Book: Этаж шутов



Этаж шутов

Анри Труайя

Этаж шутов

Природа! Ты в меня вложила страшный труд:

На что мне здравый ум и тело без изъяна?

Зачем я не дикарь, не полуобезьяна,

Не олух, не фигляр, не юркий лилипут?

Родись я карликом, будь я дворовый шут,

Я в день полсотни су имел бы постоянно,

И милость короля, и ласки знати чванной,

И лакомый кусок, и роскошь, и уют.

Отец! На что мне знать латынь? Тебе бы надо,

Заранее свое обезобразив чадо,

Сдать в школу дураков, чтоб вырастить глупца.

О песни! о тщета! несчастные Камены!

Прочь арфу, прочь свирель – да смолкнет

лад священный,

Коль ныне жалкий шут счастливее певца!

Ронсар. Подражание Марциалу (1567)Перевод М. Я. Бородицкой

Предисловие

Работая над книгой «Грозные царицы», я некоторое время изучал документы о нравах, бытовавших в московском и петербургском дворах в ХVIII веке. Меня поразили жестокость, цинизм, наивная вера и терпимость людей накануне поворота Российской империи к так называемому просвещенному Западу. Яркие образы неотступно преследовали меня, и постепенно мной овладело желание оживить это буйное время, дополнив список исторических персонажей, уже когда-то описанных мною, выдуманными героями. Итак, это было какое-то наваждение: я обернулся назад и, сочетая вымысел с правдой, принялся расшивать романическими стежками безупречное историческое полотно. Настоящая книга – результат моего путешествия в далекое прошлое этой неблизкой страны: полувымысел, полуправда.

Анри Труайя

I

– Иван Павлович, расскажи, пожалуйста, про свадьбу старого князя Голицына и карлы-калмычки.

– Я же тебе рассказывал.

– Рассказывал. Но Фекла еще не слышала. Твоя история ей понравится.

Пастухов удивлен: Евдокия считается с мнением бойкой худенькой девушки, которая ходит у нее в горничных. Бывшая крепостная, Евдокия Чубай, в сегодняшнем положении барыни, в самом деле относится снисходительно к слугам, не чураясь их общества. Подзадоривая Пастухова, она продолжает упрашивать:

– Ну, иди же, Иван Павлович, иди, мы тебя ждем.

Как актер, который нисходит до публики, Пастухов милостиво покоряется и вновь начинает рассказ о том сумасшедшем дне прошлого месяца, когда он вместе с другими боярами был приглашен на задуманное Анной Иоанновной потешное празднество, по случаю свадьбы своей шутихи и штатного козла отпущения князя Голицына.[1]

Коронованная в 1730 году, царица впервые за шесть лет правления дала волю фантазиям, не уступающим по своей нелепости затеям ее дальнего родственника государя Петра Великого. В этот день по ее повелению полоумного князя и уродливую калмычку обвенчали в церкви, а потом с большой пышностью провезли сквозь толпы народа, который с радостными воплями сопровождал новобрачных до самого дворца, построенного из ледяных блоков на берегу Невы. Из тех же полупрозрачных блоков были выпилены брачное ложе, два кресла для отдыха, туалетный столик… Здесь, в ледяной нише, и заперли молодых, наказав им побольше резвиться в первую брачную ночь: как известно, горячая кровь согревает любящих. Чтобы замерзшие голубки не вылетели из этого ледяного храма любви раньше утра, государыня приказала выставить у дверей часовых. На следующий день весь штат придворных с Ее Величеством во главе отправился посмотреть, как встают с постели герои потехи, чуть живые от холода, кашляя и харкая, что особенно веселило смешливую публику. Пастухов и сейчас еще восхищается ловкой шуткой, придуманной государыней.

При каждой новой подробности Фекла, прикрывая ладонью рот, прыскает от смеха и тут же, как бы извиняясь за неуместное веселье, мелко крестится. Рассказ подошел к концу, Фекла вздыхает.

– Господи! Им, бедным, поди-ка было не до веселья!

– Да нет! После доброй порции рому они тоже повеселели, – успокаивает Пастухов, и тут же добавляет: – Конечно, им бы не выжить, не будь на то Божьей воли. Ее Величество тоже их не оставила. Михаил Голицын и карлица получили в награду приданое: две деревеньки по тысяче душ крепостных каждая, а князю помимо того было обещано завидное место среди близких царице людей.

Фекла, растроганная великодушием государыни, на этот раз прослезилась. «Ну как тебе показалась история?» – Евдокия легонько хлопает девушку по плечу и тут же выпроваживает со словами:

– Ступай, нам с барином надо потолковать.

После ухода горничной Евдокия на какое-то время приумолкла. Пастухов украдкой наблюдает за ней. Боярину по душе тот неподдельный восторг, с которым она каждый раз слушает его рассказы про шутовскую свадьбу князя и карлицы. Ее детская непосредственность так не похожа на ложь и притворство людей его круга. Спустя пять лет после смерти жены ему посчастливилось отыскать в родовом имении Болотово среди безликой толпы своих крепостных эту крепкую молодую крестьянку и, дав ей вольную, затащить в опочивальню, а потом зажить с ней в столице, как муж с женой. Это она, думает он, спасла его, вдового, от уныния и от мук воздержания, столь вредных для здоровья мужчин. Выбор оказался во всех отношениях удачным. Евдокия безупречна не только в постели, но и в разговоре, и за столом. И все-таки по рождению и воспитанию они с ней не пара. Пастухов это понимает, но он и не собирается представлять ее при дворе, да и жениться тоже не думает, хотя последнее мог бы и сделать, выждав приличествующий христианину срок. Однако он отдает должное этой женщине из народа. Выйдя из самых низов, она тем не менее умеет держаться на людях, внимательно слушать, а иногда и дать дельный совет. Вот и в сегодняшнем разговоре о женитьбе Голицына и о том, какие князь через то получил выгоды, она углядела главное – благополучный конец.

– Кто послушен царице, тому жалеть не приходится. У нас на Руси и пощечина может обернуться наградой. Все зависит от той руки, которая бьет.

Пастухов соглашается с Евдокией. А она, изрекши мудрую мысль, вновь задумалась, да так и сидит, слегка приоткрыв рот, с устремленным вдаль взором, словно вглядывается в плывущий на горизонте корабль. Приближается время обеда. Пастухову не терпится опрокинуть водочки под закуску, так сказать, «заморить червячка», подготовить утробу к обилию яств. Запахи вкусной еды уже проникают в гостиную. Большой любитель поесть и выпить, он гордится округлым брюшком и густой бородой, утверждая, что то и другое бывает только у настоящих бояр. Легкая закуска ждет его на маленьком, об одной ножке столике в столовой у входа. Боярин уже у порога и готов приступить к этой легкой разминке перед сытной едой, но Евдокия его останавливает.

– Погоди чуток, – шепчет она. – Я кое-что надумала…

– Сейчас поглядим…

– Дело безотлагательное. Жалко будет, если упустим!

– Неужто такое важное?

– Думаю, да.

– Ну, тогда сказывай, – недовольно ворчит Пастухов и, не дожидаясь ответа, направляется к двери.

– Мои мысли о Васе, – вещает тоном пророчицы Евдокия.

Пастухов резко вскидывается. Он не любит говорить о своем неудавшемся сыне, которого двадцать два года тому назад ему родила покойная ныне жена и которого он после ее кончины спрятал в деревне.

– Ну и что ты хочешь о нем сказать? – сквозь зубы, нехотя, цедит боярин. – Ему там неплохо, он ни в чем не нуждается.

– Ты так думаешь? – усмехается Евдокия.

Эта усмешка еще больше раздражает боярина. Он усаживается перед столиком и, продолжая думать о наболевшем, молча оглядывает закуски. Лишь после того, как он сделал изрядный глоток вина и съел два пирожка с капустой, Евдокия отважилась вновь завести разговор:

– А давно ли ты был у Васи?

Пастухов мрачнеет. Всякий раз при имени сына в нем поднимается смутное чувство тревоги, не угрызения совести – нет! – что бы там ни было, вряд ли он заслужил упреков. Это скорее чувство внутренней пустоты и душевной неловкости. В такие минуты он старается себя убедить, что покойная, кстати, святая женщина, была бы в отчаянии, выставив напоказ сына-калеку, и что она еще больше, чем он, постаралась бы не изнежить единственного ребенка. Жена после родов не поверяла мужу тайные мысли, однако он постоянно чувствовал: ей стыдно за то, что она дала жизнь уроду. Догадались об этом не сразу. Тело Васи отказывалось расти, в то время как ум развивался нормально. Тщетно вытягивали специальными упражнениями тело и меняли кормилиц. К семнадцати годам Вася был не выше семилетнего мальчика. Уже один вид недомерка-сына оскорблял чувства матери. Она читала в нем приговор себе – женщине, проклятие чреву, наказание за тайный грех. Пастухов помнит ее тяжелые вздохи и даже приступы слез, которые она проливала украдкой, сетуя на судьбу. Вот и сейчас боярину кажется, что покойница ему шепчет на ухо про свою печаль. Евдокия вновь повторяет вопрос:

– И все же, Иван Павлович, сколько ты не был в Болотове?

– Откуда мне знать! Может, три, а может, четыре месяца.

– Зато я знаю. Твоей ноги не бывало там ровно семь месяцев и двенадцать дней! Семь месяцев и двенадцать дней ты не знаешь, что с твоим сыном!

– Староста всякий раз, как приходит, докладывает о нем.

– И с тебя довольно?

– До сей поры было довольно.

– А я вот что тебе скажу… Матвеевич – человек честный, но ему за всем тоже не углядеть, а наперед так и вовсе не загадать. В этой глухой деревне Вася растет сам по себе, никто с ним не занимается, и компания у него мужицкая.

– А ты небось хотела бы пригласить для него француза, чтобы тот его обучал стихам и хорошим манерам?

– Да на что нам француз? Хватит с него и того, в чем его болотовский поп просветил. Всякий раз, как бываю в деревне, примечаю, что Вася становится ловок умом, не в пример телу.

– Вот и хорошо! Значит, ты согласна со мной. Что поделаешь, Евдокия, иная жизнь не для Васи. Природа несправедливо с ним обошлась. И не то главное, кто будет с ним заниматься. Виною его уродство. В двадцать два года такому, как он, не уйти от своей участи, как ни крутись.

– Ну-ну! А что, если через эту «несправедливость природы», как ты ее называешь, он добьется милостей государыни?

Евдокия смотрит в упор, говорит непререкаемым тоном. Пастухова коробит. Наконец, оправившись от минутного замешательства, он смущенно бормочет:

– Ты это о чем, Евдокия?

– Да о том, что ты уже в который раз мне рассказываешь, как государыня оженила перестарка Голицына на безобразной шутихе…

– Ну и что дальше?

– А ты не догадываешься?

– Нет! Погоди-ка, погоди… Может быть, тебе взбрело в голову, что… что…

Пастухов запинается…

– Именно то и взбрело, Иван Павлович! Для Васи подвернулась бы оказия, да и для нас тоже. Необычная свадьба этого никудышного князя и карлицы какой шум наделала! Думаю, что царице захочется вновь устроить потеху, у нее разгуляется аппетит на такие забавы. Вот тут-то ты с Васей перед ней и предстанешь. Тебе повезло, что он карлик. Двадцать лет с лишним ты стыдился его и скрывал от людей. А этот карлик, может быть, клад для семьи. Может, и твой успех, Иван Павлович, через него. Сейчас самое время вспомнить про Васю и через его уродство попытать счастья возле Ее Величества. Конечно, если ты смекнешь, как взяться за дело.

– Не знаю! – обрывает Пастухов Евдокию, ошеломленный ее дерзкими планами. – Это… это недостойно в моем положении… Кривлянье… Наконец, это против моих понятий о чести!

– Что честь, а что бесчестье для человека, решает поп в церкви да государыня во дворце, а не ты, сидя за графином водки да блюдом с закусками.

Уверенный тон Евдокии искушает боярина. Ему стоит большого труда не поддаться соблазну ее безумных нашептываний. Прежде чем возразить, он решительно выпивает еще стопку водки и отправляет в рот бутерброд с икрой.

– Нет, нет и нет! – говорит он с набитым ртом. – Чтобы я, боярин, сам предложил взять сына в шуты к царице! Да ведь Ее Величество и в толк не возьмет, с чего это Пастухов так унизился. Она прогонит меня с глаз долой! Она… она на меня осерчает, что я потревожил ее подобным вздором…

– Так ведь попытка не пытка… В удобную пору расскажи ей про Васю. Знает ли она, что он не такой, как все?

– Откуда же?

– Тогда надо ненароком сообщить ей об этом. А там поглядишь… В любом случае она будет тобой довольна за то, что ты ей доверился и ничего от нее не таишь.

Слушая Евдокию, Пастухов удивляется, как быстро уходят сомнения и как легко он сейчас соглашается с бывшей своей крепостной. У нее на все есть ответ. Можно поклясться, что она, как и он, долго жила при дворе. Иван Павлович чувствует себя неповоротливым и тяжелым, как медведь рядом с белочкой, которая легко скачет с ветки на ветку. Он окинул любовницу взглядом, в котором тревоги и восхищения поровну. Светловолосая, аппетитная женщина небольшого роста с живыми глазами и гладким лицом, которое она, по примеру придворных дам, умащает белилами и румянами. Поверх расшитой русским узором рубахи красного сукна сарафан – обычная одежда крестьянки. Но даже этот простой наряд не убавляет ей прелести. Крепкая грудь туго обтянута сарафаном. Ивану Павловичу вдруг захотелось прильнуть к этой груди, «приложиться греховно», как говорит Евдокия. Его не удивляет, что в свои почти шестьдесят лет он живет с молодой привлекательной женщиной, которая на двадцать пять лет моложе его. Иван Павлович знает, что с годами сил поубавится, но уверен, что разницу лет сгладит разница положений, как это бывает в подобных случаях. У настоящего боярина, думает он, физический недостаток восполняется знатностью рода. Неожиданно в голову лезет другая мысль: желание ночных утех, да в его-то возрасте, – не иначе как колдовство, а это значит, что он в руках дьяволицы. Вот и сейчас не дьяволица ли с прекрасным лицом Евдокии внушает ему отдать родного сына Васю в шуты? Он и уступил бы любовнице, да боится бесовских козней. Терзаемый сомнениями, Пастухов молчит и, облизывая пальцы, продолжает закусывать.

Чтобы выиграть время, он требует отложить разговор до обеда. К тому же на сытый желудок ему всегда легче думается. Не проронив ни единого слова, успокоенный, он молча поднимается из-за уставленного закусками столика и торжественно направляется к большому обеденному столу, накрытому на две персоны. Стол сервирован с такой пышностью, словно ждут почетных гостей. За пять лет совместного проживания Евдокия хорошо изучила пристрастия Пастухова, еду готовили в соответствии с его вкусами. Чтобы угодить новому хозяину, повар, некогда служивший при шведском посольстве, основательно подучился у солидных мастеров русской кухни. Сомнения боярина тают одно за другим по мере того, как он поочередно отведывает: копченых осетровых голов, свекольника, потом фаршированного молодым барашком цыпленка, за ним пирога с капустой и пряника, который сочится сметаной и медом. Поглощая эту нешуточную еду, Иван Павлович чувствует, как тяжелеет желудок, а мысли становятся легкими. Во все время, пока Пастухов подкрепляется, вокруг стола суетятся два одетых в ливрейные кафтаны[2] лакея, предлагая поочередно кушанья и подливая в бокалы французские вина и водку. Евдокия нехотя ковыряется в своей тарелке, наблюдает молча за Пастуховым, караулит момент, когда на полном бородатом лице боярина появится выражение сытости. После сладкого Иван Павлович молча откидывается на стуле, рыгает, оповещая утробным звуком о крепком здоровье, и, вытирая рот рукавом, говорит:

– Ты права, Евдокия, надо будет поразузнать, не найдется ли во дворце местечка для Васи.



II

Регулярно присутствуя во дворце на приемах, Пастухов полагал, что хорошо изучил нрав государыни. И все же он опасался, как бы она в предстоящем разговоре о Васе не прервала его грубым окриком, положив тем самым конец ожиданиям. Эта племянница Петра Первого не любила политики и сильно не доверяла боярам,[3] особенно после того, как ей пришлось устранить нескольких претендентов на власть: Верховный тайный совет из числа сановитых лишил ее суверенных прав, прежде чем объявить законной наследницей. Выданная замуж в семнадцать лет за герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского, она вскоре осталась вдовой и всю свою молодость провела в Митаве,[4] где близко сошлась с Иоганном Бироном, вестфальским сомнительного рода дворянчиком, русскому языку предпочитала немецкий, а тонкостям дел государственных, по ее же словам, – постель, хорошую кухню, охоту и танцы. От немецкого воспитания Анна Иоанновна сохранила некоторую грубоватость манер, высокомерие и нетерпимость к чужому мнению. При всем желании ее характер нельзя было назвать ровным, а поступки – последовательными. Иной льстец мог получить в ответ как одобрительный смех, так и пощечину, а податель прошения не знал, чем обернется просьба – наказанием за дерзость или наградой. Оправданием столь странных поступков служила славная родословная. Ей было всё позволено и все ей были обязаны за то, что в ней текла кровь ее дяди, Петра Великого, того самого неуемного реформатора, который пробудил Россию от векового сна, развернул ее к Западу и позволил себе роскошь выстроить на бескрайних болотах чудо чудес – северную Венецию – Санкт-Петербург. Но он был великим.

А кто же она – эта почти сорокалетняя женщина, которая вот уже скоро как десять лет сумасбродно правит страной, руководствуясь женским капризом? Никогда еще Пастухов не думал об этом с такой тоской, как накануне испрошенной у Ее Величества аудиенции. Она согласилась его принять в воскресенье после обедни. Сразу же после службы покинув храм, где еще продолжали молиться несколько истово верующих, Пастухов направился в большой аудиенц-зал дворца и, встав на виду рядом с другими придворными, стал дожидаться выхода царской свиты из церкви, дабы приветствовать государыню. В первом ряду выстроились любимые шуты Анны Иоанновны: у нее целый штат горбунов и карликов. Демонстрируя интерес к калекам, императрица одним разом и незатейливо развлекается, и притязает на славу ученой дамы: она-де пополняет науку новыми знаниями о врожденных и приобретенных уродствах человеческих особей. Это у нее от знаменитого предка – Петра I, говорит она, он ведь тоже окружал себя монстрами из любви к науке. Дóлжно ли порицать ученых за их бескорыстную тягу к познанию? Именно об уродах, а вернее, о судьбе одного из них и спорил вчера Пастухов с Евдокией, и она его победила: «Вся-то и разница, что над уродом смеются, а красивым любуются, зато милость могут явить одинаково. Это уж в какую пору да под какую руку попал», – заявила она уверенно.

Неожиданно шуты стали кривляться, присели на корточки и закудахтали – верный знак, что Ее Величество приближается. «Курица яйцо снесла» – этот номер они исполняли только для государыни. Вскоре она действительно появилась, спины придворных согнулись в поклоне. Огромная, с нависающим, словно балкон, бюстом над большим животом, с властным взглядом на надменном лице, темными буклями, в которых блестят драгоценные камни, она на ходу одаряет шутов довольной улыбкой, шелестит алым шелком расшитого золотом платья. Шуты стараются пуще прежнего, изощряясь в гримасах. За нею следует, держась на почтительном расстоянии, ее бессменный возлюбленный, грозный Бирон. Ни для кого не секрет, что это он вот уже несколько лет тайно управляет страной, назначая своих людей на ответственные посты, сообразуясь с интересами и духом Германии. Каждый вокруг Пастухова в душе сокрушается о таком положении дел, но никто не смеет противиться воле временщика, который правит в России единовластно, не считаясь со своей венценосной, но сумасбродной любовницей. Немалого роста, с большими, словно у лесоруба, руками, грубым жестким лицом, хищным взглядом, основательно скроенный Иоганн Бирон рядом с пышной царицей, которая шествует впереди, смотрится ловким и стройным. Поравнявшись с Пастуховым, который, сложившись вдвое, застыл в низком поклоне, Анна Иоанновна останавливается. Боярин хмелеет, почтительно вдыхая запах духов и пота, который исходит от государыни. Ее Величество потеет в жару, а тут еще столько народу, в зале нечем дышать.

– Жду тебя через десять минут, – объявляет она. – Не опаздывай. Прием не будет отложен. Он будет отменен.

Мягкий, однако же решительный тон не оставляет сомнений. Пастухов хочет поблагодарить государыню, заверить, что прибудет вовремя, но она уже удаляется, увлекая за собой молчаливую толпу камер-юнкеров,[5] фрейлин, придворных дам, сановников.

Как только государыня скрылась из виду, Пастухов, минуя лабиринт переходов и лестниц, поспешил к приемной, где у царского кабинета уже терпеливо дожидались очереди с полдюжины разного чина и звания просителей. Едва Иван Павлович пристроился рядом с ними, как появился гофмейстер,[6] с тем чтобы препроводить его к государыне.

Анна Иоанновна указала Пастухову сесть напротив, с другой стороны письменного стола, оглядела проницательным хитрым взглядом.

– Я не могу уделить тебе много времени, – тягуче произнесла она. – Потому докладывай коротко.

Царица говорит с заметным немецким акцентом, вертя в руках черненого серебра табакерку. С некоторых пор она начала нюхать табак по моде, как говорят, пришедшей из Франции. Многие придворные раболепно ей подражают. Пастухов про себя отмечает, что ему надо бы тоже завести табакерку, чтобы не отставать от других. В голове у боярина пусто, он явно робеет и тщетно подыскивает слова, чтобы должным образом изложить свою необычную просьбу. Он еще собирается с мыслями, а государыня уже задает вопрос:

– Ну, так что за важное дело ты имеешь ко мне, Иван Павлович?

Призванный к порядку строгим тоном царицы, Пастухов запинается, с трудом подыскивая слова:

– Речь о моем сыне, Ваше Величество… Видите ли, у меня… да, у меня, с вашего позволения… у меня есть сын.

– Ну, так что же дальше? Разве это ты один имеешь сына? – возражает Анна Иоанновна, машинально открывая и закрывая табакерку.

– Вы совершенно справедливо изволили заметить, Ваше Величество, – осмелев, отвечает Пастухов, – не у меня одного сын, но мой – не такой, как все. Мой горбатенький и росточком мал.

– Карлик?

– Да, Ваше Величество, – в голосе Пастухова стыд и надежда.

Глаза государыни вспыхивают.

– Вот это уже занятно! Почему ты мне раньше о нем не рассказывал?

– Не хотел беспокоить Ваше Величество заурядной историей, которая касается только нашей семьи.

– Какая история? Какая семья? Россия есть одна большая семья, и твоя история касается всех! Сколько лет твоему сыну?

– Двадцать два.

– Он живет с тобой?

– Нет, Ваше Величество, он проживает в моей родовой деревеньке Болотово.

– Почему ты его прячешь в деревне?

Пастухов теряется: государыня его обвиняет. Сбитый с толку, он невнятно бормочет:

– Я его не прячу, Ваше Величество. Просто ему там лучше. Спокойный уголок вдали от шумного Петербурга. По своему здоровью он нуждается в отдыхе, свежем воздухе, тишине…

– Ну хорошо, хорошо! – прерывает его царица. – Не трудись оправдываться. Я не собираюсь тебя ругать. Однако же странно, что никто во дворце мне не доложил, что у тебя есть сын. Хотя, помнится, в свое время говорили об этом, но без подробностей. У меня, как всегда, в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Государыня мечтательно улыбается.

– Карлик, говоришь, – переспрашивает она, – настоящий карлик?

– Да, Ваше Величество.

– И какого он росту?

– Едва достает мне до пупка.

– Замечательно! А как прозывается?

– Рожденный в венчанном браке, он носит мою фамилию – Пастухов.

– А имя?

– Василий… Попросту – Вася.

– Любит ли он, по крайней мере, смеяться?

На минуту замешкавшись, Пастухов отвечает поспешно:

– Полагаю, что любит, Ваше Величество.

– А умеет ли он смешить?

– Надеюсь, что да… Хотя мне, как отцу, трудно об этом судить.

– Ну а гримасничать?

– Он… Он научится, если надо!

– Этому нельзя научиться, Иван Павлович, с этим надо родиться, – строго замечает Анна Иоанновна.

– Вполне с вами согласен, Ваше Величество, но ему есть в кого…

– Однако же его отец ты, а я ни разу не видела, чтобы ты когда-нибудь строил рожи.

Пастухов окончательно сбит с толку. Что ответить? Анна Иоанновна ждет, буравит взглядом насквозь. И тогда он идет на ложь.

– Иногда случается, Ваше Величество… когда остаюсь один… перед зеркалом, и… и моя жена, мать Васи, в свое время тоже гримасничала, чтобы меня позабавить…

– А что, сейчас она уже не гримасничает?

– Она умерла, Ваше Величество.

– Ах да! Вечно я все забываю. Бедная женщина, упокой, Господь, ее душу. Ну а ты, по слухам, теперь незаконно живешь с молодой девкой?

– Вроде этого, Ваше Величество.

– И, как мне сказывали, ты ее взял из Болотова?

– Да, Ваше Величество. Но крест одиночества искупает многие прегрешения, как говорит мой болотовский духовник отец Феофан.

– Кто же тебя осуждает? Ты волен любить кого хочешь. Поберегись, однако! Как бы тебя не обобрала плутовка! Чем моложе женщина, тем крепче у нее зубки, а крепкие зубки всегда норовят отхватить изрядный кусок! Впрочем, твое дело. Вернемся к нашему разговору. Я хотела бы посмотреть на твоего сына.

– Об этой милости я и пришел просить Ваше Величество.

– Особенно-то не надейся. Я не собираюсь брать себе еще одного шута. Хватит с меня восемнадцати. Но мне интересны все, у кого есть природные недостатки, ты это знаешь. Так что в один из дней приходи с твоим Васей ко мне. К тому времени я, может быть, и надумаю взять его во дворец. Договорись с моим камергером[7] о дне и часе приема. А теперь ступай. Меня еще ждет гора скучных дел.

Пастухов поспешно поднимается, целует в порыве благодарности протянутую царицей тяжелую влажную руку, прикладывается к кончикам толстых, в избытке унизанных перстнями и кольцами пальцев. В это время дверь отворяется, в кабинет без доклада входит Иоганн Бирон. Несомненно, он здесь свой человек. Анна Иоанновна не может скрыть радости: визит Пастухова ее утомил. Ей сейчас хочется одного: поскорей остаться наедине с фаворитом.

– Ну, вот, с Пастуховым я все порешила и теперь целиком твоя. Куда ты меня повезешь нынче вечером?

– Сегодня же маскарад у Волконских, – отвечает Бирон. – И мы уже обещали почтить их своим присутствием.

– Совсем вышло из головы! – вскрикивает Анна Иоанновна. – Вот что случается, когда три четверти времени посвящаешь делам государства.

– В какой костюм изволите обрядиться, Ваше Величество? – спрашивает фаворит, одновременно почтительно и игриво.

Соблюдая на людях положенный этикет, он, безусловно, наедине с ней на ты. Анна Иоанновна озабоченно хмурит брови.

– Я оденусь голландским матросом, – весело отвечает она. – А ты?

– Хотел бы французским вельможей времен Людовика XV, но боюсь, что из нас не получится пара, мы будем слишком разные.

– Тем лучше, – как о деле уже решенном со смехом говорит государыня. – Вся-то и прелесть – в разнице.

Пастухов понял, что настало время уйти: негоже мешать сильным мира сего обсуждать дела личные. Излив цветистый поток благодарностей, трижды отвесив низкие поклоны, он, пятясь задом, вышел из кабинета. Пятеро просителей еще ожидали в приемной. Проходя мимо них, Пастухов в полной мере оценил свою удачу. А еще он представил, как будет радоваться Евдокия, слушая его подробный рассказ о встрече с царицей.

III

Всякий раз, навещая сына и не видя в нем перемен, Иван Павлович сокрушался. Конечно, он был наслышан от лекарей, что карлик в двадцать два года уже не может ни выпрямиться, ни подрасти, но, будучи человеком верующим, уповал на чудо. Увы! Вася, которого Матвеевич привез из деревни, остался точно таким же, каким Пастухов его видел в последний раз. С горестным изумлением смотрел боярин на этого парня, который, казалось, в расцвете лет сжался до размеров ребенка: убогое тело мужчины на слишком коротких ногах, огромная голова с копной нечесаных русых волос, луковка носа и, все озаряя, глаза, доверчивые, голубые, как две незабудки. Сидя напротив, Вася ждал объяснений. Зачем его так поспешно вытащили в Петербург: ему было вовсе неплохо в деревне. Странно, решившись сказать сыну правду, Пастухов чувствовал себя так же неловко, как накануне при встрече с царицей. Доверчивый взгляд и убогость Васи смущали не меньше, чем власть и величие государыни. Стало быть, размышлял боярин, обезоруживать может не только превосходящая сила, но и беззащитная слабость. В это время вошла Евдокия, быстро взглянула на Пастухова, затем на застывшего перед ним Васю.

– Ну что, Иван, ты сказал?

– Нет еще!

– Чего ждешь?

– Думаю.

– О чем тут думать? Хочешь, я скажу?

– Не встревай, – резко оборвал ее Пастухов. – То мое дело.

И он положил руку на Васино худенькое плечо. Ощутив ладонью убогое тело, Иван Павлович еще раз мысленно пожалел сына.

– Выслушай меня, Вася… – с усилием начал он. – Ты знаешь, что все эти годы я желал тебе только блага. Пока ты был маленьким, все было просто. Но теперь ты вырос, и понятно, что мы беспокоимся о твоем будущем. Тебе не пристало всю жизнь оставаться в деревне, среди мужиков. Положение в обществе, имя, которое я тебе дал, обязывают жить иначе… И, представь себе, я кое-что придумал. Ты, конечно, слышал о тех обездоленных, обделенных природой людях, к которым наша высокочтимая государыня проявляет особенный интерес?

– Да, отец. Это ее знаменитые шуты. Кажется, она отвела им целый этаж во дворце!

– Верно! – воскликнула Евдокия с нарочитой веселостью. – А думаешь, почему Ее Величеству так любы шуты? Да потому, что они ее развлекают после скучных бесед с министрами и послами. И пока они ее веселят, их жизнь обеспечена. А всего-то и надо, что давать представления да строить рожи… Никакой работы! Тепленькое местечко!..

Слова Евдокии подбодрили боярина.

– Да, кстати, сын, Ее Величество выразила желание на тебя поглядеть.

– Потому что я карлик? – горестно улыбнулся Вася.

– Отчасти поэтому, но не только. Я ей рассказал о тебе, о твоих способностях, о даре твоем.

– О каком даре, отец? Нет у меня никакого дара!

– Есть-есть!.. Не скромничай! Ты умеешь смешить людей, когда хочешь, и горазд петь петухом…

– И этого будет довольно?

– Для начала… А дальше посмотрим… Сейчас главное – подготовиться. Встреча назначена в следующее воскресенье после обедни. Надеюсь, ты понимаешь, какую честь оказала нам государыня. Не подведи меня! Не осрамись перед Ее Величеством. Впрочем, я буду сам тебя сопровождать.

Опустив низко голову, прижав подбородок к впалой груди, Вася жалобно прошептал:

– Лучше бы нам туда не ходить, отец!

– Почему?

Вася вздохнул.

– Мне неловко, когда меня начинают разглядывать, – признался он, не поднимая головы.

– Вздор! От тебя не убудет, если царица на тебя поглядит.

– Не убудет… А ну, как она засмеется?

– Эко дело! Если она засмеется, значит, ты ей понравился. И это должно для тебя быть важнее всего, вернее, для нас. Ну, а если… если она при виде тебя останется мраморной статуей, вот тогда можешь поплакать: поход наш не удался. Но я уверен в противном, поскольку знаю тебя и знаю царицу. Не упрямься, сын. Положись на меня. Потом сам мне скажешь спасибо.

Вася продолжал отрицательно качать головой. Боярина осенило сменить тон и доводы, он повысил голос:

– Не могу понять, почему тебе так претит развлекать своим необычным видом государыню и ее друзей? Господь создал каждого из нас по своему разумению, и долг христианина – как можно лучше распорядиться дарованной ему внешностью. Красивый пленяет своей красотой, умный – умом, а карлик, для того чтобы преуспеть, смешит уродливым телом, и то для него не зазорно, ибо он такая же тварь Божья, как и они. То не главное, кто ты – пахарь, скоморох или полководец, главное – выполнить, и как можно лучше, предначертанное свыше. Надобно гордиться и благодарить государыню за внимание, которое она тебе оказала, чем бы оно ни было вызвано.

– А я не горжусь, отец, мне стыдно… и больно, – с горечью произнес Вася.

Упрямство сына вывело боярина из себя.

– Вы только его послушайте! – воскликнул он раздраженно. – Человеку выпало редкое счастье побывать во дворце и повеселить саму государыню!.. Другой бы рассыпался в благодарностях, а ты кривишь рот и перечишь. Я в тебе обманулся, Вася! Ты огорчил меня.

Евдокия торжественно подвела итог длинному разговору всего одной фразой:

– И какой же ты сын после этого?

Евдокия со временем приобрела в доме власть и права законной супруги, хотя была всего лишь наложницей из крепостных, по случаю получившей вольную. Ее вопрос, прозвучавший как обвинение, показался Васе более убедительным, чем длинная речь отца. Подняв голову, он с тоской посмотрел на обоих и обреченно выдохнул:



– Будь по-вашему. Ну и что мне там надо делать?

– То, что мы все делаем на Руси: повиноваться. И поверь мне на слово, сын, повиноваться так же почетно, как и командовать.

– Но я не хочу развлекать людей. Я не умею!

– И не надо! С тебя достаточно будет предстать перед государыней и сказать ей несколько слов.

– Каких?

– Придумаешь. Язык у тебя хорошо подвешен. Я слышал, как реготали болотовские мужики, когда ты их развлекал разговорами.

– Поди-ка царицу труднее смешить!

– Как знать! Смех великих персон – загадка. Иной раз они заливаются, глядя на муху, попавшую в молоко.

– Значит, я буду мухой в молоке государыни, – усмехнулся Вася. – Ты этого хочешь, отец?

– Я хочу, чтобы ты оставался самим собой! Ясно? Таким, как есть, но слегка погримасничай, подурачься немного…

– Ну, хорошо, она на меня поглядит… И что дальше? Пригласит в шуты?

– Это было бы замечательно! Но у нее уже полон этаж шутов. Конечно, она захочет тебя испытать, будет думать…

– Может, мне на то время, пока она будет думать, уехать в деревню?

– Размечтался! Уехать – не уехать… Заруби себе на носу: теперь твоим временем распоряжается государыня!

Вася не нашелся с ответом. Подавленный, свесив руки вдоль тела, он молча переминался с ноги на ногу, как упрямая обезьяна.

– Перестань! – крикнула Евдокия. – Не вздумай в таком-то виде предстать перед государыней. Чего доброго, осрамишь нас!

– Ты идешь с нами?

Евдокию задело.

– Не мне выпало счастье… Это ты сподобился милости государыни, тебя пригласила Ее Величество на прием. А я пока жду.

В Васиных потухших глазах вспыхнул злой огонек.

– Представляю, как тебе сейчас хочется стать карлицей, – тихо сказал он.

Евдокия на мгновение опешила, не зная, гневаться или смеяться. Тот Вася, которого, как ей казалось, она хорошо знала, в одночасье превратился в непонятное для нее существо с таким же, как и тело, неприятным нутром. Что это – обычная шутка или урод посмел ей дерзить?

– Гляжу, ты за словом в карман не лезешь! – наконец выдавила она. – В новой-то своей должности держи язык за зубами. Смеши великих особ, но не насмехайся над ними, коли хочешь быть люб при дворе. Постарайся не забывать: чем знатней человек, тем обидчивей.

– Вот именно! – подтвердил Пастухов. – И запомни дурьей башкой – ремесло шута, как любое другое, требует серьезного отношения и большого упорства. Глупые люди считают, что природа тебя обидела. Ан нет, она тебя одарила. Твои недостатки – это твои достоинства, твое богатство, если можно так выразиться. А как ты распорядишься им, то от тебя целиком зависит. Поначалу будешь учиться у других шутов, прислушиваться к их советам, перенимать опыт… А там, глядишь, и собственные таланты раскроешь, свою манеру придумаешь.

Вася с любопытством наблюдал за отцом, покорно слушая его разглагольствования. Иван Павлович чувствовал, что сын, с мнением которого он до сих пор не считался, его осуждал. Они неожиданно поменялись местами: это он, отец, был сейчас карликом, а Вася подрос, стал пригож лицом, да и разумом выше его. Низвергнутый, раздраженный таким непорядком в семье, Пастухов проворчал:

– Ты меня слышишь?

– Да, отец.

– А согласен?

– Да-да! Конечно, согласен! – поспешно выкрикнул Вася. – Как тут не согласиться? Каждая тварь на земле должна устремляться к высокому. Поскольку я карлик, я буду счастлив стать шутом при Ее Величестве. Нет более высокого места для карлика!

– Правильно! – не замечая подвоха, вмешалась в разговор Евдокия. – Я рада, что ты наконец-то понял. Когда назначен прием? – спросила она, повернувшись к боярину.

– В следующее воскресенье после обедни, в одиннадцать.

Взгляд Евдокии стал озабоченным.

– Я вот о чем думаю… Как он оденется?

– Как обычно. Я видел шутов во дворце. У них нет особого платья. Каждый носит свое.

– Полагаю, приличное?

– Да, приличное, хотя несколько странное. Вася тоже пойдет в своем и будет прекрасно выглядеть.

– Но у него здесь нет ничего подходящего. Вся его одёжа в Болотове.

– Ну так пусть пришлют. У нас еще целая неделя в запасе.

– Деревенская-то, Иван Павлович, грубовата будет. Негоже Васе предстать в ней перед царицей.

– Он не в придворные кавалеры идет, а в шуты.

– Пустое говоришь, – прервала его Евдокия. – В шуты или не в шуты, а одеть надо так, чтобы на него было любо смотреть. Купишь платье простое, но броское. К примеру, кафтан красного бархата с узорчатым кушаком, а в пару к нему – плащ с капюшоном.

– Ну, коли ты полагаешь, что нужно…

– Необходимо, Иван Павлович! Впрочем, я сама помогу тебе выбрать.

– Вы собираете меня, как на свадьбу, – усмехнулся Вася.

– Вроде этого, мой милый! – торжественно, невпопад с насмешливым тоном Васи, ответила Евдокия.

«Мой милый» – она еще никогда к нему так не обращалась. Какими бы избитыми ни были эти слова, они, казалось, смутили Васю. Да и самого Пастухова застали врасплох. У него было чувство, что после их разговора втроем отношения в семье как-то разом и основательно изменились. А всякая перемена в доме его тревожила. Старых правил, уравновешенный человек, Иван Павлович был счастлив только в привычном быте. Настроение внезапно испортилось. Напрасно затеял он эту встречу с царицей: ему было гораздо спокойней, когда его сын жил в Болотове.

IV

Во дворце все прошло как нельзя лучше. Однако же Пастухов не вполне доволен. Вася пришелся по вкусу царице: умен, мал ростом, смешон и умеет гримасничать. И все-таки она назначила ему испытательный срок. В течение трех месяцев Вася будет исполнять обязанности шута, но спать ему определили не в отдельной комнате, как было положено штатным шутам, а в общей спальне вместе с другими калеками, которые так же, как он, притязали на место забавника государыни. Вася отнесся спокойно к решению императрицы, тогда как Пастухов был уязвлен. Оставив сына во дворце, он, скрывая досаду, вернулся домой, где и повинился перед Евдокией, что не сумел устроить Васино будущее. Евдокия утешила:

– Наверное, он показался Ее Величеству недостаточно маленьким и безобразным, чтобы ее потешать! Однако она же не отказала ему. Почитай это за удачу!

Иван Павлович и сам понимал, что первая встреча с царицей была обнадеживающей, хотя и не увенчалась победой. На следующий день он вновь отправился во дворец за свежими новостями. Дружелюбно настроенный к нему камергер, земляк, родом, как и он, из достославной Калуги, старался его утешить.

– Сразу же после того, как Ее Величество изволила отобедать с немецким и французским послами, Васю пригласили в личные покои императрицы. Августейшая государыня и вельможный господин Иоганн Бирон попросили его изобразить обезьяну за ловлею блох. Вася изобразил. Ее Величество от души посмеялась, а вельможный Иоганн Бирон наградил его носовым платком с личным вензелем. Это добрый знак!

– Добрый, добрый… – пробормотал Пастухов. – Приятно слышать хорошие вести, да от верного человека! Сегодня воистину мой день!

Пастухов ликовал, а придя домой, шумно хвастался перед Евдокией, торжествуя победу. Она же, как женщина рассудительная, посоветовала ему незамедлительно пойти вместе с ней в церковь и поставить свечку перед образом Божьей Матери, заступницы не только всех людей, но особенно калек и юродивых.


Обитатели этажа шутов, куда Вася отправился сразу же после устроенного ему испытания, встретили его сдержанно. Прошел слух, что появление соперника по ремеслу повлечет за собой перемены. Забавники государыни жили под самой крышей дворца, задыхаясь от духоты. Собравшись за общим столом у большого блестящего самовара, они сейчас пили чай с баранками. Бок о бок сидели отобранные царицей заики, горбатые, кособокие, безрукие, безногие, страдающие тиком и косоглазые. Казалось, каждый из них гордился своим уродством и боялся быть превзойденным. Новичка пригласили к столу и стали жадно расспрашивать о встрече с царицей. Как встреча прошла? Смеялась ли государыня, когда он гримасничал? Как смеялась и долго ли? Что на прощанье сказала? Что сказал Бирон? И не мог ли Вася показать носовой платок, полученный от Бирона? Казалось, что любопытству шутов не будет конца. Особенно изощрялся и не стеснялся в вопросах один одноногий с жабьим лицом, по кличке Пузырь, вероятно, главный на этаже. Кончилось тем, что Вася выложил все.

– Я царице понравился! «Из тебя получится настоящий шут, – сказала она. – Однако изображать обезьяну, петь петухом, мяукать и лаять умеют другие и делают это лучше тебя. Постарайся придумать свое! Я уверена, что ты найдешь что-нибудь позанятней!»

– Поразительно! – хлопнул себя по ляжкам Пузырь, призывая весь стол в свидетели. – Одно и то же говорить каждому! Ее Величество сначала радует новичка, а потом выставляет вон.

– Ну и пусть! Мне все равно! Скажу по секрету, лучше бы я ей не подошел.

Обезображенный заячьей губой косоглазый коротышка ухмыльнулся:

– Поначалу все так думают, однако те, кто вынужден был оставить дворец, потешив себя мечтой о службе возле царицы, потом ругали себя за то, что не сумели здесь удержаться.

– Уж так ли приятно жить подвешенными на чердаке в ожидании ее приказов? – усмехнулся Вася.

– Не просто приятно – божественно! – воскликнул Пузырь. – Конечно, ежели приспособишься.

– К чему?

– К службе шута. Придворный шут должен быть в постоянной готовности. У царицы может приспеть нужда посмеяться днем на парадном обеде, не то ночью, когда все спят. Так что приготовься днем прыгать вокруг стола, а ночью вскакивать и, скатившись по лестнице, мчаться в опочивальню Ее Величества, потому что ей привиделся нехороший сон. Если ты ей об эту пору «покажешься» и сумеешь развлечь, она зевнет, потянется и, наградив тебя дружеской оплеухой, отошлет досыпать. Кроме этих маленьких встрясок, у тебя не будет иных забот. Развлекайся ловлею мух, а не то ковыряйся в носу. Служба шута самая легкая и выгодная, да к тому же весьма почитаема на Руси. Но не все к ней годятся. Таких, как мы, мало.

– Что же я должен делать?

– Уцепиться покрепче и продержаться подольше. Кстати, поскольку ты мне понравился, хочу тебя сразу же остеречь. Не обольщайся! Наградив сегодня улыбкой, царица завтра может тебе указать на дверь. Ей одинаково нравится как смеяться, так и карать тех, кто ее смешит. Может быть, даже для тех, кто ей больше нравится, изощреннее кара!

– Да, особа поистине странная!

– Это не просто особа, это – царица, – поправил Пузырь, – скоро ты это почувствуешь на собственной шкуре. Сегодня же начинай кривляться! Поверь мне, так надо. Кривляйся, что бы там ни случилось! Даже когда тебе плохо. Особенно когда плохо!

Стукнув для убедительности по столу кулаком, Пузырь разразился смехом. Шуты буйно поддержали товарища, излив свою горечь ударами множества кулаков. Зазвенели ложки в стаканах и чашках – словно вихрь пронесся по комнате. Все было необычным для Васи в этом веселом содоме. Он снова задал вопрос:

– А чем, по-вашему, сейчас занимается государыня?

– Пьет чай, как и мы, если только Бирон не выставил водку!

– Не последовать ли и нам примеру Бирона?

– На нашем этаже водка положена лишь к обеду. Иногда, правда, разживаемся у гофмейстера и в иное время. За особую плату и с условием, чтобы государыня не учуяла запаха.

– Она что, вас обнюхивает?

– Случается! Для проверки! Впрочем, она сама пристрастилась пить водку с Бироном, чтобы подготовиться к ночи. Горничные говорят, что она ненасытна в постели, ей всегда мало. Она озабочена этим.

Пузырь помолчал, потом, придвинувшись к Васе, доверительно зашептал:

– Ходят слухи, что государыня сердится на Бирона: он пялится на фрейлин. В прошлую неделю, на балу в честь ее тезоименитства, она остановила оркестр и, приказав Наталье Сенявской стать перед ней на колени, отрезала у несчастной изрядную прядь волос, объяснив это тем, что прядь в пылу танца выбилась из прически. А все потому, что бедняжка два раза подряд танцевала с Бироном. Униженную принародно, ее теперь не приглашают в спальню царицы.

– Ну а Бирон?

– Думаю, ревность царицы его забавляет и льстит самолюбию. Однако это игра с огнем. Впрочем, здесь все играют с огнем. Рано или поздно ты сам об этом узнаешь. Если, к счастью или к несчастью, останешься с нами. Я даже тебе посоветую…

Пузырь не договорил. Дверь от резкого удара распахнулась, на пороге появился камердинер императрицы.

– Ее Величество ждут Пузыря! – провозгласил он.

– Прямо сейчас? – спросил Пузырь, поднимаясь из-за стола.

– Ее Величество велели сказать «без задержек». Еще они хотят видеть Васю.

Услышав свое имя, Вася почувствовал холод в груди, кровь бросилась в голову.

– Что бы это значило? – тихо спросил он, умоляюще глядя на Пузыря.

– Я знаю не больше тебя. Однако прими за великую честь, что тебя в тот же день приглашают для нового испытания. Несомненно, Ее Величество хочет получше тебя разглядеть, если только не сообщить об отставке. Но разве это не ты давеча меня уверял, что хочешь улизнуть из царской ловушки?

Пойманный на слове, Вася и себе не смог бы ответить искренне, чего он сейчас хотел. С тех пор как он очутился в этом великолепном дворце, поразившем его сумасшедшей роскошью и строгим порядком, он больше не понимал, чего желать, а чего страшиться.

– Поторапливайтесь! Ее Величество не любят ждать! – прикрикнул на них камердинер.

Шуты тотчас засуетились, наперебой желая успеха товарищам, вызванным представлять перед государыней. Понукаемые слугой, Пузырь и Вася вылетели из комнаты и, с риском сломать шею, скатились по лестнице на царскую половину дворца, где их уже ждал другой слуга, с тем чтобы препроводить в покои императрицы.

Вокруг императрицы суетился ее парикмахер, по слухам, француз. Пока он причесывал и завивал густые черные волосы Анны Иоанновны, она, глядя в зеркало, рассматривала шутов. Справа от нее в штофном кресле с довольным видом узаконенного любимца восседал Бирон. Четыре фрейлины расположились в глубине комнаты. У Васи мелькнула тайная мысль: нет ли среди них опальной Натальи Сенявской? Может быть, это она, вон та, белокурая, с нежной кожей, что стоит крайней в ряду?

Царица окликнула Пузыря:

– Пузырь, мне сегодня грустно. На тебя вся надежда. Не повеселишь ли смешной историей, нелепая твоя голова?

Пузырь встрепенулся, как будто ему неожиданно дали щелчка, дурашливо затянул:

– Смешные истории нынче редко случаются… Недавно один слободской сапожник обнаружил в кармане кафтана двух мышей, одна была серого цвета, другая – белого. Не зная, что с ними делать, он запихнул обеих в рабочую шкатулку жены, а та, открыв…

– Ты мне уже рассказывал эту историю! – сухо оборвала царица. – Придумай другую!

– Другая история про кабатчика. Этот кабатчик недолил покупателю квасу. Через то с ним случилась беда. Покупатель заметил…

– А этой ты меня потчевал за праздничным столом на Святого Андрея. Стареешь, Пузырь, заговариваешься, талдычишь одно и то же.

Вася украдкой взглянул на товарища. Глаза Пузыря округлились от страха. Было видно, что он мучительно ищет, как исправить свой промах. Но тучи над его головой уже предвещали грозу. Вспомнив ко времени, что он одноногий, шут неожиданно принялся плясать, смешно подпрыгивая и крутясь на своей деревяшке. Равнодушно, холодным взглядом смотрела императрица на бедного Пузыря.

– Хватит! – пренебрежительно сказала она. – Ты не смешон. Может, в этом есть и моя вина? Может быть, у меня пропал аппетит на смешное, как у тебя твой талант смешить?

Пузырь резко остановился. Потрясенный провалом, запыхавшийся, изнуренный танцем, сконфуженный, он покорно склонился перед царицей. Вася, сам ожидавший со страхом сурового приговора, жалел друга, так сурово отчитанного при посторонних. Помолчав, Анна Иоанновна велела парикмахеру поправить ей две пряди волос, от ушей к лицу, затем с видом великой страдалицы повернулась к Васе.

– А что ты приготовил?

– Но я, Ваше Величество… ничего! У меня не было времени, я только что заступил в должность.

– Я думала, что для настоящего шута смешить людей – дело обычное.

– И да, и нет, Ваше Величество.

– И да, и нет? Я не принимаю таких ответов. – Царица метнула в сторону Васи сердитый взгляд. – У меня да – это да, а нет – это нет, но никогда вместе. Итак, готов ли ты меня потешать? Отвечай кратко – да или нет.

– Да! – лихо выкрикнул Вася с подкосившимися от страха коленками.

Анна Иоанновна медленно повернулась, чтобы получше разглядеть храбреца.

– Ну так иди сюда! – приказала она.

Вася не растерялся от грубого окрика. Напротив, приказ царицы его подстегнул. А не поставить ли все на кон? Он словно сошел с ума. Руки и ноги неожиданно сами пришли в движение, смешно подражая движениям танцора, ведущего даму в паване.[8] Однако напрасно Вася старался изображать галантного кавалера. Царица застыла в молчании. Люди вокруг нее, казалось, тоже не оценили смешной стороны представления.

Вася скользил, рассыпался в поклонах, но в душе сокрушался: видно, он недостаточно безобразен, чтобы смешить публику. Неужели надо быть еще большим уродом, скрюченным и горбатым, чтобы вызвать у государыни смех? В надежде заслужить одобрение собравшихся он попытался сделать пируэт. Но ему не везло: потеряв равновесие, он шлепнулся на пол. Превозмогая боль в пояснице, потирая ушибленный зад, Вася тем не менее весело рассмеялся. Ответом было эхо молчания. Пузырь попробовал спасти положение.

– Однако, парень, ты здорово нализался! – весело сказал он. – Хорошо, что падать было невысоко!

Шутка Пузыря не имела успеха. Царица раскрыла веер и стала брезгливо обмахиваться, словно поблизости кто-то испортил воздух. Потом, обратившись к Бирону, спросила:

– Ну а ты что об этом думаешь? Ты ведь любишь танцевать на балах с молодыми женщинами. Хорошо ли мой шут справился с ролью?

Вася догадался: царица подпустила Бирону шпильку за непозволительный интерес к одной из своих фрейлин. А еще он подумал, что, изображая влюбчивого танцора, он, сам того не желая, совершил ужасную глупость. Однако Бирон сделал вид, что не понял намека.

– Ваше Величество, – сказал он непринужденно, – новый шут из кожи вон лез, чтобы вернуть вам хорошее настроение. Он отшиб себе зад. Будьте же снисходительны!

– К кому? – резко спросила царица. – К нему или к тебе?

– К тому, кто больше в этом нуждается! – с улыбкой ответил Бирон.

Похоже, ответ Бирона успокоил царицу.

– Ну хорошо, Бог не без милости! Надеюсь, шуты скоро придут в себя, а долг некоторых персон оправдать своей преданностью те привилегии, которые они до сего дня от меня получали.

– Ее Величество может не сомневаться: для всех здесь присутствующих ее пожелания – закон, такой же незыблемый, как если бы он исходил от Бога! – напыщенно произнес Бирон. – А пока не угодно ли будет Ее Величеству, чтобы Пузырь и Вася продолжили выступление?

– Нет, – вздохнула царица, – я устала. И потом, ты же знаешь, что меня ждет работа. Есть женские радости и есть служение Отечеству. Мне приходится разрываться между тем и другим.

Присутствующие, склонив головы, застыли в молчании. Царица встала, величественная, огромная, заплывшая жиром… Нарумяненная сверх меры, затянутая в ярко-красный сатин, она посмотрела на Васю в упор гипнотическим взглядом, словно желая околдовать, на ходу обронила:

– Для начала неплохо.


Поднявшись к себе на этаж шутов, Пузырь рассудил о случившемся так:

– Мне это не в новинку! Со мной ей было всегда то скучно, то весело. А вот ты приготовься к таким переменам. Уж такие погоды у нас на Руси: то жарко, то холодно! Но к этому вскорости привыкают. А иные даже находят полезным здоровью.

– Ну, хорошо, – согласился Вася, слегка раздраженный невозмутимым спокойствием Пузыря. – А со мной-то что теперь будет? Хотелось бы знать, куда…

– Для чего? Все равно от тебя ничего не зависит. Жди! Мы все здесь ждем. Пусть все идет своим чередом. Бери пример с Бирона. Еще недавно царица сильно гневалась на него, а сейчас все уладилось. Даже крошку Наталью Сенявскую признали невинной девицей и вновь приглашают в опочивальню Ее Величества.

– Не она ли давеча была на приеме? – спросил Вася. – Высокая светловолосая красавица, та, что держалась особняком?

– Она самая, – подтвердил Пузырь. – И высокая, и светловолосая, и красивая! У этой свиньи Бирона есть вкус! Однако мужчине порой приходится делать выбор между красивым и нужным, между сердцем и разумом. Наша государыня потому и не делает шума из этой истории с фрейлиной. Что бы там ни случилось, сердце ее предмета, озабоченного карьерой, никогда не займет соперница. А теперь о тебе… Если все устроится к лучшему, мы с тобой проживем бок о бок под этой гостеприимной крышей до конца наших дней. Сегодня, видать, мы не выиграли, но и не проиграли, а это – главное! Подождем до завтра, утро вечера мудренее. Встряхнись! Поглубже вздохни и думай о чем-то другом! Жизнь – это не только смешить государыню! При случае и самому не мешает немного развлечься!

– Это как?

– Пуститься в загул.

Пузырь разоткровенничался. Он рассказал новичку, что по определенным дням к ним приглашают веселых баб, и те их обслуживают. Расходы определяет казна. Кстати, есть ли у Васи опыт? Конечно, признался Вася, он не раз уступал похотливому бесу, сходился в деревне с вольными девками, но всякий раз в этом было больше стыда, чем радости.

– Со мной такое бывало, – признался Пузырь. – Потереться о бабу за деньги – это совсем не то. Настоящая радость от женщины – это когда ты пьянеешь от разделенного чувства и нежности, а не та короткая сладкая судорога, которой ты разрешаешься с кем ни попало. Увы, нам, жалким уродам, не дано испытать такого блаженства!

– Ты прав. Мне тоже не приходилось собой гордиться. Я чувствовал, что женщинам было противно мне отдаваться. Они это делали из любопытства. Ну а что до меня, то я попросту в них облегчался.

– Тебя это мучает?

– Не очень. Я привык.

– Мне это напоминает еду, – заметил Пузырь. – Пока не отведал хорошей кухни, ешь все без разбору. Один повар-чудак пичкал нас три года подряд ужасной стряпней. И никто не сетовал, все принимали это как должное. В этом году у плиты колдует великий искусник. И мы превратились в чревоугодников. Я раньше не рвался к еде, теперь смакую каждое блюдо, еда превратилась в праздник. Кстати, вот за едой и расскажешь мне обо всем, тем более что нам давно пора быть в столовой. Я голоден как волк! А ты?

Оглушенный услышанным, Вася подавленно пробормотал:

– Если бы я знал…

Вдруг ему припомнилась одна странность:

– Я не заметил на вашем этаже женщин.

– Были когда-то две или три карлицы, страшные как грех. Царица отправила их восвояси.

– Почему?

– Откуда мне знать? Возможно, из уважения к добрым нравам на этой половине дворца. А может быть, государыня не захотела, чтобы уроды случались без ее на то личного позволения. Вот такая трогательная забота о нравственности своего редкостного зверинца!.. Как видишь, сегодня здесь только самцы. Нас это не огорчает. Напротив!

– Ну, а если царица захочет посмотреть представление, где есть женская роль?

– Тогда я отправляюсь в город по знакомым мне адресам за карлицами, мы их называем между собой привесками.

– Да, ничего не скажешь… Все продумано, – пробормотал Вася.

Его слегка подташнивало. Калеки рядом с теми, кто почитал себя полноценными, грязная кухня продажной любви и кастрюли с отличной едой прославленных поваров – все перепуталось в голове, навалилось тоской.

Однако за столом неприятное чувство прошло, и он смотрел с аппетитом на вкусные блюда, расхваленные Пузырем. Пузырь подробно рассказал товарищам о встрече с царицей. Разговор поддержали: у каждого была собственная история – первое выступление. Слушая веселую болтовню шутов, Вася в какой-то момент почувствовал, что его принимают за равного. Казалось, что неудачное выступление прибавило ему веса. Ужин затянулся. Друзья без устали говорили о своих увечьях и об особенностях их ремесла. Наконец те, у кого была отдельная комната, разошлись по своим каморкам, остальные десять человек отправились в общую спальню.

В спальне было тепло и просторно. Кровати стояли так, чтобы спящие не мешали друг другу. Дежурный в последний раз обошел комнату, загасив свечи. Теперь только лампадка тускло теплилась в темноте перед ликом Заступницы. Вася вспомнил до мельчайших подробностей прожитый день. Затем ворохнулось прошлое. Нежная грусть охватила его при мысли о той беззаботной, спокойной жизни в деревне, которую он оставил ради того, чтобы оказаться здесь, в этой громаде дворца. Он вновь увидел избу с ее нехитрым убранством, Матвеевича, себя… Сидя на лавке, он слушает бесконечные разговоры старосты о капризах погоды и о том, как уберечь урожай от града… Столько раз слышанные, знакомые с детства слова! На него вдруг пахнуло добрым запахом щей, затопленной печки, валенок… Ком подступил к горлу, когда он подумал, что все это он потерял, променяв положение пусть убогого, но окруженного в избытке заботой своих крепостных человека на еще не полученное место шута.

Вот так, перебирая в памяти прошлое, Вася неожиданно поймал себя на том, что ему первый раз в жизни хотелось сделать кому-то приятное. Не отцу, и не Евдокии, и не их деревенскому священнику. К его удивлению, этим кем-то ему представлялась царица.

V

Когда в душе все бунтовало против бесправной жизни шута, целиком зависящей от настроения царицы, которая могла в любое время позвать и заставить кривляться, даже тогда Васю не покидал дух соперничества. Чем труднее казалось дело, тем он больше старался. Внешне дружные, забавники государыни испытывали тайную ревность к успехам товарищей. Дружили для видимости, зорко следя друг за другом. Каждый старался при случае обойти соседа, каждый готов был сражаться насмерть за свои сокровища: двусмысленные словечки, гримасы, нескладицы. Горе тому, кто похитит чужое! Царица или сам Бирон призывали вора к порядку. Впрочем, Вася был слишком честным, чтобы присваивать находки товарищей. Он даже не попытался подражать Пузырю, которому не было равных ни по рассказам историй, ни по гримасам. Васе хотелось придумать свое. Часами простаивал он перед зеркалом, упражняясь в гримасах – изнурительный труд, похожий на поиск воды в пустыне. Плоды были столь ничтожны, что он все с большей тоской вспоминал свою прежнюю беззаботную жизнь в деревне. Каждый раз, когда царица призывала его к себе, Вася впадал в уныние, заранее зная, что вновь услышит роковой для него вопрос: «Чем ты меня сегодня порадуешь?»

Ему и хотелось бы угодить государыне, но он не мог из себя извлечь ни одной новой шутки и строил те же гримасы, что и вчера. Он старался смешить, заранее зная, что обречен на провал. Пренебрежительная улыбка, с которой царица его выпроваживала, усугубляла чувство стыда. Подавленный, ощущая свое бессилие, Вася томился без дел, с тоской ожидая следующего испытания. Время от времени его навещал отец, поднимался на этаж шутов порасспросить об успехах. Не осмеливаясь ему рассказать о своем невезении, Вася увиливал от ответов и даже прикидывался человеком, по службе преуспевающим. Но ложь была не в его характере, и в один из дней, когда было особо тоскливо, он, не выдержав, рассказал и про череду неудач, и про страх быть уволенным по неспособности.

Они сидели одни в просторной столовой. Шуты мылись в бане. Был субботний день – большая помывка для забавников государыни. Однако они должны были вскоре вернуться, и Вася боялся, что доверительный разговор прервется на полуслове. Он торопливо заглядывал отцу в глаза, думая увидеть в них ту же досаду, которую испытывал сам. Но Пастухов не выглядел огорченным. Напротив, он даже повеселел. Вася предложил, как обычно, чай с баранками.

– Может, тебе сменить образ? – пробасил Пастухов после пары шумных глотков.

– Карлик – это пожизненно, и образ у него – один, – с горечью возразил Вася. – Если нет таланта смешить, то тут ничем не поможешь.

Пастухов пропустил мимо ушей горькие слова сына.

– Ну, коли ни твой рост, ни твои глупые рожи не смешат государыню, надо удивить ее чем-то иным. Придумай что-то особенное!

– Последнее время я только этим и занимаюсь.

– Занимаешься, да только не знаешь, в чем твоя сила. Несколько лет назад, когда я приехал тебя навестить в Болотово, вспомни, как ты меня потешал, изображая деревенского старосту с его каждодневными докладами, а не то оглохшего у своей наковальни кузнеца Степку со смешными ответами невпопад и, прости меня, Господи, нашего батюшку отца Феофана.

Вася словно прозрел после разговора с отцом. Даже пузатый самовар под лучами солнца, только что осветившими комнату, заблестел ярче обычного, зашумел веселей, чем всегда. Однако ликовать было рано. Скорый совет отца обнадеживал и тем не менее вызывал сомнение.

– Может, в деревне это и было смешно. Но кого ты прикажешь изображать во дворце!

– Здесь нет недостатка в людях.

– И в каком же образе ты меня представляешь? Министра, шталмейстера,[9] камергера?

– Начинай с персон незначительных. Посмотришь, придется ли это по вкусу царице. Если ты ей поглянешься, тогда постепенно карабкайся вверх, от чина к чину.

– Так, чего доброго, наживешь врагов!

– У тебя не будет врагов, тебя поддержит царица. Вот увидишь, она сама попросит изображать высоких особ.

Вкрадчивый, ласковый голос отца рассеял сомнения.

– Возможно, ты прав, – тихо сказал Вася с надеждой и страхом. – В моем положении хуже нет топтаться на месте, не зная, чем все это кончится.

– Молодец! Слушай отца, сынок! Коли с умом возьмешься за дело, скоро станешь любимым шутом государыни и грозой ее приближенных.

Послышался громкий шум голосов. Шуты возвращались из бани. Раскрасневшиеся, с мокрыми волосами, благоухающие массажным маслом и мылом, они рассаживались вокруг стола. Слуга поставил стаканы. Понимая, что будет лишним в этой компании, Пастухов распростился с сыном, тихо наказав ему поскорей извлечь выгоду из своих талантов.

Проводив отца, Вася присоединился к своим сияющим чистотой товарищам, вмешался в их разговор, но был осторожен, дабы не выболтать того, что задумал. Участвуя в общей беседе, радуясь шуткам друзей, он мысленно подыскивал жертву для будущих представлений. Чтобы изображаемая фигура выглядела живой, надо было подобрать человека смешного, но маловлиятельного, чтобы потом не было мести. Он остановился на шталмейстере Игоре Александровиче Кириллове. Чопорный, важного вида славный старик, убеленный сединами, с малоросским говором, при разговоре шумно отдувается, будто гасит свечи. Вася, как актер добросовестный, хотел бы поближе узнать Кириллова, понаблюдать какое-то время за ним, но такой возможности не было. Уже пришел посланный от Ее Величества человек. Бесстрастным голосом он торжественно выкликал имена шутов, как будто зачитывал им приговор. Отряд новобранцев состоял из пяти человек, включая Васю и Пузыря. Вася предусмотрительно на какой-то миг задержался в спальне перед иконой Заступницы.

Спустившихся сверху шутов оставили дожидаться в приемной. Ее Величество была занята: она диктовала доверенному секретарю Сергею Замятину[10] свои указания к ответу на только что полученное из Парижа письмо. Работа могла затянуться надолго. Замятин вышел без малого через час с портфелем под мышкой, преисполненный важности. Сразу за ним вызвали Пузыря, затем пригласили еще трех шутов. Вася остался один, снедаемый нетерпением. Пузырь с компанией вышли через десять минут. Пузырь был смущен, его приятелям было тоже не по себе. Похоже, они провалились. Васю не обрадовала неудача товарищей. Он еще больше разволновался и мысленно отказал свою душу покровителю шутников, только бы тот не оказался Иудой.

Наконец пришла его очередь. У него было чувство, что это не он, а какой-то другой человек переступил порог царского кабинета. Ему ли принадлежали кривые ноги, которые несли его к государыне? Его ли уродливое лицо приближалось к ней? Неожиданно для себя он превратился в чинного старика-астматика, с тяжелым дыханием, поразительно схожего с бедным Игорем Александровичем.

– Не угодно ли будет Ее Величеству зараз дать дуже преданному холопу свои указания? – спросил он, подражая говору малоросса.

Тяжелое, доселе бесстрастное лицо Анны Иоанновны дрогнуло, царица разразилась смехом. Она узнала в своем шуте Васе старого, церемонного Игоря Александровича. Царица хохотала, широко раскрыв рот, глаза светились от удовольствия, пышный бюст колыхался.

– До чего похож! – воскликнула наконец она. – Та же повадка, тот же голос! Ты так хорошо его изобразил, что я теперь не смогу на него без смеха смотреть! Бедный Игорь Александрович! А что ты скажешь, мой друг? – обратилась она к Бирону, стоявшему, как всегда, позади нее.

– Я согласен с вами, Ваше Величество, шут очень хорошо уловил сходство.

– Ну, а что до меня, то я давно так не веселилась.

Она повернулась к Васе.

– Кто дал тебе твой талант – Бог или дьявол? – с живым интересом спросила она.

– Не знаю, Ваше Величество… Но хотелось бы думать, что Бог. Я верующий человек… Уже в детстве…

Царица прервала его.

– Кого бы ты мог еще изобразить из моего окружения?

– Я об этом не думал, – ответил Вася, ошеломленный неожиданным успехом, – но я могу попробовать и постараюсь сделать это даже лучше того, коли Ваше Величество меня к тому поощряет.

– Тогда не теряй времени! Во дворце нет недостатка в забавных рожах! Смейся над кем хочешь и как посчитаешь нужным! Даю тебе полную волю! А теперь ступай и думай о твоих будущих жертвах. Мне не терпится посмотреть, как ты представишь их. С этих красивых господ слетит вся спесь, когда они узнают себя в обличье карлика.

Выйдя от государыни, Вася почувствовал необыкновенную легкость, ноги сами несли его, а в разгоряченной голове теснились, толкая друг друга, образы сановитых с характерной речью и присущими им привычками. Их было так много, что Вася не знал, кому отдать предпочтение. Наконец он выбрал двух-трех человек, особо смешных, чьи причуды, однако же, он никогда не посмел бы осмеивать, если бы к тому не понудила государыня. Отныне он был обязан замечать и доводить до крайности малейшие их промахи. Более того, его собственное спасение зависело от того, насколько дерзко он высмеет людей, против которых, в сущности, ничего не имел. Разумеется, он понимал, что чем больше он преуспеет, тем сильнее унизит тех, кого выбрал мишенями. Но ведь он развлекает царицу, и это полностью его оправдает за те небольшие раны, которые он нанесет их самолюбию в интересах Отечества. Итак, он остановился на трех особо приметных персонах: на виночерпии государыни, на шталмейстере и на секретаре Сергее Замятине. Выбор казался во всех отношениях удачным, и Вася не сомневался, что сможет при случае устроить яркое зрелище, запустив шутиху.

Он с нетерпением ждал, когда царица его пригласит к себе. Однако шли дни, а царица молчала. Наверное, она по рассеянности забыла про свой приказ, думал Вася. Немного утешало то, что во все это время к ней не был вызван ни один из шутов. Небольшая труппа отдыхала в полном составе. Это вынужденное безделье обеспокоило даже невозмутимого Пузыря. Здешний старожил, водивший дружбу со слугами, он решил сам обо всем разузнать, тайно спустившись на нижнюю половину дворца.

Через два часа ходок возвратился с неслыханной вестью. Две недели назад Ее Величество застала на царской половине дворца Бирона с Натальей Сенявской, он с ней возился в приемной. У Натальи пылали щеки, было расстегнуто платье и задраны юбки – видно, плутовка сдалась. Фрейлину, потерявшую честь, отослали к родителям – скандал небывалый! – а фаворит, виновный в столь мерзком поступке, не допускался больше в спальню своей августейшей возлюбленной. Горничные царицы доподлинно рассказали Пузырю, что в то утро, когда они пришли подготовить государыню к утреннему туалету, каждодневной церемонии в присутствии нескольких избранных, Ее Величество лежала в постели одна, а что до мужской одежды, то на нее в царской опочивальне даже намека не было. Близкие к Ее Величеству люди заключали пари: какой покаянный срок она положит бесстыднику. В любом случае, по словам Пузыря, выходило, а он опросил во дворце немало приятелей, – царице сейчас было не до веселья. Надо дожидаться лучших времен, которые, несомненно, наступят. Все окончится надлежащим взысканием, после чего последует нежное отпущение грехов. Не Наталье Сенявской, с ее миловидным личиком, в ее двадцать лет, разрушать союз, скрепленный ночными утехами и сладостью власти.

– Думаю, что Ее Величество будет дуться не больше недели, – сказал он. – Государыня вспыльчива, но быстро отходит. После небольшой трещины в любовных делах этой исключительной пары не получит ли Бирон подарок в знак примирения?

– Какой? – спросил Вася.

– Государыня не скупа, и в ее опахале достаточно перьев! Она уже щедро осыпала своего любовника и титулами, и деньгами. Одарив многими землями, она назначила его обер-камергером,[11] присвоила имя и герб французских Биронов, хотя он рожден в безвестной полудворянской-полукрестьянской семье. По ее настоянию курляндский сейм в обход всех претендентов присвоил ему звание герцога Курляндского. И это только начало! Она будет с легким сердцем и дальше его ублажать, забыв недавние приступы ревности. Что с того, что она царица Всея Руси! Когда в коронованной женской головке плоть сражается с разумом, верх берет плоть.

Слушая рассказы Пузыря о нравах двора, Вася все более изумлялся: самые известные люди были здесь такими же необычными, как и шуты, которые их потешали. Ему казалось, что в этом особенном месте жили наперекор общим правилам, отдельно от всей страны.

– А что с красавицей фрейлиной? – полюбопытствовал он.

– Ее лишили звания, – ответил Пузырь. – Родители, разумеется, поспешат ее выдать замуж, чтобы избежать нового скандала.

– Бедняжка! – прошептал Вася. – Она этого не заслужила.

– Ты смеешься? Она сделала все, чтобы заманить в свои сети Бирона, а теперь локти кусает да льет слезы тайком! Так ей и надо! Красивая улыбка – это еще не значит, что ты можешь строить куры тому, кого отличила царица.

Решительные слова Пузыря окончательно убедили Васю: императрица в глазах своих подданных будет всегда священным лицом, что бы она ни делала. Сомневаться в царице – все равно что не верить в Россию, а значит, в какой-то мере не верить в Бога, который привел ее к трону.

В эту ночь Вася заснул позже обычного. Задремывая под бормотание и храп товарищей, он чувствовал, что засыпает легко, как в детстве, безмятежным, спокойным сном.

VI

Отпущение Бирону грехов, предсказанное Пузырем неделю назад, повлекло за собой пышный парадный обед, который государыня устроила во дворце для своих подданных. На этаже шутов было приказано тоже накрыть праздничный стол с обилием закусок и водки, чтобы и самые ничтожные могли разделить монаршую радость. Когда шуты уже весело расправлялись со сладостями, появился камердинер Ее Величества с запечатанной красным воском запиской для Васи. Вася опасливо развернул послание, написанное рукой Сергея Замятина. «Шуту Васе завтра в 10 часов утра явиться ко мне. Приказываю изобразить как можно смешнее Иоганна Бирона». И подпись: «Анна Иоанновна».

Сраженный наповал у початой тарелки Вася, чтобы прийти в себя, осушил стакан водки. Народное средство не помогло. Страх перешел в панику. Изобразить Бирона? Сможет ли он? Если он его покажет таким, как приказала царица, не рассердится ли она потом, что шут поднял на смех близкого ей человека, которого она так любила и, несомненно, продолжает любить? Не запутается ли он в тенетах, расставленных ему из бесовского каприза? Вася терзался страхами. Подчинившись приказу царицы, он мог навлечь на себя ее месть, не подчинившись – гнев. Нелепый, мучительный выбор! Уж лучше бы умереть, думал он. А вокруг, далекие от его горьких раздумий, пьяно спорили о пустяках, пили, жевали шуты. Один Пузырь, заметив, что с Васей творится неладное, подсел к другу.

– Что-то серьезное? – спросил он посреди общего тарарама.

Из предосторожности Вася решил умолчать правду.

– Да нет, – поспешно ответил он, – обычное. Ее Величество приказала прийти завтра к ней.

– Она могла бы послать за тобой слугу. Однако же она написала!

– Да… Мне это тоже показалось странным.

Пузырь поднял стакан.

– Ладно, не нам об этом судить! – произнес он, внимательно глядя Васе в глаза. – Впрочем, запомни: что кажется странным для подданных, то для монарха нормально. Особенно если речь идет о царице, которая правит такой страной, как наше дорогое Отечество, где все слегка не в себе.

Сидя напротив, два верных друга выпили; два неразлучника, думал Вася, хотя у них в настоящий момент всего-то и общего было, что маленький рост, уродство и покорность царице.

Объевшийся сладостями, тяжело отдуваясь от водки, Вася добрался до спальни, улегся в постель и, вперив взгляд в темноту, пытался представить голос, лицо, движения Бирона, чтобы как можно смешней изобразить его завтра перед императрицей. Он мучился до рассвета, припоминая повадки высокой персоны и с трудом примеряя их на себя.

Уже на пороге, готовый к выходу, Вася все еще терзался сомнениями. Роль шута вынуждала рядиться в чужие одежды, добиваться успеха под личиной других людей. Он одинаково боялся как преуспеть, так и потерпеть неудачу. Если бы знать, что замыслила государыня! Она, конечно, простит Бирона, даст ему возможность исправиться, но сначала собьет с него спесь, и сделает это его, Васиными, руками. Наказав Бирона, она тем самым накажет шута, который всего лишь исполнил претившую ему роль.

Ступив на царскую половину дворца, Вася еще раз посетовал на судьбу и чуть было не расплакался. Взвинченный до предела, он дожидался в приемной. Такого оцепенелого его и ввели в кабинет. Он увидел царицу, сидевшую за рабочим столом, за ней самого Бирона и поодаль от них, на почтительном расстоянии – человек двенадцать придворных. Но это были не просто любители смешных представлений, по настоянию царицы здесь собрались судьи.

Несмотря на сумбур в голове, Вася отметил, что Натальи Сенявской среди собравшихся не было. Значит, подумал он, в отличие от Бирона ее не простили.

Итак, публика была в сборе, пора начинать. При виде мстительного Бирона, застывшего в ожидании, Вася лишился сил. Кривляться на глазах у этого человека, высмеивая его недостатки, он никогда не осмелится. Его словно хватил удар: язык отяжелел, руки и ноги не слушались.

– Ну же! – раздраженно сказала Анна Иоанновна. – Что приключилось? Или забыл, с чем я тебе велела прийти?

Услышав окрик, Вася пожалел, что не наложил на себя руки вчера, сразу же после того, как получил от царицы послание. Но разве этот головокружительный прыжок в неизвестное, его выступление сейчас, был для него не смертельным?

Не пользуясь жестами и гримасами, которые заготовил вчера, Вася начал свое представление. Он изобразил, как входит Бирон в гостиную, снисходительно приветствуя кивком головы людей незначительных и одаряя улыбками себе равных, как застывает в глубоком поклоне с прижатой к груди рукой перед Ее Величеством… Получилось похоже и одновременно смешно.

Не переставая кривляться, Вася краем глаза наблюдал за зрителями. Царица обмахивала кружевным веером тройной подбородок и выглядела довольной. Прикрываясь рукой, смеялись украдкой придворные. Даже Бирон находил представление занятным, как будто речь шла не о нем. Вынужденный скрывать злобу, он изображал на лице удовольствие. Благожелательный прием зрителей окрылил Васю. Он осмелел и с лету изобразил привычку Бирона время от времени чисто мужским движением приподнимать грузный живот над тесным ему кожаным поясом, его манеру почесывать ухо, перед тем как ответить на трудный вопрос, и то, как он мускулистым движением грузчика расправляет плечи, и как иногда, собираясь с мыслями, потирает указательный палец руки о большой, словно катает шарик из мякиша. Каждая привычка Бирона в изображении шута вызывала у государыни смех, остальные ей вторили. Да и сам Бирон почел за лучшее присоединиться к общей потехе. Поверив наконец-то в успех, Вася решился без подготовки изобразить выступление Бирона на Тайном совете. Смешно путая имена людей, даты, названия стран, он с характерным для Бирона немецким акцентом принялся напыщенно рассуждать о политике, а под конец, для пущего смеха, сделал вид, что якобы обратился к царице в обход ее постоянных советников.

– Да простит меня Ваше Величество, но я думаю, что вы должны немедленно дать отставку всем вашим министрам, всем губернаторам и всем генералам. Среди них много русских людей. А русские, как известно, не умеют править страной. Такой талант есть только у немцев.

Это был неприкрытый намек на тяготение Бирона к Курляндии. Любимец царицы всегда помнил свой долг перед малой родиной. Многие тайно его осуждали за это, но вслух сказать не осмеливались из-за боязни восстановить против себя государыню. Слова, которые Вася, увлекшись, выплеснул на потеху публике, настолько понравились недоброжелателям Бирона, что шут испугался. Не хватил ли он через край? Горе тому, кто первым поднимет руку на идола! Однако царица, поначалу опешив от неожиданности, вдруг рассмеялась, захлопала, за ней раболепно захлопала свита. Бирону пришлось, не поморщившись, проглотить пилюлю.

– Каков чертенок! – сказала царица. – Все усмотрел! Глаз как у сокола! Горе той дичи, которая попадет в твои когти!.. Однако, коли честь не задета, над недугом смеяться дозволено.

– Вы правы, Ваше Величество! В милосердном сердце христианина восхищение и смех соседствуют рядом, питая друг друга, – церемонно ответил Вася.

Это любимое отцом Феофаном речение Вася не раз слышал в Болотове.

– Да-да, – тихо произнесла царица. – Твое замечание к месту. Из тебя со временем получился бы неплохой царедворец. Во всяком случае, за словом в карман не лезешь! Поздравляю! А теперь ступай с миром и думай о следующих представлениях, столь же смешных. У нас во дворце в них большая нужда!

Вася ретировался, обласканный общей приязнью, смакуя мед комплиментов. Однако радость была неполной. Не случится ли так, что Ее Величество по наущению Бирона внезапно изменит мнение и, похвалив поначалу, накажет потом? Несчастный шут осмелился, пусть даже по ее приказу, высмеять человека, которого она имела слабость любить и в советах которого так нуждалась.

На этаже шутов Васю встретили, к его удивлению, торжественно. Кто-то уже разболтал о его триумфе. Не те ли доносчики, которых, несомненно, было в избытке вокруг царского трона? От их любопытного глаза не спасали ни перегородки, ни двери. По мнению товарищей, Васин успех был тем значительней, что до него на Руси никому в голову не приходило осмеивать знатных персон. Он внес новизну в их ремесло, придумал особый вид шутовства. Готовился ли он к выступлению? Нет, никаких заготовок, для него это было так же естественно, как молитва для верующего. Знатоки шутовского дела, слушая Васин скромный отчет, понимали, что благодаря ему все они стали более значимыми, словно бы каждый из них только что получил грамоту о дворянстве.

– Прощай, этаж шутов! – выкрикнул один. – Спорю, не пройдет и месяца, как ты будешь жить во дворце наравне с самой близкой прислугой Ее Величества.

– Нам тебя будет недоставать, – перебил другой. – Смотри не зазнайся в новом своем положении! Мы на тебя рассчитываем. Через тебя авось и мы приобщимся к миру высоких людей. Не сочти за труд иногда подниматься по лестнице, несколько ступенек вверх – и ты снова у нас.

Пузырь задумчиво стоял в стороне, не вмешиваясь в веселую болтовню товарищей, а ведь он считался единственным человеком, к чьему мнению прислушивались. Вася не раз мог оценить проницательность и сдержанные суждения старейшины шутовского братства. Вот и теперь он не успокоится, пока не узнает причину молчания друга, оставшись с ним один на один.

Только после обильной трапезы, отведав остатков от вчерашнего праздничного стола, им удалось уединиться в комнате Пузыря, клетушке с голыми стенами, железной кроватью, двумя плетеными стульями и столом, заваленным старыми календарями, из которых шут пополнял багаж веселых историй и присказок. Пузырь молча лежал на кровати в одежде со сцепленными на затылке руками, задумчиво устремив взгляд в потолок.

– Не знаю, что и сказать, – наконец медленно начал он, – к худу или к добру твоя шутка с Бироном? Никому не дано угадать, что взбредет в голову нашей царице! Разумеется, Ее Величество понимает, что ее любимец легко отделался: ей хотелось только его припугнуть. Но остановится ли она на этом? Она была бы не женщиной, если бы удовольствовалась такой малостью.

– Если я и должен отныне кого-то бояться, так это Бирона, а не царицы. Бирон мне никогда не простит, что я осмелился его высмеять.

– Бирон и царица – это одно целое, – сказал знаток человеческих душ. – Их связали две крайности: всплески желаний и тайная неприязнь. Сложное и одновременно нелепое чувство, впрочем, как все чувства людей. Привычка и ненависть – такое часто случается у престарелых супругов. Ненавидя друг друга, они продолжают жить вместе.

– В любом случае я хотел бы держаться подальше от этого дела, оно меня не касается. Пусть разбираются между собой!

– Правильно! Постарайся быть незаметным. Не попадайся на глаза ни тому ни другому! Однако будь настороже. Дворцовые бури всегда доходят до нас. А теперь оставь меня. Я хочу отдохнуть после обеда. Советую тебе тоже немного вздремнуть, чтобы привести свои мысли в порядок.

– Мои мысли в порядке, – ответил Вася, разочарованный разговором. Он ожидал большего.


Смутное чувство беспричинной тревоги томило Васю до вечера. Незадолго до обеда его навестил отец. Вася был рад его видеть, однако ничего не сказал ни о своем успехе, ни о тех похвалах, которыми его удостоила государыня. Пастухов первым заговорил о сердечных делах фаворита. Завсегдатай петербургских гостиных, он уже слышал о несчастье Сенявских, чья дочь после любовных атак Бирона оказалась замаранной. Поговаривали даже, что Бирон шалил с Натальей не только в приемной царицы, но и в деревне, куда ее заманил и где в доме, подаренном государыней, «обольстил и лишил невинности». Об этой пикантной подробности и рассказывал шепотом Пастухов, в то время как остальные шуты, устроившись за столом, пили чай с медом и грызли сладости.

– Обольстил и лишил невинности! Ты слышишь, Вася, лишил невинности! – похотливо смакуя каждое слово, твердил Иван Павлович. – Теперь ее не возьмет ни один порядочный человек! Родители в горе! Кажется, они просили Ее Величество за свою дочь. Государыня же, сама доброта, будто пообещала глупышку простить и, если та принародно покается, вновь взять во дворец, но, конечно, не фрейлиной, а придворной дамой: все знают, что она обесчещена. Так благородно простить может только наша царица.

– Вот оно, доказательство великодушия государыни!

– Истинно так, сын! В городе тоже все хвалят Ее Величество за снисходительность при решении этого мерзкого дела. Милосердие государыни безгранично: дабы Наталья могла окончательно искупить свой грех перед Господом, она положила выдать несчастную замуж за человека, которого сама для нее подберет.

– Очень мудро с ее стороны! – пробормотал Вася.

Посудачив еще какое-то время об амурных делах во дворце, отец и сын перешли на политику, заговорили о том, что в последнее время волновало расстроенные умы. Повсюду и много говорили о Елизавете Петровне, единственной дочери Петра Первого, о ее тайных замыслах подобраться к трону, устранив Анну Леопольдовну, племянницу ныне здравствующей императрицы. Ее Величество, не имея собственных детей, удочерила эту совсем юную девушку и теперь рассчитывала выдать замуж за прусского принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Бевернского, с тем чтобы поскорей получить от состряпанного ею союза законного наследника. С возрастом мысль о наследнике нейдет из головы государыни. Из всей этой мешанины Вася понял только одно: Ее Величество – прирожденная сваха, и соединять людей в пары по собственной прихоти ей такое же удовольствие, как пристрастие некоторых знатных дам время от времени совать нос на кухню.

– Ее Величество так торопится выдать замуж племянницу, что совсем забыла подыскивать жениха для бедной Натальи Сенявской.

– Женщине, Вася, свойственно делать сразу несколько дел, – наставительно сказал Пастухов.

Вася был потрясен разговором с отцом. Сразу после его ухода он отправился на поиски Пузыря, чтобы рассказать ему о последних распоряжениях царицы касательно судьбы Иоганна Бирона и Натальи Сенявской. Но Пузырь уже знал о всех переменах в деле этой, как ее окрестили, бесовской троицы.

– Иного и быть не могло! – резко сказал он. – Царица не успокоится, пока не выставит ответного счета всем устроителям заварухи.

– А ты не боишься, что царице покажется мало ее окружения и она впутает в это грязное дело шутов?

– Нет, – заверил Пузырь, – мы не того сорта люди. Возможно, нам предоставилось первый раз в жизни поблагодарить небеса за то, что мы родились уродами. Небо сейчас против тех, у кого богатство, слава и красота. Уже одно их присутствие во дворце может вызвать у государыни жажду мести.

Слова Пузыря поразили Васю жестокой правдой. Он вновь подумал о том, что человеку на этой земле не положено поднимать голову перед вершителями его судьбы – царицей и Богом, но должно с покорным видом принимать все, что они ни пошлют, и в тот час, когда они посчитают нужным.


Этим вечером, перед тем как загасят свечи, Вася решил прибегнуть к надежному средству от сомнений и горестей – Евангелию, как некогда делал в деревенской глуши. Наугад листая страницы, он попал на слова святого апостола Павла из Послания к римлянам,[12] которые, как ему показалось, наилучшим образом объясняли то, над чем он мучительно размышлял. Он с благодарностью читал и вновь перечитывал святые слова: «…ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящиеся власти противятся Божию установлению… А потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести…» Вася вспомнил проповеди их деревенского попа. Дрожащий, старческий голос пробивался издалека сквозь тексты Священного Писания. Мысленно поблагодарив отца Феофана за то, что тот вновь повторил ему свои наставления словами святого Евангелия, Вася закрыл книгу, трижды перекрестился и спокойно заснул.

Проснувшись затемно, в густом запахе множества тел, Вася еще сильнее почувствовал, что накрепко связан со спящими схожестью судеб и общим от рождения изъяном. Когда с детства живешь среди несхожих с тобой людей, приятно волею случая оказаться в компании таких же увечных, как ты. То, что еще недавно принимал за уродство, постепенно становилось не только обычным, но даже желательным. Его охватило пьянящее чувство причастности к особой породе людей, которые гордятся уродством не меньше, чем полноценные особи своей безупречной внешностью. Закрыв глаза, стараясь не выдать себя дыханием, Вася наслаждался волшебным словом похожие. Наконец-то рядом с ним были похожие на него, он больше не одинок. И этим он был обязан Ее Величеству. Помянув в молитве царицу, Вася снова уснул.

VII

В последующие три недели внимание близких к трону людей было приковано к другому событию. Царица уговаривала Анну Леопольдовну благосклонно принять голоштанного принца Антона-Ульриха. Мысль выдать замуж племянницу крепко засела в ее голове. Слухи об этом тонко задуманном Анной Иоанновной деле, и хорошие и плохие, на время затмили в глазах ее подданных неудачную авантюру Натальи Сенявской и ее случайного воздыхателя Иоганна Бирона. Даже шуты затаив дыхание следили за тем, как подвигается сватовство, начиная с момента отказа Анны Леопольдовны, чье безутешное сердце уже было занято, и кончая вынужденным согласием, а затем и помолвкой несчастной, не устоявшей перед натиском императрицы.

14 июля 1739 года состоялась громкая свадьба.[13] Ни Пузырь, ни Вася и никто другой из шутов не были приглашены на брачную церемонию, за которой последовал пышный бал, устроенный в залах дворца. Очевидцы в один голос расхваливали шитое серебром платье юной невесты и красоту Елизаветы Петровны, по-прежнему претендующей на престол. Желая окончательно пресечь ее притязания, царица не упустила случая указать сопернице на неожиданное препятствие: возможность рождения наследника. Соединив свою наспех удочеренную племянницу с принцем, о котором еще вчера ничего не знала, Ее Величество успокоилась: теперь никаким соперникам неподвластно будет оспорить ее линию. Для успешного завершения дела Анне Леопольдовне оставалось еще понести, и как можно скорее, от этого увальня Антона-Ульриха. По словам Пузыря, Бирон якобы уговорил государыню поручить кому-нибудь из шутов показать новобрачным наполовину в шутку наполовину всерьез подходящее случаю представление, с тем чтобы расшевелить молодых супругов, перед тем как они отправятся в спальню.

В конце августа Вася действительно был приглашен к царице. Ее Величество желала, чтобы шут на парадном обеде смешно разыграл любовную сцену в паре с какой-нибудь карлицей, которую надо было откопать среди тех привесков, о которых ему говорил Пузырь. Предполагалось, что эта маломерная, по выражению Бирона, пара своими гримасами и кривляньем развлечет и одновременно обучит любви обласканных государыней голубков. Смешно обряженным, по замыслу фаворита, во французские костюмы прошлого века Васе и карлице было приказано спрятаться за большой пирамидой фруктов. С первыми звуками оркестра началась бесовская потеха. Нелепо размахивая руками, карлики выбежали из-за укрытия и со страстными стонами стали тянуться друг к другу безобразными лицами, изображая влюбленных. Грубое представление, которое с самого начала претило Васе, было встречено ледяным молчанием. Чтобы раззадорить публику, карлица распустила корсаж на дряблой груди, Вася потянулся к штанам. Публика продолжала молчать. Даже сам устроитель зрелища казался разочарованным. Что касается белобрысой Анны и ее ничем не приметного мужа, так они не то что смеяться, но и за столом не хотели сидеть, им не терпелось поскорее уйти. Но разве не этого добивались – деликатно подтолкнуть парочку к спальне, где они предадутся радостям плоти во имя рождения наследника? Однако царица отвергла столь, казалось бы, утешительное для нее толкование. Не дождавшись, пока виночерпий наполнит бокалы сладким вином во здравие молодых, она, не скрывая досады, разогнала гостей, а потом и сама в сопровождении Бирона отправилась на свою половину.

Глубоко опечаленный, что не смог порадовать свою благодетельницу, Вася ночью добрался до этажа шутов, где и стал терпеливо дожидаться утра, чтобы поведать Пузырю о своих неудачах. Пузырь его утешил. По его мнению, вчерашний провал не стоило принимать всерьез. Возможно, их представление с намеками на любовные утехи новобрачных показалось молодоженам скучным. В их возрасте они уже и сами умели ласкаться. Об этом ему рассказала горничная Анны Леопольдовны, которая переменяла простыни новобрачным и, конечно же, лучше других знала о том, что творилось за запертой дверью.

Положение Бирона изменялось день ото дня к худшему. В царскую спальню его теперь допускали не более трех, а то и двух раз в неделю. Ходили слухи, что после короткого перемирия Ее Величество вновь начала его попрекать Натальей Сенявской, а на днях пригласила родителей этой красотки, чтобы вместе с ними решить участь паршивой овцы. Если верить Замятину, который по своим обязанностям постоянно находился в приемной царицы, отец и мать Натальи Сенявской вышли из кабинета в слезах. Не загадывая ничего наперед, Пузырь тем не менее полагал, что надвигается новая буря.

Однако для Васи, равно как и для остальных шутов, вся следующая неделя прошла без каких-либо потрясений, спокойно. И вдруг 28 августа, во время завтрака, явился посыльный с запиской для Васи, скрепленной, как всегда, личной печатью императрицы: «Приказываю шуту Васе явиться ко мне этим днем в четыре часа с четвертью пополудни для особо важного дела».

Вася показал Пузырю грозное послание.

– Что-то царица придумала в этот раз? – вздохнул он.

– Положись на нее! Ее Величество всегда умела чудесить! – ответил Пузырь. – Я даже думаю, что по этой части она могла бы одна заменить целый штат шутов.

– К сожалению, ее чудачества не всегда бывают веселыми.

– Так же как наши! Не ломай себе, Вася, голову, а готовься!

– К чему?

– Ко всему! – ответил Пузырь, дружески хлопнув приятеля по спине.

Напутствие Пузыря помогло Васе дождаться приема. Он смиренно предстал перед государыней. Все тот же подчеркнуто строгий церемониал от порога, тот же запах мускуса, та же украшенная бронзой мебель из красного дерева, парадные портреты на стенах и огромный, заваленный разным бумажным хламом рабочий стол, за которым сидела все та же немолодая женщина, ожиревшая, грузная, с хищным взглядом. Но на этот раз за ее спиной не стоял на страже Бирон и от Ее Величества веяло холодом. Без фаворита она казалась еще неприступней. В неопределенной улыбке императрицы Вася почуял опасность. Он насторожился, вспомнив, как круто она расправляется с беззащитными – чем беззащитней, тем круче. Царица быстро щелкала крышкой табакерки, открывая и закрывая попеременно, верный знак – Ее Величество думает. Торжественную тишину кабинета нарушал только этот легкий клик-клак замка. Внезапно царица заговорила, с холодным лицом обратилась к шуту.

– Я думала о тебе, – строго сказала она. – Двадцать пять лет – ответственный возраст в жизни мужчины. Нельзя бесконечно жить одному. Пора заводить семью. Я и невесту уже приглядела, достойную тебя женщину из моего окружения.

С первых торжественных слов этой якобы материнской заботы о нем Вася понял, что царицу вновь обуяла безумная страсть женить людей против воли. Ей показалось мало бросить свою племянницу в объятия захудалого принца, которого юная девушка не любила. Союз, отмеченный с такой пышностью, воодушевил государыню. Она, видно, хочет превзойти самое себя в деле устройства неравных браков и теперь принялась за шутов, благо те были рядом. Вася молчал, ожидая со страхом, когда она нанесет последний удар. Он слишком хорошо знал, что забота царицы могла быть страшнее мести.

– Почему ты не спросишь у меня про невесту? Неужели не хочешь знать, кто она, как зовут? – спросила Анна Иоанновна, скрывая за добродушной улыбкой насмешку.

Выведенный из оцепенения, Вася в отчаянии пролепетал:

– Хочу, Ваше Величество! Конечно, хочу! Кто она?

– Ну что ж, тогда радуйся! Настоящее сокровище даю тебе в жены, Наталью Сенявскую!

Такого удара Вася не ожидал. В голове молнией вспыхнуло постыдное приключение бывшей фрейлины с Иоганном Бироном. Ее Величество, видимо, спохватилась, что не до конца наказала виновных, и теперь, наверстывая упущенное, мстит обоим доступным ей способом. Всея Руси самодержица, пользуясь безграничной властью, разве могла она устоять перед искушением подсунуть в постель сопернице вместо некогда ею обласканного видного фаворита безобразного карлика, одного вида которого было достаточно, чтобы женщина скинула. В стране, где церковь заодно с непомерной властью монарха, блажь царицы – закон, с ужасом подумал Вася. Значит, ни он, ни Наталья не смогут воспротивиться нежеланному браку. Возможно, только почтительное ходатайство обеих семей могло еще поколебать государыню. Вася твердо решил завтра же сообщить отцу о новых замыслах императрицы. А пока ему оставалось одно: поблагодарить Ее Величество за то участие, которое она принимает в устройстве его личной жизни.

– Замечательная новость, Ваше Величество, – пробормотал он. – Не знаю, как и благодарить за подобную милость!

– Замечательная, – согласилась царица. – Ты получаешь от меня превосходный подарок. Наталья красавица и одарит счастьем любого, кто будет с ней нежен и уважителен… Однако не чрезмерно!

Похоже, эта поправка к списку достоинств Натальи Сенявской втайне порадовала Анну Иоанновну. Она улыбалась злой холодной улыбкой, смакуя сладко-горькое блюдо, которое сама приготовила.

– Приходи в следующее воскресенье! Обсудим все подробно.

Царица вызвала звонком камердинера, с тем чтобы тот проводил шута.


На следующий день после бессонной ночи Вася не стал дожидаться отца, а, воспользовавшись теми двумя часами свободного времени, которые каждодневно полагались шутам, побежал домой, чтобы рассказать своим близким о том, что замыслила государыня. Пастухов и Евдокия слушали, раскрыв рты, безмерно радуясь привалившему счастью. Радовались и благодарили Васю. Можно было подумать, что он оказал им большую услугу, заинтересовав царицу своей холостой особой. Они ликовали, а Вася со страхом думал о том, что предстоящая свадьба лишь усугубит в нем чувство неполноценности, а Наталью повергнет в отчаяние. Евдокия особенно веселилась:

– Небось и во сне-то не виделось, что обнимешь такую красавицу. Теперь будет чем хвастаться на пирушках: лучшую из лучших отхватил!

– А чем Наталья похвастается, когда я разденусь?

– Женщина любит и уважает мужчину не за красивую внешность, – ответствовала Евдокия со знанием дела.

– Вот именно! – презрительно пробурчал Пастухов. – С нее достаточно, чтобы муж ее любил и был умным, степенным, порядочным человеком.

– И у тебя все это есть! – воскликнула Евдокия.

Вася усмехнулся:

– Попытаюсь убедить в том Наталью при нашей встрече в постели.

Его окинуло жарким стыдом: он осмелился вслух высказать то, о чем думал со страхом ночами. Вася представил, как он, неловкий калека, ощущая свое ничтожество, тянет с мольбой руки к обнаженному телу женщины, которая подавляет своей красотой.

– Во всяком случае, я знаю родителей Натальи с неплохой стороны, – сказал Пастухов. – Добрые люди нашего круга и наших взглядов. Завтра-послезавтра зайду к ним узнать, извещены ли они и как полагают действовать.

– Постарайся особо выведать, что думает об этом Наталья, – попросил Вася.

– Хорошо! Хотя это не так важно. Коли будет что-нибудь новое, я дам тебе знать.


Через три дня Вася вновь объявился на Мойке, в доме отца.

– Ты встречался с ними? – спросил он с порога.

– Конечно! Я собирался тебя известить.

– Им сказали уже?

– В то же самое время, как и тебе.

– А Наталье?

– Ей тоже сообщили.

– И что она?

– А чего ты ждешь? У нее, как и у тебя, нет выбора. К тому же в ее положении не пристало спорить с царицей. Что до ее родителей, то они в восторге: им обещано из царских угодий соседнее с ними поместье с землей и крестьянами. Они давно на него зарились. Да ты, наверное, знаешь, то, что неподалеку от Павловска. Глядишь, и нас за нашу покорность пожалуют лесом и озером, которые примыкают к нашей деревне.

– Получается, все довольны, – сказал Вася, сдерживая негодование.

– Люди бывают рады и меньшему, – заметила Евдокия.

– Все довольны, – не обращая внимания на Евдокию, продолжал Вася. – Вот только у главных участников забыли спросить!

– И чего ты так убиваешься? Я же тебе сказал – Наталья согласна.

– Согласна или смирилась?

– Это одно и то же, сынок! Все браки поначалу хромают. Со временем разум берет вверх, и дело налаживается. Даже если мужа с женой поначалу и не тянуло друг к другу, все кончается тем, что они приходят к согласию и начинают дружно делать детей. Погляди вокруг: не далее как в прошлом месяце Анна Леопольдовна, повинуясь своей тетушке, нашей высокочтимой царице, вышла замуж за принца Антона, а ведь, казалось, любила другого и долго плакала перед свадьбой. А теперь исполняет свой долг, как все жены, и, может, уже понесла. Ее чествуют, уважают… Какой пример для Натальи! Знамение свыше! Само провидение указует вам путь!

– Все правильно, отец! Но если принц не совсем красавец, то он хотя бы не карлик!

– Перестань себя этим терзать, – возмутилась Евдокия. – У вас тоже все устроится к лучшему.

– Неплохо бы известить об этом Наталью! Где-то она сейчас?

– В их родовой деревеньке неподалеку от Павловска, в Верховом, – сказал Пастухов.

– Когда мы с ней встретимся?

– Как только царица даст знать. Думаю, что долго ждать не придется. Да ты вроде бы уже ее видел.

– И не раз, во дворце, но только издалека. Она была среди фрейлин.

– А тебе не терпится поскорее остаться с ней наедине! – игриво заметила Евдокия.

– Мне не терпится посмотреть на ее лицо, когда она увидит такого, как я, карлика.

Евдокия не выдержала:

– Ну, снова запричитал! Можно подумать, что мы тебя отправляем на виселицу!

– Что подумала бы ты о моем отце, если бы он, будучи скрюченным недомерком, заставил тебя лечь с ним в постель?

– Подумала бы, что у него, кроме тела, есть еще и душа.

Вася раздраженно повел плечами. Чувствуя, что перестаралась, желая исправиться, Евдокия некстати добавила:

– Положись на Наталью. Уж если такой почтенный человек, как Бирон, отличил ее среди прочих, значит, она достойная женщина.

Услышав вновь про злополучное приключение Натальи, Вася почувствовал еще большее отвращение и к своему жалкому телу карлика, и к своей судьбе приживальщика. От стыда перехватило дыхание. Он вспомнил такие, казалось бы, правильные слова апостола Павла. Неужели с тех пор, как святой человек возвестил язычникам о смирении, о любви к Богу и ближнему, в отношениях людей и власти ничего не менялось? Однако, если верить Священному Писанию, истинно верующий мог всегда уповать на чудо. Может быть, Наталья увидит его не таким страшным выродком, коим слывет он среди людей и каким сам себя видит в зеркале, а разглядит в нем каким-то чудом человека доброго, верного, любящего? Может быть, Евдокия права, советуя положиться на присущий женщинам дар видеть в мужчине лучшее? Желание выстоять было таким сильным, что ему захотелось тут же поблагодарить Евдокию за добрый совет, равно как и отца за его терпение в спорах.

Простившись с ними, он возвратился к себе на этаж шутов в таком приподнятом настроении, словно свадьба, от которой он еще какое-то время назад хотел любой ценой отвертеться, была его самым заветным желанием. Он спал беспробудно всю ночь. Впервые и долго снилась Наталья. Она страстно ему отдавалась. Насытившись, отдыхали рядом. После ласк и взаимных клятв он вдруг почувствовал, что превратился в богатыря, рослого, красивого, смелого, а Наталья, напротив, стала маленькой и безобразной. Но такой он любил ее еще больше.

VIII

Первая встреча жениха с невестой, подробно расписанная самой государыней, проходила при большом скоплении народа в зале, примыкающей к царскому кабинету. Большая часть высоких персон, родители жениха и невесты, а также шуты расположились неподалеку от трона. Сбоку, у трона, рядом с царицей, стоял Бирон, бесстыдный, высокомерный церемониймейстер задуманного Ее Величеством представления. Это он, отыскав Васю в толпе, взял его за руку и повел к невесте. Смертельно бледная, в кипенно-белом платье, она стояла между отцом и матерью, стыдливо опустив глаза. Быстро взглянула на приближающегося к ней жениха, слегка дрогнули плечи; и короткого взгляда было достаточно, чтобы прийти в ужас. А ведь он готовился к этим смотринам: по совету Пузыря напомадил волосы душистым лосьоном и кафтан подобрал к лицу – красный шелковый, шитый золотом. Наталья была уже в двух шагах от него. Васе казалось, что ему не хватит ни сил, ни мужества к ней подойти. И все-таки он очутился напротив нее. Но перед ним была не Наталья: вместо обещанного ему существа из плоти и крови напротив него стояла перепуганная, безмолвная тень, призрак Натальи. Приглашенные на смотрины молчали. Однако это было не то приязненное молчание, каким обычно встречают в подобных случаях жениха и невесту. Люди смотрели растерянно и, что хуже того, с насмешкой и жалостью. У Васи появилось тоскливое чувство, что он, мишень для обидных шуток, сейчас исполняет для этих физически полноценных людей самую безумную сцену из своего шутовского запаса. Не захлопают ли ему за блестяще исполненную роль жениха? Ожидая со страхом этих заслуженных рукоплесканий и смеха, Вася вздрогнул от неожиданности, услышав голос царицы, торжественный, как и подобало моменту. Она обратилась к нему стоя:

– Чего же ты медлишь, Вася? Обменяйтесь с невестой обещанным поцелуем!

С непостижимой, присущей русскому человеку покорностью Вася придвинулся к Наталье так близко, что уже ощущал исходящий от нее теплый запах. Однако он не то что до головы, но и до плеча невесты не доставал, а потому и поцеловать ее мог, если только она пригнется. Но отважится ли она это сделать перед не по-доброму к ней настроенной любопытной толпой придворных? Сгорая от стыда, Вася ждал. Заметив его смущение, Наталья неожиданно склонилась над ним и быстрым ласковым поцелуем коснулась его лба. Вася чуть не задохнулся от счастья, а она уже распрямилась под рукоплескания толпы. Ошеломленный, он осмелился посмотреть на нее. Наталья ему улыбалась сердечной улыбкой, как добрая прихожанка, подавшая милостыню. Чего бы Вася ни сделал сейчас, чтобы вновь получить такую подачку! Царица тем временем вновь приступила к своим обязанностям. Она вместо родителей благословила молодую пару почитаемой в Петербурге старинной иконой Богородицы, которую ей поднес Бирон, сказала несколько напутственных слов жениху и невесте, пожелав им многочисленного потомства и счастья, после чего предложила Васе скрепить обручение вторым поцелуем, поцеловать еще раз ту, которая будет отныне перед Богом и перед людьми называться его невестой.

Осмелев после первого, Вася привстал на цыпочки и, вытянув шею, с мольбой потянулся к Наталье губами, едва держась на кривых ногах в неудобной позе. Наталья наклонилась к нему. О ком она думала в этот краткий миг милосердного поцелуя? О Бироне или о нем? Неужели ему всю жизнь оставаться в просителях? Есть ли надежда, что однажды она сама захочет оказаться в его объятиях? Вася перевел взгляд на царицу, свою благодетельницу и палача. Непомерно толстая, облеченная непомерной властью, Анна Иоанновна торжествовала победу. Как ни странно, Бирон тоже выглядел победителем.

Когда гул поздравлений утих, государыня, обратившись к присутствующим, огласила подробности задуманного ею для жениха и невесты празднества. Нет причины откладывать брак этих детей, «явно созданных друг для друга». Дата уже назначена – 27-й день сентября. У жениха и невесты еще две недели в запасе, чтобы подготовиться к свадьбе. Венчание в Преображенском соборе со всей желательной роскошью. Затем молодые уединятся в специально для них подготовленном помещении, где и проведут первую брачную ночь. Памятуя о том, какой успех имела свадьба князя Голицына и калмычки, которые провели свою первую ночь в ледяном дворце, она собирается не менее интересно отпраздновать свадьбу бывшей фрейлины и шута. Однако нет никакого резона повторять представление, хотя тогда, как ей помнится, исполнители главных ролей не без сожаления покинули любовное гнездышко.

– Для наибольшего удовольствия я полагаю устроить что-нибудь против той забавы. Впрочем, преданный нам друг лучше меня объяснит, что я задумала.

Сменив государыню, Бирон изложил главное. Сразу после венчания молодых отправят на Васильевский остров в новые, построенные ради этого случая бани. Сопровождать их будут шуты в полном составе, скоморохи с учеными обезьянами и медведями и прочий люд. Далее их закроют в парной, где для них заранее приготовят брачное ложе. Артель кочегаров будет следить за огнем в печи и поддавать пару, так что молодожены проведут ночь не в северной стуже, как предыдущая пара, а в жарких тропиках. Несколько часов в духоте и жаре помогут им лучше узнать друг друга.

– Жаркая баня для жаркой любви! – весело сказала царица. – Утром по моему приказу банщики окатят молодых холодной водой. Это поставит их на ноги и взбодрит.

– А также пойдет на пользу здоровью, – добавил Бирон. – Ее Величество полагает, что первая брачная ночь в парной – это весьма необычно. Испытав один союз холодом, другой испытать жарой – как тут не подивиться и не похлопать веселым выдумкам нашей царицы!

Витиеватая речь Бирона была встречена одобрительным гулом. Родители Натальи тоже выглядели довольными. Немало удивленный задуманным наверху в его честь празднеством Вася в душе невесело усмехнулся: Наталье суждено увидеть вожделеющего к ней супруга не в холодной комнате, а в жарко натопленной бане. Испытание жарой было ничто по сравнению с ужасным моментом раздеться, остаться незащищенным в своей уродливой наготе, один на один с ее безупречным телом. Он согласился бы быть проклятым и гореть в вечном огне, лишь бы она, ослабев от желания, сама припала к его груди. А Наталью, казалось, не трогала предстоящая ей встреча в парной. Вася, еще на что-то надеясь, спросил:

– Не пожелает ли Ваше Величество, чтобы я после свадьбы вернулся к себе на этаж шутов?

– Нет! Твое место будет в семье. Первое время поживете с отцом, с ним все улажено. Потом он сыщет вам дом.

Краем глаза Вася взглянул на Наталью. Она еще не пришла в себя. О чем она сейчас думала с таким ангельски отрешенным лицом? О своем далеко не блестящем будущем ó бок с ним или о сомнительном прошлом с Бироном? Терзаемый запоздалой ревностью, Вася вздохнул: ему суждено страдать, еще не отведав плодов счастья. Жизнь холостого шута была гораздо счастливее, думал он. Но прошлого не вернуть, женатому человеку заказано быть шутом. А разве нельзя быть одновременно шутом и мужем? Может, Наталья потребует, чтобы он не приставал к ней с любовью, а развлекал шутовством? Опечалит это его или обрадует?

Императрица уже отправила людей по домам. Все было оговорено, жениха и невесту благословили, теперь каждому надлежало набраться терпения и ждать продолжения событий, доселе неслыханных. Вечером на этаже шутов приятели устроили Васе мальчишник. Хоронили его холостую жизнь. Вася изрядно пил, слушал Пузыря, который поздравлял друга с удачей и пел похвалы несравненной Наталье. Другие грубо подшучивали над его маленьким ростом, представляя, как надо будет ему изловчаться, чтобы ублаготворить жену. Вася смеялся их колким шуткам, догадываясь, что за шутками крылась зависть. Ему было жалко себя и жалко товарищей. От выпитой водки мутило, голова затуманилась. Уже засыпая, он со страхом пересчитывал дни, оставшиеся до свадьбы. Две недели отсрочки от ада или две недели надежды на рай? Лишь бы царица, скорая на решения, не придумала чего-нибудь нового.

IX

Церковный обряд венчания, такой торжественный и такой неспешный, был не для карликов: это странное ощущение не покидало Васю в течение всей церемонии. Ему было как-то не по себе среди ликов святых и горящих свечей. Не о его счастье пели печальными голосами певчие. Досадная мелочь: государыня распорядилась, чтобы шаферами, которые, согласно обычаю, держат венцы над женихом и невестой, были придворные карлики. Шаферу Васи было легко держать должным образом традиционный венец, однако тому, кто стоял за Натальей, приходилось вытягивать правую руку чуть не до вывиха. Собравшиеся в церкви люди, осеняя себя крестным знамением, едва сдерживали смех при виде судорожных стараний карлика. Казалось, и самому священнику стоило большого труда оставаться серьезным. Однако все шло без задержек и своим чередом… Жених и невеста обменялись кольцами, скрепили союз поцелуем, приложились к чаше. А когда пригубили вино, священник обвел их вокруг аналоя, с тем чтобы муж и жена и дальше, в совместной жизни, шли рука об руку. Обязанность шаферов – в течение всего таинства почтительно, не опуская венцов, следовать за женихом и невестой. Шафер Натальи не выдержал пытки. Золотой венец покачнулся в уставшей руке и неловко осел на голову новобрачной, сбив фату и попортив прическу. Однако у Натальи хватило духа не выказать недовольства. Приглашенные молчали, одновременно и сострадая, и кощунственно веселясь в душе. В этот момент прозвучали слова священника, скрепившие новый союз святыми брачными узами. И хор запел «Ликования».[14]

Вася по достоинству оценил хладнокровие нареченной, ставшей отныне его женой. Она оставалась спокойной и дальше, во время шествия под фанфары по улицам, полным народа, в этом веселом клубке шутов, который неотступно катился за ними до самого Васильевского острова. Праздничная толпа вокруг них хохотала, горланила, изощряясь в насмешках и шутовских поздравлениях. Шуты были в масках и на потеху публике выделывали смешные коленца. К шутам присоединились скоморохи с медведями и учеными обезьянами. Прекрасным зрелищем для народа был этот карнавал, устроенный государыней в честь свадьбы лучшего из своих шутов. Не было ни одного недовольного. Народ был благодарен Ее Величеству: в столице редко случалось повеселиться. Чтобы не понаслышке знать, что праздник действительно удался, государыня сама сопровождала кортеж в закрытой коляске. Ó бок с коляской, на белом коне, обряженном в красную сбрую, гарцевал Бирон. При их приближении радостный рев толпы стихал, переходя в почтительный шепот.

Наконец в одном из переулков Васильевского острова Вася увидел бани. В карауле у входа стояли солдаты в парадной форме. Небольшой духовой оркестр заиграл веселую музыку, Бирон слез с лошади и открыл новобрачным дверь ключом, который ему доверила государыня. Войдя первым, он пожелал молодым счастливо устроиться и тут же оставил их со словами «Да благословит вас Бог!». Народ на улице продолжал веселиться, приветствуя новобрачных. После отъезда Бирона баню заколотили снаружи, а в местах, означенных государыней, расставили часовых. В наступившей после шума толпы тишине Вася почувствовал, что сейчас ему предстоит доказать, что брак – это нечто большее, чем маскарад.

Просторная комната, с низким потолком без окон, – в ней проведут Наталья и Вася первую брачную ночь. Большая, спрятанная наполовину в альков кровать, перед огромной чугунной печью, в которую с другой стороны стены работники подбрасывают дрова. Время от времени один из них, крадучись, пробирается в комнату, плескает ведро воды на раскаленный металл и исчезает, причастный тайне. У Васи перехватило дыхание. Он ничего не видит из-за густого пара, словно попал в туман. Зато Наталья не замечает ни этой жары, ни спертого воздуха: похоже, ей интересно, необычная обстановка ее забавляет. Так как Вася застыл с опущенными руками, прячет глаза и молчит, она решает действовать первой и сама, не дождавшись, пока он попросит, распускает верхнюю часть корсажа. Взволнованный, Вася готов встать перед ней на колени в знак благодарности. Но она уже подошла к нему и, забыв про себя, принялась сноровисто раздевать его. Где она так хорошо научилась снимать одежду с мужчин? Безропотно ей подчиняясь, удивляясь ловким движениям рук, он одновременно огорчался и радовался, восхищался и ревновал. Кажется, то не Наталья, а какая-то незнакомая женщина снимает с него кафтан, рубашку и готовится снять штаны. Не женился ли он по неведению на прелестной колдунье, прошедшей школу Бирона, и не только Бирона, – вот о чем Вася сейчас себя спрашивал. Наталья тем временем, усадив его на кровать, стала стаскивать сапоги, что входит в обязанность женщины с первого дня замужества. Она низко склонилась над ним, снимая сапог. В полукружье корсажа мелькнула нежная ложбинка между грудей. Плоть шута взбунтовалась. А Наталья, как бы оправдываясь за свое нетерпение, шептала:

– Ишь, напустили пару!.. Уморят, не ровен час! Не стыдись! То не грех, что ты голый, грех – при такой жаре в одеже сидеть.

Раздев его донага, она нарочито медленно разделась сама, оставив на себе лишь легкие, розовые с фестончиками панталоны изо льна, чтобы, сняв их в последний момент, явить перед Васей последний секрет женской прелести. Обнаженная, в этих розовых панталончиках, она с улыбкой склонилась над ним и стала жадно разглядывать. Существо для забавы, Вася привык во дворце к любопытным взглядам на представлениях шутов, тому Бог свидетель. Но сейчас он растерялся. В этом странном союзе с обычной женщиной он не товарищ в любовной игре, а скорее кукла с оторванным ухом или ногой, кукла, которую девочка не бросает из жалости. Несомненно, уродству обязан он за такое внимание. Темный, сладостный интерес к калекам и христианское сострадание против воли тянут ее к нему. Поразмыслив, Вася вынужден был признать, что одно не лучше другого. Но ведь она его не отвергла, как он опасался, не отвернулась с холодным пренебрежением или, хуже того, с отвращением. Разве сейчас не это главное для него?

Глядя на Наталью, призывно лежащую на кровати, он подумал, что еще больше расположит к себе эту женщину, если не станет ей докучать ласками. Поспешность ее оттолкнет, надо себя сдерживать. Но едва они соприкоснулись горячими, липкими от пота телами, как Вася потерял голову и думал лишь об одном: поскорей получить «свой интерес», как некогда, в случайном соитии с девками. Пока он неловко старался доставить приятное ей и получить удовольствие сам, она с лукавым видом бывалой женщины наблюдала за ним. Теперь он не сомневался: Наталья еще до него познала все тайны плотской любви. Эта мысль раздражала, дурманила голову. Что более лестно – быть первым мужчиной у женщины или мужчиной, которого женщина предпочла другим? Попирая со злостью гладкое, в мягких округлостях тело, шут утолял темную страсть к разрушению. Жажду уродов оскорблять красоту. Потребность людей-недоносков утверждать свою власть над нормально рожденными, выставлять счет удачливым. Через какое-то время он свалился без сил и, опустошенный, лежал рядом с этим прекрасным созданием, женщиной, ставшей его женой по воле нелепого случая, и был благодарен за то краткое счастье, которое она ему подарила, не получив, по всей вероятности, ничего взамен. С пересохшим ртом, влажной кожей, она в своем неуборе была еще соблазнительней. А он, истекая стыдом и потом у чрева жены, думал о том, согласится ли она выдержать новый приступ, когда он придет в себя.

Следуя старинному обычаю, вокруг брачного ложа, по распоряжению государыни, были расставлены бочонки с зерном и снопы пшеницы, дабы у молодоженов сбылось все то, что обещает обычно церковь целомудренной паре. По недостатку житейского опыта, Вася не мог распознать, где у Ее Величества кончались большие имперские замыслы и начинались мелкие личные интересы. Уже не раз царица, оставаясь в тени, вершила его судьбу, а потому он привык думать, что она печется о маленьких людях так же, как о делах государственных. Ее незримое участие приободряло и побуждало к действию, почти как обнаженная плоть Натальи, которая, свернувшись рядом, с улыбкой наблюдала за ним, по всей вероятности, забавляясь его несоразмерным телу карлика детородным органом, хорошо сформированным, как у крепкого парня. Подстрекаемый нескромным вниманием, он вновь овладел ею и был теперь безупречен.

Как и ожидалось, простыни после любовных забав остались по-прежнему чистыми. Этого обычно бывало достаточно, чтобы муж подал жалобу и брак, по решению церковных властей, был расторгнут. Но Вася не возмущался, в глубине души его даже устраивало, что Наталья взошла на брачное ложе не девственницей: изъян жены смывал с него прошлые прегрешения и оправдывал будущие. Опозоренная до свадьбы невеста и жених-урод – у них не было повода для взаимных упреков. Сами того не желая, они поквитались. В порыве страсти Вася вновь набросился на уже остывшую, лежащую перед ним без желания жену. Наталья расхохоталась: мужская неугомонность карлика не вязалась с его сложением. В эту ночь они будут еще не раз кидаться друг другу в объятия, то с бешеной страстью, то с нескончаемой нежностью.

Потных, счастливых любовников наконец сморил сон. А верные государыне люди тем временем под руководством Бирона готовились распечатывать баню.

Фаворит пришел самолично справиться, как себя чувствуют новобрачные после ночи любви, проведенной в парной бане. Убедившись, что оба в хорошей форме, он распорядился облить молодых холодной водой. Из уважения к стыдливости, Васю препоручат профессиональному банщику, Наталью доверят банщице, после чего Бирон отвезет молодых во дворец, где муж под присягой заверит Ее Величество, что взял в жены девственницу и что у него есть тому доказательства. Вася незамедлительно и с охотой согласился на лжесвидетельство, уповая на то, что эту ложь перевесит подспудная правда. В самом деле, разве не он был первым и, скорее всего, последним карликом, совратившим Наталью, хотя и не был первым ее любовником?

X

Cразу же после свадьбы Наталью и Васю засыпали лестными приглашениями, одно заманчивее другого. За право выставить напоказ разнородную пару сражались самые уважаемые семьи города, так велик был соблазн, прикрывшись радушием, посмеяться над необычным видом супругов. Казалось, весь вельможный Петербург обязался в течение пяти недель чествовать тех, кого за глаза называл Красавицей и Чудовищем – старая французская сказка традиционным для сказок способом устно дошла до России. Наталье льстило внимание круга людей, близких к царице, тогда как Вася страдал, угадывая за их обходительностью насмешку.

Молодые жили на Мойке, в особняке отца, ожидая, когда освободится дом на другом конце города, из которого прежде надобно было выселить прочно обосновавшегося там жильца. Старый чиновник вот уже как двенадцать лет квартировал у боярина. К несчастью, почтенный старичок, сохранивший связи в верхах, отказался покинуть дом, пока не найдет подходящего для себя помещения. Поиски грозили быть долгими. Впрочем, переезд с одного конца города на другой Васю теперь не прельщал, хотя поначалу он ему радовался. Он понимал, что с переменой места в их жизни ничего не изменится. Оставаясь в столице, он будет по-прежнему обречен сопровождать жену на светские приемы, где люди будут тайком над ними смеяться. Если раньше он, актер, жадный до рукоплесканий, готов был служить мишенью издевок, то теперь, когда рядом была жена, ему с каждым разом становилось труднее сносить смех толпы. То, что было почетно для одного, для двоих звучало как оскорбление. Хотелось убежать от этих благополучных людей, избавиться от их унизительного внимания, поселиться с Натальей вдали от всех, найти такое пристанище, где они будут любить друг друга любовью, которую никому не дано понять.

Уединиться в деревне – в этом видел Вася спасение. Ему представлялось Болотово, где прошло его тихое одинокое детство. Именно туда разумней всего уехать, чтобы оградить семью от злых языков. Тем более что после женитьбы, пользуясь положением шута в запасе, он был волен жить где угодно и как заблагорассудится, разумеется, при условии быть готовым в любой момент по приказу Ее Величества явиться на службу. Вася попытался увлечь Наталью задуманным. Но у той нашлось полно отговорок. Среди прочих была и такая: «Провести медовый месяц в деревне среди дурно пахнущих мужиков и скота – глупо!» Ее поддержали Евдокия и Пастухов. Васино бегство не замедлит сказаться на настроении Ее Величества, придирчивой к мелочам. Не подумает ли она, упаси Господи, что Наталья и Вася оставили блестящее петербургское общество из неуважения к тем привилегиям, которые были дарованы новобрачным вместе с царским благословением? Поиграть в отшельников, убежав из столицы, – разве так собирался отблагодарить государыню шут, осыпанный ее милостями?

Остережения отца и Натальины уговоры возымели действие. В утро того дня, когда Вася прощался с мечтой, случилось радостное, взволновавшее всю Россию событие, о чем и трубили на всех перекрестках глашатаи.

23 августа 1740 года любимая племянница Ее Величества, выданная замуж в прошлом году за принца Антона-Ульриха, разрешилась сыном, которого незамедлительно нарекли Иоанном сыном Антона. Рождение наследника было тем значительней, что многие унылые головы предрекали бездетный брак, ибо помнили, с какой неохотой Анна Леопольдовна уступила настояниям царицы. По мнению Евдокии и Пастухова, появление в царской семье младенца было знаком, посланным свыше. Успех Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха должен был ободрить Наталью и Васю при их непростых романических отношениях и способствовать продолжению рода, столь важному в мире смертных. В силу мечтательности характера Евдокия уверилась в том, что это сам Господь Бог чудесным образом указал карлику и его жене последовать примеру высокой пары, дабы подобно им обеспечить себе достойное будущее.

Однако ничто пока не говорило о том, что сноха понесла. За неимением отрадных вестей Пастухов удовольствовался тем, что отправился всей семьей на торжественное богослужение по случаю рождения наследника русской короны. Три дня подряд вся страна возносила хвалу Богу за ниспосланную им благодать. Неважно, что у наследника было мало русских кровей. Немец по отцу, сын герцога Брауншвейг-Бевернского, царевич Иоанн был кровно связан с правящей династией Романовых лишь отдаленным родством через Екатерину, дочь Иоанна V, единокровного брата Петра Великого. Но так как Анна Иоанновна удочерила племянницу и обратила ее в православную веру, то этой молодой женщине, как полагал Пастухов, должно оказывать те же почести, что и царице. Того же мнения держались Бирон и кое-кто из близких императрице людей. Соглашаясь с ними, Вася, однако, считал, что лучше быть в стороне от политических бурь и неразберихи по части чинов и званий у знатных персон. Страсть к Наталье поглотила его целиком, оставив одно желание – угождать ей в малейшем. Его приводило в трепет возникшее между ними согласие. Красоту, наверное, тянет к уродству, думал Вася. Насколько Наталья была скромна и пристойна на людях, настолько бесстыдна в любви. Теперь, когда она, забавляясь в постели, разглядывала его нескладное тело, он не стыдился ни своего убогого тела, ни горба, ни кривых ног. Он наслаждался сознанием, что вызывает у женщины иные, чем жалость и отвращение, чувства. Мысль о том, что ее привлекало то, что он привык считать безобразным, возбуждала. Он обнимал ее, покрывал поцелуями, сначала нежными, потом все более страстными, но уже без той унизительной благодарности за согласие лечь с ним в постель, а с удовлетворенным чувством самца, загнавшего самку. И все-таки он как-то ночью, не удержавшись, спросил:

– Как можешь ты отдаваться такому ничтожному?

– Спроси у баб, которых насильничают солдаты в захваченном городе, – вздохнула она, с трудом приходя в себя. – Некоторым это нравится больше, чем когда их берут по-обычному.

– Выходит, что я насильничаю?

– Еще как!

– И ты соглашаешься?

– Даже прошу!

– Жаль, что не я обучил тебя этой игре! – сказал Вася.

– Никто меня не учил. Я такой уродилась. Просто не было подходящего случая.

– А сейчас подходящий?

– Тебе видней!

– Ты не даешь мне передохнуть!

И Вася вновь страстно прижал к груди эту смертную, он, полубог, которому сейчас было все позволено.

Чувственное влечение, обычное между мужчиной и женщиной, встретив непонимание толпы, постепенно перерастало в тайный союз двух заговорщиков, в то, что встречается иногда у супругов, несхожих характерами, – в понимание друг друга. Красота и уродство объединялись, чтобы выстоять, подтвердить, помимо постели, основательность их семьи.

Наслаждаясь семейным счастьем, Вася перестал интересоваться слухами, и все же городские толки о делах государственных дойдут до него. После таких замечательных новостей, как благополучные роды Анны Леопольдовны и обеспечение престола законным наследником, народ снова забеспокоился. Верные люди намеками говорили о внезапном недомогании царицы. Ходили слухи, что она якобы страдает недугом, весьма опасным в ее возрасте, – камнями в почках. Вася, для которого двери дворца оставались всегда открытыми, поспешил туда, чтобы разузнать обо всем на месте. То, что он услышал, потолкавшись наугад по передним, его потрясло. Те, кто был вхож к царице, рассказывали, что она сильно мучается и что Бирон, который зорко следит за ее состоянием, настойчиво просит Ее Величество назначить его регентом, дабы он мог законно править страной до совершеннолетия царевича, разумеется, лишь после того, как оплачет ее кончину. Некоторые опасались, что фаворит, воспользовавшись своим положением, устранит наследника и вместе с подначальной ему немецкой шатией, окружившей трон, укрепится во власти. Родовитые, лелея мечту изгнать из страны иноземцев, заполонивших двор, считали, и не без основания, вопрос о власти делом сугубо семейным. И те и другие по очереди осаждали покои больной, одолевая ее просьбами и советами. В начале осени государыня объявила, что эти склоки у изголовья ее утомили и что она по совету лекарей решила развлечься – это пойдет ей на пользу лучше всяких аптечных снадобий. Бирону было приказано вызвать в помощь шутов. Хотя Вася числился в списке как запасной, его пригласили первым.

Войдя вслед за фаворитом в опочивальню Ее Величества, он с трудом узнал в этой затерявшейся в глубине кровати исхудалой старухе прежнюю Анну Иоанновну. От некогда тучной царицы остались обрюзглые складки у рта и над веками да пронзительный взгляд. Неподвижные руки, лежавшие поверх одеяла, напоминали руки покойника. Бирон подал знак, что Вася пришел. Царица с трудом приподняла голову, заговорила, почти не размыкая губ. Голос звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу савана.

– Видишь, Вася, до чего я дошла, одни мощи остались. А ты все такой же! Женитьба тебе на пользу. Не подрос, однако же потолстел. Толстеют только счастливые люди. Я всегда была толстой. А теперь отощала. Это плохой знак. Худеют для домовины. Меня подкосили их мерзкие снадобья. На тебя вся надежда! Посмеши меня, как раньше смешил, до слез! Добрая шутка прибавит здоровья. Ну так чем ты меня порадуешь? Кого сегодня изобразишь?

Застигнутый врасплох, Вася лихорадочно перебирал в памяти свои заготовки, подыскивая историю, которая могла бы потешить прикованную к постели царицу.

– Говори первое, что придет в голову, мне все равно, лишь бы было смешно. Кстати, расскажи о своей первой брачной ночи! Кое-что до меня дошло, но соблазнительно услышать подробности от тебя самого. Ну, давай же! Не таи ничего.

– Да простит меня Ваше Величество, – смущенно пробормотал Вася, – но это была обыкновенна ночь, как все… Разве что со стороны новобрачной было чуть больше смущения, а с моей – неловкости и нахальства…

– Она тебе отдалась? – возбужденно спросила царица.

– Да, Ваше Величество.

– До конца?

– Да…

– Лежала неподвижно или помогала тебе?

Она перевела мстительный, злой взгляд на Бирона. Сейчас Вася более чем когда-либо чувствовал, что он был ставкой в сведении счетов между царицей и ее бывшим любовником. Прекратится ли это когда-нибудь? Сегодня партия разыгрывалась между одержимой ревностью умирающей женщиной и полным сил и здоровья мужчиной, который уже чувствовал себя победителем. Продолжая допрос, она наносила раны Бирону и одновременно травила свои.

– Когда ты тешился с ней любовью, какие слова она тебе говорила? Мне это интересно, вернее нам– мне и моему верному другу. Как она тебя называла в любовном пылу: дорогой, обожаемый или мой карапузик?

Сгорая от стыда, закипая от бессильного гнева, Вася сквозь зубы пробормотал:

– Просто Васей…

– Слишком уж незатейливо!

– Какие затеи в первую брачную ночь, Ваше Величество?

– Ну а после той ночи? – спросила она с усилием. – Непременно желаю видеть тебя вместе с ней. Ничто не доставит мне большей радости – несуразное и красивое рядом. Отправляйся за ней, Бирон! Приведи ее! Повеселимся здесь вчетвером!

Она нервно засмеялась, откинувшись на подушки, потом вдруг закашлялась, захрипела, стала хватать открытым ртом воздуху, глаза закатились, руки судорожно вцепились в простыни.

Бирон тут же выставил Васю за дверь и позвал лекаря, дожидавшегося в приемной.

Хотя внезапный приступ у государыни и расстроил Васю, тем не менее, покидая дворец, он облегченно вздохнул: кончилось его унижение. Наталья разделяла тревоги мужа. Они три ночи не прикасались друг к другу: было не до любви.

Через какое-то время из дворца стали поступать утешительные вести. Прошел даже слух о том, что императрица пошла на поправку якобы благодаря молитвам народа, который боялся «осиротеть». Люди с радостью рассказывали об улучшении здоровья царицы, не забывая, однако, добавить, что этим воспользовался Бирон: Ее Величество подписала бумагу о его назначении регентом до совершеннолетия наследника. Улучшение, увы, было недолгим. В народе опять зашептались: царица-де настолько плоха, что не узнает близких. А вскоре Пузырь, с которым Вася по-прежнему оставался в дружеских отношениях, сообщил, что Ее Величество впала в беспамятство.

28 октября 1740 года погребальный звон всех колоколов Петербурга возвестил о кончине высокочтимой и богобоязненной царицы Анны Иоанновны. Наталья и Вася будут присутствовать на отпевании покойной, а затем и на ее погребении в усыпальнице русских царей в самом центре Петропавловской крепости в соборе Святых Петра и Павла. Возвратившись домой, они будут в узком кругу по-семейному говорить о тех предполагаемых, но неясных пока переменах, которые повлечет за собой смена правления.

Как и опасались, Бирон не замедлил обнаружить свои истинные намерения. С холодной головой посреди общего беспорядка он начал с того, что разместил Анну Леопольдовну с ее мужем и сыном в подобающих их положению апартаментах дворца, хотя, по мнению людей сведущих, он уже тогда готовился любыми мерами устранить наследника и захватить власть.

Генерал фон Миних, бывший советник и любовник Екатерины I, предупредил Анну Леопольдовну о происках Бирона и настоятельно ей посоветовал не медля арестовать последнего. Анна Леопольдовна, страшась и одновременно желая переворота, положилась во всем на Миниха. В ночь с 8 на 9 ноября 1740 года солдаты генерала ворвались в спальню Бирона и, вытащив его из постели, тайно отвезли на Ладогу, в зловещую Шлиссельбургскую крепость. Далее его приговорили к ссылке в Сибирь. Приговор совпал с провозглашением Анны Леопольдовны правительницей страны до совершеннолетия сына.

Все эти новости обрушились на Васю с Натальей, когда опасность уже миновала и заговорщики успокоились. Оба они были опечалены внезапной сменой правителей, но сетовать вслух не осмелились. Васе хотелось бы знать, как Анна Леопольдовна распорядится штатом придворных шутов вообще и его, Васиной, судьбой в частности. Служба шута в запасе, хотя и непостоянная, все же приносила какой-никакой доход и обеспечивала ему покровительство влиятельных лиц. Не лишится ли он всего этого? Ждали вестей. Даже Пастухов был обеспокоен шумной возней вокруг трона. Несомненным было одно: при Анне Леопольдовне тайную власть унаследует Миних, сменив Бирона, который правил страной при покойной Анне Иоанновне. Одна женщина силой загнала другую во власть, а немец своего соплеменника – за решетку. У России был уже опыт: деспот в юбках и немец в советниках. Народ не видел в этом большой беды. Нация тяготела к матриархату. Никто не роптал.

Чтобы отметить вступление во власть, Анна Леопольдовна, мать наследника российской короны, а теперь и правительница страны, приказала выставить во всех кабаках спиртное для пособников своего торжества. Вся столица перепилась, утопив сомнения в водке. Дабы не отставать от других, Евдокия и Пастухов пригласили Сенявских отпраздновать радостное событие в семейном кругу. Вася с Натальей, которые в ожидании обещанного им жилья все еще обретались в доме отца, разумеется, тоже присутствовали за столом. Угощались и пили до двух часов ночи. Добравшись до постели после обильного возлияния, Вася забылся тяжелым сном, не прикоснувшись к жене. Наталья сама разбудила его среди ночи. Подумав, что она потребует от него супружеских ласк, Вася струхнул. Едва ли он сможет в таком состоянии ее удовлетворить. Но Наталья не вожделела к нему, ее что-то тревожило.

– Знаешь, Вася, – доверительным тоном, серьезно сказала она, – мне кажется, что со смертью Анны Иоанновны многое переменится.

– В стране, может быть, да, – ответил он, подавляя зевоту.

– Нет, Вася, в нашей семье.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Просто мне кажется… Что-то вроде предчувствия… Мои родители тоже так думают.

Васе настолько хотелось спать, что он тут же снова уснул, так и не поняв, что томило жену. На следующий день, едва пробудившись, он вспомнил их разговор и попросил Наталью вновь рассказать, но со всеми подробностями то, о чем она ему говорила ночью.

– Пустое… Не бери в голову! – с беззаботной улыбкой прошептала она. – Я уже об этом забыла.

Ответ озадачил Васю. Надо было очень любить жену, чтобы весь день притворяться беспечным. Вид туманного города, падающий первый снег за окном смягчили тревогу. Все выглядело безмятежным, привычным, будничным и вместе с тем обновленным, очищенным белизною снега. Его жизнь будет такой же. К чему было вновь тревожиться? Этим вечером он отправился во дворец на этаж шутов посоветоваться со старичками. Все, в том числе и самый мудрый из них Пузырь, заверили Васю, что у него нет причин опасаться новой правительницы. Анна Леопольдовна, имея здравую голову на плечах и великодушный характер, будет к нему относиться не менее благосклонно, чем покойная Анна Иоанновна.

XI

C тех пор как со смертью Анны Иоанновны к власти пришла Анна Леопольдовна, Васе стало казаться, что безумие с этажа шутов перекинулось во дворец. Стране предлагалось уродливое, смешное и вместе с тем тревожное зрелище – клубок нелепых событий, который вот уже скоро как год наматывался вокруг трона. Каждый день случалось что-нибудь неожиданное. Люди осведомленные в узком кругу обсуждали внезапный приезд в Петербург любовника Анны Леопольдовны графа Линара, доселе еще не забытого, и дьявольскую затею правительницы свести его со своей старинной наперсницей Юлианой Менгден, дабы избежать подозрений болезненно ревнивого мужа; говорили о щедрости, с которой осыпан был титулами и землями генерал фон Миних, ставший теперь вторым лицом в государстве после Антона-Ульриха, обманутого супруга и отца будущего царя; было немало толков и о французском после маркизе де Шетарди, а также о его соотечественнике из Ганновера придворном медике Армане Лестоке,[15] об их хитрых, почти неприкрытых действиях в пользу Елизаветы Петровны, давно и небезосновательно претендующей на престол. Народ затаив дыхание следил за неожиданными поворотами этого театрального зрелища, терпеливо ожидая конца представления. Наконец 25 ноября 1741 года отряд гвардейцев, подстрекаемый сторонниками Елизаветы Петровны, проник ночью в покои Анны Леопольдовны. Елизавета Петровна лично позаботилась об аресте правительницы, ее мужа Антона-Ульриха, а также малолетнего царя Иоанна VI, который был незамедлительно препровожден в надежное место. На следующий день после столь стремительной смены власти во всех церквях возгласили «Тебя, Господи, славим», войско присягнуло на верность царице-матушке, которая в одночасье уберегла Россию от иноземцев. Некоторые приверженцы Анны Леопольдовны были выдворены на родину, а иные приговорены к смерти. Самые верные исполнители заговора во главе с Разумовским, бывшим певчим царской капеллы, любовником, а теперь и советником победоносной царицы, были осыпаны милостями.

Даже не разобравшись до конца в этом хитросплетении интриг, Вася понял главное: новая царица управляла страной с благоговейной оглядкой на людей, не стеснительных в действиях. От них можно ждать самого худшего. Наталья, напротив, по своей склонности во всем видеть светлое радовалась победе Елизаветы Петровны: по крайней мере, к власти пришла прямая наследница – дочь Петра I. Продолжая все еще жить у родителей мужа на Мойке, она к тому же надеялась, что со сменой правления новые вельможи поторопятся с выселением жильца, занимавшего дом, обещанный Васе. Внешне рассудительная, Наталья восторженно верила в чудеса. Она утверждала, что якобы прочитала на небе тайные знаки, которые предвещали наступление счастливых времен для России, а значит, и для них с Васей. Родители Натальи разделяли ее надежды на лучшее. Сенявский, вспомнив, что когда-то был в наилучших отношениях с Елизаветой Петровной, теперь рассчитывал на благорасположение и даже некоторую щедрость с ее стороны. Пастухов тоже считал, что царица должна быть ему благодарна за то, что он в свое время не примкнул к сообщникам Анны Леопольдовны, когда те чинили препятствия дочери царя от царей, отказывая в народном доверии из-за ее родословной.

Чтобы узнать, чего держаться в общей неразберихе, Вася, как всегда, отправился во дворец, на этаж шутов. И, как всегда, Пузырь его просветил. Свободно захаживая во дворец, старый шут из разговоров с прислугой в несколько недель уяснил для себя достоинства и недостатки той, которая в тридцать два года унаследует одну из самых больших держав мира. Устроившись с Васей в общей зале за стаканом чая, он под самым строгим секретом поверял ему свои мысли, рассказывал об услышанном. Царица? Он не видел ее. Ни он и никто другой из шутов ни разу не были вызваны во дворец развлекать государыню с тех пор, как она там поселилась. Однако из того, что ему удалось узнать, выходило, что Елизавета Петровна, несомненно, человек примечательный. Легкомысленная, с переменчивым нравом, она была тем не менее, по словам Пузыря, женщиной весьма энергической. Балуясь по ночам с этим припускным жеребцом Разумовским, она днем находила силы ловко лавировать между Францией и Германией, тянувшими ее в разные стороны. Чего ей больше всего хотелось, так это быть коронованной в Москве по всем правилам, дабы положить конец ожиданиям тех, кто втайне еще мечтал посадить на трон малолетнего Иоанна VI, сосланного ею в Ригу вместе с родителями. В обычных беседах Елизавета Петровна старалась избегать разговоров о престолонаследии, хотя это сильно ее тревожило. Не перейдет ли после ее кончины корона Российской империи к этому незадачливому отпрыску, которого она имела слабость оставить в живых во время переворота? Дабы этого не случилось, она, если верить Пузырю, забрала себе в голову назначить своим наследником Гольштейн-Готторпского принца Карла-Петра-Ульриха,[16] круглого сироту, воспитанного в немецком духе родным дядей епископом Любеком и жившего до поры до времени в Киле. Она даже послала за ним людей. Четырнадцатилетний отрок, продукт германского воспитания и духа, только что объявился во дворце на горе приверженцам Франции. Видевшие его впервые были поражены безобразной внешностью, неуклюжими манерами и высокомерием назначенного царевича. Что до Елизаветы Петровны, то она, заметив общую неприязнь к юноше, удвоила заботы о нем, очевидно, в память покойной сестры Анны.[17] Чтобы этот, по ее словам, словно с неба свалившийся племянник имел представление о главных событиях в жизни русских царей, она пожелала, чтобы он присутствовал на ее коронации.

Весь двор суматошно готовился переехать на время из Петербурга в прежнюю столицу русских царей, Москву, где в конце апреля 1742 года в Успенском соборе должна была состояться коронация. Но уже с конца марта по разбухшим от весенних оттепелей дорогам потянулись дормезы,[18] колымаги,[19] повозки с багажом и прислугой.

– Ты тоже едешь? – спросил Вася у Пузыря.

– К сожалению, нет, – со вздохом ответил старейшина шутов. – Нас не берут. Коли царица захочет посмеяться в Москве над нелепицами природы, с нее достаточно будет племянника.

– Конец шутовству?

– Думаю, что этого не случится. Просто нас на несколько месяцев положат под сукно, пока добрая русская шутка вновь не войдет в моду.

– А до той поры что собираетесь делать?

– Грызть ногти с досады, а не то рвать на себе волосы. Но я уверен, что государыня вновь призовет нас. Может, тебя тоже потребуют.

То, что могло Васю порадовать до женитьбы, сейчас показалось таким несуразным, что он возмутился:

– Как возможно, Пузырь! Не забывай, что я женатый человек!

– Ну и что? Все знают, что ты женат. Но твоя жена, к несчастью, не нашего племени.

– Ты ей это ставишь в упрек?

– Отнюдь! Просто хочу сказать, что брак, которым ты так гордишься и который, несомненно, тешит тебя как мужчину, мешает твоему ремеслу.

Вася возмущенно посмотрел на Пузыря, давая понять, что он не приемлет шуток подобного рода. А ведь Пузырь, кажется, не шутил. Он с задумчивым видом усердно дул на горячее, отхлебывая маленькими глоточками чай из большого стакана. Зная основательность суждений приятеля, Вася предпочел с ним не спорить и перевел разговор на другое.

Ему было не по себе. Вернувшись домой, он даже словом не намекнул Наталье, о чем судачил Пузырь. И все-таки какие-то слухи о его разговоре со старинным приятелем дошли до семьи. Но его домашних – жену, Евдокию, отца – сейчас занимало только одно: умонастроение Ее Величества накануне великих событий в Кремле. Обсуждая предстоящую коронацию и этот повальный отъезд высоких персон из столицы в Москву, Пастухов сокрушался, что его сын, столь прославленный шут, не был приглашен Елизаветой Петровной для увеселения близких к трону людей. Евдокия, напротив, считала, что в этом был знак тонкого обхождения царицы с одним из своих подданных. С женитьбой на красивой молодой женщине Вася для Ее Величества больше не шут, а простой человек, как все. Скроенный как обычные люди, он для нее не карлик, а малорослый мужчина. Что-нибудь, наверное, значит, что он теперь живет с молодой женой в доме отца, а не на этаже шутов во дворце. Наталья тоже была уверена, что за поступками Елизаветы Петровны надо усматривать перемены к лучшему: великодушный человек, государыня не могла не обласкать молодых супругов, к тому же таких необычных.

Так получилось, что этим вечером все собрались за одним столом в доме у Пастуховых: прекрасный случай поговорить, высказать наболевшее. Оказалось, что Сенявские тоже внимательно следили за бурной жизнью двора и огорчались, что их приглашают во дворец только на официальные приемы. Но они не разделяли радостных ожиданий хозяев дома, напротив, опасались, что женитьба Васи на их дочери, решенная когда-то Анной Иоанновной, придется не по душе новой императрице. Сенявский хорошо помнил, как Елизавета Петровна, царевной, ходила по струнке перед прежней правительницей. Злопамятная, она, по его словам, могла теперь отыграться на тех, кто был в милости у соперницы. Короче говоря, брак их детей, свершившийся в свое время по воле Анны Иоанновны, Елизавету Петровну мог только раздражать. Мысль о том, что над его горемычной головой могут вновь сойтись две самодержицы, живая и мертвая, возмущала Васю, и, однако же, он понимал: если битва случится, не в его силах будет ей помешать. Заметив, что муж опечалился, Наталья стала его увещать:

– Полно, Вася… Нас это не касается… Чем меньше мы будем думать о том, что затевается во дворце, тем счастливее будем жить.

Беспечность дочери рассердила Сенявского.

– Ты как малое дитя, Наталья! Возможно ли в наше время жить в своем гнездышке беззаботной птичкой? Впрочем, от бурь не убережет и гнездо! Не забывай, что над нами Бог, а по правую руку от Господа Бога – царица.

– Она там недавно устроилась! – усмехнулась Наталья. – Третьего дня там сидела другая!

Пастухов посчитал, что сейчас самое время вступить в разговор, добавить свою крупицу соли в общее варево. Охотник до высоких речений, напыщенных слов, актер, Иван Павлович, возвысив голос, непререкаемо, словно пророк, провещал:

– Запомни, Натальюшка, люди уходят, но их дела остаются. Цари и царицы смертны, бессмертны их высокие помыслы и Россия! Когда стоишь у высокой лестницы, не забывай сосчитать ступеньки. Умение оценить расстояние сделает тебя мудрой, а значит, счастливой. Не так ли, Виктор Сергеевич?

Сенявский, спохватившись, захлопал. Галина и Евдокия его поддержали. В этом единодушии зрелого опыта Вася с горечью усмотрел некий сговор времен объединять поколения родителей против своих не умудренных жизнью детей. Ему вдруг захотелось поскорей распрощаться с Сенявскими, пожелать доброй ночи отцу, Евдокии и, уединившись с Натальей, продолжить прерванный разговор, важность которого она одна могла сегодня понять. Однако, оказавшись с женой на своей половине, Вася почувствовал, что никакие слова не избавят его до конца от тревоги. Наталья поняла это первой. Она без слов взяла его ласково за руку и потянула к постели. Исполненный благодарности, Вася безропотно покорился. В очередной раз, прежде чем слиться душой, они сливались телами. Вася сжимал Наталью в объятиях, забывая в блаженстве обо всех неприятностях. Сейчас были только тела, такие разные и такие обоюдно желанные. Удивительно, страх перед завтрашним днем обострил чувства.

XII

Те, кто сопровождал Елизавету Петровну в Москву и присутствовал на торжествах, по возвращении все как один признавали, что ее коронация превзошла по блеску коронации всех предыдущих цариц и что городские гулянья, устроенные по этому случаю, свидетельствовали о любви народа к новой императрице. Конечно, когда наполовину выгорел дворец Головина, где временно остановилась Елизавета Петровна, некоторое смятение было… Но так как жертв при этом не обнаружилось, а дворец сразу же начали восстанавливать, страсти быстро утихли.

Уже на следующий день после пожара по всему городу были устроены балы и зрелища. Елизавете Петровне настолько полюбилось в Москве, что она решила там задержаться долее, чем было задумано. Эта непредусмотренная задержка императрицы раздражала Ивана Павловича. Дома среди своих он со всей решительностью осуждал государыню. Разумеется, ее место никак не в Москве, а в столице, где уже накопилась гора неотложных дел. В Москве всего и работы, что потехи да танцы! Послушать злые языки, так она там три раза на дню меняет платья, тратит деньги на украшенья, разоряя казну да слушает льстивых говорунов. Нетерпение Ивана Павловича на самом деле объяснялось иными причинами. Боярин очень надеялся, что государыня по приезде удостоит его вниманием и ему наконец-то будет позволено бывать во дворце во всякое время – особая милость, которой он столько лет ждал. В доверительном разговоре с Васей он даже как-то признался, что очень рассчитывает на него. Они с Натальей напомнят о нем Елизавете Петровне, а по возможности и расположат императрицу к нему.

– Понимаешь, сын, говорят, что Ее Величество любит людей молодых, а также игры и шутки. Вы с Натальей по всему ей подходите. Она обратит внимание на вас, а через вас на меня.

– Еще недавно ты меня уверял, что мы попадем к ней в немилость, потому что были в милости у покойной Анны Иоанновны, а также у недавней нашей правительницы Анны Леопольдовны.

– Оно и так, и не так! Все поменялось. Влечение души и тела нашей царицы, как теперь выяснилось, невозможно предугадать. Сначала она любила французов, потом сошлась с немцами, и это при том, что не доверяет ни тем ни другим. Значит, разум Ее Величества не в поводу у сердца. Так что надейся на лучшее. Вернее, будем вместе надеяться.

Эти путаные пророчества Пастухова не дошли до Васи, он посчитал их пустой болтовней. Ему было все равно, какой у царицы нрав, до той самой поры, пока она не вернулась в Петербург, пока дворец, доселе безлюдный и тихий, не наполнился мерным шумом двора, не засверкал ярким светом своих канделябров.

Вот что случилось три недели спустя после ее возвращения. В дом на Мойке, где в ожидании собственного жилья временно обретались Наталья и Вася, принесли коротенькую записку. Этим днем, к четырем часам пополудни, царица приглашала Васю вместе с женой на прием. Прием, весть о котором так восторженно приняли Евдокия и Пастухов и к которому Наталья, не разделяя их радости, кокетливо подбирала прическу и платье, страшил Васю загодя: ему предстояло вновь столкнуться с судьбой. Торопясь поскорее узнать неизбежное, он умолял Наталью поторопиться: лучше прийти минут за двадцать до назначенного им времени. Потом, томясь в приемной, Вася с завистью будет смотреть на жену, для которой время текло как обычно. В просторной приемной, всегда полной просителей, Вася с Натальей были одни. Наталья это заметила первой.

– Это хороший знак, – прошептала она, наклонившись к мужу, – еще одно доказательство особого интереса к нам со стороны государыни.

Вася не успел ей ответить. Перед ними уже склонился камергер, приглашая следовать за ним. С благоговейным трепетом, словно входил в церковь, Вася переступил порог царского кабинета. Он никогда не видел новой императрицы, разве только на тех картинках, которые ходили по городу перед ее коронацией. Елизавета Петровна сидела за рабочим столом. Расшитый золотом и серебром лиф малинового платья с избытком открывал молочной белизны грудь. Румяное полное лицо, яркие, словно спелая вишня, губы, взгляд прямой, но скорее чувственный, чем властный. Странно, она понравилась Васе. Обычно рассеянный, он разглядел сейчас в неприступной царице обыкновенную женщину из плоти и крови. Невольно сравнив ее с Анной Иоанновной, он чутьем угадал, что обе царицы, такие разные с виду, были похожи удивительной верой в безграничность монаршей власти, безмерностью аппетита к земным удовольствиям, изобретательностью по части жестокостей и полным отсутствием сострадания к подданным. Однако не в пример грубой, напыщенной Анне Иоанновне и даже Анне Леопольдовне, недавно отправленной с малолетним сыном и мужем в изгнание, Елизавета Петровна казалась более человечной, веселой и утонченной, более офранцуженной.

Она усадила их напротив себя и стала молча разглядывать. Заметив, что царицу больше интересует Наталья, Вася вспомнил ходившую по городу сплетню о сомнительных отношениях императрицы с некогда самой близкой своей подругой Юлианой Менгден. Но Ее Величество уже очнулась от молчаливого созерцания, громко заговорила – в отличие от Анны Иоанновны, без акцента, что Вася непроизвольно отнес ей в заслугу. Эта уж точно рождена на земле своих предков! Начало хорошее! Елизавета Петровна говорила спокойным приятным голосом. Она обратилась к Наталье, назвав ее не без умысла девичьей фамилией:

– Да ты, Наталья Сенявская, и в самом деле красавица! – сказала она. – Мне доподлинно известно, что до Васи ты многим кружила голову!

Заметно смущенная, Наталья опустила глаза, закраснелась, однако не растерялась, ответила:

– Если это и так, Ваше Величество, то я не придавала тому значения.

Елизавета Петровна нахмурилась.

– Почему же вышла за Васю? – сухо спросила она.

– Потому что… потому что мы полюбили друг друга, – пролепетала Наталья.

– А не потому ли, что сумасшедшая Анна Иоанновна решила развлечься?

– Напротив, Ваше Величество, она была благосклонна к нам.

– Настолько, что даже первую брачную ночь устроила вам в парилке! – брезгливо сказала царица.

– Но это была лишь шутка! – возразила Наталья с такой поспешностью, как будто она сама эту шутку придумала.

Императрица упрямо продолжала свое, ее взгляд стал более жестким:

– А то, что она тебе выбрала такого безобразного мужа, это тоже шутка? Не глупи, перестань ее защищать! Думаю, она здорово посмеялась в день вашей свадьбы.

– Да, Ваше Величество, она смеялась, наверное… Но без злого умысла.

– Ты небось тоже смеялась тем вечером и тоже без злого умысла?

Вася был возмущен. Но еще больше он беспокоился за жену. Потоком слез или вспышкой гнева ответит она на обидные измышления царицы? Он бросил на Наталью умоляющий взгляд. Покорно склонив голову, она стояла перед своей мучительницей, равнодушно слушая колкости. Наконец со вздохом ответила:

– Да простит меня Ваше Величество за дерзость, но то, что я думала в день моей свадьбы, не имеет большого значения… Я была довольна… и довольна сейчас, потому что это послал мне Господь… или царица…

– Даже если они подложили тебе в постель урода?

– Мы с Васей венчаны в церкви. Господь нас благословил. Все остальное не в счет.

Услышав, как правдиво и вдохновенно говорила Наталья о своей преданности мужу-калеке, ласки которого не снесла бы никакая другая женщина, Вася подумал, когда же она была искренней? Сейчас, когда стояла с видом святой, отказавшейся от земных радостей, или тогда, когда стонала в его объятиях? Может быть, в ней уживались две крайности, талант, который раскрылся в супружестве с карликом? Милосердно, по-христиански приносить себя в жертву, не чураясь языческих радостей. Презирать, осмеивать и сразу же ублажать. Глядя на ее прекрасное лицо, Вася только сейчас осознал, что Наталья была для него существом еще более непонятным и таинственным, чем государыня. После стольких ночей, проведенных в одной постели, он полагал, что изучил ее до конца. Однако, несмотря на ночную близость, он знал о жене не больше, чем о Елизавете Петровне, в лицо которой сейчас жадно вглядывался в надежде прочитать на нем тайные мысли царицы. Дружеский тон беседы не позволял ему заподозрить ее в неприязненных чувствах.

Елизавета Петровна вдруг поднялась, обогнула стол, подошла к Наталье и, взяв ее за руки, внимательно посмотрела в глаза.

– Твоя история меня тронула. Хочу помочь тебе чем-нибудь! – сказала она покровительственно, однако тон настораживал.

Неожиданное участие царицы удивило Наталью.

– Благодарю вас, Ваше Величество, но я ни в чем не нуждаюсь… – робко сказала она. – К тому же теперь уже поздно…

– Добрые дела вершить никогда не поздно, – возразила царица.

И, обратившись к Васе, тихо выдала тайное:

– Не так ли, Вася?

– Вы правы, Ваше Величество, – едва слышно ответил Вася.

– Ну, коли все согласны, тогда надобно действовать. Я незамедлительно переговорю с церковниками, они в таких делах разбираются. Приходите ко мне завтра в это же время, я буду более подготовлена.

Простившись с императрицей, Наталья и Вася, крайне озадаченные, возвратились домой, где их с нетерпением ожидали, сгорая от любопытства, родители Натальи, Евдокия и Пастухов. Выслушав рассказ дочери, Сенявский повеселел.

– Понятно, куда клонит Ее Величество!

– Твое счастье, а вот мне непонятно, – сказала Галина.

– Однако же это так очевидно! – заметил Пастухов. – Ее Величество собирается расторгнуть брак наших детей. Церковь предусматривает такую возможность. Лишь бы не воспротивился митрополит. Если сумеют его уговорить, остальное не составит труда. А святой человек, по всему, не откажет царице.[20]

– Зачем она это делает? – спросила Евдокия.

– Чтобы порушить все то негодное, что было сделано прежней царицей, – сказал Сенявский тоном, не допускающим возражения. – Впрочем, если Ее Величество преуспеет в задуманном, мы все от этого выиграем. Для нашей любимой дочери, поскольку она будет считаться разведенной, мы подыщем в мужья человека, равного ей по обличью и по положению в обществе. Милый Вася заживет вольной жизнью, более подходящей его сложению и его талантам шута. Ну, а мы, родители, за то, что не чинили препятствий императрице, будем вознаграждены.

– Может, ты и прав, Виктор Сергеевич, – сказал Пастухов. – Однако я изрядно пожил на свете, чтобы поверить в серьезность намерений нашей царицы. В этом Елизавета Петровна схожа с Анной Иоанновной. Вполне может статься, что завтра она и не вспомнит об этом разводе, забудет о нем за множеством подобного рода дел.

– Будем надеяться… – прошептал Вася так тихо, что его никто не услышал.

Только Наталья легким кивком головы дала понять, что она с ним согласна, но обсуждать туманный разговор родителей отказалась и не ответила этой ночью на ласки.


На следующий день Наталья и Вася прибыли во дворец, как и накануне, за двадцать минут до приема. Во время томительного ожидания в приемной Вася заметил, что Наталья выглядела более напряженной, чем вчера. На ней было серое шерстяное платье, очень скромное, с белым воротником. Никаких украшений! В этом наряде жена казалась ему еще более молодой и желанной. Он похвалил ее туалет. Она промолчала, будто не слышала, затем неожиданно прошептала:

– Видишь ли, Вася, самый лучший женский наряд может обманывать. Ценят за искренность. Хотя порой бывает лучше соврать!

Вася хотел было попросить Наталью растолковать сказанное, но уже перед ними склонился вчерашний камергер, приглашая следовать к царскому кабинету.

Они застали царицу за тем же столом и с тем же выражением лица, одновременно приветливым и пугающим. Однако сегодня ее голову украшала диадема, а пальцы были унизаны кольцами. Словно она знала заранее, что на Наталье не будет драгоценностей, и приготовилась таким образом подчеркнуть несоизмеримость их положений. Кроме них, в этот раз на приеме присутствовал еще один человек. Вася с ним никогда не встречался, а потому мог только догадываться, что это знаменитый Алексей Разумовский, бывший певчий царской капеллы, а ныне любовник Елизаветы Петровны, прозванный ночным императором. Такого же могучего сложения, как и любовник предыдущей царицы, Алексей Разумовский, в отличие от последнего, был обречен на молчание. По-видимому, его роль сводилась к тому, чтобы наблюдать посетителей и передавать царице свои впечатления. Васю с Натальей долго молча разглядывали.

– Ну, вы подумали? – напрямик спросила царица.

У Васи словно ком застрял в горле. Пока он тщетно подыскивал слова оправдания, Наталья уже почтительно обратилась к царице:

– Пусть Ваше Величество не тревожится… Мы готовы послушаться ваших мудрых советов.

– В добрый час! – сказала царица. – Со своей стороны я получила подтверждение тому, на что так надеялась: церковь в виде исключения может расторгнуть ваш брак. Митрополит, после того как я ему рассказала о вашем визите, выразил готовность рассмотреть это дело по представлении причины.

При этих словах, сказанных ласковым голосом, Вася почувствовал, что его придавило к полу, словно на плечи всей своей тяжестью обрушился потолок. После стольких счастливых дней и ночей, после возможности чувствовать себя рослым красавцем он вновь очутился в тесном обличье карлика посреди обломков любви! Он поочередно смотрел то на стоявшую с покорной улыбкой Наталью, то на торжествующую императрицу, пытаясь понять, не жертва ли он ужасного розыгрыша. Однако и жена, и царица в силу непостижимых женских суждений находили вполне естественным завершившийся разговор. Царица, вероятно, желая смягчить только что вынесенный ему приговор, продолжала:

– Подобное участие в судьбе вашей пары – это свидетельство моего сердечного отношения к вам, а не того произвола, который был некогда учинен над вами из прихоти прежней царицей. Исправляя ее ошибку, я хочу дать вам возможность выбора, положить конец физическому неравенству в христианских браках, столь пагубному по своим последствиям. Обретая свободу, вы будете вольны, не переступая законов церкви, избрать себе нового спутника, более подходящего вашей природе и вкусам. Иными словами, все встанет вновь на свои места. Я уверена, что вы вскоре сами скажете мне спасибо за мои бескорыстные хлопоты.

У Васи замерло сердце, стало нечем дышать. Он думал лишь об одном – поскорей убежать из этого проклятого дворца и от этой императрицы, которая ему казалась сейчас страшнее смерти с косой. Не в силах вымолвить ни слова, он с удивлением смотрел, как его жена вдруг преклонила колена перед царицей, скрестила, словно в молитве, руки у подбородка, заговорила:

– Мы всегда будем благодарны Вашему Величеству за безграничную заботу о нас. Но сейчас есть одна причина, которая воспрепятствует вашим добрым намерениям.

– Что за причина? – резко, так что в диадеме сверкнули драгоценные камни, вскинулась Елизавета Петровна.

Опустив голову, Наталья тихо, одними губами ответила:

– Я жду ребенка.

Словно громом пораженный, Вася смотрел на жену. Уж не тронулась ли она? Почему не сказала ему про это чудо? Боялась сглазить или стыдилась? Он терялся в догадках. В голове вспыхивали поочередно радость, надежда, гордость, сомнение. Императрица, придя в себя, приказала Наталье подняться.

– А ты уверена? – значительно спросила она.

– Да, Ваше Величество! Более чем уверена.

– И давно?

– Около двух с половиной месяцев.

По-прежнему стоя перед императрицей, она оглаживала платье на животе. Ее лицо изменилось, стало решительным. Это у царицы сейчас был растерянный вид. Вася вновь почувствовал себя лишним. Он, мужчина, ничего не смыслил в подобного рода делах. Когда речь заходила о благополучии или о здоровье детей, у женщин было неоспоримое преимущество. Знаком материнства отмечена в той или иной мере каждая. Императрица никогда не имела детей, но это ей не мешало одержимо заботиться о потомстве. Не зря же она решила пригласить и обеспечить короной этого невзрачного немчика, своего племянника. Неплодущая, она, должно быть, испытывала чувство ущербности и тайную зависть к будущим матерям, таким, как Наталья. Словно угадав мысли мужа, Наталья вновь обратилась к царице.

– Ваше Величество, – смущенно сказала она, – я глубоко огорчена, что помешала вашим благородным замыслам, но у меня не было права скрывать от вас мое положение. Простите меня!

– И хорошо сделала, что призналась! Возможно ли осердиться на женщину, которая сама искренне обо всем рассказала! Благословенно дитя, которое ты носишь во чреве! В любом случае я сегодня узнала нечто весьма необычное: мой шут скоро станет счастливым отцом. Я вас больше не задерживаю. Возвращайтесь домой и живите в радости по-семейному, а я вновь примусь за дела. Моя семья – бумажки! И народ!

Вася чувствовал, что императрица завидовала Наталье. Обычная беременность будоражила сердце женщины больше, чем безграничная власть. Сопровождая жену, он пятился задом к двери. Наталья, присев в последнем реверансе, вдруг спохватилась, осмелилась спросить, не изменит ли Ее Величество принятого решения.

– Теперь уже нет, – раздраженно ответила Елизавета Петровна. – Сказано – сделано. Против природы пойти – все равно что пойти против Бога.

Разумовский трижды молча кивнул головой, давая понять, что он одобряет милостивое решение царицы.

Выйдя из кабинета, Вася не мог сдержать буйной радости, он страстно припал губами к рукам жены.

– Спасибо, Натальюшка! – шептал он. – Спасибо! Теперь я счастливейший из мужей. Ты ждешь ребенка! Но почему не сказала раньше?

В приемной не было посетителей. Наталья выждала, пока уйдет камергер, потом, глядя проникновенно мужу в глаза, сказала:

– Потому что это неправда!

Сброшенный с такой высоты, Вася не сразу пришел в себя.

– Ты не тяжелая? – наконец спросил он, оправившись от потрясения.

– Нет!

– А зачем прикинулась?

– Только это могло заставить царицу отказаться от ее затеи с разводом. И, как видишь, я своего добилась, причем без особых трудов! А теперь идем! Нам здесь нечего делать! Надеюсь, что мы не скоро сюда вернемся.

Вася был словно во сне. Опечаленного и очарованного, Наталья привычным путем повела его к дому. Однако он повернул назад, к Неве. Ему не хотелось показаться отцу с такой сумятицей в голове; надо было собраться с мыслями. Они вместе направились к Летнему саду и, присоединившись там к редким гуляющим, принялись на свежую голову обсуждать, как им держать себя перед родителями. Было начало лета. На лужайках, покрытых свежей травой, пестрели куртины цветов, а деревья были так пышно убраны зеленью, что Васе невольно подумалось, не его ли счастье встречает природа таким благолепием. Вышагивая рядом с безмятежно улыбающейся женой по дорожкам, посыпанным мелким песком, он ликовал, смутно чувствуя себя победителем, и готов был пожертвовать жизнью, не суть важно, ради кого, просто так, от избытка чувств. На какой-то миг его охватил суеверный страх. Задавая Наталье вопросы, он ждал откровенных ответов, как если бы разговаривал с собственной совестью.

– Что с нами будет?

– Не о том твои мысли, Вася! Когда любят, думают о любви!

– Зачем тебе это, коли можешь достойно уйти?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

– Тем лучше, – сказала она. – Стало быть, у меня все впереди.

Вася не смог больше вытянуть из нее ни единого слова. Они возвратились домой, оба веселые и загадочные. Глядя на них, Пастухов с Евдокией подумали, что они принесли добрую весть.

– Зачем царица вас приглашала?

– Из-за пустяков, – ответила Наталья с легкой усмешкой.

– Это не в ее правилах.

– И однако же, это так. На прощание она нам сказала, что мы ей понравились.

– И это все?

– Многие не осмеливаются даже мечтать о такой милости!

Пастухов и Евдокия, насупившись, замолчали. Неужели они втайне досадовали? Неужели и впрямь возлагали надежды на этот развод, которому Вася с Натальей противились? Родители Натальи, узнав, что, несмотря на их предсказания, брак дочери не распался, чувствовали себя тоже обманутыми, но тем более не решались высказать вслух свои огорчения. Вся эта суматоха вокруг предполагаемого развода не мешала Васе с Натальей готовиться к переезду в обещанный Пастуховым дом, из которого наконец-то съехал прежний жилец. Связанные с этим событием приятные хлопоты помогут Васе пережить горечь неудавшегося отцовства.


Однако не пройдет и двух месяцев, как Наталья скажет ему, что она в самом деле затяжелела. Обманув когда-то царицу, она не солгала перед Богом. Обезумевшие от радости, они будут без конца рассказывать своим близким об этой новости как о чуде, за которое им обоим вовек не отблагодарить Всевышнего, а потом в местной церкви поставят большую свечку перед ликом Пресвятой Божьей Матери, дарующей женщинам благодать материнства. Наблюдая Наталью, медики не скрывали своих опасений. Никогда не знаешь, говорили они, чем обернется такая наследственность для ребенка.

Дитя родилось в положенный срок и без видимых отклонений. После воцерковления[21] Вася с Натальей посчитали нужным сообщить царице о чудесном событии. Набравшись смелости, они попросили Ее Величество о приеме. Несмотря на крайнюю занятость в связи с улаживанием политических распрей со Швецией, заартачившейся при подписании мирного договора,[22] императрица приняла молодых супругов между двумя деловыми встречами. Узнав, что Наталья разрешилась сыном, она тепло поздравила молодую мать, равно как и отца, затем полушутливо-полувсерьез спросила:

– Ведь это ты какое-то время назад приходила ко мне сообщить про свою беременность? И срок назвала – два с половиной месяца.

– Приходила, Ваше Величество, – сказала Наталья с виноватым видом напроказившей девочки.

– Если я правильно посчитала, с тех пор прошло больше года?

– Да, Ваше Величество.

– Неслыханно! Носить дитя такой долгий срок!

– Я ошиблась в тот раз, Ваше Величество. Со мной случилась одна из тех неприятностей, которые, увы, хорошо знакомы большинству женщин.

– Да-да, – задумчиво сказала царица, – однако избавь меня от подробностей! Дитя родилось без изъяна?

– Без малейшего! – гордо ответила Наталья.

Недовольно поморщившись, императрица тихо сказала всего одно слово:

– Жаль.

Затем, глядя на удивленные лица супругов, пояснила:

– Будь ребенок похож на отца, он от него унаследовал бы место шута и тем себе обеспечил будущее. Сложенному как все, ему будет труднее устроиться.

– Это правда, Ваше Величество, – со вздохом сказала Наталья. – Но правда и то, что, как утверждают медики, нельзя заранее угадать, будет ли ребенок расти как обычные дети или вскорости остановится и на всю жизнь останется карликом.

– Значит, у него еще есть надежда, – грубо пошутила царица.

– Конечно, – смиренно согласилась Наталья, – он будет карликом, если так распорядился Господь. Только Он один наделяет людей и ростом, и разумом.

– Воистину так! Однако не убивайся! Великан или карлик, он будет одинаково пользоваться нашими милостями! Перед троном все подданные равны. Как решили назвать?

– Георгием.

– Хорошее имя! Георгий – значит победоносный и мудрый. Святой Георгий сразил Змия. Названный Георгием одолеет любого противника, кем бы он ни прикинулся. Когда собираетесь крестить?

– Еще не определились. Думаю, в следующем месяце.

– Постараюсь быть на крещении, хотя у меня каждый час расписан. В любом случае я в этот день помолюсь за младенца Георгия. А теперь, счастливые родители, ступайте с миром домой!

Возвратившись в свой дом, в свою теперь уже новую жизнь, Вася с Натальей, как люди истинно верующие, отправятся в церковь, где и вознесут хвалу Господу за дважды явленную к ним милость.

Стоя на коленях рядом с Натальей, хмелея от счастья, Вася не знал, Бога благодарить или Наталью за то, что у них все уладилось. Он молча творил молитву, украдкой поглядывая на жену. После только что одержанной ею победы она казалась ему еще краше. В конечном счете, несмотря на хрупкую внешность, наивность и робость, она была сильнее и мужественнее его. За очаровательной кротостью скрывался твердый характер. Даже тогда, когда дело, казалось бы, было проиграно, последнее слово осталось за ней. Она ненароком оказалась из того же теста, что и царица. Мысль была настолько кощунственной, что Вася тут же ее прогнал. Но в одном он не сомневался: его жена была не только доброй, но еще и умной женщиной. И это не оскорбляло карлика, напротив, льстило его самолюбию.

XIII

Вася был убежден, что у них теперь было все для семейного счастья: Бог услышал его молитвы. Однако его беспокоило поведение жены. Вот уже несколько месяцев, начиная со дня крещения Георгия, на котором царица за множеством неотложных дел так и не смогла присутствовать, он стал примечать, что Наталья вроде бы незаметно, но с каждым днем все больше и больше отдаляется от него, исступленно посвящая все свое время ребенку. Поглощенная материнством, она забыла о долге жены. Супружеское ложе заслонила детская колыбель. Наталья не могла наглядеться на сына, ласкала его и холила. Маленький Георгий платил ей улыбками и радостным гуканьем, громко заявляя о том, что он обыкновенное человеческое дитя. Уже сейчас было видно, что из него получится ладный паренек с добрым нравом. Но когда он вырастет, станет большим и сильным, не застыдится ли убогого вида отца? Не будет ли украдкой смеяться над тем, кому был обязан жизнью? Не откажет ли в доверии и уважении, нарушив сыновний долг? Может быть, он посмеется над ним за его спиной вместе с матерью, которая души не чает в своем отпрыске, потакая ему во всем? Вася был одержим этой мыслью. Случалось, что он неожиданно врывался в детскую в надежде обнаружить у сына хотя бы малейший изъян. Тщетно! Маленький Георгий развивался умом и телом как обычные дети. Разглядывая с тревожным любопытством наследника, Вася не раз вспоминал когда-то сказанное царицей короткое слово жаль. Ее Величество тогда беспокоилась за будущее ребенка, сейчас под угрозой было будущее отца. Долгие, изнурительные беседы с самим собой не оставляли надежды. Если мать не желает, чтобы сын походил на отца, значит, она больше не любит того, от кого родила. Разумеется, она досадует на него и за то, что когда-то ему отдалась, и за то, что он все еще рядом с ней, в доме, тогда как она уже в нем не нуждается. Глядя на свое обожаемое дитя, она, несомненно, хочет поскорее забыть мужчину, который приходится ее ребенку отцом, но явно недостоин такого подарка. У нее сейчас только одно желание – поскорее избавиться от этого чужака, чтобы лелеять сына, его, Васину, кровь и плоть.

Эти муки, о которых Наталья едва ли догадывалась, неожиданно были прерваны грозной запиской: царица его приглашала немедля явиться к ней на прием. Вася кинулся во дворец. Его лихорадило, как при первом любовном свидании. В спешке он даже забыл предупредить жену. Впрочем, у Натальи тоже не оказалось времени на расспросы: она обихаживала и забавляла ребенка.

Императрица приняла Васю, как обычно, в своем рабочем кабинете один на один. Окинув его испытующим взглядом, спросила сразу о главном:

– Ну, как поживает дитя?

– Хорошо, Ваше Величество, – вяло ответил Вася.

– Все такой же цветущий?

– Да, Ваше Величество.

– Мать, должно быть, гордится сыном?

– Несомненно, Ваше Величество.

– А ты?

– Конечно, Ваше Величество.

Елизавета Петровна подозрительно посмотрела на Васю, давая понять, что не потерпит уверток.

– У тебя болтливые слуги, – жестко сказала она. – До меня дошли слухи, что ваш брак пошатнулся.

Удивившись резкому тону царицы, Вася сразу подумал о Фекле, с которой Наталья иногда делилась секретами. Конечно, это она разболтала. Он приготовился к обороне.

– Пустые толки, Ваше Величество.

Глаза Елизаветы Петровны потемнели. Царица не любила, когда ей перечили. Она неумолимо продолжала допрос:

– В чем тебя обвиняет жена?

– Ни в чем, Ваше Величество!

– А ты ее?

– Я тем более… Вернее, почти ни в чем…

– Под этим почти ни в чем у мужа с женой может много скрываться.

Вася не нашелся с ответом.

– Выкладывай все! – настаивала царица. – Ты тревожишься за Георгия?

– Нет, Ваше Величество!

– Выходит, за себя?

Припертый к стене, Вася молча опустил голову.

– Думаю, ты не зря тревожишься, – продолжала царица. – Это дитя не укрепит вашу семью, наоборот, постепенно разрушит то, что вас связывало, – такое нередко случается. Надо глядеть правде в глаза!

Вася был удивлен: жестокие слова царицы, подтвердив самые худшие его опасения, не повергли в отчаяние. Несмотря на то что на его глазах рассыпались в прах самые дорогие мечты, у него было чувство, что он присутствует не на бесповоротном конце, но скорей при начале жизни, своей новой жизни. Как после умелой руки целительницы, безжалостно вскрывшей нарыв, он вдруг почувствовал легкость в движениях. Заметив, что Вася пришел в себя, желая его поддержать, царица посоветовала ему не отчаиваться. Их брак – увы! – с самого начала был обречен. Спектакль был задуман не как скучное зрелище исполнения семейного долга, но как увлекательная комедия для близких к трону людей. Вместо уединения вдвоем ему предложили выступить в нескончаемом представлении перед кучкой ценителей, получить их рукоплескания и в придачу тихие стоны удовлетворенной жены. Одним словом, Елизавета Петровна предлагала Васе вновь занять место шута.

Разумеется, речь шла не о привилегии первого шута при Ее Величестве. Он заново вступит в должность, спать будет в общей спальне и подчиняться установленному порядку наравне с другими шутами. Впрочем… С тех пор как несчастный Пузырь отошел в лучший мир, а это случилось в прошедшем месяце, она еще всерьез не подумала, кого поставить вместо него во главе маленькой труппы. Для нее все равны и по шуткам и по обличью. Может быть, Вася согласится занять его место? На такое он не рассчитывал! Сердце от радости готово было выпрыгнуть из груди. Васе казалось, что он в одночасье помолодел, что шутовство – его истинное призвание и что он, к худу или к добру, только что разрушил свой брак.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, Ваше Величество! Я вернусь… Даже простым шутом… – запинаясь, сказал он в ответ на предложение царицы. И тут же, слегка смутившись, добавил: – Надо немедля сказать Наталье! Как-то примет она эту новость?

– Как царский приказ! Ей ничего не останется, как только повиноваться.

Вася опустился на колени перед императрицей в знак благодарности, затем поднялся и, не переставая кланяться, стал пятиться к выходу. Он испытывал такую же радость, как в день своей свадьбы.

Когда он рассказал жене, что собирается вновь вступить в должность шута и жить во дворце, она порадовалась за него, за себя и за их дитя. Она даже торопила его и помогла собрать вещи. Поцеловав на прощание жену, приласкав в последний раз лежащего в колыбели сына, Вася облегченно вздохнул: его уход из семьи, несомненно, Наталью устраивал. Здесь он был презираемым третьим лишним, там станет вновь шутом, желанным представителем своего ремесла.


Забавникам государыни не понравилось Васино возвращение. Все они, кто больше, кто меньше, завидовали его прошлым успехам. Но Васю не трогали ни холодный тон, ни показная любезность товарищей. Главное, чтобы государыня была им довольна. Слухи о том, что он снова в милости у царицы, быстро разлетелись по городу. Повсюду только и разговоров было, что о великодушии Ее Величества, которая в очередной раз приняла участие в одном из своих подданных, обделенном судьбой, обеспечив ему безбедную жизнь под своим крылом. Народ, верный привычке награждать царей и цариц прозвищами, называл Елизавету Петровну за ее добродетели Милосердной. Однако Вася меньше других старался восхвалять благородство души и ум своей благодетельницы. Оставив жену и сына, посвятив себя шутовству, он больше думал о том, как обновить свой запас ужимок и веселых историй. Верующий человек, он каждое воскресенье отправлялся вместе с другими шутами в церковь к обедне, где и благодарил Всевышнего за божественный дар смешить людей, который он получил от него вместе с уродливой внешностью.

Примечания

1

Речь идет об Авдотье Ивановне Бужениновой (1710–1742), любимой приживалке-шутихе Анны Иоанновны, и князе Михаиле Алексеевиче Голицыне (1687–1775), который в свое время, тайно женившись на итальянке, перешел в католичество, за что, несмотря на возраст, был разжалован Анной Иоанновной в пажи и назначен придворным шутом. – Примеч. переводчика.

2

Ливрейный кафтан (ливрея) – форменная одежда с галунами, которую носили швейцары, лакеи, кучера. – Примеч. переводчика.

3

Анна Иоанновна – дочь царя Иоанна V, была приглашена на престол Верховным тайным советом на условиях («Кондициях») ограничения самодержавия в пользу боярства. Через месяц после вступления во власть, опираясь на дворянство и гвардейских офицеров, Анна Иоанновна отказалась от «Кондиций». Верховный тайный совет был ликвидирован. – Примеч. переводчика.

4

Ныне – Елгава (Латвия). – Примеч. переводчика.

5

Камер-юнкер – младшее придворное звание. – Примеч. переводчика.

6

Гофмейстер – придворное звание; гофмейстер заведовал придворным штатом и хозяйством дворца. – Примеч. переводчика.

7

Камергер – старшее придворное звание (для лиц, имевших чин 3—4-го класса). – Примеч. переводчика.

8

Павана – медленный бальный танец. – Примеч. переводчика.

9

Шталмейстер – придворное звание; шталмейстер заведовал царскими конюшнями. – Примеч. переводчика.

10

Доверенный секретарь – лицо, которому доверялось воспроизводить почерк и подпись монарха. – Примеч. А. Труайя.

11

Обер-камергер – старшее придворное звание (для лиц, имевших чин 1-го класса). – Примеч. переводчика.

12

Послание к римлянам. XIII, 1, 2 и 5. – Примеч. А. Труайя.

13

Здесь и далее даты приведены по старому стилю. – Примеч. переводчика.

14

«Ликования» – тропарь (церковное песнопение) «…Богородицу возвеличим, возгласим Христа…». – Примеч. переводчика.

15

Придворный лейб-медик при Елизавете Петровне с 1725 г., родился в Ганновере во французской семье. – Примеч. переводчика.

16

После принятия православия – Петр Федорович, впоследствии – российский император Петр III. – Примеч. переводчика.

17

Анна Петровна (1708–1728) – вторая дочь Петра I и Екатерины Алексеевны. Умерла от чахотки. – Примеч. переводчика.

18

Дормез – четырехколесная дорожная карета со спальным местом. – Примеч. А. Труайя.

19

Колымага – закрытый четырехколесный экипаж. – Примеч. переводчика.

20

При набожной Елизавете Петровне духовенство получило значительные льготы. – Примеч. переводчика.

21

Обряд, совершаемый над женщиной при первом после родов посещении церкви. – Примеч. переводчика.

22

Имеется в виду Абоский мирный договор («Абоский мирный трактат»), по которому России после русско-шведской войны 1741–1743 годов отошла часть Финляндии. – Примеч. переводчика.


home | my bookshelf | | Этаж шутов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу