Book: Яд со взбитыми сливками



Яд со взбитыми сливками

Анна Ольховская

Яд со взбитыми сливками

Пролог

Дворня просыпалась. Утро, как обычно, выдалось препоганейшим. Для хозяев усадьбы оно, вероятно, было вполне нормальным, а вот живность новому дню вовсе не радовалась. Может, потому, что никто не спешил встать пораньше и покормить скотину, почистить стойла, напоить…

Собственно, скотина, обитавшая в подвале окраинной многоэтажки славного города Балашихи, визита жильцов дома вовсе и не ждала. Визит грозил неприятностями разной степени серьезности — от одноразового выселения, после которого приблудная живность снова возвращалась на обжитую территорию, до проведения боевой операции под кодовым названием «Санация подвала», с применением отравы, которую не выдерживали даже те, кто переживет все цивилизации.

Нет, не тараканы. И не крысы. Бомжи.

В этом подвале обитали три особи: две мужские и одна женская. Разобрать, кто где, и в обычные дни было сложновато, а в это утро, утро после бала, — вообще невозможно. Во всяком случае, кошки, с брезгливым любопытством разглядывавшие своих шумных и смердящих соседей, определить, где тут самка, а где самцы, не могли.

Если честно, им было все равно. Больше всего кошки хотели, чтобы эта троица убралась из подвала. Или хотя бы убрала за собой. Тут дети, между прочим, ходят! Да, кошачьи, и что?

А ничего. Торчат вон в куче мерзко воняющего тряпья три сизых бесформенных носа и трубят так, что трубы отопления отзываются.

Между прочим, если бы кошки знали мировую музыкальную классику, они бы поняли, что трио исполняет храпом «Полет валькирий» Вагнера. Та же всепобеждающая мощь, та же патетика, приводившая когда-то в экстаз Адольфа «Гитлера» Шикльгрубера.

Но среди котов бесноватого фюрера не случилось. Хотя вон тот, тощенький, с пакостной мордой…

Слаженное звучание вдруг развалилось на отдельные хрюки и рыки, леди и сэры просыпались. Вернее, проснулась только леди.

Разлепив один мутный глаз (кажется, левый, хотя так сразу и не поймешь, уж больно глазоньки опухши, в щели превратимши), дама звучно рыгнула и попробовала сесть.

После чего судорожно ухватилась за голову и сообщила утру, что оно препоганейшее. И, что самое поганое, эта погань повторяется каждый день, и…

Если бы когда-нибудь эта леди изменила своим принципам и попробовала устроиться на работу, в анкете отдела кадров, в графе «Владеете ли вы иностранным языком», она с гордостью могла бы написать: «Матерный в совершенстве».

Но эта дама, как и ее недосэрки, в вопросе трудоустройства была непоколебима. Она истово соблюдала главную заповедь бомжа: не работать НИКОГДА. Да, есть слюнтяи, которые, попав в трудную жизненную ситуацию, оказавшись на улице без жилья и без средств, едут в деревню, где всегда нужны рабочие руки, поселяются в заброшенных домах и постепенно налаживают свою жизнь.

Идиоты! Уезжать из города добровольно? Когда можно так славно, так беззаботно жить в окружении многочисленных помоек, где всегда можно наковырять и еды, и одежды. А потом пойти поклянчить милостыню или просто спереть деньжат, купить выпивки и «…там шальная императрица в объятьях юных кавалеров…». Ну и хрен с ним, что кавалеры не очень юные! Зато — ни забот тебе, ни проблем, цель одна, и она выполнима — нажраться в… Нажраться, в общем.

А зимой появляются сердобольные кормильцы, раздают бесплатно горячий супчик, не дают пропасть. И подлечат, если надо, и в ночлежке пару раз перекантоваться дадут.

В метро опять же погреться можно, всегда пустят сердобольные тетки-дежурные. А как забавно наблюдать за чистенькими девками, которые при виде тебя начинают испуганно жаться в угол. А куда зажмешься, когда давка? И стоит эта грымза холеная, глазки накрашенные от вони слезятся, тушь течет — уржаться можно!

И зачем, по-вашему, работать?! Зачем… рвать?

Вот только эти утра без опохмела — сплошное …! Жаль, что на помойку не выбрасывают таблетки эти, как их, еще одноклассницу похоже звали, она потом в Израиль уехала… О, вспомнила! Алка Зельцер!

Заворочались кавалеры, и дама, с хлюпом втянув воздух, разразилась возмущеннейшей тирадой, из коей следовало, что Петька, не будучи джентльменом, опять справил малую нужду под себя, дурно воспитанный человек.

На что Петр аргументированно, сопровождая свою речь активной жестикуляцией, сообщил Катьке, ох, простите, Екатерине, что она должна радоваться тому обстоятельству, что нужда была малой. Всяко бывает, прелестная фея, знаете ли.

Они еще немножко побеседовали на эту тему, после чего прелестная фея, украсившись свеженьким фингалом под глазом, отправилась в буфетную за завтраком.

Буфетная располагалась в конце квартала, на самой окраине, где местные давно устроили стихийную свалку. А что делать, если мусорные контейнеры вовремя не вывозят? Правильно, гадить у себя под носом.

В этой буфетной всегда можно было найти если не круассаны к завтраку, то уж надкусанные булки — точно. И еще много всяких вкусняшек. А иногда — только т-с-с, Петьке с Семкой не говорите — попадались бутылки из-под пива с парой глотков амброзии на дне!

Опаньки, а это что? Похоже, кто-то куклу выбросил, вроде целую.

Катька присмотрелась — да, кукла, ростом с двухлетнего ребенка, и вроде целая, с ручками, с ножками, ничего не отломано. Это ж точно на бутылку водки выменять можно! Так, давай, подруга, включи скорость, надо успеть первой, вон там какая-то хмыриха недалеко от помойки, сейчас перехватит добычу.

Так, все, успела. Теперь надо отдышаться, дыхалка ни к черту, а пока — палкой куклу к себе придвинуть, чтобы все видели — моя находка.

И в этот момент кукла жалобно застонала и открыла глаза.

Часть I

Глава 1

Интересно, как это — зеленый цвет? А красный? Голубой? Нет, какие они на ощупь, Саша знал. Красный — он теплый и одновременно резкий, словно покусывает, голубой — прохладный, зеленый — нежный. Но как это выглядит — забыл.

Именно забыл, потому что он не родился слепым. Маленького, по виду двух-трех лет от роду, мальчика нашли рано утром возле свалки в подмосковной Балашихе. Вой бомжихи, первой обнаружившей ребенка, перебудил тогда весь микрорайон.

Сначала решили, что мальчик мертв, слишком уж много крови натекло возле черноволосой головенки, слишком уж синюшным было лицо. Но врач «Скорой» сумел нащупать слабенький, нитевидный пульс, и ребенка отправили в реанимацию. А милиция занялась пока поиском родных мальчика.

Найти не удалось. Никого. В Балашихе, во всяком случае. И заявлений о пропаже ребенка никто не подавал. Впрочем, учитывая состояние мальчика и тяжесть нанесенных побоев, заявление могли и не подать, слишком уж истощен и избит был малыш. Настолько истощен, что даже возраст его определить более-менее точно не смогли.

К тому же ребенка нашли недалеко от трассы на Москву, и вполне могло оказаться, что мальчика в Балашиху откуда-то привезли и выбросили, испугавшись наказания.

Травма головы была настолько серьезной, что врачи поначалу опасались, что спасти малыша не получится. Спасли, мальчик выжил. Но ослеп.

А еще он не смог назвать своей фамилии, только имя — Саша. И больше ничего. Ни одного имени. Когда его начинали расспрашивать о маме, мальчик замыкался и молчал. Но медсестры заметили — стоит в присутствии ребенка завести разговор о бабушках или дедушках, как мальчик сжимается в комочек и старается заползти в угол кровати.

Возраст ему назначили два с половиной года, день рождения решили записать на 23 февраля — мужик ведь! — фамилию дали простую и незатейливую: Смирнов. Хотя впору было давать какую-нибудь более экзотическую, поскольку внешность мальчика мало подходила под чисто славянский тип.

Когда Саша поправился и окреп, он вдруг оказался очень симпатичным малышом, в венах которого смешалась азиатская и славянская кровь. Удачно смешалась, как это часто бывает у метисов: волосы черные, но не жесткие, а мягкие и слегка вьющиеся, кожа не желтоватая, а лишь немного смуглая, личико скуластое, но черты тонкие и даже изящные. Но главное — глаза, миндалевидные, раскосые только чуть-чуть, светло-карие. Огромные, красивые, обрамленные длинными пушистыми ресницами и… слепые.

Славного, послушного, ласкового парнишку, с трогательной робостью льнущего к любой тете, погладившей его по головке, было жалко до слез. Какой же сволочью надо быть, чтобы избивать такого кроху?!

А теперь его вряд ли кто усыновит, несмотря на симпатичную внешность. Кому нужен слепой ребенок?

Самое обидное, что слепота Саши Смирнова не являлась безнадежной, зрение можно было вернуть. Но для этого требовалась весьма дорогостоящая операция, сделать которую могли только за рубежом.

Вот только некому оплатить эту операцию, всевозможные благотворительные фонды с миру по нитке собирают на помощь смертельно больным детишкам, а тут — всего лишь слепота. Жить будет? Будет. Вот пусть и живет. Малыш хорошенький, авось приглянется каким-нибудь сердобольным американцам или еще каким иностранцам, они и усыновят мальчонку.

Вот так Саша Смирнов отправился дожидаться добрых и богатых усыновителей в специализированный детский дом. Специализированный в данном случае вовсе не означало элитный, с просторными светлыми спальнями на двоих, бассейном и вкусной едой. Это был специализированный детский дом для детей-инвалидов — слепых, глухих, безногих, с врожденными уродствами — всех, оказавшихся ненужными родителям и государству. Оно, государство, конечно же, не выбросило бедолаг на улицу, нет. Обогрело, накормило, занялось воспитанием и даже каким-никаким обучением. Пусть даже в случае Сашиного приюта — никаким. С голода не умирают? Одеты? Обуты? Пусть спасибо скажут.

Наверное, в Москве и других крупных городах такие детские дома находятся под более строгим присмотром контролирующих органов, а еще там близко спонсоры, да и потенциальных усыновителей больше.

Но Саше «повезло» попасть в обычный сиротский приют, забытый властью и органами опеки в глухой провинции. Почему его не оставили хотя бы в той же Балашихе, мальчик не знал. Может, там просто нет именно таких, специализированных, детских домов?

А здесь… Здесь несчастные детишки не нужны были никому. Денег на их содержание местная власть выделяла прожиточный минимум, лишь на прокорм, а на одежду, ремонт, игрушки директору детдома надо было искать средства самостоятельно. А еще — на врачей, лекарства, памперсы, инвалидные коляски, достойную зарплату персоналу…

Со всем вышеперечисленным у прежнего директора как-то не складывалось. Спонсоров в их захолустье не было, фирмачи в больших городах были перехвачены местными приютами, в бюджете лишних средств нет. На сиротские деньги мэр города выстроил свой «сиротский» домик, скромный такой, в три этажа, с бассейном, скукожившийся на несчастных полутора гектарах.

Наверное, искренне любящий обездоленных ребятишек человек сумел бы привлечь внимание общества к проблеме детского дома, обратившись в газеты, на радио, на телевидение. Но спившийся Петр Степанович давно интересовался только наличием спиртосодержащих жидкостей в обозримом пространстве, персонал тащил все, что только можно украсть, и первые два года Саша в детдоме не жил, а выживал. Никто не занимался со слепым мальчонкой специально, как не занимались специально с глухими, безногими, безрукими. Дети всему учились самостоятельно, поддерживая друг друга. Было бы несправедливым говорить, что весь персонал детского дома отличался тотальным равнодушием к подопечным, среди воспитателей и нянечек встречались и добрые, душевные женщины. Но их было слишком мало, а детей слишком много. Успеть хотя бы обмыть и переодеть тех, кто сам это сделать не в состоянии!

Саша очень быстро стал самостоятельным, научившись передвигаться почти свободно. А еще — обслуживать себя и помогать другим, более беспомощным.

Через два года Петра Степановича наконец уволили, и на его место пришла Амалия Викторовна Федоренкова, особа деятельная и предприимчивая.

Высокая, стройная, ухоженная женщина больше походила на успешного столичного бизнес-менеджера, чем на директора зачуханного детского дома, разместившегося в бывшей барской усадьбе в окрестностях небольшого российского городка Мошкино. Местные сплетницы так и не смогли понять, что заставило холеную москвичку приехать в их глушь утирать сопли убогим.

Хорошо, предположим, ей понравились здешние места — тихая зелень среднерусских лесов, свежий, чистый, вкусный воздух, хрустальная прозрачность небольшого озера неподалеку от детского дома. Но все это можно получить, купив дачу в этих местах. Живи себе с весны до осени, наслаждайся природой, а как зарядят дожди — домой, в Москву, в цивилизацию.

Потому что осень и зима в Мошкино умиротворения не вызывали. Ну вот совсем. Зелень с деревьев линяла, трава — тоже, и до первого мороза добраться до того же приюта можно было только на тракторе, так расклякивалась дорога. В самом городишке грязи тоже хватало, поскольку грунтовых дорог там было больше, чем асфальтированных. Как, впрочем, и домов с печным отоплением. И это в начале двадцать первого века!

Градообразующим предприятием Мошкино являлась «Сельхозтехника», где реанимировались убитые в боях за урожай трактора «Кировец» и «Беларусь». А еще — местный рынок. Вот, собственно, и все. Из злачных, так сказать, мест — ресторан «Русь» и кафе «Встреча». Для молодежи — ночной клуб «Русалка», именуемый в народе «Давалка».

И сюда, в эту дыру, приехала такая шикарная женщина?!

Да, в самом Мошкино она жить не стала, в пределах бывшей барской усадьбы в темпе был отстроен небольшой уютный коттеджик в два этажа, и сама усадьба волшебным образом преобразилась: вокруг территории вырос высоченный забор, украшенный по углам видеокамерами, попасть внутрь без специального пропуска или личного разрешения директора теперь было нельзя, от трассы к воротам заасфальтировали дорогу, и к приюту зачастили сверкающие лаком иномарки.

Что происходило внутри, мошкинцы не знали — весь прежний персонал был уволен, Амалия Викторовна полностью сменила команду. Но, видать, неплохо шли теперь дела у сироток, нашла-таки директорша щедрых спонсоров. В хорошую погоду, особенно летом, малышей почти каждый день водили к озеру, где стараниями Федоренковой оборудовали очень хороший пляж. Пользоваться им разрешалось и жителям Мошкино, но при исполнении обязательных условий — на пляже не гадить, водку не пить, а при появлении детей из приюта немедленно освобождать территорию.

Почему? Потому что размер пляжа не позволял свободно размещаться всем желающим. Мошкинцы ворчали, но условия выполняли, больно уж местечко хорошее получилось: песочек беленький, чистенький, дно тоже вычищено, ни битых бутылок, ни тины, ни коряг — курорт!

Отчаявшись найти причину добровольной ссылки Амалии Викторовны в их глушь, жители славного города Мошкино постепенно даже зауважали новую директоршу. Как бы там ни было, приютские детишки из полуголодных заморышей, большинство из которых не умело даже разговаривать, превратились в ухоженных веселых малышей. Во всяком случае, именно таких выводили на пляж в сопровождении нескольких воспитательниц. В детском доме появились ребятишки постарше, лет десяти-одиннадцати, тогда как раньше здесь были только дошколята. Старшие присматривали за младшими, помогая воспитателям, а еще — разговаривали теперь почти все. У глухих детишек местные видели в ушах какие-то горошинки, слуховые аппараты, что ли?

В общем, через пять лет после появления Амалии Викторовны бывшая барская усадьба совершенно преобразилась. Теперь это заведение действительно напоминало элитный детский дом, о котором заботится куча спонсоров.

Юные обитатели приюта тоже были довольны жизнью, и даже очень. Их вкусно и сытно кормили, расселили по три-четыре человека в комнате, причем так, чтобы дети могли помогать друг другу. Предположим, слепых селили вместе с детишками, «награжденными» физическими уродствами, а глухих — с безногими, и так далее. Маленьким инвалидам было доступно теперь любое медицинское оборудование, включая новомодные кресла-каталки и специальные кровати.

В каждой комнате стоял телевизор, а также имелся собственный санузел.

Ну а то, что население детского дома постоянно менялось, никого не волновало. Просто счастливчиков усыновляли. Еще малыши часто болели и умирали, но и это понятно — инвалиды ведь, здоровых малышей здесь в принципе нет.

Правда, некоторые из ребят, подрастая, начинали задавать воспитателям ненужные вопросы. И вскоре после этого их усыновляли.

Саша Смирнов, к десяти годам превратившийся в очень красивого парнишку, вопросов не задавал.

Потому что хотел жить. И найти маму.



Глава 2

Пару лет назад Саша «посмотрел» старый американский боевик «Слепая ярость» с Рутгером Хауэром в главной роли. Они с другом и соседом по комнате Виталиком, у которого вместо рук были какие-то рудиментарные ласты, фильмы всегда смотрели вместе. Саша слушал звук, а Виталик рассказывал, что в этот момент происходит на экране.

Герой Хауэра, лихо расправлявшийся с гадскими гадами мечом, ориентируясь лишь на звук, настолько впечатлил мальчика, что он решил тренироваться.

Саша давно уже свободно передвигался по территории детского дома, и по участку, и на озеро. Он наизусть выучил топографию снаружи и планировку внутри, поэтому трудностей с прогулками у мальчика не было. Но чтобы так, по слуху, ходить себе спокойненько везде и всюду, давать отпор всяким козлам, пытающимся обидеть слепого, — о возможности подобного Саша раньше даже и не думал.

К тому же на момент просмотра ему было около восьми лет, и мальчик пока не задумывался над происходящим в детском доме, просто наслаждаясь жизнью, с каждым годом становившейся все более комфортной. Не было больше вонючих, записанных матрасов без простыней, тошнотворной бурды, от которой постоянно болел живот, но отказаться, не есть ее Саше даже в голову не приходило. Потому что главным, постоянным чувством, которое испытывал ребенок, был голод. А потом — страх. Страх замерзнуть на улице, не успев вернуться с прогулки, страх быть избитым полупьяным директором, которого раздражали воспитанники, шляющиеся по коридорам. Страх обмочиться, не дождавшись своей очереди в единственный работающий туалет. Тогда изобьет завхоз, здоровенная тетка с прокуренным басом. Изобьет и заставит лично стирать штанишки в ледяной воде, шоркая их склизким хозяйственным мылом. А потом либо натягивать на себя мокрые, либо ходить без штанов, дожидаясь, пока они высохнут. Но это было слишком унизительно, к тому же слепой мальчик не мог дать отпор вздумавшим поиздеваться. А таких хватало даже среди дошколят, особенно среди тех, кто был уродлив. Смазливая рожица и безупречное телосложение Сашки Смирнова вызывали у них черную зависть, и шести-семилетки не упускали возможности обидеть четырехлетнего малыша.

А потом вдруг все изменилось, и жизнь стала именно жизнью, а не выживанием. Саша узнал вкус нормальной пищи, конфет, фруктов, привык ложиться в чистую постель, с простыней, пододеяльником и наволочкой. У него появились друзья — мальчики, с которыми он теперь жил в одной комнате. Виталик Кравченко с ластами вместо рук, Сережа Лисицын с «волчьей пастью» и тоже слепой Илюша Лопарев. Они помогали друг другу во всем, а высокий, сильный не по годам Сережа всегда разбирался с обидчиками.

Правда, драк и взаимных пакостей в детском доме стало гораздо меньше, ребятишки перестали быть забитыми полуголодными зверенышами, они стали людьми. Злоба, конечно, никуда не исчезла, но теперь она не главенствовала, а пряталась по углам, тявкая исподтишка.

Мальчики очень сдружились и расставаться не хотели, но в глубине души каждый из них надеялся, что настанет день, и за ними придут новые мама и папа. Которые не посмотрят на физические недостатки, примут их и будут любить. А уж как готовы были любить маму и папу исстрадавшиеся детские души!

Но за ними пока не приходил никто, хотя за эти годы усыновлений и удочерений становилось все больше.

Однажды Сережку вызвали на очередной медосмотр, которые проводились в приюте ежемесячно, и через полчаса мальчик вбежал в комнату, радостно завопив с порога:

— Пацаны, меня скоро усыновят!

— Ой, как здорово! — заулыбался тихий, болезненный Илюша, возившийся с конструктором. — И кто?

— Я пока точно не знаю, но Пипетка, — Пипеткой ребятишки называли высокую и тонкую Наталью Васильевну, детдомовскую докторшу, действительно чем-то напоминавшую упомянутый медицинский предмет, — сказала, что я кому-то понравился, и они даже готовы сделать мне операцию, чтобы я был похож на человека, но сначала мне надо подлечиться в нашей больничке.

— В больничке? — нахмурился Саша. — Слушай, Серый, а ты не боишься?

— Чего?

— А я заметил, что те, кто попадает в нашу больничку, очень часто вовсе не выздоравливают, а умирают.

— Фигня, умирают только совсем уж задохлики! — отмахнулся Лисицын, падая на свою кровать. — А другие, наоборот, выходят оттуда совсем здоровыми и чувствуют себя гораздо лучше, чем раньше. Помнишь, Илюшку на две недели туда положили, когда он кашлял?

— Да, — кивнул Илюша, — у меня перестало в груди свистеть, и задыхаться я перестал. Хотя поначалу было совсем плохо. Мне там все время капельницы ставили и кололи. Зато там вообще здорово — лежишь один в палате, чего захочешь, то и принесут. И телевизор с DVD есть для тех, кто видит. Мне и мороженое приносили, и бананы, и шоколадные батончики, какие просил. Здорово было! — Мальчик мечтательно зажмурился. — Я бы еще хотел там полежать!

— Обойдешься! — подпрыгнул на кровати Сережа. — Теперь моя очередь! Щас придумаю, какие фильмы на DVD посмотреть хочу! Правда, у меня вроде и не болит ничего, но Пипетке виднее.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянул Саша. — Но мне там не нравится. Я когда мимо того крыла, где больничка находится, прохожу, у меня прям мурашки по коже и по спине словно кто-то холодной лапой водит.

— Это потому, что ты у нас девчонка! — хихикнул Виталик.

— Щас как дам за девчонку в глаз! Сам ты девчонка!

— Не-а, я совсем непохож. А вот ты — похож. Ты бы хоть ресницы себе обстриг, что ли, а то ходишь, хлопаешь, скоро взлетишь, как в той прикольной песенке.

— Пошел ты! — Саша, сопя, отвернулся.

Виталик спрыгнул с кровати, подошел к другу и примирительно толкнул его ластом в бок:

— Сань, ну не дуйся, я же шутил. Хотел тебя развеселить, чтоб страшилки нам не рассказывал. С Серым все будет хорошо, он ведь даже не болен. Его, наверное, хотят перед операцией полечить, чтоб сильнее был и крепче.

На следующий день Сережа Лисицын был отправлен в медицинский изолятор, который дети называли больничкой, и больше друзья его не видели. Викуська — в миру Виктория Викторовна, воспитательница, — сказала, что Сережу усыновители забрали прямо из больнички и сразу увезли на операцию. И что Сережа обязательно приедет к друзьям в гости, как только окончательно поправится, потому что очень хочет похвастаться новой внешностью.

Но Сережа не приехал. Его койка месяца три пустовала, а потом в комнату поселили новенького, Гошку Кипиани, переведенного сюда из другого приюта. Гошка был карликом, но родители от него не отказывались, до шести лет мальчик жил в семье, а потом отец с матерью погибли в автокатастрофе. Мальчика вначале определили в обычный детский дом, но там его задразнили, и Гошу привезли в Мошкино.

Ребята быстро сдружились с веселым компанейским парнишкой и больше не ждали в гости Сережку Лисицына. Да ну, чего ради он потащится сюда, особенно если родители живут в какой-нибудь Москве. У него там новые друзья, здоровые, нормальные, Серый теперь в шоколаде.

И только Саша не верил в это. Где-то в районе сердца появился тяжелый камешек, который давил каждый раз, когда мальчик думал о Сережке.

А потом он «посмотрел» этот фильм. И, заказав в библиотеке копию «Слепой ярости» на диске, «смотрел» его снова и снова, уже в одиночестве, потому что сюжет помнил наизусть. Смотрел до тех пор, пока в голове не сложилась своя система тренировок.

И Саша начал заниматься по этой системе. Меча, конечно, у мальчика не было, но его прекрасно заменяла палка. И если сначала это была специальная гимнастическая палка из спортзала, то потом Саша научился управляться с любой подходящей.

У преподавателя физкультуры, Владимира Игоревича, мальчик узнал комплекс упражнений на растяжку, а заодно — как правильно заниматься, чтобы тренировки приносили пользу, а не вред.

Физкультурник, поначалу скептически отнесшийся к энтузиазму хилого слепого пацаненка, через полгода сам начал помогать Саше. Зачем? А он поспорил с Маратом, начальником охраны, что сможет сделать из убогонького настоящего ниндзя.

Если успеет, конечно, и парнишка не пойдет в «производство».

И чем больших успехов достигал Сашка, тем больше Вовану (Владимиру Игоревичу) хотелось выиграть спор. Да и начальнику охраны становилось все любопытнее.

Надо выжать из слепого пацана максимум, а потом, может, удастся выкупить его у Амалии и можно будет зарабатывать на парне неслабые бабосы. Сначала просто показывать его, как дрессированного медведя в цирке, а позже, когда подрастет, выставлять его в боях без правил. А че, слепой боец — это же круто, народ косяком попрет!

Для того чтобы Саша Смирнов не пошел в «производство», необходимо было содействие докторши, Натальи Васильевны, и Вовану с Маратом, предпочитавшим теток кустодиевских форм, пришлось бросить жребий — кому заняться тощей грымзой.

Жребий влетел в лоб… гм, впрочем, в данном случае задействовался вовсе не мозг размером с грецкий орех, в ход шла прямо противоположная часть тела, вот туда жребий физкультурнику и влетел.

Пипетка, давно млевшая при виде мускулистого тела Владимира Игоревича, отдалась этому телу с радостным визгом.

И два года Сашу Смирнова не трогали.

За это время ушел в больничку и не вернулся Илюша, потом усыновили Виталика, и из прежнего состава комнаты остался один Смирнов. Все остальные мальчики были из новеньких.

И все они просто обожали директора детского дома, такую красивую, такую добрую Амалию Викторовну, их Мамалию.

Воспитанники детского дома старались как можно чаще попадаться Мамалии на глаза в надежде, что она обратит на кого-то внимание, погладит по голове, выделит, порекомендует следующим усыновителям.

И только Саша Смирнов, следуя советам своего тренера, прятался от директрисы или старался затеряться в толпе.

Глава 3

И не только потому, что так велел Владимир Игоревич. Мальчика буквально отталкивал от Амалии Викторовны ледяной холод, исходящий от дамы.

Мертвый такой, стылый.

А еще директриса ассоциировалась у Саши с черным цветом. Злым черным цветом, потому что существовал еще добрый, теплый черный цвет.

Именно такими были волосы у мамы. Мальчик ее почти не помнил, в душе, в самом укромном уголке, пряталось только ощущение бесконечной ласки, нежности и любви, вызываемое словом «мама». И Саша вовсе не ждал усыновления, ему не нужны были чужие люди, у него была мама. Которая любит его больше жизни и обязательно найдет. Обязательно. Надо только подождать.

Ну и пусть, что прошло уже столько лет! Мама просто не может за ним прийти, потому что не знает пока, где ее сын. А еще… Саша совершенно точно знал, что Смирнов — вовсе не его фамилия. У него другая, короткая, звонкая, похожая на звук колокольчика, но вот какая — мальчик вспомнить не мог.

Так же, как и лицо мамы, и ее имя. Впрочем, имени парнишка и не знал, для крохи в то время существовало только одно имя — Мама. А лицо… Саша совершенно точно знал — его мама самая красивая. И самая необычная. Словно сквозь туман мальчик видел удлиненные жгуче-черные глаза, улыбающиеся ярко-алые губы, кожу цвета сливочного масла, но вспомнить лицо целиком не получалось.

Если бы он мог видеть! Давно бы уже сбежал отсюда и нашел маму. И больше никого.

Потому что в его жизни были еще бабушка с дедушкой. Но эти пушистые добрые слова заставляли сердечко парнишки трепыхаться от страха, потому что бабушка — это щипки, шлепки, подзатыльники и ругань, а дедушка — это вонь перегара и боль. Страшная, стыдная боль.

И, как стоп-кадр, воспоминание — ему опять больно, он плачет, но дедушка его не отпускает, внезапно дверь в комнату распахивается, на пороге бабушка, на лице — сначала непонимание, затем оно искажается яростью, бабушка хватает стоящий на гладильной доске утюг и бросается на дедушку. Тот отшвыривает Сашу в сторону, удар головой обо что-то острое и твердое, вспышка жуткой боли — и все. Свет исчез навсегда.

Поэтому бабушка с дедушкой ему не нужны. И папа тоже. Потому что его нет и никогда не было в его жизни.

Но ничего, он уже два года тренируется, он теперь много чего умеет, тело послушное и ловкое, спасибо Владимиру Игоревичу. Встречаются ведь хорошие люди, даже здесь, в приюте.

Хотя никто из нового персонала, пришедшего вместе с новым директором, детей не обижал, воспитатели разговаривали тихими, ласковыми голосами, но это были серые голоса. Равнодушные и пыльные. Именно так слышал и видел их Саша.

Всем, кто работал теперь в специализированном детском доме, в глубине души на обездоленных судьбой детей было плевать. Они просто выращивали их, словно телят. Или поросят.

И только Владимир Игоревич проявлял искреннюю заинтересованность в судьбе Саши Смирнова, и за это мальчик почти привязался к физруку. Почти, потому что обостренная чувствительность души не позволяла мальчику полностью довериться учителю. Что-то мешало, давило, словно камешек по имени Сережа Лисицын. Только второй камешек был побольше, и звали его иначе.

Мальчик давно научился прятать настоящие чувства и эмоции под маской равнодушия. Слепому сделать это гораздо проще, потому что зеркала души были плотно завешены мраком.

А еще он перестал делиться своими мыслями и сомнениями с друзьями. Мальчишки все равно не верили ему, а импульсивный горячий Гошка даже пару раз в драку лез, защищая обожаемую Мамалию.

— Свинья ты неблагодарная, Санька, вот ты кто! — вопил коротыш, пытаясь достать верткого приятеля кулаком. — Да Мамалия все для нас делает, она живет ради нас! Вон сколько ужасов про детские дома показывают по телику, и секты там всякие организуют, и притоны, и насилуют детей! Да в том клопятнике, где я был до перевода сюда, меня давно бы уже придавили в каком-нибудь углу или еще чего хуже сотворили! И у вас тут, мне рассказывали, до Мамалии жуть была! А теперь — красота! Телик вон, учителя ходят, врачиха каждый месяц осматривает, на озеро ходим!

— А почему нас больше никуда, кроме озера, не отпускают? — Гошка так сопел, что Саше не составляло никакого труда уворачиваться от кулаков Кипиани. — Почему у нас нет никакой связи с внешним миром? Ни телефона, ни Интернета? И почему мы не ходим в школу, а?

— Потому что к нам ходят учителя! — поддержал Гошку восьмилетний Олежка, перекошенный так, словно его топтало стадо слонов.

— Ага, читать, считать и писать кое-как учат.

— Ну и хватит! — проворчал Валера, собрат Саши по несчастью. — Зачем нам больше? Мне лично и этого хватит, я самолеты строить не собираюсь. А по электричкам милостыню просить и так можно.

— Так ты что, — Гошка, устав гоняться за неуловимым Смирновым, изумленно уставился на Валеру, — нищим решил стать? Бомжем?

— Ну почему же бомжем, — усмехнулся слепой. — Государство мне жилье после детдома даст, Мамалия обещала. А нищим быть, между прочим, очень даже прибыльное занятие, особенно если ты настоящий калека. Вот Олежке, к примеру, подавать будут много, тебе, Гошка, похуже, таких много, ну а нам с Сашкой надо научиться жалостливые песни петь. А че, пацаны, давайте свою бригаду организуем!

— Да пошел ты! — разозлился Кипиани. — Не собираюсь я нищим быть!

— А кем же ты будешь?

— Актером!

— Кем?! — заржал Валера.

— В кино сниматься буду!

— Ты че, опух? Карлик — и в кино!

— Да, в кино! Такие, как я, между прочим, тоже снимаются. Я американский фильм видел, сказочный, забыл, как называется, так там столько карликов снималось, целый народ из них создали, вот!

— Фигня это!

— Нет, не фигня…

Мальчишки заспорили, забыв о Саше, и он тихонько выскользнул из комнаты. Постоял, прислушиваясь. В коридоре никого не было, все сидели по своим комнатам. Погода за окном отличалась редкой гнусностью, с утра зарядил бесконечный дождь, и гулять никто не рвался. Воспитатели тоже ушли к себе, чего торчать в корпусах, если дети все равно носа из своих нор не высунут. Из-за дверей доносились звуки работающего телевизора, смех, о чем-то перехихикивались девчонки.

Вот и отлично, можно пробраться в спортзал и позаниматься. Физрук ему для этого не нужен, все упражнения Саша помнил преотлично и выполнять их мог без присмотра. А новых Владимир Игоревич пока не давал, заставляя до автоматизма отрабатывать освоенные. Ну и ладно, время есть, еще успеется.

Саша неслышно проскользнул вдоль коридора на лестницу и спустился в цокольный этаж, где располагался спортзал. Мимо всегда запертой двери, ведущей в больничку, парнишка всегда старался пройти как можно быстрее. Ему постоянно казалось, что дверь сейчас распахнется, и открывшийся проход в никуда мгновенно втянет его, Сашу, в ледяной мрак.

Как располагались комнаты за этой дверью, Саша не знал и знать не хотел. Но оттуда никогда не доносилось ни звука, ни крика, ни стона, лишь удушливая тишина обреченности. Хотя из больнички действительно иногда возвращались, причем некоторые избавлялись от врожденных патологий. Нет, не физических, патологий внутренних органов. Саша помнил малышку Настю двух лет от роду, которая не могла играть с детьми из-за какого-то порока сердца. Она обычно сидела на лавочке, бледная, с синими губами, и с завистью наблюдала за играющими сверстниками. Ее забрали в больничку, и надолго, больше чем на три месяца. Саша уже думал, что Настя больше не вернется, как не возвращалось большинство, но она вернулась. И бегала теперь вместе с остальными детьми, звонко заливаясь хохотальными колокольчиками. А через год ее удочерили.



И тем не менее совать любопытный нос в больничку Саша не хотел. Быстрее мимо, быстрее!

Вот и цокольный этаж. Так, снова прислушаемся — тихо. Хотя нет, стоп! Из кабинета Владимира Игоревича доносится какая-то возня, приглушенное бормотание, стоны и вскрики.

Саша густо покраснел и на цыпочках прошмыгнул мимо кабинета, направляясь в спортзал. Опять врачиха с физруком в кроликов играют!

Вопросы полового воспитания в учебную программу воспитанников этого детского дома официально включены не были. Как, впрочем, и выключены. Все все знали. Но насилия, как в некоторых других подобных заведениях, здесь не допускалось. Любые попытки взрослеющих подростков поближе познакомиться с противоположным полом пресекались достаточно жестко. А о том, чтобы кто-то из взрослых посмел обидеть ребенка, и речи быть не могло. Слишком суровым было наказание.

Так, отработать удары и прыжки пока не получится, физрук может услышать, решит еще, что слежу за ним и врачихой. Очень надо!

Ну что же, займусь отжиманиями и подтягиваниями, потом можно будет поприседать, а там, может, и кролики угомонятся.

Но они не угомонились. Мало того, решили переместиться из тесного кабинета в просторный спортзал, о чем Саша узнал слишком поздно. Сосредоточившись на подтягивании, мальчик упустил момент, когда парочка выпала из кабинета и, звеня стеклом, направилась к спортзалу.

Спрыгнув с турника, мальчик заметался в поисках убежища. Физрук точно по шее настучит, увидев его здесь. И ни за что не поверит, что Саша не подсматривал. Фу ты, не подслушивал, конечно.

Шаги и звон посуды приближались. Судя по глупому хихиканью Пипетки, посуда уже почти пустая. А значит, с логикой и разумными доводами эти двое сейчас вообще не дружат. Срочно прятаться!

Вот только куда? Прекрати метаться, словно таракан от тапка, остановись и подумай! Вспомни планировку спортзала, нахождение спортивного инвентаря.

О, вот оно! В дальнем левом углу должна лежать стопка матов. Высоченная такая груда недавно привезенных, свеженьких, пахнущих кожей матов. Они свалены не вплотную к стене, Саша с приятелями во время занятий физкультурой обнаружили там славненький такой окопчик, где можно было отсидеться и не играть в дурацкие детские игры с мячиком.

Едва мальчик успел юркнуть в окоп, как дверь распахнулась, и в спортзал ввалились незваные гости.

Глава 4

— И зачем мы сюда пришли? — Саше всегда казалось, что водка, которую пьют взрослые, в живот попадает не вся, впитываясь в язык, отчего язык распухает и начинает цепляться за зубы. Потому и говорят они так смешно, вот как Пипетка сейчас, к примеру. — Тут неуютно, холодно как-то! Пойдем обратно, а? А еще лучше — ко мне.

— Ага, и Федора к нам ввалится в самый неподо… непро… — ик! неподходящий — о, получилось — момент!

Грузные шаги приближались, чего и следовало ожидать, ведь сесть или лечь можно было только на маты. Саша свернулся улиточкой и забился в самый дальний угол убежища, туда, где верхние маты свешивались почти до пола. Здесь точно не найдут, если специально искать не будут. А вот перспектива находиться совсем рядом с… Ну и фиг с ними, кролями, я уши руками зажму.

— И зачем бы ей ко мне приходить? — глупо хихикнула врачиха. — Наша мадам обычно приказы по телефону отдает и на утренних совещаниях, ты же знаешь.

— А кто у нас вопит во время траха? Здесь, в цоколе, никто не услышит, а на этаже Федора мгновенно прибежит, ты же знаешь, как она не любит, когда сотрудники… — голос физрука осип, послышалось громкое сопение, игривые шлепки по рукам, потом пол ощутимо содрогнулся — парочка приняла горизонтальное положение.

Саша приготовился зажать уши руками, но процесс не пошел. Вместо этого захныкала Пипетка:

— Ой, больно, попу ушибла! Мне тут не нравится, давай вернемся! И это… как его… эхо дурацкое какое-то! Словно хихикает кто!

— Ладно, вернемся, только сначала выпьем, че с тарой туда-сюда тягаться!

— А бокалы?

— Какие, на …, бокалы? Только что из стакана употребляла, из пластикового. Пей лучше, а то сам справлюсь.

— А тебе — ик! — не хватит? Сегодня разве обезьянку свою не дрессируешь?

— Санька, что ли? Не, он сам дрессируется сейчас, я ему велел упражнения самостоятельно долбить.

— И как вообще, получается что? Не зря я его два года от Федоры укрываю? Ты же знаешь, пацан абсолютно здоровый, да еще и хорошенький какой, на нем фирма неслабые бабки заработать может. И мне мало не покажется, если он все-таки попадется директорше на глаза. Пока малой был, из толпы остальных убогих не очень выделялся — ик! — а теперь ему хоть капюшон какой на башку надевай. Слушай, а может, его изуродовать как-нибудь, а? Глаз выбить, что ли?

— Мысль, ваще-то, неплохая, — гыгыкнул физрук. — Вот только пока он после этого в форму вернется, все навыки собьются. Ты бы видела, что пацан творит! Он так насобачился по слуху ориентироваться, что ни в жисть не догадаешься, что слепой! Да и от природы данные неплохие, он же полукровка, из этих, из косоглазых, настоящий ниндзя. Жилистый, сильный, растяжка обалденная, а упертый какой! Я те говорю, из него выйдет толк! Вот только внешность — да, заметная. Я тоже про это думал.

— И надумал что-нибудь?

— А то! Только без тебя никак, моя бусечка, — мокрый, хлюпающий звук означал, видимо, страстный поцелуй.

— Все, что смогу, — томно простонала бусечка.

— Сможешь, тебе несложно. Надо оформить документы, что пацан умер, и вывезти его, только не в крематорий, как других, а в нужное место, которое я подыщу.

— Ну-у-у, не знаю, — смачный прихлеб из бутылки, после чего голос Пипетки совсем поплыл. — Ты ж-ж-же знаешь, у нас просто так не умирают, только от опытов в изоляторе. А если кто из убогих вдруг сам откинется, Федора такой скандал устроит! Допросами замучает, у нее ведь каждая единица в компьютере на учете. Я ваще не понимаю, почему она Смирнова до сих пор не приметила. Затерялся, ч-ч-че ли?

— Так в чем проблема? Оформи его в изолятор, но ничего не давай.

— А отч… отчхи… отчетность?

— О-о-о, вижу, тебе уже хватит, — хмыкнул физрук. — Ладно, пошли, сейчас с тобой на серьезные темы бесполезно разговаривать.

— Не хочу никуда идти, я тут посплю.

— Вот же зараза! — проворчал пылкий возлюбленный, взваливая окосевшую даму сердца на плечо. — Нажралась в сопли, а мне тягай эти кости! Быстрее бы Саньку отсюда вытащить, а там можно будет и от этой клизмы отвязаться! Надоела хуже горькой редьки, без водяры подойти к ней не могу…

Бурчанье, в которое удачно вплетались шаркающие звуки шагов тяжело навьюченного осла, постепенно удалялось, пока не затихло в районе кабинета физрука.

Саша выждал еще несколько минут, затем бесшумно выбрался из своего убежища и, оставшись на четвереньках, медленно пополз в сторону выхода, ощупывая пол перед собой руками. Вряд ли Владимир Игоревич, унося врачиху, озаботился сбором стеклотары, а устроить звучный бреньк, подфутболив случайно бутылку, почему-то не хотелось.

Хотелось побыстрее вернуться к себе, а еще лучше — забиться в какой-нибудь уголок, где никто не будет приставать с расспросами, и обдумать услышанное.

Главное — не зацикливаться на плохом сейчас, иначе он не сможет сосредоточиться на дороге и обязательно на что-нибудь наткнется, уронит или упадет сам. В общем, привлечет к себе внимание, которое, как оказалось, смертельно опасно.

Все, заткнись, не думай ни о чем, придурок! Слушай пространство, сконцентрируйся! Вспомни дыхательные упражнения, которым тебя научил Владимир Игоревич…

Прекрати реветь, девчонка! Ну подумаешь, единственный человек, заботившийся о тебе, на самом деле просто дрессировал тебя, как обезьяну в цирке, ну и черт с ним! Ты же чувствовал, что ему нельзя доверять, так чего теперь разнюнился? Обидно? Лучше подумай о пользе, которую принес тебе дрессировщик. Ты же слышал — у тебя все получается хорошо, Владимир Игоревич доволен.

Поэтому немедленно сгреби себя в кучу.

Добравшись на четвереньках до двери, Саша поднялся и несколько мгновений делал дыхательные упражнения, помогающие успокоиться и сконцентрироваться. Кислород шустро побежал по крови, вычищая обломки страха и осколки боли.

Косоглазый, говорите? Изуродовать не мешало бы?

Добрые все-таки здесь работают люди, душевные.

Итак, что у нас тут?

А у нас в кабинете пас. Пипетка спасовала перед водкой и теперь дрыхнет на кушетке физрука. Сам же Владимир Игоревич, судя по звону посуды, стремится догнать подружку. Вот интересно, а что будет, если врачиха срочно понадобится Мамалии? Вернее, Федоре, кличка, данная директрисе сотрудниками, мальчику понравилась гораздо больше.

Федорино горе. Откуда это всплыло в памяти?

И вдруг… Мальчик пошатнулся и крепко вцепился руками в перила лестницы, по которой поднимался.

Ассоциативная цепочка, первым звеном которой стала кличка директора детского дома Амалии Викторовны Федоренковой, разматываясь, выдернула из какого-то закоулка души радужный шарик воспоминания. Саша так давно искал этот шарик, но слишком уж далеко он закатился. И вот — появился, ярко вспыхнул, и…

Саша лежит в кроватке, он совсем маленький, кажется, во рту еще есть соска-пустышка. А рядом, в кресле, уютно свернулась клубочком… Мама?!

Да, это она, мама. Молодая, стройная, красивая, густые черные волосы до плеч, брови вразлет, глаза действительно узкие, но не щелочки, они скорее миндалевидные. Точеный маленький носик, широкие скулы, кожа цвета сливочного масла. Лицо склонено над большой разноцветной книжкой, тихий голос произносит:

А за нею — утюги:

«Мы Федоре — не враги!»

А за ними — скалка:

«Мне Федору жалко!»

Саша перегоняет соску в угол рта и с трудом лепечет: «Ме Фидоу жако!»

Мама удивленно смотрит на него, затем удивление сменяется восторгом, она отбрасывает книжку, выхватывает малыша из кроватки и, целуя, кружит по комнате:

— Заговорил! И сразу предложение выдал! Ах, ты мой умничка! Мой бельчонок родной! Тебе же еще и годика нет, а ты уже болтаешь! Сашка Ким — самый умный мальчик в мире!

Он — Саша Ким, а не Смирнов! Ким! Звонко, словно колокольчик, он же помнил об этом! А теперь вспомнил и саму фамилию!

Теперь он найдет маму. Потому что вспомнил и ее.

Главное — выбраться отсюда.

А для начала — с лестницы и из коридора вообще.

Глава 5

Вернуться на свой этаж удалось без происшествий. А вот в холле пришлось уворачиваться от затеявших игру в догонялки малышей. Ничего, это очень хорошая тренировка, почти в полевых условиях.

Интересно, а служил ли на самом деле в спецназе, как он говорил, Владимир Игоревич? Саше всегда казалось, что в специальных войсках должны служить специальные люди, самые лучшие. И не только физически, они должны быть самыми честными, самыми справедливыми. И добрыми…

Ну вот, опять! Слабак ты, Саша Ким, а не самый лучший мальчик на свете! Где-то там, за воротами детдома, тебя ждет мама. Она в беде, это совершенно точно, иначе давно бы уже нашла сына. Ведь мама очень любила его, Саша это помнил. Нет, не правильно. Не любила, а любит. И у нее больше никого нет, кроме него, Саши. Он — единственная мамина надежда.

Поэтому прекрати хлюпать носом, надежда, и топай вперед. Из столовой пахнет свежей выпечкой, а значит, скоро полдник. Идти туда не хочется, голова гудит, никак не удается полностью отвлечься от услышанного. А значит, надо не отвлечься, а привлечься. Сесть где-нибудь и разложить все по полочкам.

Мальчик представил здоровущий шкаф в голове с кучей полочек и невольно хихикнул. Тогда и голова должна быть не круглой, а прямоугольной, как этот самый шкаф. А ключ в нос вставляется!

— Санька, ты чего тут встал и лыбишься? — Шаги Гошки он услышал давно, поэтому голос приятеля неожиданностью не стал и подпрыгивать озадаченным кузнечиком не заставил.

— Да так, вспомнил кое-что. Слушай, будь другом, сегодня на полдник булочки, захвати мою и притащи в комнату, хорошо?

— А сам чего? Там же еще сок в меню написан, вкусный, мультифруктовый.

— Не хочется сейчас, голова что-то болит. Ты мой сок выпей, разрешаю, но булку не вздумай слопать!

— Голова у него болит, — проворчал Гошка. — Меньше бы ты на турнике висел. Ой, здрасте, Амалия Викторовна!

— Здравствуй, здравствуй, — механически ответила директриса, появление которой Саша упустил.

Наверное, Федора была в какой-нибудь из ближайших комнат, поэтому он и не услышал цокота ее каблучков, заранее предупреждающего обычно о приближении Амалии Викторовны.

Мальчик ссутулился и наклонил голову, стараясь занять как можно меньше места в пространстве. Эх, сюда бы раковину какую или домик черепахи, чтобы можно было спрятаться и притвориться булыжником. Незаметным таким, серым.

Возможно, все так и получилось бы, поскольку директриса явно думала о чем-то своем и на болтающихся в коридоре воспитанников особого внимания не обращала.

Саша с облегчением слушал, как туфли Федоры, задержавшись возле них лишь на мгновение, зацокали по коридору дальше. И в этот момент фанат директрисы по имени Георгий Кипиани сиплым петушком кукарекнул ей вслед:

— Амалия Викторовна, а когда приходят усыновители, вы всех им показываете?

— Да, конечно, — рассеянно проговорила директриса, останавливаясь.

— И что, я за два года так никому и не понравился, да? — Голос Гошки задрожал. — А может, вы поищете среди семейных пар таких, как я? Они-то меня стесняться не будут…

— Ну что ты, малыш, говоришь такое! — Голос Федоры стал сладким и тягучим, словно мед. Правда, Саше он больше напоминал медленно стекающий по стенке сборного стакана змеиный яд. — Те, кто приходит в наш дом, знают, что здесь живут не совсем обычные дети, поэтому о стеснении и речи быть не может. Просто твои папа с мамой пока еще не доехали до нас. Но они обязательно доедут, вот увидишь! И знаешь, я думаю, что это произойдет совсем-совсем скоро.

— Правда? — задохнулся от радости Гошка. — Вы… Вы что-то знаете, да?

— Ну-ну, — журчала директриса, — давай не будем спешить. А то вдруг проговоримся, и не сбудется!

— Давайте, — прошептал мальчик.

— Ну вот и отлично. Напомни только мне свою фамилию.

— Кипиани.

— Да, конечно! Георгий Кипиани, как же, помню. Ты умеешь плавать, Георгий?

— Да, я в нашем бассейне научился!

— Ну, в море плавать гораздо легче, чем в бассейне, там вода соленая.

— В море?! — аж привизгнул от возбуждения мальчик.

Саша чувствовал, как радость, нет — восторг буквально переполняет его приятеля, и молил лишь об одном: чтобы Гошка не решил позаботиться и о нем. Молчи, парень, молчи, я знаю, ты добрый, очень добрый, ты не можешь быть счастлив один, тебе обязательно надо осчастливить остальных. Но это не тот случай, пожалуйста, молчи!

Но Гошка не услышал.

— Амалия Викторовна, а Смирнова куда увезут? — взахлеб затараторил он. — Его-то точно усыновят, я вообще не понимаю, почему Сашка до сих пор здесь, он ведь не то что я, он вон какой красивый!

— Смирнов? — озадаченно переспросила директриса. — Саша Смирнов?

— Ага, вот же он стоит! Видите? Он ведь всего лишь не видит, да и то натренировался так, что ходит везде и всюду сам, и получше некоторых!

Саша почувствовал, как к его подбородку прикоснулись душистые пальцы, поднимая лицо. Аромат каких-то очень дорогих духов показался мальчику гнилостной вонью.

— Где же ты прятался от меня, Саша Смирнов? — тихо проговорила Амалия Викторовна. — Почему я тебя не видела? Или ты недавно к нам попал?

— Нет, что вы, Санька здесь жил еще при старом директоре! — Услужливый дурак хуже врага. Хотя в данном случае был не дурак, а наивный, счастливый до одури пацан. — Он у нас из стареньких, их почти уже не осталось, всех разобрали! И только Смирнова почему-то никто не взял! А вы его показывали?

— В том-то и дело, что нет, — проворковала Федора, ласково проводя пальцами по щеке мальчика. — Иначе его судьба давно была бы устроена.

— А почему не показывали? — никак не мог угомониться Гошка.

— Мне это и самой любопытно. Похоже, кто-то намеренно прятал от меня твоего друга.

— Зачем?

— Вот и мне интересно — зачем? — Саша был абсолютно уверен: у Амалии Викторовны Федоренковой вместо обычного языка — раздвоенный, змеиный. Неужели никто не слышит, как она шипит? — Спасибо тебе, Георгий, что обратил мое внимание на это безобразие, ты хороший друг. Можешь не волноваться, мы найдем для Саши самый лучший дом.

— Как у меня, на море?

— Да, как у тебя.

— Вот здорово! Слышишь, Сашка, мы с тобой скоро будем купаться в море!

— Скоро не получится, — прошептал Саша. — Не надейся.

— Почему это? Амалия Викторовна ведь обещала, ты сам слышал!

— Да, Сашенька, — он не видел, но был абсолютно убежден — директриса сейчас холодно усмехается, — почему ты считаешь, что в море вы с другом будете купаться не скоро?

— Потому что сейчас ноябрь, на море холодно.

— А ты еще и умница, — смердящие элитным парфюмом пальцы потрепали густую шевелюру мальчика. — До скорой встречи, Саша. А тебя, Георгий, я жду у себя в кабинете завтра утром, сразу после завтрака.

— Ур-р-ра!

— До свидания, мальчики.

Пальцы оставили наконец в покое Сашины лицо и волосы и убрались вместе с директрисой.

Едва цокот ее каблуков окончательно затих, мальчик сполз по стене на пол и, обхватив руками колени, спрятал лицо, едва сдерживая слезы отчаяния.

Их с Гошкой обступили остальные воспитанники детдома и принялись переспрашивать снова и снова — как это было? Как Гошка отважился заговорить с Мамалией, как она заинтересовалась, а потом пообещала папу с мамой, живущих у моря! И Гошка, вот молодец какой, не забыл про друга! Вот же повезло! Немудрено, что Сашка вон плачет сидит, небось и не мечтал о таком счастье! Вон сколько лет тут торчит, и никто даже не заинтересовался, а оказывается, его документы просто затерялись. Видите, надо не стесняться, спрашивать Мамалию, и все получится!

— Сашка! — Дружеский пинок в плечо. Это искрящийся счастьем пузырь, именуемый Георгием Кипиани, наткнулся на приятеля. — Чего разнюнился! Все же здорово получилось, а ты еще на Мамалию гнал! Видишь, какая она! Ну, ты спасибо скажешь или как?

— Или как, — Саша рукавом вытер предательские слезы, медленно поднялся и, едва сдерживаясь, тихо проговорил: — Если бы ты знал, Гошка, что ты натворил! Если бы только знал!

— А чего я такого натворил? — Бледное, искаженное вовсе не радостью лицо приятеля напугало мальчика, где-то возле сердца ворохнулась тревога. — Я тебя не понимаю!

— И не поймешь, поздно уже, — махнул рукой Саша и, сгорбившись, побрел прочь. — Нам теперь никто не поможет.

Гошка растерянно обвел глазами притихших детей, затем встряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и с веселым гиканьем понесся в столовую, за булками.

Глава 6

За ним утопали и все любопытствующие, потому что расспрашивать Смирнова было совсем неинтересно. Это то же самое, что расспрашивать стенку, к которой прижимался спиной Сашка.

Вообще псих какой-то! На Гошку набросился, вместо того чтобы спасибо сказать! Ему что, тут, в приюте, очень нравится? Нет, здесь нормально, конечно, Мамалия старается, а еще — в школу ходить не надо, это же вообще суперски!

Но разве может все это заменить настоящую семью, маму с папой?! Да еще у моря, как пообещали Гошке и Сашке!

Ну его, этого Смирнова!

Гадские слезы все-таки выползли из глаз и намочили джинсы возле коленей. А ходить зареванным, вызывая ненужное любопытство тех, кто еще не в курсе, не хотелось. Так можно и кулаком в нос заехать какому-нибудь особо любопытному. И, по большому счету, ни в чем не виноватому.

Все равно он не сможет ничего объяснить, потому что сам толком ничего не знает. Есть только подозрения, вызванные ощущениями. И подслушанный недавно разговор физрука с врачихой.

Ладно, хватит торчать тут скукоженной дулей, надо убраться куда-нибудь подальше и подумать. Вот только куда?

Впрочем, забиваться под плинтус пока рано, лучше собрать как можно больше информации. А потом в темпе решить, что делать дальше.

Потому что сдаваться нельзя. Он — единственная мамина надежда, и если его больше не будет, мама останется совсем одна. А так нельзя. Человек не должен быть один.

Саша поднялся и направился в сторону кабинета Федоры.

Волшебное слово «полдник» сделало коридор почти пустым. Почти, потому что Саша-то там был, верно?

А вот остальных воспитанников специального детского дома смело запахом выпечки в сторону столовой. Но пробудут они там недолго, полдник — это вам не ужин, с булкой и соком народ расправится очень быстро.

Поэтому следовало поторопиться.

Кабинет Амалии Викторовны Федоренковой находился на третьем этаже. Там же размещались комнаты для занятий с приходящими учителями, вотчина Пипетки, воспитательская и еще какие-то служебные помещения. Саша толком и не знал, потому что не интересовался.

Он вообще на этом этаже старался бывать как можно реже, только когда приходили учителя. На медосмотры Пипетка его не вызывала, осматривая обычно в кабинете физрука, в воспитательскую детей никогда не приглашали, а кабинет директрисы мальчик раньше старался обходить стороной. Желательно — вообще не подходить к нему.

Но теперь надо не просто подойти, а постараться спрятаться неподалеку, чтобы услышать как можно больше.

Где он будет прятаться, Саша пока не знал. Времени на тщательную проработку плана не было, со стороны столовой уже слышались радостные вопли подзаправившейся детворы. А он только добрался до двери, ведущей на третий этаж.

Так, теперь, несмотря на спешку, надо остановиться и прислушаться, забодать кого-нибудь из взрослых не хотелось бы. Хотя на закономерный вопрос: «А что ты тут делаешь?» — всегда можно жалобно проныть: «Заблудился я нечаянно! Я в столовую шел». Слепой, что с него возьмешь!

Но тогда его отведут в столовую, и он ничего не сможет узнать.

А если вдруг Федора на пути случится? Это вообще кобздец.

Но в холле третьего этажа никого не было. В кабинетах, конечно, кто-то был, приглушенные голоса этих «кого-то» Саша слышал, но выйти в коридор пока никто не собрался. Тогда — мухой к норе Федоры!

Ну, мухой не мухой, а добрался до нужной двери мальчик быстро и бесшумно. Замер, прислушиваясь, — в директорском кабинете было тихо. Совсем. Ни голоса, ни шагов, ни скрипа стула, в конце концов. Похоже, Федора после встречи с неизвестным ей раньше воспитанником Смирновым с ходу отправилась на разборки.

А может, булки лопать пошла, какая разница!

Сердце мальчика трепыхалось в груди, словно найденный когда-то под деревом воробьишка. Они с друзьями, с теми, которых уже нет, нашли выпавшего из гнезда птенчика под деревом во время похода к озеру. Сережка тогда быстренько слазил наверх и вернул бедолагу домой, Саша подержал хрупкое тельце в ладошках всего несколько мгновений, но на всю жизнь запомнил это ощущение заполошного метания. А еще — безграничной власти над чужой жизнью. Стоило всего лишь сжать ладони посильнее. И станешь таким, как Федора.

Все, сердце, не суетись, а то твой грохот мешает мне слушать. И соображать.

Ладно, хуже уже вряд ли будет, у него и так перспективы теперь не самые радужные.

Саша осторожно повернул ручку двери. Скорее всего, заперто, но проверить надо.

Опаньки, а вот и не заперто!

Видимо, госпожа Федоренкова была абсолютно убеждена, что соваться в ее кабинет без спроса никому и в голову не придет. Авторитет защищал ее апартаменты лучше бойцового пса.

Но не в данном случае. Авторитет, безмятежно куривший бамбук на кожаном диване в углу кабинета, обалдело вскочил, увидев, как в святая святых нагло вламывается какой-то пацан. И не только вламывается, но и начинает шарить руками по столу, стенам, шкафам. Слепой, что ли?

Точно, слепой. Тогда все ясно, болван просто заблудился, это вовсе не наглое игнорирование его, авторитета, а значит, можно дальше курить. Заодно и понаблюдать за слепым щенком, чем не развлечение! Ишь, тычется по углам.

О, глянь, на дверь в санузел набрел! Что, придурок, перепутал с входной? Точно, перепутал. Вон, заполз туда и закрылся. Интересно, сколько времени ему понадобится на то, чтобы понять свою ошибку?

Прошла минута, другая, а пацан все не выходил. Совсем тупой, похоже! Трудно сообразить, что в коридоре в принципе не может быть раковины, узкой душевой кабинки и, пардон, унитаза?

Видимо, трудно. Ну, что с дебила возьмешь? О, вот и владелица пожаловала, пусть сама разбирается.

А ему работать пора, хотя очень не хочется. Но, увы, никуда не денешься, мадам уже телефонную трубку сцапала и номер набирает. И, судя по перекошенному от злости лицу, будет давить авторитетом на собеседника.

Ладно, поехали.

Амалия Викторовна раздраженно постукивала пальцами по столу, слушая протяжные гудки. Ну и где эта тощая сучка шляется? В кабинете ее нет, в столовой — тоже, мобильный не отвечает. Вот же тварь, а! Посмела затеять свой маленький бизнес у нее, Амалии, за спиной!

Федоренкова еще раз набрала номер мобильного телефона подчиненной, отвечавшей за медицинскую часть бизнеса. Длинные нудные гудки. Она что, телефон где-нибудь оставила?

Будем искать. Докторша обязана быть на территории, уехать из детского дома без письменного разрешения директора никто не может, охрана не пропустит. Так, а может, дражайшая Пипетка (Амалия Викторовна прекрасно знала, как зовут дети Наталью Васильевну, знала она и о своей кличке, но слезы умиления по этому поводу не роняла) уже домой отправилась, несмотря на то что расходиться по квартирам персоналу разрешалось только после ужина?

Все, работающие в Мошкинском приюте, жили в специально отстроенном на территории трехэтажном доме, вернее, общежитии гостиничного типа. Уютные однокомнатные апартаменты с маленькой кухонькой и собственным санузлом были достаточно удобными для того, чтобы прожить в них практически безвылазно два года. Именно на столько подписывали контракт новые работники. Амалия Викторовна строго следила за тем, чтобы обслуживающий, так сказать, персонал — уборщицы, повара, мойщики посуды, охранники, нянечки, санитарки — постоянно менялся.

Иначе могли возникнуть ненужные вопросы и сложности. А так проработал человек два года без отпуска, получил очень даже неплохие деньги — и на волю. Новый контракт директор детского дома с работниками не подписывала никогда, как бы ни старался этот работник зарекомендовать себя с лучшей стороны.

А вот воспитатели, врач, две медсестры и начальник охраны работали с Амалией Викторовной все пять лет, прошедшие с момента появления мадам Федоренковой в специальном детском доме.

Это были люди посвященные, единая команда, отобранная лично Джереми Д. Николсом, владельцем заводов, дворцов, пароходов, а также — крупного банка, газеты, сети ресторанов, добропорядочным и всеми уважаемым английским бизнесменом. Прекрасный семьянин, отец двух очаровательных девчушек, одна из которых родилась с серьезными патологиями, и доктора давали ей не больше трех лет жизни. Но малышка выжила и даже почти выздоровела, сейчас ей уже двенадцать, и все это благодаря отцу! Мистер Николс даже специальный благотворительный фонд учредил для помощи тяжелобольным детям! А еще он огромные средства жертвует на разработку новых лекарств. Его сама королева обсэрила за заслуги! В смысле — в рыцари посвятила, и теперь он сэр Николс.

В общем, прямая дорога такому человеку в премьер-министры, не меньше. Но мистер сэр Николс в политику почему-то не спешил, несмотря на неоднократные предложения тори и лейбористов.

Потому что не хотел привлекать излишнего внимания к своей персоне. Ведь стоит сунуться в политику — и любопытные носы вездесущих журналистов непременно начнут лезть куда не надо, раскапывать чего-нибудь погрязнее, повонючее.

И наткнутся на скрытый, тщательно прикопанный бизнес, являвшийся основным источником доходов.

Грязный бизнес, кровавый.

Частью которого вот уже пять лет являлся старательно забытый органами опеки (правда, теперь забывчивость очень хорошо оплачивалась) специализированный детский дом, притаившийся в окрестностях маленького городка Мошкино.

Глава 7

Амалия Викторовна набрала домашний номер Пипетки. Вернее, номер телефона служебной квартиры врача детского дома. Постоянный персонал, лица (и все остальное тоже), так сказать, посвященные, жили в том же доме, что и остальные, но в другом крыле. У них даже вход был отдельный, да и квартиры получше. А еще их отпускали на отдых, потому что торчать в этой тмутаракани безвылазно все пять лет — вредно для психики.

Хотя психику этих самых доверенных лиц, как, впрочем, и самой директрисы, здоровой назвать было трудно. Не может нормальный человек спокойно творить такое!

Дома Пипетки тоже не оказалось. Она что, откуда-то узнала о встрече в коридоре? Нет, это вряд ли, там никого, кроме детей, не было.

Может, тайком решила в город мотнуться? Это категорически запрещено, но Амалия знала, что воспитатели иногда умудрялись обойти запрет. Если она узнавала о подобном, провинившихся наказывала весьма жестко. В основном директор била по самому больному, самому нежному и незащищенному месту — кошельку.

Федоренкова набрала внутренний номер КПП.

— Охрана! — гавкнула трубка.

— Сегодня без моего разрешения никто с территории выбраться не пытался?

— Нет, что вы, Амалия Викторовна! — Голос начальства знали все.

— А Наталья Васильевна, наш врач?

— Не видели. А что, на территории ее нет?

— Была бы — не спрашивала.

Федора уже хотела нажать кнопку отбоя, но на заднем плане вдруг послышалось негромкое бормотание, прибитое, как таракан тапкой, дружным гоготом и свирепым шепотом отвечавшего по телефону: «Да заглохните вы, козлы!»

— Так, — повысила голос Амалия. — Ну-ка, быстро доложите, что такого смешного нашли ваши коллеги в моих словах?

— Это не ваши слова, — заблеял охранник, — это насчет врачихи. В смысле — Натальи Васильевны.

— И что там в смысле?

— Так это… — Федоренкова почти видела, как взмок бедняга. — Как-то оно…

— Прекратите мямлить, отвечайте по существу! — рявкнула мадам.

— Слушаюсь! Короче, парни видели, как врачи… Наталья Васильевна, с физруком… ну… это…

— Поняла, спасибо.

Амалия нажала кнопку отбоя и несколько минут посидела, задумчиво рисуя на листке бумаги разнообразные загогулины. Интересная картинка получается: в команде образовалась парочка, а она об этом понятия не имеет. Да еще и ситуация со Смирновым! Если об этом узнает Джейди (Николс терпеть не мог этого прозвища, напоминавшего о придурке из сериала «Клиника»), стул под директрисой зашатается, причем весьма ощутимо.

Потому что Джереми Д. Николсу не нужен на ключевом посту человек, у которого ситуация выходит из-под контроля.

И вот почему-то кажется, что оба сегодняшних неприятных открытия прочно связаны. В том, что Смирнова скрывала Пипетка, сомнений нет. Только она могла прятать личное дело мальчика от глаз директора. Но вот зачем? Самой врачихе это вряд ли надо, о жалости к хорошенькому парнишке и речи быть не может, работавшие на Николса были лишены столь атавистического чувства, как жалость. Здесь имеет место корыстный интерес. А может, наоборот — место имеет интерес, но суть от этого не меняется: слепой мальчишка зачем-то нужен. Кому? Да уж не Пипетке точно, ветер дует явно со стороны накачанного самца Владимира Игоревича.

Ну что ж, разберемся.

Амалия набрала номер мобильного телефона физрука. Тот ответил довольно быстро, вот только с дикцией у парня складывалось не очень:

— Здрасьть, Амммалия Вихторовна.

— Любезный друг, — зашипела-зашептала Федоренкова, — да ты никак нажрался в сопли?

— Никака нет.

— Что?

— В смысле, — заторопился самец, — не нажрался. Ну, то есть выпил, конечно, но в меру…

— Я слышу, в какую меру. А что касается «выпил, конечно», то какое может быть «конечно» в разгар рабочего дня?

— Так у меня сегодня уже занятий с материалом нет, я с утра с ними отработал норму.

— Ну да, и решил с Натальей Викторовной развлечься?

— Кто, я?! — Удивление было слишком уж нарочитым. — С докторшей? С чего вы взяли?

— Она у тебя? — Амалия не собиралась тратить время на бесполезные споры.

— Да что вы… — начал было отнекиваться физрук, но тут раздалось громкое, противное, совершенно немузыкальное исполнение нетленки Аллы Борисовны Пугачевой «Без меня тебе, любимый мой, земля мала, как остров!».

Причем «как остров» звучало одним словом, отчего завывание стало совсем уж неприличным. Но голос врача детского дома Натальи Васильевны Поливайко не узнать было невозможно.

— В общем, Владимир Игоревич, — холодно приказала Амалия, — даю вам с Натальей Васильевной полчаса на приведение себя в адекватное состояние. После этого жду в своем кабинете. Не уложитесь — пеняйте на себя. У вас и так положение очень серьезное, кое-что объяснить должны.

— Что объяснить? — выдохнул перепуганный физрук.

— Через полчаса.

Амалия отшвырнула трубку и, нервно щелкая суставами на пальцах, подошла к окну. Позитива в настроение заоконье не прибавило, трудно найти позитив в темных ноябрьских сумерках, когда снега еще нет. А то, что сыплет сейчас с неба, нельзя назвать ни дождем, ни снегом. Так, изначальная слякоть.

Как и большинство людишек. Так трудно найти квалифицированный, лишенный слюнтяйства и надуманной человечности персонал, для которого дело — прежде всего. Дело, конечный результат, а не то, какими методами удается достичь этого результата. Большинство же, узнай они о бизнесе мистера Николса, моментально устроили бы вселенский гвалт: кошмар, это же дети, вы что творите такое, мерзавцы!

Да какие это дети! Отбракованный самой природой, не нужный ни родителям, ни государству материал — вот кто это. Вернее, не кто, а что. Материал не может быть одушевленным.

И каждая единица этого материала должна быть учтена, ведь это не только набор пригодных для пересадки органов, это и подопытные кролики для испытания новых методик лечения, новых лекарств, новых технологий в медицине и косметологии. Эти слюнтяи гонят на фашистов, но тем не менее до сих пор пользуются разработками доктора Менгеле из Освенцима.

Но, помимо чисто прикладного использования каждой единицы, существовала и другая сторона бизнеса, когда единица нужна была целиком, а не по частям. И не в качестве подопытного кролика.

На свете хватает извращенцев, которых тянет не к привлекательным сексуальным партнерам, а совсем наоборот. Чем уродливее, ужаснее искорежено тело объекта сомнительной страсти, тем больше этой самой страсти.

Поэтому мистер сэр Николс приторговывал и уродцами для подобных извращенцев. А уж когда уродцы были малолетками — товар стоил намного дороже. Намного.

В общем, каждая единица в Мошкинском детском доме должна была быть на учете, поскольку ценилась в прямом смысле на вес золота.

И вдруг — неучтенная единица! Да еще какая! Высокий, стройный, красивый, а глаза! Оттого, что огромные миндалевидные глазищи, обрамленные пушистыми черными ресницами, ничего не видели, они не бегали по сторонам, не щурились, а смотрели в одну точку, распахнувшись во всю ширь.

Неожиданно сладко заныло в низу живота. Амалия бросилась в ванную, открыла холодную воду и несколько раз плеснула в разгоревшееся лицо. Это еще что за новости? Ее ведь никогда раньше не интересовали малолетки, она ведь не педофилка!

Женщина подняла голову и криво улыбнулась своему отражению: не обманывай себя, дорогуша. Ты же ни разу не получала удовольствия от секса с мужиками. Их волосатые потные тела, их тяжесть, их запах — фу!

Амалия сначала решила, что она, возможно, лесбиянка. Попробовала с женщинами — и не смогла вообще.

Поэтому для здоровья и для пользы дела время от времени спала с мужчинами, совершенно не обращая внимания на внешность и возраст. Надо — значит, надо. Потерпим. Ну вот такая она уродилась, фригидная.

И вдруг — неизведанная раньше тяга к мальчишке! Даже не к подростку — к мальчишке! Которому от силы десять-одиннадцать, не больше! Это что, плотное общение с извращенцами-педофилами свой отпечаток наложило?

Ладно, разберемся. Но сначала надо разобраться с похабной парочкой.

Амалия задумчиво посмотрела на закрытые дверцы душевой. Принять душ, что ли? Освежиться, привести себя в порядок. Вон косметика потекла от возни с холодной водой.

Нет, не получится, от отведенного физруку и докторше на сборы получаса осталось десять минут, только-только лицо подрисовать. Да и душ в офисе Амалия принимала очень редко, в основном летом, в жару, предпочитая принимать ванну в своем коттеджике. С пеной, с ароматными маслами. А душ — так, на крайний случай, когда совсем уж потно.

Амалия тщательно поправила макияж, попудрила нос, мазнула за ушами духами и вышла из санузла.

И только тогда Саша Смирнов, судорожным клубком свернувшийся на поддоне душевой кабины, смог дышать.

Глава 8

Дверь в санузел директорша закрыла плотно, но, поскольку перегородка монументальностью не отличалась, звук из кабинета шел почти беспрепятственно. Может, для обычного человека слышимость и была плоховатой, но для обостренного, натренированного слуха Саши — все супер. Особенно если осторожно сдвинуть дверцу душевой.

Амалия уселась на свое место, еще раз осмотрела свое отражение в зеркальце пудреницы — все безупречно, как всегда — и, привычно затвердев лицом, приготовилась к разборке с подчиненными.

Явились они точно в срок. Распоряжения директора и без того выполнялись беспрекословно, а уж когда ощутимо несет паленым от собственной шкуры, давать начальству лишний повод для недовольства — опаздывать, к примеру, — не стоит.

В дверь робко постучали. Вернее, даже не постучали — поскреблись. Амалия взглянула на часы и мысленно усмехнулась — интересно, они с секундомером под дверью ждали, чтобы появиться точно в назначенный срок, или мчались, затаптывая неосторожно попавшихся на пути детей?

— Войдите! — упал первый камешек из нависшей над проколовшейся парочкой лавины.

Дверь медленно, словно упираясь, приоткрылась, и в образовавшуюся довольно узкую щель просочился вначале физрук, а за ним — врачиха, похожая на упавшую в ведро с помоями мышь. Скорее всего, в ведре (или где там отрезвлял подругу физрук) были вовсе не помои, а чистая вода, но Амалии хотелось думать, что именно мерзкие, вонючие помои. Хотелось — думалось.

Потому что только жалкий, убогий вид обычно наштукатуренной Пипетки слегка примирял Амалию с ситуацией. Мокрые волосы докторши свисали неопрятными сосульками, воротник мятой блузки тоже намок, бледная, отекшая после пьянки физиономия ничем выдающимся, кроме длинного носа, не отличалась. Глазки красные, руки трясутся, юбка… Жамканная тряпица, болтавшаяся вокруг тощих бедер мадемуазель Поливайко, тоскливо вспоминала то время, когда на ценнике, прикрепленном к ней, было написано: «Юбка женская». Ведь не поверит теперь никто!

Физрук выглядел подостойнее. О выпитой бадье спиртного напоминал только свекольный оттенок нагловато-перепуганной мордени. Видимо, сказывалась практика.

— Здравствуйте, Амалия Викторовна. — Ишь ты, а врачиха-то говорит почти нормально, только слегка запинается. Интересно, она только с помощью воды адекватность восприятия возвращала или без медикаментозных средств не обошлось? — Вызывали?

— Я собрала вас, господа, — с сухим шуршанием покатились остальные камни, — чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

— К нам едет ревизор! — торопливо закончил физрук и подобострастно гыгыкнул — мол, ловко я вашу шутку продолжил, Амалия Викторовна?

— Рада, что вы знакомы с комедией Николая Васильевича… — хрустнула попавшаяся на пути камней веточка.

— Кого? — озадачился весельчак.

— Гоголя. Так вот, — сухо продолжила директор, не приглашая топтавшуюся у двери парочку пройти и присесть, — известие у меня для вас действительно пренеприятнейшее — вы уволены.

— Что? Как это? За что? — закудахтали те.

— Причем не только уволены, но и оштрафованы на сумму нанесенного вами бизнесу ущерба, — размеренно продолжила Амалия, словно не слыша гвалта. — Надеюсь, все помнят условия контракта, который вы оба подписывали.

— Какого еще ущерба? — Изображать непонимание, едва выйдя из алкогольной комы, довольно проблематично. Особенно трудно уследить за бегающими, словно шары в лототроне, глазами. Но Пипетка продолжала демонстрировать искреннее недоумение, несмотря на полное отсутствие умения. — Я не понимаю, о чем вы! Амалия Викторовна, я ведь всегда выполняла все задания, спускаемые сверху! И до сих пор моя квалификация господина Николса устраивала! Какой еще ущерб? Буквально три дня назад я подобрала подходящее по заданным параметрам сердце, изъятие прошло безупречно, орган в соответствующем контейнере немедленно был отправлен, тело после консервации всех расходуемых материалов утилизировано — не пропало ничего! Почки, печень, легкие — сохранено все ценное, вплоть до роговицы глаз. О каком ущербе может идти речь?

— А вы, Владимир Игоревич, — перевела взгляд на физрука Амалия, совершенно не реагируя на вопли Пипетки, — ничего не хотите мне сказать?

— Я?! — Брови самца взлетели к границе волос, благо лететь было недалеко. — А я-то с какой стороны могу нанести ущерб? Тренировками я материал не перегружаю, слежу только за тем, чтобы они были здоровы и органы их функционировали нормально. Все, кто может ходить и ходит ко мне на занятия, здоровы, в этом я абсолютно уверен!

— Не хотите признаваться, значит? — холодно усмехнулась Амалия, сцепив пальцы лежащих на столе рук. — Напрасно. Тогда у вас появился бы пусть крохотный, но шанс остаться в команде. А так…

— Ну вы хоть намекните, в чем дело! — взвыл физрук, вдруг увидев, как за горизонт уплывает флотилия из его личных стодолларовых купюр.

— Хорошо, — кивнула Федоренкова, — намекаю. Сегодня в коридоре я встретила Сашу Смирнова.

Услышав самую обычную на первый взгляд фамилию, парочка мгновенно изобразила польский флаг: Пипетка побелела, а физрук стал еще пунцовее.

А потом мадемуазель Поливайко пронзительно завизжала:

— Я не хотела, это все он! Говорил, что большие деньги на парне заработает! Он слепого уже два года тренирует, а сегодня сказал, что хочет выкрасть мальчишку! Меня подговаривал, чтобы я Смирнова умершим по документам провела! А я не согласилась! Я и прятать его от вас боялась, но он заставил!

— Ах ты, сука! — прошипел самец, разворачиваясь к испуганно съежившейся подельнице. — Это как же я тебя заставил?! Иголки под ногти загонял, что ли? Ты же долю себе с будущих денег выторговала неслабую! И трахать тебя приходилось, хотя меня тошнит от твоих костей и крысиной морды!

— Тошнит?! — Испуг мгновенно трансформировался в злобу. — Ты на себя посмотри, кабан…

— Хватит! — стукнула ладонью по столу директриса. — Вы омерзительны! Оба! И я не желаю слушать, кто кого куда втянул! Говорите толком и по существу — зачем вам понадобился Смирнов? У него что, богатые родственники вдруг объявились, и вы решили у меня за спиной провернуть свой маленький гешефт? Но, насколько я успела понять из ваших павианьих воплей, вы, Наталья Васильевна, скрываете от меня Смирнова уже два года, а вы, Владимир Игоревич, все это время тренируете мальчика. Итак, повторяю вопрос: зачем вам нужен этот слепой?

— Твой был план, ты и говори, — пробурчала врачиха, инсценировав строчки из всемирно известной нетленки «Подмосковные вечера».

Ну, там где «милая смотрит искоса, низко голову наклоня». Со стороны, между прочим, смотрится довольно забавно. Правда, некоторое опасение внушает изгиб шейных позвонков, уж очень неестественный.

Физрук, потоптавшись еще с полминуты, но так ничего и не вытоптав, тяжело вздохнул и начал каяться.

И чем больше он говорил, тем труднее было Саше сдерживать слезы, и без того нетерпеливо переливавшиеся через край с того момента, как мальчик услышал про утилизированное три дня назад тело.

А пять дней назад в больничку на обследование забрали Машу Сивцову, его ровесницу, девочку с атрофированными верхними конечностями. Вместо нормальных рук у Маши висели крохотные лапки кенгуру, но девочка научилась ловко управляться и ими. Она не нуждалась в особом уходе, все делала сама. А еще обладала веселым, легким, жизнерадостным характером. Маша никогда не унывала и, если случалось что-то плохое, поплакав, старалась быстрее забыть об этом.

Саше нравилась эта неунывающая девчушка, они иногда болтали, смеялись, шутили.

А теперь… Сердце, почки, расходный материал…

Значит, они все здесь — расходный материал?!!

И он, Саша, жив до сих пор только потому, что Владимир Игоревич решил сделать из него цирковую обезьяну. Прикольный слепой уродец, выращенный ради драк за деньги. И которого все равно рано или поздно убьют, только не здесь, а где-то там, за забором детского дома.

Ну что же, спасибо и за это. За два года жизни, за тренировки.

А сейчас главное — не заплакать. Держись, Сашка, ты должен вырваться отсюда! И теперь не только ради того, чтобы найти маму, ты должен привести сюда милицию, пусть этих уродов арестуют и посадят в тюрьму!

О том, что и местная милиция, и местные власти могут быть прикормлены и не допустят утечки информации, мальчик и подумать не мог.

Глава 9

— …Ну, в общем, и все, — закончил каяться физрук. — Амалия Викторовна, я бы обязательно рассказал вам о Саньке, как только бы парень вышел на нормальный уровень! Я сюрприз вам готовил, хотел обратить на себя внимание господина Николса! Это же новое направление использования материала — тренировать уродцев для развлекательных зрелищ!

— Быстро соображаешь, — усмехнулась Федоренкова. — Ишь как ловко теоретическую базу подвел под свой прокол!

— Да не слушайте вы его! — взвизгнула Пипетка, уловив положительную перемену настроения в отношении подельника. — Он все врет! Не собирался он Смирнова никому показывать, бабки в одиночку срубить хотел!

— Ах ты, тварь! — замахнулся на возлюбленную физрук, но карающую длань правосудия остановил начальственный окрик:

— Прекратить! Ну-ка, разошлись по разным углам! Еще один выкрик не по существу — выгоню без разговоров!

— А что, — оживился самец, — разговор еще возможен? Насчет увольнения?

— Не знаю, — побарабанила пальцами по столу Амалия. — Подобного, конечно, за все пять лет нашего сотрудничества не случалось, ваша работа меня вполне устраивала. Особенно ваша, Наталья Васильевна…

— Так ведь я старалась! — Пипетка истово прижала к груди руки. — Вы же знаете — основная нагрузка на мне, медсестры на подхвате, и за все годы не было ни единого случая порчи материала! Мистер Николс даже отметил мою работу в рождественском поздравлении! И что, из-за небольшой оплошности…

— Я бы не назвала ситуацию оплошностью.

— Ну хорошо, согласна, я плохо поступила, но ведь инициатором была не я! — Пипетка старательно дрогнула голосом и даже всхлипнула. — Володя, он… Он так красиво ухаживал, такие слова говорил, а я ведь женщина все-таки, мне любви хочется, ласки, душевного тепла! Вот я и не устояла! А чего не сделаешь ради любимого!

— Чего-о-о?! — возмутился Ромео. — Когда это я ухаживал?! Да тебя только пальцем помани — сама в койку прыгнешь! И, между прочим, не бескорыстно помогала, за долю в бизнесе! Я же говорил вам, Амалия Викторовна!

— Я вижу, — поморщилась Федоренкова, — что мои слова всерьез вы не воспринимаете. Я предупреждала насчет выкриков не по существу? Пошли вон! Оба!

— Ой, не надо! — Мадемуазель Поливайко шустро бухнулась на колени и поползла к обожаемому начальству. — Не увольняйте меня, пожалуйста! Накажите, но не увольняйте! Больше подобного не повторится!

— Да не лебези ты, Наташка, — физрук вдруг успокоился и, поудобнее устроившись в кресле, зевнул. — Не уволит нас никто!

— Это почему же, позвольте полюбопытствовать? — недобро прищурилась Амалия.

— А кого вы на наше место срочно найдете? Для такого местечка, как это, люди особые нужны, проверенные, чтобы языком, где не надо, не болтали и ситуацию понимали в нужном, так сказать, русле. Это ж если кто узнает о том, куда исчезают бедные детишечки, ой-ей-ей, что начнется!

— Я не поняла, — ласково, душевно как-то произнесла директриса, — ты что, угрожаешь мне? Шантажировать пытаешься, ушлепок?

— Да ни в коем разе, как можно! — Владимир свет Игоревич то ли окончательно сдвинулся с перепугу, то ли вспомнил вдруг про какой-то козырь в рукаве или другом интимном месте. Иного объяснения разительной перемене в его поведении найти не удавалось. Даже под ковриком, не говоря уже о плинтусе. — Я ж понимаю — стоит мне рот открыть не по делу, и кранты мне. С мистером Николсом бодаться дураков нет. Но и уходить из этого тепленького местечка я не собираюсь. Где еще я столько заработаю за возню с детишками? За Смирнова — извиняюсь, больше не повторится. Можете делать с ним что захотите. Правда, жалко, если под нож пустите или на опыты, очень уж потенциал у мальчишки хороший. И идея моя с тренировкой уродцев для развлекух бабосов принести может неслабо. Я готов их тренировать. За другую зарплату, разумеется.

— Ты что, сдурел? — Пипетка посмотрела на полового партнера даже с некоторой жалостью, словно на обреченного. — Ты что несешь такое? Или хочешь с Маратом поближе познакомиться?

— А я с нашим начальником охраны и так знаком, — совсем раздухарился физрук. Причем во всех смыслах раздухарился — потом от него несло все ощутимей. — Нормальный мужик, между прочим, мы с ним не раз по пивасику вмазывали, когда в город ездили. Ладно вам глазами сверкать, Амалия Викторовна, ну в самом-то деле! Ну накажите нас с Наташкой, высчитайте сколько считаете нужным, — и замнем на этом! Не будете же вы из-за такой ерунды двух проверенных людей лишаться, верно ведь? А насчет ваших слов по поводу шантажа — глупости все это, Амалия Викторовна! Не собираюсь я никого шантажировать, я просто трезво оцениваю ситуацию. Мы пять лет работаем вместе, нареканий в мой адрес прежде не было, я делаю все, что мне прикажут. Надо срочно контейнер с органом доставить — пожалуйста! Надо помочь тело утилизировать — пожалуйста! Надо за материалом проследить — пожалуйста! Где вы еще такого найдете, да еще срочно?

— Такого? — Федоренкова как-то странно усмехнулась. — Такого действительно сложно найти, вы правы, Владимир Игоревич.

— Вот видите, — просиял физрук, — вы меня поняли!

Он продолжил возбужденно тараторить, расписывая свою полезность, и не замечал испуганного взгляда своей недавней возлюбленной. А мадемуазель Поливайко бледнела все сильнее, хотя только что казалось — сильнее некуда. Но есть ведь отлив в голубизну. Пикантный оттенок жабьего брюха. Все цвета моли. Да мало ли в жизни блеклого и вылинявшего!

Такого, каким стало в данный момент лицо врача специализированного детского дома Натальи Васильевны Поливайко.

Федоренкова, заметив это, усмехнулась краешком рта и вкрадчиво проговорила:

— Ладно, идите. Вернее, вы, Владимир Игоревич, можете быть свободны, а вы, — кивнула она Пипетке, — задержитесь. У меня к вам срочное дело.

— Так что, — поднялся с места физрук, — мы уладили это дельце?

— Пока да.

— И вы нас не уволите?

— Нет.

— А наказание каким будет?

— Я сообщу вам отдельно.

— Тогда я пошел?

— Я же сказала — можете быть свободны.

— До свидания. — Самец поднялся и медленно направился к выходу, периодически оглядываясь на оставшуюся сидеть спутницу.

Видно было, что он хочет что-то сказать, но не решается.

Единственным провожатым Владимира Игоревича было молчание, продолжавшееся еще пару минут после ухода физрука. Затем Федоренкова указала глазами в сторону двери, Пипетка понимающе кивнула, бесшумно проскользнула к выходу и резко распахнула створку.

Выглянула наружу, осмотрелась и повернулась к директору:

— Никого. Он ушел.

— Хорошо. Заприте дверь и подойдите.

Наталья Васильевна выполнила распоряжение и, пристроившись на самый краешек стула, замерла, нервно теребя край тряпки-юбки.

— И как вас только угораздило так вляпаться? — брезгливо скривилась Федоренкова. — Он же законченный кретин!

— Понимаете, я… — Стекать в обморок врачиха не собиралась, тургеневских барышень мистер Николс в своем хозяйстве не держал, но угроза увольнения весьма ощутимо тряханула женщину. К тому же она в отличие от недавнего полового партнера соображала гораздо лучше и прекрасно понимала — незаменимых нет. Особенно в таком криминальном бизнесе. — Я уже пять лет здесь, в отпусках толком не познакомишься, так — встретились, переспали пару раз, разбежались. А хочется чего-то постоянного, к тому же Володя… Ой, простите, Владимир Игоревич — он ведь очень симпатичный, вот я и…

— Понятно, — оборвала нервное блеяние Амалия. — Но, надеюсь, ты понимаешь, что твой бойфренд повел себя неправильно?

— Да, — голос Пипетки дрожал, но интонация была твердой и уверенной. Она сделала свой выбор.

— И ненужных вопросов задавать не будешь?

— Разумеется, нет. И готова оказать всяческое содействие любому принятому вами решению.

— Ну что ж, — усмехнулась Федоренкова. — Рада, что ни я, ни мистер Николс не ошиблись в тебе. Что же касается Смирнова — будем считать это временным помрачнением рассудка.

— Спасибо, Амалия Викторовна!

— Но наказать тебя придется.

— Я понимаю.

— Тогда вот что. Следующие три задания от мистера Николса ты выполнишь абсолютно бесплатно. Причем будь готова к тому, что поступит заказ на органы взрослого здорового мужчины…

Произнеся это, Амалия смолкла, испытующе глядя на собеседницу. Та вздрогнула, зрачки ее испуганно расширились, затем последовал судорожный вздох, пальцы рук судорожно сцепились в побелевшие объятия, и женщина кивнула:

— Хорошо. Сделаю.

— Отлично, — одобрительно улыбнулась Федоренкова и, вытащив из папки несколько листков, протянула их врачу. — А теперь возьми вот это. Пришло утром на мой электронный адрес.

— Новый заказ?

— Да, мистер Николс расстарался. Очень денежный и простой в исполнении.

— Вижу, — рассеянно кивнула Наталья Васильевна, просматривая бумаги. — Выявление побочных эффектов нового антибиотика. Надо подобрать здоровый материал.

— Не надо подбирать, возьми Георгия Кипиани.

— Это кто?

— Насколько я понимаю, приятель Смирнова. Карлик.

— А, да-да, вспомнила. Ну что же, неплохой вариант, мальчик абсолютно здоров. Почему именно он?

— Начал задавать вопросы.

— Понятно.

Глава 10

Если не вникать в суть разговора, там, за дверью санузла, мило щебетали две приятельницы. Спокойно, деловито, не повышая голоса, они обсуждали отнюдь не новинки моды. И не кулинарные рецепты.

Они решали, что делать с отработанным материалом. Для друзей — Гошкой Кипиани, несуразным, смешным, доверчивым и очень добрым парнишкой.

Саше больше всего хотелось сейчас зажать руками уши, чтобы не слышать жути, озвучиваемой серебристыми женскими голосами. Слишком страшно, так не бывает. Это же только в детских страшилках и киношных ужастиках живут подобные монстры!

Да, он подозревал, что с больничкой, да и с усыновлениями не все гладко, но… Они, все воспитанники этого детского дома, не дети, а «материал»?! Набор органов, конструктор?

А еще — подопытные кролики, которых травят новыми препаратами, режут по живому, совершенно не озадачиваясь анестезией (об этом тоже упоминали две щебетухи), тщательно фиксируя малейшие изменения в состоянии «материала».

Тех, кто выдерживал опыты и даже иногда выздоравливал, отправляли обратно, выгуляться, окрепнуть, а потом — либо новые эксперименты, либо — под нож. На органы.

Правда, насколько понял Саша из беседы «коллег», тех, кто выживал в больничке, очень редко использовали в качестве доноров, их главный, которого называли то мистером Николсом, то Джейди, опасался подсовывать органы подопытных, справедливо полагая, что здоровыми после перенесенного они в принципе быть не могут.

И вот сейчас две кобры решали судьбу Гошки.

— Вы все поняли? — прошипела главная. — Никаких щадящих вариантов, давать подопытному максимально рекомендуемые разработчиками дозы препарата.

— Но это ведь взрослые дозы, — уточнила вторая, — мы обычно проверяем лекарства с учетом возраста, так результат чище.

— Это когда проверяется лечебный эффект, а в данном конкретном случае заказчика интересует именно побочное, отрицательное воздействие антибиотика на организм. К тому же материал в любом случае не должен вернуться из медблока, я ведь при всех пообещала ему родителей с домиком у моря. Вот пусть там и остается.

— Ну, я бы не назвала наш утилизатор домиком, — хмыкнула верная последовательница доктора Менгеле. — Он больше на бочку похож.

— Ну и что, у Пушкина в «Сказке о царе Салтане» мамаша с младенцем в бочке неплохо жили.

И дамы дружно рассмеялись искрометной шутке главной гадины.

Сердце в груди, отказавшись выполнять просьбы хозяина, бешено колотилось о грудную клетку, совершенно обезумев от ужаса. Саше казалось, что этот грохот невозможно не услышать, сейчас одна из гадин закончит веселиться и услышит странный шум из санузла. И…

Сердце икнуло и попыталось устремиться в пятку. Левую. Ну и ладно, пусть стремится, главное — грохотать перестало.

Мальчик замер, прислушиваясь. Кажется, Пипетка уходит. Точно, прошипела что-то подобострастное и выползла из кабинета начальства.

Федора тоже не стала задерживаться, пошуршала бумагами, брякнула связкой ключей и зацокала каблучками к выходу. Два раза щелкнул дверной замок, и стало тихо.

Можно выходить. Саша попробовал встать — и не смог. Ноги, скорешившись с сердцем, тоже не слушались. Может, просто затекли от долгой скрюченности, а может, упали в обморок от услышанного.

Нет, так не пойдет. У него всего одна ночь на то, чтобы сбежать из этого концлагеря, а тут запчасти не слушаются! А ну, быстро в строй!

И снова пригодились уроки Владимира Игоревича. Теперь Саше было даже немного жаль физрука, перешедшего в разряд «материала». Но если только совсем немного. Он помнил перечень его «заслуг».

Пять минут дыхательных упражнений, и организм бодро отрапортовал — готов к труду и обороне!

Саша выпрямился, пару мгновений постоял на месте, разминая руки и ноги, а потом осторожно отодвинул створку душевой кабины. Теперь — к входной двери.

К запертой входной двери. Он же слышал, как два раза щелкнул замок. И, если этот дурацкий замок и снаружи, и изнутри открывается ключом, на этом приключения Саши Смирнова, нет — Саши Кима, и закончатся. На взломщика Владимир Игоревич своего подопечного не тренировал.

Пробираясь маленькими, осторожными шажочками через логово директрисы, мальчик думал только об одном — пусть замок окажется накладным. Открывающимся изнутри какой-нибудь симпатичной пумпочкой. Пожалуйста, мама, пусть это будет так! Иначе мы с тобой никогда не увидимся…

Пумпочка была. Плоская такая, изящная, трущаяся о пальцы, словно ласковый котенок.

Саша дрожащими руками ощупал ее и радостно шмыгнул носом. Хорошо, что его никто не видит сейчас, иначе обсмеяли бы. Рассопливился от страха, как девчонка, вон, все щеки мокрые. А и ничего стыдного в этом нет, между прочим, это вам не булки из столовой таскать! Посмотрел бы я на вас, услышь вы такое!

Мальчик замер у двери, прислушиваясь к происходящему в коридоре. Ходят пока, не угомонились. Да и рано еще, только-только ужин начался, судя по вкусному запаху, подло ввинтившемуся в нос. Желудок немедленно отозвался возмущенным бурчанием — война войной, а еда по расписанию! Кое-кто, между прочим, собрался этой ночью в поход, а делать это с пустым желудком категорически запрещено. Ну, может, и не категорически, но не рекомендуется — это точно.

М-да, в столовку заглянуть не мешало бы, вот только как это сделать, когда по коридору все время кто-то ходит? Днем, когда он пробирался сюда, все было тихо, а сейчас все словно сговорились.

Ну, и чего ты истеришь? Да у воспитателей просто рабочий день как раз закончился, вот они и валят организованной толпой домой. Собственно, на полноценную толпу персонала в детском доме набрать не удалось бы, так, кучка.

Кучка управилась буквально за пять минут. Пару раз хлопнули двери, протопотали ботинки и туфли, прошаркали тапочки уборщиц, и вот наконец по этажу растеклась долгожданная тишина.

Все, пора, иначе его пайку сожрут.

Саша осторожно повернул пумпочку — замок послушно щелкнул. Так, еще один щелчок, и можно идти. Дорогу он помнит, много времени она теперь не займет. Особенно если не надо прислушиваться — есть кто на пути или нет?

Никого быть не должно, все ушли. Кажется.

Аккуратно притворив за собой дверь директорского кабинета, мальчик бесшумно проскользнул вдоль коридора, выбрался на лестницу и уже через три минуты входил в столовую. Судя по гомону и звону посуды, остальные воспитанники давно уже вкушали от щедрот пищеблока. Вернее, поварихи тети Нади. Между прочим, готовила тетя Надя очень даже вкусно.

— О, Сашка пришел! — раздался радостный голос Гошки. — Ты где пропадал? Мы уже собирались твою порцию делить, сегодня на ужин тефтели с подливкой, мои любимые. И пюре! Иди скорее, пока не остыло!

За каждой комнатой был закреплен свой стол, дорогу к которому Саша за пять лет изучил до миллиметра. И торчащие на пути конечности желающих уронить слепого красавчика всегда ловко перепрыгивал. Потому что торчать они могли только в определенных местах, там, где стоят стулья.

Ловко миновав препятствия, Саша добрался наконец до своего стола и плюхнулся на место. Само собой, предварительно проверив ногой наличие этого места, — шутники, убирающие стул, появлялись с дебильным постоянством.

— Ты где был? — прошептал Гошка, наклонившись к другу. — Мамалия перед ужином заходила, тебя искала. Велела тебе вместе со мной завтра утром к ней зайти, для тебя есть какие-то новости. Видишь, а ты на нее гонишь!

— Гошка, отстань, — устало проговорил Саша, придвигая к себе тарелку. — Я есть хочу.

— Конечно, ты же не полдничал. Булка твоя в тумбочке сохнет.

— Не засохнет.

— Так где был-то?

— Вот же привязался! Спал я, спал! Пошел в спортзал позаниматься, и чего-то так в сон потянуло, я и задрых. Чуть ужин не пропустил.

— Это из-за дождя, — авторитетно заявил Гошка, вымазывая корочкой хлеба остатки подливки. — У меня тоже в такую погоду снулое настроение.

— Наверное, — угрюмо буркнул Саша, показывая, что к светской беседе он сейчас не расположен.

Гошка все понял, приставать перестал, переключившись на другого собеседника. Он вообще обладал очень легким, веселым характером, этот славный парнишка.

Но и упрямым был до упертости. Переубедить в чем-либо Георгия Кипиани, если он был уверен в своей правоте, не удавалось никому.

Но не оставлять же его этим двум кобрам?!

Глава 11

Рассказать о том, что услышал там, в норе главной змеюки? Не поверит. Никто не поверит — ни Гошка, ни остальные ребята. Бежать одному? Зная, что завтра, уже завтра, твоего друга сделают подопытной крыской?

Чем старше становится человек, тем больше сомнений бомжами бродят в душе. Одетые в лохмотья опыта и трезвомыслия, они ноют и клянчат, не подпуская к окончательному решению. Ты понимаешь, что будет, если…? Ты что, не помнишь, что случилось, когда…? А может, стоит переждать? Если спрятать голову в песок, проблема тебя не заметит и пройдет мимо.

Но когда тебе десять, бомжиков в душе еще нет. Наверное, это плохо, но в определенных ситуациях сомнения мешают.

Особенно когда в твоем распоряжении всего одна ночь…

Саша автоматически, не замечая вкуса, закончил ужинать и поднялся из-за стола. В столовой уже почти никого не было, только такие припозднившиеся, как он, бренчали посудой.

И мальчик меньше всего ожидал услышать шепот на ухо:

— Привет, Санек!

От неожиданности Саша едва удержался от совершенно ненужного сейчас подпрыгивания на месте. То, что уместно в спортивном зале, в столовке привлечет нездоровое любопытство остальных, а ему сейчас меньше всего нужно насморочное и кашляющее любопытство. Лучше всего, если бы Саша Ким стал невидимым — сколько проблем отправилось бы петь заунывные песни аборигенов Чукотки!

Но больше всего мальчика напугало то, что к нему кто-то смог подойти незаметно. Подобного с Сашей не случалось уже очень давно, с тех пор, как он начал тренироваться. Слух, практически заменивший ему зрение, работал на автопилоте, автоматически фиксируя любой шорох. А уж шаги — даже если кто-то пытался на цыпочках подкрасться к слепому, спрятав в потном кулачке очередную пакость, — ни фига не получались. Может, потому, что «цыпочки» натужно кряхтели под пакостником, а может, потому, что сам пакостник слишком уж громко сопел, предвкушая, как он сейчас!

И вдруг — голос, шептавший прямо в ухо! А еще…

Когда человек подходит вплотную (а по-другому на ухо не пошепчешь), чувствуется его тепло, его дыхание на щеке. Сейчас же Саша не чувствовал ничего, голос шептал из пустоты.

И мальчик почувствовал, как на руках и ногах взъерошились тонкие волоски. Он вцепился в спинку стула и напряженно замер. Тихо, никого рядом нет, это точно. Двое дохлебывают чай через два стола отсюда, трое кидаются хлебными корочками, дежурные убирают столы.

Наверное, послышалось.

Облегченно выдохнув, мальчик направился к выходу. Но, едва он вышел из столовой, в ухо снова зашептали:

— Санька, ты не пугайся, не кричи…

— Вот еще! — машинально фыркнул мальчик. — Чего это я пугаться буду!

Хотя сердце, испуганно пискнув, снова попыталось удрать в пятки. И чего оно все время туда стремится? Тоже мне, укромное местечко нашло! Да его от ходьбы и бега очень быстро затошнит.

— И правильно! — обрадовался собеседник. — Ты же не девчонка и не неженка какой! Ты вообще в нашей комнате самый клевый был. И самый умный, как я теперь понимаю. Поэтому я решил тебе помочь. Я давно хотел, но боялся, что ты меня не услышишь. А теперь мне сказали, что ты-то как раз и можешь слышать нас. Потому что ты этот, как его… Фу ты, слово забыл… Короче, из-за того, что ты упорно развивал в себе внутреннее зрение, обострились и другие способности. Каждый человек обладает ими, но у большинства они спят. А вот ты проснулся. Как-то так, я, ты же знаешь, в науках не силен был, я больше физкультуру любил. Слышишь, ты это, не стой столбом возле столовки и сними с лица кретинское выражение. А то на горизонте Викуська нарисовалась, сюда идет, хочешь, чтобы воспиталка к тебе привязалась?

— А почему только ко мне? — Голос дрожал, несмотря на все усилия мальчика. И равнодушным ему, голосу, остаться не удалось. — А к тебе?

Потому что он узнал шепот… Но поверить в это?! Так не бывает, это же не кино!

Сережку Лисицына усыновили два года назад, вот!

Ты сам-то в это веришь?

Теперь и он услышал шаги Виктории Викторовны, воспитательницы с их этажа. Она, как и все остальные здесь, была приторно-слащавой с детьми, сюсюкала, угощала конфетами, с удовольствием секретничала с девочками, да и не только с ними. Мальчикам ведь тоже хотелось поговорить с неравнодушным взрослым, поделиться с воспитательницей сомнениями, мечтами, надеждами, услышать слова поддержки и сочувствия. И они тянулись к доброй и ласковой Викуське…

Все, кроме Саши. Он чувствовал внутренние холод и равнодушие Виктории Викторовны. Может, это и имел в виду Сережка, когда говорил, что он, Саша, проснулся?

Стоп, нет никакого Сережки, это кто-то из пацанов прикалывается. Умудрился все-таки подкрасться незаметно, что вполне объяснимо сейчас. Потому что когда в голове толпится куча уродов (в миру именуемых свалившейся на голову информацией), довольно сложно фиксировать любую мелочь.

Но Викуську ты же зафиксировал?

Ага, тоже мне, нашли мелочь. Да в Виктории Викторовне килограммов сто живого веса, она когда идет — пол ощутимо сотрясается!

Ладно, потом сам с собой спорить будешь, а сейчас пора отсюда сматываться. Саша невольно фыркнул, представив, как он все быстрее и быстрее крутится вокруг своей оси, сматываясь в клубок.

— Сашенька! — заворковала приблизившаяся воспитательница. — А что ты тут стоишь один и улыбаешься? А-а-а, знаю, знаю, слыхала! Гошенька уже поделился радостью. Значит, уезжаете вы с ним? Рада за вас, мальчики! Вы оба уже довольно давно в детском доме, пора и к маме с папой!

— Мне хватило бы и мамы, — совершенно искренне вздохнул Саша. — Моей мамы. Родной.

— Понимаю, дружочек. — Хрустнули суставы, наклоняя торс, и на плечо мальчика грузно опустилась монументальная сися. На другое легла горячая ладонь, в нос ударил запах приторно-сладких, как и сама Виктория Викторовна, духов. Понятно, предстоит сеанс задушевной беседы. — Родную маму не заменит никто. Но, к сожалению, сведений о твоей нет, ты ведь найденыш.

— Ну и что, — угрюмо буркнул Саша, — не так уж сложно было бы ее найти.

— С чего ты взял, миленький?

— Потому что я знаю — она меня ищет. И любит. И ждет.

И вообще, хряк голландский тебе миленький.

— Не думай об этом, Сашенька. — Могучая длань взъерошила волосы мальчика. — За столько лет любая мать, если бы хотела, нашла своего ребенка. Тем более такого красавчика, как ты. Так что лучше настройся на встречу с новыми, действительно любящими родителями. А сейчас давай-ка я провожу тебя в комнату, скоро уже спать ложиться.

— Я не хочу в комнату, там наши телевизор смотрят, а я все равно ничего не вижу. Я лучше погуляю.

— Ну что ты, глупенький! — Сися слезла с плеча, зато рука придавила сильнее, задавая мальчику нужное направление. — Какое там гулять — дождь за окном. Да и стемнело давно…

— Вот это как раз мешает мне меньше всего, — проворчал мальчик, увлекаемый следом за воспитательницей, словно надувная лодка за мощным катером. Он даже слышал шлепки своей… гм, кормы по гребням волн.

— Ох, прости, Сашенька! — В макушку ткнулось что-то мокрое. Или липкое? Если у нее губы накрашены какой-нибудь фигней, на голову теперь мухи садиться будут.

Не, не будут. Мухи сейчас спят.

Это же настоятельно порекомендовала сделать своему подопечному и Виктория Викторовна, отбуксировав его в комнату. Завтра ведь такой знаменательный день, следует хорошенечко выспаться и отдохнуть. И ты, Гошенька, не засиживайся у телевизора!

Пожелав мальчикам спокойной ночи, пластиковая сдоба вышла из комнаты.

— И чего бродит? — проворчал Саша, усаживаясь на кровать. — Чего домой не идет?

— Так она же дежурная сегодня! — пояснил Гошка. — Вот и бродит, таких зануд и нытиков, как ты, по коридорам отлавливает и по местам разносит.

— Насчет разносит ты точно подметил. — Саша потер нывшее плечо. — Она меня сюда приволокла почти как щенка за шиворот.

— Знаю, — хихикнул Гошка. — Меня Викуська так тоже пару раз тащила. Ты хоть ногами мог идти, а у меня роста — сам видишь сколько, так вот я точно в воздухе болтался. Смешно!

— А по-моему — унизительно.

— Знаешь, Сашка, — разозлился Кипиани, — ты меня уже достал своим вечным недовольством! А сегодня ты вообще повел себя как свинья! Я за него беспокоюсь, Мамалию за него клянчу, нас наконец-то заметили, а он, вместо того чтобы радоваться, еще и психует! И обзывается! Эй, ты чего дергаешься? И побледнел как! Обиделся, что ли? — Послышался смешной топоток — это Гошка, спрыгнув со стула, подбежал к другу. Он шутливо боднул Сашу в плечо: — Да ладно тебе, не дуйся. Было бы с чего! Ну, чего ты? Я ж понимаю — ты маму ждал, но ее можно и в новой семье подождать, верно? Все лучше, чем в детском доме.

Спрашивать у Гошки, не слышал ли он еще кого-то сейчас, было бесполезно. Не слышал, иначе отреагировал бы.

Но, самое главное, и не видел.

В комнате, кроме ее обитателей, никого не было.

А значит, с ним, с Сашей, действительно говорит Сережка Лисицын.

Вернее, его призрак.

Глава 12

— Прекрати наконец дергаться! — прошипел он в самое ухо. — Да, это я, Серега Лисицын. Я умер два года назад. И остался здесь, как и остальные.

Сжав зубы до боли в щеках, чтобы они, заразы, не стучали, Саша медленно сполз с кровати и направился к санузлу.

— Эй, ты чего молчишь? — расстроенно крикнул вслед Гошка. — Ну не обижайся!

— Успокойся, — выдавливать слова сквозь стиснутые до судорог зубы, оказывается, довольно сложно. Они, слова, вылезают плоскими и шипящими, и убедить собеседника, что ты на него вовсе не злишься, такими несимпатичными словами довольно трудно. Но попытаться стоит. — Я не обижаюсь. У меня просто вдруг живот схватило.

— Что, болит? — мгновенно переполошился Гошка. — Сильно? Может, вернуть Викуську, пусть Пипетку позовет?

— Нет! — Крик получился свистящим и резким, словно удар хлыста. — Не надо звать Пипетку. Я в тубзике отсижусь, вы не ломитесь ко мне какое-то время, лады?

— Постараемся, — хихикнул Гошка, успокаиваясь. — Ты, главное, добеги.

Саша выполнил наказ приятеля и повысил скорость.

Закрыв дверь на защелку, мальчик пустил воду в раковину и опустился на пол, прижавшись спиной к стене.

И только потом решился ответить:

— Так не бывает.

— Бывает, Санек, — шепот сменился нормальным голосом, знакомым голосом Сережки Лисицына. Исчезло, правда, специфическое пришепетывание, обусловленное физическим дефектом мальчика. Потому что физический дефект исчез вместе с телом… — Я бы тоже ни за что не поверил раньше. Когда был жив.

— Но… но почему ты здесь? Ведь, если все это правда, ты должен был уйти в Свет, или еще говорят про тоннель, ведущий к Свету.

— Мы хотим, мы очень хотим туда, меня там бабушка встретила, — голос Сережки дрогнул. — Я, когда умер, полетел в тоннель, так легко стало, свободно, исчезла страшная боль. И знаешь, чем ближе становился Свет, тем больше я чувствовал всепоглощающую любовь того, кто ждал там, впереди. Я уже почти вылетел из тоннеля, я даже успел увидеть пожилую женщину, ласково улыбающуюся мне, и я знал — это моя бабушка. Да, я никогда ее не видел, но совершенно точно знал, кто это. И вдруг — меня словно пылесосом втянуло обратно, в ту комнату, где осталось мое тело. И я увидел, что они делают с ним… Я закричал, заметался по комнате, ища выход в тоннель, я так хотел туда, но ничего не получалось. А потом появились остальные и увели меня.

— Остальные?

— Все, кто умер здесь. Нас много набралось за эти годы, очень много. И все мы заперты здесь, хотя это так страшно, если бы ты только знал, Санька! Наблюдать за тем, как вас одного за одним уводят в эту комнату пыток, и знать, что ничего изменить не можем…

— Комната пыток — это больничка, да?

— Да. Ты с самого начала чувствовал, что там зло, помнишь, говорил нам?

— Помню, — прошептал мальчик, — только меня никто не слушал. И сейчас не слушают. А завтра Гошку…

— Мы знаем. И то, что ты все слышал, знаем. Поэтому мне разрешили связаться с тобой. Если мы сможем помочь тебе выбраться отсюда, у нас появится надежда уйти в Свет.

— Но почему вы не можете уйти туда сейчас? И кто вам разрешает или запрещает делать что-то?

— Все очень сложно, Санек. Да и не могу я тебе рассказать подробно. Только одно — души тех, кто умер здесь, будут заперты в этом проклятом месте до тех пор, пока это гнездо боли и страха не исчезнет.

— Это в смысле? Взорвать его надо, что ли?

— Нет. Надо прекратить все это, понимаешь? Раз и навсегда. И чтобы здесь снова был нормальный детский дом. Хотя… Не знаю. Вряд ли здесь можно будет нормально жить. Слишком много впиталось жути. Санька, если бы ты мог видеть! Над детским домом крутится страшная черная воронка зла. Она-то и затягивает обратно души, не пуская их в Свет. Мы постоянно пытаемся вырваться из нее, но чем больше детей принимает здесь мучительную смерть, тем мощнее становится воронка. И, пока она не исчезнет, мы замурованы внутри.

— Но почему… — Саша запнулся, не в силах подобрать слова. Он никогда не думал о Боге, силы Света и тьмы ассоциировались у него с голливудскими блокбастерами, которые он «смотрел» вместе с друзьями. А привидения — это вообще выдумки типа страшилок на ночь. И вот теперь он говорит с умершим два года назад Сережкой Лисицыным, обсуждая совершенно невозможные еще недавно вещи. — Почему Бог сам не уничтожит это?

— А почему Он вообще допускает существование таких гадов, как Амалия, Пипетка и остальные сволочи?! — выкрикнул Сережа. — Почему были фашисты? Почему были и есть маньяки?

— Почему? — эхом отозвался Саша.

— Потому что мы, люди, сами должны разбираться с тем, что творим. Сами, понимаешь? А не ждать, что придет добрый дедушка и уберет за нами наше дерьмо. Бог помогает, да, но только тем, кто до последнего борется, не сдаваясь даже в самых безнадежных ситуациях. Вот как ты, например.

— Я?! Я же не борюсь, я просто хочу сбежать отсюда, не хочу под нож.

— А это и есть не сдаваться. И то, что ты не отчаялся, став слепым, а начал упорно тренироваться, и то, что сейчас не только сам собираешься сбежать, но и пытаешься спасти Гошку.

— Но как по-другому? Я не могу уйти, зная, что его завтра заберут в больничку.

— А придется. Он все равно не пойдет, еще и крик поднимет, сдаст тебя.

— Так что, бросить его? Нет, я так не могу.

— Хорошо, допустим, ты увел Гошку. Но тогда вместо него возьмут другого пацана. Или девочку. У них очередное задание, и пропажа одного кролика не остановит выполнение задания. Или тебе жалко только Гошку, а остальные пусть умирают?

— Нет, не так! — запальчиво выкрикнул Саша.

— А как? Как?

— Но… Я вовсе… Я не думал…

— Да не парься, Санек, — грустно проговорил Сережа. — Я все понимаю — ты в первую очередь думал о Гошке. И то, что вместо него в больничку пойдет кто-то другой, тебе и в голову не приходило.

— И что же делать? — Отчаяние горьким комком подкатило к горлу.

— Бежать одному. И как можно быстрее привести помощь.

— Точно! — подхватился с места мальчик. — Если мне удастся выбраться посреди ночи, то до утра я смогу добраться до Мошкино. И пойду в милицию, сразу! И они приедут и арестуют всех этих гадов! И Гошку не успеют замучать!

— Дуралей ты все-таки, Санька, — прошептал Лисицын. — Хоть и самый умный из нас.

— Это еще почему?!

— Потому что в Мошкино все куплены. И милиция, и местная власть — им всем Амалия отстегивает нехилые бабки, чтобы они нос не совали в дела детского дома.

— Прямо уж все!

— Главные их куплены, и этого достаточно. Рядовые менты все равно ничего не смогут сделать. Да и не поверит тебе никто, решат, что псих из спецухи сбежал. Местные ведь считают, что инвалиды — это то же самое, что умственно отсталые. Дежурный в милиции тут же позвонит Амалии, и за тобой приедет Рафиков. А через какое-то время ты присоединишься к нам.

— Но что же тогда делать?

— Бежать далеко, лучше всего — в Москву. А там — найти непродажного журналиста и рассказать ему все. Это же такая сенсация! А еще у телевизионщиков на НТВ и РТР есть подходящие передачи. Точно, иди в «Останкино». В общем, там разберешься. Главное — добраться до Москвы.

— Но это же долго, Гошку за это время…

— А ты поторопись, мы, между прочим, не так уж далеко от Москвы. Да и Гошку берут не на органы, а на проверку препарата, а значит, время, пусть и немного, у тебя в запасе есть. Чем быстрее ты справишься, тем больше шансов на жизнь у Гошки.

— Понял! — Саша снова вскочил и протянул руку к защелке. — Я пошел.

— И куда так шустро?

— Времени мало, ты же сам сказал.

— Ты что, уже придумал, как будешь выбираться из детского дома? И что скажешь сейчас ребятам, которые еще не спят?

— Нет, но…

— Я ж говорю — дуралей.

— Обзывается еще, — проворчал Саша, с удивлением отмечая, что воспринимает Сережку совершенно спокойно, как раньше. Может, оттого, что слепой, и для него любой человек — просто голос.

А вот и нет, не просто голос. Человек — это запах, это тепло, это энергетика, в конце концов. Светлая, чистая или душная и грязная, как у этих гадов.

Так, минуточку!

Саша замер и сосредоточился. А потом медленно повернулся налево и протянул руку:

— Ты здесь, да?

— Точно! — обрадовался Сергей. — Ты меня почувствовал, да?

— Да.

— А как?

— Словно светящийся теплый шарик. Странное ощущение, вон даже волоски на руке дыбом встали, как во время грозы. И как я раньше этого не ощущал?

— Потому что мы к вам стараемся не приближаться.

— Почему?

— А мало приятного, знаешь, когда на тебя налетает живой. Проходить сквозь тело — б-р-р!

— Кстати, а где остальные?

— Меня одного решили послать, чтобы совсем уж не запугать. Ты вон и так чуть в штаны не наложил, а если бы мы все загомонили!

— Сам ты в штаны наложил! А кстати, Илюшка с вами?

— Нет, — голос Сергея помрачнел. — Некоторых детей увозят отсюда.

— Что, усыновляют? Для отвода глаз, чтобы отчитаться, если что?

— И это тоже. Вот только увозят детей со всякими уродствами, вот как у Илюшки — ласты вместо рук. Их извращенцы заказывают, для… Ну, в общем…

— Я понял, — тихо проговорил Саша. — Что мне делать сейчас?

— Дождаться, пока все уснут.

— А потом?

— А потом мы выведем тебя отсюда.

Глава 13

Саша ополоснул ледяной водой разгоряченное лицо, закрутил кран и отпер дверь. Но открыть ее не успел, деревяшка внезапно распахнулась сама, и мальчик, не успев притормозить, уткнулся лицом в груду желе. Что-то похожее недавно лежало на его плече.

Викуська?!

Сардельки, пребольно впившиеся мальчику в плечо, подтвердили предположение.

— Ну-ка, Гошенька, — прогнусавил сочащийся подозрением голос, — проверь туалет. С кем, интересно, беседовал наш Сашок?

— Да нет здесь никого, — растерянно проговорил Кипиани, — я же говорил вам! Сашка, похоже, на радостях совсем того, подвинулся. Сначала побледнел, аж синий стал, потом в туалет рванул, заперся там, воду пустил. Я думал, он того, траванулся, вот и тошнит его. А потом слышу — кричит что-то. Я подошел, прислушался — а он сам с собой разговаривает. Ну, я перепугался и побежал за вами. Да вы и сами успели услышать, правда ведь?

— В общем-то да, — рука выволокла Сашу на середину комнаты и, вцепившись в волосы, заставила мальчика поднять лицо. — Фу ты, совсем забыла, что ты слепой, и по глазам ничего не разберешь. Ладно, Смирнов, признавайся, ты что, голоса слышишь?

— Слышу.

— Любопытно, — хмыкнула воспитательница. — И что они велят тебе сделать?

— В данный момент голос Виктории Викторовны меня допрашивает. — Где-то за спиной хихикнул Гошка. — А перед этим мой друг рассказывал, как бегал доносить.

— И ничего не доносить! — завопил Кипиани. — Я испугался за тебя!

— Вот именно, — прошипела надзирательница, она же — воспитательница. — Гошенька — добрый и ответственный мальчик, он решил, что тебе плохо, вот и разволновался. Вот ты бы как поступил на его месте? Продолжил смотреть телевизор?

— Во-первых, — проворчал Саша, — я при всем желании не смог бы этого сделать, потому что не вижу. А во-вторых, я бы вначале постучал в дверь туалета и поинтересовался, что происходит, а потом бы уже стал стучать вам. Да и то только в том случае, если бы Гошка не отозвался.

— Я не стукач! — В голосе Гошки зазвенели слезы. — Просто я… Побоялся, вот! Ты какой-то странный сегодня, ведешь себя неправильно! Вместо того чтобы радоваться — психуешь. Вот я и решил, что ты свихнулся! Ведь очень похоже было, что ты с кем-то говоришь! Спрашивал что-то, вы же слышали, Виктория Викторовна!

— Ладно, Гошенька, не плачь, не надо. Я все слышала, не волнуйся. Я предупрежу об этом Амалию Викторовну. Думаю, Сашу стоит обследовать, прежде чем отдавать на усыновление. Но решать, безусловно, директору. А сейчас — всем спать. Тебе, Смирнов, это надо прежде всего.

И мальчика, словно котенка за шкирку, буквально зашвырнули на кровать.

— Через пять минут приду, проверю. Чтобы все лежали в постелях. Телевизор — выключить! Разговоры — прекратить! Кто ослушается — будет наказан!

Тщательно скрываемый внутри Виктории Викторовны штурмбаннфюрер СС в очередной раз явил себя миру.

Затрясся пол под раздраженной поступью, хлопнула входная дверь, и все стихло. Все живое, потому что телевизор продолжал стрелять, орать и грохотать.

Саша сел на кровати и, морщась, потер плечо. Наверное, синяки останутся после нежных объятий феи.

Послышались робкие шаги, а потом — извиняющийся голос:

— Сань, ты же не думаешь взаправду, что я стукач?

— Отстань, Гошка, — устало махнул рукой мальчик. — Ничего такого я не думаю. Спать лучше иди, а то скоро твоя трехтонная любимица с проверкой явится.

— И ничего она не моя любимица, я…

— Спокойной ночи. — И Саша начал раздеваться.

— Ну и ладно, — шмыгнул носом Гошка. — Спокойной ночи.

Надзирательница не обманула, правда, пришла не через пять минут, а гораздо позже, где-то через полчаса. Приоткрыв дверь, она какое-то время вслушивалась в равномерное сонное дыхание, затем осторожно вернула дверь на место. Закрыла, в смысле.

Фу-у-уф, теперь можно расслабиться и не изображать спящего. Саша больше всего боялся, что, прикидываясь спящим, и на самом деле заснет. Обычно он вырубался вечером в два счета. Максимум в три. Ежедневные интенсивные тренировки изматывали мальчика до донышка. Сил хватало лишь на то, чтобы доползти до кровати.

Но сейчас сон был равносилен приговору. Приговору не только для него, Саши, но и для Гошки, и для тех, кто уже умер и кто еще умрет…

Напрасно боялся. События сегодняшнего дня настолько вздрючили нервную систему, что отправляться в спокойный безмятежный сон она не собиралась. Наоборот, нервы натянулись так туго, что от малейшего прикосновения мысли начинали вибрировать до звона. Саша даже начал опасаться, что этот звон разбудит спящих.

Обошлось.

Мальчик выдержал еще полчаса, а затем выбрался из-под одеяла и начал бесшумно одеваться. Ковыряться в шкафу, разыскивая вещи потеплее, он не рискнул. Вдруг уронит что-нибудь из сокровищ запасливого Гошки, который, как хомяк, волок в шкаф всякую всячину. Самой ценной всячиной была гильза от артиллерийского заряда, выкопанная Гошкой из песка во время одного из летних походов к озеру. Мальчик ужасно гордился своей находкой, периодически вытаскивал ее из шкафа, чтобы похвастаться, а обратно совал куда придется. Поэтому точного месторасположения гильзы на данный момент Саша не знал. Впрочем, Гошка, скорее всего, тоже.

И вероятность того, что в самый неподходящий момент гильза с дурным звоном покатится по полу, глумливо хихикая, стремилась к девяноста процентам.

Пришлось ограничиться тем, в чем ходил сегодня: джинсы, майка и байка с капюшоном. Не самый лучший выбор для позднего гадкого ноября, но что поделаешь. Хорошо, хоть байка есть.

А вот что делать с обувью? Передвигаться бесшумно в кроссовках — это одно, а вот в теплых зимних ботинках, в которых мальчик ходил на прогулки, — совсем другое. В этих клумпах вряд ли получится скользить незаметной тенью.

Ладно, ноябрь — не январь, снега вон даже и нет еще, с неба моросит гнусная каша. Не сахарный, не растаю.

Собравшись, Саша осторожно пошарил рукой в тумбочке. Ага, не обманул, вот она, булка с полдника. В пути пригодится.

Мальчик сунул все еще мягкую плюшку в карман куртки, сформировал из одеяла и подушек силуэт лежащего человека и в задумчивости остановился, решая — надеть куртку сейчас или пока понести?

— Надевай, не запаришься, — деловито посоветовал голос Сережки. — И кстати, как ты собрался выйти? Сквозь стену, что ли?

— В смысле? — едва слышно прошептал Саша.

— Так Викуська ведь дверь снаружи заперла, ты что, не слышал, как замок щелкнул?

— Не-а, — растерялся мальчик. — Я так старательно сопел, что ничего, кроме этого, не слышал. Так что, через окно попробовать?

— Ага, и разбудить всех, да? Да и второй этаж все-таки, не хватало еще ноги переломать.

— Тогда я…

— Тогда ты посидишь тихонько и не будешь нам мешать.

— Но…

— Сиди, сказал! И слушай!

Саша послушно опустился на кровать, прижимая к груди куртку. Несколько минут было тихо, а потом послышались грузные шаги. Не узнать их было трудно, грации Викуси могла бы позавидовать цирковая слониха.

Правда, шла надзирательница как-то странно: медленно и неуверенно, словно не знала, куда идет и зачем. И ногами шаркала, словно столетняя бабка.

Вот она пришаркала к их двери, остановилась, забренчала ключами, два раза щелкнул замок, отпираясь, а потом шарканье начало удаляться.

— И что это было? — обалдело прошептал Саша.

— А это наша Настюха работала. Мелкая совсем еще, ей около пяти было, когда ее… В общем, когда она присоединилась к нам. Так вот, мы в основном тусуемся по коридорам ночью, когда все спят, и пытаемся хоть как-то развлечься. И однажды решили попробовать управлять спящими. Но ни у кого не получалось, а у Настюхи вдруг р-р-раз — и получилось! Нет, ты не думай, мы детей не трогаем, мы в основном с этими гадами развлекаемся.

— Ну так и сделали бы что-то полезное. К примеру, заставили кого-нибудь из них позвонить журналистам, а еще лучше — запустить информацию в Интернет.

— Мы думали об этом, — уныло проговорил Сережка. — Но вот засада какая — Настюха совсем мелкая, я же говорил, она ни читать, ни писать не умеет, а уж компьютером пользоваться — тем более, а спящий делает только то, что ему диктует Настюха. Мы уже пробовали управлять через мелкую, ну, чтобы один говорил ей, что делать, а она уже передавала это человеку. Не получилось, так Настюха не может полностью сосредоточиться. Вот и делают гады то, что придумает мелкая. Ну, типа — сесть, встать, попрыгать, снять… Гм, впрочем, это неважно. Короче, мы дождались, пока кабаниха заснет, и Настюха привела ее сюда. Вот и все.

— Вот и все, — проворчал Саша, поднимаясь с кровати. — Надеюсь, меня ничего снимать не заставляли?

— Ты чем слушаешь? Я же сказал — детей мы не трогаем.

— Да, — динькнул рядом звонкий голосок. — Хотя иногда хочется, особенно таких вредных, как этот твой Гошка.

— Настюха, брысь! — прошипел Сережка. — Ты же должна кабанихой заниматься!

— А чего ей заниматься, — фыркнул голосок. — Я отвела ее обратно, уронила лицом в подушку, она и дрыхнет себе! Я с Сашей, может, поговорить хочу!

— О чем, горе луковое! — начал злиться Сергей. — Ты же нас задерживаешь!

— Я быстренько, — Саша вдруг почувствовал, как к щеке прижался теплый пушистый клубочек. — Ты ведь нам поможешь, да? Спасешь? Тут так страшно, я хочу к маме, туда, на небо! Я так устала бояться!

— Я постараюсь, — прошептал мальчик, с трудом сдерживая слезы.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Глава 14

Саша накинул куртку и медленно приоткрыл дверь.

— Смелее, там нет никого, — подбодрил его Сережа. — А чтобы ты не терял зря времени, я буду тобой руководить.

— Эй, это не в смысле — встать, снять, попрыгать? — опасливо прошептал мальчик.

— Вот же перемкнуло! Что-то ты тупишь сегодня не по-детски. Или всегда такой был, а я не замечал?

— Пошел ты!

— Вместе пойдем. Я буду твоим штурманом, а твое дело — четко выполнять указания. Надеюсь, у тебя хватит ума не выпендриваться?

И снова Саша забыл, что общается вовсе не с обычным мальчишкой. Это — Сережка Лисицын, и все. Он помогает ему, Саше, убежать из детского дома. А по поводу остального истерить некогда.

Иначе присоединишься к этому остальному.

Штурман из Сереги получился классный. Следуя его четким указаниям — прямо десять шагов, налево два шага, дверь, здесь — тихо и осторожно, не дыша, правее, правее, стоп, полшага влево и пошел, — мальчик передвигался в хорошем темпе, сосредоточившись только на выполнении проложенного штурманом маршрута.

Он полностью отключил собственные навигационные приборы, чтобы они не мешали, подкидывая совершенно ненужные сейчас эмоции.

Но не получилось. Полностью отключиться не получилось.

Сначала воздух стал липким и мерзким, им совершенно невозможно было дышать. Бешено заколотилось вдруг сердце, лоб покрылся холодной испариной, а ноги превратились в недоваренные макаронины.

Саша пошатнулся и зашарил руками в поисках хоть какой-нибудь опоры.

— Два шага влево, — тихо проговорил Сережка. — Там стена.

— Ты… Ты куда меня привел?! — проклокотал Саша, задыхаясь.

Два шага на макаронинах — это не так просто. Но он смог, дошел и буквально прилип к стене, медленно сползая вниз.

Казалось, что он погружается в зыбкую, беспощадную трясину. Там, на дне, жадно хлюпала, поджидая очередную жертву, тьма. Она радостно хихикала, предвкушая победу. Прекрати сопротивляться, парень, ты все равно будешь моим. У тебя уже не осталось сил, а у меня их много. В этом месте я подпитываюсь злом постоянно.

Откуда-то издалека, увязая в душном тумане, доносился голос Сережки. Он кричал, звал, ругался, но разобрать слова Саша не мог. Неподъемной могильной плитой наползала апатия.

И сгущался мрак.

Но вдруг… Со всех сторон в мрак начали врезаться сгустки света, они пронзали ночь насквозь, разрывая черное полотно в лохмотья.

И мрак вдруг завыл. Беззвучно, но так страшно, так болезненно-дико, что Саша, судорожно зажав уши руками, замер на полу, продолжая видеть незрячими глазами отчаянную борьбу запертых душ за свое и его спасение.

Вот извивающиеся, сочащиеся злом черные лохмотья пытаются снова стать единым целым, но искорки не позволяют им сделать это. Их очень много, этих искорок, слишком много…

И они слишком настрадались здесь.

Через какое-то время все закончилось. Искорки растолкали мрак по углам и, слетевшись к Саше, окружили его светящимся коконом.

И вернулся воздух, успокоилось сердце, снова стали сильными ноги.

Мальчик медленно поднялся и с минуту постоял, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ощущения так же внимательно прислушались к хозяину. Взаимная проверка показала — все в норме. Можно продолжать путь.

Саша осторожно протянул руки к пляшущим вокруг него огонькам:

— Спасибо вам, ребята.

Одна из искорок опустилась на его ладонь и мальчик снова услышал хрустальный голосок маленькой Насти:

— Ты должен выжить и привести сюда помощь. Ты обещал, помнишь?

— Помню. И сделаю, — тихо, но твердо проговорил Саша. — Потому что теперь я знаю, ЧТО живет в этом месте.

— Тогда иди, оно скоро снова станет сильным, и второй раз мы можем не справиться.

Кокон распался на отдельные огоньки, они замельтешили и выстроились в сверкающую нить. Путеводную нить.

Вдоль которой и двинулся Саша.

Прямо, налево, снова налево, прямо, направо, и внезапно откуда-то потянуло свежим холодным воздухом позднего ноября.

Сверкающая нить взвихрилась, искорки в последний раз окружили мальчика и исчезли.

Но не все. Одна осталась.

— Вот и все, — тихо проговорил Сережка Лисицын. — Мы пришли.

— Куда? И… И через что мы прошли? Я там никогда не был, — комок горечи все еще мешал говорить. — Где это? Неужели в нашем доме?!

— Не совсем. Ты же знаешь, что раньше здесь была барская усадьба?

— Ну да, была. Так от нее мало что осталось, местные растащили и развалили все, что могли. Говорят, одни голые стены остались. Потом тут вроде дом отдыха собирались сделать, но слишком мало места, вот и отдали здание под детский дом. А когда здесь появилась Амалия, она на участке коттеджик для себя и дом для персонала выстроила. И что, ты хочешь сказать, что ЭТО обитает где-то там?! Но мы же не выходили из здания, я бы почувствовал свежий воздух, вот как сейчас.

— Правильно, не выходили.

— Но тогда… Слушай, я же изучил дом от подвала до чердака, был везде, кроме медблока. Не хочешь же ты сказать, что повел меня через больничку?

— Повел. Но ее мы прошли быстро, ты ничего не успел ощутить. Я, если честно, надеялся, что бункер мы так же проскочим…

— Бункер? Какой еще бункер? Нет здесь никаких бункеров, я бы знал!

— Он бы знал! — тихо проговорил Сережа. — О нем знают только эти уроды и мы… Те, кто умер там.

— А разве это происходит не в больничке?

— Нет, конечно. Вдруг все же проверка какая непредусмотренная нагрянет? Это ведь образцовый детский дом, и здесь живут счастливые дети, обожающие свою директрису. Воспитатели все добрые и ласковые, госпожа Федоренкова ночей не спит, стремясь обеспечить своим воспитанникам прекрасную сытую жизнь. Чистые светлые комнаты, довольные веселые дети, их вкусно кормят, хорошо одевают и тщательно следят за здоровьем. В больничке, то есть в медблоке, все оборудовано по высшему разряду: одноместные палаты с телевизором, одноразовая медицинская фигня, накрахмаленные простыни, чертова куча всяких лекарств, усиленное питание. И по документам все в порядке, фиг докажешь, что здесь проводят опыты, нет, здесь лечат несчастных, обиженных судьбой деток! — Сережка почти кричал. — Вот только проводить хирургические операции в условиях детского дома категорчески запрещено. И наличие в медблоке операционной хрен бы Амалия смогла объяснить. Как и холодильные установки для хранения органов, специальные контейнеры для них же и… — Он на мгновение замолчал, словно задохнувшись. — И небольшую такую, аккуратненькую серебристую емкость, похожую на отделившуюся ступень космического корабля. В верхней части емкости имеется люк, внизу — отверстие для слива. Когда содержимое емкости теряет нужную концентрацию, его сливают в специальные бочки с химзавода и везут на утилизацию на этот же химзавод. У Амалии прекрасные отношения с руководством завода, она ежемесячно отстегивает этому руководству нехилую кучу баксов, а ей взамен обеспечивают поставку и утилизацию концентрированной соляной кислоты, не спрашивая, зачем это детскому дому.

— С-соляной кислоты? — Саше вдруг стало жарко, сырой ноябрьский воздух, струившийся откуда-то сбоку, превратился в душный июльский.

— Да. То, что остается после изъятия органов, бросают в люк. И спустя какое-то время тело растворяется бесследно, — голос Сергея сник до шепота.

— Но где это все, где?!

— В подземной галерее.

— Где?!

— Бывший хозяин этой усадьбы построил подземную галерею, зачем — не знаю. Вроде хранил здесь дорогущие вина. А может, просто был с придурью, не наигрался в детстве в казаков-разбойников, вот и обустроил подземную пещерку с ведущим в лес выходом. Местные об этом не знали, ход в галерею был хитро замаскирован в стене. Но чертежи, по которым строилась галерея, сохранились, и на них наткнулся босс этих гадов, мистер Николс. Он сразу сообразил, как можно использовать для своего бизнеса такое классное местечко. И использовал…

— Так меня пришибло…

— Возле емкости. Там совсем рядом операционная.

— Понятно.

Ничего не понятно! КАК могут существовать такие сволочи?!

Ладно, это лирика. Надо действовать, а не истерить. От тебя многое зависит.

— Серый, — тихо проговорил Саша, — а почему я так свободно прошел через этот бункер? Неужели он не запирается?

— Почему же — запирается, конечно. И ключи у охраны на посту. Но охрана по ночам тоже дрыхнет.

— Так что — опять Настя?

— Она. Сейчас уже водит охранника и Викуську запирать все замки. Пусть завтра гадают, куда ты подевался! Скоро и сюда придут, выход наружу закрывать, так что давай, Санек, иди! Мне дальше нельзя, ты уж сам теперь справляйся. Мы верим в тебя.

— Справлюсь. Ты говорил, выход из подземного хода в лесу?

— Да, только теперь сюда неплохую дорогу провели, чтобы с химзавода незаметно подъезжать можно было. Не совсем до выхода, конечно, она метрах в трехстах отсюда, идет в деревню какую-то. Ты бы знал, как жители этого села гадину Амалию обожают! У них же ни хрена дороги не было, грязь месили и на тракторах до шоссе добирались, и вдруг — такое счастье! Так что туда тебе нельзя, доберешься по тропинке до дороги и сворачивай налево. Там шоссе. Ну все, удачи.

— Спасибо. Я справлюсь, Сережка. Обещаю.

— Знаю. Прощай.

И мерцающий огонек исчез.

Глава 15

Как долго он мечтал выбраться из этой помойки, надеясь найти маму! Но даже в страшном сне не мог представить, как на самом деле все случится.

А может, это все не взаправду? И он тупо задрых у себя в комнате?!

Саша поспешно ущипнул себя за руку, глухо вскрикнул и невольно улыбнулся, потирая запульсировавшее болью предплечье. Нет, все в порядке, он не спит.

Блин, какое там в порядке, ты ведь даже еще из подземного хода не выбрался! Стоишь и лыбишься, как последний придурок! А ну, пшел вон отсюда!

Да без проблем! Тем более что основные проблемы остались там, за спиной, где царствует зло, а впереди лишь пара метров гладкого бетонированного пола. И больше ничего, кроме приоткрытой двери, из которой и втягивался холодный, сырой, но такой вкусный сейчас воздух свободы.

Мальчик вышел из подземелья и поспешно захлопнул за собой дверь. Не надо, чтобы она оставалась приоткрытой, как только что. Сквозняк может разбудить охранника, которого скоро приведет сюда Настя. И тогда…

А что тогда?

Да ничего хорошего. Охранник, конечно, не самый умный представитель рода человеческого, но и не законченный дурак. Обнаружив незапертую дверь в секретный бункер, он мгновенно поднимет тревогу. И будет размахивать этой тревогой до тех пор, пока она не переполошит весь гадюшник.

А потом начнется облава. И вряд ли ему удастся убраться достаточно далеко от этого проклятого места, чтобы не попасться.

Постоял, помедитировал? Теперь будешь обосновывать каждый свой пук? Ноги в руки — и пошел!

Саша сосредоточенно прислушался. И что хотел услышать? Завывание ветра? Шелест деревьев?

Проще сказать, чего он НЕ хотел услышать: шагов, разговора и шума дождя.

Не хотел — и не услышал.

Мальчик поежился от мгновенно закопавшейся под куртку промозглой сырости и вжикнул «молнией» застежки. Так, теперь капюшон на голову и можно двигаться.

Серега упоминал о тропинке. Ни фига ж себе тропинка! Судя по размерам протоптанной полосы, это вполне сойдет за нормальную грунтовку. По которой можно не только идти, но и бежать, потому что вряд ли посреди тропы следует ожидать встречи с деревом или валуном. Если только корни какие, да и те давно бы уже повыкорчевали, чтобы не пропороть шины. Никто ведь не думает, что емкость с кислотой носят до дороги на руках?

Первую сотню метров Саша преодолел быстрым шагом, пока окончательно не убедился, что с тропой все в порядке.

Все, хватит телепаться, рванули!

До свежепроложенной дороги он добрался за считаные минуты и, не останавливаясь, свернул влево, как и советовал Сережка.

Кроссовки мягко пружинили по бетонке, тренированные сердце и легкие работали четко и без сбоев, вокруг было тихо, никто не гнался с собаками, и Саша вдруг четко осознал — он справится. И маленькая Настена, и Сережка Лисицын, и все остальные мальчишки и девчонки обретут наконец долгожданную свободу.

А Гошка Кипиани будет жить. И не только он.

Сколько он добирался до шоссе, час? Полтора? Два?

Саша не знал. Он просто двигался вперед, не позволяя себе остановиться. Когда уставал бежать — переходил на шаг, восстанавливал дыхание и силы и снова бежал.

Пока сначала издалека, а потом все ближе и ближе не послышался гул проезжающих машин. Не сказать, что движение было очень оживленным, ночь все-таки, но автомобилей хватало. Это ведь шоссе, а не боковая, никому толком не известная дорога.

Саша снова сбросил скорость и пошел размеренным шагом. Первый этап побега завершен, до шоссе он добрался. А вот куда теперь? Налево или направо? В Мошкино ему нельзя, он уже понял, а вот как осуществить это «нельзя», да еще ночью? Особенно когда ни одного населенного пункта в округе, кроме дурацкого Мошкино, все равно не знаешь. Голосовать и спрашивать: «До Москвы не подвезете?»

Хоть Серега и говорил, что до Москвы не так уж и далеко, но вряд ли конкретно это шоссе ведет в столицу. Так, трасса местного значения.

Гул машин приближался, но ничего путного не придумывалось. Просто топать вдоль дороги глупо, могут в темноте и не заметить. Не хватало еще под машину угодить!

Придется все-таки голосовать. Осталось придумать, какую машину останавливать.

А тут нечего думать. Либо фуру, либо автобус. Причем фура предпочтительнее, автобусы ведь по маршруту ходят, и найти водителя, подвозившего ночью слепого мальчишку, для бойцов начальника охраны Марата Рафикова большого труда не составит. А дальнобойщики — они на то и дальнобойщики, сегодня сюда едут, а завтра — туда. Попробуй найди! Да и дядьки вроде неплохие, если верить книгам и кино. Все равно других источников информации нет, придется верить.

Решено, ждем фуру.

На перекрестке Саша нащупал придорожный знак и, опустившись возле него на корточки, приготовился ждать. Вряд ли кто обратит ночью внимание на непонятный комок возле знака.

Тем более когда пошел мокрый снег вперемешку с дождем.

С одной стороны, эта гадость совершенно некстати, куртка начала промокать, а ноги в легких кроссовках — леденеть. Но зато и видимость должна ухудшиться, все будут сосредоточены на дороге, а не на предметах с обочины.

Вроде сработало. Мимо проехала одна легковуха, вторая, третья. Конечно, он никогда раньше не определял машины по звуку, но отличить тяжелую фуру от легкового авто сможет даже дебил.

Но пока ни одной фуры, как назло! Впрочем, нечему удивляться, дальнобойщики по ночам предпочитают отдыхать, и так целый день за рулем. Поедет только тот, у кого сроки горят или до места назначения совсем близко, неохота ночь пережидать.

Наверное, на трассах федерального значения таких машин больше, но здесь пока ни одной не было.

Где-то через полчаса Саша ощутил себя улиткой ледникового периода. Которую откопают через миллион лет любознательные потомки. Вот удивятся, обнаружив на улитке вместо домика куртку и джинсы!

Пришлось встать и попрыгать на месте. Потом побегать вокруг столба. Потом поприседать.

Кровь быстрее побежала по венам, озноб, шмыгая носом, ушел. Но промокшие насквозь кроссовки никуда уходить не желали. Как, впрочем, и сохнуть.

Потому что трудно высохнуть, прыгая в чавкающей слякоти.

Саша так увлекся согревающими упражнениями, что совершенно забыл слушать дорогу. И пропустил приближение очередного автомобиля.

А вот водитель прыгающую возле придорожного знака маленькую фигурку заметил.

— Слышь, пацаны! — гыгыкнул он, притормаживая. — Гляньте, макака скачет.

— Че? — снуло пробормотал сидевший рядом наголо бритый качок. — Совсем о…ел, что ли? Какая, на …, макака ночью в ноябре?

— А что, ночью в августе, типа, нормально, да? — откликнулся с заднего сиденья тошнотворно жирный тип с банкой пива в потной лапе. — Ну-ка, Хрящ, останови, посмотрим, что мы тут на обочине надыбали. Может, плечевую кто выкинул? Попользуем.

— Не, тощая какая-то, — водитель свернул на обочину и заглушил двигатель. — Малая совсем, что ли?

— Так это ж еще лучше! — возбужденно заколыхалась гора жира. — Люблю малолеточек!

— Ты, Дистрофик, не пускай слюни раньше времени, там сейчас родаки из кювета выползут.

— Какие, на хрен, родаки! Она одна, ты же видишь! Тут нигде не спрячешься.

Саша услышал шум приближающейся машины слишком поздно, бежать и прятаться не имело смысла. Может, мимо проедет?

Нет, останавливается. Ладно, там, наверное, сердобольная тетенька какая-нибудь, которая не может оставить ребенка одного на дороге ночью.

Кто же еще?

Хлопнула автомобильная дверца, зачавкали грузные шаги. Слишком грузные для тетеньки. Хотя… Бывают же такие, как Викуська, только добрые, разве нет?

Разве нет. Особенно когда это не тетенька, а мужик.

На плечо легла тяжелая лапища:

— Слышь, подруга…

— Сам ты подруга! — вывернулся из-под лапы Саша.

— Эй, Дистрофик! — заорал подошедший. — Тебе не повезло, это пацан какой-то!

— И че? — противно загнусавили из машины. — Мне без разницы. Он один, ночью, на дороге. Беспризорник, наверное.

— Непохоже, — хрюкнул водитель. — Чистенький, ухоженный, смазливенький. Небось из дому сбежал, засранец.

— Смазливенький, говоришь? — возбужденно забулькали из машины, потом земля содрогнулась и продолжала трястись по мере приближения неведомого Дистрофика. — Ну-ка, дай посмотреть.

Саша почувствовал прикосновение чего-то гадкого и потного к своему подбородку и попытался снова увернуться, но ему не позволил водила:

— Стой, пацан, не вертись. Нечего было от мамки сбегать. Свободы захотелось, в школу надоело ходить, да? Вот сейчас и получишь свободы, …!

— Ты глянь, Хрящ, а ведь не сбрехал! — Жирные слизни поползли по лицу мальчика. — Мордашка и на самом деле смазливая. Думаю, мы сможем его Мамаше Донг продать за нехилые бабки, но вначале я сам его попользую. Тебя как зовут, сладенький?

Противно, но придется, другого выхода нет.

Саша изогнулся и изо всех сил впился зубами в мерзкую лапу, одновременно ткнув локтем в пах водителя.

Дружный вой вперемешку с матом прозвучал для мальчика слаще музыки. Ни на плечах, ни на лице больше не было ничьих лап, и Саша рванул обратно, в ту сторону, откуда пришел. Ориентацию в пространстве в отличие от осторожности он не потерял. Сейчас главное — убежать подальше от этих двоих, пока они не очухаются, и спрятаться в лесу. Вряд ли они будут долго его искать, ночь ведь.

Но пробежать ему удалось не больше пары шагов, на пути встало что-то здоровое, накачанное, воняющее перегаром:

— Стоять, гаденыш! А ты борзый, как я погляжу! Ишь, как ловко от Хряща с Дистрофом вывернулся.

— Молодец, Череп! — прогнусавил самый противный из голосов. — Тащи сюда этого паршивца …!

— Ну, пока он еще не …, — гыгыкнул Череп, — но, думаю, ты скоро это исправишь.

— Не сомневайся. — Саша почувствовал, как на него снова надвигается огромная туша, и отчаянно затрепыхался в руках качка. А в ухо уже зловонно дышал тот, кого называли Дистрофиком. — Причем сделаю это прямо сейчас, здесь.

— Да пошел ты! — возмущенно заорал водитель. — Всю обивку мне испоганишь! Потерпи до дома.

— Ладно. Тащи его, Череп.

— Куда?

— В багажник, конечно.

— Тогда надо вырубить, чтобы не орал там.

Мгновенная, раскалывающая голову боль — и все звуки исчезли.

Глава 16

Амалия Викторовна Федоренкова изволили пробудиться в самом распрекраснейшем расположении духа.

Нет, чисто физически мадам разлепила глазоньки в своей двуспальной кровати, но это было расположение тела, а вот дух в отличие от вечернего состояния переливался всеми оттенками… Не радуги, конечно, что за романтическая ерунда!

Мерилом прекрасного для Амалии Викторовны всегда были, есть и будут искрящиеся грани бриллиантов.

Они и мерцали сейчас перед мысленным взором разнежившейся особи, по рождению принадлежавшей к роду человеческому. Сейчас назвать ее человеком было уже нельзя.

А мысленный взор особи между тем пресытился созерцанием драгоценностей и решил поразвлечься фантазиями, где главным действующим лицом (и не только лицом) был юный и нежный Саша Смирнов.

Больными и насквозь гнилыми фантазиями нравственного мутанта, которых в последнее время становится все больше.

Имя им — легион.

«Фантазировала» Амалия Викторовна и раньше, у нее в прикроватной тумбочке для этого лежал соответствующий прибор. Но впервые за долгое время объект фантазий был в полной ее власти, и особь могла воплотить мысли наяву.

И совсем скоро эта юная плоть придет к ней в кабинет!

Как она раньше не замечала мальчишку?

Потому что он прятался, и в этом ему помогал вонючий самец. И не менее вонючая самка. И если от самки мадам Федоренкова избавиться, увы, не могла в связи с несомненной полезностью и, более того, необходимостью квалифицированного врача-хирурга, то от Владимира свет Игоревича — без проблем! Его на время вполне сможет заменить кто-либо из людей Рафикова.

Главное, чтобы никто из этих людей не узнал, куда исчезнет их бывший коллега. Вряд ли им понравится перспектива самим стать набором донорских органов. Каждый из членов команды имеет жирненький счет в одном из банков офшорных зон и строит планы на будущую безбедную жизнь в каком-нибудь скромном бунгало метров эдак триста квадратных. И вдруг вместо бунгало — емкость с кислотой!

Владимир Игоревич просто уволится и срочно уедет, по семейным обстоятельствам.

Все, хватит фантазировать, впереди — довольно напряженный рабочий день. Надо запустить испытания нового антибиотика, подготовить документы на «усыновление» этого бестолкового карлика. Жил бы еще, дурачок, если бы не поторопился. Папу с мамой захотел! Да кому вы нужны, уроды!

Впрочем, кое-что полезное Георгий Кипиани в своей никчемной жизни все-таки сделал, прежде чем стать подопытным кроликом. Обратил ее внимание на невидимку. Бывшего невидимку.

На Сашу Смирнова.

Особь гибко поднялась с кровати и, приподнявшись на цыпочки, потянулась всем своим холеным безупречным телом. Она всегда, в любое время года, спала обнаженной. В постели одежда ей мешала.

Да и где вы видели гиену в пеньюаре?

Через полчаса Амалия Викторовна Федоренкова, безупречно накрашенная и причесанная, вкушала кофе со свежей булочкой у себя в кабинете. Директор детского дома никогда не ела вместе с остальными. Во-первых, у нее было персональное меню, а во-вторых, сидеть за одним столом со всяким быдлом? Фу, гадость какая!

Закончив утреннюю трапезу, особь взглянула на усыпанные бриллиантами часики и возмущенно подняла брови. Где мальчишки? Она ведь вчера вечером специально зашла в их комнату и велела этому сияющему от счастья дурачку сразу после завтрака явиться вместе со Смирновым к ней в кабинет! Завтрак у биомассы вот уже полчаса как закончился, а их все нет!

Или под дверью топчутся, болваны, не решаясь войти?

До чего же неудобно все-таки без секретаря, сейчас нажала бы кнопочку внутренней связи и поинтересовалась обстановкой. А так придется все делать самой.

Но вакансию секретаря мистер Николс безжалостно вычеркнул из списка. Помощник директора обычно слишком много знает, а значит, и платить ему или ей надо соответственно. Обойдетесь, мадам.

Искря от злости, Амалия Викторовна процокала каблучками к двери и распахнула ее, готовясь ввалить излишне робким визитерам.

Но вваливать было некому, из коридора на директора детского дома тупо таращилась пустота.

Следовало отметить — подозрительная пустота. Обычно после завтрака в преподавательском крыле было довольно оживленно, персонал готовился к рабочему дню. Сейчас же коридор по оживленности мог посоревноваться с подземным ходом.

Тонкая блузка вдруг прилипла к мгновенно вспотевшей спине, ощущение надвигающихся проблем заставило бионасос, у людей именуемый сердцем, заработать в учащенном режиме.

Амалия Викторовна вернулась к столу и, проверив по графику, набрала номер мобильного телефона дежурившего сегодня воспитателя. Длинные нудные гудки все туже натягивали тетиву раздражения. Если эта корова сейчас же не ответит, в ее жирную задницу по самое оперение вонзится обильно смазанная злобой стрела.

Викуська, похоже, почувствовала угрозу нужным местом:

— Але, — робко квакнула трубка.

— Почему так долго не отвечала? — прошипела особь. — Спишь на дежурстве?

— Д-д-доброе утро, Амалия Викторовна, — вибрирующий от страха голос воспитательницы оптимизма директору детского дома не прибавил. — Я не сплю, что вы! Тут просто ерунда какая-то приключилась, и мы…

— Прекрати блеять и отвечай по существу — что произошло? — Она старалась говорить как обычно — холодно и невозмутимо, но мандраж — штука заразная, и голосовой тремор подчиненной подло проник и в директорский тембр. — И почему ко мне не явились вызванные накануне Кипиани и Смирнов? Где Наталья Васильевна? Она подготовила палату для Кипиани?

Обилие вопросов, на которые злосчастная толстуха не могла ответить, перегрузило ее не обремененный большим запасом памяти мозг, и он завис, выдавая на звуковые колонки набор невразумительных фраз:

— Так это… Смирнов же, он… Дети думали — спит, а потом прибежал Гоша… Но ведь заперто было, я только утром…

Пробиться с наводящими вопросами не удавалось, воспитательница окончательно выпала из реальности, продолжая бубнить какую-то хрень. Хрень бубном быть не хотела и мрачно упиралась, превращая речь толстухи в нечто совсем уж диагнозовое.

Амалия Викторовна трясущимися пальцами жала и жала на кнопку отбоя, но сегодня все было против нее, даже этот дурацкий кусок пластика. А может, это она сама, психанув, даванула что-то не то, и из трубки продолжал капать гугнеж подчиненной.

Отшвырнув телефон в сторону, особь выбежала из кабинета и направилась на этаж, где находилась комната нужных ей воспитанников.

Вот здесь как раз было совсем не пусто. Этаж гудел, словно растревоженный улей, воспитатели загоняли детей в комнаты, но те снова и снова просачивались обратно, возбужденно сверкая глазами и переговариваясь.

Ведь такого в их детском доме еще не было! Сашку Смирнова похитили инопланетяне!

А как по-другому объяснить все это? У воспиталок глаза вытаращенные, Викуська совсем сбрендила, стоит вон, тупо лыбится и в мобилу бухтит без конца, физрук с Маратиком носятся по этажам и обыскивают все закоулки, охрана оцепила дом по периметру. Интересно как!

О, Мамалия прибежала!

Одного взгляда на дежурного воспитателя было достаточно, чтобы понять — от этого объекта адекватной реакции в ближайшее время добиться будет трудно. Федоренкова досадливо поморщилась и огляделась по сторонам. Никого из основного состава команды, одни сменные.

Кто-то робко подергал за юбку. Амалия Викторовна опустила взгляд и, в темпе затолкав злобный оскал в… Нет, там оскал выглядел бы совсем уж сюрреалистично — анус с зубами! Затолкала, в общем, и, присев на корточки, ласково заворковала:

— Доброе утро, Гошенька. Я жду, жду вас с Сашей у себя в кабинете, а вас все нет и нет. Или ты уже не хочешь в домик у моря? Решил с нами остаться? Я тронута, конечно, но твои будущие мама с папой очень расстроятся.

— Ой, Амалия Викторовна, тут такое! — Гошин подбородок испуганно дрожал, и без того большие почти черные глаза заняли, казалось, пол-лица. — Тут вообще жуть какая-то случилась!

— Ты не волнуйся, малыш, — душистая ладонь нежно погладила бледные до синевы щеки мальчика. — Постарайся успокоиться и расскажи, что произошло.

— Саша Смирнов пропал!

— Что?! — Больше всего душистой ладони сейчас хотелось сжать тонкое горло паршивца, из которого вырвались невозможные слова. Но она сдержалась, лишь отдернувшись от лица. — Что значит — пропал? Сбежал, что ли?

— Нет, именно пропал! — возбужденно затараторил Гоша. — Я сначала думал — он спит, одеялом накрывшись, и не будил его. Дождался, пока Виктория Викторовна отопрет дверь…

— А она что, вас запирала?

— Да.

— Почему?

— Да просто Сашка вчера вечером совсем с катушек съехал, заперся в туалете и сам с собой разговаривал, вот Викуська… ой, Виктория Викторовна и решила, наверное, на всякий случай дверь закрыть, мало ли что.

— Понятно. Ну, и что дальше?

— Так вот. Она дверь отперла перед завтраком, заглянула к нам, «доброе утро» сказала и велела на завтрак не опаздывать. Я ответил, а Сашка — нет. Ну, Виктория Викторовна и подошла к нему, одеяло сдернула, а там — никого, представляете? Просто одеяло так лежало, что казалось, будто там кто-то есть. Ужас! Виктория Викторовна сначала рассердилась, думала, что Сашка пошутить решил, в прятки сыграть. Позвала его — не отзывается. Потом велела мне обыскать комнату и туалет. Я все облазил, под все кровати заглянул, в шкаф тоже — нет его нигде! А дверь ведь заперта была! Сейчас Сашку по всему дому ищут, но я думаю — это как в «Секретных материалах», его похитили инопланетяне, для опытов. Дверь ведь заперта была, я проверял, пытался открыть ее утром! Вот жуть-то, правда, Амалия Викторовна? О, а вон и Владимир Игоревич с Маратом Рахимовичем идут! Без Сашки.

Глава 17

Федоренкова оглянулась — по коридору действительно шли начальник охраны и набор здоровых органов. И если у Рафикова лицо было сосредоточенно-напряженным, то Владимир Игоревич безмятежно ухмылялся.

Увидев начальство, он оживленно завопил:

— Доброе утро, Амалия Викторовна! Вы уже знаете, что Смирнов отчебучил? Ниндзя бестолковый! Небось решил всем показать, на что он способен. Слепой-слепой, а затихарился так, что мы до сих пор его найти не можем!

Сияющая физиономия клинического кретина выдавила из директора детского дома остатки искусственного прекраснодушия, и она оттолкнула растерянного Гошку так, что мальчик не смог устоять на коротких ножках и упал. Помогать ему подняться никто не спешил, наоборот, взрослые, обычно такие добрые и заботливые, стали вдруг чужими. Совсем чужими. Маски нежности и участия с картонным шелестом ссыпались на пол, и на их месте появились холодные злобные хари.

Особенно страшно было смотреть на Мамалию. Красивое лицо перекосилось, вместо глаз чернели провалы, мягкие душистые ладошки превратились в скрюченные лапы хищной птицы, а тщательно прорисованные губы — в извивающихся алых червей.

Мальчик испуганно отполз подальше от директрисы и забился в угол, трясясь от ужаса. Сашка был прав, прав, она совсем не добрая!

Амалия Викторовна медленно выпрямилась и, трясясь от ярости, прошипела:

— Марат, наведи здесь порядок, воспитанников запереть в комнатах, сменных людей оставить следить за ними, эту, — кивок в сторону продолжавшей что-то бубнить воспитательницы, — отвести к врачу, пусть Наталья Васильевна займется ею, а потом — сразу ко мне в кабинет.

— Понял, — кивнул бритый наголо узкоглазый мужчина, позаимствовавший лицо у каменного идола. Такое же нежное и доброе.

— А я? — удивленно поднял брови физрук. — Я разве вам не нужен в кабинете? Я ведь Сашку лучше всех знаю, буду этим, как его, консультантом.

— Ты выполняешь распоряжения начальника охраны. — Эх, прямо сейчас бы под нож эту тупую груду мышц!

Видимо, желание начальницы довольно четко проступило на ее лице, потому что Владимир Игоревич вдруг мгновенно вылинял, уподобившись собственным алым трусам, постиранным в порошке с отбеливателем.

Превращение здорового, накачанного, только что уверенного в себе мужика в трясущуюся от страха соплю оказалось не менее жутким зрелищем, и Гошка, уткнувшись носом в колени, тихонько заскулил.

Особь брезгливо посмотрела на мальчика и заорала:

— Всем по комнатам, быстро!

И, резко развернувшись, оседлала помело и вылетела на свой этаж, дабы припасть к живительному источнику, восстанавливающему запасы сил физических и душевных.

Хотя нет, только физических, души у мадам Федоренковой давно уже не было.

Церемониться с бокалами Амалия Викторовна не стала, припав жаждущими губами непосредственно к роднику.

Выхлебала, в общем, вискарика прямо из горла.

И к моменту появления начальника охраны окончательно успокоилась. Нет, ну действительно — чего истерить? Куда слепой мальчишка денется с территории? С тщательно охраняемой, на минуточку, территории, откуда и мышь не выскочит.

Ладно, мышь выскочит, потому что никому не нужна, подопытных экземпляров и без нее хватает.

Просто Саша Смирнов в отличие от своего простодушного и доверчивого приятеля оказался умным и наблюдательным парнишкой, к тому же эти два урода, физрук с Пипеткой, явно болтали лишнее при нем. Так что в сказочку о добрых усыновителях, живущих в домике у моря, Саша не поверил. И решил спрятаться, надеясь отсидеться. Небось и продуктами запасся, дурачок!

Если бы ты знал, от чего бежишь, маленький! Да любой мужик на твоем месте бежал бы совсем в другую сторону, не от меня, а ко мне.

Но тем ты и отличаешься от мужиков, Сашенька, что ничего пока не знаешь. Ничего, скоро узнаешь, тебе понравится. А если и не понравится (наиболее безумные фантазии глумливо захихикали), то придется терпеть и делать, что велит госпожа.

Глаза Амалии Викторовны Федоренковой замаслились, руки начали подрагивать, она тяжело задышала.

Так, стоп! Сучка похотливая! Нашла время! Убрала виски в бар, застегнула блузку и села прямо! Вот так! Мозги очистились от глупостей? Готовы работать? Вот и отлично, тем более что Рафиков пришел.

— Да, войдите! — отозвалась мадам директор на стук в дверь.

Она не знала, где мистер Николс нашел человека на должность начальника охраны своего объекта. Но выбор оказался на редкость удачным — это был умный, жесткий, хорошо обученный профессионал, совершенно не обремененный моральными заморочками. И, на что особенно обращал внимание Джейди при подборе команды, Марат Рафиков был устойчив психически. То есть наслаждения от работы он не получал, относясь к ней с расчетливым спокойствием: надо — сделаем.

Узнай мистер Николс о проявившемся вдруг у Амалии Викторовны сексуальном влечении к слепому подростку, директор мгновенно вылетела бы из команды. И вряд ли дело закончилось бы заслуженным отдыхом на побережье.

Особь до сих пор ничего толком не знала о своем начальнике охраны — кто он, откуда, есть ли у него семья. Ей, по большому счету, все это было совершенно безразлично, главное — Марат Рафиков надежен, профессионален и не болтлив.

И не страдает по поводу того, что происходит с «несчастными детишками». Для него это такой же расходный материал, биомасса, приносящая внушительный доход.

За несколько лет работа Мошкинского подразделения криминальной империи мистера Николса была отлажена четко и безупречно, ни единого сбоя, ни малейшей утечки информации.

До сегодняшнего дня.

Впрочем, Амалия Викторовна совершенно не сомневалась — досадное недоразумение уже улажено. Или будет улажено в ближайшее время.

— Ну, как у нас дела? — откинувшись на спинку кресла, она спокойно наблюдала за усевшимся напротив Рафиковым.

Невысокий, жилистый на первый взгляд начальник охраны опасения никому не внушал. Но второй взгляд расставлял точки над «i». Иначе третий мог опустить почки невнимательному или наглому собеседнику.

— Непонятные у нас дела, — сухо отозвался Марат.

— В смысле? Неужели до сих пор не нашли мальчишку?

— Нет.

— То есть как? Вы все обыскали — и корпус, и территорию?

— И дом персонала, и ваш коттедж.

— Даже так? — усмехнулась Федоренкова. — Вы предполагали, что я прячу мальчишку у себя? И кстати, откуда у вас ключи от моего дома?

— Мы ничего не предполагали, мы просто обыскивали вверенную мне территорию. Всю. Вопрос о ключах считаю неуместным. Я обязан иметь беспрепятственный доступ в любую, подчеркиваю, в любую точку объекта. Это личное распоряжение мистера Николса.

— Допустим. — Интересно, а видеокамеры у нее в доме эта лысая образина тоже установила? Надо проверить. — И что насчет любой точки? Вы везде побывали?

— Если вы намекаете на бункер — да, там тоже искали. Несмотря на то что все двери были надежно заперты: и та, что ведет в подземелье, и выход наружу.

— Странно, — Амалия Викторовна вытащила из подставки карандаш и принялась вращать его тонкими ухоженными пальцами. Вестибулярный аппарат у карандаша оказался ни к черту, и его немедленно затошнило. — С дверями вообще все странно. Они заперты, а мальчишки нет. Версия об инопланетянах исключается, а это значит…

— Это значит, что мальчишке кто-то помог, — процедил Марат, катнув желваки. — И мне хотелось бы знать — кто и зачем?

— Подожди-подожди, — нахмурилась директриса, сжав карандаш так, что тот из простого стал синим, — ты что, хочешь мне сказать, что… Что Смирнова на территории нет?!

— Мои люди продолжают искать, но вероятность вашего предположения на данный момент равна девяноста процентам, — холодно отчеканил Рафиков, глядя куда-то в переносицу начальницы.

Переносице под тяжелым взглядом угольно-черных глаз было неуютно, она ерзала и морщилась. И вместе с ней ерзало и морщилось лицо директора детского дома, превращаясь в морду. Морду той твари, которая скрывалась под человеческим обликом Амалии Викторовны Федоренковой.

Вскрикнул карандаш, переломленный посередине, полетели на пол его останки, а тварь медленно приподнялась над столом и прошипела, склонившись к подельнику:

— Ты понимаешь, что сейчас сказал? Ты же подписал приговор всем нам! И то, что это в первую очередь твой прокол, мистера Николса не …! Он уничтожит все следы, всех свидетелей! Помнишь пожар в доме инвалидов, по телевизору еще репортаж был? Погибли все — и персонал, и обитатели, остались одни головешки.

— Помню, — невозмутимо ответил Марат. — Но паниковать пока рано. Мой прокол — моя проблема. Я найду пацана, а также того, кто ему помог. Но на время поисков надо прекратить выполнение заказов мистера Николса. Что там сейчас на очереди?

— Испытание побочных действий нового антибиотика.

— Ну, это процесс длительный, вполне можно отложить на пару дней.

— Пару дней? А не много на поимку слепого мальчишки? Он же успеет наболтать лишнего.

— Кому? И что он разболтает? Он ведь ничего не знает толком! Дуболом физрук говорил, что Смирнов больше всего на свете хотел найти мать. А тут вы со своим усыновлением, вот пацан и рванул.

— Да, помню, он что-то такое лепетал вчера, — проворчала особь, усаживаясь обратно. — Но прежде всего, я считаю, необходимо найти сообщника мальчишки. Того, кто смог незаметно провести его мимо твоих молодцев.

— Мимо моих он не проходил, по периметру камеры установлены, я проверял запись — все чисто. Камер нет только в одном месте. И вот это напрягает меня больше всего.

— Ты имеешь в виду бункер?

— Да. Если пацан ушел через подземелье, это совсем хреново.

— Почему? Думаешь, он понял, зачем все это оборудование? Фу ты, о чем я говорю, он же слепой! Если его и вели через бункер, он все равно ничего не видел, не понимаю твоего волнения.

— Хреново то, что о существовании подземелья знают только свои, а значит, сообщник мальчишки — один из команды.

Успокоившаяся было тварь смертельно побледнела и, сузив глаза, процедила:

— Узнай, кто это, и убери. И, как ты понимаешь, надо будет зачистить всех, с кем пересечется в пути Смирнов. Знает он хоть что-то или нет — не суть важно. Этот мальчишка сейчас — смертельно опасный вирус. Для всех.

Часть II

Глава 18

— Я не понимаю, Кирилл, как можно ходить на концерт без гнилых помидоров, не говоря уже о тухлых яйцах?! — Тонкий длинный пальчик с аккуратными ноготками продолжал методично тыкаться в бок сидевшего за рулем мужчины.

— Ланка, прекрати немедленно! Ты же знаешь — я щекотки боюсь! — Салон «Мерседеса», конечно, просторный, но от карающего перста сидевшей рядом возмущенной Кошары Рысьевны не спрятаться.

И голубиной стаи, как назло, на пути не встречается, ноябрь все-таки, холодно, к тому же поздний вечер, вернее — ночь. Все толстые наглые птицы попрятались, дрыхнут, и отвлечь на них внимание Ланы не получится.

А то притормозил бы машинку, выпустил на стаю возбужденную даму, оливково-зеленые глазоньки разгорелись бы, вьющиеся локоны распушились, и Милана Мирославовна Красич, успешная бизнес-леди, красавица, умница и вообще, сосредоточенно погналась бы за ближайшим голубем, дабы пнуть его носком эксклюзивного сапожка в покрытую перьями ленивую задницу.

Любимая девушка Кирилла проделывала это уже не единожды. И каждый раз выбранный голубь носил вполне определенное имя. И фамилию.

Того человека, которого Лана с удовольствием пнула бы туда же, куда и голубя, но положение в обществе, объединившись с воспитанием, не позволяло.

Первый раз все получилось совершенно спонтанно, после особенно трудных переговоров с перспективным партнером, проведение которых оказалось под угрозой благодаря раздолбайству одного из подчиненных Ланы. Она, конечно, выкрутилась, но чего ей это стоило, знал только Кирилл, заехавший в тот день пообедать вместе с ней.

Девушку просто колотило от возмущения, щеки горели, руки тряслись, никакие успокаивающие уговоры не действовали. И Кирилл решил в ресторан не ехать, а пройтись пешком, благо погода позволяла — ранний теплый сентябрь, солнечный и мягкий.

Они шли, Лана возмущалась, привлекая к себе внимание прохожих. Завистливое женское и восхищенное мужское — очень уж хороша его любимая в гневе! Тоненькая, изящная, но в то же время весьма сексапильная, тщательно уложенные в строгую прическу вьющиеся каштановые волосы слегка растрепались, выпустив на волю несколько непослушных прядей, ведьмачьи глаза сверкают, щеки раскраснелись, угольно-черные тонкие брови вразлет — так бы и зацеловал на виду у всех!

И возмущение Ланы с незадачливого Яна Пузыревича перетекло бы на него, Кирилла. Нет уж, спасибо, своих грехов хватает, нам чужих не надо!

А потом на пути оказалось несколько толстых ленивых голубей, клюющих брошенную кем-то булку. И, как обычно, ни одна из птиц не спешила взлететь при приближении человека. Тряся гузками, они отбегали в сторону и пережидали помеху, а потом возвращались к трапезе.

Лана вдруг замолчала на полуслове, прищурилась и, приподняв край мешающей свободному передвижению строгой деловой юбки, меленькими шажочками подкралась к особо жирному и наглому голубю. Тот лениво отковылял в сторону, надеясь, как обычно, что человечиха пройдет мимо.

Но человечиха повела себя неправильно. Обозвала почему-то Пузыревичем и пребольно пнула в зад. Он аж перекувыркнулся от неожиданности.

А психопатка звонко рассмеялась и, подхватив своего человека под руку, танцующей походкой ушла.

Сейчас голубя назвали бы Савелием Колбаскиным, и пинок получился бы особенно душевным. В смысле, вложения души.

Но, увы, голубей не было. Места, чтобы увернуться от вообразившего себя дятлом пальца, — тоже, и оставалось только радоваться, что сейчас — ночь и машин на дороге совсем мало. Иначе непроизвольное виляние руля, провоцируемое вконец разошедшейся девушкой, закончилось бы весьма печально.

— Да прекрати же! — изнемогая от смеха, простонал Кирилл. — Если нарвемся на дорожного инспектора, мало не покажется. Не поверят ведь, что трезвый такие выкрутасы на дороге выделываю, погонят на наркотики проверяться, а я спать хочу!

— А пусть! — воинственно проговорила Лана, сдувая со лба длинную прядь.

— Что пусть? Пусть меня везут проверять, да?

— Пусть гаишник, или, как его, — гибэдэдэшник пристанет, пусть! Я сама с ним поговорю!

— О чем? — хихикнул Кирилл. — О творчестве Савелия Колбаскина? О его тонкой чувствительной натуре? О его скромности и щедрости? Я всегда знал, что Савушка — твой любимый певец, хоть ты и удачно скрывала эту свою тайную страсть.

— Он еще и издевается! — Маленький твердый кулачок врезался в не ожидавший ничего плохого расслабленный пресс.

Кирилл охнул и едва не впилился в шлагбаум, перегораживающий путь в элитный жилой комплекс. Но полосатый жезл-переросток успел поджать ноги, пропуская серебристый болид, даже не подумавший затормозить перед препятствием. Хорошо, что дежурный охранник узнал «Мерседес» жильца и вовремя поднял шлагбаум.

Широкоплечий парень в униформе посмотрел вслед промчавшемуся автомобилю и недоуменно пожал плечами: странно, этот мужик обычно ездит аккуратно, всегда здоровается, приветливый, не то что другие понтярщики, обитающие в элитном жилом комплексе.

Небось его девушка отвлекла, с которой они вместе живут. Это понятно, он бы и сам с удовольствием с такой красоткой отвлекся, но птица не его полета. Хотя она тоже ничего, вежливая, но — фифа.

А фифа между тем продолжала буянить, правда, руки больше ни к чему не прикладывала, ограничившись словесной характеристикой самого Савелия Колбаскина, его творчества и его поступков.

Кирилл молча, едва удерживаясь от ехидных комментариев (и так едва машину не попортил!), въехал в подземный паркинг, поставил «Мерседес» рядом с «Лексусом» Ланы, заглушил двигатель, вышел из машины и, приложив ладони к стеклу, принялся сосредоточенно всматриваться в салон «Лексуса».

Вместо того чтобы помочь даме выйти из авто!

Лана буквально захлебнулась от возмущения и пробкой от шампанского вылетела из «Мерседеса»:

— Это еще что такое?! Почему не помог мне?

— Ох, прости, — пробормотал Кирилл, продолжая сверлить взглядом салон, — это я от ревности.

— От чего?!

— От ревности. Слишком уж ты увлеклась перемыванием косточек Савчика, а у нас ведь как — кто кого чубит, тот того и любит.

— А в машину мою чего пялишься?

— Иконку ищу, с великим Савелием. Или бюстик Колбаскина, твоей любимой помадой перепачканный.

— Ах ты свин бессовестный, — укоризненно покачала головой девушка, с трудом сдерживая улыбку.

Знает, как ее успокоить. Половинка все-таки, та самая, единственная. Он все знает о ней, Лане, а она понимает и чувствует Кирилла.

И вот если задуматься — ну почему она так взъелась на Колбаскина? Ведь, по большому счету, ей глубоко безразличен и сам Савчик, и его творчество. Да, есть такой певец, хвастливый, самоуверенный, сам себя назначивший «алмазными связками России», ну и пусть живет. Лане он не мешает, она ему тоже, интересы их вряд ли когда-либо пересекутся. Даже несмотря на то что девушка бывала в гламурной тусовке шоу-бизнеса, ее туда старший брат затаскивал, Яромир Красич, восходящая звезда Голливуда, во время своих редких визитов на родину.

Но после сегодняшней выходки Колбаскина Лана сделает все возможное, чтобы избежать личного знакомства с Савелием. А то ведь можно и не удержаться и, не дождавшись подходящего голубя, пнуть этого раздувшегося сизаря в тыл. То-то порадуются желтые таблоиды — Лана Красич, успешная бизнес-леди с безупречной репутацией, избила Савелия Колбаскина! Что это — ревность, страсть? Б-р-р, гадость какая, от одной мысли тошнит.

Нет, сам концерт, вернее, вручение очередной музыкальной премии, девушке понравился. Все было здорово, билеты Кирилл купил на лучшие места, в седьмом ряду партера, им не мешали вездесущие телеоператоры с камерами наперевес, ведущие, сменяя друг друга, от души веселились, подкалывая номинантов, те пели, поклонники задаривали их букетами — все как всегда.

И хотя сама Лана никогда не таскала цветы кумиру в связи с отсутствием оного, но и никогда не хихикала над теми, кто делал это. Тем более что артисту приятно.

А для какой-нибудь преданной поклонницы это мгновение — единственная возможность прикоснуться к любимому исполнителю и, может быть, осмелиться передать ему вместе с цветами что-то очень личное.

Именно такая девушка сидела неподалеку от Ланы и Кирилла. Даже не девушка — женщина лет сорока, не очень ухоженная, но нарядно одетая и причесанная. Видно было, что ей вовсе не по карману дорогой билет, но зато отсюда хорошо видно сцену и Его! Женщина прижимала к груди роскошный букет, стоивший, вероятно, половину ее зарплаты, и нервно теребила небольшой изящный конвертик, не решаясь, похоже, вложить его в цветы. Но когда объявили Его песню, женщина побледнела, неловко затолкнула конвертик под хрустящую упаковку и бросилась к сцене. Где толпились уже такие же, как она.

Вот кумир допел песню, подошел к краю сцены и наклонился, принимая цветы. Он улыбался, благодарил, он был так близко! Вот он собрал уже почти все букеты, подошла очередь и почти сомлевшей от волнения Ланиной соседки по ряду, она протянула цветы…

И в этот момент на сцену ворвался Колбаскин, выхватил у женщины цветы и, вереща что-то невразумительное насчет того, что кумиру и так хватит, а у него, Савелия Великолепного, дама без цветов сидит, уволок букет вместе с конвертом в зал.

Где и вручил его, пыжась от собственного остроумия, своей спутнице. Та благосклонно приняла краденые цветы и гордо посмотрела в камеру вездесущего телеоператора — видите, какой мой Савчик шутник и весельчак!

Правда, следует отдать обворованному кумиру должное, приложил он Колбаскина за хамскую выходку славно! Можно сказать, размазал Савчика по сцене, пусть и морально.

А Лане очень хотелось физически вмазать по самодовольной роже, потому что она видела слезы в глазах женщины, ее дрожащие губы, ее перевернутое лицо. Бедняжка смогла гордо вернуться на свое место, она даже улыбку выдавила, но потом, минут через десять, когда шоу покатилось дальше, незаметно выскользнула из зала. И больше не вернулась.

Наверное, очень горько осознавать, что строчки, которые ты так долго не решалась написать, в лучшем случае выкинут. А в худшем — глумливо высмеют.

Мерзко, гнусно, противно. Жадная наглая ж…а ваш Колбаскин, вот.

Лана направилась следом за ушедшим вперед Кириллом и догнала его возле почтовых ящиков, он как раз вытаскивал конверт. Странный какой-то, мятый, не похожий на обычные деловые письма.

— Что, любовные записки? — улыбнулась девушка.

— Это тебе. Из колонии.

Глава 19

— Из колонии? — удивленно приподняла брови Лана. — А…

Но, машинально бросив взгляд в сторону консьержа, она не смогла вернуть взгляд себе, потому что он запутался в любопытствующе вытянувшихся ушах. Казалось, еще несколько мгновений, и дядька взлетит на парусных ушах, словно диснеевский Дамбо.

Представив себе парящего под потолком пузатенького Петра Степановича, девушка хихикнула и, подмигнув Кириллу, вошла в лифт, очень вовремя распахнувший створки.

Пока поднимались на свой этаж, мужчина молчал, рассматривая спутницу со странным, каким-то мечтательным выражением.

— Господин Витке! — нахмурилась Лана. — Не могу понять причину столь пристального внимания? Или вы, похабник, вдруг возбудимши и меня прямо туточки захотемши?

— Мысль, конечно, интересная, — усмехнулся Кирилл, — в лифте мы этим еще не занимались. Но придется, котяня, отложить это на потом, мы уже приехали. А смотрю я на тебя с надеждой — вдруг?!

— Что — вдруг? — насторожилась девушка.

— Да эти твои внезапные смены настроения, странные подмигивания, к тому же похорошела ты еще больше, хотя, казалось бы, куда уж больше-то! Ты не беременна, солнышко?

И столько надежды было в его голосе, что Лана немедленно расстроилась и даже носом зашмыгала.

Лифт понял настроение пассажирки и, тяжело вздохнув, открылся.

Выхватив из рук Кирилла письмо, девушка закопошилась в сумочке, отыскивая ключи. Ну и платочек заодно, слишком уж нос распустился.

И чего пристают все — и отец, и мама Лена, и Кирилл тоже? «Когда же внучка или внучечку понянчу?» «Давай девочку родим, на тебя похожую?»

Но разве им плохо живется? Нет, Лана вовсе не против детей, но пока еще совсем не готова погрузиться в мир памперсов и смесей. Некогда, работы много.

Да и не женаты они пока с Кириллом, им просто хорошо вместе — и все. Вот уже два с половиной года хорошо, а до этого они почти столько же шли друг к другу, почти не надеясь на встречу. Слишком много черной зависти, ревности, мести и ненависти неподъемными валунами громоздилось на их пути[1].

Но они выстояли, обрели друг друга, слившись в единое целое раз и навсегда. Во всяком случае, Лане никто другой был не нужен. Да и Кирилл с немалой долей ехидства воспринимал непрекращающиеся попытки охотниц за богатыми женихами заполучить такой вкусненький кусочек.

Еще бы! Мало того что Кирилл Витке стоял во главе весьма успешной финансовой группы «Монблан», так он еще был молод — всего-то тридцать пять — и чертовски хорош собой. Высокий, безупречно сложенный, густая грива черных волос, слегка смугловатая чистая кожа, большие шоколадно-карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, — модель просто! Хотя нет, в Кирилле не было женственной томности мужчин-моделей, а вот мужского притягательного магнетизма — сколько угодно. А несколько довольно странного вида шрамов на лице его совсем не портили.

И вот такой раритет ходит в холостяках!

Что? Лана Красич — его девушка? Подруга — не жена, раз до сих пор не поженились, уже и не поженятся.

В атаку!

Кирилла ситуация забавляла и, безусловно, льстила его мужскому самолюбию. Тем более что он-то как раз неоднократно предлагал Лане всего себя в комплекте, а не только руку и сердце. Общепринятая расчлененка его не привлекала.

Он и с родителями Ланы уже все обсудил, Елена и Мирослав Красичи давным-давно считали Кирилла членом своей семьи, а Яромир — братом.

Оставалось только одно — уговорить Лану.

Даже не уговорить, а…

Девушка сама не понимала, что с ней происходит. Кирилл для нее — все, она не представляет жизни без этого мужчины, любой другой, пусть даже самый красивый, при одной лишь мысли о близости провоцирует у девушки обратную перистальтику, два года совместной жизни вовсе не притупили чувства, а только упрочили.

Тогда почему она все время откладывает свадьбу на потом? Не отказывается, но и не спешит, придумывая все новые и новые отговорки?

И ребенка пока не хочет…

Все, хватит самокопаний, так всякой фигни накопать в себе можно. И что потом с этой фигней делать?

К тому же археологические исследования собственной души окружающими не всегда воспринимаются адекватно. Вот и сейчас Кирилл неправильно понял сосредоточенное молчание спутницы и решил, что любимая обиделась.

А что еще решать, когда она вон как расшмыгалась? И платочек достала, и нос красный!

То, что нос покраснел именно от соприкосновения с платочком, взволнованный мужчина не учел.

— Лана, солнышко, ну ты чего? — Он нежно обнял девушку за плечи и прижал к груди. — Ну извини насчет ребенка, я же понимаю, насколько это болезненная тема для любой женщины. Ты не волнуйся, у нас все получится, а если вдруг что не так — усыновим.

«Да все у нас так, пойми, просто время еще не пришло, я не готова! Нет, если бы случилось — родила бы, конечно, об аборте и речи быть не может, но не случилось пока. И вообще, прекрати быть таким хоро-о-о-о-шим!»

Лана уткнулась носом в пахнущую горьковатым парфюмом подключичную ямку и расплакалась. Нежность к этому мужчине, самому родному, самому любимому, буквально затопила ее, и она невразумительно прохлюпала:

— Кирюшка, давай поженимся.

Теплые руки, гладившие ее спину, на мгновение замерли, а потом она вдруг оказалась на этих руках, и все вокруг закружилось.

А сонная тишина подъезда рассыпалась на разноцветные осколки, разбитая радостными воплями. К которым немедленно добавились грохот раскачиваемой двери и возбужденный лай из их квартиры.

— Пусти! Пусти сейчас же! Ты всех соседей перебудишь, они милицию вызовут! А Тимка нам дверь снесет!

— Ничего, здесь звукоизоляция хорошая! Тимыч, мы женимся, представляешь!

— Если ты не прекратишь буянить, мы не женимся, вот.

— Шантаж?

— А что делать?

Кирилл осторожно поставил драгоценную ношу на пол, но окончательно из рук не выпустил, словно опасался — вдруг сбежит? Прижав к себе девушку левой рукой, правой он вытащил из кармана ключи и отпер наконец дверь квартиры.

Потом пришлось преодолеть еще одно препятствие в виде пляшущего от радости алабая Тимки, по паспорту — Тамерлана Хана.

Препятствие само по себе было внушительных размеров, а уж когда, заразившись восторгом любимого хозяина, оно скачет по холлу, словно щеночек, — все по углам!

Или подставьте псу лицо для поцелуйчика, а грудь — для обнимашек.

Что Кирилл и сделал, приняв удар на себя.

Обычно Тимка приветствует хозяев не столь бурно, но сейчас он чувствовал настроение Главного и удержаться от всплеска эмоций не смог. Нет-нет, вы неправильно поняли, ничего не плескалось, парня хорошенечко выгуляли перед концертом.

Но ведь здорово же все, правда!

Оставив своего мужчину делиться радостью с Тимкой, Лана сбросила изящные сапожки и с наслаждением влезла в любимые меховые тапочки, на сей раз — белые крольчата. Перед этим были сношены розовые поросята, еще раньше — бежевые медвежата, тапочный зверинец стараниями Кирилла не повторялся.

Девушка прошлепала на кухню и зарядила кофеварку. Спать очень хочется, а нужна ясная голова. Можно, конечно, отложить чтение письма до завтра, но Лана чувствовала — что-то случилось.

Кобра никогда раньше не присылала ей писем.

Глава 20

Знакомство с Коброй, по паспорту Надеждой Валерьевной Ким, произошло в один из самых тяжелых моментов жизни, когда Лана, обладательница безупречной репутации, успешная выпускница финансово-юридической академии, верная помощница отца, владельца строительного холдинга Мирослава Здравковича Красича, оказалась вдруг в камере СИЗО.

Тщательно продуманная провокация, подкрепленная немалым финансовым вливанием, зашвырнула туда девушку так быстро, что никто толком и опомниться не успел. Отец мгновенно вызвал лучшего адвоката, Матвей Кравцов, начальник службы безопасности строительного холдинга, поставил на уши всех и вся, отыскивая следы того, кто все затеял, но вытащить Лану в тот же день не получилось.

И девушка осталась в камере на ночь…

На которую у затеявшего все это были свои планы, грандиознейшие по гнусности и подлости.

Лане предстояло пройти через настоящий калейдоскоп человеческих извращений, а потом, в финале глумления, в качестве бонуса получить в лицо кислоту. Чтобы уж наверняка, без вариантов.

Потому что нельзя быть на свете красивой такой.

Девушка вовсе не собиралась идти на заклание покорной овцой, она дала бой, но силы были неравны — одна против стаи похотливых гиен. И все закончилось бы весьма печально, если бы не вмешалась Кобра.

Сильная, гибкая, с характерным монголоидным разрезом глаз, эта молчаливая женщина пользовалась непререкаемым авторитетом в камере. Она обычно не вмешивалась в разборки и возню гиен, но когда те слишком уж увлекались и переступали грань — жестко наводила порядок.

А еще ее невозможно было купить. И она люто ненавидела всяческих извращенцев, но особенно — педофилов.

В общем, лесбиянке Шане, пытавшейся изнасиловать Лану, досталось очень серьезно, из камеры она перекочевала в медицинский изолятор.

А Лана тогда едва не умерла от потери крови, и, если бы прямо там, в СИЗО, ей не сделали срочное переливание…

И снова «если бы» имело прямое отношение к Кобре, потому что только у нее оказалась такая же редкая группа крови, как у Ланы.

В общем, эта женщина дважды спасла жизнь девушке. И Лана пообещала ей и себе, что сделает все возможное и невозможное, чтобы отдать долг.

И, когда все разрешилось самым неожиданным образом, тот самый лучший адвокат взялся за защиту Надежды Валерьевны Ким.

Арестованной за то, что убила своего напарника-подельника, с которым накануне очень ловко обнесла казино. «Одиннадцать друзей Оушена» смотрели? Так вот Кобра с Тузом провернули что-то подобное, только, само собой, не в тех масштабах и не на ту сумму. Подпольное казино в Подмосковье — это вам не Лас-Вегас.

Следователь, который вел дело Кобры, делал упор на корыстный, отягчающий мотив — не захотела дама делиться с сообщником, вот и порешила беднягу. Она поначалу пыталась что-то доказывать, объяснять, но быстро поняла — ее никто слушать не будет. Особенно если учесть, что владелец того самого казино, которое они с Тузом раскулачили, решил наказать наглую бабу по полной программе. Да над ним до сих пор коллеги, так сказать, по бизнесу смеются! Чтобы вот так, без единого выстрела, да он практически сам отдал свои кровные!

Вот пусть теперь и эта сучка косоглазая умоется! Тем более что мужика своего порешила, тварь жадная.

В общем, Кобре светил максимальный срок — до двадцати лет.

Пока за дело не взялся адвокат Подвойский, который очень быстро докопался до истинной причины убийства. А докопавшись, настоял, чтобы дело его подзащитной разбиралось судом присяжных.

Лана присутствовала на всех заседаниях процесса по делу Надежды Валерьевны Ким. И удержаться от слез, как ни старалась, не могла, хотя вовсе не относилась к сентиментальным барышням. Таким в бизнесе нечего делать.

Но… плакала в зале не только она. И гневно сжимала кулаки не только она. И посылала в сторону бледной до синевы подсудимой, судорожно вцепившейся в прутья решетки, волны поддержки и сочувствия не только она…

Жила-была в одном из городов Подмосковья веселая и жизнерадостная Надюшка Ким. Ее родители были из давно переехавших в СССР корейцев, отец работал машинистом на железной дороге, мать — продавщицей в универмаге. А Надя с детства мечтала стать врачом и усиленно готовилась к поступлению в мединститут. Голова у девушки была светлая, училась она легко и школу окончила с золотой медалью. Казалось, что и студенческий билет теперь в кармане, всего-то один экзамен сдать!

Но не получилось, мест было мало, а желающих поступить — много. Очень много. И среди этих многих девчушка из Подмосковья оказалась лишней, хотя и знала химию на отлично.

Другая бы психанула и закопала в палисаднике мечту стать врачом, но не Надя. Девушка подала документы в медицинское училище, где золотую медалистку приняли с радостью безо всяких экзаменов.

Когда Надя училась на последнем курсе и проходила практику в железнодорожной больнице родного городка, у отца обнаружили рак легких, причем последней, четвертой, неоперабельной стадии. Хосписа, разумеется, в городе не было, и больного отправили умирать домой.

Отец уходил страшно. Сильный, добрый, веселый человек, душа любой компании, превратился в воющий от боли кусок мяса. А участковый врач только беспомощно разводил руками — нужных обезболивающих в аптеках не выдают. И в поликлиники не выделяют.

И тогда Надя начала таскать из больницы наркотики, чтобы хоть как-то облегчить жизнь папы, ослабить его муку. Само собой, это быстро обнаружили, и Надя Ким получила свой первый срок. Все — и родственники, и друзья, и знакомые, и даже сотрудники больницы, знавшие о причинах, толкнувших девушку на преступление, — надеялись, что судья ограничится условным сроком. Но… Надежда получила реальный, три года колонии общего режима. Почему судья вынес именно такой приговор, не мог понять никто.

Пока шло следствие, умер отец, а буквально через год мать снова вышла замуж. За какого-то приблуду, как писали Наде подруги. Появился в их городке неведомо откуда довольно симпатичный мужик, устроился грузчиком в магазин, где работала Мария, мать Нади, и уже через месяц перебрался к ней жить. Мария нарадоваться не могла на нового мужа — высокий, красивый, русский, да еще и моложе ее на семь лет! А что пьет и поколачивает иногда — ну и пусть. Бьет, значит, любит.

Надя в колонии пробыла полтора года, а потом ее перевели на так называемую химию, где режим попроще и свободы побольше. И там, на химии, Надя родила сына. Сашу.

Так что домой вернулась с довеском. Чему мать совсем не обрадовалась — мало того что молодая девка в доме объявилась, вон как ее Васенька на Надьку пялится, так еще и крикуна, невесть от кого прижитого, притащила! Скандалы не прекращались, и Наде пришлось уйти из дома и снять комнату.

Больше всего на свете она хотела зажить нормальной жизнью: устроиться на работу, восстановиться в училище, окончить его, стать все же врачом, но главное — спокойно растить Сашуню, родного мальчишечку, отца которого она до сих пор любила. Хоть и были знакомы они всего три дня.

Если бы Мария оказалась нормальной, любящей матерью и помогла дочери в первое, самое трудное время, у Нади, наверное, все получилось бы. А так — на работу после зоны устроиться трудно, за жилье платить надо, Сашу в детский садик не берут, помочь некому. Подруги? А что подруги, ни у одной из них своего жилья не было, да и откуда оно в двадцать лет!

В общем, когда Саше исполнился год, его мама снова оказалась за решеткой. На этот раз — за подделку документов.

Мальчика вначале определили в детский дом, но потом объявилась бабушка и забрала ребенка к себе. Как потом оказалось, ее привлекло детское пособие — деньги все-таки какие-никакие!

Внук же бабушке был не нужен. Она, конечно, кормила его, поила, но совершенно не занималась мальчиком и лупила за малейшую провинность. Малыш постоянно ходил в синяках. Где были органы опеки? Где-где — там.

А через год городок буквально взорвала страшная новость — Мария Ким убила мужа и внука! Забила утюгом! Оказывается, ее муж весь год насиловал мальчика, измывался над ним, но бабка ничего не замечала. Пока, вернувшись домой не вовремя, не увидела все своими глазами.

Труп Василия Первакова, отсидевшего, как потом обнаружилось, срок за педофилию, оперативники обнаружили в доме, а вот тела мальчика так и не нашли. Как и саму Марию Ким поначалу. Но потом она сама пришла в отделение. Говорит, хоронила внука. Где — так и не сказала.

Именно после этого умерла веселая и добрая Надюшка Ким и появилась холодная, расчетливая, порой жестокая Кобра. Она больше не искала обычной работы, зачем? Светлая голова в криминальном мире приносит немаленький доход.

Кобра стала мошенницей. Виртуозной и неуловимой. Но ее криминальный талант никогда не направлялся против физических, так сказать, лиц. И, оказавшись на зоне, она всегда наказывала паразиток, обманывавших, к примеру, доверчивых стариков и забиравших у них гробовые. Только юридические морды, и чаще всего — занимавшиеся надувательством простых граждан, становились очередной целью Кобры.

Авторитетом в криминальном мире она пользовалась немалым. Все знали, что Кобра никогда не подставит напарника и все деньги делит честно. Поэтому с поиском помощников проблем у нее не было.

С казино тоже все получилось безупречно, добычу поделили, а потом решили отметить удачное завершение дела. И подвыпивший напарник разоткровенничался…

Гнусно хихикая, Туз поделился подробностями своих сексуальных подвигов. В том числе и о том, как тайком от матери насиловал десятилетнюю дочь своей сожительницы. И девчонка — вот дура, прикинь — выбросилась из окна.

Услышав это, Кобра на какое-то время выпала из реальности. А когда вернулась — обнаружила напарника с ножом в груди.

И с гениталиями во рту.

Глава 21

Психолого-психиатрическая экспертиза, проведенная по настоянию адвоката, доказала, что подсудимая действовала в состоянии аффекта, вызванного личной трагедией женщины. Присяжные единогласно признали Надежду Валерьевну Ким невиновной в убийстве из корыстных побуждений, и совокупно за казино и Туза она получила семь лет колонии строгого режима. Вместо двадцати.

Пошуршав купюрами клиентки, Подвойский устроил так, что отбывать наказание его подзащитную отправили в одну из лучших колоний, где к осужденным относились по-человечески, пытаясь действительно исправить оступившихся, а не озлобить их еще больше.

Перед отправкой к месту отбывания наказания Лана добилась-таки свидания с Надеждой. Во время следствия сделать это не удавалось, и девушка ограничивалась только передачами в СИЗО. Тогда она еще не знала, что это были первые передачи с воли в жизни Надежды Валерьевны Ким…

Мать не помогала ей изначально, стыдясь дочери. А то, что первый срок та получила, стремясь помочь умирающему отцу, Марию не волновало. Главное — опозорила перед людьми. Ну, а потом…

Кобра очень надеялась, что никогда больше не встретит мать, получившую свой немаленький срок за двойное убийство. Иначе на душу свалится новый, еще более страшный грех.

Потому что только одна мысль о том, ЧТО пришлось пережить ее родному малышу, ее Сашеньке, единственному лучику маминого счастья в его коротенькой жизни, останавливала дыхание и замораживала сердце.

Зачем, почему мать убила мальчика? За что? Он же ни в чем не виноват!!! И даже возможность на могилку к Сашуле сходить, поплакать она отняла, так и не открыв место захоронения тела малыша.

В общем, у Кобры не было никого — ни родных, ни друзей. Прежние подруги Надюшки Ким давно исчезли из жизни Кобры, а в этой, другой, жизни друзей быть не может.

Обещаниям измученной девчонки, которую она вытащила из грязных лап Шаны, Кобра не поверила. И кровь для нее дала не потому, что рассчитывала на какую-то благодарность, просто эта девушка, Лана, удивила Кобру. Видно же было, что она из этих, гламурных холеных кисонек, но кисонька вдруг показала острые когти и клыки, защищая свое человеческое достоинство.

А потом оказалось, что оно у девушки действительно было, это достоинство. Сначала у Кобры появился высокооплачиваемый адвокат, и будущее, казавшееся безнадежно-черным, вдруг посветлело, а потом пошли посылки. Такого кофе, чая и бельгийского шоколада в камере СИЗО никогда еще не пробовали.

И дело вовсе не ограничилось одной посылкой, передачи поступали с завидной регулярностью, и в каждую была вложена симпатичная открыточка со словами поддержки.

Это было неправильно. Новая система жизненных ценностей, прочно вмерзшая в душу Кобры, вдруг начала подтаивать, ослабляя внутренний ледяной стержень. А без него на зоне нельзя, разнюнишься — пропадешь.

А значит, пора было прекратить безобразие. Но Кобра не предполагала, что это будет так трудно — отказаться от дружбы, от человеческого участия. Перед свиданием с Ланой она всю ночь не спала, убеждая себя, что так будет лучше.

И в самом деле — ну что может быть общего у уголовницы-рецидивистки и богатенькой наследницы? Где, в какой точке, кроме тюрьмы, могут пересечься их пути? Да, Лана выполнила обещание, она искренне стремится помочь, она очень славная, добрая и порядочная девушка, но — впереди срок. Долгие семь лет, и лучше оборвать все сейчас, чем потом ждать весточек и посылок с воли, которые — Кобра была на сто процентов в этом уверена — начнут приходить все реже и реже, пока не прекратятся совсем.

И это будет гораздо больнее.

Лана пришла тогда на свидание с большущей полосатой сумкой-баулом, с которыми обычно ездят челноки. Туда она упаковала все, что могло пригодиться Надежде (Лана даже в мыслях больше не хотела называть ее Коброй) там, в колонии: белье, одежду, обувь, предметы личной гигиены, бытовую химию. Ну и продукты, разумеется.

Девушка с нетерпением ждала появления Нади. После того что она узнала на суде о судьбе этой женщины, Лана еще больше захотела помочь ей. Вот только чем? Все, что было возможно, уже сделано, а сына не вернешь…

Но остается ведь дружба, верно?

И, когда дверь распахнулась и в комнату свиданий вошла хмурая Кобра, Лана с искренней улыбкой поднялась ей навстречу:

— Здравствуй, Надя!

И запнулась, натолкнувшись на холодный взгляд узких черных глаз. Кобра остановилась у двери и, презрительно скривив красиво очерченные губы, процедила:

— Не наигралась еще в благотворительность, девочка? Небось тащишься от собственного благородства, да? Или это ловкий пиар-ход? Не дура, кое-что понимаю! Вот на сто процентов уверена, что весь мой процесс освещался в прессе, и не только, это ведь такой лакомый сюжет для журналюг! За сколько продала инфу, девочка? Думаю, неслабые бабки от НТВ и прочих любителей жареных фактов огребла, все расходы окупила и сама внакладе не осталась, бизнес-вумен …! Продала на всю страну мою боль, а теперь под добренькую косишь, да? Чайком-кофейком решила купить? Ну, что тебе еще рассказать? Как я выла, узнав о судьбе моего крохи? Как гвоздем вены себе пропорола? Или как мать свою ненавижу? В подробностях?

— Ты что, с ума сошла? — От неожиданности обвинений, от чудовищности слов Лана совершенно растерялась.

— Нет, я-то как раз нормальная и таких, как ты, насквозь вижу! За адвоката, конечно, спасибо и за подачки тоже, но на этом — адью! Больше ты из меня все равно не вытянешь ничего интересного, красотуля, так что прекрати изображать мать Терезу. Ой, смотрите, побледнела, губы дрожат, глаза гневно сверкают — да тебе не в бизнес надо, а по стопам братца, в Голливуд, артистка …!

Лана молча нажала кнопку вызова охраны и, когда Кобру уже уводили, тихо проговорила:

— Зря ты так, сестренка.

Плечи женщины вздрогнули, она на мгновение остановилась, но потом решительно тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху, и молча вышла.

Когда первый шок, размахивая здоровенным молотом из ватина (чем еще, по-вашему, можно пришибить качественно, но без черепно-мозговых травм?), прошел, Лана сначала жутко обиделась. Потом разозлилась. Потом решила навсегда вычеркнуть из своей жизни эту дрянь, недостойную человеческого участия. Она, Лана, свое слово сдержала, помогла, а теперь пусть живет как знает!

Не зря же ее Коброй назвали, змея — она и есть змея.

Лана через Подвойского передала в колонию тот самый баул с вещами, который приносила на свидание, попросив адвоката проконтролировать, чтобы все вложенное до последней тряпочки было передано осужденной Ким.

И пошла умывать руки, чтобы вычеркнуть эту женщину из списка знакомых раз и навсегда чистыми руками.

Но руки умываться категорически отказывались, а список виртуозно прятался от хозяйки. Сговорились, в общем, ведомые интуицией.

Потому что не могла, ну никак не могла Лана ТАК ошибаться в людях! Она ведь изначально, даже когда не знала всех подробностей жизни Надежды Ким, интуитивно ощущала симпатию к этой женщине. А когда узнала, что они теперь одной крови, как в «Маугли», дружеская симпатия превратилась в родственное чувство.

Да, за все время, пока шло следствие, Надежда ни разу не передала через адвоката ни слова благодарности, ни дружеской записки, ничего. Но там, в суде, Надежда в особенно тяжкие для нее минуты всегда искала глазами Лану, надеясь на поддержку и тепло. И получала их, и успокаивалась. И — оттаивала…

Лана буквально видела, как ледяной панцирь, сковавший душу женщины, покрывается сетью мелких трещинок. И из холодной глыбы начинает проступать контур Нади Ким — любящей, искренней, доброй.

И вдруг — такое! Глыба, казалось, стала еще монументальней, еще безнадежней. Там, внутри, давно нет и не может быть ничего человеческого, только арктический холод и безжизненная пустота.

А она, Лана, — дура мягкотелая, вот.

Месяца два девушка старательно умывала руки и вычеркивала из жизни. А потом, смирившись, снова стала посылать в колонию посылки. И открытки к праздникам.

Ответа, само собой, не было.

Больше двух лет.

До сегодняшнего дня.

Глава 22

— Ну, что пишут с зоны? — На плечи девушки легли теплые ладони, а левое ухо томно поежилось от нежного прикусывания мочки. — И, кстати, от кого послание? Уж не от Витюши ли Скипина слезная просьба прислать махорки и старых газет для верчения «козьей ножки»?

Голос мужчины приобрел бархатистость, и смущенно хихикнуло теперь правое ухо.

— Кирилл Константинович, извольте не паясничать! — Очень трудно, знаете ли, сурово морщиться, когда у тебя уши ежатся и хихикают. — Можно подумать, вы, сударь, не видели обратного адреса и имени на конверте!

— М-м-м, не видел, — промурлыкал Кирилл, добравшись до нежной ложбинки на шее. — Я только штамп колонии рассмотреть успел, а потом на помеле прилетела ты. Фу ты, что это я, хам, говорю — ты явилась, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты. Да брось ты это письмо, потом почитаешь! Иди лучше ко мне…

— Кирюшка, прекрати! — Лана вывернулась из рук мужчины и возмущенно топнула тапком.

Кролик ойкнул и испуганно шлепнул меховыми ушами. Но Кирилл почему-то вовсе не проникся, возмущенно-взъерошенный вид элегантной красотки в стильном платье и меховых тапках-кроликах подействовал на него совсем наоборот.

Совсем.

А Лана до сих пор не научилась противостоять этому совсем. Может, потому что не хотела учиться?

В общем, осталось письмо ночевать целомудренным на кухонном столе. Почему целомудренным? Так ведь не вскрыл никто.

Утро было воскресным, а потому затяжным. На работу спешить не надо, можно и в постели поваляться-понежничать.

Но не очень долго, потому что трудно нежничать, когда под дверью раздаются страдальчески-заунывные вздохи, перемежающиеся жалобным поскуливанием.

— Да иду уже, иду! — проворчал Кирилл, с неохотой выбираясь из теплого одеяльного кокона. Конечно, гораздо интереснее было остаться с раскрасневшейся охотой, которая лукаво смотрит на тебя из кокона, но зачем же мучить собаку? — Тимус, ты когда научишься унитазом пользоваться, а?

— А ты проведи урок молодого бойца, — хихикнула Лана. — Личным, так сказать, примером вдохнови пса на подвиг.

— Это идея! — оживился Кирилл. — Прямо сейчас и начну, пожалуй.

Он в темпе оделся и вышел в коридор. Жалобное поскуливание стало громче, к нему добавилось нетерпеливое приплясывание.

— Иди сюда, дружище! — раздалось из-за неплотно прикрытой двери. — Значит, так. Первое, что должен сделать цивилизованный пес, собираясь в туалет, это загасить бычок. Потому что курить в туалете — фи, моветон. Курить у нас выходят на террасу, ну, ты в курсе, там и твои бычки валяются. Потом — включаешь свет, иначе растет вероятность промаха…

Хлопнула входная дверь, и курс молодого бойца дослушать не удалось. Лана улыбнулась и сделала потягушки. Правильные потягушки, между прочим, — залог удачного дня.

Так, теперь в душ, потом — завтрак, потом…

Планированию выходного дня что-то мешало. Маленькое, твердое, словно песчинка в туфле, — это что-то не давало покоя, болезненно натирая душу.

Стоп! А письмо от Кобры? Нет — от Надежды Ким? Забыла, курица безмозглая? У-у-у, так бы и треснула по лбу чем-нибудь потяжелее письма!

Лана набросила на себя… Вот же дурацкое выражение, ведь бросать на себя одежду очень неудобно, трудно в рукава на лету попадать. Девушка надела на себя пушистый махровый халат, не забыла кроликов и заторопилась на кухню.

Вот он, конверт, лежит и обиженно сопит — некоторые дамочки переживают, что им два года никто не пишет, а получив весточку, отшвыривают ее ради какого-то самца! Бабы, одно слово.

Ах, бабы? Ну так получи, вещь мужского рода!

Конверт уныло шоркнул разорванным боком и выплюнул исписанный листок бумаги. Руки вдруг самым негодяйским образом затряслись и выронили письмо.

Это еще что за фокусы? И сердце почему-то затрепыхалось, предчувствуя… Беду? Радость? Лана не могла разобраться в нахлынувших внезапно эмоциях. Совершенно точно удалось установить только одно — что-то случилось.

Гениальнейший по глубине и прозорливости вывод, правда?

Цедя сквозь зубы отрывок из Байрона (да-да, воспитанные барышни не матерятся), Лана зашарила за холодильником, куда умудрился отпланировать листок. Ага, вот и он.

«Здравствуй, Лана! Если бы ты знала, сколько раз я уже писала эти два слова и сколько раз выбрасывала бумагу в мусор! Я снова и снова убеждала себя, что вот эта посылка от тебя — последняя, но потом приходила открытка, подарок к дню рождения, апельсины и шоколад на Новый год. Я хватала ручку, тетрадку и садилась за стол, чтобы написать тебе, попросить прощения, все объяснить. Но потом снова вспоминала, кто ты и кто я. И о том, что ничего общего у нас нет и быть не может. И что тебе скоро надоест со мной возиться. Потому что хорошее не может длиться долго. Тогда, на свидании, я специально нахамила тебе, я очень долго придумывала, что бы такое сказать, чтобы ты обиделась и забыла о моем существовании. И вроде получилось, но ты не забыла… И вот уже больше двух лет не забываешь, а я все жду плохого и рву бумагу. Знаешь, я бы и сейчас не решилась написать, но, кроме тебя, мне не к кому обратиться за помощью. Да, я все понимаю, ты имеешь право отказаться и послать меня далеко и надолго после всех моих выкрутасов, но… Лана, милая, помоги! Саша, мой сын, жив! Но где он, что с ним — я не знаю. Вчера я получила письмо от матери, посмертное письмо. Мне переслал его начальник той колонии, где она отбывала срок. Письмо нашли среди вещей матери с просьбой отправить его мне в случае ее смерти. Она попала под лесовоз, то ли сама бросилась, то ли толкнул кто, то ли несчастный случай — не знаю, начальник сообщил только о факте гибели Марии Ким. Я не буду тебе пересказывать содержание всего письма, это моя боль, личная, упомяну лишь главное — тогда, в тот страшный день, она схватила утюг и дальше — провал. Я знаю, что это, со мной так было с Тузом. Наверное, это наследственное какое-то бешенство. В общем, когда мать пришла в себя, она обнаружила труп сожителя и окровавленное тело внука. Пишет, что не хотела его убивать, сама не понимает, как это случилось. Решила похоронить Сашу, взяла его на руки и понесла. Куда шла, сколько шла — не помнит. Вышла из дома ночью, очнулась — уже светало. Она оказалась в каком-то незнакомом городке, на окраине. На руках — тело внука. Огляделась, увидела небольшую пушистую елочку и решила закопать Сашу там. И только потом сообразила, что копать нечем. Попробовала руками — земля оказалась слишком твердой. А городок уже начал просыпаться, вдалеке появились люди. И эта женщина — не могу, не могу называть ее матерью! — решила бросить тело моего сына в мусорную кучу! Мол, там найдут раньше, чем собаки погрызут. И она сделала это. Но, когда она уже уходила, Саша вдруг застонал и открыл глаза! И эта… эта женщина, вместо того чтобы схватить внука и отнести его в больницу или хотя бы к людям, просто сбежала! А самое подлое — никому, даже мне, не сказала, что Саша жив! Думала, что все равно помер, а ей срок добавят за то, что оставила его в опасности. Но, видимо, на тот свет с таким грехом на душе отправляться было страшно, вот и написала мне письмо. Названия города, где бросила Сашу, она не знает, но вряд ли это далеко от моего родного, она ведь пешком шла. И где-то там сейчас мается мой мальчик, а в том, что он жив, я не сомневаюсь. Знаешь, я ведь все эти годы слышала, как он зовет меня, чувствовала его тоску, но думала, что это дурь, блажь бабья. А оказалось — вовсе не дурь. Саша ищет меня, я знаю. А я не могу помочь ему, впереди еще четыре с половиной года отсидки. Лана, умоляю — помоги! Найди моего сына!»

— Эй, мы дома! — Из прихожей послышался бряк поводка, затем пол затрясся под лапами больше ничем не обремененного (до вечера) пса, и кухня мгновенно стала тесной, несмотря на восемнадцать квадратных метров полезной и не очень площади.

Алабай — это вам не пекинес, его удаль молодецкая простору требует!

Тимка возбужденно запрыгал вокруг хозяйки, ожидая утренней пайки. Это ж ведь неизменный порядок вещей, неразрывный тандем: прогулка — еда. Ну, давай же скорее, ты же за этим на кухню пришла? Во-о-он там, в уголочке, стоит симпатичный мешок с кормом, оттуда обычно и сыплют в миску вкуснейшие кусочки. Нет, я могу, конечно, и прямо из мешка полакомиться, но он, зараза, закрыт всегда. Эй, хозяйка, ты что, издеваешься?!

Пес бухнулся на внушительную попу и обиженно гавкнул.

— Это еще что за фокусы? — В дверях кухни появился Кирилл. — Кто разрешал голос без команды подавать?

Алабай нетерпеливо переступил лапами и облизнулся.

— И что? Потерпеть нельзя? Видишь, у хозяйки лицо какое серьезное — думает она, вот! Это, брат, такой процесс для девушки сложный, требующий максимальной сосредоточенности с непривычки… Ты смотри, молчит, не огрызается, не кидается ничем унизительным. — Кирилл присел перед Ланой на корточки и заглянул ей в лицо: — Олененок, что случилось?!

Глава 23

Вместо ответа Лана протянула ему письмо.

Прочитав, Кирилл какое-то время молчал, затем тихо спросил:

— И что ты намерена делать?

— Не знаю. Хотя нет — знаю, конечно. Буду искать, вот только не знаю — как, где?

— Послушай, — он присел рядом и обнял девушку за плечи, — мне кажется, тебе не стоит ввязываться самой. У тебя, по-моему, дел и так выше крыши, чтобы еще и частным детективом подрабатывать. И вообще, мутная история какая-то, как и эта твоя Кобра.

— Во-первых, не Кобра, а Надежда Ким, — устало проговорила Лана, — а во-вторых, я ей жизнью обязана, причем дважды.

— Олененок, мы с тобой это уже не один раз обсуждали. — Кирилл нежно убрал непослушную прядь волос с лица девушки. — Я тоже искренне благодарен этой женщине за то, что она спасла тебя, но ведь ты, по-моему, давно уже отдала долг. И продолжаешь поддерживать Ко… Надежду до сих пор. Я восхищаюсь тобой, честно, я бы давно забил на все это. Продолжать помогать человеку, наплевавшему тебе в душу!

— Но ведь она…

— Да-да, читал, она сделала это специально. Но откуда ты знаешь, что это именно так? Ты же читала ее дело, знаешь, насколько это умная и хитрая мошенница. Надюше понадобилась твоя помощь, и она мгновенно придумала себе отмазку.

— Может, ты и прав, — Лана поднялась, подошла к окну и, прислонившись лбом к стеклу, начала пальцем выводить непонятные узоры, — но речь идет о судьбе ребенка, понимаешь? Надежда ведь не просит денег или, скажем, подать апелляцию, чтобы скостить срок, она умоляет спасти сына!

— Прямо вот сразу и спасти, — проворчал Кирилл. — Если мальчик действительно выжил тогда, то что ему может грозить сейчас? Живет себе в детском доме преспокойненько, если его вообще не усыновили.

— «Живет себе в детском доме преспокойненько»! — передразнила его девушка. — Когда это в наших детских домах жили преспокойненько? Особенно в провинциальных, где, скорее всего, и оказался Саша!

— Ага, давай его сразу к себе заберем, пока маменька с зоны не вернется, а потом и ее тоже удочерим! — Голос мужчины заработал на повышенных оборотах. — Нам для полного счастья как раз уголовницы и ее отпрыска не хватает!

— Кирилл, прекрати! — поморщилась Лана. — Не пытайся казаться хуже, чем ты есть. И не утрируй. Никто никого усыновлять не собирается, Надя попросила всего лишь узнать о судьбе ее сына. И я это сделаю. Но даже от такого вздорного и эгоистичного типа, как ты, есть крохотная пользочка. Ты подсказал мне правильное решение.

— Отбросим гнусные инсинуации в мой адрес и оставим лишь чистейшую правду — да, я гений, — скромно констатировал Кирилл, успокаиваясь. — А какое решение я тебе с барского плеча сбросил?

— Насчет частного детектива. Найму толкового, пусть занимается.

— Я же говорю — гений. Я.

— Индюк ты напыщенный, а не гений, — улыбнулась Лана.

— Я привык, — пригорюнился Кирилл, — привык получать пощечины вместо благодарности. И за что мне такое наказание, о Всевышний?! И вообще, даже Баба-Яга в сказках добра молодца сначала кормила-поила, а потом…

— В печь сажала, нафаршированного, — хихикнула Лана. — Ладно, сейчас покормлю.

Больше всего это слово обрадовало Тимку.

В понедельник утром Лана вызвала в свой кабинет Матвея Кравцова, начальника службы безопасности холдинга, а после некоторых событий — их с Кириллом хорошего друга.

— Привет, Матвей! Проходи, садись. Как Ирина, как ваша малышка?

— Доброе утро, Лана. — При упоминании о семье обычно невозмутимое лицо Матвея словно осветилось. Он так долго был один, что к своему позднему счастью пока не привык (если к счастью вообще можно привыкнуть). И пусть маленькая Лиза не была его ребенком, Матвей женился на вдове своего знакомого, Вадима Плужникова, когда Ирина была беременной, но любил он девочку как родную. — Спасибо, у нас все отлично. Вчера проклюнулся первый зуб.

— У кого, у тебя? Или у Ирины?

— Очень смешно, — проворчал Кравцов. — Похоже, тут некоторые считают, что бывшие спецназовцы просты и незатейливы, как солдатская портянка. Зачем звали, ваше высокопревосходительство?

— Ты помнишь историю с Надеждой Ким?

— С какой еще Ким? А, с той, что спасла вас в СИЗО, с Коброй?

— С Надеждой Ким, — с нажимом произнесла Лана.

— Понял. И что случилось с Надеждой Ким? Насколько я помню, у нее благодаря вам и Подвойскому все сложилось более чем удачно.

— Вот, посмотри, — девушка передала Кравцову письмо.

— Та-а-ак, — протянул он, закончив читать. — Надеюсь, одна неугомонная особа, с редчайшим постоянством вляпывающаяся в смертельно опасные ситуации, не станет заниматься этим сама?

— Не станет, — кивнула Лана. — Сапоги должен тачать сапожник, пироги печь пирожник, а детективы детективить детектив. Как-то так.

— Батюшки! — всплеснул руками Матвей. — Девочка-то наша совсем взрослая стала! Понадобилось всего пару раз едва не прогуляться на тот свет, и Милана Мирославовна Красич перестала с энтузиазмом прыгать в самую гнилую топь. Неужели проводника искать будешь?

— Буду, — кивнула Лана. — И нечего тут мужским шовинизмом размахивать.

— Я?! — возмутился Кравцов. — Да вы что, хозяйка, разве ж холоп смеет этим перед вами размахивать? Да и жена холопа этого в момент лишит, ежели что.

— Вижу, вместе с первым зубом Лизы у ее папеньки прорезалось и острое, как зуб, чувство юмора. Как коренной зуб, уточню.

— Ага, который тупой. Намек понял, замолкаю. Теперь по существу дела — ты хочешь, чтобы этим делом занялся я?

— Еще чего! У тебя и так забот хватает. Я хочу, чтобы ты подсказал мне толкового частного детектива или агентство — неважно. Главное, чтобы это был профессионал. А то сейчас контор этих — что грибов после дождя, но не все съедобные.

— Без проблем. Могу сразу телефончик нужный подсказать. Мой бывший сослуживец, Павел Шуганов. Толковый мужик, работает обычно один. А тебе здесь толпа и не нужна, только деньги лишние стрясут на содержание офиса.

— Шуганов так Шуганов. Только давай так — ты с ним созвонись и назначь нам встречу, о’кей? А потом мне сообщи — что, как и где.

— Лана, зачем откладывать на потом, давай сразу все решим.

— Ну давай.

Кравцов достал из нагрудного кармана мобильный телефон, покопался в записной книжке и вызвал нужного абонента:

— Алло, Пал Степаныч? Живы еще? Что значит — не дождетесь? А цель в жизни, а мечты, а надежды? Сам такой. Я вообще-то по делу звоню…

— По телефону ты звонишь, а не по делу, — хихикнула Лана.

— «Аншлаг» прямо какой-то, а не офис строительного холдинга, — проворчал Матвей. — Нет, это я не тебе, это я твоей возможной клиентке. Ты как сейчас, работой не сильно перегружен? В плотном графике прореха найдется? Да так, ничего особо сложного, ребенка отыскать надо. Да, пропал, но давно, лет семь назад. Тут вообще мыльная опера какая-то, но подробности тебе сама Лана, ох, что это я, Милана Мирославовна объяснит. Тебе где удобнее встретиться — у нее в офисе или у тебя? На нейтральной территории? Можно. Сейчас уточню, — он зажал трубку рукой и повернулся к Лане: — Он предлагает в каком-нибудь тихом кафе, тебя устроит?

— Да, вполне.

— А когда?

— Лучше в районе обеда, допустим, в час. Выбор места за вами, я насчет тихих уютных кафе не в курсе, рестораны — знаю, но они не очень тихие.

— Понял, — кивнул Матвей и убрал ладонь с микрофона. — Сегодня в час дня. Кафе «У тети Сони» знаешь? Да, правильно. Ждем тебя.

Он нажал кнопку отбоя и вернул телефон в карман.

— «У тети Сони»? — фыркнула Лана. — Это что за одесские приколы?

— Именно одесские. Очень славное местечко, между прочим, с настоящей еврейской и украинской кухней. Одна проблема — из-за стола потом встать трудно. А еще там есть уютные, увитые виноградом столики, стоящие отдельно от других, где можно спокойно обсудить любые проблемы.

— Это все замечательно, но я слышала еще слово «ждем». Ты что, со мной собрался?

— Разумеется.

— Зачем? Сам же говоришь — ничего сложного. Или снова замах шовинизма?

— Вот же привязалась со своим шовинизмом! — засопел Матвей, поднимаясь. — Я только первый раз на вашей встрече поприсутствую, чтобы вас познакомить, а заодно и борщеца с пампушками навернуть. А дальше сама справляйся.

— Ой, совсем забыла — мы же договорились с Кириллом пообедать.

— Так пусть и он будет. Одна голова хорошо…

— А три рта лучше.

— Четыре, ты забыла Пашку посчитать.

— Три, лопать вы будете в три рта, я туда по делу еду.

— Ну-ну.

Глава 24

Только в кафе Лана поняла причину скепсиса Кравцова. Скромно жевать капустный листик, когда стол (основательный, между прочим, стол, дубовый) пыхтит от напряжения, едва удерживая на плечах заказанную мужчинами еду? Да еще такую обалденно пахнущую?!

Собственно, девушка никогда и не была фанаткой потребления унылых диетических блюд, мама с папой подарили своим детям не только убойную для противоположного пола внешность, но и возможность не напрягаться особо для поддержания этой внешности в первозданном, так сказать, виде. И Лана, и Яромир могли есть сколько угодно и когда угодно — лишние килограммы так и оставались лишними, не становясь своими на боках и животе.

Это вовсе не значило, что Милана Мирославовна Красич пищу потребляла тазиками и корытцами, нет. И килограммовый торт с чашечкой кофе не усиживала за один подход.

Но отказываться от огнепламенного украинского борща с толченым салом и натертыми чесноком пампушками не собиралась. Чеснок? А что чеснок — грипп вон за окном сопли размазывает, против него, окаянного, чеснок — первейшее средство. В этом грипп и вампиры схожи.

И вообще, вон Кирилл те же пампушки с удовольствием потребляет, а больше ни с кем целоваться Лана не собиралась.

Естественно, Кирилл поехал вместе с ними. Во-первых, он и так собирался пообедать с Ланой, а во-вторых, надо же проконтролировать ситуацию. Его девушка хоть и не блондинка, но…

Метко запущенный степлер остановил дальнейшее развитие мысли, оставив бедняжку недоразвитой.

Потом они загрузились в джип Кравцова — не хватало еще кавалькадой из трех машин к кафе ехать! — и отправились к тете Соне.

Кафе, оформленное под одесский дворик, и в самом деле оказалось очаровательным. Владельцу (вернее, владелице) удалось перенести в ноябрьскую Москву кусочек солнечной, пахнущей морем Одессы. Официантками здесь работали дородные тетушки, одетые в домашние ситцевые сарафаны и повязанные обычными кухонными фартуками. Но главным, вернее, главной была, конечно же, еда. Пища богов. Одесских.

Пока Лана восхищенно оглядывалась по сторонам, к вошедшим неторопливо подплыла тетенька внушительных размеров и, расстроенно всплеснув пухлыми ладошками, пробасила:

— Матвей Егорович, шо за дела? И где ваши три, нет — пять килограммов живого веса? Когда вы уходили от меня в прошлый раз, вы имели здоровый румянец довольного жизнью мужчины, а сейчас? Ваш бледный вид мог бы распугать даже моих тараканов, если бы они у меня, конечно, были!

— Здравствуйте, Софья Моисеевна! — улыбнулся Кравцов. — Рад вас видеть. Вы все молодеете!

— Брешешь ведь, а даме все равно приятно, — махнула рукой тетенька и, наклонившись к Матвею, громким шепотом поинтересовалась: — А шо это за Голливуд ты привел?

— Почему Голливуд? — так же ответил тот.

— А шо, разве в Москве еще такая красота есть? Да еще чтоб ходила правильно, так, шо душа прямо радуется до неприличного повизгивания.

— А правильно — это как?

— Ну, вот так — красивый мужчина вместе с красивой женщиной, а не с таким же красивым мужчиной.

— Я вам больше скажу, Софья Моисеевна, они не только ходят правильно, они еще и живут правильно — вместе. Прошу любить и жаловать — мои друзья, Кирилл и Лана.

— Ой, боже ж мой, как я рада! Как я сейчас буду вас кормить — м-м-м, цимес! Вы теперь никуда от тети Сони не денетесь, Матвей Егорович тоже случайно в первый раз заехал, а теперь и сам частенько бывает, и жену свою очаровательную привозит, и друзей… О, а вот и один из них. Здравствуйте, Павел Степанович!

— Добрый день, Софья Моисеевна! — улыбнулся невысокий коренастый мужчина самого неприметного вида.

Не верилось, что это и есть сослуживец Кравцова, то есть бывший спецназовец. На первый взгляд не верилось — очень уж невзрачный был мужичок, этакий слесарь-сантехник из ЖЭКа: дряблый какой-то, с пузцом, лысоватый, нос картошкой, цвет глаз за припухшими веками и не различить.

Но второй, максимум третий взгляд расставлял все точки над «i». Плавные движения тренированного тела никак не могли принадлежать нарочитой пузатой дряблости, а цепкий, внимательный взгляд — пребывающему в вечной нирване сантехнику. Лысина и нос картошкой? Для его работы — то, что надо, обладатель точеного римского носа и роскошной шевелюры вряд ли сможет остаться незамеченным. Не верите — спросите у Кирилла.

Памятуя кодекс поведения с добрыми и не очень молодцами, Лана позволила им, молодцам, накормиться-напоиться, а потом уж о деле разговоры разговаривать. Ну и сама, не обращая внимания на многозначительное хмыканье начальника службы безопасности строительного холдинга, с удовольствием кормилась-поилась.

Выслушав рассказ Ланы и внимательно прочитав письмо, Павел уточнил:

— А в каком городе все это происходило? Откуда родом Надежда?

— В… — бойко начала девушка, но, запнувшись, растерянно произнесла: — Фу ты, ерунда какая! Не помню! На суде ведь называли, но я настолько была шокирована дальнейшим, что забыла название этого чертова городишка!

— Ну, не расстраивайтесь так, Лана! — усмехнулся Шуганов. — Все это есть в материалах дела Надежды, я узнаю.

— А зачем? — поинтересовался Кирилл. — Ведь ребенка любящая бабуля уволокла в другое место.

— Затем, чтобы ограничить радиус поиска. Не обшаривать же все Подмосковье, верно? Если бы Мария Ким увезла мальчика на машине, тогда было бы сложнее, но она, по ее словам, несла его на руках. И вряд ли могла уйти далеко, даже если шла всю ночь без остановки. Поэтому я собираюсь начать с того, что подниму архивы восьмилетней давности по всем происшествиям с участием маленького мальчика в окрестностях родного города Надежды.

— Разумно, — кивнул Кирилл.

— Надеюсь, — Павел едва заметно усмехнулся.

— И как быстро можно ожидать каких-либо результатов? — За напыщенное важничанье Кирилл получит потом, а сейчас Лана вновь ощутила охотничий азарт, знакомый ей по ситуации с Яромиром[2].

— А мы что, куда-то торопимся? — удивленно приподнял бровь Павел. — Насколько я понимаю, срочности особой нет, ребенок ведь не похищен, он просто где-то живет вот уже восемь лет. И нам надо всего лишь найти — где.

— Н-н-ну да, конечно, — неуверенно протянула Лана.

— Тебя что-то сильно напрягает, — нахмурился Кирилл.

— С чего ты взял? — автоматически проворчала девушка, прекрасно понимая, с чего, вернее, с кого он это взял.

После того как Кирилла буквально вытащил из-за грани бытия какой-то загадочный старик[3], у него проявились необычные способности — Кирилл «слышал» чувства и эмоции других людей. И обмануть его было невозможно.

— Это так? — Шуганов внимательно посмотрел на Лану. — Вас действительно что-то беспокоит? Может, вы мне не все рассказали?

— Да все я рассказала, все! — Ну вот, сейчас господин частный детектив сочтет ее дурой. Ну и пусть, главное — Кирилл ее понимает. И поддерживает. Его теплая ладонь ласково накрыла подрагивающие пальцы девушки. — Просто… Понимаете, перечитав несколько раз письмо Надежды, я вдруг ощутила странную тревогу. И страх. Ее тревогу и страх, Надины. Беда с ее мальчиком, понимаете?! Там, где бы он ни был, происходит что-то очень плохое. И происходит именно сейчас!

— Кирилл? — вопросительно поднял брови Кравцов, знавший о способностях приятеля. — Это так?

— Сложно сказать, — пожал плечами тот. — Да, письмо буквально переполнено эмоциями, там и страх, и волнение, и даже отчаяние, но это вполне объяснимо. Женщина только что узнала, что ее ребенок жив, но где он и что с ним, увидит ли она сына хоть когда-нибудь — вся эта неизвестность и напрягает Надежду.

— Не только это, — призванная на помощь выдержка бизнес-леди растолкала истерический курятник по насестам и выровняла голос. — С Сашей беда, верите вы мне или нет. Но исходить будете именно из этого. И действовать соответственно. За срочность я доплачу.

— Ну что же, — Шуганов поднялся из-за стола. — Тогда я пошел действовать соответственно. Письмо я могу взять с собой?

— Да, конечно. И, как только появится какая-либо информация, звоните мне в любое время дня и ночи.

— Ночи? Даже так? — усмехнулся детектив, но, натолкнувшись на холодный взгляд клиентки, мгновенно выбросил улыбку под стол. Даже ногой подтолкнул подальше, чтобы не маячила. — Понял.

— Вот и отлично, что поняли.

Глава 25

Шуганов позвонил вечером. Лана с Кириллом только закончили ужинать и собирались на прогулку с Тимкой, когда на столе в кухне заерзал и завопил от возмущения забытый там девушкой мобильник.

— Ну вот и кому это неймется в полдевятого вечера? — проворчала Лана, возвращаясь за пластиковым истериком. — Вроде все текущие вопросы решены, план на завтра согласован. Да, слушаю.

— Добрый вечер! — Голос в динамике сначала показался незнакомым. — Прошу прощения за поздний звонок, но вы сами сказали — в любое время дня и ночи.

— Здравствуйте, Павел! — обрадовалась девушка. — Ну как, есть новости?

— Да. Две. Классика жанра…

— Хорошая и плохая?

— Увы, — тяжело вздохнул детектив. — Сашу я нашел.

— Это хорошая. — Воздух вдруг сгустился и отказывался попадать в легкие, сердце, ощутив недостаток кислорода, бешено затрепыхалось. — А плохая какая? Он… он жив?

— Жив, жив, вот только…

Тамерлан Хан, искренне не понимающий, почему люди, уже практически вышедшие из дома, вдруг застряли, возмущенно бухнул в колокол. Раз, другой, третий.

— Это что у вас там, стреляют? — озадачился Шуганов.

— Нет, это наш пес скандалит. Кирилл, вы идите, не ждите меня.

— Точно?

— Да, я остаюсь. Минуточку, Павел, я сейчас.

Входная дверь клацнула замком, запираясь, и Лана продолжила:

— Ну вот, теперь я готова вас выслушать. Что с мальчиком? Его что, усыновили?

— Нет, таких редко усыновляют, если только иностранцы.

— Каких таких?

— Давайте я по порядку расскажу, о’кей?

— Давайте, — Лана присела на краешек стула, словно собиралась в любую минуту сорваться с места и куда-то бежать.

Сердце продолжало вести себя совершенно неподобающим для выдержанной бизнес-леди образом. И чего психовать, спрашивается? Что бы ни случилось с мальчиком, он ведь ей, Лане, по сути, никто. Она даже не видела его никогда.

— В общем, так. Восемь лет назад в Балашихе возле мусорной кучи был найден избитый до полусмерти мальчик лет двух-трех от роду. Точный возраст медики установить не смогли, ребенок был слишком истощен.

— Вот тварь, а! И это родная бабушка!

— М-да. Поначалу никто не думал, что ребенок вообще выживет, у малыша была серьезная черепно-мозговая травма. Но мальчик выжил. Только ослеп.

— Что?!

— То.

— А… А вы уверены, что это наш мальчик? В смысле, Надин?

— Уверен. Во-первых, обстоятельства обнаружения ребенка, во-вторых, дата обнаружения, в-третьих, описание внешности малыша. Не славянской, скажем так, внешности. Ну, и в-четвертых — имя. Саша. Это мальчик знал. Фамилию, разумеется, нет. В больнице его оформили как Сашу Смирнова, и под этим именем он был отправлен в детский дом.

— В какой?

— В специализированный детский дом для детей-инвалидов, расположенный в городе Мошкино.

— Где?

— В Мошкино.

— Это я слышала, вот только где находится данный мегаполис, понятия не имею.

— Не так уж далеко от Москвы, я уже здесь. Часа три на машине.

— А он точно там?

— По документам — да. Я звонил в этот детский дом, разговаривал с директором…

Пауза, последовавшая за этими словами, Лане не понравилась. Совсем. Несимпатичная была пауза, страшноватенькая, прямо скажем.

— Павел, не тяните. Что вам сказал директор?

— Сказала. Там дамочка рулит, Амалия Викторовна Федоренкова.

— Да плевать мне, кто там рулит! Что с Сашей?

— Госпожа Федоренкова уверяет, что мальчика усыновили, но в органах опеки об этом никаких сведений нет.

— А должны быть?

— Обязательно!

— И как это объясняет директриса?

— Мямлит что-то невразумительное насчет того, что усыновление произошло буквально на днях и просто не успели оформить. Но это все чушь, усыновление — довольно тягомотная процедура, там сто подписей и согласований получить надо. Крутит что-то Амалия Викторовна. После разговора с ней я навел справки о Мошкинском детском доме. Вернее, попытался навести.

— Что значит — попытался?

— А то. Обычному человеку сведения о нем вообще не найти, надо иметь связи везде и всюду, а заодно быть, как это сейчас называется, продвинутым ПК-пользователем. Любопытное местечко оказалось. Образцово-показательный детский дом, где процент усыновления один из самых высоких по стране. И это если учесть, что в Мошкино живут инвалиды, от большинства из которых отказались родители.

— Понятно. Вернее, ничего не понятно. Что, в конце концов, с Сашей? Где он?

— По документам — в Мошкино. Я утром зайду в милицию, в городской отдел органов опеки, разузнаю, что там с этим детским домом. С местными поговорю.

— И сразу мне сообщайте все, что узнаете, хорошо?

— Обязательно.

— И еще. Пожалуйста, Павел, будьте осторожны. Как-то неспокойно на душе, если честно.

— Не волнуйтесь, я вроде не дилетант, справлюсь.

— Спасите Сашу, пожалуйста!

— Вы хотели сказать — найдите?

— Спасите. Теперь я совершенно точно знаю — с мальчиком беда.

Вернувшись с прогулки, Кирилл нашел Лану по звуку. Звуку икающего короткими гудками отбоя мобильника. Ну, если быть до конце честным, то и по включенному только на кухне свету. Но телефон икал громче!

— Олененок, что случилось? — Кирилл присел перед ссутулившейся девушкой на корточки и заглянул в какое-то застывшее, неживое лицо любимой. — Что сказал Шуганов? Я так понял — он нашел мальчика?

— Нашел. И потерял.

— В смысле?

Разобравшись со смыслом, Кирилл страдальчески поморщился:

— Ну вот так и знал — добром это не кончится! Кажется, ты, вернее, мы с тобой снова суем палку в осиное гнездо.

— Какое еще осиное гнездо? — Девушка вяло попыталась сопротивляться собственным подозрениям, озвученным Кириллом. — Там просто неувязка какая-то с документами, вот и все. Провинциальный детский дом, чего ты хочешь!

— Ничего не хочу, если честно, — тяжело вздохнул мужчина, поднимаясь. — Нет, вру — хочу. Хочу, чтобы ты отправила Надежде Ким собранную детективом информацию, и на этом — все. Пусть она сама разбирается, что там с ее сыном и где он. Но ты ведь не успокоишься, верно? Тем более что мальчик слепой.

— Можно подумать, что ты успокоился бы, — криво усмехнулась Лана. — Не изображай из себя Аристарха, своего братца, ладно? И не пытайся разобраться с этим делом без меня, не получится. А то я вас с Кравцовым знаю: женщин — за крепостные стены, а сами — в бой с нечистью, землю русскую испоганившей! Не получится, понял?

— Да понял, понял. — Кирилл поцеловал теплую макушку. — Угораздило же меня в грозную воительницу влюбиться!

Грозная воительница расстроенно шмыгнула носом и жалобно посмотрела снизу вверх на своего мужчину:

— Сашку жалко! Что пришлось перенести мальчишке в жизни, а жизни той — с воробьиный клюв! Поехали туда, а?

— Куда?

— В Мошкино это дурацкое! Под видом возможных усыновителей.

— Не поехали.

— Почему?

— Позволь Шуганову довести дело до конца, а? Давай дождемся результатов расследования, а потом уже будем решать, что делать.

— Ну давай.

Но прошел один день, потом второй — Шуганов на связь не выходил. Лана не один раз пробовала набрать его номер — безрезультатно. «Абонент вне зоны доступа…»

Кирилл и Матвей успокаивали девушку как могли, но могли они с каждым днем все хуже. Беспокойство медленно, но уверенно перерастало в тревогу, а негромкие колокольчики превратились в набат, рвущий барабанные перепонки: «Беда! Беда!! Беда!!!»

На третий день Лана не выдержала и потребовала — как угодно, где угодно, но найти Павла. Вялое отбрехивание — «мы вот влезем и помешаем работе детектива» — было прервано весьма неженственно. Советом засунуть аргумент в… Свечки лечебные туда тоже засовывают.

И Кравцов нашел детектива. Причем довольно быстро, достаточно было только просмотреть милицейские сводки за последние двое суток.

Глава 26

Утром Лане пришлось съездить на один из строительных объектов холдинга, который курировала она лично. Потом, скандаля за очередность, базарной толпой навалились текущие дела. Хотя нет, какие же они текущие — они вопящие и прыгающие.

Кое-как распихав скандалистов по местам, Лана с удивлением обнаружила, что на часах уже половина второго, а Кирилл, с которым она собиралась обедать сегодня, до сих пор не звонил.

Как, впрочем, и Матвей, который после вчерашней моральной (пока) клизмы должен был заниматься поисками Шуганова. Что, неужели до сих пор не нашел?

Ага, конечно! Разумеется, нашел, и теперь они с Кириллом в очередной раз пытаются оградить слабую женщину от проблем.

Лана набрала номер внутреннего телефона начальника службы безопасности и, прослушав монотонный речитатив длинных гудков, положила трубку, с трудом удержавшись от раздраженного швыряния. Не хватало еще оргтехнику калечить вместо чьих-то самонадеянных голов! Нет, не голов — задниц!

Ну что ж, воспользуемся услугами мобильной связи.

Любезно сообщившей девушке, что телефон абонента ушел в глухое подполье. Потому что вряд ли Матвей «находится вне зоны действия сети». Отключил, свинота!

Та-а-акс, наберем Кирилла, у него сегодня тоже довольно насыщенный день: финансовая группа «Монблан» принимает возможных партнеров из Дании, поэтому господин Витке вряд ли станет баловаться с выключением телефона.

— Привет, олененок, — вполголоса проговорил Кирилл. — Ты извини, я не успеваю пообедать с тобой, давай сама, хорошо?

— Хорошего, конечно, мало, — захотелось вдруг покапризничать, — мог бы и сам позвонить, предупредить. А то сижу тут, жду-пожду, а его все нет и нет! И Матвей куда-то запропастился, телефон выключен. Он тебе не звонил?

— Нет. А насчет его телефона — скорее всего, просто разрядился.

— А может, он что-то узнал о своем приятеле-детективе и не хочет делиться информацией?

— Да ну, брось, зачем ему это? Все равно ведь рано или поздно придется поделиться, правда, в некоторых случаях — чем позже, тем лучше, — брякнул Кирилл и немедленно получил тычок в голень, но было уже поздно.

— Кирюшенька, — ласково пропела Лана, — лапонька моя пушистая, а почему вдруг мне показалось, что в данную минуту ты вовсе не с датчанами? Почему я не слышу на заднем плане речи иноземной, а вот чье-то злобное шипение — слышу? Кого я предупреждала накануне об опасности ведения игр у меня за спиной? Кто там гордо скачет с пикой наперевес вдоль крепостной стены, где, как он думает, безмятежно сидит в своей высокой башне туповатая принцесса?

— Слух у принцессы, как у летучей мыши, — проворчал Кирилл. — А что касается туповатости…

— Ты мне зубы-то не заговаривай, бабка-шептунья! Кравцову лучше телефон передай.

— Да нет тут никакого Кравцова, что ему делать у меня в офисе?

— Кирилл!!!

От металла, звякнувшего в голосе девушки, ощутимо повеяло холодом скальпеля. Кирилл невольно поежился и, виновато глянув на мрачного Кравцова, протянул ему мобильник.

— Добрый день, Милана Мирославовна, я…

— Официоз тебе не поможет, Матвей, — холодно прервала заготовленную оправдательную речь Лана. — Ты знал, КАК я отношусь к попыткам «уберечь бедную девушку», и все равно сделал это. С данного момента я отстраняю тебя от помощи и займусь поисками Саши сама. А вы, господин Кравцов, вернитесь к исполнению своих непосредственных служебных обязанностей, за которые вам, собственно, и платят. Что касается вашего дружка Павла…

— Павел погиб, — тихо проговорила трубка.

— Что?! — Высоко поднятая над головой шашка гнева вдруг выпала из ослабевших рук, четкий строй маршировавших следом за командармом мыслей сбился с шага и рассыпался. — Что ты сказал?

— Я ездил сегодня в морг Энской городской больницы на опознание.

— Погоди, я ничего не понимаю, — голову вдруг сдавило обручем так сильно, что способность соображать, немедленно задохнувшись, упала в обморок. — Какой еще морг? И при чем тут Энск? Это вообще где? Павел ведь в Мошкино ездил! Где ты сейчас?

— У вас дома. Мы с Кириллом…

— Я уже поняла, что вы с Кириллом. Ждите меня там, я еду.

— Но зачем, мы…

— Еду! И учтите, если что — я займусь этим самостоятельно.

— Лана! — В динамике зазвучал возмущенный голос Кирилла. — Ты что, не понимаешь ничего? Ситуация гораздо серьезнее, чем мы думали, Матвей привез ноутбук Шуганова…

— Все расскажете дома, — и Лана нажала кнопку отбоя.

Обруч давил все сильнее, девушка помассировала виски и набрала номер своей секретарши:

— Эмма Марковна, у вас есть какое-нибудь лекарство от головной боли?

— Разумеется! — встревожилась та. Эта величавая дама неопределенного возраста относилась к своей молодой начальнице с некоторой долей материнской заботы. — Вы себя плохо чувствуете, Милана Мирославовна?

— Да, голову словно обручем сдавило, в глазах темнеет.

— Я вызову врача!

— Нет, не надо. Лучше принесите, что у вас там есть от этой гадости, и отмените все встречи на сегодня. Впрочем, не только на сегодня, распределите, пожалуйста, самые неотложные дела по другим специалистам, а я до конца недели побуду дома.

— И правильно, сколько можно себя гробить! Вы уже больше года толком не отдыхали! Я сейчас.

Две таблетки, принесенные заботливо кудахчущей Эммой Марковной, подействовали довольно быстро. Уже через пять минут Лана почувствовала, как разжимается обруч, а через десять — что может вести машину.

Так, теперь еще одно — предупредить отца, что ее не будет на работе какое-то время. Само собой, правду говорить не стоит, отец — это вам не Кирилл. И не Матвей. Он мигом посадит дочку под домашний арест до выяснения всех обстоятельств. Потому что дочка повадилась отыскивать на свою… гм, на себя, в общем, максимально гнусные из всех возможных обстоятельства.

Озвучив Мирославу Здравковичу версию насчет плохого самочувствия (Эмма Марковна подтвердит — бледное осунувшееся лицо начальницы вызвало у секретарши приступ особенно усиленного квохтанья), Лана попросила передать привет матери и вышла наконец из кабинета.

Головная боль отпустила свою жертву, и способность соображать, приоткрыв один глаз, решала — выйти из глубокого обморока или полежать еще? Сверху пришла установка полежать еще, потому что думать о случившемся Лане пока не хотелось. Все равно она не знает подробностей, а езда по Москве в час пик требует максимальной сосредоточенности.

Потому что совсем не хочется, чтобы и ее опознавали в каком-нибудь морге.

Стоп, хватит! Думать только о дороге!

А по-другому и не получилось: небо, пребывая в затяжной осенней депрессии, щедро делилось с москвичами и гостями столицы своим плохим настроением, затянув все вокруг мглистой серостью и добавив в качестве бонуса снег с дождем.

Так что дорога от офиса до дома, занимавшая в обычное время не больше двадцати минут, сейчас захапала почти час.

Зато позволила Лане окончательно успокоиться и выстроить мысли в прежние четкие ряды.

Так что информацию, собранную Матвеем и Кириллом, она смогла усвоить быстро. Хотя усваивать такое разум отказывался, трусливо прячась за занавеской. Но — кто его спрашивает! Хотела — слушай.

Не сумев связаться с Шугановым по всем известным ему телефонам, Матвей запросил милицейские сводки по Москве и области. Ничего, что могло бы иметь отношение к его приятелю, не нашлось, что не могло не радовать.

Кравцов снова попробовал дозвониться — безуспешно. Тогда он расширил круг поисков и запросил сводку по той области, в которой находилось Мошкино.

На первый взгляд и там не было ничего особенного.

Но только на первый. Пока Матвей не натолкнулся на информацию о неопознанном трупе, найденном в придорожном кювете неподалеку от города Энска. Изуродованное тело неизвестного мужчины, без документов, без денег.

Местные оперативники поначалу решили, что перед ними жертва ДТП: мужика кто-то сбил и выбросил в кювет, а заодно и карманы обшарил — не пропадать же добру!

Но потом судебно-медицинская экспертиза обнаружила на теле мужчины следы пыток, да и травмы были не характерны для ДТП. Слишком много крови…

Матвей не хотел верить, что неопознанный труп может быть Павлом Шугановым, но Энск находился совсем недалеко от злосчастного Мошкино, а Павел до сих пор не выходил на связь.

И Кравцов решил ехать.

Он узнал бывшего сослуживца, хотя сделать это было трудно. Очень трудно. Лицо Павла было страшно изуродовано, словно кто-то специально раздробил его, кисти рук отсутствовали — нет пальцев, нет и отпечатков.

Но на предплечье сохранилась татуировка — знак принадлежности к их роте. У самого Матвея была такая же. А еще — следы пыток не смогли скрыть шрам от пулевого ранения на груди бывшего спецназовца.

Это был он. Павел Шуганов.

Глава 27

— Машина исчезла, документов нет, лицо изуродовано, кисти обрублены — эти подонки сделали все, чтобы Пашка остался неопознанным, — глухо проговорил Матвей, отвернувшись к окну. — Его вообще случайно нашли в этом кювете, дальнобойщик по нужде остановился. Тело сверху присыпали разным хламом, вот-вот ляжет снег, и до весны можно не волноваться. А там — очередной полуразложившийся «подснежник». Да и сейчас — уголовное дело, конечно, завели, но вскоре тихо перевели бы в разряд «висяков». Заявления о пропаже нет, тело не опознано, мотивы установить не удается — так, бомжи что-то не поделили. И, если бы я не запросил расширенную милицейскую сводку…

Он махнул рукой и полез в карман за сигаретами:

— Кирилл, пойдем покурим.

— Вы только недолго там, — Лана изо всех сил старалась выровнять голос, но получалось плохо.

Мужчины вышли на террасу, и через минуту там зажглись два красных огонька. Глаза беды…

Ох, Надя, Надя, во что ты нас втравила!

Хотя она-то тут при чем? Кто мог предположить, что банальное дело о поиске пропавшего восемь лет назад мальчика приведет к такой страшной развязке? Вернее, завязке, потому что тот, кто надеялся оборвать концы убийством частного детектива, добился прямо противоположного результата — Матвей теперь не успокоится, пока не уничтожит сотворивших такое уродов.

Что же такого криминального узнал Павел? Что произошло с мальчиком Сашей?

Лана машинально гладила лобастую голову пса, привалившегося боком к ее ногам. Тимка, безошибочно чувствующий настроение хозяев, еле слышно поскуливал и тяжело вздыхал.

— Олененок, — вернувшийся с террасы Кирилл страдальчески поморщился, глядя на бледное, какое-то неживое лицо любимой, — я тебя очень прошу — не лезь больше в это дело, а? Я даже думать боюсь, что с тобой может случиться! Пусть теперь этим займутся профессионалы, у Мирослава Здравковича в знакомых ходит большой чин с Петровки, мы передадим ему материалы, собранные Шугановым, пусть дальше они разматывают этот вонючий клубок.

— Какие материалы? — заинтересовалась Лана. — Откуда? Разве машина Павла не исчезла?

— Машина-то исчезла, но свой ноутбук Паша никогда с собой не таскал, держал его в офисе.

— Не дома?

— Нет. Работу он оставлял за порогом квартиры, а дома все свободное время посвящал возне с детишками, у него двое сыновей-погодков: Ваньке — девять, а Вовке — восемь, — Матвей зажмурился и пару мгновений молчал, трудно сглатывая. И почему мужчины так стесняются слез? — Жена у него славная, Ольга. Как она уговаривала Пашку бросить этот бизнес и заняться чем-то поспокойнее! Меня просила на работу его взять, я был не против, но Пашка не хотел. Нравилось ему быть детективом, он еще в детстве Конан Дойлом зачитывался, в Шерлока Холмса играл…

— А… — Лана запнулась, но потом все же продолжила: — А жена Павла знает, что он… что его…

— Нет пока. Я же только сегодня опознал тело. Вечером, когда Оля с работы вернется, я к ним сам заеду, по телефону такое говорить нельзя. Ч-черт, ведь получается — это я виноват! — Матвей со всей дури заехал кулаком в стену и тут же затряс ушибленной рукой. — Я привлек Пашку к этому делу!

— Если следовать твоей логике, — криво усмехнулась Лана, — то и я виновата. И Надежда Ким, обратившаяся за помощью. И Саша, ее сын. Так, да?

— Извини, — тихо проговорил Матвей. — Ты права. Работа у Пашки была такая, что ж теперь поделаешь.

— Так что там с ноутбуком? — решил сменить тему Кирилл.

— А, да. В общем, уезжая в Мошкино, Шуганов на всякий случай оставил мне дубликат ключей от своего офиса и показал тайничок, где хранилось все самое ценное, в том числе ноутбук, флешки, диски — носители информации, короче.

— А зачем ему в его же офисе тайник? — удивилась Лана. — Сейфа разве недостаточно? И вообще, он что, один работал? Без напарников, без охраны?

— Один. В некоторых случаях детектив-одиночка предпочтительнее. Что касается охраны — в офисном здании, где Паша арендовал помещение, охрана, конечно, есть, но сама понимаешь — за всеми кабинетами не уследишь. А информация у Пашки порой была весьма ценная. Можно было, конечно, абонировать банковскую ячейку, но Шуганов любил, чтобы все было под рукой. Вот и обустроил в стене хитрый такой тайничок, если не знать о его наличии — ни за что не найдешь. Вот и они не нашли…

— Кто — они?

— Думаю, те же твари, что расправились с Пашкой. Я сегодня, как только вернулся из Энска, сразу же поехал в его офис. А там — все вверх дном! Перевернуто, перебито, переломано — словно стадо пьяных слонов прошло. Искали, ублюдки, улики против них, но хрен им, обломись! Извини, Лана.

— Ладно, не оконфузил барышню, не волнуйся, — нетерпеливо отмахнулась девушка. — Ты забрал носители?

— Да, конечно. Мы с Кириллом уже больше двух часов в них разбираемся. На флешках ничего для нас интересного, а вот ноутбук оказался полезным. Пашка ведь занимался поиском Саши Смирнова всего пару дней, поэтому много нарыть не успел, но кое-что любопытное раздобыл.

— Что именно?

— В частности, информацию о международном благотворительном фонде некоего Джереми Д. Николса, британского миллиардера, под патронажем которого находится маленький провинциальный детский дом, расположившийся в окрестностях славного городишка Мошкино. Не в Москве, заметьте, не в Санкт-Петербурге, не в другом каком-либо крупном городе — в Мошкино! И таких спонсируемых объектов у мистера Николса на территории России несколько, причем все — в глуши, подальше от контролирующих органов. И во всех — идеальная ситуация с усыновлением! Детей из этих приютов усыновляют дружными рядами, просто конвейер какой-то усыновительный.

— Ох, не нравится мне эта идиллия, — проворчал Кирилл. — Дурно пахнет, по-моему.

— Не то слово — смердит! — Кравцов с силой провел ладонями по лицу. — Не знаю, что с этим делать теперь. Тут впору не на Петровку обращаться, а в Интерпол, пусть тряханет мистера Джереми Д. Николса посильнее…

И в этот момент в комнате колокольчиком рассыпался звонкий детский смех, такой заливистый, такой заразительный, что все невольно заулыбались.

— Это я Лизу на диктофон записал, — пояснил Матвей, — и на номер Иринки поставил. — Да, родная, слушаю. Что… кто это?

Ласковая улыбка медленно стекла с его лица, утащив за собой все краски. Остался один серый, мертвенный цвет, словно Матвея облили цементом.

Быстро застывающим цементом, вот уже и губы еле шевелятся:

— Да. Я понял. Хорошо. Нет. Никаких звонков, конечно. А гарантии? Что? Понял.

Последним усилием живой плоти Матвея было нажатие кнопки отбоя. А потом мобильник выпал из окончательно зацементированной руки, и вместо мужчины на стуле застыло грубо сляпанное изваяние.

— Матвей, что случилось? — Она догадывалась, что могло вызвать подобную реакцию, но до последнего надеялась на ошибку.

Напрасно. Кто же всерьез может надеяться на ошибки?

Изваяние какое-то время сидело неподвижно, абсолютно не реагируя на внешние раздражители в виде бесконечных вопросов и тряски за плечи, предпринятой Кириллом. Даже трещинки на сером цементе не появилось.

Потом Кравцов медленно поднялся, подошел к столу, на котором лежал ноутбук, взял компьютер и так же медленно направился на террасу.

— Что он делает? — Лана озадаченно наблюдала за Матвеем. — Зачем ему на улице ноутбук?

— Матвей, стой! — заорал Кирилл, подхватываясь. — Не делай этого! Тимка, задержи его!

Алабай, давно уже застывший взведенной пружиной, молнией метнулся следом за Кравцовым. Рычание, сдавленный крик и — страшный, трехэтажный мат.

Кирилл выбежал на террасу первым, Лана — сразу за ним.

И застыла, с ужасом глядя на беснующегося начальника службы безопасности. Выдержанный, невозмутимый, хладнокровный Матвей Кравцов с дикой яростью избивал ногами алабая, поливая бедного пса отборнейшим матом.

И если от мата псу было ни холодно ни жарко, то удары ног заставляли Тамерлана Хана вздрагивать и глухо рычать. Но не снимать лап с лежащего на полу ноутбука.

И не рвать человека в ответ на боль.

— Прекрати! — Кирилл обхватил руками Кравцова и оттащил его от собаки. — Ты что, озверел совсем?! Ты что творишь такое?!

— Пусти, …, пусти! — прорычал Матвей, вырываясь. Глаза его побелели, в углах рта появилась пена. Он сейчас действительно гораздо больше походил на зверя, чем тяжело дышавший Тимка. — Я должен уничтожить ноутбук, понимаете, должен! ……………! Они забрали девочек!

— Кого?

— Ирину! И Лизоньку!

Глава 28

Уточнять, кто эти «они», никто не стал. Во-первых, и так все ясно, а во-вторых, все силы Кирилла уходили на сдерживание продолжавшего вырываться Кравцова. Лана подбежала к Тимке и, подняв с пола ноутбук, прижала его к груди. Алабай тут же бросился на помощь хозяину.

Среднеазиатская овчарка — зверь серьезный. Особенно когда рассержена. А Тамерлан Хан был ОЧЕНЬ рассержен. Человек, к которому пес всегда относился с искренней симпатией, вдруг повел себя нечестно. Он же знал, что Тимка не рвет своих, и все равно бил! Прямо в незащищенный живот! Это не просто нечестно, это подло.

Все это звучало в грозном рычании, клокотавшем в горле пса, словно раскаты приближающейся грозы. А клыки алабая застыли где-то сантиметрах в десяти от горла обидевшего его человека.

И это гораздо лучше подействовало на вырвавшегося изпод контроля внутреннего зверя Матвея Кравцова. Злобно огрызаясь, он вернулся в свой загон, пролом в ментальной ограде затянулся, и разум смог наконец вернуться к исполнению своих обязанностей.

Кравцов вдруг обмяк, словно все его кости в одно мгновение куда-то исчезли, и Кирилл едва успел подхватить ставшее грузным мешком тело. Он отвел, нет — оттащил Матвея с террасы в квартиру и усадил на диван в гостиной. Алабай чутко контролировал процесс, шагая рядом с хозяином. А минуты через три в комнате появилась Лана с двумя широкими стаканами в руках, в которых на два пальца была налита коричневая жидкость. Нет, не чай, чай пальцами не меряют.

— Вот, выпейте, — она протянула стаканы мужчинам. — Кое-кому не мешает мозги прочистить.

Матвей криво усмехнулся и взял виски:

— Не маловато?

— Нормально. Я же сказала — прочистить, а не залить. То, что господин Кравцов творит в мозговой отключке, мы только что имели сомнительное удовольствие наблюдать.

— Извините, — буркнул Матвей, вертя в руках мгновенно опустевший стакан.

— Ты не у нас, ты у пса прощения проси. Избил парня ни за что ни про что, — Кирилл мрачно посмотрел на приятеля. — Что за истерика, в самом-то деле! Словно перед нами не бывший спецназовец, а старший научный сотрудник НИИ цитологии и генетики.

— Они сказали, что если я в течение часа не уничтожу всю информацию, собранную Шугановым, они начнут отрубать Лизе пальчики, — глухо проговорил Матвей, не прекращая вертеть стакан. — По одному каждые десять минут.

— Ну и как, по-твоему, они могут проконтролировать процесс? — Лана села в кресло рядом с диваном, на котором устроились мужчины. — Где гарантии, что ты уничтожил все, что надо, что не перекинул информацию на флешку и не припрятал ее в укромном местечке?

— Кто-то из них сейчас находится здесь, возле вашего дома. Они, видимо, следили за мной.

— И что? — усмехнулся Кирилл. — Ну, топчется здесь какой-то дебил, и что с того? Ждет, когда из какого-нибудь окна или балкона начнут кидаться оргтехникой? Глупости какие-то! Судя по всему, ребята в цейтноте, вот и импровизируют. Причем делают это как-то по-дурацки, словно дилетанты.

— Знаешь, Павла пытали вовсе не дилетанты, поверь, — катнул желваки Кравцов. — И одна лишь мысль о том, что у этих скотов сейчас мои девочки, совершенно беззащитные…

Он махнул рукой и отвернулся.

— Матвей, ты не дергайся так, — тихо произнесла Лана. — Думаю, они сами скоро сообразят, что второпях глупость сморозили, и перезвонят.

— Но прошло уже полчаса с предыдущего звонка, и Лизу…

— Так, — Кирилл поднялся и вышел, через минуту он вернулся с телефоном Матвея в руках, — мы не будем ждать милостей от природы, наша задача — взять их самим.

— Ты что собрался делать, Мичурин? — забеспокоился Кравцов.

— Звонить этим подонкам.

— Но… переговоры должен вести я!

— Ничего ты никому не должен, — отмахнулся Кирилл и нажал вызов последнего входящего. — Длинные гудки, что-то не торопятся ответить.

— Отдай! — дернулся было Матвей, но Кирилл предупреждающе поднял руку и заговорил:

— Пригласите к телефону Ирину Плужникову-Кравцову.

— Обойдешься, — гыгыкнул сиплый прокуренный голос. — Ты сделал, что тебе было велено?

— Мне лично ничего не было велено, я не Матвей.

— Эй, этот… что, все-таки в ментуру настучал?! Все, …его девчонка, пойдет на органы, как другие!

Тут в динамике послышался звучный удар, что-то грохнуло, разбилось, а потом собеседник Кирилла взвыл откуда-то издалека:

— Ну ты че, Марат, в натуре? Чего кулаками машешь? Мы же все сделали как ты велел: бабу с девкой забрали, мудаку этому позвонили, инфу похерить велели, че дерешься-то?

— Ничего поручить нельзя, — процедил холодный мужской голос, голос человека, привыкшего командовать и в отличие от предыдущего оратора обремененного интеллектом. — Раздолбаи.

И в следующее мгновение голос зазвучал возле самого уха Кирилла:

— С кем я говорю?

— А я?

— По-моему, в данный момент все преимущества у меня, тебе не кажется? И условия, и вопросы — мои.

— Ну да, женщина и младенец — весомое преимущество, это по-мужски.

— Не говори ерунды, от твоего пафоса скулы сводит. Вы, кто бы вы ни были, влезли в чужой бизнес, которому вовсе не нужны любопытные крысы, вынюхивающие по углам. Одной крысе уже обрубили нос и лапы…

— Ур-р-род.

— Нечего соваться было. Итак, вернемся к началу разговора — с кем я говорю? Насколько я понял из воплей моего бандерлога, не с Матвеем Кравцовым, жену и дочь которого мы любезно пригласили в гости?

— Нет. Матвей после беседы с тобой…

— Не со мной, я только что подъехал.

— Да какая разница, с кем лично говорил Матвей, задание все равно кретинское и, что самое противное, неосуществимое. Как доказать, что оно выполнено? И что не надо уродовать ребенка?

— Стоп, — озадачился собеседник. — А можно повторить, чего потребовали мои люди?

— В течение часа уничтожить всю информацию, собранную Павлом Шугановым, иначе девочке начнут отрубать пальцы. Причем не уточнялось, какую именно информацию, а ведь Павел вел много дел.

— И что, именно это вызвало такие затруднения? Уничтожьте все, этому вашему Шуганову уже вряд ли что-либо понадобится.

— Ну хорошо, — тяжело вздохнул Кирилл. — Матвей, пообщавшись с вашим помощником, совершенно обезумел, разбил ноутбук и растоптал флешки с дисками. Я оттащил его, но было уже поздно. Сейчас он сидит связанный. Все уничтожено, отпустите его семью.

–..! — озадачился собеседник. — Что ж ты мне голову морочил — невозможно! Все возможно ведь, правильно? А теперь пусть… — начал было он, но вдруг замолчал. А потом: —..!..!..!

— Доперло, да? — криво усмехнулся Кирилл. — Ну, и что дальше делать будем? Ситуация того, патовая.

— Какая?

— Оба в заднице, если тебе так понятнее.

— Это почему же? У нас — семья Кравцова, отправившего своего дружка в Мошкино под прикрытием поисков Саши Смирнова. Кстати, он у вас?

— Кто?

— Сашка. Он же пропал из детского дома, что сделать без посторонней помощи невозможно, да еще и слепому. Впрочем, это неважно. Так вот — у нас есть то, что дорого Кравцову, а у вас — ничего, что составляло бы ценность для нас. И кто, по-твоему, в заднице?

— Оба.

— Поясни.

— Поясняю. Мы прекрасно осведомлены, кто такой Джереми Д. Николс и чем он занимается, — он блефовал, конечно, но кто это проверит. — И что происходит в Мошкинском детском доме, мы тоже знаем.

— Это плохое знание, — процедил собеседник. — Ненужное. Смертельно ненужное. Трудно жить с таким знанием, лучше умереть.

— Само собой! — радостно согласился Кирилл. — Вот только вы, господа, понятия не имеете, кто эти «мы» и сколько нас.

— Со временем узнаем. Допросим с пристрастием Ирину, какая мать будет молчать, когда мучают ее ребенка? Это же вам не русская радистка Кэт из «Семнадцати мгновений весны», к тому же мы девочку не холодом пытать будем, а ножом.

Кирилл судорожно сдавил мобильник, надеясь, что его эмоции не выплеснулись на бледного до синевы Кравцова. И, собрав все свои силы в жгут, максимально ровным голосом продолжил:

— Допустим. Ирина назовет тех друзей мужа, которых знает, но знает-то она не всех? И что дальше? Снова пытать? Но это Москва, не Мошкино, здесь беспредельничать без конца не получится. И если с Ириной или Лизой что-то случится, сведения о деятельности фонда господина Николса сольются в Интерпол. Планета Земля не такая уж большая, поверьте, здесь толком-то и не спрячешься. Особенно когда у твоих врагов есть деньги. А они у нас есть. И службы безопасности имеются, не менее профессиональные, чем Интерпол. Так что ни господину Николсу, ни тебе, ни твоим прихвостням — никому забиться в щель и отсидеться не удастся. Понял, мразь?

— Действительно, общий … получается, — проигнорировал оскорбление собеседник. — И какой выход ты предлагаешь?

— Вы отпускаете семью Кравцова и оставляете его в покое. Его, семью Шуганова и всех, на кого успели выйти. А мы, в свою очередь, оставляем в покое вас. Вернее, господина Николса. Да, нас воротит от его делишек, но свои семьи, свои дети дороже. В общем, взаимный нейтралитет.

— А гарантии?

— Это и есть гарантии — наши родные и близкие.

— Надо подумать.

И трубка выстрелила короткими гудками.

Глава 29

— Ты что, действительно решил оставить все как есть? — Лана с недоумением посмотрела на тяжело осевшего на диван, словно он не по телефону говорил, а вагон с песком разгружал, Кирилла.

— Погоди, — мужчина, сморщившись, помассировал виски, — дай выделить полезную информацию из слов этого подонка. Первое — похоже, фонд Джереми Д. Николса торгует детьми.

— Усыновление вне очереди? — предположила Лана.

— Вряд ли. Хотя возможно и это, я подробностей не знаю, но прозвучала фраза «пойдет на органы».

— Лиза?! — заледенел Кравцов. — Лиза пойдет на органы?!

— Никуда твоя малышка не пойдет, успокойся, — Лана погладила приятеля по плечу. — Ты же слышал, о чем договаривался Кирилл. Но… — Она нахмурилась и повернулась к своему мужчине. — Вы что, собираетесь спокойно жить, зная, что в этом дурацком Мошкино режут детей?

— Ты, я вижу, уже волнуешься за детей в целом, — криво улыбнулся Кирилл, — забыв о том, с кого, собственно, все и началось.

— И вовсе я… — запальчиво начала девушка, а потом, покраснев, тихо проговорила: — Я действительно забыла о Саше. Так все навалилось сразу — сначала Павел, потом Ира с Лизонькой и то, что детей-инвалидов используют в качестве поставщиков запчастей для богатеев с Запада…

— Ну почему только с Запада, — Матвей поставил на журнальный столик нагретый руками стакан, — думаю, наших соотечественников тоже хватает среди заказчиков. Помню, меня поразила сцена из фильма Дмитрия Астрахана, не помню его названия, там собирали на улицах бомжей и проституток и вырезали у них органы. Так вот, телевизионщики провели опрос среди зрителей — хорошо это или плохо? Само собой, все возмущенно отвечали — конечно же, плохо, так нельзя! А потом подошли к тому, кто громче всех возмущался, и спросили: а вот если перед вами лично встанет выбор — жизнь ВАШЕГО ребенка или жизнь какого-то неизвестного бомжа, что вы предпочтете? И мужчина резко замолчал. И больше не кричал, что так неправильно. А камера фиксировала растерянные лица людей — каждый делал свой выбор. И я тоже спросил себя: что бы выбрал ты? — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась страшноватенькой. — Но я никогда не думал, что этот вопрос будет дышать мне в затылок.

И в комнате стало вдруг тихо. Так тихо, что сопение алабая походило на озвучку фильма «Прибытие поезда» братьев Люмьер.

А потом Лана едва слышно прошептала:

— Так что там с Сашей?

— Он сбежал из детского дома, — сипло начал Кирилл и, прокашлявшись, продолжил: — Причем эти гнусы уверены, что мы причастны к побегу.

— Почему?

— Ну, вероятно, потому, что Павел именно в этот момент позвонил директору детского дома с вопросами о Саше Смирнове.

— Глупости какие! — фыркнула Лана. — И зачем бы он стал звонить, если сам лично умыкнул ребенка оттуда?

— Ты меня спрашиваешь?

— Ну и что мы имеем в итоге? — Кравцов поднялся с дивана и принялся мерить шагами комнату. Алабай поднял голову и предупреждающе рыкнул. — Ладно, Тимка, я уже в порядке, не рычи. Итак. Безобидный поначалу поиск пропавшего мальчика привел нас в самую середину гиблой топи, в которой уже утонул один из нас. И завязли в трясине еще двое.

— Тебе бы книги писать, образный ты наш, — усмехнулся Кирилл.

— О’кей, буду называть вещи своими именами, — равнодушно продолжил Кравцов. — Просто с нами девушка, и я…

— А девушка — это что, диагноз? — возмутилась Лана. — Синоним неврастенички, падающей в обморок от одного лишь слова «кровь», не говоря уже о виде крови?

— Ладно, я понял, кровожадные вы мои, — невольно улыбнулся Матвей, и Кирилл с Ланой незаметно подмигнули другу другу — кажется, удалось, Кравцов отвлекся и слегка успокоился. — Так вот, слепой мальчик Саша Смирнов каким-то образом умудрился сбежать из детского дома, причем то, что его не нашли эти головорезы, так легко вычислившие хорошего — отвечаю! — профессионала Павла Шуганова, мне лично кажется странным.

— А что тут странного? — озадачилась Лана. — Мальчик добрался до ближайшего города — и был таков! Зайцем на поезде или электричке — в любую сторону.

— Слепой, напоминаю, слепой мальчик.

— Ой, все время забываю.

— Это во-первых — слепой. А во-вторых — в ближайших к детскому дому городах у мистера Николса, уверен, все схвачено — и в милиции, и в администрации — везде. На чем, думаю, и прокололся Павел. Да, собственно, и я, когда приехал его опознавать. И посадил себе на «хвост» этих тварей.

— Не забывай: Павла пытали, — тихо проговорил Кирилл. — И он мог не выдержать и рассказать все, что знал. И о тебе, и о Лане. Он же, в конце концов, не супергерой, как в кино, а обычный человек, пусть и бывший спецназовец.

— Мог, — помолчав, согласился Кравцов. — В общем, как бы там ни было, а мы с вами по уши в дерьме. И мальчишку не нашли. Как выгребать будем?

— Вот для этого я с тем уродом и договаривался, — тяжело вздохнул Кирилл. — Чтобы время потянуть и девочек твоих обезопасить пока. С тобой, знаешь ли, трудно общаться, когда ты в цейтноте. А теперь — вполне адекватный тип, способный не только кулаками махать, но и соображать.

— Может, хватит напоминать? — начал свирепеть Матвей. — Я ведь извинился уже! И вообще, не мешайте мне действовать!

— Даже так? — оживилась Лана. — Ты уже придумал, что делать?

— Придумал, — буркнул Кравцов, взял с журнального столика свой мобильный телефон и набрал номер: — Алло, Сергей? Привет. Ты вроде сейчас не на дежурстве, да? У меня к тебе личная просьба будет. Пожалуйста, обзвони наших, кто тоже свободен, собери в темпе всех, кого сможешь, и через полчаса подъезжайте к дому Миланы Мирославовны. Во двор не входите, разделитесь до шлагбаума и прочешите всю территорию вокруг дома, только сделайте это незаметно, понял? Кого искать? Всех, кто покажется вам подозрительным. За домом Миланы Мирославовны следят, я это точно знаю, но кто именно — понятия не имею. Но уж точно не мамашки с колясками, скорее всего, быки провинциальные. Что с ними делать? Тащите в подземный паркинг, ты же тут все ходы-выходы знаешь, и отзвонитесь мне. Все понял? Отлично, на все про все тебе максимум час.

Он нажал кнопку отбоя и улыбнулся краешком рта:

— Ну вот, время, выторгованное тобой, Кирилл, не будет потрачено зря.

— А что это за Сергей, который все знает про мой дом? — заинтересовалась Лана.

— Здрасте-приехали! Память у кого-то, вижу, совсем девичья. Петрушин Сергей, сидевший в будке возле шлагбаума на въезде в ваш двор.

— А, Сережа! Который Кирилла спас! Да-да, помню, ты тогда его к себе в команду взял. Ну и как он?

— Классный парень, толковый, сообразительный, инициативный, когда надо, но в то же время четко выполняет поставленные задачи. К тому же он прекрасно осведомлен о планировке дома, двора и паркинга, так что если тут еще топчутся наши соглядатаи, то Сергей с ребятами их мгновенно вычислит. Главное, чтобы их боссы совещались подольше и дали нам времени побольше. А пока — может, перекусим чего? — Он оживленно потер ладони. — Я ведь только завтракал сегодня.

— Хорошая идея! — подхватился Кирилл. — Силы нам сегодня еще понадобятся. Олененок, у нас есть что-нибудь съедобное в холодильнике?

— Откуда? — проворчала Лана, поднимаясь. — Я ведь обычно в рефрижераторе столярный клей храню. И колготки в морозилке. Ишь чего захотел — чтобы в холодильнике еда была!

— У, бухтелка моя родная, — Кирилл чмокнул ее в щеку. — Давай корми мужиков, на войну собирающихся, а мы пока покурим.

Активные действия, предпринятые Матвеем, вернули мужчин к жизни, вытолкав казавшуюся недавно тотальной безысходность пинком в анус. Думаете, обложили со всех сторон, сволочи? Посмотрим еще, кто кого!

Лана очень хотела заразиться энтузиазмом мужчин, очень. Вот сейчас Сергей с ребятами выловит одного или нескольких поганцев, позвонит Матвею, и тот сможет вытрясти из этих вонючих мешков полпроцента пользы — узнает, где прячут его девочек. А остальное — дело техники. Это, как правильно заметил Кирилл, Москва, а не Мошкино, это их территория.

Но — не получалось. Поверить в благополучный исход не получалось. Там, внутри, в самой глубине души, все отчаяннее звенел колокольчик тревоги.

И еще. Куда пропал Саша? Почему известие о том, что он сбежал из дома смерти, совсем не обрадовало?

В общем, бутерброды у Ланы получились кривые и унылые, да и аппетит у мужчин, как оказалось, был надуманный. Больше одного бутерброда освоить никому не удалось, слишком свежи были в памяти слова об отрезании пальчиков…

Буквально через десять минут после окончания скудной трапезы затрезвонил мобильник Матвея. К всеобщему облегчению, это был не звонкий смех Лизы, а стандартный треньк. Значит, звонили не с телефона Ирины.

— Да, слушаю, — настороженно проговорил Матвей. — Сергей?! Фу ты, черт, а почему не со своего мобильника? Разрядился? Ну ладно, что там у вас? Поймали? Ай, молодца! И сколько их? Двое? Отлично, идем. Я и Кирилл, кто же еще. Все, ждите.

— Что значит — ты и Кирилл? — возмутилась Лана. — А я? Мне что, тут сидеть сложа ручки? Я тоже пойду!

— Лана, — Кравцов отвел глаза, — понимаешь, мы ведь не на встречу клуба джентльменов идем. Не стоит тебе присутствовать при нашей, гм, беседе.

— Поняла, — побледнела вдруг девушка. — Ладно, я вас тут подожду.

— Вот и умница, — Кирилл на мгновение прижал ее к себе. — Смотри, не открывай никому, поняла?

— Да, папочка, — пискнула Лана и насмешливо фыркнула: — Хотела бы посмотреть на того самоубийцу, который попробует меня при Тимке обидеть!

— Все, мы ушли, — кивнул Матвей, и дверь за ними захлопнулась.

— А теперь твоя очередь трапезничать, — подмигнула Лана алабаю и направилась в кухню.

Возбужденно-радостный пес ткнулся морденью в тазик с кормом и громко захрустел аппетитными кусочками, не обратив внимания на тренькнувший в прихожей звонок.

— Ну вот, — проворчала Лана, отпирая дверь, — как всегда, что-то забыли, безголовые. Трех минут не прошло — вернулись. Вы хоть в зеркало гляньте, а то удачи не будет.

— Обязательно, — гнусно ухмыльнулся незнакомый тип, и в следующее мгновение в лицо брызнула обжигающе-вонючая струя — и свет погас.

Часть III

Глава 30

Лана с ужасом глядела на свое отражение в зеркале — кто эта сморщенная старуха с уродливым, покрытым глубокими складками лицом? Ссохшиеся губы стянулись в то, что бабушка называла «куриная жопка», глаза утонули в темных провалах, вместо волос — три длинные седые пряди на голом черепе.

Она вцепилась скрюченными пальцами в дряблые щеки и завопила от ужаса. Вернее, думала, что завопила, но из горла высыпался только сухой шелест.

А затем начало осыпаться все лицо. Словно оно было вылеплено из мокрого песка, который, высохнув на солнце, перестал держать форму. И, когда Лана потревожила руками этот уродливый куличик, он посыпался.

Вот исчезают волосы, лоб, глаза… Нужна вода, срочно, тогда можно будет остановить процесс!

— Воды! — прошелестели сухие губы, рассыпаясь. — Воды!

— Потерпи, Ланочка, — чья-то мягкая ладонь прикоснулась ко лбу, ласково провела по волосам. — Нету воды, ни капли. Эти сволочи ее по чуть-чуть приносят, мальчишки вон совсем измаялись.

— И ничего мы не измаялись, — возмущенно фыркнул кто-то. — Это Лиза все время плачет.

Лана с трудом разлепила веки, невольно порадовавшись, что они, веки, на месте, не рассыпались. Жутковатенький глюк получился, прямо скажем. А впрочем, чего ты хотела после струи газа? Утренние круассаны на Монмартре?

Первым, что смогли рассмотреть воспаленные, словно действительно засыпанные песком глаза, было участливое лицо Ирины, жены Матвея Кравцова. Хотя Лана была знакома с женщиной еще до ее замужества, собственно, и замужество это случилось благодаря Лане. Именно она привлекла когда-то начальника службы безопасности холдинга к расследованию загадочной гибели мужа Ирины, Вадима Плужникова.

— Ну как ты, Ланочка? — Губы Ирины дрожали, но она старательно держала улыбку. — Слава богу, хоть очнулась — тебя накануне вечером привезли, а сейчас — уже почти полдень, а ты все в отключке.

— Пить! — Да, тебе сказали, что воды нет, но разум, похоже, еще из анабиоза не вышел, и подсознание руководствуется исключительно инстинктами. В данном конкретном случае — инстинктом выживания, потому что жить, имея язык и нёбо из пенопласта, довольно проблематично. — Глоток хотя бы!

— Потерпи, ну потерпи же! — Голос Ирины начал таять, а лицо вдруг задрожало, словно отражение в воде, потревоженное брошенным камнем. — Ох ты, она опять уходит!

И лицо пропало совсем, а голос через секунду зазвучал откуда-то со стороны, сопровождаемый глухими ударами:

— Эй вы, скоты! Воды принесите, уроды, иначе ваша очередная заложница умрет! Ей совсем плохо! Срочно нужен врач! Слышите?

— Какого … горланишь, сука! — Грохнул замок, судя по звуку — здоровенный засов, и хриплый голос зазвучал громче: — Я ведь предупреждал — не буянить, а то детишкам будет бо-бо!

— Девушка, которую привезли вчера вечером, — она вам нужна живая?

— Мне лично она вообще не нужна — ни живая, ни мертвая. Хотя… — В ноздри ударил жуткий смрад — похоже, красавелло никогда не чистил и не лечил зубы. — Девка-то ничего, смазливая, я бы ее …!

— Прекратите материться! — зазвенел откуда-то сбоку возмущенный женский голос. — Здесь же дети!

— И че? — глумливо хихикнул тип, тиская грудь девушки. — Девчонка еще совсем малая, ни… не понимает, а пацаны пусть учатся, в жизни пригодится. Я вот сейчас… Ау! …! Ты что …? Жить надоело? Чего пинаешься? Получи!

Глухой звук удара, стон, шум падения, детский плач, мат — все это завертелось, словно гигантская воронка, унося Лану куда-то вверх. А потом она внезапно увидела себя со стороны. И не только себя — Лана наблюдала все, что происходит в помещении, словно стала глазком видеокамеры, закрепленной под потолком.

Вот она, вернее, ее тело, лежит на узкой кровати, больше похожей на тюремные нары. Голова запрокинута, лицо одутловато-синее, в углах рта — пена. На другой кровати незнакомая женщина едва сдерживает двух мальчиков, с перекошенными от ненависти лицами рвущихся на помощь Ирине. Которую избивает заросший неопрятной щетиной мужик в засаленном камуфляже. В углу прижалась к стене еще одна кровать, на ней сидит маленькая Лиза. Ее личико перекошено, она громко, взахлеб плачет, протягивая ручки к маме.

— Что здесь происходит? — Появившийся в дверях невысокий гибкий мужчина, передвигавшийся с грацией хищника, подбежал к сопящему от усердия типу и коротким тычком заставил того согнуться и взвыть:

— Марат, ты че? Она сама начала! Она меня толкнула!

— Потому что ваш гоблин, — процедила Ирина, вытирая кровь с разбитой губы, — вместо того чтобы помочь Лане, собирался ее изнасиловать на глазах у детей.

— Это правда? — И без того узкие глаза вошедшего превратились в щелки.

— Так это… — замялся камуфляжник. — А чего! Они все равно расходный материал, так даже интереснее. А-ах!

Захлебнувшись от удара в солнечное сплетение, несостоявшийся насильник стек на пол, где и остался лежать смердящей кучей.

— Унесите дебила в карцер, — приказал узкоглазый ввалившимся в камеру мужикам. Именно в камеру, потому что комната предполагает наличие окон и нормального санузла, а не параши в углу. — И посмотрите, что там с новенькой.

Один из гоблинов (Лане понравилось сравнение Ирины) подошел к ее телу, склонился и растерянно отпрянул:

— Так это… Она, кажется, того.

— Что — того? Говори яснее!

— Подохла, кажется.

— Что?!

Главный подбежал к телу Ланы и, глянув на ее лицо, выдал такую затейливую матерную тираду, что однообразная ругань его подчиненного показалась пособием для начинающих. Затем тип приложил пальцы к шее девушки и, повернувшись, заорал:

— Врача сюда, быстро!

— Марат за Пипеткой послал, — проговорил рядом мальчишеский голос. — Ты не бойся, ты вернешься. Тебе пока рано уходить.

От неожиданности Лана дернулась так, что вылетела вдруг сквозь стену в какой-то коридор. И запаниковала еще больше. Она не раз слышала истории о том, в каких случаях можно увидеть себя со стороны. И… Подохла — это что, о ней?! И… Как она может проходить сквозь стены?!

— Я же сказал — не бойся. Ты не умерла.

Светящийся солнечный зайчик (откуда в подвале солнце?!) на стене замерцал и превратился в лицо мальчика. Симпатичного вихрастого мальчика с изуродованной нижней частью лица. Кажется, это называется «волчья пасть».

— Привет! — улыбнулся он. — Я — Сережа. Меня убили здесь. Как и всех их.

— Кого — всех? — прошептала Лана.

— Оглянись.

Солнечных зайчиков было много. Очень много…

— Мы не можем уйти в Свет, пока не будет уничтожено это место, — пояснил Сережа. — Мы так надеялись, что Сашка поможет, но он не смог…

— Сашка? Саша Смирнов?

— Да! А вы знаете его? — обрадовался мальчик. — Значит, он все-таки нашел помощь! Но тогда… Тогда почему вы здесь, в подземелье, заперты вместе с другими пленниками?

— Так получилось. Те, кто творит все это, оказались слишком хитры. Они обманули нас, взяли всех женщин в заложники. Я сама пока толком ничего не знаю…

И вдруг словно мощным магнитом ее потянуло обратно, сквозь стены, в камеру. Солнечные зайчики рванулись за ней, слившись в один сплошной поток света, и последнее, что услышала Лана, был громкий крик десятков детских голосов:

— Мы поможем вам!

А потом все исчезло.

Снова.

Глава 31

— Марат, вы вообще соображаете, что творите? — Резкий голос нелюбимого Ланой женского тембра, схожего с визгом пенопласта по стеклу, буквально ввинчивался в пульсирующий болью мозг. — Заложники нам нужны целыми и невредимыми, без каких-либо следов побоев, детишки — розовощекими и довольными, а у вас что? Одна женщина избита, вторая едва не отдала Богу душу, мальчишки смотрят волчатами, девчонка синяя от плача. И все измождены так, словно их не поили и не кормили неделю! А нам, между прочим, уже вечером предстоит их всех сфотографировать с сегодняшней газетой в руках, и так каждый день до тех пор, пока ситуация не разрешится максимально положительным образом. Их мужчины должны быть уверены, что с семьями все в порядке, и не предпринимать лишних телодвижений. Финансовая группа «Монблан» и один из крупнейших строительных холдингов России — это тебе не менеджеры по продажам запчастей! Объединившись, они могут основательно подорвать бизнес мистера Николса, а в худшем случае — уничтожить его совсем. Ты должен был пылинки сдувать с баб, а ты?!

— Да ладно вам, Амалия Викторовна, — проворчал уже знакомый голос того самого невысокого азиата из камеры, — я все прекрасно понимаю. Виновные уже наказаны, оба в карцере. Меня же не было здесь, я организовывал захват Ланы Красич. Это было сложно, сами знаете, сначала пришлось ждать, пока она выйдет из офиса, а потом — отвлечь ее бойфренда, Кирилла Витке, и начальника охраны Кравцова. Да и саму охрану тоже, пришлось парой людей пожертвовать. А если учесть, что это человечки не мои, а из службы безопасности головного, московского, офиса фонда нашего дорогого мистера Николса, договориться было сложновато. С ними вообще работать оказалось …, мы же из провинции, лаптем щи хлебаем! Но без их техники и спецов мы бы не смогли отслеживать все передвижения Кравцова и Красича, так что пришлось терпеть.

— Надеюсь, люди, которых сдали, ничего не знают о наших делах здесь?

— Нет, это, можно сказать, свеженанятые, их именно для чего-то подобного и взяли в команду. А что касается слегка подпорченного фасада наших дамочек — плохо, конечно, но вряд ли разъяренные мужья, отцы и бойфренды предпримут что-либо против нас. Они будут сидеть тихо и скрипеть зубами. Громко.

— Шутник! — хмыкнула тетка по имени Амалия. — Дошутишься, смотри. И вообще, тебе не кажется, что ты затеял что-то слишком уж сложное? Зачем было оставлять труп того типа, что искал Смирнова? Почему не отправил тело в емкость с кислотой?

— Потому что этот тип так ничего и не рассказал, подох молча. Ну, не совсем молча, конечно, такую боль…

— Избавь меня от подробностей, Марат!

— Извините. Так вот, от ищейки мы не смогли узнать, кто его послал, зачем им Смирнов, где он и что им известно. У нас были только документы самого детектива — удостоверение на имя Павла Шуганова и паспорт с домашним адресом. Поэтому и оставили тело в качестве приманки. А буквально на следующий день объявился этот Кравцов. Вот тогда и пришлось обратиться за помощью к москвичам. И мы начали сбор заложников, еще не зная толком, понадобятся ли они. Как видите, понадобились.

— Да уж, — фыркнула Амалия. — И почему Смирновым не заинтересовался кто-нибудь попроще, кого можно было бы устранить без лишней головной боли? Проклятый мальчишка! Из-за него приходится сворачивать налаженный бизнес в Мошкино и искать другое место! И, что самое противное, неизвестно, где он сам! Что не у этих, кто его ищет, точно, иначе детектив к нам не сунулся бы. Ты нашел хоть какие-нибудь следы? Может, заблудился в лесу и замерз, слепой ведь?

— Увы, Амалия Викторовна, этот, наиболее предпочтительный, вариант отпадает. Мои люди обшарили все в радиусе двадцати километров — больше мальчишке пешком не осилить, — нет его нигде. Ни тела, ни следов тела. И в городе он не объявлялся.

— В каком? В Мошкино?

— Ни в Мошкино, ни в Энске, ни в остальных окрестных городишках неизвестный слепой мальчишка замечен не был. Видимо, он подсел к кому-то из дальнобойщиков.

— Это плохо, он ведь расскажет о нас.

— И что он расскажет? Он ведь ничего не знает! Это во-первых. А во-вторых, сбежавший из детского дома парень вряд ли будет рассказывать, откуда он сбежал. Вернут ведь! К тому же мы и так сворачиваемся, скоро здесь ничего подозрительного не останется. А опыты вы уже остановили, карлик этот, Гошка Кипиани, все ноет, что к папе с мамой его не везут, идиот убогий!

— Кстати, ты нашел крысу?

— Кого?

— Того, кто помог мальчишке выбраться.

— Нет. Да и времени на это особо не было, сыскарь объявился, и завертелось! Нам сколько у себя заложников держать? И что с ними потом делать?

— Думаю, за неделю управимся. У мистера Николса на примете давно было новое местечко припасено, в Тамбовской области где-то. Вот туда мы и перебазируемся со всем оборудованием. Что касается заложников — кислота в цистерне свежая?

— Да.

— Тогда мне не совсем понятен твой вопрос. Нет тел — нет дел. Жаль, конечно, что такие органы хорошие пропадают, но сейчас не до возни с ними.

— Но вы только что опасались совместных действий Кирилла Витке и Мирослава Красича. Вам не кажется, что лучше отпустить заложников и пригрозить, что снова можем их похитить, если эти господа начнут копать?

— Нет, Джейди не хочет рисковать. Невозможно спокойно вести подобный бизнес, имея за спиной врагов такого уровня. И заложники, и их мужчины будут уничтожены практически одновременно. Здесь — кислота, там поработают профессионалы, которые обустроят все так, чтобы смерть Витке, Красича и Кравцова выглядела несчастным случаем. Авария, к примеру, или пожар. А собрать их в одном месте большого труда не составит. Сейчас уже идет интенсивная подготовка, мистер Николс прислал в Москву какого-то крутого киллера, поймать которого давно мечтает Интерпол. И для этого тоже необходимо время, та самая неделя, так сказать, тишины.

— Понятно. А здесь что останется?

— Хорошо обустроенный детский дом, моему преемнику повезет. Как и этим убогим, что останутся жить. Черт, как не вовремя все! Так хорошо обжились, наладили процесс, местные власти прикормили, мистер Николс был доволен, я в отпуск собиралась на Сейшелы, и нате вам! Приплыли! Все с нуля начинай, к новому имени привыкай. И все из-за какого-то засранца! Наталья Васильевна, долго еще эта девица будет в отключке валяться? Мне надоело ждать!

— Не знаю, — недовольно проквакал новый голос. — Хорошо, что ее вообще удалось вернуть, у нее оказалась индивидуальная непереносимость компонентов газа, необходимо было сразу после пробуждения вколоть ей поддерживающие препараты, а не морить жаждой! У ваших людей, Марат, что, проблемы с водоснабжением? Или с адекватностью — им просто нравится мучить женщин и детей? Где таких понабрали только!

— За своим хозяйством следите! — огрызнулся тот. — Больше получаса девица под капельницей с эффективнейшим, по вашим словам, препаратом, а результат — ноль.

— Препарат действительно очень эффективный и дорогой, новейшая разработка фармакологии, но все-таки он — не живая вода из сказки. Хотя в данном случае — живая, с того света вашу заложницу вытащил.

— Но когда она очнется?

— Не знаю. Может, через три минуты, а может, через три часа. Или дня. Я вообще не понимаю, зачем вам ждать здесь? Идите к себе, как только она очнется — я позвоню.

— Я хотела лично убедиться, что с ней все в порядке.

— Да в порядке, в порядке, вон, видите — аппаратура показывает нормальное давление и пульс.

— Тогда почему она все еще в отключке?

— Я не… минуточку! — Лану обдало волной удушливо-сладкого запаха духов, видимо, врачиха склонилась совсем низко над ней. — А она вовсе и не в отключке! Очнулась ваша мадемуазель, а вот когда — не знаю.

— Подслушивала, значит, — прошипела Амалия, причем получилось у нее так правдоподобно, что Лана не удержалась и открыла глаза, чтобы убедиться — а человек ли перед ней?

Внешне — да. У кровати стояла холеная красивая женщина с тщательно уложенными волосами. Точеное лицо, изящные руки и ноги, безупречно сидящий костюм. Но зрачки глаз женщины показались Лане вертикальными, а между зубами при разговоре явственно мелькал раздвоенный кончик языка.

— Вы сюда сцеживаться пришли? А где ваш стаканчик? — Ура, говорить получалось вполне ясно и четко, никакого шелеста, да и во рту было вполне комфортно, пустыня Сахара вернулась в географически отведенное ей место.

— Какой стаканчик? — Амалия нахмурилась и повернулась к тощей и плоской мадам, которую даже коротенький белый халатик не делал более женственной. — Наталья Васильевна, что с ней? Она не в себе?

— Наталья Васильевна! — Лана села на кровати и, покрутив головой, с удовольствием отметила, что ни тошноты, ни слабости не ощущается. — Вы ведь здешний доктор?

— Да, — кивнула та, удивленно глядя на девушку.

— И много ценного сырья за день собираете?

— Какого сырья? — дернулась Пипетка (а верно детишки подметили — мадам действительно напоминала тонкую стеклянную трубочку с резиновой нашлепкой волос).

— Змеиного яда, этой гадюкой сцеживаемого. Или она предпочитает его в людях оставлять?

Стоявший у самой двери Марат еле заметно дернул уголком рта, сдерживая усмешку, а капюшон Амалии Викторовны раздулся еще больше. Хотя нет, Коброй пусть остается Надежда Ким, а эта — обычная болотная гадюка.

Гадюка подползла к кровати Ланы вплотную и, сузив глаза, прошипела:

— Больше всего на свете я ненавижу таких, как ты, Милана Мирославовна Красич! Вы рождаетесь с золотой ложкой во рту…

— Да не дай бог, так и подавиться недолго! — отмахнулась Лана, осматриваясь по сторонам. — И вообще, откуда ТАМ ложки?

От двери послышался странный кашляющий звук, от которого Амалия рассвирепела еще больше:

— Хамить и дерзить вы привыкаете с детства, вам все обязаны, вы — пуп земли, все достается вам без труда, вы…

— Батюшки! — всплеснула руками Лана, отчего жало капельницы выпало из вены. — Да никак передо мной реинкарнация пламенной революционерки Розы Люксембург! Или Клары Цеткин? Мы на гибель всем буржуям мировой пожар раздуем? Так вроде и вы, голубушка, не в рубище ходите? И детишек на органы режете не ради высокой идеи, а ради тура на Сейшелы.

— Марат, — не отрывая глаз от Ланы, процедила Амалия, — эту в кислоту живой бросишь, понял? Я лично прослежу за процессом!

— И вы надеетесь, что после всего услышанного я буду фотографироваться с дурацкой газетой в руках? — криво улыбнулась девушка.

— Будешь, лапонька, будешь, — точно, раздвоенный язык! — Ты ведь не одна здесь, верно? Ты же не захочешь, чтобы сделали больно маленькой Лизе? Или кому-то из мальчиков?

— Но они, насколько я слышала, тоже нужны вам целыми и невредимыми?

— Ушки у кого-то слишком длинные. Так ведь вот какая штука — у нас, в детском доме, деток много. Режь — не хочу! Без наркоза.

— Тварь, — брезгливо поморщилась Лана.

Глава 32

— Вы все поняли? — осведомился вызывающий дрожь ненависти голос, в котором Матвею теперь постоянно слышалась насмешка. — Сидите тихо и ждите, — и через неделю получите ваши семьи обратно. Кстати, чуть не забыл — семья вашего сыщика, Шуганова, тоже у нас. Собственно, вы бы и так это увидели на фото, но решил порадовать заранее. Кстати, как там наши дуболомы, за которыми вы с таким энтузиазмом рванули из квартиры, предоставив в наше распоряжение Милану Мирославовну? Много вам рассказали? А как поживает Мирослав Здравкович? Яйца вам с Кириллом еще не оборвал за дочь? Начальник службы безопасности называется! Да тебе цыплят от соседского кота охранять нельзя доверить! Сиди, короче, и не рыпайся, вечером на ваши электронные адреса ждите фотографии.

— На чьи — ваши? — Матвей еле выдавил из себя спокойную фразу, больше всего сейчас хотелось орать, топать ногами и материться, но — лоханулся, теперь утирайся.

— Твой, Кирилла Витке, Мирослава Здравковича.

— А откуда…

— Откуда они мне известны? — ухмыльнулся собеседник. — Обижа-а-аете, Матвей! Неужели вы до сих пор недооцениваете мои возможности? И не воспринимаете меня всерьез? А может, снова решили обхитрить глупого Марата и потянуть время, чтобы придумать, как вытащить заложников? Даже не пытайтесь! Вам ведь ваши девочки нужны целенькими, со всеми пальчиками, с ушками, без шрамов на личиках, верно? Не слышу ответа?

— Верно. — Что, ломает, да? Погано до такой степени, что выть хочется? Ничего, впредь не будешь считать себя умнее других.

— Что — верно? Четче ответ!

— Заложники нужны нам целыми и невредимыми.

— Тогда сидите тихо и не рыпайтесь. А как только мы порешаем наши дела, вернем вам и женщин, и детей. И оставим вас в покое, как и договаривались вначале. Вы нас не беспокоите, мы — вас. Ясно?

— Предельно, — процедил Матвей. — Но учтите, если мы увидим следы насилия…

— То что? — хмыкнул Марат. — Обратитесь в милицию?

— Будем считать условия договора нарушенными и, в свою очередь, не гарантируем соблюдения условий нейтралитета. В первую очередь по отношению к вашему кукловоду, мистеру Николсу, на вас, мелкую рыбешку, драгоценного времени тратить не будем. Лишь полная неприкосновенность и комфортное содержание заложников обеспечит ваш покой. Ясно?

— Отомстил, отомстил, — хохотнул собеседник. — Ладно, не кипишись, мы люди серьезные, слово держим. Вечером ждите снимки.

— И чтобы никакого фотошопа, понятно?

— Само собой!

— Так, стоп! Верить вам — последнее дело, это я уже понял. Поэтому договариваемся так — раз уж в деле фигурируют компьютеры, то никаких фотографий — вы каждый вечер будет нам показывать заложников вживую, через вебкамеру. Чтобы мы могли поговорить с ними лично.

— Ага, и они с ходу сообщат вам, где находятся! Они ведь довольно вздорные бабенки, особенно ваша женушка, Матвей! Да и Милана Мирославовна не умеет держать язык за зубами и постоянно нарывается на неприятности.

— Это ваши проблемы, как вы справитесь с задачей. — Как же приятно хоть ненадолго перехватить инициативу! Перестаешь чувствовать себя унитазом. — Но только это мы будем считать гарантией соблюдения условий договора. Итак, через два часа, в семь вечера, мы будем ждать связи в квартире Ланы, у ее компьютера. Вебкамера у нее есть…

— А у нас нет, — прервал Кравцова Марат. — И для того, чтобы ее купить и установить, понадобится…

— Максимум час. — Перебивать мы тоже умеем. — Не финтите, иначе и я, и Кирилл, и Мирослав Здравкович — мы все решим, что с нашими девочками не все в порядке. Не надо нас злить еще больше, поверьте.

— Ох, как страшно! — Показалось или насмешка действительно убралась из голоса поганца?

— Поверьте, приятного мало.

— Ладно, не будем делать другу «ну-ну-ну!». Будет вам телемост, только не в семь, а в восемь, раньше не успеем.

— Хорошо, пусть будет в восемь.

И Матвей первым нажал кнопку отбоя.

И только потом ощутил, что рубашка буквально прилипла к спине, словно он железо два часа тягал, а не по телефону разговаривал.

— Ну что? — поднял на него воспаленные глаза Кирилл. — Как думаешь, с ними все в порядке?

За последние сутки, с момента похищения Ланы, он практически не спал. Как, впрочем, и Кравцов. И Мирослав Красич, которому Кирилл позвонил сразу же, как вернулся домой после оказавшегося бесполезным допроса пойманных соглядатаев.

Которые ничего не знали о планах своего главного. Кроме того, что его зовут Марат, что он крутой мужик и что в команде Марата два оболтуса оказались совсем недавно. Слежка за «домом, девкой и ее перцем» была их первым серьезным заданием, успешно проваленным.

Парни вовсе не были битыми волчарами, из которых сведения приходится вытягивать клещами. Иногда — в буквальном смысле.

Так, подшакальники, грозно щелкающие зубами в начале и страдающие жидким стулом в конце допроса с пристрастием. Причем пристрастие в данном конкретном случае ограничилось парой вдумчивых ударов по почкам. И легким прикосновением — всего лишь прикосновением, честно! — секатора к самому драгоценному, от ужаса скукожившемуся в подгнивший перчик чили.

И по списку: непроизвольное мочеиспускание, жидкий стул, сопли и поспешно вываленная жалкая кучка информации, известной подшакальникам. От которой не было никакого проку.

На все про все ушло не более получаса. Оставив Сергея с ребятами следить за тем, как трясущиеся от перенесенного парни убирают следы своего позора, Матвей и Кирилл вернулись в квартиру Ланы.

Они еще ехали в лифте, когда услышали захлебывающийся, перемежающийся воем лай Тимки.

Кирилл побледнел и, сжав зубы, со всей дури врезал по стенке лифта. Кабина дернулась от возмущения, но продолжила движение. Хотя больше всего хотелось наказать мужланов, ведущих себя столь невоспитанно, качественным таким, надежным застреванием. Чтобы никакие техники помочь с ходу не смогли. Но ведь эти варвары испоганят красоту окончательно — перебьют стекла, изуродуют стены своими кулачищами! Ну их, хамов!

И кабина ехала дальше, причем довольно быстро.

Но мужчинам, запертым в пусть и просторной, чистой, сверкающей зеркалами, но клетке, казалось, что лифт тянется невыносимо медленно.

А вот горе пса било по нервам все сильнее.

— Да быстрее же, коробка чертова! — Кирилл снова замахнулся, но Кравцов перехватил его руку и глухо проговорил:

— Не надо. Ты что, застрять здесь хочешь часика на два-три? Мы в любом случае опоздали.

— Ничего не… — запальчиво начал Кирилл, но тут лифт остановился и, возмущенно фыркнув, раздвинул створки.

И первое, что увидели мужчины, — это пушистая тапочка Ланы, сиротливо валявшаяся на пороге возле открытой настежь двери в квартиру.

А оттуда, изнутри, доносились глухие удары и крик пса. Почуяв хозяина, Тимка взвыл еще сильнее.

— Она что, на кухне собаку закрыла? — страдальчески поморщился Матвей. — Зачем?

Кирилл бросился в глубь квартиры и распахнул державшуюся из последних сил дверь кухни, выпустив на волю обезумевшего от собственной беспомощности защитника.

Тимка подбежал к дверям, шумно обнюхал тапку, воздух, несколько раз громко чихнул, содрогаясь всем телом, а потом метнулся по лестнице вверх.

Мужчины переглянулись и молча побежали следом за алабаем, ухватив за кончик крыла призрачную надежду — а вдруг? Вдруг успеют, догонят, ведь выйти из дома незамеченными, да еще и с похищенной пленницей на руках, не так-то просто. А их не было всего каких-то полчаса!

Тимка привел их к закрытой двери на техэтаж и заскулил-заметался вдоль нее, потом встал на задние лапы, опершись передними на дверь, и залаял, оглядываясь на хозяина.

— Да понял я, понял, — устало проговорил Кирилл, подергав ручку замка. — Они прошли здесь. Вот только заперто тут, понимаешь?

«Так в чем дело? Сломай эту дурацкую дверь и побежали! Правда, там, за дверью, их нет, но они были там совсем недавно! Я чувствую запах хозяйки!»

И в этот момент снова звонко рассмеялся телефон Кравцова. С каждым разом колокольчик Лизиного смеха звучал все невыносимее.

— Я уберу его пока, — проскрипел Матвей, доставая телефон. — Да, слушаю.

— Привет лохам! — жизнерадостно курлыкнул ненавистный голос. — Ну как, узнали что-нибудь ценное? Вычислили местонахождение заложников? Количество которых теперь достигло нужной нам величины.

— Ты, тварь! — Кирилл вырвал телефон и заорал, срывая связки: — Если, не дай бог, с Ланой…

— Бла-бла-бла, — лениво процедил собеседник. — Слышал уже не один раз. Заткнись и слушай. Мы не хотим войны, потому что прекрасно осознаем ваши возможности. Но для того, чтобы свернуть бизнес в Мошкино и перевести его в другое место, нам необходимо время. И гарантии, что вы не будете нам мешать и совать свой любопытный нос куда не надо. А лучшей гарантией являются ваши семьи. Так что сидите тихо и ждите дальнейших инструкций. Пока, долбо…!

Глава 33

А потом Кирилл позвонил отцу Ланы…

Мирослав Красич примчался очень быстро. Слишком быстро, по мнению Кирилла, меньше всего хотевшего сейчас смотреть в глаза отца девушки, которую он не смог уберечь. Пусть бы добирался часа полтора-два, чтобы дать возможность хоть немного прийти в себя. Так нет же — не прошло и двадцати минут, как в квартире заматерился дверной звонок. А раньше ведь весело булькал. Сговорились, что ли?

Потому что первыми словами ворвавшегося в квартиру господина Красича были вовсе не «привет!» или «здравствуйте!». Он ведь сразу после института прорабом начинал, так что ненормативной лексикой владел свободно, без словаря.

Справедливости ради стоит отметить, что большая часть помоев вылилась на голову начальника службы безопасности, не сумевшего обеспечить эту самую безопасность. Но и Кирилл без внимания тоже не остался.

Самым сложным было молчать, пережидая, пока утихнет гнев сына пламенного сербского коммуниста Здравко Красича, приехавшего когда-то в СССР строить страну всеобщего равенства и братства. И передавшего свой горячий нрав не только сыну, но и внукам. Сыну, правда, досталось больше.

Правда, в бизнесе со взрывным характером делать нечего, и Мирослав научился держать наследство отца в плотно закупоренной бутылке. Но в редких случаях, когда бурление становилось слишком сильным, пробку выбивало и…

Лучше всего прикинуться предметом мебели. Столом, например. Или козеткой. Хотя нет, автоматически отметил Кирилл, в его случае сей загадочный предмет меблировки должен именоваться козлеткой.

Потому что он, Кирилл Витке, козел и есть. А еще — баран тупоголовый. Кто еще? А, осел упертый, спасибо, Мирослав Здравкович.

Минут через сорок тайфун начал стихать, крыши больше не сносило, рухнувшие деревья осторожно подняли головы и осмотрелись. А отважный Тамерлан Хан выглянул из-за дивана, куда он поспешно забился в начале бури, и на полусогнутых лапах подошел к старшему хозяину.

— Ну, а ты что же, герой? — проворчал Мирослав, устало опускаясь в кресло. — Как мог допустить, чтобы твою хозяйку украли?

— Лана его на кухне закрыла, — тихо проговорил Матвей, все это время стоявший лицом к окну. — Случайно, скорее всего.

Пес виновато вздохнул и опустил голову на колени Мирослава. В темно-карих глазах алабая было столько горя, что отец Ланы не выдержал и отвернулся, судорожно сжав кулаки. А потом погладил лобастую башку и хрипло произнес:

— Ты не волнуйся, Тимыч, мы вернем нашу девочку. Обязательно вернем, вот увидишь! Я этих скотов из-под земли достану!

— Если бы хоть намек на то, где они прячут заложников! — хрипло сказал Кравцов, по-прежнему глядя на свое отражение в темном стекле. — Дураку ведь ясно, что Джереми Д. Николс не допустит существования хоть малейшей угрозы своему бизнесу и в его планы вовсе не входит оставлять жизнь заложникам. Да и нам тоже. И если мы будем тихонечко сидеть сложа руки, как того требуют эти подонки, в ожидании милости с их стороны, то так и уйдем в иной мир со сложенными на груди руками.

— Это как раз понятно, — раздраженно отмахнулся Красич. — Непонятно только, что нам делать? Любые активные действия с нашей стороны могут повредить заложникам.

— А может, — Кирилл подошел к бару и плеснул в три пузатых бокала коньяка, — накрыть их гнездо в Мошкино? Ваш, Мирослав Здравкович, знакомый с Петровки отправит туда роту спецназа, ребята, не светясь перед местными, тихо и бесшумно захватят этот дом смерти. И мы…

— Получим трупы заложников, — мрачно закончил Красич. — Увы, это было бы слишком просто.

— А вдруг они прячут заложников как раз в Мошкино?

— Да ну, — отмахнулся Мирослав, — глупости. С какой стати тащить женщин и детей так далеко, когда гораздо проще спрятать их в Москве?

— Затем, что Мошкино — их вотчина, у них там все схвачено, все ходы-выходы изучены. А в Москве…

— Десять миллионов народу, — тоном, не терпящим возражений, прекратил спор отец Ланы. — Тут целый батальон заложников спрятать можно, что уж говорить о трех женщинах и трех детишках! Матвей, может, у тебя есть дельное предложение?

— Ничего, кроме массированного сбора информации на самого мистера Николса, его семью и его бизнес, предложить не могу. — Кравцов отлип наконец от окна и взял протянутый Кириллом бокал с коньяком. — Мы должны за два, максимум за три дня узнать все об этом типе, все, что можно и даже чего нельзя найти. Надо нащупать его слабое место. Интернет, Интерпол, ЦРУ, МОССАД — надо трясти везде и всюду, где есть какие-либо связи, возможности и знакомства.

— МОССАД? — Кирилл приподнял брови и криво усмехнулся: — Ну ты и загнул!

— А что, — задумчиво протянул Красич, — не такая уж безумная мысль, ребята там суперпрофи. И, что мне в них нравится больше всего, не всегда соблюдают так называемые законы цивилизованного мира, наказывая, к примеру, террористов.

— Оно понятно, что суперпрофи, — продолжал недоумевать Кирилл, — но какое дело МОССАДу до мистера Николса и его фонда? Он ведь ни с какого бока не угрожает интересам и безопасности Израиля!

— А если вдруг окажется, что угрожает? — хитро прищурился Мирослав и, залпом допив коньяк, поднялся. — Ладно, ребята, я пошел. Надо кое с кем переговорить. Когда должен снова позвонить этот, как его, Марат? Завтра?

— Да, — кивнул Кравцов.

— Сразу после этого отзвонитесь мне и сообщите информацию. Насколько я понял, завтра же нам должны будут представить доказательства того, что с заложниками все в порядке?

Мужчины ограничились кивком.

— Тогда не теряйте зря времени и собирайте информацию на Николса. Подключайте все свои связи, а я подключу свои. Надеюсь, через сутки уже удастся найти хоть что-то полезное. И еще, Кирилл. Если будет звонить моя жена, придумай что-нибудь более-менее правдоподобное по поводу отсутствия Ланы. И не забудь поделиться этой версией со мной. Договорились?

— Попробую, — угрюмо проворчал Кирилл, грея в ладонях коньяк.

— Не попробую, а сделаю.

— Сделаю.

— Тогда удачи нам всем.

Но удача, будучи особой женского пола, решила покапризничать, изобразив недотрогу. И продемонстрировала филейную часть всем троим.

Во всяком случае, первые сутки тотального поиска информации не принесли ничего интересного. Да и странно было бы ожидать, что подобный грязный бизнес будет с энтузиазмом рекламировать себя везде и всюду.

Кирилл вызвонил своего давнего приятеля, Макса Игнатовского, весьма продвинутого хакера, развлекавшегося взломом разнообразнейших баз данных, причем чем секретнее, тем лучше. Они выпили пять литров кофе и выкурили три пачки сигарет, провоняв всю квартиру и заставив чихать Тимку, но ничего путного не нарыли. Так, по мелочи, в основном все, что касалось личной жизни мистера Николса: жена, дети, болезнь младшей, горячо любимой дочери, с которой и началась история благотворительного фонда душки Джереми.

Посвящать в подробности случившегося Кирилл приятеля не стал, сославшись на профессиональный интерес к фонду, деятельность которого якобы собиралась спонсировать финансовая группа «Монблан» господина Витке. Поэтому и ожидать от Макса чудес героизма не стоило. Промаявшись за компьютером всю ночь и часть утра, Игнатовский потер усталые глаза, потянулся и сквозь неудержимую зевоту еле выговорил:

— Ну все, Кирюха! Ты как хочешь, а я пас. Больше не могу, спать хочу, просто вырубаюсь! Я вообще не понимаю, к чему такая спешка? Что за форсмажор? Сбор инфы на просящего спонсорской помощи обычно проходит без фанатизма и истерики. Или ты чего-то не договариваешь?

— Ладно, Макс, спасибо, что помог, — Кирилл едва наскреб силы на дружескую улыбку. — Иди, отдыхай, а то я тебя и на самом деле замучил. Вон, аж зеленый весь стал.

— На себя посмотри, бледная немочь! — фыркнул Игнатовский, поднимаясь. — Хорошо, хоть пес заставляет тебя на прогулку выходить, а то совсем бы загнулся тут в сигаретном дыму. Вот вернется хозяйка квартиры из командировки, она тебе даст! Вернее, не даст, — уточнил он, хихикнув.

Кирилл объяснил отсутствие Ланы срочной командировкой, чтобы избежать лишних расспросов.

— Иди уже, юморист, проспись! — Он поднялся следом за приятелем, кое-как налепив на лицо безмятежно-шутливую улыбку. — И спасибо, что помог.

— Ну, не так уж я и помог, — отмахнулся Макс, натягивая куртку. — Странно, конечно.

— Что странно?

— Да фонд этого твоего мистера Николса. Что за благотворительность такая, засекреченная почище базы данных ЦРУ? Не связывался бы ты с ним, а?

— Не буду.

А вечером, когда они снова собрались втроем в квартире Ланы, чтобы увидеться со своими девочками, оказалось, что хороших новостей нет ни у кого.

Ни у Матвея, весь день мотавшегося по знакомым в криминальном мире и в правоохранительных органах. Связей у начальника службы безопасности хватало везде, вот только пользы большой от них пока не было.

Мирослав Здравкович угрюмо молчал, сидя в кресле и потягивая предложенное Кириллом виски. А это значило, что и у него с новостями негусто.

И чем меньше минут оставалось до назначенного срока, тем больше сгущалась атмосфера в квартире.

И тем сильнее становилось предчувствие беды.

Глава 34

Желая, видимо, помучить зависящих от них людей еще больше, бандиты… ох, нет, что это я — интеллигентные сотрудники фонда милейшего Джереми Д. Николса на связь вышли не в восемь, как договаривались изначально, а в восемь двадцать.

Когда напряжение в гостиной, где стоял компьютер, достигло апогея, оно не просто звенело, оно било в набат, заставляя барабанные перепонки болезненно ежиться.

— А если… — сипло проговорил Кирилл, откашлялся и продолжил: — Если они вообще не выйдут на связь? Потому что показывать уже некого…

— Заткнись! — прошипел Красич, сжимая широкий стакан с виски так сильно, что, будь на его месте емкость с менее толстыми стенками, пришлось бы вытаскивать стекло из ладони мужчины. — Даже в мыслях не смей допускать такое! Моя девочка жива, я чувствую это! Странно, что ты, с твоими-то способностями, не ощущаешь ничего подобного!

Он-то как раз ощущал, вот только делиться этим не хотел. Потому что сердце до сих пор испуганно замирало, едва Кирилл вспоминал сегодняшнее утро.

Прошло не больше получаса после ухода Игнатовского, Кирилл только что вернулся с выгула пса и, едва переставляя превратившиеся в чугунные болванки ноги, доплелся до дивана и рухнул на него, отключившись еще в полете.

Наверное, можно было бы сказать, что Кирилл провалился в сон, но он никуда не проваливался. Измученное сознание просто нажало кнопку «выкл.», и стало темно. И тихо.

А потом вдруг навалилась боль. Не физическая, нет, криком кричала разрываемая на части душа. Никогда еще ничего подобного с ним не случалось, даже в самые черные дни, когда он разлагался заживо, выброшенный ублюдками в лесной чаще.

Потому что тогда умирал он. А сейчас…

Темнота внезапно исчезла, сменившись изображением. Изображением какого-то тесного помещения, больше похожего на камеру — во всяком случае, окон не наблюдалось. Кажется, там были и Ирина с малышкой, и еще какая-то незнакомая женщина, прижимавшая к себе двух мальчиков, — Кирилл толком не разглядел.

Потому что видел только одно — бездыханное тело Ланы, сломанной куклой лежавшее на узкой кровати. Над девушкой склонился здоровяк в униформе и, повернувшись к невысокому мускулистому мужчине с лицом потомка татаро-монгольских кочевников, растерянно произнес:

— Так это… Она, кажется, того.

— Что — того? Говори яснее! — раздраженно рявкнул узкоглазый.

— Подохла, кажется.

Ослепительный взрыв, выжигающий не только глаза, но и душу, — и Кирилла буквально смело с дивана.

Он сидел на полу, тупо таращась в стену. Выгоревшая воронка, дымившаяся на месте души, захватила, похоже, и разум. Во всяком случае, в голове было пусто. Только печально позванивал на ветру брошенный колокол: «Вот и все… Вот и все… Вот и все…»

И оставшееся до назначенного срока время вместо Кирилла по квартире передвигалась пустая оболочка. Она разговаривала, наливала виски, включала компьютер, но самого Кирилла внутри не было. Вместо него продолжал монотонно звонить колокол: «Вот и все…»

А сейчас этот колокол всего лишь звякнул наяву.

Мирослав продолжал швырять в безучастно сидевшего Кирилла переспевшие гроздья гнева, когда в компьютере дилинькнул сигнал вызова.

И на мониторе появилось то самое лицо, лицо потомка кочевников из видения:

— Добрейший всем вечерочек! — насмешливо проговорил мужчина, вплотную приблизившись к глазку вебкамеры, отчего его физиономия практически утратила сходство с человеческой. Как, собственно, и обладатель этой физиономии, ухмылявшийся сейчас с экрана. — Ага, вижу, что все в сборе. И папенька, и хахаль, и муженек. Ну, как дела, убогие?

— У тебя, судя по всему, куча комплексов, парень, — сухо проговорил Красич, брезгливо поморщившись. — Сильный, уверенный в себе мужик никогда не позволит себе отвлекаться на глумление, а будет четко соблюдать договоренности.

— Я бы на твоем месте, папаша, не … о договоренностях, — прошипел Марат. — Кое-кто из вас тоже не сидел тихо, а целый день шарился по Москве, приставал к уважаемым людям, пытаясь разузнать обо мне. Не надо было этого делать, господин Кравцов, я ведь предупреждал. Пришлось наказать вашу жену.

— Ты… — Матвей с шумом втянул в себя воздух. — Ты что сделал с Ириной, падаль? Не дай тебе бог…

— Не боись, мужик, — подмигнула растекшаяся по экрану физиономия, — мы ей только личико слегонца подпортили, и все. Хотя баба она гладкая, мои парни не прочь наказать ее по-другому. И не только ее, — взгляд спрятавшихся под припухшими веками глаз переместился на Кирилла. — Твоя цыпа самая аппетитная, но, поскольку ты вел себя разумно, из дому выходил только на прогулку с собакой, твою девку никто не трогал.

— Не ври, — глухо проговорил Кирилл, с ненавистью глядя в непроницаемо-черные глаза. — Лана умерла. Сегодня утром. Около одиннадцати.

— А… — расплывшийся по экрану блин вдруг резко отодвинулся, снова превратившись в лицо. Ошарашенное лицо. — А ты откуда знаешь?

— Неважно.

— Что?!! — Мирослав медленно поднялся с кресла, буквально на глазах превращаясь в каменное изваяние. Страшноватое, прямо скажем, изваяние. — Вы убили мою дочь?!! Вы…

— Спокойно, папаша! — Марат, все еще с некоторой опаской поглядывая на Кирилла, посторонился, и на экране стало видно то, что все это время находилось за спиной у бандита.

Вернее, те.

На расставленных вдоль серой, грубо оштукатуренной стены стульях сидели заложники. Незнакомая женщина, окружившие ее с двух сторон мальчики лет восьми-десяти, по-взрослому серьезные и сосредоточенные, Ирина с Лизонькой на руках, на лице женщины кровоподтеки и ссадины, и Лана.

Бледная, измученная, с запавшими глазами, но — живая!

— Видите? — Марат жестом экскурсовода обвел рукой сидящих. — Вот они все, живые, пусть и не очень здоровые. Насчет мадам Кравцовой я объяснил, а что касается Миланы Мирославовны — да, было дело утром, напугала она нас. Слишком уж чувствительная дамочка оказалась, еле оклемалась после обычной порции нервно-паралитического газа. Но ничего, откачали, у нас есть хороший врач. И все же, Кирилл, как ты узнал об этом?

— Не твое дело, — прошептал мужчина, жадно вглядываясь в любимое лицо.

И — возвращаясь. Больше не звонил колокол, больше не трепыхалась на ветру бездушная оболочка, теперь он знал — все будет хорошо. Лана жива и будет жить. И вообще, надо срочно пожениться, сколько можно тянуть! Эти несколько часов, которые он просуществовал, считая свою половину умершей…

— Эй, красавчик, ты что, оглох? — раздраженно гавкнула харя с монитора. — Откуда ты узнал о случившемся? Кто тебе настучал? Кто?

— Да никто, — нетерпеливо отмахнулся Кирилл, пытаясь уловить мысли и эмоции замершей на краешке стула девушки. — Просто почувствовал.

— Как это?

— Так это. Люблю я ее, понял? Хотя откуда тебе об этом знать!

— Ишь ты, Ромео …! — усмехнулся Марат. — Любишь, значит? Это хорошо. Глупостей делать не будешь, как господин Кравцов, к примеру. Ну что, господа, убедились, что с заложниками все в порядке?

— Лана, доченька, — с трудом сдерживая дрожь в голосе, проговорил Мирослав. — Как ты себя чувствуешь?

— Сейчас нормально, — слабо улыбнулась девушка. — Тут хороший врач, она…

— О чем мы договаривались? — прошипел Марат, поворачиваясь к заложникам. — Никаких намеков и подсказок, иначе…

— Извините, — сквозь зубы процедила Лана.

— Вот так лучше.

— Ирочка, — Матвей трудно сглотнул и попытался улыбнуться. Не получилось. — Ты прости меня, а?

— Не волнуйся, родной, у нас все нормально.

— Как Лизонька?

— Куксится, зубки режутся.

— И насекомые спать мешают, мошки всякие, — проворчал один из мальчиков. — Дядя Матвей, а где папа? Почему он не пришел с вами?

— Так, все, сеанс закончен! — физиономия Марата вновь растеклась по монитору. — Вы все поняли? Мои люди следят за каждым вашим шагом, поэтому берите пример с Кирилла и ведите себя тихо. Завтра в это время следующий сеанс.

И изображение исчезло.

Какое-то время было тихо, а потом Кирилл вдруг сошел с ума. Во всяком случае, так показалось Матвею и Мирославу.

А что еще можно подумать о мужчине, который срывается с места, подхватывает под передние лапы совершенно обалдевшего пса и начинает вальсировать с ним по комнате? Да еще дурашливо дудеть какой-то веселый мотивчик.

— Я, конечно, тоже очень рад, что Лана жива и с остальными все в порядке, — озадаченно заговорил Красич, следя за неуклюжими перемещениями парочки, — но твоя реакция меня пугает. Ничего хорошего, кроме этой новости, нет, и что делать, дабы не навредить заложникам, непонятно. Сидим в глубокой заднице, а он пляшет! Может, психиатра вызвать?

— И вовсе мы не в заднице, да, Тимка! — Кирилл чмокнул вконец офонаревшего алабая в нос и отпустил. — Мы победили! Молодец, мальчишка! Как, кстати, его зовут?

— Кого?

— Мальчика, который спрашивал об отце?

— Ванька. То есть Иван. Иван Шуганов, сын Павла. А что? — Матвей, судя по всему, тоже ничего не понимал.

— Молодец, Ванька! Умница, олененок!

— Кирилл, может, тебе еще виски выпить, успокоиться?

— Ну как вы не понимаете! Они же в Мошкино!

Глава 35

— И откуда такая железобетонная уверенность? — скептически приподнял левую бровь отец Ланы.

— Ну как же! Ваня сказал, что спать мешают мошки всякие, и этот поганец тут же прервал связь! А еще раньше Лана упомянула про врача «она», а в Мошкинском детском доме врачом работает женщина. И, если вы заметили, Марат тогда гавкнул на Лану, напомнив о запрете на намеки. И вообще, я знаю, чувствую — в Мошкино они! Надо ехать туда, срочно! У этого Чингисхана чутье звериное, он мог заподозрить неладное и захотеть перевести заложников в другое место.

— Допустим, ты прав — только допустим! — задумчиво проговорил Матвей. — Я могу собрать весь состав службы безопасности, вы, Мирослав Здравкович, попросите своего друга прислать на помощь группу спецназа, ударим ночью, когда нас никто не будет ждать, но…

— Что — но? Что?

— Кирилл, пойми, мы собираемся провести захват не обычного бандитского гнезда, а базирующегося в детском доме, понимаешь? Где живут дети! И сейчас, между прочим, тоже! Сто пудов, там серьезнейшая охрана, в этом приюте, которая сейчас приведена в состояние повышенной боевой готовности, и прорваться туда бесшумно не получится. И тогда Марат выставит между нами и заложниками живой щит из ребятишек. Что тогда? Что?

— Да ничего! — в сердцах рявкнул Кирилл. — В конце концов, он же не отморозок обдолбанный, этот ваш Марат, жить, наверное, хочет. И, если его обложить со всех сторон, он пойдет на переговоры. И вообще, я не военный, я финансист, стратегия ведения боя — не моя вотчина. Ты у нас спец по этой части, ты и думай! Исходя из стопроцентной уверенности, что заложники в Мошкино.

— Если бы она действительно была стопроцентной! — с тоской проговорил Красич, запрокинув голову на спинку кресла. — Тогда мы что-нибудь да придумали бы с Матвеем и Костей.

— Костя — это…

— Да, мой школьный друг, тот самый большой чин с Петровки, о котором я частенько упоминаю. Но понимаешь, Кирилл, кроме твоих зыбких предположений, других доказательств у нас нет. И, если ты ошибаешься, активными действиями мы подпишем смертный приговор нашим женщинам и детям. Нет, я так рисковать не могу. Надо придумать что-то другое.

— Но… — Кирилл в отчаянии запустил пустой стакан из-под виски в стену. — Как вы не понимаете — это не предположения, а знание! Лана там, я это чувствую! Знаю! Да неужели я стал бы рисковать жизнью любимой женщины, сомневайся я хоть на полпроцента?!

— Ты не забывай еще о том, что за нами постоянно следят, — устало проговорил Кравцов. — Причем, судя по тому, что я не заметил слежки, делают это профессионально, поэтому вычислить их будет сложно. Но можно. Вот этим я и займусь в ближайшие сутки. А вы, Мирослав Здравкович, постарайтесь раздобыть строительный план детского дома в Мошкино. Вам, думаю, будет совсем не сложно сделать это.

— А зачем он нужен? Ты что, решил все же штурмовать детский дом? — нахмурился Красич. — Я не позволю рисковать жизнью моей дочери из-за чьих-то эмоций и предположений!

— Чьих-то — это, как я полагаю, моих? — криво улыбнулся Кирилл. — Не думал, что являюсь для вас всего лишь кем-то.

— Послушай, не цепляйся к словам, — буркнул Мирослав, поднимаясь. — Мы все сейчас на взводе, устали, нам не помешает хороший отдых. Как минимум сутки у нас есть. Ладно, Матвей, я достану строительный план Мошкино, зачем бы он тебе ни понадобился.

— Понимаете, — начал было объяснять Кравцов, но отец Ланы поднял обе руки, словно отгораживаясь:

— Не понимаю! Ты извини, Матвей, я сейчас действительно ничего не смогу понять, голова просто раскалывается. Завтра прямо с утра жду тебя у себя в офисе, тогда и поговорим.

— В офисе? — притворно удивился Кирилл. — Как же вы так рискуете! Господин Марат ведь велел сидеть дома и не высовываться, а то злые дяди рассердятся!

— Прекрати ерничать! — заорал Красич, багровея (похоже, снова выбило пробку). — Повзрослей сначала, мальчишка, а потом будешь решения принимать! Чувствует он! Вот появятся доказательства посерьезнее твоих чувств, тогда и получишь право высказываться!

— Да я вообще без вас обойдусь! — Оказалось, что орать Кирилл тоже умеет. Матвей никогда еще не видел приятеля таким: смугловатое лицо словно выцвело, глаза бешено сверкают, ноздри точеного носа раздуваются, словно у загнанного коня, руки сжаты в кулаки так, что пальцы побелели от напряжения. — Сам поеду в Мошкино!

— Не смей! — буквально прорычал Мирослав, хватая почти зятя за свитер на груди. — Ты все испортишь, осел!

— Я?! Я все испорчу?! Да это ваша осторожность все испортит! И вообще, уберите руки, вы хоть и старше, но…

— Что — но? В морду дашь?

— Все, брейк! — Матвей решительно вклинился между сцепившимися мужчинами. — Ну, вы даете, ребята! Еще чуть-чуть, и до мордобоя бы дошло. Вы идите, Мирослав Здравкович, домой, там вас жена заждалась.

— Ага, а этот упертый юноша…

— С этим упертым юношей останусь ночевать я. Домой мне ехать не хочется, тяжело слишком, так что я пока здесь перекантуюсь. Не выгонишь, Кирилл?

— Оставайся, места хватит, — сквозь зубы процедил тот, отвернувшись.

— Ну вот и славненько!

Кравцов вышел в прихожую проводить своего босса, они о чем-то шушукались там, но Кириллу это было безразлично. Внутри бушевала, требуя выхода, бессильная злость. Трезвый расчет, призвав на помощь разум успешного бизнес-аналитика, с трудом справлялся с потоком эмоций, спешно кидая в шаткую плотину все новые и новые мешки логических построений и доводов.

«Отец Ланы абсолютно прав, пойми! Нельзя строить планы, основываясь на домыслах!»

«Мы действительно не знаем, кто за нами следит и сколько их! Если начать суетиться сразу после сеанса связи, соглядатаи зафиксируют это и сообщат Марату. И он сразу сообразит что к чему и переведет заложников. А заодно может устроить очередную показательную кару. Ты готов нести ответственность за это?»

«Зачем спешить, идиот? Нельзя бросаться с шашкой наперевес неведомо куда! Сначала надо разведать местность, ознакомиться с планировкой помещения, попытаться понять, где могут прятать заложников. Кравцов это и собирается делать, дай ему время!»

Это все понятно, это все так, это разумно и правильно, но…

Там же Лана! И она почти умерла сегодня! И, зная ее характер, вполне можно ожидать неприятностей и осложнений. Этот Богдыхан уже упоминал о чем-то таком.

Его олененок сейчас там, в полной власти циничных скотов, в чьи дурные головы может заползти любая гнусность. А он тупо торчит здесь, убеждая себя действовать разумно!

В стену полетела хрустальная ваза, подаренная Лане на день рождения какой-то провинциальной тетушкой.

— Ты что, решил окончательно разгромить квартиру? — усмехнулся появившийся в дверях Матвей. — Мало тебе было стакана, ущерб ведь практически не заметен, так, вмятинка небольшая в стене. А вот ваза — это да, это круто, хорошо получилось: обои порвались, дыра — что надо, да и подарку тети Клавы из Мариуполя хана.

— Из Мелитополя, — проворчал Кирилл, собирая осколки хрусталя.

— Что?

— Тетя, говорю, из Мелитополя. Между прочим, очень хорошая тетя, печет обалденные пирожки с вишней…!

— Это что, так захотелось пирожков с вишней?

— Это я порезаться умудрился, кретин тупой!

— С какого перепугу вдруг оскорбухи в мой адрес полетели?

— Да не ты кретин, я! Ничего толком сделать не могу, все только порчу и ломаю! Там Ланка черт знает с кем, черт знает где, а я…

— Там, между прочим, не только Ланка. Там еще и мои девочки. И Ольга Шуганова с мальчиками, — сухо напомнил Кравцов.

— Извини, — буркнул Кирилл, заматывая рыдающий кровавыми слезами палец носовым платком. — Что делать будем?

— Сейчас или вообще?

— Вообще.

— Я постараюсь установить тех, кто следит за нами, потом придумаю, как их обмануть и уйти от слежки в случае необходимости…

— А можно как-то узнать, с кем они держат связь?

— В принципе можно, но на это нужно время и специальное оборудование. Насчет оборудования у нас все в порядке, а вот со временем, как ты понимаешь, гораздо хуже дела обстоят. Но ничего, в любом случае попытаемся это сделать. Если удастся отследить трубку, на которую они звонят, тогда мы точно будем знать, где заложники. Или хотя бы где их главный, Марат этот. Время, время, его так мало! А еще…

Кравцов вдруг запнулся и замер, словно мысленно налетел на какое-то препятствие. А потом выхватил мобильник и поспешно набрал номер, ворча себе под нос:

— Идиот, какой же я идиот! Ведь время нужно им не только… Алло, Мирослав Здравкович? Вы где сейчас? Выезжаете из паркинга? Пожалуйста, вернитесь! Я сейчас позвоню нашим ребятам и пришлю за вами бронированный автомобиль. Нет, я не сошел с ума, я просто выполняю свои непосредственные обязанности — обеспечиваю безопасность вам и вашей семье. Поднимайтесь обратно, в квартиру Ланы, подождите охрану здесь. Да поймите вы, со всей этой чехардой по спасению заложников мы совершенно забыли о том, что тоже мешаем господину Николсу спокойно гадить дальше! Нас удачно отвлекают и морочат голову, но жить не позволят ни заложникам, ни нам. Не волнуйтесь, ваш коттеджный поселок хорошо охраняется, поэтому Елене Степановне ничего не грозит. А потом я пришлю дополнительную охрану и туда. Все, остальное обсудим на месте. Ждем вас.

Он нажал кнопку отбоя и устало опустился в кресло:

— Уф, успел. Ну не идиот ли я?

— Нет, — грустно усмехнулся Кирилл, — ты-то как раз не идиот. Все правильно сообразил.

— Только поздновато.

— Ничего не поздновато.

Минут через пять алабай подбежал к входной двери и, поднявшись на задние лапы, коротко гавкнул.

— Тимыч совсем запутался, — улыбнулся Кирилл, отпирая замок. — Приходят, уходят, снова приходят. И снова здравствуйте, Мирослав Здравкович! Опа, а это кто с вами?

— Я ищу Милану Красич. Она тут живет?

Глава 36

Марат выключил компьютер и медленно повернулся к заложникам. Его плоское лицо и так не отличалось особой эмоциональностью, а сейчас оно вообще окаменело.

— Я вижу, — еле слышно начал он, постепенно прибавляя громкость своего передатчика до предельно допустимой, — что кое-кто считает дядю Марата тупым дебилом? Или ты, пацан, надеялся, что взрослые не обратят внимания на твои слова? А может, тебя попросили сделать это, рассчитывая, что ребенка не тронут?! Вот только не учли, что ни ты, ни твой братец, ни твоя мамаша никому толком не нужны! Мы взяли вас первыми, так, для страховки, вдруг не удалось бы захватить более ценных заложников! Но теперь у нас есть те, ради кого эти ослы будут сидеть тихо, и вас смело можно убрать!

— Нельзя! — запальчиво выкрикнул Ваня, сжав кулачки. — Наш папа вас найдет и сдаст в милицию!

— Ваш папа? — гадко улыбнулся Марат. — Ваш папа лежит сейчас изрезанным куском мяса в больничном морге!

— Что?! — Ольга побледнела и, схватившись за горло, тяжело осела на пол.

— Мама, мамочка! — больным щенком заскулил младший, Вовка, дергая мать за руку. — Мамочка, ты что? Вставай, ну пожалуйста, вставай!

А Иван молча бросился на обидчика и вцепился зубами тому в руку.

Потом все было плохо. Очень плохо.

Рассвирепевший Марат избил Ваньку до потери сознания, досталось и пытавшимся вступиться за мальчика Лане с Ириной.

Подручные бандита не решались вмешиваться, они прекрасно знали бешеный нрав своего босса, но кому-то из них хватило ума вызвать Федоренкову.

Та примчалась на удивление быстро в сопровождении двух здоровенных качков — личной охраны, присланной по просьбе директорши самим мистером Николсом. Ситуация стала слишком уж накаленной и мало предсказуемой, довериться Марату полностью Амалия Викторовна не могла.

Короткий приказ — и один из секьюрити оттащил побелевшего от ярости Марата в сторону, второй проверил состояние Ольги и Вани и, брезгливо посмотрев на запыхавшегося «героя», сказал:

— С женщиной, кажется, все в порядке, обычный обморок, а вот мальчику срочно нужен врач. Кажется, у него сломаны ребра, возможны и повреждения внутренних органов.

— Видите, с кем приходится работать? — процедила Амалия. — Наш Маратик только с женщинами и детьми воевать умеет, а когда нужно было из мужчины сведения выбить — спасовал. Зато на его сыне отыгрался по полной, храбрец!

— Этот засранец во время видеосвязи попытался слить информацию о нашем местонахождении, — угрюмо проворчал Марат.

— Да ничего он не пытался! — Лана, морщась от боли, аккуратно вытирала кровь с лица мальчика. — Ваня просто укусил вашего шакала, вот дяденька и обиделся.

— Ну да, конечно, а кто жаловался на мошек? — окрысился бандит. — Откуда в подземелье мошки?

— Наверное, вы никогда не ночевали в вашем подземелье, — Ирина покачивала горько плачущую от испуга дочь, пытаясь успокоить малышку. — Здесь хватает тараканов, клопов, жучков каких-то и прочей ползучей нечисти.

— Но не мошек же!

— Марат, прекрати! — раздраженно гавкнула Амалия. — Твои бредни меня утомили! Тоже мне, великий заговорщик девяти лет от роду! Я наблюдала за вашим виртуальным «свиданием» со своего компьютера и ничего криминального не заметила. И фраза мальчишки насчет насекомых была совершенно безобидной. Скорее уж надо было наказать вот эту вот девицу, — кивнула она в сторону Ланы. — Которая завела речь о докторе. Вот это я заметила. Но ты вовремя ее оборвал, молодец. А почему, кстати, эта баба в отключке?

— Да я сказал о том, что ее муж в морге. Вот пацан и взбесился.

— Понятно. Так, уводи их отсюда. И, кстати, во избежание каких-либо заговоров разведи их по разным камерам.

— А с пацаном что делать? Наталью вызвать?

— Зачем? — пожала плечами Федоренкова. — Сам оклемается.

— Да вы что! — возмутилась Ирина. — Вы же слышали — у мальчика сломаны ребра! И внутренние органы…

— А нам не нужны его внутренние органы, — усмехнулась Амалия. — Не до них сейчас. И не до вас, так что радуйтесь.

— Но как же ваше обещание обращаться с нами по-человечески?

— Придумаем что-нибудь. Твоя внешность, к примеру, практически не изменилась, ты и так была бита, девка твоя как хныкала, так и хнычет — на редкость противный ребенок! Мадемуазель Красич пару синяков и кровоподтеков заработала — ничего, загримируем, издалека не видно будет. А жаловаться своему папеньке и красавчику Кириллу Ланочка не будет, верно? — Гадюка подмигнула и глумливо хихикнула. — На эту тему мы с ней днем беседовали, и мадемуазель Красич сочла мои аргументы весомыми. Что касается мальчишки — будем считать это расплатой за попытку Ланочки распустить язычок. Так что если парень загнется раньше срока — это будет на твоей совести, милочка. А сейчас — по камерам их!

— И все-таки я считаю, что заложников надо увезти отсюда, — мрачно проговорил Марат. — Лучше перестраховаться, чем вляпаться. Вот высадится утром во дворе рота спецназа — что делать будем?

— Во-первых, не высадится, — отмахнулась Федоренкова. — А если даже и высадится, то что с того? Они все равно ничего не найдут. На строительных планах времен реставрации усадьбы никакого подземелья нет. О нем никто не знает, вход туда тщательно замаскирован, звукоизоляция превосходная. Ни крики, ни визги, ни даже выстрелы наверху не слышны.

— А вдруг они наткнутся на лесную дорогу, ведущую к выходу из подземного хода?

— Не смеши меня! Где мы и где тот выход! За столько лет никто из посторонних не наткнулся, а сейчас вдруг обнаружат! Все, я устала, пойду к себе. А вы не расслабляйтесь особо, не вздумайте дрыхнуть на посту! Одного уже проспали!

И Амалия Викторовна Федоренкова, оседлав украшенное стразиками Сваровски помело, умчалась в свое логово. Бравые секьюрити ушли пешком. Куда ушли? Ну туда, к охраняемому телу.

Первой увели Ирину с Лизонькой на руках. Малышка уже не плакала, она лишь судорожно, со всхлипом, вздыхала, всем тельцем прижавшись к маминой груди.

— А с этой что делать? — Один из гоблинов Марата собрался пнуть все еще не пришедшую в себя Ольгу, но, встретившись с обещающим «райское наслаждение» взглядом Ланы, предусмотрительно вернул ногу на место. Свою ногу. — На себе тащить, что ли? Да еще и пацана ее? Пусть сама тащит. Эй, красивая, вместо того чтобы злобно пялиться, лучше бы подругу в чувство вернула.

— Дай нашатырь — верну.

— Нашатыря нет. Носки подойдут? Я их неделю не менял, гы-ы-ы!

Остальные гоблины дружным гоготом поддержали изящную шутку товарища, наперебой предлагая понюхать различные детали своего интимного туалета.

А Марат тем временем куда-то вышел и вернулся с двухлитровой пластиковой бутылкой воды, наполовину, правда, пустой.

Но и оставшегося литра, вылитого на лицо Ольги, вполне хватило, чтобы женщина открыла глаза.

Вовка, все это время сидевший возле матери, гладя ее руку, всхлипнул и тихо спросил:

— Мама? Тебе лучше?

— Да, сынок, я просто… — начала женщина, неловко поднимаясь, но тут она увидела старшего. — Ваня! Ванечка! Господи, что они с тобой сделали, сволочи!

— Заткнись, сука, — прошипел Марат, сжав виски. — У меня сейчас череп лопнет от твоих воплей. Бери своего щенка и тащи куда прикажут. А хоть слово вякнешь еще — щенок останется подыхать здесь. Поняла?

Ольга, закусив губу до крови, молча кивнула и подползла к Ване. Потом медленно поднялась и попробовала поднять сына.

Чтобы снова упасть.

— Ну, чего разлеглась, корова! — заорал гоблин-юморист. — Подъем! Надоело тут с вами валандаться, там хоккей по телику начался!

— Так помогите ей! — не выдержала Лана. — Стоят, кони здоровые, ржут тупо! Конечно, с женщинами воевать — это круто! Ур-р-роды!

— Вот сама и помогай! — хмыкнул гоблин.

— Да ради бога!

Рослый девятилетний мальчик — это, между прочим, довольно тяжелая для девушки ноша. Особенно когда девушке только что досталось, а утром она едва не умерла. Но Лана справилась, пусть и штормило ее на девять баллов.

Она отнесла Ваню в указанную гоблином камеру и аккуратно положила на узкую, застеленную каким-то серым тряпьем кровать.

— Спасибо тебе, — еле слышно прошептала Ольга, с трудом удерживая скопившиеся слезы.

Ей надо продержаться, надо! Павла больше нет, но есть их с Пашей мальчики, и одному из них сейчас плохо. Очень плохо. И ему меньше всего нужны мамины слезы, ему нужна мамина любовь.

Камера Ланы была следующей. Да и вряд ли стоило ожидать, что здесь имеется много подобных помещений. Странно, что они вообще были.

Девушка устало опустилась на кровать и осмотрелась. Ничего нового — тесная каменная коробка без окон.

И что теперь? Ждать, поняли там, на воле, их послание или нет?

Да, все это было спланировано, вот только они не собирались подвергать опасности Ваню. Фразу о мошках должна была сказать Ирина, говоря о своей дочери. Но Ванька, видимо, подслушал и решил сделать по-своему.

И, между прочим, у него почти получилось. В его исполнении фраза о мошках прозвучала гораздо естественнее. Никто ничего не заметил.

Кроме Марата.

Глава 37

Спать не хотелось, есть — тоже. После появления в Мошкино их главного, Марата, заложников бандиты кормили хорошо, воды тоже давали вдосталь. Вернее, ее давали в пластиковых бутылках.

В памяти снова и снова, по кругу, плыли те несколько минут виртуального свидания. Осунувшееся, сразу постаревшее лицо отца, больные глаза Кирилла и где-то там, фоном, плач Тимки. Прости меня, пес, дуру бестолковую! Мало того что дверь открыла, не заглянув в «глазок», так еще и тебя на кухне заперла.

Лана запомнила страшный, отчаянно-обиженный крик алабая. Это было последнее, что она слышала перед тем, как отключиться.

И что теперь? Спать? Зная, что их в любом случае убьют? А эти слова гадюки о кислоте? Она шутила или… или здесь действительно так уничтожают тела?

Оставляя души несчастных детей маяться в этом подземелье.

Дикость какая-то! Начало двадцать первого века и — сырые казематы, кровавые эксперименты, детские органы, кислота…

Но самое страшное — запертые души маленьких страдальцев.

Лана ни минуты не сомневалась, что виденное ею в момент отключки не было бредом. Девушка потом расспросила Ирину, что происходило в камере, пока она валялась без сознания. И рассказ подруги в мельчайших деталях совпал с тем, что Лана видела.

Кроме солнечных зайчиков, конечно. Она и сама с момента возвращения в тело больше ни разу не встретила ни одного. И не слышала ничего.

Но запомнила обещание замученных малышей: «Мы поможем!»

А как помочь им? Как освободить несчастных, вынужденных снова и снова наблюдать за страданиями других детей, а потом встречать их перепуганные души…

Свет в каменном мешке, куда бросили Лану, как, впрочем, и в той, общей камере, был, разумеется, искусственным. И не выключался совсем, даже ночью. Похоже, освещение в подземелье было запитано на один рубильник.

Но спать эта тусклая лампочка мощностью от силы двадцать ватт не мешала. Спать мешали мысли. И звенящие от напряжения нервы. И предчувствие наползающей, как лава, беды.

Да, она слышала обещание Марата провести очередное виртуальное свидание завтра вечером, но верить слову этого подонка не стоило.

А была ведь еще и гадюка с кокетливым именем Амалия. И глумливое торжество, чернильной кляксой растекшееся в ее глазах, когда она поняла, с помощью чего можно манипулировать ненавистной пленницей.

Почему госпожа Федоренкова воспылала к Лане столь чистой незамутненной ненавистью, девушка не знала. Но, стоило директрисе появиться в одном с пленницей помещении, как волна удушливой злобы захлестывала Лану с головой.

Причем сейчас, после сеанса связи, степень гадючиной неприязни просто зашкаливала. Похоже, убойная по воздействию на дам внешность Кирилла плюс его слова о любви к Лане вызвали у госпожи Федоренковой обильное разлитие желчи. И взгляд, брошенный ею перед полетом на помеле, радужных перспектив пленнице не сулил.

Судя по всему, гадюка посвятит ночь составлению списка унижений и издевательств для Ланы на завтра.

А ведь есть еще и Ваня. Изувеченный, истекающий кровью Ваня, отважный и добрый мальчик. Нет, не мальчик — маленький мужчина, рискнувший ради мамы. И ради остальных женщин.

Ему срочно нужна медицинская помощь, ведь, как сказал этот амбал, помимо переломанных ребер, возможны повреждения внутренних органов. И ждать мальчик не может.

Ну и сколько аргументов ты еще придумаешь в пользу свежей, а главное — оригинальной мысли о том, что надо бежать отсюда? Ты бы лучше придумала, как это сделать!

Но ведь слепой Саша Смирнов смог? Причем бандиты до сих пор не понимают, как это у него получилось.

Теперь Лана знала — как. Мальчика вывели умершие здесь дети. А значит, они смогут проделать это снова. Правда, есть некоторое отличие — вряд ли Саша был заперт в подземелье. Хотя — кто знает.

И еще — как мальчик общался с душами? Она, Лана, видела Сережу и остальных в момент клинической смерти, когда ее собственная душа отделилась от тела. А сейчас — что делать сейчас? Как увидеть их снова?

Да, она образованная, трезвомыслящая, привыкшая основываться на материальных доказательствах и логических выводах бизнесвумен. Еще пару лет назад она более чем скептически относилась ко всяческим там магам, экстрасенсам и прочим ведунам и ведуньям, бившимся на экранах телевизоров и заполонившим своей рекламой газеты. Она и сейчас считает тех, кто маячит на телеэкранах, клоунами. Потому что обладатели реальной магической силы предпочитают держаться в тени.

Но потом в ее жизни появился Кирилл. И их связь на ментальном уровне, когда и ему, и ей снились одинаковые сны, физически ощущаемые сны.

А старец Никодим, буквально вытащивший Кирилла с того света, вернувший жизнь в полуразложившееся тело?[4] В глухой лесной чаще, в какой-то заброшенной охотничьей избушке, этот старик совершал странные обряды, которые захлебывающийся от безумной боли Кирилл толком не запомнил. Да, его поили и настоями трав из запасов деда Тихона, помощника Никодима (это он, кстати, подарил Кириллу щенка, сына своего алабая), но травы лишь поддерживали, закрепляли то, что творил старец.

Была еще и тихая библиотекарша Диночка Квятковская, проводившая ради обретения колдовского могущества кровавый магический ритуал, сопровождаемый человеческими жертвоприношениями[5]. Специальная экспертиза признала Диночку сумасшедшей, и суд отправил Квятковскую в закрытое психиатрическое заведение, где содержат психов-убийц. Но Лане почему-то казалось, что Дина вовсе не сумасшедшая. Уж очень много необъясненного осталось в той истории.

Именно поэтому свою встречу с душами замученных детей она не сочла галлюцинацией. И именно поэтому тихо проговорила, осматриваясь по сторонам:

— Сережа, ты здесь?

Тишина. Пустая тишина.

— Как мне увидеть или хотя бы услышать тебя?

Показалось или волосы словно задел легкий сквознячок? И все.

Так, но ведь Саша услышал? Смог общаться? Думай, как это у него получилось, чем он отличается от тебя?

Тем, что он слепой. А значит, у него должны быть развиты другие чувства, с помощью которых мальчик ориентировался в пространстве.

Лана закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. Она — не физический объект сейчас, она — ментальная сущность, огонек в ночи. Она…

Не получалось. Громко, как-то истерически стучало сердце, шелестела кровь по венам, болели синяки, пекло ссадины. Физическое не желало уходить на второй план, оно привыкло быть как минимум на равных. А иногда — и главным. Когда Кирилл…

Так, стоп, голубушка! Вот куда сейчас тебя понесло, а? Ты о чем думать должна? Правильно, о духовном. Душу чистить, а ты? Чуть что — Кирилл! Везде и всюду — Кирилл!

— Просто я люблю его, вот и все, — грустно улыбнулась Лана, по-прежнему не открывая глаз.

— Кого? — заинтересованно прозвучало рядом.

— Сережа? — Девушка зажмурилась еще крепче, до цветных загогулин, сплетающихся в темноте. — Это ты?

— Ага. А чего ты так сморщилась смешно?

— Боюсь, что ты снова исчезнешь, стоит мне открыть глаза. Я ведь давно уже зову тебя, а ты не откликался. Или тебя здесь не было?

— Был. Просто твоя душа была закрыта, ты слишком старалась. А потом расслабилась, вспомнила о чем-то…

— О ком-то, — улыбнулась Лана. — О Кирилле. Это мой… гм, мой…

— Бойфренд, что ли? — хихикнул голос.

— Ну, типа того, — девушка не удержалась от улыбки.

— Понятно. Короче, ты, думая о своем Кирилле, забыла, что тебе надо стараться, и открылась. Вот как-то так, лучше я все равно не объясню.

— И не надо. Главное, что я тебя слышу.

— Ага. И перестань ты жмуриться, смешно выглядишь.

Лана открыла глаза и осмотрелась. Пусто. По-прежнему пусто.

— Ты что, меня ищешь? — На этот раз голос прозвучал с другой стороны.

— Н-ну да.

— И как? Нашла?

— К сожалению, нет.

— Тело мешает.

— Понимаю, но расстаться с ним пока не спешу. Оно меня вполне устраивает, не самое, между прочим, плохое.

— Это точно, ты красивая. Очень красивая. А Кирилл — это тот кент, что был в компьютере?

— Да. А ты что, там был?

— Мы все были. Ты не волнуйся, твой парень все понял, мы почувствовали это. А вот другие двое, кажется, нет.

— Что — нет?

— Они не поняли ваших намеков.

— Ничего, Кирилл их убедит.

— Так-то оно так, вот только… — Сережа замолчал, словно не мог подобрать слов.

— Ты говори как есть, я не кисейная барышня.

— Это мы поняли, ты классная. В общем, мы ведь можем перемещаться по всей территории детского дома, не только по подземелью, и наши видели, что готовит тебе Амалия. Я даже не знаю, как сказать…

— И не надо. Я догадываюсь об особом «расположении» ко мне этой гадины и потому очень хотела бы, чтобы вы помогли нам убежать этой же ночью. Сможете?

— Мы попробуем. Хотя было бы гораздо проще вывести тебя одну, а там ты уже позвала бы на помощь.

— А оставшихся заложников тем временем убьют!

— Но если ты все сделаешь быстро?

— Сережа, быстро тут вряд ли получится, даже если я смогу найти телефон и позвонить моим — пока они доберутся сюда, пройдет немало времени. И мое отсутствие обнаружат. Нет, надо уходить всем. Я слышала про какой-то выход в лесу, это правда?

— Да, так ушел Сашка.

— Тогда собирай своих, я жду.

— Лана, но ведь тот мальчик, Ваня, он не может идти. А малышка в любой момент может расплакаться, и вообще…

— Ты хочешь, чтобы Ваня, Вова и Лизонька отправились в кислоту? И их мамы тоже?

— Не хочу, — буркнул Сережа и пропал.

Глава 38

Ну что же, теперь оставалось только ждать. Можно, конечно, попробовать ковырять стенку ногтем или даже всеми, имеющимися в наличии (кроме тех, что на ногах, конечно, хотя…), но, во-первых, Лана никогда не отращивала длинных кинжалов на руках, похожих на когти хищной птицы, они ей элементарно мешали, а во-вторых, если бы даже и были у нее такие, вряд ли бы они смогли долго продержаться в поединке «камень — когти».

А ставшего уже хрестоматийным орудия для подкопа в виде обломка ложки или глиняного обломка (похоже, когда-то глиняные горшки по прочности равнялись выточенным из мрамора, вот только вставал и ехидно хихикал закономерный вопрос: а как удавалось разбить сие монументальное творение?) в коробке, куда засунули Лану, не наблюдалось. И дверь вовсе не была трухлявой и источенной жучками деревяшкой, нормальная такая металлическая дверь.

С хорошей, между прочим, звукоизоляцией, потому что понять, что происходит там, за дверью, не получалось. Все пространство заполнил вязкий туман тишины.

В котором бесследно тонули капли времени. Кап — секунда, много кап — минута, ведро кап — час.

Хронометра у Ланы не было, никакого, даже песочными часами не запаслась, поэтому и измеряла время ведрами. Пока не задремала на пять тысяч восемьсот сорок восьмой капле, то есть на втором ведре. Это ж почти то же самое, что считать баранов, но систематизировать количество этих упертых кретинов девушка никогда не любила.

А потом вдруг набатом грохнул отпираемый дверной замок. Лана заполошным сусликом села на кровати, пытаясь сообразить — а где это, собственно, она находится? Пока соображала, рядом снова зазвучал знакомый мальчишеский голос:

— Ты сейчас тихонько вставай и выходи. Только старайся двигаться бесшумно, не разбуди охранника.

— Что значит — не разбуди? — прошептала девушка.

— А он спит, хотя Марат и запретил дрыхнуть на посту. Но они тут отвыкли от дисциплины, думают, что надежно затихарились и никто их не найдет по-любому.

— Хорошо, он заснул, но кто тогда двери отпирает?

— Так он и отпирает. Это Настюха, одна из нас, его заставляет. Она умеет управлять спящими, мы и Сашку так вывели. Сначала открыли все двери, а потом, когда он ушел, снова провели этих чучел и заперли. Так вот, Настя сейчас заставит охранника открыть все три камеры и уведет его на место, спать дальше. А твоя задача — сделать так, чтобы он не проснулся. Вернее, чтобы остальные пленники его не разбудили вопросами, понятно?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

Сережа хихикнул и снова исчез. Во всяком случае, замолчал.

А Лана соскользнула с кровати и на цыпочках прокралась к двери. Главное, чтобы она не скрипнула, зараза!

Медленно, буквально по миллиметру, она приоткрыла дверь. И увидела дивное зрелище, в другой обстановке немало повеселившее бы: здоровенный детина в камуфляже, кажется, один из тех, кто сегодня уже маячил рядом с Маратом, двигаясь со скоростью старой черепахи, брел по коридору. Глаза его были закрыты, голова запрокинута, а из глотки победоносно рвался на волю сотрясающий стены храп.

Но брел паренек вполне целенаправленно, вот он уже возле соседней камеры, бренчит связкой ключей, подбирая нужный. Настя ведь не знала, какой ключ в связке от чего, поэтому действовала широко распространенным в науке методом тыка.

К тому времени когда научный эксперимент удачно завершился и очередной замок послушно клацнул, открываясь, Лана уже стояла за спиной громилы. И, как только он развернулся и поплелся к последней камере, осторожно потянула на себя тяжелую дверь.

Это оказалась камера Ирины. Измученная и уставшая женщина крепко спала, нежно обняв свернувшуюся клубочком дочь.

Лана тихо прошуршала к их лежанке и, зажав ладонью рот Ирины, прошептала ей на ухо:

— Ируська, это я, Лана. Говори очень тихо, не разбуди Лизу.

Когда тебя выдергивают из самой глубокой точки сна, с соображением и адекватным восприятием действительности обычно складывается не очень.

Поэтому Ирина попыталась что-то спросить, глядя на Лану совершенно расфокусированными глазами. Но зажатый ладонью рот к беседе не располагает, да и звук остается внутри, щекоча связки.

Вот эта щекотка и разбудила все еще спящий разум женщины, взгляд ее стал осмысленно-вопросительным, и Лане пришлось снова повторить свою просьбу. Ирина быстро-быстро закивала, расплескивая во все стороны заполнившую глаза надежду.

Лана убрала ладонь и едва слышно заговорила:

— Ира, ничего не спрашивай и ничему не удивляйся, прими как данность — мы уходим. Потом, когда выберемся, я тебе все объясню, хотя ты все равно вряд ли поверишь, а сейчас делай то, что я скажу. Поняла?

Женщина молча кивнула, не замечая текущих по щекам слез. Она все это время держалась стойко, не позволяя себе расслабиться, но теперь, когда беспросветный мрак внезапно начал распадаться на рваные куски, когда непонятно каким чудом появился шанс на спасение, эмоции победили силу воли.

— Эй, Ируська, не вздумай биться в истерике! — испугалась Лана. — Лиза ведь очень чутко настроена на тебя, сейчас проснется и заплачет. И все.

— Нет, нет, это я так, от неожиданности. — Ира поспешно вытерла слезы ладошками. — Ты не волнуйся, я справлюсь.

— Запомни, твоя задача — нести малышку, не разбудив ее. Давай потихоньку собирайся, а я пойду предупрежу Ольгу. Но учти, из камеры можно выходить только после того, как охранник уйдет к себе, поняла?

— Охранник? — озадачилась Ирина. — А я думала…

— Что это я непонятно где и непонятно как раздобыла ключи от всех камер? — усмехнулась девушка. — Нет, нам помогает один из этих гоблинов, но его нельзя будить, как только амбал проснется, он перестанет помогать.

— Но как же…

— Я ведь просила — никаких вопросов, все потом.

— Хорошо-хорошо, не злись.

— Я зайду за вами, а ты пока сиди и жди. Возьми Лизу на руки, чтобы смогла сразу отправиться в путь.

Хорошо все-таки, что спящий гоблин передвигается так медленно, иначе Лана вряд ли успела бы вовремя объяснить происходящее обеим женщинам, тем более что Ольга не спала.

Потому что не спал Ваня. Мальчик пришел в себя, но ему было слишком больно, слишком плохо, чтобы вслед за младшим братом отбыть с визитом в царство Морфея. Он изо всех сил старался сдерживаться, честно, меньше всего хотелось волновать сейчас маму, но… Больно очень, особенно в груди!

И глухие стоны непослушно вырывались наружу.

Поэтому Ольга, услышав звук отпираемого замка, разъяренной тигрицей рванулась к двери, собираясь требовать у тюремщиков если не врача, то хотя бы обезболивающего! Любого, лишь бы помочь сыну.

Но дверь почему-то оставалась закрытой, никто в камеру не спешил.

Развлекаемся, значит? Нравится издеваться над беззащитными женщинами и детьми, да? В кошки-мышки играем? Я вам сейчас покажу, кто тут кто!

Ольга с силой толкнула дверь и, вылетев в коридор, приготовилась высказать ублюдкам все, что о них думает.

Но ублюдок числом один почему-то медленно брел от нее по коридору, вовсе не собираясь вступать с пленницей в дискуссию. Но как же лекарство для Вани?!

Ольга набрала полную грудь воздуха для гневной тирады, а в следующее мгновение поняла, что ощущает наполненный воздухом воздушный шарик. Потому что и гневная тирада, и набранный воздух остались внутри, прихлопнутые узкой ладонью.

Ладонью девушки по имени Лана, непонятно откуда взявшейся в коридоре.

Лана втолкнула Ольгу обратно в камеру и, прикрыв за собой дверь, повторила то, что только что озвучивала Ирине.

Переспрашивать и уточнять Ольга не стала, она восприняла информацию как руководство к действию и направилась к кровати будить Вовку.

Но не стала этого делать, а, тяжело опустившись на край лежанки, тихо прошептала:

— Идите без меня.

— Но почему?

— Ваня не может идти, он слишком плох для этого.

— Неправда! — возмутился мальчик и медленно, побледнев от боли, поднялся. — Я смогу идти, правда, не очень быстро, но смогу.

— Но Ванечка…

— Мама! — Шепот тоже может передавать чувства: боль, гнев, решимость. — Эти гады убили папу, и я не хочу, чтобы из-за меня они убили всех нас!

— Но почему сразу убили, сынок? — искусственно улыбнулась Ольга. — Мы ведь заложники, а заложников держат до тех пор, пока не выполнят какие-нибудь требования!

— Мам, не надо разговаривать со мной как с детсадовцем. Папа со мной часто свои дела обсуждал, и фильмы он всегда комментировал, смеялся над голливудской чухней, помнишь?

— Да, — кивнула Ольга, схватившись за горло, словно пыталась удержать внутри рвущиеся наружу рыдания.

— Так вот. Во-первых, я помню слова главного козла насчет того, что мы трое им не нужны, потому что волноваться за нас некому. А во-вторых, если бы даже и были нужны, то после побега Ланы и тети Иры с Лизой мы для гадов становимся опасными свидетелями, и нас убьют. Им ведь свои шкуры спасать придется, станут они с нами возиться! В общем, буди Вовку, а я пока посижу, приготовлюсь.

— Вань, ты не волнуйся, — Лана провела ладонью по вихрастым волосам мальчика, — если тебе станет совсем трудно, мы тебя понесем.

— Еще чего! — возмущенно фыркнул Иван Павлович Шуганов. — Младенца нашли!

— О’кей, не младенца, — улыбнулась девушка. — Так, сейчас ждем, пока охранник не уберется из коридора, в путь двинемся, как только он вернется на место.

— А как ты узнаешь, что он вернулся на место?

— Неважно, узнаю. Будите пока Вовку.

Глава 39

Потом Ольга занялась младшим сыном, стараясь разбудить Вовку как можно тише. Поскольку дома этот процесс обычно сопровождается громкими стонами и нытьем. Вот и сейчас, стоило матери склониться над мальчиком и осторожно потрясти его за плечо, как тот захныкал:

— Мам, ну еще рано, чего ты меня будишь!

Все-таки более действенного метода прерывания ненужных речей, чем физический — просто перекрыть рот, — человечество еще не придумало.

Пока Ольга возилась с Вовкой, Лана присела рядом с Ваней и настойчиво, не обращая внимания на возмущенное бухтенье мальчика, уложила его обратно на кровать:

— Ванечка, я знаю, что ты сильный и смелый, но у нас впереди реально трудный путь. И тебе надо накопить как можно больше сил, не растрачивая их по пустякам. Полежи, пока наш доблестный охранник топает в свою будку.

— Лан, мне кажется, я знаю, кто нам помогает, — Ванька задумчиво осмотрелся. — Я думал, что это был обычный бред, а оказалось — правда.

— Ты их тоже видел? — грустно улыбнулась Лана.

— Видел. Когда потерял сознание. Они что, на самом деле все умерли здесь? И маленькая Настя, и Серега, и другие?

— Да.

— Но… — губы мальчика задрожали, в глазах заплескались предательские слезы. — Но как же так? Как это может быть?! Почему никто не накажет этих гадов?

— Потому что никто и предположить не мог, что подобное возможно в детском доме. Потому что некоторые люди меняют совесть и душу на деньги.

— Лана, но их ведь так много! — Громкий шепот Ваньки вот-вот должен был сорваться на крик.

Ольга встревоженно оглянулась:

— Сынок, что случилось, тебе больно, да?

— Нет, мам, все в порядке, это я так.

— Ты меня не обманываешь?

— Ма-а-ам!

— Ну ладно, ладно, ты только потише, пожалуйста, — и Ольга продолжила объяснять происходящее проснувшемуся наконец Вовке.

Ваня какое-то время молчал, отвернувшись к стене, а потом еле слышно прошептал:

— А еще они сказали, что у меня очень храбрый, сильный и мужественный папа. Он ничего не рассказал Марату и его уродам, хотя они его… они его… — судорожные всхлипы застряли в горле, мешая мальчику говорить.

— Я знаю, Ванечка. Я все знаю. У тебя самый лучший папа на свете, — Лана вытерла дорожки слез на щеках ребенка.

— Был.

— И останется. В вашей с Вовой памяти.

— Зато они знают своих родителей, а мы — нет, — сказал Сережа. — Все, Настя оттащила гориллу на место, можно идти.

— Куда? Наши камеры вы открыли, а как насчет остальных дверей?

— Ты что, совсем дураками нас считаешь? Забыла, что мы Сашке побег устраивали? Настя охранника по всему маршруту провела, ваши камеры были последними. Почему, думаешь, мы так долго?

— Вы молодцы, — улыбнулась Лана. — Ну что, мы идем?

— Да, вот только… — голос на мгновение затих. — Я должен предупредить вас заранее. Из этого коридора только один выход — в операционный блок. Ваши камеры предназначены для провинившихся.

— Кого?

— Ну, для тех, кто в чем-то провинился перед Федорой или Маратом. Вот, например, физрук, который прятал Сашку от Федоры. Его собирались пустить на органы, но Сашкин побег отвлек этих гадов, и физрук, олень тупой, считает, что все обошлось. В общем, вам предстоит пройти через самую страшную часть этого подземелья — где мы все умерли. Но страшная она только для нас, а так — ничего жуткого, обычная операционная. И цистерна в углу…

— В которой кислота?

— Вот мимо нее идите осторожно, хотя крышка люка и закрыта обычно, но мало ли что.

— Понятно. Ну что же, веди нас. Я только за Ириной зайду.

— Вместе зайдете, вам все равно в ту сторону.

— Ты с кем разговариваешь? — сообразила наконец Ольга. — Ваня ведь молчит!

— Неважно. Всем подъем, мы уходим.

— Но ты ведь…

— Мама! — решил вмешаться Ваня. — Тебе прямо сейчас объяснения нужны? Помоги лучше встать.

И они пошли. Впереди — Лана, чутко прислушиваясь к командам своего невидимого штурмана, за ней — Ирина со сладко (к счастью!) спящей дочуркой на руках, замыкали колонну беглецов Шугановы. Ваня, конечно, попробовал сопротивляться, но быстро понял — сейчас с мамой лучше не спорить. И поэтому разрешил поддерживать себя с двух сторон: слева — Вовке, справа — маме. Так и на самом деле оказалось гораздо легче. Хотя все равно больно. Но он поплачет потом, когда никто не будет видеть. А сейчас надо идти.

Лана заранее договорилась со всеми, что, пока они не выберутся из западни, все разговоры отменяются. Кроме, конечно, форсмажорных ситуаций.

Ваня знал, что означает это слово, ему папа объяснял, но все равно дурацкое название — форсмажор! Какой-то форсящий мажор, хотя они, мажоры, и так форсом переполнены.

Отвлекшись на рассуждения, но в первую очередь, если честно, на боль, мальчик не обратил особого внимания на помещения, которые они миновали. Тем более что света там почти не было. Что-то медицинское вроде. А в другой комнатухе странно пахло, едко так, запах шел от здоровенной цилиндрической штуки, поблескивавшей металлическими боками в углу. Штука была размером с кровать, не меньше, в похожих иногда рыбу перевозят. Живую. И люк такой же наверху. А еще в чем-то таком ехали «Джентльмены удачи». Прикольный фильм, хоть и старый. Ну почему так больно?!

Лана с тревогой оглядывалась на Шугановых, видно было, что Ване все хуже. Но он упорно шел, закусив губу до крови. Сколько лет мальчишке — девять? Десять? Совсем ребенок еще, но уже и маленький мужчина с несгибаемым стержнем внутри. Безвольной амебы из него никогда не получится.

Главное — дойти. Выжить.

Хотя пока все складывалось более чем удачно. Каземат спал. Беглецы довольно быстро миновали операционный блок, вполне безобидный. Обычный такой.

Но… Можно было бы предположить, что это предупреждение Сережи подействовало, что Лана ожидала чего-то такого, но ведь вся штука в том, что девушка решила ничего не говорить Ирине и Ольге, зачем пугать их лишний раз. Но, едва беглецы вошли в хорошо оборудованное медицинской техникой помещение, как обе женщины споткнулись и задышали ртом, словно подавляя рвоту.

Или пытаясь просто вздохнуть, потому что вместо кислорода воздух был переполнен ужасом и болью.

А возле цистерны с кислотой — смертью.

К счастью, они были совсем небольшими, эти комнаты пыток, и миновать их удалось довольно быстро.

Потом был небольшой подвал, похожий на складское помещение.

— Теперь прямо, вон в ту дверь, — скоординировал путь Сережа.

— Туда нельзя, — испуганно пискнул голосок совсем маленькой девочки. — Там Марат ждет.

— Что?! — завопил Сергей. — Как это — ждет?! Кого ждет?

— Не знаю, — захныкала девочка. — Он там стоит с другими дядьками, смотрит в какой-то телевизорчик маленький, на ладони помещается, и смеется. Комедию, наверное, смотрит.

— Настасья, и ты только сейчас об этом говоришь?!

— Ну да, я думала, ты знаешь.

— Откуда?! Я же просил проверить весь маршрут! Вы что, все рядом со мной тусовались?!

— А чего его проверять, этот твой маршрут, Настюха ведь провела гоблина по нему, когда таскала двери отпирать, — виновато забубнил совершенно незнакомый детский голос. — Там никого не было, ну, мы и решили…

— Дураки кретинские! — чуть не плача, застонал Сережа. — Вы же все испортили!!!

— Ланочка, а почему мы остановились? — прошептала Ирина. — Ты так уверенно шла…

И в этот момент вспыхнул яркий, ослепивший на пару минут свет.

А когда зрение восстановилось, Лане захотелось, чтобы оно, зрение, опять исчезло. Потому что транслировало оно препоганейшую картинку: террариум в полном составе. И все издевательски ухмыляются. Особенно удалась ухмылка Амалии Викторовне.

Проснулась и расплакалась Лиза, Вовка, было видно, очень хотел последовать ее примеру, но держался. Вернее, поддерживал обессилевшего вдруг брата.

— А забавно было наблюдать за вашей возней, — весело проговорила директриса. — После побега Смирнова мы установили повсюду видеонаблюдение…

— А я думал, что они проводку чинят, — растерянно прошептал Сережа.

— …поэтому имели удовольствие следить за вами в прямом, так сказать, эфире. Я в принципе никогда не смотрю дурацкие реалити-шоу по телевизору, но в вашем случае это было весьма интригующе. Особенно участие нашего охранника. Как вам это удалось, он же спал?

— Он не спал, он притворялся, — улыбнулась Лана.

— Ой, Марат, ты смотри, эта девица, похоже, не понимает, на что нарвалась! — всплеснула руками Амалия. — Она думает, что пойдет сейчас обратно в камеру досыпать. Все равно до вечернего сеанса их никто не тронет, да, крыса?

— Крыса так крыса, — пожала плечами Лана. — Умная и храбрая животинка в отличие от трусливой рептилии, только и умеющей, что гадить исподтишка. А что касается наших ближайших планов — да, после прогулки не мешает отдохнуть хорошенечко, в ваших же интересах, чтобы мы выглядели относительно нормально во время виртуального свидания.

— А не будет никакого свидания, — недобро прищурилась Амалия.

— И почему же? — Сердце девушки вдруг сжалось в комочек от ужаса — неужели из-за попытки побега их сейчас убьют?

— Потому что ваши мужчины решили перенести свидание на более ранний час. На этот.

— В смысле?

— Они уже здесь.

Глава 40

— Где здесь? — Способность соображать, похоже, из ступора еще не вышла.

— В Мошкинском детском доме. Господин Красич изволил пожаловать со всем областным начальством — под ружье поставил всех, вплоть до генерального прокурора — и с ротой спецназа в качестве эскорта.

— Папа?! — Лане захотелось от радости захлопать в ладоши. — Он понял меня, он все понял! Ты слышишь, Ванька? Наши уже тут!

— Предположим, не все ваши, господин Кравцов за своими девками прибыл, а вот твоего красавчика я что-то не видела.

— Я вот никак не могу идентифицировать, к какому биологическому виду тебя отнести, Федоренкова, — озадачилась Лана. — Сначала думала, что ты ядовитая рептилия, но у змей всего два глаза, да и те подслеповаты. А у тебя, похоже, глаза идут вокруг всей головы, как у паучихи, иначе ты не смогла бы одновременно следить за нами и за моим отцом. Получается, ты арахнид? Арахнида?

— Да гнида она обыкновенная, — еле слышно прошептал Ваня, обессиленно повиснув на плече мамы.

— Фу, как грубо, — поморщилась Амалия. — Какой невоспитанный мальчик! За это ты первым нырнешь в кислоту.

Ваня задохнулся и побледнел, а Ольга с недоумением посмотрела на директрису:

— Какую еще кислоту, о чем вы?

— Не обращайте внимания, это она от бессилия, решила напоследок поиздеваться над ребенком, — главное — говорить уверенно, чтобы верили. — Вы же слышали, наши уже здесь, рано или поздно начнется тотальный обыск, и вряд ли моему папе понравится найти труп дочери. Не говоря уже о Кравцове. И не пытайтесь убедить меня, госпожа паучиха, что тел не найдут, поскольку они растворятся в кислоте. Не растворятся. Все, во всяком случае. Я в школе, знаете ли, неплохо училась, курс химии еще помню. Так что нас, ребята и девчата, конечно, запрячут подальше, но трогать не будут, мы ведь их единственный козырь.

— Ошибаешься, девонька, — плотоядно ухмыльнулась Амалия. — Отличница ты моя тупенькая, зубрилка хренова! Ишь, все-то она знает, и биологию, и химию, и физику, наверное, да?

— Допустим.

— А что там в физике насчет прохождения звуковых волн, помнишь? Так вот, птичка моя, эти самые звуковые волны отсюда не выходят, вязнут в грунте. Так что хоть криком кричи, никто не услышит. На современных планах этого подземелья нет, никто, кроме своих, о нем не знает, а свои почти все здесь. Ход сюда постороннему человеку не найти никогда, так что мы можем забавляться с вами сколько нам заблагорассудится. Для всех там, наверху, директор уехала по делам, на территории детского дома ее нет. Экспедицию по спасению несчастных заложников встречают несколько ничего не понимающих воспитателей и все дежурные охранники. Штурмовать спецназу детский дом для инвалидов не пришлось, ворота им открыли по первому требованию, и сейчас идет, как ты выразилась, тотальный обыск территории. Думаю, часа полтора-два еще провозятся, потому что прибыли совсем недавно, как раз когда охранник открывал ваши камеры. Мы с Маратом только приготовились к кульминации зрелища, а тут бац — звонят с КПП! Пришлось немного отвлечься от вашего шушуканья, но ненадолго. Ваш поход мы наблюдали и встречу вам организовали. Слушай, подруга, а откуда ты так хорошо знала, куда идти? Ты ведь никогда раньше здесь не бывала?

— Меня вели ангелы.

— …тупая! — взбеленилась вдруг Амалия. — Я что, непонятно обрисовала ситуацию? Или для того, чтобы до тебя дошло, действительно надо швырнуть кого-нибудь в кислоту? Какие, на …, ангелы?!

— Прекратите сквернословить, дама! — брезгливо сморщила носик Лана. — Не на конюшне, право! И довольно нас запугивать, отведите-ка лучше наверх, к нашим. Меньше срок получите.

— В спецблок их! — скомандовала Федоренкова, с ненавистью глядя на девушку. — Наталья Васильевна там?

— Нет, она же гостей принимает, — ответил Марат, деловито выхватывая из рук Ольги Ваню.

— Ладно, обойдемся. Угомоните кто-нибудь эту бабу!

А «баба», то есть Ольга, продолжала обезумевшей кошкой бросаться на Марата, пытаясь забрать у него сына. Один из бандитов метнулся к женщине и размахнулся. Мерзкий, какой-то хрустящий звук удара, крик боли, и Ольга, зажав брызнувший кровью нос, отлетела в сторону.

— Мама! — Вовка бросился было к ней, но потом развернулся и, выкрикивая что-то невразумительное, накинулся на ударившего мать гоблина.

Размазывая по щекам слезы, он молотил кулачками по груди бандита, и Лане казалось, что она слышит грохот барабана. Потому что внутри этих гоминидов было пусто. Ни души, ни сердца — ничего.

— Мне надоел этот цирк! — раздраженно заорала Амалия. — Вы что, с бабами и детьми справиться не можете?!

И гоблины дружно накинулись на пленников. Ни с Ириной, у которой на руках заходилась от плача дочка, ни с захлебывающейся кровью Ольгой, ни с маленьким, пусть и отчаянно брыкавшимся Вовкой проблем у бандитов не возникло.

А вот Лана дала бой. В свое время Матвей обучил ее нескольким приемам самообороны, которые девушка уже не раз применяла на практике. Применила и сейчас. Да, бесполезно, да, их больше и они сильнее, но не идти же покорной овцой?!

Наверное, она смогла бы продержаться чуть дольше, если бы на ногах были, к примеру, удобные твердые кроссовки. Но маленькие изящные ступни тридцать шестого размера, «обутые» лишь в изорванные домашние носки с трогательными цветочками по краю, ощутимого урона соперникам нанести не могли.

Но несколько синяков и царапин пара мерзавцев все же заработала.

В комнату с цистерной Лану притащили последней. И первое, что почувствовала девушка, — многократно усилившийся резкий запах.

Потому что крышка люка в цистерне с кислотой была поднята…

А еще обнаружилась не замеченная в полумраке металлическая лесенка, ведущая к люку. Удобная такая лесенка, устойчивая, с широкими ступеньками, чтобы мертвые тела сподручнее тащить было.

Возле лесенки с видом экскурсовода стояла Амалия Викторовна Федоренкова, нетерпеливо постукивая носком туфельки по полу.

— Наконец-то! — прошипела она, когда основательно избитую девушку швырнули к остальным заложникам, согнанным в угол рядом с цистерной.

Там были все, кроме Вани. Мальчик сломанной куклой висел на плече Марата, похоже, он потерял сознание от боли.

Наверное, так было лучше. Для него.

— Ну что же, дамы и господа! — оживленно заговорила директриса. — Пожалуй, можно начинать. Сейчас мы с вами проведем очень познавательный опыт — растворение тела человека в концентрированной серной кислоте. Правда, тело, увы, находится в бессознательном состоянии, так что дополнительного бонуса в качестве воплей и визга мы не услышим. Но после мальчика в кислоту отправится очаровательная Ланочка, и вот тогда мы сможем насладиться по полной программе. Ирина, насчет своей малышки не волнуйтесь, она проживет дольше всех, поскольку ее тельце растворится быстрее всех, даже в насыщенной вами кислоте.

Ирина пошатнулась и еще крепче прижала к себе уставшую плакать Лизу.

— Мама, она что, сумасшедшая? — растерянно посмотрел на Ольгу Вова. — Что она говорит такое? Человеческое тело, которое будет растворяться, — это что, Ваня? Наш Ваня?!

— Ты не слушай ее, сынок. И не смотри. Закрой глазки.

— Когда, — шепотом начала Лана, но подкативший к горлу ужас мешал говорить, пришлось потратить время на борьбу с этим разбухшим комом, — эти твари займутся мной, будет, скорее всего, очень шумно (Господи, дай мне сил!), и вы сможете помочь своим детям избежать страданий.

— Как? — не сообразила сразу Ольга, но потом зрачки ее расширились, затопив чернотой радужку. — Ты имеешь в виду?..

— Да.

— Эй, не шушукаться там! — прикрикнула Амалия. — Внимательнее надо быть на уроке, дети! — глумливо кривлялась самка гоминида. — Сейчас мой ассистент Марат начнет опыт. Он…

Переполненный предвкушением голос внезапно прервался, мадам Федоренкова пошатнулась и совершенно обезумевшим взором уставилась в противоположную стену. Лицо мгновенно выцвело, губы посинели и затряслись, клацая зубами, она залепетала:

— К-как это? Откуда? Вас же нет! Вы умерли, все! Все!! Все-е-е!!! — Лепет перешел в вой.

— Чего это она? — переглянулись гоблины, не замечая ничего необычного.

А потом…

Из противоположной стены вдруг начали появляться полупрозрачные детские силуэты. Один, второй, третий… Они заполнили уже почти все свободное пространство комнаты, но продолжали выходить.

И молча собираться вокруг директрисы, глядя ей в глаза.

Все больше терявшие разум, побелевшие глаза.

И, когда детей стало так много, что они приблизились к Амалии вплотную, женщина отступила на шаг. Потом еще на шаг. Еще.

Но дети двигались следом. И первым шел Сережа, Лана узнала это изуродованное генетическим сбоем лицо. Рядом с ним плыла по воздуху совсем маленькая, довольно симпатичная девчушка с коротко, почти под ноль остриженными волосами.

Дети молчали. И сжимали кольцо, загоняя свою мучительницу вверх по лестнице. Потому что отступать Амалия Викторовна Федоренкова могла только туда.

И Лане, единственной из присутствующих не остолбеневшей от ужаса, совсем не хотелось ее останавливать.

А потом раздался глухой всплеск и жуткий, рвущий нервы вопль.

Который мгновенно привел в чувство Марата.

— Ну, что застыли, дебилы?! — заорал он. — Кончайте баб!

— Т-т-так они же… — проклацал один из гоблинов, трясущейся рукой указывая на медленно тающие силуэты. — Они же… Амалию…

— Амалия — дура истеричная, туда ей и дорога! Кончайте, говорю, а я пока пацана отправлю вслед за дурой.

Он двинулся к цистерне, но успел сделать только один шаг.

А потом дверь, ведущая в подземный ход, слетела с петель, выбитая мощным ударом, и в комнате сразу стало тесно от множества здоровенных парней в камуфляже.

Через секунду и Марат, и его гоблины валялись мордой в пол, а Лана недоверчиво вглядывалась в бледное лицо Кирилла, подхватившего ее на руки:

— Ты… ты откуда взялся?

— Из лесу, вестимо. Нас вон тот мужичок с ноготок привел.

И только сейчас девушка заметила робко жавшегося в углу мальчика с удивительно красивым, немного скуластым лицом. Очень кого-то напоминавшим лицом.

— Саша?!

Эпилог

— Ну что, ты готов? — Лана повернулась к сидящему рядом мальчику. — Мы приехали. Ты маму хоть чуть-чуть помнишь?

— Совсем чуть-чуть, — смущенно улыбнулся Саша, изо всех сил стараясь спрятать волнение.

Но волнение неугомонным котенком выпрыгивало из глаз, заставляло дрожать руки и нагоняло слезы в глаза.

Большие, немного раскосые карие глаза.

Больше не слепые.

Потому что первое, что сделала Лана, когда весь этот кошмар закончился, — отправила их маленького спасителя на консультацию к лучшим офтальмологам. Потом была операция, проведенная в Германии, три недели мучительного ожидания, наконец мальчику сняли повязку и…

Лана вовсе не считала себя сентиментальной барышней, бурно рыдающей над трогательными святочными рассказами, но в тот день, когда Сашке сняли повязку, наревелась всласть. Именно всласть, потому что это были сладкие слезы радости за храброго мальчишку, которому они все — и Ирина с Лизонькой, и Ольга с мальчиками, и она — были обязаны жизнью.

Ему и Павлу Шуганову.


Саша пришел в себя и не сразу смог понять, где он и что с ним. Тесно, болит голова, чем-то жутко воняет, и все вокруг трясется.

А потом он услышал гогот и все вспомнил. И по щекам заструились горячие ручейки слез. Тряпка, слабак, кретин! Ты смог убежать из страшной западни только для того, чтобы так глупо попасться в лапы каким-то козлам?!

Ага, а если будешь продолжать заливаться соплями и слезами, на этом твое путешествие действительно закончится. Завязывай с истерикой, болван! Приготовься действовать, проверь мышцы.

Мышцы сообщили, что им холодно и они онемели.

И до конца поездки Саша занимался разогревом, по очереди сгибая и разгибая руки. Ехали они довольно долго, а может, мальчику так просто показалось. Но все-таки куда-то наконец приехали.

Почувствовав, что автомобиль остановился, Саша замер и закрыл глаза. Щелкнул замок багажника, и в душный закуток ворвался ноябрьский холод.

— Ну что тут у нас? — хмыкнул один из тех, что ловил его на дороге, кто именно — мальчик не разобрал. — Слышь, Череп, а ты его не того, не зашиб, часом? Пацан до сих пор в отключке! Хотя нет, дышит, живой, значит. Ну что, Дистрофик, забираешь его?

— А, что? — всхрапнул самый мерзкий из типов, тот, который вонял. — Не, щас не буду, спать хочу. Пусть пока здесь полежит, я им утром займусь.

— Че это здесь? Он же обгадится за ночь, — возмутился владелец машины. — Уносите его отсюда к … матери!

И Саша почувствовал, как чьи-то мощные лапы вытаскивают его из багажника. Вот и ладненько, сейчас главное — не спешить. Продолжаем быть в отключке. Эй, а поаккуратнее нельзя, не мешок с картошкой на землю бросаешь, живого человека!

— Ладно, давай пацана сюда, я его в Люськином киоске запру. Люська болеет, сегодня ее точно не будет. К тому же там тепло, не окочурится от холода.

— А если обгадится?

— Люська уберет, за что я ей деньги плачу? Только надо поганцу руки-ноги связать и пасть заклеить, шустрый больно!

Что они и сделали. Саше очень хотелось вскочить и убежать, но куда? Для того чтобы хоть немного ориентироваться в пространстве, ему надо было постоять и прислушаться, а кто же ему это позволит? К тому же вязали бессознательного мальчишку без особого усердия, предполагая, что он все равно до утра не очнется. И скотч на рот налепили кое-как.

А потом несли куда-то минут десять и бросили на скользкий холодный пол. На линолеум, похоже. Скрипнула дверь, и все затихло.

Если бы даже в конуре неведомой Люськи и не топили, Саша все равно не заметил холода, потому что был слишком занят собственным освобождением. Хорошо, что эти придурки руки связали не за спиной, а впереди. Так-с, сначала снимем скотч, теперь займемся веревкой на руках. Да, противно ее грызть, и что? Надо, Саша, надо!

Часа через два мальчик освободился. Потом обследовал владения Люськи, к немалой радости обнаружил, что киоск торгует в том числе и продуктами, перекусил, выпил колы и…

Он всего на минуточку глаза закрыл, на секундочку! Просто устал очень, перепсиховал, а потом наелся от пуза — вот и сморило.

Проснулся от дружного гогота и похабных комментариев нежеланных попутчиков. Судя по их словам, Саша проспал почти до обеда. Идиот дурацкий!!!

Теперь было не до составления стратегических планов, и мальчик, укусив ближайшую лапу, пулей вылетел из киоска. Козлы с громким блеяньем затопали следом.

И ему довольно долго везло! Он бежал, ни разу не налетев ни на кого и ни на что. Вот, похоже, он вырвался на оживленную улицу, слышен шум машин, шаги. Ну, здесь-то козлы побоятся хватать ребенка у всех на виду!

Ага, счаз, побоялись! Аж три раза! Налетели всей шоблой, скрутили и весело, дружно, с задорным матерком, поволокли в свое логово. И никто, ни один человек даже не попытался остановить их.

Саша брыкался, орал, кусался и царапался, он звал на помощь, он плакал от бессилия, он…

— Эй, красавцы! — раздался вдруг спокойный, уверенный мужской голос. — А ну, отпустите мальчишку! Вы куда его тащите?

— От…, мужик, — пропыхтел, кажется, Череп. — Это мой сын, из дому сбежал, засранец, вот и приходится так тащить.

— Он мне не отец! — отчаянно закричал Саша. — Они меня на дороге схватили, куда-то продать хотят! Спасите!

— То-то я смотрю, что парень не очень на папашку похож, — похолодел голос неизвестного. — Руки! Руки, я сказал!

— Эй-эй, мужик, ты чего? Пушку-то убери, менты вон стоят, увидят.

— Ваши менты, как я успел заметить, предпочитают в разборки не вмешиваться. К тому же у меня и разрешение на оружие есть. Поставили мальчика на землю и на раз-два убрались из моего поля зрения!

— Ну, мужик, ты попал! — прошипел Череп. — Мы тебя найдем, учти. И пацана найдем.

— Сейчас коленную чашечку прострелю, а это больно, — скучно процедил незнакомец.

И Сашу отпустили. Инстинктивно, не раздумывая, мальчик бросился на голос своего защитника и буквально влетел в него.

— Не волнуйся ты так, — добродушно проговорил тот, гладя прильнувшего к нему ребенка. — Все уже в порядке, все позади. Ты кто?

— Саша. Саша Ким.

— Кто?!

Вот так Павел Шуганов совершенно случайно и нашел того, кого искал.

Потом они сели в машину и поехали в Москву. По пути Павел успел рассказать Саше, кто его ищет и почему.

Пока на дороге не появился одинокий гаишник, при виде машины Павла буквально бросившийся под колеса, размахивая жезлом.

— Ох, не нравится мне это, — нахмурился Шуганов. — Откуда он тут взялся, один, без машины? Или основной рояль в кустах?

— Что происходит, дядя Паша? — Мальчик приподнялся с заднего сиденья, где он прилег отдохнуть.

— Надеюсь, ничего страшного. Но на всякий случай запомни адрес: Москва, … Запомнил?

— Да, а чей это?

— Той девушки, Миланы Красич, которая наняла меня. Если что-то пойдет не так, постарайся до нее добраться, понял? А сейчас лежи там и не высовывайся, я не хочу, чтобы тебя видели в машине.

— Кто?

— Уроды, чье гнездо я растревожил своими расспросами о тебе. Ничего, парень, прорвемся!

Не прорвались, хотя Павел и не стал тормозить возле подозрительного гаишника. Их догнали буквально через полчаса, на машинах с мигалками.

Заметив далеко позади синие проблески, Павел остановился и приказал:

— Выходи, быстро. Спрячься в кустах и жди меня. Если я не вернусь за тобой через час, добирайся до Москвы сам. Вот тебе деньги, пройдешь вдоль дороги около километра, там будет деревня. Оттуда автобусы ходят до областного центра. Вот в этой кучке — триста рублей мелочью. В этой — тысяча сотнями. Ощупай их, пока будешь меня ждать, запомни, чтобы тебя не обманули.

— Дядя Паша, зачем вы это? — Ему так не хотелось снова оставаться одному!

— Все, Сашок, времени нет, беги!

Ни через час, ни через два Павел Шуганов не вернулся.

Сашка выплакал там, в придорожных кустах, все оставшиеся слезы, а потом встал и пошел.

Все перенесенное за последние сутки вполне могло сломать взрослого человека, который реально мог оценить ситуацию и понять, что слепому, которого могут искать уже не только люди Марата, но и типы с дороги, добраться до Москвы шансов нет.

Тем более когда Павел второпях не уточнил, в какую именно сторону надо идти около километра…

Но Саша Ким еще не умел смотреть на вещи реально, он вообще пока не умел смотреть. Но не зря же он почти два года тренировался обходиться без зрения! Он справится, ведь его ищет мама!

Вытерев остатки слез, мальчик решительно выбрался из кустов и, постояв пару минут, двинулся направо. Но не успел сделать и пары шагов, как его окликнул насмешливый мальчишеский голос:

— Ну и куда ты поперся, олух?

— Сам ты олух, — автоматически огрызнулся Саша и замер. Голос был знаком, очень знаком, ведь они дружили, и мальчик до сих пор скучал по ушедшим ребятам. — Виталик? Это ты?

— Ты глянь, не убегает с криками: «А-а-а, привидения!» — попробовал удержать насмешливую интонацию голос, но интонация оказалась слишком вредной, на то она и насмешливая. Вывернулась, зараза, скользкой рыбиной и шлепнулась на дорогу. А голос тихо проговорил: — Привет, Сашка. Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! Я так устал быть один…

— А почему ты здесь? Почему не вместе со всеми? — Он больше не удивлялся.

— Со всеми? — растерянно произнес Виталик Кравченко, мальчик с ластами вместо рук. — О чем ты?

— Слушай, а ничего, что я торчу тут придорожным столбом и сам с собой разговариваю? — проворчал Саша, с трудом сдерживая слезы. Он, если честно, надеялся, что Виталику повезло и его на самом деле усыновили. Почему? Потому что его не было там, рядом с Сережкой. Если бы был, обязательно отозвался бы. — Пошли обратно в кусты, там и поговорим.

И он рассказал другу все, что знал.

— Получается, — еле слышно прошептал Виталик, — что не только со мной так… Там убивают всех?!

— Да. И именно поэтому, так, во всяком случае, думает Сережка, они и заперты там, как игрушки в коробке. Пока все не прекратится, уйти в Свет они не могут. И выйти за пределы детского дома — тоже. А… А ты почему здесь?

— Меня закопали тут, неподалеку. А перед этим… — голос дрогнул и затих.

— Не надо, не вспоминай. Мне надо добраться до Москвы, и тогда с этими гадами будет покончено, вот увидишь! Девушка, которую моя мама попросила помочь меня найти, очень богатая. И очень добрая. А еще у них на фирме есть своя служба безопасности, там главный — бывший спецназовец. Они разберутся с Амалией на раз-два!

— А откуда ты знаешь?

— Мне Павел рассказывал. Сережка и остальные очень рассчитывают на меня, они верят, что, как только этих сволочей придавят, все, убитые ими, смогут уйти в Свет. И ты тоже… — Саша на какое-то время замолчал, а потом с силой ударил кулаком по земле: — А я чуть все не испортил! Так глупо попался! Дурак слепой! Но ничего, я теперь буду осторожней, доберусь до Москвы, найду Милану Красич…

— Сашка, но ты ведь сейчас в самом центре гадюшника, — торопливо заговорил Виталик. — Я знаю, я тут почти везде побывал с тех пор, как… В общем, здесь повсюду их люди, тебя засекут в два счета. Если уж Павла твоего так быстро вычислили, то тебя-то!

— И что ты предлагаешь? — разозлился Саша. — Вернуться и попросить прощения, да?

— Я помогу тебе добраться до Москвы.

— Как это? Разве ты не привязан к этому месту, как остальные — к детскому дому?

— Не знаю. Вокруг Мошкино и Энска я, во всяком случае, перемещаться могу, а дальше не пробовал. Ты вот что, — деловито произнес Виталик, — ты тут посиди, а я по дороге поищу нормального дядьку-дальнобойщика, который до Москвы едет. А там уж как-нибудь доберешься, деньги у тебя есть, язык — тоже. Ты, главное, тетенек расспрашивай, они добрее.

— Поучи еще, — буркнул Саша.

— А как же, за тобой глаз да глаз нужен! — хихикнул Виталик. — Целая куча глаз!

Его не было довольно долго, Саша основательно подмерз в своем убежище. Но прыгать, чтобы согреться, не рисковал, уже один раз допрыгался!

— Ну все, теперь в темпе! — Голос зазвучал так неожиданно, что мальчик едва не свалился в грязь. — Нашел, неплохой вроде дядька, у него в кабине фотки двух мальчишек нашего возраста прикреплены, дети его, наверное. Иди, голосуй, кроме него, сейчас на дороге никого нет. И, слышишь, Сашка, — голос Виталика дрогнул. — Ты дойди, а? Я так устал болтаться здесь, я в Свет хочу…

— Дойду, обещаю.

И он дошел. Дядя Слава, водитель фуры, не только довез Сашу до Московской кольцевой, но и, остановившись возле поста ГАИ, попросил инспекторов найти парнишке попутку до нужного адреса. Правда, пришлось поколесить вместе с дядей Славой пару дней, пока он не доставил груз по назначению. Виталик ошибся — дальнобойщик не ехал в Москву, он направлялся в Смоленск. А потом довез Сашу.

Возле дома Ланы к парнишке привязался охранник на шлагбауме, не хотел пускать. Спорящих заметил выехавший с паркинга Мирослав Красич. Он уже разворачивал машину обратно, но что-то заставило его подъехать к шлагбауму и поинтересоваться, что происходит.

Мирослав сразу понял, кто перед ним…

Саша смог показать дорогу к выходу из подземелья, и, пока Мирослав Красич с Матвеем и ротой спецназа отвлекали на себя внимание, взвод парней, ведомый слепым поводырем, шел по подземному ходу. Который, кстати, Амалия забыла запереть после вояжа спящего охранника.

А когда все кончилось, когда связанных Марата с подельниками вывели из подземелья во двор детского дома, когда к ним присоединились Пипетка и физрук, а ко всем окнам здания прилипли любопытные детские рожицы, когда из двери вдруг с криком выбежал маленький карлик и, смешно перебирая коротенькими ножками, бросился к Саше, внезапно стало тихо. Все замерли, глядя на то, как из насупившегося здания детского дома начали слетаться огоньки. Их становилось все больше и больше, целый рой светлячков.

Вот этот рой превратился в слепящий сгусток света, завис на мгновение над головами и эхом прошелестело в воздухе:

— Спасибо!

И сгусток кометой унесся в небо.

— Что это было? — растерянно проговорил Вовка, выражая общую мысль.

— Ангелы, — улыбнулась Лана. — Мы открыли шкатулку.


Сколько уже прошло времени после того, как она послала крик о помощи Лане? Два месяца? Наде казалось, что два года. Потому что каждый день ожидания превращался в неделю, дни сливались в одну серую полосу отчаяния и безысходности. И если поначалу в этой полосе еще мелькали цветные проблески надежды, то теперь их не было. Совсем.

Лана даже не ответила на письмо. И правильно, а чего ты хотела? Сколько эта девчонка добра тебе сделала, искренне стремилась помочь, не забыла свое обещание, хотя могла. Сколько Кобра встречала таких холеных фиф, выросших в теплицах! Столкнувшись с мерзостью жизни, они тряслись, хныкали и обещали все золото мира за помощь, а потом легко забывали об этом.

Лана была другой: честной, смелой, отзывчивой, доброй. Но когда тебе плюют в душу, трудно все время утираться. К тому же поиски сына уголовницы, да еще связанные с кровавой драмой, могут втянуть решившегося помочь в крупные неприятности. И вполне понятно, что успешная бизнес-леди не захотела с этим связываться.

Но хоть бы пару строк черканула — «Не жди, Надя, я поисками заниматься не буду»! А так — молчание. Вязкое, глухое, высасывающее душу…

А может, она просто не получила письмо? Передачи ведь от нее до сих пор приходят, на Новый год конфет прислала, немецких, дорогих, открытку поздравительную вложила, а там — ни слова о просьбе.

— Че застыла, Кобра? — Стрекот швейной машинки справа прекратился, и Спичка, соседка Надежды по нарам, опасливо оглянулась. — Не сделаешь норму — взыскание схлопочешь, передачи запретят, свидания.

— Спичка, ты с какого дуба рухнула? — криво усмехнулась Надя, отшвырнув в сторону недошитый рукав солдатского бушлата. — Какие свидания, с кем?! Ты же знаешь — у меня нет никого.

— Ты че, не в курсе? — озадачилась товарка. — Я слышала, как отрядная с начальником колонии разговаривала, к тебе едет какая-то девица.

— Что?! — Сердце, остывшее, пыльное сердце вдруг заметалось в груди, чихая и кашляя. — Когда? Когда она приедет?

— Н-не знаю, — пожала плечами Спичка, с удивлением наблюдая, как всегда спокойная, хладнокровно-невозмутимая Кобра вдруг побледнела и трясущимися руками начала зачем-то выдергивать нитку из швейной машинки. — Не слышала. Ты чего, Надь?

Но ответа соседка по нарам так и не дождалась. В дверях швейного цеха появилась одна из охранниц, огляделась и, увидев Кобру, направилась к ней.

— Ким, заканчивай работу, к тебе приехали.

— Кто? — Помертвевшие губы не хотели слушаться.

— А тебе не все равно? Или не хочешь никого видеть? Отменить свидание, да? — Конкретно эта служащая внутренних войск терпеть не могла гордячку Кобру, а тут такая возможность поиздеваться! — Так это я быстренько, это я мигом. Ты сиди, работай, а я передам, что ты от свидания отказалась.

И она шустро развернулась и направилась к выходу.

— Нет! — Умоляющий крик-всхлип сладостным бальзамом капнул в уши охранницы. — Постойте, я иду!

Комната для свиданий в этой колонии была даже не комнатой — нормальным таким гостиничным номером с небольшой кухонькой и санузлом. Кобра ни разу не бывала здесь, потому что… Все по той же причине, в общем.

Первое, что увидела Надя, когда вошла в комнату, был стол. Настоящий праздничный стол, с шампанским, пышным тортом и колой. Горделиво топорщились накрахмаленные салфетки, играли гранями хрустальные бокалы, стол был накрыт белоснежной скатертью — ресторан прямо, а не комната свиданий колонии.

Из кухни вкусно пахло и шкварчало, а через минуту на пороге появилась Лана с румяной курочкой на блюде:

— Привет, Надюша! Проходи, садись!

— Что за праздник? — глухо проговорила Кобра, не двигаясь с места. — Новый год вроде прошел.

— Так старый Новый год! Садись, не стой столбом.

— Ты письмо мое получила?

— Ага, — безмятежно кивнула девушка, аккуратно ставя блюдо на стол.

— И… Удалось что-то узнать?

— Кое-что есть. Ты садись, не стой.

— Лана, прекрати тянуть кота за хвост! — Надежда судорожно сжимала и разжимала пальцы, с трудом удерживаясь от истерики. — Зачем ты мучаешь меня? Мало того что ни строчки за все время, так и теперь… Он хоть жив?!

И в этот момент на плечи женщины легли теплые ладошки, и срывающийся мальчишеский голос тихо произнес:

— Мама, я так тебя ждал!

1

См. книги Анны Ольховской «Бизнес-леди и чудовище», «Страшнее пистолета».

2

См. рассказ Анны Ольховской «Я больше не буду!».

3

См. роман Анны Ольховской «Страшнее пистолета».

4

См. роман Анны Ольховской «Страшнее пистолета».

5

См. роман Анны Ольховской «Лгунья-колдунья».


home | my bookshelf | | Яд со взбитыми сливками |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 11
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу