще не знакома с Лайном Беннетом, но он ей уже не нравится. «Сейчас же позвони Эллен и скажи, что передумала, – подзуживал внутренний голос. – Что он тебе сделает? Разозлится и разрушит твой бизнес?»

Но тут тяжелые кованые ворота с зубцами по верхнему краю открылись, и в образовавшийся проем шагнул могучий детина в костюме и наушниках с микрофоном и с угрожающим видом направился к Виктории.

– Вы к мистеру Беннету? – спросил он.

– Да…

– Идемте со мной.

– Вы всех посетителей встречаете подобным образом? – осведомилась Виктория.

– Да, всех, – ответил мужчина, пропуская ее внутрь.


– В каком смысле красивая? Конечно, красивая. Роскошная, – сказал в трубку Лайн Беннет, поглядывая на Викторию. Он расположился во вращающемся кожаном коричневом кресле, небрежно положив ногу в тяжелом английском полуботинке на стол, и курил сигару с таким видом, будто впереди у него куча времени, а она, Виктория, не ждет его. Кабинет был отделан в стиле библиотеки джентльмена – стены обиты панелями, книжные полки, восточный ковер и большая эмалированная пепельница для сигар «Данхилл». Виктория, сидевшая в неудобной позе в маленьком французском кресле, мужественно улыбнулась.

Сколько ей еще терпеть эту сцену? Она вошла в кабинет Лайна не меньше трех минут назад, а он все говорит. Может, встать и уйти?

– Она здесь, – произнес в трубку Лайн. – Ее зовут Виктория Форд. Верно, – кивнул он, подмигивая Виктории. – Модельер. Угу. Красивая женщина. – Лайн зажал микрофон рукой. – Тэннер Коул знает, кто вы такая, и одобряет. Вот, – протянул он ей трубку, – поздоровайтесь с ним. Пусть позавидует. В последнее время у него на сердечном фронте затишье.

Виктория со вздохом встала и взяла трубку. Детский сад какой-то! Она терпеть не могла, когда так поступают – заставляют тебя разговаривать по телефону с незнакомым человеком. Даже если это кинозвезда.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Не позволяйте ему садиться вам на шею, – проворковал Тэннер Коул.

– Не позволю, – ответила она, глядя на Лай-па. – А если он это сделает, тогда я назначу свидание вам.

Лайн с притворным гневом выхватил у нее трубку.

– Слышал? – спросил он, улыбаясь Виктории. Зубы у него, отметила она, крупные и ослепительно белые. – Она сказала, что, может, назначит свидание тебе. Вероятно, она не знает, кого размера у тебя пи-пи.

Вздохнув, Виктория вернулась в свое кресло. Она выразительно посмотрела на свои часы, думая о том, какой Лайн позер. Довольно жалкое зрелище. А что, если он испытывает неуверенность? Трудно поверить, но это не исключено. Вполне вероятно, что именно неуверенность стала главной движущей силой, позволившей ему заработать миллиарды долларов. Окинув взглядом кабинет, Виктория заметила три причудливых рисунка чернилами – Александер Колдерс, стоят сотни тысяч долларов. Лайн, возможно, срежиссировал всю эту сцену, чтобы произвести на нее впечатление. Нарочно позвонил своему приятелю Тэннеру Коулу, ожидая, когда Эллен введет Викторию в кабинет.

Она положила ногу на ногу. Ну ладно, хотя бы счел нужным разыграть что-то. Виктории внезапно стало жаль его.

– Ладно, пижон, увидимся завтра вечером. У проклятых «Янки». – И Лайн закончил разговор. Сезон бейсбола был в разгаре. Лайн, несомненно, имел личную ложу на стадионе «Янки».

Оставалось надеяться, что он не собирается весь вечер говорить о спорте.

– Как вы? – спросил он, словно вдруг осознав, что Виктория в комнате. Он встал, вышел из-за стола, пожал Виктории руку и поцеловал ее в щеку. – Вы великолепно выглядите.

– Благодарю вас, – холодно отозвалась Виктория.

– Нет, правда. – Лайн не выпускал ее руки. – Я очень рад, что вы согласились это сделать.

– Ну что вы, что вы, – натянуто ответила Виктория. Интересно, он чувствует себя так же неловко, как и она?

– Эллен! – внезапно крикнул Лайн. – Машина внизу?

– Вы знаете, что внизу, – донесся из-за угла голос Эллен.

– Да, но она прямо перед входом? Я хочу выйти из здания и сразу сесть в машину, а не стоять на тротуаре и выглядывать Бампи[4].

– Я сообщу ему, что вы спускаетесь, – бодро откликнулась Эллен.

– Бампи? – переспросила Виктория, размышляя, о чем они будут говорить целый вечер.

– Мой водитель, – объяснил Лайн. – Мистер Рытвина. Если в радиусе пяти сотен ярдов от автомобиля будет рытвина, мой шофер найдет ее. Разве не так, Эллен? – сказал он, покидая кабинет.

Виктория смотрела на Лайна, пытаясь угадать, шутит ли он.

Эллен стояла у своего стола с черным кашемировым пальто в руках. Лайн сунул руки в рукава.

– Шипучка? – спросил он.

– Вот. – Эллен указала на бутылку шампанского «Кристаль», стоявшую на столе.

– В музее всегда подают дрянное шампанское, – пояснил Лайн Виктории. – Я советовал им подняться хотя бы до уровня «Верье», но ублюдки норовят отделаться чем подешевле. Поэтому теперь я езжу со своим.

Эллен проводила их до «мерседеса», неся шампанское и два бокала. Женщине и в голову не пришло бы просить секретаря о подобной услуге. Виктория мрачно взглянула на Лайна. Он сел на заднее сиденье, и Эллен подала ему бутылку.

– Желаю повеселиться, детки, – сказала она.

Виктория уставилась на Эллен, ловя ее взгляд. Та беспомощно пожала плечами.

Виктория перевела глаза на Лайна. Тот ловко срывал с бутылки золотую фольгу. Виктория прищурилась. Если этот вечер ничего не сулит, она по крайней мере преподаст Лайну Беннету маленький урок.


Ну и кретин этот Лайн Беннет, думала Нико, сердито глядя на первую страницу «Нью-Йорк пост».

«"Ред сокс" победили!» – вопил заголовок, но в верхней части страницы красовалась фотография Лайна Беннета, а подпись рядом сообщала: «Миллиардер ввязался в собачью драку. Читайте на третьей странице».

Хоть бы его какая-нибудь собака укусила. Нико перевернула страницу. Однако статья немного разочаровала ее. В ней говорилось только о том, что Лайн Беннет пытался предотвратить превращение соседней с его домом школьной площадки в место выгула собак после шести вечера. Лайн Беннет ссылался на «антисанитарные условия», а окрестные владельцы собак обзывали Лайна Беннета «собаконенавистником». Нико согласилась с ними, а также и с тем, что нет ничего хуже человека, ненавидящего собак. Она много лет знала Лайна Беннета и каждый раз, встречая его, чувствовала: он из тех, кто норовит пнуть собаку, когда никто не видит. Размышления о людях и собаках напомнили ей в конце концов о Кирби и его Щенке. И о том, чем она дважды занималась с Кирби на последней неделе. Нико обещала себе не думать о Кирби, находясь дома и в присутствии Сеймура, ибо это несправедливо по отношению к мужу, потому сложила газету и бросила на пол.

Было десять часов утра воскресенья. Нико находилась в «пещере» – спортивном зале в подвале их городского дома, который специально оборудовал Сеймур. Над залом, на первом этаже, располагались кухня, сад и собачьи закуты, а изначально здесь был настоящий лабиринт из маленьких кладовок. Сеймур застелил пол циновками из сизаля, устроил душ, сауну и парную стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов, не считая новейших тренажеров. Именно на одном из них и занималась сейчас Нико – он, кажется, назывался универсальным. Хитрая штуковина требовала, чтобы упражняющийся пристегивался, и каждый раз, когда Нико пользовалась этим устройством, ей казалось, что она объект некоего странного научного эксперимента. Возможно, в каком-то смысле она и была им.

Нико посмотрела на цифровой дисплей. Еще десять минут. Она глянула на себя в зеркальную стену. Пыхтит, потеет и сосредоточенно хмурится. «Ты можешь, – подбадривала она себя. – Еще лишь… девять минут». А потом останется восемь, и так далее, пока она не закончит. Нико ненавидела эту каторгу, но выхода не было. Приходилось заниматься не только ради Сеймура. В буквальном смысле это составляло часть ее работы. Виктор Мэтрик издал указ, согласно которому руководству его компании вменялось в обязанность не только хорошо работать, но и хорошо отдыхать. Дважды в год он устраивал отдых-приключение для двадцати высших руководителей, к примеру, рафтинг четвертого уровня, прыжки с парашютом (трусам разрешалось прыгать пристегнутыми к инструктору), катание на горных велосипедах в Юте. Позволялось брать супругов, но не обязательно, однако Сеймур всегда сопровождал ее и неизменно блистал.

– Нет никакой возможности выкроить время, чтобы специально подготовиться к подобным вещам, – говорил Сеймур. – Поэтому фокус в том, чтобы всегда быть готовой. До тех пор пока ты в форме, ты сможешь состязаться.

Следовательно, спортивный зал.

Сотовый телефон Нико внезапно зазвонил. Он висел на тренажере сбоку, на крючочке, и Нико секунду нервно смотрела на него. Обычно она оставляла сотовый наверху, особенно в воскресенье. Но теперь, вступив в отношения с Кирби (Нико не смела признаться себе, что это роман), она избегала любых случайностей. Нико попросила Кирби ни при каких условиях не звонить ей по вечерам или в выходные, но тот забывал обо всем в порыве страсти. Нико посмотрела на номер. Венди.

– Привет. – Нико отстегнулась от агрегата.

– Виктория встречается с Лайном Беннетом, – сообщила Венди с ужасом и восхищением. – Напечатано во всех газетах.

– Я знаю, что у них было одно свидание…

– В субботу вечером она ходила с ним на бейсбол, – возмущенно продолжала Венди. – О Боже! Надеюсь, она не превратится в Сару-Кэтрин. Та тоже с ним встречалась.

Нико вытерла струйку пота, стекавшую по затылку. И с чего Венди вдруг вспомнила о Саре-Кэтрин? Ведь о ней ничего не слышно (слава Богу) уже года три.

– Я не в восторге от Лайна Беннета, но Вик ничуть не похожа на Сару-Кэтрин. У нее серьезный бизнес. И она по-настоящему талантлива. – Венди находилась в том жутком состоянии, в какое впадают женщины, когда их собственная жизнь разваливается. Тогда они считают, что и всех ждет то же самое. – Давайте вместе пообедаем? – предложила Нико, зная, что если не сделает этого, то придется над чем-то поработать.

– Мне бы не надо, – ответила Венди.

– Мне тоже, – отозвалась Нико. – В «Да Сильвано» в час? Я позвоню Виктории.

Она отключилась и, подняв «Пост», быстро перелистала страницы. Вот оно – на четверти шестой страницы: цветная фотография Виктории и Лайна Беннета в бейсбольных кепках команды «Янкис». Виктория стоит, подбадривая игроков криками, а Лайн, длинное лицо которого почему-то напоминало Нико таблетки от кашля, торжествующе поднял вверх сжатую в кулак руку.

Ну-ну, подумала Нико. Видимо, они понятия не имели, что «Янкис» проиграют.

Она перешла с газетой на скамью для силовых упражнений и, сев на край, отдалила газету, чтобы прочесть подпись. Зрение падало – неизбежная реальность после сорока лет. Нико разобрала лишь «парочка» и ниже: «"Янкис", может, и проиграли, но это, похоже, не обеспокоило миллиардера Лайна Беннета и модельера Викторию Форд. Эту пару видели вместе по всему Манхэттену…»

Как это произошло? В последний раз она разговаривала с Викторией в пятницу утром, и та сказала, что отлично провела время с Лайном Беннетом, но не в том смысле, как можно заподозрить. Более того, Виктория сообщила, что вряд ли еще увидится с ним. Нико внимательнее рассмотрела фотографию. Виктория, судя по ее виду, отрывалась на всю катушку. Нико покачала головой, подумав о том, как подруги постоянно поражают и озадачивают ее.


А произошло то, что Лайн Беннет как будто влюбился в Викторию, а она в него.

Ладно, «влюбился» слишком сильно сказано, думала Виктория. Но возможно, это было начало влюбленности. Чувство тепла, ласки, нежности, которое ты испытываешь к мужчине, внезапно обнаруживая, что он тебе нравится, что он «ничего» и даже лучше, чем «ничего», что он, похоже, необыкновенный. Какое-то рождественское ощущение. Душу что-то греет, а вокруг все искрится и радует глаз.

– Я буду внизу. Поэтому, если тебе что-то понадобится, спускайся. Или позови Роба, – сказал Лайн. Кроме Роберта, дворецкого, в доме имелись еще два телохранителя, горничная и повар.

Лайн наклонился, чтобы поцеловать ее, Виктория подняла к нему лицо и обняла за шею, чувствуя под ладонью чисто выбритую кожу.

– Мне нужно сделать несколько звонков, – вдруг пробормотала она.

Лайн словно не слышал ее и поцеловал с таким напором, что она упала на кровать. Через минуту она оттолкнула его.

– Не надо опаздывать. Ради Джорджа, – напомнила Виктория.

– Черт! Этот маленький ублюдок подождет. Это мой корт. – Однако в следующую секунду он поднялся. Лайн был помешан на выполнении своих обязательств; точно так же как и Виктория, он и помыслить не мог, что не сдержит данного обещания. – Увидимся через час.

– Желаю приятно провести время, – сказала Виктория.

Лайн, как она заметила, выглядел особенно мило в это утро в белом спортивном костюме и теннисных туфлях. Он собирался поиграть в сквош с другим миллиардером, Джорджем Пакстоном, на специальном корте, находившемся, видимо, где-то позади дома. Виктория помахала ему, ощущая себя женой, провожающей мужа на работу.

Она снова забралась под одеяло и огляделась. Через минуту она встанет. Но Господи, какая же у Лайна Беннета удобная кровать! Простыни такие мягкие, три огромные подушки, в которые погружаешься как в облако. Конечно, простыни и одеяло белые, как и ковровое покрытие, и плотные шелковые шторы, а мебель – в стиле бидермейер[5]. Такие вещи можно найти только в Европе или на аукционе «Сотбис», в отличие от подделок под бидермейер, продающихся в антикварном районе Виллиджа. Одна кровать стоит не меньше полумиллиона долларов. Но простыни!

Почему только у очень богатых людей такие простыни? Виктория как-то пошла в магазин постельного белья, который считала самым дорогим на Мэдисон-авеню – «Пратези», – и заплатила тысячу долларов за комплект простыней (ну вообще-то пятьсот – благодаря пятидесятипроцентной скидке), и все равно они даже отдаленно не походили на эти. Простыни Лайна словно указывали на разницу между миллионером и миллиардером и напоминали, что, каким бы успешным ты себя ни считал, всегда найдется кто-то другой, еще богаче.

Впрочем, какое это имеет значение? У Лайна, конечно, больше денег, зато она – женщина мира, сама сделавшая себе имя. У нее бизнес и интересная жизнь. Не нужен ей ни Лайн, ни его деньги или простыни, если на то пошло. Но именно это и делало отношения с Лайном такими приятными. Он придурок, но забавный. И, снова опустив голову на подушку (поднявшуюся горками по обе стороны головы) и чуть не задохнувшись от ее пуха, Виктория перебрала в памяти события нескольких прошедших дней.

Воевать с Лайном она начала, едва автомобиль отъехал от тротуара в тот вечер, когда состоялось их первое свидание, чуть не закончившееся плачевно.

– Вы считаете, что действительно есть необходимость заставлять вашу помощницу (Виктория нарочно избегала слова «секретарша») нести до машины шампанское? – спросила она.

– А чего ей возражать? – спросил он, вынимая пробку. – Эллен – лучшая секретарша в Нью-Йорке. Она любит меня.

– Только потому, что ей приходится. А почему вы поручаете ей устраивать ваши свидания? Почему не звоните сами? – Виктория понимала, что дерзит, но ей было наплевать. Лайн вынудил ее сидеть в кабинете, пока не закончил разговор с Тэннером Коулом, а это в общем-то – хамство.

– Ну… – Лайн налил шампанское в бокал, стоявший в полированной деревянной подставке в середине заднего сиденья, – мое время стоит около пяти тысяч долларов в минуту. Я не утверждаю, что вы не стоите этого, но если бы я позвонил вам, а вы отказались, я потерял бы двадцать тысяч долларов.

– Уверена, вы можете себе это позволить.

– Вопрос не в том, что я могу себе позволить, а в том – что хочу, – усмехнулся Лайн.

Виктория подумала, что Лайн привлекателен, но улыбается, как акула.

– Это самый жалкий предлог избежать отказа, какой я когда-либо слышала. – Виктория решила, что покажется с ним в музее, а затем уедет домой. Он не заставит ее ужинать с ним.

– Но мне не отказали, – заметил Лайн.

– Еще откажут.

– Вы действительно разозлились из-за того, что встречу устраивала Эллен? – Лайн выглядел растерянным.

– Нет. Я разозлилась из-за того, что вы заставили меня сидеть в кабинете и ждать окончания вашего разговора с Тэннером Коулом.

– Значит, вы ожидаете, что всякий раз при вашем появлении я стану прерывать разговор?

– Совершенно верно. Если только я сама не говорю по телефону.

Виктория посмотрела на него – проглотит он это или вышвырнет ее из машины? Если да, она ничуть не расстроится. Но Лайн, похоже, не принимал Викторию всерьез. Внезапно его телефон зазвонил, и он, прищурившись, посмотрел на номер.

– Вы не позволите мне ответить на звонок президента Бразилии?

Виктория холодно улыбнулась:

– Когда вы со мной, президент Бразилии может подождать.

– Что ж… – Лайн нажал на кнопку отказа.

Минуту они ехали в напряженном молчании. Виктория даже не знакома с ним, так почему же они ссорятся, словно у них сложились какие-то отношения? Виктория почувствовала себя виноватой. Она же вовсе не такая стерва. Просто мужчины вроде Лайна Беннета пробуждают в женщине все худшее, но она не должна этому поддаваться.

– Это и правда был президент Бразилии?

– Нет, Эллен. – Лайн рассмеялся. – Один – ноль в мою пользу.

Виктория чуть не расхохоталась.

– Пока, – сказала она.

– Вообще-то один – ноль в вашу пользу, потому что это на самом деле был президент Бразилии.

Господи! Лайн ненормальный.

«Мерседес» свернул на Мэдисон-авеню. Улица перед Музеем Уитни была запружена машинами, а Лайн пожелал, чтобы Бампи остановился прямо перед входом.

– Втискивайся туда, Бампи! – ободряюще крикнул он.

– Пытаюсь, мистер Беннет. Но перед нами лимузин…

– К черту лимузин! – воскликнул Лайн. – Эта старик Шайнер. Я зову его Говнюком, когда звоню ему, – сообщил он Виктории. – Когда я начинал свое дело, он заявил, что мне никогда не заработать и цента. И я в жизни не позволю ему об этом забыть. Если лимузин Говнюка не уберется с дороги через пять секунд, толкай его, Бампи.

– Тогда появится полиция. А это займет больше времени, – заметил Бампи.

– Подумаешь, важность. Что делать с полицией, ты знаешь, – сказал Лайн.

С Виктории было довольно.

– Может, прекратите? – обратилась она к Лайну. – Вы ведете себя как сумасшедший. Просто срам. Если вам трудно пройти пять шагов до тротуара, у вас серьезные проблемы.

– Слыхал, Бампи? – Лайн хлопнул шофера по плечу. – Мы вместе всего десять минут, а она уже все про меня знает. Будет вам. – Он взял Викторию за руку. – Я не сомневался, что с вами будет интересно.

Виктория поморщилась. Лайна Беннета явно нелегко обидеть. Она решила, что он чуть-чуть начинает ей нравиться.

И это хорошо, поскольку даже если бы она и захотела покинуть его в тот момент, ей это не удалось бы. Не успели они выйти из машины, как попали в кольцо фотографов. Биеннале в Уитни была самой крупной выставкой для маленькой группы художников, отобранных комитетом выставки и отчаянно соперничавших между собой. Она стала одной из самых важных и противоречивых художественных событий страны, но Виктория всегда забывала, что биеннале еще и первостепенное светское мероприятие. Все решат, что они с Лайном не просто встречаются, но, вероятно, состоят в связи. На биеннале в Уитни пара появляется тогда, когда хочет публично объявить о своих официальных отношениях.

И вот, пожалуйста, Лайн держит ее перед фотографами за руку так, словно они любовники. Виктория ничего не имела против появления с ним на публике, но не хотела, чтобы люди подумали, будто у них действительно связь. Она мягко попыталась высвободить руку, но Лайн только крепче сжал ее.

– Вам никогда не приходило в голову, что вы страдаете от расстройства из-за недостатка внимания со стороны взрослых? – спросила она, вспомнив его поведение в машине.

– Считайте как хотите. – Он небрежно взглянул на нее. – Идем, малышка. – Лайн потянул ее за руку. – Если с тебя хватит папарацци, пойдем внутрь. – Он обращался с ней как с девчонкой!

Даже на каблуках Виктория была ниже его дюймов на шесть, так что ни о каком физическом противостоянии и речи не шло. Еще одно очко в пользу Лайна в умении поставить собеседника в неловкое положение. Потом она отыгралась у «Влагалищ». Но решающий удар, самодовольно подумала Виктория, она нанесла ему в «Киприани»…


– Огромные влагалища? В Музее Уитни? – переспросила Венди.

Нет, это не шокировало ее – пожалуй, теперь Венди уже ничто не шокирует, – но она с трудом заставляла себя сосредоточиться на разговоре. Этим утром позвонил Шон и попросил разрешения взять детей: он хотел навестить свою мать, которая жила в Верхнем Уэст-Сайде. Представив Шона с детьми и его родителями – без нее, – Венди совсем расклеилась.

Вместе с Нико и Викторией она сидела за передним столиком в престижном уголке в «Да Сильвано». Ресторан был полон, и дверь без конца открывалась, выпуская людей, которым говорили, что свободных столиков нет, и затылок Венди овевало холодком. Она все куталась в шаль, но та не желала держаться на плечах. Эти шали, кажется, уже вышли из моды, но ничего более достойного для воскресного выхода в свет Венди не отыскала.

Сгорбившись, она подалась вперед, изображая интерес. Сказал ли Шон родителям? Говорили они о ней или нет? Мать Шона никогда по-настоящему не любила ее. Вероятно, она уверяла Шона, что Венди плохая мать…

– Они каждый год устраивают что-нибудь шокирующее, – продолжала между тем Нико. – Несколько лет назад демонстрировали видеозапись, на которой парень, покрытый специальной голубой краской, играл со своим пенисом.

– Они предоставляют равные возможности шокировать. – Виктория макала хлебную палочку в емкость с растопленным сливочным маслом. – На сей раз это были огромные влагалища, из которых высовывались пластмассовые куклы.

– Не очень хорошо выполненные, – добавила Нико.

– Ты видела их? – спросила Венди.

– Пришлось, – сказала Нико. – Мы помещаем их в наш декабрьский выпуск.

Венди кивнула, чувствуя себя лишней. Всю жизнь она создавала фильмы и заботилась о семье. Ни культурных интересов, ни личных, только маленький семейный плот, для поддержания которого на плаву требовалась вся ее энергия. Венди посмотрела на Викторию, сиявшую как двадцатипятилетняя женщина. Они сверстницы, но Виктория по-прежнему везде бывала и все успевала – она до сих пор ходила на свидания. Внезапно Венди осознала, что более пятнадцати лет не встречалась с мужчинами. Эта мысль вызвала в ней неприятное желание отомстить. А если и ей вступить с кем-то в романтические отношения? Она понятия не имеет, что делать…

– Художница, молодая женщина из Бруклина, видимо, только что родила, и это событие привело ее в ужас, – объяснила Виктория. – По ее словам, никто не предупреждает, что это такое на самом деле.

– Умоляю тебя, – пренебрежительно отмахнулась Венди. – И почему все имеющие детей ведут себя так, словно только у них они и есть?

– Полагаю, она просто отреагировала на то, что именно женщинам приходится рожать детей, – предположила Нико.

– Лайн, во всяком случае, жутко перепугался, – продолжала Виктория. – Заявил, что его сейчас стошнит.

– И это мужчина, с которым ты встречаешься? – удивилась Венди.

– Вен, они были отвратительны, – возразила Виктория. – Не сама тема, а то, как они исполнены. Однако же я решила развести его на деньги, чтобы поквитаться за его безобразное поведение. Я убедила Лайна, что когда-нибудь скульптурные изображения влагалища станут так же важны, как изображение Виллендорфской Венеры – доисторической богини плодородия, – и он поверил мне. Лайн купил скульптурное влагалище за двадцать тысяч долларов…

Откинувшись на стуле, Виктория снова вспомнила те минуты в Уитни, когда отвела в сторону Лайна, брюзжавшего, как школьник, по поводу «состоянии искусства в сегодняшней Америке».

– Кстати, эти произведения в конце концов попадут в музей, – заметила она. – «Томатный суп "Кэмпбелл"» Энди Уорхола тоже поначалу никто не принимал всерьез.

– Ты спятила, – сказал он.

– Может, и спятила, но уверена, что Брэндон Уинтерс в здравом уме. – Брэндона Уинтерса, куратора Музея Уитни, Виктория немного знала и устроила из разговора с ним целое представление для Лайна. – Ты слышал, что сказал Брэндон? – спросила она. – Серьезный интерес проявили чикагский Музей современного искусства и два немецких музея. По словам Брэндона, изображения влагалищ сопоставимы с Виллендорфской Венерой…

Ничего подобного Брэндон не говорил, но, по мнению Виктории, вполне мог сболтнуть подобную глупость.

– Какой Венеры? – осведомился Лайн. Виктория посмотрела на него с притворным смущением.

– Виллендорфской. Боже, Лайн, при твоем интересе к искусству… Я считала, ты слышал о ней. Разумеется, ей всего двадцать пять тысяч лет, поэтому ты мог и пропустить…

Тогда лицо Лайна приняло забавное выражение, и он решительно протиснулся сквозь толпу зевак, собравшихся вокруг инсталляции. Сказав несколько слов Брэндону Уинтерсу, выразившему удивление, радость и подобострастие, Лайн вручил ему карточку.

– Ну? – спросила Виктория.

Взяв Викторию за руку, Лайн с видом заговорщика отвел ее в сторону.

– Я купил одну, – заявил он.

– За сколько?

– За двадцать тысяч долларов.

Это, с удовлетворением подумала Виктория, примерно та сумма, которую он потерял бы, если бы позвонил ей сам, а она отказала бы ему. В конце концов Виктория решила поужинать с Лайном, хотя бы для того, чтобы посмотреть, какую еще шутку можно с ним сыграть.

В «Киприани» они сидели за столиком в романтическом уголке у камина. Лайн первым делом заказал бутылку «Кристаля»; его, по словам Виктории, он пил как воду. Виктория уже всерьез полагала, что Лайн действительно страдает расстройством, вызванным дефицитом внимания взрослых. Он ни секунды не мог посидеть спокойно – то и дело вставал, чтобы пообщаться с людьми за другими столиками. Виктория не обращала на это внимания. По ее мнению, единственный способ дать этому человеку понять, что он ведет себя невоспитанно, – это поступить с ним точно так же. Когда Лайн в третий раз сел на место, она встала и пошла в бар. Там расположилась известная Виктории пара, и она не спеша заказала себе имбирное пиво и поговорила со знакомыми о ремонте их квартиры. Потом вернулась за столик.

– Ты задержалась там, – сердито заметил Лайн.

– Увидела нужных людей. – Виктория пожала плечами.

Подошел официант принять заказ.

– Мне три унции белужьей икры, – с улыбкой проговорила Виктория, словно это было в порядке вещей. Она заметила, что он едва не вышел из себя.

– Большинство довольствуется одной унцией, – сердито пробурчал Лайн.

– Я не принадлежу к большинству, – парировала Виктория. – И кроме того, проголодалась.

Еще она заказала омара, а на десерт – шоколадное суфле. Виктория заставила Лайна рассказать о его детстве. Отец бросил их, когда Лайну исполнилось четырнадцать лет, и в семье было еще два младших брата. Ему пришлось пойти работать в кафе, причем он приписал себе несколько лет, иначе его не взяли бы. Этим Лайн чуть больше расположил к себе Викторию. Она почувствовала, что, несмотря на нелепое поведение, он, возможно, неплохой человек. Только печально, что Лайн считал обязательным большую часть времени вести себя как идиот.

Когда принесли десерт, Виктория отправилась в туалет. Она действительно посетила данное заведение, но перед этим нашла метрдотеля и дала ему свою черную карточку «Американ экспресс», попросив оплатить по ней счет за ужин. Виктория с самого начала собиралась сделать это и не хотела ждать, пока счет принесут за столик. Следовало определиться с этим заранее, свободно и непринужденно. Тогда никаких споров не возникнет.

Выйдя из дамской комнаты, Виктория подписала чек. Больше тысячи долларов, но ничего. Ощутимый удар по ее кошельку, но Лайну это знать не обязательно. И потом, увидеть выражение лица миллиардера, когда он узнает, что она уже оплатила счет, – это стоит таких денег.

Она вернулась за столик и стала ждать, благодушно болтая об их общих знакомых. Возможно, это ребячество, но оплаченный счет давал Виктории власть, и даже если большинство женщин до конца этого не понимают, для таких бизнесменов, как Лайн, оплаченный счет – самый главный символ контроля. И Виктория обнаружила, что с той минуты, как власть перешла к ней, поведение Лайна перестало беспокоить ее.

– Принесите, пожалуйста, счет, – попросил Лайн, подав знак метрдотелю.

Виктория аккуратно сложила салфетку и улыбнулась, наблюдая, как метрдотель спешит к их столику, с тревогой переводя взгляд с нее на Лайна. Подойдя, он наклонился к Лайну:

– Счет уже оплачен.

– Правда? И кто же?.. – Лайн обвел зал взглядом, полным гнева и недоверия.

– «Кем же», дорогой, – небрежно поправила его Виктория. – С точки зрения грамматики так вернее.

– Плевать на тонкости, – заявил Лайн. – Я хочу знать, кто взял мой счет. – Судя по его виду, он готов был вступить в драку.

Метрдотель, который, без сомнения, привык укрощать своих могущественных клиентов, сложил ладони и наклонил голову.

– Это была молодая леди – мисс Форд.

– Кто? – Лайн все еще озирался, словно забыв, что ужинает с ней. Потом до него дошло. – О! – только и произнес он.

Виктория улыбнулась и глубоко вздохнула. Наконец-то ей удалось заставить его замолчать.

Лайн молчал еще несколько минут, пока они надевали пальто и спускались вниз. Когда же они вышли на улицу, он ворчливо заметил:

– Не следовало этого делать.

– А я делаю то, что хочу, – возразила Виктория.

– Я собирался пригласить тебя выпить на сон грядущий, – сказал Лайн, – но это, видимо, означает, что у тебя другие планы.

«Боже, какой же он ребенок!» – подумала Виктория.

– У меня нет других планов, – ответила она, раздраженная его выводом. – Но мне действительно пора. Спокойной ночи, Лайн. – Виктория протянула ему руку. – Было приятно познакомиться.

– Мне тоже. – Лайн направился к своей машине. Бампи стоял у открытой дверцы, с любопытством глядя на Викторию.

Махнув рукой, она остановила такси. Ну что ж, теперь ей известно о нем все, что нужно. С этой мыслью она села в такси. С ним было даже весело в какие-то моменты, но все же он не джентльмен. Не подождал, пока она поймает такси, и даже не поблагодарил за ужин. Возможно, проводить женщину до такси кажется ему слишком нарочитым знаком внимания, но даже если так, настоящий мужчина никогда не забыл бы о хороших манерах. «Неужели у него такое хрупкое эго?» – удивилась Виктория. Что-то тут не сходится. В предыдущие годы Лайн Беннет покупал компании и безжалостно перекраивал их. Быть может, со злости, осознала теперь Виктория. И тихий внутренний голос сказал ей, что она играет с огнем.

Но внезапно она вспомнила выражение лица Лайна, когда он сказал, что хотел пригласить ее к себе. На мгновение этот человек показался тогда побежденным, словно еще раз понял: бесполезно в Нью-Йорке добиваться свиданий. И Виктории стало грустно.

Однако больше она об этом не думала, полагая, что все закончилось и Лайн больше ей не позвонит.

– Но разумеется, он собирался позвонить снова, – перебила ее Нико.

Да, он позвонил, продолжала Виктория, наклонившись над столом, чтобы их никто не подслушал. В семь тридцать утра в субботу. К этому времени она уже почти забыла о нем. В Нью-Йорке у всех бывают неудачные свидания, и Виктория знала, что, столкнувшись где-нибудь, они поведут себя так, словно ничего не произошло. Но Лайн не собирался сдаваться.

– Алло? – сонно произнесла она в трубку, полагая, что так рано звонит Венди.

– Я хочу, чтобы ты знала – потенциально я теряю двадцать тысяч долларов, звоня тебе сам, – услышала она голос Лайна.

Виктория рассмеялась, удивившись, что рада слышать его.

– Это правда? – переспросила она. – Значит, ты по-прежнему зарабатываешь по пять тысяч долларов в минуту, даже по выходным. Тебе принадлежит телефонная компания?

– Многим такое и не снится. Телефонная компания просто мелочь для меня, – вкрадчиво проговорил он.

– На тот случай, если я забыла…

– В любом случае у меня хорошие ставки. Даже если ты мне откажешь. Эта кошмарная скульптура, которую ты заставила меня купить… Я только хотел, чтобы ты знала – ты была права. Я продал ее чикагскому музею за сорок кусков. Поэтому решил, что ты стоишь двадцати тысяч долларов моего времени, даже если откажешь. И у тебя остается, – Лайн сделал паузу, – ровно девяносто две секунды…

– Что ты задумал? – спросила Виктория.

– «Янкис» против «Ред сокс». Последний матч в национальной серии. Сегодня вечером, в семь.

– Идет, – ответила она.

Виктория решила, что Лайн не столь уж плох, если не только хочет снова повидаться с ней, но и явно намерен изменить свое поведение.

Конечно, Лайн Беннет навсегда останется придурком, но в тот вечер, на бейсболе, он был приятным придурком. Когда за Викторией заехал Бампи, Лайн уже сидел в автомобиле. Это означало: Лайн снизошел до поездки в центр, чтобы забрать ее. А затем они проехали полпути назад, до Манхэттенской вертолетной площадки на Восточной Пятьдесят четвертой улице.

– Я знаю, что ты богат, – сказала Виктория, когда они шли к серебристому вертолету, стоявшему на понтонах на Ист-Ривер. – Но не кажется ли тебе некоторым излишеством лететь на вертолете в Бронкс?

– Кажется, – ответил он, помогая ей подняться по трапу. – Но игра состоится в Бостоне.

– О! – выдохнула Виктория.

И по причинам, старым как мир, где встречаются мужчины и женщины, с этого момента все пошло великолепно.


Так, думала Нико, стоя перед рестораном и натягивая перчатки. И что ей теперь делать?

Дувший вдоль Шестой авеню холодный ветер резал как ножом. Переведя дыхание, она посмотрела на часы – всего половина третьего. Ее дочь Катрина будет на конюшне не меньше чем до четырех, тренируясь перед показательными выступлениями на празднике, – все это организовал Сеймур. Более того, Сеймур, вероятно, и сам находился сейчас на конюшне вместе с матерями других детей, наблюдавшими за своими чадами. Сеймур и Катрина разделяли эту таинственную любовь к лошадям, к которым Нико никакого интереса не питала. Даже ребенком она никогда не понимала девчонок-лошадниц; они приходили в школу с грязными волосами и воняли навозом. Разумеется, от Катрины, катавшейся пять раз в неделю в конюшнях в Челси-Пирс (за двести пятьдесят долларов в час), ничем не воняло – каждое утро она принимала душ и даже раз в неделю ходила в салон «Бергдорф – Гудман» делать прическу и маникюр. Но когда Катрина и Сеймур заводили разговор о лошадях, Нико начинало клонить в сон – и этого она не могла изменить.

Суть в том, что в ближайшие полтора часа ни Сеймур, ни дочь не будут интересоваться тем, где она.

Или – чем занимается.

Нико снова бросила взгляд на часы; сердце колотилось – то ли от холода, то ли от возбуждения. Осмелится ли она? Если да, никто не узнает. Она скажет, что поедет к себе в офис, и потом действительно поедет. В этом нет ничего подозрительного. Она часто работает по выходным. И Венди только что отправилась на неожиданно назначенную встречу с автором сценария, и Виктория собиралась в студию подумать над эскизами.

Если действовать, то надо действовать быстро.

Нико села в такси, быстро огляделась, не наблюдает ли кто за ней. Нет, она просто параноик. Что подозрительного в том, что она села в такси одна? Теперь перед «Да Сильвано» всегда толклось несколько папарацци, сделавших пару снимков, когда они с Викторией вышли на улицу. Но сейчас они не обращали на Нико никакого внимания, усевшись, как вороны, на скамейке перед рестораном.

Нет, у нее действительно приступ паранойи.

– «Колумбус-серкл», – сказала Нико водителю. Если Кирби дома, она всегда сможет изменить маршрут.

Нико достала из сумочки сотовый телефон и задумалась. Может, лучше не звонить? Она становится все смелее, при каждом удобном случае нарушая данные себе обещания. Сначала Нико сказала, что никогда не позвонит ему. Потом позвонила, поехала к нему домой и была с ним близка. Дважды! В тот первый раз, после секса на кухне и разговора в гостиной, он унес ее в спальню и там все повторил. Второй акт сблизил их. Если бы они сделали это только один раз, Нико могла бы уйти и больше не возвращаться. Но она поняла, что ее тело изголодалось по хорошему сексу, она испытала потрясающий оргазм – более интенсивный, чем когда-либо. А потом, несмотря на попытки самого жесткого контроля, ее тело, похоже, обзавелось своей собственной волей. Оно постоянно находило способы вернуться к Кирби за повторением.

Все время, пока Виктория рассказывала за ленчем о Лайне, Нико думала только о том, как бы отлучиться и позвонить Кирби. Удержало ее лишь то, что его могло не быть дома. Красивый молодой мужчина да еще в субботу днем, он, вероятно, развлекается где-то с друзьями или, возможно, даже с подругой. Кирби клялся, что подруги у него нет и она ему не нужна, но Нико с трудом верила ему. Это казалось неправдоподобным.

– Я, к твоему сведению, не обманщик. Предпочитаю иметь одну женщину, – утверждал он.

Нико поморщилась от этих слов, ибо они означали, что Кирби считал ее просто женщиной, которую «имел». Это так грубо.

Но сексуально.

Затаив дыхание, Нико набрала его номер.

Кирби ответил после трех звонков. По доносившимся звукам она поняла, что он не дома. Настроение у нее упало.

– Привет. – Он немного удивился. – Привет. Сегодня суббота.

– Я знаю, – сказала Нико. – У меня небольшое окно, и я подумала, мы могли бы встретиться. Но ты как будто занят…

– Нет, – быстро ответил он. – В смысле да. Я на бранче…

– Ничего страшного. – Нико скрыла разочарование. – Увидимся на следующей неделе.

– Подожди. – Он понизил голос. Послышался смех, звяканье столовых приборов, потом все стихло. – Ты слушаешь? – спросил Кирби.

– Алло?

– Я ушел в туалет. Ты где?

– Еду в центр.

– Отлично, – отозвался Кирби.

И что это означает, в недоумении подумала Нико, они встретятся или нет? Кирби всегда так туманно изъясняется, будто не ведает о том, что язык предназначен и для сообщения конкретных фактов.

– Так мы встретимся?

– Да. Конечно. Почему бы и нет? – ответил Кирби. – Но не сию секунду. Просто я жду, когда мне принесут яйца «бенедикт».

Нико так и подмывало сказать, что час с ней более важен, чем какие-то яйца, но промолчала.

– Так что мне делать? – осведомилась она.

– Приезжай сюда, я съем яйца, и мы поедем ко мне.

Нико представила, как сидит в кафешке, наблюдая за Кирби, поедающим яйца, а его друзья пялятся на нее, гадая, какого черта она явилась и какие у Кирби дела с женщиной, по возрасту почти годящейся ему в матери.

– Кирби, ты же знаешь, что я не могу приехать. – В голосе Нико прозвучало отчаяние. И как молодым вообще удается о чем-нибудь договориться?

– Погоди… – Последовало несколько секунд молчания. – Придумал, – наконец раздался голос Кирби. – Встретимся на улице. Позвони перед тем, как подъедешь. Я, наверное, уже почти все съем. И мы прогуляемся ко мне пешком…

План, конечно, рискованный, но, подумав о нескольких часах секса с Кирби, Нико не устояла. Да и никого из соседей Кирби она не знает… Пожалуй, все обойдется.

– Хорошо, – осторожно проговорила она. – Но, Кирби, когда я позвоню, сразу же выходи.

– Эй, я не дурак, – вкрадчиво прошептал он.

Нико отключила телефон и откинулась на сиденье. Сердце заколотилось при мысли, что она увидит Кирби. Нико испытала облегчение, но вместе с тем занервничала. А что, если кто-то заметит их на улице? А вдруг кто-нибудь увидит, как она входит в его дом… с ним?

Он ест яйца, подумала Нико. Яйца «бенедикт» днем в субботу, на бранче. В этом что-то настолько земное… Настолько обнадеживающе примитивное. Кирби – молодой мужчина; молодые мужчины едят по выходным яйца. В отличие от мужчин, подобных Сеймуру. Сеймур вел себя так, будто яйца какой-то яд. За последние семь лет он, похоже, не съел ни одного яйца.

* * *

Такси свернуло на Вторую авеню. Нико находилась всего в двух кварталах от дома Кирби. Может, подождать его в вестибюле? Но объяснить это будет еще труднее, чем ожидание на улице.

Нико расплатилась с водителем и вышла из машины. Это в последний раз, поклялась она себе.

– Привет, – сказала она, набрав его номер. – Я здесь. Стою перед… – Нико подняла глаза, – …магазином, который называется «Сэблз».

– Я сейчас приду, – ответил он.

Нико поплотнее закуталась в пальто и, подняв меховой воротник, закрыла шею. Она посмотрела в витрину. Этот магазинчик торговал икрой и копченой рыбой. «Попробуйте наш салат из омаров! – зазывал плакат в витрине. – Лучший в Нью-Йорке!»

Внутри толпились люди. Каждый раз, когда кто-то входил или выходил, звякал колокольчик.

– Я ничего не могу с собой поделать, – прошептала Нико.

Она даже представляла, как прозвучит этот предлог при объяснении с Сеймуром, если он узнает о ее измене. «Извини, дорогой, но он такой молодой и красивый, и я просто ничего не могла с собой поделать. Женщины есть женщины, ты же знаешь. Это в нас заложено от природы». То же самое неубедительное оправдание, к которому испокон веку прибегают мужчины. Нико никогда до конца ему не верила, никогда не считала, что это может быть правдой. И вот теперь начала понимать. Такое случается. Тебя захлестывает физическое желание, и ты не в силах устоять перед ним, ибо оно подавляет разум. Нико хотелось только одного – поскорее покончить с этим, пока кто-нибудь не узнал. А если никто не знает, имеет ли это какое-то значение?

Она посмотрела вдоль улицы, надеясь увидеть Кирби. Где же он? Если через пару минут не появится, ей придется уйти.

Это несправедливо, в отчаянии думала Нико. Ей так хотелось насладиться хорошим сексом, прежде чем она умрет. Прежде чем станет такой старой, что уже никто не воспылает к ней желанием…

Над дверью звякнул колокольчик.

– Нико? – прозвучал мужской голос.

Она застыла. Это было неизбежно, пронеслось у нее в голове. Теперь в любую секунду подойдет Кирби, и все будет кончено.

Она обернулась:

– Здравствуй, Лайн. – Нико сделала вид, будто ничуть не удивилась случайной встрече. «Какого черта он делает на Второй авеню?» – лихорадочно подумала она. Лучше не спрашивать, иначе Лайн задаст ей тот же вопрос. И что она ответит ему? «Встречаюсь с любовником»? Мозг лихорадочно заработал. – Сегодня я снова видела тебя в «Пост». – Нико насмешливо, слегка обвиняюще улыбнулась.

– Неплохая фотография, а? – Лайн хлопнул ее по руке свернутой в трубку газетой, как будто Нико была одним из его приятелей-мужчин.

Знает ли он, что они с Викторией лучшие подруги? Лучше не поднимать эту тему. От страха заломило затылок. Кирби вот-вот подойдет…

– Я имела в виду статью про собачью площадку, – холодно сообщила она.

Лицо Лайна застыло. Виктории Лайн показался «милым», и он бывал таким, когда хотел. Но Нико подозревала, что в основном этот человек притворяется. Лайн Беннет – хладнокровный убийца, и его лучше не сердить.

– Газетчики сделали из мухи слона, – бросил он. – Я протестовал против того, что люди не убирали дерьмо за своими собаками. А город не хочет принимать соответствующий закон.

И зачем только она об этом заговорила? Нико напряженно улыбнулась. Теперь Лайн разразится монологом о собачьем дерьме. Надо избавиться от него…

Она пожала плечами:

– В городе хаос.

Это сработало. Лайн снова похлопал ее по руке газетой.

– И будет только хуже.

Он повернулся, собираясь идти, и Нико с облегчением вздохнула.

– Пока, – бросил Лайн. Она помахала ему рукой.

Но тут он снова повернулся к ней.

– Да, кстати, о хаосе: что там происходит в «Сплатч»?

О нет! Он хочет поговорить серьезно. Если они начнут говорить серьезно, она избавится от него только через две-три минуты. И к этому времени Кирби наверняка подойдет.

– Надо нам с тобой как-нибудь пообедать, – пробормотала Нико, словно это могло когда-нибудь случиться.

Лайн наживку не заглотил. Он лишь подошел ближе и присел перед Нико на корточки, словно собираясь поболтать.

– Что ты думаешь о Селдене Роузе? – спросил он.

О Боже, надо как-то выпутываться. Вопрос Лайна требовал ответа, но еще больше Нико встревожил интерес Лайна Беннета к Селдену Роузу. В голове промелькнуло несколько возможных вариантов, включая мысль о том, что Лайн полагает, будто Селден Роуз действительно может занять место Виктора Мэтрика. От этой мысли Нико стало нехорошо, и она разозлилась.

Она повернула голову. К ним направлялся Кирби. Ему оставалось пройти меньше пятисот футов…

Нико снова посмотрела на Лайна, словно и не видела Кирби. Сердце, казалось, билось в горле. Она кашлянула, прижав ко рту затянутую в перчатку руку.

– Это зависит от того, что ты хочешь знать, Лайн, – сказала Нико.

– Просто любопытно, – ответил он. Она чувствовала приближение Кирби. Ноги внезапно ослабли.

– Лайн! – воскликнул Кирби и ткнул Беннета в плечо.

Лайн обернулся, и раздражение на его лице сменилось чем-то похожим на искреннюю мужскую радость.

– О, Кирби, приятель, – сказал Лайн, внезапно принимая манеру поведения двадцатипятилетнего парня и поворачивая руку ладонью к Кирби. Тот хлопнул по ней. Потом мужчины обнялись.

– Как дела, старик? – Кирби избегал смотреть на Нико. Та изобразила терпеливое ожидание.

– Летишь в этом году на Сен-Бартс? – спросил у Кирби Лайн. Молодой человек переступил с ноги на ногу, сунул руки в карманы твидового пальто и потянул его вперед, обтягивая зад. Нико невольно бросила на него взгляд.

– Будет видно, – ответил Кирби. – Ты приглашаешь меня в этом году на свою яхту?

Лайн явно не пожелал ответить ему, потому что повернулся к Нико.

– Ты знаком с Нико О'Нилли? – поинтересовался он.

Она посмотрела на Кирби самым холодным взглядом. «Пожалуйста, Кирби, – взмолилась Нико, – не наделай сейчас глупостей».

– Да-а?.. – протянул Кирби, нерешительно глядя на нее, словно не помнил точно. – Кажется, мы разок встречались?

– Возможно, – небрежно отозвалась Нико, нарочно не протягивая ему руки.

Лайн повернулся к Кирби, чтобы попрощаться, и Нико воспользовалась возможностью смыться.

– Рада была повидаться, Лайн. – Она указала на рыбный магазинчик. – Мне нужно…

– Ну конечно, – махнул рукой Лайн, – лучшие в городе цены на икру.

Нико кивнула, как будто знала это, и открыла дверь. В лицо ей ударила струя теплого пахучего воздуха. Звякнул колокольчик.


– Это подарок. – Нико протянула ему жестяную баночку с белужьей икрой. – За то, что хорошо себя вел.

– Спасибо. – Кирби взял баночку и положил на стеклянный кофейный столик. Они стояли в гостиной его квартиры. Кирби в конце концов отделался от Лайна и пришел к себе, а Нико последовала за ним, переждав в магазине пятнадцать минут. Кирби прижал ее к себе.

– Если бы я знал, что получу икру, солгав Лайну Беннету, то лгал бы каждый день. – Он уткнулся в шею Нико.

– Я бы не хотела, чтобы это вошло у тебя в привычку, милый.

– А как насчет вот этой привычки? – Внезапно Кирби заставил ее перегнуться через подлокотник дивана лицом вниз. Его руки нащупали молнию на брюках Нико и расстегнули.

– Ты, кажется, плохая девочка? – Стянув с Нико брюки, он потер ладонью ее голые ягодицы. – Тебе это понравилось? – спросил Кирби. – Ты чуть не попалась. Ты очень плохая девочка…

И шлепнул ее. Нико вскрикнула от удивления и удовольствия. Кирби положил ее на пол и сам лег рядом.

– Нет, – слабо возразила она.

– Что – нет? – поинтересовался Кирби, снова шлепнув ее.

И на купленном с восьмидесятипроценткой скидкой и узором «под леопарда» ковре от Ральфа Лорена они занялись самым восхитительным сексом.

– Видишь? – потом сказал Кирби, сидя голый на диване. – Я же говорил тебе, что могу играть.

5

В сексе, думала Нико, есть право собственности. Если ты владеешь своей сексуальной жизнью, значит, владеешь миром.

Ну или хотя бы чувствуешь, что владеешь. Последние полтора месяца, с тех пор как она начала скандальные отношения с Кирби, Нико ощущала себя на вершине мира. Ее походка стала энергичной, замечания резкими. Она много смеялась и шутила. Привела в порядок свое тело. В ней горело желание – и не только к Кирби, но и жизни вообще.

Это начали замечать окружающие. Нико и в голову не пришло бы, что Кирби Этвуд невольно способствует ее карьере.

Прошло около месяца с той субботы, когда они случайно встретились с Лайном Беннетом. Нико чуть не попалась, но, как она и рассчитывала, Лайн не счел это событие таким важным, чтобы рассказать о нем Виктории. Тем не менее трепет едва не пойманной и чудом избежавшей поимки жертвы возбуждал, и Нико становилась все смелее и смелее, тайком договариваясь с Кирби, чтобы он появлялся на коктейлях и мероприятиях, где ей приходилось бывать почти каждый вечер. На людях они только разговаривали, но то, что Кирби находился там, наблюдал за ней и Нико могла украдкой поглядывать на него, превращало потенциально скучный вечер в нечто весьма интересное. Нико нравилось ощущать могущество, обретенное благодаря владению секретом, о котором никто не подозревал. В декабре, передвигаясь по теплым, слишком обильно украшенным комнатам, где проходила вечеринка, разговаривая о делах, просто болтая, Нико всегда держалась на виду, чувствуя себя недоступной.

Во время рождественских каникул, проведенных в Аспене, она пережила эмоциональное потрясение. Нико испытывала усталость, опустошенность и одиночество, хотя им с Сеймуром и Катриной пришлось ютиться в маленьком сьюте с двумя спальнями в отеле «Литтл Нелл». Но едва они приземлились в аэропорту Кеннеди, от легкой депрессии не осталось и следа. Бедняга Кирби так и не попал на яхту к Лайну (Нико всегда удивляло, что он приятельствует с Лайном, но такие красивые молодые люди, как Кирби, умеют заводить знакомства) и поехал к родителям в Сент-Луис. Нико же встретилась с Кирби только в первый четверг после Нового года – ей удалось ловко сократить ленч и примчаться к нему домой. Первые десять минут Кирби дулся, вставляя новую батарейку в телевизионный пульт и то и дело мрачно поглядывая на Нико. Наконец ему удалось правильно вставить батарейку, и он включил телевизор.

– Итак, – проговорил он, изображая интерес к шоу Эллен Дедженерес, – ты спала с ним?

– С кем? – спросила Нико, думая о том, что, если у Кирби не изменится настроение и он не перейдет к сексу, ей придется уйти ни с чем.

– Ты знаешь. – В голосе его звучали обвиняющие нотки. – С мужем.

«Он ревнует, – удивилась она. – Ревнует к Сеймуру!» Если бы Кирби знал…

– Нет, не спала.

– Из-за меня?

– Да, милый, из-за тебя.

Не из-за него, но это не касается Кирби. Какая ирония, с насмешкой размышляла Нико, что ее супружеские отношении с Сеймуром составляют гораздо большую и более постыдную тайну, чем преступный роман с Кирби.

Последние три года у них с Сеймуром не было настоящих сексуальных отношений.

Часто много месяцев проходило вообще без секса, а когда они занимались им, то понимали, что совершают это из чувства долга, а желание не имеет к этому никакого отношения. Но это еще не все. Они почти не прикасались друг к другу, не считая периодических сухих поцелуев в щеку или нечаянного касания голых ног под одеялом. Сеймур всегда сжимал ее пальцы своими, а потом отодвигался. Нико знала, им следовало бы поговорить об этом, но что-то в поведении мужа не располагало к подобным откровенным беседам. Кроме того, она знала, что он скажет: «Секс не очень меня интересует. Ты тут совершенно ни при чем, но я не собираюсь изображать то, чего не чувствую». Подозревая, что выяснение тайн и мотивов, стоящих за отношением Сеймура к сексу (и к сексу с ней), будет болезненным и разрушительным для их брака, Нико оставила все как есть.

Поначалу она испытывала растерянность и обиду, но со временем, по мере того как проходили месяцы, обнаружила, что ей не так уж этого и не хватает. Она сказала себе, что проживет и без секса, особенно когда есть так много другого, более важного. А затем появился Кирби…

Было половина одиннадцатого вечера, и Нико расположилась на заднем сиденье лимузина, принадлежавшего компании «Сплатч Вернер», который вез ее домой. Стоял сырой холодный вечер – до этого прошел дождь и температура упала ниже нуля, так что теперь улицы блестели в белом свете фонарей и витрин магазинов. Нико поправила длинное темное платье, облегающее фигуру, и поплотнее закуталась в норковую шубу. Она возвращалась с мероприятия по сбору денег на образование, и Кирби там присутствовал. Конечно, он сидел не за ее столиком – это было бы слишком рискованно. Но Сьюзен Эрроу, глава пиара, выразила радость по поводу того, что заполучила Кирби за свой столик – на подобных мероприятиях красивые молодые люди редкость. Знакомство Кирби со Сьюзен Нико устроила еще в декабре, решив, что это поможет ему в актерской карьере. Между Сьюзен и Кирби установились непринужденные дружеские отношения. С того времени Кирби совершенно естественным образом предложил Сьюзен приглашать его, если ей требовалось сопровождение. Таким образом, Кирби сидел за соседним столиком, и никто не знал, что он здесь благодаря Нико.

Она откинула голову на спинку сиденья. За весь вечер ей удалось поговорить с Кирби два раза и всего по несколько секунд. Но дело не в этом. Нико хотелось, чтобы любовник увидел ее во всем блеске – волосы уложены, на шее ожерелье из бриллиантов и рубинов, которое она купила три года назад, получив премию в полмиллиона долларов.

– Ты прекрасно выглядишь, – прошептал Кирби, когда Нико поздоровалась с ним.

– Спасибо, – прошептала она в ответ, легко коснувшись его плеча.

Но ей хотелось, чтобы он увидел не только внешнюю оболочку. Нико желала, чтобы Кирби понял, кто она в этом мире и как высоко поднялась. Нико мечтала, чтобы он увидел ее здесь, увидел, как она сидит во главе стола рядом с Виктором Мэтриком. А позднее – получает награду за свои усилия по сбору средств для оборудования компьютерных классов в школах…

Нико ничуть не стыдилась того, что жаждет произвести впечатление на любовника, тем более что не может поразить своего мужа, по крайней мере таким образом. Сеймур отказывался посещать подобные мероприятия, говоря, что ему неприятно выступать в роли мистера Нико О'Нилли. Поначалу это больно ранило ее, но она пережила и это.

Нико поудобнее уселась на сиденье, наконец позволив себе во всей полноте осознать значение сегодняшнего вечера. Сеймура там не было, но это не страшно. Он все равно будет гордиться ею, особенно когда она расскажет, что произошло за столом, где сидели Виктор Мэтрик и Майк Харнесс.

Нико весело прищурилась, глядя в тонированное окно на магазины, возвышающиеся вдоль Пятой авеню, словно желтые айсберги. Позвонить, что ли, Сеймуру и сообщить ему хорошую новость – о том, что сказал ей Виктор? Нет. Водитель может услышать и посплетничать с другими. Никому нельзя доверять. Нико видела, как гибли карьеры из-за хвастовства. Гораздо лучше сообщить об этом Сеймуру с глазу на глаз. Он, быть может, разжег камин, и тогда она снимет туфли и они обсудят случившееся.

Нико чуть заметно улыбнулась, вспомнив момент за торжественным ужином, когда Виктор Мэтрик повернулся к ней и тихо сказал:

– Мне хотелось бы, чтобы в эти выходные вы с Сеймуром прилетели ко мне на Сен-Бартс.

Она сразу же поняла, что это не светское приглашение, а встреча для разработки тайной стратегии вдали от любопытных глаз, и на секунду замерла. Нико посмотрела на Майка Харнесса. Тот засовывал в рот большой кусок хлеба (пища на этих ужинах всегда была несъедобной) и казался раздраженным тем, что сидел рядом с подружкой Селдена Роуза – привлекательной молодой женщиной немного за тридцать. Майк, без сомнения, не считал ее сколько-нибудь важной.

И Нико подумала: «Майк, детка, тебя вот-вот вышвырнут пинком под зад».

И сделать это собиралась именно она.

Мысль вызвала у нее тошноту и чувство глубокого удовлетворения одновременно. Значит, Майк все же ходил к Виктору насчет встречи в «Хаккабис», и, как подозревала Нико, его очевидное предательство вызвало у Виктора отвращение. Она приложила салфетку к губам и кивнула:

– Конечно, Виктор. Мы с удовольствием приедем.

Автомобиль свернул на Салливан-стрит, и, не дожидаясь, пока водитель откроет ей дверцу, Нико вышла из машины. По крутым ступенькам с крыльца особняка спускался невысокий мужчина в лыжной куртке и зимних ботинках. Его внимание было целиком сосредоточено на трех маленьких таксах, которых он вел на регулируемых поводках. С тех пор как три года назад Сеймур занялся разведением такс (теперь он надеялся получить награду на Вестминстерской выставке собак), он делал вид, что живет в городе как сельский сквайр, отсюда и лыжные ботинки.

– Сеймур! – радостно позвала Нико. Сеймур поднял глаза и, мгновение поколебавшись, подошел к ней.

– Как прошел ужин?

Нико наклонилась к собакам, радостно цеплявшим лапами подол ее платья. Когти у них были крохотные и смыкались, как ножки паука. Нико взяла одну из такс на руки.

– Здравствуй, Спайди. – Она поцеловала песика в макушку, посмотрела на Сеймура и выждала несколько секунд, чтобы дать ему время подготовиться к хорошей новости. – Думаю, Майка погонят.

– Прекрасно. – Глаза Сеймура расширились, и он одобрительно кивнул.

– И… На эти выходные Виктор пригласил нас к себе в Сен-Бартс, – торжествующе добавила она. Запахнулась в шубу и поднялась по ступенькам.

Особняк был пятиэтажный, с лифтом и садом позади дома. Четыре года назад они купили его в ужасном состоянии за два с половиной миллиона долларов, вложили в ремонт семьсот пятьдесят тысяч, и теперь он стоил более пяти миллионов. Однако полуторамиллионная закладная, по которой приходилось выплачивать пятнадцать тысяч в месяц, иногда казалась тяжелым бременем, тем более что Сеймур не участвовал в этих платежах. Нико не упрекала его – муж внес свою половину при покупке и расходах на ремонт и проделал большую часть работы. Но когда Нико задумывалась об этом, мысль о таком большом долге, о выплатах – месяц за месяцем – ужасала ее. А если ее уволят? Или у нее найдут рак? Если рассудить, карьера всего лишь мгновение во времени. Тебе отпущено десять, максимум пятнадцать лет, а затем твое время уходит, мир движется вперед, оставляя тебя позади. Взять, к примеру, Майка…

Но в этот вечер, открывая дверь собственного дома, Нико была убеждена, что все будет хорошо. С Майком, возможно, покончено. Но не с ней. Куй железо, пока горячо. И если она получит место Майка (а она получит его), ей по крайней мере несколько лет не придется беспокоиться о закладной и деньгах.

Нико вошла в прихожую, и снова ее охватило ликование, от которого даже подташнивало.

Своей отделкой дом скорее напоминал сельское жилище Вермонта, чем нью-йоркский особняк, – пол холла выложен кирпичом, в обшитые панелями стены вбиты крючки, на которых висят пальто и шарфы. В воздухе витал еле уловимый аромат пекущегося печенья, что не удивило Нико – в последнее время Катрина увлеклась кулинарией и требовала, чтобы Сеймур водил ее по всем четырехзвездочным ресторанам Манхэттена. Нико прошла по коридору. В доме жила прислуга, супружеская пара – чете отвели две комнаты справа и ванную. Миновав коридор, Нико оказалась в кухне открытой планировки. К задней стене дома Сеймур пристроил оранжерею; он использовал ее и для других целей и называл своей псарней. Нажав кнопку лифта, Нико поднялась на третий этаж.

Здесь располагались их с мужем спальня и ванная комната, а в задней части, с видом на сад, кабинет Сеймура. Нико вошла в спальню и расстегнула молнию на платье. Обычно в это время она уже спит, но тайное приглашение Виктора на Сен-Бартс лишило ее покоя. Нико все еще видела красное лицо Майка, искаженное раздражением. Интересно, он представляет, что с ним вот-вот случится? Нико полагала, что нет. Такое всегда происходит неожиданно. Ты предвидишь, даже обдумываешь подобную возможность, но, как правило, отмахиваешься от нее. Именно на это они (в данном случае они – это она и Виктор) и рассчитывают: на элемент внезапности.

Скинув платье, Нико небрежно бросила его на кресло. Ей стало не по себе из-за Майка, но дело в том, что и с ней однажды произошло подобное. Нико уволили, предательски и внезапно, десять лет назад, когда она была главным редактором журнала «Блеск»… и к тому же беременна Катриной. За две недели до этого ужасного события Нико тайком сходила на интервью в другой журнал мод, с большим тиражом и более высокой зарплатой, претендуя на должность главного редактора, и думала, что была достаточно осторожна. Как-то утром вскоре после интервью, в одиннадцать часов, в кабинет к ней вошла ее помощница – со странным выражением лица и с листком бумаги в руках. Через открытую дверь Нико увидела небольшое скопление людей. Она поняла: произошло нечто страшное, но только когда помощница подала ей факс и Нико встала, читая сообщение, до нее дошло, что происходящее имеет отношение к ней.

«Руководство с сожалением сообщает об увольнении Нико О'Нилли с поста главного редактора журнала «Блеск», – сообщалось в факсе. – Преданность мисс О'Нилли и ее деловые качества высоко ценились издательским домом, но она оставляет свое место по личным причинам. Приказ вступает в силу немедленно. Преемник будет назван вскоре».

Даже прочитав сообщение, Нико все еще думала, что произошла какая-то ошибка. Она не собиралась увольняться. Информация, переданная по факсу, скоро получит объяснение: вероятно, это чья-то неудачная шутка; в таком случае уволены будут они. Но буквально пять секунд спустя зазвонил ее телефон. Это была секретарша Уолтера Бозака! Уолтер Бозак, владелец, президент и генеральный директор издательского дома, вызывал Нико в свой кабинет.

Немедленно.

Собравшиеся с виноватым видом разошлись по своим местам. Они знали, что происходит. Никто не смотрел на Нико, пока она шла по коридору с факсом в руке. Нико не переставая терла листок пальцами и, войдя в лифт, увидела на руке кровь.

– Проходите сразу же, – сказала секретарша Уолтера – некая миссис Энид Веблем, судя по маленькой табличке на ее столе.

Когда Нико вошла, Уолтер Бозак, мужчина невысокого роста и очень похожий на грызуна, выскочил из-за своего стола. Мгновение Нико смотрела прямо ему в глаза, сознавая лишь, какие они маленькие и красные. Потом заговорила.

– Полагаю, это не шутка? – произнесла она. Нико понятия не имела, в каком состоянии он ожидал увидеть ее – в слезах, быть может, – но Бозак явно испытал облегчение.

– Нет, не шутка, – ответил он и улыбнулся.

Хуже всего была его улыбка, обнажавшая маленькие, недоразвитые серо-желтые зубы, чуть видневшиеся из десен. Эта фамильная черта клана Бозак наводила на мысль, что его представители генетически несовершенны: им не хватало кальция для формирования полноценных зубов.

С другой стороны, при их деньгах в этом не было необходимости.

Уолтер подошел и пожал ей руку.

– Мы ценим работу, проделанную вами для нашей компании, но, как понимаете, больше не нуждаемся в ваших услугах. – Рука у него была влажная и слабая, как деформированная клешня. – Миссис Веблем вызовет людей, которые проводят вас в ваш кабинет, а затем – из здания, – добавил он и еще раз одарил Нико своей путающей улыбкой.

Нико молча стояла и смотрела на него, открыто и бесстрашно. «Когда-нибудь я тебя уничтожу», – думала она.

Под этим взглядом Бозак почувствовал себя неуютно и отступил на шаг. Не отводя взгляда от его лица, Нико подалась вперед и положила факс на стол Бозака.

– Спасибо, – без всякого выражения произнесла она.

Повернулась и вышла из кабинета.

У стола миссис Энид Веблем ее дожидались двое мужчин в дешевых костюмах с такими суровыми и лишенными всяких эмоций лицами, словно они выдворяли сотрудников каждый день и были готовы ко всему. Внезапно Нико осенило. Ее могли уволить, но она не позволит унизить себя или поставить в неловкое положение. Она не позволит, чтобы ее провели по коридорам, как преступницу, отправленную на гильотину! Она не станет собирать вещи под взглядами этих двух громил и персонала – своего персонала, – хихикающего по своим кабинкам.

– Позвоните моей помощнице, пусть она перешлет вещи ко мне домой, – резко бросила Нико.

– Эти двое мужчин… – попыталась возразить миссис Веблем.

– Сделайте так, как я прошу.

Миссис Веблем кивнула.

Нико покинула здание. Было одиннадцать двадцать две.

И только дойдя до угла, она осознала, что у нее нет ни сумочки, ни телефона, ни ключей, ни денег. Даже мелочи, чтобы позвонить Сеймуру из телефона-автомата.

Стоя у мусорной урны, Нико пыталась сообразить, что делать. Вернуться в кабинет она не могла – ее, вероятно, уже внесли в тайный список тех, кому не разрешено находиться в здании, – и домой ей не доехать. Можно было бы пойти пешком, но квартира находилась в сорока кварталах на восток, на Йорк-авеню, и Нико сомневалась, что одолеет такое расстояние в своем положении. Срок у нее был три месяца, и она страдала от тошноты по утрам, хотя тошнота подступала в любое время и неожиданно. Нико наклонилась над урной, ее вырвало. И тут ей почему-то вспомнилась Виктория Форд.

На предыдущей неделе они с Сеймуром ходили к Виктории на вечеринку. Ее квартира была недалеко, на другой стороне Шестой авеню, и они с Викторией больше часа просидели в уголке, разговаривая о своих делах. Тогда в Виктории, модельере, идущем на подъем, угадывались уверенность и целеустремленность, которые обычно указывают на грядущий успех. Нико встречала не много женщин, похожих на Викторию, а разговорившись, они, словно две собаки, поняли, что принадлежат к одной породе.

«Как же молоды мы тогда были! – подумала теперь Нико, стягивая колготки. – Не больше тридцати двух или тридцати трех…»

Нико отчетливо помнила, как появилась в то утро у Виктории – улица запружена грузовиками, тротуары заполнены работающими в Швейном квартале людьми с изможденными лицами. Это был жаркий день в середине мая, почти тридцать пять градусов. Жилище Виктории находилось в здании, когда-то принадлежавшем небольшой фабрике; в вестибюле висели в ряд старые черные телефоны; возможно, они уже и не работали. Названия в списке, помещенном рядом с телефонами, принадлежали каким-то малоизвестным компаниям, которые, вероятно, уже много лет назад вышли из бизнеса, но ближе к концу была прикреплена маленькая белая карточка с аккуратно отпечатанным «В.Ф.».

Мгновение Нико колебалась. Возможно, Виктории и дома-то нет, а если и дома, что она подумает о ней? Они только что познакомились на вечеринке, а теперь вдруг Нико явилась к ней в середине дня.

Но Виктория не удивилась, и Нико всегда помнила, как выглядела ее подруга, когда открыла тяжелую серую дверь. Тогда Нико подумала: «Какая же она красавица!» Ее черные волосы были подстрижены по-мальчишечьи коротко – если у тебя такое лицо, как у Виктории, тебе ничего другого и не нужно, – а держалась она с грацией женщины, уверенной, что ее фигура привлекает мужчин. Нико полагала, что Виктория из тех, кому приятна зависть других женщин, но ее великодушие делало зависть немыслимой.

– Я так рада видеть тебя! – воскликнула Виктория.

В свете дня мансарда Виктории казалась веселой и небрежно-богемной; она как бы свидетельствовала о том, что существует и иной образ жизни. Мысль об увольнении начала проникать в сознание Нико, но она не впала в отчаяние, а ощутила странную легкость, словно попала в параллельную вселенную, где все прежде казавшееся ей важным больше не имело значения.

Она пряталась у Виктории до конца дня, дожидаясь часа, когда Сеймур наверняка появится дома. Вернувшись к себе, Нико обнаружила, что Сеймур в панике. Он уже услышал эту новость – она разошлась по всему городу; к ним звонили из газет и колонок светской хроники. Похоже, увольнение из «Крысиного гнезда» привлекло больше интереса и внимания, чем ее уход два года назад. Несколько последующих недель Нико пришлось терпеть ложь и полуправду о причинах ее увольнения, о недостатках ее характера и стиля руководства. Нико была потрясена, узнав, что кое-кто из нанятых ею сотрудников так ненавидел ее, что жаловался прессе на ее «холодность». Еще больше поразило Нико, что газеты вообще заинтересовались этим событием. Ока не представляла, что ее роль в газетно-журнальном бизнесе настолько значительна.

Нико хотелось исчезнуть, но Сеймур настоял на том, чтобы она появлялась на людях. Все должны знать, что Нико по-прежнему на плаву и ее не сломить. Он сказал, что неприятные статьи – только испытание, и поэтому три вечера в неделю Нико наряжалась и выносила свой растущий живот из квартиры – они с Сеймуром посещали коктейли, вернисажи и ужины, составляющие светскую основу издательского дела Нью-Йорка.

Что ж, думала Нико, надевая пижаму, Сеймур прав. Это было испытанием. Одни отвернулись от нее, а другим, например, Виктории или Венди, было все равно, уволили ее из «Крысиного гнезда» или нет. После этих вечеров Нико и Сеймур анализировали, как все прошло, кого они видели, что те сказали и какие у них могут быть планы. Сеймур считал необходимым знать, чего хотят люди, что им нужно и как далеко они зайдут, чтобы это получить. Этот вопрос был связан с моральными качествами…

Поначалу от этих бесед у Нико болела голова. Ей никогда не хотелось проникнуть в мысли других людей, как и им, по ее мнению, – в ее мысли. Нико стремилась к одному: превратить «Блеск» в отличный журнал. Это она сознавала. Нико полагала, что напряженная и добросовестная работа – сама по себе награда, и те, кто имеет хоть каплю разума, поймут это. Но Сеймур снова и снова твердил, что мир – во всяком случае, мир большого бизнеса – строится на других принципах. Миллионы талантливых людей оказываются не у дел только потому, что они не уяснили – важен не талант, а ощущения и выбор позиции. Ты должен уметь войти в ситуацию и сразу же вникнуть в нее.

Как-то вечером они присутствовали на коктейле по случаю выхода новой книги издательства «Монблан», и рядом с Нико сел мужчина лет пятидесяти. Нико поразили его кожа цвета красного дерева (он пользовался средствами для загара) и галстук в серебряную и черную полоску.

– Я хотел сказать, что вы отлично работали в «Блеске». «Крысиное гнездо» совершило большую ошибку, – заметил он.

– Спасибо, – ответила Нико, подумав: кто он? Она как будто должна его знать.

– Над чем вы сейчас работаете? Помимо очевидного. – Мужчина взглянул на ее живот.

– Я рассматриваю несколько интересных предложений, – ответила Нико, как учил ее Сеймур.

– Возможно, как-нибудь вы заинтересуетесь тем, чтобы поговорить и с нами.

– Конечно, – кивнула Нико.

И только когда он отошел, Нико поняла, что это – Майк Харнесс, только что назначенный генеральным директором издательской группы компании «Сплатч Вернер».

– Видишь? – радостно воскликнул Сеймур, когда они возвращались домой на такси. – Вот в чем смысл выходов в свет в Нью-Йорке. Теперь нам остается только ждать.

– Может, он и не позвонит.

– О нет, позвонит, – уверенно возразил Сеймур. – Не удивлюсь, если он наймет тебя вместо Ребекки де Сото в журнал «Фейерверк». Понимаешь, Ребекка не его ставленница. На это место он хочет посадить своего человека, чтобы укрепить положение.

Нико немного знала Ребекку де Сото, и та ей нравилась.

– Бедная Ребекка, – проговорила она.

– Бедная Ребекка – пустое место, – с издевкой отозвался Сеймур. – Тебе нужно выработать более жесткий подход. Дело не в том, что у тебя к ней какие-то личные претензии. Ты даже не знаешь ее. Это просто бизнес.

Через три месяца после рождения Катрины компания «Сплатч Вернер» объявила, что Нико О'Нилли заменит Ребекку де Сото на посту главного редактора журнала «Фейерверк». И Нико поняла, что Ребекка тоже ничего подобного не ожидала.

А затем, как только она снова оказалась наверху, вдруг откуда-то появилось множество друзей – ей посылали цветы, визитные карточки и поздравления. Сеймур настоял, чтобы Нико ответила каждому, даже тем, кто сторонился ее после увольнения. Но первой она написала Ребекке де Сото, высоко оценив ее работу и пожелав удачи. Нет смысла без необходимости наживать себе врагов, подумала Нико.

Особенно когда тебе нужно одолеть настоящих соперников.

Проработав две недели, Нико увидела, что первым ее заклятым врагом стал тот, кто должен был стать союзником, – Брюс Чикалис, редактор «Фейерверка». Брюс, высокомерный молодой человек лет тридцати пяти, считался золотым мальчиком Майка Харнесса, о чем никому не давал забыть.

Он и Нико с первого взгляда возненавидели друг друга.

Брюс воспринимал женщин только с точки зрения своих отношений с ними. Он делил женщин на два типа: тех, с кем можно заниматься сексом, и тех, кто не годится для этого. Относящиеся ко второму типу для него словно не существовали. Брюс считал, что женщина должна быть красивой, с большой грудью, стройной и покорной. На деле это означало – женщина должна делать ему минет, когда он того пожелает. Брюс не излагал это вслух, да и зачем? Нико и так ощущала его презрение к женщинам; оно сквозило в каждом слове. Нико познакомилась с ним, когда он вошел в ее кабинет, указал на модель на обложке последнего выпуска «Фейерверка» и заявил:

– Я хочу знать одно – можете ли вы устроить мне свидание с ней?

– Простите?

– Если вы устроите мне свидание с ней, – проговорил Брюс с ухмылкой, указывавшей на то, что он привык к поклонению женщин, – то сохраните работу.

– При вашем отношении к женщинам беспокоиться об этом следует вам, – ответила Нико.

– Посмотрим. Последняя редакторша недолго продержалась. – Брюс сел, одарив ее мальчишеской улыбкой.

Нико встала.

– Я не последняя редакторша, Брюс. А теперь, прошу извинить, у меня встреча с Виктором Мэтриком. – И вышла из кабинета, предоставив ему размышлять над его судьбой.

Разумеется, никакой встречи с Виктором Мэтриком у Нико не было, но Брюс не знал этого. Нико отправилась в дамскую комнату и десять минут просидела в кабинке, собираясь с мыслями. Придется убрать Брюса Чикалиса. Она поняла, что Ребекку де Сото уволили из-за него. Но что еще важнее, Нико поняла и то, что Брюса ничуть не волновала судьба «Фейерверка». Журнал для него – средство для продвижения наверх, к более значительному посту, а значит, к большим деньгам и лучшим девицам. Если Нико тоже не удержится здесь, это подтвердит безупречность Брюса и его имидж улучшится. Но он не на ту напал. Ее не уволят второй раз подряд. Одно увольнение – это случайность, два – провал. С ее карьерой будет покончено, и что тогда скажет Сеймур? И что подумает о ней ее маленькая дочь?

Ответ был прост: необходимо убрать Брюса Чикалиса.

До увольнения и до встречи с Брюсом Нико никогда не думала о карьере таким образом. Она говорила себе, что не унизится до устранения соперников. Но говорила так только потому, что сомневалась в своей способности устранить их. Нико не знала, хватит ли у нее на это сил. Однако, сидя на стульчаке и размышляя об этом, Нико осознала, что у нее нет другого выхода, а кроме того, она еще и получит от этого удовольствие.

Она сотрет эту насмешливую, презрительную, циничную ухмылку с лица Брюса Чикалиса!

На следующий день Нико позвонила Ребекке де Сото. Целый час они с Сеймуром обсуждали, где должна состояться встреча. Сеймур считал, что она должна быть тайной, но Нико не соглашалась. Она не могла пригласить Ребекку де Сото на ленч в какое-то заурядное место – Ребекка бы оскорбилась, а Нико помнила, какой зачумленной она чувствовала себя после увольнения. Нико не смогла бы просить у Ребекки информацию, ведя себя так, словно стыдится появляться в ее обществе.

Они пошли в ресторан «У Майкла».

– Только вы проявили порядочность, прислав мне письмо, – сказала Ребекка. Они сидели за одним из передних столов, на виду у всего ресторана, и Нико ловила на себе любопытные взгляды посетителей. – Вам следует остерегаться Брюса. Он опасен, – осторожно проговорила Ребекка.

Нико кивнула:

– Чем именно?

– Он назначает важные встречи с рекламодателями, затем меняет время, а его помощник «забывает» сообщить вам.

На следующий день Нико встретилась с Майком Харнессом в лифте.

– Я слышал, вчера вы обедали «У Майкла» с Ребеккой де Сото, – заметил он.

Нико похолодела, но тут же напомнила себе, что специально выбрала этот ресторан, стремясь к распространению слухов. Ей хотелось, чтобы люди знали – она не боится.

– Верно, – отозвалась Нико.

Она не сочла нужным ни объясняться, ни извиняться. Мяч снова был на стороне Майка.

– Необычный выбор сотрапезника, не так ли? – Майк потер шею под воротничком рубашки.

– Ничуть, Ребекка моя приятельница.

– На вашем месте я вел бы себя осторожнее. – Майк посмотрел на густо-оранжевую тыльную сторону своей ладони. – Мне говорили, что она лгунья.

– Спасибо, я учту это.

Ублюдок, подумала Нико, глядя, как он выходит из лифта. Мужчины всегда заодно, как бы они ни ошибались. Что ж, женщины тоже умеют играть в эту игру.

Две недели спустя Нико начала приводить в исполнение свой план.

Субботним днем Виктор устраивал весенний праздник в своем поместье в Бедфорде, штат Нью-Йорк, традиционное ежегодное увеселение для избранного руководства компании «Сплатч Вернер». Дом представлял собой украшенное башнями сооружение из серого камня, построенное в двадцатых годах двадцатого века; территория поместья составляла пятьдесят акров, расположенных рядом с природным заповедником. В то время Нико и Сеймур ездили на джипе «вагонере», и когда они припарковались на стоянке в конце подъездной дорожки длиной в милю, с ревом подкатил на коллекционном «Порше-911» Брюс Чикалис. Нико вышла из джипа с Катриной на руках в тот момент, когда Брюс лениво вылез из «порше» и не спеша протирал солнцезащитные очки. Он аккуратно водрузил очки на нос, посмотрел на Нико и улыбнулся – как раз в ту минуту, когда из-за угла дома показался Виктор Мэтрик в теннисном костюме.

– Вот теперь я действительно вижу тебя, Нико, – громко сказал Брюс. – В качестве матери. Ну разве не чудесно, Виктор?

Нико хотелось убить его, но она поймала взгляд Виктора. Тот хлопнул Брюса по спине.

– Пора и тебе, Брюс, подумать о детях, – заметил он. – Я считаю, что семейные мужчины – лучшие руководители.

Нико только это и хотела услышать.

В какой-то момент днем она унесла Катрину на второй этаж, в одну из гостевых комнат, чтобы покормить грудью, и на обратном пути встретилась в коридоре с Виктором.

– Спасибо вам за это, – как бы между прочим проговорила она, имея в виду инцидент у машины. Нико показалось, что Виктор слегка польщен.

– Приходится осаживать этот молодняк, – усмехнулся он. – Кстати, как у вас идет работа?

Они уже почти спустились вниз – через несколько секунд им придется расстаться, – и, вероятно, для Нико это единственная возможность поговорить с Виктором наедине.

– Мы готовим потрясающий первый номер, – уверенно заявила Нико, переложив малышку на другую руку. – Убеждена, мы достигнем успеха только в том случае, если будем помнить: «Фейерверк» – журнал, поддерживающий женщин. Когда к рекламодателям входит издатель-мужчина, по-моему, это не производит столь сильного впечатления, какое способны создать мы, женщины.

Виктор кивнул:

– Может, вы и правы. Я подумаю об этом.

Нико продолжала в том же духе, постоянно напоминая Виктору, что на рекламодателей необходимо производить самое выгодное впечатление, и одновременно оберегая свой тыл от Брюса. Несколько месяцев прошло без видимого результата, но в конце концов, как всегда и случается, нужный момент подвернулся.

Одна из косметических фирм-гигантов устраивала в выходные дни рекламную акцию и праздник на эксклюзивном лыжном курорте в Чили. Знаменитости, модели и руководство журналов летели на привилегированный «отдых» на частном «Боин-ге-747» – ради подобных мероприятий и жил Брюс. К сожалению, «Сплатч Вернер» не поощряла поездок руководителей в отдаленные места, откуда их было сложно вызвать в случае необходимости. Нико знала, что если бы Брюс хоть немного раскинул мозгами, то остался бы в Нью-Йорке. Трудность заключалась в том, чтобы убедить его лететь.

Но как?

– Это легче, чем ты думаешь, – сказал Сеймур. – Мужчины примитивны. Просто сообщи ему, что он не может лететь.

– Вообще-то я не вправе указывать ему, что он может, а чего не может делать.

– В том-то все и дело, – ответил Сеймур. Утром по средам Нико проводила еженедельные встречи с Брюсом и старшим руководством. В конце встречи она заговорила о мероприятии в Чили.

– Я не хочу, чтобы ты летел, – проговорила она ровным, бесстрастным тоном. – По-моему, ты с большей пользой проведешь время, если останешься на этой неделе в Нью-Йорке.

Потрясенный Брюс поднял брови, но быстро овладел собой:

– Снова строишь из себя мамочку?

Он как будто пошутил, но в голосе прозвучало раздражение.

Через десять минут Брюс зашел к ней в кабинет и захлопнул дверь.

– Нам нужно поговорить. Никогда не смей указывать мне в присутствии персонала, что я могу делать, а чего не могу.

– Это и мой персонал, – спокойно возразила Нико. – Я должна быть уверена, что журнал выйдет в срок.

– У меня свои сроки.

– Как угодно, – пожала плечами Нико. – Я лишь прикрываю твои тылы.

Он недоверчиво фыркнул и вышел.

Ясно, что наживку Брюс заглотил. Пока он катался на лыжах в Чили в обществе моделей, облаченных в бикини, Нико и Виктор подобрали ему замену – женщину. Майк Харнесс мог бы защитить Брюса, но Нико подозревала, что Виктор, настояв на его увольнении, использовал этот случай для того, чтобы держать Майка в рамках.

Брюсу предстояло узнать об увольнении на следующий день после возвращения из Чили. Вероятно, он почувствовал: в его отсутствие что-то случилось, поскольку, прилетев днем, позвонил Нико, предложил вместе поужинать и обсудить «стратегию».

От этого предложения Нико не могла отказаться, и ужин стал одним из первых ярких моментов ее карьеры. Она навсегда запомнила тот вечер, когда сидела напротив Брюса, а тот все говорил о том, что им пора прекратить вражду и попытаться работать вместе, одной командой. Нико кивала и соглашалась с ним, зная, что к полудню завтрашнего дня с Брюсом будет покончено, он покинет здание, и она выиграет. Нико охватило сладостное, ласкающее ощущение власти – а он находился в неведении. Несколько раз во время ужина Нико становилось жаль Брюса, и она подумывала, не сказать ли ему правду, но быстро отбрасывала эту мысль. Они в серьезном бизнесе, а Брюс взрослый человек. Ему придется научиться заботиться о себе.

Точно так же, как ей пришлось научиться этому.

В половине первого, через полчаса после объявления об увольнении, Брюс позвонил ей.

– Это ты подстроила, да? – спросил он с горечью и отчасти восхищением. – Что ж, воздаю тебе должное. Не думал, что ты на такое способна. Я считал, у тебя не хватит духу.

– Это просто бизнес, Брюс, – отозвалась Нико. Боже, какое же опьяняющее ощущение! Она никогда в жизни не испытывала ничего подобного.

Нико словно оказалась в центре мира. В душе она сознавала, что как женщина должна чувствовать себя виноватой. Она должна казаться себе плохой или устыдиться того, что вела себя неделикатно. На долю секунды Нико стало страшно. Но чего она испугалась? Своей власти? Себя? Или традиционного представления о том, что она совершила «плохой» поступок, а значит, должна быть наказана?

Сидя в своем кабинете после звонка Брюса, Нико вдруг поняла, что ее не накажут. Законов не существует. Большинство женщин считают «законами» правила, установленные мужчинами, чтобы держать их в узде. Понятие деликатности, придуманное обществом, обеспечивает уверенность в том, что женщина, стараясь проявлять такт, будет в безопасности. Но безопасности не существует ни для кого. Безопасность – ложь, особенно там, где это касается бизнеса. Настоящие законы связаны с властью: с теми, кто имеет ее и может ее применить.

И если ты мог это сделать, ты ее имел.

Впервые Нико почувствовала себя равной всем. Она стала участницей этой игры.

В тот вечер Нико купила белужью икру и шампанское «Кристаль», и они с Сеймуром отпраздновали событие. Потом Сеймур захотел секса, а она отказалась. Нико очень ясно помнила то ощущение: она больше не желает никого впускать в себя. Как будто все пустые углы и закоулки внутри ее заполнились, и наконец-то Нико стала самодостаточной.

Но так ли это до сих пор?

Она подошла к окну спальни и посмотрела на улицу. За годы, минувшие после увольнения Брюса Чикалиса, Нико осторожно пользовалась своей властью, применяя ее в полной мере лишь в тех случаях, когда считала это абсолютно необходимым. Она научилась не торжествовать свои победы, даже не признавать их, потому что подлинная власть – это незаметное, всегда контролируемое управление. Побеждая, Нико трепетала, но это не означало, что об этом должны знать другие.

При мысли о Майке и о том, что она с ним сделает, Нико ощутила неизбежный трепет предстоящей победы, хотя эта победа и сочеталась с ощущением пустоты и горечи. Что-то заставляло Нико надеяться: люди в высших кругах корпорации поведут себя достойно, но опыт научил ее, что там, где речь идет о деньгах и власти, всегда происходит одно и то же. Если бы Майк был старше и ждал пенсии… но он не старше. Не устрани она его, он отравит ей существование. Майк уже сделал две попытки подкопаться под Нико, следующий его удар станет нокаутом.

Нико отвернулась от окна и прошлась по восточному ковру. Это просто бизнес, напомнила она себе. Майку Харнессу известно, как действует «Сплатч Вернер». Он должен знать, что в какой-то момент Виктор может снести ему голову. А Майк, кстати, и сам снес уже достаточно голов…

Но всегда полагаешь, что это произойдет с кем-то другим. Никогда не думаешь, что это случится с тобой.

Вероятно, в этом и состоит разница между ней и другими руководителями «Сплатч Вернер», в основном мужчинами. Нико знала: с ней это может случиться. Получив место Майка, она, в зависимости от обстоятельств, удержится на нем два года, возможно пять, а если очень повезет, то и десять. Но в конце концов уволят и ее.

Если только она не займет место Виктора Мэтрика.

Нико посмотрела на темную улицу внизу и улыбнулась. «Нико О'Нилли, генеральный директор компании «Сплатч Вернер», – подумала она. – Вполне реальная возможность».

6

Венди проснулась как от толчка.

Ей снова приснился тот же сон. Она находилась в каком-то месте (в любом) и чувствовала себя слабой и больной. Шла с трудом. Кто-то говорил ей, что она должна сесть в лифт. Венди не села. Безвольно упала на пол. Не могла встать. Жизненная сила покидала ее. Венди уже не контролировала эту силу. Теперь, когда она знала, что умирает, ей стало все равно. Как спокойно лежать там, сознавая: остается только сдаться…

Венди открыла глаза. Проклятие! В комнате все еще темно. Она предполагала, что сейчас четыре утра, но решила не смотреть на часы. Скоро наступит новый день. Сорок третий день, если быть точной. Сорок три дня и пять часов с того момента, как Шон разрушил их идеальную маленькую семью.

Зловещая жирная черная паутина стыда поползла вверх по телу и оплела шею. Венди зажмурилась и стиснула зубы. Она знала множество разведенных людей, но никто никогда не рассказывал, на что это похоже. Говорили об обмане и о том, что ты вдруг перестаешь понимать, кто такой на самом деле твой партнер. Рассказывали о злобе и ненормальном поведении. Но никто не упоминал о стыде. Или о чувстве вины. Или о захлестывающем ощущении полного провала, которое заставляет тебя сомневаться в целесообразности самой жизни.

Стыд резал словно нож. Венди чувствовала прикосновение лезвия этого стыда-ножа к своей коже несколько раз за десять лет брака, когда они с Шоном так злились друг на друга, что мысль о разводе приходила ей в голову. Однако боли и остроты стыда каждый раз оказывалось достаточно, чтобы Венди отступила. Чтобы подумала: как ни ужасна ее супружеская жизнь в этот момент, крушение еще более ужасно.

И весь следующий день, два, три или десять, когда они с Шоном мирились (обычно после особых сексуальных игр), Венди испытывала огромную благодарность к Шону. У них необычный брак, но какая разница? Венди знала, что некоторые женщины сошли бы с ума, если бы им пришлось за все платить, но ей это нравилось. Венди нравилось зарабатывать деньги, много денег; и ей нравилось, что она добилась успеха в этом безумном, жестоком мире индустрии развлечений, который всегда был в буквальном смысле слова развлекательным (хотя часто вызывал чувство неудовлетворенности и страха, и Венди постоянно напоминала себе: лучше страх, чем скука). Она убеждала себя, что справится с этим, ибо обладает душевным равновесием. Есть оазис – ее семья.

Венди повернулась на бок и подтянула колени к животу. Она не заплачет. Но все потеряно, и она не понимает почему. Ей всегда казалось, что они с Шоном и детьми живут прекрасно. Почему-то Венди вдруг вспомнилась рыба Тайлера, Блю Дрейк. Эту китайскую бойцовую рыбку она купила ему в начале прошлого лета, и мальчик пожелал непременно взять ее с собой в Дак-Харбор, штат Мэн, где они проводили две недели, поскольку именно туда ездят обитатели Голливуда. Блю Дрейку был присвоен статус члена семьи, и на протяжении всего пути они заботились о несчастной рыбке, особенно после того, как она пережила шок по вине Шона, пустившего ее по ошибке в ледяную воду гостиничного бассейна. Хлопоты, связанные с Блю Дрейком, превратилось во время отдыха в постоянную тему, в одну из тех историй, над которой, как полагала Венди, они посмеются двадцать лет спустя, когда дети вырастут и приедут домой на каникулы. Горечь сожаления пронзила все ее существо. Теперь этого не будет. Что ждет их семью без Шона? Что станет с этими историями?

Заснуть ей уже не удастся. Теперь каждый день был как этот – раздражал неизвестностью. Венди испытывала страх. Большую часть своей жизни она, как выясняется, провела в тайном страхе. Она боялась остаться одна, без мужчины. Или оказаться не настолько хорошей, чтобы иметь мужчину. Не это ли одна из причин, по которой Венди так стремилась добиться успеха? Чтобы получить возможность купить мужчину? Если ей удалось купить одного мужчину, с горечью подумала Венди, вполне вероятно, удастся купить и другого.

Она встанет и примется за работу. Давным-давно Венди поняла, что единственный способ избавиться от страха – работать еще упорнее. Было пять утра. Безрадостный темный час, но Венди заставит себя встать и почистить зубы. Она пошла на кухню и приготовила кофе. С кружкой отправилась в кабинет, села за дешевый металлический стол. За этим столом занимался Шон, когда учился в колледже, и отказался расстаться с ним из сентиментальных соображений. Венди никогда не давила на Шона, не пыталась заставить его избавиться от стола. Из уважения к мужу она всегда потакала его слабостям. Венди не стерпела бы, если бы Шон начал указывать ей, что делать. На второй год их семейной жизни она поняла: для успешного брака всего-то и нужно обращаться с мужем так, как ты хочешь, чтобы он обращался с тобой.

Но видимо, этого было недостаточно.

Венди взяла верхний из стопки сценариев. Ее поразило, что уже почти двадцать лет это было неотъемлемой частью ее жизни. Сценарии присылали к ней домой для прочтения в выходные, доставляли курьерской почтой в самые экзотические места съемок. Они громоздились в пакетах в машинах, поездах и автобусах. И она все их прочитывала. За свою жизнь Венди, должно быть, одолела около пяти тысяч сценариев. И конца им не видно. Внезапно будущее предстало перед Венди в крайне удручающем свете. Все то же самое, только она будет старше, устанет от работы и одиночества. Теперь в иные дни Венди мечтала на неделю залечь в постель.

Она открыла сценарий, прочла пять страниц и отложила, раздраженная сценой, в которой мать упрекает двадцатипятилетнюю дочь за то, что та еще не замужем. Венди посмотрела на обложку, уже зная, что сценарий написан мужчиной, скорее всего молодым. Только мужчины считают, будто счастливый брак – единственное, чего матери действительно желают своим дочерям. Но сценарий был написан женщиной – Шастой Какой-то-там. «Что это за имя – Шаста?» – подумала Венди, раздражаясь еще сильнее. Да и вообще, какая она женщина – эта Шаста? Неужели не знает, что клише «мать в отчаянии из-за того, что дочь не замужем» вышло из моды?

Поперек обложки Венди написала «Нет» и отложила сценарий в сторону.

Взяла из стопки следующий и немного опустила очки, чтобы лучше видеть. В последнее время Венди заметила, что слова на странице упрямо не желают фокусироваться. Но внимание она никак не могла сконцентрировать. Венди думала о матери из сценария Шасты. Разумеется, до сих пор есть дамы, убежденные, что по-настоящему женщина способна реализовать себя только в замужестве, в детях. Венди всегда ощущала несогласие с теми, кто придерживался мнения, будто положение домохозяйки и зависимость от мужа желанны и привлекательны. До последнего времени ее чувства к этим «другим» женщинам были выражены столь же ярко, как политические или религиозные взгляды, исключающие моральный компромисс. Но теперь Венди растеряла уверенность.

Катализатором переоценки ценностей был ее разговор с матерью два дня назад. Венди позвонила ей, чтобы сообщить о разрыве с Шоном, и не сомневалась в ее поддержке. Она годами верила, что мать – самая главная ее сторонница, и внушала себе, будто добилась успеха благодаря ее влиянию. Венди твердо считала, что в детстве и в подростковые годы мать молчаливо предостерегала ее от участи такой же, как она, домохозяйки, учила, что зависеть от мужчины, особенно такого, как ее отец, – большая ошибка. У матери Венди было четверо детей, и она ни одного дня не работала. Когда Венди еще только вышла из детского возраста, ее мать порой даже не могла утром встать с постели. Понятно, у нее была депрессия, но тогда таких диагнозов не ставили, и домохозяйки, случалось, целый день проводили в постели. Венди иногда обижалась на мать – например, за те неприятные часы, когда тщетно ждала в школе после занятий, чтобы та забрала ее. Но Венди любила мать так страстно, что не замечала ее недостатков. У матери, вероятно, бывали пограничные состояния, истерики, но Венди помнила только, что она была красивой и очаровательной, самой эффектной женщиной в округе, когда хотела этого. Мать сыграла важную роль и в том, что Венди решила добиться успеха.

Во всяком случае, Венди считала так до того момента, когда рассказала матери о них с Шоном.

– О, Венди! – вздохнула мать. – Полагаю, это был всего лишь вопрос времени.

– Вопрос времени? – изумилась Венди. Она ожидала сочувствия, а не обвинения.

– Я знала, что это когда-нибудь произойдет. Такие браки распадаются. Это естественно.

Венди сидела как громом пораженная.

– Я думала, Шон нравился вам с папой.

– Он нравился нам как человек, но не как твой муж. Мы всегда считали, что ваш брак распадется.

Венди изумилась:

– Я двенадцать лет работала!

– Только потому, что Шон ленив. Мы с твоим отцом всегда подозревали, что в один прекрасный день Шону надоест и он уйдет. Я много раз хотела предостеречь тебя, но боялась огорчить.

– Ты огорчаешь меня сейчас. Я только не понимаю почему.

– Я мечтала, чтобы ты вышла замуж за преуспевающего человека и не работала бы так много. Тогда ничего подобного не случилось бы.

– Мне казалось, ты хотела, чтобы я добилась успеха.

В глазах защипало. Собственная мать предает ее?

– Конечно, я хотела, чтобы ты добилась успеха, но для этого не стоило завоевывать весь мир. Я хотела, чтобы ты была счастлива. Я всегда полагала, что ты была бы очень счастлива замужем за адвокатом или банкиром. Ты имела бы детей и при желании могла бы работать.

Потрясенная, Венди ухватилась за край стола. Так вот какое будущее прочила ей мать?

– Ты хотела, чтобы я выполняла какую-нибудь ничтожную работу? – спросила она, от злости повысив голос.

– Она не обязательно должна быть ничтожной, – терпеливо разъяснила мать. – Но обеспечивать вас мог бы муж. Я знаю, ты в это не веришь, милая, но браки устойчивы только тогда, когда муж зарабатывает больше. Мужчины нуждаются в подобном стимуле, чтобы оставаться в семье. Благодаря этому они чувствуют себя на высоте.

– А я? – не веря своим ушам, спросила Венди. – А я не имею права чувствовать себя на высоте?

– Все мои слова ты понимаешь неправильно. – Мать вздохнула, и Венди осознала, что именно к этому стремилась все эти годы. – У женщин есть много способов почувствовать себя на высоте. У них есть дети и дом. У мужчин только одно – работа. И если женщина примется и за работу, трудно ожидать, что мужчина останется с ней.

«Неужели это говорит моя мать? – в ужасе думала Венди. – Она не может верить тому, что говорит». Но внезапно Венди вспомнила, что за последние двадцать лет они с матерью никогда серьезно не обсуждали вопросы секса или отношений. Мать никогда не высказывала своего мнения о мужчинах, о женщинах и о том, какую роль должны играть те и другие, поэтому Венди предполагала, что у них с матерью одинаковый взгляд на жизнь. Неужели все, что она думала об их отношениях, ошибочно?

– Почему ты такая злая, мама?

– Потому что вижу в городе все эти милые пары. Множество семейных пар твоего возраста, с детьми. Мужчины – профессионалы, и женщины работают. Но у них остается время и на то, чтобы отвести своих детей в спортивную секцию…

– Если ты хочешь сказать, что мои дети лишены… – начала Венди.

– О, я знаю, что у них есть все, Венди. Слишком много всего. Но дело не в этом. Те пары выглядят счастливыми.

– Но кто эти люди? Чем занимаются? Они президенты крупных кинокомпаний?

– Это не так важно.

– Это важно! – отрезала Венди. – Только это и важно. Только это и имеет значение…

– Это не означает, что ты не можешь иметь нормальные отношения в семье.

– У меня нормальные отношения.

– С мужчиной, который обеспечивает тебя. У мужчин есть самолюбие. Все эти сказки о том, чтобы женщина руководила… и все прочее… в браке так не получается.

– Много ли мужчин, добившихся большего, чем я? – спросила Венди и почему-то подумала о Селдене Роузе.

– Может, тебе не нужно столь многого добиваться?

Эти слова были просто непостижимы, и Венди не нашла ответа и повесила трубку.

Она не переносила ссор с матерью. Слишком это было тяжело. Причиняло почти физическую боль. И все эти годы Венди вкалывала как проклятая не только для того, чтобы обеспечить Шона и детей. Она хотела позаботиться о матери, когда та состарится.

Взяв кружку, Венди подошла к окну. Она не звонила матери с тех пор, как дала отбой во время разговора, и это тоже тяжким грузом лежало у нее на душе. Почему она теряет близких? За что ее наказывают?

Венди вглядывалась в серую мглу рассвета. Ей хотелось отмахнуться от всего сказанного матерью, но Венди поймала себя на том, что размышляет над неприятной и неизбежной правдой ее слов. Если бы Венди нашла парня, который поддерживал бы и «обеспечивал» ее (ух как она ненавидит это слово – «обеспечивал»), сделала бы она такой же выбор? Ответа Венди не знала, поскольку никогда не рассматривала такой вариант. Вот та горькая правда, которой, как она теперь осознала, ее мать никогда не поймет.

Все всегда говорили, что у женщин есть выбор, но на деле это оказывалось не совсем так. В действительности у женщин нет тех безграничных возможностей, как уверяли все вокруг, – и это Венди начала постигать в колледже. Ко второму курсу она разделила всех женщин на две категории: те, по кому мужчины сходили с ума, влюблялись в них, со временем женились и потом «обеспечивали»; и те, кто по каким-то причинам не вызывал в мужчинах страсти – во всяком случае, не ту великую страсть, которая заставляет мужчин «обеспечивать». Венди сразу же догадалась, что принадлежит ко второй категории и, если хочет от мужчины выполнения каких-то обязательств, должна что-то предложить сама.

План Венди всегда состоял в том, чтобы отвлечь мужчин от своей не слишком выигрышной внешности трудоспособностью, независимостью и умением позаботиться о себе – и, конечно, о них.

И это сработало. После всех лет, проведенных в должности ассистентки, оскорблений, работы до полуночи, чтения сценариев и, в конце концов, продвижения по карьерной лестнице в индустрии развлечений, пришли настоящие достижения. Деньги, отдых на престижных курортах, хорошая одежда и автомобили – за все это она платила сама. Венди говорила себе, что не «нуждается» в мужчине, не «нуждается» в подобных играх.

Но это тоже было ложью.

Она играла в эти игры. Венди с самого начала давила на Шона, хотя подозревала, что он не хочет быть с ней. Она убедила себя, что возьмет его измором и заставит осознать ее значительность. Когда Шон поймет, как много она способна сделать для него, он полюбит ее. Вначале, уговаривая Шона быть с ней, Венди закрывала глаза на его возможные связи с другими женщинами. Никогда не критиковала Шона, всегда утверждала, что он гений (ну, когда и он говорил ей, что она гений). Вела себя как мать. И более того. Его всегда ждала горячая еда и жаркая постель. И в конце концов Шон уступил. Венди сказала Шону, что любит его, через два месяца после их встречи. Ему, чтобы произнести те же слова, понадобилось два года.

Венди купила его и, как покупательница, считала, что находится в безопасности.

Мать права. Какой же она была самонадеянной дурой!

Венди сидела оцепенев, страшная реальность, словно яд, убивала ее.

Она всегда заявляла, что у них с Шоном новый, современный тип брака – брака будущего! Но в действительности они лишь поменялись ролями – и разве сама Венди неоднократно не называла Шона в шутку идеальной женой кинодеятеля?

Эта реплика постоянно вызывала смешки ее коллег-мужчин и одобрительные кивки подруг. Венди имела осторожность никогда не произносить этих слов при Шоне, но, должно быть, он чувствовал легкие атаки на его мужское эго. И это ему не нравилось.

Венди закрыла лицо руками. Как они дошли до такого? Разве она запрещала Шону работать? Она поддерживала мужа во всех его начинаниях. Беда в том, что он не имел особых талантов. Не обладал терпением, не умел составить реалистичный план, не выносил критики. Шон был высокомерен. Люди давали ему шанс (обычно, чтобы сделать любезность ей, Венди), и после того как он срывал встречи, спорил и рисовался, они выражали нежелание работать с ним. Венди хотелось объяснить Шону, что он не настолько талантлив, чтобы разыгрывать подобные представления, но как сказать это человеку, особенно тому, за кем ты замужем?

А если бы семья зависела от его заработка? Венди покачала головой. Они голодали бы. И ничего этого у них не было бы…

Венди обвела взглядом жалкий, тесный кабинет – с иронией и отвращением. Вся квартира являла собой такое же зрелище – почти пустое пространство с тонкими стенками из гипсокартона, установленными для того, чтобы создать некое подобие комнат. По ее договору с «Парадором», студия (или, точнее, «Сплатч Вернер») оплачивала до пятидесяти процентов стоимости ремонта на сумму до полумиллиона долларов; кроме того, они обязались устроить просмотровый зал. Два года назад Венди возложила на Шона ответственность за ремонт, думая, что для него это будет полезно, предлагая ему творческую, мужскую работу, но Шон не справился. Он начал ссориться с тремя подрядчиками, и через две недели они исчезли. Тогда он заявил, что сам сделает еще лучше. Но так ничего и не сделал.

Венди могла бы заняться ремонтом сама, поручив своему помощнику Джошу найти кого-нибудь, но из-за Шона всегда сдерживалась. Ей не хотелось дать почувствовать ему, что он опять провалил дело. Венди всегда прилагала усилия, чтобы не показывать мужу свою власть (вполне обоснованную, поскольку все деньги зарабатывала она). И поэтому квартира находилась все в том же состоянии. Венди оправдывала такое положение вещей, говоря себе, что все в порядке; так даже лучше – она не будет давить на Шона своим очевидным (и недостижимым для него) успехом. Пусть держится за иллюзию, что способен добиться не меньшего.

Что ж, видно, ни одна из уловок не сработала: ей не удалось перехитрить Шона Хили, с горечью подумала Венди. Говорят, во всем нужно искать положительные стороны, но какие? Теперь, когда Шон ушел, ей больше не нужно считаться с мелочными жалобами, продиктованными его уязвленным самолюбием. Она в полной мере позволит себе демонстрировать свои таланты. Первым делом Венди приведет квартиру в надлежащий вид. Возведет настоящие стены, наймет декоратора, и тот оформит помещение по ее вкусу. Можно даже сделать полностью белую спальню. Как ребенок, Венди мечтала об уютном доме с надувающимися на окнах тюлевыми занавесками, но скрывала свою мечту, зная, что Шону она не понравится.

Но теперь, подумала Венди, она свободна. Настроение немного поднялось. Она привыкала к своему новому положению робко, как нюхает воздух новорожденный щенок. Быть может, уход Шона не так уж и страшен. Что, если это еще один шанс воплотить в жизнь все то, от чего она отказалась ради возможности быть с Шоном?

Венди решительно взяла сценарий, написанный молодой женщиной по имени Шаста. Венди, как правило, не отвергала сценарий, пока не прочитает двадцать пять страниц (коллеги ограничивались десятью, но она считала, что, если кто-то приложил усилия и написал сценарий, необходимо приложить еще немного усилий и выявить его потенциальные достоинства). Сейчас не время снижать планку, нужно поднять ее. Венди открыла папку и приготовилась читать, но, перевернув страницу, вдруг заметила груду конвертов, лежавших под стопкой.

Венди со вздохом отложила сценарий. Почта, наверное, за прошлый месяц. За почту и оплату счетов отвечал Шон, и теперь, когда он ушел, прислуга, видимо, сложила все на стол. Венди решила быстренько рассортировать конверты, отделив счета, которыми займется позже.

В стопке было несколько конвертов от «Американ экспресс». Сначала Венди смутилась. Тут какая-то ошибка. Она имела всего две карточки «Американ экспресс» – одну корпоративную черную (вторым ее держателем был Шон – в экстренных случаях) и вторую платиновую, ее личного счета. Перед Венди лежали один толстый и четыре тонких конверта. Озадачивали именно тонкие: такие, угрожающего вида, высылают при перерасходе счета. Но этого не может быть, подумала она и, нахмурившись, вскрыла один из конвертов.

Дело касалось ее счета «Центурион», и, переведя взгляд ниже, к сумме, которую она задолжала, Венди почувствовала головокружение. Это, наверное, ошибка. Внизу значилось 214 087,53 доллара.

У Венди затряслись руки. Этого не может быть. Сотрудник банка, видимо, ошибся. Она схватила толстый конверт, торопливо надорвала его и открыла рот в немом крике.

Там были выплаты в размере 14 087,53 доллара, это нормально. Но кроме того, стояла сумма в 200 000 долларов, переведенных на счет Шона.

Венди вскочила и, уронив счета на стол, стала расхаживать по кабинету, сдавив пальцами виски. Как он мог так поступить? Но формально Шон имел право это сделать – у него была своя карточка, и единственное, что удерживало его от огромных трат каждый месяц, это просьбы Венди быть экономным. Но ей следовало предвидеть это! Сердце Венди упало, когда она осознала, что всегда ожидала от Шона такого поступка. Это было неизбежно. Подсознательно она подозревала: когда-нибудь Шон сыграет с ней подобную шутку.

Полный крах. Последняя капля, разбившая их брак. Если Венди и лелеяла мечты о воссоединении, то Шон постарался, чтобы они навсегда рассеялись.

А затем ее охватила ярость. Двести тысяч долларов на самом деле были четырьмястами до выплаты налогов. Четыреста тысяч долларов, заработанных тяжким трудом. Интересно, Шон представляет, сколько нужно приложить усилий, чтобы заработать такие деньги?

Она убьет его. Она потребует, чтобы он вернул все до последнего цента, даже если на это ему потребуется двадцать лет…

Венди схватила телефон и набрала номер его сотового. Не важно, что рано – хоть раз она устроит ему выволочку и постарается, чтобы он никогда ее не забыл. Естественно, Венди попала на голосовую почту.

Она положила трубку. Ей незачем оставлять сообщение – лучше отправиться к нему на квартиру и высказать все ему в лицо. Она поедет прямо сейчас, в выцветшей старой пижаме. Ярость погнала ее в спальню, где Венди сунула босые ноги в старые кроссовки.

Нет. Она остановилась. Уйти нельзя. У нее в доме трое детей.

Безумная мысль посетила Венди: они крепко спят, она съездит к Шону и вернется через тридцать минут. Дети ничего не узнают.

Венди помедлила, глядя на ноги – черные кроссовки нелепо торчали из-под штанин голубой фланелевой пижамы. Из-за Шона она сходит с ума. Оставить маленьких детей одних в доме – так поступают только бедняки. Бедняки, у которых нет иного выхода, или люди, настолько забитые безжалостной бессмысленностью жизни, что им все равно. О таких случаях постоянно пишет «Нью-Йорк пост». Они оставляют детей одних, что-то происходит, и дети гибнут. Обычно виноваты бывают мужчины. Матери работают, а отцы решают выпить пива с приятелями.

Венди посмотрела на часы. Почти шесть. Миссис Миннивер приедет через час. Схватка с Шоном подождет до этого времени.

Но целый час! Венди снова охватила ярость. Она не сможет думать ни о чем другом. Так не пойдет. Придется поработать. Сосредоточиться. Ко всему прочему еще придется в девять утра идти в банк и исключать Шона из всех их счетов.

И это ничтожество она сделала отцом своих детей!

Венди пошла в ванную комнату. Шон заплатит. Если он забирает ее деньги, она заберет его детей. Сегодня же наймет адвоката и потратит сколько угодно денег, чтобы навсегда изгнать Шона из своей жизни. Пусть посмотрит, как там в настоящем мире, мире работы. Пусть Шон поймет, что такое быть настоящим мужчиной.

Она встала под душ и, когда горячая вода ударила в лицо, вдруг вспомнила: сегодня суббота. Миссис Миннивер не приедет. И Шон сказал, что собирается уехать на выходные и будет недоступен.

Никакого облегчения.

И затем, словно чужая жизненная сила, из нее рванулся крик, огромный всплеск эмоций, от которого, казалось, сейчас лопнет живот. Венди пришлось ухватиться за шторку душа. Скрестив ноги, она села в ванне под потоком воды и начала раскачиваться взад-вперед как в трансе. Венди словно превратилась в животное – все плакала и плакала, но душа ее вдруг стала независимой, как будто отделилась от тела. Значит, вот почему это называют разбитым сердцем, подумала Венди отстраненно. Забавно, насколько клишированные описания эмоций оказываются уместны в тех немногих случаях, когда эти эмоции действительно испытываешь. Ее сердце разрывалось. Все, во что оно верило, на что рассчитывало и чему доверяло, отрывалось от Венди. Она никогда уже не поверит в то, во что верила прежде.

Но во что же, черт побери, ей поверить теперь?


Телефон в кабинете Венди в «Парадор пикчерс» имел пять линий, и сейчас все пять лампочек мигали.

И так все утро. Более того, всю неделю. А вообще-то примерно так это выглядело постоянно.

Венди посмотрела на электронные часы на столе – они показывали не только минуты и секунды, но и десятые доли секунды, – телефонное совещание продолжалось уже пятнадцать минут тридцать две и четырнадцать сотых секунды. Если она хочет уложиться в свое расписание, нужно закончить его через три минуты двадцать семь и сколько-то там десятых секунды. На то, чтобы посчитать эти десятые, математических способностей Венди не хватало.

– Вам все еще нужно дорабатывать сюжет, мальчики. Побольше фактуры, – сказала в микрофон Венди.

Это было утро четверга. Утро четверга отводилось на телефонное совещание, во время которого обсуждался ход работы над сценариями, отобранными «Парадором» для производства. В разное время их количество колебалось от сорока до шестидесяти, и из этих шестидесяти Венди давала зеленый свет тридцати; они запускались в производство, и примерно пятнадцать оказывались успешными, то есть приносили доход. Большая часть студий могла рассчитывать на десять хитов в год. Показатели Венди всегда были чуть выше средних.

Но лишь потому, что она больше времени уделяла сценариям!

– Эта история – открытие ребенком экзистенции жизни. В смысле – что такое жизнь? – перебил Уолли, один из сценаристов.

Хороший вопрос, подумала Венди и вздохнула. Да что знают о жизни два молодых парня?

– Что вы имеете в виду под экзистенцией? Дословно, – попросила она.

Зачем, ну зачем она купила этот сценарий? Потому что пришлось. Уолли и его партнер Роуэн считались сейчас лучшей парой сценаристов. Действительно, два фильма, снятые по их сценариям, стали хитами, но Венди полагала, что это случайность. Или на них плохо повлиял успех и теперь они постоянно курят «травку», гоняют по Лос-Анджелесу на «порше» и «хаммере» и думают, что знают ответы на все вопросы.

– Это, конечно, вопрос, – вступил Роуэн, и они с Уолли еще минуту нудили на эту тему.

В открытую дверь Венди подала знак своей третьей помощнице, Ксении, сидевшей наготове. Угадав ее мысли, Ксения схватила маленький словарь Уэбстера и поспешила к ней, открыв его на соответствующей странице.

– «Экзистенциализм, – прочитала Венди, перебив то ли Уолтера, то ли Роуэна, – это философия, основанная на индивидуальном существовании и личной ответственности за акты свободной воли в отсутствие точного знания, что хорошо, а что плохо». – Венди замолчала. Идеальное определение ее нынешней жизни. Она понятия не имеет, что хорошо, а что плохо, и отвечает за все. Включая и кошмарный сценарий Уолли и Роуэна. – Великолепная идея, но, к сожалению, мало кто из зрителей знает, что такое экзистенциализм. И в кино они ходят не для того, чтобы это узнать. Люди ходят в кино, чтобы увидеть историю. Идентифицировать себя с ее героями, каким-то образом связанными с их собственной жизнью.

Венди снова умолкла. Боже, она несет такую же чушь, как и они. На самом деле никто не знает, почему зрители принимают один фильм и отвергают другой. На самом деле никто ничего не знает. Но приходится притворяться.

– Думаю, мальчики, – Венди доставляло тайное наслаждение называть их «мальчиками», – вам нужно вернуться к началу и все переделать.

Молчание на том конце. Они там, наверное, кипят от злости и боятся, что голоса выдадут их, подумала Венди.

Прошло три и двадцать две десятых секунды. Они не посмеют ей возразить. Кинобизнес похож на двор Людовика XIV – перечить суверену означало тюрьму или смерть. Уолли и Роуэн ни за что не решились бы бросить вызов президенту «Парадор пикчерс». Но вероятно, повесив трубку, они назовут ее сукой.

Да наплевать. Она права – во всяком случае, более права, чем они, – и поэтому она, а не Уолли и Роуэн, возглавляет «Парадор».

– Мы сейчас же все переделаем и перешлем тебе, – сказал Уолли.

– Большое спасибо, – проговорил Роуэн – весь обаяние и вынужденное согласие. – Мы действительно благодарны.

– Венди! – Это вмешался ее первый помощник, Джош. – Тебя ждет следующий звонок.

– Спасибо, Джош, – сказала Венди. Это звонили режиссер и сценарист, работавшие над приключенческим боевиком, уже находившимся на начальной стадии производства. Основной совет заключался в том, что им следовало добавить шума в третьей сцене. – Первая сцена – один взрыв, – проговорила она. – Вторая сцена – три взрыва. Третья сцена – пять больших взрывов, один за другим. Ба-бах! Мы все сделали, все показали и, будем надеяться, соберем тридцать миллионов долларов за премьерный уик-энд.

Режиссер и сценарист захихикали, предвкушая добычу.

Пока Венди разговаривала, прибежала с запиской ее вторая помощница, Мария. «Чарлз Хэнсон отменил ленч», – сообщалось в записке. Венди удивленно подняла глаза.

– Его самолет задерживается в Лондоне, – одними губами прошелестела Мария.

«Вот черт! – написала Венди под сообщением. – Перенеси как можно скорее». И вернулась к разговору по телефону, думая, что задержанный вылет, возможно, уловка, дающая Чарлзу Хэнсону еще один день, чтобы отложить завершение их сделки. Видимо, он получает предложения от другой студии. «Собери информацию на Хэнсона», – написала Венди в большом блокноте с желтыми разлинованными листами, который всегда лежал на столе.

Венди сделала еще два звонка. Внезапно позвонил Шон. Мария влетела в кабинет с таким же желтым листком бумаги. На нем было написано: «Шон?» Венди кивнула.

Она продержала Шона четыре минуты сорок пять и три десятых секунды.

– Да? – холодно спросила Венди.

– Что ты делаешь?

– Работаю, – многозначительно ответила она.

– Я имею в виду со мной, – сказал он. На это вопиюще эгоистичное замечание Венди даже не нашлась что ответить. – Ты сняла с нашего совместного счета все деньги, – обвиняющим тоном пояснил Шон.

– Да? Рада, что ты заметил.

– Не будь стервой, Венди. У Магды скоро день рождения, ее двенадцатилетие. Мне нужно сделать нашей дочери подарок.

– Попробуй найти работу, – посоветовала Венди и дала отбой.

Она сделала еще три звонка. Наступил час дня.

– Что вы хотите на ленч? – спросила Ксения, заглянув в ее кабинет.

Венди сидела, уставясь невидящим взглядом в утренний номер «Голливуд рипортер». Статьи были обведены разными маркерами, в зависимости от важности: красным те, что имели отношение к «Парадору» и его проектам, зеленым – любые статьи, представляющие интерес. Венди вздрогнула.

– На ленч? – переспросила она.

– Чарлз Хэнсон отменил договоренность. Поэтому я хотела узнать, не заказать ли еду сюда?

– О, дай мне минутку, – попросила Венди.

Она рассеянно взяла «Голливуд рипортер», медленно приходя в себя. Каждый раз, когда Венди четыре часа подряд занималась делами, принимая один звонок за другим, она неизменно впадала в подобие транса. Лишь через несколько минут она возвращалась на землю.

Венди внезапно вспомнила звонок Шона.

Господи! Она действительно вела себя как стерва.

Да пошел он, подумала Венди, взяв желтый блокнот и поднявшись. Как он посмел? Ну хотя бы начинает понимать, что к чему. Венди так обозлилась на Шона за грабеж, что собиралась нанять адвоката по бракоразводным делам утром в понедельник. Но потом день начался, и к его концу она была как выжатый лимон, поэтому сил хватило только на то, чтобы перевести все деньги с их совместного счета на ее личный. Венди удивило, что Шон до этого не додумался.

– Двести тысяч долларов не такая уж большая сумма, – сказал он в понедельник утром, когда наконец решил позвонить ей.

– Прости? – переспросила Венди.

– Ты зарабатываешь более трех миллионов долларов в год, Венди, – заметил Шон таким тоном, словно это было сродни преступлению. – В любом случае эти деньги пойдут на налоги.

– Совершенно верно, Шон. Но я их заработала! – почти выкрикнула она. – И мне решать, что с ними делать.

Видимо, Шон не придумал достойного ответа, потому что послал ее куда подальше и повесил трубку.

Венди даже затошнило, когда она осознала, что их отношения дошли до той стадии, на которой они уже не могут вести себя друг с другом как цивилизованные люди.

– Мария! – позвала она. Та появилась в кабинете. – Мне нужно выяснить, не хочет ли Чарлз Хэнсон заключить сделку с кем-то другим. Ты можешь позвонить своим друзьям-помощникам и узнать это?

Мария, высокая, гибкая и очень толковая, кивнула. Месяцев через шесть Венди повысит ее и избавится от Джоша. Сейчас она желала бы избавиться вообще от всех мужчин.

– Я бы сначала попробовала в «Диснее».

– Я знаю, кому позвонить, – сказала Мария. – Так что с ленчем?

– О, я… – начала Венди. Зазвонил телефон.

– Шон! – крикнул из приемной Джош.

Венди охватила ярость. Она потянулась к трубке. Нет, нельзя продолжать ссору в присутствии персонала. Все и так уже догадались, что происходит нечто серьезное. Начнут болтать, и через несколько дней все в «Сплатч Вернер» узнают, что она разводится.

– Я перезвоню ему позднее, – громко сказала Венди.

Она взяла сумочку и вышла через приемную в коридор.

– Пойду перекушу в столовой для руководства. Вернусь через тридцать минут. Если понадоблюсь, звоните на сотовый.

– Вам нужно подышать свежим воздухом, – заметила Мария.

Венди улыбнулась. Свежего воздуха нигде в здании не было. Вот в чем проблема.

Она пошла к лифтам, решив позвонить Шону со своего сотового. Но это тоже рискованно – кто-нибудь может оказаться рядом и услышать, без сомнения, отвратительную, хоть и короткую, ссору. Не задумываясь Венди шагнула в лифт и нажала на кнопку тридцать девятого этажа, где находилась не только столовая руководства, но и спортивный зал, которым никто не пользовался. Лифт, звякнув, известил ее о прибытии на тридцать девятый этаж. Венди вышла.

И почти сразу же захотела вернуться в лифт, но двери позади нее быстро закрылись. Что она делает? Она же не выносит эту столовую. Предполагалось, что совместные ленчи будут способствовать развитию непринужденных дружеских отношений руководителей отделов «Сплатч Вернер», но Венди всегда находила столовую такой же мерзкой, как школьное кафе, с его явным разделением по чинам и половому признаку. Можно настаивать на том, что люди равны, но, предоставленные сами себе, человеческие существа стремятся разделиться на кланы, как подростки.

Двери лифта открылись, из него вышли два администратора рекламного отдела. Они кивнули Венди, та кивнула им в ответ. Теперь она точно ведет себя как подросток. Нельзя стоять здесь в нерешительности. Придется пойти.

«Ты сделаешь это, – сказала она себе, следуя за администраторами по коридору. – Отныне твоя жизнь будет состоять из ответа на разнообразные новые для тебя вызовы».

Например, еда в одиночестве, с горечью подумала Венди. Она пожалела, что не захватила с собой какой-нибудь сценарий. Не пришлось бы тогда сидеть одной как дура.

Столовая должна была напоминать парижское бистро: стены, обитые темными деревянными панелями, на столах скатерти в красно-белую клетку. У официанта заказывали салаты и напитки, но за всем прочим следовало выстоять в очереди к стойке с горячими блюдами. Обычно это были курица, рыба (как правило, семга) и жаркое. Венди положила сумочку на пустой столик в углу у окна и встала в очередь; ей казалось, что все взгляды устремлены на нее.

Никто на Венди, понятное дело, не смотрел, да и народу в столовой было немного. Она взяла деревянный поднос и, поставив на него тарелку, внезапно поймала себя на том, что опять предалась фантазиям. Что, если в один из дней она придет к Шону в его обшарпанную крохотную квартиру (за которую, как подозревала Венди, платит каким-то образом она, хотя денег на аренду Шон не просил – пока) и застанет его в постели с другой женщиной? Венди не станет сама убивать Шона, она наймет кого-нибудь для этого. Два года назад консультантом при ее фильме был один мафиози, и Венди легко найдет его номер, не вызывая ничьих подозрений. Она позвонит этому парню из автомата в Пеннстейшн и попросит встретиться с ней в «Сбарро». Кроме того, она наденет парик, очень хороший парик, ибо плохие парики бросаются в глаза. Люди всегда запоминают человека в плохом парике. Но какого цвета? Она станет блондинкой, но не платиновой. Нужно что-то более естественное. Может быть, светло-русый…

Резко дернувшийся поднос Венди вернул ее к действительности. Кто-то врезался в него, и она тут же метнула туда взгляд: мужская рука придерживала ее поднос за край. Рука была гладкой, красивой, слегка загорелой и внезапно навела Венди на мысль о сексе. Она подняла глаза и остолбенела – рядом стоял Селден Роуз.

«Как это на него похоже!» – мысленно воскликнула Венди.

– Пытаешься столкнуть мой поднос с дороги? – грубо спросила она.

– О, Венди! – удивился он. – Извини. Я не видел, что это ты.

– А если бы увидел, то не стал бы толкать мой поднос?

– Что ты, – отозвался он, – я бы толкнул его еще сильнее. Ты справишься.

Венди тихо ахнула. Это было так необычно (неужели он с ней заигрывает? Или открыто угрожает?), что Венди не знала, что и сказать.

Она посмотрела на Селдена. За последний месяц он отрастил волосы: они были длиннее обычного и заложены за уши. Селден улыбнулся.

– Полагаю, мы пришли сюда за одним и тем же, – заметил он.

«Мы? – подумала Венди. – О чем он говорит?» Селден и в самом деле красивый. Венди никогда в жизни не подумала бы, что станет флиртовать с Селденом Роузом, но услышала свой голос:

– Да? И что бы это могло быть?

– Свежее мясо. – Наклонившись к уху Венди, Селден негромко продолжил: – Это один из самых хорошо охраняемых секретов в Нью-Йорке. Четверг. Столовая для руководства «Сплатч Вернер». – Он сделал паузу. – Особый ростбиф. Доставленный прямо из Колорадо, с животноводческого ранчо «Олд мен».

– Правда? – удивилась Венди, обнаружив, что слова Селдена произвели на нее впечатление и вызвали какое-то неприятное возбуждение. Почему всегда Селден Роуз, а не она, знает такие детали? И с чего это он вдруг проявляет дружелюбие?

«Ха! Кого я обманываю?» – подумала Венди. Все достигшие этого уровня прекрасно умели в полной мере пользоваться своим обаянием, когда чего-то хотели. Чтобы не дать ему одержать верх, она сказала:

– Спасибо, Селден. Я буду иметь в виду твое предложение.

– Рад помочь, Венди. Я всегда готов направить человека по пути гастрономических удовольствий.

Венди бросила на него резкий взгляд. Не скрывается ли под этим сексуальный намек? Селден поднял брови и улыбнулся, как если бы намек скрывался, и несколько ответов в духе «и других возможных удовольствий» промелькнули в голове Венди. Но она решила промолчать. Селден Роуз враг, и доверять ему нельзя.

Разговор как будто иссяк, поэтому они двигались вдоль стойки молча, и это молчание становилось все более напряженным и неловким. Добравшись до конца, Венди испытала настоящее облегчение.

Она села за стол, непослушными пальцами расправила салфетку и положила ее на колени. Салфетка соскользнула на пол, и Венди, смущаясь, наклонилась за ней. И в этот момент в поле зрения Венди появились мужские ноги. Селден Роуз. Опять!

– Не возражаешь, если я присяду за твой стол? – спросил он. – Мне хотелось поговорить с тобой о корпоративном совещании.

Предлог – не подкопаешься, поэтому строить из себя стерву нет никаких причин.

– Конечно. – Взмахнув спасенной салфеткой, Венди указала на стул напротив.

Селден сел. Внезапно Венди поймала себя на том, что улыбается ему – можно подумать, она рада пообедать с ним. Пока Селден ставил поднос, Венди украдкой посмотрела на него. Он всегда казался ей недотепой, однако теперь ее уверенность в этом поколебалась. Возможно, из-за его одежды. Его сшитый на заказ темно-синий костюм и белая сорочка с открытым воротом просто вопили о небрежной силе. Венди взяла вилку.

– Тебе не нужен предлог, чтобы сесть со мной, Селден, – заметила она.

– Это хорошо, – отозвался он, располагаясь напротив Венди. – Кстати, я не искал предлога. Просто не хотел тебя беспокоить.

– В самом деле? – Венди подумала, что прежде он не выказывал к ней такого внимания. – В первый раз такое.

– Ах, Венди! – Селден посмотрел на нее так, будто она все неправильно истолковала. Знаком подозвал официанта. – Я собирался позвонить тебе насчет Тони Крэнли.

Венди вспыхнула от необъяснимого гнева. В последнее время почти все выводит ее из себя.

– Насчет Тони? – переспросила она и резко, пренебрежительно рассмеялась.

– Мы все знаем, что он мерзавец, – примирительно сказал Селден. – Но очень привлекательный.

– Да?

– А разве нет? Мне казалось, он из тех мужчин, по которым женщины сходят с ума.

Венди посмотрела на него с отвращением. Селден пытается сказать, что он и сам мерзавец и, следовательно, она должна сходить по нему с ума? Или это проверка? Или Селден намекает, что если ей нравятся мерзавцы, то не должен нравиться он? Что происходит? Селден знает, что она считает его мерзавцем. Или не знает?

– Мужчины так глупы, – обронила Венди.

– Тебе не нравятся мерзавцы? – самоуверенно осведомился Селден.

Неужели он каким-то образом намекает на Шона? Нет, подумала Венди. Он еще не в курсе. Вероятно, просто дерзит. Скорее всего он просто… мерзавец.

– А тебе нравятся сучки, которые охотятся за деньгами? – резко спросила она.

Однако на этот вопрос не последовало ответа, которого ожидала Венди. Селден положил вилку и отвернулся к окну.

– Селден? – осторожно позвала она.

– Я был женат, – сообщил он. Ошеломленная, Венди сказала:

– Прости.

Она вдруг вспомнила слухи о ненормальной, на которой он был женат, но он никогда не говорил о ней.

Селден Роуз пожал плечами:

– Это жизнь.

– Да, – отозвалась Венди, думая о Шоне. – Расскажи мне об этом.

– О проблемах в раю? – спросил он.

– Можно и так это назвать, – пробормотала она. Горло сжалось, и ей с трудом удалось изобразить улыбку.

– Я был там, – сообщил он. – Это нелегко.

Венди покачала головой. Господи Боже, она сейчас заплачет. И все потому, что Селден Роуз проявляет к ней участие. Что само по себе служит напоминанием: мир не так уж плох. Но чтобы Селден Роуз стал добрым вестником… Что ж, этого достаточно, чтобы она засмеялась. Селден прервал поток ее мыслей.

– Ты хочешь о чем-то поговорить? – мягко спросил он, отрезая кусочек от своего ростбифа.

Венди поджала губы. Ей действительно хотелось поговорить. Селден – мужчина, а мужчины иногда очень хорошо понимают подобные ситуации. Но он еще и сотрудник, которому, вполне вероятно, доверять нельзя. Но неужели она так и собирается жить дальше – не доверяя никому? В какой-то момент Селден все равно узнает.

– Похоже, мой муж разводится со мной, – наконец выговорила Венди.

– Ты как будто не убеждена, – заметил Селден. Их глаза встретились. Проклятие! Опять. Сексуальный подтекст. Не может же она это вообразить. И потом… она точно уверена – он скользнул взглядом по ее груди. На Венди была белая блузка и кашемировый кардиган. Блузка в обтяжку, грудь приподнята особым лифчиком. Она не специально надела его, просто он оказался единственным чистым. Он и большие розовые трусы из хлопка.

– Ну, еще ничего не решено окончательно. Я пока не нашла адвоката. – Венди посмотрела в свою тарелку, изображая интерес к мясу. Селден промолчал, но когда она снова подняла глаза, в его взгляде читалось полное понимание.

– Еще надеешься, что все образуется? – спросил он.

– Дело в том… что я ничего не понимаю, – беспомощно призналась Венди и откинулась на стуле.

– А что он говорит?

– Он ничего и не скажет. Только то, что все кончено.

– А консультации? – спросил Селден.

– Он отказывается. Утверждает, что в этом нет смысла.

– По его мнению, возможно, и нет.

– Мы прожили двенадцать лет, – сказала Венди. Селден сочувственно нахмурился:

– Ах, Венди, мне жаль. Значит, вы практически выросли вместе.

– Ну… – Она горько усмехнулась. – Можно сказать, я выросла. Он – нет.

Селден понимающе кивнул:

– Не хочу быть любопытным, но чем он занимался?

Обычно, услышав подобный вопрос, Венди вставала в оборонительную позицию. Говорила, что Шон сценарист (опуская слово «неудавшийся») и много работает, собираясь открыть ресторан. Но внезапно ей стало безразлично.

– Ничем, – ответила она. – Он ни черта не делал.

– Вот этого мне не понять, – проговорил Селден.

Венди засмеялась:

– Моя мать тоже никогда не понимала этого.

Губы Селдена растянулись в сардонической улыбке. Венди никогда раньше не обращала внимания на его губы. Они были красиво очерченными и пухлыми, как две маленькие красновато-розовые подушки. «Я могла бы поцеловать эти губы», – вдруг подумала она.

– Я знаю, через что ты сейчас проходишь, – сказал Селден. Он провел рукой по волосам, заложил за ухо прядь. Улыбнулся. Новая вспышка сексуального напряжения. Это потому, что она, Венди, неожиданно обрела свободу? И поэтому излучает некий запах? – Ощущение такое, будто внутри ты наполнена битым стеклом, – заключил Селден.

Венди кивнула. Да, именно это она и ощущает. Какое облегчение узнать, что ты не одна такая. Не сошла с ума.

– Это трудно, но вот что ты должна сделать, – продолжал Селден. – Прими решение и придерживайся его. А затем двигайся дальше. Как бы плохо ты себя ни чувствовала, даже если он захочет вернуться, а он захочет, придерживайся своего решения. Тот, кто однажды предал тебя, непременно предаст снова. – Венди молча смотрела в глаза Селдена; на секунду у нее перехватило дыхание. Он взял вилку. – Мне трудно дался этот урок.

– Всегда кажется, что жизнь будет легче по мере того, как ты становишься старше, но все иначе. – Венди старалась держаться раскованно.

– Да, иначе. – Селден посмотрел на Венди и улыбнулся так печально, что она чуть не расплакалась.

Отрезав кусочек ростбифа и сунув его в рот, Венди размышляла: как странно – ты думаешь, будто знаешь человека, а на самом деле у тебя абсолютно неверное представление о нем. Селден Роуз знает, что такое боль. Почему она не догадывалась об этом раньше? И он, вероятно, был о ней такого же дурного мнения.

Венди вдруг пришло в голову, что они с Селденом очень похожи.

Интересно, каково быть женой Селдена Роуза?

Пообедав, они поехали вниз в лифте.

Селден рассказывал о телешоу, над которым сейчас работал. Венди горячо кивала, но не слушала его. Что, если по какому-то причудливому капризу судьбы она и Селден сойдутся? Прежде они всегда ненавидели друг друга, но, возможно, это происходило оттого, что у них слишком много общего? Такое случается. В основном, конечно, в кино. Но это не значит, что подобного не бывает в жизни.

Венди прикусила губу. Если это правда, то ее разрыв с Шоном обретает смысл. Все говорят, что на преодоление последствий развода уходят годы, а если нет? Что, если ты сразу же встречаешь подходящего человека и начинаешь новую, счастливую, лучшую жизнь? Где написано, что ты должен страдать? Она хороший человек. Способный любить. Почему бы ей не обрести насыщенную, полную любви и самопожертвования жизнь, о которой она всегда мечтала?

Лифт замедлил ход, останавливаясь.

– Спасибо за ленч, – непринужденно проговорил Селден. Венди попыталась уловить в его голосе скрытый намек.

– Да не за что, – ответила она.

И тут Селден сделал нечто неожиданное – шагнул вперед и обнял ее.

Венди замерла. Ее груди плотно прижались к его груди. Он тоже их чувствует? О нет. А вдруг у него встал?

А если нет?

– Если тебе понадобится адвокат, позвони мне, – сказал Селден.

Венди кивнула, расширив от удивления глаза. Она было отступила, но прядь длинных волос Селдена зацепилась за ее очки. Венди мотнула головой и губами почти коснулась шеи Селдена.

– Извини… – пробормотала она, отпрянув. Очки сорвались и упали на пол.

Селден поднял их и подал Венди, покачав головой:

– Это я виноват. – Он откинул прядь волос. У Селдена Роуза никогда раньше не было таких волос. «Выпрямил он их, что ли?» – с любопытством подумала Венди.

Надев очки, она встретилась с Селденом взглядом.

В нем опять появилось это! Секс!

К счастью, двери лифта открылись и она вышла.

Венди шла по коридору, и сердце у нее неистово билось. Что же сейчас произошло? Что-то точно произошло, в этом она не сомневалась. И с Селденом Роузом! Нет, она и впрямь сходит с ума. Она взрослая женщина – президент «Парадор пикчерс», между прочим, – а ведет себя как школьница. Но это неотъемлемая часть существа женщины, и никто до конца не понимает этого. Сколько бы тебе ни было лет, несмотря на то что «пора бы уж знать», ты все равно можешь превратиться в хихикающую девчонку-подростка при встрече в трудную минуту с сексуальным мужчиной. Видимо, это связано с надеждой, предположила Венди.

С надеждой и присущей человеку верой в то, что можно вернуться назад и попробовать все начать сначала, думала она, входя в свой офис. И кто знает, не окажется ли для разнообразия попытка удачной?

7

Последние тридцать часов выглядели следующим образом:

Просыпаюсь и осознаю, что после осеннего показа прошло уже шестнадцать дней одиннадцать часов и тридцать две минуты. Подавляю рвотный позыв. Бегу в студию – волосы так и не вымыла, ну и наплевать. Хватаю такси, отпихнув зонтиком какого-то бизнесмена. Делаю ежеутренний звонок Нико. У той паника в голосе.

– В чем дело?

– В Питерах Пэнах[6], – спокойно отвечает Нико.

– В воротниках Питера Пэна[7]? – спрашиваю я.

– Нет, в нас. В женщинах, которые ведут себя, как Питер Пэн. Мы отказываемся взрослеть.

– Но мы управляем компаниями и растим детей, – возражаю я, хотя детей у меня нет, но есть служащие, что почти одно и то же.

– Мы по-прежнему хотим сбежать, – говорит Нико.

Интересно, о чем это она? Волнуюсь за Нико, но возможности разобраться в не совсем понятной проблеме нет, поскольку нам обеим звонят.

Утро. В унынии смотрю на ткани, купленные прошлым сентябрем в Париже в «Премьер визьон». О чем, спрашивается, я думала? Каждый второй модельер приобрел ткань с рисунком «под леопарда» – опять, – но для осени я этот узор не мыслила. Другие модельеры покупали еще фетр цвета лайма и розовую шерсть, но я не вижу эти цвета как осенние. В любом случае слишком поздно. Придется работать с этими тканями, иначе компания обанкротится из-за чрезмерных расходов. Ложусь на пол и закрываю лицо руками. Помощница застает меня в этом положении, но не удивляется – привыкла к ненормальному поведению начальницы. Встаю и снова пялюсь на ткани.

Середина дня. Бегу на ежегодный ленч в театр «Балета города Нью-Йорка». Не надо бы идти (ничего не надо бы делать, разве что ужасно страдать ради искусства), но все равно иду, ради вдохновения. На ежегодный балетный ленч собираются самые влиятельные женщины-профессионалы города: сенатор Нью-Йорка, две старшие судьи, банкирши, адвокаты, теледеятели, «новые» социалистки (молодые девушки-социалистки; они работают, и в этот раз появилась новенькая), разные первые дамы, феминистки (пятьдесят с чем-то женщин: они не следят за модой и своими волосами и так могущественны, что им все равно), «Прада»-жены (женщины, когда-то работавшие, но вышедшие за богатых мужчин; теперь у них есть няни, и они весь день занимаются своей внешностью) и «городские» (преисполненные решимости прорваться вперед и знающие, что сегодня это делается именно в балете) – все в мехах и одеяниях с леопардовым узором, с брошами своих бабушек (о, как же я ненавижу эту тенденцию!) либо в миленьких-миленьких таких, облегающих платьицах пастельных тонов с неподшитыми подолами и торчащими отовсюду нитками (что могло бы стать метафорой нынешней моды – она вся расползается и не продержится дольше двух или трех выходов в свет), и меня преследует мысль, что все это не то. Но что – то?


После ленча на улице холодно и дождливо, погода типичная для начала февраля. Виктория поняла, что забыла заказать машину, все же другие женщины садятся в машины с шоферами, стоящие перед Линкольновским центром, как кареты. Все эти женщины, сами заработавшие свои деньги и сами купившие себе одежду (кроме «Прада»-жен, ни за что не заплативших), имевшие собственные автомобили с водителями и даже решавшие дела в Верховном суде, вызывали ощущение мрачного очарования и богатства. Это должно было бы вызвать восхищение, но ничего подобного не вызвало. К счастью, вышла Маффи Уильямс и сжалилась над Викторией, предложив подвезти. Виктория села на заднее сиденье «Мерседеса-S600»-седана, кусая ногти от страха за свое будущее. Она осознала, что лак у нее на ногах облупился и маникюр она не делала уже месяц. Интересно, заметила ли Маффи, что у нее грязные волосы?

– Что думаешь насчет осени? – спросила Маффи.

Она хотела проявить участие, но вопрос вызвал у Виктории разлитие желчи, чуть не погубившей ее. Она ничего не думала насчет осени, но уверенно ответила:

– Я размышляю о брюках.

Маффи с умным видом кивнула, словно в этом был какой-то смысл.

– Все остальные твердят о леопарде.

– Леопард уже в прошлом.

– А длина юбки?

– Слишком много юбок. Брюки, я думаю. Никто не знает, растет экономика или падает.

– Удачи, – прошептала Маффи, и ее старческие пальцы, унизанные кольцами с разноцветными драгоценными камнями каратов по десять – двенадцать, на мгновение сжали руку Виктории. Маффи вышла из машины перед сияющим богатым зданием компании «Би энд си», велев своему водителю отвезти Викторию в ее офис…

…Где все бездельничали, ожидая ее возвращения с окончательными эскизами для осеннего показа или хотя бы с каким-то видением, чтобы они могли взяться за работу. Гладкие юные лица выражали легкую тревогу и озабоченность. Виктория поняла: они, вероятно, слышали разговоры, что она вот-вот пойдет ко дну, хоть и встречается с миллиардером Лайном Беннетом. Его, как они подозревали, Виктория подцепила с отчаяния и чтобы выпросить денег на поддержание своей компании. «Да я скорее вскрою себе вены, чем попрошу у этого человека денег», – подумала Виктория.

– Ну как балет? – спросил кто-то.

– Балетные пачки? Нет. Пачки все делали для весны.

«Кроме меня», – вспомнила Виктория. Поэтому у компании и начались неприятности. Но балет напомнил ей о ленче, а ленч – о дрянном фильме «Центральная сцена», где педагог велит своему ученику вернуться к балетному станку. Назад – к основам. И, как зомби, Виктория пошла в швейную комнату и снова уставилась на ткани. Взяла рулон коллекционной оранжево-коричневой ткани с крошечными прозрачными блестками и села за швейную машинку. И начала шить брюки, черт побери, потому что только шить она и умела по-настоящему. Большинство дизайнеров не утруждали себя шитьем, возвращением к тому, с чего начинали, к тому времени, когда все было безопасно, тебя не знали и тебе нечего было терять, ибо ты был лишь нестандартным подростком, имеющим мечту…

И каким-то образом уже наступил следующий день, и сразу после полудня Виктория стояла на платформе станции метро «Уэст-Форт-стрит».

Она много лет не ездила в метро, но целую ночь промучившись без сна в мыслях о коллекции, шла пешком по Шестой авеню и заметила девушку в веселом зеленом пальто-свингере. Девушка показалась ей интересной, поэтому Виктория спустилась следом за ней по грязным бетонным ступенькам в метро и оказалась в лихорадочно спешащей и раздраженной толпе, заполняющей подземку в часы обеденного перерыва. Девушка прошла через турникет, и Виктория остановилась, глядя ей вслед и гадая, каково быть девушкой в веселом зеленом пальто, двадцатипятилетней и абсолютно беззаботной, не отягощенной необходимостью снова преодолевать трудности, в отчаянии заглядывать внутрь себя в поисках идей, работать, рискуя провалом…

Смешная это работа – дизайнер одежды. Две коллекции в год, почти без продыха между ними, и снова и снова, год за годом нужно придумывать что-то «новое», «свежее» (когда ничего нового под солнцем просто не осталось). Удивительно, как они вообще умудряются двигаться вперед.

Виктория сделала несколько шагов. Люди толкали ее, поглядывали с подозрением – женщина, которая никуда не едет, не имеет цели. Под землей это было равносильно смерти, ибо фокус выживания состоял в том, чтобы всегда двигаться куда-то, в более приятное по сравнению с этим место. В руке у Виктории завибрировал сотовый – она бессознательно сжимала его, словно утопающий – конец каната, брошенного с корабля. О, слава Богу, подумала она. Связь.

«Где ты?» – пришло сообщение от Венди.

«В метро».

«Ты?!»

«Ищу вдохновения».

«Вдохновения у Майкла? В час? Большая новость».

«Даааа?»

«Кажется, еду в Румынию + Шон вернулся. – От удивления Виктория чуть не выронила телефон. – Ты здесь? Придешь?»

«Да!!!» – ответила Виктория.

Она поморщилась. Неужели Венди приняла Шона? Непостижимо… но это означало, что можно подумать о чем-то более важном, чем эта проклятая осенняя коллекция. Она нужна Венди, и, слава Богу, они с ней встретятся. Виктория купила карточку и сунула в щель турникета. Поток влажного, спертого воздуха пошел из туннеля, и оттуда с грохотом вылетел, сотрясая бетонную платформу, поезд. Викторию переполняли будоражащие, но странно успокаивающие ощущения – в течение многих лет, до своего успеха, она ездила в метро каждый день, повсюду, и теперь вспомнила все свои прежние приемы: быстро протиснуться сквозь толпу туда, где откроются двери, где легче проскользнуть в вагон и пробраться в середину, заняв место у вертикального поручня. Внезапно Виктория поняла, что критики были правы насчет ее последней коллекции. В метро в длинной юбке не пойдешь. Нужны брюки и ботинки. И умение занять удобное место. Она оглядела людей, окружавших ее в переполненном вагоне, – пустые, непривлекательные лица, незнакомцы, слишком тесно прижатые друг к другу, чтобы чувствовать себя комфортно, поэтому единственный выход – сделать вид, что больше никого не существует…

И тут произошло немыслимое. Кто-то тронул Викторию за плечо.

Она напряглась, игнорируя прикосновение. Наверное, ошибка. Вероятно, этот человек выйдет на следующей остановке. Виктория еще плотнее прижалась к стойке, давая понять, что готова, если необходимо, подвинуться.

Кто-то снова тронул за плечо. Это стало раздражать. Придется разобраться. Виктория обернулась, готовая, если нужно, поскандалить.

– Эй, подруга! – На нее смотрела темнокожая молодая женщина в очках.

– Да? – удивилась Виктория. Женщина наклонилась чуть ближе:

– Мне нравятся твои штаны. Блестки днем. Это круто.

Виктория посмотрела вниз. Брюки! Она совсем забыла, что надела брюки, которые шила вчера днем и вечером. Слова «Мне нравятся твои штаны» эхом отозвались в ее мозгу как приветственный слоган. «Эй, подруга, мне нравятся твои штаны». Но в нем говорилось не просто о брюках. Это была мода с большой буквы – международный женский язык, преодоление отчуждения, комплимент и успокоение, автоматическое членство в клубе…

– Спасибо, – ответила Виктория, испытывая теплое чувство к этой молодой женщине, которая была ей незнакома, но стала ближе, когда они объединились на почве любви к брюкам.

«О Боже!» – едва не вскрикнула она, переживая внезапный, как взрыв, прилив вдохновения, чуть не сбивший ее с ног.

Поезд остановился. Виктория, выйдя из вагона, взбежала по лестнице и как ракета вылетела на Шестую авеню.

Телефон по-прежнему был зажат у нее в руке, и она набрала номер офиса.

– Зоэ? – Она помолчала. – У меня наконец-то появились мысли об осени.

Виктория быстро пошла по улице, ловко уворачиваясь от встречных прохожих.

– Я вижу Венди как в «Питере Пэне». Взрослые женщины, как Венди Хили… женщины, которые имеют все и за все это платят; руководители, женщины, способные обо всем позаботиться… о путешествиях, детях, может, даже о больных детях. Я вижу эдакую женщину-сорванца: очки, неидеальная прическа. Костюмы из курточного материала и белые блузки с маленькими пуговками из горного хрусталя, и новые формы, слегка мешковатые, никаких защипов на талии, потому что ничем не стесненный живот – признак власти. Пышные блузки в сочетании с брюками из ткани с едва заметными блестками, и туфли… туфли… атласные туфли без задников, каблук – три дюйма, стиль Людовика Четырнадцатого, с узором, вышитым горным хрусталем…

Продолжая в том же духе на протяжении еще шести кварталов, Виктория Форд дошла до ресторана «У Майкла» и, наконец дав отбой, успокоилась и открыла дверь – навстречу ей устремился теплый воздух, и она ощутила облегчение и торжество.


Выходка Шона оказалась, вероятно, самым интересным, что происходило в их отношениях в течение многих лет, объяснила Венди, сидя напротив Виктории за столиком. К своему огорчению, она поняла, что в ее жизни происходило много интересного, но не в жизни Шона. Но ведь она не виновата, верно? А с другой стороны, на что ему жаловаться? У него появились дети! Он был счастлив. Мог проводить с детьми столько времени, сколько хотел. Знал ли он, как это ценно? И проводить это время с детьми он мог только благодаря ей, Венди.

Виктория понимающе кивнула.

– Кстати, ты видела Селдена Роуза? Мы сейчас встретились у входа, он что-то сделал с волосами. Как будто бы выпрямил их. Новая японская технология. Нужно просидеть в салоне несколько часов.

При упоминании имени Селдена Роуза и особенно его волос Венди покраснела.

– С Селденом все в порядке, – сказала она. – Он поддержал меня в ситуации с Шоном.

– Как по-твоему, он не… заинтересовался тобой?

Венди яростно замотала головой. Рот ее был набит латуком из салата «Никуаз».

– Уверена, у него есть девушка, – отозвалась она, проглотив латук. – А Шон нашел консультанта по семейным вопросам!

– А что насчет Румынии?

– Может, мне все же не придется лететь. Это станет известно через час или два. Если этот несчастный режиссер вообще перезвонит. – Взяв свой сотовый, Венди с подозрением посмотрела на него, а потом положила рядом с тарелкой, чтобы не пропустить звонка. – Это как терапия, понимаешь? Мы час орем друг на друга, а потом я чувствую, что все нормально, и могу пережить еще неделю. – Зазвонил телефон, и Венди схватила его. – Да? – Слушая, она посмотрела на Викторию, и та сразу поняла: это не тот звонок. – Да, милый, – проговорила она бодрее, чем следовало. – Звучит чудесно. Ей понравится… Нет, пока не знаю… Всего на пару дней. Наверное, вернусь днем в субботу. – Венди поморщилась. – Да, милый? Спасибо, что все устроил. Я люблю тебя.

– Шон? – спросила Виктория.

Венди кивнула, глаза ее расширились, словно она не до конца поверила услышанному.

– В эти выходные он собирается лететь в Пенсильванию. Присмотреть пони для Магды. – Она замолчала, пытаясь угадать мысли Виктории. – Так лучше, клянусь. На прошлой неделе Тайлер обкакался, чего не случалось уже года три…

Виктория опять понимающе кивнула. Может, для Венди и лучше, если Шон вернется, даже если он всего лишь играет роль избалованной домохозяйки, любящей щегольнуть знакомством со знаменитостями.

Помимо собственной персоны, Шона интересовали только известные люди, с которыми он и Венди встречались, а также шикарные вечеринки и модные курорты, куда они ездили отдыхать, и сколько все это стоит. И то, что Шон вел роскошную жизнь, ничем ее не заслужив, вызывало лишь раздражение. Даже когда они ходили в ресторан, Венди всегда за него платила. Анекдотом стала история, когда кто-то попросил Шона дать пять долларов чаевых наличными, и тот, пожав плечами, беспечно ответил:

– Простите, у меня нет денег.

– У него не было даже пяти долларов! – воскликнула Нико. – Кто он такой? Королева?

Однако обе согласились, что отвратительнее всего Шон вел себя на своем прошлом дне рождения. Венди купила ему скутер «веспа» с доставкой к «Да Сильвано», где она устроила мужу праздничный ленч. Венди, вероятно, понадобилось несколько часов, чтобы все спланировать, поскольку время доставки было рассчитано идеально. Сразу после того, как подали торт, перед рестораном остановился трейлер с надписью на боку «Веспа моторс», заднюю дверь открыли и выкатили «веспу» Шона, перевязанную красной лентой. Все в ресторане разразились приветственными криками, но для Шона скутер оказался не слишком хорош. Он был светло-голубой, и Шон имел наглость заметить:

– Черт, Вен, я вообще-то хотел красный.

Но Венди всегда говорила, что Шон – потрясающий отец (правда, иногда жаловалась: он слишком уж хорош, и дети зовут его, а не ее, и она чувствует себя лишней), а для детей лучше, когда он дома. Поэтому Виктория сказала:

– Мне кажется, хорошо, что ты приняла его, Вен. Ты правильно поступила.

Венди нервно кивнула. Она всегда нервничала в процессе съемок большого фильма, но сейчас казалась совсем на пределе.

– Он становится лучше, – проговорила Венди, словно убеждая в этом себя, – мне действительно кажется, что этот психоаналитик поможет нам.

Виктория умирала от желания услышать подробнее о сеансах психоанализа, но в этот момент зазвонил ее телефон.

– Развлекаешься? – проворковал Лайн Беннет. Виктория обернулась – Лайн сидел через два столика от них с королем свинины миллиардером Джорджем Пакстоном. Они оба тоже обернулись и помахали ей.

– Привет и вам. – Виктория, пожалуй, обрадовалась этой встрече. Она не видела Лайна не меньше недели – их расписания не совпадали.

– Джордж спрашивает, не хотим ли мы поехать на его виллу в Сен-Тропезе? – вкрадчиво поинтересовался Лайн.

– А ты не мог подойти и спросить?

– Так сексуальнее.

Виктория засмеялась и отключилась.

«Я немного занята. Показ мод», – отправила она сообщение и повернулась к Венди. Они проговорили еще несколько минут, потом телефон Виктории снова зазвонил.

– Я только хотел сказать, что не посылаю сообщений, – заметил Лайн.

– Техническая несостоятельность, да? Рада слышать, что есть что-то, чего ты не можешь сделать.

– Не хочу.

– Тогда пусть Эллен шлет за тебя сообщения. – Виктория отвернулась от Венди, чтобы та не увидела ее улыбки, и отключилась.

Зазвонил телефон Венди. Взяв его, она посмотрела на номер. Звонили из ее офиса.

– Это он, – мрачно произнесла она и пошла к выходу. Если это действительно Боб Уэйберн, режиссер, разговор мог оказаться бурным. – Да? – отозвалась она.

Это был Джош, ее ассистент:

– У меня для тебя звонок.

– Боб? – спросила Венди.

– Нет, Хэнк.

Она чертыхнулась. Хэнк был ее исполнительным продюсером. Это означало: Боб Уэйберн, режиссер, видимо, не хочет разговаривать с Венди, чтобы вынудить ее лететь в Румынию.

– Соединяй!

– Венди? – Связь была плохая, но Венди все равно поняла, что Хэнк напуган. Это тоже не сулило ничего хорошего. – Я стою рядом с его трейлером.

С трейлером Боба Уэйберна, надо полагать.

– И?.. – спросила Венди.

– Он захлопнул дверь. Сказал, что слишком занят для всяких там звонков.

– Вот что ты должен сделать. – Венди вышла на улицу. – Войди в его трейлер, протяни телефон и скажи, что я на линии. И что ему лучше взять трубку.

– Я не могу ему этого сказать, – ответил Хэнк. – Он вышвырнет меня из группы.

Венди глубоко вздохнула, пытаясь скрыть раздражение:

– Не трусь, Хэнк. Ты знаешь, что это пустая угроза.

– Он может превратить мою жизнь в дерьмо.

– Я тоже. Поднимись по ступенькам и открой дверь. И не стучись. Ему придется понять, что так просто он не отделается. Я подожду.

Венди потерла руку – в начале февраля холодно – и прислонилась к стене здания, словно ища тепла. По Шестой авеню промчались две полицейские машины, завывая сиренами, а в десяти тысячах миль от нее Венди слышала далекое буханье ботинок Хэнка по металлическим ступенькам, ведущим в производственный трейлер в горах Румынии.

Затем послышалось тяжелое дыхание Хэнка.

– Ну? – спросила она.

– Дверь заперта, – ответил Хэнк. – Я не могу войти.

У Венди возникло ощущение, что ее мир рушится, она будто смотрела в черную дыру. Она еще раз глубоко вздохнула, убеждая себя сдержаться. Хэнк не виноват, что Боб не стал с ним говорить, но жаль, что ему не удалось справиться с этим заданием.

– Передай Бобу, что мы увидимся завтра, – мрачно произнесла Венди.

Хэнк отключился.

– Джош, – сказала в трубку Венди, – какие у нас рейсы?

– В пять часов «Эр Франс» до Парижа с пересадкой до Бухареста в семь утра. Он прилетает в десять утра, а оттуда мы возим всех на вертолете до Брашова. Это около часа. Для тех, кто не желает лететь на русском вертолете, которому тридцать лет, есть поезд. Но это занимает около четырех часов.

– Закажи вертолет, а моя машина пусть подъедет за мной к ресторану через две минуты. Потом позвони в «Эр Франс» и устрой, чтобы кто-нибудь из ВИП-службы встретил меня у машины. – Она посмотрела на часы: почти два. – Я буду в аэропорту не раньше четырех.

– Хорошо, босс. – Джош отключился.

– Румыния? – спросила Виктория, когда Венди вернулась к столу.

– Извини, в пять часов я лечу в Париж…

– Не переживай, милая. Это твоя работа. Поезжай. Я расплачусь. Позвони мне из Румынии…

– Я тебя люблю. – Венди крепко обняла Викторию. Если бы Шон был таким понимающим, как ее подруги, подумала она, хватая сумочку и спеша к выходу.

Виктория поднялась и пошла к столику Лайна. Ленч Лайна с Джорджем Пакстоном предоставлял интересную возможность произвести от имени Венди небольшую разведку, слишком заманчивую, чтобы пренебречь ею. История о том, как четыре года назад Джордж Пакстон пытался купить «Парадор», а компания «Сплатч Вернер» опередила его, была хорошо известна, но гораздо меньше знали о том, как Селден Роуз, предполагаемый «лучший друг» Джорджа, провернул эту сделку за его спиной, намереваясь возглавить «Парадор». Но из этого ничего не вышло – Виктора Мэтрика, исполнительного директора «Сплатч Вернер» и начальника Селдена, напугало его двуличие. Хотя Виктор с радостью прибрал бы к рукам «Парадор», он питал отвращение к предательству и предположил, что если Селден поступил так со своим лучшим другом, то со временем поступит так же и с ним самим. Поэтому, желая дать понять Селдену, чтобы тот не применял подобной тактики дома, Виктор назначил руководить «Парадором» чужого человека – Венди. Нико каким-то образом выудила эту информацию у самого Виктора Мэтрика, когда они с Сеймуром отдыхали в доме Мэтрика на Сен-Бартсе, и, естественно, донесла ее до Венди и Виктории. И хотя Джордж и Селден как будто бы помирились (видимо, оба они считали, что в любви и в делах все средства хороши), вполне возможно, вся эта история с «Парадором» оставалась для Пакстона источником раздражения. Несмотря на все ухищрения, ни он, ни Селден «Парадор» не получили – а сверх того, их обошла женщина.

– Привет, малышка! – Лайн привлек к себе Викторию для поцелуя.

– Наслаждаешься ленчем? – спросила она.

– Как всегда. Но не так, как Джордж. Он ведь толстеет, а?

– Ну ладно, ладно… – проговорил Джордж Пакстон низким, будто идущим из ямы, голосом.

– С кем это ты обедала? – спросил Лайн, играя ей на руку.

– С Венди Хили. – Невинно взглянув на Джорджа Пакстона, Виктория гадала, как он отреагирует на эти слова. – С главой «Парадора».

На лице Джорджа не отразилось ничего, как на лице игрока в покер. Значит, это до сих пор ему неприятно, решила Виктория, и в какой-то момент может оказаться полезным.

– Ты ведь знаешь Венди Хили, да, Джордж? – как бы невзначай спросил Лайн Беннет, быстро обменявшись с Викторией взглядами заговорщиков. Ей показалось, что Лайн наслаждается этой ситуацией ничуть не меньше, чем она, поскольку получил возможность слегка подковырнуть Джорджа, который богаче его на несколько сотен миллионов.

– Ах да, – кивнул Джордж Пакстон, как будто наконец вспомнив имя Венди. – И как дела у Венди?

– У нее все отлично. – Воодушевление, прозвучавшее в голосе Виктории, свидетельствовало о том, что иначе и быть не может. – Говорят, в этом году «Парадор» получит несколько номинаций на «Оскара».

Такой информацией она вообще-то не располагала, но в подобных ситуациях и с подобными людьми лучше всего изобразить самую радужную картину. Кроме того, Венди говорила, что они, вероятно, будут номинироваться на «Оскар». Значит, это близко к правде. Об этом стоило упомянуть хотя бы для того, чтобы увидеть, как потрясен Джордж Пакстон. Он-то, видимо, надеялся, что Венди ждет провал.

– Что ж, передавай ей привет, – сказал Джордж.

– Обязательно. – Почувствовав, что она сделала все, что могла, Виктория извинилась и ушла в дамскую комнату.

8

Венди рухнула в кресло салона первого класса. Сердце ее все еще колотилось после того, как она бежала по взлетной полосе. Венди посмотрела на часы. До взлета еще добрых десять минут. Хотя она твердила себе на бегу, что без нее самолет не улетит, внутренний голос, дразня, как шестилетний ребенок, все спрашивал: «А если улетит? А если улетит?» – «Если улетит, то я в дерьме! – крикнула она в ответ голосу. – Это означает, что я попаду на место съемок только завтра вечером, а это будет слишком поздно…»

Хорошо, что Джош не подвел с человеком из специальной службы, подумала она, глубоко вздыхая. Эта очень приятная дама ни на секунду не теряла спокойствия, даже видя, что Венди вот-вот утратит его при общении со служащим паспортного контроля, который должен был поставить штамп. Он без конца листал документ, словно искал там свидетельства преступления.

– Вы много путешествуете, – заметил он. – Каков характер этой поездки?

Мгновение Венди тупо смотрела на него, прикидывая, возможно ли объяснить ему, что первоклассный режиссер намеренно губит фильм стоимостью 125 миллионов долларов и, вероятно, разрушит и ее карьеру. Но решила, что это, пожалуй, немножко слишком.

– Я работаю в кино, – холодно проговорила она. Кино! Боже, волшебное слово! Парень внезапно изменил свое отношение к ней.

– Правда? – с восторгом спросил он. – Вы знаете Тэннера Коула?

Венди натянуто улыбнулась.

«Он попытался зажать меня в туалете, когда я праздновала свой тридцать девятый день рождения», – чуть не сказала она, но лишь пробормотала:

– Он один из моих лучших друзей.

А потом они с дамой из специальной службы (Венди так и не запомнила ее имя) сели в автомобильчик с мотором, на каких перевозят клюшки для гольфа, и со скоростью примерно две мили в час поехали к выходу на посадку. Венди хотела спросить, нельзя ли ехать побыстрее, но сочла это невежливым. Тем не менее каждые полминуты она невольно смотрела на часы, а в промежутках высовывалась из тележки и махала пассажирам, чтобы уходили с дороги.

– Шампанского, мисс Хили? – спросила стюардесса.

Вздрогнув, Венди подняла глаза и внезапно осознала, на кого она, наверное, похожа. Дышит, как собака, волосы выбились из узла, очки едва держатся на кончике носа. Надо купить новые, напомнила она себе, водружая очки на место.

– Судя по вашему виду, вам не помешает выпить, – шутливо заметила стюардесса.

Венди улыбнулась, почувствовав благодарность за то, что в сравнении с прошедшим днем казалось огромным благодеянием.

– Было бы очень неплохо…

– «Дом Периньон» подойдет?

О да, подумала Венди, откинувшись на сиденье и глубоко вздохнув. Через секунду стюардесса вернулась с бокалом шампанского на серебряном подносе.

– Вы поужинаете с нами сегодня или предпочитаете поспать?

– Поспать, – ответила Венди, вдруг ощутив, что измучена.

Стюардесса прошла в переднюю часть самолета и вернулась с упакованным в пленку спальным комплектом – как правило, это бывали большая футболка с длинными рукавами и объемистые спортивные брюки.

Венди поблагодарила и огляделась. В первом классе насчитывалось десять спальных мест; большую часть их занимали бизнесмены, уже натянувшие выданные им комплекты. Это походило на грандиозный ночной девичник, только все подчеркнуто не обращали друг на друга внимания. Венди взяла свой саквояж – старую черную кожаную сумку от Коул Хаан с маленькой прорехой сверху, там, где ее «случайно» продырявили таможенники в Марокко, – и пошла в туалет.

Разорвав пластиковый пакет, она сняла пиджак и блузку. Венди надела брючный костюм от Армани утром на работу и, вероятно, проходит в нем еще дня три. С облегчением натянула футболку. На сборы у нее была пара минут, и по пути в аэропорт она сообразила, что забыла взять пижаму, а значит, в ближайшие три дня ей придется спать в этом комплекте. В горах Румынии холодно, а там снимают все зимние сцены. Нужно купить теплые носки в парижском аэропорту…

Зазвонил ее телефон.

– Мама!.. – Голосок шестилетнего Тайлера звучал напряженно.

– Да, дорогой? – Придерживая телефон плечом, Венди свободной рукой расстегивала брюки.

– Почему Магда получит пони, а я нет?

– Ты хочешь пони? – спросила Венди. – С пони очень много хлопот. Это не Блю Дрейк. Надо кормить его и… э… гулять с ним. – Венди задумалась, так ли это. Нужно ли гулять с пони, как с собакой? Господи, как она допустила, чтобы идея с пони реализовалась?

– Я могу кормить его, мамочка, – мягко возразил Тайлер. – Я буду хорошо заботиться о нем. – Нежный голосок так подкупал, что мальчик вполне мог соперничать с Тэннером Коулом.

У Венди разрывалось сердце при мысли, что она покидает сына, пусть даже на пару дней.

– Давай решим это в выходные дни, милый. Когда поедем в Пенсильванию. Ты посмотришь на пони, и если захочешь его иметь, мы обсудим это.

– Ты правда вернешься, мамочка? Венди закрыла глаза.

– Конечно, вернусь, дорогой. Я всегда буду возвращаться. Ты это знаешь. – Только, наверное, не в эти выходные. Она вздохнула, чувствуя себя страшно виноватой.

– А папа снова уйдет?

– Нет, Тайлер. Папа останется.

– Но до этого он уходил.

– Теперь останется, Тайлер. И больше не уйдет.

– Обещаешь?

– Да, дорогой. Обещаю. Папа там? Дай ему трубку.

– Ты успела на самолет? – раздался голос Шона.

– Да, милый, – ответила Венди приятным и подчеркнуто ровным тоном, каким теперь говорила с ним.

Доктор Винсент, консультант по вопросам брака, которую нашел Шон (ее клиентура состояла в основном из кинодив и звезд спорта, и она не только приезжала на дом, но вылетала в любую точку земного шара, если ей обеспечивали частный самолет или билет в первом классе), сказала, что из-за резкого тона Венди Шон часто чувствовал себя ее служащим. Следовательно, одно из «упражнений» Венди состояло в том, чтобы беседовать с Шоном как с «самым дорогим для нее человеком в мире». Это выводило ее из себя, поскольку последние десять лет она только и стремилась к тому, чтобы сделать мужа счастливым, но спорить духу не хватило. На этом этапе проще было уступить – Шону и доктору Винсент – и продолжить съемки фильма.

– А ты как? – ласково спросила Венди, хотя видела Шона всего два часа, когда в лихорадочной спешке собиралась в аэропорт.

– Нормально, – отозвался он своим обычным, слегка обиженным, тоном. И тут, видимо, тоже вспомнив наставления доктора Винсент, добавил: – Моя любовь.

– Я очень рада, что ты дома, с нашими детьми. Без тебя я не справилась бы.

– А я хотел поблагодарить тебя за то, что ты так много работаешь для нашей семьи. – Шон словно прочитал это по шпаргалке. Для осуществления части «программы реабилитации брака» доктор Винсент снабдила их двумя комплектами карточек с выражениями чувства благодарности: им следовало употреблять их в каждом разговоре. Один комплект предназначался «добытчику», а второй «сторожу».

– Обычно карточки «добытчика» получает мужчина. – Доктор Винсент сопроводила свои слова широкой веселой улыбкой, обнажив крупные искусственные зубы. Во время первой их встречи она с гордостью объявила, что ей пятьдесят семь лет. У нее была внешность женщины, перенесшей слишком много плохих пластических операций. – Но в данном случае, на мой взгляд, карточки «добытчика» должна получить Венди. Если вам это неприятно, Шон, мы поговорим об этом. – Доктор Винсент похлопала по руке Шона ладошкой, напоминавшей лапку маленькой птички. – В наши дни я все чаще отдаю карточки «добытчика» женщинам, поэтому вы не в меньшинстве.

– Я действительно выполняю большую часть работы по дому, – подчеркнул Шон. – На мне лежат обязанности отца двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

Венди не уточнила, что большую часть тяжелой домашней работы выполняют миссис Миннивер и уборщица.

– Это хорошо, Шон, – одобрительно кивнула доктор Винсент. – Принятие, Признание и Любовь – три главные составляющие брака. И что они дают при сложении? – спросила она. – Восхищение.

Венди поежилась и взглянула на Шона, надеясь, что и он находит доктора Винсент смешной и эти слова станут одной из их семейных шуток. Но Шон внимательно смотрел на доктора Винсент с торжествующим видом человека, каждую минуту ожидающего подтверждения своей правоты. Видимо, за последний год их брак из стадии семейных шуток перешел в стадию семейного ада.

И вот теперь, стоя в тесном туалете самолета, Венди проговорила:

– Я ценю твою признательность, милый.

– Хорошо, – недовольно ответил Шон, как ребенок, решивший уступить в схватке.

Венди вздохнула:

– Шон, мы можем говорить нормальным языком? Давай вернемся к тому, как было раньше.

– У меня не получается, Венди. Ты это знаешь. – В его голосе зазвучали предостерегающие нотки. – Ты прилетишь в субботу? Это важно.

Обязательства, Обсуждение и Уступки, подумала Венди, напомнив себе о трех других важных составляющих хорошего брака, названных во время последнего сеанса доктором Винсент.

– Постараюсь, – ответила она. – Я знаю, как это важно. – Предполагалось, что на этом Венди и закончит, а затем продемонстрирует выполнение своего обязательства, вернувшись в назначенный срок. Но, черт возьми, Шон внезапно сообщил ей об этой поездке в Пенсильванию. Нарочно, подумала она, ведь он знает о том, насколько важен этот фильм для ее карьеры. – Но этот фильм имеет для меня большое значение, Шон. – Венди старалась не сорваться, и ее голос прозвучал плаксиво. «Плаксивость, Неуверенность и Слабость совершенно недопустимы, они подрывают ваш брак», – мысленно услышала она слова доктора Винсент.

– Отлично, – легко отозвался Шон, как будто надеялся на такой ответ. И отключился.

– Я позвоню завтра, как только самолет приземлится, – сказала в пустоту Венди.

Отключив телефон, она бросила его в саквояж. Вернулась в салон и села на свое место. «Отвлекись, – приказала себе Венди, роясь в сумке. – С этим ничего не поделаешь». Она достала красную шелковую маску для глаз (подарок Магды на прошлое Рождество), маленькую металлическую коробочку с восковыми берушами, бутылочку с прописанным ей снотворным и сложила все это в небольшое углубление в подлокотнике.

Слегка дернувшись, самолет двинулся по взлетной полосе. Венди прижалась лбом к иллюминатору. Пластик приятно освежил голову. Венди глубоко вздохнула. Впереди семь часов свободы – семь блаженных часов, когда ее не достанут ни звонками, ни электронной почтой…

Внезапно в голове у нее зазвучал голос Шона: «Без меня все развалится. Поэтому я и ушел. Чтобы показать Венди, как это будет выглядеть без меня».

Это потрясающее заявление он сделал в начале их первой встречи с доктором Винсент. Венди только криво улыбнулась в ответ на его откровение. Но дело в том, что Шон был прав.

Это она признала в тот вечер, когда, придя домой, обнаружила кучу в трусах Тайлера.

Самолет пробежал по взлетной полосе, моторы взревели, и он оторвался от земли. Рев перешел в негромкий гул. Фу-у-у, фу-у-у. Стюардесса принесла еще бокал шампанского. Венди приняла снотворную пилюлю, запив игристым вином. Нажав кнопку, перевела спинку кресла в горизонтальное положение, положила под голову две подушки, укрылась мягким одеялом и закрыла глаза.

Фу-у-у, фу-у-у.

В мозгу сразу же завертелись беспорядочные мысли: Селден Роуз, «Пилигримы поневоле», Боб Уэйберн, Шон (и его все более странное поведение), доктор Винсент, пятнистый пони, Виктория и Лайн Беннет (что у них за отношения?), полные штанишки Тайлера…

Это было действительно ужасно. Он снял пижамные штаны, кал выпал из трусиков и размазался по простыне. Тайлер, видимо, целый день не ходил в туалет (терпел, как объяснила доктор Винсент, пытаясь выдержать характер), а когда лег в кровать, потерял над собой контроль.

То был самый худший день, апофеоз последствий ухода Шона.

Днем пришли пленки первых двух съемочных дней «Пилигримов», уже и так с запозданием на три дня, и Венди было совершенно необходимо отсмотреть их. Материал оказался плохим – четыре часа лажи, которую, вероятно, придется переснимать (за полмиллиона долларов – три дня съемок, а они уже превысили бюджет), – и следующие два часа Венди названивала как в лихорадке в Румынию и на побережье. Она уехала из офиса в девять, ничего не уладив и с отчаянием ощущая, что пять лет работы над фильмом могут пойти прахом. Дома ее ждал еще больший хаос. Тайлер ревел, стоя на кровати; Магда пыталась заглушить его, включив на полную громкость телевизионное реалити-шоу о пластической хирургии; миссис Миннивер находилась в комнате Тайлера, а Хлоя цеплялась за ее ногу и плакала. Да еще в дверь стучал консьерж – пожаловались соседи снизу.

В комнате Тайлера воняло фекалиями, и Венди испугалась, что ее вырвет. Миссис Миннивер отцепила от себя Хлою и передала ее Венди.

– У маленького Тайлера происшествие в штанах, – заявила она таким тоном, словно обвиняла в этом Венди. – Не следует рожать столько детей, если не можешь позаботиться о них. Хорошо бы ваш муж вернулся, дорогая.

– Хочу папу! – завопил Тайлер.

Венди взглянула на миссис Миннивер, желая сказать: «Бессердечная женщина, посмотрите, что вы наделали!»

Но миссис Миннивер не собиралась брать на себя даже часть вины. Поджав губы, она покачала головой, утвердившись в убеждении, что Венди – плохая мать, и все тут.

– Теперь, когда вы вернулись, я ухожу, – сообщила она.

Венди довела Хлою и Тайлера до ванной комнаты и поставила Тайлера под душ. Заниматься простынями у нее уже не было сил, поэтому она позволила сыну спать с ней. Это считалось абсолютно недопустимым, но люди, установившие эти правила, не предвидели подобных ситуаций. Тайлер всю ночь крутился, то цепляясь за Венди, как краб, то пиная ее во сне. Надо было что-то делать, но что?

Она проснулась в шесть утра от звонка Хэнка, исполнительного продюсера на съемках «Пилигримов». Хэнк занимался неблагодарным делом – отвечал за производство в первые несколько недель, и в его обязанности входили ежеутренние звонки с отчетом о событиях на месте съемок. Венди слушала его, плохо соображая от усталости.

– Боб Уэйберн пьет, – сообщил Хэнк, имея в виду прекрасного, режиссера, с которым непросто было работать. – Наливался до трех утра с местными. Между Дженни Кейдайн и Бобом уже возникли трения. Дженни просит тебя позвонить ей. Она хочет, чтобы к ней приехала сестра, а Боб установил правило – никаких гостей. Дженни сказала одному из операторов, что, по ее мнению, Боб нарочно снимает ее в плохих ракурсах. Мне об этом известно потому, что парень этот, по его словам, прошлой ночью занимался с Дженни сексом, и она ограничилась анальным… – Повествование продолжалось в том же духе еще десять минут, после чего Хэнк сказал: – Слушай, я уже не справляюсь. Тебе придется прилететь.

Венди посмотрела на Тайлера. Наконец-то он заснул спокойно, подложив ладошки под щеку и приоткрыв рот. Интересно, он вырастет таким же храпуном, как Шон?

– Венди!

– Хорошо, Хэнк, – ответила Венди. Она не могла признаться ему, что сейчас не имеет возможности оставить детей – пойдут слухи, и тогда Боб Уэйберн сочтет себя полновластным хозяином. Если ее семейная ситуация не улучшится, Боб им станет, но пока надо потянуть время. – Я решу, отсмотрев материалы еще за два дня, – сказала она.

Венди хотелось бы лечь и поспать еще, но она потащилась в ванную и встала под душ. Прежде Венди всегда уезжала, чтобы уладить тот или иной кризис, но тогда Шон был дома. А уход Шона осложнялся тем, что «Пилигримы» не просто фильм. Если «Пилигримы» с их бюджетом в сто двадцать пять миллионов долларов провалятся, ее карьера закончится. Шон знал, что стоит на карте, устало подумала Венди. Он, без сомнения, рассчитал время своего исчезновения, чтобы причинить наибольший ущерб. Придется вернуть его. Может, если она купит ему машину… что-нибудь модное, например последнюю модель «порше»…

– Миссис Хили? – В дверь постучала миссис Миннивер. – Мне хотелось бы поговорить с вами о создавшейся ситуации.

Миссис Миннивер тоже намерена уйти? Не лучше ли подкупить автомобилем миссис Миннивер, а не Шона?

– Сейчас выйду! – крикнула Венди. Зазвонил ее сотовый. Это была Дженни Кейдайн.

– Не хочу показаться гадиной, но я недовольна, – заявила она.

Дженни, подумала Венди, хотела показаться гадиной, но уж ладно.

– Я все знаю и намерена уладить этот вопрос, – заверила ее Венди, стараясь, чтобы в голосе не прорвалось раздражение. – Свяжусь с Бобом, а потом сразу же перезвоню тебе.

– Хорошо бы прямо сейчас…

– Миссис Хили! – воскликнула миссис Миннивер.

– Через десять минут, – пообещала Венди и отключилась.

Она последовала за миссис Миннивер в кухню. Господи, она даже не знает, как ее зовут. Да и есть ли у этой женщины имя?

– Нельзя допустить, чтобы повторилось вчерашнее, – сказала миссис Миннивер. – Я работаю в определенные часы и должна придерживаться их. С семи утра до пяти вечера. Возможно, мое расписание вам неизвестно, потому что Шон периодически просил меня задержаться, и я обычно соглашалась. Но в таком случае он всегда помогал ухаживать за детьми.

Венди не знала, что ответить. Ее мутило от сознания вины. Даже собственная улыбка казалась Венди неприятной.

– Простите… – проговорила она.

– Дело не в извинениях! – возмутилась миссис Миннивер, наполняя кофеварку водой. – Обычно я не позволяю себе критиковать хозяев, но ваш дом – это настоящий хаос. Дети запущенны и, возможно, нуждаются в консультации психотерапевта. Магде нужен лифчик…

– Я куплю ей лифчик… в эти выходные… – прошептала Венди.

– Просто не знаю, что вы будете делать, – вздохнула миссис Миннивер, наливая себе чашку кофе.

Миссис Миннивер повернулась к Венди спиной, и та посмотрела на няню с ненавистью. Она стоит тут в своей наглаженной серой униформе с чулками на резинках (миссис Миннивер была няней старой школы, о чем никогда не позволяла забыть), а Венди, ее работодательница, чью жизнь предположительно должна облегчать эта особа, не успела высушить волосы и снять полинявший старый халат. К тому же вся ее жизнь рушится. Венди знала, что у нее есть две возможности: накричать на миссис Миннивер, и тогда та, вероятно, тоже уйдет, либо сдаться на милость бессердечной англичанки. Венди предпочла второе.

– Прошу вас, миссис Миннивер, – умоляющим тоном произнесла она, – у меня нет выбора. Я же не могу бросить работу. Как мне тогда кормить детей?

– Это, кажется, не моя проблема. – Миссис Миннивер с чувством превосходства улыбнулась Венди. – Хотя, полагаю, речь идет лишь о том, чтобы упорядочить работу.

Венди подавила в себе безумное желание расхохотаться. С каких пор миссис Миннивер стала специалистом по выживанию в индустрии кинобизнеса?

– Не нанять ли мне еще кого-нибудь? – осторожно спросила Венди. – Кого-то, кто будет приходить в пять и оставаться на вечер. – Господи! Две няни. Что же за жизнь будет у детей?

– А это идея, – отозвалась миссис Миннивер. – Вы могли бы подумать и о пансионе.

– Как в Англии? – Венди повысила голос, не веря своим ушам.

– Магда уже вполне взрослая. И Тайлер скоро подрастет.

Венди услышала, как кто-то ахнул позади нее, и обернулась. В проеме между кухней и гостиной стояла Магда. Много ли она услышала? Достаточно, судя по ее обиженному и смущенному лицу.

– Магда! – воскликнула Венди. Девочка повернулась и убежала.

Венди нашла дочь на своей постели, где она лежала, обняв Тайлера. Тайлер плакал. Магда посмотрела на Венди торжествующе и вместе с тем обвиняюще.

– Почему, мама? – спросил Тайлер, всхлипывая. – Почему ты хочешь куда-то нас отослать?

– Потому что ты наложил в штаны, – заявила Магда. – Теперь нас обоих ушлют. – Она вскочила с кровати. – Как сирот.

Венди поникла.

– Никто никуда не отсылает вас, понятно?

– А миссис Миннивер сказала другое.

– Миссис Миннивер лгала.

– Когда папа вернется домой?

В комнату с плачем вбежала двухлетняя Хлоя; за ней следовала миссис Миннивер.

А затем все было как в кино. Венди достала из шкафа пальто миссис Миннивер и заявила, что больше не нуждается в ее услугах. Приятное ощущение от одержанной победы длилось минуты две, пока Венди не посмотрела на трех перепутанных детей и не спросила себя, что она творит.

– Мамочка, нас ты тоже уволишь? – Тайлер испуганно взглянул на Венди.

Она позвонила Шону. Ничего другого ей не оставалось. Для этого и нужны бывшие мужья, с горечью подумала Венди.

Она боялась, что Шон не ответит. Неделями он утверждал свою независимость, не отвечая на звонки, а затем звоня Венди, когда было удобно ему.

– Да? – сказал он.

– Угадай, что я расскажу? – весело прощебетала Венди, пытаясь обратить все в шутку. – Я уволила миссис Миннивер.

– В восемь утра? – зевая спросонок, спросил Шон. Представив его в кровати, Венди подумала, лежит ли рядом с ним другая женщина. Вот бы поменяться с ней местами! – Умный поступок, – саркастически отозвался он.

– Она хотела, чтобы детей отправили в пансион! – в гневе воскликнула Венди.

Шон прибыл через полчаса, вошел, воспользовавшись своим ключом, словно никуда и не уходил, а просто забыл свои бумаги. В тот вечер, когда Венди вернулась домой в семь, порядок в доме был восстановлен. Впервые за долгое время дети искупались и их накормили; Магда и Тайлер даже делали уроки. Пока Шон отсутствовал, дети походили на птенцов, брошенных в гнезде и отчаянно нуждающихся в заботе. Эта ситуация слегка вывела Венди из себя: она-то полагала, что нужна детям, но на самом деле им нужен был Шон. Однако Венди не роптала. Она слышала о матерях, впадавших в бешенство, когда их дети звали папу вместо мамы (более того, это был ключевой «момент» сценария, где женщина осознавала, что дети для нее важнее карьеры), но всегда считала подобные чувства эгоистичными и незрелыми, а в своем случае крайне глупыми. Какая разница, если дети счастливы?

Но долго ли они будут счастливы? Как заставить Шона остаться?

Венди пошла в ванную и увидела, что муж вернул свою зубную щетку на обычное место – в маленькую лужицу воды рядом с краном, на краю ванны. Взяв щетку, Венди пошла с ней в гостиную.

– Ты остаешься? – спросила она.

– Да, – ответил Шон, отрываясь от просмотра фильма. Это был крупнобюджетный боевик, еще не выпущенный в прокат.

– О! – Венди колебалась, опасаясь, как бы муж не изменил решение. – Зачем же тогда уходил?

– Мне нужно было время. Чтобы подумать.

– В самом деле? – Венди не упомянула о том, что женщинам подобное даже не приходит в голову. – И что же ты надумал?

– Хочу позаботиться о детях. Кто-то же должен их растить.

Это заявление удивило и озаботило Венди: Шон сомневался, что она способна справиться и с работой, и с детьми. Но жаловаться не приходилось. Более того, Венди испытывала чувство неловкости и вины из-за того, что для нее все разрешилось с наименьшими потерями.

И Шон держал слово. Он нанял новую няню, Гвинет, ирландку лет тридцати, и та находилась в доме только с двенадцати до пяти. По словам Шона, он не желал, чтобы его детей воспитывали няни. Венди подозревала, что он поговорил кое с кем из сидящих дома жен из индустрии развлечений; те всегда обсуждали последние веяния по части воспитания детей. У них же, как догадывалась она, Шон узнал имя и номер телефона доктора Ширли Винсент, консультанта по вопросам брака. Доктор Винсент брала пятьсот долларов за сеанс («Я знаю, это кажется большой суммой, – сказала она, шлепая, как утка, своими хирургически увеличенными губами, – но столько же стоит визит к парикмахеру. Если вы способны заплатить такую сумму за прическу, то должны быть готовы потратить не меньше за восстановление отношений. Волосы отрастают, отношения же сами не становятся прежними!»). Доктор заявила, что поскольку их брак находится на стадии «высокой опасности», то поначалу она рекомендует два-три сеанса в неделю.

– Шон вернулся, – сообщила Венди матери. – Он решил стать Отцом на полную ставку.

– При такой-то помощи? – поинтересовалась мать.

– Теперь Шон выполняет основную часть работы.

– Значит, он вообще не работает?

– Воспитание детей – это работа, мама. Тяжелый труд, не забывай.

– О, я знаю, дорогая! Но и ты не забывай, что именно это говорят женщины, которые в конце концов добиваются огромных алиментов.

«Мне не победить», – подумала Венди.

– Шон – мужчина, мама, – усмехнулась она.

– Конечно, – вздохнула мать. – Уверена, он просчитал, что жить с тобой ему гораздо удобнее, чем одному.

Это напомнило Венди о квартире, где жил во время своего отсутствия Шон. Она не видела ее, но посылала туда своего ассистента, чтобы тот помог Шону собрать вещи. Шон взял квартиру в субаренду у бармена (Венди не спрашивала, мужчина или женщина этот бармен) – крохотную, с одной спальней, в доме без лифта, с матрасом на полу и тараканами в ванной комнате. Венди невольно вспомнила о присвоенных Шоном двухстах тысячах долларов, которые он снял с ее карточки для своего ресторана. Они так об этом и не поговорили, однако муж признал затею с рестораном ошибочной и решил отказаться от нее. Похоже, он давал понять, чтобы и Венди отказалась от нее. Тем не менее этот эпизод до сих пор беспокоил Венди. Как внезапно возникающий непонятный зуд, который будит тебя, когда ты вот-вот провалишься в сон.

– Здравствуй, – заглянул как-то днем к ней в офис Селден Роуз.

После того ленча он иногда неожиданно заглядывал в кабинет Венди, минуя двух помощниц в приемной и Джоша. Каждый раз, когда Селден входил, небрежно засунув руки в карманы, Венди разговаривала по телефону и замечала, что невольно рисуется перед ним. И тот день не стал исключением, хотя Шон вернулся. Сидя в наушниках и с микрофоном, Венди выразительно посмотрела на Селдена, а затем, слегка нахмурившись, опустила глаза. Потом подперла голову рукой, поставив локоть на подлокотник; затем скрестила ноги и подняла брови, поймала взгляд Селдена и недоверчиво улыбнулась.

Наклонившись в сторону, она решительно заговорила в микрофон:

– Послушай, Айра, Сэм Уиттлстейн – сволочь, и таким образом мы дела вести не будем. Я не желаю, чтобы меня заставляли ждать. Это нарушение условий сделки, и если он не хочет сотрудничать, обойдемся без него.

Венди сняла наушники и встала, обошла стол и остановилась, опираясь на край.

– Проклятые агенты.

– Любители падали, – согласился Селден.

– Айра скорее сделку провалит, но сделает по-своему.

– Как и большинство этих людей.

– Но, надеюсь, не ты, Селден, – проговорила Венди с сексуальным, повелительным смешком и нажала на кнопку интеркома.

– Морс Блибер? – осведомился Джош.

– Попроси его подождать. – Она сосредоточила все внимание на Селдене. – Как премьера?

– Вопрос в том, кто на нее придет. – Селден поддернул брюки, сел в мягкое кресло и расставил ноги.

Взгляд Венди скользнул по его промежности, по натянувшейся ткани брюк. Впрочем это ничего не значит, может, ткань так легла.

– В смысле? – спросила она.

– Тони Крэнли говорит, что занят.

– О, я уверена, что он действительно занят. Или, во всяком случае, что-то планирует. – Венди скрестила руки на груди. – С проституткой.

– Трудно сказать. Она может быть подающей надежды актрисой.

– Хочешь, чтобы я ему позвонила? – поинтересовалась Венди.

– Если, по-твоему, это поможет.

– Поможет. Просто я знаю, что ему сказать. Тони милый, но тупой.

Их взгляды встретились, и они быстро отвели глаза, понимая, что разговор вполне мог состояться по телефону или по электронной почте. «Мне следует сообщить ему о Шоне», – думала Венди.

– Ты должна прийти. – Селден непринужденно протянул руку.

Венди кивнула, притворяясь, что поглощена выравниванием стопки сценариев у себя на столе. Его приглашение застало ее врасплох. Это или слабый намек на свидание, или хитрый стратегический ход, а возможно, понемногу от того и от другого. Три месяца назад Селден Роуз не посмел бы предложить Венди прийти на его премьеру – ее появление означало бы только одно: она готова публично заявить, что полностью поддерживает проект Селдена и верит в него. Во всяком случае, это, без сомнения, вызовет пересуды, поскольку в прошлом Венди намеренно не посещала его премьеры.

– Я могла бы, – сказала она, ничего не обещая. – Если вернусь из Румынии.

– Проблемы? – спросил он.

Венди быстро посмотрела на него. Слышал ли он про негодный отснятый материал?

– Обычные дела. – Она пожала плечами. – Скорее всего меня не будет три-четыре дня.

– Хорошо. Увидимся на премьере. – Селден встал. – Я всегда говорю, что от личного приглашения никто не отказывается.

– Ты мой должник.

– Я уже твой должник, если ты заманишь ко мне Тони.

Она должна сказать ему про Шона. Селден был уже у двери, когда Венди обронила:

– Кстати, Шон вернулся.

Селден остановился и обернулся:

– О, хорошо. Что ж, в любом случае для тебя это хорошо. Так легче. Приводи и его.

«Черт! – размышляла Венди, взяв наушники. – Почему он так безразличен?» Внезапно она осознала – ей хотелось, чтобы Селден немного огорчился.

Все время, пока он здесь сидел, Венди думала о сексе сравнивая свои чувства к Селдену и Шону. Увы, сейчас Селден одерживал победу. Но это и состязанием-то не назовешь: после возвращения Шона Венди уже не находила его сексуально привлекательным. Однако это не помешало ей сделать Шону минет перед отлетом в Румынию, почему у нее и не осталось времени на сборы.

– Мне это не нравится, Венди, – сказал Шон сегодня днем, следуя за ней в спальню. – Я дома всего неделю, а ты уже решила смотаться?

– Чего ты хочешь от меня, милый? Прикажешь остановить производство фильма стоимостью сто двадцать пять миллионов долларов, чтобы наладить наш брак?

– Да, если хочешь, чтобы наш брак не развалился, ты должна находиться дома.

Почему он издевается над ней?

– Милый, – терпеливо продолжала Венди, – ты знаешь, что значат «Пилигримы». Для нас. Для всех нас.

– Для тебя, Венди, – возразил Шон и злобно добавил: – Ты же всегда имеешь в виду деньги, не так ли?

Это удар ниже пояса, решила Венди. Почему когда мужчины озабочены зарабатыванием денег, это приветствуется, но стоит проявить подобное рвение женщине, на нее смотрят с подозрением? А когда доходит до денег, заработанных ею тяжким трудом, Шон весьма легко тратит их. Или крадет.

Не желая углубляться сейчас в столь обширную и неприятную тему, Венди промолчала. Как сказала бы доктор Винсент: Принижение, Стервозность и Нытье наносят только вред браку.

Вздохнув, она вытащила саквояж из-под груды обуви в шкафу.

– Мне приходится зарабатывать. Помнишь, что говорила доктор Винсент? Я всего лишь стараюсь играть свою роль. Обеспечивать семью.

Но Шона не переспоришь.

– Доктор Винсент говорит, что существует граница между зарабатыванием и бегством.

Жуткая мысль пронзила Венди – доктор Винсент права. Она действительно хотела сбежать. От Шона, своей жены-пилы. Интересно, когда доктор Винсент перейдет к этой части программы?

Но внезапно Венди почувствовала себя виноватой. Она никогда не должна так думать о Шоне. Он старается, хочет сделать как лучше для семьи. Поэтому она повернулась и взялась за минет. Венди все равно стояла на коленях, так какая разница?

– Сегодня вечером мы собирались ехать к Ширли. Она не обрадуется, – сказал он потом. Вышел из комнаты и вернулся через пару минут. – Но я все уладил. Ширли разрешила нам назначить на завтра сеанс по телефону. Когда тебе удобно?

Из Румынии?

Фу-у-у, фу-у-у, гудели двигатели.

Венди открыла глаза и сорвала маску. Теперь она была взвинчена до предела. Венди посмотрела на часы. Семь утра. По нью-йоркскому времени. Час ночи в Париже, два в Румынии. Таблетка не подействовала, и теперь она вообще не уснет.

Венди села, нажатием кнопки вернула кресло в вертикальное положение и достала из саквояжа два сценария. Один – полный текст «Пилигримов», испещренный ее пометками, а второй – материал для съемок, с распределением сцен по дням. Затем Венди вынула компьютер, включила его и вставила диск.

Диск содержал материалы съемок за последние две недели. «Пилигримов» снимали на пленку, и каждые два дня специальный курьер из производственного отдела доставлял пленки из Румынии в Нью-Йорк, в центр проявки в Куинсе. Затем он перевозил пленки в здание компании «Сплатч Вернер», где Венди просматривала их. После этого пленки цифровым способом переводили на диск, чтобы Венди могла уже более внимательно изучить материал на компьютере.

Положив сценарий съемок на колени, она начала просматривать отснятый материал, сравнивая свои пометки с тем, что видела на экране компьютера.

Венди в отчаянии до боли стиснула зубы. Только этого ей не хватало. Боль эта уже много лет настигала ее – и всегда в момент сильного стресса. Венди попыталась расслабить мышцы. Ничего не остается, как жить с этой болью.

Она снова уставилась на экран и подумала, что была права: это катастрофа. Венди уже почти двадцать пять лет работала в этой сфере и полностью полагалась на свои суждения. Проблема не в том, что актеры говорили не те слова, а в том, как они их произносили, и в атмосфере сцен. Это самая непостижимая часть создания кино, своего рода искусство: перенести свое видение сюжета и то, что у тебя в голове, на экран. Но между одним и другим простиралась пропасть, заполненная сотнями людей, – и каждый из них имел собственные идеи.

Как, например, Боб Уэйберн, режиссер. Она поморщилась. В том, что касалось «Пилигримов», они с Бобом находились по разные стороны баррикад, и он знал это. Поэтому последние две недели Боб и не отвечал на ее звонки. Это было возмутительно, но из ряда вон не выходило, и при других обстоятельствах Венди спустила бы все на тормозах: если, скажем, Боб был прав – если он извлекал из сценария некий нюанс, которого не уловила она… или если ежедневных материалов достаточно, чтобы довести фильм до ума при монтаже. Венди всегда посещала места натурных съемок и съемочные павильоны всех фильмов, выпускаемых «Парадором», и будь ситуация чуть иной, она отложила бы свой полет в Румынию еще на несколько дней, отправилась бы туда после выходных, когда Магда уже выбрала бы своего пони. Но «Пилигримы» не средний фильм. Подобные фильмы рождаются раз в пять – десять лет, ленты со смыслом, умные, с потрясающими героями. Короче говоря, люди в ее индустрии называли их стоящими.

Венди прочла еще несколько строк сценария, хотя не видела в этом необходимости. Она знала каждую строчку диалогов, описание каждой сцены наизусть. Венди работала над этим проектом около пяти лет, купив права на книгу «Пилигримы поневоле», когда книга эта была еще рукописью, которую собирались издать через полгода. Никто, даже издатель, не подозревал, что «Пилигримы» более года будут занимать первые строчки списка бестселлеров, публикуемого «Нью-Йорк таймс». Но Венди это поняла. Разумеется, любой в их бизнесе знает, что следует экранизировать роман, если он стал бестселлером. Но угадать, что книга станет хитом, – здесь нужен особый талант. Венди до сих пор помнила, как прочла первый абзац «Пилигримов», забравшись с рукописью в постель. Измученная, она заставила себя еще полчаса поработать. Шел двенадцатый час, и рядом лежал и смотрел телевизор Шон. Тот день для Венди был отвратительным. Она тогда работала продюсером в «Глобал пикчерс», со своей производственной компанией, а компания «Глобал» только что назначила нового президента. Прошел слух, что он хочет снимать кино для молодых мужчин, и Венди – первый кандидат на увольнение. Она помнила, как в отчаянии сказала Шону:

– Я больше уже не знаю, что есть что. По-моему, никто не желает снимать фильмы, какие хотелось бы увидеть мне.

– О, Венди! – вздохнул Шон, не отвлекаясь от телевизора. – Ты всегда все так драматизируешь. Смотри на вещи проще.

Недовольно взглянув на него, она приступила к чтению.

Почти сразу же у нее от возбуждения заколотилось сердце. Дрожащей рукой Венди перевернула первую страницу, а после трех страниц обратилась к Шону.

– Вот он, – сказала она.

– Кто? – спросил муж.

– Фильм, которого я ждала.

– Ты, кажется, всегда так говоришь. – Шон зевнул, повернулся на бок и выключил свет.

Венди ушла на кухню и читала всю ночь, сидя на табуретке у стойки.

«Пилигримы поневоле» рассказывал о трогательных приключениях трех американских медсестер, оказавшихся в Европе в годы Первой мировой войны. Роман в духе Хемингуэя, но с женским акцентом. В девять утра Венди позвонила агенту и договорилась о том, что покупает права за пятнадцать тысяч долларов, вложив в эту сделку свои сбережения. Это вложение Венди считала одним из самых дальновидных в своей жизни. «Пилигримы поневоле» могут завоевать «Оскара» – завоюют «Оскара», – а своими деньгами Венди обеспечила себе участие в проекте. Это означало, что, когда она принесет книгу на студию, право снимать фильм у нее не отнимут.

Через полгода книга стала бестселлером, а Венди предложили пост президента «Парадор пикчерс». Она принесла «Пилигримов» в «Парадор» и последние четыре года сражалась за них. Сражалась за адекватный сценарий (на это ушло три года и понадобилось шесть сценаристов), а затем отстаивала сам проект, доказывая, что он будет хитом. Все упиралось в бюджет – натурные съемки и костюмы превратили «Пилигримов» в ленту стоимостью сто двадцать пять миллионов долларов. Столько студия не вкладывала еще ни в один фильм.

Все в «Парадоре» боялись, кроме нее. Но это потому, что Венди была президентом, а они – нет. И до последнего времени, до последних двух недель, когда начались съемки, Венди испытывала неколебимую уверенность в том, что фильм станет хитом, принесет прибыль и будет номинирован по крайней мере на десять «Оскаров». А потом она увидела отснятый материал.

По сути своей фильм был феминистским, а материал показывал, что Боб Уэйберн ненавидит женщин лютой ненавистью. Заполучив Боба Уэйберна, Венди совершила единственную грубую ошибку, а как она радовалась, думая, что он гармонизирует материал. Вместо этого Уэйберн разваливал его. Бобу Уэйберну нельзя ни доверять, ни давать волю.

Положение создавалось аховое. Придется вернуться к началу и переснять все уже отснятые сцены. Боба Уэйберна хватит удар. Но Венди уже не раз имела дело с высокомерными творческими личностями мужского пола и выработала простую стратегию: будет по-моему или прочь с дороги, приятель.

Боб получит две недели на то, чтобы взглянуть на фильм ее глазами, в противном случае Венди уволит его. Возможно, конечно, что он и сам уйдет. Не исключено, что к моменту приземления вертолета у подножия румынских гор он уже сделает этот жест. Но Венди подготовилась и к такому повороту событий. Последние три дня она провела на телефоне, тайно наводя справки о режиссерах, способных заинтересоваться этой работой и реально осуществить ее. По крайней мере одного Венди уже подыскала.

Нацарапав несколько слов на сценарии съемок, она почувствовала, как ее захлестнуло чувство вины. Венди сознательно солгала Шону, своей семье и собиралась солгать доктору Винсент. Она ни за что не вернется домой на выходные. Чтобы направить съемки в нужное русло, уйдет не меньше десяти дней, а позже ей, вероятно, придется слетать в Румынию еще на десять – по расписанию. Лгать (возможно, понятие «не сказать всей правды» больше отвечало истине) нехорошо, но в жизни бывают моменты, когда приходится делать трудный выбор, надеясь, что однажды те, кому ты небезразлична, поймут тебя.

И кто, как не Шон, должен бы это понимать! Он достаточно долго крутился рядом с киношным бизнесом (даже сам работал), чтобы знать, как все происходит. Провал «Пилигримов поневоле» даже не рассматривался, и Венди морально обязана сделать все от нее зависящее, чтобы картина получилась. Она выпрыгнет из самолета, если придется, будет работать круглые сутки, отрубит себе палец на правой руке, если понадобится. Если она не поедет на место съемок и все там не уладит, ее уволят – хотя, конечно, не сразу. Но когда через шесть месяцев фильм выйдет и провалится, и «Парадор» потеряет деньги (приблизительно пятьдесят или шестьдесят миллионов), Венди выкинут в два счета. Если это произойдет, ей удастся получить менее ответственную работу на другой крупной студии. Но тогда придется переехать в Лос-Анджелес, оторвать детей от Нью-Йорка, их школ и обширного круга знакомых. В Нью-Йорке только одна крупная студия и только одно президентское кресло. И в нем сидела она. Оттуда путь один – вниз.

А этого не должно случиться. Особенно после двадцати лет упорного труда.

Что ж, Венди не боялась поработать еще немного. Она работала – и точка, потому что именно это она любила и для этого родилась.

И она продолжала работать всю ночь, пока тьма над Атлантикой не сменилась розовеющим парижским рассветом. Самолет остановился у пассажирского выхода в пять двадцать местного времени. Венди включила сотовый и настроилась на европейскую сеть. Телефон мгновенно запищал. Она нажала кнопку приема сообщений.

– Вам пришло… тридцать два сообщения, – прозвучал приятный механический голос.

9

Был конец марта, и снова шел снег, в пятый раз за десять дней.

Повсюду на улице автобусы и талый снег, и автомобили сигналят, и все устали от снега (последнего, как все надеются, в этом сезоне), а в такси жарко и сыро от луж на полу, поэтому Виктория уперлась ногами в замшевых сапожках в переднее сиденье, чтобы не промочить ноги.

«Почему у тебя нет машины с водителем?» – постоянно спрашивала ее Нико. Вероятно, Виктория могла бы позволить себе это, но она не любила ненужных расходов. Важно помнить, кто ты и откуда, каких бы успехов ты ни добился. Но теперь, ожидая от «Би энд си» скорого предложения о покупке ее компании, Виктория подумала, что вполне осилит машину и водителя. Может, что-нибудь по-настоящему шикарное… «мерседес», как у Маффи Уильямс…

Но не надо забегать вперед. Ничего еще не решено.

Телефон мелодично пискнул, и Виктория проверила сообщение.

«Помни, этот город принадлежит тебе. Удачи! Нико».

«Спасибо!»

«Нервничаешь?»

«Не-а. Пустяки».

«Потом позвони. Посмотрим камешки».

Виктория усмехнулась, глядя на телефон. Нико, подумала она, больше волнуется за ее будущее, чем она сама. С тех пор как Нико проведала о первой встрече Виктории с «Би энд си» в Париже, они почти только об этом и говорили. Нико подбадривала подругу и наставляла, как гордая наседка.

– У тебя все получится, Вик, – без конца повторяла она. – И ты этого заслуживаешь. Ты, как никто другой, достойна того, чтобы заработать тридцать миллионов долларов, если посмотреть, сколько ты трудишься…

– Но это скорее всего меньше тридцати миллионов. И возможно, придется переехать из Нью-Йорка в Париж…

– Значит, переедешь в Париж, – как о чем-то само собой разумеющемся сказала Нико. – Ты всегда сможешь вернуться.

Они находились в серовато-розовом салоне Виктории – Нико заказывала себе гардероб на осень и сейчас вышла из примерочной в темно-синем брючном костюме мальчишеского покроя.

– Замечательно, – сказала Виктория.

– Все будут это носить?

– Видимо, да. Магазины с ума посходили…

– Вот видишь? – Нико сунула руки в карманы пиджака и прошлась перед зеркалом. – Мы современные женщины. Если ради карьеры приходится все бросать и переселяться в Париж, мы это делаем. Это так волнующе. У многих ли есть такая возможность? Я хочу сказать…

Нико как будто хотела изречь нечто важное, но вместо этого начала теребить рюши на блузке.

– Ты бы переехала? – спросила Виктория.

– Не задумываясь.

– И оставила бы Сеймура?

– Да запросто. – Нико отвернулась. Судя по выражению ее лица, подумала Виктория, на шутку не очень похоже. – Разумеется, Катрину я бы взяла с собой… Дело в том, Вик, что ты не должна упускать такой шанс…

И затем Нико вбила себе в голову, что, если Виктория получит это предложение, она должна будет пойти в «Сотби» и купить «хорошую» драгоценность – за двадцать пять тысяч долларов, не меньше, – тем самым отметив такое событие. Вот откуда слова о камешках.

Такси, не сбавляя скорости, свернуло на Пятьдесят седьмую улицу, и Виктория сильнее уперлась мысками сапожек в переднее сиденье, чтобы удержать равновесие. В последнее время Нико такая забавная, но Виктория приписывала это сверхсекретной ситуации у нее на работе. Она сомневалась в том, что в течение нескольких следующих недель они обе вдруг станут значительно богаче и успешнее. Нико скоро должна получить место Майка Харнесса в «Сплатч Вернер», что означало не только увеличение зарплаты (вероятно, до двух миллионов!), но и пакет акций и бонусы, а в перспективе сулило несколько миллионов. Разумеется, о состоянии дел Нико не знал никто, тогда как о Виктории было известно, похоже, всему городу. Только этим утром «Женская одежда» снова поведала о том, что Виктория Форд ведет конфиденциальные переговоры с «Би энд си» о продаже своей компании, и эту статейку перепечатали «Пост» и «Дейли ньюс». Виктория никому и словом не обмолвилась – за исключением, конечно, Нико и Венди и нескольких других близких людей, например своей помощницы Марши. Однако газетчики, пишущие о моде, каким-то образом все разнюхали до мельчайших подробностей. Включая то, что переговоры идут уже две недели и она дважды летала в Париж на встречи.

Что ж, в индустрии моды секретов нет, да и какая разница? Она питается сплетнями, и до определенного момента фантазии важнее реальности. В бизнесе Виктория Форд снова была на коне. Сначала в «Женской одежде» появилась статья о линии аксессуаров Виктории – о тех самых зонтиках и резиновых сапогах, которые сметают с прилавков. Потом ее осеннюю коллекцию объявили успешной и признали свежим новым направлением. И сразу за этим последовал ряд ошеломляющих встреч с «Би энд си», организованных Маффи Уильямс. Слава небесам за Маффи… и особенно за Нико! Не так уж много тех, с кем можно обсудить, как заработать миллионы долларов. От Лайна тут помощи не дождешься.

– Ненавижу этих проклятых лягушатников! – только и ворчал он.

– Ты не очень-то мне помогаешь, – заметила Виктория.

– Ну, тебе все равно придется решать самой, детка.

– Я это понимаю.

– В подобных ситуациях сначала выслушивают предложение, а потом решают, – хладнокровно заявила Нико.

И Виктория в очередной раз осознала, что в таких важных вещах, как секс и бизнес, понимание можно найти лишь у подруг.

Такси остановилось перед сверкающей башней «Би энд си», казавшейся современным сказочным замком в снегу, и Виктория вышла, держа под мышкой папку с эскизами моделей на ближайшие два сезона. «Хозяева» хотели прикинуть перспективы грядущих сезонов, и последние несколько недель, между полетами в Париж и ведением своих обычных дел Виктория без сна и отдыха работала над завершением серий. Придерживаясь своего жизненного кредо: чем больше преуспеваешь, тем больше работаешь, – она трудилась по двенадцать – шестнадцать часов семь дней в неделю. Но если «Би энд си» сделает предложение и Виктория примет его, ее жизнь станет немного легче – она возьмет дополнительный персонал и перестанет заботиться о прокручивании денег, чтобы покрыть расходы на производство. Несмотря на большие заказы от магазинов, посыпавшиеся после показа осенней коллекции, Виктория вынуждена считать каждый цент.

Какое облегчение она испытала бы, если бы ей не приходилось постоянно волноваться из-за денег! Вот настоящая роскошь жизни.

Виктория прошла через вращающиеся двери и остановилась перед столом охраны. В «Би энд си» все было серьезно – под форменной курткой охранника топорщилась кобура.

– К Пьеру Бертею, – назвала Виктория имя генерального директора компании.

Ее провели в маленький вестибюль с тремя лифтами. Она нажала кнопку; одна из дверей открылась, и Виктория вошла. Она уверенно стояла посреди лифта – эффектного, в черно-хромовой гамме – и, слегка откинув голову, наблюдала, как поочередно загораются номера этажей. Станет ли это здание ее новым домом? Оно такое просторное, элегантное и холодное…

Но что бы ни случилось, одно только знакомство с «Би энд си» принесло ей огромную пользу. Помощник Пьера Бертея свел ее с тремя эксклюзивными итальянскими компаниями по выпуску тканей. Эти компании производили такие дорогие и красивые материалы, что работали только с богатыми дизайнерами, то есть с теми, кто мог гарантировать платежи в полмиллиона долларов! Репсы прислали Виктории прямо в салон, а это совсем не то, что бегать по стендам в «Премьер визьон» в Париже. Разница такая же, как между схваткой покупателей на дешевых распродажах и совершением покупки в шикарном универмаге. И, трогая свои ткани, разложенные в святая святых ее салона, Виктория все время думала о том, что впервые действительно играет в высшей лиге.

Дверь лифта открылась, и Виктория едва не налетела на Пьера Бертея.

– Bonjour[8], Виктория, – тепло произнес он.

Наклонившись, Бертей запечатлел на ее щеках звучные и влажные поцелуи, а затем, взяв за руку, провел через еще одни запирающиеся двери. Пьер игриво сжал руку Виктории, словно приятель, а не деловой партнер. Со стороны американца такое поведение сочли бы возмутительным, но для французов, которые, по крайней мере внешне, вели себя с деловыми людьми гораздо более intime[9], подобное было в порядке вещей.

– Вы готовы к серьезной встрече? Да? – промурлыкал он.

– Я нервничаю, – ответила Виктория.

– Все это очень волнующе, не так ли? – отозвался он, глядя на Викторию так, будто считал перспективу их делового сотрудничества сексуально возбуждающей. И снова Виктория отметила, как европейские бизнесмены отличаются от американских. Таких, как Пьер Бертей, в молодости называют необычайно красивыми; в свои пятьдесят лет он оставался мужчиной, привыкшим к женскому вниманию, и невольно пытался соблазнить всех встречающихся ему женщин.

– Вы рады снегу? – спросил он.

– Видеть его не могу, – произнесла Виктория, и ее голос показался ей металлическим и скрипучим по сравнению с мягким акцентом Пьера. Если она переберется в Париж, придется исправлять свое произношение.

Однако Пьер, похоже, ничего не заметил.

– А я обожаю снег! – пылко заявил он. – Он напоминает о лыжах. Мы, французы, любим кататься на лыжах. Вам знаком Мегев? У нашей семьи там очень красивое шале. Живя во Франции, мы ездим туда каждые выходные. Шале огромное. – Для пущей убедительности он раскинул руки. – Несколько флигелей, иначе мы поубивали бы друг друга. – Пьер прижал руку к сердцу и посмотрел в потолок. – Но какое же оно красивое! Когда вы в следующий раз прилетите в Париж, я возьму вас туда на выходные.

Виктория улыбнулась, сделав вид, что не заметила сексуального намека, прозвучавшего в его словах. Пьер отличался обворожительностью, свойственной только французам, – он заставлял каждую женщину думать, что находит ее сексуально привлекательной и при малейшей возможности уложил бы в постель. Притом Пьер делал это так, что женщина чувствовала себя польщенной, а не оскорбленной. Однако для Виктории привлекательность Пьера заключалась не в этом. Больше всего ее прельщало в нем то, что он готов был сделать ее богатой.

– Зазываешь Викторию в свое продуваемое сквозняками старое шале в Мегеве, да? – прошелестела Маффи Уильямс, появляясь позади них. – Оно ужасно. Там нет отопления.

– Так здоровее, – возразил Пьер, а Виктория заметила раздражение в его взгляде, перед тем как он наклонился, чтобы расцеловать в обе щеки Маффи. Это удивило Викторию, поскольку именно Маффи представила ее компании. – По вечерам там очень уютно. Если… как вы обычно говорите… свернуться калачиком? – с нажимом произнес Пьер.

Маффи, прищурившись, перевела взгляд с Виктории на Пьера.

– Давайте-ка свернем в сторону нашей встречи.

Они вошли в переговорную комнату с приглушенным зеленым освещением. В центре размещался длинный прямоугольный стол со столешницей из толстого зеленого стекла; через равные промежутки на нем стояли маленькие зеленые подстриженные деревца в черных коробочках. На столе рядом красовалось серебряное ведерко со льдом, где охлаждалась бутылка шампанского «Дом Периньон». Привычная картина – каждую встречу Пьер начинал с un verre du Champagne[10], и Викторию всегда удивляло, что Пьеру удается оставаться трезвым до конца дня.

Но возможно, и не удается.

В переговорную вошли еще два человека – руководители рекламного отдела и отдела сбыта. Следом за ними появилась молодая женщина в черном; она разлила шампанское и на серебряном подносе разнесла бокалы собравшимся. Выпили за Пьера, а затем ожил экран, искусно вмонтированный в дальнюю стену, и на нем появилось изображение женщины в модели Виктории, из тех, что она разработала для весенней линии. Ахнув, Виктория поставила бокал. О нет! Все не так, все неправильно. Женщина слишком худая, высокомерная, слишком молодая или слишком похожа на француженку. Надпись гласила: «Виктория Форд: то, чего вы хотите».

На секунду ее захлестнула волна ярости, как в подростковом возрасте, побуждая встать и уйти – так она поступала, впадая в отчаяние, когда только начинала работу. Но с тех пор Виктория прошла длинный путь, и теперь у нее большой бизнес. Большой-большой бизнес, и на карте стоят миллионы долларов.

Она продолжала сидеть, уставившись на изображение.

– Очень мило, да? – сказал Пьер.

«Проклятие!» – мысленно выругалась Виктория. Ну почему для разнообразия все не может быть хорошо? Но это было бы слишком просто. Изображение представляло собой макет рекламы в натуральную величину. Виктория понимала: если ей сделают предложение и она примет его, ей придется работать с самыми разными людьми, предлагающими свою трактовку ее образов. И следует подготовиться к такого рода предложениям.

Виктория сделала глоток шампанского. Фокус в том, чтобы именно сейчас заверить Пьера в своей готовности и вместе с тем мягко направить его к исполнению своих замыслов.

– Это очень интересно, – проговорила она. – Мне нравится…

Солгав, Виктория почувствовала к себе отвращение. Ее взгляд случайно упал на кольца Маффи. Та всматривалась в изображение, изящно держа в пальцах ножку бокала, и в зеленом рассеянном свете камни на ее пальцах сверкали как звезды. «У тебя тоже могут быть такие кольца, – напомнил Виктории внутренний голос. – Такие кольца и многое, многое другое. Ты можешь стать богатой…»

И она произнесла с куда большим энтузиазмом:

– Да, Пьер, мне действительно нравится. Мне очень нравится.


Через полтора часа Виктория вглядывалась в сверкающие глубины редкого голубого бриллианта в шесть каратов, ограненного в форме капли. «Собственность джентльмена», – значилось на карточке рядом с камнем. «Оценочная стоимость: 1 200 000 – 1 500 000 долларов США».

Кто этот джентльмен, подумала Виктория, и почему он продает свой бриллиант? И как он к нему попал? И она представила себе брюзгливого старого холостяка, нуждающегося в деньгах. Возможно, он хранил этот бриллиант многие годы и с его помощью заманивал женщин в постель. «Поедем ко мне, – говорил он в воображении Виктории. – Я хочу кое-что тебе показать». А потом он доставал из сейфа камень, и женщины ложились к нему в постель, думая, что если верно разыграют карты, то когда-нибудь завладеют этой драгоценностью.

Боже, что за цинизм! Виктория потерла лоб. История, вероятно, куда романтичнее – мужчина подарил этот бриллиант своей жене, а та внезапно умерла, и он долго хранил его в память о ней. Виктория хотела двинуться дальше, но камень таинственным образом притягивал ее. Он был голубовато-зеленого цвета – зеленого льда, определила для себя Виктория – с неоновым оттенком, как сияющий зеленый интерьер переговорной комнаты компании «Би энд си».

Кто может позволить себе купить такой камень? Лайн Беннет… и кинозвезды. А почему бы ей не приобрести его? Желание иметь этот бриллиант было столь велико, что Виктория решила когда-нибудь купить его.

Нет, она явно сходит с ума. Даже если обстоятельства позволят ей потратить больше миллиона долларов на бриллиант, сделает ли она это? Нет. Это казалось отвратительно легкомысленным. Но легко критиковать подобное поведение, если ты никогда не имел ни денег, ни возможности побаловать себя таким образом. Теперь она осуществит свою мечту, если заключит сделку и внезапно обретет миллионы долларов. Изменит ли это ее? В какую женщину она превратится?

На седьмом этаже, в демонстрационном зале «Сотби» было тепло, и Виктория сняла пальто. Нико запаздывала, и на нее это было не похоже. Все знали, как пунктуальна Нико: она всегда приходила точно в назначенное время, заявляя, что для нее это единственный способ все успеть. Виктория оторвалась от бриллианта и, перейдя к следующей витрине, увидела несколько колец с разноцветными камнями вроде тех, что носила Маффи Уильямс.

– Ищете что-то конкретное, мисс Форд? – спросила, приблизившись к ней, женщина. На ней было нечто вроде серого сарафана, надетого поверх блузки в белую и коричневую полоску. На маленьком ярлычке стояло имя – «мисс Смит».

– Пока просто смотрю, спасибо, – ответила Виктория.

– На этой распродаже у нас несколько превосходных изделий, – сказала мисс Смит, и Виктория подумала, что в данном случае «распродажа», вероятно, не совсем подходящее слово. – Если захотите что-нибудь примерить, с удовольствием помогу вам.

Виктория кивнула. Что ни говори, очень приятно, когда тебя узнает персонал «Сотби» и, более того, обращается с тобой так, будто твое пребывание здесь вполне естественно и ты можешь что-то себе купить. Даже если она ничего и не купит, Нико права: осознание того, что ты преуспевающая женщина и можешь сама покупать себе драгоценности, весьма и весьма льстит самолюбию. Ты много работала и заслужила возможность побаловать себя…

И у Виктории снова поднялось настроение.

Какого черта она так волнуется? Виктория разглядывала нитку идеально подобранного натурального жемчуга стоимостью двадцать пять тысяч долларов. Да она должна прыгать от радости. Даже по словам Маффи Уильямс, встреча прошла отлично, а потом Пьер Бертей пожал ей руку, поцеловал в обе щеки и сказал:

– Теперь отдаем все юристам, да? Пусть грязными делами занимаются они, а мы сохраним наши руки чистыми.

Это означало, что теперь юристы Пьера и ее юристы попытаются составить контракт. И надо быть ненормальной, чтобы не подписать его. Виктории выплатят миллионы за ее компанию и имя. Помимо этого, ей предлагали то, чего она никогда не позволяла себе, работая самостоятельно, например огромный рекламный бюджет в размере более миллиона долларов в год.

– Индустрия воспринимает тебя особенно серьезно, если ты имеешь рекламу, верно? – заметил Пьер. – Печально, но такова жизнь. Мы играем в эту игру.

– И мы здесь очень хорошо знаем, как это делать, – прошелестела Маффи. – Мы умеем играть и выигрывать.

– Вы будете новой любимицей моды, дорогая. – Пьер поднял бокал шампанского.

И Виктория унеслась на крыльях этой упоительной, почти воплотившейся мечты. Она переедет в Париж, поскольку там большая часть ее деловых контактов, и в ближайшие два года будет тесно сотрудничать с Пьером. Но Виктория сохранит свою квартиру в Нью-Йорке, и это позволит ей проводить здесь около недели в месяц. Кто бы мог вообразить, что ее жизнь станет такой шикарной?

Париж! Он возбуждает не меньше, чем Нью-Йорк, и более красив – во всяком случае, все так говорят. Проведя там прошлую неделю, Виктория жила в «Плаза-Атене», в номере с маленьким балконом, откуда открывался вид на Эйфелеву башню. Она гуляла в Тюильри, любовалась тюльпанами, съела сандвич с ветчиной и перебралась на Левый берег, где зашла в кафе выпить кофе. Все это немного отдавало туристическими штампами, и Виктория с печалью осознала: она уже в той стадии жизни, когда вида на Эйфелеву башню недостаточно, чтобы взволновать ее. Но затем Виктория много часов ездила по городу на такси, разговаривая на своем плохом французском, ходила по улицам на высоких каблуках в новых, мальчишеского покроя брюках с блестками и все думала: «Я буду жить в Париже! И стану богата!»

По-настоящему ее беспокоило только одно: образ, представленный на сегодняшней встрече. Но этого Виктория изменить не могла. Разумеется, пока он несовершенен. Сомнения – неизбежная часть делового процесса, как и составляющая процесса творческого. Важно принять решение и следовать ему. Решения можно изменить. Нерешительность нельзя…

«Платиновое кольцо с желтым сапфиром в десять каратов в обрамлении из бриллиантов в два карата. Оценочная стоимость: 30 000 – 35 000 долларов США», – значилось на табличке.

– Простите, – обратилась Виктория к мисс Смит, – нельзя ли примерить его?

– Пожалуйста. – Мисс Смит отперла витрину и, вынув кольцо, положила на черную замшевую подушечку.

Виктория надела кольцо. Огромный камень походил на грецкий орех. Зазвонил ее телефон.

– Что делаешь? – проворковал Лайн.

– Покупаю украшения в «Сотби», – ответила она, наслаждаясь тем, как это звучит.

– Значит, ты, видимо, поставила свою подпись в соответствующей графе. – Лайн негромко хмыкнул.

– Еще нет, – натянуто отозвалась Виктория, снимая пушинку со свитера. – Но они составляют контракт. Направили его юристам.

– Тогда у меня еще есть время, чтобы спасти тебя.

– Нет, уже нет! – отрезала Виктория, удивляясь, почему продолжает встречаться с этим человеком. Что-то в нем безумно раздражало ее, но она не могла оставить его… пока не могла. – Я подпишу контракт, как только получу его.

– Совершенно верно. «Как только», – заметил Лайн. – Детка, сколько раз мне повторять? Никогда не имей дела с лягушатниками. Уверяю тебя, у них совсем другая манера ведения дел.

– Лайн, – вздохнула она, – да ты ревнуешь!

Лайн расхохотался:

– Да? И к чему же?

Что ж, хороший вопрос, но что ей ответить? Что Лайн ревнует ее к Пьеру? Это прозвучит глупо – такие нью-йоркские мужчины, как Лайн, и не помышляют ревновать к кому-нибудь, особенно к тем, кто подобен Пьеру Бертею. Лайн считал его педиком только потому, что тот красивее, чем он. И сказать, что Лайн ревнует ее к заключению большой сделки, Виктория тоже не могла – Лайн постоянно заключал большие сделки.

– Не хочу к этому возвращаться, – небрежно ответила она.

– Почему? – дразнящим тоном поинтересовался Лайн. – Потому что сознаешь мою правоту?

– Просто не хочу доказывать тебе, что ты заблуждаешься.

– Мне нравится, когда ты доказываешь, что я не прав. Но, думаю, с лягушатниками это не получится!

Тут кто-то позвонил Лайну, и он отключился, пообещав соединиться с ней через несколько минут. Виктория вздохнула, отчасти желая, чтобы этого не случилось. Иногда Лайн часами так названивал, снова и снова набирая ее номер в промежутках между своими более важными деловыми звонками, словно Виктории нечего было делать, как только сидеть и ждать…

Вернув кольцо мисс Смит, Виктория разглядывала теперь старинные бриллиантовые клипсы. Лайн действовал ей на нервы, но их разговор напомнил об иронии ситуации и о том, какое удовлетворение она испытала от первого звонка Маффи Уильямс. Это произошло вскоре после спора с Лайном о зарабатывании денег. Они спорили в его апартаментах, через несколько дней после показа коллекции Виктории, собравшего хорошую прессу. Виктория ощущала уверенность в себе и способность добиться всего, но когда вошла в огромный городской особняк Лайна, ее охватило раздражение. Все комнаты в резиденции Лайна являли собой образцы декораторского искусства, свидетельствуя о деньгах и вкусе. Это впечатление создавали не мебель и ковры, не оформление окон, а бесконечное множество безделушек и произведений искусства – все они занимали свои места, с них стирали пыль, их чистили и полировали. Гость должен задуматься о том, сколько все это стоит и сколько времени ушло на то, чтобы собрать коллекцию и правильно ее разместить. Даже особняк Нико уступал этому дому. Викторию вдруг поразила мысль, что, каких бы успехов она ни достигла, ей никогда не стать такой богатой, как Лайн, – и это несправедливо. Она знала много преуспевающих женщин, которые делали настоящие деньги, но ни одна из них не могла сравниться богатством с Лай-ном Беннетом или Джорджем Пакстоном. Почему всегда мужчины, а не женщины? И, направляясь за Лайном в салон, Виктория вдруг спросила:

– А как тебе удалось заработать миллиард долларов, Лайн?

Лайн, естественно, не воспринял этот вопрос всерьез. Снял трубку и велел дворецкому принести две водки с тоником, а потом уселся на длинный полукруглый диван, обитый бежевым шелком и явно выполненный на заказ. Салон – несомненно, любимая комната Лайна – находился на верхнем этаже, из него открывался вид на Центральный парк, а при взгляде на восток виднелась серебрившаяся гладь реки. Отделано помещение было в современном азиатском стиле – шторы на окнах коричневато-красные, с бахромой, подобранной с большим вкусом, шелковые подушки, лошадки и воины эпохи династии Тан, расставленные на полке, идущей вдоль одной из стен. Дверь из комнаты вела на огромную террасу с идеально подстриженными деревцами в громадных терракотовых горшках и опять-таки азиатской скульптурой.

– Я задала вопрос, Лайн, – проговорила Виктория, глядя на парк. Листья уже опали, и она видела зеркальный пруд, где в хорошую погоду дети устраивали гонки радиоуправляемых парусников. – Я действительно хочу знать, как ты это сделал.

– Как я сделал или как вообще это делается? – уточнил он.

– Вообще.

– Ну, это просто. Ты не сможешь.

– Я не смогу? – Она, прищурившись, посмотрела на него. – Не смогу – чего? Скажи мне!

Вошел дворецкий, неся напитки на красном лаковом подносе – Лайн распорядился, чтобы его использовали только в этой комнате.

– Сделать это. – Лайн проглотил водку.

– И почему же?

– Потому, Вик, – самоуверенно заявил он, скрестив ноги и нажав кнопку сбоку на кофейном столике, от чего комната наполнилась звуками музыки. – Это как клуб. Клуб миллиардеров. Ты работаешь много-много-много лет, и в какой-то момент другие миллиардеры решают сделать тебя членом.

Виктория, хмурясь, размышляла над его словами.

– Ну и почему они не решат сделать меня членом?

– Все не так просто, – улыбнулся Лайн. – Это частный клуб. Никаких женщин и меньшинств. Тебе это, вероятно, не нравится, но таковы правила.

– Он нелегальный?

– Почему? – беспечно усмехнулся Лайн. – Это же не официальная организация. Правительство не вправе указывать, с кем тебе дружить. – Он пренебрежительно пожал плечами. – Для этих людей женщины – лишь то, что они трахают, а не те, с кем ведут дела.

– Это отвратительно.

– Да? – Лайн приподнял брови. – Так все устроено. Когда только женщины поймут, что не в силах изменить образ мыслей мужчин? – Он встал и побренчал кубиками льда в стакане. – Кстати, к вопросу о…

Виктория коротко рассмеялась. Если Лайн думает, что она ляжет с ним в постель после всего, что он сказал, то ошибается. Виктория встала, подошла к телефону и заказала дворецкому еще водки с тоником.

– Серьезно, Лайн. Что, если я захотела бы заработать миллиард долларов? Как это сделать?

– А зачем тебе миллиард долларов? – удивился Лайн.

– А зачем другим? Почему ты захотел его заработать?

– Потому что, – со страстью заговорил он, – если ты мужчина, это самое большое, что ты можешь сделать в жизни. Это как стать президентом или королем. Но для этого не нужно принадлежать к определенной семье, не нужно, чтобы тебя выбирали. Тебе незачем стараться понравиться толпе неудачников, чтобы они выбрали тебя.

Виктория засмеялась:

– Но ты это сделал, Лайн, ты только что сам сказал. Ты сказал, что единственный способ стать миллиардером – быть принятым в клуб.

– Ты права. Но мы говорим о десятке человек, не больше. Если ты не способен убедить этих людей поддержать тебя, значит, ты неудачник. – Он помолчал. – Теперь мы можем идти в постель?

– Через минуту. – Виктория вглядывалась в его лицо. «Каково это – быть Лайном Беннетом? – подумала она. – Не сомневаться в том, что занимаешь свое место, чувствовать себя вправе брать все, что захочешь… думать, как тебе нравится, жить в мире, где никто никогда тебя не ограничивает ни в действиях, ни в том, сколько тебе позволено заработать…» – Дорогой. – Виктория прошла мимо Лайна и села на кушетку, обитую темно-бордовым шелком. – Что, если я хочу сделать… ну, не миллиард долларов… ясно, что в ваш клуб мне никогда не попасть, но, скажем, несколько миллионов?..

– Что у тебя есть? – Лайн начинал принимать их разговор всерьез. Его всегда можно было отвлечь беседой о деле, и иногда Виктория пользовалась этим средством, чтобы развеять дурное настроение Лайна. Но на этот раз она действительно желала получить информацию.

– Не утверждаю, что это может произойти, – ответил он. – Но это похоже на «Монополию», чего женщины никак не поймут. Это игра. Тебе нужна собственность, которую хотят другие… и я не о Медитерениан-авеню говорю. Тебе нужен Парк-плейс или Борд уок… Как раз это у меня и есть, понимаешь? Мой косметический бизнес находится на Парк-плейс.

– Но на самом деле не ты владелец «Белон косметикс», Лайн, – заметила Виктория. – Верно?

– Это все пустые слова. По возможностям и намерениям – владелец я. Мне принадлежит не все, но значительная часть. Тридцать процентов. Таков, по случайности, контрольный пакет.

– Но ты вступил в эту игру, не имея Парк-плейс, – улыбнулась Виктория. – Ты сам говорил, что начал с нуля. Значит, когда-то ты сидел на Медитерениан-авеню.

– Ну да, сидел, – кивнул Лайн. – Много лет назад я начинал дистрибьютором, когда только что закончил колледж в Бостоне. Я распространял скромную косметику, которую одна старая дама изготовляла у себя на кухне. Конечно, та леди была Нана Ремменбергер, а та пудра для лица превратилась в «Ремчайлд косметикс»…

Виктория оживленно закивала.

– Но разве ты не понимаешь, Лайн? У меня уже есть моя Медитерениан-авеню… моя компания – «Виктория Форд кутюр»…

– Не обижайся, но это мелочь, Вик. Такие предприятия, как твое, обходятся небольшими деньгами и быстро вылетают из бизнеса.

– Но я в бизнесе больше двадцати лет.

– Да? И каковы твои доходы? Сто, быть может, двести тысяч в год?

– В прошлом году мы сделали два миллиона долларов.

Лайн с интересом посмотрел на нее.

– Этого достаточно, чтобы привлечь инвесторов. Чтобы кто-нибудь вроде меня вложил в тебя наличные и ты, увеличив производство, продала больше одежды. – Он допил стакан и поставил его на боковой столик, как будто теперь уже в самом деле собрался в постель. – Разумеется, сначала я, как любой хороший бизнесмен, попытался бы заключить сделку, наиболее выгодную для себя и наименее – для тебя. Другими словами, попытался бы надуть тебя. – Лайн обнял Викторию и вывел из салона. – В общих чертах я захотел бы забрать твою марку и всю твою власть. И не потому, что ты женщина. Точно так же я поступил бы и с мужчиной, явившимся ко мне с подобным предложением.

Виктория посмотрела на него и вздохнула. Вот потому она никогда и не вступит с ним в деловые отношения.

Высвободившись, Виктория остановилась перед маленьким лифтом. Он располагался напротив лестницы, ведущей в спальню Лайна.

– Но наверняка не все такие хищники, как ты, Лайн. Наверняка есть способ заполучить инвесторов, не теряя контроля.

– Конечно, есть. Если тебе удастся заставить людей поверить, что твоя компания на подъеме – убедить в возможности сделать деньги без особого риска, – тогда ты и командуешь.

– Спасибо, дорогой. – Виктория нажала кнопку вызова лифта.

– Ты не останешься? – удивился Лайн. Виктория с улыбкой покачала головой:

– Не могу. Завтра рано утром я лечу в Даллас.

– Возьми мой самолет, – предложил Лайн, – завтра он никому не нужен. Ты быстрее доберешься до места. Сэкономишь не меньше двух часов…

Предложение было соблазнительным, но Виктории не хотелось использовать Лайна.

– Прости. – Она покачала головой. – Я предпочитаю действовать самостоятельно.

Лайн явно обиделся – вероятно, его задело не то, что Виктория не осталась. Главное – она отказалась воспользоваться его самолетом.

– Как угодно, – холодно произнес он.

Лайн развернулся и пошел вниз по лестнице, не попрощавшись.

А на следующее утро, когда самолет на Даллас два часа простоял на взлетной полосе из-за ошибки авиадиспетчеров, Виктория на минуту пожалела, что отказалась от предложенного Лайном секса и самолета. Насколько это упростило бы ей жизнь! Почему она должна зависеть от недобросовестной работы других людей, два часа оставаясь на взлетной полосе без еды и воды? Но предложение Лайна облегчило бы ей существование лишь на короткий период. Виктория знала, как легко привыкнуть к образу жизни Лайна и вообразить, что ты особенная и весь мир у твоих ног. А от этого недалеко и до опасного поворота. Не потому, что все может исчезнуть в мгновение ока. Вопрос состоит в том, на что ты согласишься пойти ради сохранения этих благ. Можно, например прибрать этого мужчину к рукам и больше не работать.

Возможно, Лайну нравилось в Виктории именно то, что она не позволила ему занять в ее жизни главное место. Виктория не сомневалась: после того как она отказалась от самолета, она больше никогда не увидит Лайна. Но он словно не помнил о неприятных сценах между ними – или они не трогали его. Во всяком случае, через два дня Лайн как ни в чем не бывало позвонил ей и пригласил на выходные в свой дом на Багамах. Виктория действительно вымоталась и, прикинув, что уехать на пару дней совсем неплохо, решила согласиться…

Это стало самой большой ошибкой, вспоминала теперь Виктория, сделав знак мисс Смит, чтобы та показала ей клипсы с бриллиантами. Дом Лайна на престижном Харбор-Айленде был, конечно же, красив и полон слуг. К Лайну и Виктории присоединилась Сьюзен Эрроу со своим мужем Уолтером, и в пять часов вечера в пятницу они вчетвером сели в «мерседес» и направились в аэропорт Тетерборо. Оттуда на самолете Лайна они полетели на Багамы. Виктория была потрясена, когда, садясь в машину, увидела, что с ними летит и Эллен, помощница Лайна. Одно это должно было насторожить ее. Лайн не отпустил Эллен на выходные, не желая во время уик-энда самостоятельно заниматься своим расписанием, и это было плохим знаком.

– Если ты работаешь на меня, то работаешь двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Правильно, Эллен? – бросил Лайн по пути в аэропорт.

– Правильно, Лайн, мы постоянно за работой, – весело отозвалась Эллен.

Лайн улыбнулся, как гордый родитель.

– Что я обычно говорю о тебе, Эллен?

Та встретилась взглядом с Викторией.

– Что я как жена, только лучше.

– Верно! – воскликнул он. – А хочешь знать почему? – обратился он к Виктории.

– Конечно, – ответила та, начиная сомневаться, что поступила правильно, приняв приглашение.

– Потому что она не может потребовать с меня алименты. Я всегда говорю Эллен, что мне приходится обращаться с ней должным образом, иначе ее муженек побьет меня. – Лайн дернул Викторию за руку, чтобы привлечь ее внимание. – Он полицейский.

– Он может всего лишь арестовать вас, – уточнила Эллен. – И зовут его Билл. Лайну никак не удается запомнить его имя, – пояснила она Виктории.

Та понимающе кивнула. За те несколько месяцев, что Виктория встречалась с Лайном, она подружилась с Эллен. Лайн, по словам Эллен, был редким занудой, но она мирилась с ним из-за огромной зарплаты, позволившей ей отправить своих сыновей в частную школу. Она надеялась, что когда-нибудь и они станут богатыми. Совсем как Лайн.

– Поэтому я и плачу тебе двести пятьдесят тысяч в год, – заявил Лайн. – Чтобы не запоминать имена самому.

– Однако имена всех важных людей он помнит, – заметила Эллен.

– Ну не чудо ли эти мужчины? – вздохнула Сьюзен Эрроу, когда они сидели в самолете. – Этого никогда не забыть нам, женщинам. Представляете, каким скучным был бы мир без мужчин? По правде говоря, я не знаю, что делала бы без своего дорогого Уолтера.

В этот момент «дорогой Уолтер», которому было не меньше шестидесяти, горячо обсуждал с Лайном «за» и «против» операции по поводу грыжи.

– О чем вы, женщины, болтаете? – осведомился Лайн, повернувшись к ним и погладив Викторию по макушке.

– Только о том, какое чудо вы, мужчины, – ответила она.

– Я-то знаю, что я чудо, а вот насчет Лайна не уверен, – пошутил Уолтер.

– Как говорят, все мужчины – сволочи, а все женщины ненормальные, – выдал Лайн.

– Лайн, это неправда, – возразила Виктория. – Большинство женщин вполне нормальны, пока кое-кто из мужчин не сводит их с ума. А вот со «сволочами» за исключением Уолтера я, пожалуй, соглашусь.

Лайн улыбнулся и ткнул Уолтера в бок.

– Вот что мне в ней нравится. Ей палец в рот не клади.

– И всегда так будет, – сказала Виктория.

– Мне симпатичны женщины, которые знают себе цену, – заметил Уолтер. – Как Сьюзен. Она всегда знала себе цену.

– Даже если люди говорят, что она стерва, – усмехнулся Лайн.

– Лайн Беннет, я и вполовину не так дурна, как ты, – парировала Сьюзен. – Кто же тогда ты?

– Да, но мне это сходит с рук, потому что я мужчина. – Лайн развернул газету.

«Какого черта я здесь делаю?» – подумала Виктория.


Не успели они войти в дом, как Эллен раздала всем листики, в которых значилось следующее:


Пятница

19.30 – ужин

21.00 – просмотр фильма

23.00 – отбой


Суббота

7.30 – 8.30 – завтрак на застекленной террасе

8.45 – теннис

10.00 – экскурсия по острову

12.45 – обед – в беседке у пруда

13.30 – катание на катере


И так далее – все распланировано вплоть до их отъезда в аэропорт в пять вечера в воскресенье.

– Рад видеть, что теперь ты оперируешь и пятнадцатиминутными интервалами, – сухо заметил Уолтер.

– Я хочу знать только одно, – сказала Виктория, – когда у нас по расписанию посещение туалета? И есть ли здесь туалет, которым мы, в частности, можем пользоваться?

Сьюзен и Уолтер нашли это в высшей степени смешным. В отличие от Лайна.

Кульминации ситуация достигла утром в воскресенье, когда Виктория снова сидела в плетеном кресле в беседке и наблюдала за отчаянной теннисной битвой Лайна с местным тренером. Еще накануне Виктория поняла, что она, Уолтер и Сьюзен играют в теннис недостаточно хорошо для Лайна. Сьюзен и Уолтеру каким-то образом удалось избежать тренировки и ускользнуть на прогулку по пляжу (а может, они просто хотели отдохнуть в комнате), но Лайн потребовал, чтобы Виктория следила за его игрой. Как настоящая подружка. (Она чувствовала себя в ловушке, задыхалась. Какого черта она делает?) Виктории казалось, что она сейчас завоет от скуки. Она знала: иные женщины были бы очень довольны, даже счастливы, наблюдая за тем, как их друг-миллиардер лупит по теннисному мячу, но Виктория к их числу не принадлежала.

И в тысячный раз спросила себя: что, черт побери, она здесь делает?

Виктория встала и, подойдя к телефону, нажала на кнопку «консьерж». На Багамах только у Лайна Беннета в его частном доме есть консьерж, с горечью подумала она.

– Да, мэм? – прозвучал мужской голос.

– Простите за беспокойство, но не найдется ли у вас ручки?

– Конечно, мэм. Одну минуту.

Виктория села. Лайн не слишком хорошо играл в теннис, но, как и большинству мужчин, сказать ему об этом было нельзя. Он с такой силой бил по мячу, что почти каждый второй мяч улетал за ограждение. Правда, Лайну это не мешало, поскольку двое парней собирали мячи.

– Пожалуйста, мэм. – Улыбаясь, консьерж подал ей серебряную ручку. – Эта подойдет?

– Прекрасно, спасибо. – Виктория подумала, что сгодилась бы и простая шариковая. Но шариковые ручки недостаточно хороши для Лайна Беннета…

Виктория достала расписание, которое все носили с собой повсюду, постоянно сверяясь с ним, чтобы позлить Лайна. Перевернув листок, она начала писать.

«Десять важнейших пунктов – что бы я сделала по-другому, если бы миллиардершей была я, а не Лайн…»

Виктория на мгновение задумалась. С чего начать?

«Номер один. Не заставляй прислугу носить белые хлопчатобумажные перчатки. От этого бросает в дрожь, и это проявление неуважения к персоналу.

Номер два. Не составляй расписание и не вынуждай гостей придерживаться его.

Номер три. Как насчет холодильника, забитого пищей для похудания? Какому извращенцу могло прийти в голову, что гости захотят питаться слимфастом[11] на завтрак, обед и вместо пятичасового чая? И потом, какой смысл быть миллиардером, если не можешь есть нормальную пищу?

Номер четыре. Не заставляй гостей принимать душ перед тем, как поплавать в бассейне. Если сомневаешься в чистоплотности этих людей, зачем пригласил их?

Номер пять. Не разговаривай во время трапезы по телефону, особенно если навязал гостям обед в обществе местного агента по недвижимости.

Номер шесть. Не пытайся убить гостей».

Виктория остановилась, а затем подчеркнула слово «убить», вспомнив вчерашнее «катание на катере». Ему больше подходило название «катастрофа на катере». Лайн не только пожелал показать им свой новый гоночный катер, но и сам управлял им. А затем устроил состязание с маленьким рыбацким катерком. После чего Сьюзен поклялась, что больше не ступит на этот остров.

Виктория посмотрела на Лайна: он стоял в центре корта, стиснув в руке мяч. Лицо у него побагровело так, будто с ним вот-вот случится удар.

– Этот мяч никуда не годится! – кричал он.

– Простите, сэр, – ответил собиравший мячи служащий. – Я только что открыл новую короб…

– Значит, открой другую! – Лайн швырнул мяч на землю, тот, подпрыгнув, перелетел через сетку.

«Номер семь, – написала Виктория. – Попытайся вести себя как нормальный человек. Даже если ты не таков».

В этот момент зазвонил ее сотовый. Она посмотрела на трубку, молясь, чтобы это оказалась Нико или Венди.

– Виктория? – прошелестела Маффи Уильямс. – Вы где?

– На Багамах… с Лайном. – Тон Маффи заставил ее почувствовать себя виноватой в том, что она так далеко.

– Вы можете прилететь завтра утром в Париж на встречу с «Би энд си»? – спросила Маффи.

Виктория взглянула на Лайна. На корте его уже не было – один из шальных мячей угодил в осиное гнездо – и теперь, вопя и яростно размахивая ракеткой, Лайн бежал по лужайке. За ним следовали тренер и парни, собиравшие мячи.

– Без проблем, Маффи, – ответила Виктория. – Я как раз собираюсь уехать.

Лайн пришел в ярость.

– Я не намерен сокращать отдых! – кипятился он.

– Никто тебя и не просит. – Виктория бросила вещи в дорожную сумку.

– Если им так необходимо встретиться с тобой, подождут до вторника. – Вероятно, Лайн был прав, но он не понимал, что Виктория мечтала вырваться отсюда всеми правдами и неправдами.

– Чему посвящена встреча?

– Откуда я знаю?

– Ты мчишься в Париж – покидаешь Багамы в воскресенье утром, портишь себе выходные и летишь всю ночь, – чтобы попасть на встречу, назначенную неизвестно по какому поводу?

– Я веду дела таким образом, Лайн.

– Это глупо.

Виктория пожала плечами. В тот момент она не хотела говорить Лайну, что готова воспользоваться любым предлогом и сбежать от него, его расписания и проклятого уик-энда на Багамах.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Лайн? Ты так боишься близости в общении, что расписываешь жизнь по минутам. Ты даже не можешь сесть и поговорить как нормальный человек.

– Я боюсь близости? – в гневе вскликнул он. – Да ведь это ты бежишь на свою дурацкую встречу в Париж.

Разозлившись, Виктория повернулась к Лайну с пылающим лицом.

– Это не «дурацкая встреча», понял? Это мой бизнес. Если я не зарабатываю в год миллиард долларов, это не означает, что мое дело менее важно, чем твое!.. – Последние слова она прокричала так громко, что сорвала голос.

– Господи! Успокойся, детка. Лети на моем самолете до Джей-эф-кей, если хочешь. Туда и обратно всего четыре часа. Если вылетишь сейчас, мы все равно успеем отправиться отсюда в пять…

Вот опять, раздраженно подумала Виктория, его расписание.

– Неужели ты не понял? – Она со злостью швырнула на пол трусы. – Я не нуждаюсь в твоем самолете…

– Как угодно. – Лайн пожал плечами и вышел из комнаты, как поступал всегда, когда ему противоречили.

Когда за Викторией пришло такси, чтобы отвезти ее в крошечный аэропорт, Лайн уже перешел к следующему виду отдыха – плаванию с маской. И снова, стоя под солнцем на бетонной полосе и дожидаясь дребезжащего одномоторного самолета на пять пассажиров, который ей удалось зафрахтовать до аэропорта Айлип на Лонг-Айленде, она пожалела, что не воспользовалась предложением Лайна. Но Виктория не могла согласиться. Чартер стоил три тысячи долларов, затем двести долларов за такси до Джей-эф-кей, как раз к шестичасовому рейсу до Парижа, что стоило еще три тысячи долларов. В целом встреча в Париже обошлась ей почти в восемь тысяч долларов, но она того стоила. Вернувшись и снова встретившись с Лайном в ресторане «У Майкла», Виктория небрежно произнесла:

– Что ж, похоже, «Би энд си» собираются сделать моей компании щедрое предложение.

И он чуть не подавился своей бараньей отбивной…

Воспоминание об этом вызвало у нее улыбку, и, подойдя к зеркалу в демонстрационном зале «Сотби», Виктория повернула голову направо и налево, любуясь игрой света в бриллиантах. Может, все же купить что-нибудь в честь этого события? Может, вот это…

Зазвонил ее телефон.

– Так вот, – провозгласил Лайн, словно продолжая прерванный несколько минут назад разговор, – я застрял в Вашингтоне на ночь. Садись в самолет и прилетай поужинать.

Виктория вздохнула:

– Лайн, я занята.

– И что же ты делаешь?

– Живу своей жизнью.

– Значит, на ужин в Вашингтон не прилетишь?

– Нет.

– Ладно. Пока. – И он отключился.

Внезапно появилась Нико, взмокшая, растрепанная, запыхавшаяся, с раскрасневшимися от бега щеками:

– Извини, что опоздала. У меня было…

– Ничего страшного. Я тут пока смотрела, – сказала Виктория.

– Лайн? – спросила Нико, заметив телефон в руке Виктории и раздраженное выражение ее лица.

Виктория закатила глаза и пожала плечами:

– Он хотел, чтобы я слетала к нему в Вашингтон поужинать. Я отказалась. По-моему, это смахивает на проституцию, тебе не кажется? Лететь к парню на его самолете только затем, чтобы поужинать с ним?

– Да? Не знаю. Мне нравятся эти клипсы.

– Они стоят двадцать две тысячи долларов, – прошептала Виктория и отдала клипсы мисс Смит.

Они прошли к витрине с голубым бриллиантом, собственностью джентльмена.

– Хочу примерить, – вдруг заявила Нико.

– Но ты не можешь себе позволить…

– Никогда не знаешь, Вик, что мы сможем в один прекрасный день. – Нико сбросила шубу, и мисс Смит подошла, чтобы отпереть витрину.

– Красивый, правда? – Мисс Смит сняла камень с подставки и подняла его на тонкой платиновой цепочке. – Вы для себя покупаете? – спросила она. – Или ищете подарок? От вашего мужа, например?..

– Господи, нет! – Нико покраснела. – Мой муж никогда… – Виктория уставилась на нее. Она знала Нико много лет, но не подозревала, что у подруги такая страсть к драгоценным камням. Виктория подумала, что друзья постоянно поворачиваются к тебе новыми сторонами. – Мой муж равнодушен… к ювелирным изделиям. – Нико подняла сзади волосы, чтобы мисс Смит застегнула цепочку.

– Да, в наши дни это не редкость, – согласилась мисс Смит. – К нам приходит все больше и больше женщин, покупающих украшения для себя. Но так лучше. Вы хотя бы покупаете то, что хотите…

– Вот именно. – Нико повернулась к зеркалу.

На ее белой коже камень смотрелся потрясающе. Как обидно, вдруг подумала Виктория, что они не богаты. Бриллиант необыкновенно шел Нико – такой же холодный, голубой и излучающий силу, как и она. Этот бриллиант должен принадлежать Нико. Как жаль, что она не может его приобрести.

Но видимо, вступив в обладание этим бриллиантом даже на одну минуту, Нико что-то почувствовала. Наклонившись к Виктории, она словно невзначай прошептала своим низким, сдержанным голосом:

– Кстати, у меня роман.

10

Телефон звонил откуда-то издалека, возможно, из другой страны.

По крайней мере так казалось Венди во сне. Потом она поняла, что это не сон, а телефон действительно звонит рядом с ее головой. Правда, звонок не как дома. Открыв глаза и обведя взглядом маленькую тихую белую комнату, Венди вспомнила, что она не дома.

Она находилась в корпоративном номере «Парадора» в отеле «Мерсер».

Ее обвиняли в каком-то страшном преступлении, которого Венди не совершала, но все остальные считали иначе. А потом ужасные события предыдущего вечера стремительно вернулись к ней: Шон изменил решение. И теперь хочет развестись с ней…

О Господи! Телефон. Может, это Шон звонит и хочет сказать, что совершил большую ошибку? Венди обеими руками схватила трубку: – Алло?

– Венди Хили? – прозвучал мужской голос с официальными интонациями. Она поняла только, что это не Шон. Посмотрела на часы. На табло электронных часов горели красные, как, вероятно, и ее глаза, цифры: 5.02. Утра.

– Да?

– Это Роджер Помфрет из Наградного комитета киноакадемии. Поздравляю. «Пятнистая свинья» получила шесть номинаций на «Оскар».

– Большое спасибо, – едва ворочая языком, проговорила Венди и положила трубку.

Ох! Она совсем забыла. Сегодня день объявления о номинациях на «Оскар». Чтобы сделать его по-настоящему памятным, они звонят в пять утра.

Венди упала на подушки. Прикрыла ладонью глаза. Что она чувствует?

«Мне действительно все равно».

Да, она совсем дошла, если думает такое!

Венди села и включила свет. Через несколько минут зазвонит ее сотовый. А затем ей придется выглядеть возбужденной и радостной. Правда, по какому именно поводу, Венди не до конца понимала. Внезапно она осознала, что повесила трубку, не дав Роджеру Помфрету возможности сообщить, какие именно номинации их фильма выдвинули на премию. Да, собственно, какая разница.

Ожив, заверещал на стуле сотовый, который Венди бросила туда в час ночи. Нужно встать и вести себя как нормальный человек. Спальня была крошечная – примерно двенадцать квадратных футов, – и стул находился всего в двух шагах. Венди попыталась дотянуться до него с кровати, но из-за стольких гостиничных простыней свалилась на пол, ударившись коленом.

О-о-о, черт!

– Алло?

– Поздравляю! – воскликнула Дженни Кейдайн.

– И я тебя. – Венди поняла, что Дженни номинировали как лучшую актрису.

– Правда, здорово? Я так взволнована!

– Ты заслужила это. Прекрасно сыграла.

– Да еще в романтической комедии, – продолжала Дженни. – Обычно за такие роли не номинируют…

«Дженни, – хотелось сказать Венди, – почему бы тебе не заткнуться? Ты еще, может, и не победишь».

– Знаю, – вслух проговорила она. – Это потрясающе. – Венди села на кровать и прижала пальцы ко лбу. Прошлой ночью она спала не больше часа. От утомления и стресса ее тошнило. – Еще раз поздравляю, – произнесла она, пытаясь свернуть разговор.

– Ты дома? Сказала Шону?

– Я в «Мерсере», – нерешительно ответила Венди. Желание поделиться ужасной новостью чуть не возобладало над здравым смыслом, подсказывающим, что нужно помалкивать. Черт, почему она не солгала, притворившись, что все в порядке? – В квартире прорвало трубу…

– Обожаю «Мерсер», – пропела Дженни. – Передай всем от меня привет. Еще раз поздравляю.

– И я тебя.

Дженни отключилась, но телефон тут же зазвонил снова. Это был режиссер, видимо, их номинировали и как лучшую картину.

Приняв еще несколько звонков, Венди посмотрела на часы: 5.45.

Не слишком ли рано позвонить Шону? Вероятно, рано, но ей наплевать. Она разбудит его. Пусть пострадает, как и она. Почему Шон должен спать, когда она не может? Кроме того, проведя этой ночью три часа в мучительных размышлениях над ситуацией, Венди решила: лучше всего притвориться, что все нормально, – и тогда, может быть, все и будет нормально. А если все нормально, то первым делом нужно позвонить Шону и сообщить хорошую новость.

– Да? – вздохнул он в трубку.

– Я только хотела тебе сказать, – в голосе Венди звучал фальшивый восторг, граничащий с истерикой, – что нас номинировали на шесть «Оскаров». За «Пятнистую свинью».

– Вот и хорошо. Для тебя, – ответил Шон. Он старался показать, как рад за нее, надеясь, что это нейтрализует ее. Если Шон полагал, что она сдастся без боя, то здорово просчитался.

– И когда же ты будешь дома? – поинтересовалась она.

– Я же говорил тебе, – устало отозвался Шон. – В семь или в восемь.

«Это слишком поздно! – хотелось крикнуть Венди. – К семи часам Хлоя должна быть в постели».

– Я буду ждать тебя у входа в квартиру, – сказала она.

– Я бы не стал этого делать.

– Не смей учить меня, что делать, Шон Хили! – заорала Венди, внезапно потеряв самообладание. – Ты не можешь помешать мне видеться с детьми. – Что-то лопнуло в мозгу Венди, наверное, кровеносный сосуд, и резкая боль пронзила голову в области глаз.

– Это не то… – начал Шон, но Венди перебила его:

– Тот, кто дает тебе советы, совершает большую ошибку. Я подам на тебя такой иск, что ты никогда больше не увидишь наших детей. Никогда…

В середине ее монолога Шон отключился. Венди тупо посмотрела на телефон. В дверь позвонили.

– Кто там? – спросила она.

– Обслуживание номеров.

– Я ничего не заказывала.

– Венди Хили?

– Да?

– Обслуживание в номере. Я должен внести это.

«Оставьте меня в покое!» Она открыла дверь.

Венди сердито отметила, что красота молодого человека бросается в глаза. Не потому ли, подумала она, он работает в «Мерсере», что хочет стать актером и считает отель самым подходящим местом, где можно завести полезные связи? Сейчас он стоял перед дверью, держа поднос с шампанским в ведерке со льдом. По темно-зеленой фольге вокруг пробки Венди поняла, что это «Дом Периньон».

– Куда поставить? – вежливо осведомился юноша.

Венди окинула комнату взглядом. Неужели он не знает, что сейчас шесть утра?

– Наверное, на кофейный столик.

Молодой человек перенес маленькую вазу с цветами на столик рядом с диваном и поставил ведерко на стеклянную столешницу, сдвинув в сторону сложенный документ.

О Господи! Шагнув вперед, Венди схватила бумагу и сунула в карман халата.

– Здесь карточка, – заботливо произнес молодой человек, подавая ей маленький белый конверт, лежавший на подносе.

Венди холодно поблагодарила его.

Тот обернул горлышко бутылки белой салфеткой.

– Открыть?

– Сейчас шесть утра.

– Ну и что? Ведь это особый день. Может, вы захотите выпить. Я захотел бы.

«Не сомневаюсь», – подумала Венди, снова окинув его взглядом.

– Я не пью, – проговорила она. В Нью-Йорке с этим просто беда. Все слишком дружелюбны и фамильярны, особенно в таком месте, как «Мерсер», в сущности, представляющем собой одну большую непрекращающуюся вечеринку. – Прошу вас. – Венди посмотрела на дверь.

– Я только хотел сказать, что знаю, кто вы, и что мне нравятся ваши фильмы, – затараторил он. – И поздравляю с номинациями…

– Спасибо, – еле сдерживая раздражение, ответила Венди и открыла дверь.

– Тогда – пока.

– Пока.

Она захлопнула за ним дверь. Почему все так складывается? Когда в твоей личной жизни все рушится, карьера внезапно идет в гору.

Венди покачала головой, охваченная глубокой печалью. Она вскрыла конвертик и достала карточку. «Драгоценная Венди, ты звезда. Я никогда этого не добилась бы без тебя и безумно тебя люблю. Тысяча поцелуев. Дженни».

Ну что ж, хоть кто-то ценит ее усилия. Разорвав карточку на мелкие клочки, Венди смотрела, как они медленно падают в мусорную корзину.

Потом Венди вернулась в спальню и села по-турецки на кровать, завернувшись в белое покрывало. В висках у нее пульсировало так, словно кто-то в голове играл на барабанах. Невидящим взглядом Венди уставилась в дальнюю стену. Неужели это происходит в действительности? Это не может быть реальностью. Так не бывает, но, однако, говорят, что, когда доходит до развода, люди совершают дикие поступки.

Например, меняют замки, чтобы не пустить жену в квартиру, и крадут детей.

Это уж точно противозаконно.

Она позвонит в полицию Палм-Бич и добьется ареста Шона за то, что он похитил детей.

Венди набрала номер мужа.

– Что? – спросил он.

– Я удивлена, что ты еще отвечаешь на звонки.

– Через минуту перестану.

Тут она едва не сломалась, едва не начала умолять его пустить ее обратно, дать еще один шанс. Но прежде чем потерять самообладание, Венди бросила:

– Я добьюсь твоего ареста.

– О, Венди! Ты сошла с ума. – В голосе мужа прозвучала жалость.

– Да. И сейчас же позвоню в полицию, – пригрозила она.

– Давай. И моих родителей тоже прикажешь арестовать?

– Да. Все Хили сядут за решетку.

Последовало молчание, и Венди представила Шона и его семидесятилетних сухоньких родителей, стоящих вместе в тюремной камере. На шее у матери Шона повязан шарфик от «Гермес», а отец, вероятно, одет в темно-синий блейзер с золотыми пуговицами от Ральфа Лорена. И они до смерти перепуганы, точно так же как и она.

– Да, и еще, Шон. Я ненавижу тебя. Хочу, чтобы ты знал это.

– Отлично, Венди. Продолжай в том же духе. Мне будет только легче. Давай, пусть нас арестуют. Уверен, судья сочтет это разумным поведением.

Он отключился. Венди швырнула телефон, и он с треском ударился о дальнюю стену. Ну вот, теперь она, кажется, сломала телефон. Венди выбралась из постели, чтобы подобрать его, и из кармана халата выпал тот документ. Она подняла его, слова прыгали на нее со страницы, словно пальцы, тычущие в глаза. «Штат Нью-Йорк… департамент по семейным делам… Оставление детей… Надлежит явиться в суд 14 апреля».

В суд? Нет, нет, нет, подумала Венди, качая головой. Она ни за что не пойдет в суд. Никогда. Да она в жизни даже квитанции за неправильную парковку не получала. Венди была хорошей девочкой. Хорошим человеком, а хорошие люди в суд не ходят.

Она президент «Парадор пикчерс», а президенты «Парадор пикчерс» тоже не ходят в суд.

Венди подняла телефон. Корпус треснул, но сам аппарат, похоже, работал. Ладно, подумала она, может, мысль об аресте Шона не очень удачна. В конце концов все попадет в газеты, а ведь пока еще сохраняется возможность спустить этот инцидент на тормозах. Но ничто не удержит ее от поездки в Палм-Бич, чтобы забрать детей. А если Шон не пустит ее домой, Венди увезет их в «Мерсер». Они будут с ней здесь, пока она не выкинет Шона из своей жизни. В отеле «Мерсер» предоставляют любые услуги – здесь даже погуляют с вашей собакой, – а уж няни наверняка есть. А если нет, то для нее обязательно найдут. Венди набрала другой номер.

– Здравствуй, Джош. – Она старалась говорить обычным голосом.

– Полагаю, поздравления принимаются? – осведомился Джош. О чем это он? – С номинациями на «Оскар»? Думаю, ты поэтому звонишь мне так рано в воскресенье.

– Ах да. Мы получили шесть. И я хочу поблагодарить тебя, Джош. Твоя помощь неоценима. – Ляля-ля, запел голосок в ее голове.

– Стараюсь, – с преувеличенной скромностью отозвался Джош.

– Джош, – вкрадчиво обратилась к нему Венди, – мне нужно сейчас же улететь в Палм-Бич. Сегодня утром. Можешь заказать мне место и перезвонить? Пожалуйста. И если не найдешь рейс, узнай, свободен ли «ситасьон». Я воспользуюсь своей специальной полетной карточкой. – Венди помолчала. На использование «ситасьона» в личных целях смотрели весьма неодобрительно (и это могло стоить ей работы), но она докажет, что ситуация экстренная (Шон похитил детей!) и возникла она только из-за ее работы. Венди провела в Румынии месяц, спасая «Пилигримов поневоле». И если случится самое худшее, она готова на все. Чего бы ей это ни стоило… – Я тут подумала, – добавила Венди, – проверь сначала коммерческие рейсы, а потом уже «ситасьон». Если он занят, тогда бронируй коммерческий.

Джош перезвонил через пятнадцать минут:

– Тебе повезло. «Ситасьон» стоит в аэропорте Тетерборо, он свободен, но нужно вернуть его к трем часам дня. В четыре он понадобится Виктору Мэтрику.

– Никаких проблем. – Венди посмотрела на часы. Шесть пятьдесят три. У нее полно времени для того, чтобы слетать в Палм-Бич, забрать детей и вернуться в Нью-Джерси.

Она взяла свой потрепанный саквояж – тот самый, который таскала за собой последний месяц и даже не потрудилась распаковать вчера вечером, – и маленький чемоданчик на колесиках, купленный в парижском аэропорту и набитый подарками для детей. Плохо держась на ногах, Венди пошла по коридору к лифту. От усталости болела каждая мышца.

– Привет, миссис Хили! – окликнула ее дежурная. – Вы сегодня покидаете нас?

Венди остановилась.

– Не знаю. – Она вдруг осознала, как жутко выглядит. Венди не умылась и не почистила зубы, не сменила футболку, хотя путешествовала в ней (и спала прошлой ночью, если это можно назвать сном); брюки, когда-то в обтяжку, теперь обвисли, нечесаные волосы торчали во все стороны – ну и что с того? – Посмотрю, как пойдут дела, и сообщу вам, хорошо?

По счастью, молодая женщина не увидела в этом ничего странного, а внешний вид Венди не сочла необычным (и в самом деле, подумала Венди, она и не такое тут видела с этими эксцентричными деятелями шоу-бизнеса). С улыбкой кивнув, она придержала открытую дверь.

– Кстати, поздравляю вас с номинациями на «Оскара».

– Спасибо, – ответила Венди.

Вот что на самом деле волнует мир – номинации на «Оскара», с горечью отметила она. Если ты этим обладаешь, то можешь управлять миром.

Но не можешь удержать мужа.

Остановилось такси, и Венди села в него.

– В аэропорт Тетерборо, пожалуйста.

Такси дернулось, трогаясь с места, и Венди упала на спинку сиденья. Вот так нестись в Палм-Бич, вероятно, полное безумие, немыслимая авантюра, угрожающая тем, что только ухудшит положение вещей. Но выбора у нее нет. Когда дети вырастут, что она им скажет? Как объяснит, почему Шон забрал их, а она не предприняла ничего, чтобы этого не допустить? Она, конечно, немного драматизирует (они всего лишь поселились на выходные в отеле «Брейкерс», что тут плохого?), но если отбросить детали, суть сценария не изменится.

Тут не в чем даже сомневаться. Она должна поехать и спасти детей от Шона. В конце концов, это ее дети.


Сидя на заднем сиденье такси, Венди ковыряла шелушащиеся губы и размышляла о цепи странных событий, приведших ее к тому, что она мчится в аэропорт в семь утра, намереваясь сесть на «ситасьон» и лететь в Палм-Бич за детьми, желая отобрать их у мужа. Он решил развестись с ней потому, что она провела месяц в Румынии, спасая фильм стоимостью сто двадцать пять миллионов долларов, за который несла полную ответственность.

Во всем этом чувствовалась путающая неизбежность.

Почему еще сутки назад все казалось прекрасным? Венди стояла на грязном склоне холма, откуда открывался вид на уединенную деревушку, и наблюдала за Дженни Кейдайн, пытавшейся провести корову по каменистой тропке. Корова не двигалась с места. Так продолжалось час.

– Нельзя ли найти другую корову? – спросила Венди.

– Другой коровы нет. Здесь вообще нет коров. Эту пришлось везти из Молдавии, – ответил кто-то.

– Должна быть другая корова. Откуда здесь берут молоко?

– Другая корова в пути, – раздался голос в ее наушниках. Они были подсоединены к маленькой рации, крепившейся сзади к поясу брюк.

Участие Венди в создании картины на таком уровне – в роли главного режиссера и продюсера – для главы студии не принято. Но она решила, что, если фильм имеет хотя бы один шанс на существование, ей придется, так сказать, не побояться запачкать руки. Придется остаться на месте, в окопах, вести за собой свои войска…

Сейчас же инцидент с коровой заставил Венди поразмыслить о двух типах людей на съемочных площадках. Одни предвидят проблемы и предусматривают запасные варианты; они всегда на шаг впереди (именно эти люди и добиваются в конце концов успеха). Другие плывут по течению, пока не возникает проблема, а затем пожимают плечами и равнодушно пытаются разрешить ее.

Беда в том, думала Венди, съежившись на заднем сиденье такси, что, если это резкое суждение применить к людям, состоящим в браке, большинство причислит ее ко второй категории. Последние месяцы она плыла по течению, надеясь, молясь, чтобы все обошлось (так оно и получалось до поры до времени), и только получив удар под дых, зашевелилась. Может, следовало лучше работать во время трансатлантических сеансов с Шоном и доктором Винсент? Но разница во времени составляла шесть часов, и пятьсот долларов в час, которые брала доктор Винсент, не шли ни в какое сравнение со стоимостью часового простоя на съемочной площадке. Двадцать пять тысяч. И когда все готово к съемке, ты должна идти. Ты не вправе сказать: «Я сейчас буду, только закончу умасливать эго своего мужа».

Но она старалась. И когда две недели назад вернулась домой на пять дней, то нашла время на экстренный трехчасовой сеанс с доктором Винсент. Но очередные словесные игры привели лишь к тому, что Венди услышала сентенцию:

– Мы работаем не для того, чтобы вы сбежали от семьи.

– Но я и не убегаю, – возразила она. – Мы с Шоном выработали правила, и я придерживаюсь их. Мне не позволено уезжать больше чем на две недели. И я никогда не нарушаю этого условия. Мне бы следовало остаться в Румынии – я здесь сейчас почти случайно, – но я вернулась. Вернулась. Ведь так, Шон? Меня не было всего десять дней…

– Ты обещала вернуться через три. Максимум, – заметил Шон.

Венди обратилась за поддержкой к доктору Винсент:

– Мне пришлось уволить режиссера и нанять нового, а затем…

Она откинулась на спинку кресла, осознавая свое поражение. Как объяснить весь этот мучительный процесс введения нового режиссера в курс дела? А теперь в знак протеста сбежал продюсер, и Венди должна вернуться в Румынию и выполнять его обязанности, пока новый продюсер не завершит другой фильм и не появится на их съемочной площадке ровно через четыре дня (если все пойдет по расписанию).

– Не уезжай. Предупреждаю тебя, Венди, – проговорил Шон на следующий день, когда она собиралась в дорогу.

– Я вынуждена.

– Разве ты не слышала, что сказала доктор Винсент? Ты сбегаешь. Ты используешь свои фильмы – фантазии, – чтобы сбежать от жизни.

В тот момент Венди готова была убить доктора Винсент. Нет ничего более опасного, чем мужчина с зачаточными познаниями в психологии, потому что он использует их против тебя. Возможно, раньше, когда мужчины были подобны неандертальцам и не понимали, зачем они делают то, что делают, а также не понимали, почему женщины тоже что-то делают, женщинам удавалось лучше с ними справляться.

– Людям нужны фантазии, Шон. Если мы все увидим только реальный мир, никто не захочет утром встать с постели.

– Говори только про себя, Венди. Я готов смотреть на реальный мир. И справляться с ним.

Это была такая оскорбительная ложь, что Венди сорвалась:

– Лишь потому, что тебе не приходится этого делать, Шон. Потому что мой тяжелый труд дает тебе возможность жить в уютном коконе, где ты делаешь то, что хочешь!

Тогда это и произошло – наконец-то все было сказано прямым текстом. Разразился один из самых страшных скандалов за все десять лет их брака. Потому что впервые Венди не ушла от разговора и не солгала, как обычно, из опасения нанести удар по самолюбию мужа. И, сидя в самолете на пути в Румынию, Венди поняла, что доктор Винсент права. Она использовала работу, чтобы убегать – от Шона!

Господи! Да любит ли она его еще?

Как она может? Даже если и хотела бы, не может после того, что он попытался сделать с ней и их семьей. Это было так невероятно, так низко, что Венди не позволяла себе даже думать об этом. И теперь, глядя в окно на унылые бетонные постройки (такси только что выехало из туннеля Линкольна в Нью-Джерси), Венди покраснела от стыда и злости.

Что-то неладное она почувствовала еще в аэропорту в Париже. По традиции Венди всегда возвращалась из поездки с подарками и эту часть путешествий любила больше всего – покупать вещи для детей, потому что это означало скорую встречу. Для подарков Венди приобрела небольшой матерчатый чемодан на колесиках и, бродя по беспошлинным магазинам, попыталась дозвониться до Шона. Он не отвечал. Венди позвонила на сотовые детям, но тоже не получила ответа. В Париже было четыре часа дня, в Нью-Йорке – десять утра. Вероятно, существовало какое-то логическое объяснение их молчанию – скажем, куда-то ушли. Например, за покупками. Но мог ли Шон забыть, что она возвращается в субботу вечером? Венди точно помнила, что говорила ему, но, быть может, он ей не поверил. Она звонила Шону и детям хотя бы раз в день. Ее разговоры с Шоном получались вымученными и напряженными, но этого и следовало ожидать, даже если бы они не поссорились: трансатлантические звонки кого угодно доконают, и Венди уже давно научилась не искать в них подтекста, иначе сойдешь с ума. Но, не дозвонившись Шону из парижского аэропорта, Венди запаниковала и в течение следующих двух часов звонила ему и детям через каждые десять минут, до того момента, когда села в самолет и стюардесса попросила ее отключить сотовый телефон. Венди стало страшно – и это чувство давило на нее на протяжении всего семичасового перелета. Что-то произошло. Возможно, пожар. Быть может, Шон погиб. Но внутренний голос подсказывал ей: ситуация еще хуже.

«Хуже только одно: если что-то случилось с детьми. Прошу тебя, Боже, только не это!»

Она начала набирать их номера, как только самолет коснулся колесами взлетно-посадочной полосы аэропорта Джей-эф-кей в двадцать часов три минуты.

По-прежнему нет ответа. Ни по одному из телефонов.

А вот это уже совсем плохо. Венди задыхалась, снимая саквояж и чемодан с транспортера, а потом – идя по невыносимо длинному, извилистому переходу до таможенной службы. Она думала только о том, чтобы побыстрее добраться домой.

– Есть что-нибудь, подлежащее декларации? – спросил сотрудник службы, просматривая ее паспорт.

Венди с надеждой улыбнулась и ответила:

– Нет.

Только бы поскорее пройти досмотр, молилась она.

Сотрудник посмотрел на нее, написал на бланке таможенной декларации единицу и обвел ее в кружок. Черт, черт, черт! Венди чуть не заплакала. Это значило, что они собираются проводить досмотр. Ну почему такое всегда происходит с путешествующими в одиночестве женщинами? Как будто весь мир сговорился наказать тебя.

На выходе Венди поджидала таможенник-женщина. Значит, по какой-то причине они решили, что она – она! – потенциальная преступница (в общем-то это недалеко от истины, поскольку Венди бросила мужа и детей, чтобы делать свою блестящую и теперь, вероятно, никому не нужную карьеру), и им понадобился специальный сотрудник-женщина на случай полного личного досмотра. Никто не верил ей, что таможенники всегда придираются, когда Венди рассказывала об этом маленьком рядовом происшествии, но она слишком много ездила, поэтому понимала, чем это вызвано.

Они на самом деле подозревали, что Венди преступница. Наркокурьер. Все до сих пор считают: если женщина много путешествует одна, значит, она наркокурьер.

Венди инстинктивно осмотрелась в поисках пути к спасению (хотя не сделала ничего плохого, по крайней мере противозаконного!), а затем, прежде чем она сорвалась с места, женщина («агент Коуди», мысленно назвала ее Венди) приблизилась к ней и протянула руку:

– Позвольте взглянуть на вашу таможенную декларацию. – Это был приказ, а не просьба.

– Конечно. – Венди нервно перекладывала саквояж из одной руки в другую.

Агент Коуди изучила ее карточку.

– Пройдите со мной, пожалуйста. – Венди пошла за ней к длинному столу, уже ощущая себя объектом всеобщего внимания, словно ее вели голой перед толпой незнакомых людей. – Какова была цель вашего путешествия? – спросила агент Коуди.

– Деловая, – твердо ответила Венди.

– Каков характер вашего бизнеса?

Агент Коуди поставила на стол ее чемодан и начала рыться в нем.

– Я кинопродюсер… Более того, президент кинокомпании. Я летала на место съемок…

– Что это за фильм?

– Он называется «Пилигримы поневоле»…

– «Пилигримы поневоле»? Я могла видеть его?

– Нет. Мы в процессе его создания… он выйдет к Рождеству.

Подошел другой сотрудник. Мужчина лет сорока пяти с губами как ниточки. Теперь они взяли ее в кольцо. Венди вспотела.

– Ты когда-нибудь слышал о фильме «Пилигримы поневоле»? – осведомилась агент Коуди у Поджатых Губ.

– Нет.

– Миссис Хили говорит, что она кинопродюсер. – Агент Коуди вынула из саквояжа косметичку Венди и передала напарнику. Поджатые Губы открыл молнию, заглянул внутрь и вытащил зубную щетку, такую старую, что щетина торчала в разные стороны.

– Могу я… э… могу я позвонить? – спросила Венди. – Мне нужно позвонить детям.

– Нет, – ответила агент Коуди.

– Что?

– Нет. Никаких телефонных звонков в зоне таможенного досмотра.

– Позвольте взглянуть? – Поджатые Губы протянул руку к телефону.

Венди отдала телефон. Поджатые Губы взял его и потряс.

– Это обычный телефон… действительно. – Венди осмелилась выказать нетерпение. Сколько еще они намерены над ней измываться? Через пару секунд они поведут ее для личного досмотра…

– Я хотел бы посмотреть ваш паспорт. – Поджатые Губы перелистал его. – Вы много путешествуете, – сурово заметил он, словно узрев в этом нечто подозрительное. – Вам следует знать, что таможенная служба имеет право обыскать любого пассажира, в любое время и по любой причине.

Венди опустила голову и покаянно произнесла:

– Да, сэр. Вы правы.

И только после этого, окончательно унизив, таможенники отпустили Венди.

О, слава Богу! Она свободна! Через стеклянные двери Венди поспешила в зал ожидания. Там было не протолкнуться, но прямо напротив дверей стоял шофер в униформе, с тележкой и табличкой, на которой было написано «Миссис Хили». Она бросилась к нему, размахивая рукой… И тут навстречу ей шагнул мужчина в грязном пальто и почти лысый, лишь несколько прядей жирных черных волос были зачесаны назад, открывая рябое лицо.

– Венди Хили? – спросил он.

О Господи, с тоской подумала Венди, вот оно. Дурной вестник. Она не ошиблась – с Шоном и детьми случилось что-то ужасное. От страха у нее подогнулись ноги, и она потеряла дар речи.

– Вы Венди Хили? – снова спросил мужчина приглушенным голосом. Венди молча кивнула. – Спасибо, – сказал мужчина и подал ей конверт.

Повернулся и исчез в толпе. Озадаченная Венди вскрыла конверт.

«Штат Нью-Йорк… суд по делам о наследстве и о разводах… Хили против Хили, – быстро читала она, пробегая строчки. – Основания для развода… оставление детей… Дети останутся у их законного отца Шона Хили до решения суда…»

От облегчения у нее закружилась голова – дети живы, а это все пустяки, очередная глупая шутка Шона.

Черт бы его побрал.

Водитель внезапно подбежал к Венди и отвел ее в сторону.

– Это подлость, – возмущенно заметил он. – Вручить заявление о разводе, когда человек только что вышел из самолета. Знай я, что этот парень намерен делать, то помешал бы ему.

Венди покачала головой. Это не может быть серьезным.

– Не важно, ничего, – проговорила она с неуместной холодностью. Ее охватило предчувствие беды. – Ничего, – повторила Венди. – Еще одно дело, которое придется улаживать. Мой муж ненормальный.

Шофер заботливо посадил ее в машину.

– Если вам понадобятся салфетки, в бардачке лежит пачка «Клинекса».

Венди сделала знак рукой, отвергая предложение. Она не собирается плакать. Поразительно, но в подобные моменты человек не плачет. Сознание заволокло тусклой, тошнотворно-желтой пленкой. «Так-так, – думала Венди. – Вот, значит, почему Шон не отвечал на звонки. Боялся».

Ситуация складывалась настолько странная и жалкая, что не выразить словами.

Когда Венди вошла в здание, ночной охранник странно посмотрел на нее.

– Мой муж дома? – спросила Венди.

Охранник взглянул в сторону, а когда, повернувшись, пожал плечами, на его лице появилась угрожающее выражение; он словно ожидал скандала и пытался предостеречь ее от этого.

– Не знаю, – сказал охранник. – Думаю, он уехал на выходные.

Уехал? Это невозможно. Только этого не хватало. Сердце Венди снова тревожно заколотилось.

– Думаете или знаете? – решительно спросила она, нажимая кнопку вызова лифта.

– Сегодня я не видел его. Они уходили вчера днем с чемоданами. Но я ничего не знаю.

Лифт открылся в тускло освещенном коридоре с шершавыми бетонными стенами. В обоих концах коридора было по двери; направо располагалась ее квартира. Венди шла по коридору, и ей казалось, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Венди не узнавала собственную дверь, и это тоже представлялось закономерным, а не удивительным! Достав ключ, она увидела, что замочная скважина другая – блестящая, новая, латунная. Вся последующая сцена разыгралась перед Венди: она пытается вставить ключ в замок, а затем в растерянности предполагает, что повернула к чужой двери. Она пробует открыть другой замок, и тут до нее доходит, что Шон сменил замки. Венди все равно вставила ключ, и все произошло так, как она представляла: ключ вошел до половины и дальше не двинулся. Поскольку Венди должна была исчерпать все возможности, она и впрямь дошла до двери в противоположном конце коридора и попыталась открыть ту, другую, своим ключом. Тоже не получилось, и, предприняв еще одну безнадежную попытку, Венди всадила ключ в новый замок. Он просто застрял в нем.

Венди захлестнуло отчаяние, и из этого черного потока явилась иррациональная, но неоспоримая мысль: она утратила нечто, чего никогда не обретет вновь. Настал день, которого она страшилась всю жизнь. Она – полная неудачница. Этого нельзя отрицать. Она все сделала не так. Она всех подвела, особенно детей.

Чувство вины стало невыносимым. Спотыкаясь, Венди отошла от двери и, корчась от боли, прижала ладонь к грубой бетонной стене. Что же ей теперь делать? Вызвать слесаря, адвоката… или полицию? При мысли о приложении усилий Венди ощутила ужасную усталость. Лучше просто сдаться и лечь в коридоре. Когда-нибудь Шон вернется и найдет ее здесь.

Венди села на корточки. Все это похоже на сон. На сон, в котором она, беспомощная, лежит и умирает в коридоре, не в силах пошевелиться. Венди закрыла лицо руками, открыв в немом крике рот.

Потом, глубоко вздохнув, провела ладонями по лицу. Она должна дышать и думать. Прежде всего нужно позвонить слесарю – этого требовал сценарий, – а затем она войдет в квартиру и поищет указаний на то, куда Шон увез детей. Венди выпрямилась и взяла саквояж. Игра в ожидание. Она подождет слесаря, а затем найдет своих детей.

Венди достала телефон и посмотрела на экран. Он был темным. Батарейка села.

Ага, вот, значит, какая сцена. Отчаявшаяся мать теряет детей и на каждом шагу сталкивается с препятствиями.

«Давай думай!» – подстегнула себя Венди. Собрав свой жалкий багаж, она спустилась в вестибюль.

– У вас есть ключ? – с вызовом спросила она у охранника.

– Нет у нас никаких ключей, – набычившись, ответил тот.

– Мой муж сменил замок, пока меня не было. У вас должен быть ключ.

– Мы не храним ключи. Нам не разрешено.

– У кого есть ключ?

– Не знаю.

– У старшего есть этот ключ?

– Не знаю.

– У вас есть его номер телефона?

– Нет.

Тупик. Венди почувствовала убийственную злобу к этому человеку, который, вероятно, всего лишь «выполнял свою работу». Если бы она была мужчиной, то попыталась бы ударить его.

– Как ваше имя? – спросила Венди, ища в сумке ручку. Она теряла здесь драгоценное время, однако это казалось ей крайне важно.

– Лестер Джеймс.

– Спасибо, Лестер. Я добьюсь того, чтобы завтра же вас уволили.

– Не угрожайте мне, леди.

– Это не угроза.

От стычки сердце неистово колотилось в груди, и Венди, толкнув стеклянную дверь, вышла на улицу. Ярость захлестывала ее. Как Шон посмел украсть детей? Она шагнула на проезжую часть, чтобы поймать такси, и ее чуть не сбила машина. Водитель повернул в последнюю секунду, чтобы избежать столкновения, и нажал на клаксон. Венди показала ему третий палец, ее ярость достигла предельного накала.

Проехали несколько такси, все занятые, и через какое-то время Венди поняла, что придется ловить такси. Она направилась к Седьмой авеню. Казалось, теперь саквояж весил тонну. За собой Венди тащила забрызганный грязью чемодан на колесиках. Пройдя несколько шагов, она остановилась перевести дух. Почему нет такси? И, заметив на улице группы молодых людей, внезапно вспомнила, что сегодня суббота.

Десять часов вечера, Челси. Ничего хуже нельзя придумать. Район напичкан дешевыми ресторанами и модными клубами; место отдыха праздных гуляк. Такси она не дождется, но на Двадцать третьей улице есть станция метро. И, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы переложить саквояж из руки в руку, Венди с трудом, медленно проковыляла три квартала до входа в подземку.

Однако у облезлых синих турникетов, ведущих к лестнице, она остановилась и задумалась, куда, собственно, ехать. Можно поискать Шона у его родителей на Сентрал-Парк-Уэст… возможно, муж оставил детей там, а сам отправился куда-нибудь на выходные… Но возможно, их тоже нет дома, и тогда она потеряет не меньше получаса. Не поехать ли к Виктории или Нико? Но их тоже может не быть дома.

Лучше всего отправиться в гостиницу… И тут Венди внезапно вспомнила, что у «Парадор пикчерс» есть корпоративный номер в «Мерсере». Венди никогда не останавливалась там, он остался еще с той эпохи, когда во главе «Парадора» стоял Комсток Диббл и использовал его для своих легендарных вечеринок и похождений. Но Венди не сомневалась: компания все еще владеет номером – кто-то время от времени упоминал, как дешево он стоит, поэтому имеет смысл арендовать его.

Для экстренных случаев, мрачно подумала Венди, спускаясь по лестнице. Чемодан на колесиках бухал сзади. Мимо пролетела стайка девушек, едва не сбив Венди с ног. Девушки в коротких юбках и дешевых туфлях на высоких каблуках возбужденно, как скворцы, щебетали с бравадой, свойственной молодости. Знают ли они, что ждет их впереди, окинув девушек взглядом, подумала Венди, раздраженная и восхищенная их почти детской непосредственностью. Если они и заметили ее взгляд, то никак не отреагировали на него, и Венди внезапно поняла – а с чего бы? Для них она почти невидимка. Даже если бы девушки узнали, что она президент «Парадор пикчерс», заинтересовались бы они, произвело бы это на них впечатление? Вряд ли. Для них она лишь отчаявшаяся женщина средних лет, при взгляде на которую юные девушки шепчут подружкам: «Пристрелите меня, если я когда-нибудь стану похожа на нее».

Но они станут такими. Именно это не желает понимать молодость. Все становятся старше и увязают в дерьме. В отвратительном дерьме. В дерьме, не поддающемся твоему контролю…

Венди села в поезд и поехала в центр, радуясь, что никто на нее не смотрит. Она со вздохом вышла из вагона на «Спринг», с трудом поднялась по ступенькам и оказалась на старой, мощенной булыжником улице. Из всех районов Манхэттена Сохо особенно напоминал декорации к фильму: здешние прохожие походили на людей, собранных для массовки, так идеально вписывались в окружающий пейзаж. Все представлялось не вполне реальным, неким стереотипом правды. Из черного, как лакированная кожа, неба начал сеяться мелкий дождь.

С Шоном Венди поговорила в двадцать три пятнадцать.

Он ответил хриплым и подозрительным «алло», как преступник в бегах. Услышав его голос, Венди испытала одновременно облегчение, злость и страх. Она боялась, что Шон не скажет ей, где дети, или отключится. Венди подозревала, что он ответил на звонок только потому, что она набрала его номер с гостиничного телефона, а его Шон не знал. Боль от ударов, которые он нанес ей – увез детей, вручил бумаги на развод, не пустил в собственную квартиру, – внезапно стала настолько невыносимой, что Венди не знала, с чего начать. Он выбил у нее из-под ног почву, захватил всю власть, не оставил ей ничего.

– Шон… – начала она твердо, но не агрессивно. Он колебался: то ли из чувства вины, то ли от испуга или неожиданности, пытаясь по голосу определить ее состояние и безопасно ли продолжать.

– О, привет, – отозвался Шон, словно собравшись с духом.

– Где дети? – Венди подошла к окну, опустила голову и полностью сосредоточилась на тонкой линии жизни, протянувшейся к ее уху.

– С ними все в порядке. Они со мной.

– Где вы? – почти небрежно спросила Венди. Она вдруг поняла, что наилучший способ провести эту сцену – сбить Шона с толку, перехватив инициативу, вести себя так, будто ничего не случилось.

– Мы в Палм-Бич. – Он немного смутился. – Мы приехали посмотреть на пони…

– Прекрасно. – Венди полагала, что теперь Шон в полном замешательстве: он не знает, откуда она звонит, не отложили ли ее рейс, добралась ли она домой и обнаружила ли, что он сделал.

– Да, – осторожно пробормотал он. – Мои родители тоже поехали…

– Отлично! – с восторгом подхватила Венди. – Настоящий семейный отдых. Мне так жаль, что я не успела.

В голосе ее прозвучала саркастическая нотка, но Венди мысленно ахнула, внезапно осознав смысл происшедшего. Они все уехали без нее. Они не хотели видеть ее, не нуждались в ней, им наплевать на нее, им не нужно ее присутствие. Венди онемела от боли, утратив желание сражаться.

Ей никогда не приходило в голову, что они сговорятся и устранят ее.

Венди села на край кровати, пытаясь собраться с силами и продолжить разговор.

– И где же вы остановились?

– Мама нашла специальные цены в «Брейкерс», – грустно прошептал Шон.

– О, «Брейкерс»! Там, кажется, хорошо.

– Тут три бассейна, – беспомощно отозвался Шон. Пауза. Венди шумно вздохнула, в носу защипало от слез. Она зажмурилась и плотно сжала рот, словно пытаясь удержать горе внутри. – Венди? Ты… э…

Она не позволит ему развить эту тему, когда чувствует полное поражение.

– Магда там? – быстро спросила Венди. – Можно поговорить с ней? – И подумала, как унизительно просить мужа, чтобы он разрешил ей поговорить с детьми.

– Она, наверное, спит… – Сердце Венди сжалось от отчаяния. – Пойду посмотрю, – сжалился Шон.

Она ждала, как подросток, страшащийся быть отвергнутым.

– Алло? – раздался голос Магды, заспанный и удивительно взрослый.

– Привет, радость моя. Как ты? – Венди говорила задушевно и ласково.

– Нормально. Сегодня мы видели лучшего пони. Четырнадцать ладоней в холке, серый в яблоках. – Сообщено с гордостью знатока.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Как Тайлер и Хлоя?

– Тайлер говорит, что тоже хочет пони, но он еще слишком мал, да, мама? Он должен подождать хоту бы до десяти лет. Как я.

– Не знаю, Магда…

– И бабушка с дедушкой здесь.

– А где Хлоя?

– Она спит в кровати со мной, а Тайлер спит с папой… Где ты, мама? Дома?

– Я в Нью-Йорке, в отеле. Папа сменил замки в квартире, и мне не удалось войти.

– О!

В этом возгласе заключено все, подумала Венди. Печаль, понимание, сочувствие, испуг, беспомощность и вместе с тем отстраненность. Магда знает, прекрасно знает, что происходит, но ей не известно, как вести себя в этой ситуации.

– Все будет хорошо, – уверенно произнесла Венди, подавляя желание эмоционально опереться на свою двенадцатилетнюю дочь, выведать у нее что-то, сделать ее сообщницей в битве против ее же отца… или, что, возможно, более реалистично, против себя самой. Венди чувствовала себя необычайно уязвимой, но это ее проблема, ребенок не должен утешать родителей.

– Правда, мама? – спросила Магда.

– Да, радость моя, правда, – ответила Венди с фальшивым оптимизмом. – Когда вы возвращаетесь?

– Завтра, мама, – сказала Магда и, словно действительно успокоившись, добавила: – О, мама, я так хочу, чтобы ты увидела моего пони!

Тихий звук невольно сорвался с губ Венди, как удивленный писк мыши в тот момент, когда захлопывается дверца мышеловки. Она с трудом сглотнула.

– Значит, встретимся завтра. Я позвоню тебе утром…

– До свидания, мама.

Венди положила трубку. Ее не покидала мысль: Магда сожалела о том, что мать не увидит ее пони, а не о том, что она, Магда, не может увидеть мать.

Она легла на кровать. Дети чувствуют себя хорошо и ненавидят ее… Прекрасно! Нужно звонить адвокату. Она сняла трубку, нажала кнопку «разговор» и представила себе, как набирает номер… но кому позвонить?.. Разумеется, старшему юристу «Сплатч Вернер»… В воображении Венди проносилось, как она встает, находит его номер в маленькой синей книжке, содержавшей номера всех важных сотрудников компании… но значится ли там домашний номер адвоката?.. И она все набирала номер, не попадая на нужные кнопки, и начинала набор снова и снова…

Час спустя Венди проснулась, задыхаясь от слез. Шон! Дети! Развод! В ней пульсировала злость, набирая обороты, как потерявший управление поезд.

Теперь она безошибочно набрала номер.

– Отель «Брейкерс». В Палм-Бич. – Пауза. – Пожалуйста, нажмите «один» для дополнительной оплаты в размере шестидесяти центов…

– Пожалуйста, Шона Хили.

– Алло? – Этот тон… как будто он знал, что последует звонок, и боялся его.

– Как ты мог сменить замки, Шон?

– Пришлось. – На этот раз он подготовился лучше.

– Почему?

– Тайлер спит! – Обвиняет ее, словно она нарочно пытается навредить своему же ребенку.

– Да еще вручить мне бумаги на развод.

– Поговорим об этом завтра. Когда мы вернемся.

– Поговорим об этом сейчас.

– Ложись спать. – Устало.

– Ты не можешь так поступить. У тебя ничего не выйдет. Это незаконно…

– Ложись спать. Пожалуйста.

– Тебе наплевать, что я чуть с ума не сошла от страха? Что мне пришлось поехать в «Мерсер»? Тебе нет до меня никакого дела?

– Ты не первая, с кем это произошло. – О чем это он? – И ты справишься с этим.

– Я не могу…

– Ложись спать. – Шипение, щелчок. Потом Венди лежала, молясь, чтобы поскорее наступило утро, пока ее не сморил сон, а затем телефонный звонок в пять утра, и теперь, теперь, теперь…

Венди посмотрела в окно такси.

Скоростное шоссе ранним утром под оранжево-белым небом. За рекой солнце позолотило верхушки манхэттенских небоскребов. Венди передернуло. День обещает быть великолепным.

11

В то воскресенье на первой странице своего выпуска «Нью-Йорк пост» дала анонс «50 самых влиятельных женщин Нью-Йорка». И теперь в кабинете Виктории Форд сидела, положив ноги на стеклянный кофейный столик и уткнувшись в газету, эстрадный комик и актриса Глиннис Рурк.

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросила она, опуская газету и являя свое нежное, как у херувима, лицо, резко контрастировавшее с ее характером питбуля. – Хиллари они поставили первой, разумеется. Видимо, когда речь заходит о власти, будущего президента Соединенных Штатов не победить. А меня – шестой, поскольку я, по оценкам, стою так много – пятьдесят два миллиона, что на самом деле не совсем верно, – а твою подругу Нико – восьмой, а добрую старую Венди двенадцатой… а тебя, дитя, семнадцатой. И что мы, черт побери, здесь сидим? Нам нужно идти и принимать власть над миром.

– И примем. – Виктория оторвалась от рисунка. Глиннис, любимая старая подруга (они встречались всего три-четыре раза в год, но всегда были очень рады видеть друг друга), пришла когда-то на ее первый показ и в своей типичной манере потребовала «поздравить шефа» после его завершения. Глиннис тогда была эстрадным комиком, но за последние десять лет пошла вверх: она вела телевизионное шоу, издавала журнал, а теперь ее номинировали на «Оскар» как лучшую актрису второго плана в фильме Венди «Пятнистая свинья». – Как только оденем тебя для церемонии награждения, – добавила Виктория.

– Одежда! Ха. Ненавижу ее, – отмахнулась Глиннис и продолжила чтение: – «Виктория Форд, сорок три года»… Тебя не коробит, что они указали твой возраст? По-моему, утаивать свой возраст не годится… женщина, утаивающая возраст, способна солгать о чем угодно, а? «Любимица мира моды и лучший друг всех женщин Нью-Йорка собирается в Европу, когда сольет свою компанию стоимостью двадцать пять миллионов долларов с «Би энд си». Ждите еще более шикарных аксессуаров к нашей любимой одежде». Мило.

– Очень мило. Но не совсем верно.

– А ну их куда подальше! Газеты всегда все перевирают.

Глиннис с отвращением швырнула газету на кофейный столик и вскочила на ноги. Полная, почти толстая, она была энергична как спортсменка. Необычайно располагавшая к себе при личном общении, Глиннис-клиентка была ночным кошмаром любого модельера, поскольку ее рост составлял всего пять футов два дюйма. Но в тот день Глиннис позвонила Виктории в восемь утра, едва услышала новость про свою номинацию, и умолила подругу одеть ее. Только Виктория, по словам Глиннис, не попытается втиснуть ее в «какое-нибудь дурацкое бальное платье».

Весеннее солнце светило в окна кабинета, и Виктория с удовольствием размышляла о своей теперешней жизни. Как прекрасно сидеть в офисе собственной компании, которую ты создала с нуля, и слышать, что тебя только что назвали одной из пятидесяти самых влиятельных женщин Нью-Йорка (совсем не факт, что это имеет какое-то значение, но всегда приятно, когда тебя признают), и одевать Глиннис Рурк для оскаровской церемонии. Глиннис – это начало; в ближайшие несколько дней Викторию завалят просьбами актрисы и их стилисты, и все будут искать идеальное платье… Стилист Глиннис Рурк действительно уже звонил. И она, Виктория, была бы почти счастлива продолжать так до бесконечности. Но конечно, ей не удастся этого сделать. В следующие несколько дней предстоит принять самое ответственное решение в жизни…

– Глиннис? – Виктория посмотрела на подругу, которая изображала боксера, молотя руками воздух. – Ты когда-нибудь думала, что все это случится с тобой?

– Я постоянно задаю себе этот вопрос. – Глиннис нанесла воображаемому противнику сокрушительный удар. – В детстве ты мечтаешь стать богатой и знаменитой, но на самом деле не знаешь, что это такое. Потом приезжаешь в Нью-Йорк, видишь все сама и задумываешься о том, добьешься ли когда-нибудь своего. Но ты любишь то, чем занимаешься, и продолжаешь это делать. Ну, потом тебе иногда подворачивается пара счастливых случаев, и ты начинаешь подниматься. Но подняться сюда – это как сесть в нужный поезд. Голливудские придурки постоянно твердят, что все зависит от высших сил… – Удар, еще удар. – Но причина тому одна: большинство этих людей так немощны, что не в состоянии даже подтереть себе задницу. И все же в этом что-то есть. Если тебе представляется возможность, нельзя ее упустить. Ты должна быть готова заплатить за все, ибо разные мерзавцы постоянно пытаются уничтожить тебя. – Глиннис в изнеможении упала в кресло, но через несколько секунд оправилась настолько, что ткнула пальцем в газету. – Ты заключишь эту сделку?

Виктория вздохнула:

– Это большие деньги, а я люблю делать их. По-моему, мы лжем, говоря, что деньги не важны… если посмотреть вокруг, то поймешь, что без денег нет реальной власти. Поэтому мужчины до сих пор и правят миром, верно? Но я не знаю…

– Позволь-ка кое-что сказать тебе. – Глиннис поморщилась. – Сделать пару миллионов трудно. Но сделать двадцать миллионов по-настоящему трудно. А после того как ты их заработаешь, угадай, что последует? По какой-то странной причине, до сих пор мне неясной, это не слишком отличается от обладания двумя миллионами. Черт, понимаешь? Это даже не самолет.

– Хотя и самолет не помешает, – заметила Виктория. И внезапно задумалась. Где еще, кроме Нью-Йорка, найдешь таких женщин, как Глиннис, Венди и Нико? Уж конечно, не в Париже, где даже преуспевающие женщины ведут себя, как особая порода изысканных собачек, с этими своими шарфиками, простыми твидовыми юбками и отчужденной манерой держаться. Они никогда не говорят о деньгах и завоевании мира. Проклятие! А ей нравится говорить о деньгах и о завоевании мира. Даже если этого никогда не случится, такие мысли необычайно возбуждают. Взяв рисунок, Виктория перешла к длинному столу под окном. – Проблема в том, что эти деньги кажутся легкими. Двадцать пять миллионов за компанию и мое имя. Я не доверяю легким деньгам, Глиннис, это всегда ловушка. Кстати, думая о твоем «Оскаре», я вспоминаю «Битлз». Особенно «Эбби-роуд» и Джона Леннона в том белом костюме.

– В костюме, говоришь? А мне нравится. – Глиннис выскочила и бросилась к столу.

– Дорогая моя, тебе нравится все, что я тебе ни предлагаю, – шутливо заметила Виктория. – Не задавай дизайнеру вопросов. Полагаешь, ты сможешь пойти босиком, как Пол Маккартни? И идти на пятках?

– Я что, по-твоему, сумасшедшая? – воскликнула Глиннис, так же шутливо откликаясь на предложение. – Туда без обуви не пускают… кажется, Джулия Робертс один раз пыталась пройти. Это как-то связано с гигиеническими требованиями.

– Помнишь имидж «Битлз» с обложки «Эббироуд»? – спросила Виктория. – Мы сделаем длинные брюки, большой клеш, растекающийся вокруг твоих ног, длинную шелковую блузку, свободную, светло-голубую, но не блеклую, подберем холодный тон, чтобы оттенить твои темные волосы, а еще будет узкий темно-синий галстук из плотного шелка, завязанный на уровне ключиц, и пиджак – короткий, роскошный, светло-голубой, с продернутыми красными и желтыми нитками… обманчиво небрежный, поскольку будет расшит прозрачными блестками.

– Ну ничего себе! – поразилась Глиннис, держа рисунок. – Как это тебе удалось?

– Это моя работа. Я тоже не понимаю, как ты делаешь свою работу.

– Общество взаимного восхищения, да? – У Глиннис, склонной к пылким и театральным порывам, внезапно увлажнились глаза. – Господи, Вик! И ты сделала это для меня?

– Конечно, дорогая.

– Это так здорово… Черт, я буду самой красивой женщиной на церемонии. – И, покончив с этим, Глиннис перешла к другой теме: – Если я пойду в суд, что, по-твоему, мне следует надеть?

– Ты собираешься в суд? – Виктория подняла брови.

– Вполне возможно. – Глиннис плюхнулась в кресло и резко подалась вперед, чтобы облокотиться на край столика. – Вот ты ведь сказала, что волнуешься из-за «Би энд си», которые забирают твое имя? У меня назревает та же проблема. Она связана с журналом: я выпускаю его вместе со «Сплатч Вернер». Конечно, это дело совершенно секретное и конфиденциальное, но мы, девушки, доверяем друг другу. – Она откинулась в кресле и прищурилась. Заметив, как изменилось выражение ее лица, Виктория подумала, что хотя весь мир и воспринимает Глиннис как эксцентричного комика, в реальной жизни она бизнес-леди со смертельной хваткой. – Понимаешь, Вик, я рассердилась, – продолжила она. – А со мной, когда я сержусь, лучше не связываться.

Виктория кивнула.

– А в чем дело?

– Ну, – ответила Глиннис, скрестив руки на груди. – Ты когда-нибудь слышала о парне по имени Майк Харнесс?


«Нико О'Нилли, 42 года. – Так начинался соответствующий раздел в материале «50 самых влиятельных женщин». – Но пусть ее легендарная холодность не обманывает вас. Когда речь идет о журналах, нет никого горячее. Нико превратила престарелый «Фейерверк» в самый доходный печатный орган компании «Сплатч Вернер», и поговаривают, будто скоро она займется перестройкой всего издательского отдела стоимостью три миллиарда долларов».

Нико покачала головой и сложила газету, прочитав этот пассаж уже раз десятый за утро. Не катастрофа, но только этого ей и не хватало, и она все представляла себе, как Майк Харнесс сидит за завтраком в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде (или в загородном доме в Гринвиче, штат Коннектикут), ест яйца, и тут его настигает апоплексический удар. Нико знала, что, поменяйся они местами, ее точно хватил бы удар. Она воображала, что Майк уже звонит Виктору Мэтрику, желая выяснить, что происходит. И Виктор успокаивает его, говорит, что все нормально, просто газеты всегда все не так понимают, а кому, как не ему, это знать?

Но, подумала Нико, на сей раз они все правильно поняли. Ну или почти правильно.

Она положила газету на столик в колониальном стиле (10 600 долларов – в металле, сообщил Сеймур, потому что количество настоящей раннеамериканской мебели очень ограничено) и пошла к лестнице позвать дочь.

– Кэт-Кэт, мы опоздаем.

Нико посмотрела на часы – без десяти двенадцать, значит, у них еще есть небольшой запас, чтобы добраться до «Мэдисон-Сквер-Гардн» вовремя. Но рисковать – и пропустить выход мужа – ей не хотелось. Сегодня день Вестминстерской выставки собак; в час тридцать демонстрировали миниатюрных такс, и Сеймур показывал свою Петунию. Нико была убеждена, что Туния победит, но даже если и нет, ей не хотелось заставлять мужа волноваться из-за того, успеют они с Катриной или нет.

Нико, слегка нервничающей и возбужденной из-за Сеймура, не терпелось поскорее двинуться в путь. Она прошла через прихожую, сердито глянув на «Пост». И где только они раздобыли информацию? Сама она сказала лишь Сеймуру, Виктории и Венди о возможном переходе на место Майка и была уверена, что никто из них не проболтался. Конечно, после того секретного уик-энда у Виктора на Сен-Бартсе Нико укрепила свою позицию его «золотой девочки», а такое не проходит незамеченным. При этом еще каждые десять дней они с Виктором вместе обедали, а иногда увлекались краткими конфиденциальными совещаниями в коридоре или во время разных мероприятий. И это тоже видели. Кто-то, предполагала Нико, догадался, что ее готовят к работе Майка… или для чего-то более крупного, чем ее нынешний пост. Но затем Нико пришло в голову другое: не спланировал ли эту заметку сам Виктор?

Это казалось притянутым за уши, почти смехотворным, но, лучше узнав Виктора за последние несколько месяцев, Нико понимала, что в определенных обстоятельствах он ничем не побрезгует. Виктор Мэтрик, могущественный старый ублюдок, пользовался своими добродушными и располагающими манерами Санта-Клауса, чтобы застигать людей врасплох.

– Самое важное в бизнесе – это личность, Нико, – любил повторять он. – Люди сразу хотят знать, с кем имеют дело. И ты должна представать перед ними ясно – как персонаж романа. – Нико кивала, хотя ей казалось, что не все сказанное Виктором имело смысл (он действительно был немного не в себе, но Нико знала, что большинство суперуспешных людей отличались «странностями», в числе прочих и она сама). Однако позже, обдумывая слова Виктора, Нико обычно находила в них некую правду. – И у тебя это есть, Нико, – сказал Виктор. – Личность. Ледяная холодность. Ты убеждаешь людей в том, что тебе все безразлично. Это пугает их до чертиков. Но, скрываясь за внешностью Грейс Келли, ты страстно все переживаешь. Если вдуматься, то Грейс Келли и сама была весьма страстной женщиной. Она имела самых разных тайных любовников.

Виктор бросил на Нико один из своих испытующих взглядов, и она покраснела от ужаса: не намекает ли он на ее тайный роман с Кирби? Но Виктор не мог знать о Кирби… или мог?

– Спасибо, Виктор, – мягко негромко проговорила она. И, разумеется, не призналась, что ее «холодность» – следствие мучительной застенчивости, с которой она боролась всю жизнь с раннего возраста.

И теперь, размышляя над заметкой в «Пост», Нико решила, что ко всему этому все же приложил руку Виктор. Противопоставление слов «холодность» и «горячее» звучало как слабый отклик сказанного ей тогда Виктором. Он вполне мог допустить утечку информации, чтобы ускорить события с Майком. С другой стороны, если он не делал этого, то, вероятно, заподозрит Нико… а это означает неприятности. Виктору не понравится, что она перехватывает инициативу и спешит к финишу.

– Катрина, дорогая, – снова позвала Нико, вернувшись к лестнице.

– Через минуту спущусь, мама! – крикнула в ответ дочь.

Нико мерила шагами потертый старинный восточный ковер (еще одна находка Сеймура – он обыскал весь Интернет, чтобы подобрать идеальные ковры для особняка, и Нико восхищало, что он находит на это время, несмотря на свою занятость). Когда она займет место Майка, ее станут называть председателем и генеральным директором «Вернер инкорпорейтед». Всякий раз, когда Нико думала об этом, ее охватывали возбуждение и гордость – работы будет невпроворот, но она знала, что справится. Труднее всего получить эту должность.

Во время тех выходных на Сен-Бартсе они с Виктором часами говорили об отделе журналов. Виктор чувствовал, что Майк Харнесс не преодолел слабости «старой школы», пытаясь заинтересовать людей своими «титулами». Они оба знали, что мужчины больше не читают журналы – по крайней мере читают не так активно, как в период расцвета журнального дела в пятидесятых, шестидесятых и семидесятых годах. Большую часть читателей составляют молодежь, женщины и люди, помешанные на знаменитостях, объяснила Нико. Из тридцати трех журналов, издаваемых «Сплатч Вернер», только пятнадцать приносили деньги, и «Фейерверк» лидировал. Для Виктора одного этого, вероятно, достаточно, чтобы уволить Майка и назначить на его место ее, полагала Нико. Но Виктор еще не принял решение.

– Человек, который займет этот пост, должен иметь такой же послужной список, – сказал Виктор. И Нико не поняла, бросает ли он ей вызов или намекает на то, что не уверен в ее способности выполнять эту работу лучше.

– Я вполне убеждена, что мне удастся повысить доходы на десять процентов. – В голосе Нико не прозвучало ни ответа на вызов, ни хвастовства.

– У вас есть хорошие идеи, – задумчиво кивнул Виктор. – Но этого мало, необходимо иметь стратегию. Если я выкину Майка и поставлю вас, поднимется вой. Против вас выступят многие. Вы действительно готовы начать первый день в новом классе, чувствуя ненависть половины учеников?

– Уверена, я с этим справлюсь, Виктор.

– О, вероятно, справитесь, но я не уверен, что хочу этого.

Они сидели на веранде его дома на Сен-Бартсе после обеда. Виктор предусмотрительно отправил Сеймура и миссис Виктор (после пятидесяти лет совместной жизни жена, необычайно преданная ему, настаивала, чтобы ее называли «миссис Виктор») в город. Миссис Виктор обещала показать Сеймуру, где можно купить самые лучшие сигары. Веранда, сооруженная из темного и дорогого красного дерева (из-за пропитанного солью воздуха ее приходилось полностью менять каждые три года, но Виктор считал, что дело «того стоит»), простиралась на пятьдесят футов до бассейна, наполненного прозрачной голубой водой, переливающейся через дальний край в никуда. Сидевшему на веранде казалось, будто он парит в воздухе или находится на краю высокой скалы. И, глядя на раскинувшееся за бассейном море, Нико ощутила, что тоже падает в никуда…

– И как вы предлагаете это уладить, Виктор? – спросила она.

– Улаживать должны вы, а я – восхищаться вами, – загадочно ответил Виктор. Нико кивнула, сосредоточившись на пейзаже и пытаясь скрыть разочарование. О чем это он говорит? – Люди предпочитают понимать происходящее, – продолжал Виктор, постучав ногтем по инкрустированному мраморному столику. Руки у Виктора большие, кожа напоминает серовато-белый пергамент и испещрена темными старческими пятнами. – Им приятно знать, что стоит за тем или иным событием. Если, например, – произнес Виктор, тоже устремив взор вдаль, – Майк совершит что-то… неподобающее или хотя бы кажущееся таковым, это многое изменит. «Ага, – скажут люди. – Вот почему Майка уволили… и вот почему Нико О'Нилли получила эту работу».

– Конечно, Виктор, – холодно отозвалась Нико, невольно ощутив ужас. Майк Харнесс работал на Виктора уже лет тридцать; он всегда проявлял лояльность и ставил интересы компании превыше всего. И вот теперь Виктор замышляет свалить Майка. А вид у него такой, будто он получает от этого удовольствие.

«Хватит ли у меня духу?» – подумала Нико.

Но затем она напомнила себе о престижном кресле. Связанные с ним «титулы» кружили голову, этого Нико не отрицала, но больше всего ее привлекала сама работа. Нико точно знала, что нужно сделать с отделом журналов; она должна получить эту работу. Это ее судьба…

– Держите глаза и уши открытыми, – сказал Виктор. – Когда что-то узнаете, приходите ко мне, и мы предпримем следующий шаг. – Он поднялся – беседа закончилась. – Вы когда-нибудь занимались парасерфингом? – спросил он. – Немного опасно, но очень увлекательно…

Следующие три месяца Нико следовала указанию Виктора. Она изучила финансовые отчеты издательского отдела за последние три года, но не нашла ничего необычного. Все у Майка шло своим чередом. Возможно, отдел не приносил столько денег, сколько мог бы, но и ничего не терял. Тем не менее что-нибудь да произойдет. В конце концов, так всегда бывает. Теперь оставалось только ждать. Поспешить так же плохо, как и опоздать. А Нико не совсем понимала, на каком отрезке пути она сейчас находится.

Нико снова раздраженно посмотрела на газету. Уж лучше бы там ничего не напечатали – вообще не упомянули бы об этом. Майк Харнесс увидит в этих строчках намек на то, что его положение не столь прочно. Затем сделает все, чтобы удержаться. И теперь нельзя отрицать того, что Нико превратилась в некую угрозу. Возможно, Майк даже попытается уволить ее…

– А вот и я, – сказала Катрина, сбегая по лестнице.

Нико с облегчением посмотрела на дочь и улыбнулась: хорошо, что Катрина наконец собралась. Радует и то, что в жизни есть нечто гораздо более важное, чем Виктор Мэтрик и Майк Харнесс. Как большинство детей ее возраста, Катрина была поглощена своей внешностью, а «девочек», как Нико называла дочь и ее подруг, сводил с ума новый дизайнер Тори Берч. Катрина надела брюки с колоколообразным клешем из ткани с геометрическим оранжево-коричневым рисунком, облегающий коричневый кашемировый джемпер, а под него – желтую шелковую блузку. Дочь унаследовала скульптурные черты лица Сеймура, и сейчас на Нико смотрели круглые зеленые глаза. От матери она взяла волосы – того необычного русого с рыжиной цвета, который французы называют verte mort, или цвет опавших листьев (Нико нравилось это поэтичное выражение). Катрина постоянно напоминала Нико, насколько ей повезло и как она счастлива.

– Здравствуй, Китти-Кэт. – Нико обняла дочь за талию.

Они очень, очень близки, подумала она. Тогда как Нико и Сеймур не испытывали друг к другу физического влечения, Катрина по-прежнему иногда садилась на колени к матери, а в отдельные вечера, когда они смотрели дома телевизор, Нико намыливала Катрине спину, что девочка очень любила с младенчества.

– Мама, ты знаешь, что тебя назвали одной из пятидесяти самых влиятельных женщин во Вселенной? – спросила Катрина, положив голову на плечо Нико. – Я так горжусь тобой.

Нико засмеялась – это была семейная шутка: когда она «отбивалась от рук», Сеймур и Катрина спокойно говорили: «О, мам, может, ты купишь себе личную Вселенную?»

– А ты откуда знаешь? – спросила Нико, поглаживая дочь по затылку.

– Увидела в Интернете, глупая. – Катрина часами сидела в Интернете в режиме реального времени, постоянно общаясь по сети с друзьями. Помимо школы, верховой езды, кулинарии и разнообразных сиюминутных увлечений, она вела такую напряженную и сложную светскую жизнь, что, по мнению Нико, могла соперничать с пятьюстами крупнейшими компаниями, список которых публиковал журнал «Форчун». – В любом случае я правда тобой горжусь.

– Если не поостережешься, я куплю тебе личную планету, – засмеялась Нико.

Она открыла тяжелую дубовую дверь, и они шагнули под апрельское солнце.

– Не надо. – Катрина побежала к лимузину, поджидавшему у тротуара. – Когда я вырасту, я сама куплю себе планету.

«Уверена, что купишь, моя дорогая», – подумала Нико, наблюдая, как грациозно дочь садится в машину. Катрина была гибкой, как молодая березка – еще один стереотип, но Нико не находила более подходящих слов, чтобы описать дочь. Ее переполняла гордость. Катрина так уверена в себе, гораздо более уверена, чем она в ее возрасте. Но дочь живет в другое время. Девочки ее поколения действительно верят, что смогут все, почему бы и нет? У них есть матери – живое тому подтверждение.

– Думаешь, что получишь этот пост, мама? – спросила Катрина. – Ну, знаешь, госпожи Вселенной?

– Если ты имеешь в виду пост председателя и генерального директора «Вернер инкорпорейтед», то да. Это чуть более реальная цель, чем госпожа Вселенной.

– Мне это нравится, – мечтательно произнесла Катрина. – Моя мама – председатель и генеральный директор «Вернер инкорпорейтед». – Она повернулась к Нико и улыбнулась. – Чудо как важно звучит.

Нико стиснула руку дочери. Она казалась такой хрупкой и уязвимой в ее ладони, хотя Катрина, великолепная наездница, удерживала этими девичьими пальчиками крупное животное. Внезапно Нико обрадовалась, что дочь еще не достигла того возраста, когда дети не хотят иметь ничего общего с родителями, и по-прежнему позволяет матери держать ее за руку, когда они куда-то выезжают. Она все еще ребенок, нуждающийся в защите. Нико убрала длинную прядь волос с лица дочери. Она так любила ее, что иногда поражалась силе этого чувства.

– Моя самая важная работа – быть твоей матерью, – сказала Нико.

– Это хорошо, мама, но я не хочу, чтобы так было, – проговорила Катрина, усаживаясь поудобнее. А потом добавила с той поразительной проницательностью, которой наделены дети: – Слишком сильное напряжение. Я хочу, чтобы вы с папой всегда были счастливы сами по себе. Независимо от меня. Конечно, если вы счастливы со мной, это прекрасно, но вы не должны оставаться вместе из-за того, что у вас есть я.

Чувство вины охватило Нико. С чего Катрина взяла, что они с Сеймуром несчастливы? Неужели внешние проявления ее романа с Кирби так очевидны? Нико старалась вести себя как обычно – более того, она стала гораздо внимательнее и терпеливее по отношению к Сеймуру. Связь с Кирби сняла подспудную напряженность в их отношениях – то, что у них с Сеймуром теперь нет секса, больше не волновало Нико. «А вдруг Катрина узнает? – испугалась она. – Что подумает обо мне дочь?»

По-прежнему будет гордиться своей матерью?

– Мы с твоим папой очень счастливы, милая, – твердо произнесла Нико. – Не беспокойся о нас. – Катрина с сомнением пожала плечами, и Нико спросила: – Ты за нас переживаешь?

– Не-е-ет, – нерешительно протянула Катрина, – но…

– Но что, дорогая? – Нико улыбнулась, но под ложечкой у нее засосало. Если Катрина подозревает или даже знает что-то, лучше выяснить все сейчас, чтобы иметь возможность отрицать. А потом, твердо пообещала себе Нико, она больше никогда не повторит этого.

– Я не должна этого знать, но, по-моему, родители Магды разводятся. – Глаза Катрины расширились. Девочка волновалась то ли от сознания вины, что именно она сообщила эту новость, то ли от страха, что это может оказаться правдой.

«О, слава Богу! – подумала Нико. – Это касается Венди, а не меня…» Неудивительно, что Катрина расстроена. Вероятно, она боится, что, если такое произошло с Магдой, может случиться и с ней. Нико нахмурилась. Тут что-то не так. Венди на съемках. Когда она нашла время для развода?

– У Шона и Венди есть проблемы, но, я уверена, все образуется.

Катрина покачала головой. Подобные разговоры были у них обычным делом, так как Нико и Катрина часто сплетничали (или, скорее, анализировали) действия и ее подруг, и подруг дочери. Но Нико потрясло, что Катрине известно больше, чем ей.

– Они ходили к психоаналитику, – продолжила девочка, – но это не помогло. Конечно, Шон старался держать это в секрете от детей, но в их квартире разве что-то скроешь?

Нико посмотрела на Катрину с удивлением и отчасти с гордостью – откуда, скажите на милость, у нее этот взрослый взгляд на отношения? – но и с некоторой долей страха. Уместна ли для двенадцатилетней девочки осведомленность в подобных делах?

– От кого ты услышала это? – спросила Нико.

– От Магды, – ответила Катрина так, будто Нико следовало самой догадаться.

– Но мне казалось, вы не очень-то дружите.

Катрина и Магда учились в одном классе частной школы и сблизились из-за того, что дружили их матери. Несколько лет они лишь терпели друг друга ради Нико и Венди, но так и не стали подругами, отчасти из-за Нико, считавшей Магду довольно странной девочкой. Она носила только черное, меньше других детей стремилась к общению – во всяком случае, меньше, чем Катрина, – и унаследовала от Венди полное нежелание считаться с кем-либо. Это всегда казалось Нико тревожным симптомом. Взрослый использует подобные особенности характера себе во благо, как сделала Венди, но ребенку они только усложнят жизнь…

– Магда склонна драматизировать, – заметила Нико. – Наверное, она все придумала.

– Да, она точно все придумала, – сказала Нико. Венди не скрыла бы от нее проблему с Шоном.

– Ну, теперь мы с Магдой лучшие подруги, – заявила Катрина, вытягивая прядь волос и очаровательным жестом прикладывая ее к губам. – С тех пор как она стала ездить верхом. Теперь мы через день видимся после школы, поэтому поневоле подружилась.

– Венди – моя лучшая подруга…

– И Виктория Форд тоже, – уточнила Катрина; ей почему-то всегда нравилось, что у матери две лучшие подруги.

– И Виктория, – кивнула Нико. – И мы все рассказываем друг другу… – Ну, не совсем все. Она до сих пор не рассказала Венди про Кирби, но только потому, что той не было в городе. – И я знаю, что Венди мне сообщила бы.

– Ты думаешь, мама? Может, ей стыдно. Магда сказала, что отец ходил к адвокату и в среду сменил замки в квартире. Магда получила новый ключ и беспокоилась, потому что Венди собиралась вернуться домой.

– Ах так… – Нико встревожило это известие. – Уверена, Шон оставил ключ у охранника. А визит к адвокату ни о чем не говорит. Он мог сделать это по разным причинам.

– Мама, – терпеливо возразила Катрина, – ты знаешь, это неправда. Когда родители идут к адвокатам, все понимают: это означает развод.

– Убеждена, что все в порядке. И сейчас же позвоню Венди…

– Только не говори ей, что это я сообщила тебе про развод. Я не хочу, чтобы у Магды были неприятности!

– Не скажу. Я только выясню, где она… Скорее всего Венди еще не вернулась.

Нико набрала номер, но услышала лишь предложение оставить сообщение – доказательство того, подумала она, что подруга не вернулась или как раз в полете.

Автомобиль остановился перед специальным входом в здание «Мэдисон-Сквер-Гардн». Нико с Катриной вышли и пересекли небольшую площадку. У входа, блокированного полицейским кордоном, стояли несколько неряшливых папарацци – выставка собак не считалась суперинтересным событием. Скучающее выражение их лиц говорило о том, что они прекрасно сознают это, но с другой стороны, никто не знает, когда наткнешься на сенсационную новость. А вдруг Дженнифер Лопес полюбит собак?..

– Эй, Нико! – крикнул один из них, поднимая камеру.

Нико покачала головой и инстинктивно обняла Катрину, пытаясь заслонить ее лицо. Дочь вздохнула и, как только они благополучно миновали фотографов, высвободилась.

– Мама! – Она раздраженно поправила волосы. – Ты слишком оберегаешь меня. Я уже не маленькая девочка.

Нико остановилась и натянуто улыбнулась, обиженная словами дочери. Мысль о том, что Катрина способна ненавидеть ее, пронзила как удар ножом. Но она все еще была матерью, а Катрина – маленькой девочкой, ну как бы.

– Как твоя мать я имею право оберегать тебя. Пока тебе не исполнится хотя бы пятьдесят.

– Ну мама… – протянула Катрина.

Она очаровательно надулась… скоро она начнет целоваться с мальчиками, – встревоженно подумала Нико. Ей не хотелось, чтобы дочь общалась с мальчиками. Пустая трата времени. Подростки такие противные… Не отправить ли ее в пансион для девочек, в какое-нибудь безопасное место… например в Швейцарию… но как она проживет, по многу недель не видя дочь?

– Эй, мам? – Катрина смотрела на мать с любопытством и озабоченностью. – Пойдем искать папу. – И, взяв Нико за руку, рванулась вперед.

– Потише, милая, я на высоких каблуках. – Нико показалось, что она говорит в точности как ее мать. Ну и что? Ты невольно напоминаешь свою мать, когда у тебя появляются дети, бороться с этим тщетно. И кроме того, это так приятно…

– Да ты родилась на высоких каблуках, – засмеялась Катрина и остановилась у лестницы, поджидая Нико. – Ты создана, чтобы руководить.

– Спасибо, Китти.

– Я уверена, что Туния победит, а ты, мама? – Катрина взяла мать за руку. – По словам папы, она лучшая миниатюрная такса во всей стране, и если судьи не увидят этого…

Она болтала, снова превратившись в веселую девочку. Нико кивала, слушала и опять думала о том, как сильно любит дочь и как ей повезло в жизни.


Шон надел белые джинсы и красную рубашку. Вишнево-красную в отличие от темно-красного рождественского цвета. С маленьким зеленым аллигатором на левой стороне груди. Рубашку он заправил в джинсы, стянутые коричневым кожаным ремнем с продернутыми в нем полосками розового, желтого и голубого материала, похожими на ленточки. Но бросалась в глаза именно рубашка. Венди до самой смерти не забудет эту рубашку.

– Назад в аэропорт, пожалуйста, – сказала Венди.

Водитель кивнул. Она удивилась, как спокойно и бесстрастно прозвучал ее голос. Будто у робота. Но возможно, ничего удивительного в этом нет. Внутри у нее теперь все умерло окончательно. У нее не осталось ни чувств, ни души. Больше Венди уже ничто не тронет. Она всего лишь машина, ценимая только за свою способность делать деньги и обеспечивать. Платить за вещи. Кроме этого, она ни на что не годна.

Автомобиль остановился у ворот, и Венди поняла, что, как только он минует их и покинет территорию поло-клуба «Палм-Бич», возврата не будет. «Стоп! – прозвучал внутренний голос. – Вернись… вернись!» Но другой голос возразил: «Нет, тебя уже достаточно унизили. Ты должна подвести черту или навсегда потерять их уважение. Возвращение сейчас ничего не изменит, только все ухудшит. Возвращения быть не может. Только движение вперед вместе с ужасной правдой».

Белые металлические ворота открылись, автомобиль тронулся.

Венди вжалась в сиденье, словно боясь, что ее увидят. Что она могла сделать иначе? Что сказать? Каких слов от нее ждали? Как правильно ответить, если тебе говорят: «Венди, я не люблю тебя. И думаю, никогда не любил»?

Если бы только… если бы только рядом с ней, в утешение, были дети. Но им она тоже не нужна. Правда ли это? Или она смотрит на ситуацию упрощенным взглядом ребенка? Они ведь все-таки дети, поэтому не хотели, чтобы их день был испорчен. Венди могла остаться, но не могла находиться рядом с Шоном и его родителями, знавшими правду и украдкой посматривавшими на нее…

…Ты знаешь, он не любит ее. И никогда не любил. Мы никогда не сомневались в этом. Как же она-то не видела?..

…И что она намерена теперь делать? Осторожно. Она опасна. Она плохая женщина. Она может испортить жизнь Шону и детям. Мы только надеемся, что она будет вести себя разумно…

И эта вишнево-красная рубашка и белые джинсы. И коричневые замшевые туфли от Гуччи. Шон стал… одним из них.

Лошадником.

А она – нет. Она вообще не принадлежит к тому миру.

Когда «ситасьон» приземлился в аэропорту Палм-Бич, Венди поехала прямо в отель «Брейкерс», надеясь найти Шона и детей в номере. Но застала там родителей Шона, нарядившихся в бермуды, из которых торчали отекшие бесформенные ноги, напоминавшие сырое тесто. Родители завтракали, и отец Шона, Гарольд, открыв дверь, не скрыл изумления.

«Готова поклясться, вы не ожидали увидеть меня здесь», – подумала Венди, уверенная в своей победе.

– Здравствуй, Гарольд, – сказала она. Гарольд, видимо, решил, что лучше не провоцировать ее, поэтому быстро повернулся и проговорил:

– Мардж, посмотри, кто здесь. Это Венди.

– Здравствуй, Венди. – Мардж не потрудилась встать из-за стола. Ее голос прозвучал холодно. – Как жаль, – вздохнула она. – Ты разминулась с Шоном и детьми. Но по-моему, они не знали, что ты приедешь.

«Ну да, конечно», – подумала Венди.

– Куда они поехали?

Мардж и Гарольд переглянулись. Мардж взяла вилку и вонзила в яичницу.

– Поехали посмотреть на пони.

– Кофе, Венди? – предложил Гарольд, садясь напротив жены. – Судя по твоему виду, тебе не помешает.

– Да, не помешает. Спасибо.

– Я позвоню, чтобы принесли еще одну чашку, – сказал Гарольд. – Здесь отличное обслуживание.

«Если я убью этих двух стариков, поймут ли меня присяжные?» – прикинула Венди.

– Не говори глупостей, Гарольд. Она может взять мою чашку. Вот, Венди. – Мардж подвинула к ней чашку с блюдцем.

– Я не хочу лишать тебя кофе.

– Мардж все равно не пьет его. Никогда не пила, – пояснил Гарольд.

– Пила, – чопорно возразила Мардж. – Ты забыл? Когда мы поженились, я пила по шесть чашек в день. Бросила, когда забеременела Шоном. Акушер сказал, что кофеин вреден. Тогда этот акушер считался очень компетентным.

Венди рассеянно кивнула. Они специально это делают – мучают ее за то, что она была такой плохой женой их дорогому, идеальному сыну? Что им известно? Вероятно, все… они же здесь. Значит, в курсе событий.

– Где они? – Венди налила кофе из белого кофейника.

– Кто? – спросила Мардж.

«Ну будет тебе, – подумала Венди, взглянув на нее. – Ты не настолько стара. Ты знаешь кто».

– Шон и дети. – Она сделала глоток и обожглась. Мардж сосредоточенно наморщилась:

– Как это называется, Гарольд?

– В поло-клубе «Палм-Бич». – Гарольд избегал смотреть на Венди.

– Да, точно, – согласилась Мардж. – Говорят, он очень известный. – Последовало долгое неловкое молчание, которое в конце концов нарушила Мардж. – Ты хочешь поехать туда, чтобы встретиться с ними? – спросила она.

– Конечно. А почему бы и нет? – Венди осторожно поставила чашку на блюдце.

– На твоем месте я бы не стал этого делать, – заметил Гарольд. Мардж взглядом попыталась заставить его замолчать, но он не обратил на это внимания. – Хотя бы позвони сначала. Шон говорил, нужен специальный пропуск.

– Чтобы купить пони? Едва ли.

Венди спустилась в холл и узнала адрес у портье. Поло-клуб «Палм-Бич» находился даже не в самом городе, а в Веллингтоне, штат Флорида, в тридцати минутах езды на запад.

Венди снова села в машину.

Приехав в клуб, она поняла, что Гарольд был прав – для прохода на территорию требовался специальный пропуск. На подкуп охранника она истратила двести долларов – свои последние наличные.

Венди прошла через узкий коридор в живой изгороди, таща за собой чемодан с подарками для детей и все еще надеясь на успех. Оказавшись по другую сторону изгороди, она в отчаянии остановилась. Территория клуба казалась огромной, соотносимой по размеру и очертаниям с полем для гольфа. Справа находились длинная конюшня и огороженное пастбище перед ней, а в отдалении виднелись еще несколько конюшен и паддоков и большие бело-голубые тенты. Как она найдет их?

Венди приблизилась ко входу в ближайшую конюшню. В ней было темно и прохладно, как в туннеле, и, как в туннеле, подумала Венди, здесь может таиться множество неприятных сюрпризов. Она осторожно заглянула в помещение и увидела большую лошадь, привязанную к стене. Животное посмотрело на нее, нагнуло голову и ударило о землю копытом. Венди в страхе отпрянула назад.

Из стойла вышла молодая женщина.

– Чем вам помочь? – спросила она. Венди сделала шажок вперед.

– Я ищу мужа и детей. Они покупают здесь пони.

– Из какой конюшни?

– Простите?

– Из какой конюшни? – повторила женщина. – Здесь сотни людей. Они могут быть где угодно.

– О!

– Позвоните им.

– Да, – кивнула Венди. – Я так и сделаю. – Она попятилась.

– Как фамилия тренера? – поинтересовалась женщина, преисполненная решимости помочь.

«Тренера?» – подумала Венди.

– Не знаю.

– Вы все можете узнать в офисе. Идите по этой дорожке. Контора за углом.

– Спасибо.

Венди обогнула конюшню, и тут ее чуть не сбил гольф-карт. В нем ехали две женщины в козырьках, прикрывающих глаза от солнца. Карт со скрежетом остановился, и женщина, сидевшая за рулем, высунула голову.

– Венди? Венди Хили?

– Да, – отозвалась Венди, подходя к ним.

– Я Нина. А это Черри. – Нина указала на свою спутницу. – Вы не помните нас? Наши дети ходят в школу Сент-Мэри-Элис вместе с вашими.

– Здра-а-авствуйте, – проговорила Венди, как будто только сейчас узнала их.

– Рада вас видеть. – Нина, высунувшись из карта, порывисто обняла Венди, словно вновь обретенную подругу. – Что вы здесь делаете?

– Моя дочь покупает пони…

– А кто ее тренер? – спросила Черри. В ушах у нее висели усыпанные крупными бриллиантами серьги. – Марк Уиттлес? Он лучший. Надо, чтобы при покупке вас сопровождал Марк…

– Я точно не знаю… Только что вернулась со съемок. Из Румынии, – добавила Венди, надеясь, что это все объяснит.

– Боже мой, какая у вас замечательная жизнь! – воскликнула Нина. – Мы с Черри всегда говорим, что это нам нужно было делать карьеру вместо мужей.

– Меньше труда, – согласилась Черри, а Нина, говорившая с легким южным акцентом, хрипло рассмеялась. Нина из тех женщин, решила Венди, которых нельзя, не любить, даже если тебя совсем не устраивает их образ жизни. – Дорогая, – Черри с удивлением смотрела на Венди, – а где ваш гольф-карт?

– Гольф-карт? Я не знала, что он нужен.

– Здесь все так далеко… Вы же не собирались идти пешком? – спросила пораженная Черри.

– Я не знаю точно, где они, – призналась Венди. – Я уезжала, а потом мой телефон…

– О, дорогая, не волнуйтесь из-за этого. Мы постоянно теряем наших мужей и детей! – воскликнула Нина, прерывая объяснения Венди.

– Так оно даже лучше, – добавила Черри. Эти слова вызвали новый взрыв смеха.

– Давайте сначала съездим на конюшню Марка, – предложила Нина. – Запрыгивайте. Мы подвезем вас.

Венди положила свои вещи в металлический контейнер сзади.

– Господи! – удивилась Черри. – Вы, часом, не из Румынии их привезли?

– Вообще-то да. – Венди забралась на заднее сиденье.

– Вы преданная мать, – заметила Черри. – Когда я возвращаюсь из Европы, муж и дети знают, что я три дня пролежу в кровати. Смена часовых поясов.

– Дорогая, да у тебя смена часовых поясов происходит и от подъема на гору Аспен.

Черри по-девчоночьи передернула плечами:

– Такая уж я нежная.

Венди улыбнулась, жалея, что не может разделить их веселья. Нина и Черри очень милые, но совсем другие. Своими трепещущими ноздрями (вероятно, результат исправления носа в начале восьмидесятых, подумала Венди; неприятно теперь узнавать определенные операции по специфическим ошибкам пластической хирургии) и высокими стройными фигурами они напоминали породистых скаковых лошадей. Эти женщины казались абсолютно беззаботными, да и какие у них заботы? У них богатые мужья, и даже если они разведутся, то получат достаточно денег, чтобы никогда не работать… На что, интересно, это похоже? Венди откинула голову назад. Видимо, бесконечно приятно. Неудивительно, что они такие славные. Наверное, в их жизни никогда ничего такого не происходит… И вспомнив о неотвратимой уже встрече с Шоном, Венди крепче вцепилась в бортик карта.

– Кстати, – сказала Нина, – ваш мальчик – Тайлер? – просто очарователен.

– Да, правда, – кивнула Венди. Теперь, когда она наконец поняла, что увидит детей, ее охватила радость.

– А ваш муж Шон такой приятный, – подхватила Черри. – Мы всегда говорим, как вам повезло с мужем, способным заменить мать. Каждый день он забирает детей из школы. Большинство мужчин говорят, что хотят это сделать, но дай им возможность, они оказываются абсолютно беспомощными.

– Мой так и не научился раскладывать прогулочную коляску, – заметила Нина.

– Мы считаем, что вы своего хорошо воспитали, – кивнула Черри. – И всегда гадаем, в чем же заключается ваш секрет.

Если бы они знали правду, с горечью подумала Венди.

– Ну, пожалуй, мне просто повезло, – рассеянно проговорила она.

– Мы приехали! – весело воскликнула Нина, указывая на выкрашенную белой краской конюшню с позеленевшей медной крышей. Перед входом находился огороженный круг, в нем были расставлены разноцветные препятствия. В центре круга каталась на светло-сером пони молодая женщина в черном шлеме наездника. В стороне стояли Шон и Магда, разговаривая с высоким молодым человеком с безупречными, как у киноактера, чертами лица, с другой стороны расположились Тайлер и Хлоя, их держала за руки няня Гвинет.

– Это Шон, – заметила Черри. – А это Марк! Отлично, значит, вы у Марка. Тогда не волнуйтесь, вы в надежных руках. – Она с улыбкой повернулась к Венди.

– Шон, дорогой! – позвала Нина. – Мы привезли вам подарок! Вашу жену!

Венди вышла из карта, и женщины, помахав руками в кольцах, укатили прочь.

Венди стояла – саквояж в одной руке, чемодан на колесиках в другой, – думая, что, наверное, похожа на беженку.

Семья смотрела на нее. Никто, видимо, не знал, что делать.

«Веди себя нормально», – приказала себе Венди. Но что значит – нормально? Она поставила саквояж и сделала приветственный жест:

– Здравствуйте…

– Мама! – театрально закричала Магда, как будто ее кто-то резал. На ней были коричневые брюки-стрейч с манжетами, на ногах маленькие сапожки на шнуровке. – Ты приехала!

Она неуклюже побежала к Венди, протянув руки. «А Магда полновата, – встревожилась Венди. Под белой блузкой угадывались животик и две маленькие, слабо различимые выпуклости грудей. – Я должна купить ей лифчик. Завтра же. – Венди чувствовала себя невыносимо виноватой. – Я ничего не скажу про ее вес – она сбросит его, девочка просто растет». Она раскинула руки и обняла дочь, уткнувшись носом в ее волосы, от которых пахло сладким потом, и подумала, что матери, наверное, могут определить своих детей по одному запаху.

– Я так счастлива видеть тебя! – воскликнула Магда.

И тогда Тайлер, словно решив, что это безопасно, понесся к Венди, разведя руки и выписывая круги, как аэроплан. Маленькая Хлоя начала стучать по краю ходунков, требуя, чтобы ее вынули.

– Вот и она. – Няня Гвинет подняла Хлою. – Вот твоя мама. Наконец-то. – И она улыбнулась Венди испытующе и встревоженно.

Венди посмотрела на Шона, желая убедиться, что он в полной мере оценивает значение данной сцены. Тот покорно улыбнулся, и Венди, отвернувшись, наклонилась к Тайлеру.

– Мама, я потерял жуб. – Он засунул пальчик в образовавшуюся дырку.

– Дай-ка взглянуть, – сказала Венди. – Больно было? А зубная фея прилетала?

Тайлер качнулся всем телом из стороны в сторону.

– Не болело, но кровь текла. А зубная фея подарила мне десять долларов. Поэтому папа сказал, что зуб стоит отдать.

– Десять долларов? Это же большие деньги за маленький зуб. Что ты собираешься с ними сделать?

– О, мамочка! Десять долларов – это немного. На них даже компакт-диск не купишь.

Господи! Чему их учит Шон? Венди выпрямилась и, взяв детей за руки, пошла к нему.

Шон не попытался поцеловать ее. Он взглянул на мужчину, который вблизи не казался таким красивым, как на расстоянии. Тренер выглядел так, словно был сделан из пластмассы. Глаза скрывались за стеклами затемненных авиационных очков, он курил сигарету («Парламент», кто бы мог подумать!) и щеголял копной высветленных волос, будто склеенных лаком. На нем были тугие белые бриджи, черные сапоги до колен и белая рубашка с красными полосками того же самого вишневого оттенка, что и у Шона.

– Это моя жена Венди Хили. Марк Уиттлес. Наш тренер, – сказал Шон.

«Хоть назвал меня женой», – подумала Венди, пожимая Марку руку. И тут ее посетила мысль, не допустила ли она ошибку, может, все нормально.

– Мы не ожидали Венди. – Шон выразительно посмотрел на нее. – Но, думаю, она волновалась за детей.

– Я уезжала… меня не было…

– Куда? – спросил Марк, стряхивая сигаретный пепел со своих белых бриджей. Он скользкий, как агент по недвижимости, отметила Венди.

– В Румынию.

– В Румынию? – Марк презрительно откинул голову. – Что там? На лыжах там не катаются. И уж конечно, не за покупками туда ездить.

– На работу! – отрезала Венди, понимая, что вот-вот выйдет из себя.

– Венди работает в кинобизнесе, – пояснил Шон.

– Она президент «Парадор пикчерс», – добавил Тайлер.

Молодец, обрадовалась Венди и стиснула руку сына.

– Это очень… мило, – протянул Марк, словно прикидывая, чего она стоит. – У нас здесь много людей из мира кино. Так что вы будете совсем как дома.

Венди усмехнулась, показывая, что этого никогда не произойдет.

– Ну вот видишь… – заметил Шон с ноткой торжества. – Дети чувствуют себя прекрасно.

– Да, – натянуто отозвалась Венди. – Я вижу. Они с ненавистью уставились друг на друга.

– Давайте посмотрим пони, – предложил Марк, небрежно бросив сигарету на траву и раздавив мыском сапога.

Магда, схватив Венди за руку, потащила ее к пони.

– Ну разве это не самый красивый в мире пони из тех, что ты видела? – Глаза Магды горели желанием.

– О да, дорогая. Он… он красивый.

Венди никогда не имела дела с лошадьми, и хотя этот пони был не особенно большим («тридцать две ладони», без конца повторяли все вокруг, хотя значения этих слов она так и не постигла), она побоялась подойти к животному ближе чем на несколько шагов. Даже когда его привязали в конюшне – видимо, для того, чтобы не сбежал, – Венди все равно нервничала.

– Идем, мама. – Тайлер потянул ее за руку.

– Тайлер, стой… стой здесь, – приказала она. Но мальчик выдернул ладошку и подошел к пони.

Тот, наклонив голову, стал трепать волосы Тайлера. Венди съежилась от страха, а ребенок завизжал от восторга.

– Он будет и моим пони, да? – настойчиво спрашивал он.

– Мама, это лучше, чем Рождество, – заявила Магда и обняла пони за шею. – Я люблю тебя. Я люблю тебя, Принц. – Принц было то ли имя пони, то ли Магда сама его так назвала. – Можно я буду с ним ночевать?

– Нет-нет, дорогая…

– Но Сэнди Першенки… – А это еще кто такая? – …провела ночь со своей лошадью. Когда у той были колики. Это случилось за три дня до олимпийских соревнований, и она провела ночь в деннике на раскладушке. И лошадь на нее не легла, ничего подобного. Так что это правда безопасно. А если ты упадешь с лошади, она на тебя не наступит. Люди думают, что наступит, но они не наступают. Лошади понимают. Они все понимают…

– Мамочка, – спросил Тайлер, – а ты знаешь Сэнди?

– Нет. Нет, дорогой, не знаю. – Венди взяла сына на руки. Он оказался тяжелым. И одет, как Шон, в белые джинсы и голубую рубашку-поло.

– Тебе нравится Принц, мамочка? – продолжал Тайлер.

– Да, он милая маленькая лошадка.

– Он не маленькая лошадка, мама. Он пони. Это совсем другое. Я все же должна провести с ним ночь, – заявила Магда. – Я не хочу, чтобы он испугался.

– Он не испугается. Здесь его дом, – заверила Венди дочь с наигранной веселостью. – А теперь нам пора возвращаться в наш дом…

– Назад в Нью-Йорк? – с ужасом спросила Магда.

– Все нормально, милая. Ты хочешь домой? – спросила Венди.

– Нет, – ответил Тайлер.

– Но у мамочки есть самолет. Частный самолет, который отвезет нас домой.

– А мы возьмем с собой Принца?

– Нет, дорогая…

– Тогда я хочу остаться, – сказала Магда.

– А как же бабушка и дедушка? – спросил Тайлер.

– Они вернутся домой позже. С Шоном.

– Но бабушка сказала, что в самолете я буду сидеть рядом с ней.

– Посидишь с бабушкой в другой раз.

– Мама, ты все портишь. – Лицо Магды исказили злость и страх.

– Мы покупаем пони, Магда. Этого достаточно.

– Какие-то проблемы, миссис Хили? – Позади Венди появился Марк.

– Нет, все хорошо. Дети не хотят домой.

– А кто захочет? Здесь так чудесно, не правда ли? Клуб «Палм-Бич» – тайный райский уголок.

Нет, это ад, подумала Венди.

– Так что поедем покупать этого пони, миссис Хили. – Марк наклонился. – А вы, дети, хотите посмотреть на малышей? – спросил он.

– На малышей? – Магда была заинтригована.

– На утят и котят. А может, и на щенков. – Марк выпрямился. – Детям это нравится. Джули, грум, отвезет их туда, а потом привезет назад. Магда захочет снова увидеть Принца. – Он понимающе улыбнулся Венди. – Ее первый пони. Это веха в жизни девочки. Момент, который она никогда не забудет.

В этом он прав, решила Венди. Это действительно незабываемо. Дети промчались мимо нее.

– Венди! Давай скорей! – нетерпеливо позвал с пассажирского сиденья гольф-карта Шон.

Вздохнув, Венди потащила свои вещи к карту, с тоской оглядываясь на детей. Она села на заднее сиденье и поставила саквояж на колени. Было жарко, а она в черном, как старая итальянка.

Марк сел за руль и закурил.

– Магда с Принцем поладит, миссис Хили. – Он свернул так круто, что Венди чуть не выпала. – Не удивлюсь, если ее поставят в первые же соревнования. Я все говорил Шону, как вам повезло – такие пони нечасто встречаются.

– Сколько стоит пони? – спросила Венди, сердито глядя ему в затылок.

– Пятьдесят тысяч долларов, – спокойно проговорил Шон.

Венди ахнула и ухватилась за спинку сиденья. Шон обернулся и зло посмотрел на нее.

– Это не так уж много, Венди, – заметил он.

– Это разумная цена, – вставил Марк, как будто люди каждый день покупали пони за пятьдесят тысяч долларов. – Ред Баттонз[12] за двести тысяч – вот это неразумная цена. – Он обернулся к Венди и быстро улыбнулся. – И важно то, что Магда любит этого пони. У них уже завязались отношения. Вы сами видите, что она любит пони, а пони – ее. Разве можно не поощрить первую любовь дочери?

Венди безнадежно покачала головой. Пятьдесят тысяч долларов? Это безумие. Как вести себя в этой ситуации? Если она начнет возражать, это сразит Магду и она решит, что мать – злодейка. Да, все это дело рук Шона – опять он подставил ее; создал ситуацию, в которой она ни за что не найдет общего языка с детьми. Венди захотелось закрыть лицо руками и разрыдаться. Ее знобило: сказывалось физическое изнеможение.

– Если не возражаете, я поговорю с мужем наедине, прежде чем мы заплатим, – сказала Венди, собрав последние силы.

– Разумеется, – добродушно отозвался Марк. – На карту поставлено будущее вашей дочери как наездницы. Это следует учесть. Но я гарантирую, что за эту цену вы не найдете лучшего пони.

Шон посмотрел на нее через плечо и нахмурился.

– В чем дело, Венди? – спросил он. – Какая-то проблема?

– Да. Вроде того, – устало отозвалась она. «Мой муж только что вручил мне бумаги на развод, выгнал меня из моей квартиры и похитил моих детей. А теперь хочет, чтобы я потратила пятьдесят тысяч долларов на пони…»

Марк пожал плечами и закурил следующую сигарету, остановившись перед конюшней в тюдоровском стиле, со скрещенными балками. Видимо, она должна была напоминать конюшни в горной королевской резиденции.

– Я буду в конторе. Первая дверь направо. Приходите, когда будете готовы.

– Мы только на минуту, – ответил Шон. Помолчав, он сухо бросил ей: – Ну?

Потрясенная, Венди смотрела на него, не зная, с чего начать.

– После всего этого… после того, что ты сделал… все, что ты способен сказать, – это «ну»?

– Нельзя ли просто купить пони? Почему с тобой все превращается в такую серьезную проблему?

Венди растерялась. Неужели Шон забыл, что вручил ей бумаги на развод и выгнал из квартиры? Или он просто спятил?

– Что ты хочешь услышать от меня? – нетерпеливо осведомился Шон.

Венди молчала. Чего она хотела? «Я хочу, чтобы все снова стало нормально. Хочу, чтобы все было так, как раньше, до моего отъезда в Румынию. Это было не слишком хорошо, но лучше, чем сейчас».

– Я хочу, чтобы ты объяснил. Вызывающе посмотрев на нее, Шон повернулся и зашагал к конюшне. Венди побежала за ним и догнала у входа.

– Я не желаю обсуждать это сейчас! – прошипел он. – Не перед этими людьми… – Шон указал на дверь конторы.

– Почему? Какое тебе до них дело?

– Дело не в том, что я думаю о них, Венди. Дело в том, что они думают о нашей маленькой девочке. Зачем ты смущаешь ее? Она наконец нашла в себе смелость попробовать что-то новое, заняться спортом, а ты намерена все погубить.

– Нет, не намерена…

– Разве ты не знаешь, как здесь сплетничают? – с упреком спросил Шон. – Все всё про всех знают. Ты видела Черри и Нину – они поговорят с Марком, и завтра об этом узнает вся школа Сент-Мэри-Элис. Магде и так трудно. Хочешь, чтобы все дети говорили, какая у нее ненормальная мать?..

– Но, Шон! – Венди в ужасе взглянула на него. – Я ничего такого не сделала. Я никогда ничего не сделаю, чтобы обидеть нашу малышку…

– Нет. Ты лишь неожиданно появилась здесь. Это трудно объяснить.

– Что объяснить? Я ее мать…

– Да?

– Ты дерьмо! – Венди помолчала, потом решила сменить тему. Слишком страшно во все это погружаться. – И как же ты планировал заплатить за пони без меня, Шон?

– По кредитной карте.

– Это все еще мои деньги, – заметила Венди, ненавидя себя за эти слова.

– Отлично. Разбей сердце своей дочери. Это расположит к тебе детей.

– Я же не сказала, что не стану…

– Поступай как знаешь. Я сделал все возможное и умываю руки. – И он пошел в темные глубины конюшни, звук его шагов эхом разносился в просторном помещении.

Венди поспешила за ним. Конюшня как будто была пуста, свободна от страшных животных, готовых выскочить и затоптать ее.

– Шон! – позвала она. – Вернись. Шон обернулся.

Она должна заставить его сказать, подумала Венди. Она не позволит ему вот так уйти.

– Я не куплю этого пони, пока мы не поговорим о том, что происходит.

Лицо Шона выразило отвращение.

– Прекрасно! – сказал он со злой бравадой и шагнул в пустое стойло.

Венди колебалась. Пол был покрыт ярко-желтой соломой. Может, они просто займутся любовью и все будет по-прежнему. Сколько раз уже это срабатывало. Шон стоял посреди стойла, скрестив руки на груди. Венди шагнула к нему, чувствуя, как солома покалывает лодыжки. Ну какой же он дурачок. Вся эта затея смехотворна. Если Шон уступит сейчас, она простит его. Венди привыкла его прощать. После двенадцати лет практики это не сложно, не труднее, чем научиться просить прощения. Просить прощения и прощать гораздо легче, чем думают.

И, готовая проявить уступчивость, Венди решила воспользоваться случаем. Безобидным детским тоном, каким она всегда говорила с Шоном, она храбро произнесла:

– Давай займемся сексом.

Но эти нежные слова не успокоили Шона, а, казалось, разбудили в нем зверя. Он бросился на Венди, словно собираясь ударить, но в последний момент подбежал к стене и стукнул кулаком по деревянной перегородке.

– Ты так ничего и не поняла, да? – заорал он. А затем, возможно, устыдившись необычного проявления своего мужского естества, закрыл лицо руками. Его тело затряслось как от рыданий, но он не издавал ни звука. Венди приблизилась к нему и тронула за плечо:

– Шон? Шон… ты плачешь?

– Нет. – Его голос звучал приглушенно. Венди попыталась отвести ладони Шона от лица – и испугалась. Глаза его превратились в покрасневшие щелочки, источающие ненависть. К ней, к себе или к ним обоим?

– Ничего не выйдет! – отрезал он.

Все кончено, подумала Венди. Кончено… И все же спросила:

– Что не выйдет?

– У нас ничего не выйдет, – ответил Шон. Он глубоко вздохнул. – Я не люблю тебя, Венди, и, думаю, никогда не любил. – Ах-х! Венди отступила на шаг. Ах-х! Это она издает такой звук или он только у нее в голове? Жизнь словно покидала ее. Она стояла на краю скалы. Ах-х! Разве такое возможно? Он ничего этого не сказал, ведь правда? – Ты никогда не позволяла мне что-то решать самому, – продолжил Шон. – Ты постоянно была слишком близко… слишком близко с самого начала. Я не мог избавиться от тебя. Слова «нет» ты не понимала. Сначала я думал, что эта девушка, наверное, чокнутая. Я спал с другими, ты это знала, но делала вид, что все в порядке. А потом я решил: может, ты действительно влюблена в меня. Я мог делать что хочу, а ты всегда была рядом и заботилась обо мне. Я не говорю, что ты не нравилась мне. Нам было хорошо вместе. Но я никогда не любил тебя. Не так, как тех девушек, в которых влюблялся…

– Других девушек?

– До женитьбы. Я не изменял тебе. Я говорю о том, что было до нашей свадьбы.

– Зачем же ты женился на мне?

– К чему тебе это знать? Думаешь, мне приятно все это говорить? Почему ты не уйдешь? Ты постоянно мучаешь меня. Это не прибавляет уважения.

– Ты должен мне объяснение, черт бы тебя побрал! – завопила Венди, и он снова ударил кулаком по перегородке. – Я не верю этому, Шон. Неужели ты так слаб?

– Полагаешь, мне нравилось быть слабым? Ты сделала меня слабым! Я никогда не любил тебя. Мне неприятно, что тебе приходится выслушивать подобное, но это так. Правда, я все надеялся когда-нибудь полюбить тебя. Все говорили, что я сошел с ума – ты такая классная. И ты была такой уверенной. А в день нашей свадьбы? Когда мы шли к алтарю? Я знал, что совершаю ошибку. Ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему я не смотрел на тебя? Я был одной из твоих целей. И, как цель, был достигнут! Я бы, наверное, ушел, если бы ты сразу не забеременела. Тут я не имел права голоса. Ты перестала принимать таблетки. Сказала, будто принимаешь и это случайность…

– Да, случайность!

– Чепуха, Венди!

– Если ты так ненавидел меня, почему не ушел?

– Потому что влюбился в нашу малышку. Как ты не понимаешь? Я не такой негодяй, каким ты меня считаешь, ясно? Я попытался сделать все как надо надеялся стать хорошим отцом. А затем ты опять забеременела. И опять. И каждый раз я думал: она привязывает меня все крепче и крепче, чтобы я не мог уйти…

– Уйди, Шон. Уйди сейчас.

Венди приблизилась к нему и изо всех сил ударила кулаком в плече. Шон, презрительно ухмыляясь, отвернулся от нее.

– Вот как? Не выходит по-твоему, решила пустить в ход руки?

– Просто уйди. Я больше не хочу тебя видеть. – Да, как бы это было удобно для тебя, правда? – Шон кивал и растирал место удара – совсем как девочка. – Но я этого не сделаю, Венди. Я попытался уйти,