Book: Пелевин и поколение пустоты



Сергей Полотовский, Роман Козак

Пелевин и поколение пустоты

Купить книгу "Пелевин и поколение пустоты" Полотовский Сергей + Козак Роман

«В определенном смысле все мои книги детские»

Виктор ПЕЛЕВИН, интервью сайту «Сноб»

Who is mister P.?

27 апреля 1998 года в журнале New Yorker вышел небольшой материал – фотография на разворот с узенькой колонкой Best Young Novelists (лучшие молодые писатели). Имелись в виду лучшие молодые писатели на свете.

Молодые, то есть лет тридцати пяти, очевидно, из расчета «тридцать – мало, сорок – много». На черно-белом фото знаменитого американского фотографа Ричарда Аведона были представлены Марсель Байер из Кельна, Инго Шульце из Дрездена, француженка Мари Дарьесек, испанец Хуан Мануэль де Прада, англичанин Лоуренс Норфолк и – Виктор Пелевин.

Подпись к фотографии – одна на всех – смотрелась довольно лаконично. Да и что тут скажешь про заморских молодых авторов? На долю русского писателя, например, в знаменитом журнале выпало три предложения, в которых он сравнивается со знаменитым американским писателем, сатириком-абсурдистом и ветераном Второй мировой Хеллером.

«Является ли мрачно-забавный выдумщик Виктор Пелевин наследником Джозефа Хеллера? Он, заодно со своими критиками, считает, что да. Более того, он убежден, что “Уловка-22” не про войну на тихоокеанском фронте в сороковые, а про Россию прошлой зимой».

И все.

Остальное пусть расскажет фотография, на которой Пелевин в фирменном стиле телохранителя, страдающего зубной болью: угрюм, сух и в солнцезащитных очках. Впрочем, у всех такой видок, что неплохо бы съездить к морю отдохнуть.

Составители подборки не прогадали. Пелевин их не подвел, так же как и остальные. Можно хоть сейчас на коллективное фото «Важные писатели под пятьдесят».

В декабре 2009 года по опросу авторитетного сайта openspace.ru Виктор Пелевин был назван главным интеллектуалом России. В России он house-hold name – фигура известная, условно говоря, и бабушке, и внучке, даже если обе редко заходят в книжный.

Балерина – Волочкова, юморист – Петросян, борец с коррупцией – Навальный. Современный русский писатель? Пелевин.

Его читают и те самые интеллектуалы, и менеджеры по продажам, и девушки на ресепшн в каком-нибудь «Газпроме». Его книгу можно купить в киоске на ближайшей станции метро и встретить в названии кандидатской диссертации «Неомифологизм в структуре романов В. Пелевина». Хлесткие цитаты из его сатирических романов уходят в народ, как в XIX веке расходились афоризмы из «Горя от ума». Пелевина переводят на японский, экранизируют русские режиссеры и ставят на сцене немцы. Бизнесмены заимствуют из его романов идеи продуктов и слоганы – и создают предприятия, приносящие многомиллионные прибыли. Вот уже который год каждую осень Россия живет ожиданием новой книги Пелевина, чтобы угадывать в героях известных широкой публике персонажей. Его гонорары будоражат воображение литературных сплетников (ходят слухи, что только за переход к крупному издателю он получил миллион долларов авансом). При этом всю антологию автора можно найти в интернете на пиратских сайтах – он, кажется, не очень возражает против свободного распространения произведений.

Парадоксально, но при всем при этом наша общая информированность относительно Пелевина сейчас немногим больше тех нескольких строк в журнале New Yorker. Знаем мы о нем гораздо меньше, чем о любом русском писателе XIX века не то что первого – второго ряда. Что, согласитесь, обидно.

Других хлебом не корми – дай поговорить о своем творчестве, а он избегает давать интервью и тщательно оберегает свою частную жизнь от посторонних. Кроме его книг, нет почти ничего (наверное, это объясняет, почему многие люди были долгое время убеждены, что такого писателя, как Виктор Пелевин, вообще не существует).

Его взгляды по разным жизненным вопросам можно только угадывать. Скажем, за кого он голосовал на выборах? Нравятся ему блондинки или брюнетки? Холодное пиво или коньяк? Не самые праздные вопросы.

В эпоху тотального интернета аккаунта в сети «Вконтакте», кажется, нет только у глубоко зашифрованных офицеров ракетных войск. Сегодня издатели не хотят даже начинать разговор с писателем, если у него нет собственного раскрученного блога. Виктор Пелевин не ведет публичной жизни. Никакой.

У него нет даже своего сайта. На pelevin.ru вот уже который год висит обращение к Пелевину от известного российского веб-дизайнера Артемия Лебедева: «Витя! Когда найдется время, позвони мне, чтобы доделать сайт. А то люди ждут, и ничего не происходит. Мой телефон: 926-18-00. Тема».

Может, все это результат проигранного в молодости страшного пари. Может – свойство характера (ну удобнее ему так). Может – сознательная стратегия прожженного пиарщика, подогревающего к себе интерес молчанием. Так или иначе, это явно противоречит сугубо русской писательской традиции, по которой у литератора есть всего одна опция карьерного роста – в пророки.

У нас огромная страна, уступающая по масштабу собственной словесности. Так исторически сложилось, что худлит – наш основной продукт, подороже нефти и газа. Писать книги в России все равно что готовить фондю в Швейцарии или быть актером в Голливуде: замучают советами. Вуди Аллен как-то заметил: «Естественно, мне бы хотелось снять все шведское кино и написать всю русскую литературу».

Если все русские писатели из века в век проходили путь от сочинителя к публицисту, пытаясь сеять разумное, доброе, вечное, а Пелевин вот не хочет, значит ли это, что традиция закончилась на нем? Или это значит лишь, что он просто не вполне традиционен?

Является ли его труд попыткой повлиять на мир? Или просто интеллектуальной игрой? А может быть, исключительно заработком, производством востребованного продукта с хорошо просчитанным рыночным потенциалом?

Ну а что. Кто-то выпускает в свет дышащие памперсы, кто-то – пиво в пятилитровых бутылках, а кто-то – злободневные эзотерические романы.

Как, собственно, сам писатель относится к тому, что понаписал? Что же он, как любят спрашивать в школе, имел в виду? Что он считает своими удачами? Что поражениями? И совпадает ли он здесь с публикой? С критиками? Чего он вообще хочет? Какая у него сверхзадача? И есть ли она?

Наконец, кажется правомерным вопрос: в какой степени Пелевин понят своими читателями от клерка до критика и что именно они должны были понять?

В большой степени все эти вопросы даже не про писателя, а про литературу и, страшно сказать, про нашу жизнь.

Эта книга о нем. И, как следствие, о нас.

Правила игры

В 1978-м британский драматург Гарольд Пинтер опубликовал пьесу «Предательство», где действие – девять сцен, шесть картин – происходит в обратном порядке: сначала распад семьи в 1977-м, в конце – признание в любви в 1968-м. Можно ведь и так действовать, чем и воспользовались создатели фильма «Необратимость», в котором сначала показано жестокое изнасилование главной героини, а потом все, что ему предшествовало.

В 1950-м Акира Куросава снял «Расемон», где одна и та же криминальная история совершенно правдоподобно рассказана с четырех точек зрения. Где правда?

Задолго до этого – с 1759-го по 1769-й – в свет выходил по частям роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», который по-своему изменил отношение к повествованию и заставил всех поверить, что главное в истории – лирические отступления, поскольку из них одних и может состоять рассказ.

Когда в 1994-м мир ахнул от придумки режиссера Квентина Тарантино, автора фильма «Криминальное чтиво», люди просто подзабыли, как вольно человечество научилось обращаться с сюжетом.

Молодой Тарантино, как будто смеясь над нетерпеливостью зрителя, в первых же кадрах вместо экспозиции предлагает ему кризис и одновременно второй акт одной из историй. Выносит первый акт в конец фильма. Перемешивает между собой традиционные составляющие драматургии – экспозицию, кульминацию и развязку.

Благодаря этому напряжение в картине поддерживается до конца (начала). Метафорой такой архитектоники мог бы стать образ дракона, пожирающего свой хвост. Круг истории замыкается, обращаясь моделью вечного двигателя, лентой Мебиуса шириной 35 мм.

Сколько люди себя помнят, рассказчики изощрялись в способах донести мысль и образ до аудитории. Теперь уже самый консервативный, топорный, посконный вариант «родился, учился, не женился» выглядит старомодным. Так «уже не делают». (Что значит, как правило, «так снова можно делать».)

Как лучше писать про Пелевина?

Можно было бы все, что мы знаем о писателе, поместить в развернутую на несколько авторских листов пародийную метафору. Авторы, сочиняя это, ужасно веселились бы. Читатель бы, скорее всего, недоумевал.

Можно было бы построить все на цитатах, выпустить на страницы книги многоголосый хор без корифея: вот что люди говорят, а вы уж думайте что хотите.

Можно было бы, и это оказалось бы скучнее всего, придерживаться прямого, как палка, вектора: родился, учился, дебют, успех, хиты, прием у британской королевы, распад, убили Джона Леннона… Ах, извините, это мы переключились на другую биографию.

Как построена эта книга?

Она состоит из главок. Какие-то большие, другие совсем маленькие. Одни посвящены отдельной теме, иные анекдоту, третьи, наоборот, обо всем понемножку, но даже с ходу и не скажешь, о чем. Да и смонтированы они друг с другом абы как.

Есть линия, что называется, реального плана: живет такой человек Виктор Олегович Пелевин 1962 года рождения, с квартирой в Чертанове и читателями по всему миру. Это реальное лицо. Он с кем-то общался, где-то появлялся, давал интервью. (Для того чтобы написать эту книгу, авторы взяли десятки интервью у людей, знакомых с Пелевиным (в том числе лично), а в тех случаях, когда мы используем чужие цитаты, приводятся ссылки на источники.)

Кроме реальной линии есть еще жизнь книг – наверное, более важная для писателя: когда что вышло, зачем и почему. И что же там написано. И как сказанное слово отозвалось.

Есть, уже на другом уровне, сквозные сюжеты и герои пелевинских книг, есть дорогие писателю идеи и приемы, о которых хочется сказать отдельно, есть влияния и вливания.

Вот несколько энергетических линий, которые будут здесь перемежаться, переплетаться, сталкиваться, искрить – и в результате, мы надеемся, подведут чуть ближе к ответам на вопросы, сформулированные полшага назад.

Было бы странно сначала говорить, говорить, говорить об авторе, а потом – о его произведениях. И наоборот тоже как-то не выходит. Отсюда и структура книги. Ничего такого уж страшного и сложного.

Читать эту книгу можно было бы как «Хазарский словарь» Милорада Павича, в котором как будто отсутствует фабула, а сам текст представляет собой энциклопедические статьи. А можно как «Евгения Онегина», когда его перечитывают уже в зрелом возрасте – с любого места. Но вы уж попробуйте по старинке – с начала и до конца, отыскивая внутреннюю логику переходов.

Может быть, найдете.

Точка отсчета

Излюбленный писателями сюжет: случайная встреча, мимолетное столкновение с прохожим – и вся жизнь круто меняется. У каждого из нас есть такие «прохожие» – случайные модуляторы принятия решений. Незнакомые нам вершители наших судеб. Сколько народу осталось в живых, опоздав из-за случайной встречи или тривиального похмелья на работу 11 сентября 2001 года?

Тут можно процитировать самого Пелевина:

В одном [мире] нас ждет падающий из окна горшок с бегонией или несущийся из-за угла грузовик, в другом – благосклонная улыбка Незнакомки или толстый кошелек на краю тротуара, и все на одних и тех же улицах…

Числа (2003).

14 октября 1962 года американский самолет-разведчик с громким эстрадным именем U2 обнаружил на Кубе советские ракеты с ядерными боеголовками. Американцы потребовали, чтобы мы их убрали. Мы сначала вообще все отрицали, потом пошли в отказ. Начался Карибский кризис.

Пока по всем возможным каналам отчаянно шли переговоры, над островом уже пролилась кровь сбитого американского летчика. В этой обстановке любой неосторожный шаг мог привести к Третьей мировой.

И тут группа из одиннадцати эсминцев ВМС США обстреливает нашу подлодку. Командир подлодки приказывает запустить ответную атомную торпеду. Капитан второго ранга Архипов, получив указание, говорит начальнику: «Погоди. Ну не пори горячку. Я все понимаю, но давай лучше ответим им: “Прекратите провокацию”».

Вместо ракеты идет сигнал. Сигнал принят. Американский самолет отзывают. Ядерное оружие не применяется. Вскоре кризис разрешается серией соглашений.

Позже станет понятно, что Карибский кризис был пиком холодной войны. Хуже уже не будет. Впереди только разрядка международной напряженности, перемежающаяся вялой руганью старых, надоевших друг другу родственников. Для миллионов людей Архипов оказался тем самым случайным прохожим.

А буквально через несколько недель в семье директора гастронома № 8 Зинаиды Ефремовой и преподавателя военной кафедры МГТУ им. Баумана Олега Пелевина родился сын.



Дефицит детства

Литературное детство придумали сентименталисты во главе с Лоренсом Стерном, автором «Тристрама Шенди». До этого детства не существовало.

Античные авторы изображали забавные детали первых лет жизни, но напрочь игнорировали переживания: ребенок не считался человеком.

В эпоху Возрождения персонажи появлялись на авансцене уже сформировавшимися индивидуумами. Тема «Ребенок у Шекспира» не тянет даже на курсовую. Где там дети? Ромео, Корделия – дети, конечно. Но половозрелые.

Романтики, подхватив многие идеи сентименталистов, тоже не сильно увлекались детским вопросом. Только во второй половине XIX века тему принялись раскрывать: «Рыжик» Жюля Ренара, «Детство» Толстого, а потом еще и Горького. Затем подоспел Марсель Пруст, круто развернувший азимуты. И вот уже без детства невозможно понять человека, а все, что мы собой представляем, – логический вывод из первых лет жизни. Теперь детство настолько прочно обосновалось в мировой литературе, что она уже никак не может обойтись без эскимо на палочке, первомайского парада и картинки в букваре.

Загвоздка в том, что воспоминаний меньше, чем людей. Значительно меньше. Исключения не берем. Конечно, кто-то, как Маугли, рос с волками, кого-то с трех лет снимают в кино, чей-то дедушка был Леонидом Ильичом Брежневым. У остальных – эскимо и первомайский парад.

У Пелевина было относительно обычное для его времени советское детство относительно обеспеченного класса. И можно предположить, что общего там было больше, чем частного.

Миф о мифе

Пелевин пришел в мир, где разные системы мирно сосуществовали. Запад был Запад, Восток – Восток. Но вместе они сходились не только на спортивных соревнованиях или на космической станции «Союз» – «Аполлон».

Другими точками пересечения оказывались валютные магазины, пластинки и книги, привезенные из загранки. Немного порезанные фильмы – в основном французского и итальянского производства. Обрывки телепередач про загнивающую капсистему. Лекции про «ошибки фрейдизма» (из которых про этот самый ошибочный фрейдизм большинство и узнавало). Железный занавес не отличался герметичностью.

В 360 году до н. э. в диалоге «Государство» Платон привел «миф о пещере». У самого Пелевина полно отсылок к этой истории. Жители пещеры жгут костер и, сидя спиной к входу, наблюдают тени на стене, принимая эти искаженные, скупые отражения за настоящую жизнь – почти дословный пересказ этого мифа имеется в VIII части романа «Чапаев и Пустота» (1996) и в рассказе «Созерцатель тени» из сборника «Ананасная вода для прекрасной дамы» (2010).

С западным влиянием – похожая история. Советские граждане получали «из-за бугра» не чистый культурный продукт, а тени, искаженные копии. По ним, правда, некоторым удавалось восстановить относительно достоверную картину. Как писал поэт Иосиф Бродский, «но зачем нам двадцатый век, если есть уже девятнадцатый век?».

В самом СССР сосуществовали так же, как, вероятно, и до советской власти, две страны: официальная и полуподпольная. Анна Ахматова писала про «две России», встретившиеся после хрущевского разворота, – «сидевшую и сажавшую». Но времена поменялись, поменялись и две России.

Сажали теперь избирательно, а не чохом. Власть и народ достигли очередного консенсуса лет на двадцать. Ложь снаружи, полуправда в семейном кругу, истина – где-то на страницах книг, которых появилось в свободном доступе гораздо больше, чем в предыдущее десятилетие.

Шестидесятые – время надежд не только для увязающей во Вьетнаме Америки. Косыгинские реформы, «Голубые огоньки», мини-юбки. При том, что параллельно с этим тот же Бродский отправлялся в ссылку за тунеядство, а диссиденты Юлий Даниэль с Андреем Синявским еще дальше – за публикацию своих художественных произведений.

Пелевинское раннее детство пришлось на последний подъем в истории Советского государства, когда простым людям было относительно сносно, умным – многое понятно, а наблюдательным открывалась бездна абсурда, на котором всегда хорошо заваривать сюжеты.

Но Пелевин это пропустил. Он еще был маленький.

Сын артиллериста

Отец писателя Олег Пелевин родился в 1930 году в Днепропетровске и всю жизнь был связан с военным делом. В 1948 году, через год после окончания десятилетки, поступил в Киевский политехнический институт. За полгода до его окончания был призван в армию. Затем, уже со званием «техник-лейтенант», поступил слушателем пятого курса факультета реактивного вооружения Артиллерийской академии им. Дзержинского.

Окончив академию, получил воинское звание «инженер-лейтенант» и диплом инженера-механика специалиста по артиллерийским приборам. Оттуда в 1954-м попал в распоряжение главнокомандующего войсками ПВО страны. Два года был начальником группы технического обеспечения зенитно-ракетного полка в поселке Нудоль Клинского района Московской области. Затем вплоть до 1960 года служил старшим инженером отдела зенитно-ракетной базы в Московской области, после чего стал преподавателем военной кафедры МВТУ имени Баумана, где и продолжал работать после увольнения в запас в чине полковника в 1981 году.

Мать Зинаида Ефремова родилась в 1928 году в Казахстане в деревне Николаевка. После окончания Института народного хозяйства имени Плеханова работала директором московского гастронома № 8 на Пятницкой, 52.

Несмотря на относительный достаток, связанный с социальным положением, все детство Пелевина семья ютилась в однокомнатной квартирке в старом доме на Страстном бульваре и ждала очереди на жилплощадь. Как военнослужащий, Пелевин-старший в 1975 году получил наконец трехкомнатное жилье в Чертанове. Позже на премии и гонорары писатель купит еще одну квартиру в том же доме – сейчас он и живет в ней сам, а в родительской останавливаются дальние родственники.

В 1969 году американский астронавт Нил Армстронг ступил на Луну, The Beatles записали свой последний альбом Abbey Road, а Виктор Пелевин впервые переступил порог школы. Довольно банальное соположение фактов? Самому Пелевину больше по душе пришлось бы упоминание Pink Floyd.

Раннее детство закончилось и у Пелевина, и у популярной музыки. Во весь рост пошла психоделика, эзотерика и прочее протаскивание глубокомысленности (в основном ложной) на эстраду. Еще важно, что годом ранее – в 1968-м – у калифорнийского антрополога Карлоса Кастанеды вышла книга «Учение дона Хуана». Позже Пелевин будет редактировать русские переводы американца и по-свойски заимствовать у него некоторые схемы и построения.

Тридцать первая

Черчилль ради красного словца как-то назвал капитализм «неравным распределением счастья», а социализм – «равным распределением убожества». Старик в бабочке погорячился. Убожество и счастье – понятия относительные, а распределение в СССР никогда не было равным.

Неполных семи лет Виктор Пелевин поступил в первый «А» очень непростой школы № 31 (сейчас это гимназия Капцовых № 1520, а до введения совместного обучения в 1954-м – женская школа).

Попасть сюда было довольно сложно: зачислению предшествовал тест, отмененный только в начале девяностых. Но сложнее вступительного экзамена, заключавшегося по большей части в проверке, не идиот ли ребенок, было преодоление социального барьера: кого угодно не брали.

После войны тридцать первая считалась одной из лучших не только в Москве, но и в СССР спецшкол. С углубленным изучением английского языка, который в семидесятые по норме давали четыре часа в неделю.

Почему «после войны»? Карта мира поменялась. Германия была разгромлена и расколота. Немецкий язык перестал быть первым иностранным. Теперь на передний план вышел английский, без которого, кажется, не обошлось ни одно важное произведение Пелевина.

Пелевин, судя по всему, английский выучил хорошо. Сам писатель утверждал, что лично переводил рекламные слоганы из «Generation “П”» для американского издания. «Пелевин очень хорошо знает английский, особенно американский английский, и сленг каких-то специальных групп, – рассказывал писатель и критик Александр Генис в передаче на радио “Свобода”. – Я с ним гулял по Нью-Йорку, и он в каждом районе города говорил: “Вот здесь говорят так…”»[1].

Учебное заведение располагалось в самом центре Москвы, на улице Станиславского (теперь Леонтьевский переулок), откуда так привольно было сбега́ть с уроков в кино на что-нибудь французское в близлежащие «Художественный» и «Россию». Само здание – нежный сталинский неоклассицизм. Но непротивный, сейчас и так не строят. У школы не было и нет как такового школьного двора, поэтому до сих пор ежегодно 1 сентября и в конце мая Леонтьевский переулок перекрывается сотрудниками ГИБДД, чтобы можно было беспрепятственно проводить линейки.

В те годы школа состояла на спецобеспечении у Министерства образования СССР. Здесь появился чуть ли не первый компьютерный класс в стране. Вся мебель была передового производства – югославская, венгерская и финская. В библиотеке регулярно появлялись новые книжные издания из разрешенных.

У педсостава была самая высокая ставка по стране, некоторые учителя получали там чуть ли не больше, чем директор школы в Мурманске, где к зарплате приплюсовывались полярные надбавки. К тому же шефство над школой № 31 взяло на себя Министерство бытового обслуживания СССР. Которое сделало неплохую спортивную площадку и следило, чтобы ежегодно проводился ремонт.

Благодаря шефам и в столовой кормили богаче, чем в обычной московской десятилетке: второе блюдо на выбор, пирожки в ассортименте. В меню всегда присутствовали мясные продукты и сладкое.

Заведующая школьным музеем, а в те годы учитель географии Людмила Стригоцкая вспоминает, что благодаря специальному разрешению в школу пускали приезжих иностранцев на встречи со старшеклассниками, чтобы те поднимали свой разговорный английский. Практика, характерная для конца восьмидесятых – времени перестройки и заката Советского Союза, – в семидесятые смотрелась удивительным, чудесным исключением из правил.

Примерно в то же время в школе № 31 учились внуки конструктора Сергея Королева, и его дочка Наталья Сергеевна устраивала встречи с космонавтами. Она же помогла организовать школьный музей космонавтики (экспонаты которого были утеряны после капремонта в конце семидесятых).

Здесь сложно не увидеть зерно проблематики и героики постперестроечного «Омон Ра» (1992) – первого пелевинского романа о жестоких манипуляциях советской власти над мифом о покорителях космоса.

На всех потоках училось много детей знаменитостей. В соседних классах примерно в те же годы зубрили алгебру и писали сочинения о поэзии Маяковского будущие актеры Антон Табаков и Михаил Ефремов, сыновья замминистра внутренних дел Василия Трушина, Никита Хрущев (внук бывшего генсека) и внучатый племянник Сталина Сергей Аллилуев, а заодно и Татьяна Поляченко (будущая Полина Дашкова).

«Тридцать первая в то время считалась элитной: в ней учились дети актеров, министров, государственных деятелей и просто знаменитых людей, – говорит Аллилуев, выпускник 1977 года. – Это была спецшкола с английским уклоном, язык у нас преподавали практически каждый день».

Как Пелевин вообще попал в такую школу? Один из маленьких мифов о большом писателе заключается в том, что его мать работала в школе № 31 завучем и таким образом обеспечивала сыну протекцию.

«Никогда она у нас не работала, – говорит Людмила Стригоцкая. – Этот неверный факт стали копировать после его интервью, где на вопрос журналиста, кем работала его мама, он ответил: завучем в школе. Может, стеснялся, а может, просто хотел приукрасить».

Трудно сказать, что сыграло при поступлении более существенную роль – связи отца или доступ матери к логистике дефицитных продуктов. А впрочем, может, все проще и решающую роль сыграло место жительства: когда Виктор пошел в школу, семья еще жила на Страстном (переехав в Чертаново только спустя несколько лет).

Некоторым в этой жизни просто везет.

Курил ли Пушкин

Про школьное поведение Пелевина рассказы разнятся. Те, кто помнит, не хотят подписываться под своими словами, а те, кто не против поделиться воспоминаниями, – мало что помнят.

«К сожалению, я только сейчас осознал, что, оказывается, учился в одной школе с Пелевиным, – признает актер Михаил Ефремов (выпускник 1980 года). – Увы, даже не припомню ни одной драки с ним, хотя уверен, что подзатыльник вполне мог от него получить, он ведь старше меня как-никак. Не исключаю и того, что он вообще был не таким хулиганом, как я, и мог сторониться больших шумных компаний. Но судя по тому, что он учился в этой “мажорской” школе, где получали образование дети жуликов, министров и знаменитостей, родители у него были влиятельные. Думаю, что покойный Никита Хрущев, внук генсека, вполне мог быть знаком с Витей Пелевиным. Ну или Сергей Аллилуев мог вдохновить его на некоторые произведения».

По другим сведениям, в школе Виктор Пелевин вел себя надменно и якобы охотно провоцировал драки, а еще распускал слухи, что владеет приемами карате, что для школьника тех лет имело особый вес. В начале семидесятых вышли главные фильмы Брюса Ли, чья неожиданная ранняя смерть канонизировала и без того безумно популярного актера. Волна увлечения восточными единоборствами окатила и Советский Союз. Плакаты с Брюсом Ли висели в комнате пелевинского погодка и тезки Виктора Цоя.

Надо сказать, что в десятом классе я некоторое время занимался карате. Это, конечно, не превратило меня в Джеки Чана. Я мог, например, расколоть ударом ноги кафельную плитку на стене школьного туалета или сломать кулаком треснувшую доску – вот, пожалуй, и все. Но из-за этих занятий я мог в полной мере оценить все то, что проделывал на экране Джеки Чан.

Empire «V» (2006)

В школе Пелевин ни с кем не дружил, с хулиганами не водился, держался особняком, но при этом не был изгоем – такой примерно портрет рисуют те, кто что-то помнит, но не готов подписаться под своими словами. По понятным причинам они не слишком достоверные источники.

Например, некоторые заявляют о том, что Пелевин не боялся конфликтов со сверстниками, поскольку его покрывали сверху. Он один из немногих, несмотря на строжайшую дисциплину в ношении школьной формы, мог прийти в школу в джинсах. А также якобы у него одного из первых появилась модная куртка-аляска.

Все это звучит не слишком достоверно: среди учеников тридцать первой его родители были далеко не самыми богатыми и влиятельными. Кроме того, по одним воспоминаниям, Пелевин курил в старших классах (и даже припоминают, что доставал «Мальборо»), по другим – не курил. (Аналогичная анекдотичная история случилась с главным русским поэтом. Спросите пушкинистов, курил ли Пушкин, – услышите массу противоречивых сведений.)

Также нет достоверных свидетельств относительно того, выпивал ли старшеклассник Пелевин. Ну а раз нет, предположим, что все-таки выпивал. Михаил Ефремов уверен, что не встречал его в школьных компаниях, где баловались алкоголем, но память пьющего человека не самый надежный источник. Как гласит современная американская шутка, «если вы помните шестидесятые, значит, вы тогда не жили».

Документы – более надежная вещь. Но из них много не почерпнешь. В 1972-м он стал пионером, в 1977-м получил удостоверение члена ВЛКСМ. Как практически все советские школьники, Пелевин много читал.

Но из библиотечных формуляров известно только, что он:


8 ноября 1974 года взял«12 стульев»Ильфа и Петрова, вернул 23 декабря 1974-го;

24 октября 1975 года взял«Конец вечности»Айзека Азимова, вернул 26 марта 1976-го;

17 сентября 1976 года взял«Мастера и Маргариту»Булгакова, вернул 22 декабря 1976-го;

22 декабря 1976 года взял«Сами боги»Айзека Азимова, вернул 14 января 1977-го.


Что из этого следует? Либо что он быстро прочел «Сами боги», но застрял на «Конце вечности», либо что забыл вовремя вернуть последнюю. Из этого списка видно только, что читательская корзина Пелевина-школьника тогда еще мало отличалась от среднестатистической по стране.

Кишка

В 1979-м юноша, любивший ставить на своих сочинениях инициалы ПВО (Пелевин Виктор Олегович), окончил хорошую советскую среднюю школу.

За его плечами был опыт миллионов таких же выпускников, уроки музыки по системе Кабалевского, осколки знаний про фотосинтез и аргентум-хлор, выпадающий в осадок, мешанина из цитат классиков марксизма-ленинизма, перспектива молодости в дряхлеющей стране плюс, чего у миллионов не было, хороший английский и горизонтальные связи с перспективными сверстниками.

По словам Сергея Аллилуева, перспективные выпускники тридцать первой школы в основном поступали в МГИМО, ГИТИС, ВГИК, Академию народного хозяйства имени Плеханова. Пелевин поступил в Московский энергетический институт на факультет электрооборудования и автоматизации промышленности и транспорта. И только отучившись там и даже окончив аспирантуру, пошел в Литературный. Почему?

Он поступил в технический институт – не потому, понятное дело, что любил технику (его специальностью были какие-то электроплавильные печи), а потому, что не хотел идти в армию.



Generation «П» (1999)

Можно было бы сказать, что лоббистской силы директора гастронома хватало на школу, но не хватило бы на ВГИК. Но можно также предположить, что дело не только в этом. Просто по тем временам думающим людям, не слишком склонным к губительным компромиссам с Системой, легче было реализоваться по технической части.

В Советском Союзе гуманитарные науки по большому счету либо отсутствовали (как социология), либо несли тяжелейшую идеологическую нагрузку (как философия, филология или даже экономика). Никакая диссертация не могла быть защищена без обильного цитирования мертвых и живых классиков марксизма-ленинизма. Эта, по выражению самого Пелевина, «эмэл философия» (рассказ «Спи», 1991) была царицей наук, и для любого продвижения следовало всегда брать поправку на партийный курс и смешивать здравый научный смысл с византийским абсурдом.

На таком фоне профессиональные физики имели явное преимущество перед лириками. Поэтому-то ни в одной мировой культуре технари не потребляли и не производили столько культурных ценностей, как в позднем СССР. Чего стоит одна только авторская песня – жанр, за пределами России известный, но нигде не достигший такого охвата.

Вероятнее всего, именно поэтому Пелевин стал технарем «по первой жизни» – и окунулся в типичную атмосферу советского технического вуза. Студенты МЭИ, как правило, отмечали день получения стипендии в кафе-забегаловке «Мутный глаз» – так они прозвали заведение за постоянно запотевающие окна. Оно находилось между МЭИ (Московский энергетический институт) и МЭИС (Московский электротехнический институт связи), и логичным образом там часто происходили стычки между студентами двух вузов.

В качестве альтернативы использовалось еще одно заведение, которое было недалеко от Лефортовской набережной – пивбар «Кишка», прозванный так за узкий длинный коридор при входе. Алкоголь же студенты МЭИ брали в универсаме «Близнецы», что возле метро «Авиамоторная». Чаще всего там брали пиво за 50 копеек, выпив которое тут же сдавали бутылку за 12 копеек. Водка была по 3,62 и 5,20. Кто постарше, разбуди – вспомнят.

«Он учился на отлично, поэтому получал повышенную стипендию в 45 рублей, – вспоминает Ирина Задушевская, руководитель диплома Виктора Пелевина. – За весь период учебы ни разу не пересдавал зачеты и экзамены, по крайней мере в деканате нет ни одного документа о пересдачах. Он был крайне необщительным студентом. Держался обособленно ото всех. Создавалось впечатление, словно он все время что-то вынашивал внутри себя».

Человеческая память – обманчивая штука, особенно когда речь заходит о знаменитостях. Слишком велик соблазн если не приписать задним числом человеку какие-то характерные черты, подходящие позднему – звездному – образу, то хотя бы выбрать подходящие из богатого ассортимента обрывочных воспоминаний. Отсюда логичное недоверие к мемуарам людей, знававших в детстве будущих певцов и политиков.

Однако в случае с Пелевиным все сходится, и понятно, откуда взялась эта обособленность. Действительно, студент факультета электрооборудования и автоматизации уже тогда жил практически в другом измерении, где страницы художественного текста котировались значительно выше чертежей.

«Пелевин учился на другом факультете, я с ним не был знаком, – вспоминает Виктор Корыстов, чье студенчество охватывало те же годы. – Факультетские стенгазеты вывешивались обычно возле факбюро и назывались просто по имени факультета, хотя бывали и тематические – к определенному событию. Так вот, в одной из факультетских стенгазет меня еще тогда удивили необычные по тем временам фантастические рассказы. Когда мне позже попалась книга Пелевина, я узнал его по стилистике».

Конец СССР

Молодость Пелевина пришлась на старость империи, которая со скоростью один мертвый генсек в год катилась в котел капиталистической переработки. И от этого никуда не деться.

Рост, цвет глаз и волос, даже пол – относительные величины, при большом желании их можно сменить на более привлекательные. Дата рождения и производная от нее цикличность жизни – константы. (Здесь мы не берем в расчет такую экзотику, как многолетняя кома или парадокс о двух близнецах, один из которых улетел в космос.) Человек привязан к дате рождения плюс-минус несколько лет. Чтобы мужчинам разного возраста попасть в одно поколение, им надо вместе пройти войну или подвергнуться соразмерному по силе и продолжительности воздействию. Пелевин не воевал. Поэтому логично считать, что, при всей исключительности, он человек своего года рождения.

С одной стороны, его одногодки – рок-музыканты девятого вала Ленинградского рок-клуба. Виктор Цой, Михаил Борзыкин. Но это ложный путь: Пелевин отнюдь не молодая звезда 80-х. По-настоящему его поколение – комсомольские удальцы, первые кооператоры, первые олигархи. Те, кто начал реализацию в стремительно менявшихся условиях и продолжил карьеру в условиях, радикально изменившихся.

Например, известный ресторатор Аркадий Новиков – 1962 г. р. Бывший олигарх, ныне политзаключенный Михаил Ходорковский – 1963 г. р., его коллеги Михаил Прохоров – 1965 г. р., Владимир Потанин – 1961 г. р., Михаил Фридман – 1964 г. р.

Помимо много чего еще сегодняшнюю Россию от Запада феноменально отличает отношение к возрасту. Во всем мире молодые – новая аристократия, юность – главный фетиш, а бессмертие – основная религия безбожной цивилизации, но продолжительность жизни в странах первого мира подразумевает определенную неспешность.

В журналах популярны списки ведущих и даже «многообещающих» писателей до сорока (вспомним статью из New Yorker, упомянутую вначале). Решение юноши после колледжа отправиться в кругосветку на год не вызовет серьезных нареканий: время есть.

В России выше социальные скорости. Вернее, здесь иные представления о том, когда, во сколько надо кровь из носу добиться успеха. Девятнадцатилетний хозяин стартапа, двадцатилетний главный редактор – правило, а не исключение.

В этом смысле СССР позднего периода был больше похож на Запад. Толковые люди, которым было что сказать, наделенные хваткой экономические субъекты выжидали возможности пустить талант в дело. Копили силы. Аккумулировали интеллектуальный капитал. Неслучайно в олигархи чаще попадали из академической среды, а не с позиции завсклада или директора комбината.

Восьмидесятые Пелевина – это ненужное техническое образование, журналистские халтуры, запойное чтение и общение с теми, кого принято называть интеллектуалами.

Человек в кожаной куртке

В начале восьмидесятых Пелевин знакомится с писателем и программистом Сергеем Москалевым, будущим автором «Словаря эзотерического сленга» и программы Punto Switcher, благодаря которой пользователь компьютера может не заботиться о переключении раскладки клавиатуры (программа меняет ее с английской на русскую и обратно, самостоятельно определяя, на каком языке пишет пользователь).

«У нас был общий приятель, который занимался боевыми искусствами, кажется, в одной секции карате, – вспоминает Москалев. – Они там прыгали через машины на ходу. Витя делал удар маваши или что-то такое: подпрыгивает, а под ним проезжает машина».

Москалев на четыре года старше – в начале взрослой жизни огромная разница, но молодых людей объединяют общие увлечения. «Я тогда уже эзотерикой занимался, Кастанедой, самиздатом, переводами. Витя интересовался этой темой. Он активно читал-ксерил. Оказался очень дееспособный человек, нашел места, знакомых, у которых можно было ксерокопировать книги».

По словам Москалева, в те годы Пелевин всегда ходил с сумкой через плечо. В сумке была нелегальная литература: книги по дзен-буддизму, ротапринтный Кастанеда («величайший поэт и мистик ХХ века», как он выразился в некрологе «Последняя шутка воина», опубликованном в 1998 году в «Общей газете»). Особой опасности будущий писатель себя не подвергал – все-таки Кастанеда не Солженицын или хотя бы сборник «Вехи», но в случае чего можно было, конечно, и срок схлопотать: советская власть тщательно оберегала свою неестественную монополию на логос.

Я в юности Кастанедой увлекался. А потом прочел у него в одной из книг, что осознание является пищей Орла. Орел – это какое-то мрачное подобие Бога, так я понял.

Священная книга оборотня (2004)

Помимо сумки в облике будущего писателя была еще одна характерная визуальная константа. «В конце восьмидесятых молодой человек без кожаной куртки автоматически выпадал из верхней трети пищевой пирамиды и брачных танцев вечной весны перестройки, – вспоминает писатель и товарищ пелевинской молодости Альберт Егазаров. – Сейчас выглядит смешно, но в то время – необоримый фетиш. У Вити она была».

Для молодого парня, сосланного вместе с родителями из центра в Чертаново, дом Москалева в Большом Козихинском переулке (№ 23) стал одной из точек опоры в центре Москвы. И интеллектуально, и топонимически – на весь период конца восьмидесятых – начала девяностых.

«Витя жил на окраине и, как любой человек из спального района, выезжая в центр, пытался сделать массу возможного: взять-отдать, пообщаться, – вспоминает Москалев. – Витя выстроил такую схему, что при большом круге общения мог прийти к нам два часа посидеть, потом в соседний дом – еще час. Он расписывал себе некий маршрут: Малая Бронная – потом к тебе, потом звонит кому-то дальше, передвигается на Садовое. Был период, когда он очень активно по Москве перемещался. Где-то до 96-го».

Из этого можно сделать вывод, что замкнутость писателя – качество не врожденное, а приобретенное. Затворничество – достижение более позднего времени.

Уринотерапия

Нравы, царившие в этой среде, хорошо иллюстрирует история из написанного Москалевым «Словаря эзотерического сленга». Персонаж, обозначенный здесь как Витя П., – ни в коем случае не Пелевин. Исключительно совпадение. Во всяком случае, так сейчас утверждает сам Москалев.

«Когда в начале 80-х появилась в Москве уринотерапия, первыми адептами ее стали несколько мистиков. Витя П. очень бравировал тем, что пил свою мочу. Во время одного из вечерних сборищ с застольем он сказал, что не будет пить вина, но, если ему позволят, он тяпнет мочи. Все, естественно, согласились, он принес полстаканчика мочи, пристроил его между угощением, искоса глядя на реакцию окружающих, но вдруг вспомнил, что ему понадобится запить, вышел на кухню за водичкой. Когда он вернулся, то увидел смеющегося NN в окружении восхищенных лиц: оказалось, тот «махнул» Витину мочу. Витя понял, что акции его крутизны резко упали, и стал капризничать, мол, что же он будет теперь пить и т. д. Тогда NN невинно так говорит: “Хочешь, я тебе своей налью?”»[2]

По версии художника Гермеса Зайгота, NN – петербургский эзотерик Сергей Рокамболь, а кто Витя П., догадаться нетрудно. И все это проходит под грифом «история про то, как Витю научили не проявлять публичного пафоса». Но Гермеса в те годы там вроде бы не было. Так ли это важно? К черту подробности. Какой-то дух времени и места в этих строках слышится.

Другим кружком по интересам, повлиявшим на молодого автора, был своего рода салон в Южинском переулке (сейчас Большой Палашевский), где в доме № 29 собирались мыслители позднесоветского времени, мешавшие разные философские течения с бытом, страшно далеким от социалистического: некро-неромантичный писатель Юрий Мамлеев, исламский деятель Гейдар Джемаль, объявивший себя рейхсфюрером Евгений Головин, будущий проповедник евразийства философ Александр Дугин (он, правда, заявляет что «Южинского не застал, Пелевина не знал»).

Дом снаружи ничем не примечателен – типичный глухой центр Москвы. Но внутри накал интеллектуального общения соперничал по градусу со спиртным. «Они там бухали все по-черному. Так, как сейчас никто уже не может», – вспоминает Гермес Зайгот.

Круг общения ширился и за пределы столицы. По словам Альберта Егазарова, Пелевин рассказывал ему, как после одной из поездок в Питер познакомился с переводчиком Кастанеды, йогом и дзен-буддистом Василием Максимовым. «Говорил, что в эту поездку его поставили на “путь воина”, как завещали доны Хуан и Хенаро, – вспоминает Егазаров. – Помню, Виктор был твердо уверен, что отмеченным путем выйдет на большую, можно сказать, столбовую дорогу».

Про выборгского лесника, эзотерика, прототипа мудрого Чапаева, дзен-учителя жизни Василия Максимова рассказывают разные анекдоты. Один из них о том, как на буддистском сборе он вместо статуэтки Будды медитировал на собственные грязные ботинки, чем снискал особое расположение верховного учителя и получил приглашение в Корею.

Можно было бы сказать, что это до смешного напоминает вудиалленовские пародии на дзен-буддистские коаны, если бы эти коаны сами не были на них мучительно похожи.

Василий Максимов еще сыграет свою роль в корпусе текстов Пелевина (см. «Из жизни российских мистиков»). Сейчас для нас важны прежде всего игровые стратегии, определявшие существование кружков и сообществ, в которых появлялся Пелевин.

Здесь встречались писатели, без пяти минут политиканы, создатели новых эзотерических культов, провокаторы, лоботрясы и мистики – все те, кого впоследствии стали называть современными художниками. Для будущего автора бестселлеров – чрезвычайно питательная среда.

Когда пытаются понять, откуда есть пошел Пелевин, иногда поминают Гоголя. Хотя гораздо больше у героя настоящей книги булгаковщины – дьяволиады чудесных метаморфоз под аккомпанемент разнообразных консультантов с копытами. Но, кажется, точнее всех на тему пелевинского литературного происхождения высказался рок-музыкант Сергей Шнуров: «Он создал язык из песен Гребенщикова и всей той ахинеи, что творилась в головах у перестроечных детей, всех этих залпом прочитанных “Роз мира”».

Было, конечно, что-то нелепое в эзотерической презентации, подготовленной в программе Power Point. Но с другой стороны, вся человеческая эзотерика была такой профанацией, что ее не мог уронить никакой «Майкрософт».

Священная книга оборотня (2004)

«Когда у нас возникал серьезный политический вопрос, классические диссиденты обсуждали это с надрывом, а мы пытались увидеть этнографические вещи, – вспоминает Москалев. – Идем где-нибудь возле Кремля, видим Вечный огонь и начинаем говорить о традиции огнепоклонников в Северном Иране, и возникают параллели: Ахурамазда, Заратустра, Ницше. Или заходим на детскую площадку и видим весь языческий пантеон: Баба-яга, леший, домовой, Перун – древнее капище… Витя всегда в обыденном видел интересные вещи, механизмы».

Главный итог хождений по гостям в восьмидесятые заключается в том, что Пелевин перенял и довел до совершенства характерный взгляд на вещи, без которого его сегодня невозможно представить как писателя.

Это прежде всего способность видеть во всем игровую компоненту и мифологические структуры. Докручивать любую ситуацию до пьянящего абсурда. Прочитывать египетскую «Книгу мертвых» в бубнежке радиоточки. Видеть в телерекламе воплощения вавилонской богини Иштар, в экономическом устройстве мира – многовековой заговор вампиров, а в подмосковном дорожном приключении – мистическое путешествие в Икстлан ацтеков, подобное тому, которое совершил герой третьей книги Карлоса Кастанеды.

Путешествие в Икстлан

ОТ:Альберт Егазаров

КОМУ:Роман Козак, Сергей Полотовский

ТЕМА:КамАЗ

«Это произошло летом – то ли в 90-м, то ли в 91-м году. В те времена вечерами Москва гудела как улей (каждому свой: кому жалящий осиный, кому медоносный пчелиный), змеилась, шипела, кусалась, ласкалась – все сразу. По улицам бродили полуголые девчонки-подростки, картинно, если не карикатурно вихлявшие бедрами и бросавшие томные взгляды на всех, кого можно было принять за иностранца или подающего надежды кооператора. Москва разлагалась, отчаянно, порой красиво, порой безобразно. Это разложение затрагивало всех: так, за каждым столиком ресторана в Доме актера, в какой вечер туда ни зайди, обсуждались многомиллионные контракты с Голливудом.

Примерно то же самое происходило в ресторанах других творческих союзов: виллы, круизы, контракты, СП, валютные счета… Жизнь, как в квантовой механике, обретала в те дни вероятностный характер. Утром можно было обсуждать творческие планы по составлению сборника Литинститута, днем договариваться о продаже копировального аппарата, а вечером оказаться в стрелковом клубе, баре или в абсолютно незнакомой компании, раскуривавшей тогда еще чуйские или крымские косяки. Все вокруг двигалось, перемещалось, завязывало контакты, разбрасывалось помпезными визитками, где каждый второй – генеральный директор, а каждый третий – президент. А еще все продавалось, покупалось и предлагало себя в качестве исполнителя всевозможных услуг.

Это был такой примордиальный бульон, подобный той жиже, в которую превращается гусеница перед тем, как вылететь из куколки ослепительной бабочкой. Ожидание бабочки, божественного махаона, взращенного серой советской слизью, и было доминирующей поведенческой константой. Так вот в один из таких вечеров мы с Пелевиным заканчивали вечернее гульбище квартирой его друзей на северной окраине столицы. Вдохнув некоторое количество чуйского дыма, я предложил завершить турне на так называемой даче – в бревенчатом доме, который я снимал неподалеку от Зеленограда в Назарьево. Выйдя из подъезда, мы отправились к дороге, чтобы поймать легковушку. Но таковых там не оказалось. Зато мимо проезжал “КамАЗ”.

И не просто “КамАЗ”, а кран. На поднятую руку он с готовностью остановился, я предложил ему щедро заплатить за доставку в “Назарьево, рядом с Зеленоградом”, и он мгновенно согласился. Мы погрузили свои перегруженные алкоголем тела в просторную кабину, и наш странный экипаж, взревев двигателем, тронулся в путь. Перед тем как задремать в грохочущей колыбели, я взглянул на расплывшееся в улыбке лицо водителя крана – тот весело причмокнул, – и в мое угасающее сознание залетел обрывок произнесенной им фразы: “Ну, пацаны, вы даете! Ехать… ”

После этого мы синхронно растворились в сладкой дреме. Я очнулся от запаха дыма. Открыв глаза, я растолкал Витю, и мы в полном недоумении стали разглядывать обстановку. Справа от нас занималась заря, а прямо перед глазами был сплошной сизый туман. Голова водителя болталась из стороны в сторону, иногда падая на руль, но руки держали баранку цепко и даже осмысленно. Мы ехали по шоссе, не совсем прямо, конечно, а занимая от одного до трех рядов, но с учетом того, что водитель спал, это казалось чудом. Хотя и в бодрствующем виде он бы ничего перед собой не увидел.

Исторгаемые двигателем пар и дым так мощно валили от капота, что вся картина приобретала вид эпизода из второразрядного американского кино про дикие нравы тамошних дорожных банд. Полная схожесть со сновидением усиливалась и полным отсутствием транспорта. Какое-то время я не мог понять, где, по какой дороге мы едем, пока перед глазами не мелькнул указатель на Ленинград.

Не помню, кто сказал про путешествие в Икстлан, но мы громко рассмеялись, хотя ничего смешного для пассажиров летящего по дороге крана со спящим шофером не наблюдалось.

От смеха стал просыпаться и наш джигит. Оторвав голову от руля, он окинул нас диким, каким посмотрел бы попавший в ад праведник, взглядом и завалил руль влево. Машина устремилась через трассу Е95 по диагонали. К счастью, встречная была пуста, и мы благополучно остановились, не доехав метра полтора до кювета. Пришедший в себя водитель деловито осмотрел изрыгающий дым двигатель, коротко бросил “воды надо” и полез за тряпкой – открывать радиатор.

В ответ я спросил у него, а куда это он нас везет. Без тени улыбки водитель отвечает: “Куда просили, туда и везу”. – “Ну и куда те, вчерашние, просили?” – спрашивает Витя. “Да в Ленинград просили, а то”, – с невозмутимостью честного труженика, получившего наряд на работы, отвечает наш ночной таксист. “Ну, не совсем в Питер – рядом, в деревню, в Назарьево”.

Готовность водителя чьего-то крана ехать хоть на край света за приемлемое вознаграждение вызвала еще один приступ смеха. “Слушай, а может, ты и в Копенгаген, того?” – спрашиваю я. “А сколько туда будет?” – деловито вопрошает отзывчивый водитель. “Тыщи три”, – прикидываю я. “Заправляться придется не раз, а так можно”, – вновь соглашается шофер.

Придя к общему мнению, что этого ничем не пробьешь, мы отправляемся с канистрами на поиски воды. Водой нас выручило небольшое болотце, оказавшееся неподалеку. Набрав темной жидкости, мы вернулись к автокрану. Нестерпимо хотелось пить, трещала голова. Водила, заметив наши муки, сердобольно предложил теплой воды из засаленной бутылки. Бутылка была осушена в одно мгновение.

Легче не стало, но сушняк немного отпустил. Теперь следовало выяснить, насколько далеко мы отъехали от Москвы. Бесспорным было только то, что Зеленоград мы проехали. На вопрос, где мы, смущенно закатывал глаза, хотя до этого был сама уверенность.

Залив воду, наш водитель крякнул что-то типа “нусбогом” и полез в кабину. “КамАЗ”, как ни странно, завелся сразу. “Ну что, поехали?” – он помахал нам рукой и улыбнулся искренней улыбкой невинного шалуна. “Поехали, только нужно понять куда”, – соглашается Виктор. “Это вы бросьте! – одергивает нас извозчик. – В Ленинград довезу, как обещался!”

Понимая, что наш герой не шутит, мы снова смеемся. Удерживая руками голову от толкающего изнутри болью смеха, я пытаюсь объяснить водителю, что Назарьево находится рядом с Зеленоградом. Эта новость, как видно, разочаровывает его в связи с сокращением гонорара. На этой грустной ноте он лихо, с опасным креном разворачивает кран и направляет его в сторону Москвы. Через какое-то время промелькнувший указатель говорит нам, что мы где-то между Клином и Солнечногорском.

Шум крана прерывает тревожный сон моей супруги Ирины, я привычно извиняюсь, мы проходим на веранду. Все адски хотят есть. Ира приносит закуски, жарит яичницу с сыром и зеленью. Из холодильника достается пиво… Все жадно набрасываются на еду, но Витя в скорости опережает всех, вызывая восхищенное восклицание водителя: “Ну, Витек, ты и жрешь!”

Такая вот простота обыкновенного перевозчика, ставшая мифом.

Почему мифом? Потому что, насытившись, мы в шутку стали обсуждать путешествие в Крым на автокране. Но наш ас принял все это за чистую монету и даже оставил свой адрес, где его можно найти “в любое время, когда мы соберемся”.

Такое у нас получилось путешествие в Икстлан».

Раннее

Из параллельной жизни. В 1985 году Пелевин с отличием окончил Московский энергетический институт по специальности «электромеханик». 3 апреля после сдачи госэкзаменов он был принят на должность инженера кафедры электрического транспорта, через два года сдал экзамены в аспирантуру и стал работать над проектом электропривода городского троллейбуса с асинхронным двигателем – тему «Электрооборудование троллейбуса с асинхронным тяговым приводом» он получил на своей же кафедре.

По окончании института и военной кафедры получил звание лейтенанта войск ПВО. Позже какие-то из знаний, приобретенных на военной кафедре, наверняка пригодились Пелевину при сочинении «Зенитных кодексов Аль-Эфесби»: писатель любую информацию обрабатывал и пускал в дело.

Распределился будущий сочинитель в трамвайно-троллейбусный парк № 4 на улице Лесной, внешне напоминающий все трамвайно-троллейбусные парки мира. То есть снаружи – как нынешний Центр современного искусства «Гараж».

Но эта официальная советская жизнь давно уже выглядела бледно-серым грунтом, на котором полыхали совсем другие занятия.

«Он был отличником – чуть ли не ленинским стипендиатом, очень хорошо учился, а его направили работать в троллейбусный парк – паять какие-то реле, – вспоминает Москалев. – Он честно ходил туда, потому что военная кафедра, все дела, просто соскочить нельзя было: по распределению не пойдешь – сразу загремишь в армию. В парке была канитель, брутальная работа – Вите очень не нравилось. И он стал писать, причем писал статьи для журналов. Уже появлялись совместные предприятия, которые издавали журналы. Советско-американский журнал по судоводству, скажем, много такой хреновни. И Витя туда писал – что надо. За это безумно хорошо платили, контраст был потрясающий: в парке он получал рублей сто, а тут за одну статью долларов двести-триста. И работа несопоставимо проще, легче: никуда не надо ехать».

Статьи в этом глянце были обезличены, подпись автора отсутствовала. Тем не менее Пелевин с некоторой понятной гордостью демонстрировал публикации старшему товарищу.

Уже в середине августа 1988 года Виктор Пелевин подал заявление о приеме в Литературный институт имени Горького, на заочное отделение.

Летом, в деревне, он прочитал маленький томик Бориса Пастернака. Стихи, к которым он раньше не питал никакой склонности, до такой степени потрясли его, что несколько недель он не мог думать ни о чем другом, а потом начал писать их сам… Татарский поступил в Литературный институт».

Generation «П» (1999)

По данным «Независимой газеты», вступительное сочинение будущий автор «Чапаева» писал про «Тему родины в поэзии С. Есенина и А. Блока».

Большой автор берет свое там, где он увидит свое. Тему родины – константу всех вступительных и выпускных сочинений на территории СССР – Пелевин развернул в свою эзотерическую сторону. Для него что у Блока, что у Есенина родина – колдовская, мистериальная субстанция. У Блока он выхватывает:

Русь, опоясана реками

И дебрями окружена,

С болотами и журавлями,

И с мутным взором колдуна.

У Есенина:

Запугала нас сила нечистая,

Что ни прорубь – везде колдуны.

Оставаясь верным жанру вступительного сочинения, Пелевин и на эту территорию казенного протащил дорогие ему мотивы: колдунов. Завершает Пелевин тем, чего от него, вероятно, ждали экзаменаторы: «Сергей Есенин и Александр Блок – два великих лирика начала века. Оба они принимали активное участие в литературной борьбе своего времени, примыкали к различным направлениям в искусстве. Тогда эта разница могла показаться существенной, но сегодня мы видим, насколько Блок и Есенин возвышаются над любыми литературными течениями. Мы вспоминаем не символиста Блока и имажиниста Есенина, а символизм и имажинизм как этапы пути этих поэтов»[3].

В Литинститут Пелевина приняли. Но обучение он не закончил. «Он проучился около трех лет и, насколько я помню, покинул институт сам, а не был отчислен», – вспоминал Михаил Лобанов, руководитель семинара прозы Литературного института[4].

Что не понравилось молодому писателю? Предположить несложно. Лобанов привел характеристику одного из текстов, которые Пелевин представлял на семинарах: «В рассказах В. Пелевина много мистических наблюдений, иногда утрированных. В последнем рассказе попытка “сюрреалистического” повествования (о том, как наступает смерть). Еще пока – авторские поиски, идущие скорее от отвлеченного философствования, а не от подлинного духовного опыта…»

В те годы, когда писатель более охотно давал интервью, он скажет в беседе с американским филологом Салли Лейрд, что учеба в Литинституте не дала ему ровным счетом ничего: «Все студенты института хотели только наладить связи. Сейчас эти связи мне не нужны, и даже как-то странно об этом вспоминать. Связи – это было целью».

Учеба подкреплялась практикой. В 1989-м Пелевин оформляется в штат журнала Face to Face корреспондентом.

Что может лампочка

Если посмотреть, из каких профессий приходят в писательство, то на первом месте, конечно, будут врачи: Чехов, Булгаков, Верещагин. Это в России. В литературно дружественном Соединенном Королевстве больше шансов стать писателем у шпиона: Грэм Грин, Сомерсет Моэм, Энтони Бёрджесс. Но журналистика тоже служит неплохой школой: из газетных подвалов поднялся до хрестоматий Оноре де Бальзак. Однако казус Пелевина – не про журналиста, выросшего до прозаика. У него другой провенанс: он из переводчиков.

На протяжении восьмидесятых Пелевин шлифовал мысли и образы, перелицованные с английского. Отсюда страсть и способность к каламбурам международного масштаба, которые, по мнению одних, украшают, по мнению других – портят многие пелевинские книги (см. «Каламбуры»).

Первый крупный переводческий опыт Пелевина – The Book of Runes: A Handbook for the Use of an Ancient Oracle.

«Он всегда был большой любитель фантастики. Сам переводил, – вспоминает Москалев. – Мы с женой были в Англии и купили там “Гадание по рунам” Ральфа Блюма с рунами в виде камешков. Предложили Вите перевести книжку в обмен на рунический оракул, то есть мы дарим ему книгу за то, что он ее переводит. Витя перевел. Вещь была опубликована в “Науке и религии”. А это еще советские времена, то есть тираж под миллион. Письма шли мешками: “Пишут сотрудники такой-то атомной электростанции. Только что мы выбросили на смене три руны, получилось то-то и то-то. Как понимать?”»

В «Науку и религию» Пелевина привел член редакции Эдуард Геворкян, писатель-фантаст. Это издание – особый тип журналов позднеперестроечной поры, докоммерсантовской эпохи многоточий и клише. В том январском номере 1989-го, где был опубликован «Оракул», встречаются заголовки, на которые сегодня сложно смотреть, не пустив слезу умиления: «Кто вы, братья по разуму?», «Здоровье и квантовая механика», «Робот спрашивает – робот понимает», «Что может лампочка?», «С точки зрения моей науки…». По «вашим просьбам» Павел и Тамара Глоба составляют гороскоп Сталина.

Наконец, под занавес Советского Союза выходит максимовский перевод Кастанеды с примечательным для нас «поминальником»:

Карлос Кастанеда.Отдельная реальность: Продолжение бесед с доном Хуаном / Карлос Кастанеда; Перевод с англ. Василия Павловича Максимова, иллюстрации Сергея Рокамболя, редактор перевода Виктор Пелевин. М.: Миф, 1991. 223,[1] с. ил. 20 см

Собственно, это и есть квинтэссенция пелевинского круга 80-х – начала 90-х, из вращений в котором рано или поздно должно было родиться что-то свое. И оно родилось.

«Игнат»

Журнал «Наука и религия» дорог поклонникам Пелевина не только тем, что будущий писатель зарабатывал там свой хлеб редактурой переводов Кастанеды и нес руническое знание в широкие массы.

В декабрьском номере за 1989 год на 27–29-й страницах в секции «Люди науки» напечатан материал Э. Касабяна «Я играл в оригинальные шахматы», посвященный профессору Г. Демирчогляну. Фотография Демирчогляна была всего одна, на две полосы материал не помещался, а на три разверстали так, что оставался подвал. Очевидно, место надо было заполнить. Сюда и встала «сказочка» молодого сотрудника журнала Виктора Пелевина «Колдун Игнат и люди». Пелевинская притча не обозначена ни в содержании журнала, ни в списке всех материалов за 1989 год. Вероятно, решение принималось в последний момент. Это и есть первая литературная публикация Пелевина под собственной фамилией.

Поскольку в том же номере печатался гороскоп на весь 1990 год, тираж журнала составил 530 000 экземпляров. Цена, просто для справки, 40 копеек. Так главный постсоветский писатель успел побыть писателем советским с соответствующим охватом аудитории.

Первая публикация для писателя как первый поцелуй для всех остальных, а то и важнее. «Милый друг» Жорж Дюруа в романе Ги де Мопассана, с трудом выдерживая невнимание всего человечества к своему дебюту, лично призывал посетителей кафе полистать газету, в которой «много интересного». Достигшие успеха авторы частенько уничтожают свои первые публичные опыты (как Гоголь) или, что, может быть, еще страшнее, переписывают их (как Тургенев). Вторая редакция принижает значение первой и становится основной. Ничего хорошего из этого обычно не выходит. Так, страдавшие перфекционизмом Тернер и Репин упорно меняли цвета на своих полотнах, гонясь за бо́льшим правдоподобием. А зачем? Ну поменялись твои взгляды, что естественно. Разонравились юношеские опыты, бывает. Так ты пойди другое напиши – зачем старое-то трогать?

У Пелевина с дебютом все в порядке. Он его не переписывал, не уничтожал, а, напротив, охотно переиздавал (см. «Relics»). Может быть, дело тут в том, что первые пелевинские вещи вышли в свет уже «отлежавшись». Они писались по большей части еще в 1980-е, и до момента первой публикации у автора была масса возможностей их отредактировать до нужного ему состояния.

По воспоминаниям товарища пелевинской юности Сергея Москалева, набирались первые рассказы на его «Атари СТ», клоне «Макинтоша».

«Мы делали пластинку для Брайана Ино, продюсировали диск Дживана Гаспаряна – за работу нам привезли компьютер, который стоил страшных денег и был невероятной редкостью, – вспоминает Москалев. – Писали-то тогда в основном руками или на печатной машинке, а чтобы кто-то тебя редактировал, надо было войти в тусовку. Пелевин тогда туда не входил. А тут – красота, можешь сам себя править, напечатать-посмотреть-переделать. Так вот Пелевин тогда жил у нас дома в Москве: поливал цветы, кормил кошку и работал за “Атари”. Дискеты с “Шестипалым”, “Днем бульдозериста” у меня до сих пор лежат… Пелевин – человек потрясающего трудолюбия. В то время он мог часов двенадцать методично работать – и продуктивно! Бывает же, что пишут по двенадцать часов, а потом все уничтожают. С Витей не так: он страшно продуктивен».

Даже в небольшом рассказе Пелевин умеет достигать эффекта глубины. Как это ему удается – загадка[5].

Сергей Николаевич, редактор (snob.ru)

Итак, дебют. 1989 год, «Наука и религия», первое художественное произведение, как он его сам жанрово атрибутировал в скобках – «сказочка», «Колдун Игнат и люди».

Короткая притча с отсылкой к Легенде о Великом Инквизиторе из «Братьев Карамазовых» Достоевского провоцирует на заявление, что отсюда растут все остальные пелевинские вещи. А впрочем, так оно и есть.

Что же присутствует в этой «сказочке»?

Прежде всего структура «рассказа в рассказе», которая еще пригодится Пелевину в главных его вещах: и в «Чапаеве» (рукопись Пустоты, найденная «настоящим» автором), и в «Generation “П”», где огромные куски текста представляют собой (псевдо)цитаты из исторических и философских трудов, учебника по рекламе и слоганов.

А еще эзотеричность, отсылка к культам. В «Колдуне Игнате» уже в начальном предложении возникают действующие лица – колдун Игнат и протоиерей Арсеникум (то есть Мышьяк – привет князю Мышкину из «Идиота» Достоевского и гоголевско-чеховской традиции говорящих фамилий), одна из секций озаглавлена «Откровение св. Феоктиста». Фигурирует икона.

Также относительность нашего восприятия мира, невозможность объективности, каковая выворачивает любое предположение наизнанку (здесь, как практически везде, уместны слова Джеймса Джойса о том, что «парадоксы Оскара Уайльда – банальности, вывернутые наизнанку»):

…Мир завсегда колдунов убивает. «Мир, мир… – с грустью подумал Игнат, растворяясь в воздухе, – мир сам давно убит собственными колдунами».

Колдун Игнат и люди (1989)

Прослеживаются и союзы противоположностей: квазирелигиозность пополам с анекдотом. 1912 год (в котором затонул «Титаник») и позднеперестроечный дух срывания покровов.

Наконец, минимум прилагательных. Кроме «красного картона» и «ржавых топоров» тут возникает только «узловатый посох». Пелевин и не пытается выдавать себя за тонкого стилиста.

Ему важнее лавры не Набокова, но Борхеса – емкого, легко переводимого писателя новых интересных идей.

Каскад бифуркаций

В 1991-м Пелевин публикует несколько десятков рассказов и повестей. Как это часто бывает с начинающими авторами, рассказ для него – основной жанр, полигон, тренировочная площадка перед выходом на более крупные формы (см. главы «Омон Ра» и «Жизнь насекомых»).

Добрая половина всех пелевинских рассказов вышла именно в эти годы перелома, когда каскады бифуркаций мультиплицировали варианты развития как для страны, так и для каждого ее жителя. (Или, по крайней мере, так казалось.)

В то же время практически все атрибуты Советского Союза – от денег до военной формы – оставались в обороте, пусть и работали на обслуживание другой, новой системы. «Трамваи», перефразируя Маяковского, «шли уже при капитализме», но от мотора до пассажиров это были наши, советские трамваи.

Заслуга и удача Пелевина в том, что он стал рапсодом нового времени, нащупал и описал новый тип героя. Как считает галерист Марат Гельман, Пелевин нашел адекватный новому герою язык. «Он сильно отличался от советской и постсоветской литературы, которая тогда у нас была в начале 1990-х», – отмечает литературный критик Анна Наринская. С ними соглашается Лев Рубинштейн: «Я думаю, что он попал в пустовавшую нишу».

Важнейшее пелевинское личное достижение в том, что он смог перестроиться и из советского (антисоветского, постсоветского и т. д.) писателя стать русским. Однако первые опубликованные им вещи, ранние рассказы и повести по большей части как раз советской закваски, и поэтому на них лучше всего может быть видно, как происходила эта перестройка.

Здесь и криптологические мистификации с альтернативной историей «Музыки со столба» (1992), «Реконструктора» (1990), «Откровения Крегера» (1991) и «Оружия возмездия» (1990), и соцартовское зубоскальство «Встроенного напоминателя» (1992) и «Вестей из Непала» (1992), и постсорокинские чудеса «Ухряба» (1991), «Девятого сна Веры Павловны» (1992) и «Дня бульдозериста» (1991).

Прививка новых элементов и образов, таких как оборотни («Проблема верволка в средней полосе», 1991), всепоглощающее геймерство («Принц Госплана», 1991), эксперименты со сном («Спи», 1991), пушкинистическое сумасшествие и поклонение мертвецам («Мардонги», 1992), только подчеркивает глубоко советскую основу рассказов.

Про «Мардонгов» важно понимать, что Пушкин как наше все был продуктом сталинских времен, пик прославления поэта пришелся на столетие со дня его смерти, то есть роковой для советской истории 1937-й, поэтому в конце восьмидесятых автор «Онегина» и «Годунова» вызывал соответствующее отторжение у читателей «огоньковских» разоблачений.

В притчевой китайщине «СССР Тайшоу Чжуань» (1991) Пелевин с помощью сказки про Китай описывает типичную обстановку позднесоветского колхоза. Таким приемом пользовались еще французские энциклопедисты во главе с Вольтером, переносившие привычные их первым читателям реалии Франции XVIII века в пространство некоей восточной страны, заменяя короля на султана, а фавориток – на конкубин, то есть наложниц.

Но в том же 91-м у Пелевина выходят рассказы, прогрессирующие по сравнению с предыдущей парадигмой, демонстрирующие автора, которым скоро будет зачитываться вся страна – кто с обожанием, кто плюясь. Это прежде всего «Хрустальный мир» и «Миттельшпиль».

Игра на опережение

В «Хрустальном мире» холодной октябрьской ночью двое конных юнкеров охраняют угол Шпалерной и Литейного, чтобы не пропустить в Смольный – штаб вооруженного восстания – спешащего туда Ильича. Коротая вахту, юнкера развлекаются сначала кокаином, затем эфедрином и ведут беседы на философские темы, поминая в основном немецкого философа Освальда Шпенглера – автора еще не вышедшего отдельной книгой «Заката Европы».

В относительно коротком, емком и четко структурированном рассказе, как и в «Игнате», присутствуют все важные темы Пелевина, причем не только раннего. Тут и альтернативная история, и отмеченные богоискательством рассуждения о культуре и цивилизации с уходом в легкую эзотерику, и аналог сна – приход от эфедрина, и даже каламбурные созвучия немецкой фамилии Шпенглер (см. «Каламбуры»). «Хрустальный мир» – образ России, беззащитной перед приходом большевиков, оказывается хрустальным шаром, в котором современному читателю видно почти все, что Пелевин в будущем напишет.

Другой важный пелевинский текст переломного 1991 года – «Миттельшпиль».

В основе авантюрный сюжет. Две проститутки спасаются от бандитов. Интрига в том, что обе оказываются бывшими работниками райкома, перенесшими операцию по смене пола. Второй план налицо: двуличие советских партийных работников и их способность мгновенно поменять что угодно и встроиться в новую социальную ситуацию. Или еще проще, что райкомовские – бляди.

На первый взгляд кажется, что это история той же советской закваски. Однако важно, что рассказ, появившийся в последний год существования СССР, был обращен не назад, а вперед – играл на опережение, моделируя ситуацию, которая только становилась реальностью.

«Relics»

В конце 1980-х – начале 1990-х Пелевин написал десятки рассказов, некоторые из них, включая его литературный дебют «Колдун Игнат и люди», впоследствии вошли в сборник «Relics. Раннее и неизданное» в 2005 году.

Как сформулировал в аннотации сам автор: «“Relics” – своего рода “жмурки духа”, ностальгическое воспоминание о времени малиновых пиджаков в суровую эпоху оранжевых галстуков. Книга составлена таким образом, чтобы ее содержание примерно соответствовало хронологии событий: как мы туда прибыли (для этого включены несколько совсем ранних рассказов), во что вляпались и куда после этого делись… Эти тексты лежали не “в столе” – они публиковались в журналах и газетах, просто бо́льшая их часть не выходила в книжном формате. Многие гуляют по интернету в изувеченном виде, лучше издать их, наконец, по-человечески. Кроме того, там есть эссе, которые не печатались в России. А название я позаимствовал у своей любимой пластинки Pink Floyd».

«Relics» – сборник ранних вещей Pink Floyd, вышедший в 1971-м и охватывающий период с 1967-го по 1969-й. Там и известные композиции с первого альбома The Piper At The Gates of Dawn, и редчайшие би-сайды (песни с обратной стороны сингла, «дописки»), и Biding My Time, которая была сочинена басистом Роджером Уотерсом и до этого нигде не выходила, а только исполнялась на концертах в туре 1969-го The Man and the Journey.

Аналогия прозрачна. Пелевин – любитель рифмования вымысла с реальностью и практически ровесник рок-н-ролла – пошел дальше по концептуальной части, добавив в сборник раннего несколько более поздних вещей, отвечающих при этом духу начала-середины 1990-х. Time Out вышел в 2001-м, а Who by fire, названный так по строчке из песни Леонарда Коэна, взятой им, в свою очередь, из литургии Йом-Киппура, одного из важнейших праздников в иудаизме, – в 2005-м. Впрочем, дело, может, и не в концептуальности – просто издатели нагоняли объем.

Открывается сборник стихотворением «Психическая атака», которое представляет собой четырнадцать сонетных строк (судя по структуре: два катрена, два терцета), заполненных вместо букв одинаковыми фигурками солдат с винтовками. Образчик видеопоэзии в духе позднего Вознесенского с эпиграфом из Маяковского «Я вывожу страниц своих войска…».

Налицо игровой, даже рок-н-ролльный характер заявки. Подобным образом рок-деятели любили писать на конвертах своих пластинок благодарности, скажем, Эдгару Алану По, а один трек делать коротким и шумовым. Подчеркивая концептуальную несерьезность своей затеи.

«“Relics” – книга о приключениях либеральной идеи в России: какие странные девиации она тут переживает, – отмечает критик журнала “Афиша” Лев Данилкин. – Каких странных героев соблазняет – от офицеров-подводников до банкиров… Уже с самого начала 90-х Пелевина, безусловного либерала, раздражала эйфория интеллигенции по поводу повсеместной доступности электроприборов…»[6]

Хронология рассказов охватывает не только расцвет малиновых пиджаков и оранжевых галстуков. Тут и перестройка, и всплеск кооперативного движения, и вообще советская эпоха в каком-то сорокинском безвременье, когда бег исторических часов замедлился из-за одышки всей системы.

Рассказы можно тематически разделить на несколько групп. В одной действительно окажутся воспоминания о «жмурках духа», задорная летопись смутного времени, раскраска новой фольклорной парадигмы. Who by fire – история о некрасивом олигархе, который, подстраховавшись дюжиной референтов и суфлеров, летит в Нью-Йорк ради одного минета. Бо́льшую часть рассказа составляют игры со строчками из коэновских песен.

Часть рассказов недвусмысленно обращена к ушедшей эпохе секретарей райкомов, очередей, КГБ и газировки за три копейки. Это «СССР Тайшоу Чжуань» – с подзаголовком «Китайская народная сказка» (1991), «Жизнь и приключения сарая номер XII» (1991), «Водонапорная башня» (1996).

В некоторых вещах Пелевин разрабатывает линию эзотерики: выдуманных тайных культов и историософских игр начитанного разума. Тут и грибной трип в сельской местности, выруливающий через Штирлица в фашистский Берлин, – «Музыка со столба» (1992). И теория заговора, в которой события русской истории и литературы предстают материалом для дешифровки в Третьем рейхе, – «Откровения Крегера» (1991). И очередной кульбит альтернативной истории, которая перед декларацией своего конца начала активно размножаться на варианты, – «Оружие возмездия» (1990).

Что видно по этому сборнику современному читателю, вооруженному новыми знаниями о Пелевине? Что потом развилось у него в более крупных формах?

Во-первых, игровой характер письма, обилие каламбуров и (ложных) цитат, как отечественных, литературно-исторических, так и относящихся к полю западной поп-культуры: от Карлоса Кастанеды до Леонарда Коэна. Каламбурный стиль, который найдет самое оправдываемое применение у Пелевина в «Generation “П”», окажется характерен практически для всех его вещей (см. «Каламбуры»).

Во-вторых, разборки с историей страны, которая не так давно прекратила свое существование. От стилизаций под сталинскую эпоху до свежих воспоминаний о брежневском безвременье. Эта советско-сорокинская линия продлится, в частности, в повести «Омон Ра» (1992) с ее кровожадной фольклорной героикой.

В-третьих, марш-бросок в сторону Востока с характерной китайщиной и буддистскими мотивами. И то и другое будет периодически возникать у Пелевина всю дорогу (см. «Китай»).

В-четвертых, теории заговора и завиральные геополитические построения, перекочевавшие затем в «Чапаева», «Generation “П”», «Священную книгу оборотня», «Числа» и «Ананасную воду».

В-пятых, другой важный для Пелевина ход. Он сознательно избегает авторской речи и для экспозиции и развития сюжета пользуется известным со времен Платона приемом сократического диалога.

В-шестых, бандиты-братки как новые русские герои, выпуклые персонажи, карнавальные маски. Самые колоритные представители этого класса еще проявятся в «Generation “П”» и «Числах».

И наконец, характерная для автора критика либерализма. Пополам с тоской по его, либерализма, неосуществимости в России.

Деньги

Писатель Мартин Эмис назвал так свой лучший роман, Pink Floyd – одну из самых заводных песен, а художник Энди Уорхол справедливо считал их главным афродизиаком.

Деньги – важнейший сексуальный фетиш и главная неприличность современного общества. При первом знакомстве с девушкой вы можете легко поинтересоваться ее эротическими фантазиями – это будет элегантный, ни к чему не обязывающий small talk. Вопрос же, сколько человек зарабатывает, подразумевает особую степень доверия, стремящуюся к максимальной.

Пелевин в России – один из самых успешных авторов небульварной литературы. И сколько у него денег – вопрос, конечно, бесстыжий, но в то же время и важный, прежде всего в культурно-антропологическом смысле. Сколько в современном мире может заработать автор интеллектуальных бестселлеров? Какова вообще роль писателя в России? Не девальвирована ли она новыми медиа и литературным кризисом? В конечном итоге все эти вопросы – об одном и том же.

Перелом восьмидесятых о девяностые кажется правильной временно́й точкой, чтобы начать отсчет.

У каждого на Земле есть свое главное десятилетие. «Я человек восьмидесятых», – говорил один чеховский персонаж (это значило – либерал). Шестидесятники были и в XIX, и в XX веках. Поколения формируются с оглядкой на возраст и с широко раскрытыми глазами на некоторые другие вещи: историю страны, кривую личной реализации.

Пелевин – человек девяностых. Это его время. От распада СССР и первых публикаций до ухода Ельцина и повального чтения «Generation “П”». Ни до, ни после он не совершал такого скачка.

После краха Советского Союза одни бывшие советские граждане начинают быстро зарабатывать и обогащаться, в то время как другие еще более резко нищать. В эти времена Пелевин и становится профессиональным писателем.

В 1990 году у Пелевина, кажется, впервые появилась возможность заработать стабильные деньги литературным трудом, когда его приятель по Литинституту и житель Зеленограда Альберт Егазаров на деньги от продажи компьютеров (так, во всяком случае, сказано на странице писателя на сайте издательства АСТ) организовал книжное издательство «День», позже переименованное в «Миф» (поскольку вскоре стала выходить газета крайне левого толка с таким же названием, и создатели книжного «Дня» решили переименоваться от греха подальше). Издательство расположилось в одном из помещений Литинститута и за это было обязано периодически издавать что-то литинститутское.

Егазаров в «День» пригласил Виктора Пелевина заведовать прозой. По его воспоминаниям, платили за это в то время около тысячи рублей. Самым зримым результатом сотрудничества стала редакция перевода Кастанеды (см. «Что может лампочка»). Оригинальный перевод Максимова Пелевин довольно сильно переработал, чтобы сделать его не только точным, но и понятным.

По данным Росстата, средняя зарплата в начале 1990 года составляла 250 рублей. На эти деньги можно было купить 621 килограмм картошки. Если взять нынешнюю среднюю цену на картофель рублей в 30 за килограмм, то получится, что в современных деньгах 250 рублей – это около 18 тысяч. А Пелевин, таким образом, мог зарабатывать в четыре раза больше – то есть тысяч 70. Это не богатство, но таких денег вполне достаточно, чтобы жить не впроголодь и даже позволять себе иногда небольшие вольности.

Однако прямые аналогии не совсем корректны. В 90-м в стране, с одной стороны, был дефицит, а с другой – еще «совковые» цифры на ценниках (так, говядина на кости стоила 2 рубля за килограмм, за 100 рублей можно было купить диван, а за 400 – мебельную стенку). При этом как раз в 90-м началась инфляция, захлестнувшая экономику рушащейся страны год спустя. Даже к концу 90-го средняя зарплата уже подросла до 300 рублей.

Так или иначе, ясно, что тысяча в те времена – хорошие деньги. Эта тысяча и является, наверное, точкой отсчета на кривой пелевинских доходов, которая дальше будет изгибаться и расти вверх. До каких пределов? Увидите.

У самого издательства, впрочем, дела сложатся не так хорошо. По выражению Альберта Егазарова, торговца компьютерами, издателя и автора «Иллюстрированной энциклопедии символов» (которого некоторые знакомые считают прототипом Арнольда из «Жизни насекомых»), «Миф» просуществовал до конца 90-х, а потом «вырвался за пределы материальной обусловленности».

«Жизнь насекомых»

Издательство «Миф» примечательно и тем, что с ним связана первая по-настоящему масштабная работа Пелевина. Во всяком случае, по мнению Сергея Москалева, «Жизнь насекомых» – это не что иное, как жизнь людей издательства «Миф», году в 83-м коллективно отдыхавших в Крыму.

Впрочем, сам Пелевин утверждает, что написал «Жизнь насекомых» после проведенного в Крыму лета 1991-го, когда побывал в Карадаге, «маленькой деревне с санаторием». Детали можно узнать из книги Voices of Russian Literature: Interviews with Ten Contemporary Writers, которая вышла в издательстве Oxford Press в 1999 году. Книгу написала Салли Лейрд, специалист по русской литературе с оксфордским и гарвардским дипломами, переводчик Петрушевской и Сорокина. Работа о русской литературе состоит из десяти интервью с ведущими российскими писателями. Помимо только что упомянутых Сорокина и Петрушевской там также представлены Битов, Толстая, Искандер. И Пелевин.

«Это рядом с Коктебелем, – вспоминал писатель в беседе с американкой свою поездку в крымский Карадаг. – Но там гораздо спокойнее: Коктебель – маленькая Москва, и нет смысла туда ехать в поисках одиночества»[7].

Бо́льшая часть южной фактуры остается неизменной, несмотря на смену эпох. Море, скалы, южные душные ночи и в восьмидесятых были такими же. Но историческое и предметное время «Жизни насекомых» – никак не андроповские годы милицейских рейдов по кинотеатрам и парикмахерским. Это стопроцентно начало девяностых. Расцвет кооперативного движения на пути к распродажам ядерных подлодок и трималхионовым пирам.

На сетку из ларьков, портвейна, прибрежных кафе с проститутками, диких пляжей и назойливых громкоговорителей Пелевин накладывает картинки из учебника биологии, истории детской и взрослой жизни и симпатичную современному человеку философию стоицизма в редакции римского императора Марка Аврелия.

По словам самого писателя, идею сюжетного хода ему подсказал привозной американский альбом. Приятель пригнал из Америки «красивую глянцевую книжечку» о насекомых. «Я внимательно прочел ее, и больше мне уже ничего было не надо, – рассказывал он в том же интервью Салли Лейрд. – Потому что эта книжка с потрясающими насекомыми на иллюстрациях и интересными фактами из их жизни служила для меня блокнотом. Так что мне в какой-то степени казалось, что мне не нужно ничего писать, ну или написать небольшую часть. Основные главы уже присутствовали. Хотя кое-что я исключил – например главу про растение, поедавшее мух. На мой взгляд, это могло выйти излишне мрачно»[8].

Микротвари

Измерить что-то – значит сравнить с уже известной величиной. Древнегреческий философ Протагор объявил, что мера всего – человек. А как измерить человека? С чем сравнить?

С чем только не сравнивали. Человек-зверь, человек-дерево, женщина-река, мужчина-утес. Чтобы взглянуть на царя природы под новым углом, антропоморфизации подвергалось все сущее, и в ХХ веке словесность докатилась до микротварей вплоть до глиста в романе Ирвина Уэлша про плохого полицейского. Или до «Истории мира в 10 ½ главах» Джулиана Барнса, где древесный червь тайком пробирается на Ноев ковчег и делится с читателями своими трезвыми, слишком человеческими наблюдениями о вздорном и сильно пьющем старике.

Досталось и насекомым. У Карела Чапека в сатирической пьесе «Из жизни насекомых» (1921) насекомые суть маски, аллегории людских пороков, как в басне дедушки Крылова «Стрекоза и Муравей» и ее основном источнике – лафонтеновской «Цикаде и Муравьихе».

Главный же инсектолог новой литературной истории – Франц Кафка, сам внешне напоминавший обиженного скарабея. В его «Превращении» (1912) Грегор Замза – герой страдательный, поскольку превратился из пражского служащего как раз в жука. Новый статус ломает все карьерные планы и мчит жизнь под откос. Полета крылья не дают. Насекомое – чужак в мире людей. Как еврей в Австро-Венгерской империи, как немецкоговорящий в Праге.

Фантастические мутации персонажа кинокартины «Муха» (1986) тоже не приводят ни к чему хорошему.

И тут почувствуйте разницу. Пелевинские представители класса инсектов, напротив, не то чтобы счастливы, но страдают, влюбляются, ликуют, размышляют о жизни. Все как у людей.

Они люди и есть. Одномоментно и люди с их портфелями, деньгами, очками, легкими наркотиками, и те самые насекомые, решающие свои инсектоморфные задачи – насосаться крови или споро прокатить навозный шарик. Отсутствует переход между биологическими видами. И они нисколько не смущаются подобной двойственной природой. Не переживают и даже вроде не замечают фантастичности своего состояния. Насекомые – это нормально. С этим живут.

«Жизнь насекомых» далека от холодной, исполненной ненависти сатиры. Вместо бичевания пороков – мягкая ирония наблюдательного мудреца. Вместо утомительных каламбуров – точные метафоры, главная среди которых – уподобление царя природы мельчайшим тварям. Автор еще не разучился любить своих героев и прощать им то ли человеческие, то ли насекомые слабости.

«Жизнь насекомых» – первый большой успех Пелевина. И первое крупное произведение, открывающее галерею важных, запоминающихся образов. Тут и троица деловитых комаров Сэм, Артур и Арнольд, и семья сизифоподобных скарабеев, и развратная муха Наташа. И, разумеется, одно из многочисленных альтер эго автора – юный наркоман Митя, рассуждающий о философии в процессе забивания косяка.

На вопрос о любимых пелевинских героях Марат Гельман ответил: «Всех помню, но особенно из “Жизни насекомых” мальчика Митю-светлячка».

«Омон Ра»

Как только Германия объединилась в 1991-м, возникла плодотворная идея перенести столицу обратно в Берлин. А заодно отремонтировать Рейхстаг, привести памятник истории в рабочее состояние. Проект доверили, возможно, лучшему из современных архитекторов – лорду Норману Фостеру, однако принципиальное конструктивное решение было политическим и принадлежало совету старейшин бундестага: новый купол должен быть стеклянным.

Получилась мощнейшая метафора открытости миру, отсутствия тайн, чистоты помыслов. Стекло между тем пуленепробиваемое. Что только усиливает образ.

На противоположном конце этого спектра – тоталитаризм, густо замешенный на таинственных и малопонятных культах. Как договорились в десятилетия после войны, фашизм был всплеском язычества, эзотерическим кровавым культом. Психологи также связали фашизм с сексуальными отклонениями. Это открытие привело к появлению целого ряда фильмов, играющих с неоднозначной эротической привлекательностью Третьего рейха.

С советской властью вышла похожая история. С одной стороны, коммунизм примерял на себя плащаницу христианства – достаточно трезвым взглядом посмотреть на иконографию ранних картин с изображением Ленина. С другой – это был вполне себе сатанинский культ с красной звездой над Кремлем и станциями метро на месте снесенных церквей – читай, храмами, растущими вниз, в преисподнюю. Церковные праздники заменялись новыми революционными, примерно в те же даты. Основой государственной идеологии было поклонение мумии.

Где найдешь почву более благодатную для остроумных построений и соцартовских розыгрышей?

Поклонение мумии

В конце 1991 года Виктор Пелевин принес свою рукопись повести «Омон Ра» в журнал «Знамя», который когда-то угрожающе именовался Литературным объединением Красной армии и флота, а потом стал просто изданием Союза писателей.

В махровые советские годы там печатались Ахматова, Твардовский, Трифонов, Евтушенко. В перестройку «Знамя» активно публиковало заново открываемых авторов, чьи произведения только выходили из-под запрета. Со страниц журнала в широкий обиход впервые попадали малоизвестные вещи Булгакова и Платонова, рассказы Шаламова.

Выбор места для публикации первого крупного пелевинского текста был неслучаен. Его первые рассказы, его литературное окружение, весь его оккультно-андеграундный генезис лепили из Пелевина писателя-фантаста. В то время как задача стояла гораздо более серьезная. Выбор в пользу «Знамени» явно свидетельствует, что молодой автор хотел с наскока вырваться из жанрового гетто – превратиться в большого русского писателя.

Повесть членам редколлегии «Знамени» понравилась и в марте 1992 года была принята к публикации (в том же году Пелевин отдал рукопись «Омона Ра» в московское издательство «Текст», где ее выпустили тиражом в 20 тысяч экземпляров).

Сюжет «Омона Ра» – история восхождения. Из детства – во взрослый мир испытаний, предательств и разочарований. С Земли – на Луну. От незнания – к знанию. Маленький мальчик грезит космосом и поступает в летное училище, где курсантам первым делом ампутируют ноги, вдохновляясь образом Алексея Мересьева из «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого (в которой советскому летчику, как мы помним, ампутировали ноги, а он, несмотря на это, вернулся в строй асов и продолжил борьбу с фашистской Германией). С ногами любой взлетит, а ты попробуй на протезах. Родине не нужен результат – Родине нужен подвиг.

Подобным же образом полет на Луну предполагает отделение ступеней ракеты вручную. Там, где у американцев работает механизм, у нас в ступень сажают молодого офицера, который обязан точно по секундомеру принести себя в ритуальную жертву богу советской космонавтики.

Впрочем, выясняется, что никто никуда не летит, космическая одиссея не выходит за рамки павильонов ВДНХ, а жертвы нужны совсем для другого. Это отсылает читателя к мифу о том, что американцы никогда не высаживались на Луне, а съемка астронавта Нила Армстронга создавалась в Голливуде. Ну и к общему мировому удивлению из-за того, что СССР – страна, отсталая в области бытовых услуг, – смог первым отправить человека в космос.

Сверхсюжет повести – атмосфера ретрофутуризма. Как французский кинорежиссер Мишель Гондри, автор фильмов «Вечное сияние чистого разума» и «Наука сна», снимает свое кино из обрывков бумаги, гнутых проволок и ржавого чайника, так и пелевинский мир покорителей космоса весь состоит из ржавых клепаных механизмов, гнутых колес и агитационных плакатов в гулких коридорах летного училища.

Советский Союз, вынужденный в рамках гонки вооружений имитировать космические полеты, на которые уже не хватает денег, – это не империя зла, не родина-мать, пожирающая своих детей, а прежде всего страна чудовищного дизайна и фантастической неэффективности. Видимо, сказалась работа Пелевина в трамвайно-троллейбусном парке.

«В России, если вы учитесь на инженера, вы проводите несколько лет в изучении теорфизики: от механики и электричества до элементарных частиц, – рассказывал сам писатель в 2002 году в интервью нью-йоркскому художественному журналу Bomb[9]. – Это довольно глубокое и серьезное обучение. После выпуска вас направляют на какой-нибудь завод, где вы должны работать три года (по крайней мере так обстояли дела, когда я был студентом, а заводы еще работали). Там вам выдают лом, ватник и ушанку и доверяют руководить тремя пьяными в дым пролетариями (их нельзя называть рабочими, потому что они никогда не работают). И ваша задача – скалывать лед во дворе. В этом заключалась метафизика инженерного дела в России. Я говорю “заключалась”, потому что теперь в России лед уже никто не убирает».

«Омон Ра» – один из пунктов содержательной части обвинения режиму. Еще одно прощание с прошлым. Как писал Бродский в «Конце прекрасной эпохи», «даже стулья плетеные держатся здесь на болтах и на гайках». Обычно цитату трактуют как метафору бездуховности и лживости советской власти. Но возможно, речь просто идет о плохом дизайне и неспособности огромной страны смастерить удобную в хозяйстве вещь.

В любом случае «Омон Ра» имеет дело с отжившей исторической ситуацией. Пелевин описывает то, что в некоторых романских языках называется «недавним прошлым».

«В сущности, Пелевин обращается с реальностью точно так, как с ней поступали художники во все времена: он ее мифологизирует, – пишет в своем эссе “Феномен Пелевина” Александр Генис. – Советская власть служит ему таким же исходным материалом, как Троя Гомеру или Дублин Джойсу. В поисках подходящего мифологического обрамления для причудливых артефактов советской цивилизации Пелевин обращается к архаическим верам, к самым древним слоям сознания. Этот путь подсказал ему советский режим с его устремленностью в будущее»[10].

Режим устремлялся в будущее, а Пелевин перерабатывал прошлое. Оглушительный успех придет к писателю с выходом следующей крупной вещи, когда он крепко примется за настоящее, срифмовав его с Гражданской войной.

А повесть «Омон Ра», написанная в 1991-м и вышедшая в 1992-м, в 1993-м получила две литературные премии созданного под патронатом Бориса Стругацкого объединения фантастов «Интерпресскон». В соседние годы лауреатами становились Василий Звягинцев и Роман Арбитман – авторы более известные в рамках жанра, нежели в мейнстриме. Пока что прорыва не случилось. Пелевин не вышел за пределы жанрового гетто и остался молодым фантастом.

«Чапаев и Пустота»

Выдающийся русский филолог XIX века Александр Потебня считал, что каждое слово есть окаменевшая метафора. «Защита» – «за щитом». «Предмет» – карамзинская калька с латинскогоobjectum, то есть «перед метанием», ведь для того, чтобы что-то метнуть, надо это что-то иметь в наличии.

Современные истории – такие же окаменевшие структуры: поскобли любую, и найдешь мифологическую конструкцию. В ХХ веке разобрались с тем, как это дело оживить, и разобрали на куски.

Ирландец Джеймс Джойс перепахал миф об Одиссее в «Улиссе», а в «Поминках по Финнегану» углубил до дна метафору жизни как реки. Француз Альбер Камю связал себя с мифом о Сизифе. Аргентинец Хорхе Луис Борхес жонглировал восточными сказками и придумал собственную про Вавилонскую библиотеку. А уж что сделал венский психоаналитик Зигмунд Фрейд с мифом из фиванского цикла про бедолагу Эдипа, кажется, знают даже в Гарлеме.

У каждой страны-культуры должен быть свой миф о рождении нации. Либо он возникает естественным путем, параллельно с формированием этноса, как в случае с французами и рыцарем Роландом, героем «Песни о Роланде», либо его приходится выдумывать профильным специалистам, как американцу Генри Лонгфелло, который в XIX веке написал «Песнь о Гайавате», повествующую об индейских мифах, размером финской «Калевалы». Либо вообще фальсифицировать, как это учинил шотландский поэт Джеймс Макферсон, который выдавал свои стихи за «перевод» с гаэльского рукописей Оссиана. Наше «Слово о полку Игореве» тоже темная история. Чем моложе страна, тем вероятнее, что у ее главного мифа имеется конкретный автор. В случае с Советским Союзом такими авторами стали «братья Васильевы» – создатели кино-Чапаева.

В период становления СССР нуждался в собственной мифологии – и она выросла из кинематографа. Новое искусство пригодилось новой культуре. Кинематограф в полуграмотной стране сцементировал разноязыкую нацию крепче железных дорог и комиссаров в пыльных шлемах. Выросло несколько поколений людей, среди которых нет ни грузина, ни молдаванина, а есть люди, смотревшие «Бриллиантовую руку» и «Штирлица».

Одним из главных героев советского пантеона был Василий Иванович Чапаев, или Чепаев, как он сам подписывался. Легендарный красный командир, георгиевский кавалер за Первую мировую, усатый киноперсонаж с мужицкой смекалкой.

Чапаев из кино вовремя умер, не дожил до репрессий, не запятнал себя ничем. Не добравшись до противоположного берега Урала, он приплыл в легенду и анекдоты, в которых стал чемпионом по индексу цитирования наравне со Штирлицем и обгоняя инфернального акселерата Вовочку. А просто так популярнейшим персонажем анекдотов не становятся.

Чапаев – наш Одиссей-Улисс, все-человек, испытавший самое яркое, что выпадает в жизни, причем далеко не в каждой: воин, учитель, муж, любовник. Образ достигает, как говорится, полноты иероглифа и выходит за пределы этических оценок.

При любых делениях на белых и красных, прогрессистов и консерваторов Чапаев долго оставался и, пожалуй, остается общим достоянием. Чапаев – он и в песне «Гулял по Уралу Чапаев-герой», исполняемой Краснознаменным ансамблем песни и пляски Советской Армии, он и в компьютерной игре «Петька и Василий Иванович спасают галактику». Ведущий кинокритик позднесоветского и раннепостсоветского времени Сергей Добротворский в 1986-м создал группу параллельного кино «Че-паев». Не «Фас-биндер», не «Кура-сава», а именно «Че-паев».

К концу советской власти было ясно, что открываются возможности для работы с отжившими кодами, которые при этом какое-то время еще будут в ходу. В начале – середине 1990-х старый миф о Чапаеве взывал к перекодировке. И попал в руки к молодому Пелевину.

Из жизни российских мистиков

В начале девяностых Пелевин редактировал пятитомник Кастанеды в переводе Василия Максимова (см. «Что может лампочка» и «Деньги»). Книга готовилась к публикации в издательстве «Миф». По результатам работы над комментариями возникла идея составить антологию русской и советской андеграундной эзотерической литературы. Как вспоминает Сергей Москалев, для этого Пелевин решил объехать всех людей, которые что-то значили в этом движении.

Он поехал в Киев к Владимиру Данченко, автору «№ 20. Блеск и нищета магов, или Инструкция по технике безопасности при работе с Витей А.». В Петербург, где познакомился с Сергеем Рокамболем – автором концептуальной акции «Ситуация с флейтами». И под Выборг – к самому автору перевода Василию Максимову, трудившемуся там лесником (см. «Уринотерапия»).

Вернувшись, Пелевин, однако, так и не написал антологию эзотерической литературы. Набранный материал стал романом «Чапаев и Пустота».

«Чапаев – это Василий Павлович Максимов, Котовский – Сергей Рокамболь, Анка – жена Рокамболя Аня Николаева, Володин – интеллигент с лицом басмача – это я, – считает Москалев. – А Петр Пустота – это он сам, Витя, который с этими людьми общается… Разговоры там как в бане. Всякие объяснения мироздания при помощи луковицы… А так ведь все и было, дядя Вася так и объяснял, как Василий Иваныч Петьке на картошке. Для нас была важна идея, что всю эзотерику можно “показать на картошке”».

Сопоставим эти слова со «Словарем эзотерического сленга» Москалева:

«Часто Писателя заносило, и ему говорили: “Не можешь показать на картошке – вопрос снимается”. Он даже написал роман на эту тему, чтобы разобраться с путаницей в голове. Роман получился местами гениальный и смешной, но в книге он очень многое напутал еще сильнее, чем было запутано до него»[11].

Излишне говорить, что Писатель для эзотерического круга – это, конечно, Пелевин, как Командором для Катаева был Маяковский. В интервью Москалев формулирует картофельную аналогию еще проще: «Как только он начинал гнать “Мы есть, нас нету, нам кажется…”, ему говорили “Витя, кончай нести пургу, объясни на картошке”».

Впрочем, образы, вероятнее всего, собирательные и прямые аналогии не совсем точны. Тем более что на право называться прототипами героев пелевинского «Чапаева» претендовали и другие люди, свидетельство о чем содержится, например, в «Хрониках российской Саньясы» удивительного человека Владислава Лебедько, академика странных академий, психолога, мага, эзотерика.

Эта книга была издана в 1999 году издательством «Тема», имела подзаголовок «Из жизни российских мистиков 1960-х – 1990-х» и описывала людей, «прошедших по лезвию бритвы между КГБ и психбольницами, между фанатизмом и отчаянным разгильдяйством», как сообщала аннотация. В ней утверждается, что Котовский был списан с мистика Григория Попандопуло. Там же на роль «настоящего» Володина претендует активный член эзотерического сообщества Владимир Третьяков. Вот что написано у Лебедько:

«В: – Вот эта ситуация, когда Володин с бандитами едят у костра грибочки, – из “Чапаева…”, – это из реальных событий? Володин с вас написан?

Т: – Как-то П-н давал мне эти странички, когда еще их не публиковал; я их почитал – ну да, хорошо; но там ведь всякое было, – чего там только не было на этой базе, когда мы грибы жрали!

Один раз мы с П-ным нажрались грибов так, что П-н вышел из Васиного дома на четвереньках, укусил грозную собаку овчарку так, что она забилась в будку, потом пошел в другой домик, лег спать и всю ночь толкал кого-то. Потом утром проснулся – он, оказывается, с другой грозной овчаркой спал»[12].

Позволим читателю самому сделать вывод, кто подразумевался под обозначением П-н.

Танка Пушкина

Роман начинается с традиционной для литературы XIX века «рамки». Мол, старая рукопись была найдена там-то и там-то, а мы лишь решили издать любопытную находку. В этой зачинной мистификации цитируется некая «танка»:

И мрачный год, в который пало столько

Отважных, добрых и прекрасных жертв,

Едва оставил память о себе

В какой-нибудь простой пастушьей песне.

А. С. Пушкин. Пир во время чумы

Танка, как не устает напоминать нам Большая Советская энциклопедия, – «один из древних жанров японской поэзии. Изящное нерифмованное пятистишие, состоящее из 31 слога: 5 + 7 + 5 + 7 + 7; чаще всего пейзажная и любовная лирика, стихи о разлуке, бренности жизни, придворные славословия».

По размеру приведенный отрывок явно не танка, а просто-напросто ямб. Однако эта ложная атрибуция сразу задает настроение роману, построенному на принципе смещения исторической оси.

«Чапаев и Пустота» – альтернативный дао популярных героев. Если проглотить пушкинское авторство пелевинской стилизации, потом уже легко согласиться с парадоксальным философом Чапаевым и соблазнительной эмансипе Анной.

По сюжету молодой поэт-декадент Петр Пустота, сбежав из революционного Петербурга от потенциальных неприятностей с властями, встречает на Тверском бульваре старого товарища фон Эрнена, который собирается сдать его обратно в ЧК. В короткой схватке Пустота убивает фон Эрнена, завладевает огромной банкой кокаина и по законам ситуационной комедии попадает в распоряжение красного командира Чапаева, усача и философа.

Во всех нечетных главах десятиглавного романа действие происходит в 1919 году, где при помощи наставников – Чапаева, Котовского, барона Юнгерна – молодой Пустота постигает тайны мироустройства. А во всех четных – в середине 1990-х, по большей части в психлечебнице.

Там пациентам снятся удивительные сны – продукты реакции больного рассудка и массовой культуры того, недавнего для нас времени: Шварценеггер спасает героиню мыльной оперы просто Марию, а бандиты постигают смысл совести как философской категории, пародийно сниженный русский человек сталкивается с японским культурным кодом во всей его поэтической красе. Японская глава особенно полюбилась критику Александру Генису, который вообще назвал «Чапаева и Пустоту» «первым дзен-буддийским романом»[13].

В финале седьмой части возникают «тени во мгле» – напоминание о Платоновой пещере, пожалуй, самом известном в широких кругах образе философии Платона из диалога «Государство». Мы находимся в полутемной пещере своего сознания, наблюдаем танцы теней на стене, противоположной входу, к которому мы сидим спиной, и принимаем это за подлинный мир. А мир-то, во всем своем многообразии красок, – снаружи, но нам неведом.

Глупо было бы попрекать Пелевина злоупотреблением старой платонической метафорой, раз весь «Чапаев» задумывался как иллюстрация к философским построениям позднесоветских-раннероссийских эзотериков (впоследствии автор еще будет возвращаться к античному наследию – например, в «Empire “V”»).

А сами сидим внутри полого шара, стены которого оклеены этими фотографиями. Этот полый шар и есть наш мир, из которого мы никуда не можем выйти при всем желании. Все фотографии вместе образуют картину мира, который, как мы верим, находится снаружи.

Empire «V» (2006)

Это все литература для продвинутых подростков.

Лев Рубинштейн

Своим успехом роман обязан в том числе тому, что смог угодить разнообразной публике, предлагая каждому его собственное развлечение. Конечно, сама идея срифмовать девяностые – время перелома – с периодом других социальных трансмутаций – Гражданской войной – оказалась крайне плодотворной. Причем именно на этом материале впервые ярко проявилась способность Пелевина выдавать афористичные формулировки, которые цепляли многих и уходили в народ.

Наконец, для знатоков литературы в романе были спрятаны скрытые стилизации. Тут и стихи Демьяна Бедного, и «Роман с кокаином» Михаила Агеева, и главный современник чапаевских приключений Владимир Набоков, приветы которому Пелевин не перестает слать до сих пор (см. «Владимир Владимирович»).

Роман «Чапаев и Пустота» помог Пелевину прорваться к широчайшей аудитории. Несмотря на большие тиражи его первых книг и журнальных публикаций, читающая Россия по-настоящему узнала и признала писателя только после «Чапаева». В фольклор вошла вложенная в уста Чапаева фраза «Вот вам моя командирская зарука». Многие называют дзен-истерн первым прочитанным произведением Пелевина.

«В 1996-м критик Слава Курицын дал мне книгу “Чапаев и Пустота”, – вспоминает критик Анна Наринская. – Помню, он тогда сказал: “Посмотри, вот снова появилась книжка, которую читают в метро”. Я не могу сказать, что тогда сразу же оказалась очарованной. Моя нынешняя любовь к Пелевину – это выращенное в себе отношение. С каждым новым текстом, даже неудачным, он все больше интересовал меня как человек, умеющий думать вот таким особым образом».

Для многих нынешних поклонников работ Пелевина «Чапаев» возглавляет список любимых книг. По мнению большинства, «Чапаев» – пелевинская высшая точка, абсолютная вершина, лучше уже не будет.

Рок-музыкант Сергей Шнуров даже связывает с прочтением этого романа сам факт создания группы «Ленинград»: «Впервые я прочел Пелевина в журнале “Знамя” – “Чапаева и Пустоту”, а потом уже стал его искать, – вспоминает он. – В итоге я его спиздил из библиотеки, естественно. Две книжки я в своей жизни спиздил из библиотечных журналов: Умберто Эко “Маятник Фуко” и вот Пелевина. Никто же в те времена не знал, что будет интернет и можно будет все скачивать. А тогда вообще положение было шаткое. Все могло наебнуться, и мы могли вернуться в совок… В “Чапаеве” есть такой хуй, который поет жопой. Прочитав Пелевина, я понял, что нужно делать группу “Ленинград”. Через год это и случилось».

Сейчас перед вами выступит рядовой Страминский, который умеет говорить слова русского языка своей жопой и до освобождения народа работал артистом в цирке. Говорит он тихо, так что просьба молчать и не ржать.

Чапаев и Пустота (1996)

«Чапаев и Пустота» – первый пелевинский роман в строгом терминологическом смысле слова. Здесь больше одного героя и больше одной сюжетной линии и места действия. «Омон Ра» – однозначная повесть, «Жизнь насекомых» – скорее цикл рассказов со сквозными персонажами.

Разбросав повествование на два времени и нескольких персонажей со своими кошмарами, Пелевин лучше всех описал время свое. И наше. Тем самым став его частью. Совершил переход из медийного небытия в бытие.

Была середина 90-х: Белый дом, сериалы, бандиты, кокаин. Стало: Белый дом, сериалы, бандиты, кокаин, Пелевин. Обычная история. «Битлз» тоже поначалу думали, что живут в 1960-х, а не делают их.

За книгой, появившейся в первый день 1996-го, последовала журнальная публикация в 4-м и 5-м номерах «Знамени». Вероятно, это был последний в истории России случай ажиотажного спроса на литературный журнал.

После «Чапаева» Пелевин стал Пелевиным. По Москве даже гуляли самозванцы, новые «дети лейтенанта Шмидта», охмурявшие доверчивых девушек: «Позвольте представиться: Виктор Пелевин».

Сон

Из Евклидовых начал выводится вся начертательная геометрия. Не вся, но огромная часть русской литературы вышла из гоголевской «Шинели». Основа сицилийской кухни – помидор. Страшно подумать, что же ели в Италии до открытия Америки.

Но легко поразмыслить о том, что служит для Пелевина таким помидором. Особенно на раннем этапе.

Есть старая даосская притча про Лао-цзы, жившего не то в VI, не то в IV веке до н. э. Возможно, разумеется, что и в V. «Однажды Лао-цзы заснул, ему приснилось, что он бабочка, которой снится, что она Лао-цзы».

Или вот другая история. В XVII веке в Испании жил и писал Кальдерон, последний великий драматург золотого века испанской культуры. Наследник Лопе де Веги. В 1635 году увидела свет его пьеса «Жизнь есть сон». Действие происходит как бы в Польше, один из персонажей – герцог Московии. Любовь, страшная тайна, эдипова напряженность в вопросах престолонаследия, все как у людей. Для нас важен ключевой финт – усыпление главного героя.

Он просыпается в кандалах, а ему говорят, что прежняя его жизнь, где он вершил неправый суд и вообще руководил как хотел административными процессами, не более чем сон. У Кальдерона сон работает и как сюжетный двигатель, и как недревняя еще метафора. Кто мы такие, чтобы считать, что происходящее реально? Не фантомно ли все, что видим мы?

Можно было бы вспомнить и любовь, «похожую на сон», и другие шлягеры конца ХХ века, вроде «узелок завяжется, узелок развяжется, а любовь – она и есть только то, что кажется». Но не будем. Просто отметим, что уравнением «жизнь – это сон» Пелевин начинает пользоваться на том этапе, когда эта мысль вряд ли может выглядеть оригинальной.

В начале пелевинский сон выступает всего лишь объяснением происходящего, разрешает любой драматический конфликт. В финале рассказа «Встроенный напоминатель» (1991) выясняется, что героине все приснилось.

Весь смысл «Девятого сна Веры Павловны» (1991) по сути дела в том, что снится же разная ерунда. Солипсизм назначает свою реальность единственно верной. Но кто сказал, что это не так, и есть ли вообще другая реальность? Многие произведения Пелевина так или иначе об этом, но в слабых вещах, а «Девятый сон Веры Павловны» относится к таким, механизмы вскрыты и лучше видны.

«Принц Госплана» (1991) предлагает нам поверить, что весь мир – компьютерная игра. То есть мы имеем дело с апгрейдом-гибридом шекспировского «Весь мир – театр» и кальдероновского «Жизнь есть сон». Поклонники Пелевина любят подчеркивать, что здесь их любимый автор предвосхитил фильм «Матрица», закрывая глаза на то, что использованные и там и там построения являются частью культуры на протяжении веков.

В примыкающем к «Принцу Госплана» рассказе «Проблемы верволка в средней полосе» (1991) герой, Саша Лапин, уже известный нам программист-геймер, а заодно и двойной тезка гитариста группы «Аквариум» электрического периода, тоже приходит к выводу «Возможно, это мне снится, возможно – я сам чей-то сон».

В «СССР Тайшоу Чжуань» (1991), где простой пьяница из китайской деревни становится правителем Советской империи, сюжетный механизм приводит читателя к тому же финалу: а может, все приснилось?

Рассказ «Спи» (1991) также о том, что жизнь есть сон.

Крупная форма тоже не обошлась без сновидений. В «Generation “П”» (1999) роль сна выполняют наркотические трипы Вавилена Татарского. В «Числах» (2003) банкиру Степе снятся вещие гомоэротичные сны. Героиня «Священной книги оборотня» (2004) пытается анализировать собственные видения. В «Шлеме ужаса» (2005) много внимания уделяется сну Ариадны, после чего мы узнаем, что «сны – это метафора».

Роман «Чапаев и Пустота» (1996) – наверное, самое популярное пелевинское произведение – целиком построен на означенном приеме. Бо́льшая часть действия снится герою Петру Пустоте под воздействием сильнейших медикаментозных препаратов. «Ничего не помню… Помню только сон, который мне снился…» – немного тавтологично объясняется Петр Пустота.

Тут интересен вот какой момент.

У Пелевина по дороге от ранних рассказов к «Чапаеву» происходит некоторый важный смысловой апгрейд. Традиционно сном в литературе пользовались как подспорьем, драматургическим механизмом, божком из машины. Ночные грезы вроде сна онегинской Татьяны помогали читателю понимать происходящее наяву, давали другой ракурс, новую перспективу. При этом сон был изначально ущербен.

«Его жизнь была своего рода сном, как и большинство жизней, из которых вытащили главную пружину»[14], – писал в «Записных книжках» Скотт Фицджеральд. «Ходить (играть, разговаривать) как во сне», говорим мы про не самые удачные действия, про заторможенность реакции.

В «Чапаеве» сон героя не бонус, не средство и уж тем более не цель. Сон, по Пелевину, теперь и есть жизнь героя. Не другая реальность, а первая. Не шифр, а сообщение.

Отсюда читательский интерес к пелевинским снам, которые в своей детализированности и реалистичности либо равняются основному повествованию, либо стремятся к экономичности притчи, доходчивости басни и иероглифичности анекдота.

Пелевин – по-настоящему народный писатель, он активно работает с корневыми мифами и проверенными схемами. И придумывает современный фольклор («Сила ночи, сила дня – одинакова хуйня»), и гоняет старый в хвост и в гриву («Миф о Тесее», анекдоты про Чапаева), эксплуатируя любую мифологему по полной.

Идея сна как альтернативной реальности, как подмены реальности и как ее разгадки – старейший прием, но теперь он – вполне заслуженно – еще и пелевинский.

Другие деньги

После выхода «Чапаева» одновременно с ростом популярности молодого писателя растет и его благосостояние. Профессионалом – то есть автором с контрактом – он стал в 1991 году, когда принес свои рукописи в издательство «Вагриус» и подписал свой первый договор.

В том же 1991 году «Вагриус» выпустил первую книгу Пелевина – сборник «Синий фонарь». Гигантским, еще советской школы тиражом в 100 тысяч экземпляров. Впрочем, особой веры в тиражи, обозначенные в выходных данных книг 1991 года издания, спустя двадцать лет ни у кого не осталось. Ясно одно: 91-й стал самым результативным для Пелевина – он издал почти два десятка повестей и рассказов.

Впрочем, даже это не могло поддерживать писателя на плаву. Имеются свидетельства, что в 1992 году он якобы жаловался Наталье Перовой, издателю журнала «Глас», представляющего русскую литературу XX века (прежде всего современную) в английском переводе, на финансовые проблемы, и она порекомендовала его своей подруге, журналисту индийской газеты Times of India Айше Кагал, в качестве помощника.

Молодой автор уже опубликованных крупных и малых форм подвизался ассистентом-консультантом, читал и переводил для нее российские газеты, договаривался об интервью. Во всяком случае, именно такая информация содержится в небольшой биографической статье о Пелевине журналиста Григория Нехорошева[15].

Подтвердить или опровергнуть это нам не удалось. Но в то время за подобные услуги обычно платили около 100 долларов в месяц – вполне себе приличные деньги, особенно если такая работа оставляла время на литературный труд. Так или иначе, в середине 1993 года Кагал вернулась на родину, и если халтура и была, то закончилась.

В 1993 году Пелевин получил Малую Букеровскую премию в 1200 долларов за сборник рассказов «Синий фонарь».

По нашим расчетам, годовой доход писателя в 1993 году мог составить чуть более 8000 долларов.

С 1994 года Пелевин обозначил приемлемый для себя гонорар в 100 долларов за машинописную страницу (объем, примерно равный половине небольшой газетной статьи или 1/150 части этой книги). Эту сумму он объявляет всем заинтересованным в его текстах редакторам изданий.

Подняв архив десятков изданий за 1994 год и найдя всего несколько публикаций, мы склоняемся к предположению, что 94-й был в материальном плане самым трудным для писателя. В 1995-м начались перемены к лучшему: Пелевин пишет для журнала «Огонек» рассказ «Папахи на башнях» за 300 долларов.

В 1995 году с произведениями Виктора Пелевина впервые познакомились французские читатели: в парижском издательстве Seuil вышли в свет «Омон Ра» и «Жизнь насекомых».

Но год настоящего финансового прорыва – 1996-й, когда прямо 1 января на прилавках магазинов появился роман «Чапаев и Пустота». Книга, отпечатанная «Вагриусом» тиражом десять тысяч экземпляров, разошлась за три месяца, и издатели спешно отпечатали еще двадцать тысяч.

Обычно начинающему автору платят около десяти процентов от издательской цены книги, умноженной на проданный тираж. Бывает, некоторая сумма выдается авансом. Но чаще не происходит и этого, и автор получает лишь авторские отчисления – роялти – по результатам продаж.

Следует отметить, что издательская цена намного ниже той, что мы видим на ценниках в книжных магазинах и тем более на лотках. Если на Западе торговля обычно довольствуется 20 процентами, то в России нередки случаи, когда на пути от издательства до прилавка книга дорожает вдвое и даже втрое.

Так или иначе, Пелевин благодаря «Чапаеву» должен был стать богаче почти на две тысячи долларов. Потом этот роман печатался в апрельском и майском номерах «Знамени» за 1996 год (дополнительный гонорар за такого рода публикацию мог составить порядка 500 долларов).

В том же 1996 году, несмотря на контракт с «Вагриусом», Пелевин отдает рукописи, объединенные в сборник «Бубен верхнего мира», в издательство «Терра».

Вероятно, отдав рукопись в «Терру», Пелевин собирался прозондировать почву, попробовать больше издаваться на стороне. Судя по тому, что в этом издательстве вышла всего одна книга, опыт не принес должного результата, и Пелевин продолжил печататься в «Вагриусе».

Итого в 1996 году могло быть около пяти тысяч долларов. Много это или мало?

Давайте вместе вспомним. Итак, обменный курс доллара к рублю на протяжении всего 1996 года варьировался от 4661 до 5560 рублей. Минимальная пенсия в Москве в 1996 году – 210 тысяч рублей (в среднем по РФ – 138 тысяч). С 1 мая 1996 года пособие для пенсионеров было повышено до 230 тысяч. Средний размер назначенной месячной пенсии составил в конце 1996 года 320 тысяч рублей. Пять тысяч долларов, пересчитанные по среднему курсу в 5 тысяч рублей за доллар, давали около двух миллионов рублей в месяц. Таким образом, если наши расчеты верны, Пелевин из своих писательских гонораров в 1996 году в месяц мог потратить в десять раз больше пенсионера.

Пелевин – поэт, философ и бытописатель пограничной зоны. Он обживает стыки между реальностями… Писатель, живущий на сломе эпох, он населяет свои тексты героями, обитающими сразу в двух мирах.

Александр Генис. «Феномен Пелевина»[16]

А вот другие аналогии. Сейчас, конечно, трудно поверить, но средняя цена квадратного метра жилой недвижимости в столице была 1050 долларов. То есть в 1996 году Пелевин мог заработать почти на пять квадратных метров – в нынешних ценах это было бы около двадцати пяти тысяч долларов, или где-то две тысячи в месяц. Деньги по нынешним меркам небольшие, но с голоду уже не умрешь. Тем более что в 1996 году средняя зарплата составляла 845 тысяч рублей, а Пелевин зарабатывал вдвое больше, если пересчитать на зарплату в месяц.

Впрочем, бухгалтеры тогда получали больше: их зарплаты начинались от миллиона в месяц и могли достигать 15 миллионов рублей. Именно они могли себе позволить и музыкальный центр Sharp за 8 миллионов рублей, и даже гараж за 15 миллионов. Кстати, именно в этом 1996 году неизвестный выиграл 588,3 миллиона рублей в «Лотто-Миллион». Это был самый крупный джекпот лотереи – тридцать годовых гонораров писателя такого уровня, как Виктор Пелевин.

На следующий после «Чапаева» год Пелевин не выдал на-гора ни одного произведения, поэтому доход его составляли только мелкие заработки в виде гонораров за журнальные публикации. Тяжелое материальное положение писателя спас «Вагриус», выплатив аванс за будущий сборник «Желтая стрела. Повести, рассказы».

Сборник тиражом 10 тысяч вышел в 1998-м и был стремительно раскуплен. Тогда «Вагриус» спешно допечатал еще столько же. Однако новый дополнительный тираж оказался на полках в июле 1998 года, и уже через месяц – в самый разгар дефолта – эти книги оказались мало кому нужны: стране в тот момент было не до домашнего чтения.

1999 год можно считать переломным. Сначала выходят «Чапаев и Пустота» и «Желтая стрела» тиражом 20 тысяч экземпляров. Следом – первое из переизданий повести «Омон Ра» все тем же двадцатитысячным тиражом. И наконец, в марте 1999-го «Вагриус» публикует новый роман «Generation “П”», выдержавший позже несколько переизданий. В том же 1999 году роман вышел сначала тиражом 35 тысяч экземпляров, потом издателям пришлось допечатывать сначала 40 тысяч, а под занавес года еще 20 тысяч экземпляров. В итоге в 1999 году Пелевин мог заработать почти 10 тысяч долларов.

К концу 90-х Пелевин еще не миллионер, но уже вполне состоявшийся писатель, который получил редкую возможность жить исключительно на доходы от своего литературного труда.

«Generation “П”»

Выход важных произведений искусства часто сопровождался критикой, иногда – судебными процессами (как с «Мадам Бовари» Флобера и «Цветами зла» Бодлера, вызвавшими негодование публики своим натурализмом и оскорблением нравственности). Но случалось и наоборот: полное невнимание современников, как, скажем, в случае с английским поэтом Уильямом Блейком, которого коллеги-романтики ни в грош не ставили, а на знамена подняли только несколько поколений спустя.

Бывало и так, что сам автор оставался страшно недоволен результатом, считал его безвкусным компромиссом, как был разочарован режиссер Жан-Люк Годар своим фильмом «Презрение» (1963) или Вуди Аллен – «Манхэттеном» (1979), а публика такой взгляд совсем не разделяла, вынося как раз эти компромиссные работы в топ.

В пелевинском наследии «Generation “П”» выделяется как раз таким меняющимся статусом.

Никакой

С одной стороны, «Поколение» – одно из самых известных произведений Пелевина, которое выдержало множество переизданий и принесло автору всенародную славу и финансовое благополучие. По данным Книжной палаты, которым у нас нет оснований не доверять, больше чем за десять лет суммарный тираж книги составил 360 тысяч экземпляров. Не зря из всего корпуса текстов режиссер Виктор Гинзбург выбрал для экранизации именно его – картина «Generation “П”» вышла в 2011 году (см. «Пи в квадрате»).

В то же время сложно представить другую пелевинскую книгу, которая вызывала бы столько упреков и критики.

«“Generation “П” – это несколько бестолковое повествование, которое, несмотря на то что оно временами то “глючит”, то “зависает”, читать все же занимательно. Жанр? Антиутопия не антиутопия. Сатира не сатира. Да, в общем-то, и неважно. Язык? Язык с точки зрения адептов “качественной” прозы – никакой. Это язык нынешнего “нового журнализма” – не без изящества, не без наблюдательности, не без бойкости и даже виртуозности, не без проницательных и парадоксальных обобщений…»

Это Лев Рубинштейн в статье «Когда же придет настоящий “П”?» в «Итогах» в 1999 году. Ему Пелевин, в принципе, не очень-то по душе. А вот другая цитата: «“Generation “П” написан привычно скупо, но непривычно небрежно. Когда автор хочет что-то похвалить, будь то “толстая ручка” или “узкие лацканы”, он пишет “невероятно”. Всякий раз, когда ему не хватает эпитетов, он обходится без них: “какое-то невыносимо тяжелое знание”, “какое-то восхитительное обещание как бы обрывалось в небе”. От распада языка пострадала вся конструкция романа – его структура не выдерживает замысла. Хотя сюжету выламывают руки, он отказывается тащить читателя к необязательной развязке. Отчасти этому мешает обилие деталей. Вся книга заросла лесом каламбуров»[17].

И далее: «Пелевин за десять лет буйной работы помог развернуть отечественную словесность лицом к XXI веку. Он вернул книгу брезгливо отвалившемуся от нее читателю, завладел интернетовской молодежью, обозлил отечественных критиков, привлек внимание сонного Запада, написал три тома сочинений и все еще не добрался до сорока. “Generation “П” – его первая осечка. Этот написанный по инерции роман – повод для остановки. Следующую книгу стоит писать лишь тогда, когда она обещает стать непохожей на предыдущие». Это уже Александр Генис в программной статье «Феномен Пелевина»[18]. Следует отметить, что он большой поклонник пелевинского таланта.

По мнению Сергея Москалева, всякая пелевинская книга отражает его тогдашний круг общения, и это отчасти объясняет коллизию с «Чапаевым» и «Поколением». «Почему он ничего выше “Чапаева” сделать не может? Потому что тогда он “летал” по сливкам российского эзотерического андеграунда, ядерные были люди, – считает Москалев. – А ко времени написания “Generation “П” стал тусоваться с рекламно-бомондными, стал ходить по приемам, к послам, атташе».

Б.Б.

Что это за «послы и атташе»? Каких-то обширных свидетельств погружения Пелевина в новый мир российского бомонда девяностых годов нам найти не удалось. За исключением разве что того факта, что одним из корректоров «Generation “П”» обозначен Сергей Лисовский – создатель одной из первых в Советском Союзе продюсерских компаний «ЛИС’С» и крупнейший рекламщик девяностых. (Это, впрочем, может быть шуткой или простым совпадением. Мало ли на свете корректоров по имени Сергей Лисовский.)

Также имеется указание на встречу Пелевина с олигархом, а впоследствии политэмигрантом Борисом Березовским. Она произошла в 1998 году в помещении верхнего буфета Театра имени Моссовета после спектакля «Горе от ума», где Олег Меньшиков, режиссер-постановщик и исполнитель главной роли в этом спектакле, праздновал свой день рождения.

«Березовский был таким же, как на экране телевизора, – маленький, аутичный, кажущийся печальным, ничего не излучающий, – пишет критик Татьяна Москвина. – Он поблагодарил Меньшикова за доставленное сегодня удовольствие. “Я даже не заснул, как обычно, – признался олигарх. – Вы, Олег, уносите нас в прекрасное, фантастическое царство, где мы забываем, насколько мерзка жизнь… – Тут Березовский саркастически и скорбно засмеялся: – Вы даже не представляете, насколько она мерзкая, эта жизнь…” И он выдержал хорошую артистическую паузу, чтобы мы представили, насколько жизнь мерзка»[19].

По словам Москвиной, на встрече присутствовал и Пелевин. «Автор “Чапаева и Пустоты” держал Меньшикова за руки и, почему-то поминутно целуя его то в левую, то в правую щеку, пытался рассказать буддийскую притчу про ад цветных металлов, который предназначен специально для актеров, – вспоминает Москвина. – А Борис Абрамович сказал тост в честь артиста, запомнившийся, кстати, Пелевину, потому что тот вставил кое-что из этого текста в свой роман “Поколение “П”».

Слова Березовского про эскапизм и мерзкую жизнь вошли в роман практически verbatim, без изменений. За ангажированно подготовленный сюжет с участием Березовского и Салмана Радуева герой «Поколения», начинающий пиар-технолог, получает неофициальную премию.

Запершись в кабинке, Татарский распихал пачки банкнот по карманам – он никогда еще не видел такой кучи денег одновременно. Разорвав конверты на мелкие клочки, он бросил обрывки в унитаз. Из одного конверта выпала записка – поймав ее в воздухе, Татарский прочитал: «Ребята! Спасибо вам огромное, что иногда позволяете жить параллельной жизнью. Без этого настоящая была бы настолько мерзка! Удачи в делах, Б.Б.»

Generation «П»

Мелафефон

Проблема «Generation “П”» вряд ли была в смене круга общения, даже если эта смена и произошла: Бунин ходил на приемы и написал «Темные аллеи». Подавляющее большинство бездарей никуда не ходят, но ничего особенного предложить читателю тоже не смогли. «Логико-философский трактат» основателя аналитической философии Людвига Витгенштейна был написан в окопах Первой мировой, а «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста – в пробковой комнате, и что с того?

У рок-групп существует понятие «комплекс второго альбома». Вышла дебютная пластинка: успех, гастроли, восторженные рецензии, критики приветствуют приход новой «Нирваны», как Белинский приветствовал «нового Гоголя». Гонорары растут квантовыми скачками, поклонницы атакуют гостиничные номера, Элтон Джон зовет к себе на вечеринку. И тут пора бы уже выпустить второй альбом. Который когда-нибудь обязательно выходит и оказывается – кто бы мог подумать? – похожим на первый, только хуже. Субъективно хуже, потому что объективно он может быть ровно таким же, только вот публика уже хочет другого.

Пелевин дебютировал в конце 1980-х, до «Чапаева и Пустоты» он успел выпустить две крупные вещи и пару дюжин рассказов, но все равно в определенном смысле «Чапаев» был его дебютом. Для страны, для русских читателей от Камчатки до Калининграда, включая и многих литературных критиков, «Generation “П”» стал тем самым «вторым альбомом», про который уже принято говорить, что автор исписался, что раньше было лучше, что мы надеялись, а он не справился. «Generation “П”» был следующим романом после, наверное, крупнейшей пелевинской удачи за всю жизнь. После «Чапаева» от Пелевина естественным образом ждали продолжения успеха, повторения непарного события, которого быть просто не могло.

Параллели с «Чапаевым» в «Поколении» найти нетрудно.

Во-первых, обилие культов и философских концепций эзотерического плана. В обеих книгах миром управляет тайное общество, никому и ничему нельзя верить, включая собственные глаза. Все иллюзорно. Создается иллюзия в голове Котовского или в недрах Института пчеловодства – это уже детали.

Во-вторых, ситуация бурлящей нестабильности и скачущих социальных лифтов. Постреволюционная советская Россия и постперестроечная Россия в «Чапаеве», постреформенная, но не сильно успокоившаяся Россия в «Generation “П”». Оружие и опасности и там и там.

В-третьих, кокаин как признак случайного, шального достатка.

В-четвертых, в принципе характерный для Пелевина (а заодно и для доброй половины голливудских фильмов, созданных в каноне «волшебной сказки») образ инициации простодушного. Путь героя (а с ним и читателя) составляют перипетии, то есть переходы от незнания к знанию. Это распространенный, но не повсеместно используемый прием.

Наконец, в-пятых, главный герой – такое же альтер эго писателя, каким был Петька. Теперь это молодой образованный человек в новых неожиданных обстоятельствах, интеллектуал на службе иных сил, предатель цеховой морали ради неизведанного, в погоне за кантовским ноуменом, в поисках разгадки.

Как сказал сам писатель в интервью Наталье Кочетковой, опубликованном в «Известиях», Вавилен «появился на свет» в эссе «Имена олигархов на карте родины», подписанном Татарским[20].

Это эссе, вышедшее в «Новой газете» 19 октября 1998 года, является классическим свифтовским «скромным предложением». Чтобы привлечь внимание к вопросу, автор доводит ситуацию до абсурда. Джонатан Свифт, писавший свой памфлет в голодные времена в XVIII веке, предлагал узаконить продажу детей ирландских бедняков в пищу англичанам. Пелевин предлагает закрепить за олигархами шефство в населенных пунктах, созвучных их фамилиям, то есть ввести крепостное право в мягкой форме – пора, мол, «и о народе подумать» (воплощать фантазии писателя в жизнь российская власть стала спустя всего два года: олигарха Романа Абрамовича, например, прикрепили к Чукотке, сделав губернатором).

Вернее, предлагает не Пелевин, а В. Татарский, главный научный сотрудник межбанковского комитета по информационным технологиям, как следует из подписи под текстом. По смыслу все верно. «Имена олигархов» – пиар-продукт, достойный Вавилена Татарского. А появился он на свет в то время, когда Пелевин работал над «Generation “П”».

Вавилену Татарскому суждено было стать для корпуса текстов Пелевина сквозным персонажем, связывающим между собой разные пелевинские вещи.

– А правда, – спросил он, – что ты с самим Татарским работал? Малюта перекрестился. – Первый учитель, – сказал он. – Всем худшим в душе обязан ему.

Числа (2003)

– …Вот, например, вчера вечером я наступил политтехнологу Татарскому. Слышала про такого? – Слышала. Он что, умер? – Зачем. Забормотал во сне и перевернулся на другой бок. Я его всухую замочил.

Священная книга оборотня (2004)

Татарский встречается в «Числах» (2003), в «Священной книге оборотня» (2004) и на вампирском балу в электронной «неофициальной» версии «Empire “V”», гуляющей по интернету (2006) (см. «Empire “V”»).

Но Татарский все же не Петька и тем более не Василий Иванович. Те, кто знал Пелевина по «Чапаеву», несколько расстроились, получив в качестве продолжения «Generation “П”». Но зато те, кто знакомился с Пелевиным впервые, оказались в восторге.

«Generation “П”» стал по-настоящему народным романом. Его растаскали на цитаты. В обиход продвинутых пользователей, проводящих всю жизнь в интернет-сообществах, оттачивая остроумие, вошел «мелафефон» – слово на иврите, обозначающее огурец и входившее в самодельную мантру ОМ МЕЛАФЕФОН БВА КХА ША («дайте мне соленый огурец»). Теперь мелафефоном можно назвать не только огурец, но и то, что его напоминает по форме.

Мелафефон проник и на страницы «Ананасной воды для прекрасной дамы», выпущенной больше чем десятилетие спустя. Один из героев, Семен Левитан, описывает свое житье в Израиле: «Недавно вот симпатичный юноша попросил огурца на хорошем иврите. Так я дал – разве ж мне жалко». Для Пелевина характерна подобная интертекстуальность и зарифмованность текстов между собой.

К числу афористичных находок-мемов в «Generation “П”» относятся: телевизор как «маленькое прозрачное окошко в трубе духовного мусоропровода», «Солидный Господь для солидных господ», «телевизионно-бурильная установка», а также реклама Coca Cola – «Сие есть кровь Моя» (которая одновременно рифмуется с пелевинским же постгребенщиковским «Будвейзер Господа моего» и московской выставкой «Запретное искусство-2006», которая была осуществлена через несколько лет после выхода романа и вызвала скандал в религиозных кругах, организаторы даже были признаны виновными в разжигании религиозной розни и заплатили штраф, а грозило им и вовсе лишение свободы до пяти лет).

И наконец, часто цитируемое и, может быть, самое удачное: «Антирусский заговор, безусловно, существует – проблема только в том, что в нем участвует все взрослое население России».

Пожалуй, в «Generation “П”» еще сильнее, чем в «Чапаеве», проявился характерный талант Пелевина, позволяющий ему выдавать емкие и запоминающиеся формулировки. Проделывать работу, которую до него совершали Грибоедов и авторы, скажем, «Бриллиантовой руки», то есть создавать шум времени, обжигать кирпичи любой беседы, выпекать афоризмы, что нас всех переживут.

Одна из наработок Пелевина прошла успешную проверку в условиях рыночной экономики. Талант копирайтера Татарского оценили во внелитературной реальности.

От Архангельска до Колы

В 2005 году завод «Дека» решил побороться за место на рынке прохладительных напитков, предложив более здоровую альтернативу заграничной коле – русский квас. Изначально его собирались назвать «Добрыня Никитич». Но создатели бренда вовремя вспомнили про «Generation “П”» и передумали. Богатырскую марку разрабатывали полгода, но за полтора месяца до запуска линии «Добрыня» был заменен на «Николу». Слоган частично позаимствовали у писателя.

У Пелевина в «Generation “П”» возникает идея «не-колы» – «7Up – The Uncola». Кроме того, упоминается и сам Никола в слогане: «Спрайт – не кола для Николы». «Дека» выпустила свой квас под слоганом: «Квас не кола, пей “Николу”». Сходство и идеи, и формы налицо.

Что не отрицали и на самом заводе. «Слоган “Квас не кола, пей “Николу”!” навеян произведением “Generation “П” Виктора Пелевина, – признавался в интервью газете “Деловой Петербург” Никита Волков, директор по маркетингу “Деки”. – Мы зарегистрировали наш товарный знак в марте, и все права на него принадлежат нам. Все время хотим поблагодарить Пелевина, но контактов нет»[21].

Производители якобы пытались выйти на Пелевина, чтобы выкупить у него права на слоган, но не достигли успеха. Поэтому решили использовать его на свой страх и риск. Тем более юристы пришли к выводу, что писателю доказать «плагиат» в суде будет крайне затруднительно: фраза не зарегистрирована им в качестве товарного знака, к тому же слоган видоизменен. Возможную победу истца в суде юристы оценили не выше чем в десять процентов.

Чтобы обезопасить себя от возможных исков, компания даже подстраховалась и заказала филологическое заключение, в котором указано, что связи между «Николой» со слоганом из книги не больше, чем с народной пословицей «От Архангельска до Колы – тридцать три Николы» (Кола в данном случае – уездный северный город).

Квас «Никола» появился в продаже весной 2005 года и активно рекламировался по телевидению. Правда, вскоре идея получила развитие и «пелевинский» слоган уступил новым: «Всякой химии бойкот! Пей “Николу” круглый год!» и «Нет коланизации! Квас – здоровье нации!».

Впрочем, и новые слоганы эксплуатировали все ту же пелевинскую идею не-колы. По данным исследовательской компании «Бизнес-Аналитика», в 2007 году квас «Никола» занял четверть российского рынка кваса, став вторым по популярности после «Очаково». Так креатив Вавилена Татарского, а вместе с ним и самого Виктора Пелевина прошел проверку боем.

Владимир Владимирович

На вопрос «Кто важнейший для Пелевина писатель?» инстинктивно хочется ответить: Кастанеда. Это тот же инстинкт, что заставляет нас с полтычка называть столицей штата Нью-Йорк город Нью-Йорк. То есть так себе инстинкт. Роль Кастанеды в формировании Пелевина огромна, влияние велико, особенно в ранних вещах, но тотемным пелевинским Автором, которого хоть тушкой, хоть чучелом надо обязательно протащить в книгу, служит другой уважаемый романист.

Выпускник Кембриджа, резидент Выры и Биаррица, дорогой Владимир Владимирович.

На первый взгляд не самые близкие литераторы, а приглядишься – куда уж ближе. Пелевин наверняка впервые столкнулся с Набоковым в конце восьмидесятых. Тогда ротапринтные и привозные издания ходили по рукам полулегально, добавляя чтению особый флер: вроде бы сам– или тамиздат, запретные плоды просвещения, но кто за Набокова-то посадит в перестройку?

Он нашел тип героя, который один из нас – человек переходного времени, уже совсем очищенный от совка, но испытывающий с ним непосредственную связь.

Марат Гельман, галерист

Крупнейший русский писатель XX века крепко перепахал всех обитателей нашего литературного поля. Пелевин здесь не стал исключением.

Странные сближения бывают так часто, что странно называть их странными. Разве странно, что американский художник Энди Уорхол, по легенде, придумал эмблему для рок-группы «Алиса»? Что «блюдечко с голубой каемочкой» веселые одесситы Ильф и Петров взяли из поэта Серебряного века Осипа Мандельштама, который, в свою очередь, подсмотрел его у американца О’Генри? Что лучшим другом мрачноватого композитора Раймонда Паулса был жовиальный актер Андрей Миронов?

Главный писатель пелевинского иконостаса – Набоков.

И если при всем желании невозможно было с позиций жителя Чертанова эмулировать аристократический холодок, то засандалить не самую прозрачную аллюзию, тончайший намек – за милую душу.

Пастернак + 1/2 Nabokov

Сначала эти намеки действительно тонки и эзотеричны, в том смысле, что рассчитаны на своих и могут считываться только пристальным читателем.

В раннем рассказе «Ника» (1992) появляются набоковско-бунинские мотивы. В конце последней части «Энтомопилог» романа «Жизнь насекомых» (1993) звучат песенные строки:

…Завтра улечу

В солнечное лето,

Буду делать все что захочу.

Финал издали, через десятилетия рифмуется с набоковским A good night for mothing – последним предложением романа Bend Sinister («Под знаком незаконнорожденных», 1947), продолжая насекомую тему. Moth – мотылек, ночная бабочка, проститутка. Nothing – ничто, важная категория для рассуждений светляков и вообще пелевинского дискурса. Good for nothing – ни для чего не пригодный.

В принципе, болезненную любовь Пелевина к каламбурам можно отчасти объяснить и почитанием Набокова, который сам позволял себе изумиться (и пригласить читателя к изумлению) переливам игры слов. В особенности это касается более позднего пелевинского периода, когда сорняками заколосились каламбуры двуязычные (см. «Каламбуры»).

Однако сначала приветы любимому автору Пелевин посылал осторожно, исподтишка. Пассаж из «Чапаева и Пустоты» напоминает о «Камере обскуре» (1932–1933), но отсылка вполне ненавязчива. Судите сами: «Вместо вчерашнего темного платья на ней была какая-то странная полувоенная форма – черная юбка и широкий песочный френч, на рукаве которого дрожали цветные рефлексы от графина, расщеплявшего солнечный луч…»

Позже, в двухтысячных, Пелевин запускает Набокова гулять по своим романам этаким навязчивым визитером, дезавуированным соглядатаем. В литературоцентричном романе «t» (2009) в разговоре возникает «птичья фамилия – не то Филин, не то Алконост». Речь, конечно же, идет о Сирине – псевдониме Набокова берлинско-парижского периода.

«Священную книгу оборотня» (2004) предваряют два эпиграфа, один из которых отсылает к «Лолите». Большой почитательницей классика выказывает себя вечная девочка-подросток лиса А Хули. Героиня «Священной книги оборотня» выбирает себе псевдоним, отсылающий к роману «Ада» (1969). «Найдя через Google подходящий список, я взяла из самого его начала имя Адель. В аду родилась елочка, в аду она росла…» Впоследствии волк Саша Серый зовет ее просто Ада.

А Хули за Набокова готова перегрызть глотку. «Я любила Набокова с тридцатых годов прошлого века, еще с тех пор, когда доставала его парижские тексты через высокопоставленных клиентов из НКВД. Ах, каким свежим ветром веяло от этих машинописных листов в жуткой сталинской столице! Особенно, помню, меня поразило одно место из “Парижской поэмы”, которая попала ко мне уже после войны».

В «Empire “V”» (2006) опять Набоков: «Покойный Брама был большим ценителем Набокова – это подтверждали портреты на стене. В его библиотеке было не меньше тридцати препаратов, так или иначе связанных с писателем. Среди них были и такие странные пробирки, как, например, “Пастернак + 1/2 Nabokov”».

Обилие ссылок на Набокова не оставляет сомнений в том, что эмигрантский автор страшно важен для Пелевина. Вопрос почему?

Общего у них меньше, чем различий. Двуязычные каламбуры и фантастические построения на одной чаше весов. На другой – разные судьбы, разное отношение к стилю и к «мистическому», разные писательские стратегии. И эта другая чаша сильно перевешивает.

Наверное, дело в том, что Набоков – старший по званию и яркий пример международной конвертации русского писателя. Мировой, русский, но в то же время американский классик. Для Пелевина это, похоже, имеет исключительное значение.

Встроенность

«Я как-то брала у него интервью про “Generation “П”, – вспоминает Анна Наринская. – В три часа ночи звонок. Пелевин продолжает наш разговор с какой-то, может, излишней ночной восторженностью и с постоянной присказкой “Ты подумай, этот роман мог быть написан в Калифорнии”. Для него страшно актуальна и важна встроенность в мировой литературный процесс».

Кому как не Набокову служить недостижимым образцом в таком многотрудном деле?

В том же «Empire “V”» читаем: «На стене висели две картины с обнаженной натурой. На первой в кресле сидела голая девочка лет двенадцати. Ее немного портило то, что у нее была голова немолодого лысого Набокова; соединительный шов в районе шеи был скрыт галстуком-бабочкой в строгий буржуазный горошек. Картина называлась “Лолита”.

Вторая картина изображала примерно такую же девочку, только ее кожа была очень белой, а сисечек у нее не было совсем. На этой картине лицо Набокова было совсем старым и дряблым, а маскировочный галстук-бабочка на соединительном шве был несуразно большим и пестрым, в каких-то кометах, петухах и географических символах. Эта картина называлась “Ада”».

Интерес именно к «Лолите» легко объяснить. Помимо фиксации яркого архетипа это самое известное и самое коммерческое произведение Набокова. Символ успеха. Успеха не как популярности, а как возможности позволить себе уединение: в Монтре, Корее, Берлине или буддийском монастыре.

«Лолита» не компромисс с бульварностью, а честный писательский труд, который в то же время приносит ее автору благодарную аудиторию, размер которой значительно превосходит почитателей всех остальных его работ. Такой симбиоз популярности и бескомпромиссности, очевидно, должен был особенно прельщать Пелевина, поскольку он и сам всячески пытается исполнить похожий трюк.

Русский человек на интервью

Как пошучено в «Записных книжках» Довлатова, «я видел тех, кто видел Ленина». Если сам Пелевин в настоящее время чрезвычайно трудно доступен (а здесь «чрезвычайно трудно» означает полную невозможность авторов настоящей книги поговорить с ним), то представляется логичным взять первую производную.

Писатель Пелевин не всю свою писательскую жизнь чурался журналистов. В 90-е он более охотно шел на контакт. Режим ограничения доступа был мягче, дистанция короче.

Вспоминает тележурналист Андрей Лошак:

«Я первым на телевидении брал интервью у Пелевина. Год был 96-й, я тогда работал у Парфенова в “Намедни” – неполитические новости за неделю. Я до этого читал “Синий фонарь”, мне дико понравился роман “Чапаев и Пустота”. Он “Букера” не получил, а должен был. И вдруг все начали о нем говорить, какое-то стало накапливаться напряжение вокруг имени. Я пробил сюжет, Парфенов согласился. Как раз кстати у Пелевина вышла смешная штука в “Независимой газете” – социальный проект “Ультима Тулеев, или Дао выборов”. Он взял людей, претендовавших на пост президента, и с помощью морфинга вывел идеального политика: трансмутация Жириновский + Явлинский = Жиривлинский. Зюганов + Ельцин = Зюгельцин. Я показал Лёне – ему очень понравилось. Штука попала в “Намедни”.

Я начал его искать для интервью. Он гостил тогда в Америке, а имейлов не было, общались при помощи факсов. В ответ получил нестандартное письмо, где говорилось, что как личность он совершенно неинтересен и этого достиг долгими годами работы над собой. Пелевин предложил взять старый советский фильм “Чапаев” и интервью построить на кадрах фильма, подставить вопросы под Петьку, а он как Василий Иванович отвечает.

Это было довольно свежо. Он приехал в Москву через месяц, предложил встретиться возле кинотеатра “Пушкинский”, там кафе было, “Лукоморье” вроде. В нем стояла редкая тогда Lavazza и по-европейски пахло кофе. В общем, он не пришел на встречу. Это было вполне ожидаемо, но неприятно. Он жил тогда с родителями в Чертанове. Я дозвонился до родителей, они говорят: знаете, ужасное дело, накануне встречи “Витенька загремел в реанимацию”. Выяснилось, что он выпивал в Москве, и какие-то тетки подсыпали ему клофелин. К счастью, через неделю он вышел из больницы и с юмором об этом рассказывал. Говорил, что потерял бдительность в Америке. А так-то чуть не отдал концы.

Наконец, мы встретились. Он принес листочек с написанными ответами на вопросы, мы зачитали на камеру. Причем на объектив был надет футляр, чтобы не дай бог мы его не сняли. Под техномузыку смонтировали, единственное фото, которое смогли найти, – маленькое такое на вагриусовской книжке. Мы его морфили чуть ли не неделю из Пелевина в Чапаева. А потом однажды через несколько месяцев Пелевин позвонил мне на домашний и рассказал странный анекдот. Что ему написал человек из Белоруссии, которого звали ровно так же, как героя “Дня бульдозериста”, и с которым в жизни произошло что-то похожее».

Затворники

С 1972-го – года выхода первой части «Крестного отца» – и до конца жизни (2005) исполнитель роли крестного отца дона Корлеоне Марлон Брандо ни разу так и не смог заплатить по счету ни в одном ресторане нью-йоркской Маленькой Италии. «Ну что вы, дон Корлеоне!» – рассыпались в улыбках кабатчики и отказывались брать с него деньги.

Поскольку продолжалось это три десятка лет, можно предположить, что великого актера такое положение вещей не очень тревожило: он продолжал ходить в эти рестораны, продолжал просить счет и картинно удивляться, что все опять бесплатно.

Такой характер. Такой темперамент. Возможно, за бесплатный обед приходилось фотографироваться на память с хозяином заведения. Шел и на это. Есть подозрение, что не без удовольствия. Потому что если человек действительно не хочет ни с кем общаться, то он, как великий российский математик Григорий Перельман, и не общается, обрубив все связи с внешним миром.

Или социализируется только с себе подобными, как Бобби Фишер, который жил исключительно с шахматистками неважно из какой страны: Венгрии, Югославии, Японии.

Или как актриса Грета Гарбо, которая перестала сниматься в 36 и еще полвека провела в нью-йоркских гостиничных апартаментах, не дав ни одного интервью. А зачем? Обеспеченная актриса на пенсии не нуждалась в дополнительной рекламе. И похоже, не испытывала острой нехватки общения с журналистами.

Похожая история приключилась с писателем Сэлинджером. В 48 он издал свою последнюю повесть «16-й день Хэпворта 1924 года» и удалился в добровольное нью-гэмпширское заточение, пресекая через суд попытки опубликовать его переписку и предать огласке частную жизнь. А уж как за ним охотились.

Все понятно. Писатель сказал то, что хотел сказать. Человек вообще не обязан разговаривать с незнакомцами. Объяснения утомительны. По любым вопросам обращайтесь к каноническому корпусу текстов.

В девяностые Пелевин еще появлялся на людях, давал, пусть и нечастые, интервью. Самое, наверное, яркое – Карине Добротворской для Vogue[22], в котором писатель объяснил, почему предпочитает короткую стрижку («ты можешь просто голову сунуть под кран, когда моешь рожу»), выдал свою трактовку зодиакальной системы («созвездий не двенадцать, а тринадцать») и всю дорогу настойчиво клеил интервьюершу. Однако в последние десятилетия контакт с внешним миром свелся к минимуму, диалоги с журналистами – по пальцам пересчитать.

Автор «Чапаева» вошел в ряд антипубличных публичных фигур.

Принципиальное отличие в том, что Пелевин не закончил профессиональную карьеру, не ушел на покой, не достиг статуса богоравного чемпиона. Он продолжает писать и публиковать книги с ровной периодичностью.

Книги не самый ходовой товар на свете, и романам даже такого популярного автора никогда не повредит рекламная кампания. Наверняка издатели регулярно обращаются к писателю с просьбой для общего же блага все-таки дать пару-тройку интервью ведущим изданиям, сходить на телешоу, мелькнуть в светской хронике. Ему не больно, а тиражам польза выйдет. На подавляющее большинство просьб такого рода Пелевин отвечает отказом. Почему?

Вопрос занимает многих. Кто-то видит за этим обыкновенную нерасположенность к общению, а кто-то – иезуитский расчет, долгоиграющую пиар-компанию от обратного.

«Я Пелевина видел»

«Я Пелевина видел, разговаривал с ним, – говорит Леонид Парфенов. – Является ли его нелюдимость частью тактики или он просто не любит отвечать на вопросы, не знаю. Для меня публичность не проблема, но в принципе зачем давать интервью, вообще непонятно. Только если появляется инфофон перед выходом чего-то: книги, фильма, – тогда готовишь и прогоняешь три-четыре одинаковые телеги, а обычные интервью вообще никому не нужны. Возможно, это часть пелевинского характера. И еще я думаю, он просто не хочет принижать значение текста своими объяснениями, дабы не девальвировать высказывание. Текст есть, поставлена точка. А иначе придется неизбежно упрощать, идя на поводу у интервьюера. Поэтому он и отказался от интервью».

Филолог Михаил Безродный склоняется к версии о сознательном манипулировании общественным мнением: «О причинах популярности Пелевина могу только гадать. Полагаю, что не последнюю роль тут играла (играет?) маска анахорета, натянутая во времена, когда литераторов хлебом не корми – дай чем-нибудь “поделиться” с телезрителями или картинно покурить, позируя для “Лиц рус. лит-ры”».

Теоретизирует Сергей Шнуров: «Так он может подглядывать, не будучи узнаваемым. Не давать интервью гораздо умнее, чем давать. У меня другая история. По первости я тоже хотел не давать интервью, подспиздить у Пелевина эту стратегию, но в мире шоу-бизнеса это нереально».

Вспоминает поэт Татьяна Щербина: «Тогда только вышел “Чапаев и Пустота”. Я помню, что он сказал: “Я вообще такое принял решение, буду общаться только с издателями и критиками, может быть, но только строго по делу, больше ни с кем”. Так он и сделал. И почему он в темных очках – тоже объяснил. Это страх. Он боится фотографироваться, ведь каждая фотография отнимает жизнь понемножку».

О том, как проходили такие технические интервью, строго по делу, только с критиками и издателями, можно понять из рассказа Бориса Войцеховского, который в 1999 году брал у Пелевина интервью для «Комсомольской правды».

«Об интервью удалось договориться через тогдашнего пресс-секретаря “Вагриуса” Таню Макарову, – вспоминает Войцеховский. – Она мне дала его электронный адрес, а ему сказала что-то типа “вот этому юноше нужно ответить”. Тут просто совпало: мне хотелось пообщаться, ему – прорекламировать свою новую книгу. Он отвечал оперативно. Был этакий пинг-понг: я ему вопрос, он мне ответ. Так продолжалось дня полтора с перерывом на сон. На вопрос “где вы?” ответил следующее: “Я не знаю, кто Я, а вы хотите, чтобы я вам сказал, где это Я находится. Это ясно?” Но впечатление оставил приятное. Отвечал на все вопросы и делал это интересно. Писатели часто оказываются в жизни занудами, а этот – такой живчик. После мы общались еще раз – точно так же: по электронной почте и под выход очередной книги. Это было еще одно большое интервью, но потом у него сменился адрес почты».

При этом к западным медиа, судя по всему, Пелевин несколько более лоялен.

«В 1997 году я издавал в “Вагриусе” биографию Аллы Пугачевой, – вспоминает журналист Алексей Беляков. – В кабинете Глеба Успенского я и встретился с Пелевиным. Был он заторможенный, как персонаж из того анекдота с черепахами (“Они как ломанутся!”). Пелевин показал Глебу с гордостью какое-то свое интервью в немецкой (кажется) газете. Была там и его фотография.

– Ты же не фотографируешься! – засмеялся Глеб.

– Ну вот… Да… Так получилось… – невнятно ответил Пелевин.

Из чего стало ясно, что для западной и нашей прессы у “загадочного” автора действует политика двойных стандартов».

Это можно объяснять по-разному. С одной стороны, для Пелевина всегда было важным признание на Западе, с другой – западные журналисты не так часто донимают писателя. Да и язык практиковать полезно.

Односторонние связи

Своя теория, объясняющая «нелюдимость» Пелевина, которая формировалась как раз в середине девяностых по мере роста популярности писателя (и достигла мифических масштабов к концу нулевых), имеется и у Сергея Москалева.

«Когда вы читаете книги или слушаете музыку какого-то человека, вы находитесь под впечатлением от гения, – говорит он. – Потом встречаетесь с ним лично, ожидая феерии, и вдруг обнаруживаете, что ваш собеседник суховатый, скучноватый, эгоистичный, как личность так себе. Так вот тут как раз тот самый случай. Два-три публичных выступления – и он будет неинтересен, два-три ток-шоу – и все обломятся. Потому что пчела летает и собирает мед. Затем можно взять мед из соты – он ощутим, он есть. А когда поймаете пчелу на лету – меда не найдете, какой-то миллиграмм. Витя – огромная такая пчела: он летает по ситуациям, по людям, по тусовкам. Всегда с собой записная книжечка. Где другие упускают, Витя ничего не упускал. Все записывалось, приперчивалось, добавлялись забавные моменты.

Если рассматривать человека как компьютер, бывают люди с очень мощными процессорами, а есть еще операционные системы – то, что взаимодействует с пользователем, с окружающим миром. У Вити – один из мощнейших процессоров с достаточно слабой, поврежденной операционной системой. Грубо говоря, десять лет приходя в гости и присаживаясь попить чаю, он ни разу не принес пачку печенья, хотя двадцать человек вокруг него это делали. Отсюда его “отшельничество”. Потому что как только он начинает взаимодействовать на человеческом уровне, сразу проблемы. Витя правильно поступает, что никуда не лезет, его влияние на умы связано с тем, что он не тратит энергию на работу с внутренним кругом. Витя транслирует идеи на уровень страны, но у него нет внутреннего круга. Он всегда был одинок».

Коллеги прекрасно понимают логику пелевинского поведения. «Отказ от общения с прессой – это не затворничество, а правильное отношение ко всей ситуации, – считает автор “Ногтей” и романа “Pasternak” Михаил Елизаров. – Тут можно только позавидовать. Он избавил себя от тягостной необходимости общаться с людьми, которые ему не близки, чужие. Он сохранил суверенитет. Его отказ от общения по пиар-итогу, к которому он, наверное, не стремился, выше, чем у других. В этом его мастерство. Он просто здорово делает свою работу».

А возможно, Пелевин просто инстинктивно заполнил некую культурную нишу и вписался в заданное амплуа. «Всегда в любой стране нужен такой таинственный человек в культуре, затворник какой-нибудь, который живет инкогнито, в черных очках, скрываясь, – считает кинорежиссер Максим Пежемский. – У нас такой человек – Пелевин».

Чтобы закрыть сюжет, последнее воспоминание на тему.

«Когда я о нем тогда писал, мне Глеб Успенский дал его домашний номер (мобильные были еще не в ходу), – вспоминает Алексей Беляков. – Звоню: “Алло, здравствуйте!” Отвечает глухой мужской голос: “Ты звонил. Ты звонил-звонил-звонил. Звонил…” и так монотонно бормочет несколько минут, словно находясь в иной реальности. Я понял, что контакт невозможен, и повесил трубку. Больше по этому номеру уже никто не отвечал».

Впрочем, нельзя исключать и того, что Беляков просто ошибся номером.

Китай

Китай, крупнейший геополитический сосед СССР, традиционно играл далеко не первую скрипку в оркестре культурных ассоциаций советских граждан. Практически единственная страна, с которой Советский Союз вел прямые военные действия во второй половине ХХ века, удостоилась двух противоположных по смыслу анекдотов. Один – про оптимиста, который учит английский, и пессимиста, который учит китайский. Другой – про намерение Китая послать в зону конфликта два танка: «Как? Оба?!» Страх за маской превосходства.

Но у продвинутых пользователей Китай котировался высоко – как страна-производитель знатного гонконгца Брюса Ли, шаолиньских монахов и вековой даосской мудрости. Пелевин был пользователем продвинутым изрядно, поэтому тема Китая активно играла у него еще в 1991-м – в рассказе «СССР Тайшоу Чжуань. Китайская народная сказка» с зачином: «Как известно, наша вселенная находится в чайнике некоего Люй Дун Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани».

Правда, в истории простого крестьянина из Поднебесной, который с какого-то перепугу очутился в кресле правителя советской империи, Китай не более чем ширма, из-за которой выглядывает простодушный посторонний. Вся культурная специфика относится к осени Советского Союза.

Рассказ 1999-го «Нижняя тундра» гораздо более китайский, хотя и здесь автор склонен использовать экзотический антураж, односложные имена и прочую тигрово-драконью машинерию прежде всего для сатиры на современную Москву с клофелинщицами у Курского вокзала.

Китайские мотивы есть и в «Чапаеве и Пустоте» (1996), и в «Generation “П”» (1999) – наиболее популярных пелевинских вещах. Сам Пелевин свое отношение к родине Конфуция и фальшивых кроссовок сформулировал на семинаре, который он провел в Токийском университете 26 октября 2001 года, свидетельство о чем сохранилось в стенограмме выступления:

«В Китай влечет очень много всего. Я очень люблю древнюю китайскую литературу. Очень многие направления человеческой мысли, которые меня всерьез занимают, возникли там… Мне кажется, что у этой страны огромное будущее. Там чувствуешь прошлое и будущее и стоишь как бы на сквозняке, который дует из одного места в другое. К тому же каждый пятый человек на Земле – это китаец».

Можно сказать, что в его книгах китайское уступает по индексу цитирования только американскому. Все-таки английский Пелевин знает достаточно хорошо, чтобы жонглировать словами и продуцировать кросскультурные каламбуры, а ни мандаринский, ни кантонезский в таком совершенстве не освоил. Хотя кое-какие слова он не мог не выучить в своих китайских путешествиях.

Ритрит молчания

«Слову “хуй” я, конечно, научил его первым делом, – рассказывает синолог Бронислав Виногродский. – “Хуй” в китайском записывается разными иероглифами и имеет много значений: возвращаться, собрание, соединение, оборот…»

Виногродский – виднейший китаевед и переводчик. В 1997-м он вместе с Михаилом Баевым открыл в переживавшем тогда смену владельцев и ремонт московском саду «Эрмитаж» тематический «Клуб чайной культуры» с фонарями, шкафчиками и столами из древесных корней. В конце 1990-х в число завсегдатаев клуба входил и Пелевин.

После нескольких лет общения возникла идея экспедиции в Китай, тура по даосским монастырям. В памятную поездку начала двухтысячных отправились четверо: кроме Виногродского и Пелевина поехали два легких на подъем художника – Африка (Сергей Бугаев) и Гермес Зайгот. По словам последнего, в основном ездили по старым даосским монастырям в провинции Сычуань.

«В некоторых останавливались на три-пять дней, – вспоминает Гермес Зайгот. – В длительном путешествии важно подобрать правильную команду. Потому что тут спадают все маски. Одна комната, один туалет. Одно коллективное бессознательное тело. В такой ситуации люди вскрываются».

Как же вскрылся Пелевин? Сергей Бугаев отказался комментировать поездку. А Виногродский и Зайгот приводят один характерный эпизод, произошедший неподалеку от горы Цинчэншань, в районе плотины Дуцзянъянь. Однажды, проснувшись утром в монастыре, путешественники обнаружили на столе записку: «Я, Виктор Пелевин, начинаю трехдневный ритрит молчания. Просьба меня не беспокоить. Все вопросы в письменном виде».

«Кто разрешал залезать ко мне в голову?»

Ритрит, или обет молчания, – нормальная буддийская практика. Люди могут не говорить годами, к вящему удовольствию окружающих. Однако товарищи пелевинское решение не оценили.

«Обычно ритрит устраивают в более уединенных местах, не с коллективом в совместном путешествии, – недоумевает Гермес Зайгот. – И ритрит заключается не в том, чтобы просто не говорить. Это еще и остановка внутреннего диалога. А если он продолжается, то зачем это?»

Аналогичного мнения придерживается и начальник экспедиции Виногродский. Он вообще остался не в восторге от попутчика-писателя: «В быту он не компанейский, с ним не очень приятно ездить. А этот обет молчания – просто смешно. Он нас всех достал, потому что внутри-то он пищал, как сорока».

Гермес предлагает неожиданное развитие сюжета о ритрите: «Так вот он молчит, мы едем в новый монастырь. И тут он видит фуникулер. Ну и он пошел на фуникулер вместо общения с просвещенными».

Пелевин – сочинитель, придумщик, преобразователь. Прежде всего – фиксатор действительности с блокнотом или электронным записывающим устройством в кармане. Попутчик в любом случае не из легких. Тем не менее впечатления у Гермеса Зайгота остались в целом позитивные.

«Витя – человек очень интересный и в душе тонкий и нежный, – говорит он. – Внешние проявления – это форма защиты. Мы однажды сидели в одном монастыре. Дошли уставшие. Пришли, сидим. Я стал медитировать, и абсолютно случайно я попадаю в голову Вити Пелевина и так спокойно блуждаю. Мне интересно, хорошо, приятно, удивляюсь иногда. Вдруг в какой-то момент – а Витя рядом со мной сидел – он так встрепенулся, напрягся и говорит: “Гермес, кто тебе разрешал залезать ко мне в голову?” И головой так меня боднет достаточно сильно. Такие вот вещи могут происходить только с действительно очень тонкими, раскрытыми людьми».

Виногродскому запомнились меткие писательские замечания. «Он, несомненно, ярко остроумен, – говорит он. – При этом он не то что шутит, но периодически выдает чеканные выражения, которые стоит записывать. Например, “бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но нам, тараканам, это похуй”».

По словам и Виногродского, и Зайгота, затем Пелевин провел в Китае год в даосском монастыре. «Вернувшись оттуда, он сказал мне удивительную фразу, – говорит Зайгот. – Я ему: “Ну как?” Он говорит: “Ты знаешь, я все понял”. Я: “А что ты понял, Витя?” Он: “Белая стена – это всего-навсего белая стена и ничего больше”. И тогда я понял, что он действительно познал даосскую суть, дзен даосский».

Прости, Слава

Под впечатлением от первой поездки Пелевин напишет «Числа» (2003) и «Священную книгу оборотня» (2004). В «Числах» фигурирует похожий на Виногродского персонаж. Шарж сложно назвать комплиментарным.

Герой «Чисел» Степа начинает пить зеленые чаи, их приносят из «расположенной на территории парка Горького конторы со странным названием “ГКЧП”».

Когда Степа спросил, что все это значит, ему объяснили, что сокращение расшифровывается как «Городской клуб чайных перемен». Название было интригующим и подвигало на дальнейшие расспросы. Так состоялось Степино знакомство с гадателем Простиславом, который был в клубе за главного консультанта и духовного учителя. Внешне Простислав напоминал Кощея Бессмертного, переживающего кризис среднего возраста. Все в нем выдавало осведомителя ФСБ – восемь триграмм на засаленной шапочке, нефритовый дракон на впалой груди, расшитые фениксами штаны из синего шелка и три шара из дымчатого хрусталя, которые он с удивительной ловкостью крутил на ладони таким образом, что они катались по кругу, совсем не касаясь друг друга. Когда он взял в руки гитару и, отводя глаза, запел казацкую песню «Ой не вечер», Степа укрепился в своем подозрении. А когда Простислав предложил принять ЛСД, отпали последние сомнения.

Числа (2003)

В другом месте описано, что у Простислава имелась большая коллекция буддийского порно, «стрейт» и «гей» – от стандартной эта порнография отличалась только тем, что все действие происходило в горящем доме – что символизировало недолговечную земную юдоль.

По словам Гермеса Зайгота, Бронислав потом на Пелевина обиделся – и зря. «Пелевин его вывел как Простислава, агента ФСБ. Но он настолько тонкий и умный человек, что уже в самом имени героя попросил у Бронислава прощения: “Прости, Слав”, – замечает Зайгот. – Однако Бронислав обиделся, и тут он абсолютно не прав. Потому что если обиделся, значит, ты такой и есть».

Виногродский описывает эту историю суше: «Я там засвечен в “Числах” – в качестве персонажа, узнаваемый абсолютно».

Неудивительно, что теперь Виногродский утратил контакт с писателем. «Не могу сказать, что я фанат Пелевина, – говорит он. – Мне безусловно нравится его ранняя вещь “Затворник и Шестипалый” – самая добрая. А потом пошли проблемы с добром. Последнее я не читал. Между поездками мы общались, а потом он куда-то свалил. Но сожалений не было. Пелевин – тяжелый в коммуникации человек с не очень приятным характером. Мрачный он человек в быту, не оптимистично настроенный персонаж. Мы еще куда-то ездили, в Питере тусили с Африкой, наверное, с Борей Гребенщиковым встречались, в Университете культуры чуть ли не лекцию читали, сидели у каких-то художников… Все это в прошлом. Я не жалею».

Вышеупомянутая лекция проходила в Музее сновидений имени Фрейда на Петроградке. В «Числах» можно найти отголосок и этого события:

– Пару дней меня не будет, – сказал он. – Максимум три. – Куда ты едешь? – спросила Мюс. – В Питер, – ответил Степа, зная, что лучше говорить правду обо всем, кроме самого главного. – У Простислава доклад в музее сновидений. На тему «“И Цзин” и фехтование».

...

Купить книгу "Пелевин и поколение пустоты" Полотовский Сергей + Козак Роман



home | my bookshelf | | Пелевин и поколение пустоты |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу