Book: В тени граната



В тени граната


«СЭР ПРЕДАННОЕ СЕРДЦЕ»

В королевской опочивальне Ричмондского дворца лежала в одиночестве королева Англии. «Теперь ей следует отдохнуть»,— сказали доктора.— «Дайте ей поспать».

Однако, несмотря на усталость у королевы Катарины — известной народу как Катарина Арагонская, хотя минуло десять лет с тех пор, как она покинула родину и приехала в Англию — не было желания спать. Давно она не знала такого счастья. Пройдя через унижения, она теперь пользовалась величайшим уважением; у нее, некогда пребывавшей в забвении, теперь искали расположения и оказывали всевозможные знаки внимания. В Англии не было женщины, которой воздавалось бы больше почестей, чем королеве. В минувшем месяце она отпраздновала свое двадцатипятилетие; ее считали красивой, и когда она была в своих расшитых драгоценностями одеждах, с распущенными по плечам прелестными волосами с отблеском красного золота, те восхищенные взгляды, которые на нее бросали, предназначались просто красивой женщине, будь она королева или нищенка.

Ее супруг был предан ей всей душой. Она должна участвовать во всех его занятиях — присутствовать на турнирах и видеть его удаль и отвагу, аплодировать его удачной игре в теннис; именно ей он преподносил свои охотничьи трофеи. Она была счастливейшей из женщин, потому что ее супруг король; правда, младше нее на пять лет, это был щедрый, пылкий и любящий мальчик с открытым сердцем, который, избавившись от докучливой опеки своего скаредного родителя, был полон решимости понравиться своему народу и требовал от окружающих лишь обожания и восхищения.

Катарина улыбнулась, думая об этом большом красивом мальчике, за которого вышла замуж; она была рада, что старше него; ее даже радовало, что она так страдала в нищете и унижении, когда жила в Англии в качестве вдовы брата Генриха Артура, которую ее свекор Генрих VII и ее отец Фердинанд Арагонский использовали как пешку в своей политической игре.

Со всем этим было покончено. Своевольный и упрямый Генрих, полный решимости принимать свои собственные решения, выбрал ее своей невестой; и тем самым он, как некий Персей шестнадцатого века, спас ее, освободил от цепей нищеты и унижений и заявил о своем намерении жениться на ней — ибо она нравилась ему как ни одна другая женщина — и усадить ее рядом с собой на английском троне.

Разве могла она когда-нибудь отблагодарить его? Катарина улыбнулась. Его никогда не утомляли изъявления ее благодарности; его маленькие голубые глаза, еще более потемневшие от душевного волнения, начинали блестеть как аквамарины, когда он оглядывался на недавнее прошлое и сравнивал ее нынешнее положение с тем, каким оно было тогда.

Бывало, он положит тяжелую руку ей на плечи и сожмет в таком крепком объятии, что она не может перевести дух.

— Ах, Кейт,— бывало, восклицал он. Так он ее называл; он хотел, чтобы его считали грубовато-добродушным и прямым, королем, который мог на равных поговорить с нижайшим из своих подданных. Кейт было добрым старым английским именем.— Совсем недавно ты изнывала в Дарем-хаус, ставя заплаты на свои платья. А теперь совсем другое дело, а, Кейт! — И он разражался своим оглушительным хохотом, отчего на этих голубых глазах выступали слезы и они блестели еще ярче. Широко расставив ноги, он оглядывал ее, склонив голову набок.— Я возвысил тебя, Кейт. Никогда не забывай об этом. Я... король... который никому не позволит выбирать для себя женщину. Они говорили: «Вы не должны жениться на Катарине». Они заставляли меня отказаться от обручения. Но это было, когда я оставался всего лишь ребенком и не имел власти. То время прошло. Теперь моя очередь решать, и никто не должен говорить мне нет!

Как он упивался своей властью... как мальчишка, получивший новые игрушки! Ему двадцать, он сильный и здоровый; в глазах подданных он почти совершенство и абсолютное совершенство в своих собственных глазах.

И Катарина, его супруга, любила его. Да и кто мог бы не полюбить этого золотого мальчика?

— Ты сделал меня такой счастливой,— сказала она ему однажды.

— Да,— гордо ответил он,— я это сделал, не так ли, Кейт? Ты тоже должна меня сделать счастливым. Ты должна подарить мне сыновей.

Голубые глаза благодушно смотрели в будущее. Он видел их всех — мальчиков, больших мальчиков, с рыжеватыми волосами и румяными щеками, с голубыми, как аквамарины, глазами, сильных и здоровых мальчиков — все похожие на своего достославного родителя.

Катарина решила, ничто не должно помешать его желаниям. Он должен иметь сыновей; и через несколько недель после свадьбы она понесла. Когда ее дочь родилась мертвой, она была очень несчастна. Сколько лет не проронившая ни слезинки, теперь при виде разочарования Генриха она заплакала. Но долго верить в неудачу он не мог. Боги улыбались ему, как улыбается ему его двор и подданные. Все, чего не пожелает Генрих, должно ему принадлежать.

Она опять быстро забеременела и на этот раз дала ему все, чего ему не хватало для полного удовлетворения.

В колыбели лежал их сын. Какое счастливое предзнаменование, что он родился под Новый год!

Генрих стоял у ее постели с торжественным видом.

— Здесь лежит сын и наследник Вашего Величества,— сказала она.— Мой новогодний подарок для вас.

Тут Генрих упал на колени у ее постели и поцеловал ей руку. Она подумала, он сам всего лишь мальчик, ведь у него на лице отражалась вся его радость, то, что он так доволен ею и сыном.

— У меня к тебе просьба,— прошептала Катарина.

— Назови ее, Кейт,— вскричал он.— Тебе нужно только назвать ее... и она будет исполнена.

Он был готов дать ей все, что ни попросит, потому что хотел, чтобы она знала, что у него на душе, хотел, чтобы весь двор, весь мир знали о его благодарности королеве, подарившей ему сына.

— Чтобы этого принца нарекли Генрихом в честь его благороднейшего и возлюбленного повелителя.

На мгновение глаза Генриха увлажнились, затем он вскочил на ноги.

— Твое желание исполнено! — вскричал он.— Кейт, разве я могу тебе в чем-нибудь отказать!

Вспоминая об этом, Катарина улыбнулась. Почти сразу же он нетерпеливо поспешил оставить ее, потому что обдумывал церемонию крещения, которая, как он решил, по своему великолепию должна затмить все когда-либо проводившееся раньше.

Это был его первенец, наследник престола, которого назовут Генрихом. Он был счастливейшим из королей; поэтому и она, у которой огромная благодарность переросла в чувство любви к нему, была счастливейшей из королев.

Неудивительно, что у нее не было никакого желания унестись в мир сна, когда, бодрствуя, она могла насладиться таким счастьем.

* * *

Король тепло улыбнулся своему противнику по игре в теннис, которую они только что закончили. Это была игра на равных, но у короля не было ни малейших сомнений в том, что победит он. Не сомневался в этом и Чарльз Брэндон. Не такой он глупец, чтобы помышлять о победе над королем, хотя, готов был он признаться, довольно сомнительно, чтобы он смог этого добиться: Генрих был превосходным игроком в теннис.

Генрих с нежной фамильярностью взял под руку своего друга. Чарльз Брэндон был высоким, но Генрих — выше. Чарльз был красив, но ему не хватало розовато-золотого великолепия короля. Он был хитроумен и потому всегда следил за тем, чтобы, побеждая в турнирах и отличаясь во всех видах спорта, немного отставать от своего господина.

— Хорошая была игра,— пробормотал Генрих.— В какой-то раз я подумал, что ты победишь.

— Нет, вы сильнее меня, Ваше Величество.

— Не уверен, Чарльз,— ответил король, но с таким выражением, какое ясно показало, что в этом не оставалось ни малейших сомнений.

Брэндон покачал головой с притворным сожалением.

— У Вашего Величества... нет соперников. Король махнул рукой.

— Лучше поговорим о другом. Я хочу устроить маскарад как только королева сможет встать с постели — чтобы показать, как я ей доволен.

— О, какой счастливый случай выпал Катарине быть королевой такого короля!

Генрих улыбнулся. Он находил удовольствие в лести, и чем больше она была неприкрытой, тем больше ему нравилась.

— Полагаю, у королевы нет оснований быть недовольной своим положением. А теперь, Чарльз, придумай какое-нибудь пышное зрелище, которое пришлось бы мне по вкусу. Давай устроим турнир, где мы все появимся переодетыми, так что королева не будет знать, кто мы. Мы удивим всех своей отвагой, а потом, когда нас признают победителями, сбросим маски.

— Уверен, что это доставит Ее Величеству большое удовольствие.

— Помнишь, как я удивил ее на Рождество в костюме неизвестного рыцаря и как изумил всех своим мастерством. Как она удивилась, когда я снял маску и она обнаружила, что неизвестный рыцарь — ее собственный супруг?

— Ее Величество была в восхищении. Она сомневалась, что кто-то может соперничать с ее супругом, а когда увидела того, кто обладал таким же искусством, оказалось, что это переодетый король!

При воспоминании об этом Генрих разразился громким смехом.

— Помню, как однажды я с кузеном Эссексом ворвался в ее апартаменты, изображая Робина Гуда и его лучников,— задумчиво проговорил он.— А тот случай, когда с Эссексом, Эдуардом Ховардом и Томасом Парром... там были и другие... мы появились, переодетые турками, а лица наших слуг были вымазаны сажей, чтобы они выглядели как арапы.

— Я хорошо помню этот случай. Сестра Вашего Величества принцесса Мария танцевала в костюме эфиопской королевы.

— У нее хорошо получилось,— с нежностью произнес король.

— Это было замечательное зрелище, хотя ее лицо скрывала вуаль.

— Весьма кстати.— Генрих немного поджал губы.— Моя сестра слишком много печется о своем красивом лице.

— Неужели? — пробормотал Брэндон.

— Она колдунья, которая может обвести меня вокруг пальца,— нежно пробормотал король.— Но что тут поделаешь? Теперь, когда Маргарита уехала, она здесь моя единственная сестра. Вполне возможно, я слишком снисходителен.

— Трудно не быть снисходительным к такой очаровательной девушке,— согласился Брэндон.

Тон Генриха стал немного раздраженным.

— Но как насчет маскарада, старина? Я бы хотел, чтобы ты придумал какое-то зрелище, которое позабавит королеву.

— Я уделю этому самое серьезное внимание.

— И помни, больше нельзя откладывать. Королева не может дольше находиться в постели.

У Брэндона вертелось на языке напомнить королю, что из-за рождения ребенка королева вот уже второй раз прикована к постели меньше чем за два года их брака. Но королю напоминают лишь то, что он хочет помнить. У него самого было отличное здоровье; тех же, кто не мог этим похвалиться, он считал довольно скучными.

— Клянусь, Ее Величество горит нетерпением участвовать в придворных празднествах,— сказал Брэндон.

— Это так. Поэтому давай устроим для нее подобающий спектакль, Чарльз.

— Ваше Величество отдает распоряжение, а я повинуюсь. Спектакль должен быть таким, какого еще не видели придворные.

— Тогда я пойду к королеве и попрошу ее ускорить свое выздоровление.

Когда они приблизились ко дворцу, к ним присоединилось множество придворных, спешивших принести свои поздравления королю.

— Слушайте,— скомандовал Генрих.— Я сообщу королеве о нашем желании. Будет устроен маскарад...

Они слушали, предвкушая возможность участвовать в этой забаве. Новый король был полной противоположностью своему отцу; молодой, веселый, остроумный, отличался в турнирах. Не было ни одного придворного, ни одного простолюдина или простолюдинки, кто не возрадовался бы восшествию на престол Генриха VIII.

К ним присоединилась сестра короля молодая принцесса Мария — по мнению многих, самая прелестная девушка при дворе. Глаза Генриха заблестели и он устремил на нее нежный взгляд. Как все Тюдоры жизнерадостная в свои пятнадцать лет, она позволяла себе вольности с братом, на которые никто другой не отважился бы; ему же это, казалось, нравится.

— Ну, сестра,— сказал он,— ты готова участвовать в нашей забаве?

Мария присела в глубоком реверансе и улыбнулась брату.

— Всегда готова быть рядом с Вашим Величеством.

— Подойди ко мне,— сказал Генрих.

Она подошла, и он взял ее под руку. Она красавица, эта маленькая сестричка. Во всем настоящая Тюдор. Боже, какие у нас в роду все красивые! — подумал Генрих; тут ему вспомнилось увядшее, кислое лицо отца, и он засмеялся.

— Тебе нужно будет соблюдать этикет, дитя мое,— сказал Генрих.

— Да, Ваше Величество. Я живу лишь для того, чтобы угодить Вашему Величеству.

Она смеялась над ним, подражая низкопоклонству его придворных, но он не возражал, лишь ущипнул ее за щеку. Мария вскрикнула.

— Слишком сильное прикосновение королевских пальцев,— объяснила она, целуя эти пальцы.

— Я буду скучать по тебе, сестра, когда ты от нас уедешь. Мария нахмурилась.

— Это произойдет еще через столько лет.

Генрих посмотрел на нее; лиф не скрывал очертания ее груди. Пятнадцать! Она женщина. Совсем скоро покинет Англию и уедет во Францию, чтобы выйти замуж за Карла — внука Максимилиана и Фердинанда Арагонского, наследника огромных владений. Ему не хотелось терять Марию, но, печально сказал он себе, королю не пристало думать о своих собственных чувствах.

Она догадалась о его мыслях и надула губы. Когда придет время уезжать, она придумает препятствия.

— Может быть,— внезапно проговорила она, и ее прелестное лицо осветила надежда,— Ваше Величество поймет, что не вынесет разлуки со своей маленькой сестренкой, и тогда Карл не получит свою невесту.

В прекрасных глазах была мольба; она перевела свой взор на лицо Брэндона. Пятнадцать! — подумал Генрих. Она ведет себя как девушка на несколько лет старше. Он должен предупредить ее не смотреть так на мужчин, как она смотрит на Брэндона. Чарльз Брэндон прожил жизнь далеко не монашескую. Мария еще слишком молода, чтобы понимать это; он должен предупредить ее, ибо он не только ее король, но обязан также, раз у нее нет ни отца, ни матери, быть ее опекуном.

— Довольно, довольно,— сказал Он.— Лучше займись маскарадом. Я жду, что ты подготовишь для королевы прекрасный спектакль.

Мысли короля обратились к королеве и сыну, и он решительно направился во дворец в ее апартаменты.

В опочивальне королеву разбудили звуки фанфар, оповещавшие о прибытии короля. Ее врачи сказали, что она должна отдыхать, но король не знал этого или позабыл.

Она раскинула волосы по подушкам, как любил король, ведь именно в волосах была ее красота.

Он ворвался в опочивальню, и она увидела, что он стоит на пороге, а рядом с ним, с одной стороны Мария и Брэндон — с другой. Позади него толпились другие друзья и придворные.

— Ну, Кейт,— воскликнул Генрих, проходя вперед,— мы пришли посмотреть, как ты себя чувствуешь. Тебе не надоело лежать в постели? Мы устраиваем для тебя замечательное развлечение. Так что поправляйся быстрее.

— Ваше Величество так добры ко мне,— ответила королева.

— Твоему королю нравится доставлять тебе удовольствие,— ответил Генрих.

Постель окружили придворные, и королева почувствовала, что очень устала, но улыбалась, потому что нужно всегда улыбаться королю, этому золотому мальчику, которому его отец дал, может быть, слишком суровое воспитание для его жизнерадостной натуры.

При виде ее король почувствовал легкое раздражение. Она должна оставаться в постели, а ему претила всякого рода бездеятельность. Он убеждал ее, что нужно скорее вставать, но она не отваживалась на это. Она должна сохранить свои силы, должна помнить, что в предстоящие годы ей предстоит еще много раз рожать. Внезапно, как будто желая прийти на помощь матери, в колыбели заплакал младенец.

Король немедленно отвернулся, и вся процессия во главе с ним двинулась к колыбели.

Генрих взял ребенка на руки и посмотрел на него как на чудо.

— Вы представляете себе,— сказал он окружающим,— этот младенец когда-нибудь может стать вашим королем?

— Надеемся, что это произойдет не раньше, чем он станет седым стариком, Ваше Величество.

Ответ был правильным. Король рассмеялся, потом начал расхаживать взад и вперед по опочивальне королевы с ребенком на руках.

Королева наблюдала за ним с улыбкой.

Он сам почти мальчишка, подумала она.

* * *

Как только Катарина встала, она собралась оставить Ричмонд и отправиться в Вестминстер. Король отбыл раньше нее; нетерпеливый и неугомонный, он уже отправился в Уолсингэм, чтобы воздать благодарственные молитвы за рождение сына у раки Пресвятой Девы.

Но сейчас он уже вернулся в Вестминстер и ждал прибытия королевы.

Все еще чувствуя слабость, Катарина рада была хотя бы на несколько недель продлить спокойное пребывание в Ричмонде; однако, она знала, что на это не стоит надеяться, потому что для Генриха был невыносим каждый день, когда он не мог показываться народу. Так же был настроен и народ. Где бы король не появлялся, вокруг него собирались толпы, чтобы благословить его прекрасное лицо и выразить свою радость.



В празднествах в Вестминстере должен был участвовать и народ. Люди любили своего нового короля, каждым своим поступком, каждым жестом он показывал им свою решимость быть совершенно другим королем, чем его отец. Первое, что он сделал — публично обезглавил министров своего отца — Дадли и Эмпсона, кто, как считали люди, больше всех грабил народ при прежнем короле. Вот что было самое главное. «Эти люди заставили мой возлюбленный народ платить огромные налоги, тысячам они принесли нужду и лишения. Поэтому они должны умереть»,— вот что говорил молодой король своему народу,— «Теперь, как ей и пристало, Англия будет веселиться». Поэтому завидев его, люди кричали до хрипоты, приветствуя короля.

Им казалось в порядке вещей, что их красивый молодой король покрыт сверкающими драгоценностями, что его атласные и бархатные одеяния более великолепные чем у кого-либо раньше. Их признание было всегда на его стороне, потому что он всегда обращал внимание на присутствие людей, всегда стремился завоевать их привязанность.

Теперь почти так же нетерпеливо, как сам Генрих, они ожидали празднества в Вестминстере. Поэтому никакие отсрочки были невозможны из-за того только, что королеве хотелось бы немного дольше отдохнуть после рождения наследника для короля и страны.

На всем пути следования королеву приветствовал народ. Она была испанкой и чужой для англичан, но их возлюбленный король избрал ее себе в супруги, и она родила сына; этого было вполне достаточно, чтобы люди кричали: «Да здравствует королева!»

Рядом с Катариной ехала верхом ее любимая фрейлина, красавица Мария де Салинас, не покидавшая ее с тех пор, как она приехала из Испании. Знаменательно, что теперь, даже оставаясь наедине друг с другом, королева разговаривала с Марией только по-английски.

— Ваше Величество немного утомлены? — озабоченно спросила Мария.

— Утомлена! — воскликнула Катарина с легкой тревогой. Разве она выглядит утомленной? Если это так, королю будет неприятно. Она никогда не должна ему показывать, что резвости и веселью предпочитает отдых.— О, нет... нет, Мария. Я немного задумалась, вот и все. Я думала о том, как изменилась моя жизнь за последние несколько лет. Помнишь, как мы страдали, как чинили наши платья и часто вынуждены были есть рыбку с душком, потому что это было дешевле всего на рынке, как нам хотелось узнать, пошлет ли за нами мой отец, чтобы мы с позором вернулись в Испанию, или же король Англии будет выплачивать мне содержание?

— После такого унижения Ваше Величество теперь может иметь все прекрасные одежды, какие только пожелаете, любую пищу, какую соизволите заказать к своему столу.

— Действительно, было бы черной неблагодарностью, Мария, если бы я позволила себе утомиться, когда так много устраивается для моего удовольствия.

— Но ведь утомление не зависит от нашего желания,— начала было Мария.

Но Катарина рассмеялась:

— Мы должны всегда контролировать свои чувства, Мария. Этому учила меня моя мать, и я никогда этого не забуду.

Люди выкликали ее имя, и она, склонив голову, улыбнулась. Мария догадалась, что она утомлена, но больше никто не должен об этом догадываться.

* * *

Королева восседала близ арены, где вскоре должен был начаться турнир. Все вокруг говорило о преданности к ней. Эта женщина, которой его отец пытался лишить его, но на которой он все же женился, доказала мудрость его решения, так как быстро подарила ему сына. Король хотел, чтобы все знали, как он ее почитает, и куда бы не обратила свой взор Катарина, повсюду были видны переплетенные инициалы Г и К. Они были даже на ее сидении — золотыми буквами по пурпурному бархату.

«Если бы мать могла теперь увидеть меня, она была бы счастлива»,— подумала Катарина. Минуло почти семь лет с тех пор, как умерла ее мать, и десять, как она в последний раз ее видела, однако, она все еще часто о ней думала, и когда случалось что-то особенно приятное, как бы делилась своей радостью с матерью. Изабелла Кастильская была самым значительным в жизни дочери, и с ее смертью Катарине казалось, что из ее жизни ушло что-то очень красивое и необычайно важное. Она верила, что, может быть, найдет какое-то утешение от болезненной утраты в любви к своим детям; но это станет возможным в будущем.

У арены толпились простые люди. Казалось, они всегда здесь. Генрих будет доволен; конечно, он победит на турнире, и ему нравилось, что народ увидит его победу. В своих сверкающих доспехах, действительно потрясающей красотой и огромным ростом — при дворе нет никого выше Генриха ростом — он покажется им всем богом. Мог ли человек, хотя бы на дюйм выше короля ростом, иметь хоть какие-то шансы на его расположение, раздумывала Катарина.

Она отгоняла такие мысли. Время от времени они приходили к ней, но Катарина не желала и думать об этом. Ее Генрих — мальчик, со всеми свойственными такому возрасту недостатками. Для своих лет он слишком ребячлив, но она всегда должна помнить, что в детстве он был под сильным давлением отца, который всегда страшился, что того могут испортить другие, и всей душой желал, чтобы Генрих Восьмой правил так же, как Седьмой.

Генриха не было видно поблизости, поэтому она знала, что он появится позже, переодетый каким-нибудь странствующим королем, может быть, нищим или разбойником — в такой роли, которая заставит всех присутствующих замереть от изумления. В этом новом обличье он или станет сражаться на турнире и, как победитель, раскроет, кто он такой, или же покажет свое лицо перед турниром, а потом победит. Все пойдет по знакомому заведенному порядку, и всякий раз Катарине нужно будет вести себя так, как будто это произошло впервые. Всегда ее изумление тем, что победитель, на самом деле, король, должно казаться непринужденным и естественным.

«Что со мной происходит?» — спросила она себя. Было время, когда ей доставляло большое удовольствие участвовать в его развлечениях. Может, потому, что в первый год их женитьбы ей казалось, что она живет во сне? В те дни еще были так свежи в памяти воспоминания о недавних унижениях; разве она стала менее благодарной теперь, когда прошло какое-то время?

На арену выехал отшельник, и толпа притихла. На нем было серое одеяние и оборванная траурная повязка.

Нет, подумала Катарина, он недостаточно высок. Это не главная маска.

Отшельник приблизился к ее трону и, оказавшись перед ней, низко поклонился и громко вскричал:

— Молю Ваше Королевское Величество позволить мне сразиться перед вами на турнире.

Катарина ответила, как ей следовало:

— Но вы не рыцарь.

— Я же просил бы Вашего Высочайшего разрешения на то, чтобы попробовать свои силы — в честь Вашего Величества.

— Отшельник... сражаться в мою честь!

Толпа насмешливо заулюлюкала, но Катарина подняла руку.

— Довольно странно, что на турнире оказался отшельник, и еще более странно, что он выразил желание сражаться. Однако, наш великий король так любит всех своих подданных, что не откажется порадовать любого и каждого. Самый смиренный отшельник будет сражаться в нашем присутствии, если таково его желание. Но предупреждаю вас, отшельник, это может стоить вам жизни.

— Я с радостью отдам ее за мою королеву и моего короля.

— Так будь по-вашему,— воскликнула Катарина.

Отшельник отступил назад, выпрямился во весь рост, сбросил свои лохмотья — и перед ней предстал рыцарь в сверкающих доспехах, никто иной как сам Чарльз Брэндон.

Сидящая рядом с королевой принцесса Мария захлопала в ладоши, и все приветствовали его громкими возгласами.

Теперь Брэндон испросил у королевы разрешения представить ей доблестного рыцаря, как и он сам, желающего сразиться в ее честь.

— Прошу, скажите мне имя этого рыцаря,— сказала Катарина.

— Ваше Величество, его имя — Сэр Преданное Сердце.— Мне нравится это имя,— сказала Катарина.— Приведите его ко мне, пожалуйста.

Брэндон поклонился, и когда Сэр Преданное Сердце выехал на арену, прозвучали фанфары.

Ошибиться было нельзя: эта высокая фигура, золотые волосы, свежая светлая кожа, сияющая здоровьем и молодостью.

— Сэр Преданное Сердце! — прокричали глашатаи.— Прибыл сразиться в честь Ее Величества королевы.

Перед троном королевы Генрих остановился, а народ криками выражал свое одобрение.

Катарина почувствовала, что под влиянием эмоций ей не удастся повести себя должным образом в этот важный момент. Сэр Преданное Сердце! Как это на него похоже — взять такое имя. Так наивно, по-мальчишески, так трогательно.

Наверно, я самая счастливая из женщин, подумала она; матушка, если бы вы только могли увидеть меня сейчас, это было бы вам наградой за все ваши страдания: за смерть моего брата Хуана, за смерть моей сестры Изабеллы при родах, за сумасшествие Хуаны. По крайней мере, две ваши дочери унаследовали то, что вы желали для них. Мария — счастливая королева Португалии, а я, еще более счастливая — королева Англии, супруга этого пышущего здоровьем мальчика, который показывает мне свою преданность, перевив свои инициалы с моими и выезжая на арену как Сэр Преданное Сердце.

— Как я счастлива,— проговорила она, и голос ее слегка задрожал от избытка чувств,— что сэр Преданное Сердце прибыл сюда, чтобы сразиться в мою честь.

Ничто другое не прозвучало бы приятнее для слуха Генриха.

— Сэр Преданное сердце не менее счастлив, чем Ваше Величество,— воскликнул Генрих.

Он повернулся, готовый начать сражение. Турнир начался.

* * *

В феврале темнело рано, и двор покинул арену и перебрался во дворец в Вестминстере. Но это не означало конец празднества. Оно будет продолжаться за полночь, потому что король никогда не уставал, и все должны веселиться, пока он не провозгласит, что бал закончен.

К восторгу народа на турнире он вышел победителем. Восторг самого Генриха был не меньше. Однако, сейчас, когда все вошли во дворец, он исчез, и его не было рядом с Катариной.

Это могло означать лишь одно: состоится пышное зрелище или карнавальное шествие, в котором он будет играть главную роль. Вместе с ним выскользнуло несколько его друзей, и Катарина, разговаривая с теми, кто остался близ нее, пыталась выразить на своем лице предвкушение и ожидание, не теряя надежды, что сможет изобразить и неимоверное изумление в момент развязки, о которой она догадалась еще до начала зрелища.

Не следует забывать, твердила она себе, что его воспитывали в условиях крайней бережливости. Ей было известно, что по приказу отца Генрих был должен носить свои дублеты, пока они не развалились, и затем, если была возможность, их перелицовывали; он и его окружение питались самой простой пищей и были вынуждены экономить даже на свечных огарках. Все это должно было научить Генриха бережливости. А результат? Генрих восстал против экономности. Он предал ее анафеме и, чтобы избавиться от нее, был готов расточительно опустошать казну отца для удовлетворения своих экстравагантных эскапад. По своей натуре он страстно желал всего того, в чем ему отказывали; поэтому теперь ему нужны были пурпур и золото, бархат и парча, богатые пиры, помпезность и великолепие. Генриху VIII повезло, потому что скаредность Генриха VII дала ему возможность удовлетворять свои прихоти, не прибегая к тем непопулярным методам, которыми пользовался его отец для умножения своего богатства.

Катарина оглядела роскошно украшенную залу и попыталась подсчитать, во что это обошлось казне. Любовь англичан к пышным зрелищам несомненна. Каких неимоверных трудов стоило, чтобы превратить эту залу в лес. Здесь были искусственные боярышник, клен и орешник, так великолепно сделанные, что выглядели почти как настоящие. Были и животные — лев, антилопа и слон, устроенные очень хитроумно. Да, денег здесь не жалели. По искусственному лесу бродили красивые леди; для них и живущих в лесу дикарей придумали особые одеяния. Лесные девы были разодеты в желтый дамасский шелк, а дикари — в красновато-коричневый сарсэнэ; какие это дорогие ткани, Катарине было известно.

Должна ли она попенять королю? Следует ли ей указать, что такие зрелища можно устраивать для празднования каких-то значительных событий — каким, например, в этот раз было рождение их сына,— но ведь это празднество стало лишь одним из многих. С тех пор, как Генрих взошел на престол, пир следовал за пиром, празднество за празднеством.

Катарина представила себе, как говорит ему: «Генрих, я старше тебя... и у меня есть преимущество: мои детские годы прошли с моей матерью, одной из мудрейших женщин в мире. Не следует ли тебе сократить эти излишества?»

Каким был бы его ответ? Она вообразила себе нахмуренные брови над этими сверкающими голубыми глазами, надутые губы капризного баловня. Но ведь это все же ее долг?

Рядом появился один из придворных.

— Ваше Величество?

— Вы хотите что-то сказать?

— Ваше Величество, мне известно, что существует золотая беседка, в ней сидят леди, которые, надеясь, что доставят удовольствие Вашему Величеству, хотели бы показать, чем занимаются. Хотелось бы вам взглянуть на эту беседку?

— У меня большое желание посмотреть на нее. Придворный поклонился и, выпрямившись во весь рост, провозгласил:

— Ее Величество королева Катарина жалует увидеть золотую беседку.

Висевший в конце зала занавес раздвинулся, и стал виден павильон в форме беседки. Стойки беседки были увиты искусственными цветами из шелка и атласа. Там были розы, боярышник и эглантерии; на стойках беседки красовались украшения из чистого золота.

Сильные носильщики перенесли беседку и поставили ее близ трона королевы. Она увидела, что в ней сидят шесть прелестных девушек в платьях из бело-зеленого атласа с золотым шитьем, как показалось на первый взгляд. Когда же они стали ближе, она поняла, что это не вышивка, а два переплетенных инициала — знакомые буквы Г и К. Катарина смотрела с восхищением, ибо это было действительно красивое зрелище. Тут появились и встали по трое с каждой стороны беседки шестеро мужчин одетых в пурпурный атлас, украшенный, как и платья девушек, переплетенными инициалами.

Имя каждого из этих рыцарей было обозначено на его дублете буквами из настоящего золота; среди них выделялся своим ростом и золотыми волосами один; на его дублете было написано: Сэр Преданное Сердце.

Простолюдины, упивавшиеся зрелищем придворных забав, протолкнулись в зал и теперь громко выкрикивали: «Боже, храни Его Величество! Боже, храни королеву!»

Генрих стоял перед ней с выражением истинной радости на лице.

Вместе со своими фрейлинами Катарина зааплодировала, а король хлопнул в ладоши — сигнал девушкам выйти из беседки.

К каждой из шести леди подошел партнер — один из шестерых мужчин.

— Освободите нам место для танцев! — приказал Сэр Преданное Сердце. И носильщики укатили беседку через лес обратно в другой конец зала, где теснилась толпа простонародья, глазеющего на все это великолепие.

— Играйте, — крикнул король музыкантам, и зазвучала музыка.

Генрих танцевал так, как любил. Его прыжки должны быть выше, чем у других; его телодвижения должны быть энергичнее, чем у них. Наблюдавшая за ним Катарина подумала: теперь он кажется даже моложе, чем в день нашей свадьбы.

— Быстрее! Быстрее! — командовал он.— Кто устал? Что ты, Невет? — И он одарил сэра Томаса Невета насмешливым взглядом. — Еще, еще,— командовал Генрих музыкантам, и танец продолжался.

Все так сосредоточенно наблюдали за танцем веселого молодого короля, что не замечали происходящего на другом конце зала.

Один из толпы — шкипер, волею судеб оказавшийся в лондонском порту,— пробормотал:

— Вы только посмотрите на отделку этой беседки. Украшения на ней из чистого золота!

Он протянул руку, чтобы дотронуться до одного их них, но тут его опередила другая рука. Она сняла с беседки золотое украшение, и несколько человек столпились вокруг, чтобы рассмотреть его.

Через несколько мгновений многие зеваки сорвали с беседки по золотому украшению; толпа сзади, увидевшая, что происходит, решила не упускать возможности и надавила вперед, и буквально в несколько минут с беседки содрали все золотые украшения, которые делали ее произведением искусства.

А король все продолжал танцевать, улыбаясь молодым леди и время от времени бросая взгляд в сторону королевы. Наблюдает ли она? Восхищается ли она?

Каждый раз, когда их глаза встречались, Катарина была наготове; ей удалось придать своему лицу то выражение изумления, которое он все время искал.

Наконец, музыка затихла, и Генрих остановился, одаряя милостивой улыбкой всех собравшихся.

— Вы видите,— провозгласил он,— что на костюмах исполнителей есть золотые буквы. Это мои инициалы и той, что так мне дорога. А теперь я предлагаю леди подойти и взять себе эти переплетенные инициалы; надеюсь, они сохранят их, а когда им придет время выходить замуж, постараются жить в полном согласии и последовать примеру своей королевы и... Сэра Преданное Сердце.



Леди ринулись вперед. Катарина заметила, что многие бросали кокетливые взгляды на короля, и тогда почувствовала благодарность королю за его преданность и устыдилась, что порицала его. Он просто мальчик, сказала она себе, мальчик, который хочет быть хорошим. Внезапно послышались крики с другого конца залы, где стояла золотая беседка, теперь превратившаяся в несколько деревянных стоек. Простой народ, которому, как того требовали обычаи, разрешили посмотреть, как пирует, танцует и веселится их король, ринулся вперед.

Молодым леди предложили снять с короля его украшения — хорошо, пусть они так и сделают, а мужчины помогут им в этом.

Послышались испуганные и удивленные возгласы танцоров, которых окружили со всех сторон. Сам король попал в руки полудюжины смеющихся мужчин и женщин, но в их глазах было нечто большее, чем смех. Они увидели роскошь Вестминстерского дворца и сравнили его со своим домом; они увидели мужчин и женщин, чья одежда была покрыта сверкающими драгоценностями и золотыми украшениями, каждое из которых позволило бы им жить в роскоши много лет.

Это был их король, их возлюбленный король, но толпа, чувствующая свою сплоченность перед лицом правителей, заслышав призыв, была неизменно готова. Здесь же был всего лишь маскарад, и люди прониклись духом маскарада. Они не причинят вреда своему прекрасному королю, но им нужны его драгоценности.

Слушая, как протестуют его друзья, чувствуя, как к нему все ближе придвигаются люди с не очень приятным запахом, Генрих перестал быть мальчиком, ищущим наслаждения. Он немедленно стал проницательным и хитроумным мужчиной. Он не знал страха, всегда чувствовал, что сможет справиться с любой ситуацией; как можно чаще общаясь со своим народом и находя в этом удовольствие, он мог понять их; поэтому из всех знатных мужчин и женщин в этой зале король был самым спокойным и самым мудрым.

Эти голубые глаза, так легко загоравшиеся яростью от неосторожного слова придворного, были полны веселья. Они явно были полны смеха. В свою игру он поиграл, теперь должен поиграть в игру народа; при этом он не забыл, что все еще был главным игроком.

Он улыбнулся, глядя прямо в глаза хорошенькой юной швее, оторвавшей золотую пуговицу с его дублета.

— Пусть от нее еще ярче засияют твои прелестные глазки,— сказал он.

Та испуганно вспыхнула, потом повернулась и убежала.

С него сорвали все его драгоценности, стащили с его плеч плащ, так что на нем остался только дублет и штаны. Он рассмеялся, видя, что люди, сдирая с его придворных ценности, обращаются с ними белее бесцеремонно чем с ним. Более того, он также увидел, что в зал ворвалась с поднятыми алебардами охрана и приступила к делу — схватила несколько человек и загнала их в угол зала, откуда те стали громко их поносить.

Быстро оглядевшись вокруг, Генрих заметил, что растрепанные леди в замешательстве и что сэр Томас Невет, который взобрался на одну из стоек беседки и висит там,— совершенно голый. Сэр Томас так яростно протестовал, что толпа содрала с него не только драгоценности, но и всю его одежду.

Глядя на цепляющегося за стойку Невета, Генрих внезапно разразился оглушительным хохотом — это был сигнал. Ясно, что король намеревался отнестись к происходящему как к одной из маскарадных забав, и всем следовало сделать то же самое. До того ворчавшие простолюдины, теперь тоже засмеялись. «Боже, храни короля!» — кричали они и делали это искренне. Он не разочаровал их. Это была честная игра, и такого короля им нечего бояться.

Генрих закричал придворным:

— Почему вы такие мрачные? Мой народ попользовался добром. Давайте оставим все, как есть — должен признаться, я голоден да и пить тоже хочется.

С зажатой в руках добычей простолюдины не противились, когда их выдворяли из зала. Сюда доносились отзвуки их смеха. Они были в восторге. Они любили своего короля. Теперь, когда он будет проезжать по улицам, они будут приветствовать его еще громче, чем раньше.

Катарина, с растущим ужасом наблюдавшая этот инцидент, была немало поражена поведением короля. Она ожидала, что он зарычит от гнева, призовет охрану, подвергнет наказанию людей; однако, она, не спускавшая с него глаз, не увидела никаких признаков гнева на его разгоряченном лице.

Теперь она поняла, что он не просто мальчик. Он король. И он оценит свою корону дороже всех драгоценностей в мире. Он не беспомощный мальчик, потому что знает, что корона остается у него по воле народа. Он может неистово гневаться на своих придворных, может без колебаний послать их на плаху, но лицом к лицу с толпой явит лишь свое милостиво улыбающееся лицо.

Значит, она не знает этого человека, за которого вышла замуж и которого, ей казалось, она знает; от этой мысли в душе у нее зашевелилось опасение.

Он уже стоял рядом с ней с озорным видом в своем дублете и штанах.

— Пойдем, Кейт,— сказал он,— я умираю от голода.

Он взял ее за руку и повел в свои покои, где их ожидал пир; и сидя за этим столом на почетном месте с Катариной по правую руку от него, Генрих весело обозревал своих придворных в разорванных одеждах, но никому не позволил удалиться кроме сэра Томаса Невета, который, как он сказал, ради приличия должен найти себе что-нибудь одеться.

— Друзья мои,— заявил Генрих,— то, что вы потеряли — дар простонародью. На этом и покончим. А теперь за дело!

И, смеясь, набросился на доброе красное мясцо, которое так любил.

* * *

Графиня Девонширская бесцеремонно вошла в покои королевы. Катарина любезно приняла любимую тетушку своего супруга, но сразу же заметила, что графиня встревожена.

— Принц, Ваше Величество,— выпалила она.— У него была беспокойная ночь и ему, видимо, трудно дышать.

Катарину охватили мрачные предчувствия.

— Я должна немедленно отправиться к нему,— сказала она.

Графиня немного успокоилась.

— Я вызвала к нему врачей. Они полагают, что Его Высочество простудился и через несколько дней ему, может быть, будет лучше.

— Тогда я не скажу королю... пока.

Графиня поколебалась, потом произнесла: — Может быть, лучше сказать королю, Ваше Величество. Он пожелает увидеть сына.

Катарина помертвела от страха. Значит, ребенку хуже, чем они говорят. Они пытаются подготовить ее, не сразу сообщить ей дурные вести.

— Я скажу королю,— тихо проговорила она,— и уверена, что он пожелает поспешить со мной в Ричмонд.

* * *

Этого не может быть, Генрих не хотел этому верить. С ним не могло такого случиться. Сын, которым он так гордился, его маленький тезка Генрих, его наследник — умер! Ребенок прожил ровно пятьдесят два дня.

Он стоял, насупившись, широко расставив ноги, глядя на королеву. Придворные оставили их вдвоем, думая, что один сможет успокоить другого и тем облегчить их горе.

Катарина ничего не говорила; она сидела на скамье у окна, глядя на реку, с поникшей фигурой и искаженным лицом. Она выглядела старухой. Глаза у нее покраснели, лицо было в пятнах, потому что она пролила много горьких слез.

— Нам нужно было больше о нем заботиться,— прошептала она.

— За ним был постоянный уход,— проворчал Генрих.

— Он простудился при крещении. До тех пор он был здоров.

Генрих не ответил. Крещение прошло великолепно: обряд совершал архиепископ Кентерберийский, а крестными были граф Сюррей и графиня Девонширская; Генрих при этом наслаждался каждой минутой. Он вспомнил, что глядя, как младенца подносят к купели, подумал тогда, что это один из счастливейших моментов в его жизни. Он благодарил Господа за Его милость.

А теперь... младенец мертв.

Генрих почувствовал, как внутри него нарастает гнев. Чтобы это случилось с ним! Больше всего в мире, говорил он себе, он желал сына — сильного и здорового, как он сам,— мальчика, который бы подрастал под его надзором и которого он бы научил быть королем.

Он был в замешательстве, потому что судьба посмела отнять у него самую дорогую награду.

— Ну и хорошо, что его крестили, раз он теперь умер,— угрюмо произнес он.

Катарина была безутешна. Она жаждала иметь детей, они нужны были ей так же, как и ему.

Генрих подумал, какой старой она выглядит и рассердился на нее, потому что ему нужно было на кого-то рассердиться. Он был ей так благодарен, потому что она подарила ему сына. Теперь же он больше не чувствовал к ней благодарности.

Внезапно подняв глаза, Катарина увидела, что он смотрит на нее, сощурив глаза, жестоким взглядом.

Она подумала: Боже милостивый. Пресвятая матерь, так он винит меня?

И к ее скорби примешалось опасение, такое слабое, что тут же исчезло прежде, чем она до конца поняла, что это значит.

Хотя он продолжал смотреть на нее, выражение его лица смягчилось. Он сказал:

— Это тяжелый удар, Кейт. Но я не старик, да и ты еще молода. Увидишь, у нас еще будут дети. В будущем году в это же время у нас будет сын. Вот так нужно развеять нашу печаль, да?

— О, Генрих,— воскликнула она и протянула к нему руку. Он взял ее.

— Ты так добр ко мне,— сказала она ему.— Моя жизнь отдана тебе.

Генрих поцеловал ей руку. Он был слишком молод, слишком уверен в себе, чтобы поверить, что его ожидает несчастье. Это злосчастная случайность. У них будут другие сыновья, так много сыновей, что потеря этого будет ничего не значить.

ОПРОМЕТЧИВОСТЬ КОРОЛЯ

Король сидел на скамье у окна, перебирая струны своей лютни и напевая песню собственного сочинения; в глазах у него было мечтательное выражение, и он не видел двор внизу под окном, а представлял, как в большой зале потребует принести себе лютню и удивит всех присутствующих своей замечательной песней.

Они скажут:

— Но кто же композитор? Мы должны доставить его ко двору. Немногие могут одарить нас такой музыкой.

Он же склонит голову набок.

— Привести этого человека ко двору, думаю, не такая уж невыполнимая задача. Я вообще-то подозреваю, что он сейчас среди нас.

Они с удивлением посмотрят друг на друга.

— Но, Ваше Величество, если бы среди нас был такой гений, то уж, конечно, мы знали бы об этом. Умоляем, Ваше Величество, призовите его сюда и повелите ему услаждать наш слух и дальше.

— Сомневаюсь, что он повинуется моему приказанию. Он своенравный человек.

— Не повиноваться приказанию короля! Тогда он засмеется и скажет:

— А теперь я сыграю вам одну из моих песен...— И сыграет и споет ту же самую песню.

Они изумленно посмотрят друг на друга, но удивление не будет слишком явным, поскольку они побоятся, что это будет воспринято как намек на то, что они не верят, что он способен написать такую музыку. Затем их изумление быстро развеется и они скажут:

— Как глупо с нашей стороны. Нам следовало бы знать, что никто кроме Вашего Величества не смог бы одарить нас такой песней.

Вскоре песню будет распевать весь двор. Ее будут петь женщины — задумчиво, с томительным выражением в глазах и голосе.

Теперь много женщин бросают на него страстные взгляды. Он знал, ему стоит лишь поманить, и они будут готовы на все, что бы он ни предложил, будь это быстрое утоление страсти в уединенном саду или честь стать признанной любовницей короля.

Он поджал губы. Остаться добродетельным — вот чего он хочет.

Генрих негромко запел:


Ищу добра,

От зла — бегу:

Пример мне

Добродетель,

Не порок.


Он споет свою песню и при этом будет смотреть на этих распутниц, пытающихся завлечь его на путь греха.

Конечно, часто повторял он себе, я король, и то, что является законом для других людей, не закон для королей. Но я люблю свою жену, и она мне предана. Со временем она родит мне детей, и я покажу пример им и моему народу. Никто не сможет сказать обо мне: это развратник. Скажут: вот король, показавший свою силу не только в сражении, не только в государственных делах, но и в добродетели.

И Генрих продолжал сидеть, поджав свои тонкие губы и наигрывая на лютне песню, которой позднее собирался удивить двор.

Взглянув в окно, он увидел ее. Ни высокая, ни маленькая, она была очень красива. Она взглянула вверх, увидела его и присела в реверансе. В том, как она приподняла юбки и опустила глаза, было приглашение. Генрих знал ее. Ее звали Анна и она была младшей сестрой Бэкингема, которая недавно второй раз вышла замуж. Перед его мысленным взором предстала Анна Стэффорд и два ее мужа. Поджатые губы немного расслабились.

В ответ на ее реверанс он склонил голову, а его пальцы просто касались струн, потому что на мгновение он забыл свою песню.

Анна Стэффорд пошла своей дорогой, но сделав несколько шагов, обернулась и опять взглянула на окно.

На этот раз она улыбнулась. Губы Генриха как будто замерзли. Он не ответил на улыбку, но после того, как она исчезла, продолжал думать о ней.

Тут он обнаружил, что рядом с ним стоит один из приближенных. Генрих вздрогнул: давно ли тот здесь стоит.

— А, это ты, Комптон,— сказал он.

— Это я, Ваше Величество,— ответил сэр Уильям Комптон.— Пришел узнать, есть ли у вас для меня поручения.

Генрих перебирал струны лютни.

— Какое у меня может быть для тебя поручение, если я тебя не вызывал?

— Я просто искал предлог, чтобы переговорить с Вашим Величеством.

Генрих улыбнулся. Раньше ему нравилось находиться среди своих друзей, и сэр Уильям Комптон — красивый мужчина, лет на десять старше него — развлекал его. Он был пажом Генриха, когда тот был принцем Уэльским, и они поверяли друг другу свои тайны. Потом Генрих стал королем и Комптон начал быстро продвигаться. В настоящее время он был главным камергером, а также констеблем Сюдлейского и Глостерского замков.

— Ну, говори,— сказал Генрих.

— Я наблюдал, как внизу проходила леди Хантингдон. Это нахальная дамочка.

— Почему ты так думаешь?

— Из-за того, как она на вас взглянула, Ваше Величество. Это было откровенное приглашение, откровеннее и быть не может.

— Мой дорогой Уильям,— сказал Генрих,— разве тебе неизвестно, что я получаю такие приглашения, как только оказываюсь в обществе женщин?

— Известно, Ваше Величество. Но это не делается так прямо.

— А она... сделала это прямо?

— Если так показалось Вашему Величеству, я скажу, что да. Генрих рассмеялся.

— Ах, если бы я не был добродетельным женатым человеком...

Он вздохнул.

— Может показаться, что Ваше Величество сожалеет, что вы добродетельный женатый человек.

— Разве я могу сожалеть о том, что добродетелен? — спросил Генрих, и его губы, как и прежде, чопорно поджались.

— Нет, Ваше Величество. Такой мудрый король, как вы, конечно, не может; сожалеть остается тем леди, которые лишены общества Вашего Величества.

— Не скажу, что требую от мужчины слишком высокой добродетели,— продолжал король.— Он должен выполнять свой долг, это верно — долг перед государством, долг перед семьей; но если долг исполнен...

Комптон кивнул.

— Немного развлечься никому не помешает.

Генрих облизал губы. Он думал об Анне Стэффорд; то, как она присела в реверансе, было вызовом мужскому естеству.

— Я слышал, после небольшого развлечения на стороне супружеский долг исполняется с большим рвением,— пробормотал Генрих.

— Всем известно, как вы исполняете свой супружеский долг, Ваше Величество,— лукаво заметил Комптон,— так что большего рвения и не требуется.

— Двое моих детей умерло,— печально проговорил король. Комптон улыбнулся. Ему было ясно, в каком направлении идут мысли короля. Он хочет быть добродетельным; хочется ему и немного развлечься, но при этом иметь возможность утверждать, что это добродетельный флирт, иметь возможность сказать: я флиртовал с Анной Стэффорд потому, что считал, что после недолгой интрижки смогу вернуться к Катарине и исполнять свой супружеский долг с большим пылом, чтобы зачать здорового, сильного сына.

Прожив столько лет рядом с Генрихом, Комптон в какой-то степени знал его натуру. Генриху нравилось думать о себе, как о глубоко религиозном человеке, всецело преданном долгу, но в глубине его души царило только одно божество, и это был он сам; любовь к удовольствиям далеко превосходила его желание следовать своему долгу. Да король и не был тем человеком, который мог бы отказать себе в малейшем удовольствии — он был сенсуалистом; как и многие из его друзей, он был сильным, здоровым, сластолюбивым, но в то время, как те бездумно наслаждались всем, что им встречалось на пути, Генрих должен был сначала уверить себя, что именно так ему и следовало поступить. Ему сначала нужно было успокоить голос совести. В этом прекрасном атлетическом теле как будто жили два человека — ищущий удовольствий король и другой, всецело преданный своему долгу человек. Первый всегда должен был оправдаться перед вторым, но у Комптона не было сомнений, что первый всегда сможет убедить второго.

— Есть женщины,— задумчиво проговорил Комптон,— которые охотно бросают многообещающие улыбки, но не готовы выполнить эти обещания.

— Да, есть,— согласился Генрих.

— А некоторые будут цепляться за свою добродетель, даже если ее штурмует сам король.

— Может быть, нужно немного поухаживать,— сказал Генрих тоном, говорящим о его уверенности, что не встретил бы отпора, если бы был таким поклонником.

— Разве король должен ухаживать? — спросил Комптон.— Разве король должен просить женщину о благосклонности? Мне кажется, Ваше Величество, королю стоит только поманить, а леди тут же прибегут.

Генрих задумчиво кивнул.

— Я мог бы поговорить с этой леди, мог бы поухаживать за ней от вашего имени. У нее есть супруг, и если ее добродетель окажется неприступной — пусть все останется только между нами — Вашим Величеством, мной и леди.

— Это всего лишь предположения,— сказал Генрих, положив руку Комптону на плечо. Он взял лютню.— Я сыграю и спою тебе. У меня есть новая песня, и ты должен сказать мне свое мнение, Комптон.

Комптон улыбнулся и устроился слушать. Он переговорит с леди. Короли всегда бывают благодарны тем, кто заботится об их удовольствиях. Кроме того, Анна Стэффорд — сестра Эдуарда Стэффорда, надменного герцога Бэкингема, которого Комптон был бы рад унизить, ибо Стэффорды такие заносчивые, что для них было бы унижением, если бы одна из женщин в их семье стала чьей-либо любовницей, даже самого короля.

Поэтому пока Генрих играл на лютне и пел свою песню, сэр Уильям Комптон обдумывал, как устроить, чтобы началась любовная интрижка между сестрой герцога Бэкингема и королем.

* * *

Анне Стэффорд было смертельно скучно. Она жила при дворе, но расположения королевы добилась ее сестра Элизабет, потому что была по натуре серьезна, а это нравилось Катарине.

Королева слишком серьезна, подумала Анна; если она не поостережется, король будет искать удовольствий на стороне.

Анна засмеялась про себя — у нее были все основания полагать, что он уже ищет.

У Анны было два мужа и ни один из них не удовлетворял ее. В такой семье, как их, у нее оказалось мало свободы. Ни один из них никогда не забудет об их близости к трону, они даже больше, чем сам король, помнили о своих родственных связях с королевской династией. По отцу Анна происходила от Томаса Вудстока, сына Эдуарда III, а ее матерью была Кэтрин Вудвилл, сестра Элизабет Вудвилл — королевы Эдуарда IV.

Отец Анны был горячим сторонником династии Ланкастеров, и Ричард III объявил его предателем, «самым неверным существом из всех живущих». Его обезглавили на рыночной площади в Солсбери; таким образом, он отдал жизнь за дело Тюдоров, благодаря чему Генрих VII испытывал признательность к его семье, а Генрих VIII продолжил дружеские отношения отца со Стэффордами.

И что же в результате этого? Не спрашивая ее мнения, Анну два раза выдали замуж и предоставили место при дворе, но там она была лишь свидетельницей продвижения своей старшей сестры.

Будучи одной из Стэффордов, Анна также была честолюбива, поэтому ей показалось забавным доказать всей семье, что завоевать расположение короля можно с таким же успехом в опочивальне, а не на поле сражений. Как будет забавно, когда об ее успехе узнают ее надменный братец и набожная сестрица! Как только они с Генрихом станут любовниками, ни брат, ни сестра не смогут помешать продолжению их связи, и тогда уж им придется обратить какое-то внимание на свою младшую сестру.

Вошла одна из ее служанок и сообщила, что пришел сэр Уильям Комптон, который хотел бы поговорить с ней.

Сэр Уильям Комптон! Близкий друг короля! Это интересно; возможно, за ней послал король.

— Я приму сэра Уильяма,— сказала она служанке,— но ты должна оставаться в комнате. Мне не подобает быть с ним наедине.

Служанка впустила сэра Уильяма, а потом отошла в угол комнаты, где занялась своей шкатулкой с нитками.

— Добро пожаловать, сэр Уильям,— сказала Анна.— Пожалуйста, садитесь. А теперь можете спокойно рассказать мне о своем деле.

Комптон сел и оглядел женщину. Несомненно, она выглядела чувственной и вызывающей. Спелый плод, подумал он, вполне созревший, чтобы упасть в жадные королевские руки.

— Мадам,— сказал Комптон,— вы очаровательны. Та кокетливо улыбнулась.

— Это ваше мнение или вы повторяете мнение кого-то другого?

— Мое... и кого-то другого тоже.

— И кто этот другой?

— Тот, кого я не осмеливаюсь назвать. Она кивнула.

— За вами наблюдали, мадам, и сочли вас усладительной.

— Вы так говорите, как будто я персик на стене сада.

— Ваша кожа... и кое-что другое... напоминает мне персик, мадам. В этом году персики очень хороши и уже поспели — сладкие, ароматные.

— А, да,— ответила она.— Вы должны мне что-то передать?

Комптон склонил голову набок.

— Послание придет позже. Я хотел бы знать, будете ли вы готовы принять такое послание?

— У меня нет предрассудков, сэр Уильям. Я не прогоняю посыльных прочь, а читаю послания. Но я не всегда соглашаюсь на предложения.

— Мудро с вашей стороны, мадам. Следует всегда отвергать предложения, если только они не совершенно неотразимые.

— Может быть, даже и тогда,— прибавила она.

— Некоторые предложения совершенно неотразимы для любой леди; в таком случае было бы мудро их принять.

Она засмеялась.

— Вы составляете компанию королю,— сказала она.— Что за новую песню он написал?— Я вас научу.

— Очень буду рада.— Она позвала служанку и девушка поставила на место шкатулку и подошла.— Мою лютню,— сказала Анна. И девушка принесла лютню.

— Давайте,— продолжала Анна.

Комптон подошел к ней поближе, и они спели вместе. Когда они остановились, он сказал:

— Я расскажу королю, что вы спели его песню и она вам понравилась. Может быть, Его Величество пожелает, чтобы вы спели ему. Вы были бы рады?

Она опустила веки.

— Мне потребуется какое-то время, чтобы попрактиковаться. Мне не хотелось бы петь перед Его Величеством, пока не буду уверена, что мое исполнение сможет вполне его удовлетворить... и меня тоже.

Комптон засмеялся.

— Понимаю,— пробормотал он.— Уверен, что ваше исполнение доставит огромное удовольствие.

* * *

Анна проходила через приемную, возвращаясь после разговора с сестрой. Она была раздражена. Элизабет обошлась с ней очень сурово. Ей стало, известно, что Анну несколько раз посещал сэр Уильям Комптон, и она дала знать Анне, что одной из Стэффордов не подобает себя так вести.

— Я не оставалась с ним наедине,— протестовала Анна.

— Надеюсь, что нет! — парировала Элизабет.— Пожалуйста, больше соблюдай приличия. В будущем ты не должна с ним встречаться. Королева была бы недовольна, если бы узнала об этом. А как твой супруг? Ты забыла, что ты замужняя женщина?

— Я уже второй раз замужем в интересах семьи, так что вряд ли могу об этом позабыть.

— Рада слышать,— чопорно ответила Элизабет.

Поспешно проходя через комнаты, Анна думала об этом. Королева была бы недовольна! Она засмеялась. Королева действительно была бы недовольна, если бы узнала об истинной цели визитов сэра Уильяма. Вскоре она, возможно, будет готова встретиться с королем, и как только это произойдет, она уверена, что влияние королевы Катарины при дворе немного уменьшится. Взойдет новая звезда, ибо Анна Стэффорд, графиня Хантингдон, станет даже более важной персоной, чем ее брат, герцог Бэкингем.

Когда она вошла в приемную, со стула встала женщина и торопливо подошла к ней.

— Миледи Хантингдон,— низкий и просительный голос показался смутно знакомым. В нем слышался иностранный акцент, явно испанский, поскольку при дворе находилось так много испанцев. Женщина была очень красива. — Вы меня не узнаете,— сказала она.

— Мне знакомо ваше лицо. Вы были фрейлиной королевы?

— Да, до того, как она стала королевой. Меня зовут Франческа де Карсерас, и я теперь жена генуэзского банкира Франческо Гримальди.

— Действительно, помню, — сказала Анна. — Вы убежали за несколько месяцев до свадьбы королевы.

— Да,— сказала Франческа, и ее прелестное лицо застыло. Она замышляла получить власть, воображала, что в один прекрасный день станет главной наперсницей королевы. Но королева была окружена теми, кого Франческа считала своими врагами, и в отчаянии она тайком покинула двор, чтобы стать женой богатого и пожилого банкира.

Ее банкир был готов отдать ей все свое состояние, но Франческе нужны были не драгоценности и великолепные одежды, а власть. Теперь, когда она потеряла свое место при дворе, она поняла это до конца и проклинала себя за глупость, потому что убежала за два месяца до того, как Генрих объявил о своем намерении жениться на Катарине. Подожди она еще два месяца, и она, как одна из фрейлин Катарины, как член одной из знатных семей Испании, получила бы в мужья человека, равного ей по рождению, осталась бы в непосредственном окружении королевы.

Потеряв все, Франческа теперь поняла, как много это для нее значило; она появилась при дворе в надежде получить аудиенцию у Катарины, но пока что Катарина отказывалась ее принять. Франческа всегда мутила воду — ссорилась с духовником Катарины Фреем Диего Фернандесом, интриговала вместе с Гутьерре Гомесом де Фуэнсалида, который был в то время испанским послом и чья спесь и некомпетентность вызвали негодование Катарины, в результате чего его отозвали обратно в Испанию.

Кроме того, выйдя замуж за человека незнатного происхождения, Франческа в глазах Катарины совершила непростительный грех, поэтому она хотела дать знать своей бывшей фрейлине, что той больше не место при дворе.

Но Франческа была не из тех, кто легко сдается; она постоянно сидела в приемных, надеясь хотя бы мельком увидеть королеву, чтобы как можно красноречивее изложить ей свою просьбу о том, чего она так жаждала.

Сейчас Франческа горячо проговорила:

— Не могли бы вы замолвить за меня словечко Ее Величеству королеве?

— Вы привяли меня за мою сестру,— ответила Анна.— Это она прислуживает королеве.

— А вы... вы служите... Анна улыбнулась такой шаловливой улыбкой, что Франческа немедленно насторожилась.

— Я младшая сестра,— сказала Анна.— Мои брат и сестра не придают мне значения.

— Уверена, что они ошибаются. Анна пожала плечами.

— Вполне может быть,— согласилась она.

— После замужества королева изменилась,— продолжала Франческа.— Она стала суровой. Было время, когда она вела очень простую жизнь в Дарем-хаус, и я ей прислуживала. Тогда она не отказала бы в аудиенции старой подруге.

— Она сильно не одобряет ваше замужество; она очень набожна и окружила себя такими же.

Франческа кивнула.

— Одна из них — моя сестра. Я только что получила нагоняй за легкомысленное поведение, хотя все, что я сделала, так это приняла джентльмена из окружения короля... в присутствии моей служанки.

— Это естественно,— хитрым тоном произнесла Франческа,— что друзья королевы тревожатся, когда джентльмен из окружения короля навещает такую красивую леди, как вы... по приказу короля.

— Но я не говорила...— начала было Анна, но затем рассмеялась. Она неосторожно продолжала: — Правда, она настолько старше него, настолько серьезнее. Так чему удивляться?

— Я не удивлюсь,— ответила Франческа.— Леди Хантингдон, если вы займете такое положение, что сможете испрашивать милости, вспомните, пожалуйста, что я хочу вернуться ко двору.

Глаза у Анны вспыхнули. Как чудесно, что к тебе обращаются с такими просьбами, ведь могущество любовницы короля — безгранично.

Она милостиво кивнула.

— Я стала бы вашим другом навеки,— пробормотала Франческа.

Анна небрежно рассмеялась и сказала:

— Я вас не забуду.

Она продолжила свой путь так, как будто была королева, а не потенциальная любовница короля.

Дурочка! — подумала Франческа. Если она когда-нибудь и попадет в постель короля, то ненадолго.

В горле Франчески застрял горький комок. Она самая несчастная из женщин. Столько лет терпела лишения, как друг Катарины, и когда той до прихода к власти и славе оставалось два месяца, убежала к Гримальди — она, так жаждавшая жить в атмосфере дворцовых интриг, с таким наслаждением разбиравшаяся в лабиринтах политической стратегии.

Она вернулась в свой роскошный дом, где жила с богачом-супругом.

Он наблюдал за ней с печальным выражением в глазах. Для него она была яркой великолепной птицей, вспорхнувшей в приготовленную им для нее клетку, а теперь жаждущей улететь оттуда.

Она была так молода, так прекрасна, но в последнее время на ее челе стали появляться недовольные морщинки.

— Повезло? — спросил он.

— Нет. Да и когда мне везло? Она не хочет меня принять. Никогда не простит мне за то, что я вышла за тебя замуж. Мне сказали, она думает, я сделала это, чтобы скрыть любовную связь с Фуэнсалида. Наша королева считает, что аристократка может выйти замуж за человека незнатного происхождения только лишь для того, чтобы избежать громкого скандала. У Фуэнсалида такое же знатное происхождение, как и у меня.

— А я вульгарный простолюдин,— вздохнул Гримальди. Франческа поглядела на него, склонив голову набок. Потом улыбнулась и, подойдя к нему, взяла его голову в ладони и легко прикоснулась губами к поредевшим волосам. Она любила власть, а он дал ей власть над собой. Чтобы угодить ей, он сделает все.

— Я вышла за тебя,— ответила она.

Ему не видны были ее губы, искривившиеся в горькой усмешке. «Я вышла за него замуж! — подумала она.— И тем самым вызвала свою опалу». Вызвать раздражение так легко. Она подумала о легкомысленной Анне Стэффорд, которая надеялась — так отчаянно надеялась — завязать любовную интрижку с королем.

Затем она медленно улыбнулась. Такая женщина не сумеет сохранить свое положение больше одной-двух ночей. Франческа не встанет на сторону этой женщины; если уж говорить о том, какую принять сторону, есть и другая, куда она могла бы примкнуть.

Если Катарина была бы ей благодарна, разве тогда она не могла бы простить ей этот незадачливый брак?

* * *

Катарина молилась, стоя на коленях вместе со своим духовником Фреем Диего Фернандесом, молилась, чтобы Бог дал ей сына.

Фрей Диего молился вместе с ней и утешал ее. Это был молодой человек с сильным характером, о котором ходили всякие слухи, распространяемые, главным образом, его врагами. Первым среди них был посол Фуэнсалида, с которым он не раз сталкивался в конфликтах; другим была Франческа де Карсерес, сначала убежденная, что это он препятствовал ее возвращению в Испанию, а теперь, когда она была замужем и отлучена от двора, что это он препятствует ее возвращению ко двору.

Задиристый маленький священник относился именно к той категории людей, которые всегда наживают себе врагов, но Катарина доверяла ему. И, действительно, в те дни перед ее замужеством, когда она начала отчаиваться, что когда-нибудь сможет избавиться от тусклого однообразия Дарем-хауса, когда обнаружила двуличность своей дуэньи доны Эльвиры и тупость отцовского посла Фуэнсалиды, она поняла, что ее единственный друг — Фрей Диего.

Вряд ли Катарина забудет те дни; она была злопамятна и не меняла своих мнений. Если она не могла простить своим врагам, то ей так же трудно было забыть своих друзей.

Фуэнсалиду отозвали в Испанию; Франческа доказала свое предательство, покинув свою госпожу и найдя спасение в браке с банкиром; но Фрей Диего остался.

Она встала с колен и сказала:

— Фрей Диего, иногда мне кажется, что вы и Мария де Салинас — это единственное, что мне осталось от Испании. Я едва могу вспомнить, как выглядит мой отец; и я почти так же мало уважаю нынешнего посла, как и его предшественника.

— О, я тоже не доверяю дону Луису Каросу, Ваше Величество,— сказал священник.

— Не могу понять, почему отец посылает таких людей представлять его при английском дворе.

— Потому что он знает, что никто не сможет лучше служить его делу, чем его собственная дочь.

Катарина нежно улыбнулась.

— Благословляю судьбу, что могу изучать их так близко... это просто счастье.

— Король полон нежных чувств к Вашему Величеству, и это очень радует.

— Я бы хотела, чтобы могла угодить ему, Фрей Диего. Мне бы хотелось дать ему, чего он больше всего желает.

— А есть какие-нибудь признаки, Ваше Величество?

— Фрей Диего, я скажу вам по секрету, и это должно остаться секретом, потому что еще слишком рано, чтобы можно было говорить об этом. Возможно я беременна.

— Слава всем святым! Она приложила палец к губам.

— Ни слова, Фрей Диего. Я бы не смогла вынести разочарование короля, если это не так. Видите ли, если бы я сказала ему, он бы захотел, чтобы звонили во все колокола, он бы сказал всему двору... а тогда... если это не так... как он был бы разочарован!

Фрей Диего кивнул.

— Мы не хотим, чтобы Карос болтал об этом.

— Конечно, нет. Иногда я ломаю себе голову, о чем он пишет моему отцу.

— Он пишет о своей проницательности. Считает себя величайшим послом в мире. Он не понимает, что все для него подготовлено Вашим Величеством. Он не знает, как вы постоянно выступали перед королем в защиту дела вашего отца.

— Я не отношусь к этому, как к делу моего отца, Фрей Диего. Я рассматриваю это, как вопрос дружбы между нашими двумя странами. Мне хотелось бы, чтобы между ними воцарилась полная гармония, и я полагаю, мы работаем в этом направлении.

— Вполне возможно, если Карос ничего не испортит. Он так самонадеян, что не понимает, что отец Вашего Величества послал его в Англию потому, что он достаточно богат и может сам оплатить свой проезд.

— Ах, мой отец был всегда осторожен с деньгами. Ему приходится так делать. Ведь нужно так много.

— Он и покойный король Англии были одного поля ягода. Ваш супруг, король, совсем другое дело.

Катарина не стала говорить, что экстравагантность ее мужа иногда вызывала у нее тревогу, она едва ли призналась бы в этом самой себе. Генрих VII накопил огромное состояние и, как только его преемник пресытится удовольствиями, он возьмет на себя бремя ответственности и отвернется от них. Катарине часто вспоминалось его поведение, когда простолюдины так неожиданно лишили его драгоценностей, и верила, что в минуту опасности он всегда поймет, как надо действовать. Пока еще он мальчик, воспитанный в условиях бережливости и экономии. Но вскоре ему наскучат пышность и золото.

Фрей Диего продолжал:

— Ваше Величество, сегодня во дворце была Франческа де Карсерес в надежде получить аудиенцию.

— Она просила об этом?

— Да, просила и я сказал ей, что Ваше Величество не выразило желания увидеть ее. Она стала оскорблять меня, говоря, что вы отказали из-за меня, что я распространяю о ней дурные слухи. Она опасная женщина.

— Боюсь, что так. Она одна из тех, кто всегда занимается интригами. Я не желаю ее видеть. Скажите ей, что я также, как очевидно, и она, сожалею о ее замужестве, но, поскольку она так поступила по своей собственной воле, мое восхищение ею было бы больше, если б она довольствовалась тем положением, которое сама выбрала.

— Я передам это. Ваше Величество.

— А теперь, Фрей Диего, я пойду к моим фрейлинам. И помните, я не обмолвилась о своих надеждах даже доне Марии де Салинас или леди Элизабет.

— Я буду считать это тайной исповеди, Ваше Величество, и буду молиться, чтобы вскоре весь двор молился со мной о том, чтобы на этот раз появился и остался здравствовать наследник.

* * *

Франческа де Карсерес покинула дворец в ярости. Она всегда ненавидела Фрея Диего Фернандеса, но никогда так свирепо, как на этот раз. Она убедила себя, что Катарина не желает принимать ее под его влиянием, и решила искать помощи у испанского посла, дона Луиса Кароса.

Это было нетрудно устроить, потому что ее муж вел дела для Кароса так же, как он делал это для Фуэнсалиды, и посол был частым гостем в доме Гримальди.

Поэтому в следующий его визит Франческа задержала его и сказала, что ей стало известно о происходящей при дворе интриге, о которой, по ее мнению, ему следует знать.

Затем она рассказала ему, что, по-видимому, король или уже вступил или только собирается вступить в любовную связь с леди Хантингдон.

Посол пришел в ужас. В интересах Испании было существенно важно, чтобы Катарина сохранила свое влияние на короля, а существование любовницы могло означать лишь то, что этим интересам будет нанесен значительный ущерб.

— Эту связь следует прекратить,— сказал он.

— Сомневаюсь в том, началась ли она,— ответила Франческа.— До сих пор король сохранял супружескую верность несмотря на соблазны, но думаю, он полон желания усыпить свою совесть и обзавестись любовницей. Поэтому считаю, нам нужно что-то предпринять... и быстро. Королева не хочет меня видеть. Не могли бы вы обратиться к ней, сообщить, что раскрыла это я и что я посылаю ей это известие через вас? Вы могли бы намекнуть, что я могла бы рассказать ей больше, если бы она приняла меня.

Посол покачал головой.

— Обращаться к королеве было бы опасно. Мы не можем быть уверены, что она предпримет. Возможно, она станет упрекать короля, что могло бы привести к гибельным результатам. Нет, у этой женщины есть сестра, которая служит у королевы. Мы обратимся к сестре, леди Фицуолтер. Она почти наверняка призовет на помощь своего брата герцога, и я уверен, что гордые Стэффорды не захотят, чтобы их сестра стала любовницей хоть самого короля. Они несомненно поймут, что связь с этой довольно глупой женщиной будет непродолжительной.

Франческа молчала. Ей было неясно, каким образом это может помочь ей завоевать расположение королевы, что и было ее единственной целью, но, сделав свою фатальную ошибку, она стала мудрее. Посол был ее самым влиятельным другом, и если она хотела сохранить его дружбу, она должна уступать его желаниям.

— Вы правы,— сказала она, наконец.— Самое важное — не дать королеве потерять свое влияние на короля.

Карос медленно улыбнулся.

— Думаю, вы могли бы испросить аудиенцию у леди Фицуолтер. Расскажите ей, что знаете. Затем мы посмотрим, как воспримут это известие Стэффорды. Если все пойдет не так, как нам нужно, мы сможем предпринять что-нибудь другое.

— Я сделаю в точности то, что вы сказали,— заверила его Франческа.

Он ответил:

— Вы добрый друг Испании, дона Франческа.

Она почувствовала себя обнадеженной, как давно уже не чувствовала. Возможно, раньше она ошибалась, придавая такое большое значение аудиенции у королевы. Ей следует добиваться своего более окольными путями. Испанский посол может даже доложить Фердинанду, что она была полезной. Вполне возможно, что отец Катарины прикажет своей дочери обратно взять к себе на службу ту, которая оказалась такой полезной для Испании.

* * *

Эдуард Стэффорд, третий герцог Бэкингем, посмотрел на свою старшую сестру с тревогой, быстро превратившейся в гнев.

Бэкингем обладал огромным чувством собственного достоинства. В глубине души он верил, что в нем больше королевского, чем в самом короле, ибо родословная Тюдоров не выдерживала критики при ближайшем рассмотрении, а у Стэффордов в жилах текла королевская кровь, и нынешний герцог никогда бы не смог забыть, что является потомком Эдуарда III по прямой линии.

Бэкингем входил в ближайшее окружение короля, но Генрих со свойственным всем Тюдорам подозрением относился к любому, имевшему слишком близкие родственные связи с троном, и не проявлял к герцогу таких же теплых чувств, какие его связывали с людьми вроде сэра Уильяма Комптона.

Несмотря на свое честолюбие Бэкингем не мог поступиться своей гордостью. Поскольку он сам не мог забыть о своем королевском происхождении, то не мог удержаться, чтобы не напомнить о нем другим при каждом удобном случае. Его друзья часто предупреждали его поостеречься, но Бэкингем, отдавая себе отчет о возможной опасности, не в силах был обуздать свое высокомерие.

Пока что опасность не была такой уж большой. Генрих был молод и с мальчишеским пылом отдавался спорту и развлечениям. У него было отменное здоровье, а приступы дурного настроения, хотя и случались совершенно неожиданно, быстро кончались и забывались. Пока что он был уверен в своей популярности среди простого народа и поэтому довольно небрежно относился к амбициям других. Все же иногда проявлялась та подозрительность, которой отличался характер его отца.

То, что сообщила ему сестра, вызвало такую бурную реакцию в Бэкингеме, что он даже забыл, что к этому имеет отношение король.

Он взорвался:

— Никакой семейной гордости у этой женщины! Она что, забыла, что из Стэффордов?!

— Видимо, так,— ответила Элизабет Фицуолтер.— Мне сообщили, что она уступит всего через несколько дней.

— Она такая дура, что не сможет удержать внимание короля больше, чем на несколько ночей,— прорычал Бэкингем.— Больше того, король все еще слишком влюблен в королеву, и у любовницы нет шансов действительно упрочить свое положение.

Элизабет склонила голову. Ее глубоко потрясло, что сестра готова предаваться таким безнравственным удовольствиям, но, будучи, в конце концов, такой же честолюбивой, как и все Стэффорды, она знала, что семьи королевских любовниц редко страдают от своей связи с королевским домом. Как и брат, она, однако, поняла, что триумф Анны будет весьма непродолжительным, поэтому благоразумнее было прекратить эту интригу, пока она не зашла слишком далеко.

— Полагаю, весь двор уже сплетничает об этом! — сказал Бэкингем.

— Не думаю, что это получило пока широкую огласку, но, конечно, после одной ночи, проведенной в постели короля, об этом узнает весь двор. Пока что Комптон выступает в роли посредника, и окончательно еще ни о чем не условились. Наша сестра ведет себя как жеманящаяся деревенская девка — с видимой неохотой цепляется за свое целомудрие.

— И любой момент готова его выпустить из рук. Ну так ей не удастся это сделать. Надеюсь, мы можем положиться на наших осведомителей.

— Уверена в этом. Ты помнишь Франческу де Карсерес? Это умная женщина, всеми силами стремящаяся вернуться ко двору. Она жаждет показать королеве, что все еще ее покорная слуга. Анна — эта маленькая дурочка — позволила этой женщине выудить у себя свою тайну; думаю, Карсерес рассчитывает на то, что помешав нашей сестре стать любовницей короля, она завоюет благодарность королевы. Из этой женщины выйдет хорошая шпионка.

Герцог кивнул.

— Мы вот что сделаем. Я немедленно пошлю за Хантингдоном. Он должен как можно быстрее увезти жену в провинцию.

— Я была уверена, что ты знаешь, как лучше всего поступить, Эдуард.— Она посмотрела на него с озабоченным видом.— А король? Меня немного беспокоит, что он подумает, когда узнает, что ее так быстро увезли от него.

— Ему следует понять,— надменно произнес Бэкингем,— что если он желает обзавестись любовницей, то ее не нужно искать среди Стэффордов, в жилах которых течет такая же королевская кровь, как и у него.

— Эдуард, не говори так в присутствии других. Бэкингем пожал плечами.

— Нет нужды об этом говорить. Эта истина известна всякому, кто захочет изучить этот вопрос.

— И все же, будь осторожен, Эдуард. Я буду так рада, когда ее муж избавит ее от опасности.

* * *

Служанка Анны пришла, чтобы сообщить, что его просит принять сэр Уильям Комптон.

— Так приведи его ко мне,— сказала Анна,— и не забудь остаться в комнате.

Он вошел, и служанка опять уселась за шкатулку с шитьем.

— Признаюсь, каждый раз, когда я имею удовольствие вас видеть, вы становитесь все красивее.

— Вы очень любезны, сэр.

— Я пришел сообщить вам, что у кого-то в груди все сильнее разгорается нетерпение.

— И что я должна поделать?

— Облегчить его можете только вы. Я пришел, чтобы спросить вас, позволите ли вы мне устроить встречу с этим нетерпеливым?

— Это зависело бы...

— От чего, мадам?

— Когда и где должна состояться встреча. Комптон подошел поближе и прошептал:

— В одном из королевских покоев. Никто не увидит, как вы туда придете. Это должно остаться между вами и им, кто повелевает мне сказать вам о его нетерпении.

— Тогда это выглядит скорее как приказ, а не просьба.

— Возможно,— согласился Комптон. Она улыбнулась и глаза у нее засверкали.

— Тогда мне ничего не остается как произнести: скажите мне когда... скажите мне где...

Внезапно дверь открылась. Графиня Хантингдон испуганно вскрикнула, а служанка выронила шкатулку при виде входящего в комнату герцога Бэкингема.

— Это вы, брат? — запинаясь, произнесла Анна.

— Кого еще ты ожидала? Своего любовника! Или это он и есть? Клянусь всеми святыми, мадам, вы забываете, кто вы такая! Так вести себя пристало какой-нибудь прислуге.

— Милорд Бэкингем,— сурово начал Комптон,— я пришел по делу короля.

— Ни у короля, ни у кого-либо еще не может быть никаких дел в личных апартаментах замужней женщины из моей семьи.

— Я всегда полагал, что у короля, если он того пожелает, может быть дело к любому подданному.

— Нет, сэр, вы ошибаетесь. Это моя сестра, и если она забыла о достоинстве, приличествующем ее имени, то ей следует об этом напомнить.— Он повернулся к Анне.— Немедленно надень свой плащ.

— Но почему?

— Поймешь позже, хотя для такой глупой не нужно понимать, а только повиноваться.

Анна топнула ногой.

— Эдуард, оставьте меня одну.

Бэкингем широкими шагами подошел к ней и схватил за руку.

— Маленькая дурочка! Сколько, ты думаешь, это продлилось бы? Сегодня? Завтра ночью? На следующей неделе? Не дольше. И что потом? Бесчестие твоему имени. Это ты готова перенести. Но, клянусь Богом и всеми святыми, я не дам бесчестить мое. Пойдем, несостоявшаяся шлюха. Твой плащ.— Он повернулся к служанке.— Принеси его,— закричал он, и та поспешно повиновалась.

Компаньон стоял, глядя на герцога. Его удивляло, как долго он мог находиться с таким высокомерием при дворе. Но Бэкингем был не юнец, ему перевалило за тридцать, и он вполне мог и о себе позаботиться; если же он ценил семейную гордость больше, чем жизнь — это его дело.

Компаньон пожал плечами. Его это даже слегка позабавило. Будет интересно посмотреть, как это воспримет избалованный золотой мальчик.

Бэкингем выхватил плащ из дрожащих рук служанки и грубым жестом набросил его на плечи сестры.

— Куда вы меня ведете? — спросила она.

— К твоему мужу, который, если последует моему совету, на эту ночь поместит тебя в монастырь. Для тебя, сестрица, соломенный тюфяк в келье — вот что принесла тебе твоя похоть.

Компаньон дернул за рукав герцогского дублета.

— Вы понимаете, что Его Величество будет вами недоволен?

— Я,— надменно бросил Бэкингем,— далеко не доволен тем, что Его Величество пытается соблазнить мою сестру. И я не желаю, чтобы до меня дотрагивались сводники, даже если это сводники самого короля.

— Бэкингем,— пробормотал Комптон,— вы глупец, Бэкингем!

Но Бэкингем не слушал; он схватил сестру за плечи и вытолкнул из комнаты.

* * *

— И вот, Ваше Величество,— сказал Комптон,— герцог ворвался в апартаменты сестры, приказал служанке принести ей плащ и тут же вытолкнул ее из комнаты, угрожая, что отведет к мужу и что они оба позаботятся, чтобы эту ночь она провела в монастыре.

Король сощурил глаза, и через щелки они засверкали как кусочки синего стекла; его румяное лицо стало красным.

— Боже Всемогущий и Пресвятая Матерь! — воскликнул он.

— Да, Ваше Величество,— продолжал Комптон.— Я предупредил герцога. Я сказал ему, что Ваше Величество будет недовольно.

— И что же он сказал?

— Что его лишь заботит честь сестры.

— Я хотел оказать честь этой женщине.

— Совершено верно, Ваше Величество. Но герцог иначе понимает это слово.

— Боже Всемогущий и Пресвятая Матерь! — повторил король.

Теперь может случиться все, подумал Комптон. Игривый львенок — это молодой лев, не осознающий своей силы. Но так не будет долго продолжаться. Скоро он узнает свою мощь, и тогда всем, кто ему противостоит, придется плохо.

Комптон попытался прочесть, какие мысли кроются за этими кусочками синего кремня.

Неудовлетворенное желание! Теперь эта леди казалась бесконечно желанной. Недосягаема в монастыре! Может ли он потребовать ее освобождения? Может ли он приказать, чтобы ее привезли к нему в покои, положили на его постель? Ну а как же народ, простые люди, которые криками выражают свое одобрение их золотому мальчику? Они видели, как он обнимал свою жену, на которой женился потому, что, по его словам, любит больше, чем любую женщину. Народ хочет, чтобы их прекрасный король был добродетельным супругом. Что они скажут, если услышат историю о короле и сестре Бэкингема? Они будут смеяться, будут хихикать. Они могут сказать: «Да, он король, но он также и мужчина». Они простят ему его слабость, но он не хочет, чтобы в их глазах он был в чем-то слабым. Он желал быть в их глазах совершенством.

Его глаза широко раскрылись, и Комптон увидел, что это глаза сбитого с толку мальчика. Львенок еще не уверен в своих силах, он еще не вырос в молодого льва.

Теперь на его покрасневшем лице был гнев... мстительный гнев. Он не пошлет за этой женщиной, и скандала не будет. Но он не простит тем, кто сорвал его планы.

Генрих повернулся к Комптону.

— Как Бэкингем узнал об этом?

— Через свою сестру — возможно, Ваше Величество припоминает, что у герцога две сестры: Анна... подруга Вашего Величества, и Элизабет, леди Фицуолтер.

— Я ее знаю,— проворчал Генрих.— Она на службе королевы.

— Весьма добродетельная леди, Ваше Величество, и очень гордая, как и ее брат.

— Образец чопорности,— сказал Генрих, и глаза его стали жестокими. — Послать за Бэкингемом,— закричал он.

Комптон отправился за ним, но Бэкингема не оказалось при дворе. Вместе с Анной и лордом Хантингдоном он был на пути в монастырь, где по его распоряжению должны были все приготовить, чтобы принять его грешную сестру.

* * *

К тому времени, когда Бэкингем предстал перед королем, гнев у него немного поостыл, но Генрих не собирался позволять кому-либо вмешиваться в свои дела.

Он сердито уставился на герцога.

— Вы держитесь слишком высокомерно, сэр герцог,— сказал он.

— Если Ваше Величество скажет мне; чем я вызвал ваше неудовольствие, я сделаю все в моих силах, чтобы исправить свою ошибку... если это в моей власти.

— Я слышал, вы отослали свою сестру в монастырь.

— Я счел, что она нуждается в небольшом наказании, Ваше Величество.

— Вы не спрашивали нашего разрешения на то, чтобы отослать ее туда.

— Я не думал, что Ваше Величество пожелает заниматься семейными делами.

Король густо покраснел; он старался сдержать вспышку нарастающего раздражения. Положение было щекотливое. Ему хотелось знать, как много из всего этого дошло до ушей королевы, и он надеялся, что сможет дать выход своему гневу таким образом, чтобы Катарина никогда об этом не узнала.

— Меня всегда интересует благоденствие моих подданных,— проворчал он.

— Ее супруг счел, что она нуждается в том, что может ей дать монастырь.

— Вы же знаете, я мог бы приказать вернуть ее ко двору.

— Божьей милостью Ваше Величество — король этого государства. Но Ваше Величество мудрый человек и знает, какие скандальные слухи пойдут при дворе и по всей стране, если женщину, отправленную мужем в монастырь, удалят оттуда по приказу короля.

Генриху хотелось яростно затопать ногами. Бэкингем был старше его и знал, как поймать его в ловушку. Как он смеет стоять там с таким дерзким и надменным видом! Он забыл, что разговаривает со своим королем?

Несколько мгновений Генрих твердил себе, что пошлет за Анной; он демонстративно сделает ее своей любовницей, и весь двор — да и все подданные тоже — должны понять, что он король, и когда он приказывает что-то какой-то женщине или мужчине, их дело повиноваться ему.

Но такое поведение не подобает тому человеку, каким он является в представлении своих подданных. Генрих был в нерешительности. Он всегда думал о толпах, которые начинали ликующе кричать при его, появлении, и вспоминал угрюмые взгляды, которые доставались на долю их отца. Ему припомнились также услышанные им истории о том, как его отец боролся за трон. Если он вызовет неудовольствие народа, люди могут вспомнить, что родословная Тюдоров не такая уж и чистая, как могла бы быть, и что найдутся другие, которых могут счесть более достойными для престола. Нет. Он останется народным идолом — идеальным королем и супругом; но при этом не позволит никому из своих подданных диктовать ему, что нужно делать.

— Милорд Бэкингем,— сказал он,— вы покинете двор. И вы не появитесь здесь впредь до моего разрешения.

Бэкингем поклонился.

— Можете идти,— продолжал король.— Мне больше нечего вам сказать. Должен рекомендовать вам уехать в течение часа, ибо если я узнаю, что вы задержались дольше, я, может быть, не буду таким снисходительным.

Бэкингем удалился, а король заметался из стороны в сторону, как лев в клетке.

Он вызвал к себе одного из пажей и сказал:

— Пошлите за леди Фицуолтер. Мне нужно непременно поговорить с ней.

Паж помчался выполнять его приказ и вскоре вернулся с Элизабет Фицуолтер.

Она выглядела обеспокоенной, с удовольствием заметил Генрих. Чопорная женщина, подумал он, в ней совсем нет чувственности ее сестры. Ее появление напомнило ему об Анне, и он опять пришел в ярость, понимая, что потерял.

— Леди Фицуолтер,— сказал он,— вы, я полагаю, одна из фрейлин королевы.

Она была в замешательстве. Ведь он же знал ее. Он так часто видел ее в обществе королевы.

— Я сказал, что вы одна из фрейлин Ее Величества? Это была ошибка, леди Фицуолтер. Мне следовало сказать, вы были.

— Ваше Величество, какой проступок?..

— Мы не обсуждаем, почему мы удаляем от нас тех, кто вызвал наше недовольство, леди Фицуолтер. Мы просто их удаляем.

— Ваше Величество, я умоляю вас...

— Вы теряете попусту время. Вы просите напрасно. Возвращайтесь в свои апартаменты и поторопитесь покинуть двор. Мы желаем, чтобы вы уехали в течение часа.

Испуганная леди Фицуолтер присела в реверансе и удалилась.

Несколько минут Генрих не сводил глаз с двери. Он думал о чувственной Анне и внезапно понял, что ему крайне необходима перемена, новая женщина, совершенно непохожая на его жену.

Затем вновь стал расхаживать взад и вперед... лев, не уверенный в своей силе, но знающий о своей клетке. Прутья клетки прочные, но сила его растет. Он знал — в один прекрасный день он вырвется из клетки. И тогда ничто и никто в мире не сможет его сдержать.

* * *

Элизабет Фицуолтер бесцеремонно зашла в покои, где сидела за шитьем королева и Мария де Салинас.

Катарина с удивлением посмотрела на свою фрейлину, но при виде ее искаженного лица быстро встала и подошла к ней.

— Что вас так обеспокоило? — спросила она.

— Ваше Величество, меня удаляют от двора.

— Вас удаляют! Но это невозможно. Никто кроме меня не имеет на это власти. Почему...— Катарина замолчала, и лицо ее исказилось от ужаса. Конечно, был еще один, кто имел такую власть.

Элизабет встретила взгляд Катарины и та прочла в ее глазах правду.

— Но почему? — потребовала королева.— На каких основаниях? Почему королю нужно вас удалять?

— Мне трудно вам сказать, Ваше Величество. Я должна покинуть дворец немедленно. Мне было приказано собраться и удалиться в течение часа. Прошу разрешить мне пойти собираться.

— Но ведь король наверно объяснил вам причину. А ваш брат?

— Он уже уехал, Ваше Величество, и моя сестра тоже.

— Значит, король недоволен всей вашей семьей. Я пойду и повидаюсь с ним. Спрошу, что это значит. Он ничего от меня не скроет.

Мария де Салинас, искренне любившая королеву бескорыстной любовью, положила руку на локоть королевы.

— Да, Мария?

Та беспомощно поглядела на Элизабет, как бы прося у той разрешения говорить.

— Что такое? — спросила Катарина. — Если есть что-то, о чем я должна знать, ваш долг сказать мне об этом.

Обе женщины молчали, как будто каждая ожидала, что заговорит другая.

— Я пойду к королю,— сказала Катарина.— Я спрошу его, что это значит, потому что вижу, вы обе что-то знаете, о чем, как вы думаете, мне не следует говорить.

— Я должна сообщить Ее Величеству. Думаю, она должна знать.

Катарина прервала ее строгим тоном:

— Ну же, Мария, довольно. Скажи мне сейчас же.

— Муж и брат графини Хантингдон увезли ее из дворца, потому что они... они опасаются дружбы короля.

Катарина побледнела. Ныне она была почти уверена, что беременна, и раздумывала над тем, нужно ли сказать королю. Она предвкушала, как он обрадуется, и повторяла себе, как она должна ему быть благодарна за его супружескую верность.

Она перевела свой взгляд с Марии на Элизабет в полном замешательстве. Дружба короля с женщиной несомненно могла означать только одно.

Но, должно быть, они ошибаются. Они наслушались сплетен. Это неправда. Он всегда оставался ей верным. Он верит в святость брака и сам часто говорил ей об этом.

Катарина тихо произнесла:

— Пожалуйста, продолжайте.

— Сэр Уильям Комптон выступал в качестве эмиссара Его Величества в том деле,— сказала Элизабет.— Франческа Карсерес обнаружила, что происходит, и предупредила меня. Я сказала брату, и в результате мою сестру отослали в монастырь. Но король недоволен братом и мной.

— Не могу поверить, что это правда.

— Ваше Величество, молю вас, сядьте,— прошептала Мария.— Это потрясло вас.

— Да,— сказала королева,— меня потрясло, что могут существовать такие слухи. Я верю, все это ложь... ложь...

У Марии был испуганный вид. Элизабет прошептала:

— Ваше Величество, разрешите мне удалиться. Я должна собраться, чтобы как можно скорее покинуть двор.

— Вы не уедете, Элизабет,— сказала Катарина.— Я сама поговорю с королем. Это какая-то ужасная ошибка. То, что, как вы считаете, случилось... просто невозможно. Я пойду к нему сейчас. Увидите, он даст мне объяснение. Я скажу ему, чтобы вы остались. Этого будет достаточно.

Катарина вышла из покоев, а Мария печально смотрела ей вслед. Вздохнув, Элизабет отправилась готовиться к отъезду.

* * *

Генриху показалось, что он впервые ясно разглядел свою жену.

Какая желтая у нее кожа! — подумал он, сравнивая ее с Анной Стэффорд. Как она серьезна! И она выглядела старой. Конечно, в сравнении с ним, она была старой, ведь пять лет много значат.

В этот момент она показалась ему неприятной, потому что он чувствовал себя виноватым, а он ненавидел это чувство.

— Генрих,— сказала она,— я услышала неприятные новости. Ко мне приходит расстроенная Элизабет Фицуолтер и говорит, что ты приказал ей покинуть двор.

— Это правда,— сказал он.— Она должна удалиться в течение часа после моего приказа.

— Но она одна из моих фрейлин, и я не хочу, чтобы она уезжала. Она хорошая женщина и ничем передо мной не провинилась.

Его лицо вспыхнуло огнем.

— Мы не желаем ее при дворе,— закричал он.— Может, вы не заметили, но наши желания здесь кое-что значат.

Катарина испугалась, однако же вспомнила, что она дочь Изабеллы Кастильской, и что не подобает кому-либо — даже королю Англии — говорить с ней таким тоном.

— Мне кажется, со мной можно было бы посоветоваться по этому вопросу.

— Нет, мадам,— возразил Генрих.— Мы не видели причин советоваться с вами.

Катарина порывисто произнесла:

— Значит, ты был так любезен, что попытался скрыть это от меня.

— Мы не понимаем вас.

Тогда только она обратила внимание, что он использует официальное «мы», и догадалась, что он пытается напомнить ей, что он король и властелин всех своих владений, и королевы тоже. Она увидела в его глазах опасные огоньки, потому что его лицо всегда выдавало его чувства, но была так задета, так расстроена, что не стала обращать на это внимание.

— Так значит это правда,— выпалила она,— что эта женщина — твоя любовница?

— Неправда.

— Не стала ею, потому что во время вмешался Бэкингем.

— Мадам, если королю желательно расширить круг своих друзей, это никого не касается кроме него самого.

— Если он поклялся любить и лелеять жену, разве ее не касается, если у него появляется любовница?

— Если она мудра и супруг ее — король, то она должна быть благодарна, что он готов подарить ей детей... если она сможет родить их!

Катарина в ужасе затаила дыхание. Значит, это правда, подумала она. За утрату наших двух детей он винит ее.

Она попыталась заговорить, но слова застревали у нее в горле.

— Мы не видим причин продолжать этот разговор,— сказал Генрих.

Внезапно она закипела от гнева.

— Не видишь? А я вижу! Я твоя жена, Генрих. Ты говоришь мне, что веришь, что мужья и жены должны хранить верность друг другу, но как только распутная женщина бросает тебе многообещающий взгляд, ты забываешь свои обеты, забываешь свои идеалы. Люди смотрят на тебя как на бога — такой молодой, такой красивый, такой примерный король и супруг. Теперь я вижу, что твои обеты ничего для тебя не значат. Ты ищешь лишь удовольствий. Сначала — твои празднества, твои маскарады... теперь — твои любовницы!

В этот момент он был вряд ли красив. Казалось, глаза его запали в его пухлое красное лицо. Он ненавидел, когда его критиковали, и, поскольку он так глубоко ощущал свою вину, он ненавидел ее.

— Мадам,— сказал он,— вы должны исполнить свой долг. Этого от вас ждут.

— Мой долг? — спросила она.

— Который в том, чтобы дать мне сыновей. Вы сделали две попытки, но неудачно. Вам ли порицать меня, если вы потерпели такую плачевную неудачу?

— Я... потерпела неудачу? Значит, ты меня винишь. Разве ты не знаешь, что я так же страстно желаю иметь сыновей, как и ты? В чем я потерпела неудачу? Как бы я смогла спасти жизнь нашим детям? Если есть способ, ради всех святых скажи мне о нем.

Генрих избегал взглянуть на нее.

— Мы потеряли их обоих,— промямлил он.

Катарина повернулась к нему. Она чуть не сказала ему о своей надежде на другого ребенка, но он выглядел таким безжалостным, что она ничего не сказала. В голове у нее все перепуталось, и этот мужчина, который был ее мужем, показался ей совсем чужим.

Генриху было не по себе. Ему было неприятно, что Катарине стало известно о его флирте с Анной Стэффорд. Теперь все это казалось ему такой ничтожной низкой интрижкой, которая даже не приблизилась к развязке. Он чувствовал себя униженным из-за того, что послал ухаживать вместо себя Комптона, что столько времени не мог решиться, должен или не должен начать эту связь, тем самым дав Бэкингема возможность увезти сестру.

Он был зол на всех, кто имел отношение к этому делу, и, поскольку присутствовала только одна Катарина, дал выход своей злобе и обрушил ее на нее.

— Возможно, разница в годах — причина всему,— холодно произнес он.— Ты на пять лет старше меня. До сего дня я не осознавал, какая ты старая!

— Но ты же всегда это знал,— запинаясь, проговорила Катарина.— Мне двадцать пять, Генрих. В таком возрасте можно вполне рожать здоровых детей.

Генрих посмотрел куда-то мимо нее, а когда заговорил, — обращаясь больше к самому себе, чем к ней,— она почувствовала, что ее охватывает холодный ужас.

— И ты была женой моего брата,— вот что он сказал.

Больше она не могла этого вынести, повернулась и поспешно ушла.

Весь двор узнал новости еще до отъезда леди Фицуолтер. «Король и королева сильно поссорились. Это первая ссора. Может быть, теперь будет меньше этих переплетенных инициалов. Возможно, это конец медового месяца».

* * *

Мария де Салинас помогла королеве улечься в постель. Она никогда не видела королеву такой расстроенной, даже в дни унизительной бедности она не давала волю своему горю, а стойко переносила все испытания.

— Видишь ли, Мария,— сказала Катарина,— мне показалось, что я его не знала. Он не тот, что раньше. В моем улыбающемся счастливом мальчике я разглядела мужчину.

— Он был рассержен,— сказала Мария.— Может быть, Вашему Величеству не нужно было пока говорить с ним об этом.

— Может быть, мне совсем не следовало говорить с ним об этом. О любовных увлечениях королей, возможно, должны умалчивать все, в том числе и их жены. Мой отец не всегда сохранял верность моей матери. Хотела бы я знать, жаловалась ли она когда-нибудь на этот счет. Нет, она была слишком умна для этого.

— Вы тоже умны. Вашей матери, возможно, тоже пришлось научиться обуздывать свою ревность.

Катарина вздрогнула.

— Ты говоришь так, как будто это только начало, первая из многих последующих измен.

— Но ведь он не изменил вам, Ваше Величество.

— Нет, не изменил, потому что вовремя вмешались брат и супруга этой леди. Это не имеет никакого отношения к добродетели короля. Думаю, поэтому он так зол на меня, Мария... потому что ему не удалось.

— Ваше Величество, он молод.

— На пять лет младше меня. Он напомнил мне об этом.

— Это пройдет, дражайшая леди.

— О, Мария, я так устала. Мне кажется, я вся в синяках и ранах. Мне не было так грустно... так одиноко... с тех пор, как жила в Дарем-хаус, когда думала, что все меня покинули.

Мария взяла руку королевы и поцеловала ее.

— Все не покинули вас, Ваше Величество.

— Нет, ты всегда была там, Мария. О, как хорошо иметь верных друзей.

— Позвольте я накрою вас. Вам нужно постараться заснуть. Когда отдохнете, почувствуете себя сильнее.

Катарина улыбнулась и закрыла глаза.

* * *

Ночью она проснулась от болей, разрывающих ее тело и вызвавших испарину. Метаясь по постели, она стала звать своих фрейлин, но прежде чем они успели подбежать, со стоном упала на пол. Они уложили ее на постель, вызвали врачей, но сделать ничего не могли. В эту сентябрьскую ночь закончилась третья беременность Катарины. Она была короткой, но результат был не менее печальный. Она еще раз не смогла подарить королю сына, о котором он мечтал. Несколько дней она болела, и все это время ее мучили кошмары. Главной фигурой в них был король — огромная грозная тень с жадными, требовательными руками, ласкающими других. Когда же он поворачивался к ней, то протягивал эти руки и кричал: «Дай мне сыновей».

ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ ТОМАСА УОЛСИ

Проходили дни, постепенно унося с собой горести Катарины; ее отношение к жизни стало более философским. Веками короли брали себе любовниц и те рожали им детей, но отцовскую корону наследовали дети, рожденные в законном браке. Она должна быть реалисткой и ей не следует надеяться на немыслимую добродетель своего здорового молодого супруга.

Она много раздумывала о матери, пережившей такие же горести и несчастье до нее. Как никогда раньше, она должна стараться подражать Изабелле и хранить в памяти ее образ, как яркий пример того, какой должна быть королева.

Что касается Генриха, он был вполне готов пойти ей навстречу. Упреки привели только к тому, что он замкнулся; надутые маленькие губы, свирепый взгляд маленьких глаз на этом большом лице говорили о том, что он король и будет делать то, что ему заблагорассудится. При первых же проявлениях с ее стороны желания вернуться к прежним отношениям все сразу изменилось: его лицо осветила ослепительная улыбка, он стал бурно проявлять свою нежность, был сентиментальным, называл ее своей Кейт, единственной из женщин, которая для него что-то значила.

Поэтому Катарина отказалась от своих иллюзий и приняла реальность, которая, как она себя уверяла, была довольно приятной. Если бы у нее был ребенок — ах, если бы у нее был ребенок,— то это маленькое существо компенсировало бы ей все остальное. Этот ребенок стал бы центром ее мироздания, и в сравнении с той радостью, которую он ей принес бы, все любовные эскапады ее мужа отошли бы на задний план.

Между тем ее стало занимать другое важное дело.

С тех пор, как она стала королевой Англии, между ее отцом и ней установились тесные связи. Она с большим нетерпением ждала его писем, забыв, что когда она, всеми покинутая, уединенно жила в Дарем-хаус, он годами не писал ей.

«Как мне радостно,— уверял ее Фердинанд,— что ты, моя дочь,— королева Англии, страны, которая, как я всегда верил, должна быть моим самым близким союзником. Я начинаю понимать, что у отца не может быть лучшего посла, чем его собственная дочь».

В письмах Фердинанда его планы искусно перемежались с семейными новостями. Его дочь — возлюбленная супруга молодого Генриха, и если королю Англии случается быть неверным супружескому ложу, какое это имеет значение, пока он продолжает относиться к своей супруге с нежностью и уважением!

«Как счастлива была бы твоя дорогая матушка, если бы знала, каким ты стала для меня утешением, каким мудрым послом своей любимой страны».

Такие слова не могли не растрогать Катарину, так как простое упоминание о матери всегда затрагивало самое сентиментальное в ее душе.

Получив письма отца, она предлагала его идеи вниманию Генриха, но всегда делала это таким образом, чтобы не показалось, что она получает указания от Испании.

«Король Франции,— писал Фердинанд,— враг обеих наших стран. В одиночку нам было бы трудно ослабить его, но совместно...»

Генриху нравилось совершать с ней прогулки по садам, окружающим его дворцы. Когда он чувствовал к ней особенную нежность, он брал ее за руку, и они уходили вперед от небольшой группы придворных; время от времени он наклонялся к ней и шептал что-то на ухо, как любовник.

В один из таких моментов она сказала ему:

— Генрих, во Франции есть провинции, по праву считающиеся английскими. Теперь, когда на троне молодой король, ты не думаешь, что народ хотел бы, чтобы эти провинции были возвращены короне?

У Генриха заблестели глаза. Он всегда страстно желал завоевать Францию. Подумывал о том, что довольно уже пустых триумфов на турнирах и маскарадах. Он желал показать своему народу, что не только силен духом и телом, но и воин. Ничто в то время не могло доставить ему большего удовольствия, чем мысль о военной победе.

— Скажу тебе вот что, Кейт,— произнес он.— Я всегда мечтал вернуть английской короне наши владения во Франции.

— Разве союз с моим отцом, который тоже считает короля Франции своим врагом, не был для нас наилучшей возможностью для этого?

— Семейное дело. Мне это нравится. Твой отец и я выступаем вместе против французов.

— Полагаю, мой отец был бы готов заключить договор, в котором вы с ним условились бы напасть на французов.

— Так ли это, Кейт? Тогда напиши ему и скажи, что поскольку я так уважаю его дочь, то хотел бы, чтобы он стал моим другом.

— Ты сделал меня счастливой, Генрих... такой счастливой.

Он улыбнулся ей благодушной улыбкой.

— Мы сделаем друг друга счастливыми, да, Кейт? — Его глаза испытующе обшарили ее лицо. В них был вопрос, который ему не нужно было выражать словами. Вечный вопрос: есть какой-нибудь признак, Кейт? Какой-нибудь признак, что у нас может быть ребенок?

Катарина печально покачала головой. Сегодня он не разделял ее печаль. Мысли о войне и победе заставили его на время позабыть даже то, что он так сильно ждет сына. Генрих нежно похлопал по ее руке.

— Не бойся, Кейт. Наше невезение не вечно. У меня такое чувство, Кейт, что Англия и Испания вместе... непобедимы! Что бы они ни предприняли.

Она почувствовала, что настроение у нее поднимается. Было таким большим удовольствием видеть, что на какое-то время ход его мыслей изменился, и он не думает о деторождении; она испытывала также большое удовлетворение оттого, что Генрих так охотно пошел навстречу пожеланиям отца. Таким образом она могла одновременно угодить им обоим. И несомненно ее следующая беременность должна принести здорового ребенка!

* * *

 Ричард Фокс, епископ Винчестерский и лорд хранитель печати, был глубоко обеспокоен и просил заехать к нему Томаса Ховарда, графа Сюррея, и Уильяма Уорэма, архиепископа Кентерберийского.

Шестидесятичетырехлетний Фокс был столько же политик, сколько и церковный прелат. Он оставался лояльным Генриху VII и сотрудничал с королем со времени победы при Босфорде, получив от этого монарха должности главного министра и лорда хранителя печати. После его кончины Генрих VII рекомендовал своему сыну взять своим наставником Ричарда Фокса, и молодой Генрих был готов последовать этому совету, особенно когда против его женитьбы на Катарине стал возражать Уорэм.

Фокс, будучи политиком, поддерживал эту женитьбу, потому что считал союз с Испанией выгодным. Уорэм же, как церковный деятель, полагал, что для короля можно было бы подыскать более подходящую супругу чем вдова его брата. То, что Фокс поддерживал женитьбу, повысило его в глазах короля по сравнению с архиепископом Кентерберийским; теперь же Фокс стал испытывать беспокойство, видя, как богатства страны, которые он с таким тщанием помогал собирать Генриху VII, проматываются молодым королем на разные экстравагантные эскапады.

Но на этот раз он намеревался обсудить со своими двумя коллегами не этот вопрос — возникло нечто более важное.

Уильям Уорэм, который, быть может, на год или два был моложе Фокса, также служил Тюдорам верой и правдой. Генрих VII сделал его лордом-канцлером и почти девять с лишним лет он был хранителем большой государственной печати. Хотя по некоторым вопросам он не сходился с Фоксом, оба они чувствовали, какая это ответственность направлять молодого врача, которому не хватало предусмотрительности и бережливости отца.

Третьим был раздражительный и желчный Томас Ховард, граф Сюррей, старше остальных лет на пять.

У него не было репутации преданного Тюдорам человека, ибо он и его отец сражались в Босфорде на стороне Ричарда III. В этой битве Сюррей был взят в плен, а его отец убит. Последовало заключение в Тауэр и конфискация его земельных владений; но Генрих VII никогда не был человеком, у кого жажда мщения затмевала бы здравый смысл. Он понял, в чем достоинство Сюррея, выступающего в защиту короны и дворянства, независимо от того, на ком была первая и какие действия предпринимало второе; хитроумному королю показалось, что такой человек может принести ему больше пользы, будучи свободным, а не пленником. Восстановить его титулы было несложно, однако, большую часть его владений Генрих оставил за собой и послал его в Ойркшир на подавление восстания против высоких налогов.

Король доказал свою мудрость, когда Сюррей оказался первоклассным генералом, готовым сражаться за Тюдора так же, как он сражался за Ричарда III. За свои заслуги он был сделан членом Тайного совета и лордом казначейства.

Когда умер Генрих VII, Сюррей по возрасту и опыту стал во главе советников нового короля; недавно, чтобы показать свою признательность, молодой Генрих даровал своему верному слуге титул графа-маршала.

Как только собрались эти три человека, Фокс рассказал им о своих опасениях.

— Король замышляет войну с Францией. Признаюсь, такая перспектива не вызывает у меня удовольствия.

— Расходы были бы огромными,— согласился Уорэм,— но какая надежда возместить то, что мы потратим?

Они смотрели на Сюррея — военного, однако, тот бы погружен в размышления. Перспектива войны всегда его пьянила, однако он уже был слишком стар, чтобы принимать активное участие в военных действиях, и поэтому мог рассматривать войны не в свете доблести и авантюр, а в свете прибыли и потерь.

— Это зависело бы от наших друзей,— сказал он.

— Мы должны выступить вместе с Испанией. Сюррей кивнул.

— Испания могла бы напасть с юга, а мы с севера. Не очень приятная перспектива для французов.

— Покойный король был против войны,— сказал Фокс.— Он всегда говорил, что это самый верный способ потерять английскую кровь и золото.

— Однако, победа принесла бы богатства,— размышлял Сюррей.

— Победу легче вообразить в мечтах, нежели завоевать, — вставил Уорэм.

— Король очарован этой идеей,— заявил Фокс.

— Несомненно потому, что королева показала ее в таком привлекательном виде,— добавил Уорэм.— Возможно ли, что Фердинанду удалось сделать так, что его посол ближе к королю, чем о том могут мечтать его собственные советники?

Он бросил ироничный взгляд на Фокса, напоминая тому, что он выступал за женитьбу в то время, как он, Уорэм, видел много неблагоприятных аспектов, одним из которых был данный случай.

— Король доволен королевой как супругой,— вставил Фокс.— Однако, полагаю, у него достаточно мудрости, чтобы по вопросам управления государством обращаться за советом к своим министрам.

— И все же он, видимо, очень сильно желает войны,— сказал Сюррей.

— Откуда нам знать, что написано в секретных депешах

Фердинанда и его дочери? — продолжал Уорэм.— Откуда нам знать, что нашептывает королю королева в минуты близости?

— Мне всегда казалось, что со временем молодому королю наскучат его занятия спортом и пышные зрелища,— сказал Фокс.— Теперь это время пришло и он желает направить свою энергию на войну. Это должно было случиться, а победа над Францией — естественное желание.

— По вашему мнению, какого курса нам следует придерживаться в данном вопросе? — спросил Уорэм.

— Ну, полагаю, если бы мы посоветовали Его Величеству послать немного лучников, чтобы помочь тестю в военных действиях, этого пока было бы достаточно,— сказал ему Фокс.

— И вы думаете, король этим удовлетворится? — спросил Сюррей.— Молодой Генрих жаждет встать во главе своих солдат. Он хочет добыть славу для своей страны... и для себя.

— Его отец превратил несостоятельное государство во влиятельное,— напомнил им Уорэм.— И сделал это с помощью мира, а не войны.

— И с помощью налогов и грабительских цен,— вставил Сюррей, памятуя о конфискации своих собственных владений.

— Я говорю не о методах, а результатах,— холодно сказал ему Фокс. Он продолжал: — Я просил прийти сюда к нам лорда, ведающего раздачей милостыни, так как есть некоторые вопросы, с которыми, я думаю, нам нужно ознакомиться; он такой знающий человек, что может помочь нам советом.

У Сюррея побагровело лицо.

— Что! — воскликнул он.— Этот Уолси! Я не потерплю, чтобы на наших совещаниях присутствовал человек низкого происхождения.

Фокс холодно поглядел на графа.

— Он пользуется доверием короля, милорд,— сказал он.— Лучше было бы, если бы вы тоже стали ему доверять.

— Никогда,— заявил Сюррей.— Пусть возвращается в лавку своего отца-мясника.

— А, с того времени он прошел большой путь,— сказал Уорэм.

— Признаю, у него острый ум,— согласился Сюррей.— И хорошо подвешен язык.

— И он также пользуется благосклонным вниманием короля, о чем нам не следует забывать,— сказал ему Фокс.— Ну же, милорд, не позволяйте, чтобы ваши предубеждения повлияли на ваше мнение об одном из способнейших людей в этой стране. Нам нужны такие люди, как Томас Уолси.

Сюррей сжал губы и на висках у него выступили вены. Он хотел, чтобы они понимали, что он аристократ и что он защищает свой класс. Награды и почести могут доставаться знатными титулованным. Для него, с его нетерпимостью, было непостижимо, чтобы человек низкого происхождения был посвящен в тайны королевских министров.

Фокс иронически наблюдал за ним.

— Тогда, милорд,— сказал он,— если вы возражаете против общества Томаса Уолси, я могу лишь просить вас покинуть нас, ибо очень скоро Уолси будет с нами.

Сюррей стоял в нерешительности. Уйти значило бы отстраниться от дел. Он стареет; Фокс и этот его выскочка, наверно, были бы рады, если бы он пропал в безвестности. Он не мог этого допустить.

— Я стараюсь,— сказал он.— Но, клянусь Богом, не потерплю дерзости со стороны отродья мясника.

* * *

Томас Уолси выбрал время, чтобы навестить свою семью. Это была одна из радостей в его жизни; кроме радости быть супругом и отцом — то, что он должен это делать тайно,— придавало особую остроту этому удовольствию.

Он был священником, но это не помешало ему совершить неканонический акт женитьбы. Когда он влюбился в своего маленького жаворонка, а она в него, стало ясно, что их отношения выходят за рамки легкого флирта на несколько недель и что их следует перевести на более респектабельную основу, насколько было возможно при данных обстоятельствах.

Поэтому он совершил нечто вроде брачного обряда с дочерью м-ра Ларка и подыскал ей дом, куда время от времени наведывался одетый не в священническую рясу, а так, чтобы можно было пройти по улицам и сойти за обыкновенного джентльмена, возвращающегося домой.

Это был роскошный маленький дом, ибо хвастовство было ему не чуждо и он не мог удержаться от удовольствия продемонстрировать своей семье, что приобретает все больший вес в обществе.

Войдя в дом, Уолси позвал:

— Кто сегодня дома? Кто готов принять посетителя?

Появившаяся служанка издала изумленный возглас. За ней в комнату поспешно вбежали мальчик и девочка, которые услышали его голос.

Томас Уолси положил руку на плечо мальчику и обнял девочку. От расцветшей на его лице улыбки он стал выглядеть моложе своих тридцати семи лет. Настороженность в глазах почти исчезла; хоть и ненадолго, у Томаса был вид человека, который всем доволен.

— Ну, мой сын, моя маленькая дочурка, так вы рады видеть своего отца, а?

— Мы всегда рады видеть нашего отца,— сказал мальчик.

— Так и должно быть,— ответил Уолси.— Том, мальчик мой, где же твоя мать?

Спрашивать было не нужно. Она уже спускалась по лестнице, и когда Томас посмотрел на нее, она остановилась и несколько секунд они не отрывали взгляд друг от друга. Женщина, ради которой он готов многим рисковать, подумал Томас. Не всем, да и риск был пока не очень велик, ибо почему бы священнику не иметь жену, если он об этом не болтает; но о его чувствах к ней говорила его готовность рискнуть чем угодно, остановиться на своем пути вверх по крутым и трудным ступеням честолюбия, чтобы провести немного времени с этой женщиной и их детьми.

— Томас, если бы я знала...— начала было она и стала медленно, почти благоговейно сходить вниз по ступенькам, как бы опять дивясь тому, что этот великий человек нашел для нее время.

Он взял ее руку и поцеловал.

— Какая приятная встреча, госпожа Винтер,— сказал он.

— Какая приятная встреча, господин Винтер.

За этим именем они прятались от мира. Ей так хотелось похвалиться, что она супруга великого Томаса Уолси, но она понимала, это было бы глупо и безрассудно. Он и так поступился столь многим; большего от него нельзя было ожидать. Ей было достаточно счастья быть обыкновенной госпожой Винтер, у которой муж часто бывает в отъезде по делам, но время от времени навещает семью.

У ее детей надежное будущее. Томас быстро продвигался на службе у короля; он гордился своими детьми, он их не забудет и им будет легче, чем было ему. Их ждут почести и богатства, когда они достигнут соответствующего возраста; к этому времени Томас будет самым важным человеком в королевстве. Госпожа Винтер верила в это, так как Томас решил, что так должно быть, а Томас всегда добивался своего.

Когда их родители обняли друг друга, дети отошли в сторону.

— Сколько ты пробудешь, Томас? — спросила она.

— Всего несколько часов, мой жаворонок.— Произнося это нежное прозвище, Томас подумал, что бы сказали некоторые из королевского окружения, если бы могли теперь видеть и слышать его. Фокс? Уорэм? Сюррей? Ловвел? Пойнингс? Они бы, наверняка, захихикали, и это не было бы неприятно даже умнейшему среди них. Они бы сказали себе, что у него, как и у всех других, есть свои слабости, и что такие слабости следует не порицать, а поощрять, ибо они тяжелым грузом висят на плечах того, кто пытается подняться на вершину успеха.

Есть и те, кто боится Томаса Уолси, подумал Томас, и мысль эта доставила ему радость; ведь когда начинают бояться другого, значит, этот другой успел подняться выше них.

Но я должен быть осторожен, подумал он, поглаживая волосы жены. Никто, даже самый дорогой, не должен помешать мне использовать каждую возможность — дорога к гибели провалу лежит среди неиспользованных возможностей.

Однако, на несколько часов он надежно спрятан от двора, поэтому будет счастлив в течение этого срока.

— Ну, госпожа Винтер,— сказал он,— тебя не предупредили о моем приходе, но я чую приятные запахи из твоей кухни.

Дети начали рассказывать отцу, что у них на обед: гусь, каплун и цыплята, пирог в форме крепости, испеченный их доброй кухаркой, фазан и куропатка.

Томас был доволен. Его семья жила так, как ему этого хотелось. Он был счастлив при мысли, что может оплачивать их комфорт. При виде розовых щечек и пухлых ручек детей он испытал необыкновенное удовлетворение.

Госпожа Винтер засуетилась и поспешила на кухню, чтобы предупредить слуг, что хозяин дома, а кухарка напустилась на служанок, чтобы те делали все как следует и доказали, что хотя хозяин дома часто отсутствует по важным делам, все в доме идет так хорошо, что ему незачем беспокоиться.

Итак, Томас сидел за столом и наблюдал, как подают еду; напротив него сидела жена, а с каждой стороны стола сидели дети.

По сравнению с королевским столом все было очень скромно, но здесь чувствовалось довольство. В такие моменты ему в глубине души хотелось, чтобы он не был священником и чтобы он мог взять эту очаровательную семью с собой ко двору, где бы мог похвастать крепким здоровьем мальчика и миловидностью девочки.

Теперь он пожелал узнать, как у юного Тома продвигается учеба, и придал своему лицу суровое выражение, когда узнал, что мальчику не очень нравится заниматься, как того хотел бы его наставник.

— Это следует исправить,— сказал Томас, покачивая головой.— Ты, несомненно, думаешь, что еще молод и что всегда есть время. Времени мало. В твоем возрасте тебе трудно это понять, но скоро тебе станет ясно, что это именно так, ибо когда ты это поймешь, ты получишь один из первых жизненных уроков. Те, кто теряет время на обочине, сын мой, никогда не дойдут до конца пути.

За столом было тихо, как всегда, когда он говорил; у него был мелодичный голос и он умел убеждать их заставить выслушать то, что требовало внимания.

И пока они сидели и ели, начав с мяса и пирогов и закончив марципанами и сахаром, он рассказал своей семье, как он сам однажды победил время таким образом, что убедил короля в своих необыкновенных по сравнению с другими людьми способностях.

— Это случилось, когда я был на службе у старого короля...— Он не сказал им, что был королевским капелланом: дети часто открыто болтали при слугах, а он должен хранить в секрете свои связи с церковью.— Это не тот король, кого вы видели разъезжающим по улицам. Это был старый король, его отец, король с очень серьезным складом ума, знающий цену времени.

Он призвал меня к себе и сказал: «Я хочу, чтобы ты отправился во Фландрию в качестве специального посланника к императору Максимилиану. Приготовься как можно скорее выехать». Я забрал послание, которое должен был доставить, и пошел к себе на квартиру. Мой слуга сказал: «Милорд, вы выезжаете завтра?» А я ответил: «Завтра? Нет, сегодня... немедленно». Он был поражен. Он думал мне потребуется время, чтобы подготовиться к такому путешествию, но я чувствовал, как бежит время и знал, что послание имеет огромное значение. Вполне возможно, что если оно прибудет днем позже, чем я намеревался его доставить, ответ на письмо будет не таким благоприятным, какой я был полон решимости получить. Обстоятельства меняются... и меняется их время.

В послании, которое я вез, король просил руки дочери Максимилиана. Если бы я привез от Максимилиана благоприятный ответ, король был бы счастлив и оттого был бы доволен мной; если бы такой ответ пришел быстро, он был бы еще больше доволен.

Я пересек пролив. Быстро добрался верхом до Фландрии. Увидел императора, передал послание короля и получил его ответ. Затем вернулся на побережье и обратно домой. Прошло три дня, как я покинул Англию. Я предстал перед королем, который, завидев меня, сердито нахмурился. Он сказал: «Я думал, ты получил приказ доставить послание во Фландрию. Считал, что ты уже выехал. Мне не нравится, когда мои приказы выполняются медленно». Тогда мое сердце радостно забилось и я подождал еще несколько секунд, чтобы король еще больше разгневался, ибо чем больше будет его гнев, тем больше он удивится, когда услышит правду. «Ваше Величество,— сказал я ему,— после того, как я получил ваше распоряжение, я меньше чем через час выехал во Фландрию. Теперь я уже вернулся и привез вам ответ императора». Король был изумлен. Ему никогда не служили с такой быстротой. Он схватил мою руку и сказал: «Ты хороший слуга».

— И это все, отец? — спросил юный Томас.— Пожать тебе руку и сказать, что ты хороший слуга, мне кажется небольшой наградой.

— Он меня не забыл,— сказал Томас. Да, действительно не забыл. Томас Уолси стал настоятелем собора в Линкольне и, проживи Генрих VII подольше, его, без сомнения, не обошли бы и другие почести. Но старый король умер; однако, это был не повод, чтобы печалиться, потому что новый король, как и старый, проявлял интерес к своему слуге Уолси.

На этого молодого короля Томас Уолси возлагал большие надежды. Он понимал Генриха VIII. Вот молодой человек, здоровый, сильный, чувственный, которого намного меньше интересуют государственные дела, чем удовольствия. Это был именно тот тип короля, которого так любят честолюбивые министры. Генрих VII вершил все государственные дела самостоятельно, он действительно был главой государства. Его ревматическому телу не доставляли удовольствия ни турнирные сражения, ни теннис, танцы, или прелюбодеяние. Как непохож на него был его молодой и здоровый сын! Этот король пожелает поставить у кормила правления способного человека, и при таком короле честолюбивые министры могут получить реальную возможность править Англией.

Лорд, ведающий раздачей милостыни при королевском дворе, видел для себя огромные возможности.

Он улыбнулся, глядя на оживленные лица за столом, разгоряченные хорошей едой и питьем. Это был его оазис радости, гуманности, здесь он мог на время сойти с дороги амбиций и отдохнуть на прохладном зеленом лугу.

Он глядел на госпожу Винтер через пелену благодарности и желания, и она казалась ему прекраснее любой леди при дворе.

Он сказал детям:

— А теперь ненадолго оставьте меня с вашей матерью. Нам нужно поговорить. Я увижусь с вами опять прежде, чем уйти. Дети оставили родителей вдвоем, и Томас заключил госпожу Винтер в свои объятия и стал ласкать ее тело.

Они прошли в ее опочивальню и занялись любовью. Лежа в его объятиях, она подумала: всегда одно и то же, по заведенному образцу. Неужели все так и останется? Что будет, когда он станет первым министром при королевском дворе? И он им станет, так как он сказал ей об этом в минуты близости. Если бы это было не так, подумала она, если бы он потерял свое место при дворе, он, может быть, вернулся бы к нам.

Это была нехорошая мысль. Он не должен потерять свое место. Оно значило для него больше, чем что-либо... больше чем это, его дом, больше чем она и их дети.

Когда он оделся, очень тщательно и аккуратно, как всегда, он сказал:

— Прежде чем уйти, загляну к детям.

Он заметил ее немного печальный вид, но не стал об этом говорить. Знал, что она хочет, чтобы они жили нормальной семейной жизнью, чтобы им не нужно было ложиться в постель посреди дня, потому что у них есть только это время. Она воображает, что он здесь каждый день — купец, адвокат, ювелир... человек с какой-то профессией, как и ее соседи. Она думает об уютных разговорах за столом, о том, что нужно посадить в саду, об образовании детей; она рисует себе, как каждую ночь они ложатся спать при свете свечей, об объятии, ставшем почти привычкой, как потом засыпают. Обычной, нормальной жизни — вот чего ей страстно хотелось.

Бедная маленькая госпожа Винтер, подумал он, она может разделить со мной лишь очень небольшую часть его жизни, а ей хочется, чтобы это была вся жизнь.

Ей не повезло, что она полюбила не человека с обычными способностями, а того, кто от скромной мясной лавки в Ипсвиче поднялся до нынешнего положения и был намерен достичь вершин честолюбия.

Он сказал:

— Пойдем к детям. У меня осталось мало времени.

Он поцеловал ее еще раз, но теперь уже не увидел печали в ее глазах. Он видел только Уолси, поднимающегося все выше и выше. Он видел кардинальскую шапку, но и это было, конечно, не все. Оставалась еще папская тиара; раз даже ему стало ясно, что он никогда не сможет стать королем Англии, пределом его мечтаний было стать во главе церкви.

Томас пошел к детям, улыбаясь счастливой улыбкой, так как для его честолюбия не было ничего невозможного. Томас Уолси, которому жизнь преподала так много уроков, верил, что все его желания, в конце концов, сбудутся.

* * *

Как только он вернулся ко двору, ему сообщили, что его просят явиться архиепископ Кентерберийский, епископ Винчестерский и граф Сюррей.

Он надел свою церковную одежду и вымыл руки прежде, чем к ним отправиться, ибо это был один из тех случаев, когда нужно было использовать время, чтобы создать впечатление собственной значимости.

Когда он прибыл, они ожидали его довольно нетерпеливо.

— Милорды, вы просили меня прийти,— сказал он. Сюррей с отвращением посмотрел на Томаса Уолси. От него так и разит вульгарностью, подумал Сюррей. Эта грубая кожа, этот чересчур красный цвет лица — они обличают его вульгарность.

У самого Сюррея был далеко не бледный цвет лица, да и кожа не чересчур нежной, однако, он был склонен придраться к Уолси и только искал случая, чтобы напомнить тому о его низком происхождении и о том, что тот должен быть вечно благодарен за особую привилегию быть допущенным на их совещания.

Фокс приветствовал Уолси довольной улыбкой. Фокс с самого начала верил в его исключительные способности и был решительно настроен на то, чтобы его надежды оправдались.

— Мы обсуждаем возможность войны с Францией,— сообщил ему Уорэм.

Уолси с серьезным видом кивнул.

— Вы, как лицо, ведающее раздачей милостыни, должны знать, сколько мы могли бы туда вложить,— заявил Сюррей, своим тоном давая знать, что Уолси пригласили, как занимающего более низкую должность, и что его мнение должно ограничиваться лишь вопросами о товарах и деньгах.

— А,— сказал Уолси, игнорируя Сюррея и повернувшись к Фоксу и Уорэму,— это зависело бы от масштабов войны, которую мы стали бы проводить. Если король самолично возглавит войска, это, пожалуй, обойдется дорого. Если же мы послали бы небольшой отряд под командованием какого-то знатного джентльмена...— тут Уолси посмотрел на Сюррея...— то это было бы нам вполне по средствам.

— Вижу, что вы одного с нами мнения,— вставил Фокс.— В настоящий момент не следует предпринимать крупномасштабных действий.

— Кроме того,— продолжал Уолси, — осмелюсь утверждать, что нам не следует ничего предпринимать, пока мы не получим от короля Испании заверений, что он также предпримет боевые действия.

— Альянс с королем Испании вас не касается,— горячо прервал его Сюррей.

— Милорд ошибается,— холодно проговорил Уолси.— То, что такой союз должен быть заключен и выполнен, имеет первостепенное значение для каждого подданного этой страны, включая и меня, как королевское должностное лицо, отвечающее за распределение милостыни.

У Сюррея на висках вздулись вены.

— Не думаю, чтобы вопросы государственной политики касались каждого Тома, Дика или Гарри.

— Возможно ли, чтобы благородный лорд не замечал так многого? — парировал Уолси.— Поскольку теперь ему известно о его слепоте, он может попытаться найти от нее исцеление.

Сюррей поднял кулак и грохнул им по столу.

— Это дерзость! — закричал он, свирепо глядя на Фокса и Уорэма.— Разве я не говорил вам, что не желаю общаться с... лавочниками!

Уолси с изумлением оглядел апартаменты.

— Лавочниками? — переспросил он, чувствуя, как в нем закипает негодование.— Не вижу здесь никаких лавочников.— Он пытался подавить свой гнев, потому что сама его любовь к показному выросла из стремления жить так, как живет знать — и даже немного богаче,— с тем, чтобы он мог окончательно отделаться от воспоминаний о лавке мясника.

— Конечно,— с издевкой сказал Сюррей,— да и как вы могли бы увидеть? Ведь в этой комнате нет зеркала.

— Милорд, я не лавочник,— ответил Уолси почти спокойно.— Я закончил Оксфорд и был избран членом совета колледжа Магдалины. Перед тем, как я принял духовный сан, я был преподавателем.

— Прошу уволить нас от перечисления ваших достижений,— таким же глумливым тоном заявил Сюррей,— что, должен признать, весьма удивительно для человека, начавшего в лавке мясника.

— Какая счастливая случайность,— парировал Томас,— что вы, милорд, не начали в таком же заведении. Боюсь, что в таком случае вы все еще оставались бы там же.

Уорэм поднял руку.

— Прошу вас, джентльмены, вернемся к нашей дискуссии.

— Предпочитаю не продолжать ее,— кричал Сюррей.— Я не могу оставаться в этом совете вместе с господином Уолси.

Он ждал, чтобы Уорэм и Фокс попросили Уолси удалиться. Уолси неподвижно стоял, бледный, но улыбающийся. И Фокс, и Уорэм избегали смотреть на графа, лицо которого приобрело багровый оттенок. Сюррей! — думал Фокс. Со своими напыщенными идеями о своем знатном происхождении он вряд ли и дальше будет пользоваться благосклонностью короля. Намного лучшим союзником будет Уолси, с его быстрым и ясным умом, способностью сглаживать трудности и облегчать королю путь к удовольствиям. Больше того, Фокс всегда относился к нему как к своему протеже. Пусть Сюррей уходит. Они вполне обойдутся без него.

Что касается Уорэма, то он также признавал выдающиеся способности Уолси, да и к Сюррею испытывал далеко не теплые чувства. Сюррей принадлежал к старой школе, в дни его юности доблесть в сражении приносила славу. Однако, Генрих VII научил свой народ, что возвеличить страну можно скорее, искусно управляя государством, чем ведя сражения, даже если они оказываются победоносными. Издав возмущенное восклицание, Сюррей выскочил из комнаты.

Уолси торжествующе улыбнулся.

— Теперь, джентльмены, обстановка больше способствует глубоким размышлениям,— сказал он.

Фокс ответил ему улыбкой, желая сказать, что наконец-то они избавились от Сюррея.

— Каково ваше мнение?

Уолси был готов. Он не собирался возражать против направления армии во Францию хотя бы потому, что этого мог желать король. Почти наверняка этого желала королева, потому что этого хотел ее отец, а королева, естественно, соблюдала интересы отца. Если принято решение, противоречащее желаниям короля, пусть оно будет принято Фоксом и Уорэмом.

— Как заметил милорд Сюррей,— почти застенчиво проговорил он,— государственные вопросы вряд ли меня касаются. Если Его Величество решит сражаться, я прослежу за тем, чтобы для него было приготовлено все имеющееся вооружение; однако, разумнее предположить, что подготовка вооружения для небольшого отряда, скажем под командованием какого-нибудь знатного дворянина, была бы гораздо проще и к тому же позволила бы нам набраться опыта в этой области прежде, чем начать большую кампанию.

— Я вижу, что вы разделяете наше мнение,— сказал Фокс.

Они обсудили этот вопрос в деталях и, хотя внешне он сохранял спокойствие, в глубине души Томас Уолси осознавал, как сильно затронута его гордость. Он не мог забыть презрения и насмешки в глазах Сюррея, когда тот упоминал о лавке мясника. Избавится ли он когда-нибудь от таких унижений?

Их нельзя позабыть, а значит, их нельзя простить. Имя Сюррея было в списке, который он хранил в своей памяти, списке тех, кто в один прекрасный день должен будет заплатить за те оскорбления, которым они подвергли Томаса Уолси.

ИСПАНСКАЯ ИНТРИГА

Катарину радовали перемены, происшедшие в ее супруге. Она была уверена, что безответственного мальчика уже нет и что король становится зрелым мужем.

Он позабыл об их разногласиях и говорил с ней о своих честолюбивых устремлениях. Она была просто счастлива. И он даже перестал задавать вопросы о том, не понесла ли она.

Она сказала ему:

— То, что мы постоянно тревожимся о моей беременности, возможно, причина тому, почему я не зачала. Я слышала, что постоянная тревога может привести к бесплодию.

Возможно, он принял это близко к сердцу или же перспектива войны совершенно изменила направление его мыслей.

В один из дней он быстрым шагом вошел в ее апартаменты и вместо того, чтобы бросить на самую хорошенькую из ее фрейлин оценивающий остекленевший взгляд, который она с некоторой тревогой замечала раньше, взмахом руки приказал всем удалиться.

— Ах, Кейт,— вскричал он, когда они остались одни,— меня раздражает эта отсрочка. Мне бы хотелось, чтобы я мог выступить во Францию сегодня же. Эти мои министры считают, что сейчас мне не время покидать страну.

— Я получила весточку от отца,— сказала ему Катарина.— Он пишет, ему известно, что в Гиени тебя приветствовали бы. Тамошнее население так и не смирилось с установлением господства французов, сообщает он, и всегда считало своими настоящими правителями англичан. Он говорит, что как только они увидят Ваше Величество, то сразу же перейдут под наши знамена.

Генрих самодовольно улыбнулся. Он вполне мог этому поверить. Он был уверен, что пока сохраняется такое неудовлетворительное для Англии положение, нельзя было давать заглохнуть военным действиям против Франции. До этого Англию раздирала ее собственная война Алой и Белой розы, о чем он не мог сожалеть, так как именно благодаря ее победоносному завершению Тюдоры получили трон; но теперь, когда в Англии воцарился мир и на троне сидел король, сильный и стремящийся к победам как Генрих V, почему бы не продолжить эту борьбу?

Но Гиень! Его министры были немного встревожены. Насколько проще было бы атаковать где-нибудь поближе к своим границам. Естественными отправными пунктами был Кале.

Он, конечно, будет рядом со своим союзником, если тот атакует на юге; отсрочка уязвляла Генриха. Он не мог себе представить вероятность поражения, поэтому всем сердцем жаждал выступить, чтобы продемонстрировать свои победы народу Англии.

— Кейт, я бы с удовольствием повел мою армию и соединился с армией твоего отца,— сказал Генрих.— Вместе мы должны стать непобедимыми.

— Я в этом уверена. Моего отца считают одним из величайших полководцев в Европе.

Генрих нахмурился.

— Ты хочешь сказать, Кейт, что мне нужно будет у него поучиться?— У него огромный опыт, Генрих. Тот отвернулся от нее.

— Некоторые рождены быть победителями. Они наделены этим даром от природы. И не нуждаются в уроках мужества.

Катарина продолжала, как будто не слыша, что он сказал.

— Ему и моей матери пришлось сражаться за свои королевства. Она часто повторяла, что без него пропала бы.

— Мне приятно слышать о жене, которая ценит своего мужа.

— Она его ценила... хотя он часто был ей неверен.

— Ха! — воскликнул Генрих.— Ты не можешь на это пожаловаться.

Улыбаясь, Катарина повернулась к нему.

— Генрих, никогда не давай мне повода для таких жалоб. Клянусь любить тебя и служить тебе всем, чем могу. Я представляю, как мы вместе старимся в окружении наших детей.

От наплыва чувств у Генриха затуманились глаза. Так всегда бывало при мысли о детях. Затем он внезапно сморщился.

— Кейт, я не понимаю. Нам не везет, да?

— В этом не везет многим, Генрих. Так много детей умирает в младенческом возрасте.

— Но три раза...

— Будет еще много раз, Генрих.

— Но мне непонятно. Посмотри на меня. Полюбуйся на мою силу. У меня такое здоровье, что это вызывает у всех удивление. И все же...— Он бросил на нее критический взгляд.

Катарина быстро промолвила:

— У меня тоже хорошее здоровье.

— Тогда почему... Можно подумать, что нас околдовали... что мы совершили что-то неугодное Богу.

— Мы не могли этого сделать. Мы оба истинно верующие. Нет, Генрих, терять детей — это естественно. Они умирают каждый день.

— Да,— согласился тот.— Один, два, три или четыре в каждой семье. Но некоторые живут.

— Некоторые из наших выживут.

Он погладил ее волосы, самое красивое, что у нее было; наблюдая, как они отливают рыжеватым отблеском в солнечных лучах, он внезапно остро возжелал ее.

Генрих засмеялся и, взяв ее за руку, начал танцевать, вертя ее вокруг, потом выпустил ее руку и высоко подпрыгнул. Катарина смотрела, хлопая в ладоши, ей было радостно видеть его таким веселым.

От танцев его возбуждение усилилось, он схватил ее и так стиснул в объятиях, что она не могла дышать.

— Мне пришла в голову мысль, Кейт, — сказал Генрих. — Если я со своими армиями выступлю во Францию, ты должна будешь остаться здесь. Мы разлучимся.

— О, Генрих, это очень меня опечалит. Я буду так по тебе скучать.

— Время пройдет,— заверил он ее,— но пока мы будем врозь, как я смогу сделать тебя беременной? — Он опять рассмеялся.— А мы тратим время зря на танцы!

И быстрыми движениями — желая даже в этот волнующий момент, чтобы она подивилась его силе,— подхватил ее на руки и понес в опочивальню.

* * *

Фердинанд, король Арагонский и регент Кастилии, пока его внук Карл не достигнет совершеннолетия, с нетерпением ожидал депеш из Англии, Самым большим его желанием в настоящий момент было победить Наварру. Он упрочил свое положение в Неаполе, и это развязало ему руки для новых завоеваний. Он всегда мечтал присоединить Наварру к испанским владениям; теперь его все больше занимало, как убедить в справедливости этого шага архиепископа Толедского и примаса Испании Франческо Хименеса де Сиснероса.

Он призвал к себе Хименеса с единственной целью получить его одобрение для этого проекта. Хименес пришел, но как только он появился в королевских апартаментах во дворце Альгамбра, было заметно, что он неохотно оторвался от своего любимого университета Алкала, который он сам построил и где теперь заканчивал этот огромный труд — многоязычную библию.

Как только Хименес вошел в апартаменты, Фердинанда охватило чувство обиды. Каждый раз, встречаясь с этим человеком, он вспоминал, как его первая жена Изабелла даровала Толедское архиепископство этому затворнику, в то время как он, Фердинанд, в глубине души предназначал его для своего незаконнорожденного сына. Он должен был признать, что доверие, оказанное Изабеллой Хименесу, всецело себя оправдало; этот человек оказался таким же блестящим государственным деятелем, как и монахом. Но чувство обиды все же осталось.

«Даже и теперь,— подумал Фердинанд,— я должен оправдываться за свое поведение перед этим человеком. Я должен привлечь его на свою сторону, потому что он обладает такой же огромной властью, что и я, поскольку я только регент своего внука, а он примас в своем праве».

— Ваше Величество желало меня видеть,— напомнил Фердинанду Хименес.

— Меня беспокоят французы и медлительность англичан.— Ваше Величество желает начать военные действия против французов, как я полагаю, с целью аннексии Наварры.

Фердинанд почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Ваше Высокопреосвященство забывает, что я претендую на Наварру, исходя из прав первой жены моего отца.

— Которая не была матерью Вашего Величества.

— Но я предъявлю права по отцу.

— Благодаря своей женитьбе на принцессе из королевского дома Наварры,— напомнил Хименес Фердинанду, — законным королем Наварры, видимо, является Жан д'Альбрэ.

— Наварра занимает стратегически важное положение, — нетерпеливым тоном сказал Фердинанд.— Она необходима Испании.

— Это вряд ли может служить основанием для объявления войны мирному государству.

Старый глупец! подумал Фердинанд. Возвращайся в свой университет, к своей многоязычной библии. Предоставь мне сражаться за мои права.

Но вслух он лукаво заявил:

— А как мы можем быть уверены, что у них мирные намерения?

— У нас нет доказательств обратного, и вряд ли такое небольшое королевство стремится начать войну с Испанией.

Фердинанд заговорил о другом.

— Англичане стремятся заполучить Гиень.

— Глупый проект, обреченный на провал,— сказал Хименес.

Фердинанд лицемерно улыбнулся.

— Это они сами должны решить.

— Несомненно, Ваше Величество разожгло эти честолюбивые устремления в душе молодого короля Англии.

Фердинанд недоуменно поднял плечи.

— Разве это меня касается, если король Англии жаждет вернуть себе территории во Франции?

— Вполне возможно,— возразил Хименес,— поскольку англичане отвлекут французов, и вы сможете спокойно войти в Наварру.

Хитрая старая лица! — подумал Фердинанд. Все-то он знает о европейских делах. Сидел там в своей мрачной келье в своем зловещем старом университете, царапая свою многоязычную библию вместе со своими учеными. Потом бросил один лишь взгляд на положение дел, и все ему стало так ясно, как и тем, кто часами изучал его.

Этот человек гений. Подумать только, что Изабелла обнаружила его дар и использовала. Если бы я только мог переманить его на свою сторону, завоевание Наварры можно было бы считать уже состоявшимся.

Но примас был не на его стороне; воевать с мирным государством противоречило его принципам. Хименес не желал войны. Он хотел мира, чтобы он мог создать великую христианскую страну, самую сильную в мире, в которой никто не мог бы жить и процветать, если не являлся христианином. Его сердцу была дорога инквизиция; он стремился, чтобы каждый испанец стал таким же набожным, как он сам, и Хименес был готов обречь их на муки, чтобы заставить стать такими, ибо он, ни минуты не колеблясь, подвергал мукам самого себя. Фердинанду было известно, что под великолепным одеянием, приличествующим его сану — которое он носил только потому, что ему было так приказано самим Папой,— на нем была власяница и францисканская ряса из грубой саржи.

«Мы всегда будем в разных лагерях», — подумал Фердинанд. Между мной и этим монахом-аскетом неизбежны достоянные столкновения.

Однако, он все же не сможет меня удержать. Я должен заманить англичан во Францию и я добьюсь этого, потому что при королевском дворе Англии у меня самый лучший посол, какого только можно иметь. Моя дочь — королева — и король нежно ее любит; так как король молод, неопытен и необыкновенно тщеславен, нетрудно будет добиться желанной цели.

Он заговорил о других вопросах, потому что понял, что бесполезно пытаться убедить Хименеса в необходимости завладеть Наваррой. Но все время продолжая думать об инструкциях, которые пошлет в Лондон Катарине и Луису Каросу. Имея, в качестве своего союзника, англичан, он справится и без одобрения Хименеса.

Фердинанд скрыл свою обиду и изобразил такие дружеские чувства к примасу, что проводил до его покоев. При виде изысканно украшенной постели, достойной кардинала, главного инквизитора и примаса Испании, его губы тронула легкая усмешка, потому что он знал, что Хименес пользуется ею для церемониальных случаев, а сам спит на грубом соломенном тюфяке, подложив под голову полено вместо подушки. Такому человеку нельзя было занимать такое положение в огромной стране.

Вернувшись в свои апартаменты, Фердинанд, тем не менее, не терял времени и стал писать своему послу в Лондоне.

Короля Англии следует убедить без промедления присоединиться к Испании в войне против Франции. Королева Англии должна оказать влияние на своего супруга. Конечно, было бы неразумно дать ей понять, что, склоняя Англию к военным действиям, она служит скорее Испании, чем Англии; но ее следует заставить использовать все свое влияние, чтобы убедить короля. Ясно, что короля сдерживают некоторые его министры. Этим министрам следует посулить взятки... все, что они пожелают... чтобы они перестали отговаривать короля Англии от участия в войне. Но самой влиятельной фигурой при английском дворе была королева, и если Карос не сумеет убедить ее сделать то, что хочет ее отец, ему следует посоветоваться с ее духовником и пусть священник укажет Катарине, в чем ее долг. Фердинанд опечатал депеши, вызвал гонцов, и, когда те удалились, сел, нетерпеливо постукивая носком туфли. Он чувствовал, что переутомился, и это вызывало его раздражение, потому что это лишний раз говорило о том, что он стареет. С сожалением он вспоминал о тех днях, когда был здоров и полон энергии; он был человеком действия и мысль о надвигающейся старости страшила его.

Если он не сможет быть полководцем, ведущим в бой солдат, государственным деятелем, искусно находящим пути, чтобы преодолеть своих противников, крепким и здоровым любовником, отцом, порождающим детей, что же тогда ему остается? Он был не из тех, кто может спокойно наслаждаться старостью. Он всегда и прежде всего был человеком действия.

А теперь у него седина в бороде, мешки под глазами и ломота в суставах. У него молодая и красивая жена, однако разница в их возрасте портила ему все удовольствие с ней, потому что рядом с ней он не мог забыть о своих годах и даже еще острее ощущал свой возраст.

Он страстно желал сыновей, потому что чувствовал растущую враждебность к своему юному внуку Карлу, мальчику, воспитывавшемуся во Фландрии, который мог унаследовать не только владения своего деда императора Максимилиана, но и владения Изабеллы и Фердинанда и все испанские колонии... если только супруга Фердинанда Гермэна не подарит ему сына, кому он мог бы оставить Арагон.

Так много! — думал Фердинанд. Для одного маленького мальчика, который сам ничего для этого не сделал!

Он вспомнил, какую им с Изабеллой пришлось вести с самого начала борьбу, чтобы завоевать Кастилию, и его вновь охватила тоска о юности. Со смешанными чувствами он вспомнил Изабеллу — великую королеву, но иногда и неудобную супругу. Его Гермэна более сговорчива, не могло быть и речи о том, чтобы она использовала свое влияние против него — во всяком случае она не пользовалась никаким авторитетом. И все же... те проведенные с Изабеллой дни борьбы и триумфа были незабываемы.

Но прошло уже столько много лет, как она умерла, и ее дочь Хуана, лишь номинально королева Испании, проводит свои трагические дни в уединении в замке Тордесилья, слоняясь из комнаты в комнату; ее ум настолько затуманен, что она разговаривает с теми, кто уже умер, или же неделями хранит молчание; она ест на полу, как животное, никогда не моется и без конца оплакивает покойного супруга, который славился своей неверностью и красотой.

Для нее, конечно, это трагедия, но не для Фердинанда, поскольку именно из-за безумия Хуаны он правитель Кастилии. Если бы не это, он был бы просто незначительным правителем Арагона, которому не следовало забывать, как многим он обязан своему браку с Изабеллой.

Но с прошлым покончено, и когда-то здоровый и энергичный мужчина теперь ощущает свой возраст.

Если Гермэна не забеременеет от него, юный Карл может унаследовать все от своих дедов по отцовской и материнской линиям. Однако, не следует забывать и о его младшем брате Фердинанде. Его дед и тезка позаботится об этом. Все же он страстно мечтал о собственном сыне.

Одно время он думал, что его мечта сбылась. Два или три года назад Гермэна родила сына, но малыш прожил лишь несколько часов.

Фердинанд сидел, размышляя о прошлом и будущем, потом встал и направился через главные апартаменты в маленькую комнатку, где хранил важные документы.

В этой комнатке он открыл шкафчик и вынул небольшую бутылочку с пилюлями, которую сунул в карман.

За час до отхода ко сну он незаметно примет половину. Он испытал эффективность этих пилюль и вознаградит своего врача, если будет достигнут желаемый результат.

Гермэна будет удивлена его пылом.

Он улыбнулся, но в то же время был немного опечален тем, что мужчина, некогда славившийся своей энергией, теперь вынужден принимать возбуждающие средства.

* * *

Дона Луиса Кароса, ожидающего в приемной апартаментов королевы в Вестминстере, раздражало полученное поручение, которое он счел унижением для человека в его положении. Он смахнул пылинку с рукава своего изысканного дублета, но это был ненужный жест, поскольку на рукаве не было пыли. Однако, он говорил о его изысканности и презрении к улицам, через которые он только что прошел.

Он одевался более пышно, чем большинство других послов при королевском дворе. Он, по существу, соперничал с самим королем, уверяя себя, что Генрих выглядит более ослепительно только потому, что предпочитает более яркие цвета. Это было соперничество английской вульгарности и испанского хорошего вкуса. Дон Луис был очень высокого мнения о своей особе. Ему представлялось, что его дипломатия приносит блестящие результаты; он упускал из виду — если вообще это осознавал — то, что это королева помогла ему не только получить у короля аудиенцию, как только ему было нужно, но и, с полуслова поняв пожелания отца, подготавливала для них благоприятную почву в сознании короля еще до появления у него Кароса.

Тщеславный, необыкновенно богатый — что и было причиной, почему Фердинанд решил послать его своим послом в Англию, поскольку он мог сам оплатить свои расходы и избавить от этого Фердинанда,— дон Луис был полон решимости сделать так, чтобы его свита была пышнее, чем у любого другого посла, и чтобы двор не забывал о его особом положении благодаря тому, что королева приходится дочерью его властелину.

Поэтому для такого важного джентльмена было унизительно, что его заставляют ждать, и к тому же не кто иной, как какой-то простой священник. По крайней мере, он должен был бы быть скромным и простым, однако, у Кароса были все основания полагать, что во Фрее Диего Фернандесе не было ничего смиренного и покорного.

Почти такая же набожная, как и ее мать, Катарина естественно очень доверяла своему духовнику, и занимающий такое положение монах наверняка имел на нее влияние.

Дон Луис расхаживал взад и вперед по приемной. Как смеет священник заставлять посла ждать! Вульгарный тип. Посол был уверен, что маленькому священнику не терпится сунуть свой нос в государственные дела. Пусть занимается своим делом, а посол будет заниматься своим.

Но в обязанности Фрея Диего входило быть духовником королевы, а для такой женщины как Катарина все, что она ни делала, имело отношение к вероисповеданию.

Дон Луис сделал нетерпеливый жест.

— Боже, спаси нас от безгрешных женщин,— пробормотал он.

Наконец, появился священник. Дон Луис поглядел на него — неуклюжий в своей рясе, подумал он, с выражением самодовольного удовлетворения на молодом, но умном лице.

— Ваше превосходительство пожелало видеть меня?

— Я жду уже полчаса.

— Надеюсь, ожидание не было для вас утомительным.

— Меня всегда утомляет ожидание.

— Потому что вы занимаетесь такими делами. Прошу вас сообщить мне, какое у вас ко мне дело.

Дон Луис быстро подошел к двери, открыл, выглянул наружу, потом затворил ее и встал, прислонившись к ней.

— То, что я скажу, предназначается только вам одному... для испанских ушей, вы меня понимаете?

Священник склонил голову в знак согласия.

— Наш повелитель желает, чтобы король Англии без промедления объявил войну Франции.

Священник поднял руки.

— Войны не моя сфера, ваше превосходительство.

— Доброго слугу Испании должно касаться все. Вот как думает наш повелитель. И у него есть для вас поручение.

— Продолжайте, прошу вас.

— Король Фердинанд считает, что королева могла бы нам помочь. Она оказывает на короля Генриха большое влияние. И, действительно, ее влияние должно сказаться больше, чем влияние его министров.

— Сомневаюсь в этом, ваше превосходительство.

— Значит, нужно сделать, чтобы это было так. Если это не так, то, быть может, потому, что королева недостаточно усердно старается выполнять пожелания отца.

— Ее Величество хочет угодить и отцу и супругу. Отец далеко и сделал очень мало, чтобы поддержать ее, когда она нуждалась в его помощи. А супруг здесь, рядом. И я сомневаюсь, что его можно слишком далеко отвлечь от его желаний.

— Что вам известно о таких делах? Он молод и пылок. Если бы королева с величайшим тактом умело воспользовалась бы... она бы немедленно получила от него обещание.

— Мое мнение, что этого не произошло бы.

— Вашего мнения не спрашивали. И что вы, давший обет безбрачия, можете знать об интимных отношениях, существующих между мужчиной и женщиной в тиши опочивальни? Мой дорогой Фрей Диего, бывают мгновения, уверяю вас, которыми можно умело воспользоваться в своих целях. Но ведь вам ничего неизвестно о таких вещах... или же известно?

За этими словами была скрыта насмешка, намек на то, что слухи о тайной жизни Фрея Диего, возможно, недалеки от действительности. Фрей Диего знал, что если такие слухи подтвердятся, это будет стоить ему его положения, ибо вызовет такой шок у Катарины, что она, как бы ему ни доверяла, отстранит его, обнаружив его тайну.

Священник знал, что посол не был к нему дружески настроен, но он и раньше одерживал победу над врагами. Он с удовольствием вспомнил свою борьбу с Франческой де Карсерес: она ненавидела его и плела интриги, чтобы его отозвали в Испанию. Однако, посмотрите, что с ней случилось! Замужем за банкиром Гримальди, она отчаянно старается вернуть себе положение при дворе, а к нему королева благоволит, как никогда раньше, и он имеет такой вес, что посол вынужден против своего желания искать с ним встречи.

Фрей Диего был молод и немного самонадеян. Он действительно не понимал, почему ему может приказывать Карос. Он должен был подчиниться потому, что таково было желание Фердинанда, но он уже больше не считал того своим повелителем. На таком большом расстоянии влияние Фердинанда казалось незначительным. Во время вдовства его дочери Фердинанд о ней не заботился; только теперь он стал часто писать ей любящие письма. Катарина об этом помнила, и по мнению Фрея Диего больше была королевой Англии, чем инфантой Испании.

Поэтому у него доставало решимости не позволить, чтобы из-за своего страха перед Фердинандом он лишился того доминирующего влияния, каким, он знал, обладал по сравнению с послом Фердинанда, к которому королева относилась далеко не так тепло, как к своему другу и духовнику.

— Это правда, что у меня нет вашего опыта в таких вещах, дон Луис,— сказал он.— Но то, что вы просите, раз это касается совести королевы, должна решить Ее Величество.

— Чепуха! — резко возразил Карос.— Долг духовника — направлять тех, кто находится под его духовной опекой. Несколько правильно выбранных слов, сказанных в нужный момент, и королева осознает свой долг.

— Думаю, вы имеете в виду ее долг перед отцом. Но вполне вероятно, что Ее Величество может также осознать свой долг перед супругом.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь выполнить приказ нашего повелителя?

— Я хочу сказать,— с достоинством произнес Фрей Диего,— что тщательно продумаю этот вопрос и, если, после размышлений и молитв, смогу убедить себя, что для души Ее Величества не представляет вреда то, что вы просите, я сделаю, что вы говорите.

— А если нет?..— взорвался Карос, кипя от негодования.

— Это вопрос моей совести и совести королевы. Вот все, что я могу сказать.

Карос отрывисто попрощался и ушел, кипя от злости. Как самонадеян этот выскочка! — думал он. Вульгарный тип. Было большой ошибкой доверить государственные дела кому-либо кроме высшей знати; духовником королевы должен быть человек непогрешимой честности и благородного происхождения, благодаря чему он оставался бы преданным себе подобным.

Его злость немного прошла, лишь когда он подумал, какой отчет направит Фердинанду об этой встрече.

Вы недолго останетесь в Англии, мой маленький священник, предсказал Карос.

Следующий, кого он посетил, был Ричард Фокс, епископ Винчестерский, имеющий, как ему было известно, большое влияние среди королевских министров.

Обещайте им все, что угодно, сказал Фердинанд, но взамен получите от них обещание добиться английского вторжения во Францию.

Вот человек, которого наверняка можно подкупить, подумал Луис, потому что, как честолюбивый деятель, он должен стремиться к власти и славе.

Карос гордился своей изобретательностью, так как придумал, что он собирается обещать Ричарду Фоксу.

Фокс принял его с показным удовольствием, но под этой маской спокойного гостеприимства таилась настороженность.

— Прошу вас садиться,— сказал Фокс.— Для меня это настоящая честь и удовольствие...

— Вы очень любезны, милорд епископ, и я благодарю вас. Я пришел сюда сегодня потому, что считаю, что в моей власти оказать вам одну услугу.

Епископ улыбнулся, храня весьма нейтральное выражение лица. Он знал, что посол предложит скорее сделку, а не дар.

— Ваша доброта согревает мне сердце, ваше превосходительство,— сказал он.

— Этого было бы нелегко добиться,— признал Карос,— но я попрошу моего повелителя использовать для этого все свое влияние, а влияние у него огромное.

Епископ ждал, уже не в силах сдержать свое нетерпение.

— Его Святейшество намерен увеличить число кардиналов. Есть два кардинала во Франции и было предложено, чтобы он наградил кардинальской шапкой еще нескольких итальянцев и испанцев. Мой повелитель считает, что среди возведенных в этот сан должно быть несколько англичан. Думаю, он был бы готов выбрать тех, к кому он чувствует... благодарность.

Епископ, который до сей минуты был настроен скептически, едва смог скрыть охватившее его возбуждение. Кардинальская шапка! Важный шаг к заветной мечте всех служителей церкви — папской тиаре.

Фокс уверял себя, что он честный человек; он работал бы на благо Англии, однако, какая была бы честь для Англии, если бы один из ее епископов стал кардиналом, какая огромная слава снизошла бы, если когда-нибудь Папой стал англичанин!

Карос ликовал про себя, так как знал, какая буря противоречий бушует сейчас под неподвижными чертами епископа. Какой гениальной оказалась его выдумка намекнуть на кардинальскую шапку! Против такого предложения невозможно устоять. Неважно, что это невозможно осуществить: обещания такого рода и составляют искусство управления государством. Как будет доволен своим послом Фердинанд, узнав о его изобретательности. Это достойно самого Фердинанда.

— Я согласен с Его Величеством королем Фердинандом, что должно быть несколько английских кардиналов, — сказал Фокс. — Будет интересно узнать, разделяет ли это мнение Папа.

— Среди достойных для рукоположения я бы назвал несколько имен,— сказал Карос.— Есть несколько... есть один...

Епископ горячо проговорил:

— Этот человек, уверяю вас, был бы вечно благодарен тем, кто помог ему добиться такой чести.

— Я передам ваши слова моему королю. Как вы знаете, с тех пор как был заключен брачный союз между его дочерью и королем, мой повелитель испытывает большую привязанность к вашим соотечественникам. К французам у него совершенно иное отношение. Ничто не порадовало бы его больше, чем видеть, как две наши страны бок о бок выступают против нашего общего врага.

Епископ молчал. Условия высказаны. Откажись от возражений против планов войны — и Фердинанд использует все свое значительное влияние на Папу, чтобы добиться для тебя кардинальской шапки.

Так уж велика эта цена? — спросил себя Фокс. Кто может сказать? Вполне возможно, что эти территории, когда-то бывшие у англичан, будут возвращены. Конечно, это было бы радостное событие. А его помощь может означать, что появится английский кардинал и что английское влияние станет ощутимым в Риме.

Каросу хотелось рассмеяться вслух. Подействовало, подумал он. А почему нет? Какой епископ может отвернуться от чести получить кардинальскую шапку?

Он попрощался с епископом и отправился в свои апартаменты, чтобы написать донесение своему королю.

Он написал, что по его мнению нашел способ сломить сопротивление против развязывания военных действий. Он добавил примечание: «Мне представляется, что духовник королевы Фрей Диего Фернандес больше работает на Англию, чем на Испанию, и я рекомендовал бы отозвать его в Испанию».

УБИЙСТВО В ПАМПЛОНЕ

Жан д'Альбрэ, этот богатый дворянин, которому принадлежала большая часть земель в окрестностях Пиренеев, стал королем Наварры благодаря своему браку с королевой этого государства Катариной.

Это был брак по расчету и в то же время брак, принесший ему радость в начале женитьбы да и в некоторых отношениях теперь. Однако, получить корону благодаря супруге было не так уж приятно, и Жан д'Альбрэ, которого больше влекло к удовольствиям, чем к честолюбивым помыслам, к литературе чем к завоеваниям, совсем не испытывал удовлетворения.

Время было опасное, он понял, что попал в ловушку между двумя великими и воинственно настроенными державами. Его государство было небольшое, но занимало стратегическое положение, имевшее значение как для Франции, так и для Испании. Жану было известно, что Фердинанд давно бросает жадные взгляды на его с Катариной корону и что Людовик полон решимости сохранить Наварру у себя в качестве вассального государства.

Он устал от всего этого. В мире столько интересных вещей, которыми может заняться человек. Война казалась Жану бессмысленной, и он знал, что в случае, если разразится война за Наварру, испанский и французский монархи позаботятся о том, чтобы военные действия проходили на земле Наварры.

Жан начал подумывать о том, что если бы заключил менее честолюбивый брак, скажем с дочерью такого же богатого, как и он сам, дворянина, то они смогли бы объединить свои владения и счастливо оставаться во Франции, больше того, провели бы остаток своих дней в довольстве, не испытывая этого постоянного страха перед вторжением на их территорию.

К нему пришла его жена Катарина и по озабоченному выражению ее лица он понял, что она еще больше обеспокоена, чем он. Она была рада, что на этот раз застала его одного; ее всегда раздражало, что он предпочитает жить, как обычный дворянин, далеко не в королевском стиле, но сегодня ей нужно было сообщить ему нечто важное.

— Мои агенты принесли известие о переговорах, идущих между Фердинандом и Генрихом Английским. Почти несомненно, что англичане вторгнутся во Францию.

Жан пожал плечами.

— Людовик посмеется над их слабыми попытками.

— Ты, как всегда, не понял самого главного,— едко бросила ему Катарина.— Фердинанд собирается не вторгаться во Францию, а захватить Наварру. Как только англичане отвлекут французов, он двинется на нас.

Жан замолчал. Он наблюдал, как солнечные лучи играют в фонтане, и думал о недавно прочитанном стихотворении.

— Да ты не слушаешь! — упрекнула она. Она метнула на него сердитый взгляд.— О, что за супруг у меня!

— Катарина,— мягко проговорил Жан,— мы ничего не можем поделать. Живем в этом прекрасном месте... по крайней мере, пока живем здесь. Давай будем этим наслаждаться.

— Только подумать, что я могла выйти замуж за такого человека! Твое королевство, твоя семья, твоя корона — разве они ничего для тебя не значат?

— Корону, как ты мне часто говорила, ты подарила мне к свадьбе, моя дорогая. Ее не всегда удобно носить, и если ее у меня отберут... что ж, тогда я буду простым д'Альбрэ. Это имя, которое мне дали при рождении.

Катарина сощурила глаза.

— Да,— сказала она,— ты был с рождения Жаном д'Альбрэ и, видимо, умрешь простым Жаном д'Альбрэ. Тем, кто не готов сражаться за свою корону, мало сочувствуют, если они ее теряют.

— Но ты, дорогая моя, хочешь сражаться за свою... сражаться с врагом, который в десять раз превосходит тебя... сражаться до смерти... а после смерти, дорогая моя, к чему тебе будет корона Наварры?

Катарина раздраженно отвернулась от него. Чтобы завладеть короной Наварры ее бабка Леонора, сводная сестра Фердинанда, отравила свою собственную сестру Бланш. Леонора не долго наслаждалась тем, ради чего совершила убийство; после ее смерти королем Наварры стал ее внук, брат Катарины.

Катарина теперь подумала о своем златоволосом брате Франциске Фебе, которому дали такое имя из-за его изумительных золотых волос и исключительной красоты.

Их семья была гордой и надменной, ибо сын Леоноры Гастон де Фуа женился на сестре Людовика XI Мадлен, и таким образом они были связаны родственными узами с королевским домом Франции; было только естественно, что они искали защиты у этого монарха.

«Какая у нас несчастливая семья! — подумала Катарина.— Мой отец преждевременно скончался, получив рану копьем на турнире в Лиссабоне. Франциск Феб умер уже через четыре года после того, как корона перешла к нему. От него она перешла к его единственной сестре Катарине».

Желанным для Фердинанда был брак Катарины с его сыном Хуаном; так можно было бы одним разом и весьма просто заполучить наваррскую корону в сферу влияния Испании, ибо в таком случае внуки Фердинанда в будущем были бы королями и королевами Наварры. Но мать Катарины, по рождению принцесса Франции, не была намерена делать что-нибудь, что способствовало бы усилению Испании. Поэтому Хуан женился на Маргарите Австрийской и умер через несколько месяцев после свадьбы, оставив Маргариту на сносях, которая потом родила мертвого ребенка.

А Катарину выдали за Жана д'Альбрэ по настоянию ее матери, потому что Жан был француз, а принцесса Мадлен была полна решимости сохранить Наварру в качестве вассала Франции.

«И этот человек мой супруг! — думала Катарина.— И ему все равно. Единственное, что ему нужно — чтобы мы жили в мире, чтобы он мог танцевать и веселиться с придворными, ездить верхом по стране и разговаривать с самыми последними из его подданных, заботливо расспрашивая о состоянии виноградной лозы — как простой человек, каким он все еще и продолжает быть».

Но внучка убийцы Леоноры не позволит, если это в ее силах, отнять у себя корону.

Она воскликнула:

— Нам следует известить об этом короля Франции. Нельзя терять времени. Разве ты не видишь, как это важно, Жан, или ты все еще мечтаешь? Пошли за одним из твоих секретарей и пусть он как можно быстрее подготовит письмо королю. Ты думаешь, Людовик позволит Фердинанду Арагонскому войти в Наварру и захватить, что принадлежит нам? Он поймет, что это безрассудство. Он заключит с нами договор, которым даст знать Фердинанду, что если тот попытается на нас напасть, то будет иметь дело со всей мощью Франции и Наварры.

Жан встал и пошел к двери. Катарина наблюдала, как он отдавал приказание одному из пажей. Даже когда он разговаривал с пажом, в его манерах не было величавого достоинства. Все выводило ее из себя, потому что она боялась.

Вскоре появился секретарь.

Это был слишком нарядно одетый высокий молодой человек с дерзкими черными глазами; Катарина догадалась, что иногда у него бывает немного напыщенный вид. Она с удовольствием заметила, что входя в комнату, он был немного подавлен, и это объяснялось присутствием королевы.

Жан очень ошибается, обращаясь со своими подданными так свободно и непринужденно. Это, быть может, сделает его популярным, но уж конечно не прибавит ему уважения.

— Король и я хотим составить письмо к королю Франции.

Секретарь склонил голову, как будто хотел спрятать глаза, в которых всегда появлялось похотливое выражение в присутствии женщин. Как знаток женского тела, он и сейчас не мог удержаться, чтобы внимательно не оглядеть королеву и не представить себе, насколько большое удовольствие получает король от их с ней взаимоотношений. Он не мог пойти на риск позволить королеве догадаться о его мыслях, хотя ему пришло в голову, что король может догадаться. Но король поймет; он веселый и добродушный и он поймет, что человек с такой мужской силой, как его секретарь, никогда не может отделаться от мыслей о сексуальных отношениях.

Именно это и думал Жан. Бедный молодой человек, размышлял он, как его осаждают женщины. Он был бы очень хорошим секретарем, если бы не был постоянно занят мыслями том, как переспать с той или этой.

Королева не думала о молодом человеке как о мужчине, для нее он был просто писец. Он составит письмо к королю Франции и оно будет как можно скорее отправлено.

Наварре серьезно угрожала Испания. Людовик должен прийти к нам на помощь.

* * *

Спеша по улицам беднейшего квартала Памплоны, секретарь прошмыгнул по узкому переулку и, подойдя к лачуге, остановился, оглянулся и попробовал дверь. Она была незаперта.

Перед тем как войти в дом, он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что за ним не следят. Нельзя, чтобы личных секретарей короля видели в таком месте.

Ах, подумал секретарь, кто же может сказать, откуда придет любовь?

У него было множество любовниц — фрейлин, крестьянок. С его огромным опытом он был не из тех, кто задумывается о происхождении и положении прежде, чем завязать пылкий роман.

Но эта... ах, эта... она была лучше их всех.

Он подозревал, что она цыганка. У нее были темные, дерзкие глаза и густые кудрявые волосы; ее неистовая страстность ошеломила даже его, и он почувствовал себя неопытным, когда они предавались любви.

Она любила танцевать с кастаньетами больше в испанском, чем во французском духе. У нее была смуглая кожа, мускулистые и сладострастные руки — настоящий рог изобилия, из которого так и сыпались удовольствия. Одним жестом она могла разжечь его до неистовства: достаточно было взгляда, движения губ. Она сказала, что он должен прийти в этот дом, и он пришел, хотя для кого-то другого он бы так не поступил. Место любовного свидания выбирал бы он.

Он называл ее Цыганкой, а она звала его Амиго, потому что он обвинил ее в том, что она испанка. Он назвал ее испанской цыганкой и за то она дала ему пощечину. Теперь на лице у него появилась улыбка, когда он вспомнил, как тогда прыгнул на нее, как они катились по земле — неизбежный конец.

Ему нравилось быть для нее Амиго. Личный секретарь короля Наварры не должен раскрывать свое настоящее имя.

Стоя в темноте внутри дома, он позвал:

— Цыганка...

Последовало недолгое молчание и ему стало не по себе в темноте. Тут в душу к нему закралось дурное предчувствие. Не поступил ли он неблагоразумно, что пришел? Он секретарь короля, у него в карманах важные документы. Что если его сюда заманили, чтобы отобрать эти бумаги? Как глупо с его стороны захватить их сюда. Он не подумал вынуть их из карманов. Когда он шел по следу женщины, он ни о чем другом не мог думать, как только о том, что будет делать с этой женщиной. И если эта женщина была такой, как Цыганка, то тогда эти мысли становились особенно живыми, полностью поглощали его внимание, так что не оставалось места для осторожности или чего другого.

Пока он замешкался, он услышал, как голос произнес:

— Амиго! — и его опасения рассеялись.

— Где ты, Цыганка?

— Здесь! — Она была совсем рядом и он жадно схватил ее.

— Подожди, нетерпеливый! — приказала она.

Но он не мог больше ждать. Здесь! Сейчас! Говорило ему его желание; и тотчас же это произошло, там, в темноте этой странной лачуги, в одном из самых сомнительных закоулков города Памплона.

— Ну, вот! Жадный! — воскликнула она, отталкивая его от себя.— Не мог подождать, пока я принесу свечу?

— Я буду опять готов, когда ты принесешь свечу, Цыганка.

— Ты...— нетерпеливо вскричала она.— Слишком многого хочешь.

При мерцающем свете свечи он увидел маленькую темную комнату. Значит, здесь ее дом. В первый раз он встретил ее у замка и догадался, что она пришла из виноградников. У них было мало времени, чтобы узнать друг о друге побольше: все, что он о ней знал, было то, что она крестьянская девушка, работающая на виноградниках. Она же знала, что он работает при дворе. Поэтому в ее глазах он был богач.

Много раз они встречались в сумерках в виноградниках, но даже и днем было легко найти укромное местечко. Она знала, что у него в карманах бумаги, потому что они зашелестели, когда он скинул дублет; он знал, что у нее в поясе нож.

— Зачем нож? — спросил он.

— Для тех, кто будет принуждать меня против моего желания,— сказала она ему.

Он торжествующе рассмеялся. С ним она никогда не пыталась воспользоваться ножом. Его опять охватила страсть.

— Пойдем наверх,— сказала она ему. — Там мы сможем улечься поудобнее.

— Пошли,— сказал он.— Иди вперед, прошу тебя. Она пошла впереди, неся свечу. Пока они шли, он ласкал ее голые бедра под изорванной юбкой. Она повернулась и фыркнула:

— Не давай воли рукам.

— Ну как я могу удержаться, когда я рядом с тобой?

— И рядом с другими тоже!

— Что! Ты меня подозреваешь в неверности?

— Я знаю,— ответила она.— Со мной на виноградниках работает одна. Она маленькая и блондинка, приехала с севера.

Он понял, о ком она говорит. Та девушка была полной противоположностью Цыганке: маленького роста, светлая, почти сопротивляющаяся с видом девственницы, что он воспринимал как вызов. Этот вызов он получил только вчера и не устоял.

— Я был с ней один раз,— сказал он.

— Ты был с ней вчера,— сказала она ему.

Значит, девушка проговорилась! Глупое создание! Однако недовольства он не испытывал. Ему нравилось, когда женщины хвастались, что имели с ним связь.

Цыганка поставила свечу. Увидев комнату, он вздрогнул. Это было не то, к чему он привык. Однако, новизна всегда приятна. И когда Цыганка осторожно сняла пояс с ножом и почти благоговейно положила его на пол, а затем начала снимать с себя всю одежду, он уже ничего не видел кроме девушки.

— Ты тоже,— сказала она. Он охотно повиновался.

Нагая, она встала перед ним как великолепная Юнона, подперев руки в боки.

— Так, значит, ты обманываешь меня с этой! — прошипела она.

— Да это так, Цыганка... с этим покончено... и забыто.

— Как и со мной?

— Тебя я буду помнить всю жизнь. Теперь мы никогда не расстанемся. Разве после Цыганки может мужчина удовлетвориться кем-то еще?

— Значит, ты на мне женишься?

Он помедлил полсекунды и уголок его рта невольно подернулся при этом невероятном предложении. Вообразите — Цыганку при дворе, быть может, в момент представления королю Жану и королеве Катарине!

— Конечно, я женюсь на тебе,— бойко ответил он.

— Я говорила тебе, что если пойдешь с другой женщиной, то потом пожалеешь об этом.

— Цыганка... только ты можешь сделать меня счастливым. Ты слишком совершенна...

Он схватил ее, она увернулась, но он ликующе рассмеялся: это всего лишь любовная игра. Даже когда она пыталась его ударить, он почувствовал, что она утомлена; через каких-то несколько секунд он повалил ее на солому.

После этого она легла навзничь рядом с ним. Он, победитель, чувствовал, что расслабился. Она не могла перед ним устоять, несмотря на свою яростную ревность.

Ему даже не нужно беспокоиться, чтобы скрыть свои мелкие грешки. Он ошибался, когда воображал, что с Цыганкой надо быть осторожнее. Цыганка такая же, как и все другие — которые настолько полны желания к нему, мужчине необыкновенных способностей, что не могут перед ним устоять.

Она нежно нагнулась над ним.

— Спи,— прошептала она.— Давай десять минут поспим, а потом опять продолжим.

Он засмеялся.

— Ты ненасытна,— сказал он,— как и я. Что за парочка — моя Цыганка и твой Амиго.

Она нежно покусала его за плечо. И он закрыл глаза.

Цыганка не спала, а тихо лежала рядом с закрытыми глазами. Она воображала себе его с той, другой, и не только с ней. Было много и других. Верный возлюбленный! презрительно подумала она.

Она говорила ему, что он пожалеет, если изменит ей. Она была ему верна, однако, он считает ее настолько ниже себя, что не пытается сдержать своих обещаний.

Она влюблена и упивалась их близостью; но он всего лишь мужчина, каких много в Памплоне; они готовы прийти к Цыганке, стоит только поманить.

Она прислушалась к его дыханию. Он заснул. Может быть, некрепко заснул и проснется, если она пошевелится.

Она тихо отодвинулась от него. Он застонал и протянул руку, но она уклонилась, внимательно наблюдая за отсветом свечи на его лице.

Его рука вновь упала, глаза оставались закрытыми.

Секунду Цыганка стояла, наблюдая за ним, потом подняла свой пояс. И вынула из него нож.

— Ни один мужчина меня не предаст,— прошептала она.— Даже ты, мой джентльмен-придворный. Я тебя предупреждала. Сказала, что ты пожалеешь. Но ты не пожалеешь... потому что с сегодняшней ночи тебя не станет.

Глаза у нее вспыхнули, когда она подняла нож.

Он на секунду опоздал открыть глаза; увидел, как она наклоняется над ним, увидел ее сверкающие глаза, но на этот раз в них горела ненависть, а не любовь, жажда мщения, а не страсть.

— Цыганка... — Он попытался произнести ее имя, но в горле у него только, что-то булькнуло. Он почувствовал на груди горячую кровь... на шее, потом темнота поглотила ее лицо, убогую комнату при свете свечи, во мраке пропали и свет и жизнь.

* * *

Цыганка смыла кровь с обнаженного тела и надела свою одежду. Потом задула свечу, спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Она быстро пробежала по переулку, через несколько узеньких улочек, пока не подошла к дому, который ей был нужен.

Она настойчиво постучала в дверь. Никто не ответил и она постучала снова. Наконец, послышались медленные шаги.

— Быстрее, отец мой,— вскричала она.— Быстрее!

Дверь отворилась, на пороге стоял мужчина и вглядывался в нее; он пытался натянуть на себя рясу священника. Она вошла внутрь и прикрыла дверь.

— Что случилось, дитя мое? — спросил он.

— Мне нужна ваша помощь. Я убила человека.

Тот, в ужасе, молчал.

— Вы должны мне помочь. Скажите мне, что делать.

— Это убийство,— сказал священник.

— Он заслуживает смерти. Он был лжец, обманщик и прелюбодей.

— Не тебе судить, дитя мое.

— Вы должны мне помочь, отец мой. Нам обоим не пристало болтать о грехах других.

Священник замолчал. Он согрешил с этой женщиной, это правда.

Но какой соблазн представляет такая женщина, особенно для того, кто время от времени ведет целомудренную жизнь.

— Кто этот человек? — спросил он.

— Он служил при дворе.

Священник ахнул.

— Дура! Дура! Ты воображаешь, что убийство знатного джентльмена сойдет незамеченным? Если бы это был один из тебе подобных, я, может, и помог бы. Но джентльмен, связанный со двором! Я ничего не могу сделать, дитя мое, только выслушать твою исповедь.

— Вы сделаете больше,— сказала она.— Потому что вы умны, отец мой, и вы мой друг.

Священник суетливо затеребил свою рясу. Он посмотрел на ее лицо при свете свечи. Оно было бледно, а глаза огромны; в них не было раскаяния, только удовлетворение тем, что отомстила неверному, только твердая решимость, что согрешивший с ней теперь должен стать соучастником ее преступления. Она была опасная женщина.

— Вполне может быть, что на самом деле он не был джентльменом при дворе,— сказал священник.— Может, это его выдумка.

— Он был хорошо одет и в карманах у него были бумаги.

— Это он так тебе сказал.

— Я их почувствовала... сегодня ночью. Это были бумаги.

— Отведи меня туда.

Они поспешили обратно к дому, где лежал убитый. Внимание священника привлекло не изуродованное тело, не залитая кровью солома, а бумаги, лежавшие в карманах одежды убитого.

— Поднеси свечу поближе,— приказал он.

Она повиновалась, и у начавшего читать священника руки затряслись от волнения, ибо перед ним был проект секретного договора между королевствами Наварра и Франция.

— Ну? — сказала девушка.

— Это может стоить целое состояние,— сказал он.

— Вы имеете в виду... бумаги? Как это? Но я продам его одежду. За нее можно что-нибудь выручить.

— Да, можно. Но готов поклясться, эти бумаги стоят больше, чем одежда. Думаю, найдутся люди, которые заплатят за них большие деньги.

— Кто же?

— Испанцы.— Мозг священника напряженно заработал. В Памплоне священники так бедны, возможно, как и повсюду; и потом есть люди, которых неудержимо влечет к богатству точно так же, как они не могут устоять перед чувственными чарами женщины.

Положение было очень опасное. Лежащий на соломе мужчина был одним из тех, кто редко попадается им на пути. Нельзя, чтобы его смерть можно было связать с этим домом. Теперь священник стал соучастником женщины, и ему было необходимо скрыть это убийство.

— Слушай внимательно,— сказал он.— Я немедленно выезжаю. Еду в Испанию и там попытаюсь встретиться с секретарем короля. Если не ошибаюсь, его заинтересует эта бумага. Но нельзя терять времени. Если до того как я свяжусь с ним ему станет известно то, о чем здесь написано, он не станет платить мне за то, что и так знает. Но если он не знает... тогда он захочет заплатить мне дорогую цену за то, что я ему расскажу.

— О чем эта бумага? — спросила девушка.

— О государственных делах. Этот человек не лгал. Он действительно был одним из королевских секретарей. Теперь послушай меня. Прежде чем я уеду, нам нужно сделать вот что. Мы должны вытащить его из этого дома. И когда его не будет, ты должна уничтожить все следы пребывания. Не будем терять времени. Они лихорадочно принялись за работу. Священник сбросил рясу, чтобы не запачкать ее кровью, и работал в одних подштанниках. Девушка сняла свою одежду и надела лишь один легкий свободный халат, который можно было сразу же выстирать после того, как она избавится от своей жертвы.

Они вынесли тело из дома и протащили его по переулку. Потом прислонили его к стене и поспешили обратно в дом, где священник опять надел рясу и тщательно спрятал в нее бумаги.

— Я немедленно отправлюсь,— сказал он,— потому что осталось мало времени. Ты должна сказать, что меня вызвали к моему больному брату. Что до тебя, вымой все в доме, чтобы не осталось следов крови, выстирай свою одежду и не пытайся продать его одежду, пока не пройдет, по меньшей мере, три месяца.

Она поймала его за руку.

— Как я узнаю, что вы вернетесь обратно, получив деньги за бумаги?

Клянусь честью, что вернусь.

Она была удовлетворена. В конце концов, он же священник.

— Если вы не...— сказала она. Он покачал головой и улыбнулся.

— Не бойся. Я никогда тебя не забуду.

Он не забудет. Ей было известно слишком много его секретов, и эта женщина, не колеблясь, вонзила нож в тело обманувшего ее мужчины.

И пока священник пустился в путь, направляясь в Испанию, девушка в доме выстирала свою одежду, так что когда поднялось солнце, не осталось и следа, говорившего о том, что королевский секретарь был ее гостем.

* * *

Кардинал Хименес прибыл в Логроно, расположенный на берегах реки Эбро там, где проходила граница между Кастилией и Наваррой.

Фердинанд принял его с таким довольным видом, что кардиналу стало ясно, что-то случилось. Король приказал всем удалиться, так что они остались вдвоем.

Фердинанд сказал:

— Кардинал, вы были против моих планов нападения на Наварру. Англичане присылают войска под командованием маркиза Дорсета. Мне нужно, чтобы они удерживали французов, пока я двинусь на Наварру, которую вы хотели оставить нетронутой, потому что, как вы сказали, это мирное государство.

Кардинал кивнул и внимательно глянул в сверкающие глаза Фердинанда.

Улыбаясь, Фердинанд взял какие-то бумаги, лежащие перед ним на столе, и бросил их к Хименесу.

— Ваше Высокопреосвященство должно это прочесть.

Кардинал прочел, и внимательно наблюдавший за ним Фердинанд заметил, как у того почти незаметно сжались тонкие губы.

— Вот видите,— торжествующе вскричал Фердинанд,— пока вы пытались защитить это невинное маленькое государство, его король и королева заключили против нас договор с нашим врагом.

— Видимо, это так,— ответил Хименес.

— Разве это неясно? Вы же видите эти документы.

— Черновик проекта договора — да. Но как он попал вам в руки?

— Мне его продал священник из Памплоны. Я заплатил за документы большую цену, но они того стоят.

— Священник! Наверно, этот человек выдавал себя за священника.

Фердинанд лукаво улыбнулся.

— Есть священники, которые не ставят свой долг так высоко, как вы, Ваше Высокопреосвященство.

— Я бы не стал доверять такому человеку.

— Я бы так и сделал, но мне сообщили, что одного из личных секретарей короля Наварры нашли мертвым в одной из улочек Памплоны — заколотого кинжалом и раздетого донага. Разумно предположить, что в карманах у него могли быть такие документы.

Хименес кивнул. У него не было сомнений в подлинности документов. И поскольку государство Наварра заключает такой договор с Францией, Испании остается только одно — напасть.

Фердинанд перегнулся к нему через стол.

— Я так понимаю, что Ваше Высокопреосвященство теперь снимает свои возражения и твердо поддерживает Наварру?

— Принимая во внимание эти документы,— ответил Хименес, который никогда не позволял, чтобы между ним и его долгом вставала его личная гордость,— мы с полным основанием можем выступить против Наварры.

ПРОВАЛ ФРАНЦУЗСКОЙ КАМПАНИИ

В штабе своей армии в Сан-Себастьяне Томас Грей, второй маркиз Дорсет был в страшном смятении; он чувствовал себя больным, у него кружилась голова. Он уже давно сожалел о том дне, когда король поставил его во главе десяти тысяч лучников и направил в Испанию, как головной отряд армии, которая под предводительством короля должна была присоединиться к Дорсету, когда страна будет к этому готова.

С самого начала он был поставлен в тупик. Помощь, которую ему следовало ожидать от испанских союзников, не пришла. Армия Фердинанда ничего не делала, чтобы помочь ему. Боев почти не было за исключением нескольких столкновений с отдельными группами французских войск; его солдаты бродили по деревням, пили слишком много испанского вина, ели слишком много чеснока, к которому они не привыкли, и который был им совсем не на пользу, подхватывали от цыганок болезни и вшей.

«Если бы я сам не был так болен, что, боюсь, никогда уже не покину эту проклятую страну,— думал Дорсет,— я бы был встревожен, очень встревожен».

Дом казался таким далеким. Гнев короля не имел значения. Мухи здесь были такой напастью, а вид и запах мужчин, страдающих от постоянной дизентерии, таким отвратительным, что все происходящее в Англии казалось незначительным.

Он чувствовал апатию. Она была вызвана дизентерией. Он перестал тосковать по дому только потому, что слишком устал. Дорсет понимал, что не справится со своей миссией и что его ждут неприятности, если только он когда-нибудь вернется в Англию, но был слишком изнурен, чтобы об этом беспокоиться.

Ему предоставили эту честь не из-за его воинского мастерства, а потому, что король был к нему дружески настроен. Дорсет прекрасно сражался на турнирах, и этого оказалось достаточно, чтобы король стал им восхищаться. Дорсет проявил большую ловкость, так как почти соперничая с королем, он никогда не оказывался сильнее; именно это и привязало к нему короля, который сделал его своим другом.

— Послушай, Дорсет,— сказал он тогда,— не вижу причин, почему бы тебе не отправиться вместе с первым контингентом войск в Испанию. Эти министры теперь высказались за войну. Фокс, наконец, сдался, хотя столько упрямился. Но ты отправляйся, друг мой, и покажи этим французам, что такое доблестные английские лучники.

Розовые щеки так и пылали, а глаза сверкали.

— Хотел бы я быть на твоем месте, Дорсет. Хотел бы я повести армию в сражение. Но они говорят мне, что мне еще не время покидать страну. Через год я, быть может, буду готов.

Так что в Испанию отправился Дорсет. И Дорсет теперь лежал больной, заразившись болезнью в чужой стране.

Жизнь была для него нелегкой, ведь он жил в нелегкие времена. Дорсет являлся ближайшим родственником королевской семьи — дома Йорков, а не Ланкастеров. Его дедом был сэр Джон Грей, сын Элизабет Вудвилл (королевы Эдуарда IV) от се брака с лордом Феррерс из Гроуби. На такое родство Тюдоры смотрели довольно косо, и хотя он был принят при дворе, он быстро попал под подозрение у Генриха VII и был заключен в Тауэр.

Дорсету припомнились теперь те дни в заключении, когда он лежал в своей камере, ежечасно ожидая, что его поведут на плаху. И это непременно случилось бы, не умри Генрих VII. Тогда, в первые месяцы после прихода к власти, его сыну хотелось продемонстрировать, что он избежал влияния отца. Он снял головы с Дадли и Эмпсона — фаворитов отца, но даровал прощение Дорсету.

На службе у золотого мальчика маркиз весьма преуспел. Грубовато-добродушный, крепкий молодой спортсмен предоставил пленнику отца пост управляющего Соси-Форест, включил Дорсета в свое окружение, ибо такая фигура была украшением турниров.

И после этого ему были дарованы и более высокие почести. Как был бы счастлив Дорсет, если бы ему позволили ограничиться сражениями на турнирах!

Он лежал в своей палатке, мечась из стороны в сторону и чувствуя слишком большую слабость, чтобы беспокоиться о том, что с ним происходит. Вошел один из его людей, чтобы сообщить, что здесь ожидает английский посол в Испании.

— Впустите его,— сказал Дорсет.

Посол вошел. Дорсет сделал попытку встать, но был слишком слаб для этого.

— Сэр Джон Стилл, я нездоров,— сказал он.

— Я этим огорчен.— Посол нахмурился, как будто тоже испытывал тревогу, как и все, кто был связан с этой кампанией.— Я приехал проверить, нужно ли вам что-нибудь еще кроме тех двухсот мулов и ослов, которые я вам направил.

Дорсет криво улыбнулся:

— Что нам нужно, так это возможность вернуться в Англию,— мрачно сказал он.

Сэр Джон Стилл был поражен, а Дорсет продолжал:

— Мулы и ослы, которых вы прислали, не могли работать. Они были истощены и многие из них по прибытии умирали. Те, что выжили, не были обучены, и мы не можем использовать их в работе.

— Но я заплатил испанцам громадную сумму за этих животных.

— А, еще одна испанская уловка.

— Уловка?

— Сэр Джон, вы же, наверно, знаете, почему мы здесь. Испанцы не собираются быть нашими союзниками и помогать нам возвратить наши территории во Франции. Мы здесь затем, что бы французы, сомневающиеся в нашей численности и ожидающие, что мы, возможно, огромная армия, приняли необходимые меры для защиты своих земель. Таким образом, они отвлечены, а тем временем герцог Альба по приказу Фердинанда вступает в Наварру.

— Вы имеете в виду... что нас, англичан, обманули?!

— Не удивляйтесь так, посол. Обмануты все, кто пытается иметь дело с Фердинандом Арагонским.

— Я привез вам инструкцию из Англии,— сказал посол.— Армии предстоит остаться здесь на зиму. В будущем году король будет готов к вам присоединиться.

— Остаться здесь на зиму! — воскликнул Дорсет.— Это невозможно. Мои люди валятся от болезни, от которой, вы видите, я тоже страдаю. Они не переживут зиму.

— Таков приказ из Англии.

— Они в Англии могут не иметь представления о том, что здесь происходит. Нам дают чеснок... все время дают чеснок. Чеснока больше, чем настоящей еды. Люди к этому непривычны, они от него страдают. От вина они перегреваются. Уже умерло тысяча восемьсот человек. Если мы пробудем здесь еще несколько недель, среди нас не останется ни одного здорового.

— Вы не можете вернуться. Это бы означало, что вы потерпели поражение. Что вам удалось с тех пор, как вы здесь?

— Фердинанд завоевал Наварру. Мы выполнили цель, ради которой сюда пришли.

— Вы говорите, как изменник, милорд Дорсет.

— Я говорю правду. Эти люди умрут, если здесь останутся. Если их не прикончит болезнь, это сделают французы. Нет никакой пользы в том, что они останутся.

— Однако, приказ короля, чтобы они остались. Дорсет заковылял к двери палатки.

— Пойдемте со мной,— сказал он.— Я скажу этим людям, что король приказал им остаться в Испании.

Свежий воздух, казалось, слишком сильно повлиял на Дорсета. Он неуверенно покачнулся как подвыпивший человек, и послу пришлось поддержать его, чтобы тот не упал. Согнувшись вдвое от боли, исказившей его желтое лицо, Дорсет попытался выкрикнуть, но голос его был слишком слаб.

— Люди! Новости из дома.

Слово «дом» произвело на лагерь волшебное действие. Люди выползали из палаток, таща за собой тех, кто не мог ходить. На лицах у них отражалась несказанная радость. Они верили, что этот ужас позади и что их командир позвал их, чтобы приказать готовиться к возвращению домой.

— Приказ короля,— сказал Дорсет.— Мы остаемся здесь на зиму.

Послышалось недовольное ворчание.

— Нет! — раздался возглас, и другие подхватили этот крик: — Домой! Мы возвращаемся домой!

— По приказу нашего всемилостивейшего монарха...

— К дьяволу нашего всемилостивейшего монарха. Пусть сам сражается в своих войнах. Домой! В Англию! Мы возвращаемся домой в Англию.

Дорсет поглядел на посла.

— Видите,— сказал он и устало заковылял обратно в палатку.

Теперь ему стало страшно. Он понял, что оказался между двух огней — тем, чего хотел король, и тем, чего хотели его люди. Ему предстоял выбор — неповиновение королю или всеобщее дезертирство.

— Я должен написать Его Величеству,— сказал он.— Я должен раскрыть ему истинное положение дел.

Посол ждал, пока он писал, а тем временем в лагере все громче становились крики возмущения. Дорсет знал, да и посол знал, что для этих людей королевский приказ не имел никакого веса.

* * *

Король наблюдал возвращение своих войск. Он стоял, широко расставив ноги, стиснув руки и так сильно сощурив глаза, что их почти не было видно в складках век.

Рядом стояла королева, которая при виде плачевного состояния этих людей была готова заплакать. Они были одеты в лохмотья, многие еще страдали от лихорадки, некоторых пришлось выносить на берег. И все же, проходя мимо, они издавали несвязные крики радости, потому что ступали по английской земле; по их впалым щекам катились слезы.

— Какое печальное зрелище,— пробормотала королева.

— Меня от него тошнит! — прорычал король.

Но он смотрел на это возвращение другими глазами нежели Катарина. Он не испытывал жалости, только один гнев. Это была армия, которую он послал во Францию и которой так гордился.— Я не видел армии лучше! — писал он Джону Стиллу. А теперь... они были похожи на свору бродяг и нищих.

Как они посмели причинить ему это! Он золотой король, баловень судьбы. До сих пор он получал все, что ни пожелает, за исключением сына. На мгновение он вспомнил об этом и бросил на жену недовольный взгляд. На глазах у нее были слезы. Она может плакать об этой банде пугал, когда ей следовало бы плакать, потому что она его подвела и, хотя и может забеременеть, не в состоянии родить здорового мальчика. Катарина повернулась к нему.

— Вон милорд Дорсет, Генрих. О, бедный Дорсет. Как он болен. Посмотри на него. Он не может идти. Его несут на носилках.

Король проследил ее взгляд и подошел к носилкам, на которых лежала истощенная фигура человека, некогда бывшего чемпионом турниров. При виде больного Генрих почувствовал отвращение.

— Дорсет! — вскричал он.— Что это значит? Я послал тебя с армией и приказом сражаться до победы. Ты возвращаешься с этими... пугалами... и позорным поражением.

Дорсет попытался увидеть, кто это возвышается над ним и кричит на него. Он сказал:

— Где я? Сейчас ночь?

— Ты в присутствии твоего короля,— проревел Генрих.

— Они поднимут мятеж,— пробормотал Дорсет.— Они больше не вынесут. Что, сейчас еще утро?

— Унесите его,— закричал король.— Не хочу больше видеть его предательское лицо.

Носилки подхватили и пронесли дальше.

— Он болен, очень болен,— попыталась сказать Катарина. Генрих взглянул на нее, и она заметила этот характерный прищур его глаз.

— Он еще не так заболеет, когда я с ним разделаюсь!

— Ты не можешь винить его за то, что произошло.

— Тогда кого же еще! — огрызнулся Генрих. Он нетерпеливо огляделся вокруг.— Ну-ка, поставьте виселицы,— прокричал он.— Не одну, а двадцать... сто! Клянусь Всевышним и всеми его святыми, я покажу этим презренным трусам, как поступаю с теми, кто не выполняет моих приказов.

Его лицо исказила ярость. Сквозь сдерживающие путы появился тиран. Эта метаморфоза происходила прямо на глазах королевы. Тщеславный добродушный мальчик становился жестоким эгоистичным мужчиной.

Наблюдавшую за ним Катарину охватили мрачные предчувствия, которые касались не только этих людей, небрежно приговоренных им к смерти.

* * *

Катарина стала перед королем на колени. Страшная ярость, которую она видела на его лице, еще не совсем исчезла. Она проявлялась в его слишком сильно разгоряченных щеках, в пронзительной синеве глаз.

Он с интересом наблюдал за ней, и Катарина внезапно поняла, что могла бы превратить эту трагедию в один из номеров маскарада, которые так его забавляли.

— Генрих,— воскликнула она,— я умоляю тебя пощадить этих людей.

— Что! — прорычал тот.— Да они опозорили Англию! Наши враги смеются над нами!

— Все было против них...

Это оказалось ошибкой. Слабые проблески добродушия, которые она уловила до этого, пропали, и синие глаза вновь грозно глядели.

— Ты хотела бы участвовать в наших государственных советах, Кейт? Ты хотела бы сказать нам, как вести войны?

— Нет, Генрих. Это дело твое и твоих министров. Но климат... и эта болезнь, которой они заболели... как ты или твои министры могли знать, что их постигнет такая катастрофа? Это просто невезение.

— Невезение,— согласился он, несколько успокоившись.

— Генрих, молю тебя, окажи им свое милосердие. На этот раз забудь насмешки твоих врагов. Вместо этого подготовься и покажи им свое истинное мужество. Пусть они знают, что Англию нужно бояться.

— Клянусь Богом, да! — воскликнул король.— Они это узнают, когда я сам отправлюсь во Францию.

— Так и будет. Ваше Величество пойдет с целой армией, а не только с одними лучниками, как отправился Дорсет. Тебя ждут огромные победы... поэтому в своем милосердии и своем величии ты можешь себе позволить посмеяться над своими врагами... и пощадить этих людей.

— У тебя среди них друзья, Кейт. Дорсет твой друг.

— Также и друг Вашего Величества.

Он посмотрел на ее склоненную голову. По плечам рассыпались волосы, эти изумительные волосы, глаза с мольбой устремлены на него.

Она играла свою роль в маскараде, но он этого не знал, ведь маски всегда казались ему настоящими.

Ему доставляло удовольствие видеть ее в такой позе, смиренную, молящую о снисхождении. Он любил ее. Пока что у нее ничего не получалось, но она все еще молода. Когда она подарит ему здорового сына, он простит ей все эти выкидыши. А пока нужно было играть в эту игру.

— Кейт, — проговорил Генрих дрогнувшим голосом,— я отдаю тебе жизни этих людей. Встань, моя дорогая супруга. За измену мне и Англии они заслуживают смерти, но раз ты просишь... такой, как я, разве могу я отказать прекрасной леди в ее просьбе!

Катарина склонила голову, взяла его руку и поцеловала. То, что приходилось играть маскарадную роль в реальности, вызвало у нее тревогу.

ВЕРОЛОМСТВО ФЕРДИНАНДА

В своей штаб-квартире в Логроно Фердинанд, в радостном настроении, совещался с кардиналом Хименесом. Казалось, король сбросил свою немощь — он был опять молодым человеком. Быть может, думал, наблюдая за ним, кардинал, он поздравляет себя с тем, что хотя тело его и слабеет, но разум остается таким же острым и изобретательным, каким был всегда, даже, возможно, стал еще изобретательнее, так как его опыт подсказывает ему все новые пути двурушничества, плетения интриг против своих друзей в то время, как он открыто заявляет о своем к ним уважении.

Хименес, может быть, и посочувствовал бы молодому королю Англии, если бы не был убежден, что все случившееся с ним произошло из-за его собственного недомыслия. Король Англии был, несомненно, хвастун, ищущий легкой славы. Во всяком случае, в Испании он ее не нашел, и один из первых уроков, который ему пришлось получить, заключался в том, что никто кроме глупцов не станет заключать союз с самым алчным и вероломным монархом в Европе — с Фердинандом Арагонским.

Генрих был все еще чересчур сентиментальным; он полагал, что раз он зять Фердинанда, с ним будут обращаться с особым уважением. Как будто для Фердинанда существовало что-то еще кроме его золота и его славы.

— Итак, Ваше Преосвященство, кампания закончена, остается только закрепить наш выигрыш. Жан д'Альбрэ и Катарина бежали во Францию. Пусть там и остаются. Что до меня... у меня больше нет желания продолжать конфликт, и я не вижу, почему бы мне, если Людовик согласен, не заключать с ним перемирие?

— Я ваш зять?

— Пусть этот молодой фат сам ведет свои сражения... если сможет, Ваше Преосвященство. Если сможет!

— Он не получил помощи от союзника, Ваше Величество. Фердинанд прищелкнул пальцами.

— Моему зятю нужно знать, что если он надеется побеждать в сражениях, то не должен посылать в чужую страну армию без соответствующего снабжения.

— Он рассчитывал на обещанную помощь от своего союзника.

— Ее не обещали, уверяю вас. Но мы теряем время. Я слышал, он устроил суд над своими доблестными офицерами и те должны были давать показания, стоя на коленях! Вот, должно быть, было зрелище, а? Он судит их за некомпетентность и за свои ошибки и ошибки своих министров. От виселицы их спасла моя дочь.

— Королева Англии, видимо, не забыла, чему учила ее мать.

Упоминание об Изабелле отрезвило Фердинанда, затем он отогнал от себя это воспоминание, сказав себе, что Изабелла, не покладая рук, радела о благе Испании. Она наверняка осознала бы значение Наварры и поняла бы, что не так важны средства, с помощью которых ее получили, поскольку все удалось завершить с минимальным для Испании кровопролитием и расходами.

— Я посылаю моему зятю депеши, Ваше Преосвященство. Вот они. Просмотрите их и дайте свою оценку!

Хименес взял предложенные документы.

В них Фердинанд разъяснял Генриху, что из-за слабой подготовки армии Дорсета было невозможно овладеть Гиенью. Это не намек на то, что Дорсет истинный англичанин. Он полагает, что при соответствующей подготовке и оснащении из английских солдат получатся довольно приличные солдаты; может быть, тогда они не будут так проигрывать в сравнении с европейскими солдатами. В настоящее время он не может просить Генриха прислать еще людей в Испанию, даже если он их возглавит. Он был вынужден заключить шестимесячное перемирие с Людовиком, поскольку опасался, что если этого не сделает, то французы могут подумать — принимая во внимание то печальное зрелище, какое представляют собой английские войска в действии, чему они недавно были свидетелями,— что было бы глупо не начать вторжение в Англию, где их могла ожидать легкая победа, поскольку они видели образцы английской доблести и отваги в бою. Фердинанд весьма сожалеет, что англичане не смогли добиться своей цели — овладеть Гиенью — и, если его дорогой зять все еще желает, чтобы эта провинция была завоевана для Англии, он, Фердинанд, по истечении шестимесячного перемирия, завладеет ею для Англии. Ему в помощь потребуется десять тысяч немецких наемников, поскольку, как легко может понять его дорогой зять, он не может просить английских солдат, принимая во внимание их недавние проделки. Наемники будут стоить очень дорого, но ведь его зятю не хватает не денег, а доблестных солдат и мужества в бою. Фердинанд ожидает известий через своего посла дона Луиса Кароса, а более важных и личных — через свою возлюбленную дочь, которая также является супругой дорогого и уважаемого сына, короля Англии.

Прочтя этот документ, Хименес поднял глаза.

— Это скорее послужит раздражающим, а не успокаивающим средством для вашего дорогого зятя, к которому вы так привязаны,— сказал он.

— Именно этого я и хочу,— ответил Фердинанд.— Разве вы не понимаете, что этот молодой фат придет в такую ярость, что немедленно захочет развязать войну с Людовиком. Именно это нам и нужно, чтобы отвлечь Людовика, пока мы будем отдыхать от сражений и наслаждаться плодами нашей победы.

Хименес подумал о дочери Фердинанда. Он почти не помнил, как она выглядит, так как прошло столько лет с тех пор, как он ее видел. Ее мать нежно любила ее, даже слишком нежно, как он часто говорил, так как ее привязанность к семье часто мешала ей выполнять свой долг перед Богом.

Все же ему было жаль дочь Изабеллы. Она представлялась ему, как беспомощный барьер между юношеским безрассудством ее супруга и жестоким честолюбием ее отца.

Как он мог быть недоволен, если все, что делал Фердинанд, было во славу Испании? Это последнее завоевание без сомнения принесло стране славу.

Хименес передал бумаги обратно Фердинанду. Он должен их одобрить; но как он тосковал по мирной атмосфере Алкалы, по этой комнате, где они вместе с учеными работали над многоязычной библией.

Он тогда понял, что был бы счастливее, если бы вел свою затворническую жизнь вдали от власти и амбиций.

Счастливее! — упрекнул он себя. Мы приходим на эту землю не для того, чтобы быть счастливыми!

Довольно улыбаясь, Фердинанд опечатал свои документы, забыв при этом о подступающей старости, одолевших его тело болях, о постоянной необходимости пользоваться мазями и возбуждающими средствами, чтобы как-то добиться видимости юности.

Он не мог побеждать в битвах, но мог перехитрить своих врагов даже более ловко, чем в дни своей юности. Опыт дорогого стоит; бывают минуты, как эта, когда он ценил его еще больше и не променял бы на мужскую силу своего юного зятя в Англии.

* * *

Катарина сидела перед зеркалом и ее женщины укладывали ей волосы. На нее смотрело ее отражение в зеркале и совсем ее не разочаровывало. Генрих так восхищался ее волосами; он просил ее распускать их на ночь, отчего они становились спутанными. Но часто, в виде компромисса, она носила их заплетенными в две тяжелые косы.

Генрих вновь стал пылким любовником. Он и она были полны надежды; он приказал, чтобы в следующий раз при первых признаках беременности она была особенно осторожной. Ему стало ясно, что его преследует злой рок. Взять, например, кампанию в Испании. Их неспособность произвести ребенка, который бы смог выжить, просто еще один пример их невезения.

Катарина улыбнулась. Если бы только у меня был ребенок, сын, подумала она, я была бы совершенно счастлива.

— Мария,— сказала она своей фрейлине Марии де Салинас,— у тебя сегодня счастливый вид. В чем причина?

Мария смутилась.

— У меня, Ваше Величество? Но я не знала...

— У тебя довольный и удовлетворенный вид, как будто произошло что-то, чего ты страстно желала. Это имеет отношение к милорду Виллоубай?

— Он собирается просить моей руки, Ваше Величество.

— Ах, Мария, раз от этого у тебя такой счастливый вид, то разве могу я ответить иначе, чем да?

Мария упала на колени и поцеловала Катарине руку. Когда она подняла свое лицо, в глазах у нее стояли слезы.

— Но ты плачешь,— сказала Катарина,— а я думала, что ты счастлива.

— Это означает, что я больше не смогу оставаться на службе Вашего Величества.

— Он захочет покинуть двор и увезти тебя в имение?

— Это так, Ваше Величество.

— Что ж, Мария, мы должны с этим смириться.— А сама подумала: «Как я буду по ней скучать! Из всех девушек, что приехали со мной из Испании, Мария была лучше всех и самая преданная. Это ей я могла доверять, как никому другому. А теперь она уедет».

— Мне самой хочется плакать. И все же, это, должно быть, счастливое событие, ведь ты любишь этого человека, Мария?

Мария кивнула.

— И это хорошая партия. Знаю, король тоже охотно даст свое согласие, так что нам не о чем печалиться, Мария. Ведь лорд Виллоубай не увозит тебя в чужую страну. Наступит время, когда вы станете появляться при дворе, и тогда бы будем вместе.

Мария утерла глаза платком, а Катарина, глядя в зеркало, видела свое отражение после бесконечно печального прощания с матерью, свой приезд в Англию в сопровождении дуэньи доны Эльвиры Мануэль, которая оказалась вероломной, и своих фрейлин, выбранных за свою красоту. Даже среди этой группы прелестниц Мария была самой красивой. Теперь они все разъехались кто куда, большинство вышло замуж... Инес де Венегас — за лорда Маунджоя, а Франческа де Карсерес — за банкира Гримальди и весьма неподобающим образом.

— Мария, скажи мне, ты в последнее время видела Франческу?

— Она все еще ожидает аудиенции. Ваше Величество желает ее видеть? Быть может, теперь, раз я уезжаю...

У Катарины застыло лицо.

— Один раз она меня покинула, потому что считала, что так для нее выгоднее. Я никогда не приму обратно ту, что изменила мне и своей семье.

— Ваше Величество, я слышала, что банкир искренне ее любит.

— Если ее так любят, в таком случае она должна довольствоваться тем положением в жизни, которое сама себе избрала. В моем доме для нее никогда не будет места.

Когда Катарина говорила таким твердым тоном, как сейчас, Мария знала, что решение ее непоколебимо. Катарина сменила тему.

— Надеюсь, ты не собираешься сразу же покинуть меня, Мария.

Мария вновь встала на колени у ног королевы и уткнулась лицом той в юбки.

— Я так сожалею, что не смогу прислуживать вам постоянно, Ваше Величество.

Внезапно за дверями послышался шум. Двери распахнулись, и в комнату величавой поступью вошел король. Лицо у него было краснее обычного, а то, что он разгневан, было заметно по его неестественно величавой походке. В руке он держал бумаги, и одного быстрого взгляда, который она метнула на эти бумаги, обернувшись от зеркала, было достаточно, чтобы Катарина поняла, что причиной гнева были новости из Испании.

Мария встала и вместе с другими женщинами в комнате присела в реверансе. Король не одарил оценивающей улыбкой какую-нибудь особенно красивую женщину, попавшуюся ему на глаза, что по обыкновению делал. Генрих всегда был прямодушен, и сейчас все его мысли были сосредоточены на принесенных документах.

Он сделал повелительный жест рукой, весьма красноречивый. Он означал: «Оставьте нас». Женщины поспешили повиноваться, а у Марии при виде разгневанного королевского лица упало сердце, потому что, будучи ближе к Катарине чем любая из ее сверстниц, она знала, что королева начала бояться короля.

Когда они остались одни, Генрих уставился на жену свирепым взглядом, первые несколько секунд слишком разгневанный, чтобы заговорить. Та ждала, по опыту зная, что когда король в таком состоянии, любое небрежно сказанное слово может еще больше раздуть его гнев.

Генрих помахал бумагами, как знаменами при наступлении на врага.

— Новости от твоего отца! — резко бросил он ей в лицо.— Он, видимо, определенно решил меня оскорбить.

— Генрих, уверена, что этого не может быть. Он так тебя уважает.

— Видимо, это не так. Он пишет мне, что мои армии бесполезны. Предлагает воевать для меня, если заплачу ему за наемников!

— Не может быть.

— У тебя есть глаза. Прочти это,— прорычал он.

Она взяла бумаги и проглядела их. Своего отца она могла видеть лишь в том свете, как ее научила мать. Изабелла никогда не жаловалась своим детям на поведение Фердинанда и всегда выставляла его как идеального короля и отца. Только случайно Катарина узнала, что отец много раз изменял Изабелле, чему подтверждением были дети. Даже поняв, что он был неверным супругом, по ее мнению, самой святой и великой из женщин, она все же не могла поверить, что он не был благородным и честным человеком; поэтому она слепо поверила всему, что он написал.

— Ну? — грубо потребовал Генрих.

— Мой отец обдумал, что случилось с нашими людьми в Испании. Он хочет помочь тебе.

— Поэтому он насмехается надо мной и моими армиями.

— Ты понял это не так, как здесь написано, Генрих.

— Я... я? Полагаю, я глуп, мадам. У меня нет вашего понимания. Однако, ты и твой отец забываете об одном.— Он подошел к ней поближе, сощурив глаза, и Катарина отпрянула, потому что увидела неприкрытую злобу на его лице.— Если бы не я, что бы с тобой было? Я поднял тебя наверх до нынешнего положения. Будет лучше не забывать об этом. Многие против нашего брака. Кем ты тогда была? Жалкой изгнанницей. Твой отец не оказывал тебе поддержки... ты жила в бедности.— Генрих заложил руки за спину, не сводя с нее сердитого взгляда.— Мне говорили, что такой монарх как я может выбрать себе супругу среди величайших наследниц в мире. А что сделал я? Я выбрал тебя. Вас, мадам, бывшую жену моего брата, о которой не вспоминал отец и которая жила в жалкой нищете в Дарем-хаус. Я поднял тебя наверх. Я посадил тебя на трон. И вот моя награда...

Катарина пыталась противостоять охватившему ее при этих словах ужасу. Она побледнела, судорожно дергающиеся пальцы вцепились в складки ее одежды.

— Генрих,— сказала она,— мне это хорошо известно. Даже если бы я не любила тебя за многие твои прекрасные качества... я была бы благодарна и готова служить тебе до конца моих дней.

Он немного успокоился. Она подумала: «О Боже, как легко его умиротворить, как легко его рассердить».

— Это хорошо, что ты помнишь о своих долгах,— проворчал Генрих.— А твой отец! Что ты скажешь в его защиту? Он тоже должен быть благодарным за то, что я для тебя сделал. Вот пример его благодарности!

— Генрих, он предлагает помочь тебе...

— Силами немецких наемников! Потому что мы, англичане, не в состоянии сами сражаться!

— Он не имел в виду, Генрих, Я уверена в этом.

— Не имел в виду! Тогда почему он это говорит?

— Потому что он считает, что ты страдаешь от острого разочарования, потому что он сожалеет, что наша армия не достигла цели.

— Он не желает английских войск на испанской земле! Клянусь Богом, я бы повесил этого изменника Дорсета. Если бы не прислушался к твоим мольбам сохранить эту никчемную жизнь.

— Нет, Генрих, ты не должен винить Дорсета.— Внезапно ее залила нежность к этому огромному мужчине, который иногда, как ей казалось, чувствовал и думал как ребенок.— Поглядим в лицо правде. Мы потерпели неудачу. Мы потерпели неудачу, потому что не обеспечили продуктами наших людей, и мы послали их с плохим снаряжением. Конечно, ты не можешь принять предложение моего отца, хотя он делает его из чувства дружбы, уверяю тебя. Но для тех, кто подшучивал над нашей неудачей, есть один ответ. И это ответ моему отцу.

— Что это за ответ?

— Что ты должен собрать армию, которая будет непобедимой, что ты станешь во главе нее и нападешь на французов, но не с юга, а с севера. Там климат не очень отличается от нашего, там не будет таких трудностей со снабжением армии, которую от Англии будут отделять только двадцать одна миля морского пространства. А если ты встанешь во главе нее...

На лице короля медленно расплылась улыбка. Несколько секунд он ничего не говорил, потом выпалил:

— Клянусь Богом, Кейт, это ответ. Именно так. Мы отправимся от Кале... и пойдем оттуда дальше. И на этот раз командовать будет не маркиз, а король.

Все следы дурного настроения исчезли. Он схватил ее и крепко обнял, но мысли его уже были далеко — он вел солдат в победное сражение. Это будет почище веселых маскарадных эскапад, очаровавших придворных и простых в Виндзоре, Ричмонде и Вестминстере.

Он был доволен — доволен жизнью, доволен Кейт.

Генрих потанцевал с ней по апартаментам, поднимая ее на руках, выжидая, чтобы она подивилась его силе — что она и делала, одновременно перебирая пальцами ее волосы и лаская ее тело.

— Одно только мне не по нраву. Я буду разлучен с моей Кейт. А что она будет поделывать в ожидании победителя, а? — Маленькие глазки заискрились от смеха и самоуверенности.— Быть может, она будет нянчить наследника Англии... наследником всех тех земель, что я верну английской короне!

Катарина смеялась в его объятиях. На какое-то время опасность миновала, король был опять счастлив.

* * *

Так значит предстояла война. Катарина всеми силами стремилась показать Генриху, что она может помочь ему и он может рассчитывать на то, что королева всегда будет с ним рядом.

Генриха не покидало приподнятое настроение. Он был уверен, что завоюет новые почести, и уже относился к предстоящей войне как к окруженному ореолу балу-маскараду. Его ободряло то, что менее значительные вопросы можно было надежно оставить Катарине, и он был ей доволен, потому что она так хотела принести пользу.

Все ночи он проводил с ней.

— Я мечтаю только об одном, Кейт, чтобы к моему отъезду ты была беременной. Какая для меня радость! Я отправляюсь воевать за честь Англии, зная, что ты дома лелеешь мое семя в этом своем хорошеньком животике. Я дам Англии новые владения, Кейт, а вместе мы дадим ей наследников. Ну как?

— Генрих, если бы так случилось, я бы стала счастливейшей женщиной на земле.

— Конечно, так и будет.— У него не было сомнений.

Катарина призвала к себе Томаса Уолси; на нее произвело впечатление, с каким знанием дела он справлялся со своими обязанностями, включавшими теперь и подготовку снаряжения для будущей войны.

Она была рада, когда однажды с ним совещалась и к ним присоединился король.

На лице Генриха было грубовато-добродушное выражение.

— Ха, господин Уолси,— воскликнул он.— Ее Величество говорит, что вы нам очень полезны.

— Я покорнейше стараюсь сделать все от меня зависящее, сир,— ответил Уолси.— Сожалею, что у меня не четыре пары рук и четыре головы, чтобы служить Вашему Величеству еще лучше.

Генрих засмеялся и положил свою огромную руку на плечо Уолси.

— Мы вполне довольны этими двумя руками и этой головой, друг мой. Королева высоко оценила вашу работу. Она глубоко уважает вас, а мы с королевой единодушны во всех вопросах.

— Служить такому господину... и такой госпоже — большая радость.

— А мы счастливы иметь такого слугу. Покажите мне перечень подготовленного вами провианта.

— Вот он, Ваше Величество.

— Фокс говорит, что вы работаете за двоих. Он тоже о вас высокого мнения.

— Епископ всегда был мне хорошим другом.

— Это нам нравится. Мы любим, когда наши министры хорошо работают вместе. Слишком часто мы слышим о разногласиях, поэтому приятно слышать о добром согласии. Дайте-ка посмотреть. Так много провизии, да? Так много расходов по доставке. И вы можете изыскать эти деньги, господин Уолси?

— У меня нет в этом никаких сомнений, сир. Могу подробно объяснить, как я предполагаю это сделать.

— Хватит, довольно. Мы вам доверяем. Не надоедайте нам, рассказывая как, почему и где. Сделаем так, чтобы у нас было то, что нам нужно.

— Так и будет сделано, сир.

Генрих еще раз похлопал того по плечу, и Уолси, который всегда старался не упускать возможности, произнес как бы под влиянием порыва, но за этим скрывалась тщательная подготовка:

— Ваши Величества, могу я получить ваше разрешение поговорить с вами о... несколько деликатном деле?

Генрих постарался придать себе проницательный вид; Катарина почувствовала легкую тревогу. Она всегда боялась, когда кто-то, кого она глубоко уважала, небрежно сказанным словом мог вызвать гнев короля и испортить свою многообещающую карьеру.

— Говорите,— сказал Генрих. Уолси опустил глаза.

— Это вольность с моей стороны, Ваше Величество, но я допускал такие вольности, служа вашему благороднейшему и уважаемому отцу, и тем самым завоевал его расположение. Я буду служить Вашему Величеству со всем рвением, которое я отдавал делу вашего отца.

— Да, да,— нетерпеливо промолвил Генрих.

— Это касается милорда Сюррей.

— И что с ним?

— В последнее время я заметил, что здоровье его ухудшается. Он собирается отправиться во Францию вместе с Вашим Величеством. Это неосторожно с моей стороны... но я не буду думать, как я безрассуден, высказывая то, что у меня на уме, — я буду думать только о том, что служу Вашему Величеству. Сир, граф Сюррей слишком стар, чтобы сопровождать Ваше Величество во Францию, а такие люди могут значительно задержать проведение кампании. Если Ваше Величество желает, чтобы граф Сюррей сопровождал вас во Францию, тогда это будет и моим желанием, но...

Генрих кивнул.

— Он говорит правду,— сказал он.— Сюррей старик. Мне совсем не нужно, чтобы со мной маршировали старики!

Катарине пришло в голову, что единственно, почему бы он хотел взять их с собой, так это для того, чтобы привлечь внимание к своей лучезарной юности.

Но они шли на битву. Генрих хотел, чтобы рядом были молодые люди. Он также хотел показать этому человеку, что ценит его работу. Епископ Фокс, считавший Уолси своим протеже, сообщил королю, что даже его изумляет энергия Уолси. Он взял под свой контроль сыромятни и кузницы, хлебопекарни и пивные заводы, так что все они работали на государство, чтобы дать возможность господину Уолси снабдить будущую кампанию всем, чем нужно. Он работал весь день и далеко за полночь, редко делал перерывы, чтобы поесть; он был полон решимости угодить королю своим усердием, чтобы на этот раз война не кончилась неудачей из-за недостатков в снабжении.

Мне нравится этот Томас Уолси, говорил себе король.

Бросить ему Сюррея в обмен на все его труды ничего не стоило. Сюррей был стар, спесив и потерял расположение короля. Как полагал Генрих, Уолси попросил об этом не из-за неприязни к старику, а из-за своего рвения добиться успеха предприятия.

— Когда мы отправимся во Францию,— сказал Генрих,— Сюррей останется здесь.

Уолси склонил голову с таким смиренным и благодарным видом, как будто его удостоили какой-то награды.

— Теперь я спокоен, Ваше Величество, я боялся, что моя назойливость...

Генрих так шлепнул его по спине, что тот немного покачнулся.

— Не бойтесь, господин Уолси. Служите нам хорошо и мы будем для вас хорошим господином.

Уолси взял руку короля и поцеловал ее; он поднял на Генриха глаза, полные слез.

— И самым великим, сир,— пробормотал он.— Господином, служить которому для всех наслаждение.

Генрих был явно доволен. Он подумал: «Когда мы выиграем войну, я не забуду господина Уолси. Быть может, я оставлю его при себе. Он полезный человек и умный».

* * *

Выходя их королевских апартаментов, Уолси про себя улыбался.

Эта война пришлась ему весьма кстати, так как привлекла к нему внимание короля. Он собирался произвести впечатление на молодого монарха своей необыкновенной работоспособностью, как было с его отцом, когда старый король считал, что он еще не начал выполнять поручение, а потом обнаружил, что оно с большим умением успешно завершено.

— Путь для меня открыт,— прошептал он про себя.— Бояться нечего.

Он испытывал легкое сожаление, что не может разделить свой триумф с семьей. Ему бы хотелось увидеть госпожу Винтер, мальчика и девочку при дворе. Ему бы хотелось, чтобы на их долю достались награды и почести. Он, конечно, так и сделает. Он хорошо позаботится о детях. И все же его печалило, что их надо скрывать.

Ему было интересно, что бы сказал король, если б узнал, что Уолси теперь покинул дворец и направился к женщине, родившей ему двух детей. Он мог догадаться. Маленькие глазки будут выражать возмущение, губы королевского рта недовольно сожмутся. Генрих полагает, что его священники должны хранить целомудрие, и к тем, кто был невоздержан, он отнесется суровее, чем менее чувственные люди. Вот мужчина, подумал Уолси, испытывающий вожделение к женщинам с привлекательной внешностью, с которыми он сталкивается. Хотя, может быть, он этого не осознает. Он притворяется, что проявляет королевский интерес к своим подданным, однако, если этот подданный женщина и к тому же красивая, интерес усиливается.

Нет, нужно все хранить в тайне, его враги не должны обнаружить существование госпожи Винтер. А у него есть враги, и много. Враги составляют значительную часть жизни мужчины, если тот решил подняться от низов до самых вершин величия.

И вот сейчас к нему приближается один из них.

Граф Сюррей делал вид, что не видит его, но Уолси решил, что тот не должен пройти мимо.

— Добрый день, милорд.

Сюррей бросил на него высокомерный взгляд.

— Вы меня не видели, — продолжал Уолси. — Милорд, значит, у вас плохо со зрением?

— Не хуже, чем в двадцать лет.

— Это было так давно, милорд. Вы задумались, может быть, поэтому меня и не увидели. Вы думали о кампании во Франции.

Любопытство Сюррея пересилило его презрение к этому низко рожденному.

— Вы были у короля? — спросил он.— Что нового о нашем выступлении? Снабжение уже подготовлено?

— Все будет сделано к тому времени, как король будет готов выступить. Работы предстоит много и для нас, кто отправляется с ним во Францию, и для вас, кто остается здесь.

— Я готов отправиться, как только скажет Его Величество,— произнес Сюррей.

— Вы готовы отправиться, милорд?

— Да, готов.

— Вы уверены, что будете при короле во Франции?

— Несомненно уверен. Разве я не генерал короля?

Уолси улыбнулся с видом хорошо осведомленного человека, и от его улыбки напыщенность Сюррея уступила место страху. Он готов был ударить этого человека, но не хотел пачкать руки, дотрагиваясь до сына лавочника. Уолси пробормотал:

— Прекрасного вам дня, милорд,— и пошел дальше.

* * *

Несколько секунд Сюррей стоял, глядя ему вслед; потом, когда его здравый смысл заглушил вскипающий гнев, поспешил в королевские апартаменты.

— Я хочу немедленно увидеть короля,— потребовал он. Стража была изумлена, но, в конце концов, это великий граф Сюррей, и вполне возможно, что у него были важные новости для короля.

Широкими шагами он прошел мимо них и настежь распахнул дверь королевского покоя. Генрих прислонился к столу, где его недавно оставил Уолси. Катарина сидела, и король наматывал на пальцы ее локон.

— Сир, я должен немедленно с вами поговорить!

Генрих поднял глаза довольно раздраженно. Он не ожидал, что к нему будут врываться люди без доклада. Может быть, Сюррей считает, что он такого знатного рода, что ему не нужно соблюдать обыкновенный этикет?

Генрих выпустил локон и уставился на Сюррея. Его сверкающий взор должен был бы быть предупреждением графу, но тот был слишком встревожен, чтобы что-то замечать.— Сир, я только что встретил сына мясника, выходящей из ваших покоев. Его наглость не имеет границ.

— Если вы говорите о моем добром друге Уолси,— резко произнес Генрих,— должен предупредить вас, милорд, делайте это с большим уважением.

— Ваше Величество, этот тип намекнул, что я слишком стар, чтобы отправиться с вами в сражение. Это наглое отродье...

— У вас нездоровый багровый цвет лица, Сюррей,— сказал Генрих,— и вы не умеете себя вести.— Он повернулся к Катарине.— Это от возраста, как ты думаешь?

Катарина ничего не сказала. Она боялась таких сцен. Ей хотелось предупредить Сюррея, но разгневанного аристократа уже нельзя было остановить.

— Наглый выскочка! Я прикажу вырвать ему язык. Я отрежу ему уши...

— Что и показывает, какой вы глупец и как вы не подходите для наших совещаний,— отрезал Генрих.— Вы бы хотели лишить нас человека, который больше всех делает для успеха нашей операции во Франции.

— Он обошел вас хитростью и лукавством, Ваше Величество.

Хуже он ничего не мог бы придумать, чтобы вызвать гнев Генриха. Предположить, что он, проницательный и блестящий деятель, всего-навсего простофиля!

О, Сюррей, какой вы глупец! — подумала Катарина.

Генрих встал во весь рост и закричал громовым голосом:

— Нет, милорд граф, вам нет места в моей армии. Вам нет места при моем дворе. Вы немедленно его покинете. Не показывайтесь мне на глаза, пока я не пошлю за вами.

— Ваше Величество...

— Вы что, настолько стары, что потеряли слух? — ожесточенно прогремел Генрих.— Вы слышали, что я сказал, сэр. Идите! Немедленно. Покиньте двор. Я отсылаю вас с наших глаз. Вы уйдете или мне вызвать стражу?

Сюррей вдруг съежился, так что действительно стал выглядеть стариком.

Он принужденно поклонился и удалился.

* * *

Из окна дворца Уолси наблюдал за уходом Сюррея. Он был опьянен триумфом и ему хотелось громко расхохотаться.

— Такой позор падет на всех врагов Томаса Уолси,— сказал он себе.— Не будет забыто ни одно неуважительное замечание.

Тут он вспомнил одного джентльмена из Лимингтона в Сомерсете, некоего Эмиаса Полета. В те дни, когда Томас был приходским священником Лимингтона, он, по мнению Полета, не выказал соответствующего уважения к этой важной персоне, и Полет, под каким-то смехотворным предлогом, добился, чтобы Томаса Уолси посадили в колодки.

Даже теперь Томас помнил пережитое им унижение; он сказал себе, что придет время, когда Полет сильно пожалеет о том дне, когда заставил надеть на Томаса Уолси колодки.

Око за око, зуб за зуб. Нет, подумал Томас, я ведь не простой человек, поэтому всякому лишившему меня одного зуба придется расплатиться двумя.

Сюррей, назвавший королевское должностное лицо отродьем мясника, потерял возможность последовать за королем во Францию и также потерял свое место при дворе.

Так и надо, подумал Томас, улыбаясь. На пути вверх еще предстоит сводить много счетов, и это следует делать сполна.

* * *

Уже давно Фердинанд не чувствовал такого избытка сил. Ежечасно к нему приходили депеши. Он играл в двойную политическую игру, которая была так дорога его сердцу; особенное наслаждение он получал от нее, обманывая тех, кто считал себя его союзниками, и заключая секретные соглашения с теми, кого его союзники считали общим врагом.

Для Фердинанда значение имело только одно — благо Испании. В настоящий момент Испания желала мира. У нее теперь была Наварра и, завладев этим важным маленьким государством, Испания была готова закрепить свои успехи.

Англичане требовали военных действий. Катарина слала из Англии наивные послания. Его дорогая простодушная дочь, не думает ли она, что политику проводят по каким-то правилам, как в монастыре? Она хотела одновременно угодить и своему красивому молодому супругу, и своему отцу.

Она была просто неоценима.

Фердинанду казалось, что, используя ее, он сможет заставить молодого монарха плясать под свою дудку, сможет сделать так, что Англия будет работать на пользу Испании. Как прекрасно, когда у тебя есть послушные дети, которые на тебя работают.

Он немного опечалился, думая о прошедшей молодости, и что Гермэна никак не может от него забеременеть. Прошли те времена, когда он мог переспать с несколькими женщинами за одну ночь. Но он все еще хитрый лис Европы.

Он забудет о страхе перед импотенцией, забудет о восторгах любви, а будет вместо этого думать о войнах.

Он позволит Каросу заключить в Лондоне договор с зятем. Он даст обещания... хотя и не собирается их сдержать. Обещания — это шашки в игре. Если имеет смысл их выкупить, вы это делаете, если же нет, вы забываете, что когда-то они были.

Он сел и написал Каросу.— «... мои армии вторгнутся в Гиень в то время как англичане должны напасть с севера. Сомневаюсь, что нынешний Генрих сможет повторить успех того другого Генриха во Франции, а мы вскоре получим известие о еще одной битве при Азенкуре. Пусть между нашими двумя странами будет заключен договор; заверьте моего зятя, что в этом деле я с ним душой и телом...»

Пока он писал, вошел паж, чтобы сообщить о прибытии монаха, за которым он посылал.

— Приведите его ко мне,— сказал Фердинанд. Человека привели.

Фердинанду понравилось, как тот выглядит. Он был похож на странствующего монаха и мог, не привлекая большого внимания, добраться из Испании ко французскому двору.

— У меня для вас поручение,— сказал он.— Вы должны немедленно отправиться во Францию. Добейтесь встречи с королем Людовиком и скажите ему, от кого присланы. Скажите ему, что англичане готовятся начать с ним войну и что у меня, через мою дочь, есть информация о том, где они нападут и с какими силами придут. Хорошенько его выспросите. Дайте ему знать, что я готов заключить с ним мир за компенсацию... на условиях, которые мы обсудим позднее, если он готов рассмотреть этот вопрос.

Монах внимательно выслушал инструкции Фердинанда; после его ухода Фердинанд вернулся к письму, которое писал Каросу.

«Я бы хотел, чтобы мой зять знал, что Франция — наш общий враг и что мы должны держаться вместе, чтобы сокрушить ее. Сообщите, насколько далеко зашли приготовления, и мы подпишем наш договор, чтобы весь мир знал, что мы одна семья и выступаем в этом деле вместе».

Фердинанд запечатал письма и послал за курьерами.

Он стоял у окна, наблюдая их отъезд, и смеялся про себя.

Я уже больше не молод, не могу удовлетворить жену, не говоря уже о любовнице, хмыкнул он. Однако, я все еще самый хитрый лис в Европе.

* * *

В солнечный апрельский день под председательством короля проходила церемония подписания договора с его тестем.

Рядом с Генрихом и Катариной стоял Луис Карос, своим великолепием чуть не затмевая короля; послышались громкие одобрительные возгласы присутствующих, так как они верили, что с помощью Фердинанда обязательно одержат победу над Францией.

Вот-вот должны наступить великие дни завоевания. Повторятся победы, одержанные воинственным Генрихом V. Они глядели на сияющее лицо своего двадцатидвухлетнего короля и говорили себе, что он принесет Англии новое величие.

Катарина была довольна.

Самым ее заветным желанием было упрочить дружбу между ее супругом и отцом; она верила, что это ей удалось.

Несомненно сбудется и ее другая мечта — родить здорового сына.

* * *

В ужасе Катарина неподвижным взглядом смотрела на письма. Этого не может быть. Ее отец не мог заключить перемирие с королем Франции за несколько дней до того, как Карос подписал договор с королем Англии от имени своего повелителя.

Здесь какая-то путаница, какая-то ошибка.

Она немедленно послала за Каросом. Посол пришел к ней в полном замешательстве. Проходя к ее покоям, он встретил ее духовника Фрея Диего Фернандеса. Фрей Диего приветствовал посла недостаточно уважительно, и Карос сразу же заметил на лице священника довольную усмешку.

«Смейся, мой малыш,— подумал Карос.— Твои дни здесь сочтены. Я начал намекать Фердинанду, что ты больше стараешься для Англии, чем для Испании».

Но у Кароса в этот день было мало времени на этого дерзкого священника и о» поспешил туда, где Катарина нетерпеливо ожидала его прихода.

— Вы слышали эту новость? — спросила она.

— Да, Ваше Величество.

— Здесь какая-то ошибка.

Карос покачал головой. Он знал своего господина лучше, чем королева знала своего отца, и ему казалось, что такой поступок типичен для Фердинанда. Его беспокоило, что предпримет Фердинанд вслед за этим, так как Карос догадался, что тот уже выбрал козла отпущения и что им, вероятнее всего, будет его посол в Англии.

— Не может быть, чтобы мой отец заключал соглашение с Францией, в то время как здесь в Англии подписывался договор о союзничестве!

— Это действительно так, Ваше Величество.

— Как могло произойти такое ужасное недоразумение?

— Ваш отец, без сомнения, даст какое-то объяснение.

В покои широким шагом вошел Генрих. Он был разъярен.

— Ха! — закричал он.— Дон Луис Карос! Так вы здесь. Что это за новости мне сообщают из Испании? Кто-то солгал мне. Как могло случиться, что ваш господин в одно и то же время поставил свое имя под двумя такими соглашениями!

— Сир, я понимаю не больше вас.

— Тогда настало время, чтобы вы поняли. Я требую объяснить это поведение.— Генрих повернулся к Катарине.— Ваш отец, мадам, видимо, делает из нас посмешище.

Катарина затрепетала, ибо вид у Генриха был такой, будто он собирался уничтожить все испанское, включая Кароса и ее самое.

— Этого не может быть,— отвечала она как можно спокойнее.— Это, должно быть, ложное сообщение.

— Будем надеяться,— прорычал Генрих. Карос сказал:

— Сир, могу я получить разрешение Вашего Величества удалиться, чтобы как можно скорее отправить письмо моему господину?

— Удалиться! — вскричал Генрих.— Вам лучше всего удалиться, сэр посол. Если вы останетесь, я могу поступить с вами так, как заслуживает любой, обманувший мое доверие.

Посол поспешил прочь, оставив Катарину одну с ее супругом.

Генрих стоял в своей любимой позе, широко расставив ноги, поигрывая пальцами на рукоятке кинжала; сквозь почти сомкнутые веки сверкал синий огонь разъяренных глаз.

— Мой союзник! — закричал он.— Так вот какова испанская честь! Клянусь Богом, я слишком доверял вам, испанцам. И что мне это дало? Союз, который вовсе и не союз... бесплодную жену.

— Нет... Генрих.

— Нет! А как насчет этого договора, который твой отец подписал с Францией? Франция! Наш враг! Его и мой! Я обошелся с тобой по-королевски. Я вырвал тебя из нищеты и посадил на трон. И как ты мне отплатила? Трое родов и ни одного ребенка, которого можно было бы показать. Видимо, испанцы хотят насмеяться над королем Англии.

— Генрих, в том, что у нас нет ребенка, я виновата не больше, чем ты. И это не имеет никакого отношения к договору, который, якобы, заключил мой отец с Францией.

— Имеет, мадам. Имеет!

— Генрих, как меня можно винить за то, что наши дети не живут?

— Может быть, это божья воля, чтобы у тебя не рождались дети,— немного сбавил тон Генрих.— Может быть, это потому, что ты была женой моего брата...

— Нам дал разрешение Папа,— сказала Катарина, и голос у нее задрожал от смутного ужаса.

— Потому что он поверил, что ты была девственницей, когда выходила за меня.

— Я и была ею.

Пока он глядел на нее, ярость на его лице сменилась таким выражением, как будто он о чем-то размышлял.

— По вашим словам, мадам,— сказал Генрих.

Сказав это, он повернулся и оставил ее — сбитую с толку, несчастную, охваченную смутным страхом.

* * *

Фердинанд написал Генриху и дочери.

Произошло ужасное недоразумение. Он в отчаянии, потому что опасается, что его неправильно поняли. Он не давал Каросу определенных инструкций, чтобы тот от его имени подписывал договор с Генрихом. Он боится, что это запятнало его честь. Хотя он и знает, что на нем нет вины, но поймут ли другие, в чем было дело?

Как ни унизительно в этом признаться королю, видимо, его посол в Англии ни на что не годится. Он неправильно истолковал инструкции... не намеренно. Он не поверит, что дон Луис мошенник — просто глупец.

«Моя дорогая дочь,— писал он,— ты, выросшая при нашем дворе, хорошо знала набожность твоей матери и то, что она хотела, чтобы вся семья была такой же набожной. Я болен, дочь. Ты бы меня не узнала, если б увидела теперь. Думаю, я близок к смерти. Меня мучит совесть. Когда смерть близка, те из нас, кто пытался быть набожным, испытывает неудержимое желание привести свои дела в порядок. Помирись с врагами твоими — вот одна из заповедей Господа. Поэтому я посмотрел вокруг и подумал о самом большом своем враге. О ком как не о Людовике XII, короле Франции? Поэтому, веря, что между христианами должно наступить примирение, я и подписал перемирие с ним. Вот в чем была причина. Ты, дочь своей матери, поймешь мои мотивы».

Когда Катарина прочла это письмо, ее отношение к отцу начало меняться.

«Насколько я должна теперь быть ему предана?» — спросила она себя. До сих пор память о матери заставляла ее оставаться ему верной. Но ее мать никогда бы не согласилась, чтобы эти два договора были подписаны один за другим буквально через несколько дней.

Для той, что была воспитана в строгом уважении к дочернему долгу, было нелегко осудить поступок родителя, тем не менее, Катарина начала склоняться к этому. Письмо, написанное Фердинандом Генриху, было выдержано в том же духе.

Он не хочет, чтобы его зять думал, что дружбу с королем Франции он ставит наравне с дружбой с королем Англии, писал он. Нет, он заключил перемирие с Францией, потому что боялся, что жить ему осталось немного, и хотел умереть, примирившись с врагами. Однако, из любви к зятю, он готов, если нужно, нарушить перемирие с Францией. Есть способ, как это можно сделать. В договор не была включена провинция Беарн, и, если Фердинанд нападет на Беарн и король Франции придет на ее защиту — а он это обязательно сделает,— то он нападет на испанцев, что и будет нарушением мирного договора. И в таком случае вероломно поступит Франция, а не Испания.

Читая это, Генрих хмурился. Он начал понимать, что с его стороны было бы глупо доверять такому двурушнику. Но это не означало, что он откажется от своих планов войны.

* * *

К королеве подошла Мария де Салинас и прошептала:

— В приемной ожидает Карос. Он в плачевном состоянии. На него было совершено покушение.

Катарина, сидевшая за вышиванием с двумя своими фрейлинами, немедленно поднялась и направилась вместе с Марией в соседнюю комнату, где была приемная.

— Приведи его сюда,— сказала она.

Вскоре Мария вернулась с Каросом. Его красивый атласный дублет был изорван, на руке была кровь.

— Ваше Величество,— задыхаясь, проговорил он,— на меня напали на улице. Но по счастливой случайности тот, кто на меня напал, поскользнулся как раз в тот момент, когда собирался проткнуть меня шпагой. Он задел меня в руку, а я побежал... побежал изо всех сил.

— Принеси мне воды и бинтов,— сказала Катарина Марии. — Я перевяжу рану. У меня есть специальная мазь, которая все прекрасно залечивает.

Говоря это, она обрезала ткань рукава вокруг раны и с облегчением увидела, что она неглубокая.

— Меня оскорбляют со всех сторон.— Карос почти рыдал.— Все здесь винят меня за договор, заключенный Его Величеством с королем Франции. Меня решили убить. Мне опасно выходить на улицу.

— Вы расстроены, дон Луис, — сказала Катарина.— Успокойтесь, прошу вас. Это, может, был просто вор-карманник.

— Нет, Ваше Величество. Все на меня рассердились. Они винят меня, хотя Ваше Величество хорошо знает...

Катарина сказала:

— Вы можете почувствовать слабость. Откиньтесь назад и закройте глаза.

Пока она промывала рану и прикладывала мазь, она думала: «Бедный дон Луис. Он козел отпущения. Я должна сделать все, что могу, чтобы спасти его. Я себе не прощу, если он, обвиненный за действия отца, получит смертельную рану, а это случится, если он попадет в руки этих людей».

Она перевязала рану и заставила дона Луиса лечь, приставив к нему двух своих пажей, чтобы они побыли с ним.

Потом она пошла в покои короля,

Генрих встретил ее с хмурым выражением лица. Он все еще был недоволен испанцами и хотел, чтобы она знала, что его немилость распространяется и на нее. Но Катарина смело посмотрела ему в лицо. Она была уверена, что кто-то из его друзей нанял убийцу, чтобы тот напал на дона Луиса, и считала, что только один Генрих может спасти посла от другого нападения. Она чувствовала ужасное унижение из-за поведения отца и, хотя и не была высокого мнения о доне Луисе, твердо решила, что его смерть не должна быть связана с ее семьей.

— Генрих,— сказала она,— на дона Луиса напали. Генрих равнодушно что-то проворчал.

— Его убийство нам совсем не поможет.

— Нам? — переспросил он.— На кого вы работаете, мадам? Вы на стороне отца или супруга?

Катарина выпрямилась во весь рост и в этот момент, со сверкающими глазами и пылающими щеками, представляла величественное зрелище.

— Я поклялась любить, лелеять и уважать своего супруга,— отчетливо произнесла она.— Я своих клятв не нарушу.

Тогда Генрих торжествующе засмеялся. Его Кейт красивая женщина. Она ясно говорит ему, что признает двуличие отца и принимает сторону своего супруга против него. Эта женщина его обожает. Этого нельзя не заметить.

— Хорошо, Кейт, я знал это,— сказал он.

Она бросилась к нему в объятия и прильнула к нему.

— О, Генрих, меня страшит, что ты должен идти на войну. Он нежно погладил ее по волосам.

— Ничего со мной не случится, Кейт. Я хорошо себя проявлю.

— И все же я буду беспокоиться, если ты уедешь.

— Ты хорошая жена, Кейт. Но за меня не бойся. Я отправлюсь во Францию и вернусь... с триумфом... а ты разделишь со мной мое торжество.

— Возвращайся целым и невредимым... вот все, что я прошу.

— Ба! Ты говоришь, как женщина.— Но то, что она так говорила, не было ему неприятно. Вот тогда она и попросила его запретить дальнейшие нападения на Кароса.

— Этот человек глуп, но не мошенник,— сказала она.— Уверяю тебя, он честно подписал договор от имени отца.

— Я распоряжусь об этом, Кейт... раз ты меня просишь. Карос может жить, не боясь, что его убьют. И если твой отец не отзовет его, он останется при дворе.— Он сощурил глаза.— Он глуп. Но иногда неплохо, что те, кого заставляют работать против нас, оказываются глупцами.

Катарина не отвечала. Она ясно показала, что никогда больше не будет полностью доверять отцу. Генрих был удовлетворен.

Вот так была спасена жизнь Каросу.

* * *

Июньское солнце сияло на стенах Дуврского замка. Из окна главной башни Катарина глядела на корабли в гавани, которые вот-вот должны были поднять паруса. Большинство кораблей она знала по именам, так как проявляла огромный интерес к приготовлениям для этой войны. Там стоял «Питер Гранат», названный так в ее честь, так как ее эмблема с изображением граната была теперь хорошо известна при дворе. Там же была «Анна из Гринвича», стоявшая бок о бок с «Джорджем из Фэлмута»; другие корабли носили названия «Барбара», «Дракон» и «Лев».

По дороге к Дувру прошествовала великолепная кавалькада. Люди выходили приветствовать своего короля, и при виде его — так богато одетого, такого красивого — говорили, что он больше похож на Бога, чем на человека. Впереди шли его лейб-гвардейцы в цветах Тюдоров — зеленом с белым. Рыцари в доспехах и лошади с яркими чепраками представляли красочное зрелище.

На фоне этого сверкающего сборища выделялся король. Он был не в доспехах, а в форме верховного главы флота, чем очень гордился. Четыреста судов ожидали отплытия из дуврской гавани, и большая часть приготовлений для этого путешествия проходила под его присмотром. С ним был Томас Уолси; Генрих все больше и больше ценил этого человека.

Генрих ехал верхом; на нем было облачение из золотой парчи, бриджи из золотой парчи и алые штаны в обтяжку. На шее на толстой золотой цепочке висел свисток — самый огромный из всех, что когда-либо видели зрители,— усыпанный драгоценными камнями, сверкающими в солнечных лучах. Время от времени он свистел в него к восторгу окружающих.

Из всех его пышных празднеств, в которых он играл веселые роли, ни одно не нравилось ему так, как эта новая игра в войну.

Катарина ехала рядом, аплодируя и восхищаясь, и взгляды, которые он бросал в ее сторону, были полны любви и нежности.

И не без оснований. Как бы для того, чтобы увенчать его счастье, она, несколькими неделями раньше, смогла сообщить ему долгожданную новость.

— Генрих,— сказала она ему с сияющими от счастья глазами,— без сомнения, я беременна.

Он обнял ее тогда и сказал, что сожалеет только об одном: что он должен оставить ее, чтобы отправиться на эту священную войну с Францией.

— Ты должна беречь себя, Кейт,— сказал он.— Помни — в этом прекрасном теле наследник Англии.

Она поклялась, что будет крайне осторожна.

Тогда он попросил ее прийти на заседание Совета и там объявил, что поскольку должен уехать, он назначит регента, который будет управлять страной в его отсутствие.

— Я много думал над этим. Я молился о том, чтобы Бог меня направил. И я оставляю вам лучшего и единственно возможного регента.— Последовала пауза для усиления драматического эффекта, затем сияющие маленькие глазки обратились на Катарину.

— Господа члены Совета, на время моего отсутствия вашим регентом будет Ее Величество королева.

Ее охватила радость и, как всегда в таких случаях, она подумала: «Если бы сейчас рядом была моя мать!»

Итак, на время его отсутствия ей предстояло быть регентом.

Ей должен был помогать Совет, если она будет нуждаться в их помощи. Король выбрал архиепископа Кентерберийского Томаса Ловелла и графа Сюррея. Графу было позволено вернуться ко двору, ибо Генрих был в добродушном настроении. Многие из его наиболее знающих министров сопровождали его во Францию, и Сюррей, человек с большим опытом несмотря на свое высокомерие, мог принести больше пользы при дворе, а не прятаться в поместье, может быть, замышляя недоброе. Итак, граф опять появился при дворе, хотя Томас Уолси осторожно пытался отсоветовать это королю. Генрих не принял совет Уолси, а тот был слишком умен, чтобы настаивать.

Итак, они приехали в Дувр и поднялись по крутому холму в замок, чтобы отдохнуть перед отплытием.

* * *

Теперь король был готов к отплытию. Рядом с ним были его самые храбрые рыцари, такие люди как Брэндон, Комптон, сэр Джон Сеймур, сэр Томас Пар и сэр Томас Болейн. Там был и неустанный Томас Уолси, который был намерен зорко следить за провиантом и оснащением, не забывая при этом поглядывать с едва заметным торжеством на графа Серрея, стоящего с теми, кто оставался.

Король решил, что здесь, на берегу Дувра, должна состояться церемония. Он хотел, чтобы все его подданные знали, как он привязан к королеве; и когда перед ними всеми он обнял ее и громко расцеловал в обе щеки, народ разразился приветственными возгласами, ибо никогда не любил своего короля так сильно, как в те минуты, когда тот, сверкающий в своем королевском великолепии, показывал им, что в глубине души он обыкновенный семейный человек.

Затем Генрих взял руку Катарины и обратился к присутствующим.

— Мои подданные, друзья мои, вы видите меня в момент отправления на священную войну. Меня печалит покидать мою страну, но на то Божья воля, чтобы я пересек море и вернул вам то, что отняли у нас французы. В этот ясный день можно видеть побережье Франции; на том берегу мой город Кале, в этот город и лежит мой путь. Оттуда я начну борьбу за мои права и ваши права. Но пока я буду этим занят, я не забуду мой народ дома, поэтому я оставляю вам ту, что, я надеюсь, так же дорога вам, как и мне — мою супругу, вашу королеву. Друзья мои, когда я взойду на борт корабля, когда я отплыву, королева Катарина станет правителем этого королевства и генерал-капитаном сил внутренней обороны.

Он взял руку Катарины и поцеловал ее, опять раздались радостные возгласы.

Генрих посмотрел ей в лицо и глаза у него сияли от нежности и удовольствия, которое он испытывал при таких сценах.

— Прощай, моя Кейт. Я вернусь с победой. Береги себя... и того другого.

— Да, мой король,— ответила она.

Последнее объятие, и под звуки фанфар Генрих взошел на борт корабля.

Катарина стояла на берегу Дувра с теми, кто оставался дома, наблюдая, как пышно украшенный флот отплывал во Францию.

Она молилась о том, чтобы Генрих остался невредимым, чтобы Бог направил ее и она смогла достойно выполнить свои обязанности, как это подобает дочери Изабеллы Кастильской.

Она намеревалась удивить короля тем, как может управлять, собиралась показать ему, что если когда-то и стремилась помогать Испании, то теперь не станет больше этого делать, ибо сейчас только одну страну она называет своей и это Англия.

Однако, главная ее радость была в ней самой. Ребенок! Этот ребенок должен появиться из ее чрева сильным и здоровым, и когда он появится, ему нельзя дать умереть.

Нельзя допустить еще одной неудачи. Если ее постигнет такая беда, все нежные проявления последних недель, вся та любовь и преданность, в которых ей поклялся король, будут сметены так же легко, как бумажные украшения после маскарада.

ГЕНРИХ НА ВОЙНЕ

К тому времени, когда королевский флот достиг Кале, начал идти дождь. Это вызвало разочарование, поскольку в таком ливне попоны и украшения из богатой парчи потеряли свой ослепительный блеск.

Генрих, тем не менее, оставался в веселом расположении духа, решив показать своим солдатам, что готов к любым превратностям и так уверен в успехе, что не собирается расстраиваться из-за небольшого дождичка.

Натянули палатки, армия разбила лагерь, и в эту первую ночь король, в мокрой одежде, совершил обход лагеря как опытный командир. Он смеялся над дождем, пусть и солдаты поступают так же.

— Мы не из тех, кого беспокоит сырость. Нам плевать на погоду и на этого старого мошенника короля Франции.

Солдат ободрял его вид — розовощекий, рыжеволосый, полный здоровья и бодрости.

На этом его старания не закончились, так как, вернувшись в свою палатку, Генрих не стал снимать одежду.

— Если дождь будет продолжаться,— сказал он своим спутникам,— у солдат в ночном дозоре под утро будет подавленное настроение. Я слышал, как Генрих Пятый перед битвой при Азенкуре ходил меж солдат, подбадривая их. Я покажу своим солдатам, что у них предводитель не хуже, чем тот другой Генрих у победителей Азенкура.

Было три часа ночи, когда король, все еще в мокрой одежде, совершил обход лагеря.

Он увидел, что солдаты в ночном дозоре недовольны. В темноте они ни разу не узнали фигуру верхом на лошади, и Генрих услышал, как они проклинают погоду и вспоминают о теплых постелях в Англии, где сейчас могли бы быть.

— Да, теплые английские постели кажутся еще соблазнительнее, чем они есть на самом деле,— сказал король,— особенно, если о них вспоминать под дождем в чужой стране.

— Ваше Величество!

— Не бойтесь,— сказал Генрих.— Я сам думал о своей собственной постели и о том, как мне там было бы приятно. Все мы одинаковы, друзья мои. Все мы люди. Вполне понятно, что мыслями мы дома, у родного очага. Но не унывайте. Видите, я, как и вы, промок на дожде. Я страдаю так же, как и вы. Вот так и будет. Мои солдаты и их король будут в этой войне вместе. Он никогда об этом не будет забывать, не забывайте и вы. И если вначале нам выпали мучения, то потом, с Божьего соизволения, фортуна принесет нам кое-что получше.

— Аминь,— пробормотали солдаты. А потом: — Боже храни, Ваше Величество! — Улыбающийся Генрих поехал обратно к своей палатке. Дождь не был ему в тягость, потому что дал возможность показать солдатам, что он разделяет с ними и беды и триумфы.

* * *

Утром дождь прекратился и ярко засияло солнце. Король был в приподнятом настроении и сказал себе, что не может оставить свой добрый народ в Кале, не повеселив его маскарадами и рыцарскими поединками, чтобы все могли увидеть, на что способны в бою их король и его солдаты.

Поэтому в Кале был устроен турнир и король вызвал всеобщее восхищение своей мастерской стрельбой из лука.

Однако, Генриху не терпелось покончить с ненастоящими битвами и начать настоящее сражение, но для этого нужно было дождаться прибытия его союзника в войне против французов — императора Максимилиана.

О Максимилиане много говорили, он был известен как один из величайших полководцев Европы. Генрих был рад иметь его на своей стороне в битве против французов. С помощью Максимилиана он мог позволить себе игнорировать другого своего сомнительного союзника — Фердинанда.

Как раз когда он демонстрировал свое мастерство в стрельбе из лука, к нему принесли послание от Максимилиана.

Генрих оставил лук и немедленно прочел его.

Император полагал, что первыми шагами в завоевании Франции должно быть овладение двумя городами — Теруанном и Туренью. Как только они окажутся в руках союзников, отмечал Максимилиан, через них будет нетрудно начать продвижение войск из Фландрии. Он хотел, чтобы король Англии знал, что это просто совет старого служаки, а он, счастливейший генерал в Европе, рад встать под знамена короля Англии.

Генрих, в планы которого не входило так отдаляться от своей главной цели — Парижа и уходить в сторону фламандской границы до этих городов, был так очарован последними словами императора, что сразу же уступил его предложениям и выступил в Теруанн.

* * *

Император Максимилиан — закаленный вояка — переписывался с Фердинандом о честолюбивых устремлениях короля Англии.

«Этот жеребчик, если его не обуздать, станет для нас всех угрозой,— писал Максимилиан.— Я помню о его недавних действиях, предпринятых в качестве нашего союзника. С его самомнением его даже не нужно обманывать, потому что он всегда готов обмануть самого себя».

У императора не было большого желания воевать с королем Франции, он скорее стремился заключить с ним союз, как это сделал Фердинанд. Как и Фердинанд, он вел секретные переговоры с Людовиком.

Трое великих европейских правителей — Людовик, Фердинанд и император — не очень серьезно относились к шумным играм молодого короля Англии, у которого было слишком много денег и он мог их пускать на ветер. Однако, все они были готовы его использовать, и Максимилиан предложил сделку, от которой было невозможно отказаться. Его казна была пуста, и он отчаянно нуждался в средствах; поэтому он желал прийти к соглашению с английским королем. Он предоставит в распоряжение Генриха бургундскую кавалерию и столько немецких ландскнехтов, сколько тот пожелает. Конечно, Генриху придется заплатить за этих людей, потому что, хоть у императора и были солдаты, у него не было средств содержать их в военных действиях.

Что касается самого императора, он станет под командование Генриха. «Я сочту для себя честью служить под таким знаменем...» — вот слова, рассчитанные на то, что король Англии будет так доволен, что сразу же ухватится за это предложение, не думая о цене. Услуги такого генерала, как император Максимилиан, должны оплачиваться, и король Англии должен понимать, что у него будут значительные личные расходы. Но он просит всего сотню крон в день; естественно, предполагается, что король возьмет на себя расходы по содержанию императорской стражи.

— Мы непобедимы — теперь под наше знамя встанет один из величайших полководцев в Европе.

Три старых опытных вояки были теперь готовы наблюдать за шалостями молодого петушка, полагавшего, что война — это почти то же, что маскарад, только требует больше денег.

Фердинанд цинично выжидал. Людовик готовился заключить мир с Максимилианом и Фердинандом. Максимилиан говорил себе, что захват Теруанна и Турени — это все, что ему нужно, и не видел причин, почему бы Генриху не заплатить ему за то, что он для себя завоюет.

Людовик распорядился, чтобы его солдаты избегали столкновений с англичанами. Они должны были просто надоедать тем и делать их пребывание во Франции неприятным.

Все помнили о компании Дорсета, но никто серьезно не принимал в расчет англичан... кроме них самих.

* * *

Наступил чудесный момент, когда император, одетый в черное — по случаю траура по его второй жене,— приехал в лагерь, чтобы засвидетельствовать свое почтение ослепительному молодому королю.

Генрих обнял императора и не дал ему преклонить колено, всем был заметен торжествующий блеск его глаз.

Максимилиан заботился не о парче, а только о том, чтобы сделать свою империю великой. Он даже был готов встать на колени, если тем самым мог обмануть этого молодого человека.

В глазах Генриха стояли слезы.

— Это величайший момент в моей жизни,— провозгласив он,— я буду воевать бок о бок с Вашим Императорским Величеством.

— Который на этот раз счастлив быть вашим генералом, — бойко ответил император.

— Захватить эти города, должно быть, нетрудно,— сказал ему Генрих.— А тогда... на Париж!

— Мне написала моя дочь Маргарита, убеждая меня настоять на том, чтобы вы посетили ее до того, как покинете эту страну. Она слышала о вашей славе и говорит, что будет иметь на меня зуб, если я позволю вам уехать, не погостив у нее какое-то время.

Генрих улыбнулся. Он слышал, что Маргарита Савойская была довольно хороша, поэтому его очень привлекала мысль покрасоваться в женском обществе.

— Мне так же хочется повидать эту леди, как и ей меня,— заявил он.

— Тогда нам следует настоять на этом визите. О вас также наслышан мой внук. Карл — как вы знаете, его воспитывает тетка, моя дочь Маргарита — сказал, что хочет увидеть короля Англии, потому что слышал, что этот молодой король, обладает всяческими добродетелями. Поскольку ему самому предстоит быть правителем огромных владений, он полагает, что будет полезно поучиться благородству манер и доблести у великого Генриха Английского.

— До меня дошли прекрасные отзывы об этом мальчике.

— Да, из него выйдет хороший король. Он серьезный парнишка.

— Я с нетерпением жду с ним встречи... и с его теткой. Но сначала нужно выиграть войну.

Император согласился и заговорил о планах первого сражения.

Битва продолжалась недолго. Французы, которые не принимали всерьез своего врага, и которым было приказано Людовиком не вступать в серьезные сражения, перед Теруанном изобразили мнимое отступление. Однако, англичане сражались всерьез, как и сам Максимилиан, поскольку этот город вместе с Туренью занимал стратегическое положение на границе с Нидерландами, и Максимилиан присоединился к этой кампании с целью овладеть ими.

Вскоре мнимое отступление стало настоящим: небольшие французские силы были обращены в бегство и, поскольку им было приказано не вступать в сражение, их охватила паника при виде объединенной мощи английских и немецких войск. Во весь опор они помчались с поля боя, преследуемые кавалерией противника.

Генрих ликовал; он взял в плен знаменитого шевалье Байяра, известного как рыцарь без страха и упрека. Генрих понимал, что он тем самым искупил позор, который навлекла на его сторону армия Дорсета.

Это сражение получило у французов ироническое название «Битва шпор»; вскоре после этого Генрих, бок о бок с императором, овладел Туренью.

Заполучив в свои руки эти два города, которые и послужили причиной его присоединения к кампании, Максимилиану больше не нужно было продолжать войну. Не так думал Генрих.

Он ворвался в палатку Максимилиана и вскричал:

— Теперь путь свободен. Теперь мы пойдем прямо на Париж и завершим победу.

Максимилиан напряженно размышлял. Было 22 августа. Стояла жаркая погода, но лето приближалось к концу, и через несколько недель должны были начаться дожди. Генрих не имел ни малейшего понятия, что такое фландрская грязь.

Мысль пойти на Париж, даже с перспективой нанести поражение Людовику, в случае успеха будет означать, что этот самонадеянный молодой человек станет еще более высокомерным и властным. Англичане уже и так становились слишком могущественными, и Максимилиан не собирался помогать им за счет Людовика, который уже готовился подписать с ним, как и с Фердинандом, договор.

Его нужно задержать во Фландрии, пока не наступит зима; тогда ему придется вернуться в Англию, потому что там, где он сейчас, он не сможет оставаться зимой. Если ему нравится, он может провести зиму в Англии, готовясь к новому нападению следующей весной, но это уже мало заботило Максимилиана, потому что он достиг чего желал: получил эти два города, вклинившиеся во владения Габсбургов и поэтому представляющие угрозу торговле Нидерландов.

— Вы разрешите говорить откровенно с Вашим Величеством? — спросил он.

Генрих всегда так наслаждался, когда император обращался к нему покорным и смиренным тоном, что был готов сделано все, что тот просил, даже до того, как была высказана просьба.

— Конечно.

— Я старый человек. Я сражался на многих битвах. Если мы пойдем на Париж теперь, мы можем потерпеть поражение.

— Поражение! Действуя совместно, как мы? Невозможно.

— Нет, Ваше Величество, простите, что я вам возражаю. Для защиты этих двух незначительных городов Людовик не направил все свои силы. За Париж он будет сражаться насмерть. Нашим солдатам нужен отдых и немного развлечений. В войну всегда рекомендуется закрепить достигнутое прежде, чем перейти к новым завоеваниям. Я нахожусь под вашим командованием, но мой долг дать вам воспользоваться моим опытом. Моя дочь Маргарита с нетерпением ожидает вас. Она хочет более полно обсудить предполагаемый брак между Карлом и вашей сестрой Марией. Мы захватили у французов эти города. Давайте их укрепим, а затем отправимся к моей дочери. Она примет вас поистине по-королевски... короля Англии, завоевателя Теруанна и Турени.

Генрих дрогнул. Он жаждал победы, однако мысль о том, что его будет развлекать Маргарита, казалась все более соблазнительной.

* * *

Когда Максимилиан покинул его, Генрих послал за Томасом Уолси.

Он с нежностью посмотрел на этого человека, которого с каждым днем ценил все больше и больше. Когда ему было что-то нужно, Томас Уолси всегда оказывался рядом и доставлял это. Император поздравил Генриха с прекрасным оснащением армии. Всем этим Генрих был обязан Уолси.

Он даже дошел до того, что говорил с ним о делах, далеко выходящих за рамки обязанностей Уолси, больше того, прислушивался к его советам, всегда казавшимися ему весьма здравыми.

Когда Уолси пришел к королю, он сразу заметил у того выражение нерешительности и настороженности. Он всегда старался дать королю такой совет, на который тот надеялся, а потом намекал, что тот принял его совет, совет Уолси.

Король взял Уолси под руку и начал расхаживать с ним по палатке; это было привычкой Генриха, когда он над чем-то раздумывал в компании с кем-то, к кому благоволил.

— Друг Томас, мы одержали победу, — сказал он. — Оба этих города в наших руках. Император считает, что эту победу следует закрепить и что теперь мы должны отправиться в Лилль к его дочери, чтобы там немного отдохнуть. Вы отвечаете за все наше снабжение. Полагаете ли вы, что нам нужна такая передышка, чтобы подготовиться к последующим нападениям?

Уолси заколебался. Он видел, что король разрывается между двумя желаниями, но не был уверен, по какому пути тот решится пойти. Уолси не должен был ошибиться.

— Вы, Ваше Величество, неутомимы,— сказал он.— Я хорошо знаю, что для вас было бы нетрудно продолжать яростные сражения.— Тут он сделал многозначительную паузу. Затем продолжал: — Для других же, у кого нет такой силы, как у вас, Ваше Величество...

— А! — сказал король почти со вздохом облегчения.— Да, я в долгу перед моими солдатами, Томас. Они нужны мне рядом, когда я начинаю битву.

Теперь Уолси торжествующим тоном продолжал, так как получил нужный ему намек. Король желал отправиться ко двору герцогини Савойской, но это должно выглядеть, как долг, а не удовольствие.

— Поэтому, сир,— продолжал Уолси,— раз вы приказываете дать мой скромный совет, я бы сказал, что ради других — а не для вашей августейшей особы — было бы желательно немного передохнуть перед продолжением боев.

Уолси пожали руку, король улыбался.

— Волей-неволей я должен думать об этих других, Томас. Как мне не претит оставлять сражение на этой стадии... я должен думать о них.

— Ваше Величество всегда проявляет такую заботу о подданных. Они это знают и будут служить вам с еще большим усердием, помня о проявленном к ним милосердии Вашего Величества.

Король издал глубокий вздох, но глаза у него искрились от удовольствия.

— В таком случае, друг мой, чему быть, того не миновать. Мы вскоре отправляемся в Лилль.

Уолси был удовлетворен: он еще раз искусно преодолел барьер, который мог оказаться довольно трудным.

Король был также удовлетворен, ибо он продолжал:

— Как я слышал, в Турени теперь нет епископа. Людовик направил сюда нового. Полагаю, теперь, когда Турень уже больше не у французов, назначение ее епископа не является прерогативой Людовика, и предложенная мной кандидатура легче получит благословение Его Святейшества.

— Сир! — Глаза Уолси засияли благодарностью, он преклонил колено и поцеловал руку своему монарху.

Генрих смотрел на него с благосклонной улыбкой.

— Мы всегда желаем вознаградить хорошего слугу,— сказал он.

Епископ Турени! - размышлял Уолси. Еще один шаг по пути наверх.

Епископ! — думал он, не поднимая склоненной над рукой Генриха головы, чтобы не выдать честолюбивого выражения в своих глазах, наверняка заметного, так как он был не в силах сдержаться.

Епископ! Кардинал? А потом — сам Папа!

ЛЕСНЫЕ ЦВЕТЫ

Дома в Англии Катарина очень серьезно отнеслась к своим обязанностям. Она горячо желала, чтобы Генрих после своего возвращения был удовлетворен тем, как она управляла королевством во время его Отсутствия. Она участвовала в заседаниях Совета и произвела на членов Совета впечатление своим здравым смыслом. Все оставшееся после этого время она проводила со своими фрейлинами, которые были заняты работой — вышиванием штандартов, знамен и кокард. Каждый день она молилась, чтобы Бог дал ей сил выполнять свои обязанности и чтобы ребенок, которого она носила, не пострадал от такой активной деятельности.

Катарина чувствовала себя хорошо, ее не оставляла уверенность. Из Франции приходили хорошие новости. Генрих был в приподнятом настроении. Ей было известно об успешном завершении «Битвы шпор»; время от времени она размышляла о том, не повлияли ли на Генриха солдатские привычки, так как знала, что за лагерем следуют женщины. Останется ли он ей верным? Ей следует помнить, как стоически переносила измены Фердинанда ее собственная мать, а Изабелла была королевой в своем праве. Фердинанд правил Кастилией как ее супруг и Изабелла никогда об этом не забывала; и все же она смиренно принимала его неверность, как что-то неизбежное для женщин, чьи мужья вынуждены надолго покидать супружеское ложе.

Она была благодарна, что у нее столько дел, чтобы занять себя. Ребенок всегда был для нее утешением; Катарина денно и нощно благодарила Бога, что забеременела до отъезда Генриха.

Этот должен остаться жить, вновь и вновь твердила она себе. Невозможно без конца переживать такие разочарования.

Однажды, когда она сидела за шитьем со своими фрейлинами, в апартаменты без церемоний вошел Сюррей.

— Ваше Величество, простите за вторжение,— воскликнул он.— Вы поймете, когда услышите это известие. Шотландцы собирают свои силы и готовятся перейти границу.

Катарина в ужасе уставилась на него.

— Но король заключил договор со своим шурином...— начала было она.

Сюррей прищелкнул пальцами.

— Ваше Величество, договора, видимо, существуют для того, чтобы их нарушать. Для меня это не было неожиданностью. Когда английская армия отправляется за море, шотландцы всегда нападают.

— Мы должны отразить это нападение,— быстро проговорила Катарина.

— Да, Ваше Величество. У меня достаточно солдат, чтобы встретить всех желающих шотландцев.

— Тогда отправляйтесь. Нельзя терять время.

Катарина пошла с ним в зал заседаний Совета. Пришла пора бросить шитье. В это время она ощутила, как в ней толкнулся ребенок, и ее охватило смешанное чувство ликования — из-за того, что он есть, и мрачного предчувствия — из-за грядущих тревог.

Она подумала о сестре Генриха Маргарите, жене Якова IV Шотландии; ее опечалило, что сестра наверно выступает против брата.

Катарина слушала, как Сюррей обращается к Совету. Его глаза сверкали и он, казалось, сбросил с плеч лет двадцать. Он как бы говорил: меня сочли слишком старым, чтобы участвовать в забавах во Франции — теперь же король и отродье мясника увидят, как одерживать настоящие победы.

«Молю Бога, чтобы Сюррею сопутствовала удача,— думала Катарина.— Его победа будет ее победой, и если они смогут нанести поражение шотландцам, Генрих будет очень доволен».

И все же... она знала, что радость его будет недолгой, если она не родит здорового сына.

Катарина обратилась к Совету.

— Нельзя терять время,— сказала она.— Давайте соберем все наши наличные силы и двинем их за границу. Шотландский король нарушил свой договор, он пытается нанести удар в спину, пока король и наша армия на чужбине. Джентльмены, мы должны нанести ему поражение. Мы должны показать Его Величеству, что у нас в Англии такие же хорошие солдаты, что и во Франции.

— Мы это сделаем,— воскликнул Сюррей, и все в зале заседаний Совета подхватили его слова.

Однако, здесь нужны были не только слова, а действия. А для достижения цели нельзя жалеть никого и ничего.

* * *

Дни были заполнены сотней забот. Откуда ей изыскать деньги, чтобы снабжать одну армию во Францию и другую на границе? Ответ был только один — следует взимать новые налоги.

Сюррей был уже на севере, укрепляя границу и собирая армию для усмирения Стюартов, а она сама постоянно переписывалась с Уолси. Для французской войны требовалось поразительно много денег и товаров, однако, ей нужно было их как-то найти. Теперь уже не было времени насладиться этими мирными часами, когда она сидела за шитьем с фрейлинами. С севера приходили бедственные новости: Яков набрал армию, по некоторым сведениям, в сто тысяч человек и переходил через реку Твид, собираясь начать сражение. Вокруг себя на некоторых лицах Катарина видела панику. Король за морем, сражается с французами, страна беззащитна, а всем управляет всего лишь женщина. Не станет ли это концом династии Тюдоров? Не собираются ли Стюарты осуществить то, о чем они мечтали целые поколения — объединить обе страны под властью Стюартов?

Это было немыслимо. Катарина разъезжала верхом по стране, пытаясь заставить народ осознать опасность, потому что надо было каким-то образом собрать армию. Нельзя было ожидать, что Сюррей рассеет стотысячную армию воинственных шотландцев, если у него не будет армии такой же численности. Но Катарина знала, что ей следовало больше отдыхать. Иногда она бывала настолько измучена, что бросалась на постель, не снимая одежды. В минуты опасности для всей нации она забыла даже о ребенке, потому что стояла только одна цель — спасение Англии.

Проезжая по разным городам и деревням, она останавливалась, чтобы поговорить с людьми, которые стекались, чтобы увидеть ее. Верхом на своей лошади она выглядела величественно, с горящими целеустремленными глазами.

— Божья рука над теми, кто сражается за свой дом,— провозглашала она.— Я верю, что англичане всегда превосходили все другие нации по своей доблести.

Народ приветствовал ее и собирался под ее знамя, так что когда она достигла Бэкингема, с ней было шестьдесят тысяч человек.

— Я поведу их в Йорк,— сказала Катарина,— и там соединюсь с Серреем.

Спешившись, она едва могла стоять, так была измучена. Но ее не покидало чувство торжества, ибо она добилась того, что казалось невозможным, и несомненно доказала, что она достойный регент.

Несмотря на усталость, она находила время, чтобы написать Генриху перед тем, как лечь в постель. Она также посылала записку Уолси, этому знающему человеку, который несмотря

на свою занятость всегда находил время, чтобы написать королеве, хотя Генрих часто был слишком занят, чтобы сделать это.

Катарина опасалась, что Генрих может быть слишком неосторожен на поле боя, ее тревожила его склонность к простудам; за его привередливость в таких вещах она послала ему новое белье; и она просила доброго господина Уолси, на которого всецело полагалась, присматривать за королем, не давать ему болеть и предостерегать от неосторожности.

Она запечатала письма и отослала их прежде, чем забыться глубоким сном.

Утром Катарина не смогла встать с постели; руки и ноги у нее сводило судорогой и начались ужасные боли в чреве.

От мрачного предчувствия ей стало нехорошо, но она сказала Марии де Салинас:

— Вчера я слишком долго ездила верхом. Мое состояние дает себя знать.

— Ваше Величество должно отказаться от мысли ехать на север, лучше некоторое время побыть здесь,— озабоченно сказала Мария.— Вы набрали людей. Они могут соединиться с Сюрреем и его армией, пока вы немного отдохнете.

Катарина начала протестовать, но тут же поняла, что как бы ей ни хотелось ехать верхом, она не сможет этого сделать.

Отдав приказ, чтобы армия отправилась без нее, Катарина провела утро в постели. И пока она лежала, периодически испытывая приступы боли, она вспомнила, как ее мать говорила ей, что однажды она пожертвовала ребенком, чтобы выиграть войну.

* * *

В ту ночь боли усилились, и Катарина уже больше не могла притворяться, что не понимает причины. Время еще не пришло, а роды начались.

— О, Боже,— пробормотала она,— я опять не сумела. Ее фрейлины были рядом у постели. Они поняли.

— Мария, это стало своего рода привычкой, не правда ли,— сказала она, и ее губы искривились в горькой гримасе.— Почему... почему это со мной происходит?

— Тише, Ваше Величество. Вам нужны силы. Вы еще молоды. Перед вами вся ваша жизнь.

— Это старая песня, Мария. В следующий раз... в следующий раз... И всегда со мной это происходит. Почему? Чем я заслужила?

— Вы переутомились. Вам не нужно было уезжать из Ричмонда. Легко понять, почему это случилось. Моя дорогая леди, теперь отдохните. И не принимайте это так близко к сердцу. В другой раз...

Катарина вскрикнула от боли и Мария позвала тех, кто прислуживал:

— Роды начались.

* * *

Это был мальчик. Катарина уткнула лицо в подушки и без звучно заплакала.

Она встретит Генриха по его возвращении, а руки у нее будут пустыми. Он посмотрит на нее своими голубыми глазами, холодными и злыми. «Так ты опять не сумела!» — скажут эти глаза. И она потеряет еще немного его любви.

Известие ей принесли, когда она лежала в постели, оплакивая своего потерянного мальчика.

— Ваше Величество, шотландцы атаковали людей Сюррея в шести милях к югу от деревни Колдстрим. Они сразились у Флоддена и это победа, Ваше Величество — шотландский король убит, а его люди перебиты или отступили. Это такая победа, что согревает сердце. Они никогда не смогут оправиться после этого.

Катарина лежала неподвижно. Значит, ее старания были не напрасны, она помогла спасти Англию и она потеряла его ребенка.

Могла ли она радоваться от всей души? Королевство за жизнь ребенка! Ее мать заплатила ту же цену. Но как отличалось положение Изабеллы Кастильской от положения Катарины Арагонской!

* * *

На улицах распевали о победе. Сражение при Флоденне запомнят в веках, потому что пройдет много лет прежде, чем шотландцы вновь поднимут голову. И эта победа была завоевана, когда короля не было в стране, и королевством управляла королева.

— Да здравствует королева Катарина! — кричал народ.

А она улыбалась и думала: «Как я была бы счастлива, если бы могла стоять у окна, держа ребенка на руках». Люди распевали песенку Скелтона:


Ты спятил, что затеял драку,

Хоть не было здесь короля.

Вот так вот, сэр: в мгновенье ока

И шпор лишиться, и меча...


А на другой стороне границы оплакивали мертвых.

Но это победа, думала Катарина, даже если ребенок потерян. Если бы восторжествовали шотландцы, потерять можно было бы королевство. А ребенок, говорила она себе то, что твердили многие другие, еще будет.

Она решила написать Генриху.


«Сэр,

Милорд Ховард прислал мне письмо, вложенное в мое, из которого вы узнаете о великой победе. Господь наш послал вашим подданным в ваше отсутствие... на мой взгляд эта битва принесла Вашему Величеству и всему вашему королевству огромную славу, даже большую, чем если бы вы завоевали корону Франции. Возблагодарим за это Господа, и я уверена, что Ваше Величество не забудет это сделать».

Далее она сообщала, что посылает ему герб короля Шотландии для знамени. Она бы послала и тело самого шотландского короля, если бы ее не отговорили окружающие. Катарина хотела знать, как следует хоронить тело короля и ожидала распоряжений Генриха на этот счет.

«Молюсь Богу, чтобы он вскоре направил вас домой, ибо без этого радость не в радость. Теперь я собираюсь поехать к реке Пресвятой Девы в Уолсингеме.

Катарина не стала упоминать о смерти ребенка. Пока что она не могла заставить себя сделать это.

БЕССИ БЛАУНТ

Генрих был совершенно счастлив, направляясь с Максимилианом ко двору герцогини Савойской в городе Лилле.

Горожане выходили на улицы, чтобы посмотреть на него, и когда он проезжал среди них, кричали приветствия. На вопрос, что они кричат, император ответил ему: «Это не король, а бог».

Большей благожелательности нельзя было бы ожидать и от его собственных подданных. Когда же некоторые красивые женщины вешали ему на шею гирлянды, он целовал им руки и даже заходил так далеко, что целовал их в губы, если девушки были хорошенькие.

Генрих прибыл как победитель и не мог противиться таким проявлениям уважения.

Маргарита Савойская приветствовала его с удовольствием. Она показалась Генриху довольно привлекательной, но старой — вдова дважды или, можно сказать, трижды, если считать ее первую помолвку с дофином Франции. Генриху больше были по вкусу некоторые хорошенькие девушки Лилля.

Что касается самой Маргариты, она, казалось, сильно увлеклась этим бывалым обольстителем Брэндоном, и Генрих, которого это забавляло, счел своим долгом все время сводить их вместе.

Так вот он какой Карл, размышлял Генрих, изучая четырнадцатилетнего мальчика, которому предстояло стать его шурином. При виде него Генрих не мог чувствовать удовлетворенности, ибо когда Максимилиан и Фердинанд умрут, этот мальчик может стать наследником их владений, охватывающих большую часть Европы, не говоря уже о землях за океаном, открытых исследователями, которые теперь находятся под их властью.

Этот мальчик будет, следовательно, одним из соперников, с которыми Генриху придется бороться за влияние в Европе. Такая мысль казалась забавной. У мальчика глаза были немного навыкате, и по их выражению было видно, что ему нужно сосредоточиться, чтобы понять, о чем шла речь; рот у него, казалось, все время оставался полуоткрытым; волосы были желтого цвета и тусклые; кожа настолько бледная, что придавала ему нездоровый вид.

Его мать сумасшедшая, подумал Генрих. И мальчик, ей-богу, тоже кажется идиотом.

Тем не менее, Карл приветствовал деда и короля Англии так, как этого требовал этикет, и, по всей видимости, старался понять все, о чем говорилось.

Он слишком серьезен для мальчика своего возраста, решил Генрих. «Когда мне было четырнадцать, я выглядел на все восемнадцать. Я уже был чемпионом турниров и мог без малейших признаков усталости объездить лошадь».

Так что обнаружить, что этот будущий правитель такой тщедушный, туповатый парнишка было своего рода утешением.

— Мой внук,— сказал Максимилиан,— может вполне наследовать владения, в пределах которых никогда не заходит солнце. Ведь так, Карл?

Карл не спешил с ответом, потом сказал:

— Это так, Ваше Императорское Величество, но надеюсь, это будет еще не скоро.

— А какой у тебя девиз, внук? Скажи его королю Англии. Опять это легкое колебание, как будто он очень усердно старался повторить урок.

— «Все выше и дальше», дедушка.

— Правильно,— сказал Максимилиан.

Затем он обнял мальчика и со смехом привлек его к себе.

— Он хороший парнишка, мой внук. Фламандец до мозга костей. В Карле ничего нет от этого испанского жеманства. И он очень прилежен на уроках. Его учителя им довольны.

— Мы все им довольны, сказал, смеясь над своим хитроумием, Генрих.

Недели, проведенные в Лилле, оказались для Генриха восхитительными. Приехав во Францию, он переменился. Раньше он был более или менее верным супругом. Желание свернуть с пути истинного частенько у него возникало и он был готов это сделать, как в случае с сестрой Бэкингема; однако, ему всегда приходилось сражаться со своей совестью. При огромном сексуальном аппетите он в то же время желал себя видеть религиозным и добродетельным человеком. Он хотел быть верным супругом, но ему отчаянно хотелось заниматься любовью с другими женщинами помимо своей жены. Генрих разрывался от этих двух желаний, и ему всегда казалось необходимым договориться со своей совестью прежде, чем предаться удовольствиям.

Генрих убедил себя, что поскольку он на войне и вдали от дома, от него нельзя ожидать, чтобы он избегал своих сексуальных связей. Нельзя ожидать той же верности от солдата, что и от мужчины, который постоянно рядом с женой. Он полагал, что над ним посмеялись бы все монархи Европы за его, как они бы назвали, излишнюю щепетильность.

Он все еще молод, сказали бы они. Он верит, что можно всю жизнь хранить верность одной женщине. Многому же ему предстоит научиться!

Теперь его совесть говорила ему, что пока он за границей, не будет большим грехом время от времени завязывать легкий флирт.

Женщины ждали этого.

При первом прегрешении он сказал себе:

— Ей-богу, я не мог ее разочаровать, отказывая в том, чего она так явно желала.

Как только был сделан первый шаг, последовали и другие, и, таким образом, солдатская жизнь для короля Англии оказалась в высшей степени интересной и радостной.

С каждым новым романом Генрих все хуже думал о Катарине. Она его жена, дочь короля, но, ей-богу, знает об искусстве любви меньше, чем самая последняя девка при таверне.

Его ближайшим сотоварищем был Брэндон, а репутация у того — Генрих это всегда знал — была довольно подмоченной.

Он наблюдал, как Брэндон обходится с женщинами, и брал с него пример, даже если порицал его, и если его шокировало его поведение.

«Я король,— находил он для себя оправдание.— Эта женщина на всю жизнь запомнит, что у нас с ней было. С моей стороны это просто одолжение. Но Брэндон!»

Для Генриха его собственные поступки всегда казались окруженными каким-то таинственным ореолом. То, что он делает,— правильно, потому что он король; если же то же самое делал другой, то это совершенно иное дело.

Он немного беспокоился о Брэндоне, потому что тот так нравился его сестре Марии, и Генрих опасался, что в один прекрасный день она проявит безрассудство и попросит разрешения выйти за того замуж. Что бы она сказала, если бы увидела этого вялого мальчика, с которым она помолвлена,— и рядом красивого, озорного Брэндона!

Сейчас Брэндон даже дерзнул флиртовать с герцогиней Маргаритой, и обаяние этого человека было так велико, что Маргарита, казалось, ничего не имела против.

Генрих наблюдал, как те обмениваются взглядами, касаются друг друга руками и забывают их отнять.

Ей-богу, думал он, этот малый Брэндон нацелился на императорскую дочь.

Он думал об этом, пока какая-нибудь разгоряченная дамочка не домогалась его общества и не вовлекала его в танцы, после чего, немного потанцевав с ней, он находил тихую комнату, где можно было бы предаться другим удовольствиям.

Каждый новый опыт был откровением.

«Что мы с Катариной знали о том, как заниматься любовью?» — спрашивал он себя.— «Была ли наше невежество причиной того, что у нас нет детей?»

Ему следовало научиться всему, что можно.

Дети должны быть, поэтому то, чем он занимался, было, право, на благо Англии.

* * *

Чарльз Брэндон питал надежды. Возможно ли, чтобы он женился на Маргарите Савойской? Это была великолепная перспектива. Он предвкушал, что в будущем мог бы даже рассчитывать на имперскую корону, ибо эту корону никогда не передавали внутри семьи. Империя состояла из вассальных государств и императоров избирали из нескольких отобранных кандидатур.

Внук императора — хилый мальчик, который, Брэндон был уверен, никогда не получит одобрения выборщиков. Но Маргарита обладает огромной властью и богатством. Голоса можно подкупить, а шансы у супруга Маргариты были бы очень высоки.

Это были головокружительные планы на будущее, и все свое обаяние Брэндон направил на то, чтобы ослепить эту женщину. Ему даже не нужно было делать над собой большого усилия, потому что она привлекательна, и он чувствовал к ней настоящую привязанность. Бедная женщина, сначала ей не повезло, потому что ее помолвка с дофином была безжалостно разорвана честолюбивым французским королем; затем оказался недолговечным ее брак с испанским наследником и ее ребенок, появившийся после смерти супруга, родился мертвым; затем последовал брак с герцогом Савойским, который вскоре оставил ее вдовой.

Конечно, она нуждалась в утешении, которое ей мог дать один из самых блестящих мужчин при английском дворе — или, если на то пошло, при дворе любого государства.

Какое-то время Брэндон много думал о другой принцессе, которая, как ему казалось, была бы в восторге стать его женой. А мысли его занимала сестра короля, юная Мария. Мария отличалась большой решительностью и была слишком молода, чтобы скрывать свои чувства; Брэндона влекло к ней не столько из-за очарования юности и огромной славы, которая выпала бы на долю шурина короля, сколько из-за того, что в их отношениях присутствовал элемент опасности, а Брэндона всегда привлекала опасность.

Однако, Мария была помолвлена с анемичным Карлом с его тусклыми глазами и ей никогда бы не позволили самой выбрать себе супруга; а Маргарита Савойская была вдовой, женщиной, которая сама принимает решения.

Вот почему волнение его росло, и он все больше благословлял судьбу, приведшую его теперь в Лилль.

Настроение у него было приподнятое, потому что он верил, что король не настроен доброжелательно к браку между ним и Маргаритой. Генрих знал, как относится к Брэндону его сестра, а Генрих любил юную Марию. Он не хотел отказывать ей в том, что она просила, поэтому ей было бы полезно убрать Брэндона с ее дороги, чтобы Мария поняла, ей лучше довольствоваться судьбой, потому что Брэндон, женатый на герцогине Савойской, конечно, не мог стать супругом английской принцессы.

Итак Брэндон решил воспользоваться возможностью и просить Маргариту стать его женой.

Когда они гуляли в саду, Маргарита позволила Брэндону увести себя в сторону, и как только их никто не мог услышать, Брэндон сказал ей фамильярным тоном:

— Вы балуете своего племянника.

Глаза Маргариты с любовью остановились на юном Карле, который неуклюже стоял с дедом и Генрихом и с серьезным видом прислушивался к их разговору.

— Он мне очень дорог,— ответила она.— Своих детей у меня не было, поэтому я, естественно, должна заботиться о сыне моего брата.

— Печально, что у вас никогда не было таких своих детей. Но вы еще молоды. Разве это нельзя исправить?

Маргарита увидела, куда ведет разговор и в изумлении затаила дыхание. Неужели этот самонадеянный человек действительно попросит дочь Максимилиана выйти за него замуж — так же бесцеремонно, как, она была в этом уверена, может пригласить стать его любовницей какую-нибудь крестьянку или служанку? При этой мысли она были изумлена и очарована, но попыталась сменить тему.

— Вы высокого мнения о моем юном племяннике,— сказала она.— Вижу, что и король тоже. Но вы не знаете моего Карла, он совсем не глуп.

— Уверен, что любой ребенок, которого судьба благословила быть под вашей опекой, научится чему-нибудь для своей пользы.

— Пусть вас не обманывают его спокойные манеры. Он ничего не пропускает. Может показаться, он медлителен в речи, но это потому, что он никогда не произносит, пока четко не сформулирует, что собирается сказать. Было бы, наверно, лучше, если бы другие следовали его примеру.

— Тогда не хватило бы времени, чтобы высказать все, о чем должно быть сказано в этом мире.

— Возможно, это не было бы такой трагедией, если бы осталась невысказанной большая часть всего этого. У семьи Карла жизнь сложилась очень трагично. Как вы знаете, его отец умер молодым, а его мать...

Чарльз Брэндон кивнул. Кто не слышал о сумасшедшей королеве Испании, которая так оплакивала своего неверного супруга, что возила с собой его труп, куда бы ни ехала, пока ее не сделали чем-то вроде пленницы замка Тордесилья, где она все еще и остается.

Но Брэндон не хотел говорить о туповатом Карле, его отце-волоките или его безумной матери.

Он взял руку Маргариты в свою. Его девизом всегда было безрассудство в любви, а он считался ее знатоком.

— Маргарита,— начал он,— вы слишком красивы, чтобы оставаться незамужней.

— О, но мне так в этом не везет.

— Это не значит, что так будет всегда.

— Мне пришлось столько пережить, что предпочитаю больше не рисковать.

— Тогда кто-то должен попытаться заставить вас изменить свое мнение.

— И кто это должен быть?

— Кто, как не я? — прошептал он.

Маргарита отняла от него свою руку. Она и так слишком сильно, чтобы быть спокойной, ощущала его притягательную мужественность.

— Не может быть, чтобы вы говорили всерьез.

— Почему нет? Вы же вдова, которая может выбрать себе супруга.

Маргарита посмотрела на него. Он действительно красивый мужчина и у него есть жизненный опыт, чего не хватает его юному королю. Маргарита спросила себя, сможет ли она с ним быть вновь счастлива? Брэндон заметил ее колебание и, сняв с пальца кольцо, надел на ее палец. Она смотрела на него в изумлении.

Затем к ним присоединились Генрих, Максимилиан и юный Карл, и когда мальчик, без всякого выражения в его мертвенно бледных глазах, стал смотреть на кольцо на руке тетки, Маргарита, знавшая его лучше всех остальных, поняла, что ему ясно значение той маленькой сцены, которую он наблюдал издали — он все понял и не одобряет.

* * *

К началу октября Генрих, которому прискучили забавы, стал надеяться, что завоюет новые лавры; однако, наступил дождливый сезон, и когда он разыскал Максимилиана и спросил, готовы ли они начать марш на Париж, император глубокомысленно покачал головой.

— Ваше Величество не знает, что такое наша фламандская грязь. Нельзя планировать наступление, если нужно бороться с ней.

— Тогда когда же? — хотел знать Генрих.

— Будущей весной... будущим летом.

— А что со всеми войсками и оснащением здесь?

— Обо всем этом позаботится этот добрый малый Уолси. Можете на него положиться, он благополучно вернет их для вас в Англию.

Генрих колебался. Он вспомнил, что пришлось перенести Дорсету, когда тот остался на зиму в Испании.

Он понял теперь, что это единственный открытый для него путь. Он был разочарован, так как надеялся вернуться в Англию победителем Франции. Все, чем он мог похвалиться, овладение двумя французскими городами и захват нескольких пленных, отправленных им домой к Катарине, и доставлявших той немало забот, потому что их нужно было кормить и обращаться с ними, как со знатными аристократами, а у нее на них оставалось мало средств из-за войны с Шотландией, которая обошлась дорого, и из-за войны с Францией, которая обошлась еще дороже.

Захвату Теруанна и Турени Катарина могла противопоставить победу при Флоддене, и самолюбие Генриха было задето, потому что он был вынужден признать, что ее победа значительнее.

Он был сердит на нее, особенно теперь, когда ему стало известно о потере ребенка. «Потерян, чтобы удержать твое королевство, Генрих». Он нехотя согласился, что все сделанное ею было необходимо. Но, видимо, Бог против них, сказал он себе; и поскольку во Франции он познал много других женщин, Катарина стала удовлетворять его меньше.

О, настало время вернуться домой, и он мог отправиться туда как победитель. Народ Англии будет радостно приветствовать его возвращение.

Генрих послал за Брэндоном.

— Как продвигается ухаживание? — лукаво спросил он. Брэндон покачал головой.

— Мне нужно время.

— Как раз этого у тебя и нет. Мы возвращаемся в Англию. У Брэндона был подавленный вид.

— Не бойся,— сказал Генрих,— мы вернемся и тогда ты скоро, я не сомневаюсь, увлечешь герцогиню Маргариту на брак.

— Она вернула мое кольцо и попросила назад то, что я взял у нее,— сказал Брэндон.

— Вот как? Леди застенчива.

— То кажется, что она решилась, то опять идет на попятный. Говорит о своих предыдущих браках и опасается, что обречен на неудачу. Потом говорит о своем долге перед племянником. Этот малый, правда, выглядит так, будто нуждается в присмотре.

Генрих засмеялся.

— Каждый раз как я смотрю на него, я радуюсь,— сказал он.— Макс не вечен. Да и Фердинанд тоже... и тогда... будет нетрудно одурачить этого малыша, как ты думаешь? А кто возьмет бразды правления от старика Людовика... ведь он тоже, должно быть, почти на смертном одре? Франциск Ангулемский.— Генрих сощурил глаза.— Слышал, что это молодой хвастун... но что он преуспевает в развлечениях.

— Бледная тень Вашего Величества. Генрих вдруг поджал губы.

— Этот малый — развратник. О его связях с женщинами уже говорят, а он всего лишь мальчишка! Брэндон, ты подумал, что в один прекрасный день — и не очень отдаленный — Европой будут заправлять три человека... три соперника... главы трех великих держав? Это будет Франциск, я и этот молодой идиот Карл.— Генрих засмеялся.— Когда я думаю об этих двоих... и о себе... мне есть чему порадоваться. Господь будет благоволить добродетельному человеку, а не развратнику, ведь так? А какие надежды у юного Карла, у кого мать сумасшедшая и кто родился, кажется, с половиной мозгов? Я вижу впереди славное время и благодарю Бога за это пребывание в Европе,

где, с его помощью, у меня открылись глаза на все то, что меня ожидает.

— Ваше Величество стоит на пороге блестящего будущего. Генрих обнял Брэндона за плечи.

— В котором со мной будут и мои друзья,— сказал он.— Да, Чарльз, я, быть может, даже добьюсь для тебя руки Маргариты, а? Несмотря на то, что она вернула твое кольцо и потребовала свое обратно; несмотря на сопляка племянника, который наверняка плачется своей тетке, что та не должна оставлять его.

И оба заулыбались, сплоченные общими честолюбивыми замыслами.

Генрих был умиротворен. Он послал за Уолси и приказал ему распорядиться о возвращении в Англию.

* * *

Катарина была поглощена подготовкой к встрече короля.

Конечно, он не может быть мной недоволен, думала она. Да, я потеряла ребенка, но как бы он ни жаждал наследника, он должен быть удовлетворен тем, что я сделала.

Маргариту, вдову покойного Якова IV, Катарина оставила регентом Шотландии — в конце концов, разве она не сестра короля? Завладеть шотландской короной было бы слишком дорого. Генрих одобрит, что она сделала, Катарина была в этом уверена.

Она оправилась от последнего выкидыша, и хотя физически она чувствовала себя хорошо, дух ее был неспокоен.

Мария де Салинас, ныне уже замужем за лордом Виллоубай, еще не уехала, и Катарина обсуждала с ней планы бала-маскарада, которым она собиралась отпраздновать возвращение короля.

— Все должно быть красочным,— сказала Катарина.— Ты знаешь, как король любит яркие цвета. Пусть будут танцы и играют музыку, написанную самим королем. Это ему понравится.

Пока они так сидели, Мария позволила себе заметить:

— Ваше Величество, Франческа де Карсерес, потеряв всякую надежду вновь получить место при вашем дворе, теперь хотела бы поступить на службу к герцогине Савойской. Она думает, что если Ваше Величество замолвит герцогине за нее словечко, то она получит там место.

Катарина задумалась. Было бы неплохо избавиться от неприятного соседства Франчески. Пока она в Англии, она будет по-прежнему просиживать в приемных, надеясь получить аудиенцию у королевы. Любое упоминание об этой женщине вызывало неприятные воспоминания... или о том времени, когда Катарина подвергалась такому унижению, или об этой ней состоявшейся любовной связи с сестрой Бэкингема.

Франческа интриганка. Будет ли справедливо направить ее ко двору герцогини с рекомендацией?

Это несправедливо, она уверена в этом.

Нет, как бы ей ни хотелось избавиться от Франчески, она не собирается давать ей рекомендацию для кого-то еще.

— Нет,— сказала Катарина,— это слишком опасная женщина. Я не дам ей рекомендации, о которой она просит. Для Франчески можно сделать только одно: ее следует отправить обратно в ее родную страну. Когда вернется Томас Уолси, я поставлю перед ним эту задачу и не сомневаюсь, он найдет способ отправить ее обратно в Испанию.

— Именно туда она так хотела вернуться в прошлом,— сказала Мария.— Бедная Франческа! Помню, как она бывало вздыхала об Испании! Но теперь... если ей не захочется уезжать, она приедет опять.

— Моя дорогая Мария, она авантюристка. Она хотела уехать в Испанию, потому что считала это выгоднее, чем оставаться в Англии. Помнишь, когда я уезжала из Испании, как ей хотелось поехать в Англию, потому что она думала, что в Англии у нее будут большие возможности. Такие как Франческа заслуживают свою судьбу. Не печалься о ней понапрасну. К тебе пришло счастье с твоим Виллоубаем, моя дорогая Мария, потому что ты не стремилась для этого обскакать других. Так будь счастлива.

— Я буду счастлива, пока знаю, что и Ваше Величество тоже счастливы,— сказала Мария.

Обе женщины тогда улыбнулись друг другу. Их веселость была немного принужденной. Каждая думала о короле, от кого зависело счастье Катарины. Что будет, когда он вернется?

* * *

Генрих прискакал в Ричмонд.

Как только он сошел с корабля, он потребовал коня, заявив, что не собирается ждать церемониальную кавалькаду.

— Это счастливый момент,— вскричал он.— Я вновь ступаю на английскую землю. Но не могу быть совершенно счастлив, пока я не вместе с женой. Поэтому коня мне... и в Ричмонд, где, знаю, она ждет меня с нетерпением.

Во Фландрии он изменял ей десятки раз, но из-за этого стал лучше относиться к Катарине. Эти связи ничего для него не значили, уверял он себя. О них не стоит и думать. Он любит Катарину, свою королеву. Никакая другая женщина для него ничего не значит.

Такие пустячные прегрешения ничего не значат, о них просто следует упомянуть на исповеди и их отпускают, заставив прочитать «Аве, Мария» и «Отче наш». Катарина услышала внизу шум.

— Король здесь.

— Так скоро! — Руки у нее задрожали, когда она поправляла прическу. Ноги стали как ватные.

— О, Мария, как я выгляжу?

— Прекрасно, Ваше Величество.

— А... ты так говоришь!

— В моих глазах Ваше Величество прекрасны.

— Потому что ты любишь меня, Мария.

«А как я буду выглядеть для него? — подумала Катарина.— Будет ли он, как Мария, смотреть на меня любящими глазами?»

Она спустилась вниз, чтобы приветствовать его. Он спрыгнул с разгоряченного коня. Как мелодраматично все, что он делает.

Лицо у него без единой морщинки, как у мальчишки, щеки разрумянились от быстрой езды, голубые глаза доброжелательно сияют. Благодарю Бога за это.

— Кейт! Ну, Кейт, ты забыла, кто я такой?

Она услышала, как он смеется над неуместностью такого предположения, увидела, как к ней протянулись сверкающие драгоценностями руки. Это не церемониальная встреча. Он сейчас добрый супруг, вернувшийся домой и жаждущий увидеться с женой.

Генрих подхватил ее на руки на виду у всех, кто прискакал с ним, опережая кавалькаду, и тех, кто поспешил из дворца, чтобы приветствовать его.

Два звучных поцелуя.

— Ей-богу, какая радость увидеть тебя!

— Генрих... о, мой Генрих... ты так замечательно выглядишь!

— Успешная кампания, Кейт. Я возвращаюсь не как побитая дворняжка с поджатым хвостом! Я приехал как победитель. Клянусь честью, Кейт, в это время на будущий год ты будешь со мной в Париже.

— Хорошие новости.

— Да, замечательные. Он обнял ее.

— Ну же, пойдем в дом,— сказал он.— Выпьем за победу, Кейт. А потом мы с тобой поговорим... одни... обо всем, что случилось и там и здесь.

Обнявшись, они вошли в большой зал, где их ждал пир.

За едой он говорил не умолкая, главным образом, об этих больших победах под Теруанном и Туренью; из его слов следовало, что овладел ими только он и он один. Да, там был и Максимилиан... но во второстепенной роли. Разве тот не встал под знамя Генриха, разве ему не заплатили за услуги?

— А ты в наше отсутствие хорошо присматривала за нашим королевством, Кейт. Ты вместе с Сюрреем и с помощью всех этих добрых и верных солдат, что я здесь оставил. Так значит, Джемми-шотландца больше нет в живых. Интересно, что чувствует Маргарита, потеряв супруга. Тяжело без супруга, Кейт. Ты скучала обо мне?

— Очень скучала, Генрих.

— И мы потеряли ребенка. К тому же мальчика. Увы, моя Кейт. Но ты потеряла его из-за доброго дела. Я слышал, как ты потрудилась для Англии... когда тебе было нужно отдыхать...— Его глаза немного остекленели: он вспоминал о своих любовных встречах во Фландрии. Эта лукавая придворная дама, фрейлина герцогини, и та судомойка. «Ей-богу, я получил от моей фландрийской кампании намного больше, чем об этом подозревает Кейт»,— подумал он.

— Меня это печалит, Кейт. Но мы еще молоды...

Катарина подумала: во Фландрии он перенял солдатские привычки.

Глаза у него разгорелись, руки блуждали по ее бедрам. Но она не чувствовала себя несчастной. Она боялась, что он, как и раньше, будет винить ее за потерю ребенка.

Генрих много пил и хорошо поел.

— Пойдем, путь в Ричмонд был длинным,— сказал он.— Пора нам в постель, Кейт.

Глаза у него горели, так что всем было ясно, что он уводит ее не отдыхать.

Катарина не возражала, она была полна оптимизма. Будет и другой раз, и тогда все выйдет удачно.

* * *

В то Рождество при дворе царило веселье. Нужно было так много отпраздновать. Генрих предвкушал кампанию в следующем году. Его сестра Маргарита заботилась о его интересах в Шотландии, а в Ричмондском дворце для удовольствия Генриха устраивались маскарады, балы и банкеты.

В один из дней лорд Маунтджой, разговаривая с королевой, упомянул о своей родственнице, семья которой хотела, чтобы она получила место при дворе.

Уильям Блаунт, лорд Маунтджой, был одним из самых больших друзей Катарины. Он был ее камергером и одним из немногих серьезных людей при дворе. Катарина очень его уважала и старалась настроить короля в его пользу. Друзья Маунтджоя не были при дворе, это были ученые мужи, такие как Коле, Линейкер, Томас Мор.

До сих пор король проявлял мало интереса к своим более серьезно настроенным подданным. Его ближайшими друзьями были те, кто хорошо танцевал или отличался на турнирах — такие люди, как Уильям Комптон, Франсис Брайан, Николас Кэрью, Чарльз Брэндон.

Но иногда Катарине казалось, что на ее глазах Генрих взрослеет. Он довольно долго оставался юнцом, но, в конце концов, была уверена Катарина, из него выйдет мужчина, и тогда он заинтересуется этими учеными.

— Я думаю об этой моей родственнице,— говорил Маунтджой.— Ей пятнадцать или шестнадцать... хорошенькая девочка, и ее родители хотят, чтобы она получила место при дворе Вашего Величества.

— Вы должны привести ее ко мне,— сказала Катарина.— Не сомневаюсь, мы найдем здесь для нее место.

Итак, на следующий день Маунтджой привел с собой маленькую Бесси Блаунт к королеве.

Девушка присела в реверансе и, скромно опустив глаза, покраснела под испытующим взглядом Катарины. Милое создание, подумала та, и если умеет танцевать, вполне подойдет для участия в рождественском маскараде.

— Вы умеете танцевать придворные танцы? — спросила Катарина.

— Да, Ваше Величество.

— И вы хотите у меня служить. Ну, я думаю, это можно устроить.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Вы умеете играть на музыкальных инструментах или петь?

— Я играю на лютне, Ваше Величество, и немного пою.

— Тогда, пожалуйста, дайте мне вас послушать.

Бесси Блаунт взяла инструмент, предложенный ей одной из фрейлин Катарины, и, усевшись на стул, принялась перебирать струны лютни и петь под этот аккомпанемент. Пела она песню собственного сочинения короля:


Нет выше наслаждения,

Чем дружеское общение.

Хоть это и не нравится кому,

Однако, отрицать никто не станет.

Так буду, с божьей помощью,

Всю жизнь так наслаждаться

Охотой, песнями и танцами.


Пока она сидела там, распевая, с ребячески распущенными по плечам золотисто-рыжеватыми волосами, дверь распахнулась и вошел король.

Он услышал слова и музыку песни, увидел девочку, которая их пела, и слова замерли у него на губах. Он остановился и стоял очень тихо, и те, кто с ним был, поняв по его позе, что это команда к молчанию, тоже очень тихо стояли за ним. Когда песня подошла к концу, король выступил вперед.

— Браво! — закричал он.— Замечательно. И кто же наш исполнитель?

Бесси встала, и румянец на ее щеках сравнялся с цветом ее волос.

Она упала на колени с опущенными глазами и ее длинные золотистые ресницы, более темного по сравнению с волосами оттенка, скрыли ее большие фиалковые глаза.

— Ха! — воскликнул Генрих.— Не нужно стыдиться, дитя мое. Это было достойно похвалы.— Он обернулся к присутствующим.— Разве не так?

Раздался хор утвердительных голосов от тех, кто стоял с королем, а Катарина сказала:

— Это малышка Бесси Блаунт, Ваше Величество, родственница Маунтджоя. Она получит у меня место.

— Рад это слышать,— сказал Генрих.— И раз она так поет, то украсит ваш двор, Кейт.

— Я так и думала.

Генрих подошел к девушке и взял ее за подбородок. Та подняла свои испуганные глаза к его лицу.

— Если вы будете при нашем дворе, мы должны просить вас об одном, госпожа Бесси. Вы знаете о чем?

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда мы вам скажем, Бесси. Не нужно нас бояться. Нам нравятся наши подданные, которые играют нашу музыку и поют ее хорошо, как вы. Вам незачем нас бояться, Бесси. Помните это.

— Да, Ваше Величество.

Он слегка подтолкнул ее и повернулся к королеве.

Маунтджой дал дрожащей девушке знак удалиться. С видимым облегчением она быстро вышла, а Генрих начал разговаривать с королевой о каком-то номере в представлении. Но на самом деле он об этом не думал, перед глазами у него стояла эта хорошенькая девушка, которая, сидя на стуле, так сладко пела его собственную музыку.

* * *

Никогда король не был так полон энергии, как в то Рождество. В тот год проводились самые веселые представления, а банкеты обильнее, чем когда-либо раньше. Катарина скрывала свое утомление от этой бесконечной череды удовольствий, затягивавшихся далеко за полночь, так как король, казалось, никогда не уставал. Весь день напролет он охотился или же сражался на турнире; его великолепная фигура в своих сверкающих доспехах с золотыми украшениями все время была на виду. При звуке столкнувшихся копий раздавался его смех, и один за другим перед ним падали его противники.

Часто он сражался якобы в другом обличье. Он был неизвестным рыцарем из Германии, Фландрии, Савойи, даже из Турции. В полной тишине на арену выходила массивная фигура, вызывала на бой чемпиона и, одержав над ним победу, поднимала забрало своего шлема. Тогда, узнав хорошо знакомые черты и шапку золотых волос, люди разражались неистовыми криками радости.

Катарина всегда ухитрялась изобразить удивление, которого далеко не испытывала. Он подходил к ней, целовал ей руку и говорил, что все его подвиги совершены в ее честь. После чего она целовала его в ответ, благодарила за удовольствие, а потом немного укоряла за то, что он рисковал своей жизнью и причинял ей беспокойство.

Генрих наслаждался каждым мигом. Ничего он не желал больше, как быть популярным, ослепительным, благородным королем Англии.

Казалось, он опять стал мальчишкой, думала Катарина. Но появилось и нечто другое.

Временами он сидел, задумчиво глядя перед собой; исполняемая им на лютне музыка звучала жалобно. Он стал добрее, мягче к Катарине, чем когда-либо, и, казалось, очень старался ей угодить.

Генрих неуловимо изменился потому, что влюбился.

Она была худенькой шестнадцатилетней девочкой с рыжевато-золотыми волосами почти такого же, как у него самого, оттенка. Несмотря на свою застенчивость и невинность, она все же не могла долго оставаться в неведении относительно его интереса и того, что это означало. В танцах, устраиваемых для удовольствия королевы, она часто оказывалась его партнершей, их руки соприкасались, и королевские черты освещала медленная улыбка. Краснея, Бесси смущенно улыбалась; один ее вид, такой юной, такой непохожей на нагловатых придворных, придавал королю еще больше пылкости.

Он наблюдал за ней на банкетах, на маскарадах, в покоях королевы, но редко заговаривал с ней.

Собственные чувства удивляли его. Раньше он полагал, что стоит ему возжелать, как он поманит, и девушка охотно пойдет с ним. С Бесси все по-другому. Она так юна, так невинна, и она вызывала в нем такие нежные чувства.

Он даже начал задавать себе вопросы, а стоит ли? Это было бы так легко... как сорвать нежный цветок. И все же она готова для этого. Однако, она была такой хрупкой и, как ни странно, он не стал бы счастливее, если б причинил ей боль.

Может быть, ему следует подыскать для нее хорошую партию и отослать ее. Удивительно, что он, кто желал ее так пылко, мог о таком подумать; однако, об этом ему нашептывала его совесть, которая никогда его так упорно не беспокоила, как теперь с Бесси Блаунт.

Во время бала-маскарада они танцевали вместе.

Он был одет в турецкий костюм из белой парчи, и лицо его скрывала маска, но его всегда выдавала фигура, и все в зале очень почтительно относились к неизвестному знатному турку.

Королева сидела на помосте, окруженная несколькими фрейлинами; на ней был великолепный наряд из серебряной парчи, расшитый разноцветными сверкающими драгоценностями. Она легко утомлялась, хоть и не признавала этого; так много выкидышей уже начали сказываться на ее здоровье. Часто после ужина она под каким-нибудь предлогом удалялась, в ее покоях ее быстро раздевали, чтобы она могла забыться измученным сном. Катарина знала, что в это самое время Генрих прыгает и танцует в зале. На нем это не сказывалось. Их попытки обзавестись детьми не доставляли ему таких страданий, как ей. Ей было под тридцать и она стала все больше осознавать разницу в их возрасте.

Сейчас Катарина наблюдала, как он прыгает и скачет среди танцоров. Разве он никогда не устает? Он должен всегда напоминать им о своем превосходстве. Она представила себе сцену, когда все снимают маски, удивленные возгласы при виде того, кем на самом деле был знатный турок, как будто хоть один человек в зале не знал этого. Ей самой придется несказанно удивиться, так как он наверняка подойдет к ней и скажет, что все это в ее честь.

«Насколько приятнее мне было бы немного побыть в покое»,— подумала она.

Генрих прокладывал себе путь среди танцующих, потому что знал, что Бесси здесь и что он должен ее найти. От него ее не скроет никакая маска. Она была такой же нежной, как цветок, и от одной мысли о ней у него начинало сильнее биться сердце.

Генрих нашел ее и увлек к проему в стене. Здесь они чувствовали себя отгороженными от танцующих, здесь Катарина не могла их увидеть с помоста.

— Госпожа Бесси,— начал он. Она начала дрожать.

Его огромная рука легла ей на плечо, потом опустилась вниз по ее спине.

— Ваше Величество...— пробормотала она.

— Значит, вы увидели через маску, Бесси.

— Каждый должен узнать Ваше Величество.

— У вас проницательные глаза. Быть может, потому что вы

так уважаете своего короля, что узнаете его, как бы он ни прятался?

— Все должны узнавать Ваше Величество. Нет никого похожего на вас.

— Ах... Бесси.

Он жадно схватил ее и прижал к себе на несколько секунд. Потом наклонился к ее уху, и она почувствовала его горячее дыхание на своей шее.

— Вы знаете о моих чувствах, Бесси. Скажите мне, что вы чувствуете ко мне?

— О... сир! — Большего было не нужно, этого было достаточно.

Пульс у него бешено стучал, его желание проявлялось в густой синеве глаз, сверкающих сквозь прорези маски. Генрих оставил все мысли о сдержанности. Еще только сегодня вечером он думал о хорошей партии для нее. Это и должна быть хорошая партия, но только потом.

— Я пытался сдержать свой пыл, но это сильнее меня, Бесси,— сказал он.

Она ждала, слегка раскрыв губы и прерывисто дыша, чтобы он продолжал; и пока он глядел на нее, его желание стало мучительным, требуя немедленного удовлетворения.

Но они были в бальной зале, едва скрытые от взоров остальных.

Сегодня вечером? — подумал он. Но как он сможет покинуть бал? О, эти путы королевского этикета! За всеми его действиями наблюдают и начинают толковать, слишком многие слишком заинтересованы в каждом его действии.

Скандала не должно быть — ради Бесси и него самого.

Он быстро принял решение. Ради приличия его желание должно подождать... сегодня вечером.

— Послушайте, Бесси,— сказал он.— Завтра я буду охотиться, и вы должны участвовать в охоте. Вы будете оставаться со мною рядом и мы от них улизнем. Понимаете?

— Да, сир.

Он дал волю своим рукам и несколько секунд ласкал ее тело, но при этом в нем пробудились такие эмоции, что он испугался, немного подтолкнул ее и пробормотал:

— Возвращайтесь к танцам, милая. — И она ушла, оставив его в проеме стены, в тщетных попытках утихомирить растущее возбуждение, принудить себя к терпению.

* * *

Генрих ехал верхом, рядом были Комптон и Франсис Брайан, остальные ехали сзади. В группе всадников он мельком увидел ее. Она хорошо ездила верхом и это было приятно. Он сказал Комптону:

— Сегодня мы не должны забывать, что с нами леди. Охота не должна проходить слишком неистово.

— Конечно,— ответил Комптон,— раз Ваше Величество так внимательны к леди, так же должны поступать и мы.

От Комптона невозможно было утаить секреты. Он был один из тех знающих людей, кто, казалось, мог прочесть секреты Генриха еще до того, как тот решится ими поделиться. Брайан был таким же. Его друзья часто намекали, что королю следует вести менее добродетельный образ жизни.

— Потому что если Ваше Величество немного согрешит, мы все с нашими собственными грехами будем чувствовать себя легче,— сказал тогда Комптон.

Он может положиться на их помощь, и так как они уже догадались о его чувствах к Бесси и ждали кульминации этого романа, Генрих решил, что воспользуется их помощью.

— Когда я подам знак,— сказал он,— я хочу, чтобы вы вместе со мной оторвались от остальной группы... держались около меня, чтобы прикрыть мой уход.

Комптон кивнул.

— И проследите, чтобы госпожа Блаунт была в нашей группе.

Комптон подмигнул Брайану, зная, что Генрих этого не увидит. Среди охотников не было ни одного, кто бы не понял. Но Генрих всегда считал, что окружающие видят только то, что он желает, чтобы они видели.

— Ваше Величество,— сказал Комптон,— я знаю в лесу беседку, где можно прекрасно укрыться.

— Он сам там развлекался,— вставил Брайан.

— Да, сир, это очень уютная беседка. Она прямо просит, чтобы ею воспользовались.

— Мне бы хотелось взглянуть на эту беседку и, возможно, показать ее госпоже Блаунт.

— Ваши покорные слуги будут стоять на страже на приличном расстоянии,— сказал Комптон.— Хотя и достаточно близко, чтобы не дать кому-нибудь помешать Вашему Величеству и леди.

Генрих кивнул. «Увы,— подумал он,— предаваться любви таким постыдным образом. Как будто я пастух, а она деревенская девушка!»

Эта мысль привела его в восторг. Побыть днем один часок пастухом!

И такой уж был у него характер — у него, кто ревнивее других относился к своему рангу и достоинству,— что когда он посетовал, что ему придется побыть пастухом, он уже верил, что таково его желание.

Среди женщин он увидел ее — свою деревенскую девушку. Она грациозно сидела на лошади; и в глазах у нее было ожидание. Я оказываю ей огромную честь, уверял себя Генрих. Я найду ей приличную партию. Это должен быть уступчивый супруг, который будет счастлив таким образом услужить своему королю.

Генрих грубо схватил ее в свои объятия, начал целовать, потом его поцелуи стали более искусными, ибо он научился всему этому во Фландрии, и он овладел ею. Она немного поплакала — от страха и радости. Ее переполняло изумление, что на нее обратил внимание этот великий король. Ее скромность показалась ему очаровательной; он знал, что научит ее искусству страсти, и поразился тому, какие кладези нежности она в нем открыла.

Ему хотелось понежиться в этой беседке; но даже король не может всегда делать то, что пожелает, сказал он.

Генрих поцеловал свою Бесси. Он найдет способ прийти в ее покои в ту же ночь, обещал он. Это будет нелегко, но это нужно сделать. Он будет любить ее вечно, он будет лелеять ее. Ей нечего бояться, так как ее судьбой займется король и она увидит, как он о ней позаботится.

— Ничего не бойся, моя Бесси,— сказал он, проводя губами по мочке ее уха.— Я здесь... я твой король... люблю тебя навсегда.

* * *

В последующие недели Генрих был блаженно счастливым мальчишкой. В беседке прошло много встреч; кроме Катарины при дворе не осталось никого, кто бы не знал о романе короля с Элизабет Блаунт. От нее ухитрялись все скрывать, ибо, как сказала Мария де Салинас, ныне леди Виллоубай, в один из своих приходов, это только причинит королеве страдания, да и что она может с этим поделать?

Итак, в течение этих недель Катарина наслаждалась обществом более нежного Генриха; она говорила себе, что его внимательность к ней означает, что он мужает, что он вернулся из Фландрии не беспечным мальчиком, что он научился быть предупредительным.

Он стал более нежным любовником и часто говорил:

— Ну, Кейт, ты выглядишь усталой. Хорошенько отдохни сегодня ночью. Я не буду тебя беспокоить.

Казалось, он даже забыл о своем отчаянном желании иметь детей. Катарина была рада отдыху. Последний выкидыш, а также то, что она все свои силы отдала шотландскому конфликту, изнурили ее больше, чем что-либо раньше.

В один из дней король, казалось, был в редком тихом настроении, и она заметила, что у него больше обычного сияют глаза и пылают щеки.

Она сидела за шитьем с фрейлинами, когда он вошел к ней и тяжело опустился рядом с ней на стул. Леди встали, присели в реверансе, но он махнул им рукой, и они остались возле своих стульев. Он больше не взглянул на них, и это странно, потому что среди них было несколько очень хорошеньких девушек, и Катарина помнила, как в прошлом его взгляд невольно обращался к той, что обладала такой красотой.

— Ты вышиваешь очаровательную картину,— сказал он, указывая на гобелен, но Катарина не поверила, что он его видит.

После небольшой паузы Генрих проговорил:

— Сэр Гилберт Тейбуа просит руки одной из твоих девушек, Кейт. Кажется, он хороший малый, и семья Маунтджой, полагаю, рада такой партии.

— Ты, должно быть, имеешь в виду Элизабет Блаунт,— сказала Катарина.

— А, да...— Генрих поерзал на стуле.— Так зовут эту девушку.

— Разве Ваше Величество ее не помнит? — простодушно спросила Катарина.— Я припоминаю тот случай, когда Маунтджой привел ее ко мне, а вы зашли и застали нас. Она пела одну из ваших песен.

— Да, да, прекрасный голос.

— Она очаровательная, скромная девушка,— сказала Катарина,— и если ваша воля выдать ее за Тейбуа, уверена, мы все будем рады. В конце концов она почти достигла брачного возраста, и я полагаю, прекрасно, когда выходят замуж молодыми.

— Так быть по сему,— сказал Генрих. Катарина озабоченно поглядела на него.

— Ваше Величество хорошо себя чувствует? Генрих приложил руку ко лбу.

— Странное дело... Кейт, когда я встал сегодня утром, у меня немного закружилась голова. У меня никогда не было такого ощущения.

Катарина быстро поднялась и положила руку ему на лоб.

— Генрих,— пронзительно вскричала она,— у тебя лихорадка.

Он не возражал и продолжал неподвижно сидеть.

— Немедленно ступайте в покои короля,— приказала Катарина женщинам, все еще стоящим возле своих стульев.— Скажите любому из королевских камергеров... любому слуге, кого найдете, чтобы немедленно пришли сюда. Король должен лечь в постель и нужно вызвать врачей.

* * *

По дворцу распространились новости.

— У короля сильный жар.

У его постели собрались врачи, у них был серьезный вид. Казалось невероятным, чтобы этот здоровый, полный жизни молодой король мог заболеть.

Никому не была известна причина его болезни, знали только то, что у него, несомненно, сильный жар. Некоторые утверждали, что это оспа, другие — какая-то форма сифилиса, распространенная в Европе.

Катарина осталась в его опочивальне и сидела возле постели день и ночь; она отказывалась уйти, даже когда фрейлины сказали ей, что она сама заболеет, если так не сделает.

Но Катарина не желала слушать. Она должна сама менять холодные компрессы, которые регулярно клала на его горячий лоб, должна сама отвечать на его бессвязные вопросы.

Было ясно, что он бредит. Казалось, он не уверен, где находится — при дворе в Лилле или в какой-то беседке в лесу. Очевидно, подумала Катарина, это какое-то место, где он бывал во время поездки на континенте. Она терпеливо просиживала возле его постели, успокаивая, присматривая за тем, чем его кормят, готовя специальные оздоровительные настойки, совещаясь с его врачами и выгоняя всех других из комнаты больного. Менее чем через неделю великолепное здоровье Генриха взяло верх над болезнью, он смог сесть и замечать, что происходит вокруг.

— Да, Кейт, ты хорошая мне жена,— сказал он.— Не таким уж несчастливым оказался тот день, когда я сказал, что женюсь на дочери испанского короля, несмотря на то, что все они старались удержать меня от этого.

Это и было ей наградой. Но сидя возле его постели и улыбаясь, она не знала, что он думает, какая она старая и бледная, какой у нее болезненный и заурядный вид. Причина была в том, что он сравнивал ее с другой, которую не осмеливался просить привести к его ложу больного, но которая, тем не менее, постоянно царила в его мыслях.

Он верил, что был рядом со смертью; его немного встревожила мысль о том, что он мог умереть в разгар незаконной любовной связи, совершив, как скажут ему священники, большой грех.

Но так ли это? Он начал спорить со своей совестью, чем теперь все чаще и чаще занимался с тех пор, как у него начался роман с Бесси.

«Но она в меня влюблена, эта малышка Бесси,— размышлял он.— Ее маленькое сердечко разбилось бы, если бы я ее не любил. Это было ради Бесси,— уверял он себя.— И я нашел ей хорошего супруга».

Тейбуа станет для нее хорошей партией и у нее появится повод для благодарности своему королю. Что касается него самого, разве он причинил зло своей жене? Она быстро стареет. Под глазами у нее темные круги, когда-то упругие щеки и шея обвисли, волосы потеряли свой золотистый отблеск, стали тусклыми, мышиного цвета. Она нуждается в отдыхе; когда же он в постели с Бесси, Катарина может отдыхать, разве нет?

Она благодарна за передышку. Пусть поправляет здоровье, пока они вновь попытаются иметь детей.

Значит, он не причинил никакого вреда. Да и как он мог это сделать, если Бесси счастлива и Катарина счастлива? Только он сам вынужден бороться с этой своей упрямой совестью. Это он сам пострадал.

Он сказал:

— Моя добрая Кейт, ты хорошо за мной ухаживала. Я этого не забуду. Теперь скажи мне: прежде чем я слег в постель больной, я дал согласие на брак Тейбуа с твоей девушкой?

Катарина была изумлена.

— Пока Ваше Величество были больны, не могло быть и речь о браке.

— Но я уже выздоровел. Я не желаю, чтобы мои подданные говорили обо мне так, как будто меня вот-вот положат в гроб. Скажи им, чтоб устраивали этот брак. Скажи им, что это желание их монарха.

— Ты не должен беспокоиться о свадьбах, Генрих. Тебе нужно о себе думать.

Он взял ее руку и погладил.

— Я король, Кейт, и у короля первые мысли о его подданных.

Катарина нежно его поцеловала и в этот момент счастья, казалось, почти вернула свою утраченную молодость.

Он не мог просить, чтобы к нему привели Бесси, поэтому решил через день-два встать на ноги. Однако, он мог принимать своих старых друзей, его посетили и Брайан, и Комптон, Брэндон и Кэрью — вскоре из комнаты больного стал доноситься смех.

Впервые в жизни Генрих заинтересовался болезнью и захотел заняться приготовлением настоев. Во время болезни он страдал от каких-то язв, появившихся по всему телу, и одна из них — на ноге — не зажила как другие. Ее лечили мазями и пастами, и он проявил большой интерес к их приготовлению, хотя, как знала Катарина, посмеялся бы над этим несколько месяцев назад.

У Комптона оказалась такая же язва, и это послужило дальнейшему сближению между этими двумя. В один из дней, когда Катарина зашла к больному, оказалось, что Комптон положил свою голую ногу королю на постель, а Генрих сравнивает язву своего друга со своей.

В результате лечения язва у Генриха начала заживать, и гот, полный энтузиазма, решил залечить язву у Комптона. Чтобы не думать о Бесси, он вместе с Комптоном составлял мази, в которые, как он верил, нужно добавить истолченный жемчуг, чтобы они стали целебными. Прежде чем появиться в обществе, он решил подождать, пока окрепнет, потому что на балах, маскарадах и банкетах он должен выглядеть, как прежде — в танцах королю следует прыгать выше других, никогда не уставая.

Так проходили дни выздоровления, и Генрих продолжал с тоской думать о своей Бесси, которая стала леди Тейбуа.

* * *

Пришла весна и теперь, когда король поправился, у него было два больших желания — быть с Бесси и подготовиться к войне с Францией.

Он отослал Чарльза Брэндона во Фландрию, даровав ему титул герцога Саффолкского. Он сделал это по двум причинам — чтобы тот продолжал ухаживать за Маргаритой Савойской и чтобы составить планы прибытия армии весной или в начале лета.

Генрих испытал облегчение, когда Чарльз исчез с глаз, так как страстная влюбленность юной Марии в этого человека начала его тревожить. Марию следовало подготовить к тому, чтобы она приняла Карла, внука Максимилиана и Фердинанда; но когда Генрих думал об этом бледном юноше с глазами навыкате и, по-видимому, замедленным развитием, его охватывал ужас за свою смышленую и красивую сестру. Ему нужно будет напомнить ей, что королевские браки заключаются по политическим соображениям. Я женился на моей жене потому, что она дочь испанского короля, частенько напоминал он себе и ему нравилась эта мысль, так как служила еще одним оправданием его неверности. Как можно ожидать верности от королей, когда они женятся не по любви, а в интересах государственной политики? Он уже забыл, что сам решил жениться на Катарине и сделал это вопреки сопротивлению.

Катарина все еще оставалась в неведении, хотя у нее было печальное предчувствие.

Дни проходили очень приятно, и Генрих продолжал относиться к своей королеве с предупредительностью и добротой.

Они с Бесси часто встречались, и их излюбленным местом встречи была охотничья сторожка, которую Генрих прозвал Иерихоном. Она находилась в Эссексе близ поместья Нью-Холл, принадлежащего семейству Ормонд. Время от времени Генрих наезжал в это поместье, которое нравилось ему из-за близости к Иерихону. Томас Болейн, всячески старающийся завоевать расположение короля, был сыном одной из дочерей графа Ормонд; честолюбивый Болейн был всегда готов к королевскому визиту и обеспечить тайну посещений королем Иерихона вместе с леди Тейбуа.

Так в приятном настроении проходили дни, и когда Катарина смогла сообщить Генриху, что опять беременна, тот заявил, что очень рад и что нужно устроить маскарад, чтобы отпраздновать это счастливое известие.

ФРАНЦУЗСКИЙ БРАК

Лежа в кровати, вокруг которой были задернуты изысканные занавеси, Томас Уолси чувствовал себя отгороженным от мира вместе с госпожой Винтер.

Он был с ней откровеннее, чем с кем-либо еще, потому что полностью ей доверял. Эти разговоры с ней доставляли ему особое наслаждение из-за его гордыни — той неотъемлемой части его натуры, которая в какой-то степени побуждала его подыматься наверх, к власти, и которой, он знал, ему нужно постоянно остерегаться, потому что точно также, как она заставила его совершить этот головокружительный взлет, она могла и привести его к краху. Он должен прятать от остального мира свою гениальность, то, как он всегда на один шаг опережал других, как всегда знал, что может случиться и что нужно выждать... терпеливо, приготовившись прыгнуть на нужное место на полсекунды раньше, чем другие заметят этот прыжок, так что создавалась видимость, что он всегда занимал это устойчивое положение.

Только его Жаворонок знала, как он умен, только с ней он мог быть откровенен.

Они оба были печальны, потому что теперь он стал реже приходить в этот маленький домик.

— Государственные дела, дорогая,— бормотал он в хорошенькое ушко, а она вздыхала и теснее прижималась к нему; выслушивая рассказы о его гениальности, она все же страстно хотела, чтобы он был обыкновенным человеком, таким, как живущие по соседству купцы.

До этого они хорошо поели и выпили. Стол в этом доме был еще обильнее, чем в предыдущем году; жена и дети одевались еще богаче прежнего. Он поговорил с детьми, выслушал отчет об их успехах и отпустил их. Потом привел госпожу Винтер в эту спальню, где они занимались любовью.

Теперь настало время для разговоров, поэтому он расслабился и говорил обо всем, что было у него на уме.

— Но когда ты станешь Папой, Томас, как я тогда смогу с тобой видеться?

— Ну, тогда это будет легче, любовь моя,— сказал он ей.— Папа Римский всемогущ. Ему не нужно, как епископу, бороться с мелкими врагами. У Родриго Борджиа, который был Папой Александром Шестым, любовница жила по соседству с Ватиканом, дети жили вместе с ним и никто не осмеливался сказать ему, что этого не следует делать... за исключением тех, кто жил далеко оттуда. У Папы такая же огромная власть, как у короля. Не бойся. Когда я стану Папой, нам будет легче.

— Тогда, Томас, как бы я хотела чтобы ты был Папой!

— Ты слишком спешишь. Еще нужно пройти так много ступенек, скажу я тебе, от наставника до моего нынешнего положения, отсюда до... Любовь моя, у меня для тебя новость. Я слышал, что должен получить кардинальскую шапку из Рима.

— Томас! Теперь тебя станут называть кардиналом Уолси. В его голосе она услышала исступленный восторг.

— Кардинальская шапка! — прошептал он.— Когда ее мне привезут, я устрою пышную церемонию, чтобы все знали, что у нас в Англии есть, наконец, кардинал. Для Англии это много значит. Кардинал Уолси! Тогда останется всего один шаг, любовь моя. На следующем конклаве... почему бы не избрать английского кардинала Папой и не увенчать его папской тиарой?

— Ты это сделаешь, Томас. Разве ты не добивался всего, что хотел?

— Не совсем. Иначе со мной была бы моя семья.

— Но ты же священник, Томас! Разве это возможно?

— Я этого добьюсь. Не сомневайся. Она и не сомневалась.

— Ты не такой как все другие,— сказала она.— Удивляюсь, что этого не видит весь мир.

— Увидят. А сейчас я расскажу тебе о новом доме, который я купил.

— Новый дом! Для нас, Томас?

— Нет,— печально произнес Уолси,— для себя. Там я буду принимать короля; но когда-нибудь он, быть может, станет и твоим домом... твоим и детей.

— Расскажи мне о доме, Томас.

— Он на берегу Темзы, за Ричмондом. Поместье Хэмптон. Это красивое место и принадлежит Рыцарям Святого Иоанна Иерусалимского. Я выкупил у них аренду дома и теперь собираюсь переделать его по-своему, так как мне не нравится, как он стоит. Я построю там дворец, это будет огромный дворец, дорогая моя... который можно будет сравнить с королевскими дворцами — чтобы весь мир знал, что если я пожелаю иметь дворец, у меня есть средства его построить.

— Пройдет какое-то время прежде чем этот дворец построят по твоему желанию.

— Нет. Я заставлю их усердно работать на меня, дорогая. Я задам эту работу самым видным членам союза свободных каменщиков. Кто же теперь осмелится вызвать неудовольствие кардинала Уолси? Я решил, что у дворца будет пять дворов, вокруг которых будут построены апартаменты. Говорю тебе, они будут достойны самого короля.

— А король об этом знает, Томас? Ну, что он скажет, если подданный построит дворец не хуже его собственного?

— Он знает и проявляет большой интерес. Я хорошо знаю нашего короля, дорогая. Ему не нравится, когда некоторые дворяне, имеющие безрассудство воображать, что в их жилах более королевская кровь чем у Тюдоров, выставляют напоказ свое богатство, но совсем по-другому он относится к тому, кого, по его мнению, он вывел из безвестности. Во дворце Хэмптон-Корт, любовь моя, он увидит отражение своей собственной власти. Поэтому я говорю с ним о дворце, и он считает, что я следую его советам. Но, знаешь, это он всегда следует моим.

Уолси начал смеяться, но госпожа Винтер слегка вздрогнула, и когда он спросил, что ее беспокоит, ответила:

— Ты поднялся так высоко, Томас, так опасно высоко.

— И ты думаешь: чем выше поднялся, с тем большей высоты и упадет? Не бойся, Жаворонок мой, я достаточно твердо стою на ногах, чтобы оставаться на такой опасной высоте.

— Боюсь, ты можешь взлететь так высоко, что забудешь о нас — обо мне и детях.

— Никогда. Увидишь, что я сделаю для нашего сына... для всех вас. Помни, мое благосостояние принадлежит вам.

— И скоро ты опять покинешь Англию и поедешь во Францию.

Уолси задумался.

— Я в этом не уверен.

— Но король, по крайней мере, в этом году собирается на войну. Об этом говорит вся страна.

— Есть кое-что, вызвавшее у меня сомнение, моя дорогая. Когда мы были в Лилле, мы заключили с Максимилианом и Фердинандом договор о нападении на французов. Мы захватили два города, представляющих огромное значение для Максимилиана, и заплатили ему тысячу крон за то, что он с нами. В то время мне подумалось, что эта кампания оказалась очень выгодной для Максимилиана, как и предыдущая для Фердинан

да. Что она дала Англии? Но король был доволен, поэтому и его слуге следовало быть довольным. Одно я усвоил — нельзя идти наперекор королю. Поэтому если Генрих доволен, довольным должен казаться и я. Но меня одолевают сомнения. Думаю, скоро Генрих поймет, что Максимилиан и Фердинанд не друзья ему, как он полагал.

— Значит, войны во Франции не будет?

— Вполне может быть. Дорогая моя, представь себе этих двух коварных стариков. У них огромный опыт в управлении государством. Не забывай о браке между сыном Максимилиана Филиппом и дочерью Фердинанда безумной Хуаной. Их сыновья — Карл и Фердинанд-младший. Их интересует Италия, а не Франция. Италия им нужна для юного Фердинанда, потому что Карл получит всю Испанию и, вероятно, Австрийскую империю, куда входят и Нидерланды. Король Франции тоже зарится на Италию. Я полагаю, Фердинанд и Максимилиан задумали английское вторжение во Францию, чтобы внушить страх Людовику; если же они с ним договорятся в отношении Италии, то они будут готовы покинуть своих английских союзников и предоставят им воевать с Францией в одиночку. Знаменательно, что после овладения Теруанном и Туренью Максимилиан весьма ратовал за прекращение военных действий. Он знал, что дальнейшие сражения будут означать большие потери, не желал лишаться средств, а хотел лишь занять более сильное положение, чтобы торговаться с французами.

— А наш король об этом не знает?

— Он все еще счастливый мальчик и думает как мальчик. Доверяет другим, потому что сам откровенен. У него уже был случай убедиться в вероломстве Фердинанда, но все же он готов, как и прежде, полагаться на него.

— Может быть, потому, что Фердинанд его тесть.

— Полагаю, королева умная женщина, но она быстро теряет свое влияние. Король влюблен в леди Тейбуа, но Катарина об этом не знает. Леди Тейбуа не интересуется политикой. Но она не всегда будет нравиться королю, и если бы появилась женщина, у которой были бы виды на короля и которая стремилась бы оказать на него влияние... кто знает, что случилось бы.

— Томас, меня все это тревожит. Это, кажется, так опасно.

— Тебе нечего бояться, любовь моя. Ты и наши дети всегда будут под моей защитой.

— Но, Томас, что если?..

Она не докончила. Одна мысль об этом казалась кощунственной. Томас всегда будет занимать свое положение. В Англии нет мужчины, такого же умного, как ее Томас.

* * *

Король расхаживал взад и вперед по своим покоям и с ним Чарльз Брэндон, новоиспеченный герцог Саффолкский. После недавнего возвращения из Фландрии у того был мрачный вид.

— Так значит, ты ей не нужен,— говорил Генрих.

— Она была непреклонна в своем отказе. Можно быть уверенным, что здесь не обошлось без Максимилиана.

— Английский герцог достаточно хорошая партия для герцогини Савойской! — проворчал Генрих.

— Увы, Ваше Величество. Она — а, может быть, император — с этим не согласны. Есть и другое.

Генрих кивнул.

— Говори, Чарльз.

— Когда, по вашему указанию, я попытался завершить переговоры о браке принцессы Марии, император проявил нерешительность.

— Нерешительность! Что ты имеешь в виду?

— Вел себя уклончиво. Не был склонен сделать окончательные распоряжения. Ваше Величество, мне кажется, что император ведет себя так же, как и Фердинанд: он договаривается с нами и в то же время с другими за нашей спиной.

Генрих сдвинул брови, думая о человеке, который встал под его знамя и заявил о своем желании служить королю Англии.

— Не могу в это поверить,— закричал он.— Он хорошо мне служил.

— За это ему хорошо платили, Ваше Величество.

Лицо Генриха помрачнело, но от Брэндона он мог вытерпеть больше, чем от кого-либо еще.

— Что означает такое изменение позиции?

— Не знаю, Ваше Величество, но будем готовы.

Генрих сердито вышел, но отдал приказ, чтобы подготовка к войне шла полным ходом.

* * *

Через неделю с небольшим из Франции прибыл посланник для ведения переговоров о пленных, взятых Генрихом в сражениях за Теруанн и Турень, и все еще остававшихся в Англии.

Посланник спросил, может ли он поговорить с королем наедине, а когда Генрих принял его в присутствии Уолси, сказал:

— У меня сообщение лишь для ушей Вашего Величества. Уолси с достоинством удалился, зная, что король немедленно передаст известие ему, и уже представляя, о чем идет речь.

Когда они остались одни, посланник сказал Генриху:

— Ваше Величество, у меня для вас сообщение от моего господина, короля Франции. Он хочет предупредить вас, что король Фердинанд возобновил перемирие, заключенное им с Францией, и что вместе с ним император Максимилиан.

— Не может быть! — воскликнул Генрих.— Должно быть, это неправда.

— Ваше Величество скоро услышит этому подтверждение,— сказал посланник.— Но, желая вас подготовить и показать вам свое желание быть вам другом, мой господин решил сообщить вам об этом, как только было подписано перемирие.

На висках у Генриха вздулись вены, лицо его побагровело, и он закричал:

— Изменники! Клянусь честью, я за это отомщу. Вот уж действительно мои друзья! Оба подлые предатели. Они пожалеют, если то, что вы говорите, правда. Но если это ложь... то тогда пожалеете вы.

— Я говорю правду, Ваше Величество.

— Клянусь честью! — вскричал Генрих и широкими шагами вышел из своих покоев; стремительно ворвавшись в кабинет Уолси, он сообщил ему новость.

Уолси, который уже был к этому готов, воспринял новость довольно спокойно.

— Что теперь? — потребовал Генрих.

— Теперь нам известно, что представляют собой наши ложные друзья.

— Это не поможет нам завоевать Францию.

— Ваше Величество несомненно решит, что этот план следует на некоторое время отложить.

Глаза короля загорелись гневом, и в эти минуты он был похож на раздраженного мальчишку, которого лишили желанной игрушки.

— Ваше Величество, что еще сообщил посланник?

— Что еще? Разве этого недостаточно?

— Действительно, достаточно, сир. Но мне подумалось, что, быть может, король Франции, проявив таким образом свою дружбу, хочет оказать нам и другие знаки.

Генрих, по-видимому, был в замешательстве.

— Не могли бы вы, Ваше Величество, призвать посланника обратно? Может быть, несколько деликатных вопросов, заданных Вашим Величеством с вашим обычным искусством, помогут как-то прояснить, что на уме у короля Франции.

— Что такое вы говорите? Вы считаете для меня возможным стать союзником короля Франции!

— Ваше Величество, другие европейские державы доказали, что они вам не друзья.

— Ей-богу, это так.

— И Ваше Величество, знаю, теперь говорит себе, что нисколько не вредно выслушать то, что может сообщить этот француз.

— Пошлите за ним,— прорычал Генрих. Вскоре посланник стоял перед ними. Уолси сказал:

— Ваше Величество желает, чтобы я поговорил о тех вопросах, что вы мне разъяснили?

— Говорите,— сказал Генрих.

— Как представляется, поводом для этого сообщения послужило чувство дружбы, которое испытывает король Франции к своему английскому собрату.

— Таково желание моего господина, Ваше Величество, ваше превосходительство.

— А как будет проявлена эта дружба?

— Путем заключения мира с англичанами, которые будут его друзьями, и создания союза, что внушит страх тем, кто так явно продемонстрировал свою враждебность к нашим двум странам. В доказательство своих добрых намерений, говорит он, он был бы счастлив, если бы между Францией и Англией был заключен брачный союз. Как вы знаете, Ваше Величество, ваше превосходительство, у короля нет супруги. Он все еще в брачном возрасте. Теперь брак принцессы Марии с вероломным Габсбургом, несомненно, не может состояться. Король Франции был бы счастлив объявить принцессу своей невестой.

Уолси затаил дыхание. Король был поражен. Это был поворот кругом. Но его мучило вероломство Фердинанда и Максимилиана; разве такой союз, такой брак не стали бы самой лучшей местью? Тогда Франция и Англия были бы против Австрии и Испании. Теперь Генриху стало ясно, что эти два коварных старика хотели заставить его воевать с Францией, пока займутся Италией, тем самым, расширяя владения своих внуков.

Все стало поразительно ясно. Вот и отмщение — этот союз, этот брак.

Уолси бросил осторожный взгляд на короля.

— Его Величеству понадобится время, чтобы обдумать такое предложение,— сказал он.

— Именно так,— сказал Генрих.

Посланник был отпущен, и Генрих, взяв Уолси под руку, стал расхаживать с ним по своим покоям и разговаривать.

* * *

Новость распространилась, и Катарина была в замешательстве. Значит, ее отец еще раз проявил свое вероломство. Вместе с Максимилианом он воспользовался неопытностью короля Англии и бессовестно использовал его в своих интересах: Фердинанд — для завоевания Наварры, а Максимилиан — для захвата этих двух городов, имеющих такое важное значение для торговли Нидерландов. К тому же Максимилиан получил много английских крон как плату за свое двурушничество. Они постарались добиться уступок от короля Франции, сообщив ему о предстоящем вторжении Англии, с тем чтобы тот был готов заключить с ними мир почти любой ценой и развязать себе руки для борьбы с англичанами.

Однако, чтобы перехитрить их, Людовик составил свой собственный план: французы и англичане должны забыть старую вражду и выступить совместно как союзники.

Карос был в замешательстве, не зная, что ему предпринять; как и прежде, он понял, что оказался в положении козла отпущения. Он поспешил увидеться с Катариной, где его встретил Фрей Диего Фернандес, сообщивший ему с надменным видом, что королева ни в коей мере не довольна тем, как он ведет испанские дела.

Неимоверно разъяренный, Карос оттолкнул священника в сторону и с силой ворвался в покои королевы.

Катарина встретила его холодно.

— Ваше Величество,— запинаясь, произнес он,— это известие... это тревожная новость... Англичане настроены против нас.

— Против вас и вашего господина,— холодно промолвила Катарина.

— Моего... господина... отца Вашего Величества.

— Я ничего не собираюсь обсуждать,— сказала Катарина.— Я не желаю иметь ничего общего с указаниями короля Испании.

Карос был изумлен, потому что почувствовал холодность Катарины, когда она заговорила об отце.

— Вы понимаете, что есть возможность заключения договора о дружбе между Англией и Францией? — горячился Карос.

— Эти вопросы решает король и его министры,— ответила Катарина.

— Но наша страна...

— Уже больше не моя страна. Теперь я считаю себя англичанкой и перехожу на сторону англичан.

Это было шоком для Кароса. Он поклонился и удалился.

Выходя из покоев королевы, он увидел Фрея Диего, который нагло ему улыбался.

Его следует немедленно отозвать в Испанию, решил Карос. Это он отвратил королеву от ее отца.

* * *

Принцесса Мария поспешно вошла в покои Катарины с безумным выражением в своих прелестных глазах и растрепанными волосами.

— О, Катарина, ты слышала это известие? — вскричала она.

Катарина кивнула.

— Меня! Выдать замуж за этого старика! — кричала Мария.— Ему пятьдесят два, а выглядит он, говорят, на все семьдесят. Он старый, безобразный и подлый.

— Я хотела бы тебе помочь,— сказала Катарина,— но не знаю, что могу сделать.

Мария стояла, крепко сцепив руки. У нее была страстная натура; ее брат ужасно ее баловал. Ее юность и красота вызывали в нем нежность; то, что он ее опекун, всегда пробуждало в нем сентиментальные чувства в отношении нее, поэтому во всем другом она добивалась своего; ее бесило, что в этом, самом важном, она не могла настоять на своем.

— Я не позволю себя использовать. Не позволю! — кричала она.

— Мария, ты же знаешь, это случается со всеми нами,— пыталась успокоить ее Катарина.— Мы обязаны выйти замуж за того, кого нам избирают. У нас здесь нет выбора. Мы должны обязательно повиноваться.

— Я не выйду за этого старого развратника,— кричала Мария.

— Ты будешь королевой Франции.

— Кому хочется быть королевой Франции! Не мне... если при этом нужно взять короля с короной.

— Он будет добр к тебе. Он наслышан о твоей красоте и очень хочет этого брака.

— Развратник! Развратник! Развратник! — кричала Мария, и Катарина подумала, как она в эту минуту похожа на брата.

— Он будет нежным, может быть, добрее, чем мужчина помоложе.

— Как будто мне нужна его нежность! Как будто мне нужен старик, который будет слюнявить мое тело!

— Мария, прошу тебя, успокойся. Это наша общая судьба.

— Разве тебе нужно было выходить за старика-ревматика?

— Нет, но я приехала в чужую страну, чтобы выйти замуж за мальчика, которого я никогда не видела.

— Артур был красивый, он был молодой. А потом у тебя был Генрих. О, какая ты счастливая, Катарина!

— Может, ты тоже будешь счастлива. Уверена, он будет к тебе добр, а это так много значит. Ты была готова выйти за Карла, однако же ты его не знала.

— По крайней мере, он молодой. — Глаза у Марии вновь вспыхнули.— О, это жестоко... жестоко. Из-за того, что я принцесса, почему мне не разрешают выйти замуж за мужчину, которого я выберу?

Катарина знала, что Мария думает о Чарльзе Брэндоне. Весь двор знал о ее чувствах к этому красивому авантюристу; это было хорошо известно и самому Брэндону, который был бы непрочь соединить ее страстную натуру со своей. Теперь же, когда стало ясно, что он не получит Маргариту Савойскую, он без сомнения был бы счастлив взять в жены принцессу Англии.

Внезапно вызывающее поведение Марии угасло, она бросилась на постель Катарины и бурно разрыдалась.

* * *

Уолси направлял мысли короля к необходимости союза с Францией. По его мнению, он сулил огромные преимущества. Верил, что король к этому почти готов; Генрих рассчитывал на помощь Фердинанда и Максимилиана, что позволило бы ему отвоевать территорию во Франции; он помнил о неудачной кампании Дорсета, ему стало понятно, с какими трудностями ему придется столкнуться, если он попытается завоевать Францию в одиночку.

Уолси все время был рядом, стараясь незаметно, искусно и осторожно направлять эти мысли короля туда, куда ему, Уолси, было нужно.

Размышления о планах французской кампании вызывали у Уолси кошмары. Что если им не удастся поддерживать снабжение? Что если англичане потерпят поражение? Понадобится козел отпущения, и им скорее всего станет он, Уолси, удостоившийся таких похвал во время предыдущей кампании. Нет, Уолси был полон решимости, чтобы в этом году войска во Францию не отправлялись.

Горячо желать союза с Францией заставляло его и еще кое-что.

Из Ватикана до него дошли сведения о том, что святой отец был бы рад союзу между Францией и Англией и верил, что новоиспеченный кардинал все для этого сделает. Было необходимо угодить Папе. Важно, чтобы святой отец и его кардиналы в Ватикане увидели в кардинале Уолси хорошего друга. Об этом вспомнят, когда придет время для созыва следующего конклава.

Поэтому с каждым днем для Генриха все яснее становились преимущества предлагаемого союза, и одним из важнейших его условий был бы брак принцессы Марии с Людовиком XII.

Напрасно Мария бушевала; Генриху было ее жаль, но интересы Англии — выше капризов сестры.

Ему было искренне ее жаль, и его глаза теплились нежностью, когда та бросалась ему на шею, стараясь его уговорить.— Если бы я мог, я бы сделал то, что ты просишь, сестра,— воскликнул он,— но это зависит не от меня.

— Нет, зависит, зависит,— неистово кричала она.— Ты сегодня же мог бы отказаться, и на этом все бы и закончилось.

— Тогда не было бы союза с Францией.

— И кому что за дело до этого союза с французами?

— Нам всем до этого должно быть дело, дорогая сестричка. Это вопрос политики. Мы должны объединиться против этих двух негодяев. Ты не понимаешь, как это важно, потому что ты еще девочка, но это государственный вопрос. Если бы не это, я бы охотно пошел на то, что ты просишь.

— Генрих, подумай — мне выйти замуж за старика!

— Понимаю, дорогая, понимаю. Но так нужно. Это наш общий долг заключать брак на благо своей страны.

— Он старый... старый...

— Он не хуже Карла. Карл мне показался идиотом. Ей-богу, если бы я был девицей, мне было бы все равно, выходить за Людовика или за Карла.

— По крайней мере, Карл молод. Людовик... древний старик.

— Тем лучше. Ты можешь обвести его вокруг своего хорошенького пальчика. Да, от короля Франции ты сможешь добиться всего, сестричка, чего добиваешься от короля Англии.

— Разве я добиваюсь? Когда он не хочет позволить мне одну маленькую вещь?

— Вот эту маленькую вещь я и не могу позволить моей дорогой сестре. Будь хорошей, дорогая. Выйди за этого человека. Он долго не протянет.

Мария отпрянула от него и долго вглядывалась ему в лицо. Генрих увидел, что в глазах у нее зажглась новая надежда.

— Генрих,— медленно проговорила Мария,— если я соглашусь на этот брак, ты выполнишь одну мою просьбу?

— Вот и хорошо, сестренка моя хорошая,— сказал тот.— Перестань капризничать — ведь если об этом дойдет слух до Людовика, ему это не понравится,— и я выполню любое твое желание.

Мария обхватила ладонями лицо брата.

— Поклянись,— сказала она.

— Клянусь,— ответил тот.

Она продолжала, очень медленно и отчетливо произнося слова:

— Я выйду за старика Людовика; но когда он умрет, Ваше Величество обещает мне, что я выйду замуж за кого только пожелаю.

Генрих рассмеялся.

— Обещаю тебе.

Тут Мария обвила руками его шею и с жаром поцеловала в губы.

Генрих был в восторге — она всегда могла его очаровать, и он очень гордился своей хорошенькой сестрой — вся в Тюдоров, как он любил повторять.

При дворе сейчас же заметили, что принцесса Мария примирилась с мыслью о французском браке. Больше не было никаких проявлений дурного настроения, никаких потоков яростных слез.

Она дала вовлечь себя в приготовления, вела себя спокойно и расчетливо, хотя и немного отчужденно, как если бы заглядывала далеко вперед, в будущее.

* * *

Проходило лето. Генрих, как и прежде, был сильно увлечен Бесси, восхищался ею, а их близость не вызывала пресыщения.

Он ненавидит всех испанцев, твердил он себе, и не мог выбросить из головы, что одной из них была и Катарина. Казалось, она потеряла свою привлекательность, и если бы она не была беременной, он стал бы ее ненавидеть после этого еще одного проявления вероломства ее отца.

Большим утешением было видеть, что Мария стала спокойнее и даже проявляла интерес к приготовлениям к свадьбе.

В один из дней в начале осени, когда ему передали, что Карос хочет с ним увидеться, он согласился дать ему аудиенцию, хотя испытывал неприязнь к испанскому послу и избегал с ним встреч с тех пор, как обнаружил, что его во второй раз предал Фердинанд.

Карос был допущен к нему и Генрих встретил его сухо, без теплоты.

— Ваше Величество очень любезны, что принимаете меня. Я добивался этой встречи много дней.

— Я был занят государственными делами, не имеющими отношения к вашему господину,— холодно ответил король.

— Меня очень печалит, что мы не пользуемся расположением Вашего Величества.

— Меня еще более печалит, что я когда-то доверял вашему господину.

Карос огорченно склонил голову.

— Мой господин желает отозвать духовника королевы Фрея Диего Фернандеса.

Генрих чуть было не сказал, что это решает королева, но потом передумал. Последнее время его мучила совесть. Много времени он проводил в обществе Бесси, и после проведенной с ней пылкой ночи чувствовал себя спокойно. В один из таких дней он сказал себе, что Катарина больше была на стороне отца, а не своего супруга, и это было еще одной причиной, почему она поплатилась правом на его верность.

Теперь он спросил себя, почему должен советоваться с Катариной об отзыве ее духовника. Ему не нравился этот человек. В это время ему не нравились любые испанцы.

Вчера ночью Бесси была особенно очаровательной, и следовательно сегодня днем тяжесть его вины была тяжелее.

Он капризно выпятил нижнюю губу.

— Тогда пусть этого человека отсылают обратно в Испанию,— угрюмо произнес он.

Карос отвесил низкий поклон, он был радостно возбужден. Королева не сможет отменить приказ короля, а у него есть слово короля, что Фернандеса следует отослать обратно в Испанию.

* * *

Катарина обезумела от горя. Она послала за своим духовником, а ей сказали, что его больше нет при дворе. В отчаянии она призвала к себе Кароса.

— Что это значит? — потребовала она.— Где Фрей Диего?

— На пути в Испанию,— ответил Карос, не в силах сдержать самодовольной ухмылки.

— Это невозможно. Мне не сообщали о его отъезде.

— Приказ гласил, что он должен уехать немедленно.

— Чей приказ?

— Короля Испании.

— Приказы короля Испании не имеют силы при дворе короля Англии.

— Осмелюсь заметить, Ваше Величество, имеют, если это и приказ короля Англии.

— Что вы имеете в виду?

— Король, ваш супруг, приказал, чтобы Фрея Диего как можно скорее отослали в Испанию. Он не желает, чтобы он продолжал быть вашим духовником.

Катарина направилась в покои короля, стараясь двигаться быстрее, насколько это позволяло ее отяжелевшее и громоздкое тело.

Генрих, смешивая мазь рядом с Комптоном, повернулся к ней с пестиком в руке.

Она коротко бросила Комптону:

— Я хочу поговорить с королем наедине. Комптон поклонился и удалился.

— В чем дело? — потребовал Генрих.

— Я только что узнала, что моего духовника удалили от двора.

— Вот как? — проговорил король нарочито небрежным тоном.

— Удалили без моего приказа,— продолжала Катарина.

— Решать, кто должен и кто не должен оставаться при моем дворе, является моей привилегией,— сказал Генрих, но Катарина была так расстроена, что не заметила опасных признаков.

— Моего собственного духовника...

— Испанца! — Генрих как бы выплюнул это слово.— Разрешите заявить вам, мадам, что не доверяю испанцам с тех пор, как имел дело с вашим отцом.

— Он был со мной много лет...

— Тем больше оснований, чтобы он вернулся в свою страну.

Катарина почувствовала на глазах слезы. Беременность стало все труднее переносить, чем это было вначале, и часто Катарина удивлялась собственной слабости. Обычно она не давала волю слезам.

— Генрих...— начала она.

— Мадам, не пытайтесь мне диктовать,— прервал тот.— При моем дворе и так много шпионов. Я хотел бы избавиться от всех испанцев.

От ужаса у Катарины перехватило дыхание.

— Ты забыл, что и я...— начала было она. Генрих резко оборвал:

— Я не забываю. Мне хорошо известно, что ты была заодно со своим отцом, нашептывала мне на ухо, искушая меня принять тот или иной план... все время зная, что это выгодно твоему отцу... а не мне.

— Генрих, клянусь, что это неправда.

— Клянись, если хочешь. Но кто поверит испанке?

— Ты говоришь со мной, как будто я чужая... и враг.

— Ты испанка! — сказал он.

Она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

Последнее время в воздухе носились дурные слухи. Она не придавала им значения и считала их простыми сплетнями. Если королева вскоре не подарит королю ребенка, он может решить, что она неспособна рожать, и обратится за разводом.

Она при этом подумала, как могут люди быть такими жестокими? В своих сплетнях они не придают значения нашим напастям.

Теперь же она хотела знать, откуда и почему пошли такие слухи. Когда Генрих так сощуривал глаза, он выглядел таким жестоким.

Она отвернулась.

— Мне нужно вернуться к себе,— сказала она.— Я неважно себя чувствую.

Генрих не ответил ей, а стоял, сверкая глазами, пока она медленно и неуклюже выходила из его покоев.

* * *

Теперь Катарина ждала, ждала рождения ребенка, который существенно изменил бы ее будущее. Если на этот раз она сможет родить здорового мальчика, король вновь будет находить удовольствие в своем браке. Его отвратила от нее лишь эта полоса невезения, твердила она себе. Так много неудач. Право же, кажется, что их преследует какой-то злой рок. Неудивительно, что Генрих начинает сомневаться в том, что у них может быть семья, и поскольку он Генрих, то не скажет: «Можем ли мы иметь детей?», а скажет: «Может ли она иметь детей?» Он не поверит, что в неудаче может быть повинен он сам.

Она все время молилась: «Дай мне родить здорового ребенка. Пресвятая Матерь, пусть это будет мальчик. Если я прошу слишком многого, пусть будет девочка, только здоровая и живая... хотя бы для того, чтобы доказать, что я могу родить здорового ребенка».

Девиз с изображением плода граната в ее апартаментах казался ей посмешищем. Он был вышит на развешанных по стенам гобеленах, выгравирован на многих ее вещах. Плод граната, означающий плодородие, который она так часто видела у себя на родине, пока не поняла значение этого древнего арабского символа.

Какая ирония, что она выбрала его своим девизом!

Она не осмеливалась размышлять о возможности неудачи и поэтому старалась доказать Генриху свою абсолютную преданность его делу. Когда прибыли послы из Франции, она приняла их с видимым удовольствием и величайшим радушием; массу времени она проводила с опечаленной юной Марией, желая помочь ей прожить это трудное время, подбадривая ее, вспоминая свои собственные страхи при разлуке с матерью: уверяя ее в том, что покорно приняв свой жребий, та, в конце концов, справится со своими страхами.

В такое время она была неоценимой. Даже Генрих был вынужден неохотно это признать и, поскольку он понял, что тем самым она ему говорит, что порвала со своим народом и решила целиком перейти на его сторону, его отношение к ней смягчилось.

С наступлением июля были завершены переговоры о французском браке и совершена церемония бракосочетания с доверенным лицом.

Мария, с бледным лицом и трагическим выражением в огромных глазах, смиренно покорилась. Катарине, присутствовавшей на церемонии, когда новобрачных укладывали в постель, было жаль девушку. Она тихо смотрела, как фрейлины Марии укладывают ее, дрожащую и полураздетую, в постель, а рядом с ней кладут замещающего короля Франции герцога де Лонгвилля — полностью одетого за исключением одной обнаженной ноги, которой он притронулся к Марии. Тут же было объявлено, что брак действителен, ибо прикосновение французского и английского тел считалось равносильным его совершению.

* * *

В октябре этого же года Марию с большой пышностью повезли в Дувр, откуда она должна была отправиться морем во Францию. Ее сопровождали Катарина и Генрих, и Катарине стало страшно, когда она увидела мрачное выражение в глазах Марии.

Для Катарины ее пребывание в Дуврском замке, где они пережидали, пока утихнет море, оказалось печальным поводом, так как она не могла не вспомнить свой собственный приезд из Испании в Англию, и ей было очень понятно, что переживала Мария.

Как печальна судьба большинства принцесс! — думала она.

Ей хотелось утешить свою юную золовку и она пыталась пробудить в Марии интерес к нарядам и драгоценностям, но та оставалась апатичной за исключением случаев, когда разражалась гневными тирадами, обвиняя судьбу за то, что ее заставляют выйти замуж за старика, кого она решила презирать, потому что был другой — ее любимый. Катарине стало ясно, что брак нисколько не отвратил мысли Марии от Чарльза Брэндона.

Недели, проведенные в Дувре, показались такими длинными. По замку бродил Генрих, нетерпеливо желающий покончить с этим тягостным расставанием и вернуться в Лондон, потому что о каком настоящем веселье могла идти речь, пока среди них оставалась королева Франции, эта печальная тень прежде веселой принцессы Марии.

Катарина вновь и вновь пыталась ее утешить.

— Как весело будет в Париже,— говорила она. Однако, Мария лишь пожимала плечами.

— Мое сердце останется в Англии,— сказала она,— поэтому мне безразлично, какое будет веселье в Париже.

— Ты станешь чувствовать иначе... со временем.

— Со временем! — вскричала Мария и в глазах у нее вдруг появилось злобное выражение.— Ага, со временем,— повторила она.

Временами она становилась какой-то лихорадочно веселой, смеялась слишком бурно, даже пела и танцевала, и все песни были о будущем. Катарина хотела бы знать, что у той на уме, и ей было страшно.

Для фрейлин Марии это было, без сомнения, тяжелое время. Среди небольшой группы женщин, которые должны сопровождать Марию во Францию, Катарина заметила несколько очаровательных девушек. Из них весьма привлекательными были леди Анна и леди Элизабет Грей, и Катарина была уверена, что им удастся поддержать хорошее настроение Марии.

В один из дней, когда она направилась в покои Марии, она увидела среди женщин очень юную девушку, совсем ребенка.

Катарина позвала ее, и девочка подошла и присела в реверансе. У нее были большие, темные глаза и весьма пикантное личико.

— Что ты здесь делаешь, малышка? — спросила Катарина.

— Ваше Величество,— ответил ребенок с достоинством взрослой,— я должна ехать во Францию в свите королевы. Я одна из ее фрейлин.

Катарина улыбнулась.

— Мне кажется, ты для этого еще слишком мала.

— Мне уже исполнилось семь лет, Ваше Величество.— Ответ прозвучал с удивительным для ее возраста высокомерием и достоинством.

— Мне все же кажется, что ты слишком мала. С тобой едет кто-то из вашей семьи?

— С нами плывет мой отец, Ваше Величество.

— Скажи мне имя твоего отца, дитя мое.

— Это сэр Томас Болейн.

— А, я хорошо его знаю. Значит, ты его дочь... Мария, не так ли?

— Нет, Ваше Величество. Мария моя сестра. Меня зовут Анна.

Катарине показалась забавной взрослость прелестной маленькой девочки, и она улыбнулась.

— Ну, Анна Болейн,— сказала она,— я уверена, что ты будешь хорошо прислуживать своей госпоже.

Девочка сделала глубокий и несколько манерный реверанс, и Катарина пошла дальше.

ОТКРЫТЫЙ РАЗРЫВ

Когда Мария отплыла во Францию, двор переехал в Ричмонд. С наступлением зимы Катарина почувствовала, что ей удалось вернуть немногую толику уважения со стороны своего супруга, которого она была лишена из-за вероломства отца.

Пришел декабрь и стали готовиться рождественские празднества. Как обычно, кругом шептались, делились своими тайнами небольшие группки придворных, как догадывалась Катарина, о бале-маскараде, который должен быть для нее сюрпризом. Наверняка будет какой-нибудь Робин Гуд или рыцарь-сарацин, который изумит все общество своей отвагой, а потом раскроет, что он король. Без такого переодевания веселье было бы неполным.

Катарина чувствовала себя постаревшей и утомленной, когда думала о царящем вокруг возбуждении — как женщина в кругу детей. Разве могла она волноваться из-за маскарада, когда все ее мысли были заняты ее собственной, такой важной и насущной проблемой. «Правда ли, что я старею и намного быстрее короля?» — спрашивала она себя.

День был холодный, она проснулась с ощущением усталости. Беременность оказалась трудной, и Катарину беспокоило, не стало ли ее здоровье менее крепким, чем прежде. Это была тревожная мысль, потому что впереди еще много других беременностей, думала она, и если здоровье у нее ухудшится, как она сможет и дальше пытаться рожать? Если же нет, какая от нее польза королю и стране? В голове у нее гвоздем засело слово «развод».

Будучи слишком утомлена, чтобы разговаривать, она отпустила своих фрейлин и села одна. Потом подошла к своему маленькому аналою и принялась молиться, более часа не вставая с колен, в мольбах о рождении здорового ребенка на этот раз.

Катарина поднялась и какое-то время постояла перед висевшим на стене гобеленом, где был вышит ее девиз с изображением плода граната.

На этот раз все будет хорошо, обещала она себе.

Она подумала, что прогуляется в саду и, поскольку была одна, начала спускаться по винтовой каменной лестнице, которой редко пользовались.

Здесь было очень тихо, потому что эту часть дворца редко использовали. Она почувствовала любопытство, стала размышлять, почему эти помещения заброшены. Остановившись на лестнице, она открыла дверь и увидела довольно приятную комнату. Войдя в нее, Катарина обнаружила, что окна комнаты выходят во дворик, мощенный булыжником, который зарос травой. Здесь было мало солнца, и она невольно предположила, что поэтому этими помещениями так редко пользуются.

Она тихо прикрыла дверь и пошла дальше. Где-то на полпути на лестницу выходила еще одна дверь, и, проходя мимо и услышав голоса, Катарина остановилась и прислушалась. Это был, несомненно, голос Генриха.

Должно быть, она ошибается, ведь она слышала, что в тот день он уехал на охоту. Она невольно приоткрыла дверь и таким образом обнаружила то, что многие месяцы было известно большинству придворных. Ошибки быть не могло. На кушетке лежала Бесси Блаунт, леди Тейбуа, и с ней был Генрих. Не оставалось никаких сомнений в том, чем они занимались; это был именно тот случай, который известен как застать какого-то на месте преступления. От ужаса Катарина онемела.

Генрих повернул голову и посмотрел прямо на нее, и в это ничтожное мгновение его взгляд выразил стыд, ярость и ненависть.

Катарина не стала больше ждать; она повернулась, закрыла дверь и, спотыкаясь, пошла назад. По дороге она оступилась и упала, ударившись о холодные камни. Она почувствовала острую боль в теле, как протест ребенка, однако, собрала все силы и поспешила к себе.

Дойдя до своих апартаментов, она закрылась в комнате.

К ней пришла одна из ее фрейлин и спросила, не плохо ли ей.

— Я просто устала,— твердо ответила Катарина,— И хочу остаться одна, чтобы отдохнуть.

* * *

В комнату вошел Генрих; у него было пунцовое лицо, глаза горели гневом.

Его жена застала его с другой женщиной в чрезвычайно компрометирующем положении, и ему было ужасно стыдно от того, каким он выглядел в ее глазах. Когда Генриху бывало стыдно, он сердился, и, поскольку он всегда как-то договаривался со своей совестью прежде, чем совершить что-то греховное, он был всегда готов выступить в защиту своей добродетели. Поэтому, когда ему было стыдно, он испытывал двойной гнев, а раз он не мог сердиться на самого себя, его гнев должен был излиться на кого-то еще.

Сердито глядя на нее, он стоял у постели, где она лежала.

Катарина не сделала попытки встать, как сделала бы в подобном случае раньше. Она чувствовала себя разбитой, а в ее утробе нарастала тупая, ноющая боль, которая ее пугала.

Генрих произнес:

— Ну, мадам, что вы имеете сказать?

Внезапно Катарина почувствовала себя слишком усталой, чтобы попытаться его умиротворить, слишком утомленной, чтобы скрывать свой гнев. Это была уже не тактичная королева, а обманутая жена.

— Разве я должна что-то говорить? Разве не ты должен давать объяснения?

— Объяснения! Ты забыла, что я король? Почему мне следует что-то объяснять?

— Ты также и мой супруг. То, что я увидела... привело меня в ужас.

Генрих представил, что она увидела, и возмутился — не собой и Бесси за то, что они были вместе, а Катариной за то, что она так их опозорила.

— Почему же? — спросил он, стараясь сдержать свою ярость, чтобы говорить членораздельно.

— И ты об этом еще спрашиваешь? Я что, должна была радоваться, увидев, как ты себя ведешь... с этой женщиной?

— Послушай меня,— сказал Генрих.— Я поднял тебя до твоего нынешнего высокого положения. Кем ты была, когда я на тебе женился? Дочерью короля Испании. Человека, который не заботился о тебе и использовал, чтобы загнать меня в ловушку. И все же я женился на тебе. Не взирая на советы министров, я женился на тебе... потому что жалел тебя... потому что думал, что станешь мне хорошей женой... родишь мне детей. А что ты мне дала? Мертворожденных детей! Одного сына, который прожил несколько дней! Мадам, я начинаю думать, что вы не способны рожать.

— Именно поэтому ты среди бела дня так бесстыдно флиртуешь с женщинами из числа твоих придворных?

— Это всего лишь одна женщина,— сказал он,— и я ее горячо люблю. Она доставляет мне такое удовольствие, мадам, о котором вы не имеете представления. Я дал вам шанс родить мне сыновей, я считался с вашим здоровьем и не тревожил ваших ночей. И из-за того, что, считаясь с вами, я нашел другую, которая утоляла бы естественные, думаю, для всех мужчин желания, вы становитесь сварливой.

— Я вижу, что сильно ошибалась,— сказала Катарина.— Я считала тебя добродетельным мужчиной. Я тебя не знала.

— Назови мне другого, более добродетельного при этом дворе! Я каждый день хожу на мессу... даже несколько раз в день. Стараюсь умилостивить Господа и его святых...

— Должно быть, они радуются, увидев то, что увидела я.

— Вы богохульствуете, мадам.

— Ты прелюбодействовал, а это намного больший грех.

Лицо Генриха побагровело от гнева.

— Вы забываетесь, мадам.

Катарина встала с постели и остановилась перед ним.

— Я никогда не забываю о своем положении, — сказала она. — Я была готова выразить свою благодарность. Долгие часы провела, стоя на коленях и молясь о здоровом ребенке. Тебе не приходило в голову, что наша неудача может в какой-то степени зависеть от тебя?

— Я тебя не понимаю,— холодно произнес Генрих.

— Как я слышала, когда мужчины утоляют свой чувственный аппетит, они становятся бесплодными.

Генрих еще больше побагровел. Он был настолько разъярен, что несколько секунд не мог говорить, и Катарина продолжала:

— Знаю, ты винил меня за то, что мы не способны произвести здоровых детей. Зная о том, что мне теперь известно, я считаю, что причиной этого можешь вполне быть ты.

— Это... чудовищно! — вскричал король.

Катарина отвернулась от него, так как в этот момент боль, разрывающая ее тело, оказалась сильнее духовной муки. Ее лицо исказилось от усилия сдержать крик агонии.

Генрих наблюдал за ней и, догадавшись, что полученный ею шок, возможно, вызвал преждевременные роды, проглотил свой гнев и, подойдя к двери, начал зычно звать ее фрейлин.

Когда они прибежали, он сказал:

— Королева больна. Присмотрите за ней.

Затем сердито зашагал в свои покои; при виде него все поспешно удалялись; даже его собаки знали его нрав и вместо того, чтобы кинуться ему навстречу, крались за ним следом, сохраняя приличное расстояние между собой и этой сверкающей разъяренной фигурой.

* * *

Все было кончено — еще одна неудача. Известие о том, что ребенок мужского пола, не стало утешением.

— О, Боже, так, значит, ты покинул меня? — простонала Катарина, слабая и несчастная в своей постели.

Несколько недель она проболела, а когда встала с постели, рождественские празднества были в полном разгаре.

Она стала в них участвовать; король был к ней холоден, но гнева между ними уже не было. Своим поведением он давал ей знать, что она должна любезно принимать все, что бы она в нем ни нашла. А так как она была его королевой, он будет на публике появляться рядом с ней.

Но обстановка при дворе изменилась. Королева заметно постарела. Ее тело уже больше не было таким, как у молодой женщины, оно носило следы нескольких беременностей и стало бесформенным; ее волосы, все еще длинные и густые, потеряли тот яркий отблеск, который делал их такими привлекательными и который смягчал несколько тяжеловатые черты ее лица; теперь, когда они были тускло мышиного цвета, она выглядела намного смуглее чем раньше, а поскольку у нее появился болезненно желтоватый цвет лица, она стала какой-то темной фигурой.

Король тоже изменился. В будущем его политические враги уже не смогли бы его так легко одурачить. Он все еще оставался золотоволосым и прекрасным королем, но это был уже не мальчик, а молодой человек в расцвете лет. С него слетел пушок невинности. Теперь он вел Бесси Блаунт в танце и открыто ласкал ее перед своими придворными, уже больше не пытаясь скрывать, что проводит с ней ночи. Часто в сопровождении небольшой компании друзей они уезжали верхом в Иерихон и оставались там в то время, как Катарина находилась в Ричмонде, Вестминстере или Гринвиче.

Бесси заняла место главной любовницы, и хотя были и другие — маленькие капризные ветреницы, забавляющие его недолгое время,— никто не занимал места Бесси.

Придворные улыбались.

— Это естественно,— говорили они.— Раз королева так скучна и потеряла свою былую красоту и раз она так быстро стареет, кто может порицать молодого Генриха?

Катарине это причиняло боль, но она скрывала свои чувства; и все же ей хотелось бы знать, сможет ли она теперь забеременеть.

За год произошло так много событий.

Теперь большую часть времени она проводила за шитьем со своими фрейлинами, стоя на мессе, принося молитвы в своих покоях, совершая паломничества в такие места, как рака в Уолсингеме.

Часто она думала о тех днях, когда Генрих, казалось, был доволен своей женой. Но она потеряла не только супруга. Ей часто вспоминалось, как одно время, получая депеши из-за границы, он приносил их к ней и они вместе их читали. Теперь они никогда этого не делали.

Ее место заняли двое других.

В государственных делах это был кардинал Уолси, а в его постели — Бесси Блаунт.

ВЕНЕЦИАНСКОЕ ПОСОЛЬСТВО И КАРДИНАЛЬСКАЯ ШАПКА

Наступила новогодняя ночь, и по этому случаю при дворе должно было состояться празднество. Поэтому огромная зала Вестминстерского дворца была украшена золотой парчой, и ночью, при свете факелов, это являло собой прекрасное зрелище.

Впустили народ, чтобы тот мог полюбоваться на королевские развлечения; в такие моменты Генрих любил показать своему народу, что живет, как и пристало королю, в пышности и великолепии.

Катарина сидела в конце огромной залы на возвышении, где так часто сиживала и прежде. Ее окружали фрейлины, и она была рада, что с ней ее дорогая Мария де Салинас, которая со своим супругом гостила при дворе. Мария слышала об открытой связи короля с Элизабет Блаунт и выразила Катарине свое сочувствие по этому поводу. Так поступают все короли, сказала она, и к этому не стоят относиться серьезно. Ведь даже народ примирился с тем, что у короля должна быть любовница.

Слова Марии успокоили Катарину, и, может быть, поэтому в эту ночь она стала больше походить на ту, какой была прежде. На ней были роскошные одежды из великолепного синего бархата, и вся она сверкала алмазами, сапфирами и рубинами.

Пока она там сидела, к ней приблизился некто в костюме савояра, попросивший позволения поговорить с ней. Катарина узнала в нем одного из придворных и тут же поняла, что это входит в представление.

— Говорите, прошу вас,— сказала она.

В зале установилась тишина, а савояр громким звенящим голосом произнес, прибегая к иностранному акценту:

— Ваше Величество, у дверей стоит группа танцоров из Савойи. Они проделали путь издалека, чтобы развлечь вас своими танцами в эту первую ночь нового года. Вы разрешаете им войти и станцевать для всех вас?

— Прошу сейчас же их впустить. Пусть они исполнят для нас свои танцы.

Катарина уселась поглубже на своем троне, пока вводили танцоров. Их возглавляли две высокие фигуры, которые ей были хорошо знакомы. Один из них был Генрих, другой Брэндон. Оба были в масках, но из-под маски торчали золотые волосы короля.

— Добро пожаловать, господа,— сказала Катарина.

Они низко поклонились, и глаза Катарины заискрились, потому что все было как в добрые старые времена, а это могло означать, что Генрих намерен забыть об их разногласиях и вновь обращаться с ней как со своей супругой.

Генрих заговорил:

— Прекраснейшая королева этой замечательной страны, мы странствующие танцоры из Савойи. Мы будем рады танцевать перед вами, чтобы Ваше Величество могло судить, есть ли в этой замечательной стране такие же хорошие танцоры, как в Савойе.

Катарина приняла игру.

— Можете попробовать,— сказала она,— но должна вас предупредить, что у нас в этой стране есть превосходные танцоры и во главе их сам король, кого, по всеобщему мнению, еще никто не смог превзойти. Если у вас есть желание сравнить свое мастерство с нашим, сделайте это. Но я уверена, что вы расстроитесь, увидев, как танцует король.

— Мы счастливы, Ваше Величество, подвергнуть наше мастерство испытанию, а вы будете нашим судьей.

Тогда Катарина сделала знак музыкантам, и при свете факелов перед ней выстроилась маленькая группа. В ней было четверо мужчин и четыре женщины, все в костюмах из синего бархата и серебряной парчи по моде Савойи.

Начались танцы. Это был красивый балет, отличающийся высокими прыжками солиста.

В толпе послышались возгласы.

— Разве это возможно? Он что, прыгает выше короля? Где Его Величество? Он должен увидеть редкое мастерство этих людей, особенно, их солиста.

Наблюдая это, Катарина изумлялась, как все могут так искренне участвовать в игре, в этом маскараде, изображая свое полное неведение, хотя видели подобное, должно быть, много раз.

Наконец, танцы закончились, и все танцоры оказались на коленях перед троном королевы.

— Прошу вас, снимите маски, чтобы мы могли увидеть ваши лица,— сказала Катарина.

Танцоры поднялись на ноги, а Катарина не сводила глаз с их солиста — а тот тем временем картинно сбросил маску.

Все присутствующие издали изумленные возгласы, а затем громко зааплодировали. Генрих поклонился королеве и обернулся назад, чтобы всем было видно, кто он такой.

Он совсем не повзрослел, подумала Катарина, и ей стало немного легче, потому что приятнее увидеть наивного мальчика на месте грубого мужчины.

Затем Генрих приблизился к королеве, взял ее руку и поцеловал, что вызвало громкие крики в толпе народа.

«Пресвятая Матерь Божья,— пробормотала про себя Катарина,— так мы действительно можем начать все сначала? Как будто ничего и не случилось?»

Она с готовностью пошла ему навстречу.

Громко, чтобы всем было слышно, Катарина произнесла:

— Так значит, это были вы, Ваше Величество. Я не могла поверить, что нашелся кто-то, кто мог с вами сравниться, хотя казалось, что этот савояр и мог это сделать. Благодарю Ваше Величество за доставленное удовольствие.

Затем смело встала и, взяв в ладони его лицо, притянула к себе и поцеловала.

На несколько секунд она затаила дыхание, опасливо выжидая, но король вернул ей поцелуй, и народ разразился приветственными возгласами.

— Милая Кейт,— прошептал он,— все это в твою честь.

И тогда всем, кто наблюдал, как Генрих сидит рядом с ней и они дружески разговаривают, показалось, что к королеве вернулась частичка ее молодости.

В ту ночь они спали вместе. Им как никогда раньше был нужен ребенок. Все вернулось на круги своя, и, в конечном счете, у них был еще один шанс.

* * *

Вскоре после новогодних празднеств в Вестминстер прибыл гонец из Франции со срочной депешей для короля.

Генрих прочел ее и издал испуганное восклицание. Гонца он отправил отдыхать на кухню, а сам немедленно послал за Уолси.

— Известие! — вскричал он.— Известие из Франции. Людовик умер. Умер под Новый год.

Уолси принял это известие спокойно; он не думал, что Людовик долго проживет; для такого, как он, новая невеста не окажется эликсиром, ибо, будучи настоящим галлом, Людовик будет галантен, чего бы ему это ни стоило.

Про себя Уолси улыбнулся, представив, как этот старик пытался изобразить любовника этой юной и страстной девушки.

— Это означает, Ваше Величество, Что теперь королем Франции станет Франциск Ангулемский, если...

— Именно так,— сказал король,— если моя сестра не забеременела от короля; тогда Франциск со своим длинным носом потерпит фиаско. Ручаюсь, этот хитрый малый вне себя от беспокойства. Вообразите только! Годами он, его мать и любящая сестра сторожили старика Людовика... ждали, когда он умрет. И тут старик женится на моей сестре. «Она беременна?» «Она не беременна?» Вот прекрасная штука.

— Будем надеяться, Ваше Величество, что королева Франции беременна. Имея одну сестру королевой Франции и другую королевой Шотландии, Ваше Величество оказывается в наивыгоднейшем положении.

— Это так. Это так.

Генрих улыбнулся Уолси. Он ценил этого слугу, верно зная, что Уолси обладает тем, чего не хватает ему самому. Он называл это серьезностью. Со временем он станет таким, но сейчас он не хотел всю свою энергию отдавать государственным делам. Он обнаружил, что его не так уж сильно занимает война, как он думал. Начиная игру, ему хотелось знать, каков будет результат. Он хотел, чтобы его отвагой восхищались. Но на войне так бывало не всегда. Даже Фердинанду и Максимилиану, этим великим воинам, по всеобщему признанию, одержавшим много побед, случалось терпеть поражение и унижение. Генрих не был готов воевать с Францией в одиночку, и причина была в том, что он опасался поражения.

Он на самом деле взрослел; несмотря на свое тщеславие и частые проявления наивности, он также был умен, и это нарушало его спокойствие духа. Этот интеллект, как и его совесть, все время давали о себе знать, нарушая его спокойствие духа.

Поэтому он был благодарен Уолси. Этот человек был гений, и Генрих мог быть спокойным; оставляя государственные дела в столь знающих руках. Он всячески показывал Уолси, как он его ценит, и тот быстро становился одним из богатейших людей в Англии — после него самого. Генрих радовался успеху Уолси и был готов способствовать ему. При виде этого человека он смягчался; гуляя по саду, он обнимал того за плечи, чтобы всем было понятно, как он уважает своего нового кардинала.

Теперь он сказал:

— Ну, Томас, что предпринять?

— Мы ничего не можем сделать, как только ждать, сир. Все зависит от того, зачала ли королева Франции наследника. Генрих кивнул.

— Моя бедная сестра! Она совершенно одна в этой стране. И ей, как вдове, придется вынести период траура, запертой в своих затемненных покоях, где она будет так несчастлива. Я должен сейчас же послать кого-то во Францию, чтобы передать мои соболезнования... моей сестре, Франциску...

— И не станем упоминать, сир, что мы здесь молимся, чтобы королева была беременна,— с улыбкой сказал Уолси.

Король громко рассмеялся и хлопнул Уолси по плечу.

— Нет, Томас, не будем об этом упоминать. Я подумал, что для такого случая посланником может быть Саффолк.

Какой-то миг Уолси молчал, и выразительный рот Генриха сжался. Уолси был благодарен, что выражение лица Генриха так изменчиво, что давало ему возможность понять желание короля еще до того, как тот его высказывал.

Саффолк! — размышлял Уолси. Королева Франции будет настоящей пешкой в искусных руках. Разве они бросят ее Саффоллку только потому, что та испытывает вожделение к этому человеку?

Он попытался проследить мысли Генриха. Это его сестра Мария, его любимая сестра, красивая и хорошенькая; умелой лестью она взрастила в брате сентиментальные чувства к самой себе и уговорила его дать ей обещание. «Если я выйду замуж за короля Франции, после его смерти я выйду за кого захочу». А Генриху было известно, кто ей нравился.

Ему хотелось теперь успокоить ее, сказать: «Послушай, сестренка, ты вдова в чужой стране, поэтому я посылаю тебе подарок, чтобы подбодрить тебя. И этим подарком будет Саффолк».

Генрих говорил себе, что Брэндон будет достойным посланником, а поскольку он пылко ухаживает за герцогиней Савойской, в этих обстоятельствах его поездка будет всего лишь дружеским жестом и вреда никакого не принесет. У Марии достаточно здравого смысла, чтобы понять, ей нельзя флиртовать с Саффолком, пока в ее чреве, быть может, наследник Франции.

Во всяком случае, Генрих принял решение.

Пусть так и будет, подумал Уолси, который был не настолько безрассуден, чтобы пойти в этом против воли короля и, вследствие чего, возможно, упустить контроль над другими, более важными делами.

— Если Ваше Величество считает, что Саффолк может быть вашим посланником ко французскому двору, то и я того же мнения,— сказал он.

* * *

Кардинал прочел письмо от Саффолка. Ему льстило, что герцог написал ему. Тот, как видно, понимал, что вероятнее всего повлиять на короля может Томас Уолси.

Его кардинальская шапка еще не прибыла, но была в пути. Уверенность Уолси в том, что когда-нибудь он завладеет папской тиарой, все больше росла, а пока он довольствовался тем, что управлял Англией.

Саффолк писал, что они с Марией поженились.

Уолси рассмеялся над безрассудством этого человека. Потом подумал о собственном безрассудстве с госпожой Винтер, и смех его немного увял.

Но жениться на принцессе так скоро после смерти ее супруга! Больше того, имел ли Брэндон вообще какую-то возможность для заключения брака? По утверждению некоторых, он уже был женат и, несомненно, замешан в каких-то запутанных матримониальных связях с тремя другими женщинами. Первая — Элизабет Грей, дочь виконта Лайсла, опекуном ее был Брэндон, с ней он был помолвлен. Эта леди отказалась выйти за него замуж и договор расторгли. Позднее он был помолвлен с некоей Энн Браун, однако, еще до свадьбы он получил освобождение от своего обязательства и женился на вдове по имени Маргарет Мортимер, своей родственнице. Когда ему наскучила эта женщина, он добился, что брак был объявлен церковью недействительным по причинам единокровности, и, как говорят, после этого совершил нечто вроде брачного обряда с Энн Браун, от которой у него была дочь. При ближайшем рассмотрении его прошлое, без сомнения, выглядело весьма сомнительным, как и то, может ли он вообще вступать в новый брак. Однако, обаяние Брэндона было так велико, что он очаровал не только Марию, но и Генриха.

Уолси прочел письмо:

«Королева не давала мне покоя, пока я не согласился на женитьбу. Сказать вам откровенно, я охотно женился на ней и делил с ней ложе, так что боюсь, как бы она не понесла. Если об этом дойдет до короля, моего господина, я пропал».

Брэндон просил Уолси постепенно подготовить короля и передать тому от Марии уверения в ее любви и преданности в надежде, что Генрих смягчится и позволит им вернуться домой, чего они страстно желают.

Уолси обдумал вопрос. Ситуацию спровоцировал сам король. Он знал, как своевольна его сестра и обещал ей, что, если она даст согласие на брак с Людовиком, то сможет сама выбрать себе следующего супруга. Уолси был уверен, что Генрих притворится разгневанным при этом известии, но не будет особенно обеспокоен. Он нежно любит свою сестру и скучает о ней, поэтому будет рад вернуть ее домой. Он скучает и о Саффолке, ибо этот веселый авантюрист один из самых занятных его друзей.

Поэтому Уолси, не особенно тревожась, испросил аудиенцию и показал Генриху письмо, полученное им от Саффолка.

— Пресвятая Божья Матерь! — воскликнул Генрих.— Значит, они поженились... и она, по всей видимости, беременна. Что если...

— Нам следует знать, Ваше Величество, является ли король Франции его отцом. Боюсь, это не так. Бедный Людовик, от него его жена не могла понести.

На мгновение воцарилась глубокая тишина, и к своему ужасу Уолси увидел, как побагровел здоровый румянец на щеках короля.

Значит, он уже начал сомневаться в своей способности иметь детей, подумал Уолси. Так ли это? Полагают, что к этому времени Элизабет Блаунт уже была в интересном положении; что касается неудачных беременностей Катарины, то при дворе к ним так привыкли, что ожидают у нее выкидыша еще до того, как тот произошел.

Уолси быстро произнес:

— Король Франции был слишком стар, чтобы иметь детей.

Король перевел дыхание. Опасность миновала, и Уолси продолжал:

— Какие у Вашего Величества пожелания относительно этого?

— Меня это глубоко потрясло,— сказал Генрих.— Их следует наказать. Я недоволен ими... обоими.

На самом деле это было не так. Ему уже хотелось видеть их при дворе. Он придавал настолько большое значение своим удовольствиям, что ставил их выше государственных дел. В то время, как Уолси раздумывал над тем, какие великолепные партии можно было бы устроить для Марии, Генрих думал: «Мария будет счастлива, и я буду счастлив, что моя сестра вновь со мной».

Но как всегда он был готов выслушать советы Уолси; когда же Саффолк потом написал Генриху, умоляя его разрешить вернуться домой, зная, что он отдается на его милость и что его могут «казнить, заточить в тюрьму или уничтожить» за совершенный им огромный грех, тот предоставил Уолси выбрать, на каких условиях можно разрешить греховной паре вернуться.

— Пусть они вернут Вашему Величеству подаренные вами принцессе Марии столовое серебро и драгоценности,— предложил Уолси,— и пусть Саффолк обязуется ежегодными взносами оплатить понесенные вами расходы на французский брак. Тогда, как представляется, они будут надлежащим образом наказаны. Все узнают, что никому не дозволено безнаказанно пренебрегать желаниями Вашего Величества, и в то же время эти двое, кого мы все так любим, смогут... довольно скоро... вернуться ко двору.

Генрих был в восторге от такого решения.

В очередной раз ему стало ясно, насколько он может положиться на своего друга Уолси.

* * *

Веселый и беспутный Франциск Ангулемский с радостью занял положение, которого столько лет домогались он и его семья.

Как он был доволен, узнав, что Мария Тюдор не беременна; хотя он и бросал похотливые взоры на эту привлекательную английскую девицу, брак с Саффолком казался счастливым завершением всего дела.

Честолюбивый и энергичный, он в первые же недели после своего восшествия на престол обратил свои взоры на Италию.

В марте того же года в Англию, с благословения Франциска, прибыло венецианское посольство.

Положение Венеции в Европе было обусловлено ее торговыми делами. Венецианцы прежде всего были торговцами и просили всего лишь разрешить им продолжать продавать товары, которыми они славились. С тех пор как Максимилиан захватил Верону, он стал серьезной помехой для венецианской торговли, и народ Венеции верил, что благодаря союзу с Францией они смогут получить Верону обратно. Поскольку и Франция осознавала, что ее власть в Ломбардии зависит от дружбы с Венецией, между ними были возобновлены дружественные отношения.

Для Венеции было важно, чтобы Англия укрепила свой союз с Францией, чему должен был способствовать брак Людовика XII и принцессы Марии. Но поскольку Людовик скончался, а его вдова уже стала супругой англичанина Брэндона, возникла необходимость в направлении посольства в Англию.

Итак, в один из солнечных мартовских дней прибыло венецианское посольство, которое на пути сюда с огромной пышностью принимал новый король Франции.

Генрих был в своей стихии. Он полагал, что Франциск всячески постарался произвести впечатление на венецианцев своей элегантностью и великолепием, и решил превзойти короля Франции, кого всегда считал своим особым соперником с тех пор, как услышал, что Маргарита Ангулемская — которую в свое время предлагали Генриху в невесты — объявила своего брата самым красивым, остроумным и самым очаровательным мужчиной в мире, кого будет всегда любить больше всех других.

Поэтому Генрих подготовился. В то утро он представлял собой такое ослепительное зрелище, что были поражены даже те, кто привык к его великолепию.

Венецианцы поднялись вверх по Темзе в Ричмонд на барже, красочно разукрашенной серебряной и золотой парчой. Прежде чем допустить их к королю, их угостили хлебом и вином, а потом сопроводили в королевскую часовню на мессу.

Когда месса закончилась, их ввели к королю. Для их приема дворец был украшен, и в каждом помещении были повешены полотнища из серебряной и золотой парчи и гобелены. Чтобы мощь Англии произвела впечатление на гостей, в этих комнатах стояли, вытянувшись по стойке смирно, триста алебардщиков в серебряных кирасах. Гости были поражены, потому что алебардщики, выбранные за свой огромный рост, возвышались над малорослыми венецианцами, а их свежий цвет лица поразительно контрастировал со смуглыми физиономиями пришельцев из Венеции.

Затем они попали в палату короля, где их ждал для приема Генрих. Когда они вошли, он стоял, опершись на трон. Он хотел, чтобы они сразу получили представление об его огромном росте, что было бы невозможно, если бы он сидел. Генрих на самом деле представлял собой внушительную фигуру: его пурпурная бархатная мантия была подбита белым атласом и стелилась за ним шлейфом длиной в четыре ярда; на его массивной груди мантию скрепляла толстая цепь из чистого золота; его дублет был сшит из алого с белым атласа, а на голове красовался бархатный берет, украшенный белым пером. На шее у него было золотое ожерелье с усыпанным алмазами изображением Св. Георгия, а ниже него — другое ожерелье, с которого свисал круглый алмаз величиной с грецкий орех, с которого, в свою очередь, свисала большая безупречная жемчужина.

Ослепленные венецианцы щурили глаза. Франциск был великолепен в своей элегантности, но Генрих представлял более красочное зрелище.

Генрих был в восторге от того, что, как было видно, произвел на них такое впечатление; засверкали голубые глаза под рыжими волосами, расчесанными вокруг головы; он протянул к ним руку, пальцы которой почти целиком покрывали ослепительно переливающиеся драгоценные камни.

Генрих тепло приветствовал гостей, говоря им, как он рад принимать их здесь при своем дворе. Им нужно освежиться, поэтому для них приготовлен банкет, а после того, как они поедят, они должны будут посмотреть на рыцарские поединки, в которых, считает Генрих, его соотечественники достигли совершенства.

Венецианцев, ошеломленных дружелюбием и гостеприимством короля, затем любезно приняли члены королевского Совета, во главе которых был новый кардинал Уолси, самый важный человек в королевстве.

У них была и встреча с королевой, появившейся в пышном облачении, сверкающем драгоценными каменьями. Но до них уже дошли слухи о чувствах короля к своей супруге и они не верили, что теперь у нее есть на него какое-то реальное влияние.

Генрих прошел с ними на банкет, где окружил себя самыми важными лицами из их числа, и с удовольствием наблюдал их изумление при виде блюд, приготовленных его поварами, и способности англичан поглощать пищу в таких количествах.

У него не было намерения разговаривать о государственных делах — этим должен был позже заняться Уолси; ему же не терпелось узнать, сравнивают ли его гости мысленно с Франциском.

Вскоре он задавал вопросы о своем могущественном сопернике.

— Вы недавно побывали у короля Франции; скажите мне, он такого же высокого роста, как и я?

— Разница в росте между королем Франции и королем Англии очень невелика,— последовал ответ.— Ваше Величество крупный мужчина, Франциск тоже.

— Этот юный король Франции, он полный?

— Нет, Ваше Величество. Его нельзя назвать полным. Совсем нет. Он худощавый и стройный.

— Худощавый и стройный. — Генрих погладил свое собственное округлое бедро.

— Какие у него ноги? — потребовал Генрих. Венецианцы в замешательстве посмотрели друг на друга.

Какие ноги у короля Франции? По правде сказать, они не обратили особого внимания на его ноги, но из-за того, что король был сухощав, им припомнилось, что они, должно быть, худые.

— Худые ноги! — вскричал Генрих.— Посмотрите на мои.— Он поднял ноги из-под стола, чтобы продемонстрировать прекрасные икры и хорошей формы мускулистые ноги атлетически развитого мужчины.— Разве у него такие ноги, а?

Венецианцы были уверены, что у короля Франции не такие ноги.

Очень довольный, Генрих рассмеялся. Потом расстегнул свой дублет.

— Посмотрите на это бедро,— сказал он.— Такие же мускулы и такой же красивой формы, как и ноги. Разве у короля Франции такие бедра?

Когда венецианцы заверили Генриха, что бедра короля Франции не идут ни в какое сравнение с, бедрами короля Англии, он был в восторге и воспылал нежностью и к ним и к Франциску.

— Мне кажется, я очень полюбил этого короля Франции,— сказал он.

После банкета Генрих удалился, чтобы подготовиться к турниру, и через какое-то время во дворе дворца состоялись поединки.

Переломав множество копий, Генрих в тот день даже превзошел свои предыдущие подвиги; так и должно было быть, и один за одним перед ним падали его противники.

Генрих был неимоверно счастлив.

Когда он присоединился к венецианцам, чтобы те его поздравили, он сказал:

— Я бы хотел сразиться на турнире с королем Франции.

Но когда он говорил это, на лицо его легла тень. Этот король на противоположном берегу моря тревожил его, он слышал о нем так много рассказов, о его храбрости, его остроумии, о его любовных похождениях. Не пробыв на троне и недели, он заговорил о том, что поведет свои армии к победе. А Генриху стало ясно, что у него самого нет большого желания встать во главе своих армий.

Что если он сразится на турнире с Франциском и тот победит? Может быть, Комптон, Кингстон и другие уступали своему королю потому, что знали, что так безопаснее?

— Итак,— проворчал он,— король Франции думает начать войну в Италии. Он перейдет через Альпы. Как вы думаете, будет его любить народ, раз он ввергает его в войну в самом начале своего царствования?

Тут Генрих рассердился, потому что сам хотел принести победы своему народу, но не смог этого сделать. Он выпалил:

— Он меня боится. Ну, если бы я вторгся в его королевство, он бы не смог перейти через Альпы и попасть в Италию, ведь так? Так что видите, все зависит от меня. Если я нападу на Францию, Франциск не сможет воевать в Италии. А если не нападу, то сможет. Видите, друзья мои, в моих руках будущее Франции. Ему понравилась эта мысль, и у него опять улучшилось настроение.

Теперь надо забыть о войне и придумать новые развлечения, чтобы произвести впечатление на приезжих.

* * *

В том году май оказался счастливым месяцем. Катарина радовалась приходу весны, которую она всегда любила в Англии. Ушла мрачная зима, на деревьях набухли почки, в живых изгородях белели зонтики цветков вперемешку с голубыми кистями норичника и плюща.

Время обновления, думала она. И в этом году она чувствовала себя счастливее, чем когда-либо прежде, потому что ей казалось, что обновление коснулось и их отношений с Генрихом, и наступила как бы вторая их весна. И к тому же она стала умнее.

Она поняла, что должна принимать своего супруга таким, каков он есть — здоровый молодой человек, на пять лет младше нее. Должна закрывать глаза на эти интрижки, которые он не давал себе труда скрывать. Должна примириться с тем, что Элизабет Браун — ее фрейлина и главная любовница ее мужа, и не обращать внимания на то, что он делил ложе с одной, потому что страстно желал этого, и с другой, чтобы служить интересам государства и произвести на свет наследника.

Она была полна надежд в тот май. Генрих часто приходил к ней, был к ней добр и она редко видела вспышки его гнева. Она научилась их избегать.

Наступил майский праздник, и Генрих был счастлив, потому что по этому случаю устраивалось одно из тех праздничных представлений, которые он так любил.

Генрих зашел в покои королевы рано утром и был уже одет в зеленый бархат — дублет, штаны в обтяжку и башмаки; даже шапка с изящным пером, в которой он щеголял, тоже была зеленого цвета.

— Весело вам провести этот денек, Ваше Величество,— жизнерадостно пожелал он.— Я зашел узнать, не отважишься ли пойти со мной на майский праздник в это утро.

— Я бы не хотела пойти на этот праздник ни с кем другим, а только с Вашим Величеством.

— Тогда, Кейт, твое желание исполнено. Мы немедленно отправляемся. Пошли.

Как и король, она оделась в зеленый бархат; она была счастлива, и поэтому к ней вернулось что-то от ее прежнего девичьего очарования, что так привлекало в ней Генриха в первые дни их брака.

Так от Гринвичского двора они верхом поехали к Охотничьему холму, окруженные членами венецианского посольства и придворными, ярко разодетыми по случаю майского праздника. Когда они подъехали к холму, к ним подскакала группа мужчин, одетых разбойниками, во главе с тем, кто, по всей видимости, должен был играть роль Робина Гуда.

— Эй! — закричал Генрих,— что это значит и кто вы такие, что осмеливаетесь досаждать королю и королеве Англии?

Робин Гуд сорвал с головы свою шляпу, и через его маску Катарина узнала в нем одного из придворных Генриха.

— Досаждать Его Величеству королю! Мы никогда не станем этого делать. Лесные разбойники так же уважают короля, как и придворные. Не желаете ли Ваше Величество заехать в этот прекрасный зеленый лес и познакомиться с тем, как живут разбойники?

Генрих повернулся к Катарине. — Отважится ли Ваше Величество поехать в лес, где так много разбойников?

— Милорд, туда, куда отваживается ехать Ваше Величество, бесстрашно поеду и я.

Генрих был в восторге от ее ответа, и Катарина подумала: я начинаю так же хорошо играть в его игры, как и он сам.

Итак, они въехали в лес, где их проводили к лесной беседке, сделанной из кустов боярышника, весенних цветов и мха; там стоял накрытый для завтрака стол с олениной и вином.

— Все для удовольствия Ваших Величеств,— сказал Робин Гуд.

Король выразил свой восторг и внимательно следил за Катариной, чтобы увидеть, как она отнеслась к этому сюрпризу. Та не разочаровала его.

Они сидели близко друг к другу как любовники, и король поцеловал ей руку.

Он был счастлив. Он знал, что его сестра Мария и ее муж были на пути в Англию, и это его радовало. Он предвкушал, как будет выражать им свое неудовольствие, а потом простит их. Его очень радовало, что они вновь будут с ним.

Ярко сияло солнце; после пиршества, когда они выехали из леса, их поджидала коляска, украшенная цветами и запряженная пятериком лошадей, в которой сидело несколько прелестных девушек. Эти девушки изображали весну и начали сладко распевать, восхваляя самое прекрасное время года и не забывая вставить несколько песен во славу их прекрасных короля и королевы.

И вот майская процессия вернулась в Гринвич.

Это был счастливый день. Король был вновь как юный любовник. В следующие несколько дней Катарина опять зачала, и на этот раз она твердо решила, что ее ребенок будет жить.

То лето было счастливым. Известие о ее новой беременности обрадовало Катарину и короля.

— Ну, на этот раз, дорогая, наши надежды не обманут нас,— сказал Генрих.— У тебя внутри прекрасный мальчик, и он будет первым из многих.

Катарина позволила себе поверить в это. Ей не хотелось думать о вероятности неудачи. Это был ее год.

В сентябре стало известно о победе Франциска. Короля Франции уже прославляли как одного из величайших полководцев в истории. Молодой, неустрашимый, он дерзнул свершить невозможное и доказал, что это возможно.

Вопреки заявлению Генриха, что от него только зависело, выступит Франция в Италию или нет, Франциск — сохраняя полнейшее безразличие к тому, попытается ли Генрих вторгнуться во Францию или нет — перешел через Альпы с двадцатью тысячами солдат, продвинувшись от Барселонетты до Салаццо, преодолев перевалы, представлявшие собой всего лишь узкие тропы, и используя только то военное снаряжение, что у него было. Но это было не все. Он вступил в битву и одержал громкую победу при Мариньяно.

Когда Генриху принесли это известие, его охватил такой гнев, что он не смог его скрыть.

Те, кому случилось наблюдать за ним в тот момент, говорили, что он чуть не зарыдал.

— Ему придется иметь дело с Максимилианом, — резко оборвал Генрих.

— Нет, Ваше Величество. Максимилиан теперь ищет дружбы с моим господином,— ответил французский посланник.

— Уверяю вас, он не ищет этой дружбы, — огрызнулся Генрих.

Посланник пожал плечами, улыбнулся и промолчал.

— Сколько солдат потеряли в сражении противники Франции? — потребовал Генрих.

— Сир, около двадцати тысяч.

— Вы лжете. От источников, которым я доверяю, я слышал, что только десять тысяч.

Генрих отпустил посланника и несколько часов дулся.

Затем ему сообщили, как радушно принимал Франциска Римский Папа. Лев приветствовал молодого победителя, а когда Франциск попытался облобызать тому ноги, поднял его и обнял.

Говорили, что Лев обещал оказывать Франциску поддержку, а после кончины Максимилиана, когда потребуется избрать следующего императора, обещал поддержать кандидатуру Франциска.

Это было невыносимо.

— Ха,— вскричал Генрих.— Они еще узнают, что умные люди не доверяют французам.

Но даже и эти события сложились для Катарины благоприятно, ибо Фердинанд, зная, что союз Франции и Англии слабеет, написал Генриху весьма дружеское послание. Он догадался, что должен чувствовать этот молодой забияка Генрих, и решил как можно лучше использовать ситуацию.

Фердинанду не нравится, когда нет взаимного доверия в семьях, писал он. Он с любовью думает о своем дорогом сыне и дочери. В знак доказательства он сделал нечто совершенно необычное: он послал Генриху ожерелье, усыпанное драгоценными камнями, двух коней в богатой упряжи и усыпанный драгоценными камнями меч.

Говорили, что на этот раз Фердинанд или действительно ищет дружбы Генриха, или даже впал в старческое слабоумие, что посылает такие подарки.

Но лелеющей в чреве дитя Катарине было очень приятно наслаждаться нежностью супруга и возникшей вокруг них атмосферой терпимости — и вдобавок ко всему этому, воссоединение с родиной!

«Все будет хорошо,— думала Катарина.— Я счастлива, потому что научилась принимать жизнь такой, как она есть, я больше не борюсь, я принимаю. Этому, наверно, и учит жизнь».

Она ни на что не обращала особого внимания, только готовилась к своему затворничеству.

Никогда еще она не чувствовала себя такой спокойной и уверенной.

* * *

В сентябре того года из Рима прибыла кардинальская шапка.

Это величайший момент в его жизни, уверял себя Уолси, но все же был убежден: это ничто в сравнении с тем, что его ожидает.

Он решил, что страна некоролевский двор должны обратить внимание на его возвышение, нельзя позволять им думать, что прибытие кардинальской шапки вполне обычные событие.

Уолси немного рассердило, что Папа направил обычного посланника, и немедленно распорядился как можно скорее задержать того, когда он высадится с корабля.

Он объявил всему городу, что состоится грандиозная процессия, и народ — которому не нужно было ничего другого, как только наблюдать за придворными празднествами, и который из-за этого только и довольствовался своей собственной бесцветной жизнью — повалил туда тысячами.

Уолси знал, что среди зрителей будут госпожа Винтер и его дети, и эта мысль еще больше усиливала его радость.

Посланника Римского Папы убедили сменить свое простое одеяние на одежду из тонкого шелка, и тот был рад это сделать, потому что новая одежда оставалась ему в награду за участие в церемонии.

Затем он поехал верхом в Лондон и там, у Блэкхита, его встретила огромная и ярко украшенная процессия, состоящая из окружения кардинала. Все они, его высшие и низшие чины, подражали своему господину, все важничали, шествовали с напыщенным видом, который говорил: «Мы слуги великого кардинала, и поэтому мы намного выше слуг любого аристократа в стране. С нами наравне только слуги короля, и мы хотим, чтобы весь мир об этом знал».

Итак, шапку провезли через весь город, чтобы все могли ее увидеть и подивиться ей.

«Ее везут к великому кардиналу,— говорили горожане,— его любит не только народ, но и Папа Римский».

В своих покоях в Вестминстерском дворце Уолси ждал, когда ему доставят шапку.

Благоговейно взяв ее в руки, он с помпой положил ее на стол, где горели свечи.

Затем он объявил, что это большая честь для Англии и что все англичане — подданные короля — обязаны выразить шапке свое уважение. Все, даже самые важные лица, должны явиться и засвидетельствовать свое глубокое почтение.

Некоторые, особенно герцоги и пэры королевства, стали роптать, однако, король все более и более благосклонно относился к Уолси, так как Генрих считал, что не сможет обойтись без него, если хочет, как и прежде, предаваться удовольствиям. Ему доставляло особое удовлетворение, что пока он на охоте весь день, что в это время друг Томас занимается государственными делами. Он верил в этого человека, поднявшегося из самых низов. Он доказал, что обладает исключительными способностями.

Поэтому Уолси настоял на том, чтобы все эти недовольные аристократы, главным среди которых был герцог Бэкингем, явились и засвидетельствовали свое почтение его кардинальской шапке. Они сдались, один за другим, так что Уолси получил не только кардинальскую шапку, но и ненависть и зависть почти всех честолюбцев Англии.

Ему же было все равно! Хоть Катарина и верила, что это ее год, Томас Уолси знал, что этот год его.

Год еще не закончился, а он уже мог подсчитать, чего добился: кардинал Уолси, папский легат, архиепископ Йоркский и лорд-канцлер Англии, премьер министр государства. Среди подданных короля он был самым богатым человеком в Англии, и многие считали, что его богатства превосходят богатства Генриха. Он распоряжался всеми приходами, в его руках были сосредоточены монастыри и епархии, богатейшими среди которых были Йорк и Дарэм, Бат и Херфорд; у него были также аббатства Сент-Олбанс и Линкольн.

В этой стране он поднялся на самую вершину, но верил, что это еще не конец. Рим - вот куда был направлен его пристальный взор.

КОНЧИНА ФЕРДИНАНДА

Фердинанд часто думал о своей дочери в Англии. В последнее время он действительно начал размышлять о прошлом, чем раньше никогда не занимался. Возможно, это объяснялось тем, что его здоровье быстро ухудшалось. Руки и ноги у него раздулись от водянки; ему хотелось дать им покой, его мучило удушье, находиться в четырех стенах с больным сердцем ему не следовало.

По временам у него наступало удушье, а потом приходили эти воспоминания. Его не беспокоила совесть. Всю свою жизнь он был борцом и знал, что только борьба и интриги помогут ему удержать то, что у него было.

До него дошли тревожные слухи о том, что Генрих Английский считает, что его супруга не в состоянии рожать здоровых детей, потому что до сих пор ни один из них не выжил. Фердинанду было известно, что кроется за такими слухами.

Но Катарина сильная, говорил он себе. Она истинная дочь своей матери. Она будет знать, как сохранить свое положение.

Не стоило беспокоиться о дочери; единственное, что его занимало,— как удержать искру в своем теле.

Он чувствовал себя лучше только на открытом воздухе. Близость города была ему невыносима, так как воздух там, казалось, душил его. Он не хотел себе признаться в том, что стар, не осмеливался в этом признаться. Если бы он признался в этом, юный Карл начал бы подступать к нему, желая вырвать корону.

Юный Карл сердил его. Этот юнец не знал Испании и даже не говорил по-испански. Он настоящий фламандец, от макушки головы с соломенного цвета волосами до кончиков пальцев этих нескладных ног — если верить полученным сведениям. Он не мог держаться с достоинством, как испанец.

«Если б я мог поставить на его место его брата Фердинанда, как бы охотно я это сделал». Фердинанд с нежностью подумал о своем внуке, носящем то же имя, что и он. Он был ему как сын. Он распорядился, чтобы мальчика воспитывали как испанского гранда, и сам следил за его образованием. Он любил юного Фердинанда.

Глаза у него вспыхнули. Почему бы ему не передать свои владения Фердинанду?

Он рассмеялся, представив неодобрительное лицо Хименеса, который станет напоминать ему о его долге и о том, что наследником является старший из сыновей Хуаны — Карл. Хименес будет непреклонно следовать своему долгу. Но будет ли? Ведь он тоже очень привязан к юному Фердинанду.

Но он проживет еще много лет, уверял он себя, отказываясь думать о смерти. Да, ему уже почти шестьдесят четыре года — преклонный возраст, но его отец прожил намного больше, и если бы не водянка и это проклятое удушье, то он бы не чувствовал своего возраста. У него молодая жена, и он до сих пор старался доказать ей, что молод, хотя начал опасаться, что постоянное применение возбуждающих средств усугубляет его состояние.

Пока он сидел так, погруженный в размышления, к нему присоединился герцог Альба, который бросил на него проницательный взгляд и сказал:

— Ваше Величество жаждет подышать свежим воздухом за городом. Приезжайте ко мне в Пласенсию. Там много оленей и хорошая охота.

При мысли об охоте Фердинанд опять почувствовал себя молодым.

— Давайте поедем сегодня же,— сказал он.

Когда они выехали за город, он начал глубоко вдыхать декабрьский воздух. «Ах,— подумал он,— как мне здесь нравится. Здесь я вновь молодой человек». Он посмотрел на ехавшую рядом Гермэну. Она была так свежа и юна, что ему доставляло удовольствие смотреть на нее, однако, мысли его на мгновение обратились к его жене Изабелле, что была старше него на год, и у него внезапно возникло желание вернуться в те дни, когда они с Изабеллой боролись за королевство, а иногда и за главенство друг над другом.

Как обычно, свежий воздух оказал благотворное действие, и он решил, что, если дневная охота не будет продолжаться слишком долго, он сможет ей насладиться. Заботясь о его здоровье, Альба распорядился, чтобы охота закончилась, как только король начнет уставать, и Фердинанд почувствовал себя лучше.

Он решил, что в январе совершит поездку в Андалузию, ибо он был не из тех, кто пренебрегает государственными делами ради удовольствий.

Возможно, охота шла слишком напряженно или, возможно, поездка была слишком утомительной, но Фердинанду стало так трудно дышать, что, когда они подъехали к деревушке Мадригалехо недалеко от Трухильо, он не смог ехать дальше.

Его спутники были в ужасе, потому что здесь не оказалось подходящего помещения для короля. И все же они должны были остановиться; пришедшие из деревни монахи сообщили, что у них есть скромное жилище, которое они предоставят в распоряжение короля.

Домишко был на самом деле маленький; за всю свою полную приключений жизнь Фердинанд вряд ли останавливался в таком месте, но он знал, что дальше ехать не может, поэтому с трудом выдавил слова благодарности монахам и позволил уложить себя на грубую кровать.

Когда он оглядел небольшую комнату, его лицо исказила гримаса. Так вот где самый честолюбивый человек в Европе проведет свои последние дни на земле?

И тут же посмеялся над собой. Его последние дни! Его всегда было нелегко победить, да и теперь он этого не допустит. Немного отдохнув, он будет готов продолжить свою поездку; достаточно одного урока — он будет больше отдыхать, откажется от своих омолаживающих эликсиров и будет вести такой образ жизни, который больше пристал человеку его возраста. Снизив физическую нагрузку, он сможет направлять государственные дела, лежа на кушетке. Благодарение Богу, он полностью владеет своими умственными способностями.

Но пока он лежал в этой неказистой хижине, из деревни Велилья в Арагоне получили известие. В этой деревне был колокол, по слухам обладавший чудотворной силой: он звонил, когда Арагону грозило какое-то большое несчастье. Некоторые смельчаки пытались помешать колоколу звонить, но все кончалось их гибелью. Говорили, что колокол начинает или перестает звонить сам по себе, в знак предостережения.

А теперь, утверждали слухи, колокол звонит, предвещая неминуемую смерть великого Фердинанда Арагонского.

У окружающих Фердинанда людей был такой ошеломленный вид, что он спросил, что их беспокоит, и один из них, не выдержав его настойчивых расспросов, рассказал Фердинанду, что колокол Велильи предупреждает о приближении беды.

Это известие повергло Фердинанда в ужас, потому что до этого момента он не верил в приближение смерти. К другим людям она могла прийти, он же с юных лет считал себя бессмертным, а такие придуманные самому себе легенды очень живучи.

Но колокол звонил... звонил, отнимая у него жизнь.

Он сказал:

— Я должен составить завещание.

В этот момент он благодарил Господа... и Изабеллу... за Хименеса, потому что, думая о звонящем колоколе Велильи, Фердинанд больше всего заботился не о себе, а о благе своей страны. Хименесу он мог довериться. Этот человек был выше упреков, выше амбиций, он никогда не станет осыпать почестями своих друзей и семью, если не будет по настоящему убежден, что они их заслуживают. Даже теперь он помнил все, чем был обязан Изабелле, и своими блестящими способностями будет служить семейству Изабеллы.

Тогда регентом Испании, пока его внук не подрастет, будет кардинал Хименес, архиепископ Толедский.

Фердинанд знал, что Хименес будет поддерживать Карла. Лицо у него исказилось. «О, если б я был не на смертном одре! О, если б я мог бороться за королевство и даровать его моему внуку Фердинанду!»

Но все это было неподвластно умирающему. Речь не шла о наследовании Кастилии; что же касается Арагона и Неаполя, то они должны перейти к Хуане — безумной Хуане, пленнице замка Тордесилья, и ее наследникам. Регентство Кастилией должно перейти к Хименесу, а регентство Арагоном — к его дорогому сыну архиепископу Сарагосскому.

Фердинанд криво усмехнулся, и ему показалось, что у его постели появилась его первая жена Изабелла, и что он резко обратился к ней: «Да, Изабелла, моему внебрачному сыну, моему дорогому, кому я даровал звание архиепископа Сарагосского, когда тому было шесть лет. Каким это было для тебя потрясением, моя чопорная Изабелла, когда ты узнала о его существовании! Но видишь, он хороший и благородный мальчик, разумный человек и его любит народ. Арагонцы любят моего незаконнорожденного сына больше, чем любила его ты, Изабелла».

Он не забудет своего внука Фердинанда. Ежегодно он будет получать пятьдесят тысяч дукатов и долю в Неаполе. Что касается Гермэны, ее нужно обеспечить. Ей определили тридцать тысяч золотых флоринов и, пока она остается вдовой, эта сумма будет увеличена на пять тысяч. Долго ли это продлится? Он представил ее — веселую Гермэну, с супругом, которому не нужно прибегать к эликсирам. Его чуть не задушил ревнивый гнев, и чтобы восстановить дыхание, ему потребовалось сдержать себя.

Он увидел стоящего рядом с постелью человека и спросил:

— Кто это?

Подошли его слуги и сказали: — Ваше Величество, это Адриан Утрехтский, он прибыл сюда, как только услышал о недомогании Вашего Величества.

Чтобы скрыть свой гнев, Фердинанд отвернулся к стене. Адриан Утрехтский, главный советник его внука Карла.

Итак, подумал он, черные вороны уже начали слетаться. Сидят и ждут, пока погаснет последний проблеск жизни. Они ошибаются. Я не собираюсь умирать.

Он повернулся и прохрипел:

— Скажите... этому человеку, чтобы он ушел. Он пришел слишком рано. Отошлите его.

И Адриану Утрехтскому пришлось покинуть дом. Но Фердинанд ошибался.

Несколько дней спустя, когда его камергеры подошли к постели, чтобы пожелать ему доброго утра, они увидели, что он мертв.

ПРИНЦЕССА МАРИЯ

Рождественские празднества закончились, и Катарина была рада. Она ждала ребенка в феврале и твердо решила не переутомляться.

Генрих, как и прежде, был с ней нежен. Его вполне устраивало, что во всех празднествах, где он играл центральную роль, она оставалась всего лишь зрительницей. Он заботливо уговаривал ее пойти лечь в постель и отдохнуть, а сам затем отправлялся к Элизабет Блаунт или, быть может, к какой-то другой молодой женщине, которая пришлась по вкусу.

Катарина не возражала. Она терпеливо ждала.

Та зима выдалась суровой, самой холодной, как могли припомнить; и когда стоял ужасный мороз, и Темза покрылась таким толстым льдом, что по нему могли проезжать на телегах, к Генриху принесли известие о кончине Фердинанда.

Тот встретил его в приподнятом настроении. Умер этот старый обманщик Фердинанд. Генрих так и не простил его за то, что тот его одурачил. С ним уходила старая эра, Генрих хорошо это знал. В Испании будет править другой. Генриху хотелось громко расхохотаться. Им станет тот мальчишка, с которым он познакомился во Фландрии — этот еле ворочающий языком неотесанный парнишка, с глазами навыкате и мертвенно бледной кожей. Полная противоположность Фердинанду.

Генрих вовсе не был недоволен. Теперь свою ненависть и зависть, которые он испытывал к испанскому властителю, он обратит на короля Франции, это обворожительное создание с хитрыми глазами, кто показал свою храбрость и начал свое правление, дав своему народу победу — как в свое время это хотел сделать Генрих.

Но пока что умер Фердинанд.

— Это будет для королевы потрясением,— сказал он Уолси, когда они обсуждали новость.— Лучше скрыть это от нее, пока не родится ребенок.

— Внимательность Вашего Величества можно сравнить лишь с вашей мудростью.

— Значит, вы, э, согласны, что ей не следует говорить?

— В ее нынешнем состоянии говорить ей было бы неосмотрительно. Может случиться еще одна беда.

Король кивнул. В его глазах появилось коварное выражение. Уолси были понятны его мысли. В лице своего отца Катарина потеряла могущественного союзника. Если теперь король решится дать ей развод, ни одна великая держава в Европе не возмутится таким с ней обращением, так как вместо воинственного и хитроумного отца-покровителя у нее есть лишь юный и неопытный племянник.

Уолси подумал: роди здорового сына, Катарина, или же тебе будет угрожать большая опасность.

— Я доведу до всеобщего сведения,— сказал Уолси,— что под страхом навлечь на себя неудовольствие Вашего Величества, никто не должен сообщить королеве о смерти ее отца.

* * *

Ребенок Катарины родился 18 февраля 1516 года в Гринвичском дворце. Катарина пришла в себя и услышала крик ребенка. Ее первой мыслью было: «Значит, ребенок жив».

Вокруг своей постели она увидела лица, и среди них Генриха. Она услышала, как кто-то сказал:

— Ребенок здоров, Ваше Величество. Ребенок живет.

Она ощутила огромное удовлетворение. Как она любит этого ребенка! «Всю жизнь я буду его любить,— подумала она,— хотя бы за ту радость, что он принес мне в эту минуту».

Но почему они сказали «ребенок»?

— Мальчик? — спросила она.

Непродолжительное молчание послужило ей ответом еще до того, как он прозвучал:

— Красивая девочка, Ваше Величество.

Послышался легкий вздох. Это было бы слишком много — мальчик и ребенок, который выжил. Около постели появился Генрих.

— У нас здоровый ребенок, Кейт,— сказал он.— А потом... ну, будет и мальчик.

Последующие дни прошли в сильной тревоге: Катарину страшило, что все пойдет по такому же трагическому пути, как и во многих других случаях. Но эта маленькая девочка с самого начала была другой; она выжила, и все у нее было хорошо.

Когда пришло время крестить, ее решили назвать Мария в честь сестры Генриха, которая, вернувшись в Англию и совершив брачный обряд с герцогом Саффолкским в Гринвиче, пользовалась теперь благосклонным расположением короля.

Принцесса Мария была самой большой радостью королевы. Все разочарования, которые ей пришлось перенести до ее рождения, сделали ее любовь к ней только еще сильнее.

Эта любовь смягчила даже боль утраты, которую она испытала, узнав о смерти отца, и чувство смутного опасения, которое это событие должно было вызвать в ней, знающей о первейших нуждах государства, — потому что у нее, наконец, был ребенок, ее здоровенькая малышка Мария, свет ее очей.

* * *

Играя со своей дочерью, Катарина знала, что это счастливейшее время в ее жизни. Ребенок был очарователен, она редко плакала и с серьезным видом лежала в своей колыбели или на руках у Катарины.

Вместе с кормилицей Катариной Поул и няней Маргарет Брайан, женой сэра Томаса Брайана, Катарина собиралась в кружок вокруг колыбели маленькой принцессы и восхищенно наблюдала, как та играет золотым шариком, подаренным ее теткой Марией, ныне герцогиней Саффолк. Ребенку, казалось, нравилось это украшение, куда потом можно было положить ароматические травы и носить его у пояса; теперь же ей больше всего нравилось сосать этот шарик.

Приходил Генрих и присоединялся к этому кружку. В таких случаях Катарина Поул и Маргарет Брайан оставляли родителей одних.

Глаза Генриха затуманивались от нежности. Это был его ребенок, а больше всего на свете, говорил он себе, он хочет иметь детей. Его приводили в восхищение эти пухлые запястья и пальчики, эти глазки, смотревшие в его глаза с таким серьезным выражением. Ему нравился рыжеватый пушок на этой маленькой головке, потому что это был цвет его собственных волос.

Наблюдавшая за ним Катарина, полюбила его с новой силой: теперь у них было что-то общее — эта прелестная дочурка.

— Ей-богу, Кейт, мы произвели на свет маленькую красавицу,— бормотал Генрих.

Ему захотелось подержать ее, и когда он взял ее на руки, как он был доволен, что она не заплакала. Он выглядел немного нелепо, когда сидел так — огромная, сверкающая драгоценными каменьями, фигура, неловко, но нежно держащая ребенка на руках.

Он настоял на том, чтобы ее приносили в банкетный зал или его приемный зал, когда там находились придворные или когда он принимал иностранных послов.

— Моя дочь,— гордо говорил он, и, взяв ее на руки, покачивал.

Она никогда не плакала, как обычно делает большинство детей, и ее большие серьезные глаза пристально смотрели на это огромное лицо, которое в такие мгновения светились нежностью и любовью.

Послы смотрели, выражая свое восхищение ребенком, а придворные все время находили все новое и новое сходство с королем.

— У нее ангельский характер,— сказал венецианский посол.

— Вот тут вы правы,— воскликнул Генрих.— Ей-богу, господин посол, этот ребенок никогда не плачет.

В глазах короля Мария была почти совершенством. И абсолютным совершенством, если бы была мальчиком.

* * *

Еще до своей кончины Фердинанд отозвал Кароса и направил вместо него Бернардино де Меза, совершенно непохожего на Кароса. Де Меза монах ордена доминиканцев, тихий, внешне смиренный, на самом деле был одним из самых хитроумных испанцев. Направить его в Англию было ловким ходом со стороны Фердинанда, потому что его наружная кротость и мягкость как нельзя лучше подчеркивала и бахвальство Уолси.

Фердинанд слишком поздно понял, что реальным правителем Англии является кардинал. Тем не менее, де Меза немедленно попытался исправить то, что испортил Карос; именно по предложению де Мезы Фердинанд послал Генриху тот замечательный подарок.

Но Фердинанд умер, у де Мезы появился новый хозяин; Катарина больше не интересовалась политикой, поскольку все свое внимание сосредоточила на дочери. Однако, Уолси благоволил к испанскому послу, потому что тот был хорошо осведомлен в области, представляющей огромный интерес для кардинала,— в том, что происходило при дворе Римского Папы.

Де Меза с опаской ждал изменений в политике. Пока регентом был Хименес, полагал он, вряд ли что изменится. Но что произойдет, когда бразды правления возьмет юный Карл, которого, без сомнения, будут направлять его фламандские фавориты?

Де Меза пытался поговорить об этом с королевой, но та была всецело поглощена дочерью, и пока де Меза старался привлечь ее внимание к европейской политике, она в это время думала: как она растет! Надо же, теперь уже можно отказаться от услуг Катарины Поул! Ее будет легко отучить от груди. Что за добродушный нрав у этого ребенка! Говорят, мягкий характер означает хорошее здоровье. Скоро у нее будет свой собственный двор, но не теперь еще. Какое-то время она еще будет в покоях своей матери.

Катарина рассеянно улыбнулась испанскому послу, не видя его; перед ее взором были ясные глаза дочери, полные щечки и этот прелестный рыжеватый пушок на макушке маленькой головки, вызывающий такой восторг у ее отца.

Когда же в Лондон приехала сестра Генриха Маргарита, королева Шотландии, чтобы заручиться помощью брата против ее врагов, Катарину больше всего привлекала возможность поговорить с Маргаритой о ее детях и завоевать расположение золовки для дорогой маленькой принцессы.

«ВПЕРЕД, ПОДМАСТЕРЬЯ»

Весной следующего года на улицах Лондона возникли беспорядки. За последние годы здесь осело много иностранцев, и эти люди — большей частью, изгнанники из своих родных стран, которые бежали оттуда, возможно, по религиозным соображениям — по природе были трудолюбивы. День за днем они занимались своей работой и поэтому процветали. Среди них были фламандцы — искусные ткачи, итальянцы, которые были не только банкирами, но и умели изготавливать доспехи и мечи. Ганзейские купцы привозили кожи, канаты, воск, лес, гвозди и деготь. И, конечно, со времени приезда Катарины в Лондон для заключения брачного союза с принцем Артуром, в Лондоне стали появляться испанцы.

У лондонских горожан жизнь была нелегкой. В суровую зиму многие умерли на улицах от истощения; недовольный ропот возникал в любое время года.

С приходом весны на улицах стали собираться молодые подмастерья; они говорили о том, как несправедливо, что в их город приехали иностранцы и хорошо зарабатывают себе на жизнь, в то время как они и им подобные живут так плохо.

Им самим была непонятна та радость, которую находили в своей работе некоторые сапожники и ткачи, гончары, кружевщики. Казалось, им были не нужны удовольствия, как подмастерьям. Их, как настоящих ремесленников, интересовала только одна работа, и те, у кого не хватало мастерства, были злы на тех, у кого оно было. Они собрались на Фикетс-Филдс близ моста Флит и обсуждали все это.

Среди них был один юноша по имени Линкольн, который стал спрашивать: «Почему мы должны терпеть, видя, как иностранцы отнимают у нас заработок? Почему мы вообще должны позволять иностранцам жить в нашем городе?»

Невежественные подмастерья потрясали кулаками. У них был предводитель, в их серой беспросветной жизни им так нужно было что-то новое. Они были готовы.

Итак, в майское утро 1517 года, вместо того, чтобы встать пораньше и отправиться собирать майские цветы где-нибудь за городом, подмастерья сбились в толпу, и вместо майских праздничных возгласов послышалось: «Вперед, подмастерья!»

Начался мятеж.

Подмастерья ворвались в город, их были сотни, и это была грозная сила. Они пронеслись по улицам Лондона с горящими факелами в руках, врывались в лавки иностранцев и выносили оттуда тюки шелка, тончайшее кружево, драгоценные камни, шляпы, ткани.

Разграбив эти лавки и дома, они поджигали их.

Известие об этом доставили королю в Ричмонд.

Сначала Генрих рассердился, потом встревожился. Народ всегда его пугал, потому что он страшился быть непопулярным.

Генрих решил оставаться в Ричмонде, пока с мятежом не справятся другие.

* * *

В Лондоне царил хаос.

Сэр Томас Мор, помощник шерифа Лондона, сожалея о плачевном положении подмастерьев и зная, что их выступление будет быстро подавлено, пошел к ним, рискуя своей жизнью, так как кругом были горячие головы, и стал умолять их прекратить насилие.

Тем временем Уолси использовал ситуацию и послал за графом Сюрреем, который прибыл с войсками, и вскоре сотни людей были арестованы и повешены на виселицах, быстро воздвигнутых по всему городу.

В это время Генрих ждал в Ричмонде, решив не возвращаться в столицу, пока не будет восстановлен порядок.

Только через одиннадцать дней после мятежа он въехал в город и занял свое место на возвышении в зале Вестминстерского дворца. С ним приехали три королевы — Катарина, Мария, бывшая королева Франции, которая оказалась счастливее в роли герцогини Саффолк, и Маргарита, королева Шотландии.

— Приведите ко мне арестованных,— вскричал Генрих, грозно нахмурив брови,— чтобы я мог увидеть тех, кто бунтует против меня.

Когда ввели арестованных, в толпе послышались причитания. Перед Генрихом стояли четыреста мужчин и одиннадцать женщин, грязные от пребывания в тюрьме, отчаявшиеся, ибо им было известно, что случилось с их предводителями, и они ждали, что их постигнет тот же жребий. У них уже были веревки на шее. В окружавшей толпе были семьи этих мужчин и женщин.

Король пришел в ярость. Они посмели поднять руку на его купцов, они спалили дома его горожан, они заслужили самую худшую смерть, которую только можно придумать.

Весь город был занят войсками, вокруг него стояла стража, и он хотел показать этим людям всю мощь Тюдоров.

К нему приблизился Уолси. Он сказал:

— Ваше Величество, умоляю пощадить этих людей.

Маленькие глаза Генриха засверкали. Он ненавидел их, этих мужчин и женщин с безумными глазами. Они посмели порицать его правление. И все же... они и были народ. Король должен всегда радовать свой народ.

Он поймал взгляд Уолси; кардинал предупреждал его: «Ваше Величество, лучше будет простить этих людей. Милостивый жест... здесь в сердце вашей столицы. Могущественный, но милостивый король».

Да, он знал. Здесь опять было что-то от маскарада. Он должен сыграть свою роль, как всегда это делал.

Он сердито посмотрел на Уолси и сказал:

— Этих пленников следует взять отсюда и повесить на виселицах, приготовленных для них в городе.

Катарина смотрела на лица женщин, пробившихся в зал. Это были матери, а некоторые из мальчиков, стоящих здесь на пороге смерти с петлей на шее, были их детьми.

Она не могла этого вынести. Сорвав с головы свой убор так, что ее волосы рассыпались по плечам, как и подобало просителю, она бросилась к ногам короля.

— Ваше Величество, умоляю вас, пощадите этих пленников. Они молоды. Дайте им подрасти и служить Вашему Величеству.

Генрих, широко расставив ноги и поигрывая огромной жемчужиной, свисавшей с его ожерелья, посмотрел на нее с нарочитой нежностью и сказал:

— Ты женщина, Кейт, и отзывчивая. Ты ничего не понимаешь в таких делах...

Катарина повернулась к Марии и Маргарите и те, видя умоляющее выражение в ее глазах и тронутые зрелищем этих несчастных пленников и их горюющих семей, тоже распустили свои волосы и опустились рядом с Катариной на колени у ног короля.

Генрих разглядывал их и глаза у него стали пронзительно синими.

Три королевы у его ног! Какое зрелище для его народа!

Он сделал вид, что раздумывает.

К Генриху также воззвал и Уолси — великий кардинал, который проезжал по улицам в такой пышной процессии, что не уступал и королю.

Его призыв был предупреждением, но предупреждение было излишним. Генрих и так собирался сделать великодушный жест.

— Я не могу устоять, когда меня так просят,— заявил он.— И я хорошо знаю, что эти глупые мужчины и женщины сейчас сожалеют о своем безрассудстве. Они останутся в живых и станут моими добрыми подданными.

Раздались радостные крики. Арестованные сбрасывали с шеи веревки и подкидывали их высоко вверх.

Генрих стоял, наблюдая за ними — сыновья, бросившиеся в объятия своих матерей, жены, обнимающие мужей, — и на лице у его расплылась самодовольная улыбка.

А у наблюдавшей эту картину Катарины по щекам лились слезы.

ТОРЖЕСТВО КОРОЛЯ

Маленькая Мария росла примерным ребенком. Ей теперь было два года, и она жила отдельно в Диттон-Парк в Бэкингемшире. Разлука с дочерью была для Катарины невыносимой и поэтому она проводила много времени в ее детской и ухитрялась как можно чаще бывать в Виндзорском замке, с тем, чтобы ребенка можно было перевезти к ней туда на пароме.

Катарина была намерена заниматься ее образованием так, как это делала со своими детьми Изабелла. Она собиралась взять свою мать за образец; Мария должна научиться доверять своей матери, как любила и доверяла своей матери она, Катарина.

Мария уже подавала большие надежды. У нее был живой ум, она умела говорить и знала, как принимать важных персон. Представлять их ей доставляло постоянную радость, и она очаровывала их так же, как и своих родителей.

Почти так же, как Катарина, был к ней привязан и Генрих. Ему нравилось брать ребенка на руки или усаживать к себе на колени и играть с ней. Лишь время от времени брови у него хмурились, и тогда Катарина знала, что он думает: «Почему этот ребенок не мальчик?»

У Марии рано проявились способности к музыке, и как ни мала она была, Катарина научила ее играть на спинете. Королева садилась, держа маленькую девочку на коленях, а на стол ставили продолговатый ящик с клавиатурой, из которой извлекали звуки детские пальчики.

Она делала поразительные успехи, и Генриху так же, как и Катарине, нравилось как можно чаще демонстрировать ее талант.

Какие это были счастливые дни; и в довершение всего Катарина обнаружила, что опять беременна.

— Раз теперь у нас есть здоровая девочка, у нас должен появиться и мальчик,— сказал Генрих.

И хотя тон у него был шутливый, в нем слышалась и неясная угроза. Он был полон решимости, чтобы у него был мальчик... от кого-нибудь.

* * *

Наступила осень. Целыми днями король охотился, а к вечеру возвращался к банкетам и маскарадам.

Катарина проводила дни, безмятежно занимаясь домашними делами. Их было так много. Ей нравилось сидеть за шитьем с фрейлинами, с огромным удовольствием она вышивала постельное белье Генриха и одежду для маленькой Марии. Она отошла от политики и от этого чувствовала себя счастливее.

Она очень надеялась, что родит еще одного здорового ребенка. Мария доставила ей радость по многим причинам. Она была не только очаровательна сама по себе, но и явилась своего рода обещанием будущих детей, символом, который подсказывал: что могло случиться однажды, может произойти еще раз.

Эта беременность, не считая первой, протекала на редкость удачно. На этот раз у нее было почти благодушное настроение.

— Но пусть это будет мальчик,— молилась она.— О, Пресвятая Матерь, заступись за меня и дай мне мальчика.

Она сидела за столом на помосте. Охотники вернулись из лесу голодными, и оттуда, где сидел Генрих в центре стола, слышались шутки и смех.

Присутствовала и Элизабет Блаунт. Катарина всегда искала ее взглядом среди гостей и удивлялась, что Генрих может так долго хранить верность одной женщине. Конечно, Элизабет была красавицей и всецело принадлежала королю. Брак с сэром Гилбертом Тейбуа был таким лишь по названию. В этом можно было быть уверенным. Пока Элизабет оставалась любовницей короля, сэр Гилберт не посмеет выполнять свои супружеские обязанности. Бедный Гилберт! — немного презрительно подумала Катарина. Как какой-то пес, ждет, пока хозяин кинет ему обглоданную кость.

Катарина не ревновала тс Элизабет, она ничего не чувствовала кроме этого огромного желания родить сына.

Однако она заметила, что сегодня Элизабет выглядит иначе. Она была даже более привлекательна, чем обычно. На шее у нее переливался алмаз. Подарок короля, конечно. Она была одета в голубой бархат с серебряной парчой, и эти цвета очень шли к ее светлым волосам. Сегодня она выглядела притихшей. Быть может, заметила, что король уделяет ей меньше внимания? И все же она, казалось, была довольна. Может, у нее другой любовник?

Катарина перестала думать об этой женщине. Ее мало заботило, если Генрих бросил любовницу, ведь отделавшись от этой, он заведет себе новую. Она не легкомысленная девчонка, чтобы рассчитывать на верность такого мужчины, как Генрих.

За столом послышался взрыв смеха. Король произнес остроту. Должно быть, это король, ведь только его шутки вызывают такой отчаянный смех.

Катарина изобразила на лице улыбку, но сама не думала ни о короле, ни о Элизабет Блаунт.

В утробе у нее вдруг шевельнулся ребенок.

— Пресвятая Матерь, дай мне здорового ребенка... здорового ребенка мужского пола.

* * *

В танце Генрих коснулся руки Элизабет. Она подняла на него глаза и улыбнулась.

Он нежно пожал ей руку. Он тоже заметил в ней перемену сегодня вечером.

— Ты сегодня красива как никогда,— прошептал Генрих.

— Ваше Величество...— Голос у нее задрожал.

— Говори же, Бесси.

— Я должна вам что-то сообщить.

— Что же?

— Я... хочу сказать вам, как только мы будем одни.

— Ты испугана, Бесси. В чем дело?

— Ваше Величество, прошу вас... Когда мы будем одни.

Генрих сощурил глаза, но она уже унеслась от него в танце.

* * *

Она ждала его в приемной, куда он велел ей уйти.

— Незаметно выйди,— сказал ей Генрих, когда их руки вновь соприкоснулись в танце.— Я приду. Никто нас не заметит.

Раньше его уверенность в том, что его не заметят, раз он хочет остаться незамеченным, вызвала бы у нее улыбку. Как будто все в зале не следили за каждым движением короля! Но сегодня вечером она была слишком занята своими мыслями и страхами.

Генрих прикрыл дверь и стоял, глядя на нее.

— Ну, Бесси?

— Ваше Величество... я... мы... я беременна.

Генрих не сводил с нее пристального взгляда. Потом начал смеяться.

— Ей-богу, Бесси, — воскликнул он,— я уже начал думать, что ты бесплодна. Если припомнить все ночи, что мы провели вместе... и никаких признаков беременности. Предположил, что с тобой что-то не так... или...

Он нахмурился как бы в знак предостережения самому себе. Потом подошел к ней с нежной улыбкой на губах.

— Так я не вызвала неудовольствия Вашего Величества?..

Бесси думала: это конец. Ему не нужна будет беременная женщина. Появится кто-то еще. Все не останется по-прежнему.

— Неудовольствия! — Он обхватил ее лицо ладонями и нежно сжал ей щеки.— Да нет ничего более приятного.

Генрих схватил ее и так сжал в своих объятиях, что она закричала бы от боли, если бы посмела. Потом поднял ее вверх на вытянутых руках, не отрывая от нее глаз.

Неудовольствия! — думал он. Он сказал, что для него нет ничего более приятного, но это было не так. Если бы Бесси подарила ему сына, он был бы в восторге, однако, его самым заветным желанием было иметь законнорожденного сына.

Теперь, когда Бесси зачала их ребенка, он мог внимательнее проанализировать опасения, которые приходили к нему в голову уже не раз.

Раз им не удается произвести на свет детей, будет естественным предположить, что у родителей что-то неладно, быть может, у обоих сразу. Катарина не бесплодна. Она в состоянии забеременеть, ей только не удается родить здорового ребенка мужского пола. Среди рожденных ею младенцев были и мальчики, но мертворожденные или, как в первом случае, прожившие всего несколько дней.

Если Бесси Блаунт родит здорового ребенка, разве это не докажет, что виноват не он?

Правда, есть Мария — но это только одна оставшаяся в живых девочка после всех этих беременностей! Как будто Господь имеет что-то против него, как будто говорит — у тебя не будет сына-наследника.

Генриха переполняла радость. Он начал танцевать по маленькой комнате, не выпуская Бесси из своих рук.

Потом вдруг посерьезнел.

— Мы должны поберечь тебя, моя Бесси, — сказал он, осторожно опуская ее на пол. — Мы должны лелеять твое маленькое тельце, ведь там королевское дитя.

Они вернулись в бальную залу, где за ними украдкой наблюдали.

Король не разлюбил Бесси Блаунт, шептали все друг другу. Смотрите, он влюблен в нее не меньше, чем когда увидел в первый раз.

* * *

Катарина находилась в покоях дочери. Марию посадили за стол, подложив под нее подушки, чтобы она могла дотянуться до спинета, положенного на стол. Пухлые маленькие пальчики летали по клавишам с удивительной для такого юного возраста быстротой. Катарина наблюдала за ней. Ей еще нет и трех лет; во всем королевстве, наверно, нет другого такого ребенка.

— Моя дорогая доченька,— пробормотала она. Взглянув в окно, она увидела, как ноябрьский туман серыми тенями клубится вокруг деревьев — тенями нерожденных детей, подумала Катарина и содрогнулась.

Она приложила руки к своему животу, и невольно губы ее зашептали молитву:

— Мальчик. Пусть это будет мальчик.

Если у меня родится мальчик, такой же здоровый и смышленый, как моя малышка Мария, то тогда Генрих будет мной доволен. Чтобы почувствовать себя счастливым, ему нужно только это. Если б я только могла родить здорового мальчика, мне не нужно было бы беспокоиться о всех этих бесчисленных Элизабет Блаунт.

Девочка закончила играть пьесу. Маргарет Брайан захлопала в ладоши и к ней присоединились прислуживавшие маленькой принцессе герцогиня Норфолкская и ее дочь, леди Маргарет Херберт.

Катарина встала, чтобы обнять дочь, и вдруг ощутила знакомую ноющую боль.

Она испуганно вскрикнула. Ее испугала не боль, а серый туман за окном. Он был похож на тени... тени детей, на какой-то краткий миг появлявшихся на земле и потом исчезавших. Он напомнил ей, что сейчас ноябрь, а ребенок должен был появиться на свет не раньше рождественских празднеств.

* * *

Итак, все было кончено.

Расстроенная, больная Катарина лежала, чувствуя себя усталой и немного испуганной. Ей были слышны голоса, доходившие как будто издалека, но звучавшие, как она знала, здесь, в ее опочивальне.

— Дочь... мертворожденная дочь.

О Боже, подумала она, значит, ты покинул меня.

Были и другие голоса, но они звучали у нее в голове.

«Говорят, король опасается, что небеса не благословляют его брак». «Говорят, это потому, что он женился на жене своего брата». «Говорят, такой брак нетрудно расторгнуть... теперь, так как отец королевы умер и не нужно бояться ее племянника... он еще мальчик. Зачем королю его опасаться?»

Она закрыла глаза. Она была слишком слаба, чтобы беспокоиться, что с ней станет.

Катарина думала: это был мой последний шанс. Я столько раз пыталась это сделать. У нас одна дочь. Но где же сын, в котором он так отчаянно нуждается, где мальчик, который может пробудить в нем ко мне нежность?

* * *

Он стоял у ее постели и они были одни. Когда у него в глазах появлялось такое выражение, все старались не попадаться ему на глаза. Даже собаки это чувствовали. Она часто видела его таким — стоящим, широко расставив ноги, со сверкающим синим взором и выпяченным вперед подбородком, как угрюмый и разгневанный мальчишка. Его собаки съежились по углам, а умные люди вроде кардинала Уолси уехали по срочным государственным делам.

Теперь его оставили с ней, и она лежала, беспомощно глядя вверх на его лицо.

Она произнесла:

— Мне жаль, Генрих. Мы потерпели еще одну неудачу.

— Мы потерпели? Свое дело я сделал. Это ты не можешь сделать, что нужно.

— Я не знаю, в чем моя вина, Генрих.

Это были не те слова. Как легко произнести не те слова.

— Ты хочешь сказать, что у меня что-то не так!

— Я не знаю, в чем дело, Генрих. Ей показалось, он готов ударить ее.

О Боже, подумала Катарина, как много это для него значит! Как он разгневан!

Генрих шагнул к постели и остановился, потом отвернулся и начал мерять комнату шагами. Он старался сдержать свой гнев. Ему было больно, он был в замешательстве. Он надеялся, что после Марии у них будет сын.

Она знала, что с каждой новой попыткой теряла для него часть своего очарования. Каждый раз, когда она надеялась произвести ребенка, она поднималась с постели все более изнуренной, все более апатичной, каждый раз теряла частичку своей молодости.

Хорошо его зная, она понимала, что эти неудачные попытки так для него мучительны из-за того, что в душу к нему закрадывается предательское сомнение. Он никому бы в этом не признался, но Катарина, прожившая рядом с ним девять лет, знала его, быть может, лучше, чем он сам, ибо он относился к тем, кому никогда не узнать самого себя, потому что они не желают думать о неприятном в самих себе.

И все же он не мог избавиться от вопроса: это зависит в какой-то степени от меня? Значит, я неспособен произвести на свет здорового сына?

Ему была невыносима мысль, что в чем-то он несовершенен — так сильно он любил самого себя.

Даже и в это мгновение Катарина, которая была настолько умнее его, испытывала к Генриху жалость. Если бы она могла подняться с постели и утешить его...

Генрих остановился перед висевшим на стене изображением плода граната, арабского символа плодородия.

Он начал смеяться, и смех его было неприятно слушать.

Он поднял руку, и Катарине показалось, что он собирается сорвать девиз со стены и растоптать его. Потом, видимо, сделал над собой усилие и сдержался; затем, вышел из комнаты, даже не взглянув на нее.

* * *

Генрих отправился верхом в какой-то монастырь, с собой он взял только самых близких друзей. Среди них были Комптон и Брайан, которые всю дорогу болтали и весело смеялись.

Но Генрих не был расположен шутить. Он равнодушно прислушивался, и на лице у него было напряженное выражение. Через какое-то время и те замолчали.

То, что ждет его в монастыре, верил Генрих, имеет огромное значение. Мчась вперед, он молился, чтобы ему был ниспослан знак. Ни с кем он не желал обсуждать свои мысли, потому что пока что сам их страшился. Если же произойдет то, на что он надеялся, то тогда он сможет изменить свою жизнь.

Когда они подъехали к монастырю, он выехал вперед, где во дворе к ним проворно бросились конюхи, явно ожидавшие приезда важного лица.

Генрих спрыгнул с седла и широкими шагами вошел в здание, на полпути встреченный двумя взволнованными монахинями; под черными капюшонами их лица разрумянились и глаза сверкали от возбуждения.

— Какие новости? — спросил Генрих.

— Все закончилось, Ваше Величество. Ее милость чувствует себя хорошо и хочет вас видеть.

— А... ребенок?

— Да, Ваше Величество, здоровенький ребенок.

Пресвятая Матерь Божья, как они меня мучают, подумал Генрих. Он закричал:

— Мальчик или девочка?

— Красивый мальчик, Ваше Величество.

Генрих торжествующе вскрикнул.

Он обратился к Комптону, стоявшему позади:

— Ты слышал? Мальчик! Бесси родила мне мальчика! — Потом схватил ближайшую монахиню за плечо.— Отведите меня к ним,— вскричал он.— Отведите меня к леди Тейбуа и моему сыну.

Те ринулись вперед, ибо король был в нетерпении.

Он увидел ее, лежащую на подушках, с разметанными рыже-золотыми волосами, которые он столько раз видел прежде. Она была бледна, но вид у нее был торжествующий. Его красавица Бесси — она дала ему то, чего он желал!

— Бесси.— Генрих опустился перед постелью на колени.— Так ты сделала это, а, малышка? Ты прошла через все это, да? — Он взял ее руку и громко поцеловал.— А ребенок? Где он? — В глазах у него вспыхнуло подозрение.— Я спрашиваю, где он?

Появилась монахиня с ребенком на руках.

Генрих вскочил на ноги и уставился на лежащего младенца.

Такой крошечный. Такой сморщенный. Но ребенок. Его ребенок. Ему хотелось закричать от радости. На маленькой головке был виден слабый пушок — рыжий, как у Тюдоров.

На глазах у него выступили слезы. Крохотный ребенок растрогал его, этот маленький — его сын!

Потом он подумал: «Матерь Божья, как ты могла сделать это со мной?.. Ты дала Бесси моего сына... а я хочу дать ему свою корону».

Он взял ребенка из рук женщины.

— Осторожно, Ваше Величество. Он еще маленький.

— Вы советуете мне быть осторожным с моим собственным ребенком? Позвольте сказать вам, женщина, что этот ребенок значит для меня так же много, как и корона. Это мой сын. Ей-богу, этому мальчику суждены огромные почести...— Его переполняла любовь к ребенку, благодарность к Бесси, которая не только подарила ему сына, но и доказала, что он может произвести на свет сыновей. Он неосторожно выпалил: — Быть может, у этого ребенка будет моя корона.

Брайан и Комптон обменялись взглядами. Восторг отца при виде своего сына? Возможно. Но оба — и Брайан, и Комптон — подумали о том, как воспримет королева известие о существовании этого маленького ребенка.

Генрих призвал весь двор в поместье, которое незадолго до этого купил для Бесси Блаунт. Там проходило крещение его сына.

Церемония должна быть пышной, потому что он хотел, чтобы все знали: раз он так радостно приветствует появление на свет своего сына, то и все должны радоваться.

На церемонии была и одна гостья, которую, по мнению многих, было жестоко приглашать. Она приехала, бледная и отрешенная, сильно состарившаяся после своей последней беременности.

Бедная Катарина! Как печально, что она, после стольких беременностей, смогла произвести на свет одну-единственную дочь, а Бесси Блаунт подарила королю здорового сына.

Она привезла с собой подарки для ребенка. Она не выказывала обиды, потому что поняла, что лучше скрывать свои чувства.

Король, казалось, не понимал, какому унижению он ее подвергает, казалось, он вообще ее не замечает.

И когда спросили, какое имя будет дано новорожденному, сам Генрих звучным голосом, который услышали все присутствующие, ответил:

— Имя этого ребенка — Генрих Фицрой.

Говоря это, он смотрел на Катарину. Та испугалась. Она всегда знала, что по природе он жесток, но теперь она прочла его мысли: «Ты видишь, у меня может быть сын. Но не от жены. Вот мой мальчик... мой здоровый мальчик. Разве не странно, что ты столько раз пыталась и неудачно? Не потому ли, что небеса недовольны нашим браком? Не потому ли, жена моя? Моя жена!»

Теперь ее кошмары стали явью. Это были уже не смутные призраки.

По его голубым глазам она видела, что он размышляет.

Катарина подумала: «Я королева. Никто не может это изменить. И я не стану отвечать ему взглядом на взгляд, потому что боюсь увидеть свое будущее».

Она находилась здесь, в поместье, купленном им для своей любовницы, присутствовала на крещении его единственного сына, рожденного этой любовницей.

Пока что она королева Англии. Дальше этого она не станет заглядывать.


home | my bookshelf | | В тени граната |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу