Book: Банк страха



Банк страха

Дэвид Игнатиус

Банк страха

Посвящается Еве, Элизе, Александре и Саре, а также моим отважным друзьям-арабам, ведущим борьбу за права человека и демократию.


Вот народ, склонивший голову к ногам своим.

Вот земля, опозоренная, как жилище труса.

Кто подарит нам птицу, просто птицу?

Просто дерево?

Кто научит нас азбуке воздуха?

Мы ждем на распутьях.

Мы смотрим, как заносит песком наши маяки.

Солнце раскалывается на части в складках наших ладоней.

О моя страна…

Твоя кожа — это шкура ящерицы.

Твой аромат — это зловоние спаленной резины.

Твой восход — это плач летучей мыши.

Ты превращаешь роды в начало уничтожения.

Ты кормишь грудью паразитов.

Адонис.[1] «Вспоминая Первый век»[2]

Пролог

Компания «Койот инвестмент» размещалась в сером бетонном здании в конце Найтсбридж. Сквозь его маленькие темные оконца не было видно, что происходит внутри. Вращающаяся дверь парадного входа всегда была закрыта, и посетителям приходилось пользоваться узкой боковой дверью, за которой находился пост охраны. Бесцветный фасад оживляли лишь красноватые подтеки ржавчины, стекавшие из-под крыши и вдоль водосточных труб, так что с первого взгляда могло показаться, что сквозь стены сочится кровь. Лондонский обыватель ни за что не зайдет в такое здание, не имея неотложного дела, а закончив дело, сразу же уйдет.

Однажды поздним субботним вечером перед этим неприветливым домом остановился черный «даймлер», на заднем сиденье которого сидел седовласый араб в смокинге. Выйдя из лимузина и поднявшись на шестой этаж в свой кабинет, он стал звонить по телефону. Звали его Назир Хаммуд; он владел и этим домом, и много чем еще, однако в тот мартовский вечер у него явно были серьезные проблемы.

Лицо арабского джентльмена было ухожено так же тщательно, как и его вечерний наряд. Само лицо было незапоминающимся: квадратные скулы, широкий, слегка крючковатый нос, безвольный подбородок. Бросался в глаза лишь неестественный румянец — одновременно и яркий и тусклый, как будто араба только что забальзамировали, — да чересчур гладкая кожа, как на отретушированном снимке. Зубы сверкали белизной, на ногтях был свежий маникюр. На одной щеке виднелись следы недавней раны, впрочем, столь искусно загримированные, что при вечернем освещении были почти незаметны. И только глаза — две пронзительные черные точки — остались нетронутыми косметологом. Именно это сочетание — холеной, почти женственной внешности и дикого, горящего взгляда — придавало Назиру Хаммуду особенно жестокий вид.

Прежде всего он связался с начальником службы безопасности своей фирмы, и тот прибыл через двадцать минут.

— Произошел несчастный случай, — сообщил ему Хаммуд. — В моем загородном доме. Пострадала женщина. — Он говорил медленно, останавливаясь на каждом слове, будто следил за реакцией собеседника, и смахнул с шелкового лацкана своего пиджака невидимую пылинку. Он явно не привык к несчастным случаям.

— Йа, сиди (О сэр). — Начальник службы безопасности слегка поклонился. Это был иракский армянин по фамилии Саркис — худой человечек с желтоватыми щеками и огромным носом, который перевешивал все остальное на его лице и делал его похожим на тропическую левантийскую птицу. Все сотрудники, кроме Хаммуда, называли его «профессор Саркис».

— Я весь день был здесь, в Лондоне, — продолжал Хаммуд. — Шофер привез меня в офис. Я узнал об этом происшествии по телефону.

— Йа, райесс! (О мой президент!) — ответил начальник службы безопасности.

— Окажите мне, пожалуйста, небольшую услугу, — произнес Хаммуд.

— Йа, амир! (О мой государь!) — сказал Саркис и подошел к столу. Склонившись еще больше, он спросил: — Мне позвонить доктору?

— Нет! — отрезал Хаммуд. — Доктора не надо.

— Вызвать «скорую помощь»?

— Пф-ф-ф! — произнес Хаммуд и махнул рукой, словно отгоняя еще одну пылинку.

— Что же я должен для вас сделать, сиди?

Хаммуд повернулся к стоявшему позади него сейфу, открыл его и аккуратно отсчитал пятьдесят тысяч фунтов. Сделав это, он вложил деньги в бумажный конверт, надписал адрес и протянул конверт Саркису.

— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы завтра утром вы пошли к этому человеку и вручили ему конверт. Ему лично. Он шеф полиции. Скажете, что деньги — это награда. За информацию о том, кто убил эту женщину. Скажете, что я очень опечален этим происшествием. Скажете, что весь уик-энд я провел в Лондоне.

Саркис поклонился и взял конверт.

— Так она умерла, сиди?

Хаммуд не ответил. Он уже снял телефонную трубку и набирал следующий номер. Будучи человеком в высшей степени сдержанным и потеряв на минуту контроль над собой, он хотел восстановить его как можно скорее. Через несколько секунд он включил компьютер и начал рассылать по всему миру указания своим представителям о том, как они, по его мнению, должны действовать на биржах в понедельник. Профессор Саркис выскользнул за дверь и поспешил в Беркшир исполнять поручение.


Даже в тесном мирке лондонских арабов Назир Хаммуд был фигурой таинственной. Иракские эмигранты шепотом поговаривали, что в молодости он убил в Багдаде какого-то человека, заколотив ему гвозди в голову. Но это было давно, и подробностей уже никто не помнил. Теперь Назир Хаммуд владел металлургическим заводом в Испании, заводом электронного оборудования в Лионе, риэлтерской компанией[3] в Нью-Йорке и строительной компанией в Турине. Он был богат, сказочно богат; его активы оценивались в миллиарды долларов. Но, кажется, никто толком не знал ни кто он, ни откуда у него столько денег.

Ходили слухи, что он близок к багдадскому Правителю и что именно это — подлинный источник его богатств. Но так всегда говорят о богатых арабах. Завистливые неучи, жаждущие дармовых денег, — эти «джахалы», как называл их Хаммуд, — воображают, что деньги падают с неба в руки Правителя, а оттуда — в руки его друзей, вот и сочиняют небылицы про таких преуспевающих людей, как он. Зависть это, просто зависть и больше ничего, говорил Хаммуд своим друзьям.

Как и многие восточные богачи, Хаммуд приехал в Лондон с твердым намерением здесь остаться. Возвращаться в Багдад было хлопотно. Войны миновали, но тамошние лидеры все равно щеголяли в военной форме, заказывали сочинителям героические поэмы о своих доблестях и заколачивали гвозди в головы своих врагов. Хаммуду это надоело, он двинулся на запад, через Францию, Бельгию, Швейцарию, и с каждым шагом его банковский счет становился все больше, а его прошлое — все непрогляднее.

Он был аккуратным, собранным человеком, а с возрастом стал еще аккуратнее и разборчивее. Приехав в Лондон несколько лет назад, он первым делом навестил портного и заказал полдюжины модных костюмов и кучу брюк. В новых одеждах он стал точь-в-точь как все богатые бизнесмены мира. Лондон, Париж, Гонконг, Берлин — какая разница? Все люди с хорошим загаром и в новых костюмах похожи друг на друга.

Хаммуд вел все дела через свою холдинговую компанию «Койот инвестмент», хоть и поговаривали, что он владеет десятком, если не больше, дочерних предприятий. Услышавший название этой компании мог подумать, что это американский концерн со штаб-квартирой где-нибудь в Хьюстоне или Денвере. В действительности же она была зарегистрирована в Европе, а исходный капитал (насколько можно было проследить его происхождение) был иракским. Арабы вежливо называют умышленную хитрость такого рода «таккийя». Хаммуд вел дела только так.

Устройство офиса «Койот инвестмент» на Найтсбридж отражало страсть Хаммуда к секретности. Он фактически разделил компанию на две части: одну — показную, другую — настоящую. Выходя из лифта на шестом этаже, посетитель видел справа залитую светом приемную с большой вывеской «Койот» и изображением степного волка. Это был официальный вход в компанию. За его двойными дверями располагались кабинеты вице-президентов по инвестициям, средства связи и другой персонал. Все эти функционеры были англичанами; Хаммуд сделал их членами лондонских клубов, обеспечил автомобилями «бентли»-седан и платил щедрую зарплату. Они представляли его фирму в финансовых кругах Лондона и казались всемогущими; но это была одна видимость.

Настоящее могущество размещалось налево от лифтов, где довольно тускло освещенный коридор вел в бухгалтерию. Именно здесь разворачивались настоящие дела компании. Попасть сюда можно было лишь введя специальный код в электронный замок. Здесь трудились молчаливые иракские «доверенные сотрудники», составлявшие внутренний штат компании. Посетителю помещение бухгалтерии показалось бы очень скромным. Здесь стояли простые серые металлические столы и шкафы с выдвижными ящиками, занавески пахли плесенью и сигаретным дымом, а на коврах виднелись пятна и потертости. Служащие-арабы инстинктивно подчинялись такому устройству корпорации. На Востоке считают, что богатство и власть нужно скрывать. То, что на виду, — то не настоящее.

Большой угловой кабинет мистера Хаммуда сообщался с обеими частями его компании. В нем было две двери: официальная вела в просторную приемную, где сидела эффектная большегрудая секретарша-англичанка, конфиденциальная — в слабо освещенный закуток, заваленный бумагами, где сидел профессор Саркис, выполнявший по совместительству обязанности главного бухгалтера. Кроме Хаммуда, он был единственным человеком, державшим в руках все нити операций компании. Но и он вряд ли был посвящен во все секреты.

Часть первая

Век невежества

Глава 1

Сэмюэл Хофман понял, что совершил ошибку, как только этот человечек вошел в его кабинет. Посетитель оказался филиппинцем лет двадцати пяти, с плохими зубами, торчащими в разные стороны, как плохо поставленный частокол, и блуждающим взглядом. В одной руке он сжимал четки, в другой держал потрепанную фотографию. Кроме того, он плакал — не навзрыд, а подавляя всхлипы, словно стесняясь своих слез. Запинаясь, он проговорил, что в филиппинском посольстве ему посоветовали сюда прийти и что он просит ему помочь. Хофман пожалел, что вообще пригласил его подняться в кабинет.

— Пять минут, — коротко сказал он, взглянув на часы, — не больше.

Потом Хофман вышел в спальню, находившуюся позади кабинета, и вернулся с зажженной сигаретой. Это был крепко сложенный мужчина тридцати с небольшим лет, ростом чуть меньше шести футов, с узким лицом и пристальным взглядом черных глаз. Одет он был по своему обыкновению — в серый костюм и голубую рубашку с расстегнутым воротом. Он всегда носил костюм и никогда не носил галстука; пожалуй, это была его единственная причуда, из-за которой он все время казался либо чересчур вырядившимся, либо не до конца одетым — как нечто незавершенное, находящееся в процессе доработки.

Пару раз затянувшись и беспокойно пройдясь по кабинету, как зверь в зоопарке, которому явно мала клетка, Хофман притушил сигарету в пепельнице и взглянул на визитную карточку филиппинца, написанную от руки. «Рамон Пинта» — было выведено на ней аккуратными печатными буквами; ни адреса, ни телефона. Несколько секунд он размышлял, кто из филиппинского посольства мог дать такой совет, и вспомнил бизнесмена из Манилы, у которого как-то пропал в Саудовской Аравии брат — католический священник. Хофман так и не нашел священника, но приложил к этому немало усилий. И вот теперь у его стола сидел этот маленький человечек с самодельной визиткой, не знающий, куда деться от страха.

— Чем могу быть полезен, мистер Пинта? — спросил Хофман, все еще надеясь услышать ответ: «Ничем».

— Прошу вас, — промолвил филиппинец и, прокашлявшись для храбрости, с умоляющим видом протянул Хофману фотографию, которую держал в правой руке; рука его дрожала.

Хофман нехотя взял снимок. Это была фотография филиппинки двадцати с небольшим лет, с выступающими скулами, аккуратно завитыми волосами и настороженным взглядом больших глаз. На ней была форма — черное платье с белым фартуком, — делавшая ее похожей одновременно и на горничную в каком-нибудь модном отеле Вест-Энда, и на девушку, принимающую первое причастие. Рот ее был приоткрыт, словно в ожидании; на шее висел маленький золотой крестик.

— Моя жена, — сказал посетитель, указывая на снимок, и зашмыгал носом еще громче. Хофман придвинул к нему стоявшую на столе коробку с «клинексами». Молодой человек высморкался и засунул салфетку за рукав, чтобы потом использовать еще раз. Несколько секунд он неподвижно глядел в пол, словно собираясь с силами, потом поднял глаза на Хофмана, достал из кармана пиджака еще одну фотографию и протянул ее через стол лицом вниз.

В комнате было тихо, если не считать приглушенного гула лондонской улицы, доносившегося через окно. На экране компьютера с абсолютной регулярностью — один сигнал в секунду — мигал курсор, ожидая, когда Хофман вернется к работе над отчетом для одного клиента в Нью-Йорке. На полках лежала наготове юридическая литература: корешки на виду, страницы загнуты — все готово к очередному штурму. Это был мир его планов и намерений, словно замерший от столкновения с другим миром, прежде незаметным. Хофман снова взглянул на часы. Как же избавиться от этого проклятого филиппинца?

Он осторожно перевернул снимок и вздрогнул от заливавшего его мертвенно-бледного света фотовспышки: это была полицейская фотография, сделанная на месте преступления. На траве лежала мертвая женщина; на ней не было никакой одежды, кроме бюстгальтера. Лицо покрыто синяками, в низу живота и на бедрах запеклась кровь; трусики заткнуты в рот в качестве кляпа. Синевато-бурый оттенок трупа свидетельствовал о том, что снимок был сделан через несколько часов после смерти, но лицо еще можно было узнать. Хофман мотнул головой и снова, с еще большей убежденностью пожалел, что впустил филиппинца. Но теперь нужно было что-нибудь сказать.

— Мне очень жаль, — пробормотал Хофман, снова перевернул фотографию, чтобы скрыть наготу женщины, и отодвинул ее молодому человеку, но тот ее не взял. Борясь со своими эмоциями, он снова засопел и уронил голову на руки. Четки упали на пол. Какие же они все-таки жалкие, эти филиппинцы, подумал Хофман. Как половики в прихожей, о которые вытирают ноги богатые и власть имущие.

— Возьмите себя в руки, — сказал он, снова пододвинув Пинте коробку с «клинексами». Это не помогло. Тогда Хофман подошел к молодому человеку и положил руку ему на плечо. — Ну-ну, довольно. Мне очень жаль вашу жену. Но что же вы от меня хотите?

— Прошу вас, мистер Хофман, — проговорил филиппинец и молитвенно сложил ладони. — Я хочу нанять вас.

— Для чего?

— Найти ее убийцу.

Хофман отрицательно покачал головой. Он был человеком рационального склада, жил среди книг и отчетов; за преступниками он не бегал.

— Прошу прощения, — сказал он, — но я не занимаюсь убийствами. Если вам так сказали в посольстве, то они ошиблись. Я расследую финансовую деятельность, провожу анализ корпораций, проектов, инвестиций, бизнеса. Понимаете? — Он показал пальцем на свои полки, загроможденные юридической литературой, коммерческими кодексами, справочниками по инвестициям.

— Но вам будет несложно расследовать это дело, сэр, — в горестных глазах филиппинца вдруг сверкнула искорка торжества, — потому что я знаю, кто это сделал.

— Правда?

— Правда, сэр. Это один бизнесмен-араб. Мы с женой работали у него, она горничной, а я — поваром.

Хофман поднял брови.

— И у вас есть доказательства?

— Только личная уверенность, сэр. Я был там, когда обнаружили тело. Это случилось на поляне, возле его загородного дома. Он сказал, что отсутствовал весь уик-энд, и его друзья подтвердили эту ложь. А я знаю, что он там был, потому что я его видел. Ему была нужна женщина… — Он осекся от стыда и горя; потом вспомнил, что не сказал главного. — Его зовут Назир Хаммуд.

— Понятно, — сказал Хофман. Где-то он слышал эту фамилию, но не мог вспомнить где. Он еще раз взглянул на часы. Через пару минут ему надо было избавляться от этого бедолаги.

— Он все время посматривал на мою жену, сэр, — продолжал филиппинец, — но она избегала его. Видимо, это его разозлило. — Он снова отвернулся.

Хофман кивнул.

— Чем занимается этот Назир Хаммуд? — спросил он.

— Он большой бизнесмен, сэр. Из Ирака. Он самый богатый, поэтому не обращает внимания на других людей. У него в Лондоне компания, которая покупает другие компании. Может быть, вы о ней слышали?

— Как она называется?

— «Койот инвестмент», сэр. — Глаза его загорелись, он почувствовал, что Хофман, сам того не желая, заинтересовался этим делом.

— Вот как… — Теперь Хофман вспомнил, где он слышал фамилию Хаммуд. Несколько месяцев назад он занимался делом одного шинного завода в Португалии, который продали за восемьдесят миллионов долларов; покупателем оказался иракский бизнесмен по фамилии Хаммуд, о котором раньше никто ничего не слышал. Тогда Хофман сказал себе, что надо бы разузнать побольше об этом новом участнике арабских финансовых игр, но потом забыл об этом.



— Да, сэр, «Койот инвестмент». И у него много других компаний по всему миру. Вот почему он творит, что хочет. Он чересчур богат.

Речь молодого человека была прервана ревом мотоцикла, пронесшегося по Норт-Одли-стрит, и протестующим сигналом автомобиля. Этот шум отвлек внимание собеседников. Хофман выглянул в окно. На другой стороне улицы беседовали двое мужчин в костюмах свободного покроя; один из них глядел вверх на дом Хофмана. Казалось, они скучали. Хофман вновь обернулся к посетителю.

— Все это очень интересно, мистер Пинта. Но я уже сказал вам, что не занимаюсь убийствами. Обратитесь в полицию, пусть они расследуют. Это их работа.

— Я уже обращался в полицию, сэр, — тихо ответил Пинта, — но они ничего не сделали. Я обратился к ним две недели назад, а они даже не стали со мной разговаривать. Сказали, что мистер Хаммуд не подозревается в убийстве моей жены, что они ищут улики, но пока ничего не нашли, что им очень жаль, но что же они могут поделать? Они не станут этим заниматься. Он богатый араб, а я бедный филиппинец, понимаете? Вот почему я пришел к вам.

— Глупости. Полиция во всем разберется. Здесь все-таки Англия, здесь действуют законы.

— Только не для таких, как Хаммуд. Про него полиция и слушать не хочет; говорят только, что он очень важный человек, дружит с тем-то и с тем-то. Говорят, если у меня есть вопросы, то я должен обратиться в филиппинское посольство. Я думаю, сэр, они просто боятся его. Если бы вы помогли мне разузнать еще что-нибудь, чтобы сообщить полиции! Иначе нет никакой надежды. — Он вновь кивнул на снимок своей убитой жены, все еще лежавший на столе лицом вниз. — Никакой надежды.

Сидя на большом стуле, он съежился, стараясь занимать на нем как можно меньше места. Хофману пришло в голову, что филиппинец похож на любимого зверька его детства — морскую свинку: та тоже знала лишь одно средство спастись — это спрятаться. Не пожалеть молодого вдовца, не попытаться помочь ему было невозможно.

— Знаете что, — сказал Хофман, — попробую-ка я найти что-нибудь про дела Хаммуда в своих справочниках. Это займет всего минуту. Но боюсь, что больше ничего поделать не смогу. Мне надо вернуться к работе. Вы согласны?

— О да, сэр. — Молодой человек закивал. — Конечно, это было бы очень полезно. Если вы найдете что-нибудь подозрительное в его делах, может быть, в полиции станут меня слушать. Может быть.

Хофман подошел к стеллажу и вытащил толстый том с перечнем всех компаний, зарегистрированных в Великобритании. Открыв его на букву «К», он стал искать «Койот».

— Странно, — сказал он, несколько раз перелистав справочник вперед и назад, — ее здесь нет.

Он вернулся к полкам и взял другой том, еще толще, со всеми компаниями, имевшими офисы в Великобритании, независимо от их официального местонахождения.

— Вот она, — сказал он через несколько секунд. — «Койот инвестмент», Societe Anonime.[4] Зарегистрировано в Женеве. Председатель и президент — Н. Х. Хаммуд. Еще четыре директора, все с французскими фамилиями. Доход — неизвестен. Прибыль — неизвестна. Лондонский офис — на Найтсбридж. Неплохо для компании, о которой ничего не известно. Но, к сожалению, недостаточно для того, чтобы что-то предпринимать.

— Это все? — Молодой человек по-прежнему ожидал, что Хофман найдет в своих справочниках и кодексах что-нибудь, что поможет разгадать эту загадку.

— Все, — ответил Хофман. — Этот Хаммуд, очевидно, очень старается вести свои дела секретно. Я слышал, что несколько месяцев назад он купил завод в Португалии, но я даже не помню, в чем там, собственно, дело. Мне очень жаль, но больше я ничего вам сообщить не могу.

— Во всех этих книгах — больше ничего?

Хофман покачал головой. Он и сам был огорчен. Люди типа Хаммуда — арабские бизнесмены с кучей денег и страстью к секретам — его интересовали. Собственно, выведывая их секреты, Хофман и сколотил свое уже приличное состояние. «Мне очень жаль», — повторил он еще раз.

— Но может быть, вам удастся обнаружить еще что-нибудь, если вы займетесь расследованием?

— Может быть. Но вы вряд ли можете себе это позволить, мистер Пинта. Нет, серьезно. Я работаю по заказам крупных фирм, а не поваров. Это дорого стоит.

Рамон Пинта выпрямился в кресле, расправив плечи; он был уязвлен напоминанием о своей профессии.

— Сэр, я заплачу, сколько бы это ни стоило. В посольстве мне сказали, что лучше вас этого не сделает никто. Я пришел сюда, чтобы нанять вас, и твердо намерен это сделать. Прошу вас.

Хофман рассмеялся. Настойчивость маленького человечка была восхитительна.

— Но в вашем посольстве ошиблись, мистер Пинта. Вы же видите, я бессилен вам помочь. Попробуйте еще раз попытать счастья в полиции.

— Очень прошу вас, сэр. — Он опять сложил ладони. Чего доброго, еще упадет на колени, подумал Хофман. Видимо, единственный способ избавиться от этого филиппинца — сказать «да»; и так уже с ним потеряно слишком много времени.

— Ладно, — согласился Хофман, — я порасспрашиваю насчет Хаммуда. Посмотрим, может, что и получится. О’кей?

Рамон раскрыл рот, словно готов был запеть от восторга.

— Да, сэр! О’кей! Сколько я вам буду должен — скажите, пожалуйста?

— Нисколько. Это бесплатно. Что бы я ни узнал о Хаммуде, мне это и самому пригодится, так что о деньгах давайте не будем. Это то немногое, что я могу сделать для вашей жены.

— Сэр, я хочу заплатить вам, как все. — Его достоинство все еще было уязвлено.

— Поговорим об этом потом, ладно? А теперь вам пора идти, у меня очень много работы. — Хофман поднялся со стула. Рамон преданно глядел на своего нового друга и защитника.

— Значит, мы можем просто пожать друг другу руки — вот так, и никаких денег, потому что это Англия!

Хофман кивнул. Протягивая руку, он подумал, что, наверно, стоило бы взять с него какие-то деньги — тогда Пинта стал бы просто одним из клиентов. Но было уже поздно: молодой человек торжественно пожал руку Хофмана.

— Да, вот еще что, — сказал Хофман. — Вы не знаете, с кем из сотрудников Хаммуда я мог бы попробовать поговорить о его делах, хотя бы для начала?

— Не знаю, что и сказать, сэр, — ответил Рамон. — Все его сотрудники тоже арабы, они помогать не станут. — На мгновение он задумался. — Вот разве что один человек.

— Кто же?

— Женщина, которая работает в «Койот инвестмент». Она единственная, кто написал мне после гибели жены. Я сохранил ее письмо. Хотите посмотреть?

— Да, если можно, — сказал Хофман.

Рамон извлек из портмоне помятый листок почтовой бумаги и протянул его Хофману. Обычная записка-соболезнование, два предложения с выражением скорби по поводу смерти жены. Она написала, что может понять это горе, потому что потеряла обоих родителей. Внизу стояла подпись: «Лина Алвен». Обратного адреса не было. Хофман записал это имя в блокнот и вернул письмо Рамону.

— Благодарю вас, сэр, — сказал молодой человек.

— Постойте, а как мне вас найти, если что-то обнаружится?

— У меня нет телефона, сэр. И адреса нет. Мне очень жаль.

— Как же мы свяжемся?

— Я позвоню вам, сэр.

Хофман кивнул; ему и в голову не пришло, что он, может быть, больше и не увидит этого человечка с плохими зубами.

— Дайте мне несколько дней, ладно? Обещаю что-нибудь сделать. О’кей?

— Благодарю вас, сэр, — повторил Рамон. Он был на седьмом небе.

Ну, все! Хофман положил руку на плечо маленького филиппинца и направил его к двери. Проходя мимо окна, Хофман увидел все тех же мужчин в свободных костюмах на другой стороне улицы. Теперь они уже оба смотрели вверх на дом. Рамон Пинта последовал взглядом за Хофманом.

— О, сэр! — воскликнул он, схватив Хофмана за руку. — Я их знаю. — Он показал вниз на двоих мужчин дрожащей рукой.

— Кто они? — спросил Хофман.

— Они работают на Хаммуда.

— Что же они здесь делают? — спросил Хофман, хотя ответ ему и самому был ясен.

— Думаю, они следят за мной, сэр.

Хофман сжал его руку. «Чепуха», — проговорил он, но теперь действительно что-то нужно было делать.

— Я боюсь их, — прошептал Пинта. Кожа на его круглом коричневом лице напряглась, как на барабане.

— Слушайте внимательно, — сказал Хофман. Голос его изменился, он словно переключил передачу. — Волноваться не следует. Эти стекла зеркальные, через них им ничего не видно, так что они не могут знать, что вы пошли ко мне. В этом доме полно всяких офисов. На верхнем этаже принимает дантист, под ним юрист. Если кто-нибудь спросит, скажете, что были у кого-нибудь из них. Понятно?

— Да, я понимаю, — пробормотал филиппинец.

— Отлично. — Хофман снова положил руку на плечо Пинты. — Теперь делайте точно так, как я скажу. Спуститесь в цокольный этаж, но не на лифте, а по лестнице. Там увидите вход в прачечную; она общая для этого дома и соседнего. Пройдите через прачечную и поднимитесь в вестибюль соседнего дома. Понятно? Через парадную дверь вы выйдете на Брук-стрит. Они вас и не увидят. Хорошо?

— Да, сэр. — Он все еще стоял, охваченный ужасом.

— Ну, идите, — сказал Хофман, подталкивая его в дверь. — Делайте, как я сказал, и все будет в порядке. Позвоните через несколько дней. Я кое-что проверю насчет Хаммуда, обещаю вам. И если что-нибудь раздобуду, пойду в полицию.

Пинта кивнул. В его глазах стояли слезы. Он сделал несколько шагов и остановился в коридоре напротив двери Хофмана.

— Идите же! — повторил Хофман. — Давайте! — Он закрыл дверь, но потом опять приоткрыл ее, чтобы удостовериться, что Пинта последовал его инструкциям. Маленький человечек скрылся в лестничном проеме.

Хофман снова подошел к окну и увидел, что эти двое по-прежнему стоят у кирпичного дома напротив, молча глядя вверх. Судя по их мускулам, это были телохранители. Что за гусь этот Назир Хаммуд? Теперь ему и самому хотелось это узнать, не только из-за филиппинца.

Вернувшись за стол, Хофман обнаружил, что снимок жены Пинты так и остался лежать на нем вниз лицом. Теперь он, очевидно, принадлежал ему.

Глава 2

На следующее утро Сэм Хофман стоял на тротуаре напротив штаб-квартиры Назира Хаммуда. С руками в карманах и с гладкой прической он, наверно, смахивал на полисмена, свободного от дежурства. Надев темные очки, он направился было к бетонному зданию, но задержался на краю тротуара, пропуская в сторону Мэйфер кавалькаду черных такси; они напоминали маленькие космические корабли — оснащенные телефонами сотовой связи и электронными датчиками, с рекламой сигарет на боковых дверях. Подойдя к зданию, Хофман толкнул узкую дверь. Прямо за ней, перед лифтом, сидел здоровенный парень в форме с напомаженными светлыми волосами.

— Постойте-ка, — сказал он. — Вам назначено?

Не иначе, перевоспитавшийся лондонский хулиган, из тех, что с балкона мочился на соседей, подумал Хофман и, не обращая на него внимания, стал пробегать глазами указатель помещений. То, что он искал, значилось в самом конце списка маленькими буквами: «Койот инвестмент лтд.» — шестой этаж.

Охранник двинулся к нему и спросил его удостоверение, но Хофман сделал вид, что не расслышал. Вошел в открытый лифт и нажал кнопку «6», но двери не закрылись. Через мгновение охранник стоял рядом с легкой усмешкой на лице.

— Извините, уважаемый, — сказал он. — Нужен ключ. Или приглашение.

Хофман секунду помедлил, но потом решился. Какого черта, в конце концов?

— Мне нужно видеть мисс Алвен, — сказал он. — Она на работе?

— А кто вы такой?

— Мистер Уайт. У меня для нее письмо от подруги.

Охранник направился к своей стойке и позвонил наверх. Когда он вернулся, его усмешка превратилась в оскал.

— Она в первый раз о тебе слышит, приятель, — сказал он. — Не повезло тебе.

Хофман пробормотал что-то насчет неправильного адреса и поспешил ретироваться на улицу до того, как охранник задаст следующий вопрос. Итак, у Хаммуда действительно был офис на Найтсбридж и там действительно работала некая Лина Алвен. Это он, по крайней мере, выяснил.

Вернувшись на свой пост на тротуаре, Хофман стал обдумывать дальнейший план действий. Пошел довольно сильный дождь. Он снял темные очки и сунул их в карман. Когда-то он получил совет от отца — ведя наблюдение, носить темные очки при любой погоде, но потом пришел к выводу, что этому совету, как и многим другим советам отца, следовать не стоило. Он повернулся и пошел по Найтсбридж прочь от серого здания, поглядывая, нет ли где проулка. Ему пришло в голову попробовать разыграть еще один гамбит.

Приближаясь к углу, он вдруг заметил идущего ему навстречу гориллоподобного нигерийца по имени Ононо; Хофман как-то расследовал для него дела одного его конкурента в Лагосе, пытавшегося оттяпать у него разрешение на продажу нефти. «О Господи!» — пробормотал Хофман, рассматривая нигерийца. Тот был одет в голубое кашемировое пальто и курил огромную сигару, а следом шел телохранитель-англичанин и нес зонт. «О-о, привет, старина!» — весело воскликнул Ононо. Хофман не ответил и миновал величественного нигерийца, уткнувшись взглядом в тротуар. «Ну, дела!» — сказал тот, продолжая свой путь.

В последнее время Хофману стало казаться, что самая заметная черта нынешнего Лондона — реванш бывших колоний, свидетельства которого проявлялись во всем: во властной походке мистера Ононо, в снисходительных взглядах азиатских бизнесменов, выгружавшихся с задних сидений лимузинов в Вест-Энде, в арабских вывесках, украшавших окна ювелирных магазинов и картинных галерей в Мэйфер. Даже величественным универмагом «Хэрродс», который возвышался над своими соседями красно-кирпичным линкором коммерции, теперь владел египтянин. Все они были словно одной командой — высокомерные пакистанские бакалейщики, сладкоголосые ливанские кондитеры, разноязычные торговцы видеотехникой из Индии. Они прекрасно поняли, что магнитные полюса Земли поменялись. Хофман начал осознавать это в тот день, когда, зайдя в лавку Чарльза Джордана на Найтсбридж, — по общему признанию, лучший магазин женской обуви в мире, — наткнулся на матрону из Саудовской Аравии, с ног до головы облаченную в черное. Она безуспешно пыталась объясниться с продавцом, и Хофман вызвался перевести. «Сколько это стоит?» — спросила она, взяв с прилавка черные туфли на шпильках. «Двести фунтов», — ответил Хофман по-арабски. «Предложите ему сто», — с хитрой миной сказала она, и Хофману пришлось это перевести. В гробу она видела Чарльза Джордана. У арабов были деньги, и они делали, что хотели. Нынче на их улице праздник.

И все это видели и терпели, если не считать бедного Пинту, у которого погибла жена и которому никто не поможет, кроме Сэма Хофмана.


За углом Хофман нашел то, что искал, — узкий, по ширине грузовика-мусоровоза, проулок, ведший к заднему входу в серое офисное здание. В конце проулка на погрузочном помосте стоял большой мусорный контейнер. Ощущая приятный азарт, Хофман быстро подошел к нему, взобрался на металлическую ферму, осторожно влез внутрь и опустил за собой крышку контейнера, оставив ее приоткрытой для света.

Мусор собирали в пластиковые мешки и завязывали проволокой. Хофман раскрыл ближайший мешок и перерыл его содержимое. Он обнаружил сигаретные окурки, старые газеты и журналы, нечитабельные записи телефонных разговоров и несколько комков порванной бумаги с надписью «Свами ведет к звездам». Он внимательно осмотрел каждую мелочь, но не нашел ничего, что можно было бы отнести к бумагам «Койот инвестмент». Во втором мешке была такая же коллекция барахла плюс использованные чайные пакетики и кофейные фильтры. Третий мешок был набит компьютерными распечатками, выглядевшими многообещающе, но на поверку оказавшимися счетами дебиторов финской импортно-экспортной компании, размещавшейся на десятом этаже. Из четвертого мешка воняло гнилыми дынями, а пятый был набит мокрыми бумажными полотенцами. Зато в шестом Хофман наткнулся-таки на джек-пот, который искал.

Разворачивая какой-то лист бумаги, лежавший почти сверху, Хофман увидел название «Койот», а ниже слова: «Со стола Н. Х. Хаммуда». Это была записка в бюро путешествий с просьбой организовать встречу его кузена Хусейна, который должен был вскоре приехать из Багдада. Внизу стояла подпись «Хаммуд», под которой секретарша напечатала: «Председатель Совета». Хофман внутренне улыбнулся: владелец таинственной «Койот инвестмент» был действительно из Ирака. Это уже кое-что.

Дальше в мешке шла всякая ерунда; но на самом дне, в маленьком полиэтиленовом пакете, Хофман обнаружил сокровище. Сперва он чуть не отбросил этот пакет нераскрытым — такой он был легонький; но потом, подняв его к свету, увидел, что в нем лежат узкие полоски бумаги. Это был пакет с обрезками! Хофман даже чмокнул в воздухе губами. Для одного дня достаточно. Прихватив пакет и записку Хаммуда, он вылез из контейнера и быстро пошел по проулку, чтобы не столкнуться с уборщиком, который придет с новым грузом.



Хофман отнес находку через Гайд-парк на Норт-Одли-стрит в свою контору и там принялся с азартом складывать разрезанные бумаги на полу, выкладывая обрезки по очереди и подгоняя кусочки машинописи, словно решал головоломку. Сложить их оказалось легче, чем он ожидал, даже, как он вдруг понял, слишком легко: не считая нескольких фрагментов машинописи, все полоски были чистыми.

Рассмотрев некоторые обрезки, Хофман понял, что перед ним — чистые бланки. Сверху каждого листа была одна и та же шапка: «Оскар трейдинг К°, АО» и номер почтового ящика в Панама-Сити. Ниже — два телефонных номера, один в Тунисе, другой в Женеве. И больше ничего. Разочарованный, он склеил один из листов скотчем и положил в выдвижной ящик стола. Его даже не удивило, что кому-то вздумалось резать чистые бланки; вспомнил он об этом лишь много позже.

Глава 3

Лина Алвен была одной из «молчаливых». Кабинетом ей служила маленькая комнатка в бухгалтерии рядом с компьютерным залом. На сером металлическом столе стояла лампа и фотографии ее родителей в посеребренных рамках, которые она начищала раз в неделю. В остальном кабинет был таким же неухоженным, спартанским, как и у других «доверенных сотрудников» фирмы. В тот вечер она досидела на работе до половины седьмого, гадая, не появится ли снова «мистер Уайт». Она не могла представить себе, кто он такой и зачем приходил; загадочен был даже сам факт посещения. Раньше такого не бывало — иракцев, работавших в «Койот инвестмент», никто не навещал.

В шесть пятнадцать в ее дверь заглянул главный бухгалтер профессор Саркис и спросил, почему она все еще на работе. Хотя все называли его «профессор», единственным учебным заведением, которое он окончил, были вечерние курсы в Багдаде, где он на скорую руку обучился бухгалтерскому учету. В одном ухе у него торчал слуховой аппарат, видимо плохо работавший: он все время стучал по нему ладонью.

Лина пробормотала что-то про необходимость подготовиться к месячной проверке отчетности. По взгляду Саркиса, по тому, как он торчал в дверях, словно вынюхивая что-то своим огромным носом, она поняла, что тот знает о странном посетителе. Больше всего Лина хотела, чтобы он просто спросил: «Знаете ли вы человека по фамилии Уайт?» — и чтобы она могла ответить, что нет, она никогда о нем не слыхала и не знает, зачем он заходил. Но Саркис ничего не спросил, только недоверчиво посмотрел на нее и покачал головой. Плохо, подумала Лина, значит, он ее подозревает.

Не думай об этом, сказала она самой себе. Так она старалась относиться ко всем странностями, с которыми сталкивалась в «Койот инвестмент», и так же поступали почти все ее коллеги-арабы. Не поднимай глаз, обналичивай полученный чек, трать свои деньги — так жили «молчаливые». За три года, которые Лина проработала в бухгалтерии, — сначала бухгалтером, потом руководителем группы обработки данных, — она научилась задавать как можно меньше вопросов. Она не знала, откуда берется богатство Назира Хаммуда, и не имела желания узнавать. Как и большинство доверенных сотрудников Хаммуда, она боялась его и оставалась у него работать по той же причине, что и почти все ее соотечественники: во-первых, здесь хорошо платили, а во-вторых, уходить было страшно.

После профессора Саркиса к ней зашел молодой иракский сотрудник Юсеф. Он появился в бухгалтерии недавно, но успел проникнуться к Лине нежными чувствами — присылал ей цветы, коробки с финиками, арабские любовные стихи и уже несколько раз специально задерживался на работе, чтобы пригласить ее на обед. Он был зануда. В тот вечер от него разило одеколоном, что было дурным предзнаменованием. Усевшись на стол Лины, он уверенным тоном, не допускавшим возможности отказа, сообщил ей, что заказал места у Блэйка, не забыв похвастаться, что это самый дорогой ресторан в Лондоне.

— Я занята, — ответила Лина, даже не глядя на него.

Юсеф был ошарашен.

— Вы заняты каждый вечер?

— Да, каждый вечер. — Господи, какой зануда, подумала она.

Не обращая внимания на приунывшего поклонника, так и сидевшего на столе, Лина заперла шкафы. Ей с самого начала было ясно, что Юсеф принадлежит к числу мужчин-арабов, лишь старающихся выглядеть современными. Потом же они сделают все, чтобы превратить бывшую возлюбленную в постоянно беременную домашнюю рабыню. Все они были одного поля ягоды. Вот почему Лина ни за что не хотела выходить замуж и давно научилась отшивать сладкоголосых кавалеров.

Она была привлекательна. Мужчины обращали внимание на ее лицо и фигуру даже тогда, когда она старалась быть как можно более незаметной. Коротко подстриженные шелковистые черные волосы сверкали, как ценный мех. Их дополняли черные, словно нарисованные углем брови, высокие скулы и правильный крупный нос. У нее было лицо мусульманской принцессы. Зная это, Лина специально носила свитера в обтяжку и самые короткие юбки, какие продавались в «Оксиденте», — тоже своего рода «таккийя». Но все равно Лина не могла отделаться от ощущения принадлежности сразу к двум мирам: она одновременно была и женщиной Востока, и женщиной Запада, заложницей своей судьбы и ее хозяйкой. Таков еще один удел «молчаливых»: они так до конца и не понимали, кто же они на самом деле.


Лина Алвен тоже была эмигранткой из Ирака, хотя и иного сорта, нежели Хаммуд. Ее родители принадлежали к старой аристократии. Такие люди когда-то с презрением смотрели на нуворишей вроде Хаммуда, но в последнее время научились кое-как с ними ладить. Семья бежала из Багдада в 1968 году, когда к власти пришел Правитель, — сначала в Амман, а потом в Лондон. В эмиграции ее отец стал кем-то вроде арабского Эшли Уилкса — благородный патриций, всячески старавшийся приспособиться к изменившимся обстоятельствам, но не сильно преуспевший в своих стараниях. Его жена умерла вскоре после приезда в Англию. Своего единственного ребенка — Лину — он учил быть сильной, независимой, полностью включенной в новое окружение — словом, такой, каким сам он стать не смог.

Лина была «папочкина дочка», и в их привязанности друг к другу выразилась вся сила традиций арабской семьи. Конечно, у нее проявились все качества единственного ребенка — обидчивость, капризы, неуверенность в себе. Она выросла своенравной девушкой, избалованной благородным, сбитым с толку отцом. Но в то же время она стала и достаточно серьезным человеком. После отъезда из Ирака отец решил, что она в конце концов должна окончить колледж и начать работать. Так жили на Западе, а он утвердился в намерении быть современным цивилизованным арабом, даже если это будет стоить ему жизни. К счастью, он не дожил до того дня, когда мог столкнуться с Назиром Хаммудом.

Лину увезли из Багдада пяти лет от роду, и из воспоминаний об этом городе у нее сохранились главным образом запахи, так не похожие на запахи Лондона: запах плесени в огромном доме ее деда в районе Вазирия; сладкий запах ее собственных пальцев, когда на базаре пряностей в старом городе она трогала тюки с мускатным орехом и кардамоном; аромат жареной рыбы масгуф в ресторане на улице Абу-Навас, идущей вдоль Тигра, куда отец водил все семейство по вечерам в четверг.

И еще Лина помнила запах страха. В то лето, когда танки Правителя захватили президентский дворец, он стоял в городе повсюду. Гордые своей древностью родовитые аристократы в панике бежали, спасая жизнь. Лина помнила чемоданы, стоявшие в холле, машину, мчавшуюся по дороге через пустыню в Иорданию, чтобы успеть до закрытия границы, и опустошенные горем глаза матери, когда они в последний раз выезжали из Багдада. Правитель уже устроил в одном из пригородов Багдада дом допросов и пыток, который называли «Каср-аль-Нихайя» — «Дворец Конца». Через несколько месяцев среди эмигрантов выработался особый кодовый язык: когда арестовывали кого-то из друзей или родственников, они говорили «найем явах» — «уснул в доме». К тому времени, когда Лина выросла, успели «уснуть» или были просто убиты почти все взрослые иракские мужчины, которых она знала.

За прошедшие с тех пор годы иракцы свыклись с запахом страха, как привыкают к запаху гнилья люди, живущие недалеко от свалки. Казалось, что-то гниет и разлагается глубоко внутри организма, вырываясь этим сырым, едким запахом наружу. Страх ощущался даже физически: внезапный ком в горле, невольная дрожь в затылке, вечно влажные от пота ладони. В то лето, как и во все последующие годы, стыд и бессилие стояли в глазах мужчин, которых арестовывали и пытали; ни их самих, ни их матерей, сестер, племянниц страх не покидал никогда.

К Хаммуду Лина попала при жутких обстоятельствах, совершенно по-иракски; позже она ни с кем об этом не разговаривала. Вскоре после смерти отца, когда она заканчивала учебу на компьютерном факультете в Лондонском университете, ее навестил один человек, работавший в Багдаде в министерстве внешней торговли. Он сказал, что знаком с теткой Лины, работавшей в том же министерстве, и в доказательство вручил написанное ею письмо. Лина прочла его с дурным предчувствием. Отец всегда говорил, что тетя Соха — заложница семьи: она получила работу в правительственном аппарате или, точнее, ее заставили принять эту работу после того, как вся остальная семья бежала из страны.

После нескольких абзацев, излишне весело описывающих жизнь в Багдаде, Соха предложила Лине поговорить с бизнесменом по имени Назир Хаммуд по поводу работы после университета. Хаммуду нужны люди с техническим образованием, писала она, и это был бы патриотический поступок. Даже тогда Лина поняла, что означало это письмо. Ее тетка боялась. Если бы Лина не выполнила ее просьбу, Соха пострадала бы. И с тех пор Лина, как и любой другой выходец из Ирака, выполняла свой долг, обналичивала свой чек, жила не поднимая глаз.

Отмеченная печатью страха Лина быстро попала в число доверенных сотрудников Хаммуда. Он считал, что всякий имеющий какие-то корни в Багдаде должен его бояться и делать все, что он скажет, не задавая вопросов. Явных угроз от него никто не слышал, но в этом и не было необходимости: все всё понимали и так. В Лондоне иракцев связывало одно ужасное видение: некто, держащий молоток с гвоздями над головой близкого человека. Этот кошмар был далеко, за тысячи миль, но избавиться от него было невозможно. Он накрывал фирмы типа «Койот инвестмент» невидимой пеленой, делая их практически непроницаемыми для посторонних. Вся нация оказалась в заложниках; они «уснули» все вместе.

Глава 4

Наутро после «мусорного рейда» Сэму Хофману позвонил из Афин его отец. Громкий нетвердый голос Фрэнка Хофмана свидетельствовал о том, что он, как это часто бывало в последнее время, пьян.

— Сэмми! — закричал он в трубку. — Как жизнь, чертяка?

Сэм собрался с духом — как всегда, когда имел дело с отцом, потерявшим над собой контроль.

— О’кей, папа, — ответил он. — Как твои дела?

— Просто о…тельно! Только что заработал пять миллионов баксов! — Он так громко ревел, что Сэму пришлось отстранить трубку от уха.

Выйдя в отставку несколько лет назад, Хофман-старший теперь развлекался финансовыми играми так же, как другие пенсионеры — гольфом. Старик начал рассказывать о своем последнем триумфе, состоявшем, кажется, в покупке ливийских аккредитивов со скидкой на Мальте и продаже их затем в Риме с огромной прибылью. Или что-то в этом роде. Сэм пытался следить за его рассказом, но когда отец завел речь о «море денег», он понял, что пора сворачивать разговор.

— Пойми, сынок, мы все просто плаваем по морю денег, — начал Фрэнк Хофман запинаясь. — Если ты не болван и не трус, ты можешь просто сосать их через соломинку! — Слова на «с» получались у него плохо.

— Я с удовольствием поговорю об этом в другой раз, папа. Мне нужно уходить. Я только что начал новое дело.

— Да-а? И большое дело?

— Может быть, ты слышал об этой компании. Ее руководитель — из Ирака.

— Держись подальше от иракцев, сынок. Это психи. Все время убивают друг друга. Абсолютные психи.

— О’кей, папа. Как скажешь.

— Ну их на хер, этих иракцев. И не говори мне больше про них. И не строй из себя такого занятого-презанятого засранца. Тоже завел привычку! Лучше проснись и выпей кофейку.

— Я уже проснулся, папа. Мне действительно нужно идти.

— Это денежное море прямо под тобой, сынок. Разуй зенки! Просто нагнись через борт и хлебни побольше. Вот они, здесь. Миллиарды долларов, просто бьют фонтанами, без остановки. Все время! Банки не могут удержать столько денег, они просто выливаются наружу, в одно большое море. И добрая его часть ждет тебя. Послушай старика хоть раз. Найди себе соломинку, перегнись через борт и соси. Ты меня понял?

— Прекрасно понял, папа. Конечно.

— Прямо сейчас, сынок. Брось заниматься дерьмом. Сегодня же. Сделаешь это?

— Сделаю, папа. Сегодня же найду соломинку. Обещаю тебе.

— Да нет, врешь ты все, пиписька этакая! Даже не слушаешь меня. Не был бы таким тугожопым — давно бы сделал себе состояние, понял?

— Извини, папа. Не люблю я грубостей. Мне надо идти.

— Ты что, думаешь, я просто старый пьянчуга? Ну, признайся, скажи правду, сын. — Теперь в его голосе зазвенела слеза. Дальше наверняка занудит о том, что в ЦРУ его так и не оценили.

— Мне надо идти, папа. Правда.

— Ну и гад же ты, сынок, трезвенник херов. Ты, ты… — Он искал какое-то слово, потом начал сопеть, словно собирался разрыдаться.

— Извини, папа! Мне пора. У меня дела.

В телефоне послышался еще какой-то лающий звук. Сэм повесил трубку. Он знал по опыту, что отец будет говорить одно и то же, что бы ему ни отвечали. Повесив трубку, Сэм обнаружил, что его рука дрожит. Как ни убеждал он себя в том, что дела отца его не касаются, старик пробивал его оборону простым телефонным звонком.


Сэм Хофман, как и многие сыновья, устраивал свою жизнь как бы наперекор влиянию отца. Отец был пьяницей, а он стал трезвенником. Отец служил в ЦРУ, а он старался держаться от Управления как можно дальше. Отец был материалистом, а ему это претило. Однако само это противоборство почему-то связало его с отцом еще крепче.

Сэм вырос в Бейруте, где его отец в конце 60-х годов возглавлял крупное и активное подразделение ЦРУ. Он был единственным ребенком, а значит, на него одного сыпались искры от развеселой жизни отца. Для Фрэнка Хофмана хорошо провести время — это значило, например, взять десятилетнего сына на прогулку по улице Хамра, зайти в какой-нибудь бар поболтать с завсегдатаями и погоготать, в то время как его сын широко раскрытыми глазами глядел на раздевающуюся танцовщицу-египтянку. Когда в начале 70-х годов отец ушел из Управления после перебранки с центром, стало еще хуже. Фрэнк открыл собственное бюро расследований в Саудовской Аравии, но плохо ладил с местным партнером. Его брак, когда-то счастливый, в конце концов распался. В один прекрасный день, выслушав от Фрэнка характерную для него тираду, Глэдис Хофман собрала свои чемоданы. «Теперь ты можешь обо мне позаботиться, малыш», — сказала она Сэму, и они улетели первым же рейсом. С этого момента отец покатился по наклонной плоскости, впал в раздражительность, стал пить запоями, а сыну с тех пор приходилось так или иначе уворачиваться от обломков его распада.

Вначале, правда, эмоциональный упадок отца даже доставлял Сэму странное удовольствие. В Афинах, где поселился отец, он нашел отделение Антиалкогольного общества, внушил отцу ходить на его собрания и регулярно высылал ему связки книг по самолечению. Он даже убедил его — коротышку и толстяка, известного своей ленью, — ходить в клуб здоровья. Но ничто не помогло. В конце концов Сэм решил, что эта проблема его больше не волнует. Как раз в это время кончилась холодная война, а значит, настал конец всеобщего «запоя», когда ребята из ЦРУ на сорок лет превратили всех своих детей — а фактически и всю нацию — в своих подчиненных. Фрэнку Хофману пришлось заботиться о себе самому. Но конечно, Сэм не мог просто взять и обрезать все нити. Отец и сын были связаны крепко-накрепко, и чем сильнее старались освободиться друг от друга, тем туже затягивались узлы.

Всем, кроме самого Сэма Хофмана, было ясно, что карьера, которую он в конце концов выбрал, — частного финансового детектива, — близка к карьере сотрудника ЦРУ настолько, насколько это вообще возможно, оставаясь вне Управления. Сэм был для своих клиентов чем-то вроде частного шпиона. Он узнавал подробности, никогда не публикуемые в коммерческих справочниках. Он знал, кто из саудовских принцев чист, а кто замарался; кто оплачивает услуги полностью, а кто всякий раз удерживает десять процентов. Он знал, кто из ливанских посредников надежен, а кто может смыться в Бразилию. Он знал, какие арабские банки были настоящими, а какие существовали только на бумаге. Короче, он знал, как делают бизнес в стране лжецов.

Сэм представлял особую ценность еще и потому, что, с подозрением относясь ко многим арабам, питал глубокую привязанность к этому народу и его культуре. Еще мальчиком в Бейруте он испытал первые радости — от добрых рук своей марокканской няни, от пикников в ливанских горах с приятелями отца, от незабываемых детских отношений — полудружбы, полуборьбы — со школьными друзьями-арабами. Он любил арабов за кротость нрава, крепость дружбы, умение посмеяться над собой за общим столом, даже за неистовость их вражды. Словно расчесывая какой-то зуд, он увлекался арабскими политическими интригами, так же как некоторые увлекаются бейсбольной статистикой. Ему не нужно было ни у кого спрашивать, кто считается главными кандидатами в президенты среди ливанских христиан-маронитов и что о них думают лидеры мусульман-друзов; он знал, какие лондонские газеты читает тот или иной саудовский принц и почему. Он любил арабов, и в этом была часть его проблемы: если бы они нравились ему меньше, его так не волновали бы жестокость и коррупция, в которой они погрязли, — наплевать и забыть! Он же, приобретя независимость, стал впутываться в их дела, причем цинизм и идеализм переплелись в нем так сильно, что стали неразрывны.

Вначале Сэм Хофман пошел по традиционному пути. Закончив колледж, он стал работать в одном из крупных нью-йоркских банков в отделе частных вкладов. Поскольку он говорил по-арабски, а его отец вообще, казалось, был знаком со всеми арабскими принцами и гангстерами, в банке решили, что молодой Хофман должен вести дела клиентов из стран Персидского залива. Это вообще была золотая жила, а особенно для детей американских служащих за границей. Дочь одного из послов учредила в Женеве частный банк для молодых женщин из Саудовской Аравии и Кувейта, через который проходили сотни миллионов долларов. Другой женевский частный банкир «из хорошей семьи» вел ровно пять счетов, на каждом из которых было больше пятисот миллионов долларов. Куда бы он ни ходил — в кино, на теннисный корт, на обед, — он не расставался с телефоном сотовой связи; его номер знали только пять клиентов, и по звонку любого из них он немедленно мчался в аэропорт.

Три года Хофман старался привыкнуть к своей работе. Он достиг заметных успехов: носил строгие костюмы, надевал галстуки, регулярно получал личную почту, носил с собой телефон сотовой связи. Но один барьер оказался для него непреодолимым: он ненавидел почти всех, чьи дела он вел. За несколькими, весьма редкими исключениями, это были бесчестные, коррумпированные люди, главной целью которых было скрыть свое богатство от тех, кто имел полное право это богатство у них изъять. Переломный момент настал, когда один из таких клиентов, молодой саудовский принц, попытался вовлечь его в дело до того грязное и неприкрыто наглое, что Сэм до сих пор вспоминал о нем с содроганием. Противнее всего было то, что принц полагал само собой разумеющимся, что Сэм согласится.

Но Сэм Хофман отказался. Он ушел из банка и создал собственную фирму финансового консалтинга, которой в основном пришлось заниматься расследованием деятельности как раз тех людей, чьими деньгами он раньше занимался. Эта работа была ему больше по душе. Но даже теперь Сэм не мог избавиться от людей, которые все время напоминали ему, что когда-то знали в Бейруте его отца, и при этом заговорщически ему подмигивали. Видимо, все они были уверены в том, что, какие бы идеалы Сэм ни исповедовал, он все равно понимает, как устроен мир, и в конце концов все сделает «как надо».

Глава 5

Позади стола Сэма Хофмана на стене висела в рамке цитата из Оскара Уайльда: «В этом мире тайна — это не то, что скрывают, а то, что видно всем». Из этой мысли вытекало жизненное правило: узнавай то, что можно узнать, и не старайся узнать больше. Хофман вывел из нее также рациональный бизнес-план своей работы: начинай расследование с общеизвестных фактов, особенно — в наш век — с фактов, доступных с помощью электроники. Именно так он всегда и поступал. Но как ни старался он удерживаться на поверхности явлений, всякий раз что-нибудь тянуло его вглубь, где сгущался мрак и все труднее было отличить видимое от невидимого, истинное от ложного. На этот раз таким камнем на его шее был повар-филиппинец Рамон Пинта.

Хофман уселся за стол и угрожающе уставился на компьютер. Вот он, мир видимого. Войдя в электронную сеть, которой он пользовался для просмотра баз данных, Хофман начал с Соединенных Штатов и дал компьютеру команду разыскать слова «Койот инвестмент», «Хаммуд», «Назир» и «Хаммуд Н. Х.» в кратких справках о корпорациях и компаниях. Через некоторое время компьютер выдал два сообщения. Н. Х. Хаммуд был президентом корпорации в Неваде под названием «НХ холдингс», род деятельности который был назван просто «инвестированием». Он также был партнером нью-йоркской риэлторской компании под названием «Товарищество Мэдисон-авеню 442», которая владела офисным зданием по этому адресу, а также другой собственностью, но без конкретизации. Он запросил данные о «НХ холдингсе» и об этом товариществе в других базах, но больше ничего не узнал. Эти концы оказались обрубленными.

«А он скользкий сукин сын!» — сказал Хофман в экран компьютера. Сделав себе кофе, он обратился к базам данных по недвижимости, содержащим записи о налогообложении и информацию о сделках по большинству штатов. Он запросил здесь сведения о «Койот инвестмент» и Хаммуде как о собственниках, покупателях или продавцах собственности и получил еще несколько сообщений. Назир Хаммуд владел домом в Аспене и фермой с участком двести акров в Мидлбурге, штат Вирджиния. Два года назад некий Н. Хаммуд продал участок в два акра в Санта-Барбаре одной компании под названием «Джидда холдингс». Ну и что? У каждого богатого араба была такая собственность в Соединенных Штатах. Здесь дом, там ферма. Для любовницы, для престарелой матери, для капризного братца. Недвижимость в США служила для богачей Востока как бы страховочной подстилкой — тихая пристань на случай, если в их отечестве станет чересчур беспокойно. Потом Хофман запросил базу данных с библиотекой «Единого коммерческого кодекса», где были собраны сведения о должниках и о пострадавших сторонах в коммерческих сделках. Пусто. Он проверил еще одну сервисную систему — со сведениями об арестах имущества и судебных решениях в пользу федеральных и штатных налоговых ведомств, и опять ничего не получил. В заключение он проверил данные по федеральным и муниципальным судам, по судам о банкротстве, а также, на всякий случай, по Верховному суду штата Нью-Йорк и муниципальному суду округа Лос-Анджелес. Нет сведений. Никаких. Хаммуд нигде следов не оставил.

Хофман почувствовал раздражение. Он считал, что поиски в США окажутся самым легким делом. В других частях света базы данных были пока что примитивными. Он запросил британскую сервисную систему с данными о налогоплательщиках в разных районах Лондона; это дало некую информацию о «Койот», включая то, что эта компания арендовала все здание на Найтсбридж, а не только его шестой этаж. Затем он проверил европейский реестр корпораций, составленный в Брюсселе, но получил лишь ту же скудную информацию о совете директоров «Койот» и о регистрации в Женеве, которую он раньше нашел в печатном справочнике. Хофман начал злиться. Наградой за долгое сидение перед компьютером могла бы стать внезапная искра, которая бы связала интересующее его имя с какой-нибудь сделкой, однако здесь ни одной искры высечь не удалось. Назир Хаммуд разомкнул все цепочки, словно уже давно ждал какого-нибудь Хофмана, который начнет его разыскивать.

У Хофмана разболелись глаза. Он надел пиджак от костюма и отправился в свой любимый китайский ресторанчик в Сохо. Там царил полумрак и покой; еда была отличной, а официанты имели обыкновение не замечать посетителей. И то и другое Хофмана устраивало. Он заказал сычуаньский творог с острой фасолью. Вместо этого официант принес блюдо из цыпленка, которое оказалось очень вкусным, и пиво, которое Хофман не заказывал, но выпил. В сладком печенье была записка-сюрприз; Хофман развернул ее и прочитал: «Секрет жизни в том, что… Не могу сказать. Это секрет».

Да, так оно и есть. Невыразимая тайна вещей. Закрытая. Неведомая.

После ленча Хофман зашел в полицию. Вернее, к одному полицейскому из Кенсингтона, с которым был знаком и у которого при случае можно было навести справки о текущих расследованиях преступлений. Этот полисмен оказался заядлым болельщиком клуба «Арсенал», и Хофман подсуетился с парой абонементов. Они стали приятелями и часто выручали друг друга. Так что в тот день он безо всякого стеснения спросил полисмена, можно ли узнать что-нибудь о недавнем убийстве женщины-филиппинки по фамилии Пинта в Беркшире. Хофман сказал также, что его особенно интересует, не проходит ли подозреваемым по этому делу некий джентльмен-араб по фамилии Хаммуд. Полисмен сходил к своему другу в отдел регистрации и вскоре вернулся с ответом. Официально это дело числилось в разряде нераскрытых и было переведено в «неактивную» картотеку. Женщина по фамилии Пинта была изнасилована. Медицинский эксперт пришел к выводу, что она умерла от повреждений, полученных при сопротивлении. Расследование по Н. Х. Хаммуду началось в день убийства, но на следующий день было прекращено за отсутствием улик. Н. Х. Хаммуд не только представил алиби, но и пожертвовал полиции солидную сумму в качестве премии за успешное расследование.

Вернувшись в офис, Хофман проверил телефонные звонки, ожидая, что надоедливый маленький филиппинец поинтересуется ходом дел. Но от Рамона Пинты не было ни слова. Хофману пришло в голову, что поскольку повар служил у Назира Хаммуда, у него могли забрать паспорт, чтобы быть уверенными, что он будет сидеть тихо. Это было бы неприятно, но Хофман не знал, что с этим можно поделать, поэтому ничего делать и не стал. Рано или поздно филиппинец должен будет позвонить, и Хофману придется сказать ему, что ничего не получилось.


Хофман был человеком упрямым. Некое тщеславие заставляло его доводить до конца любое начатое дело, даже самое маловажное. Вот приходил к нему филиппинец, и, стараясь от него избавиться, Хофман пообещал выручить его. Одно цеплялось за другое — и вот он уже часами занимался тем, что вначале казалось такой ерундой. Данное филиппинцу обещание значило для Сэма очень много. В этом смысле он был восточным человеком. Жизнь представлялась ему цепочкой встреч, пусть случайных, каждая из которых чревата для человека определенными обязательствами и ответственностью. И нельзя выкинуть из этой цепочки ни одного звена — все рассыплется.

Именно это упрямство, да еще растущее любопытство по поводу «Койот инвестмент» побудило Хофмана попробовать еще одно средство. Как всякому ведущему расследования, ему были известны кое-какие «задние двери», через которые можно было получить доступ к информации, скрытой от широкой публики. Больше всего пользы он ожидал от некой организации в Уэльсе, в Кардиффе, под названием «Бюро компаний», которая вела подробную регистрацию данных о налогах, взимаемых Национальным налоговым управлением.

Особенно ценно было приобрести в такой организации знакомого. В «Бюро компаний» Хофман завел подружку по имени Салли — молодую валлийку, работавшую с картотеками. По разным поводам он дарил ей золотые часы, жемчужные серьги и прочие знаки внимания. За это она проявляла феноменальную способность вытягивать документы из британских бюрократов. Хофману достаточно было сказать ей, что ему нужно, а остальное она делала сама. Вот почему Хофман всегда ездил в Кардифф сам, хотя поездка туда и обратно по шоссе М4 отнимала целый день. Накануне поездки вечером он позвонил Салли, сказал, что приедет, и попросил встретить его в десять тридцать на автостоянке.

Как Хофман и думал, Салли пришла туда ровно в назначенное время. На ней была юбка в обтяжку и блузка, которая на ней чуть не лопалась. Он поцеловал ее в щечку и передал листок бумаги с названием и адресом «Койот инвестмент». «Ты останешься?» — спросила она, что означало: «на ночь». Хофману стоило большого труда ответить, что ему днем необходимо уехать обратно в Лондон.

Он снова встретился с Салли в половине второго во французском ресторанчике, которым на самом деле владел грек-киприот. Она притащила толстую папку документов и царственным жестом возложила ее на стол, как львица, принесшая самцу новую добычу. Хофман поцеловал ее в губы. Когда они заказали коктейль, он вручил ей коробочку в яркой упаковке — большое циркониевое колье, которое он несколько минут назад купил в ближайшем ювелирном магазине. Оно блестело, как алмазное. Валлийка пошла в дамскую комнату, чтобы поглядеться в зеркало, и вернулась свеженапомаженная и надушенная. Она заказала самое дорогое блюдо из меню и весь ленч оживленно болтала о поп-музыке и кинозвездах. Хофман мечтательно смотрел на нее, кивал и под столом терся ногой о ее бедро. Принесенную ею папку он открыл только вернувшись в машину.

Перелистав страницы, Хофман подумал, что купил Салли слишком дешевое колье. Она принесла ему всю подшивку по «Койот» из Национального налогового управления; документы были приняты в Кардиффе по факсу за час до ленча. Из них явствовало, что «Койот» платила английские налоги с дохода, получаемого компанией в Соединенном Королевстве, вот уже восемь лет в постоянно возрастающем размере. Британские данные занимали много страниц и были несомненно интересными, но особое внимание Хофмана привлек занятный документ в нижней части подшивки. Это был очередной годовой отчет «Койот инвестмент», принятый женевским Registre du Commerce[5] и переданный оттуда в налоговое управление. Аппетитная разбитная Салли сорвала настоящий джек-пот!

Годовой отчет был написан по-французски. На первой странице перечислялись пять директоров компании; кроме Хаммуда, все они жили в Швейцарии. После списка директоров на одной страничке шла записка председателя, в которой обсуждались результаты прошедшего года и планы на будущее. Это была обычная тарабарщина: большие надежды, широкие стратегии, обоснованные планы — словом, ничего особенного. Потом шли цифры — консолидированные прибыли и убытки «Койот инвестмент» за прошедший год и сводный баланс, обе цифры в швейцарских франках. Вернувшись к себе на Норт-Одли-стрит, Хофман, сверившись с «Файнэншиал таймс», перевел их в доллары с помощью калькулятора. Сначала он подумал, что ошибся, и повторил расчеты.

Цифры были поразительны. Никому не известная компания с глупым названием в прошлом году получила прибыль примерно 160 миллионов долларов при годовом доходе в 1,7 миллиарда долларов. Самыми впечатляющими были заявленные активы — 5,1 миллиарда долларов, преимущественно инвестиции в другие компании. Это казалось невероятным, но если цифры были точными, то владелец «Койот инвестмент» был одним из богатейших людей в мире.

Хофман продолжал листать страницы годового отчета. Среди приложений он обнаружил список дочерних организаций, занимавший две страницы. «Койот» владела компаниями почти во всех уголках земного шара. Финансы, недвижимость, промышленность. Завод по выплавке алюминия в Бельгии, новый шинный завод в Португалии, авиатранспортное предприятие в Канаде, фармацевтический завод в Таиланде. Не оставалось, кажется, ничего, что не хотел бы покупать Хаммуд. В примечании к этому приложению говорилось, что в некоторых случаях собственность «Койот» в дочерних организациях поддерживалась другими ассоциированными компаниями, которые здесь не указывались. В переводе на обычный язык это означало, что право собственности «Койот» скрывалось за подставными компаниями. Ничего удивительного, что в американских базах данных было так мало сведений.

Недоумение Хофмана вызвало одно место в сводном финансовом отчете — об изменении финансового положения. В рубрике «Источники средств» было показано, что доходы от операций обеспечивали лишь одну треть общего дохода; остальное поступило из «других источников», которые более никак не раскрывались. Для такой мощной компании это было странно; впрочем, у «Койот» все было странно.

В конце отчета Хофман обнаружил записку организации-ревизора. Она была составлена одной швейцарской фирмой, не связанной ни с одним из международных лидеров в сфере финансового учета и контроля. Этот факт сам по себе играл роль красной тряпки, содержание же записки производило скорее такое же действие, как красная полицейская мигалка. Хофман прочитал ее несколько раз, проверяя, правильно ли он перевел ее с французского; но ошибки не было.

«В течение года сотрудники компании, к сожалению, утеряли некоторые отчетные материалы в результате перераспределения функций сотрудников. Поэтому нам не удалось установить природу довольно большого числа поступлений и платежей. Нам, таким образом, не удалось составить мнение о том, дают ли финансовые показатели истинное и ясное представление о деятельности компании по состоянию на конец отчетного периода, т. е. о ее прибылях и об источниках и способах размещения ее средств в завершившемся году. Во всех остальных отношениях отчетные материалы компании соответствуют международным стандартам финансовой отчетности».

Абсолютно бессмысленная записка! Как могла такая мощная компания, со всемирным охватом и миллиардными активами, просто потерять отчетные материалы? А если так, то почему фирма-ревизор не отклонила весь отчет? И если, как можно было понять из записки, «Койот инвестмент» подделывала документы, то почему швейцарские власти — а потом и британское налоговое управление — ничего по этому поводу не предприняли? Озадачивала Хофмана и еще одна загадка «Койот инвестмент», и чем дальше, тем больше. Очевидно, что компания контролируется ее председателем Назиром Хаммудом. Но во всем годовом отчете не было ни слова о том, кто ею владеет.

Наконец Хофман дошел до последнего документа в папке, которую раздобыла Салли. Это был краткий финансовый отчет по аренде компанией здания на Найтсбридж. Оно было подписано лондонским финансовым экспертом Хаммуда, неким Марвеном Дарвишем, имевшим офис в Саут-Кенсингтоне. Когда Хофман увидел эту фамилию, у него вырвался вздох облегчения. Он знал Марвена Дарвиша! Они познакомились, когда представляли две соперничающие компании в долгой войне за контракт на установку новой телефонной системы в Дубай. Можно даже сказать, они были приятелями.

В тот же вечер Хофман позвонил иракскому финансисту домой, осведомился о благополучии его супруги и семьи, посетовал на то, как летит время, и выразил надежду на скорую встречу. Как Хофман и ожидал, Дарвиш пригласил его к себе. Как раз в ближайший уик-энд он устраивал вечеринку для своих иракских друзей и клиентов в честь покупки им нового дома. Безусловно, он будет рад Сэму, очень рад! Хофман заметил мимоходом, что недавно на какой-то из вечеринок встретил одну женщину, с которой очень хотел бы увидеться снова. Ее зовут Лина Алвен.

— Йа, хабиби! — ответил иракский финансист. — Она будет у меня.

Все время до вечеринки у Дарвишей Хофман ждал, что позвонит его клиент-филиппинец. Но ни звонка, ни известия от него не было, и Хофман начал подозревать, что он уже может не услышать о мистере Пинте никогда.

Глава 6

Дарвиши устроили вечеринку в первых числах апреля. Их новый дом в Хэмпстеде — большое кирпичное здание — оформлял модный дорогой дизайнер, и каждая комната в нем буквально источала запах «новых денег». Кремово-белые стены; громоздкая мягкая мебель, обитая шелком; на стенах в искусно сделанных рамах — картины в восточном стиле с искусной индивидуальной подсветкой; на столиках со стеклянными покрытиями — композиции из экзотических цветов; прекрасные ковры из Кума и Исфахана. Среди всей этой роскоши сновали официанты с подносами, на которых можно было видеть продукты от самых дорогих ливанских поставщиков в Лондоне.

В дверях гостей встречала жена Дарвиша, Сальва, тоже как будто оформленная модным дизайнером. На ней было усыпанное бисером длинное платье сочного темно-зеленого цвета с низким вырезом. На груди красовалось алмазное ожерелье, подвески которого гнездились в ложбинке ее декольте. Казалось, что перед вами гигантское разукрашенное блюдо с традиционным арабским кушаньем «кусса махши» — фаршированные кабачки. Все новые арабские богачи одевали своих жен как на эстраду — это был одновременно вызов старым исламским обычаям и крикливая пародия на современную моду.

Здесь были все «молчаливые» — молодые арабские бизнесмены, художники, модельеры, юристы, журналисты, — на ком зазеленела денежная патина. Столпившись в дверях, они восхищались богатым убранством дома и толковали про обретенное Дарвишем богатство. Как быстро выбился Марвен в богачи после долгих лет поденщины! Никому не надо было объяснять, откуда взялись деньги. В мире иракских эмигрантов все понимали, что внезапное богатство может прийти из одного-единственного источника. У Дарвиша были близкие контакты с «определенными кругами в Багдаде», как выразился один из гостей. У него «хорошие связи», сказал другой. И все принимали его хлеб-соль с удовольствием, даже те, кто втихомолку осуждал багдадский режим. Как говорит арабская пословица, если обезьяна стала царем — пляши перед ней.

Хофман приехал пораньше, чтобы познакомиться с возможно большим числом иракских друзей Марвена Дарвиша. Он надел свой обычный серый костюм без галстука, застегнув по торжественному случаю верхнюю пуговицу рубашки, гладко зачесал темные волосы назад по моде киноактеров тридцатых годов и выглядел почти франтом. Он занял удобную позицию в общем зале лицом к входным дверям, чтобы видеть каждого входящего. В случае появления Назира Хаммуда Хофман собирался представиться ему финансовым консультантом, поделиться какими-нибудь интригующими соображениями о возможном вложении денег и предложить встретиться еще раз за ленчем. О чем он может беседовать с Линой Алвен, Хофман пока не знал.

Проболтав около получаса с разными людьми, он увидел, как вошла молодая женщина около тридцати лет в коротком черном платье, на высоких каблуках, с ниткой жемчуга на шее. Она поздоровалась с хозяйкой, дважды поцеловав воздух возле щек Сальвы Дарвиш. Хофман двинулся в сторону молодой женщины и уже собирался представиться, когда другая женщина, пониже ростом и более полная, чем первая, крикнула «Лина!» и, обогнав его, ринулась к подруге.

— Йа, Ранда, — ответила Лина Алвен. Обнявшись с подругой, она отступила на шаг, чтобы разглядеть ее. — Quelle robe, хабибти![6] — На подруге было короткое нарядное платье, очень сильно открытое спереди и полностью — сзади.

— Да, ничего, — сказала Ранда Азиз, хищно улыбнувшись. Ранда была иракской христианкой и работала секретаршей в бухгалтерии. Она попала в число доверенных сотрудников благодаря своему дяде Элиасу, торговцу оружием, который жил в Париже и уже долгие годы обделывал с багдадским Правителем темные делишки. Бойкая, хорошенькая Ранда бывала на всех вечеринках и обожала развлекаться с самыми богатыми и испорченными арабскими плейбоями, заезжавшими в Лондон. Она вечно летала с ними на самолетах в Марбеллу или Канны и возвращалась с потрясающими рассказами об их кутежах и дебоширстве. Лине она страшно нравилась, потому что казалась ей одной из немногих сотрудников «Койот инвестмент», не испытывавших постоянного страха.

— Ты ее видела? — прошептала Ранда, кивая в сторону Сальвы Дарвиш. — Бьюсь об заклад, что она их нарумянила.

— Кого «их»? — спросила Лина, осматривая комнату. Ее взгляд скользнул по Хофману и прошел дальше.

— Свои сиськи! Видишь, они по бокам розовые? Наверно, она считает их недостаточно пышными.

— Не глупи. Даже Сальва не станет этого делать.

— И как это Марвен так быстро разбогател? — спросила Ранда, взяв у проходящего официанта с подноса «киббе». — Я думала, он простой бухгалтер.

— Друзья в Багдаде, — тихо ответила Лина. Прошел еще один официант, предлагая бокалы с шампанским; бутылка стояла тут же на подносе, чтобы все видели этикетку.

Хофман подошел к двум женщинам, чтобы представиться. Только не умничай, сказал он себе. Она наверняка уже наслушалась всяких приколов отсюда и до Басры.

— Привет! — сказал он Лине. — Меня зовут Сэм Хофман. Кажется, мы не знакомы? — Он протянул ей руку по-американски, открыто и дружелюбно.

— Меня зовут Лина. — Она сдержанно и корректно ответила на его рукопожатие. — А это моя подруга Ранда. — Хофман поздоровался с другой женщиной и снова обернулся к Лине. В черном платье, с коротко стриженными черными волосами и белым жемчугом она выглядела почти по-королевски, во всяком случае, красивей, чем ожидал Хофман, и это его слегка смущало.

— Вы немного похожи на актрису Анук Эме,[7] — сказал он. — Вам никто об этом не говорил? — Ему не хотелось произвести на нее впечатление заурядного приставалы, но почему-то так получалось.

— Нет, — сказала она с улыбкой. — Какой увесистый комплимент. Вы им часто пользуетесь?

— В первый раз, — ответил Хофман, по-прежнему смущенный, но уже не очень. В конце концов, это была правда: она действительно походила на Анук Эме.

— Замечательно, — сказала Ранда, округлив глаза. — Лучше я оставлю вас, чтоб вы получше познакомились.

— Не уходи, — попросила Лина, но подруга уже гордо поплыла в сторону группы молодых ливанских банкиров, которые громко смеялись, обсуждая одного из своих коллег-однокашников, ставшего исламским фундаменталистом.

Хофман решил сделать заход поделикатнее.

— Вы давно знаете Марвена? — спросил он на пробу. — Он друг вашей семьи?

— Я из Ирака, — ответила она. — Мы все друг друга знаем.

— А чем вы занимаетесь? Я имею в виду работу. — Хофман все еще чувствовал себя слегка неловко. Ее красота выводила его из равновесия.

— Я работаю в бухгалтерии, с компьютерами.

— Звучит страшновато.

— Только для мужчин, не уверенных в себе.

— Значит, все в порядке. Я очень уверен в себе. А где вы работаете?

— В одной финансовой компании, — ответила Лина после паузы.

Хофман улыбнулся.

— Чья она? Американская?

— Нет. — Она стала перебирать жемчуг у себя на шее. Казалось, ей было неловко.

— Тогда чья, саудовская?

— Нет. Иракская, если уж вам так интересно.

— Понятно. — Хофман кивнул. Очевидно, она не расскажет ему того, о чем должна молчать. — Давайте-ка я попробую с ходу угадать. Вы работаете в «Койот инвестмент», верно?

Ее взгляд моментально застыл, словно силы оставили ее. Она осторожно посмотрела на него снизу вверх.

— Как вы догадались?

— Я знаю, что Назир Хаммуд — один из клиентов Марвена, вот я и подумал, что вы, наверно, работаете у Хаммуда. Тем более, вы не захотели о нем говорить. Кстати, он придет?

— Сомневаюсь, — холодно ответила Лина. — Он в отъезде. — Она как будто резко нажала на тормоза; наступила долгая пауза. Хофман стал соображать, можно ли ему продолжать расспросы, и решил, что другого выхода у него нет.

— А кто он такой? Я имею в виду Хаммуда. Про него столько болтают.

— Вы задаете слишком много вопросов, мистер Хофман, — сказала она, — и ставите меня в неловкое положение. — Она повернулась, собираясь отойти.

Хофман поймал ее за руку.

— Простите, я виноват. Я не хотел быть назойливым. Не уходите. Давайте выпьем. — Он взял бокал у проходившего официанта и подал ей. Вид у него был действительно виноватый. Секунду поколебавшись, Лина взяла бокал. Несмотря на свои выходки, Хофман показался ей интереснее, чем остальные гости.

— Вам бы следовало кое-что знать об иракцах, — сказала она миролюбиво. — Мы очень не любим отвечать на вопросы.

— Оставим это, — ответил он. — Я уже все понял.

Хофман проводил ее в сад. Во влажном вечернем воздухе стоял аромат первых распускающихся весенних цветов. Они немного поговорили о книгах, потом о кино, потом о музыке. Хофман поинтересовался, есть ли у нее приятель, и она после небольшой заминки ответила «нет» — скорее всего это означало, что раньше был, а теперь нет. Когда подали еду, они вместе прошли к буфетным стойкам, а потом расположились с тарелками в библиотеке. Хофман был в отличном настроении и разговаривал громко, по-американски. Двое иракских джентльменов уселись на соседний диванчик, курили и перебирали четки, но он не обратил на них внимания.

— А вы чем занимаетесь? — спросила Лина, когда подошла ее очередь задавать вопросы.

— Я финансовый консультант.

— Что это значит?

— Я работаю для тех компаний, которые хотят делать бизнес в арабском мире. Объясняю им кое-какие вещи.

— Например?

— Например, с кем стоит иметь дело, а от кого лучше держаться подальше.

— Так вот почему вы интересуетесь Хаммудом.

Хофман пожал плечами.

— Отчасти. Но вами я интересуюсь совсем не поэтому.

— Вы детектив?

— Что-то в этом роде.

Она перешла на шепот:

— Вы работаете на ЦРУ?

Он громко рассмеялся.

— Нет, что вы. Я терпеть не могу ЦРУ. Я провожу только финансовые расследования. Добываю информацию и делюсь ею со своими клиентами. Это абсолютно безвредно.

— Все равно мне, наверно, следует держаться от вас подальше. Могут быть неприятности.

— Из-за меня? Да у кого из-за меня могут быть неприятности?

— У моего хозяина. Он не любит детективов. Даже таких, которые называют себя консультантами.

Хофман подмигнул ей. Наконец-то она заговорила по делу.

Во время их разговора в дверь салона вошел человек в темных очках. Он медленно двигался в сопровождении молодой женщины, которая шла впереди него, подав ему правую руку. На вид ему было около пятидесяти или пятьдесят с небольшим, но на ногах он стоял нетвердо. Казалось, он тянул за собой какую-то тяжесть на невидимой цепи. Несколько человек поздоровались с ним смущенно и неуклюже, словно его присутствие служило им упреком. Другие, обсуждавшие в стороне последние слухи, внезапно замолчали. У Сальвы Дарвиш был подавленный вид. Хофман не сразу понял, что этот человек слеп. Он обернулся к Лине и увидел, что лицо ее стало горестным.

— Кто это? — спросил он, указывая на слепого.

— Его зовут Набиль Джавад.

Хофман стал усиленно вспоминать.

— Чем он занимается? В какой компании?

— Он поэт. — О вновь прибывшем она говорила коротко, отрывисто и явно неохотно.

— Напомните же мне. Что он пишет? Он знаменит?

— Среди иракцев — знаменит. Он пишет о нашей стране. Или писал. Сейчас он уже не пишет. У него фонд.

Хофман не отрываясь смотрел, как этот человек, одетый в простой черный костюм, продолжал путь через многолюдный салон. Когда он приближался, гости отходили назад, но из страха или от жалости — Хофман не понимал.

— А кто эта женщина? — допытывался он.

— Его дочь. Не задавайте так много вопросов, прошу вас, вы ставите меня в трудное положение.

— О’кей, — сказал Хофман, но не мог оторвать взгляд от поэта Джавада, который оказывал на всех такое мощное воздействие. Слепой продолжал обходить комнату, опираясь на руку дочери, но, как ни странно, никто не сказал ему ни слова. Лина заметила, что на Хофмана новый гость произвел сильное впечатление.

— Он очень смел, — чуть слышно произнесла она, — но ему не следовало сюда приходить.

— Почему?

— Потому что это опасно.

Хофман кивнул.

— Давайте подойдем к нему. Кажется, больше никто не хочет этого делать.

Она отрицательно покачала головой. Они постояли молча еще десять секунд, пятнадцать, двадцать. Хофман смотрел, как слепой все идет и идет вокруг комнаты, и по-прежнему никто с ним не разговаривает. Все словно боялись или сердились. Суматоха шумного вечера сменилась мертвой тишиной. Хофман умоляюще посмотрел на Лину, но она снова покачала головой.

Наконец к слепому гостю подошел Марвен Дарвиш. Хозяин был мертвенно-бледным, с него схлынуло все самодовольство. Наклонившись к Джаваду, он шепнул несколько слов ему на ухо. Поэт остановил на нем невидящий взгляд, потом повернулся, медленно двинулся со своей спутницей через всю комнату обратно к двери и вышел. На протяжении всей этой сцены большинство гостей отвернулось, но Хофман глядел во все глаза.

— Ужасно, — сказал он, когда Джавада уже не было и возобновился гул разговоров. — Все ведут себя с ним как с прокаженным.

— Ш-ш-ш. — Лина, пожалуй, была в еще большем волнении, чем раньше.

— Но с ним даже никто не заговорил. Почему они все так боятся? В конце концов, это же Англия!

Лина приложила палец к губам. К их столику приближался грузный иракский джентльмен.

— Не сейчас, — прошептала она. В ее глазах стояли слезы, но Хофман, казалось, этого не замечал. Он наклонился к ней и зашептал ей прямо в ухо:

— О’кей. Но я хочу, чтобы вы потом рассказали мне, почему все так напуганы.

Лина закрыла глаза. Слеза скатилась у нее по щеке.

— Я должна уйти, — торопливо сказала она и встала. Хофман наконец увидел, что она плачет.

— О Господи, простите меня. — Он протянул ей платок. Она вытерла глаза и высморкалась. — Вы дадите мне еще один шанс?

Она отрицательно покачала головой.

— Я должна идти.

— Если вы уходите, я отвезу вас домой.

Она снова покачала головой.

— Нет.

Хофман выглядел огорченным. Она приблизилась к нему и добавила шепотом:

— Нельзя, чтобы видели, что я ухожу с вами. У меня могут быть неприятности. Мне очень жаль.

— Тогда я буду ждать вас на улице, в пятидесяти ярдах от дома. У меня белый «БМВ». Я буду ждать вас полчаса.

— Мне нужно уйти, — снова сказала она, решительно пожала ему руку, обернулась и стала искать свою подругу Ранду.


Через двадцать пять минут Лина вышла из парадной двери, обменявшись притворным поцелуем с Сальвой Дарвиш. Она нашла Хофмана там, где он назначил, и села в его машину. Он курил.

— Дайте мне тоже сигарету, — попросила она. — Теперь я расскажу вам о Джаваде. — Она была уже не так напугана и по-прежнему красива.

— Не беспокойтесь, я вовсе не настаиваю. Я был чересчур любопытен, простите меня.

— Ничего, сейчас, когда мы одни, я хочу рассказать. Тогда вы, может быть, поймете, почему все так боятся. Набиль Джавад был нашим национальным поэтом. Он писал про моряков Басры, про «ма-аденов» — болотных людей, живущих среди трясин, и про курдские племена в горах за Мосулом. Его любила вся страна. Но потом волна террора докатилась и до него.

Хофман кивнул, хотя пока еще не все понял.

— Что же с ним случилось?

— Его арестовали в Багдаде десять лет назад, когда он написал несколько стихотворений, осуждавших режим. Стихи были достаточно деликатными, но в них высмеивался Правитель, и этого ему не простили.

— Как же он его высмеивал?

— Просто каламбуры, игра слов. Я помню, например, слово «джайед», что значит «добро». Это любимое словечко Правителя; он то и дело его приговаривает, вроде того, как англичане говорят «very well». И вот в одном стихотворении Джавада выведен глупый, неотесанный парень из деревни, без конца повторяющий «джайед». Им это не понравилось.

— А еще что? Вы еще что-нибудь помните?

— В другом стихотворении Джавад обыграл один из любимых лозунгов партии. Они все время скандируют: «Умма Арабия вахида тхат рисалатин халида», что значит: «Единая арабская нация и ее вечная миссия». Он заменил «умма» на «раджийя», и лозунг стал звучать так: «Полная арабская отсталость и ее легендарная судьба». Пустяк, но люди смеялись.

— И за это его арестовали?

— Да.

— И что с ним сделали?

— Его пытали. Они поступают так со всеми, чтобы заставить сознаться.

— В чем сознаться?

— В том, что они агенты Израиля, или Америки, или Англии, что угодно. Но с Джавадом было труднее. Он был поэт, ему не в чем было признаваться.

— И все же его пытали?

— Да. Им не нужно особого повода.

Хофман колебался задавать следующий вопрос, но история Джавада захватила его с того самого момента, как он появился на вечеринке.

— А каким образом Джавад потерял зрение?

Лина не смотрела на него.

— Не уверена, что вы действительно хотите это знать.

— О’кей. Нет проблем. — Наступила долгая пауза. Она горестно покачала головой, посмотрела на свою сигарету, выкинула окурок в окно и снова заговорила.

— Джавада допрашивал начальник секретной полиции лично — ведь тот дерзнул высмеивать Правителя и партию. Во время допроса он курил сигареты, одну за другой. Докурив, он тушил сигарету о какую-нибудь часть тела Джавада — руки, ноги, ягодицы, интимные места. Везде.

Хофман вобрал в себя воздух. Он уже понял, что будет дальше. Лина продолжала рассказ спокойно, глядя в окно.

— Допрос продолжался несколько часов, а Джавад все не сознавался. Тогда начальник секретной полиции взял сигарету и ткнул ею в глаз Джавада, а охранники его держали.

Хофман издал стон. Его руки инстинктивно потянулись к лицу.

— Потом этот человек зажег еще одну сигарету и притушил ее о другой глаз Джавада.

Хофман затряс головой.

— Господи! — произнес он. — Что за страна!

— Теперь вы знаете. Вот какие они, люди Правителя. Вот почему на вечеринке все молчали. Вот почему вам не следовало задавать так много вопросов.

— Простите меня.

— Ну ладно. Вы американец. У вас голова устроена совсем по-другому.

Хофман долго сидел молча, потом завел мотор.

— Куда вас отвезти? — спросил он.

— Отвезите меня домой, пожалуйста. — Она назвала ему адрес в Ноттинг-Хилл-Гейт. Не переставая думать об иракском поэте, Хофман обернулся к ней.

— Почему же после всего этого они оставили Джавада в живых? Обычно истязатели убивают свои жертвы.

— Им нужна реклама.

— Что вы хотите сказать?

— Иракская секретная полиция любит демонстрировать свою жестокость. Вот почему они дали Джаваду уехать в Англию — чтобы он наводил здесь страх на всех эмигрантов. Они думали, что он скроется где-нибудь в загородном доме, но недооценили его смелость.

— А зачем он пришел сегодня на вечеринку? Он же не дружит с Дарвишем?

— Чтобы показать им, что он не боится.

— Что же с ним будет?

— В конце концов его убьют. У них нет другого выхода.

Хофман помолчал еще немного, потом включил передачу и двинулся вниз по дороге. В маленьком салоне стояла тишина, и Хофман не нарушал ее. Он уже достаточно напортачил за один вечер. По дороге он испытывал все большее беспокойство. Остановившись у дома Лины, он повернулся к ней.

— Я сегодня не был с вами до конца откровенен, — признался он. — Мне надо вам кое-что сказать.

— Не надо, — ответила она отвернувшись. Она догадывалась или чувствовала, о чем речь, и не хотела слушать.

— Я должен, и вы поймете почему. Вы знаете филиппинца по имени Рамон Пинта? Он работает у Хаммуда поваром. Он сказал, что вы его знаете.

Она кивнула. На лице ее отразился неподдельный ужас. Худшее, что могло с ней произойти, происходило.

— Он пришел ко мне на той неделе по поводу жены. Он думает, что Хаммуд виновен. Я обещал ему помочь. Теперь он пропал, и я о нем беспокоюсь. Он сказал, что единственным человеком на службе у Хаммуда, кто решился выразить ему соболезнование, были вы. Он думал, что вы захотите помочь. Поэтому я и попытался увидеться с вами в офисе, назвавшись другим именем. Так вы поможете?

Наступило долгое тягостное молчание, после чего Лина ответила каким-то каркающим звуком, чуть слышно, словно придавленная страхом:

— Не могу.

Хофман положил ей руку на плечо, но она отшатнулась.

— Вы уверены? — спросил он.

— Да. — Ее взгляд беспокойно шарил по тротуару — не видит ли их кто.

— Где Пинта? — спросил Хофман. — Он все еще работает у Хаммуда?

Она кивнула почти незаметно.

— Могу я еще раз с вами увидеться?

— Нет, — ответила она, — не надо этого.

Хофман немного помолчал, потом достал из кармана визитную карточку.

— Здесь мой адрес и телефон, — сказал он. — Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, позвоните. Может быть, я смогу помочь.

Он взглянул на ее прекрасное лицо, застывшее в отчаянии. Волнуясь, она была еще красивее. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он наклонился к ней и хотел поцеловать. Она резко отстранилась и схватилась за ручку двери.

— Нет, — сказала она. Потом открыла дверь и пошла к дому. Хофман ждал, не оглянется ли она, но она не оглянулась.

Глава 7

В понедельник утром Лина Алвен решила прийти на работу пораньше, словно ее прилежание могло исправить ошибку, совершенную ею на вечеринке у Дарвишей. Все воскресенье она убирала свою квартиру, стараясь ликвидировать малейшие следы каждодневного беспорядка. На спинку ее кровати с детства были посажены чучела животных. На туалетном столике стояла галерея фотографий их семьи, в том числе общий снимок на пляже в Акабе, где они строили замки из песка, — целую жизнь тому назад. В столовой над газовой плитой висел большой плакат с изображением ворот Иштар в Вавилоне, желтые и серые изразцы которых кропотливо реставрировали немецкие археологи. У нее даже был портрет Правителя — в туалете, на случай, если придут люди Хаммуда.

Быстро одевшись, Лина проехала две остановки на метро до Ланкастер-Гейт, откуда она ходила в офис коротким путем через Гайд-парк. Было холодное, ясное утро, на небе ни облачка, только высоко-высоко виднелись тонкие следы реактивных самолетов. Солнце подействовало на Лину как дезинфекция, стерев из памяти все лишнее. В глубине кошелька у нее все еще лежала визитка Хофмана. Войдя в парк, она остановилась около урны, чтобы выкинуть ее, но побоялась, что кто-нибудь увидит, а потом выудит ее из мусора. Визитка осталась лежать в отделении для бумаг. Ладно, хватит и того, что сегодня она выглядит заслуживающей доверия, чистой, умытой солнцем.

Лина прошла по лужайке мимо белоснежной статуи работы Генри Мура, где летом встречались геи и угощали друг друга сигаретами; дальше — к мосту через Серпентайн. К берегу причалила флотилия уток в ожидании, что кто-нибудь накидает им хлебных крошек. За прудом стояла статуя Питера Пэна с трубкой в руке, готового увести лондонских детей в Страну Никогда. Типично английская выдумка! Если бы эту историю сочинили в Ираке, Питер Пэн кончил бы свои дни, работая на капитана Хука.

Возле галереи Серпентайн был припаркован белый «порше» — красные кожаные сиденья, откидной верх, на переднем щитке — ящичек для женской губной помады. Лина остановилась полюбоваться машиной. Это была, пожалуй, ее самая большая мечта: она часто представляла себе, как накопит деньги, в один прекрасный день купит «порше» и поедет в Суррей, или в Котсуолдс, или еще в какую-нибудь Страну Никогда со скоростью сто миль в час; глаза защищены темными очками, шелковый шарф полощется на ветру; по дороге она подсаживает мужчину и, если он ей не нравится, выкидывает его вон. Женщина в «порше» имеет вес в обществе. Она — объект желания, но высокая скорость позволяет ей избегать неприятностей. В «порше» на дороге — как на высоком каблуке в компании. Вот только стоит он дорого. Лина понимала, что если перестанет работать у Хаммуда, то о «порше» может забыть. Вместо этого она попадет в общий котел с другими арабскими девушками и будет «кхош бинайя» — «хорошая девочка», которая только и умеет, что вести себя как девственница, даже не будучи ею, и ловить мужа. Эта мысль была невыносимой.

Лина уже почти дошла до Найтсбридж. Она взглянула направо на неуклюжий пьедестал Мемориала Альберта — маловыразительный кирпично-красный монумент достойному викторианскому мужу. Эта статуя напомнила Лине об отце. В последние годы перед смертью, постаревший и апатичный, господин Алвен целые дни проводил в Гайд-парке, читая арабские газеты и размышляя о своей деловой никчемности. Неумение делать деньги было самым большим недостатком ее отца; Лина подозревала, что в этом корень ее нынешних трудностей. Господин Алвен был умным, развитым человеком, сторонником арабского просвещения; он посылал дочь в американские школы в Аммане и Дамаске, а потом в Лондонский университет, восторгался любой завоеванной ею академической наградой, как своей собственной. Но он отказывался понимать, что его любимый век просвещения заканчивается. Настали времена, когда самые тупые и отсталые из арабов — бедуины из пустыни — стали покупать и продавать образованных арабов, как верблюдов. Иракцами, когда-то самым ученым из исламских народов, управляла шайка головорезов и насильников. А англичане и американцы, миссионеры прогресса, зажегшие этот факел, простирались ниц и перед бедуинами, и перед головорезами.

Незадолго до смерти отец Лины назвал все это «Ашр аль-Джахилийя» — новым веком невежества, вроде того, что царил на Аравийском полуострове до появления пророка Мухаммеда. В этом мире единственное, что знала Лина, — это что ей нужны деньги. Деньги и покой — вот способ выжить в век невежества. Деньги означали независимость и защищенность, даже если их давал Назир Хаммуд. Покой означал спасение. Подходя к серому бетонному зданию на Найтсбридж, она снова задумалась о своем будущем «порше»: все-таки — белый или черный?


Лина поднялась на лифте на шестой этаж и, набрав цифровой код замка, открыла массивную дверь в бухгалтерию. Было начало девятого, и на работу почти никто еще не пришел. Поискав юношу-египтянина, разносившего кофе, и не найдя его, она сварила себе чашку кофе сама и уселась за свой стол. Загрузив компьютерную систему, она начала свою обычную процедуру проверки бухгалтерского учета.

Компьютерная система в «Койот инвестмент» отражала страсть мистера Хаммуда к секретности. Он приобрел ее по необходимости, как всякий бизнесмен, которому нужны современные средства работы. Но ему необходимо было также ограничить доступ к этим средствам, и в этом он был типичным иракцем: среди арабов они оказались единственными, у кого уважение к технологиям переросло в желание их контролировать. Багдадский режим, например, отбирал на границе все пишущие машинки. Даже эти нехитрые приспособления считались мощным средством распространения информации, которое должно было контролироваться режимом, а не его врагами. Хаммуд применял те же правила в «Койот».

Основная работа Лины как менеджера компьютерной системы состояла в слежке за своими коллегами. Конечно, Хаммуд не называл это так прямо, но смысл был именно в этом. Он и профессор Саркис установили систему, которая могла работать как огромное устройство для шпионажа. Каждый раз, когда сотрудник открывал какой-нибудь файл, он оставлял метку, которая могла наблюдаться и отслеживаться. Лина должна была каждый день проверять все эти «следы на снегу», чтобы выяснить, кто чем занимался.

Она начинала с просмотра деятельности за предыдущий рабочий день каждого из двадцати пяти сотрудников «Койот», зарегистрированных в системе и имевших пароли. Для каждого из них существовала пользовательская инструкция. Лина устанавливала, какими файлами они пользовались регулярно, а также день недели и время, когда они выполняли ту или иную работу. Если в этих данных она обнаруживала что-либо неправильное — кто-то запросил файл, не относящийся непосредственно к его или ее работе, или кто-то просматривал файл позже обычного рабочего времени, — она должна была немедленно поставить в известность профессора Саркиса. Единственными регистрационными записями, находившимися вне пределов ее контроля, были те, которые принадлежали мистеру Хаммуду и профессору Саркису. «Никогда, никогда, никогда!» — наставлял ее профессор Саркис, когда она стала менеджером системы. Он предупредил ее, что если она попытается прочитать персональные файлы мистера Хаммуда, то сама оставит след, который они смогут обнаружить.

В этом состояла еще одна причуда системы: у нее было как бы два мозга. В качестве низшего мозга работала Лина как менеджер системы; она контролировала обычные функции системы, которые можно сравнить с дыханием и питанием организма, — занесение и стирание бухгалтерских записей, мониторинг. Эта власть дана была Лине с условием, что за ее пределы она не выйдет, — как доверенному зэку в тюрьме. Высшим же мозгом были Хаммуд и Саркис; они планировали сделки и осуществляли движение денег. У них, как и у Лины, были средства просматривать любые файлы в системе и контролировать записи всех операций, но они требовали, чтобы в их собственные файлы никто и никогда не заглядывал. Это уже можно было сравнить с односторонним зеркалом, позволявшим Хаммуду и шефу службы безопасности присутствовать повсюду невидимыми. Вот и сейчас Лина не была уверена, что Саркис не сидит у своего терминала и не следит за тем, как она следит за другими.

Элен Копакен никогда бы с этим не смирилась, подумала Лина. На компьютерном факультете в университете Элен была ее лучшей подругой. Своими способностями она превосходила всех на своем курсе — и женщин и мужчин. Они с Линой до сих пор довольно часто перезванивались. Их треп обычно заканчивался тем, что Элен внушала ей: перестань быть такой «хорошей». Если бы Элен узнала о системе в «Койот», то сочла бы это унижением и варварством — менеджеру системы запрещено просматривать какие-то файлы в ней! — и посоветовала бы Лине немедленно все бросить. Но что понимала Элен? Она была не из Ирака. Она никогда не испытывала страха.

В то утро Лина работала около трех часов, проверяя все входы и выходы пользователей системы и сравнивая их со служебными инструкциями, но ничего подозрительного не обнаружила. Подходило время ленча. Она пошла к своей подруге Ранде Азиз спросить, не хочет ли та посетить новое кафе на Бошамп-плейс. Но Ранды на месте не оказалось, и Лина, не чувствуя особого голода, решила остаться на работе: может быть, профессор Саркис будет доволен, если увидит ее за работой во время ленча.

Итак, хорошая девочка — образцово-показательная «кхош бинайя» — брала верх. Следующим этапом ее работы была проверка системы контроля денежных операций. Компьютер распечатывал все выплаты с лондонских счетов компании и все поступления на эти счета. Задача Лины состояла в том, чтобы проверить, не трогал ли кто-нибудь эти записи. В эту процедуру входила и так называемая «проверка суммы». Компьютер собирал данные по всем перечислениям наличности — долларовые суммы платежей, цифровые коды источников и адресатов этих денег, дату и время их совершения — и сводил их в общую сумму. Эта сумма играла роль сургучной печати: если какие-то данные менялись, то всю сумму нужно было пересчитывать. Компьютер регулярно проверял собственные результаты суммирования, но Назир Хаммуд доверял ему ничуть не больше, чем людям, поэтому Лина должна была проводить повторную проверку.

Она старалась не обращать внимания на подробности записей в этой системе. Складывай числа — и все. Так указал профессор Саркис, и она старалась так и делать. Но поступления и платежи подчас казались очень странными. Партнерами их фирмы были банки, находящиеся в самых невероятных местах — на Нидерландских Антилах, на островах Канала,[8] в Лихтенштейне, в Панаме. Не было сведений о том, за что переводились деньги: приобрела ли «Койот инвестмент» недвижимость в Панаме или, например, голландскую пароходную компанию? Или за этими сделками стояли какие-то другие платежи, фактически совершавшиеся где-нибудь в Сингапуре или Сан-Пауло? Объяснений этому Лина в компьютерных записях не находила и, как любил повторять Саркис, не имела нужды их искать. Вот она и делала только то, что ей велели, скользя по поверхности и стараясь не задумываться над возникавшими вопросами.

Это произошло почти случайно. Лина уже заканчивала просмотр системы контроля наличности и суммировала полученные числа, чтобы убедиться, что сумма выплат, зарегистрированных системой, совпадает с официальными данными, которые каждую неделю представляются ревизорам. Сравнив два итога, она увидела, что расхождение необычайно велико — около двенадцати миллионов долларов. Первой мыслью ее было — что она ошиблась и ее могут за это наказать. Она еще раз прошлась по записям в системе и увидела, что именно такая сумма — 11 920 000 долларов — была выплачена на прошлой неделе одному из торговых филиалов «Койот» — панамской компании «Оскар трейдинг». Про эту компанию она ничего не знала.

Просто складывай числа! Но что, если они не складываются? Только из опасения, что у нее могут возникнуть неприятности, она решила запросить системный файл панамской компании. Чья она? Иракский бухгалтер, который вел счета кредиторов, был такой небрежный; может быть, это он ошибся? И, воспользовавшись своим правом менеджера, она дала общесистемный запрос.

Она даже особенно не задумывалась — настолько это была обычная проверочная процедура. Но когда файл появился на экране, у нее перехватило дыхание: это была директория «HAMMOUD\PER». Она совершила жуткий промах — документы по панамской компании находились в персональном файле Хаммуда! Больше никто не имел права доступа к нему. Она словно проткнула дырку в невидимой стене — и за ней мелькнуло лицо Назира Хаммуда. Что хуже всего, она оставила электронный след, который кто-нибудь обязательно заметит.

У Лины заныло в желудке. Она немедленно закрыла этот файл и взялась за другие проверочные процедуры, но минут через десять поняла, что не может сосредоточиться. Она уже собиралась прервать работу и уйти в дамскую комнату, как зазвонил телефон.

Еще не подняв трубку, она уже знала, что это профессор Саркис. Он хотел видеть ее в своем кабинете сейчас же. Лина ответила было, что придет через пять минут, но он потребовал, чтобы она пришла немедленно. Никаких пяти минут! Голос Саркиса звучал особенно резко и неприятно. По дороге в холл на лбу у Лины выступила испарина, в горле застрял ком, она почувствовала слабость в ногах.

Кабинет профессора Саркиса, находившийся рядом с огромным кабинетом Хаммуда, был чуть больше туалета. На столе у него громоздились годовые отчеты компаний, которые «Койот инвестмент» приобрела, собиралась приобрести или недавно продала. Здесь в одной шаткой груде бумаг было все: сеть гостиниц в Азии, компания по распоряжению собственностью в Майами, бюро обслуживания кредитных карт в Аммане. Хаммуд имел славу всеядного покупателя, и новые проспекты поступали ежедневно. На столе стоял также компьютерный терминал. Позади стола на конторке высились еще бо́льшие груды бумаг, лежало арабское пособие по бухгалтерскому учету, стояла бутылка армянского бренди и флакончик с аспирином.

И перед всем этим восседал Саркис — самый доверенный из доверенных сотрудников. Говорили, что Правитель считает иракских армян-христиан — таких, как профессор Саркис, — особенно уязвимыми, а потому доверяет им больше всех. В новом Ираке они стали придворными финансовыми советниками — подобно тому, как их предки состояли при султане в Оттоманской империи. Они всегда были к услугам Правителя. Говорили, что отец профессора Саркиса, портной, был так близок к Правителю, что когда-то шил для него форму. Чтобы никто об этом не забывал, профессор Саркис держал на виду на своем столе большую фотографию молодого Правителя в форме.

Увидев Лину, секретарша Саркиса нажала кнопку. «Войдите!» — прозвучал его голос через закрытую дверь. Когда Лина вошла, он приподнялся со стула и с грозным видом повернулся в ее сторону. Лина села возле его стола, закинула ногу на ногу и повторила сама себе, что не делала ничего плохого. В руках она держала свою сумочку и вдруг вспомнила, что в бумажнике все еще лежит визитка Сэма Хофмана. Она сделала легкое движение, чтобы сумочка сползла со стола и повисла на руке. Ее начальник смотрел на нее не отрываясь. Лина откашлялась.

— Что-нибудь не так, профессор Саркис? — спросила она. Ей не хотелось оттягивать разговор.

— Что? — переспросил он, стуча рукой по своему слуховому аппарату.

— Что-нибудь случилось? — повторила она.

— Да, — тихо сказал он, оглядывая ее снизу доверху. — Мистер Хаммуд будет очень недоволен, когда вернется.

— Почему? Я не сделала ничего плохого. Я только выполняла свою работу.

В ответ на эти оправдания профессор Саркис взорвался.

— Ложь! — крикнул он и ударил кулаком по столу. — Вы лжете!

Она ждала, что он спросит про проверку компьютерных файлов, но он по-прежнему молча и зло смотрел на нее.

— Что же я сделала? — спросила она снова, на этот раз почти рыдая.

Армянин поднял вверх палец, а потом «навел» на нее, словно пистолет.

— Вы стали слишком умной. Суетесь не в свои дела.

— Я никуда не суюсь. Я делаю все, что вы говорите.

— Да-да, уважаемая, именно суетесь. Я предупреждал вас — не лезьте в дела мистера Хаммуда. Никогда! И все же вы это делаете. Как же вам теперь доверять?

— Простите меня, — тихо проговорила она. — Это больше не повторится.

— Что? — переспросил он, приложив ладонь к плохо слышащему уху.

— Это больше не повторится, — сказала она еще раз. — Простите меня.

Саркис фыркнул.

— А зачем вы разговаривали с этим иностранцем, а? Вот что я хочу знать.

Лина снова ощутила комок в горле, у нее словно тисками перехватило дыхание.

— С каким иностранцем? — только и смогла она выдавить из себя.

— О Эчмиадзин! — прорычал Саркис, употребляя название священного города армян как проклятие, и еще раз стукнул по столу. — Вы знаете, о ком я говорю. О человеке на вечеринке у Дарвишей. О человеке, с которым вы уехали домой. Об этом Хофмане. Нечего меня дурачить, уважаемая! — Он сплюнул в корзину для бумаг.

Лина полностью утратила контроль над собой. У нее было ощущение, словно с нее сорвали одежду. Страшно было не то, что она совершила ошибку, а то, что они так внимательно за ней следили.

— Уверяю вас, — проговорила она, и слеза скатилась у нее по щеке. — Я с ним раньше никогда не встречалась.

— Тутум калог! — прогремел он, употребив армянское выражение, которое означает «дынная голова». Он снова стукнул по столу, так что горы бумаг вздрогнули. — Вы лжете!

— Я раньше его ни разу не встречала, — повторила она. — На этой вечеринке — в первый раз.

— Ложь! — Казалось, он плевался словами, с яростью сверля ее горящим взглядом. — Тот же Хофман приходил к вам в офис, назвавшись Уайтом. У нас есть снимок. Так что нечего меня обманывать. Что вы ему рассказали? Все наши секреты, а?

От этого последнего крика Лина совершенно обессилела. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Ее охватило чувство полной беззащитности и слабости, ощущение почти физического насилия над собой. Она поддалась обаянию Хофмана, уступила его любопытству, а теперь вот осталась один на один с разъяренным Саркисом.

— Эшек! — сказал Саркис примирительно; по-армянски это означало «осел». Он взял бутылочку аспирина, вытряхнул полдюжины таблеток в ладонь и отправил их в рот. — Сядьте нормально! Отвечайте! Вам ведь кое-что известно, верно? — Он протянул ей салфетку, что для него было актом неслыханной щедрости. Она высморкалась.

— Я очень виновата, профессор Саркис, — сказала она, все еще содрогаясь от плача. — Но я говорю правду. Я не знала, что Хофман — это Уайт. И до вечеринки я с ним ни разу не встречалась. Я ничего не рассказывала ему о нашей компании. Он хотел познакомиться со мной, и я позволила ему отвезти меня домой, но это все.

— Акпар! — сказал он, что по-армянски значит «брат», но и это слово у Саркиса было ругательством. Он снова наставил на Лину палец. — И вы опять собираетесь встречаться с этим парнем? Только не врать мне больше!

— Нет, сэр. Никогда. Он высадил меня у дома, и я сказала, что не могу с ним встречаться. Честное слово. Я обещаю вам.

При упоминании о «честном слове» Саркис сверкнул глазами.

— Он вам дал что-нибудь? Номер телефона? Визитную карточку? Что-нибудь такое.

Лина взглянула на него, снова ощутив ужас. Но дрожь у нее уже прошла.

— Нет, — солгала она, — ничего. — Сейчас ее голос был гораздо тверже, чем тогда, когда она говорила правду. Ее сумочка висела сбоку.

— Ничего? — Саркис внимательно смотрел на нее, но по ее красным заплаканным глазам ничего понять было нельзя. Может, говорит правду, а может, и врет. Но на самом деле это и не важно. Саркис знал, что напугал ее, и этого было достаточно. Он противно, почти не разжимая губ, улыбнулся Лине. — Ну, и что же нам с вами делать, раз вы гуляете с иностранцами? Можете ли вы оставаться доверенным сотрудником, как по-вашему?

Лина кивнула, но не ответила. В эту минуту она и сама не знала, чего она больше боится — того, что они с ней сделают в «Койот», или того, что может случиться, если она попробует уйти.

Саркис дал ей еще одну салфетку и жестом приказал встать.

— Пока все. Плакать больше нечего, о’кей? Может, вы хотите отпроситься на оставшиеся полдня? Выкиньте из головы все глупости. И ничего не говорите другим доверенным сотрудникам. Пожалуйста, ни с кем не разговаривайте. Я поговорю с мистером Хаммудом, когда он вернется в Лондон, и скажу ему, что вы раскаиваетесь в своей ошибке. Посмотрим, что будет. О’кей?

— Да, — промямлила она. — Благодарю вас.

— О’кей. И чтобы никуда не соваться! — Он проводил ее до двери. Возвращаясь в свой кабинет за вещами, Лина слышала, как Саркис орал на свою секретаршу.

Глава 8

В понедельник утром Сэм Хофман первым делом позвонил своему знакомому Асаду Баракату — палестинскому банкиру. Это слово, впрочем, неточно обозначало его профессию. Руководимая им организация превратилась в некую частную финансовую систему, охватившую весь Ближний Восток, и знал он намного больше, чем обычные банкиры. Отец Хофмана познакомился с ним несколько лет назад, и Сэм подозревал, что Баракат, как и многие лондонские арабы-«старожилы», когда-то числился в ЦРУ в ведомостях на зарплату. Для Сэма Хофмана он был самым ценным источником информации, а значит, и самым дорогим.

Хофман понимал, что идти к Баракату с расспросами можно лишь преподнеся ему что-нибудь взамен. Таков был обычай, ритуал арабского гостеприимства — все равно что прийти с цветами или бутылкой скотча в гости на обед. С пустыми руками идти нельзя. Подумав немного о подходящем презенте, Хофман вспомнил о записке, которую он составил и отослал на прошлой неделе одному своему клиенту в Техас. Тот продавал нефтеочистительный завод в Галвстоуне и попросил Хофмана дать оценку двум возможным покупателям. Более выгодное предложение он получил от одного пакистанского инвестора, однако Хофман навел кое-какие справки и установил, что этот пакистанец владел в Карачи банком, который десять лет назад обанкротился. Это дурной признак. Поэтому Хофман посоветовал техасцу принять более скромное предложение — от консорциума саудовских инвесторов под названием «Золотые пески». Хофман перечитал свою записку, написанную сухим, официальным языком; в ней четырежды повторялись слова «должное усердие». Дело было ясное: пакистанец оказался аутсайдером, и техасец был бы дураком, если бы согласился на его предложение. Итак, приманка готова. Сняв трубку, Хофман набрал номер Бараката.

— Приветствую вас, устааз Асад, — сказал он, обращаясь к банкиру так, как студент может обратиться к профессору. — Чем вы сегодня заняты?

— Смотрю телевизор, — ответил Баракат, — и разговариваю с Женевой.

— Ну, и что говорят в Женеве насчет доллара?

— Йа, хабиби, откуда мне знать? Там все очень нервничают. Ничего не хотят говорить.

— Вот почему они так богаты.

Баракат вежливо посмеялся — всего один раз: ха! Речь его была странной смесью сладких арабских любезностей и лаконичных выражений европейского банкира. Такое сочетание производило приятное впечатление — словно капля меда на теплой лепешке.

— Как ваш отец? — спросил Баракат, продолжая обмен любезностями. Торопить беседу с ним было бы ошибкой.

— Нормально. Как всегда. По-моему, он скучает без работы.

— Может быть. Но списывать его рано. Ваш отец знает больше, чем говорит вслух.

— Да. — Разговор об отце лишил Хофмана остатков терпения. — Послушайте, — перешел он к делу, — я прошу прощения за беспокойство, но нельзя ли вас на минуту отвлечь?

— Конечно, мой дорогой. К вашим услугам. Чем могу быть полезен?

— Да так, пустяки. Я хотел сообщить вам одну вещь.

— Что именно?

— До меня дошел слух насчет нефтеочистительного завода в Галвстоуне. Похоже, у этого пакистанца дело не выгорит.

— Правда?

— Правда. У меня такое ощущение, что он уйдет к саудовцам. У них хорошо идут дела, и цену они дают приличную.

— Да, дела у саудовцев идут очень хорошо. У них работает мой шурин. Он просил меня купить ему несколько акций.

— В самом деле? — Хофман сделал вид, что удивлен. — Думаю, самое время их покупать.

— Да, пожалуй, — согласился Баракат. Они помолчали, зафиксировав состоявшуюся сделку.

— Есть еще кое-что, — сказал Хофман.

— Правда? — Теперь настала очередь Бараката изобразить удивление.

— Скажите, пожалуйста, хорошо ли вы знаете Назира Хаммуда?

— Довольно хорошо, если иметь в виду то, что можно узнать. Остального не знает никто. Это человек со множеством секретов.

— Не можете ли вы мне о нем рассказать?

— Пожалуй, кое-что. Но не по телефону.

— Можно к вам зайти?

— Да, конечно. Но я немного занят. Когда бы вы хотели зайти?

— Сейчас. Минут через двадцать.

— Ф-ф-ф. Прямо сейчас? — Баракат явно рассчитывал на иное, но в данный момент он оказался у Хофмана в долгу. — Ну, давайте через полчаса, — смирился он.


Штаб-квартира банка Бараката, который он назвал «Банк-Арабия», находилась на Парк-Лейн, недалеко от офиса Хофмана. Это было внешне скромное здание, гораздо менее внушительное, чем новые банки саудовцев, катарцев и кувейтцев, разместившиеся в самых дорогих домах Лондона. Арабские деньги подчинялись общему закону: новые деньги желали громко заявить о своем появлении, старые предпочитали демонстрировать устойчивость и надежность. Грязные же деньги предпочитали скрываться. «Койот инвестмент», безусловно, принадлежала к последним; «Банк-Арабия» находился где-то посередине.

Баракат был дородным мужчиной с круглой головой величиной с шар в кегельбане. Он любил носить самые современные итальянские костюмы таких размеров, что его фигура была словно окутана парашютным шелком. Когда вошел Хофман, он посмотрел на часы, давая понять, что не склонен к длинной беседе, несмотря на долг перед ним.

— Итак, что же вы знаете о Назире Хаммуде? — спросил Хофман сразу же, едва закрыв дверь. Раз у него мало времени, нечего тратить его на любезности.

— Ваш отец знает, что вы пришли ко мне с этим вопросом?

— Да, — соврал Сэм. При чем здесь его отец?

Баракат округлил брови и одновременно кивнул, как бы говоря, что верит Сэму, но должен будет проверить.

— Ну хорошо, — сказал он. — Что же вы хотите знать?

— Все, что вы сможете рассказать.

— Ладно, — сказал Баракат. — Первое, что я знаю, это то, что он в отъезде.

— Правда? Куда же он поехал?

— Говорят, в Багдад.

Хофман улыбнулся. Баракат знал все.

— И что это означает?

— Это означает, что ему нужно с кем-то побеседовать. Или, может быть, кто-то должен побеседовать с ним. А может, это означает, что у него заболела мать и он поехал ее навестить. Мой дорогой Сэм, откуда мне знать, что это означает? Мы имеем дело с Ираком, а это страна, где никто ничего не знает.

— Конечно. Никто и ничего. Но вы-то как предполагаете?

— Думаю, в Ираке творится что-то странное. Я слышу это ото всех, кто что-либо знает. В Багдаде что-то происходит. Больше я ничего сказать не могу. Почему бы вам не спросить об этом у своего отца?

— Я пробовал. Давайте оставим в покое и моего папу, и то, что происходит в Багдаде, и поговорим о чем-нибудь попроще. Расскажите мне о «Койот инвестмент».

— Почему бы и нет, — ответил палестинец. — Самое основное я вам могу сказать. Из уважения к вам и вашему отцу.

Хофман кивнул и приложил руку к сердцу. Господи, подумал он, это будет мне дорого стоить.

— «Койот инвестмент» — это холдинговая компания, базирующаяся здесь, в Лондоне, — начал Баракат. — Она владеет множеством компаний во всем мире — сталь, алюминий, компьютеры, химия. Я даже могу дать вам перечень дочерних фирм, но это не самое важное.

— О’кей. Что же самое важное?

— Самое важное — это не то, чем владеет «Койот инвестмент», а то, кто владеет самой «Койот инвестмент».

— Это же ясно. Назир Хаммуд.

— Не так ясно, мой дорогой Сэм.

— Кто же тогда?

Баракат поднял указательный палец и прижал его к носу.

— Вот в чем вопрос, не так ли? Кто же ею владеет?

— Выручайте. Мне это нужно знать.

— Возможно. Но вы должны объяснить мне, почему вас это так интересует.

— Я помогаю одному человеку. Человеку, который очень боится Хаммуда и нуждается в информации о нем.

— Почему он его боится? Хаммуд хочет захватить его компанию?

— Ничего похожего. Он вообще никто. Между нами, он повар-филиппинец, который подозревает, что Хаммуд убил его жену. Я обещал ему помочь.

— Ах, Робин Гуд! — сказал Баракат, снова подняв палец и приложив его к носу. — О’кей. Нет проблем, хабиби. Вы, американцы, вечно придумаете что-нибудь эдакое. Помогать маленьким людям; бороться за проигранное дело. Именно это делает вас такими симпатичными. Прошу прощения за свой вопрос.

— Вы собирались сказать мне, кто хозяин «Койот».

— Нет, не собирался. Но теперь, когда я вижу, что это скорее благотворительность, чем бизнес, я расскажу вам кое-что из того, что слышал сам. Это только слухи, понимаете?

— Понимаю. Валяйте.

— «Койот» — очень конфиденциальная собственность и потому очень неясная. Но многие считают, что сам Хаммуд имеет довольно малую долю. Может, процентов десять.

— Кто же владеет остальным?

— Вот именно. Вот бы нам об этом узнать!

— Продолжайте, Асад. Кто же?

— Хотите знать, что думаю я?

— Да, ради Бога!

— Багдадский Правитель.

— Как так?!

— Вполне возможно, дорогой мой. Мне говорили, что значительная часть акций «Койот» в действительности принадлежит оффшорным компаниям, которыми владеют преимущественно члены семьи Правителя. Вы этого никогда не докажете; но считают, что это яичко — из гнездышка Правителя.

— И сколько же оно стоит?

— Минимум пять миллиардов долларов. Может быть, вдвое больше. Может, в пять раз. Кто знает? Сколько бы их ни было, они вложены в самые замечательные фонды Европы и Америки. И накручивают наличность в достаточных размерах, чтобы поддерживать старика в Багдаде на плаву сколь угодно долго, как бы ни старался весь остальной мир заставить его побыстрей уйти на покой.

— Прибыль уходит к Правителю?

— В основном да. Если мои сведения верны, то прибыль делится раз в квартал: Хаммуд удерживает свои десять процентов или сколько там, а остальное распределяется между подставными компаниями Правителя.

— А где они могут находиться?

— Не знаю. Может, в Лихтенштейне. Может, в Люксембурге. Может, в Панаме. Может, в Женеве. Швейцарцы хранят секреты не хуже панамцев, зато с ними приятней иметь дело. И потом, в Женеве говорят по-французски, а не на этом нелепом испанском.

Хофман пытался осознать то, что ему сказал Баракат.

— Значит, «Койот» — это более или менее собственный банк Правителя, а Хаммуд — его банкир. И все работает как часы.

— Да, пока кто-нибудь не пожадничает.

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, дорогой мой, среди арабов всегда ходят слухи про то, что кто-то пожадничал.

— Простите, Асад, но я вас не вполне понимаю.

— Я хочу сказать, что если я имею десять процентов, то могу вдруг вообразить, что заслуживаю двадцати процентов. Или, еще лучше, пятидесяти. Слаб человек. И если мне кажется, что никто не видит, у меня возникает искушение запустить лапу в корзину и взять их.

— И что, кто-то уже пожадничал?

— Откуда мне знать? Ну действительно, Сэм, не будьте наивным. Мы же говорим об Ираке, где никто и ни о чем не знает. — Баракат снова посмотрел на часы. Это означало, что интервью окончено.

— А допустим, кто-то из сотрудников Хаммуда обнаружил его лапу в этой корзине. Что произойдет с этим человеком?

— Харам, — сказал Баракат. Это арабское слово означало примерно: «Какой стыд!»

Хофман опять не понял, что он имеет в виду.

— А точнее?

— Боюсь, что этот человек должен умереть.

— Умереть?

— Да. Malheureusement.[9] Нехорошо. Харам.

Хофман был потрясен тем, как спокойно говорил Баракат о смертном приговоре тому, кто сунется в дела «Койот инвестмент». Он вспомнил о субботнем вечере, о Лине и о тушении сигарет. Баракат еще раз посмотрел на часы.

— Прошу вас, Асад-бей. Я должен понять еще одну вещь. Откуда вообще взялись эти деньги, с самого начала? Ведь речь идет о миллиардах долларов. Как удалось Правителю вывезти их из страны так, чтобы никто не узнал?

— Но это последний вопрос, дорогой мой. — Он укоризненно покачал пальцем, показывая, что Хофман злоупотребляет его гостеприимством. — Многие придерживаются того мнения, что источник денег — это комиссионные, которые брал Правитель за иракскую нефть. Пять процентов от всех доходов перечислялись куда-то на секретный счет. Оттуда и взялись деньги. Так думают многие, но я в этом не уверен.

— Почему?

— Потому что эту историю повторяют слишком многие. Она не может быть правдой. Нельзя хранить кучу денег в секрете, если об этом все знают. Так в этом мире дела не делаются.

— Откуда же тогда взялись деньги, если не из комиссионных за нефть?

— Я вам скажу, что я думаю. Но только потому, что почитаю вашего отца.

— Скажите.

— Десять лет назад правительство Ирака проворачивало дело с покупкой истребителей у Франции. Контракт был подписан. Но в это время Ирак вступил в войну с Ираном и ввели эмбарго на вооружение, поэтому истребители так и не были поставлены.

— Правильно. Я помню, что читал об этом деле.

— Но поскольку контракт был подписан, Ирак мог уже заплатить за истребители полностью, понимаете? И эти деньги уже могли быть переведены на некий номерной банковский счет в Швейцарии, где должны были лежать до того, как будут поставлены истребители.

— А что случилось, когда закончилась война?

— Уф! Деньги ушли. Или, по крайней мере, так можно предположить, следуя некоторой логике. Ушло два миллиарда долларов. А кто, как вы думаете, был агентом в этой сделке с Францией?

— Назир Хаммуд?

— Он самый. — Баракат посмотрел на часы. Разговор его сильно утомил.

— А кто еще может знать о «Койот»? Можете ли вы мне кого-нибудь назвать?

— Уже достаточно вопросов, мой любознательный друг. Вам пора уходить.

— Прошу вас, помогите, мне надо с чего-то начать.

Баракат вздохнул.

— Есть в Лондоне один человек, у которого с «Койот» очень много общих интересов. По-моему, они партнеры в нефтехимических делах. Он саудовец. Но он ни за что не станет с вами разговаривать. — Баракат поднялся из-за стола и стал потихоньку выпроваживать Хофмана.

— Как его зовут?

— Достаточно, — сказал Баракат. — Вы начинаете капризничать. Это несимпатично.

Хофман уже стоял в холле, за дверью кабинета Бараката. Он знал, что уже превысил все, даже самые широкие лимиты арабского гостеприимства, но выбора у него не было. Ему нужна была информация.

— Как его зовут? — повторил он.

— Принц Джалал бин Абдель-Рахман, — сказал Баракат. Он покачал головой, тяжело вздохнул, как уставший школьный учитель, и закрыл дверь.

Оставшись один в холле, Хофман почувствовал некое головокружение, как будто он оказался в свободном падении и летел из настоящего в прошлое. Имя, названное Баракатом, было ему очень хорошо знакомо. Этот человек был когда-то его клиентом, почти другом, пока не обратился к нему с делом настолько возмутительным и в то же время настолько банальным, что Сэм пришел к выводу о невозможности продолжения своей карьеры банкира. Если и был на свете человек, которого можно считать ответственным за нынешнюю судьбу Сэма, то это был принц Джалал. Вот уж с кем ему меньше всего хотелось увидеться.

Но хуже всего было то, что Баракат ошибся. Джалал охотно побеседовал бы с Сэмом Хофманом — был бы повод.

Глава 9

На этой неделе в вашингтонский офис адвокатской конторы «Хаттон, Марола и Дьюбин» пришла срочная бандероль. В один день с ней пришло еще несколько десятков бандеролей, но к этой отнеслись по-особому. Ее мнимого получателя, Артура Т. Пибоди, хотя и значившегося в партнерах фирмы, на самом деле не существовало. Это был псевдоним, которым пользовался старший партнер, Роберт 3. Хаттон, для конфиденциальных связей. Вся почта, адресованная мистеру Пибоди, немедленно изымалась из экспедиции старшим клерком, работавшим в фирме со дня ее основания, и доставлялась в кабинет Хаттона на верхнем этаже здания.

Кабинет выходил окнами на одну из редких зеленых площадок в центре делового квартала старого города — Фаррагат-сквер. Фирма предпочла остаться в этом достопочтенном районе в то время, когда почти все остальные крупные адвокатские конторы переместились либо на восток — на «новую» Пенсильвания-авеню, либо на запад — в «новый» Вест-Энд. Хаттон же остался неподалеку от своего Афинского клуба, где он любил играть в сквош. Единственной особенностью его кабинета было отсутствие каких-либо индивидуальных украшений: ни декоративных тарелок, ни аттестатов и дипломов в рамках, ни фотографий Хаттона, обменивающегося рукопожатиями со знаменитыми людьми, ни даже семейных снимков. Только сам хозяин сидел за большим столом, наблюдая из окна человеческую комедию Вашингтона.

Когда принесли срочную бандероль, Хаттон разговаривал по телефону. Он взглянул на нее, заметил лондонский адрес отправителя и отложил в сторонку до окончания разговора. На другом конце провода был американский сенатор, считавший (и, видимо, не без оснований), что против него может быть выдвинуто обвинение. Выслушав его в течение нескольких минут, Хаттон дал ему один из тех выразительных советов, которые сделали его знаменитым: «Ничего не предпринимайте». Это был его всегдашний совет, и почти всегда он оказывался верным.

Роберт Хаттон сумел превратить свою юридическую фирму в один из столпов вашингтонского истеблишмента. Как и большинство фирм, работавших в столице, она выросла из недр демократической партии. Создана она была в 60-х годах группой молодых юристов эры Кеннеди, решивших, что, поскольку времена рыцарства истекли, пора начать всерьез делать деньги. Этим они и занялись. В течение тридцати с лишним лет фирма преуспевала как при демократической, так и при республиканской администрации и дошла до состояния перманентного процветания. Ее клиенты, как правило, уже не помнили, что делали старшие партнеры до основания фирмы. Между тем все они пришли из разных сфер. Сеймур «Сай» Дьюбин был помощником адвоката-представителя парламентского комитета транспорта и связи. Джон Марола возглавлял сектор расследования коллективных преступлений в криминальном отделе министерства юстиции. Что касается Хаттона, то даже старые друзья затруднялись сказать, чем он занимался до прихода в частную практику, — вроде бы чем-то в дальних краях, что уже содержало в себе некий намек. Если его настойчиво расспрашивали важные клиенты, то Хаттон говорил, что когда-то давно он работал в Цирковом и развлекательном училище,[10] и при этом подмигивал. Понимали они или нет — так или иначе, объяснений больше не требовалось.

К началу 90-х годов в фирме «Хаттон, Марола и Дьюбин» работало уже свыше ста юристов. Как и большинство крупных юридических фирм в городе, они предлагали полное обслуживание и брались урегулировать любые проблемы, которые могли возникнуть у их основных клиентов, так что обращаться за юридическими советами куда-либо еще нужды не было. В фирме был отдел налогообложения, возглавлявшийся Дьюбином, отдел криминальной безопасности во главе с Маролой, а также отделы судебной практики, недвижимости и консультирования. Доходы фирмы росли из года в год. Большинство объясняло ее исключительные успехи искусством юристов и широким кругом клиентов. В это объяснение верили все, кроме членов комитета по управлению фирмой, которые знали, что это неправда. Правда же о фирме «Хаттон, Марола и Дьюбин» состояла в том, что большая часть ее деятельности — сколь ни полезной была она сама по себе — была лишь прикрытием для настоящей работы: обслуживания горстки видных и богатых арабов.

Эти клиенты имели дело исключительно с Хаттоном. Во многих случаях он был единственным человеком в фирме, знавшим настоящие имена тех людей, защитой интересов которых все так усердно занимались. Хаттон сам делил работу между исполнителями, а потом собирал результаты. Он создал систему, слегка напоминавшую систему ЦРУ: его личные клиенты были известны в фирме только под псевдонимами. Он использовал простые английские и валлийские фамилии вроде Смита или Джонса; иногда, чтобы еще больше всех запутать, вводил латинские или японские фамилии. Система работала достаточно гладко. Младшему партнеру поручалось подготовить, скажем, записку для иностранного клиента Губерта Дж. Смита о налоговых последствиях приобретения тысячи акров обрабатываемой земли в сельских районах Вирджинии. Эта записка подготавливалась, после чего фирма оформляла покупку, как правило на одну из десятков контролируемых ею подставных компаний. Настоящий покупатель мог жить где-нибудь в Джидде, но младший партнер об этом никогда не знал. Если кто-нибудь начинал задавать вопросы, Хаттон немедленно отвечал: «Ничего не предпринимайте». И проблемы в конце концов рассасывались.

Сенатор на другом конце провода наконец согласился с мнением Хаттона и дал ему возможность положить трубку и заняться другими делами. Хаттон открыл срочный пакет, адресованный Артуру Т. Пибоди, и извлек его содержимое — меморандум на девяти страницах. Кто и зачем его подготовил, указано не было; на титульном листе помещалось лишь краткое описание содержания, напечатанное заглавными буквами: «ПОСЛЕДНИЕ ДЕЙСТВИЯ СЭМЮЭЛА ХОФМАНА». Хаттон прочитал сообщение сначала мельком, потом — во второй раз — внимательно. Закончив, он взял меморандум и пошел к двери в дальнем углу кабинета. Дверь была окрашена в тот же спокойный цвет беж, что и весь кабинет, и была едва заметна. Но сделана она была из прочной стали и запиралась на двойной замок. Хаттон сначала набрал код, затем вынул из кармана большой ключ и повернул врезной замок. Дверь вела в маленькую комнату без окон, размером с личный туалет. Это была комната для конфиденциальных документов Хаттона, где он хранил все важные материалы, относящиеся к его нестандартной практике. Отперев один из стоявших в ней сейфов, он положил туда меморандум.

Покинув эту комнату и снова заперев ее, Хаттон вышел к секретарше за утренними телефонными сообщениями. На верху стопки лежало одно сообщение с пометкой «Срочно» от старого лондонского друга — человека, который много лет состоял на ответственной государственной службе, а теперь отошел от активной деятельности. Хаттон тут же позвонил ему. Разговор длился более двадцати минут — для Хаттона это было много, — после чего он снова подошел к стальной двери в комнату с документами и повторил сложную процедуру открывания. В комнате он отпер другой сейф и достал фамилию и номер телефона одного адвоката в Маниле. Филиппинский адвокат тоже был старым другом Хаттона и в годы правления Маркоса работал в службе безопасности. За время работы с «важными» материалами Хаттон завел сотни таких знакомых и заботился о том, чтобы они регулярно получали работу или какую-нибудь иную помощь, которую могла им предоставить фирма «Хаттон, Марола и Дьюбин». Для Хаттона было делом чести, чтобы все занятия в этом мире так или иначе сводились к основной деятельности — делать деньги, прятать деньги и, в случае успеха двух первых дел, тратить деньги.

Хаттон сам позвонил в Манилу. Извинившись за то, что разбудил в такое время (на Филиппинах была середина ночи), и ограничившись минимальными вступительными фразами, позволившими собеседнику собраться с мыслями, Хаттон изложил свое дело. Оно было простым и бесхитростным и отняло не более пяти минут, после чего Хаттон поблагодарил филиппинского друга и пригласил его к себе в загородный дом, когда тот будет в Вашингтоне.

Этот короткий телефонный разговор привел в действие цепочку событий, произошедших в разных концах света. Наутро в Маниле филиппинский адвокат позвонил своему знакомому в министерство иностранных дел и изложил особую просьбу. Дипломат, в свою очередь, организовал отправку срочной телеграммы из министерства в филиппинское посольство в Лондоне. Лондонский сотрудник, принявший телеграмму, поступил согласно полученному предписанию и набрал номер одной финансовой консалтинговой компании. На конце цепочки оказался Сэм Хофман.

— «Хофман ассошиейтс», — ответил он в трубку. — Чем могу быть полезен? — Сэму приходилось отвечать на звонки с тех пор, как женщина из Вест-Индии, работавшая у него секретаршей, уволилась и стала певицей в кабаре.

— Говорит советник Костанца из филиппинского посольства, — сказали на другом конце. — Прошу прощения за беспокойство, но меня попросили передать вам сообщение.

При упоминания о Филиппинах Сэм забеспокоился. В течение прошедшей недели его все больше и больше волновала судьба его филиппинского «клиента» и то, что он не может с ним связаться.

— От кого это сообщение?

— Сообщение от мистера Рамона Пинты.

— Прекрасно! — воскликнул Сэм. — Я жду от него вестей. Как у него дела?

— Вы, кажется, выполняете для него какую-то работу? — Дипломат продолжал разговор по своему сценарию.

— Да, я старался помочь ему. У него погибла жена, и ему больше не к кому было обратиться. Как он? У него все в порядке?

— Да. Рад сообщить вам, что мистер Пинта вчера уехал домой на Филиппины к своим родным.

— А-а! — осторожно сказал Хофман. — Приятно слышать.

— Перед отъездом мистер Пинта попросил в посольстве передать вам сообщение. Для этого я и звоню.

— Хорошо. Что же это за сообщение?

— Мистер Пинта просит передать вам, что, поскольку он уезжает домой, вам нет необходимости заниматься делом, по поводу которого он к вам обратился. Он просит вас прекратить расследование. Он сказал, что вы поймете, о чем идет речь.

— Понятно, — тихо ответил Сэм. — Благодарю вас.

Повесив трубку, Хофман шарахнул ладонью по столу так, что ее пронзила боль. Он прекрасно понял, что означало это сообщение. Оно означало, что Рамона Пинты, маленького человечка с плохими зубами, уже не было в живых.

Часть вторая

Дурной глаз

Глава 10

Кафе «Энвил» начало заполняться в половине шестого, когда конторские здания, стоящие вдоль Найтсбридж, стали выпускать своих ежедневных узников. Сэм Хофман сел у окна, чтобы наблюдать за фирмой Хаммуда, находившейся на другой стороне улицы. Он отсчитал шестой этаж и пробежал взглядом по окнам. В большинстве кабинетов еще работали, свет не горел только в большом угловом кабинете; но шторы были закрыты, и что делается внутри — видно не было. При вечернем освещении фасад дома казался розоватым. Огромная отвратительная свинья-копилка, подумал Хофман: набита деньгами, но недоступна для людей. Он ждал, когда выйдет Лина Алвен.

Рядом с Хофманом села молодая женщина в короткой юбке; на голове у нее была бейсбольная кепка, повернутая козырьком набок. С ушей в качестве сережек свешивались два презерватива. Она попросила у Хофмана огонька, причем произношение у нее было чисто американское. Хофман зажег ей сигарету и продолжал наблюдать за домом. Тогда она встала и ушла, а через несколько минут на ее место сел молодой парень, судя по его речи, с севера Англии, в глянцевом двубортном костюме и с портативным телефоном. Держа в одной руке пиво, а в другой — телефон, он стал названивать друзьям домой — в Виган или Сканторп или куда-то еще — и хвастаться тем, как много денег он зашибает в большом городе. Торговал он то ли наркотиками, то ли средствами самозащиты — понять было трудно. Потом он заметил американку, теперь сидевшую за стойкой бара, и отправился договариваться с ней. Хофман почувствовал себя старым: такие манеры были ему не по душе.

На улице возник шум: полицейская патрульная машина внезапно сорвалась со своего места и с сиреной, ревущей, как огромная гармоника, помчалась по Найтсбридж в направлении «Хэрродса». Сначала Хофман подумал, что там опять получили предупреждение о взрыве, однако вой сирены постепенно затих где-то в ущельях Белгравии.

Сразу после пяти часов на шестом этаже, где работала Лина, стали тушить свет по очереди во всех кабинетах, и из дверей потянулся поток людей. Чтобы не пропустить ее, Хофман подошел к дверям кафе. У тротуара стоял посыльный с мотоциклом — блондин с соломенными волосами, похожий на моторизованного викинга, и, вертя в руках шлем, ловил последние лучи заходящего солнца. Встретившись взглядом с Хофманом, посыльный отвернулся, сел на свою огромную «хонду», завел мотор и умчался.

Все-таки Хофман чуть не пропустил Лину — так быстро она выскользнула из двери и проворно затесалась в толпу. Он заметил лишь плотную темную копну ее прически и резкий профиль, удаляющиеся в потоке понурых пешеходов, тут же потерял ее из виду и снова обнаружил уже на углу, где она остановилась, чтобы перейти улицу. Хофман подумал, что сейчас не стоит показываться ей на глаза — они были еще очень близко от офиса, и прошел за ней еще ярдов тридцать. Лишь когда они оказались в парке, по горбатому мостику перешли Делл — небольшую лужайку, покрытую цветами и папоротниками, — после чего Лина направилась вверх в сторону Мраморной арки, Хофман ускорил шаг и почти догнал ее. Услышав шаги, она обернулась, а когда узнала Хофмана, на ее лице отразились одновременно страх и облегчение.

— Привет, — сказал Хофман. — Какая встреча!

— Уходите, — ответила она и быстро оглянулась вокруг — не видит ли их кто-нибудь. Если не считать женщины, сидевшей на скамейке и слушавшей свой «Сони Уолкмэн», да школьника-пакистанца, игравшего с футбольным мячом, они были одни. Ее взгляд снова остановился на Хофмане; теперь в нем сверкал скорее гнев, чем страх. — Вам нельзя было этого делать. Я не могу разговаривать с вами. — Она резко повернулась и быстро пошла дальше по направлению к Парк-Лейн.

— Эй, погодите же минутку. — Хофману пришлось бежать, чтобы догнать ее. — Мне нужно вам кое-что сказать. — Он попытался взять ее за руку, но она отдернула ее.

— Я не могу, — сердито сказала она. — Здесь опасно, могут увидеть.

Хофман обвел взглядом склон холма и показал на его вершину, где в закрытом от глаз малолюдном уголке находилась сторожка смотрителя парка.

— Там нас не увидят, — сказал он. — Всего на несколько минут, правда. Нам надо поговорить.

Лина внимательно посмотрела в том направлении. Кажется, там никого не было, но знать наверняка было нельзя. Хофману удалось взять ее за руку, и они молча пошли в сторону узкой ложбинки, через каждые несколько шагов оборачиваясь, чтобы убедиться, что никто не идет следом. Войдя в густой кустарник, Хофман остановился и повернулся к ней.

— Мне необходимо было вас увидеть, — начал он, — чтобы предупредить о вашем боссе, Хаммуде. Он опасен.

Она скептически посмотрела на него.

— Да что вы говорите! Хаммуд опасен? Какая интересная мысль! — Она встряхнула головой.

— Я серьезно, — сказал Хофман. — Вы помните филиппинца, приходившего ко мне по поводу жены? Он исчез. Мне позвонили из посольства и сказали, что он уехал домой и больше не нуждается в моей помощи, но это ложь. Я думаю, Хаммуд велел убить его только за то, что он пришел ко мне. Теперь я волнуюсь, что они пойдут за вами.

— Они уже шли, — ответила Лина ледяным голосом. — Как вы не понимаете? — Она двинулась дальше, к островку деревьев и кустарников, образующих естественное укрытие. Хофман последовал за ней.

— Когда? — спросил он.

— После вечеринки у Дарвишей. Начальник службы безопасности предупредил меня насчет контактов с иностранцами. Кажется, он вас знает.

— Что вы ему сказали?

— Правду. Я сказала, что не виделась с вами раньше и не имею намерения видеться вновь. Так теперь вы оставите меня в покое?

— Простите меня, — сказал Хофман. — Я не знал. Но здесь безопасно. Я уверен, что за мной никто не шел. И я очень рад вас видеть. — Он попробовал улыбнуться.

Лина не ответила. Здесь, в укрытии, под пологом деревьев стоял запах влажного мха, стелившегося под ногами. Она вдруг вспомнила, что в такой же рощице она в первый раз позволила одному мальчику положить руку себе на грудь. Потом, когда он полез другой рукой в ее трусы, она вырвалась и убежала.

— Мне надо идти, — сказала она.

Хофман понял, что должен отпустить ее. Он передал ей предостережение, и каждую минуту, проведенную с ним, она рисковала. Но он еще не все ей сказал. Наклонившись к ней так, что его губы почти касались ее уха, он тихо сказал:

— Мне нужна помощь.

— Какая?

— Информация о Хаммуде, с которой можно было бы пойти в полицию. Этот человек опасен. Если кто-нибудь что-нибудь не предпримет, он так и будет терроризировать людей.

— Это меня не касается, — так же тихо ответила она. — Я черкнула Пинте пару строк по поводу жены, и все. Это была обычная вежливость.

Хофман умоляюще посмотрел на нее, как тогда, на вечеринке. Они уже подошли к концу лесистого укрытия. Метрах в пятидесяти от них гулял по тропинке мужчина с собакой. Времени было мало. Но Хофман знал, что он занят не милосердием, а работой. У него был клиент, пусть даже уже мертвый, и ему по-прежнему нужна была информация.

— Кто на самом деле хозяин «Койот»? — спросил он шепотом. — Вы знаете?

— Перестаньте! — ответила она.

— Прошу вас. Мне нужна помощь. Я обещал Пинте, что сделаю что-нибудь, но я не могу пойти в полицию без информации. Что делает Хаммуд в Ираке?

— Перестаньте! — повторила она и ускорила шаг, почти перейдя на бег. Длинноногая, со стрижеными волосами, она была похожа на цирковую лошадь.

Хофман бросил последнюю карту. Больше у него не было ничего.

— Что такое «Оскар трейдинг»?

Лина обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее лицо внезапно побледнело.

— Я не знаю, — отрезала она. — Оставьте меня в покое!

Они уже вышли из своего укрытия и снова были на открытой лужайке, на тропинке, шедшей по диагонали к Уголку ораторов. На ней через каждые несколько десятков метров стояли скамейки, и отдельные стойкие гуляющие отдыхали на них в одиночестве в сгущающихся сумерках. Хофман быстро обвел их взглядом и вдруг остановился на одном человеке, сидевшем метрах в тридцати от них и задумчиво читавшем газету. Он уже видел его раньше. Теперь этот человек был без шлема и в сером френче поверх другой одежды, но это был тот же соломенный блондин — посыльный с мотоциклом, полчаса назад загоравший перед «Энвилом». Хофман оглядел лужайку, не зная, что делать. Лина заметила, как изменилось его лицо.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал Хофман, но медлить было нельзя. Подумав секунду, он заговорил шепотом: — Слушайте меня, Лина. Пожалуйста, сделайте в точности то, что я скажу, и все будет нормально. Поняли меня? Во-первых, дайте мне пощечину. А потом крикните мне как можно громче, чтобы я прекратил вас преследовать. И убегайте. Ясно?

По ее глазам было видно, что она поняла, но ее сковал ужас от мысли, что за ними следили.

— Делайте же это, черт возьми! — прошептал Хофман. — Ну!

Очнувшись от его голоса, она сильно размахнулась и с громким треском влепила ему ладонью по щеке.

— Перестань за мной ходить! — крикнула она. Ее ярость была настоящей, глаза сверкали. — Ублюдок! Говорила я тебе после того вечера, что видеть тебя не хочу, и еще раз повторяю. Проваливай! — Она ударила его снова, еще сильнее, и пустилась бежать через лужайку к Парк-Лейн.

Сидящие на скамейках, в том числе мотоциклист, уставились на них. Хофман проводил Лину взглядом, чувствуя жжение на щеке и ругая себя за глупость. Но по крайней мере, он устроил ей алиби.

Глава 11

Убежав от Хофмана, Лина бродила как во сне. Она пересекла Парк-Лейн и пошла в южном направлении, потом налево в Мэйфер, потом опять на юг к Пикадилли. Она шла бесцельно, почти наугад, словно пытаясь убежать не от какого-то человека или из какого-то места, а от чего-то, гнездившегося внутри нее. Она старалась придумать, что теперь сказать профессору Саркису, но тревога не оставляла места для мыслей. Она чувствовала, что буквально заболевает, хотя всего несколько часов назад была совершенно здорова. И единственное лечение состояло в непрестанном движении. Она вошла в метро на Грин-парк и проехала одну остановку до вокзала Виктория, где несколько минут шла в потоке пригородных пассажиров. Она думала, что люди Хаммуда, наверно, следят за ней даже здесь — словно надоедливая лампочка, которую не выключишь, потому что не знаешь, где она. Затем она вернулась в подземку и по кольцевой линии проехала одну остановку до Слоан-сквер. Она все еще боялась ехать домой, поэтому вышла и решила подождать следующего поезда.

Лина села на деревянную скамью посреди грязной станции и стала рассматривать рекламы с женщинами, сбросившими одежды в приливе энтузиазма по поводу тоника и конфет. У выхода бродячий музыкант с расстроенной гитарой пел песню Боба Дилана. Вдоль скамеек бродила цыганка в лохмотьях, выпрашивая деньги на непонятном языке. Духовное опустошение вокруг вполне соответствовало смятению, царившему в ее душе. Внезапно Лина ощутила потребность прочитать молитву, но кажется, она не помнила ни одной. В этом была еще одна ее проблема: отчуждение от своей религии! Она по-прежнему пекла печенье на праздник «Эйд аль фиттир» и просила Господа ниспослать здоровье всякому, входящему через переднюю дверь, но молиться она не умела. Ее вера была чем-то вроде смутного арабского унитаризма — ощущение Аллаха, скрывающегося где-то там, далеко, являющего себя в восходах солнца, цветах, рождении детей, но недостижимого в трудные минуты. Подошел следующий поезд, его двери зазывно распахнулись. Лина вошла, села и закрыла глаза, чтобы не видеть грязь и суматоху кольцевой линии. В качающемся вагоне она повторяла про себя по-арабски молитву, которую когда-то слышала от отца: «Господь — свет небес и земли. Свет Его, словно…» Она старалась вспомнить дальше, но не могла. Единственное, что она смогла вспомнить, — это самую простую молитву: «Ла илаха илла-Ллах. Мохаммед расул Аллах» — «Нет Бога кроме Бога, и Мухаммед Его пророк». Молиться было странно. Ее молодые арабские друзья очень удивились бы: молитвы — это для иранцев и ненормальных с ватными бородами. «Ла илаха илла-Ллах. Мохаммед расул Аллах». Она повторяла ее снова и снова, и эти слова успокаивали ее, словно звуки воды, журчащей по камням. Поезд подъехал к ее остановке в Ноттинг-Хилл-Гейт, но Лина проехала до Бейсуотера, и оттуда пошла пешком домой.

«Харам». Все это было так похоже на игру — молитва, пересадки, пропущенные остановки. Она вовсе не старалась обмануть людей Хаммуда: они уже видели все самое худшее и знали все, что можно было знать. Она старалась обмануть более серьезного врага, настоящую причину ее несчастий, всемогущую, но невидимую силу, которую арабы называют «Аль Айн» — «Дурной глаз».

При всех ее запутанных отношениях с Богом Лина верила в Дурной глаз. Это была природная сила, вездесущая и совершенно непредсказуемая. О Дурном глазе люди говорили очень неопределенно — как о воплощении злой судьбы или рока, но он был чем-то более определенным и зловещим. Дурной глаз был воплощением той темной стороны человеческой натуры, которая желает страданий другим людям, — злобы, наслаждения чужими мучениями, жажды мести. Дурной глаз был вашим злейшим врагом: он отнимал у вас то, чем вы больше всего дорожили. Если у вас были красивые ноги, и Дурной глаз видел, что люди восхищаются ими, он устраивал ужасную катастрофу, и ваши ноги ломались или искривлялись. Если вы любили читать книги, Дурной глаз делал так, что вы слепли. Если вы родились музыкантом, он делал вас глухим. Чтобы уберечься от этой коварной силы, вы должны были ее перехитрить. В этом была единственная надежда. Когда в Ираке у кого-то рождался ребенок, простые женщины-соседки говорили: «Фу, какой некрасивый ребенок». Это и значило обмануть Дурной глаз, чтобы он думал, что завидовать нечему, поэтому нечего и портить и можно оставить ребенка в покое.

Но что, если Дурной глаз так настойчив в стремлении все испортить, что все ваши уловки и пересадки с поезда на поезд не помогают? Тогда вы должны прибегнуть к крайней мере. Добравшись наконец до своей квартиры на Лэнсдаун-Уок, она прошла прямо в комнату и открыла коробочку с украшениями. В детстве ей, как и всем восточным женщинам, говорили, что есть специальный способ защититься от Дурного глаза — носить бирюзу, которая для Дурного глаза была то же, что крест для вампира. По-арабски этот камень назывался «фейруз», и не случайно то же имя носила самая любимая в арабском мире певица, которая пела о жизни предков, о потерянной невинности и о несчастной любви. Лина очень часто смеялась над этим предрассудком. Но сейчас она вынула бирюзовую брошку из коробочки и нацепила ее на свою шелковую блузку. Она почувствовала большое облегчение.


Лина включила телевизор, надеясь, что он развлечет ее, но вместо этого почувствовала себя еще более одинокой. Она натыкалась на сплошные комедийные шоу с заранее записанным ненатуральным смехом, на фоне которого герои говорили совершенно не смешные вещи. Она открыла баночку с супом, но поняв, что совершенно не хочет есть, вылила его в туалет. Потом она набрала номер своей университетской подруги Элен Копакен, жившей в Блэкхите, но телефон не отвечал. Она стала ходить из угла в угол своей маленькой комнаты. Ворота Иштар на плакате в сумерках казались входом в тюрьму.

Забредя в спальню, она извлекла из шкафчика фотографию своего единственного серьезного парня; в последнее время она доставала ее лишь когда ей становилось очень грустно. Ее отцу этот парень, наверно, понравился бы. Он тоже был иракским эмигрантом, семья его была еще более аристократичная, чем их, но они порвали со своими корнями настолько, что он уже не умел ни читать, ни писать по-арабски. Нрава он был мятежного и водил Лину в экзотические бары и на вечеринки, где баловались кокаином. В течение года он уговаривал ее переспать с ним, и наконец Лина уступила, надеясь, что эта награда смягчит его холодное сердце. Но после недолгой страстной любви он быстро потерял к ней интерес. Оказалось, что он такой же, как и все другие арабы. Он желал, чтобы его жена была девственницей. Положив снимок обратно в шкафчик, Лина прилегла на постель. Полежав так, она все же разделась, но тут же снова оделась и решила позвонить своей подруге Ранде Азиз.

— Шаку маку. — Лина старалась, чтобы голос ее звучал весело. На иракском сленге это означало примерно: «как поживаешь?»

— Что с тобой случилось после работы, хабибти? Я думала, мы встретимся на Нью-Бонд-стрит и пройдемся по магазинам.

Лина тихо простонала. У нее это совершенно вылетело из головы.

— Я виновата. Я была занята. Совершенно потеряла представление о времени. — У нее вдруг снова заколотилось сердце, и слова давались ей с трудом.

— Занята? С кем?

— Ни с кем. Даже не хочу об этом разговаривать.

— Ого. А он кто?

— Никто. Забудем об этом. Тяжелый случай. Я уже забыла.

— Слушай, у тебя все в порядке? Ты как-то странно разговариваешь.

— Все в порядке. Я просто устала.

— Ну ладно, возьми себя в руки, девушка.

— Слушай, Ранда, что ты сегодня делаешь? Что, если я приду к тебе?

— Конечно, приходи. Здесь Тони. Мы как раз собирались пообедать.

— А, конечно, я и забыла. Давай тогда в следующий раз. — Тони Хашем был новым богатым дружком Ранды. Лина по-прежнему старалась говорить весело, но, видимо, огорчения скрыть не смогла.

— Да перестань! Вот что. Приходи-ка ты через часок, о’кей? Я собиралась после обеда предсказывать Тони судьбу. Так я и тебе погадаю. Отдохнем немножко.

— Нет, ты занята. Вам с Тони лучше побыть вдвоем. Как-нибудь в другой раз.

— Да ну, приходи! Обязательно! Мне нужна публика. И тебе тоже, кажется, нужна компания.

— Да я могу еще куда-нибудь сходить. Просто я как-то странно себя чувствую.

— Значит, увидимся в десять, — сказала Ранда. — Принеси бутылку вина — и я твоя подруга навеки.


Лина быстро доехала до дома Ранды в Челси и нажала кнопку звонка ее квартиры, держа в руке бутылку вина. На улице стоял туман; подрагивая от холода, она прождала полминуты, пока хихикающая Ранда не открыла дверь. За ней стоял Тони Хашем — высокий, темноволосый, излишне красивый, даже во вред самому себе — и улыбался, как кот, только что проглотивший канарейку. Видимо, он всего секунду назад застегнул свой зиппер.

— Может быть, я пойду? — спросила Лина.

— Нет, нет, — ответила Ранда, оправляя платье. — Входи. Мы как раз готовили еду. Ты ведь знакома с Тони?

Лина кивнула. Тони был старшим сыном иракского бизнесмена-эмигранта, который, как и Марвен Дарвиш, в один прекрасный день вдруг стал богатым. Порядочные иракцы, говоря о таких людях, выразительно закатывают глаза. Тони абсолютно не интересовался политикой, и это спасло его от того, чтобы стать еще одним большим пройдохой. Его идеология начиналась и кончалась приятным времяпрепровождением, поэтому они с Рандой очень подходили друг другу.

Ранда открыла вино и наполнила стаканы. Протягивая один из них Лине, она заметила бирюзовую брошь.

— Фейруз! — воскликнула она. — У тебя что-то случилось?

— Нет, — быстро ответила Лина. — Во всяком случае, по-моему, нет. Мне просто показалось, что он хорошо смотрится.

— У-гу. Очень хорошо. — Ранда кивнула, но на лице ее осталось выражение сомнения.

— А у меня сегодня праздник, — весело заявил Тони, которому чужды были чьи-либо заботы, кроме своих.

— Что такое?

— Завтра мне исполняется тридцать, и меня уже не призовут.

— Значит, вы уже можете вернуться домой? — спросила Лина. Тони, как и многие молодые люди, оставался за границей для того, чтобы не попасть в армию.

— Почему бы и нет? В следующий раз им придется воевать без Тони Хашема. Так же, как и в прошлый раз, и перед этим.

Уже больше десяти лет война была в Ираке таким же явлением природы, как ветер и дождь. Во всех войнах основная тяжесть падала на плечи бедных людей, не имевших средств от нее увернуться. Для них одно страдание накладывалось на другое. А для людей типа Хашемов, Дарвишей и Хаммудов это было десятилетие новых возможностей. Правитель выходил невредимым из всех войн. Даже международные санкции становились возможностью делать деньги — для людей, которые имели хорошие связи, позволявшие переправлять вещи через границу.

— А может быть, больше не будет войны? — сказала Лина. — Может, он все-таки чему-то научился.

— Кто? Правитель?

Она кивнула.

— Ни за что! — заявил молодой Хашем, взбодренный стаканом вина. — Правителю война нужна, как младенцу молоко.

— Тони! — Ранда предостерегающе подняла руку. Иракцы не произносили таких речей даже дома, даже в Лондоне.

— Извини. — Он чмокнул ее в щечку. — Но Правитель уже мало что значит. Он уж не тот.

— Что-то ты больно смелый сегодня, — проговорила Ранда. — Но что ты имеешь в виду?

— Правитель нездоров, — тихо сказал Тони. — Я это слышал вчера вечером от одного из знакомых отца. Он сказал, что в Багдаде что-то случилось, и мой отец согласился. Я слышал, как они разговаривали.

— И что они говорили?

— Что в Багдаде могут возникнуть сложности, потому что родственники Правителя передрались. Братья борются друг с другом, а особенно — с их двоюродным братом Османом. Похоже, когда старика не станет, они устроят потасовку. Во всяком случае, так говорит отец. Я знаю, что он беспокоится, потому что только что перевел приличную сумму денег в Швейцарию, а он не стал бы этого делать, если б не было реальной угрозы.

— Ерунда какая-то, — сказала Ранда. — А ты как думаешь, Лина?

— Я ничего не думаю. — Лина нахмурилась; разговоры о Правителе напомнили ей о том, что случилось на работе.

Ранда сменила тему разговора.

— Я сделаю кофе, — сказала она. — Вам какой?

— Умеренно сладкий, — одновременно откликнулись Тони и Лина.

Ранда ушла на кухню и поставила на огонь латунную турку. Она дождалась кипения раз, потом второй, потом третий, а затем разлила черный кофе с гущей в три маленькие чашечки. Поставив их на подносик вместе со сладким арабским печеньем, она отнесла его в гостиную.

— Пейте кофе, дорогие мои, — сказала она, — а потом я прочитаю ваши судьбы.

Все трое принялись за свои чашечки, потягивая сверху густую черную жидкость и оставляя тяжелый осадок на дне. Тони закурил, зажег сигарету для Ранды и предложил Лине.

— Нет, спасибо, — отказалась Лина. — Я бросила.

— Давно? — спросила Ранда. — Ты, кажется, действительно чем-то обеспокоена. Поверь, Дурному глазу все равно, куришь ты или нет. Покури, это успокаивает.

— Ну, хорошо, — согласилась Лина и взяла из пачки сигарету.

Тони первым допил кофе, оставив на дне темный слой осадка. Он поставил чашечку на блюдце вверх дном и стал ждать, когда осадок застынет и превратится в узор, который и определит его судьбу.

— Ты тоже, — сказала Ранда, кивнув Лине.

— Давай не сегодня, — попросила Лина. — Я что-то не в настроении.

— Давай-давай, — не отставала Ранда. — Ты должна услышать что-нибудь приятное, а я чувствую, что сегодня судьбы будут только хорошие. Дурной глаз где-то далеко. — Подзуживаемая подругой, Лина тоже перевернула свою чашку.

Когда гуща в чашке Тони подсохла, Ранда подняла ее и поднесла к свету. Она медленно поворачивала ее в руке, рассматривая все стенки, и наконец улыбнулась. Простой смертный не увидит в такой чашке ничего, кроме кофейного осадка, застывшего случайным узором, но для Ранды в ней содержалась вся вселенная.

— Я вижу петуха, — объявила она, указывая на пятно неопределенной формы. — Большого петуха. Это очень хорошо. Это означает, что ты человек гордый — гордишься собой, своей статью. — Она подмигнула ему и продолжала: — Потом я вижу рыбу. Это тоже очень хорошо. Это означает удачу. Посмотри, видишь этот маленький зигзаг? Это и есть рыба. Ты счастливчик, с тобой происходят всякие приятные события. И ты гордишься этим, но не чересчур.

Потом я вижу большое открытое пространство. — Она указала место, куда не распространился черный поток. — Это очень хорошо. Проблем у тебя нет. Ты живешь беспечно, ни о чем не беспокоясь.

— Это я освободился от армии! — воскликнул Тони.

— Да, возможно, именно это.

— Отлично!

— Теперь, после большого открытого пространства я вижу башню славы! Это очень важно. — Она указала на длинный след стекавшего осадка, доходящий до края чашки. — Ты видишь башню славы? Значит, вскоре тебя ожидает какое-то большое свершение. Может быть, ты получишь много денег. Да, скорее всего. Много денег.

— Йа салам! — воскликнул Тони. — Почему бы и нет?

— А теперь, — она вся аж засияла, — может, ты мне не поверишь, но я это ясно здесь вижу. Я вижу невесту! Что же это еще может означать? — Она указала на последний черный комочек застывшего осадка. — Да, это невеста. Посмотри — вот лицо, а вот фата. Вот здесь нос и подбородок. Видишь? Значит, ты скоро женишься.

— А кто она? Она красивая?

— О да, — ответила Ранда, — очень красивая. И очень сексуальная.

Тони нежно поцеловал ее в губы. Лина даже подумала, не отправятся ли они опять вдвоем на кушетку, но Ранда высвободилась и повернулась к подруге. У нее еще были дела.

— Теперь твоя очередь, — сказала она, поднимая чашку Лины. Она поднесла ее к свету и нахмурилась. Потом повернула ее на 180 градусов, вгляделась повнимательней и опять нахмурилась. — Наверно, это моя чашка, — сказала она.

— Нет, — ответила Лина, — это моя. А в чем дело?

— Ничего особенного. Просто странно, вот и все.

— Так читай.

— Может, потом. Давайте выпьем еще вина.

— Нет, ты прочитай! — повторила Лина.

— О’кей. — Она вдохнула поглубже. — Во-первых, видишь все эти пятнышки? — Она указала на место, покрытое маленькими круглыми пятнышками застывшего кофе.

Лина кивнула.

— Это глаза. На тебя смотрит множество людей. Это означает зависть — люди завидуют тому, что ты имеешь, и хотят этим завладеть.

Лина взялась за бирюзовую брошь, ища защиты. Дурной глаз забрался и в эту чашку.

— О’кей. Значит, эти люди на тебя смотрят. Почему — не знаю. А потом начинается какая-то суматоха. Вот здесь, смотри. — Она указала на изогнутую, прерывистую полоску застывшего кофейного осадка, похожую на полосу серого тумана. — Это означает неразбериху. Вокруг тебя все вертится, а ты не знаешь, что делать.

— А что потом?

— Очень забавная форма. Смотри-ка, вот здесь. Видишь? По-моему, это верблюд. Да, это верблюд. Видишь четыре ноги?

— А что означает верблюд?

— Это хорошо. Это значит, что ты поедешь за границу. Да, это хорошо.

Лина похолодела.

— А эта страна, куда я поеду, — это может быть Ирак?

— Может. Хотя я не знаю. Наверно, нет. Зачем тебе ехать в Ирак? Нет. Это, наверно, что-нибудь приятное. Франция. Или Таити.

— А что дальше?

— Дальше что-то непонятное. Здесь сплошная чернота. Правда, все черно. Никакого узора не видно.

— Дай, я посмотрю, — попросила Лина. Она взглянула на то место, куда указывала Ранда, и увидела широкую полосу засохшего осадка, темную и непроницаемую. Она покачала головой. — Я знаю, что это означает. Чернота означает несчастье.

— Иногда да. Она может означать несчастный случай или горе. Но может быть и так, что она заслоняет настоящий узор. Поэтому не беспокойся. Я не думаю, что здесь несчастный случай. Может быть, и хороший.

— Ты слишком стараешься говорить приятное. А что после черноты?

— Это тоже в общем-то странно. Потом все чисто. Никогда не видала такого рисунка. Такая чернота — а потом ничего. — Она показала чашку Лине. После темной полосы стенка чашки — примерно на половину всей ее окружности — была совершенно чистой, словно кофе по этой стороне вообще не стекал.

— О Господи. Что же это значит?

— Не знаю. Но думаю, что это хорошо. Это долгий, долгий период без всяких проблем после всей этой черноты. Видишь? Ты как будто прорвалась сквозь тучи в чистое небо. Вот что это, видимо, означает.

— Продолжай. Скажи мне правду, Ранда. Что еще это может означать?

— Я точно не знаю. Разные люди разбирают узоры по-разному.

— Что это означает? — Голос Лины повысился почти до крика.

— Кое-кто может прочитать это по-другому, но я бы не стала им верить. Ты все же хочешь, чтобы я сказала?

— Да.

— О’кей. Иногда такое большое чистое пространство после такой черноты означает, что какой-то человек попадает на небеса. В рай. В абсолютную чистоту.

— То есть умирает.

— Да, умирает.

— Кто этот человек? Это я?

— Может быть, ты. Или кто-то, кого ты любишь. Но говорю тебе, Лина, я не считаю, что здесь говорится именно так. Я думаю, что здесь, после трудного времени, когда люди смотрели на тебя, а потом произошла неразбериха, ты будешь счастлива долго-долго. Абсолютное счастье.

— Don’t worry, be happy![11] — беспечно пропел Тони. Ему стало скучно. Ему хотелось вернуться на кушетку и позабавиться с подружкой.

— Правильно. Be happy! — повторила Ранда.

— Ну, ладно, — проговорила Лина, — мне пора.

— Я провожу тебя до двери, — сказала Ранда, беря подругу за руку. Лина шла медленно и неуверенно, приостанавливаясь на каждом шагу. Когда они вышли в холл, Ранда прикрыла дверь, чтобы Тони ничего не слышал.

— А теперь послушай меня, — тихо сказала она. — Забудь про всю эту историю с гаданием. Это все чушь и предрассудки. Я не знаю, чем ты расстроена, но могу сказать одно: ты слишком волнуешься по поводу работы. В последние дни ты выглядишь ужасно. Ты понимаешь? Ужасно. Говорят, профессор Саркис на днях ругал тебя за что-то. Это правда?

Лина кивнула.

— Пусть профессор Саркис поцелует меня в задницу. Слышишь? В задницу!

Лина постаралась засмеяться, но у нее получился лишь громкий выдох.

— Серьезно, голубушка, если ты позволишь Хаммуду и его ребятам за тебя взяться, они тебя с ума сведут. Они абсолютные психи. Так что не бери в голову. Что они могут тебе сделать самого плохого? Выгнать, правильно? Здесь же не Багдад, у них нет армии, и единственное, что они делают, — это всех пугают. У тебя же нет родственников в Ираке?

— Есть, — сказала Лина. — Один человек. Тетка.

— Ой, извини. Ты мне никогда не говорила. Но поверь мне, они ей ничего не сделают. У них есть гораздо более серьезные заботы. Так что черт с ними, говорю тебе. Пусть сами играют в свои игры. Конечно, надо брать у них деньги, но не давать им тебя изводить. Я права?

— Я молилась сегодня, — сказала Лина.

— Ты — что делала? — Как и большинство других молодых знакомых Лины, как христиан, так и мусульман, Ранда была откровенно светским человеком. Религия мешала бы им приятно проводить время. Только фанатики могут распевать «Маки вали илла Али» («Нет правителя кроме Али») и отрубать людям руки за воровство.

— Я молилась, — повторила Лина.

Ранда тряхнула головой. Ее подруге было еще хуже, чем она думала.

— Тебе дать валиум? У меня есть лишний.

— Нет, — ответила Лина, — я в порядке.

— Не давай им тебя изводить, — повторила Ранда. — Помни: страх — вот и все, на чем они играют. А теперь иди и выспись хорошенько.

Лина кивнула. Ранда была права. Но она не была уверена, что такими бодрыми словами можно провести Дурной глаз.

Глава 12

Вечером Сэм Хофман позвонил принцу Джалалу бин Абдель-Рахману. Он решил, что это ему наказание за сегодняшнюю ошибку с Линой, и за другую ошибку, еще раньше, с поваром-филиппинцем, и за много-много ошибок, которые он совершил за все эти годы, пытаясь доказать, что он вовсе не такой эгоистичный и безответственный человек, каким его считал этот саудовский принц. К счастью, Джалал на этой неделе был в Лондоне, и он, конечно, рад был бы снова увидеться с Сэмом спустя столько лет, и почему бы не сегодня же вечером? Если арабы и умели делать что-нибудь лучше, чем разжигать вражду, так это прекращать ее — прощать, забывать и обниматься. Положив трубку, Сэм почти физически почувствовал на своей щеке острую бородку Джалала, целующего его и приветствующего вновь в компании людей разумных.

Принц Джалал жил в огромном доме времен регентства[12] на Гайд-Парк-сквер. Архитектор сохранил для принца в целости кремовый фасад здания — с его совершенными пропорциями, дорической колоннадой и многооконным фронтоном в неоклассическом стиле Роберта Адама — и удалил всю начинку, оставив лишь оболочку. Внутри элегантной и строгой коробки принц соорудил себе современный дворец наслаждений — плод воображения, воспитанного на многочисленных журналах «Плейбой», которыми увлекался принц, будучи студентом в штате Колорадо. В подвальном помещении находился домашний бассейн с толстыми стеклянными стенами, наподобие аквариума — принц любил наблюдать, как его гости резвятся в воде. На следующем этаже были корт для сквоша и гимнастический зал, а рядом с ними — игровая комната, где стояли автоматы с пинболом и видеоиграми и разменный автомат, выдававший двадцатипятицентовики без опускания доллара. Следующие два этажа представляли собой обычный дом богатого человека: строгая гостиная и столовая, спальни, кабинеты, буфеты, салоны. А еще выше располагалась основная достопримечательность дома — двухэтажный храм наслаждений, предназначенный исключительно для секса. Там стояли кровати в окружении зеркал; была комната для кино в голливудском стиле с удобными креслами и диван-кроватью; в одной маленькой комнате принц даже поставил старый автомобиль, чтобы доставлять себе удовольствие сношаться со своими юными гостьями на его заднем сиденье, как он это практиковал в Колорадо.

Хофман приехал после десяти часов, помня о том, что именно в этот час дом Джалала начинал оживать. Англичанин-телохранитель — вежливый и почтительный, но явно способный попасть между глаз с пятидесяти ярдов — открыл ему дверь и провел через «хомут» — детектор металла. У саудовских принцев вошло в моду нанимать в качестве слуг и камердинеров бывших унтер-офицеров, например из воздушно-десантных войск. Они платили им такую же зарплату, а кроме того, эти ребята пользовались обильными остатками еды и женщинами.

Джалал ожидал Хофмана в своем чертоге на четвертом этаже. Выглядел он точно таким, каким его когда-то запомнил Хофман, — тщательно ухоженным и оттого жутковатым. Его кожа имела кремово-коричневый оттенок, ни пятнышка, ни морщинки. Борода у него была как на картине Сера — каждый волосок словно нарисован отдельно, со своим особым оттенком. Глаза большие и мутные — результат многолетних развлечений и потребления наркотиков, но тело все еще подтянутое и хорошо тренированное ежедневными упражнениями в гимнастическом зале. На нем были тонкие льняные шаровары, шелковая рубашка, которая на женщине называлась бы блузой, и кашемировый пиджак, сшитый настолько превосходно, что сидел на нем как влитой. Хофман протянул руку, но Джалал заключил его в объятия.

«Дорогой мой, дорогой, дорогой», — повторял принц, целуя Хофмана раз, второй, третий. С мужчинами он любил обращаться именно так — ласково и нежно, что в странах Персидского залива считается отнюдь не проявлением гомосексуальных наклонностей, а хорошими манерами. Вместе с вялым рукопожатием это служило признаком благородства.

— Вы хорошо выглядите, Джек, — сказал Хофман, употребив имя, которое Джалал носил много лет назад, будучи студентом в Боулдере.

— Пойдемте со мной, — пригласил его принц с мягкой улыбкой. — Мы смотрим кино.

Он провел Хофмана в комнату рядом. Там на кровати возлежали две девицы, которым на вид было не больше пятнадцати лет, одна блондинка, другая брюнетка. Надеты на них были только лифчики и трусики, и они явно нервничали. Джалал кивнул в их сторону.

— Они, кажется, из Румынии. Или из Албании, не знаю. Вы откуда, девочки? — Они только молча улыбались — видимо, не понимали по-английски. Сэм, чувствуя неловкость, остановился при входе, но Джалал взял его под руку и подтолкнул внутрь комнаты. — Проходите, мой дорогой Сэм. Я хочу показать вам свой новый фильм. Потом отведаем яств, а потом можем немного поучить сексу этих симпатичных румынских девочек. Что скажете?

— Я пришел поговорить с вами, Джек.

— Конечно, конечно. Мы обязательно поговорим. Но не сейчас. Где же ваши хорошие манеры? Что будете пить? Арак? Виски? У меня есть отличный кокаин. Лучший! Что вам налить, дорогой мой? Я пью польскую водку.

— Пива, — сказал Сэм.

Принц позвал одного из слуг, который принес напитки и увел девиц. Джалал уселся в одно из кресел, нажал какую-то невидимую кнопку; в комнате сделался полумрак, и началось кино. Сэм заранее приготовился к какому-нибудь жуткому зрелищу. Вот уже много лет любимым хобби Джалала было снимать фильмы, в которых запечатлевались самые крайние проявления человеческого порока и отчаянное дебоширство, в частности его собственное.

— Вам понравится, — сказал принц. — Это про прыжки с парашютом.

Фильм начался с показа самого Джалала, совершавшего затяжной прыжок. На нем был ярко-красный костюм; зверское выражение его лица было видно даже под шлемом. Одной рукой он махал в камеру. Пока он летел, шли титры, много раз повторяя имя Джалала, — в качестве продюсера, постановщика, автора сюжета.

— Я должен пояснить вам то, что мы сейчас увидим, — сказал Джалал. — Я недавно изобрел довольно необычную игру. Что-то вроде русской рулетки на парашютах. Я предлагаю человеку сто тысяч долларов, если он прыгнет вместе со мной. Каждый прыгун должен выбрать один из шести парашютов, зная при этом, что один из них не открывается. Здорово, правда? Он выбирает парашют, мы прыгаем, и я смотрю, что получается.

Хофман закрыл глаза. Эта игра была совершенно в стиле Джалала. Несколько лет назад он устроил в Саудовской Аравии охоту, в которой вместо лисы дичью был живой человек — сомалиец, и тоже заснял это на видео. Хофману довелось увидеть этот фильм в один из его последних визитов к Джалалу, незадолго до разрыва. Трудно передать, что чувствовал Хофман и тогда и теперь, находясь в компании человека, который мог купить что угодно. К услугам этих принцев из пустыни в любой момент было все, о чем простой человек мог только мечтать: самые красивые женщины, самая изысканная еда, самые чистые зелья. Что еще могло пощекотать пресыщенное воображение? Только порнография страданий. Каждое общество в период упадка придумывает что-нибудь в этом роде. У римлян были ямы с хищниками и бои гладиаторов. В средневековой Европе людей публично вешали и разрывали на части. Наш век придумал новинку — снимать такие вещи на видео, чтобы ими можно было наслаждаться потом.

— Вот мы идем, — комментировал Джалал. — Посмотрите-ка! — Теперь камера показывала напуганного человека, стоявшего в открытой кабине небольшого самолета и рассматривавшего шесть свертков, разложенных на полу.

— Смотрите, этого парня, кажется, зовут Билл. Он выбирает парашют. Как волнуется! Поднимает один, потом второй, пробует на вес. До чего глуп! Конечно, вес у них одинаковый. Посмотрите на его лицо: он боится, но и деньги тоже нужны, поэтому он будет играть. Вот он примеряет один парашют. Нет, этот как-то не так сидит. Попробовать другой. Этот, кажется, хорош. Да. О’кей. Теперь я говорю ему, что пора прыгать. Это моя рука, я даю отмашку. Дверь открывается, и мы подходим к краю. Видно небо и землю, далеко внизу. Посмотрите на его лицо. Как он боится! Вы видите? Сейчас мы будем прыгать. Он закрывает глаза. Ха! Он молится. Вот он прыгает, и я за ним с камерой. Я его догоняю, мы летим наравне, и видно его лицо. Как же его звали? Билл. Я даю ему сигнал. Теперь смотрите. Видите, как он тянет веревку? Ждет, что раскроется парашют. Где же он? Он снова тянет за веревку. Где же он? Вы видите его взгляд? Ничего нет! Он в ужасе. Смотрите, как он болтает ножками в воздухе, как жучок, который пытается вырваться. Вот крупный план его лица. Видите, у него открыт рот? Он кричит, но его никто не слышит. Теперь он пытается схватиться за меня. Смотрите, как он молотит руками. Он не смеет взглянуть вниз, земля приближается так быстро. Видите? Как он боится! Как напуган!

Возбуждение в голосе Джалала дошло до предела — и вдруг он резко перешел на нормальный тон.

— Ах да. Здесь заканчивается интересная часть. Вот сейчас Билл чувствует рывок, и падение замедляется. Он не может поверить! Парашют раскрывается. Он жив! Впрочем, смерть вовсе и не грозила ему. Я разыграл его, вы понимаете? Это моя игра! Все шесть парашютов исправны. Все! Но в них во всех устроена временная задержка, и каждый, кто играет в мою игру, думает, что ему достался неоткрывающийся парашют. Неплохо, да? Что-то вроде безопасного секса. Масса развлечения, и никто не страдает.

Экран погас, и зажегся свет. Хофман стал тереть глаза.

— Ну, и что вы об этом думаете? — спросил принц, жестом указывая на экран.

— Я? — Хофман немного помолчал. — Я думаю, вы сошли с ума.

— Правда? — Принц улыбался. Видимо, он счел это за комплимент. — Мой дорогой Сэм, как я рад снова вас видеть. Вы так благородны.

Сэм все еще старался осознать то, что увидел.

— Вы отдали Биллу деньги?

— Конечно, — ответил Джалал. — Разве жалко денег за такое зрелище?

Хофман глубоко вздохнул. Что его больше всего поражало в Джалале — это то, как быстро он мог вернуться к тем же самым приятельским отношениям, какие существовали между ними когда-то. Конечно, Джалал был удивлен, когда Сэм — посмотрев его фильмы, поласкав его женщин и отведав его зелий — проявил разборчивость в каком-то пустячном дельце. Как невежливо! Но вот вы снова оказываетесь в шатре принца — и прошлое забывается. Такие вот у принца были манеры — всегдашняя безапелляционность и почти всегдашнее всепрощение. Вот и сейчас Джалал смотрел на него хитро прищурившись.

— Я позову девочек? Или поедим? Кажется, у меня сегодня фазаны. А может, куропатки.

— Нет, мне нужно поговорить. Я только за этим и пришел.

— Ну хорошо, — сказал Джалал с наигранным огорчением, за которым все же стояло любопытство — что привело сюда Сэма после столь долгого перерыва? — Ну хоть выпьем еще?

Словно вызванный нажатием невидимой кнопки, вошел слуга, неся на подносе еще бутылку пива для Сэма, икру и тартинки. Другой слуга — судя по чернильно-черному цвету кожи, суданец — принес бутылку водки для Джалала. Он долил рюмку принца, чтобы в ней было налито столько же, сколько и раньше — ни много, ни мало, — и удалился. Сэм вспомнил, что этот же слуга сопровождал Джалала, когда они вместе как-то ездили на Ривьеру. И куда бы принц ни поехал, независимо от официантов, работавших в ресторанах и барах, он прислуживал ему точно так же — добавляя в тарелку несколько кусочков вместо тех, что принц съел, доливая несколько капель вместо тех, что принц выпил, — чтобы августейшие тарелка и бокал всегда были заполнены больше чем наполовину. Через какое-то время этот странный ритуал уже стал казаться Сэму вполне нормальным — что-либо другое было бы неприличным и недостойным принца.

— Так о чем же вы хотите поговорить? — спросил Джалал, слегка пригубив водку.

— Я прошу об одном одолжении, — сказал Сэм.

— Прекрасно. И что же это?

— Мне нужна информация об иракском бизнесмене Назире Хаммуде.

— Ф-ф! Так это просто бизнес, а? Я-то надеялся, что это что-нибудь более деликатное. Что у вас есть какое-нибудь тайное желание, которое я мог бы удовлетворить. Или что вы совершили подлое преступление и нуждаетесь в укрытии. А оказывается, ничего интересного.

— Ничего. Просто бизнес. Мне сказали, что у вас есть совместные инвестиции с этим Хаммудом, вот я и решил, что вы должны кое-что о нем знать.

— Да, это верно. Мы партнеры во многих предприятиях. Мы, например, строим заводы в пустынях. И у нас одни и те же юристы.

— Я слышал, вы сотрудничаете в каком-то нефтехимическом предприятии. Это так?

— Так. Какой вы молодец, мой дорогой Сэм! Я думал, это предприятие — дело секретное. Но почему вас так интересует Назир Хаммуд? Чем он вам мог навредить?

Хофман знал, что лгать Джалалу бессмысленно. Он все равно дознается до истины, и очень быстро.

— Он навредил моему клиенту, раз уж это вас интересует. Человеку, который работал у него поваром. Я даже думаю, что он убил его. Я очень расстроен. И беспокоюсь о том, что он может навредить другим людям, которые у него работают. Этот человек опасен.

Джалал высокомерно фыркнул, как бык-победитель.

— Конечно, Хаммуд опасен! К сожалению, у этих иракцев такой стиль вести дела — дурные манеры! Но что поделаешь? Ни вы, ни я ничего с этим поделать не можем.

— Но я бы как раз хотел что-нибудь с этим поделать. Хаммуд — деспот. Он унижает своих работников, может быть, убивает их. В Лондоне это недопустимо. По крайней мере, не должно допускаться.

— Дорогой мой Сэм, вы совсем не изменились. Все такой же наивный. Конечно, это не должно допускаться. Но это есть, и ничего не поделаешь.

Джалал снова фыркнул и осушил рюмку водки, что было совсем не по-королевски; слуга-суданец проскользнул в комнату, чтобы наполнить рюмку до приличествующего уровня.

— Сэм, Сэм, — проговорил принц, — дайте-ка я вам кое-что объясню.

— Да, я весь внимание.

— Все эти разговоры о Назире Хаммуде абсолютно бессмысленны, правда. Дело не в Хаммуде, могу вас заверить.

— В ком же тогда?

— В других. В его друзьях. Вы не понимаете, кто в нем заинтересован?

— Нет. Объясните мне. Кто за ним стоит? Иракский Правитель?

Джалал рассмеялся наивности Сэма.

— Да, конечно. Но и это еще не все, дорогой Сэм. Тут вам попался кусочек гораздо вкуснее, чем вы думаете.

— Кто же еще заинтересован в Хаммуде?

Джалал снова засмеялся. Для него это превращалось в еще одну игру.

— Ну, во-первых, есть еще немало принцев саудовского дома, вкладывающих деньги в этого джентльмена. А есть и другие, в других местах.

— Кто еще?

— Можно порасспросить некоторых друзей короля Иордании.

— Да? Действительно?

Джалал улыбнулся.

— Можно порасспросить некоторых друзей короля Марокко.

— А что они могут сказать, если их порасспросить?

Джалал расхохотался.

— Конечно, ни черта они не скажут! Они вас выкинут и прикажут застрелить только за то, что вы спросили. Дорогой мой Сэм, вы такой милый дуралей, что до сих пор не понимаете, о чем я вам толкую. Все эти люди, которых я назвал, — короли, принцы, не говоря уже о таком жалком черве, как Назир Хаммуд, — ничего бы не значили без поддержки друзей и защитников на Западе. Вот почему, дорогой Сэм, вы зря теряете время, затевая войну с этим иракским парнем. Ничего не выйдет. У него есть друзья. Так что бросьте вы это.

— Но ведь он опасен!

— Бросьте. Расслабьтесь. Наслаждайтесь жизнью. Я уже советовал вам это несколько лет назад, но вы не послушались.

Сэм стал припоминать. Лет пять назад — теперь казалось, что в какой-то другой жизни, — Джалал предложил ему провести несложную деловую комбинацию. Обычную, по его словам. Частную банковскую операцию.

Он будет платить Сэму пятьсот тысяч долларов в год, если Сэм согласится быть номинальным владельцем средств, во много раз больших. Дело было простое. Сэм откроет на свое имя счета на Каймановых островах, куда будут переведены эти средства, а потом переведет банковские книжки и все остальные документы на Джалала, что вместе с доверенностью даст Джалалу абсолютный контроль над деньгами. Так просто. Единственное, на что должен был согласиться Сэм, — это на ложь, на то, что он якобы является собственником каких-то средств. Но Сэм хотел знать больше. Он спросил, зачем Джалалу нужно скрывать такие огромные деньги, откуда они получены и не было ли при их получении совершено преступления. Не получены ли эти деньги от торговли наркотиками или оружием или еще от какой-нибудь деятельности, с помощью которой Джалал наращивал свои доходы. Но принц просто приложил палец к губам, словно говоря: друзья вопросов не задают. Некоторое время поколебавшись, Сэм — к своему удивлению и к еще большему удивлению принца — сказал «нет». Этого он сделать не мог. Это было бы неправильно. В таком случае, ответил Джалал, ему, видимо, стоит поискать другого банкира. Тогда Сэм обвинил своего клиента в попытке подкупить его, что, по мнению принца, хоть и было формально обосновано, серьезно нарушало хорошие манеры. Вот так и разрушилась их дружба. Тогда Сэм ушел из кабинета с убеждением, что никогда больше не допустит своей зависимости от таких людей. И тем не менее сейчас ему снова пришлось прийти сюда и просить об одолжении.

Джалал внимательно следил за лицом Сэма. Казалось, он почти читает его мысли.

— Кстати, мое предложение все еще остается в силе, как только вы изъявите желание слезть со своего скакуна. Мне всегда нужны услуги по открытию новых счетов.

— Нет, благодарю вас, — ответил Сэм. — Я в этом направлении не работаю.

— Жаль. Пока вы не стали заниматься этими дурацкими расследованиями, или чем там еще, вы были отличным банкиром.

— Послушайте, Джек, мне действительно надо идти. Уже поздно.

— Совсем не поздно. Ночь только началась. Впереди масса удовольствий. Давайте я позову румынских девочек. Мне сказали, что это последние девственницы в Бухаресте. — Он хлопнул в ладоши и что-то крикнул по-арабски слуге-суданцу. Через несколько секунд слуга вошел в салон, ведя двух девиц на вельветовых поводках, обвязанных вокруг их шей. Обе были одеты в школьные костюмы — белые блузки, юбочки цвета морской волны и гольфы. По команде слуги они подняли свои юбочки, под которыми ничего не было.

— Вы уверены, что не хотите остаться, дорогой Сэм? — спросил Джалал.

Сэм не ответил. Он перевел взгляд с двух бедняжек на принца и пробормотал, что он благодарен, но уже поздно и ему действительно надо идти. У него не было оснований осуждать принца: тот в ответ на его просьбу помог ему тем, чем мог. Поэтому достаточно было просто тихо уйти. Принц оставил в покое своих румынских красоток, привязав их поводки к ручке двери, и пошел проводить Сэма до парадного выхода.

Глава 13

Когда на следующее утро Лина пришла на работу, ее вызвали в кабинет к мистеру Хаммуду. Такое случалось редко. Она за три года работы не была в его кабинете ни разу. Когда она шла по длинному коридору, сопровождавшая ее секретарша Хаммуда, видя, как она волнуется, поддерживала непринужденную болтовню. Старик вчера вернулся из Багдада, объяснила она, и провел вечер дома, допоздна разговаривая с профессором Саркисом. Сегодня утром на работе первым его требованием было вызвать мисс Алвен. Первым требованием! Ну, вот они и пришли. Секретарша ободряюще улыбнулась и открыла дверь кабинета Хаммуда специальным кодом. Первое, что увидела Лина, был большой портрет Правителя, смотревшего на нее тем тяжелым, невыразительным взглядом, который так любят придворные фотографы. Под портретом, за огромным столом орехового дерева, сидел председатель «Койот инвестмент».

Когда Лина вошла, Хаммуд приподнялся из-за стола, а потом снова опустился на стул. Его крепкое, компактное тело боевого пса — боксера или ротвейлера — было как бы обтесано, сглажено его многочисленными массажерами, парикмахерами, маникюрщицами и слугами. Серебристо-седые волосы безупречно уложены; темно-синий деловой костюм — наверно, такой же аккуратный, каким он надел его сегодня утром; рубашка абсолютно гармонирующего с костюмом светло-синего оттенка; массивные золотые запонки; красный галстук и соответствующий красный носовой платок в кармане. Несмотря на пугающую продуманность его одеяния, казалось, что ему в нем как-то неудобно и он в душе мечтает разорвать его на клочки.

— Мабрук! — резко сказал он, когда она села. — Вы получили повышение.

— Простите? — переспросила Лина. Ей показалось, что она ослышалась.

— Вы переводитесь на новую работу. Директором по рекламе. Я повышу вам зарплату на сто фунтов в неделю. Мы не обходим вниманием наших доверенных сотрудников, если они лояльны. — Он произнес все это суровым монотонным голосом, так что это больше походило на похоронное объявление, чем на повышение. Но Лине ничего не оставалось, как выразить благодарность.

— Спасибо, — сказала она. — Когда я должна приступить?

— Немедленно. Сегодня же. Ваши вещи перенесут из бухгалтерии в новый кабинет прямо сейчас.

— Благодарю вас, — повторила Лина. Ею начинало овладевать беспокойство. Она перемещалась из конфиденциальной части компании в официальную часть. Что это означало? Она пыталась припомнить совет Ранды, который получила вчера вечером, — не позволять себя унижать, — но сейчас все стало непонятно.

— Вы довольны? — Казалось, Хаммуду нужны гарантии того, что она будет наглухо закрыта в своем новом отделе.

— Конечно, сэр. Чем я должна буду заниматься на новом месте?

— Рекламой. — Он изобразил подобие улыбки.

— Но мы ведь особенно не занимаемся рекламой, сэр. По правде говоря, мне кажется, что мы совсем ею не занимаемся.

— Вот почему нам здесь нужен доверенный сотрудник. Если бы мы этим занимались, не было бы проблем; мы могли бы посадить кого угодно. Но поскольку мы ею не занимаемся, следует соблюдать осторожность. Нам нужен человек, которому мы доверяем.

— Понятно, — сказала Лина. В дальнейшие объяснения можно было не вдаваться. Это был явный абсурд.

— Вам понравится эта работа.

Лина кивнула. Все это прозвучало как приказ. В беседе возникла пауза. Она подумала, можно ли спросить, почему ее переводят. Хаммуд перестал улыбаться и выглядел несколько расслабленным, что, в свою очередь, придало храбрости Лине. Она прочистила рот и заговорила.

— Почему же вы перевели меня из бухгалтерии? Я совершила какую-нибудь ошибку?

— Нет. Никаких проблем нет. — Опять показалось, что ему неудобно сидеть.

— По-моему, профессор Саркис был недоволен тем, что я на одной вечеринке разговаривала с американцем. Я постаралась объяснить, что не знаю его. Когда этот американец хотел заговорить со мной вчера в парке, я ударила его. Так что, я надеюсь, вы не сердитесь на меня из-за этого?

Хаммуд поднял руку, как бы для того, чтобы прервать этот разговор. Вопросы безопасности он не любил обсуждать даже с теми, кого они непосредственно касались.

— Мне очень жаль, если я что-нибудь сделала не так.

Он еще выше поднял руку и даже сжал кулак. Опустил он ее только когда убедился, что она кончила говорить. Лицо его побагровело, и шрам на щеке, обычно едва видимый, превратился в ярко-красный рубец. Он буквально пронзал ее пристальным взглядом своих черных глаз.

— Не уходите из компании, — медленно сказал он, заколачивая слова, как железные костыли. — Вот это будет ошибкой.

Лина похолодела. Это, несомненно, была угроза. Из нее автоматически выскочили слова, которые всегда говорят иракцы, чтобы уцелеть:

— Мне очень нравится здесь работать. Вы всегда были очень добры ко мне.

Он кивнул. Напряженный момент прошел, и, напугав ее, он, казалось, снова расслабился. Но он еще не все сказал.

— Хабибти. — Он употребил арабское слово, обозначавшее «моя дорогая».

— Йа, сиди?

— Вас когда-нибудь интересовало, откуда берутся мои деньги?

— Нет, сэр. — У нее снова прошел мороз по коже.

— Отчего же, это совершенно естественный вопрос. Думаю, он многих интересует. Когда я вступаю в деловые контакты на Западе, это первое, о чем меня спрашивают. Как я заработал так много денег? Откуда они? И вас это тоже должно интересовать.

— Но я правда как-то не думала. — Она попыталась поудобнее сесть на кожаном стуле, который издал неприятный, скрипучий звук.

— Я говорю людям всю правду. Я объясняю, что я хороший бизнесмен и очень удачлив. Я рассказываю, как я начинал в Багдаде без гроша, только пользуясь своей сообразительностью, как я искал возможности. И когда я видел что-нибудь, что меня привлекало, я покупал это. Понимаете?

— Да. Конечно.

— Так я купил первую компанию в Бельгии. У меня было немного денег после одного дела, а эта компания стоила недорого, и я бросился на нее, как кот на мышку. А тут бельгийский франк пошел вверх, и я вдруг разбогател. Тогда я купил еще одну компанию, и это тоже оказалось удачей, и я купил недвижимость. А потом цены на недвижимость удвоились, а потом еще удвоились. Так я стал очень богат. В этом нет никакой тайны.

— Конечно. Никакой тайны.

— Но кое-кто распространяет обо мне жуткую ложь. Может быть, и вы ее слышали. Будто я прячу деньги Правителя. Будто я его секретный банкир. А другие говорят, что я краду деньги у Правителя. Представляете? Вот какую ужасную ложь повторяют темные люди. И евреи.

— Евреи? — Она беспокойно пошевелилась.

— Да, евреи. А вы знаете, что я делаю с такими лжецами?

— Нет.

— Вырываю им языки!

Лина судорожно проглотила слюну. Это не было похоже на шутку. Ее собственный язык, прижатый к небу, царапался, как камень.

— Вы когда-нибудь слышали про журналиста Салима Хурами? Нет? Я расскажу вам. Он писал в своем журнале ужасные вещи про Правителя. И однажды его нашли в Бейруте у дороги в аэропорт. Кажется, ему отрезали все пальцы — те самые, которыми он печатал свои бредни. И язык был вырван. Так мне, во всяком случае, говорили, я сам не знаю. — Он отмахнулся рукой.

Слушая это, Лина до боли стиснула руки, у нее началась дрожь в затылке, так что даже стала слегка трястись голова. Видя это, Хаммуд улыбнулся. Средство сработало.

— Правда, здесь Англия, — лукаво добавил он. — Если какой-то бизнесмен распространяет слухи, его останавливают мои адвокаты. Если пытаются встрять их политики, я использую своих политиков, а мои сильнее. И все это — часть моего бизнеса. Понимаете?

— Да, сэр.

— Но в этих стенах мы не бизнесмены. Мы — семья. И чего я никогда не допущу — это чтобы член моей семьи нарушал семейные правила. Это то же самое, как предательство сына или дочери. Вы меня понимаете?

— Да, — проговорила Лина. Ее лоб и ладони покрылись испариной.

— Это у меня не пройдет. Никогда.

— Конечно, сэр. — Она едва сдерживала рыдания, но решила держаться изо всех сил, чтобы не дать Хаммуду еще больше воли над собой.

— И еще одно, — добавил он, причем голос его посуровел еще больше. — У меня есть для вас новость из Багдада.

— Какая? — спросила Лина, но его тон уже подсказывал ей ответ. Перед глазами у нее встала арабская женщина почти шестидесяти лет, с седыми волосами и измученным взглядом, для которой все эти ужасные годы единственной связью с цивилизованной жизнью были книги, которые она ей посылала из Парижа, и письма из Лондона.

— Боюсь, что неприятная, — ответил Хаммуд. — Должен сообщить вам, что ваша тетя Соха умерла. — Он ждал, что Лина расплачется, однако она сдержалась. Ее зрачки сузились и так пристально смотрели на Хаммуда, словно она хотела просверлить в нем дырку.

— Какова причина смерти? — спросила она. Ее голос звучал спокойно — то ли от горя, то ли от чего-то еще.

— Причина смерти неизвестна, — ответил он, как показалось, с легкой усмешкой.

— Были похороны?

— Нет. Кажется, тело оставили в распоряжении служб министерства внутренних дел.

— Как оно там оказалось?

— Ваша тетя Соха была под следствием. Кажется, что-то связанное с безопасностью. — Он многозначительно обрывал фразы, как бы специально недоговаривая. Он снова ждал ее слез, но их не было.

— Но почему?

— Она нарушила правила. Хотела писать письма за границу без разрешения. — Он достал из кармана пиджака тонкую пачку писем и помахал ими в воздухе. — Кажется, они все вам.

Лина разглядела четкий почерк тетки на конверте.

— Можно мне их получить? — спросила она.

— Нет, — холодно ответил он, достал из кармана зажигалку, зажег ее и поднес к пачке писем. Когда бумага вспыхнула, на его лице появилось выражение удовольствия, словно он не совершал акт жестокости, а ел шоколадку. Он кинул горящие письма в пепельницу на столе, и через минуту от них ничего не осталось.

Лина опустила голову. Хаммуд решил, что это выражение покорности.

— Итак, мы поняли друг друга, — сказал он, поднялся из-за стола и указал ей жестом на дверь. Экзекуция закончилась, все было сказано. Приговор за измену оглашен. Он нажал кнопку, чтобы секретарша проводила посетительницу. Когда он пожимал Лине руку, на лице у него было выражение абсолютной уверенности: он был убежден, что известие о смерти тетки станет для Лины последним ударом по ее независимости и гарантирует ее лояльность.

Но как раз здесь Назир Хаммуд просчитался. Он лишь разбудил в Лине ненависть. Тетя Соха была ее последним родственником, оставшимся в Багдаде, и это служило средством нравственного шантажа: Лина знала, что в случае ее непослушания тетка пострадает. Теперь, когда худшее уже случилось и ее тетка умерла, она почувствовала странное облегчение. Спали оковы страха и зависимости, приковывавшие ее к Хаммуду. Уходя из его кабинета, она уже чувствовала себя другим человеком. Она испытывала, наверно, простейшее и самое бесхитростное чувство, которое может испытать человек, когда уничтожили другого, близкого ему человека, — желание отомстить.

Секретарша Хаммуда вывела Лину через официальную дверь и провела ее по коридору в маленькую комнату с крошечным окошком в той части, где располагались кабинеты английских сотрудников «Койот инвестмент». Там кто-то уже положил на стол ее сумочку, ее личные вещи из старого кабинета, лондонский телефонный справочник, новый стэплер и клейкую ленту. Несколько ее новых коллег-англичан, проходя мимо, остановились, чтобы познакомиться. Они явно не имели понятия о том, что это за новое рабочее место.

На другой стороне атмосфера была более мрачная. Здесь стояла такая же напряженная тишина, какая бывает в Багдаде, когда посреди ночи приходят «мухабарат» и кого-то уводят. Никто не задавал вопросов; все затаили дыхание. Но те арабы, которые представляли себе внутренние механизмы работы компании, понимали, что произошло что-то существенное. Хаммуд никогда не производил перемещений без крайней необходимости.

Позже Ранда Азиз забежала в новый кабинет Лины поприветствовать подругу.

— Ну, ничего, — сказала она, осмотрев новое обиталище Лины. — Даже окошко есть. Можно при случае позвать на помощь.

— Ш-ш-ш, — сказала Лина. — Достаточно проблем.

— А что случилось? Почему тебя перевели? Ты этого боялась вчера вечером? — Ранда была не из тех, кто шарахается от каждого куста.

— Я чувствовала, что что-то будет, но не знала что. Хаммуд сказал, что моя новая работа — это повышение, но на самом деле это не так.

— Он повысил тебе зарплату?

— Да.

— Значит, повышение. Не забывай, мы здесь работаем из-за денег! И только. На сколько он повысил?

— На сто фунтов в неделю.

— Ма-акула? (Что же случилось?) Раз они тебе должны столько платить, значит, ты действительно что-то натворила.

— Ш-ш-ш. Ничего я не натворила. И не кричи так.

— Пригласи меня на ленч. Раз ты такая богатая, мы можем пойти в чайный домик в отеле «Карлтон-Тауэр» — «Ла Шинуазери». Заодно посмотрим, как арабские девицы охотятся на перспективных мужчин — цены этому нет. Толстые девицы в платьях в обтяжку. Это надо видеть.

— Не сегодня. Нет настроения. Мне надо все обдумать.

Ранда недоуменно посмотрела на нее. Думать — это была не ее стихия.

— О’кей. Как скажешь. А я иду в «Ла Шинуазери». — Она подмигнула Лине и взглянула на часы. — Уже пора.


Во второй половине дня Лина попыталась войти в компьютерную систему. В ее новом кабинете терминала не было, но она нашла один в пустом кабинете в дальнем конце помещения. Сев за машину и введя свое имя пользователя и пароль, она обнаружила, что не может войти в систему. Судя по всему, ее регистрационную запись стерли. Тогда она попыталась войти как менеджер системы, но и этого сделать не смогла: старый пароль не работал. Это было куда серьезнее смены кабинета, потому что означало существенное изменение ее статуса. Наверно, она и сейчас могла бы при необходимости проникнуть в систему, но все же ее мучил вопрос об этом внезапном электронном изгнании. Почему Хаммуд так перепугался? Что же она обнаружила? Что, по его мнению, она знала такого, что было для них опасно?

Она зашла к Юсефу — влюбленному в нее молодому иракцу, которого утром назначили на ее место, — наблюдать за группой обработки данных. Она подумала, что у него можно будет легко все узнать. Когда она вошла в бухгалтерию, ее бывшие коллеги притворились, что заняты, или просто отводили глаза в угол. Очевидно, она уже была неприкасаемой. Просунув голову в дверь Юсефа и поприветствовав своего пылкого поклонника, она вдруг увидела, что при виде ее он поморщился.

— Я не могу войти в компьютерную систему, — ласково заговорила она. — Это, наверно, какая-то ошибка. Может быть, вы мне поможете?

Юсеф покачал головой. Вид у него был испуганный.

— Мне очень жаль, — ответил он. — Это приказ профессора Саркиса.

— Он это как-нибудь объяснил?

— Нет. — Юсеф смотрел на часы; ему явно хотелось, чтобы она ушла.

— Просто у меня есть в системе несколько личных файлов — с адресами, номерами телефонов и все такое. Может быть, вы все же поможете мне?

Юсеф снова отчаянно помотал головой.

— Вам нужно поговорить с профессором Саркисом. Я не вправе этого сделать.

— Но это же займет всего несколько минут. Вы можете сидеть рядом.

— Поговорите с профессором Саркисом. Мне очень жаль.

Лина кивнула.

— Хорошо. Наверно, мне действительно надо пойти к профессору Саркису. Он у себя?

— Нет. — Молодой человек вновь отрицательно покачал головой. Ему не терпелось закончить разговор с Линой.

— Где же он?

— Он сегодня уехал из Лондона. Вернется через несколько дней.

У Лины екнуло сердце.

— А куда он поехал? — спросила она, хотя уже догадалась, что ей ответит молодой человек.

— В Багдад.

Лина кивнула. В Багдад людей вызывают для допросов. Может быть, они подозревают, что Саркис связан с Линой? Так ему и надо. Она взглянула на Юсефа, настолько перепуганного, что он едва мог усидеть на стуле. Ей пришло в голову, что именно так чаще всего выглядела она сама, когда здесь работала. Действительно ли он так напуган? Немного подумав, она наклонилась к нему.

— Слушайте, Юсеф, помните, вы приглашали меня пообедать?

Он кивнул.

— У меня на сегодня нет никаких планов, и, может быть, мы могли бы куда-нибудь пойти. Я бы вам рассказала, как работает система, кое-что объяснила бы. Что вы на это скажете?

Он выглядел подавленным.

— Мне очень жаль. Это невозможно. Я занят.

— О’кей. Тогда, может быть, завтра?

— Нет. Невозможно. Завтра я тоже занят. Очень занят. — Он отодвинулся от нее на своем стуле, словно боялся заразиться. Выглядел он действительно жалким. Его прежнее низкопоклонство влюбленного превратилось в ужас евнуха, который дрожит от одной лишь мысли о том, что хозяин застанет его за разговором с одной из обитательниц гарема. Она с отвращением отвернулась и пошла прочь из кабинета, бросив ему с порога:

— Какая же ты задница, Юсеф!

Лина сказала это как бы непроизвольно, но когда эти слова выскочили у нее изо рта, она почувствовала облегчение. Она повторила это несколько раз. «Задница!»

Проходя обратно мимо лифтового холла, отделявшего конфиденциальную часть «Койот» от официальной, Лина думала, что же делать дальше. Ей нужно было с кем-то поговорить. Может быть, с посторонним человеком. Она уже давно, охваченная страхом, выкинула визитку Сэма Хофмана. Вернувшись в свой кабинет и открыв телефонную книгу, она стала искать его фамилию. В справочнике был указан адрес на Норт-Одли-стрит, чуть ниже Оксфорд-стрит, на углу Мэйфер. Сначала она хотела позвонить и спросить, не может ли она зайти, но потом решила не доверять телефону. Она взглянула на себя в зеркало. На ней была обычная короткая юбка и свитер в обтяжку. Лучше бы сегодня она была одета более по-деловому.

Глава 14

Табличка на двери гласила: «ХОФМАН АССОШИЕЙТС». Сначала Лина тихонько постучала, но, не дождавшись ответа, нажала кнопку звонка. За дверью был слышен звук женского голоса. Женщина пела с вест-индийским акцентом: «Я люблю, когда ты меня так называешь». Лина прислушалась, убедилась в том, что это была запись, и постучала громче. Она слегка трусила, словно птичка, в первый раз вылетающая из клетки, и не знала, что, собственно, она собирается делать.

— Никого нет дома, — послышался голос из-за двери.

Наверно, лучше прийти завтра, подумала Лина. Вероятно, он не один. Но от одной мысли вернуться на работу, не поговорив с Хофманом, у нее закололо в животе.

— Пожалуйста, откройте мне, — сказала она в щель для почты. — Это очень важно.

— Вот упрямые! — проворчал голос. Дверь приоткрылась, и выглянул Хофман. На нем были холщовые брюки, майка с коротким рукавом и бейсбольная кепка с надписью «Гавана». Он выглядел сонным и растерянным, видно, только что проснулся. Его волосы, обычно гладко причесанные, были взъерошены. Когда он узнал Лину, на лице у него отразилось удивление и смущение.

— Что вы тут делаете? — спросил он. — Я думал, это уборщица.

— Можно мне войти? — Со свеженапомаженными губами, подрумяненными щеками, смущенной улыбкой она словно светилась каким-то предчувствием. Для нее визит к Хофману был чем-то вроде званого приема.

Хофман отошел от двери еще на несколько дюймов, дав ей возможность проскользнуть внутрь. Теперь он полностью проснулся, но от этого его смущение не уменьшилось. Он снял кепку и попытался пригладить волосы.

— Правда, Лина, — сказал он, — что вы тут делаете? Это не опасно для вас?

— Я соблюдала осторожность — дважды пересаживалась на другой поезд, а потом взяла такси.

— Замечательно, — сказал Хофман. Он все гадал, что такое произошло за последние двадцать четыре часа, отчего пропал ее давешний страх. Объяснит она ему или нет? — Садитесь, пожалуйста, — добавил он, указывая на один из двух диванчиков в дальнем углу комнаты. Они сели, но он сразу вскочил, чтобы выключить стерео, все еще бубнившее: «Я люблю, когда ты меня так называешь». Наступившая тишина показалась очень гулкой.

— Может быть, пойдем куда-нибудь? — предложил он, снова усаживаясь. — Я прошу прощения, здесь страшный беспорядок. Моя секретарша ушла. Точнее, уволилась несколько недель назад. — От смущения Хофман бормотал что-то несвязное.

— Я понимаю, что пришла не вовремя, — сказала Лина, — но мне необходимо было с вами увидеться. Мне надо было сначала позвонить.

— Да нет! Просто это так неожиданно. После того, что случилось вчера в парке, я думал, вы вообще не захотите меня видеть. Что же произошло? Я имею в виду, что изменилось?

Лина ответила не сразу. Она оправила юбку, снова пожалев, что она такая короткая.

— Мне надо объяснить, почему я пришла. Это не просто визит к знакомому, мистер Хофман.

Она говорила так официально, что Хофман едва сдержал улыбку.

— Правда? Жаль. Что же тогда?

— Я пришла по делу.

— Отлично. И что же за дело? — Он одернул свои брюки, потому что они задрались до середины икр, открыв волосатые ноги.

— Я много думала о том, что вы мне говорили, — что Хаммуд опасен для всех. Я решила, что вы правы, и хочу помочь вам что-нибудь сделать, если смогу.

Она говорила торопливо, и лицо ее еще больше раскраснелось от возбуждения. Хофман же смотрел на губы, произносившие эти слова. Спросонок он не мог настроиться на деловой лад и смотрел на нее не отрываясь. Она замолчала и ждала, что ответит Хофман.

— Вы хотите мне помочь? — переспросил он, все еще разглядывая ее.

— Да. Я бы хотела, чтобы у вас было достаточно информации о Хаммуде, чтобы пойти в полицию и чтобы они могли что-нибудь сделать с ним.

— Но он опасен, вы же сами сказали.

— Конечно. Но в этом же все и дело, верно? Его надо остановить.

— Верно. Но не нужно именно вам нажимать на курок. По правде говоря, меня волнует даже то, что вы сейчас здесь. Кто-нибудь мог вас выследить.

— Но я хочу помочь вам, мистер Хофман, именно я сама, это не вы меня заставляете.

— Это замечательно, если только вы перестанете называть меня «мистер Хофман». Меня зовут Сэм. Но может быть, вы объясните мне, что за последние сутки случилось такого, что заставило вас прийти ко мне?

— Хорошо. — Она глубоко вздохнула. — Случилось то, что сегодня утром Хаммуд попытался очень сильно меня напугать, а получилось наоборот. Он разозлил меня, и я поняла, что устала все время корчиться от страха. Я захотела выпрямиться. Поэтому я к вам и пришла.

Хофман на секунду закрыл глаза, обдумывая то, что она сказала, но пришел к выводу, что все равно ничего не понял.

— Давайте-ка еще раз. Что именно сказал сегодня утром Хаммуд, чтобы напугать вас?

— Он много что сказал. Во-первых, он сказал, что повышает меня в должности; но что он сделал на самом деле — это удалил меня из бухгалтерии, чтобы я не имела доступа к секретной информации. Потом он предупредил меня, чтобы я не уходила из компании; он рассказал историю об одном человеке, писавшем гадкие вещи об Ираке, которого убили ужасным образом, и поведал о том, как он расправляется со своими врагами здесь, в Лондоне. И о том, что не простит непослушания со стороны кого-нибудь вроде меня — из Ирака. Наконец, он сообщил мне, что моя тетя в Багдаде убита службой безопасности за то, что писала мне письма.

— И этим вызвал у вас гнев?

— Да. Но все это нарастало постепенно. И я уже больше не могу. Я должна что-то делать.

— А почему бы вам просто не уйти? — Хофману это представлялось очевидным вариантом: если она хочет уйти, то должна уйти.

— Это будет рискованно, по крайней мере сейчас. Вы же видите, что он сделал с мистером Пинтой. Вот если бы полиция что-нибудь сделала с Хаммудом, я могла бы уйти. Иначе, я думаю, он найдет меня.

— Почему? Я хочу сказать, что ему за дело, если уйдет какая-то сотрудница, работавшая на компьютере? Наймет другую.

— Потому что… — Она запнулась. Голос ее вдруг затрепетал, как сухой воздух пустыни. — Потому что я слишком много знаю.

Хофман опять закрыл глаза. Он полез в карман своей майки за сигаретами, но их там не оказалось. Он снова взглянул на нее.

— Что же вы такого знаете? По-моему, вы так и не сказали мне, чем именно вы занимаетесь в «Койот инвестмент».

Лина взглянула на потолок, словно опасаясь подслушивающих устройств.

— Здесь можно говорить?

— Так же, как и везде.

— О’кей. Я была менеджером компьютерной системы. До сегодняшнего дня. Я делала проверки всех бухгалтерских записей.

— И вы имели доступ ко всему? — Он еще раз похлопал себя по карману в поисках сигареты.

— И да и нет. У меня был доступ ко всей системе, но я имела приказ никогда, ни при каких обстоятельствах не просматривать личные файлы Хаммуда. Они сочли, что я нарушила приказ и что-то подсмотрела. Вот почему они так рассердились.

— А вы действительно что-то видели?

— Нет. Я только один раз, и то случайно, заглянула в файлы Хаммуда. Но за три года я насмотрелась достаточно, чтобы понимать, чем они там занимаются.

— Ну, и чем же?

— Укрывают деньги. Деньги вливаются через какую-то трубу, которую я никак не могу уловить. Их вкладывают в разные фонды и компании, внешне выглядящие законными. Потом они снова выливаются через другие трубы, которых я не вижу. Но иногда мне вдруг попадаются на глаза некоторые названия.

— Например?

— Например, «Оскар трейдинг» — та компания, о которой вы меня спрашивали вчера. Я видела это название в платежных документах. Кажется, она базируется в Панаме. Несколько дней назад «Койот» перечислила на счет этой компании двенадцать миллионов долларов — я обнаружила перевод, когда производила проверку. Хаммуд лично контролирует данные об этой компании, а шеф службы безопасности заметил, что я их разыскивала.

Хофман кивнул. Теперь понятно, почему она так боялась.

Он поднялся с диванчика и подошел к столу. Из ящика он достал лист бумаги, склеенный клейкой лентой, и подал Лине.

— Я обнаружил это в мусоре позади вашей конторы. Это бланк, который разрезали. Вы это название видели в компьютерных файлах?

Лина рассмотрела штамп «Оскар трейдинг».

— Да, то самое название, — ответила она. — А зачем вы копались в мусоре?

— Затем же, зачем вы заглядывали в компьютерные файлы. Мне не нравится Хаммуд.

— Значит, мы согласились. Он скверный человек, и его нужно остановить, и немедленно. Что вы хотите, чтобы я сделала?

— Погодите. — Хофман поднял руку. Она горела нетерпением, рвалась в бой. Хофману вдруг пришло в голову, что он беседует с ней сейчас о вещах, опасных для ее жизни, не столько из-за Хаммуда, сколько из-за того, что хочет переспать с нею. Пока он решал эту моральную проблему, зазвонил телефон. — Что за дьявол! — сказал он. Телефон продолжал звонить, но он не снимал трубку, ожидая, когда включится автоответчик. После ответа и сигнала звонивший, как полагалось, оставил сообщение. У него был ровный, хорошо поставленный голос, словно он зарабатывал на жизнь разговорами по телефону.

«Говорит Мартин Хилтон. Я хотел бы зайти завтра утром к мистеру Сэмюэлу Хофману поговорить о возможной работе. Я звоню по рекомендации знакомого его отца. Предлагаю назначить встречу на одиннадцать. Если это невозможно, мистер Хофман может найти меня по телефону 71-966-4037. Благодарю вас».

— Кто это? — с беспокойством спросила Лина.

Хофман пожал плечами. Он не знал никакого Мартина Хилтона.

— Он сказал что-то про вашего отца. Что делает ваш отец?

— Он на пенсии, — ответил Хофман. — Так о чем мы говорили?

— Я предложила вам помощь, а вы, кажется, в чем-то стали сомневаться.

Хофман еще раз посмотрел на нее, на ее короткую юбочку и красивые ноги, и отвел взгляд, снова почувствовав угрызения совести.

— Я не сомневаюсь, — сказал он, — просто хочу быть осторожным. Кроме того, у меня есть и другие клиенты, вот еще какой-то Хилтон, не знаю, кто он такой. У меня ведь не благотворительное общество.

— Тогда я найму вас. — Ее глаза заблестели. Она и представить себе не могла, что в ответ на предложение ее помощи Хофман может отказаться.

— Это дорого стоит.

Ее щеки вспыхнули, а черные брови сдвинулись и стали похожи на маленькие сабельки.

— Вам должно быть стыдно! Вы так добивались моего доверия, а теперь — в сторону. Откровенно говоря, я была о вас лучшего мнения.

Хофман многозначительно закатил глаза. Она была права и в то же время не права.

— Послушайте, — сказал он ей твердым голосом, каким разговаривал со своими клиентами. — Я хочу дать вам совет. Я хотел сказать, что обычно мои услуги стоят дорого, но вам я готов оказать их задаром.

— Вот и замечательно. — Ее взгляд просветлел.

— Совет же мой прост: утро вечера мудренее.

— Только и всего?

— Да. Люди часто совершают оплошности, когда они взволнованы. Подождите несколько дней и проверьте, все ли еще вы будете готовы воевать с Хаммудом.

— Никакого от вас толка, — проговорила она. — Вы что, тоже его боитесь?

— Да не боюсь я его, Господи! — Хофман упустил из виду особый дар арабских женщин — подначивать мужчин на то, чего им хотелось. Этот трюк обычно срабатывал, особенно когда мужчина хотел с этой женщиной переспать. — Простите, я выйду на минутку.

Он ушел в спальню, нашел новую пачку сигарет, достал одну, закурил, глубоко затянулся, медленно выпустил дым и притушил сигарету. Лина ждала его возвращения, примостившись на краешке дивана.

— Давайте пойдем в полицию, Сэм, — сказала она. — Сразу.

— Отлично. С чем?

— Можно показать им этот бланк «Оскар трейдинг». И можно рассказать о выплате двенадцати миллионов долларов.

— Но это ничего не доказывает. Нет ничего противозаконного в том, чтобы выплачивать деньги подставным компаниям. Это делают ежедневно. Что мы еще скажем полиции?

Она снова бросила на него взгляд, полный упрека. Бессмысленно объяснять какие-то детали женщине, ищущей защиты в тяжелую минуту.

— Вы мужчина, — лукаво проговорила она, — и должны знать, что делать.

Хофман улыбнулся и покачал головой. Она так и не поняла его.

— Лина, послушайте меня. Полиции нужны свидетельства того, что Хаммуд совершил преступление. Свидетельства того, что он прячет деньги, уклоняется от налогов или что-нибудь такое. Иначе они просто пошлют нас подальше. И вы — единственный человек, который может такие свидетельства достать. К сожалению, это правда.

Лина погрузилась в размышления. О том, как практически получить информацию, она не думала.

— Как же мне это сделать? Я имею в виду, где достать свидетельства?

— В компьютерной системе.

— Но у меня уже нет доступа к системе. Они изъяли мой регистрационный код менеджера системы, и мне уже в нее не войти. Вот если только я найду «запасной люк».

— Что это за «запасной люк»?

— В обход системы защиты. Обычно есть какой-то доступ ко всем файлам для специалистов на тот случай, если система откажет или кто-то забудет пароль. Но в «Койот» я боялась искать такой вход.

Объясняя про «запасной люк», она оживленно жестикулировала. Хофман смотрел на ее тонкие пальцы. Он понимал, что единственная возможность еще раз ее увидеть — это согласиться с ней работать.

— Ну и как? — спросил он. — Вы сможете пробраться в систему?

— Попробую, — ответила она, — если найду способ сделать это так, чтобы меня не поймали.

Хофман кивнул. Он встал и подошел к окну. По Норт-Одли-стрит медленно ползла вереница такси. Он следил за ней и думал, что бы еще сказать. Лина тоже встала и подошла к нему. Она взяла его за руку и немного подержала. Это был самый легкий и наименее сексуальный контакт двух тел, но и он слегка изменил тон их разговора.

— Если я сделаю это, Сэм, вы мне поможете?

Хофман кивнул. Он все равно не смог бы ей отказать, просто потому, что она была очень хороша.

— Конечно, — мягко сказал он, — я помогу вам.

С ее лица спала маска напряжения и горячности. Теперь оно выражало облегчение, словно с ее плеч свалился тяжелый груз. Она коснулась его щеки.

— Спасибо, — проговорила она.

Почувствовав ее руку на своем лице, Хофман хотел обнять ее; спальня была недалеко. Но теперь она стала чем-то вроде его клиента. Не зная, что еще сказать, он шепнул:

— Будьте осторожны.

Она улыбнулась. Да, сегодня она была неосторожной.

— Мне надо идти, — сказала она. Выходя, она поцеловала Хофмана, и он подумал, что знает, на что они идут и во имя чего.

Глава 15

На следующее утро Мартин Хилтон приехал на встречу в «Хофман ассошиейтс» точно в назначенный срок. Хофман успел об этом забыть. Когда прозвенел звонок, он, положив ноги на стол, смотрел по телевизору запись соревнований по дартсу. Эта передача его очень успокаивала. Двое толстых мужчин кидали маленькие стрелы через комнату на несколько футов. Самое большое оживление возникало тогда, когда судья громко выкрикивал счет. Хофман с сожалением выключил телевизор и пошел открывать дверь.

Хилтон пожал Хофману руку так, словно состязался с ним в силе. Распознать, кто он такой, было затруднительно. Смуглое лицо, волнистые, тщательно уложенные волосы и странная походка: он шел по комнате как-то крадучись, словно бодибилдер, на каждом шагу чувствующий сжатие и растяжение мышц. Если бы на нем не было дорогого костюма, его можно было принять за темнокожего. Произношение у него оказалось почти чисто американское, а речь такая размеренная, словно была записана раньше и теперь лишь воспроизводилась. Манера же поведения была скорее континентальная — более осторожная и собранная, чем обычно бывает у приехавших из Америки. Но еще прежде, чем он заговорил, Хофман почувствовал, что визит этого молодого человека как-то связан с Назиром Хаммудом. Впрочем, все, чем занимался Хофман в последние дни, казалось ему связанным с этим разбойником.

— Я хочу нанять вас, мистер Хофман, — начал посетитель. Его визитная карточка мало о чем говорила: она представляла его как брокера по экспорту и импорту.

— Это дорого стоит, — ответил Хофман. Это была его стандартная реакция.

— Нет проблем. Я достаточно богат.

— Вы счастливчик. Меня-то лично деньги никогда особо не волновали.

— Каковы ваши условия, мистер Хофман?

Сэм поднял руку, словно останавливал уличное движение.

— Погодите! О деньгах можно поговорить потом. Вы лучше скажите сперва, что вам нужно.

— Это связано с банковскими делами.

— Да?

— Да. С банковскими делами. Меня интересует информация об одном арабском финансисте.

Хофман невольно улыбнулся.

— Дайте-ка я угадаю. Этот джентльмен из Ирака.

— Правильно.

— А фамилия его Хаммуд.

— Да. — Хилтон слегка поднял брови, как бы встревоженный тем, что Хофман неделикатно произнес эту фамилию вслух.

— А почему вы думаете, что я о нем что-нибудь знаю?

— Интуиция. И профессиональный навык.

— Какой профессии? — Хофман взглянул на карточку. — Здесь сказано «брокер».

— Да. Но вы уже поняли, чем я занимаюсь.

— Нет, не понял. На кого вы работаете?

— Ну, скажем, я работаю с друзьями вашего отца.

— То есть с ЦРУ? Или, может быть, с запойными пьяницами? Простите, не могли бы вы изъясняться поточнее?

— Надеюсь, вы простите меня за то, что я не смогу изъясняться точнее. — Он, казалось, был уязвлен тем, что его представительность ставится под сомнение.

— О’кей. Примем пока, что вы работаете на ЦРУ, но не хотите в этом признаться.

— Принимайте что угодно, мистер Хофман. Это чисто деловое предложение. Мне кажется, у вас есть информация об этом иракском господине и его деньгах. И я готов заплатить за нее.

— Постойте. Вам нужны деньги Хаммуда? Или только информация о нем?

— Только информация. Я занимаюсь информационными делами. Денежными делами я не занимаюсь.

— Как скучно.

— Деньги быстро тратятся. Информация живет вечно.

— Да, да. Я уже слышал этот бред от моего папы. Так что увольте. И почему же вы думаете, что я что-нибудь знаю о Хаммуде? Я просто консультант по бизнесу. Я ни на кого не работаю и ничего такого не знаю.

— Но у вас есть друзья, которые знают.

Хофман прищурился.

— Так же, как и у других в Лондоне, кто занимается расследованиями. Почему бы вам не обратиться к кому-нибудь еще?

Объяснения, казалось, причиняют Хилтону страдания.

— Мне сказали, что у вас есть друзья в «Койот инвестмент».

Хофман побледнел. Ему хотелось по возможности оградить Лину.

— Зря вы так думаете, — сказал он.

— Где вы возьмете информацию — дело ваше, мистер Хофман. Я готов заплатить за нее — вот мое предложение.

— И во сколько же вы ее оцениваете, эту информацию, которой у меня нет?

— Дорого. Я уже говорил вам, я богат.

— Мои условия — один миллион долларов, деньги вперед.

— Но это неслыханно.

— Может быть. Но здесь именно столько стоят такие сделки — с фальшивой визиткой, со всякими хухры-мухры, когда нужно украсть информацию, нарушив английские банковские законы. Я такими делами не занимаюсь. И не люблю шпионов.

— Не сердитесь, мистер Хофман. Я просто хотел сказать, что миллион долларов — это очень большие деньги. Вполне возможно, что мы заплатим вам такую сумму за ту информацию, о которой я говорил; но я должен подумать.

— Думайте, что хотите. Кстати, для записи, если у вас под вашим замечательным шпионским костюмом есть шпионский магнитофон: я отказываюсь заниматься какой-либо нелегальной деятельностью и заявлю об этом однозначно в записке о нашем разговоре для моего адвоката.

— Не надо адвокатов, мистер Хофман. Я пришел с деловым предложением. При чем здесь суд?

— Мой номер телефона — на карточке. Позвоните, если у вас будет настоящая работа.

Хофман проводил его до двери. Открыв ее, он увидел еще одного человека, который ждал в холле и смотрел, чтобы никто не помешал любознательному мистеру Хилтону. Он тоже был смуглый, с курчавыми волосами и размеренной, качающейся походкой циркового униформиста.

— Сводите вашего друга что-нибудь выпить, — сказал ему Хофман. — Кажется, ему надо слегка расслабиться.


Проводив посетителя, Хофман совершил поступок, для него нехарактерный. Он позвонил отцу в Афины, чтобы посоветоваться. Там был полдень, и Фрэнк Хофман, видимо, находился в похмелье. Сэм боялся, что сейчас опять начнется лекция про море денег. Но отец, кажется, забыл о прошлом разговоре. Его порыв иссяк.

— Привет, папа, — сказал Сэм.

— Кто это? — При единственном сыне вопрос Фрэнка Хофмана был глупым; он просто не любил, когда его заставали врасплох.

— Это Сэм. Как ты сегодня?

— Говенно. Вчера вечером принял лишнего с одним гинекологом из Катара. Рассказывал замечательные истории о частной жизни почтенных настоятелей двух святых мечетей. А как ты?

— Неплохо, папа. Грех жаловаться. Много работы.

— Не кричи так громко. Голова болит.

— Извини, — шепотом сказал Сэм.

— Вот, хорошо. Так что же за звонок из поднебесья? Боюсь, что не сыновняя привязанность. Не иначе, тебе что-нибудь нужно.

— Мне действительно нужен твой совет, папа.

— Как трогательно. Вот для чего существуют папочки — платить по счетам и давать советы. Чем могу быть полезен?

— Тебе что-нибудь говорит фамилия Хилтон?

— Конечно. У него множество гостиниц. Я в них часто жил. Следующий вопрос.

— Перестань, папа. Я не его имею в виду. Этого зовут Мартин Хилтон. Ты его не знаешь по службе?

— Вроде нет. Как он выглядит?

— Среднего роста. Тридцать пять лет. Темный. Манеры приятные, но костюм носит не очень складно, если можно так выразиться. Он смахивает на твоих бывших коллег, только более спокойный.

— И что ему было нужно?

— Информацию. Но не по-хорошему: он все время намекал, что работает Бог знает на кого, а на кого — не сказал. И кажется, он располагает очень большим карманом.

— Что еще?

— Из того, что можно сказать по телефону, — все.

— А, мы соблюдаем конспирацию! Очень романтично! Что, тут опять замешаны ай-яй-яй-рабы?

— Да, конечно. А ты как думал? Может Хилтон работать на Цирковое и развлекательное училище?

— Ни в коем случае. Если бы им от тебя что-нибудь было нужно, они бы так и сказали. Или попросили бы меня, хотя подозревали бы, что я пошлю их на…

— Побереги красноречие, папа. Ты знаешь, на меня это не действует. Как ты думаешь, на кого он тогда работает, если только не выпендривается?

— А шел бы ты тоже на… сынок. Откуда мне это знать?

— Подумай. Ты же все знаешь.

— Конечно, но с чего бы это я стал тебе рассказывать?

— Потому что ты меня любишь. Потому что я твой сын.

— О’кей. Раз уж ты завел эти вонючие деточки-папочки, я думаю, что скорее всего он работает на «Южную компанию».

— Он из Дикси? — Этим кодом когда-то в Бейруте обозначали израильтян — неупоминаемых людей с юга. Еще мальчиком Сэм часто слышал, как отец бормотал что-то насчет Дикси и «Южной компании».

— Конечно. Это их типичные ширлихи-манирлихи. Любят помахать чужим флагом и потрясти мошной, а выучка никудышная: несут всякую плохо состряпанную чушь. Наверняка они.

Сэм мысленно кивнул. При всем раздражении, которое звучало в голосе отца, это походило на правду.

— Что у тебя случилось, что ты так ругаешься?

— Да много чего. Это к делу не относится. Я всегда ругаюсь. Ну, и что было нужно этому Хилтону?

— Это по поводу одной арабской страны на букву «И». И по поводу денег.

— Тьфу, черт. — Наступило долгое молчание, которое прервал Сэм.

— В чем дело, папа? Что-нибудь не так?

— Да нет, юноша, ничего. Но я тебе дам один совет. Раз уж ты просил совета, так на, задавись.

— Слушаю, сэр.

— Будь осторожен. В арабском мире сейчас творится черт-те что, даже по тамошним меркам. А особенно осторожен будь с этими мудозвонами иракцами. В Багдаде сейчас какая-то жуткая грызня. Не спрашивай меня какая, я и сам не знаю. Но все твердят, что там что-то качается.

— Что же может происходить в Багдаде?

— Я тебе только что сказал, что не знаю, черт побери. О Господи! Никто меня не слушает! Так что попомни мои слова, сынок. Сейчас не время шутить шутки с иракцами. Или с типами по фамилии Хилтон.

— Все равно не понимаю. Что ты имеешь в виду?

Фрэнк Хофман вздохнул.

— Что верно, то верно. Ты не понимаешь меня и никогда не поймешь, даже и не старайся. Просто делай, как я сказал, и не пори чушь. Понял?

Хофман почувствовал, что время заканчивать разговор. Видимо, Везувий вот-вот должен был взорваться.

— Мне пора, папа. Что я могу для тебя сделать? Я теперь у тебя в долгу.

— Скажи Глэдис, чтоб не клянчила у меня деньги. Я уже отдал ей больше, чем нужно.

— Это может сделать твой адвокат. Что еще?

— Еще? Еще много всякого дерьма!

— Что это значит?

— Тебе подробно объяснить?

— Не обязательно. Но я рад, что тебе уже полегчало. В прошлый раз вся эта чепуха про море денег звучала глупо.

— Ты неблагодарный олух, сынок. Если б ты меня слушал, давно был бы богатым.

— Я слушаю тебя. И люблю тебя. Ты мой папа.

— Перестань, сын. Во-первых, ты ни… не понимаешь, о чем я говорю. А во-вторых, если б ты меня любил, приезжал бы почаще. Выпил бы со мной да ума бы набрался. Не стоит тебе со мной ругаться. Может, в один прекрасный день мне придется тебя выручать.

— Не думаю, папа. Но я учту.

— Береги себя, задрыга.

— До свидания, папа. Спасибо.

Сэм Хофман повесил трубку и отер лоб. У него было ощущение, что он заразился папашиным похмельем.

Глава 16

Назир Хаммуд уехал из Лондона внезапно, на следующий день после того, как разговаривал с Линой. Сначала никто не знал, куда он уехал. На следующее утро в сером здании на Найтсбридж люди занимались своими делами, не задавая вопросов. До Лины новости доходили только в виде слухов. Она сидела одна в своем новом кабинете, притворяясь, что занята, как и другие сотрудники из официальных отделов. Вдруг дверь открылась, и вошла ее подруга Ранда. Она плотно прикрыла за собой дверь, а глаза у нее сверкали. Это значило, что она знает какой-то секрет, который уже не в силах держать в себе.

— Угадай, что я только что слышала от Ясмины Даллул — палестинки, которая работает в агентстве путешествий напротив?

— Понятия не имею, — ответила Лина.

— Наш дорогой бесстрашный руководитель недавно купил билет для поездки в одно экзотическое место.

— Хаммуд?

— У-гу. И угадай, куда наш мудрый и благородный хозяин поехал?

— Ну, не знаю. Например, в Париж.

— Очень хорошо. Но это легко. А потом?

— Не представляю.

— Тунис. Он поехал в Тунис. А после? В этом-то весь фокус. Где он сегодня, в эту минуту?

— Ну, скажи. Я сдаюсь.

— В Багдаде. Представляешь? Он вернулся в Багдад. Что ты об этом думаешь? Наверняка у него какие-то нелады — сама знаешь с кем! — Ранда понизила голос. — А ведь служит ему верой и правдой. — Она даже похохатывала от восторга, что выследила босса.

— В Багдаде? — прошептала Лина. Она потерла ладонями виски: у нее внезапно загудела голова. То, что Хаммуд уехал, было хорошо, это давало ей больше времени придумать, как пробраться в компьютерную систему. Но становилось и тревожно: события развивались чересчур быстро.

— Да? Интересно, правда? И Ясмина говорит, что он уехал домой не один. В последние два дня куча народа заказала билеты в Багдад, и столько же хочет выехать оттуда. Самолеты идут полные в оба конца. Что-то там происходит, я тебе говорю.

— Что же это? — Лина сидела в недоумении, пытаясь осмыслить новость в свете того, что происходило в последние несколько дней. — А что думает твой дружок Тони Хашем?

— Он говорит, что там какие-то «буги-вуги». Я не понимаю, что это значит. Думаю, что и он не знает. Он сказал, что спросит у своего папы.

— Хорошо, дай мне тогда знать, — попросила Лина. — Сюда, в эти отделы, новости не доходят.

— Я стараюсь. Но на нашей стороне тоже, кажется, никто ничего не знает. Все ползают, как ящерицы. Или бродят, как привидения. Просто ждут, что будет.

Итак, они ждали. «Койот инвестмент» обволокла тишина, какая бывает перед бурей, когда замирают птицы и насекомые. Все сотрудники-арабы понимали, что что-то происходит, но никто не знал, что именно. Работа застопорилась. Люди сидели у телефонов, ждали какого-нибудь звонка и шепотом спрашивали друг друга, не слышно ли чего. Никому не хотелось выходить даже на ленч, да и вечером все задержались дольше обычного. Так убивают время заключенные в тюрьме, пока не придет охранник.


Хофман волновался. Он ждал от Лины вестей — хочет ли она двигать дело вперед, — а пока что нервничал и метался по кабинету, как по клетке. Он позвонил ей домой и оставил сообщение на автоответчике, потом сходил в свой любимый забытый китайский ресторанчик в Сохо. Вернувшись домой в половине девятого, он снова позвонил Лине, но ее все еще не было. Он больше не стал оставлять сообщения. В тоске он начал жалеть самого себя. Что, собственно, означало это волнение? Все его коллеги-однокашники уже давно сделали карьеру, женились, обзавелись детьми, а Сэма все несло в потоке жизни, кидая из стороны в сторону.

Ну, и черт с ней, с этой Линой, решил он. Он позвонил одной знакомой безработной актрисе, по имени Антония, и спросил, занята ли она сегодня. Та обрадованно предложила пойти потанцевать в новый клуб, который открылся недавно в бывшем оптовом складе в Ламбете, к югу от Темзы. Хофман согласился. Антония ему нравилась, с ней можно было отдохнуть.

Он заехал за ней в Челси в начале двенадцатого. Антония походила на карикатуру из журнала для мужчин: волосы светлые настолько, насколько можно их такими сделать, грудь чересчур пышная по сравнению с остальным телом. На ней были черные туфли на шпильках и черное платье. Открывая ему дверь, она издала легкий звериный рык. Хофман подумал, что, возможно, делает что-то не то. Когда они пересекали Темзу, он поймал себя на том, что думает о Лине и вспоминает, как она дотрагивалась до его щеки и прощалась с ним.

В некоторых районах Южного Лондона, куда обычно попадают лишь бедные и одинокие лондонцы, есть масса заброшенных домов. Клуб, к которому они подъехали, вызывал в памяти старые черно-белые кадры Лондона времен войны. У входа в большой металлической бочке горел мусор. Вокруг него стояло пятеро здоровых чернокожих парней из Вест-Индии, потирая руки на ночном апрельском холодке. На них были одинаковые военные куртки, а на поясах висели синхронно попискивающие портативные рации. Видимо, это были вышибалы. Хофман прошел мимо самого здоровенного, стараясь на него не смотреть. «Постой-ка, приятель! — остановил его вышибала. — Наркотиков нет? Оружия нет?» Он быстро обшарил Хофмана, тщательно ощупав швы. «А меня?» — спросила Антония. Она была огорчена тем, что ее пропустили, не пройдясь по ней руками.

Внутри клуба стоял жуткий грохот — не столько играла музыка, сколько били одни ударные. «Вот это класс!» — прокричала Антония. Хофман не знал, к чему это относилось — к музыке или к помещению, которое было обтянуто льняными полотнищами — распоротыми, обесцвеченными, разрисованными или еще каким-либо образом изуродованными. Они усиливали впечатление разрухи и беспорядка, как после бомбежки. Вдоль стен стояли пузатые диванчики, привезенные из какого-то магазина мебельного старья; на них падали люди, окочурившиеся от выпивки и наркотиков или обессиленные плясками и музыкой. Надо всем этим полем битвы висело низкое облако сигаретного дыма.

Антония была уже на танцплощадке. Судя по всему, партнер ей был не нужен. Хофман прислонился к стене и стрельнул сигарету у прыщавого парня в теплой куртке с кожаными рукавами и надписью «Акрон-Норт» на спине. Он смотрел, как груди Антонии прыгали вверх-вниз в ритме бита. Через двадцать минут она вернулась к нему, мокрая от пота; ее соски просвечивали сквозь платье. Она поймала его взгляд.

— Ты считаешь, у меня слишком большая грудь? — спросила она. Ее произношение выдавало происхождение откуда-то с севера — из Сандерленда или Хартлпула.

— Нет, — ответил Хофман. Он дал ей затянуться своей сигаретой.

— Мой агент говорит, что слишком. Говорит, у меня не пойдет карьера актрисы, если я не буду их фиксировать.

— Глупости.

— Иначе, говорит, я буду играть одних шлюх. И никаких серьезных ролей. Говорит, что женщины с маленькой грудью выглядят серьезнее. Как ты думаешь, это правда?

— Нет. Это ерунда.

— С ними даже трудно танцевать. — Она развернула плечи и тряхнула торсом. — Видишь?

— Да брось ты, — сказал Хофман и посмотрел на часы. Если Лины и сейчас нет дома, то надо беспокоиться всерьез. — Мне нужно позвонить по телефону.

Она приникла к нему и прикрыла глаза.

— Ты хочешь потом пойти со мной?

— Думаю, что нет.

— Почему? — Она казалась обиженной. — Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Послушай, мне правда нужно позвонить. Я вернусь через минуту.

Антония надула губы, повернулась на каблуках и пошла обратно на площадку, в скопление тел.

Хофман нашел наконец телефон и позвонил Лине. На этот раз она ответила. Было пятнадцать минут первого.

— Это Сэм, — прокричал он в трубку. — Извините, что разбудил вас.

— Что? — Она плохо слышала его из-за шума музыки.

— Я говорю, извините, что разбудил.

— Я не сплю! — крикнула она. Голос у нее был очень звонкий, и Хофман сначала решил, что это от страха.

— С вами все в порядке? Я о вас беспокоился.

— Да, конечно! Я на вершине пальмы.

— На вершине чего?

— Пальмы. Это иракская поговорка. Фаук аль накхал. Это значит — я невероятно счастлива. Вы где? Там какой-то страшный шум.

— В клубе на южном берегу. Я пытался дозвониться раньше, но вас не было. Вы получили мое сообщение?

— Да. Я вам перезвонила. Хотела удостовериться, что вы уже знаете.

Хофман ничего не понял.

— Где вы были вечером? Я очень беспокоился.

— Конечно, праздновала. С Рандой.

— Что праздновали?

— О Господи! Вы не слышали новость?

— Какую новость? Вы о чем?

— Он умер!

— Я вас плохо слышу.

— Правитель! Он умер! Три часа назад объявили по багдадскому радио!

— Правитель умер? Господи! Понятно, что вы на вершине пальмы. Это невероятно! — Он старался перекричать музыку.

— Да! Здорово, правда? — От счастья и облегчения ее голос звенел. — Самая хорошая новость, которую только можно представить, правда?

— Просто сказка, — прокричал Хофман. Звуки ударных инструментов накатывались на него волнами, от которых вибрировали стены и трясся дощатый пол. Он поискал глазами Антонию и наконец увидел ее на другом конце зала: раскачиваясь в такт музыке, она тесно прижалась своей нижней частью к одному из вышибал. Он вздохнул с облегчением. Отвозить ее домой было не обязательно. — Послушайте, — закричал он. — Нам надо это отметить!

— Что?

— Отметить. Нам с вами.

— Когда?

— Прямо сейчас. Можно, я приеду к вам?

— Конечно, приезжайте. Теперь уже не страшно, если нас увидят вместе. Здесь у меня Ранда. Мы обзваниваем всех знакомых иракцев. Я даже позвонила Набилю Джаваду, поэту, и пригласила его в гости. Мы прямо не можем остановиться! Мы, наверно, теперь месяц будем праздновать!

— Великолепно! Я скоро буду. — Хофман старался перекричать музыку. — Я тоже на вершине пальмы!

— Наконец-то кончилось, Сэм, — сказала она голосом, искрящимся, как бокал шампанского. — Кончилось.

Часть третья

Res nullius

Глава 17

Итак, его не стало. Эту новость сообщили в начале одиннадцатого по багдадскому времени. Радио молчало минут пятнадцать, потом мулла стал читать Коран. Потом опять настала короткая пауза, после чего наконец зазвучала траурная музыка и объявили, что Правитель умер. Не сообщили ни причину смерти, ни вообще каких-либо подробностей. Но то, что он действительно умер, все осознали, кажется, в один момент. На улицах Мосула и Басры, в курдских городах Ирбиль и Сулеймания, в священных городах шиитов Карбале и Наджафе и даже в центре Багдада началась ружейная стрельба; заслышав ее, люди выскакивали на улицу, и здесь им сообщали эту новость. Казалось, двери истории распахнулись настежь, и уже никто не верил, что они могут снова захлопнуться.

В ту ночь над Тигром стояла полная луна, освещая город, как бумажный фонарь во время летнего праздника. Мосты через реку, которые так часто бомбили и восстанавливали за долгие годы войны, в этом полусвете казались призрачными скелетами. Большая мечеть Мусы Аль-Кадхима сверкала минаретами, крытыми золотым листом, как сундук с сокровищами. Даже уродливые статуи Правителя, воздвигнутые за эти годы, чтобы возвеличить победы и скрыть поражения, как-то облагородились, стали просто памятниками эпохи, которая уходила в историю, унося все свои пороки.

В бетонных коробках государственных учреждений еще горел свет, но все люди высыпали на улицы, и здания опустели. Через час после опубликования первого бюллетеня пошел слух, что Правителя убил, застрелил неизвестный стрелок, сумевший пробраться в его охраняемые личные покои, куда обычно имели доступ только члены его семьи и сама охрана. На разных углах говорили по-разному: убийца был то мусульманином-фанатиком, то сводным братом Правителя, то охранником-черкесом, то израильским агентом, то агентом Иордании.

Вначале многие иракцы рыдали, даже те, кто при жизни Правителя ненавидели и боялись его. Им казалось, что внезапно рухнул столб, поддерживавший шатер небес. У них закружилась голова; было непонятно, как жить вне того иллюзорного мира, который сотворил Правитель. Для них он был всеми четырьмя сторонами света. Целое поколение людей каждое утро видело его лицо на первой странице газеты. Каждый вечер по телевидению шло нескончаемое кино, запечатлевавшее каждое его движение, каждое шепотом сказанное им слово. Его портреты благоговейно развешивали на стенах домов, магазинов, школ и учреждений по всей стране. Правитель был вездесущ и неотвратим, как солнце и луна. И вот его не стало.

Потом людей охватила ярость. Первой их жертвой стал огромный, в четыре этажа, портрет Правителя в военной форме на главной площади Багдада. Толпа собралась около полуночи, когда новость уже распространилась по городу и прошло оцепенение. Первый смельчак набрался храбрости кинуть в гигантский портрет камнем, но камень ударился в доску рядом с усами Правителя, не причинив никакого вреда. Толпа затихла: он жив! он неуязвим! Моментально вернулся страх, и толпа отпрянула назад. Тогда другой человек, видимо самый храбрый, воспрял духом и с криком запустил в портрет Правителя бутылкой с бензином. Бутылка ударилась в эполет на военной форме и взорвалась. Тогда через толпу полетела вторая бензиновая бомба и взорвалась на подбородке Правителя, потом еще и еще одна, и вот портрет уже горел в десяти местах. Вся площадь словно осветилась огромной свечой. «Хаджиз аль-кхауф инкисер» («Стена страха сломлена»), — говорили люди друг другу. Толпа вновь с криками ринулась вперед; так звери, выпущенные из клетки, в момент освобождения в ярости оскаливают зубы. Бурлящая волна накатила на портрет Правителя. Распевая единым хором, люди разломали деревянный каркас, поддерживавший массивную конструкцию, и набросились на ее опоры с топорами, лопатами и кирками, чтобы вырвать их с корнем. На площадь вдруг влетел большой грузовик, вихлявший из стороны в сторону, и, разогнавшись, врезался в гигантский плакат, как таран, потом еще раз и еще, и наконец портрет рухнул в центр площади, словно объятый пламенем погребального костра.

Это яростное осквернение образа Правителя только разожгло буйство толпы. Люди хлынули на соседнюю площадь, где стоял еще один массивный портрет Правителя, на сей раз в наряде арабского всадника. Из толпы снова полетели керосиновые бомбы, воспламенившие изображение Правителя. И опять этот грузовик протаранил горящий плакат и обрушил его на землю. К рассвету в городе, где портретов Правителя было больше, чем светофоров, не осталось стоять ни одного.

В ту первую ночь ярости никто не задавался вопросами, откуда взялись бензиновые бомбы, или кто начал стрельбу на улицах, или каким образом появился этот огромный грузовик — как раз вовремя, чтобы довершить разрушение. Люди рассудительные могли бы себя об этом спросить. Но в эту ночь огня, когда прошлое предстало перед иракцами в пламени и дыму, такие вопросы казались лишними. Куда делась секретная полиция, до того прочно державшая невидимый кинжал у горла нации? Что стало с армиями информаторов и провокаторов? В Ираке было четыре секретные службы, которые контролировались соперничающими членами семьи Правителя и шпионили как за простыми людьми, так и друг за другом. Где они были в ту ночь? На какие скрытые рычаги они нажимали? Кто отдавал приказы — оставаться в казармах или маршировать по улицам? В состоянии исступления это казалось не важным — ведь Правителя не стало!


На следующее утро в парке Заура на шаткой скамейке сидел араб средних лет, лицо которого было испещрено отметинами от прыщей. Кожаная фуражка, надвинутая на лоб, и большие, как у мотоциклиста, темные очки плотно закрывали его глаза, и только самый осведомленный знаток иракского двора смог бы узнать в нем двоюродного брата покойного Правителя — Османа Баззаза. Сидя на скамейке, он изредка поглядывал на стеклянное здание ресторана, известного под названием «Багдадская башня», которое возвышалось над парком наподобие разукрашенной новогодней елки. Он делал вид, что читает газету, но было ясно, что он кого-то ждал. В этот час парк был почти пуст. Казалось, весь Багдад отсыпался после бурной ночи.

Примерно через десять минут к скамейке подошел седовласый господин с кожаным кейсом в руке. Издали он походил на европейского бизнесмена: тщательно отутюженный костюм, сияющие — несмотря на пыль багдадских улиц — туфли. Но вблизи было видно, что у него резкий взгляд и темное лицо иракца. Тщательность его наряда нарушалась свежей повязкой на одной руке. Подойдя к скамейке, он не обнялся с сидевшим на ней господином и даже не обменялся с ним рукопожатиями, а просто сел рядом и поставил кейс посередине. Они обменялись арабскими приветствиями — пожеланиями мира, — как могли бы поздороваться и незнакомые люди: «Ас-салам алейкум. — Алейкум ас-салам». С первого взгляда можно было решить, что они действительно не знали друг друга, однако потом у них завязалась куда более оживленная беседа. Они как будто обсуждали совместный проект, пользуясь закодированными фразами.

— Аль-машруа аль-муштарак кхалас (Совместное предприятие завершилось), — сказал седовласый джентльмен.

— Аль-хамду лиллах (Слава Богу), — ответил Осман Баззаз.

— У вас все в порядке? — спросил бизнесмен. Он поддерживал забинтованную руку: видимо, его рана была недавней и еще болела.

— Аль-хамду лиллах, — повторил Осман и спросил, что слышно от «аль-забун» — заказчика.

— Ничего, — ответил бизнесмен. Он сказал, что позже поговорит с «аль-ширках» (компанией) и все будет, как он обещал.

Осман посмотрел на кожаный кейс, стоявший между ними, и спросил, не подарок ли это (аль-хадийях).

— Йа, акхи! (Да, брат мой!) — Бизнесмен в сверкающих ботинках похлопал по кейсу.

Осман поинтересовался, как насчет остальных денег. Что будет с ними?

— Му мушкилах! (Нет проблем!)

Подробности, пояснил бизнесмен, прорабатываются в Лондоне. Потом это можно обсудить в Женеве, ала инфирад (конфиденциально).

— Йа, хабиби (Да, дорогой мой).

Теперь они расцеловались в щеки. Бизнесмен встал, оправил помявшиеся брюки и ушел. Двоюродный брат покойного Правителя остался сидеть на скамейке, положив руку на кожаный кейс с подарком. Впрочем, через несколько минут Осман поднялся со скамейки и снова скрылся в городе, среди бетона и пыли.

Глава 18

Друзья Лины начали приезжать к ней в Ноттинг-Хилл-Гейт вскоре после ее разговора с Сэмом. Ранда Азиз уже была там, и они вместе названивали по телефону. Приехала Фарида Хамдун, учившаяся в киношколе Лондонского университета, потом Кениза Туайма, у которой был магазин одежды в Кэмдентауне, и ее богатый приятель-саудовец. После них появились сразу: Бурхам Саади со своей женой Маджд, Надхми Маклуль с двоюродным братом Антиссаром, а также Немир, Инам, Вахдад и Саад. Кто-то заварил иракский чай, кто-то принес миндальный торт из ливанской кондитерской на Бромптон-роуд, а кто-то привез ящик шампанского, подаренный поставщиками Марвена Дарвиша, загадочные друзья которого уже вряд ли были ему полезны. В эту ночь никому не хотелось спать. Все сидели на полу у Лины, накручивали телефон и весело сообщали новость своим друзьям.

Их телефонные звонки разбежались по всему миру. Фарида позвонила в общежитие университета Индианы, где изучали медицину две ее иракские подруги. Лина позвонила в Нью-Йорк в коммерческий банк, где в отделе ссуд работал один ее бывший приятель. Кениза позвонила своей сестре, работавшей в модной лавке на Родео-Драйв. Позже ночью звонки пошли в другой конец света — двоюродной сестре Лины в Гонконг, брату приятеля Фариды в Токио, дяде Ранды в Бангкок. Получилась шумная семейная беседа, где все разговоры были одинаковыми: «Вы слышали новость? Вот здорово, да? Ты можешь себе представить? Фаук аль накхаль». Все скакали от радости с пальмы на пальму!

Сэму Хофману, приехавшему в начале второго, уже пришлось пробираться сквозь кучу иракцев, расположившихся на полу гостиной. На нем был кожаный пиджак и фуфайка с короткими рукавами; он был ужасно рад, что сбежал из клуба за рекой. Лина поцеловала его и выдала бокал шампанского. Сэм уселся на полу и предложил тост «за новый Ирак». Все радостно чокнулись. Кто-то подал ему латунную трубку с ливанским гашишем, и он глубоко затянулся.

— Миш баттал. — Ранда потихоньку кивнула в сторону Хофмана, когда они с Линой на кухне готовили очередное блюдо, утыканное виноградными листьями. — Совсем неплохо. Но что он здесь делает в такую ночь? Ты уверена, что он не шпион?

— Конечно. — Лина мечтательно улыбнулась. — Он мой амир ала фарас абайяд (принц на белом коне). Он хочет спасти меня. Правда, теперь меня уже не нужно спасать.

— А как он в постели? — шепотом спросила подругу Ранда. — Он хорошо… ты понимаешь? — И она сделала выразительный жест рукой.

— Ранда! Я с ним не спала!

— Он что, гомик?

— Ты с ума сошла. Правда. Он хороший, вежливый американский парень — очень приятное разнообразие. Я устала от арабов.

— Ты просто пьяна, вот что я тебе скажу, — сказала Ранда и шлепнула подругу пониже спины.

Веселье набирало силу. Лина достала принадлежавшие ее отцу магнитофонные пленки с записями иракского народного певца Назема Аль-Газали. Он умер еще в 1960 году, до того, как Правитель начал систематически уничтожать иракскую национальную память; его песни символизировали для иракцев прошлое. Он пел простые народные баллады под аккомпанемент флейты, которую называют «най», похожего на гитару инструмента «уд» и удары «дарбаки». Это было что-то вроде иракских блюзов. Обычно он начинал со стихов, которые постепенно переходили в песню о невзгодах жизни и любви; некоторым балладам было лет двести. Лине больше всего нравилась песня «Самара мин кауми Аисса», что переводилось как «Темноволосая из племени Иисуса»; в ней пелось о любви мусульманина и девушки-христианки.

Лина подпевала Аль-Газали, искоса поглядывая на Сэма: «О прелесть моя из племени Христова, дарю тебе любовь мою. Что же важнее — любовь или вера?» Дальше в песне шли застенчивые вопросы и кокетливые ответы. «Дай посмотреть, как прекрасны твои глаза». — «Мои глаза — как глаза оленя». — «Ты высок?» — «Я высок и строен, как куст базилика». Сэм попробовал включиться, подпевая на своем ломаном, неуклюжем арабском. Иракские эмигранты, рассевшиеся на полу, тоже стали подпевать. Многие из них помнили «Темноволосую из племени Христа» еще с детства. Потом все встали и захлопали, а когда Аль-Газали запел «На вершине пальмы», снова выпили шампанского.

В два часа в дверь позвонил Набиль Джавад. Поэт был одет в свой обычный черный костюм и среди веселящихся имел траурный вид. Лина предложила ему шампанского, но он попросил стакан воды. Из-за двух завес на его глазах — слепоты и темных очков — нельзя было понять, о чем он думает. Он извинился перед Линой за столь поздний приезд и объяснил, что работал над эссе об арабской демократии; он надеялся, что арабские службы Би-би-си или «Голоса Америки» передадут его этой ночью, но они отказались. Лина села рядом с ним на диван, взяла его руки в свои и сказала, что для нее большая честь видеть его в своем доме.

— Это здорово, да? — спросила она. — Вы, наверно, так счастливы сегодня.

Джавад покачал головой.

— Пока нет, — ответил он. — Неизвестно, кто будет следующим.

Лина хотела убрать руки, но Джавад сжал их и стал благодарить ее за то, что она его пригласила. Он сказал, что когда-то был знаком с ее семьей в Багдаде. И он был на похоронах ее отца в Лондоне. Он спросил, чем она сейчас занимается. Слегка смутившись, Лина объяснила, что работает у Назира Хаммуда, но собирается от него уйти.

— Очень смело было с вашей стороны пригласить меня сюда, — сказал он.

— Вовсе нет. Мне давно следовало это сделать, но я была так напугана. Теперь это просто. Все прошло.

— Нет, хабибти, ничего еще не прошло, поэтому вы очень смелая. — Он погладил ее руку и снова сжал ее. — Вы знаете, Лина, именно женщины спасут Ирак. Мужчины, по-моему, уже совершенно безнадежны. Их всех развратили. Только женщины остались сильными.

Лина хотела попросить его пояснить сказанное, но тут подошел Сэм и сел по другую сторону Джавада. Ему очень хотелось познакомиться с иракским поэтом, наделавшим такой переполох у Дарвишей. Он стал задавать ему вопросы о его жизни и работе, на которые Джавад отвечал с некоторыми колебаниями, но откровенно. Пока они разговаривали, Лина размышляла над тем, что только что сказал Джавад. Мужчины, безусловно, стали слабыми; это было особенно заметно в Лондоне, где даже самые богатые и преуспевающие из них, казалось, обладали моралью сводников. Может, женщин и можно было назвать сильными; но как можно говорить, что женщины спасут Ирак? Ведь Ирак уже спасен! Правитель умер!

Другие иракцы тоже собрались вокруг Джавада и стали просить его почитать свои стихи. Он стал извиняться перед ними, положив руку на сердце. Он был бы счастлив поделиться с ними своим творчеством, особенно сегодня, но дал клятву не читать стихов публично, пока не вернется на родину. А это было еще невозможно. По комнате прокатился гул разочарования, его просили прочитать хотя бы одно или два стихотворения. Наконец Джавад согласился почитать, но не собственные стихи, а написанные около тысячи лет назад поэтом Ибн-Зайдуном, который воспитывался в Кордове, но большую часть жизни прожил вдали от родного города. Это стихи об изгнании, сказал Джавад. Он читал их на плавном арабском языке, лившемся из его хрупкого тела, как вода из источника в пустыне.

«Господь ниспослал ливень на жилища тех, кого мы любили. Он сплел над ними венок из звезд… О ушедшие счастливые дни, дни наслаждений, когда мы были рядом с теми, у кого черные волосы ниспадают на белые плечи… Я оплакиваю судьбу, некогда — в те ушедшие ночи — столь ко мне благосклонную, а теперь лишь слегка касающуюся меня вечерней свежестью. Но идущему в ночи светят все те же звезды. Приветствую тебя, Кордова, с любовью и тоской».

Когда он кончил читать, в глазах у иракцев стояли слезы. Его умоляли почитать еще, но Джавад сказал, что уже очень поздно, а у него утром много дел в фонде. Его отпустили и пообещали помочь его фонду деньгами, хотя и знали, что вряд ли сдержат это обещание. Лина проводила его до двери. Когда она прощалась с ним, глаза у нее все еще были влажные, но поэт не мог этого видеть.

После ухода Джавада иракцы снова стали петь песни. Они открывали бутылки шампанского и разговаривали о будущем. Кто-то провозгласил тост «за юного короля» — короля Фейсала, убитого революционерами еще в 1958 году, до возвышения Правителя. Кто-то еще предложил выпить за новый парламент, когда бы его ни созвали, а кто-то — за новую конституцию, что бы она ни провозгласила. Все всё знали, и никто не знал ничего, потому что, хоть заря и занялась, это по-прежнему был Ирак.

Глава 19

Официальному Вашингтону хватило нескольких часов, чтобы переварить новость о смерти Правителя. К специальным выпускам последних известий в половине двенадцатого телекомпании успели собрать экспертов, согласившихся в том, что это убийство было неизбежным, и даже странно, что он протянул так долго. Наиболее вероятными заговорщиками считались мусульманские экстремисты, просочившиеся в президентскую гвардию. Одна из групп иракских эмигрантов, базирующаяся в Париже, успела взять на себя ответственность за убийство. Иранское правительство опубликовало краткое заявление, отрицающее свою роль в убийстве и тем возбудившее подозрения в обратном. Израильские власти также отозвались на слухи о своей возможной причастности к этому делу кратким заявлением «без комментариев». Таков уж Ближний Восток. Хорошо, если тебя считают способным убить главу государства, даже если ты не имеешь к этому отношения. Лучше, когда тебя боятся, чем когда не замечают.

Где меньше всего в Вашингтоне можно было ожидать увидеть свет этой ночью, так это в адвокатской конторе «Хаттон, Марола и Дьюбин». Тем не менее Роберт Хаттон, услышав новость около пяти часов пополудни, извинился перед своими партнерами, с которыми обсуждал прием на работу новых сотрудников, и удалился к себе на верхний этаж, где и оставался почти до полуночи. Хаттон устроил рабочее место в своем бронированном клозете, где хранились важнейшие документы. Он принес туда стул и маленький столик, после чего запер стальную дверь изнутри, чтобы никто не помешал ему работать. Несколько часов он разбирал юридические документы по пяти корпорациям, созданию которых он содействовал несколько лет назад. Это были типичные фиктивные, подставные корпорации, номинальные владельцы которых не имели ничего общего с лицами, фактически их контролировавшими. Две из них были зарегистрированы на Багамах, еще три — в Панаме. По каждой из них он просмотрел статьи, посвященные регистрации, а также полученные от местных адвокатов в Нассау и Панама-Сити юридические заключения о распределении активов в случае изменения статуса. Потом он обратился к другим документам, касавшимся небольшой кучки компаний, номерных счетов и инвестиционных фондов; они входили в невидимую сеть организаций, управлять которой он помогал.

Существует правило, согласно которому любой бизнесмен, даже самый никудышный, заслуживает того, чтобы в юридических делах его представлял профессионал. Все эти годы у Хаттона было больше, чем у какого-либо другого адвоката, оснований усомниться в этом правиле, но он принимал его как жизненную данность. Стоило снять внешний лоск с какой-нибудь юридической процедуры — и у людей, обладающих деньгами, могли начаться проблемы. Кроме того, если бы люди все делали открыто и в соответствии с законами, то зачем бы нужны были юристы? Юрист — это тот, кто улаживает неясные дела. И действительно, ему приходилось такие дела улаживать. Если компания зарегистрирована на Каймановых островах, то важно было точно знать, каким она должна удовлетворять юридическим требованиям со стороны местных властей. Если средства перечислялись с одного счета на другой, то каждый шаг этой процедуры должен был осуществляться в строгом соответствии с местными требованиями. Суть юридических дел, как и суть устройства автомобиля, заключалась в деталях. И когда дело сделано, машина должна работать плавно, бесшумно и чисто.

В девять часов Хаттон сделал перерыв на обед в Афинском клубе, в нескольких кварталах от работы. Высокий и худой, он шествовал по улице с некоей аристократической надменностью, не обращая внимания на бездомных в парке, которые выпрашивали у него мелочь. В святилище клуба его приветствовал мэтр — достойный пожилой палестинец, надевавший смокинг даже к завтраку, — и проводил за его обычный столик в глубине зала у окна. Хаттон твердо придерживался установленного порядка. Он заказал всегдашнюю водку с мартини и задал мэтру обычный вопрос, какое блюдо он сегодня посоветует.

— Сегодня очень хороша рыба-гриль, сэр. — Это также был обычный ответ; мэтр знал, что мистер Хаттон всегда предпочитает рыбу-гриль.

— А как насчет дыни? — Это было уже не так однозначно; с дынями могли возникнуть трудности.

— «Белые мускатные» не очень сладкие, но «креншоу» сегодня хороши.

И как это они здесь, в Афинском клубе, узнавали, какие дыни хороши. Это же надо надрезать каждую!

— Хорошо, тогда принесите «креншоу», — сказал Хаттон.

С его места Хаттону хорошо была видна серая громада старого здания Правительственных учреждений с фасадом цвета слоновой кожи. В этом здании он бывал много раз — беседовал с сотрудниками Национального совета безопасности по вопросам государственной важности, возникавшим в его юридической практике. Это была одна из форм его самоутверждения, доступная Хаттону в отличие от большинства других юристов. Raison d’etat.[13] В квартале от этого здания, на Джи-стрит, в самом, наверно, неприметном доме Вашингтона, находилась старая контора разведывательного Управления. Туда Хаттон по понятным причинам старался не заходить, и это было для него довольно просто. Если им что-нибудь было нужно, они приходили сами.

Расправившись с рыбой и дыней, Хаттон вернулся в свой стальной склеп и еще раз удостоверился, что все важные документы в порядке. Потом он набросал текст трех телеграмм для отправки наутро. Первая адресовалась человеку, который много лет назад был назначен доверенным лицом по нескольким счетам в одном женевском banque privee.[14] Он подтвердил этому доверенному лицу, что полученные им при открытии счетов полномочия все еще действуют и он, таким образом, продолжает контролировать эти счета. Вторая телеграмма была адресована женевскому частному банкиру, который вел эти счета, и содержала предупреждение об ожидаемом скором визите доверенного лица и подтверждение существующих условий управления средствами. Третья и последняя телеграмма адресовалась в лондонский офис Назира Хаммуда и подтверждала, что все необходимые распоряжения сделаны в соответствии с тем, что обсуждалось ранее.

Хаттон написал текст каждого послания на официальной бумаге, вложил их в конверт и запер конверт в ящик стола секретарши. Он оставил ей записку с распоряжением отослать утром эти три сообщения шифрованной электронной почтой. Покидая свой кабинет за несколько минут до полуночи, Хаттон увидел, что в старом здании правительственных учреждений темно. Как всегда, он обошел этих бюрократов на повороте.

Глава 20

Первым из Багдада вернулся профессор Саркис. Он приехал в Лондон на следующий день после убийства Правителя. Один из вице-президентов «Койот инвестмент» — англичанин — решил, что в компании должен быть объявлен траур, и в этот день офис был закрыт. Саркис немедленно отменил это решение и велел своей секретарше обзвонить всех иракских сотрудников и вызвать их наутро на работу. В «Койот инвестмент» будет обычный рабочий день, жестко сказал он, и все иракские сотрудники должны быть на местах. Профессор Саркис собирался выступить перед ними в десять тридцать в кабинете мистера Хаммуда. К удивлению Лины, она тоже оказалась в списке вызванных.

Доверенные сотрудники молча собрались в кабинете Хаммуда. Вчерашнее ликование кончилось. Над столом Хаммуда по-прежнему висел портрет Правителя, обтянутый черной материей. Профессор Саркис вошел из соседнего кабинета и остановился перед сотрудниками. Вид у него был такой, словно после отъезда из Лондона он месяц пробыл в пекле. Его худое лицо опухло, он хромал на одну ногу. Его глаза были прикрыты черными очками.

По обе стороны от него встали два иракца, которых Лина никогда раньше не видела. У них были холодные глаза и нехорошая кожа, как у юношей, выросших в военных лагерях. Весь их облик говорил о том, что они из секретной полиции: чересчур новые костюмы; рябые лица, не привыкшие к регулярному бритью; крепкие руки и ноги. Они стояли рядом с профессором Саркисом, покачиваясь на ногах, и было непонятно, подчиненные ли это Саркиса или его хозяева.

— Мы переживаем печальные дни, — начал он, кивнув в сторону задрапированного портрета над столом. — Наш любимый Правитель умер, и я знаю, как тяжело сейчас на сердце у каждого араба-патриота. Но мы выполним наш долг — как иракцы и как сотрудники нашей компании. Мы будем продолжать работу. Все меня поняли?

Стоящие в кабинете закивали. Негодяй Юсеф, ставший, видимо, первым подпевалой, не удержался и сказал: «Нам, сиди» («Да, господин»); то же самое пробормотали еще несколько молодых людей.

— Мистер Хаммуд… сегодня не может быть с нами, — продолжал профессор Саркис, оглянувшись на своих головорезов как бы за подтверждением. — Мистера Хаммуда некоторое время не будет. Но уполномоченные представители власти в Багдаде поручили мне сказать вам, что в «Койот инвестмент» ничего не изменится. Наши дела должны идти, как прежде. Враги следят за нами и ждут. Но дух нашего Правителя победит. Верные сотрудники будут вознаграждены; неверные будут наказаны. Есть вопросы?

Вопросов, естественно, не было.

Лина ушла к себе в кабинет, не рискуя ни с кем разговаривать. Надо было переждать, потерпеть, чтобы стало ясно, что это все означает. Но Ранда, как всегда, ждать не могла. Она появилась в дверях кабинета Лины в четверть двенадцатого. После тридцать шести часов беспрерывного гулянья под глазами у нее темнели круги.

— Шаку? (Что это означает?) — спросила она.

— Не знаю, — ответила Лина.

— Где, интересно, Хаммуд? Когда он вернется?

— Не знаю, — повторила Лина.

— И кто эти двое мерзких парней с Саркисом? Они похожи на посудомойщиков у Факреддина. Ну и парочка! Тула тула аль-накхла, уа акла акл аль-сакхра! — Это была издевательская иракская поговорка, означавшая: «Здоровый как пальма, а мозги как у козла».

— Ранда, перестань! — резко сказала Лина. — Не надо больше вопросов и злых замечаний. С ними шутки плохи. — Ее подруга отвернулась и отошла к двери. Увидев это, Лина почувствовала стыд. Двух дней не прошло, как умер Правитель, а страх и лицемерие возродились. — Прости меня, — сказала она, — я просто стерва, вот и все!

— Что же происходит, Лина? — прошептала Ранда. — Это что, переворот?

— Я правда не знаю. Давай подождем до завтра. Может, что-нибудь выяснится.


Около пяти часов, когда Лина уже собиралась уходить, ее вызвали к профессору Саркису. Он принял ее в кабинете Хаммуда, сидя за столом, между неподвижно стоявшими головорезами, словно зажатый в тиски. Над ними нависал портрет Правителя, по-прежнему убранный в черное. Когда Лина вошла, профессор Саркис откашлялся; вид у него был неуверенный. Интересно, что они сделали с ним в Багдаде, подумала Лина.

— Садитесь, — коротко сказал Саркис. Очевидно, разговор предстоял не из приятных.

Лина села и взглянула на Саркиса, пытаясь угадать, зачем он ее вызвал, но увидела лишь тусклый блеск темных очков.

— У нас в «Койот инвестмент» будет новая управленческая структура, — начал он. Этот деловой тон был нелеп, как занятия Гарвардской школы бизнеса в камере пыток; но он продолжал: — Некоторые члены семьи Правителя поручили мне произвести эту реорганизацию. Эти два джентльмена — мои… — он помялся, — консультанты. Их интересует, кто, кроме меня и мистера Хаммуда, знаком с делами компании. Я сказал им, что одна из таких людей — это вы, мисс Алвен. — Он замолчал и снял темные очки. Его правый глаз почти заплыл, вокруг него гноилась кожа, отливая желтым и синим. — Я думаю, не сделать ли вас членом нашего нового управления. Но у меня есть некоторые трудности. Эти джентльмены считают, что неразумно возлагать на такого человека, как вы, новую ответственность без дополнительного обучения. Можно сказать, повышения квалификации.

— А где, профессор Саркис?

— В Багдаде. — Он в первый раз за этот день улыбнулся, и Лина заметила, что у него не хватает нескольких зубов. Ее охватил ужас, охватил почти физически, сдавив ей желудок, словно это был тюбик с зубной пастой. Взглянув на двух стоящих сзади иракцев, она представила, как сидит между ними в самолете «Ираки Эйруэйз».

— Прошу вас, профессор Саркис. Я всегда была преданным сотрудником. У вас сейчас нет причин беспокоиться на мой счет.

Армянин не обратил внимания на ее слова.

— Давайте бросим играть в игрушки. Вы знаете, кто эти двое? Справа от меня — господин Хаммади, слева — господин Алани. Они сотрудники «Амн аль-Ихасс» — специальной службы безопасности в Багдаде. Вы знаете, что это за служба?

— Нет, сэр.

— Правитель создал ее как особую часть секретной полиции для своей личной защиты и защиты своей семьи. В Багдаде я был гостем этих джентльменов. — При слове «гость» его голос задрожал: видно, этот елей с трудом давался даже такому завзятому лжецу, как Саркис. — Понимаете, их очень беспокоят проблемы безопасности здесь, в нашей компании. Поэтому когда я был в Багдаде, эти джентльмены задали мне много вопросов, на которые я постарался честно ответить. Они спрашивали, как мы ведем дела и куда идут наши деньги. Они спрашивали меня, почему часть этих денег, судя по всему, пропала. Они даже спрашивали меня о мистере Хаммуде. И я отвечал им. Можно сказать, я был мучительно откровенен. — Он наклонился вперед, к Лине. — Некоторые из этих вопросов касались вас.

Лина посмотрела на полицейских и снова перевела взгляд на Саркиса.

— Что же они хотели знать?

— Осведомлены ли вы о наших деловых секретах.

Она сглотнула слюну. Ее желудок снова сжался от страха.

— И что вы им сказали?

— Я сказал, что Лина Алвен, по-видимому, знает о «Койот инвестмент» больше, чем кто-либо из сотрудников компании, кроме меня и мистера Хаммуда. Они спросили, известно ли вам о настоящих делах нашей компании — вы понимаете, о чем я говорю, — и я сказал, что не знаю. Они спросили, видели ли вы личные файлы мистера Хаммуда, и я сказал, что возможно. Да, возможно, видели. Они спросили меня, были ли вы верным сотрудником, и я ответил, что у меня есть некоторые сомнения. Сейчас, дорогая эшек, мы знаем, что настоящим предателем оказался Хаммуд, поэтому я готов простить вас. Однако эти люди по-прежнему испытывают беспокойство. Их интересует, что именно вы знаете. Они считают, что довольно много. Слишком много.

Лина уже избегала смотреть на полицейских.

— Но это не так, профессор Саркис. Я не знаю ничего, кроме того, о чем вы мне говорили. Я ни разу не видела никаких секретных файлов. Я вообще ничего не знаю. — Она умоляюще посмотрела на двух иракцев, по-прежнему стоявших, как взведенные курки. — Прошу вас, поверьте мне.

— Поверить? Что значит вера? Этим джентльменам неинтересно, кто кому верит. Они хотят знать.

— Но как же мне убедить их?

— Лояльностью. Только лояльностью.

— Да, сэр. Я всегда была лояльна по отношению к фирме.

Профессор Саркис запрокинул голову. Его ноздри затрепетали, как у зверя, готовящегося к прыжку.

— Тогда почему вы пригласили к себе Набиля Джавада прошлой ночью, если вы так лояльны? А? Акпар! Этот человек — враг Ирака!

У Лины потемнело в глазах. Как они узнали, что Джавад был у нее? Следили за квартирой? Прослушивали телефон? Или на нее донес кто-то из друзей, сидевших на полу, распевавших песни и произносивших тосты?

Господин Алани — один из двух сотрудников службы безопасности, стоявших над Саркисом, — достал из кармана нож и стал чистить им ногти. У него были массивные руки с узловатыми костяшками пальцев, похожие на древесные сучья. Поигрывая ножом, он смотрел на нее и видел ее страх. Он даже чуть заметно усмехнулся, точнее, прищурил глаза.

— Ну, так почему вы пригласили Джавада, если вы такая лояльная?

— Я не знала, что Джавад — враг Ирака. — Она решила соврать. — Кто-то предложил его пригласить.

Профессор Саркис снова снял темные очки. Он достал из кармана платок и вытер гной, сочившийся из заплывшего глаза.

— Будьте осторожны, мисс Лина, — сказал он. — Эти люди шутить не станут.

Лина кивнула.

— Нам надо убедиться в том, что вам можно доверять. Я предпочел бы, чтобы они забрали вас в Багдад прямо сейчас, но мне нужна помощь с компьютерами. Этот идиот Юсеф не знает системы, и вы должны помочь ему. Поэтому прошу вас вернуться в бухгалтерию и чтобы вы были у меня на глазах.

— Значит, я возвращаюсь на старую работу — руководителем группы обработки данных?

— Нет, это только временно, пока мы не решим, нуждаетесь ли вы в дополнительном обучении. — Саркис опять откинулся в кресле, что означало конец разговора.

Лина еще немного помедлила. Она думала о том, что говорил ей Хофман, — об уходе. Если уходить, то сейчас.

— Профессор Саркис, прошу вас. Если вы больше не доверяете мне, может быть, будет лучше, если я уйду из компании?

Армянин направил на нее тонкий палец.

— Не может быть и речи! Вы должны остаться и быть лояльной. Я предупредил вас по-дружески. Если вы меня не послушаете, то будете иметь дело с этими двумя господами и их друзьями в Багдаде. Это все! — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.


Лина покинула кабинет, с трудом держась на ногах. Поехать к Хофману она не решилась, домой — тоже. Она поискала Ранду, но та уже ушла. Тогда Лина поехала к Ранде домой, в Челси, и, к счастью, застала ее там. Лина предложила пообедать вместе в индийском ресторане, и Ранда согласилась.

— Я не должна тебе это говорить, — сказала Ранда, наливая черпаком суп «дэл» в тарелку Лины, — но мне поручили шпионить за тобой в конторе.

Лина замерла с полной ложкой «райты».

— Кто поручил?

— Профессор Саркис и его новые приятели, сегодня днем. Я потому так рано и ушла — чувствую себя последней стервой по этому поводу.

— И что ты им ответила?

— Согласилась, конечно. Сумасшедшая я, что ли? Сказала, что буду внимательно за тобой следить, чтобы ты не сделала ничего дурного. Так что уж пожалуйста, не делай ничего против них. Или, если будешь делать, то чтобы я не видела.

— Ранда! Никогда не думала, что ты будешь за мной шпионить. Это ужасно.

У Ранды был виноватый вид.

— Я понимаю. Это все потому, что я испугалась. И они предложили мне денег. Впрочем, мне скоро уже не придется этим заниматься.

— Почему?

— Я думаю, Саркис долго не протянет.

— Почему ты так считаешь? Сегодня он говорил довольно уверенно. И по-моему, за ним стоит кто-то из семьи Правителя.

— Потому что он ничтожество. И эти два прыщавых мальчика, которых он с собой привез, чересчур милы, даже по багдадским меркам.

Слова Ранды почему-то показались Лине убедительными. Профессор Саркис действительно обречен, потому что он ничтожество, а у его сотрудников действительно дрянные рожи. Ранда согласилась шпионить за подругой, но рассказала ей об этом. Вот как жизнь повернулась. По дороге домой в такси Лина почувствовала, что успокаивается. Правитель умер, и пока что его мантию палача никто другой надевать не собирался.

Правление профессора Саркиса действительно оказалось недолгим. В ту же ночь по распоряжению министра внутренних дел полиция закрыла помещение «Койот инвестмент». Когда на следующее утро Лина пришла на работу, на шестом этаже около лифта стояли на страже два английских полисмена в форме. Они вежливо кивнули, а один даже вежливо прикоснулся к каске. Двух иракских головорезов — Хаммади и Алани — видно не было. Лина подумала, куда ей идти — в старый кабинет в секретной части или в новый, на официальной стороне, — и выбрала второй вариант.

Около десяти часов секретарша Хаммуда вызвала Лину и сказала, что сейчас в кабинете мистера Хаммуда состоится собрание всех иракских сотрудников. В холле Лина увидела цепочку иракцев, с отрешенным видом, словно зомби, направлявшихся в угловой кабинет. Наверно, так выглядят заключенные в концлагере, когда их выгоняют к вагонам для перевозки скота. Лина присоединилась к этой цепочке одной из последних, заметив по дороге, что двух «бобби», охранявших лифт, уже нет.

Перед тяжелой дверью в кабинет Хаммуда Лину остановил представительный молодой охранник в коричневом костюме от Армани. Он проверял удостоверения личности и, прочитав фамилию Лины на ее бирке, подозвал коллегу. Они заговорили по-арабски; Лина не могла расслышать, о чем они говорят, но по произношению поняла, что это палестинцы. Поговорив немного, они пропустили ее. Войдя в кабинет в числе последних, она сначала ничего не видела за спинами других сотрудников.

Потом она разглядела Назира Хаммуда, во властной позе стоявшего за своим столом. Кожа его имела тот же синтетический блеск, что и раньше, но в глазах горела особая ярость и триумф, как у боксера, который только что поверг соперника на помост ринга. Лина поискала глазами профессора Саркиса, но не нашла его. Прыщавые иракские полицейские тоже исчезли, однако у стола Хаммуда стояла группа молодых людей, включая тех двух молодцов, что стояли у двери. У некоторых из них под костюмами угадывались автоматы, а один разговаривал по портативной рации, скрытой в рукаве. И еще одно увидела Лина: старый портрет Правителя, еще вчера висевший над столом в траурном убранстве, тоже пропал.

Когда все вошли, дверь закрылась и Хаммуд сказал:

— Ну что, друзья, скучали вы без меня?

— Да, — прокатилось по комнате. Это прокричали все, даже Лина. Вся комната буквально задрожала от этого фальшивого энтузиазма по отношению к вернувшемуся руководителю. Кто-то даже начал петь по-арабски: «Всей кровью, всеми слезами мы приветствуем тебя, о Назир!» — так, как они привыкли петь во славу Правителя. Хаммуд прервал их; кажется, он потерял вкус к таким грубым сценам.

— Это хорошо, что вы скучали. Потому что и мне без вас было плохо! — Он поднял вверх правую руку, словно в нацистском салюте. Даже Лине из дальнего угла комнаты было видно, что с его рукой что-то не в порядке. Указательного пальца не было, а вокруг обрубка была намотана толстая белая повязка.

— Теперь, друзья, нам надо снова браться за дело. Мы избавились от предателя. — Он погрозил толпе тем, что прежде было указательным пальцем. — От лжеца. От неверного! От армянина! Его среди нас больше не будет. Он арестован властями Великобритании — да, именно так! — за попытку присвоить то, что ему не принадлежало. Я лично вытребовал ордер на его арест вчера вечером, когда вернулся из Багдада.

Итак, что же происходит в нашей любимой отчизне? Думаю, вы хотите это знать, и я объясню вам. Все спокойно. Правитель скончался, да хранит его Господь! Правительство контролируется народными силами. Некоторые ренегаты — члены семьи Правителя — попытались захватить власть после его смерти; это те самые, кто послал собаку Саркиса похитить средства «Койот инвестмент». Но заговор ликвидирован. Даже американцы признали новое правительство в Багдаде. Слава Господу!

Снова послышался одобрительный гул, но палестинские охранники нахмурились, и в комнате снова стало тихо.

— А теперь у меня есть хорошие новости. В конце месяца все верные сотрудники получат премии. Самая маленькая премия составит пятьсот фунтов. — Из толпы послышались крики благодарности; даже не слова, а какие-то подхалимские отдельные звуки, вроде тех, что издают нищие, получив от кого-нибудь несколько монет. — Не надо меня благодарить! Мы все пострадали в эти дни от горя и неразберихи. — Он протянул к ним обе руки, наподобие того, как Римский Папа приветствует верующих. Все опять увидели обрубок его указательного пальца. — Так что давайте вернемся к работе, дорогие мои друзья. Давайте работать усердно, чтобы оградить богатство «Койот инвестмент» — то, что мы создали и что принадлежит нам, — от любого захватчика. А тех, кто захочет иметь дело с собаками и предателями, пытавшимися выступать от имени семьи нашего дорогого Правителя, я предупреждаю: гнев Правителя покажется им легонькой трепкой по сравнению с тем, что сделаю с ними я.

Когда Хаммуд кончил, несколько наиболее отъявленных льстецов, стоявших напротив, подошли к столу, чтобы поцеловать ему руку и провозгласить свою вечную преданность. Лина заметила, что среди них были те, кто днем раньше громче всех приветствовали профессора Саркиса. При виде этих шакалов Лина даже почувствовала жалость к Саркису. Он был марионеткой; ниточки оборвались — и он рухнул.

В группе сотрудников, пошедших к двери, она увидела Ранду и решила проводить ее в сторону бухгалтерии.

— Что случилось с Юсефом? — спросила Лина. — Я не видела его на собрании.

Ранда провела пальцем по горлу.

— Кхатийя атхвал. — Это иранское выражение означало «бедный дурачок».

— Харам (Нехорошо), — сказала Лина.

Когда они подошли к новому кабинету Лины, Ранда отвела ее в сторонку. У Ранды были заново покрашены ногти, а юбка еще короче, чем обычно.

— Хаммуд хочет, чтобы ты вернулась в ту часть компании, — сказала она шепотом. — С завтрашнего дня.

— Откуда ты знаешь?

— Мне это сказал новый охранник Хасан несколько минут назад и просил передать тебе. Он неглуп. Он еще сказал, что Хаммуд хочет удостовериться в том, что ты снова в семье.

— Он тоже предложил тебе шпионить за мной?

— У-гу, — ответила Ранда, мотая головой, как говорящая лошадь «Мистер Эд». — Конечно предложил.

— И ты сказала «да»?

— Конечно! Мы ведь уже с этим покончили. Так что не заставляй меня снова переживать. Я скоро приду. Чао! — Они попрощались, поцеловав воздух рядом со щеками, и Ранда поспешила к себе.

Глава 21

После убийства Правителя Ирака Хофман было выкинул дело Назира Хаммуда из головы. Но в тот день, во время ленча в его любимом китайском ресторанчике с удобными ненавязчивыми официантами, расправляясь последовательно с вантонским супом, творогом с острыми бобами и закуской «ло минь», он вдруг подумал: а кто же теперь стал владельцем «Койот инвестмент»? Готового ответа у него не было, и этот вопрос стал его донимать. После ленча он бродил по Сохо, мимо пивных, забитых панками и рокерами, мимо тускло освещенных стриптиз-клубов и замызганных книжных лавок. Обычно он воспринимал этот пейзаж как некую городскую пастораль. Но вопрос, которым он задался, преследовал его неотвязно; куколки из секс-шоу и пьяницы, блюющие в закоулках, уже не казались ему такими забавными. Хофману стало казаться, что он стареет. Какой-то коротенький толстяк, спотыкаясь, вышел из паба, и Хофману на секунду показалось, что это его отец. Пора идти домой, решил он.

Вернувшись в офис, Хофман позвонил Асаду Баракату. Не считая принца Джалала, это был единственный человек, который мог знать ответ. Секретарша Бараката ответила, что он занят и не поднимает трубку, поэтому Хофман решил — гори все синим огнем! — прийти без предупреждения. Было пасмурно, моросил дождь, но Хофман прошел несколько кварталов до «Банк-Арабия» пешком.

Баракат действительно был занят — беседовал с группой бизнесменов из Аммана, поэтому Хофману пришлось ждать в приемной. Он перелистал лежавший на кофейном столике каталог недвижимости «Сотби»; интересно, подумал он, кто в состоянии покупать все эти дома стоимостью по три-четыре миллиона долларов. Наконец появился Баракат, обмениваясь рукопожатиями со своими иорданскими посетителями. Он проводил их до двери, потом до лифта и, казалось, готов был проводить их и до гостиницы. Такие проводы были неотъемлемой частью арабского гостеприимства; но Баракат все же вернулся, качая головой.

— Идиоты, — сказал он, кивая в сторону лифта. — Не понимаю, с чего они так разбогатели.

Баракат снова покачал головой и пошел к себе в кабинет. Хофман последовал за ним без приглашения. Баракат скривил свои полные губы.

— Я не люблю быть невежливым, Сэм, но чего вы хотите? У меня масса работы.

— «Койот инвестмент», — сказал Хофман. — Я бы хотел задать вам всего один вопрос.

Баракат сощурил глаза.

— Какой же?

— Кто сейчас, когда Правитель умер, а Хаммуда нет, владеет «Койот»?

Баракат сложил руки на своем огромном животе и стал похож на Шалтай-Болтая.

— Хаммуд никуда не делся, — сказал он. — Вчера вечером он вернулся из Багдада. Говорят, что он в неожиданно хорошей форме, не считая потери пальца.

— А что случилось с его пальцем?

— Брат Правителя отрезал его такой маленькой острой пилкой, какими пользуются плотники. Типично иракские манеры.

Хофман вздрогнул. Он вдруг подумал, что́ они могут сделать с Линой, если когда-нибудь ее поймают, но потом отогнал от себя эту мысль.

— Почему же они отрезали ему палец? Что им было нужно?

— Деньги, конечно. Но друзья Хаммуда спасли его раньше, чем ему отрезали что-нибудь еще. Кажется, там идет война наследников, и побеждает сторона Хаммуда.

— За что же идет эта война?

— За деньги, дорогой мой, — повторил Баракат, словно на уроке в школе. Было уже поздно, и он проявлял нетерпение. — И один из призов — контроль над «Койот инвестмент». Ответил ли я на ваш вопрос?

— В некотором роде. Но кто ею владеет сейчас, в данную минуту? Вот что мне хотелось бы знать. — Хофман почесал голову.

— Это дело непростое. Сегодня днем мне звонили еще несколько человек и задавали тот же вопрос. — Баракат поморщился.

— И что вы им отвечали?

— Я отвечал, что это дело непростое. — Он снова поморщился, отвернулся от Хофмана и сделал вид, что просматривает бумаги у себя на столе. Он явно хотел, чтобы Сэм ушел. Сегодня он разговаривал с Сэмом прохладнее, чем обычно. Не по правилам арабов уточнять такие вопросы, но Сэм все же решился.

— Что-то не так, Асад? Вы, кажется, чем-то расстроены.

Баракат посмотрел на него взглядом, исполненным упрека.

— Я не расстроен. Я сердит. В прошлый раз вы обманули меня, сказав, что ваш отец знает про ваш визит ко мне по поводу Хаммуда. Это была неправда, как я потом выяснил у вашего отца.

— Прошу прощения, Асад. У меня не было никакого злого умысла.

У Бараката был вид обманутого праведника, который знает, что его собеседник у него в долгу.

— Доверие — это основа всех отношений на Востоке, дорогой Сэм. Когда его нет — вообще ничего нет.

— Значит ли это, что вы больше не будете со мной разговаривать?

— Это значит, что я должен соблюдать осторожность. Но я постараюсь ответить на ваш вопрос насчет «Койот», только потому, что это важно, чтобы вы не наделали новых ошибок. Все дело в том, что сейчас, когда Правителя нет, его деньги на самом деле не принадлежат никому.

Сэм кивнул, решив проявлять как можно меньше активности. Пусть он сам говорит, что считает нужным.

— Кто же может на них претендовать, если ими никто не владеет?

— Это еще один сложный вопрос — сложный с юридической точки зрения. Деньги принадлежат тому, кто может доказать свое право на них. Если первоначальный владелец умер, то его наследники или другие претенденты могут попытаться доказать это право, если они, конечно, знают, где искать. Если же никто не сможет обосновать свои претензии, то банк-держатель — в данном случае, я думаю, один из швейцарских банков — просто сохранит эти деньги за собой.

— Но это же незаконно, Асад. Даже в Швейцарии.

— Вовсе нет, дорогой мой. На этот счет существует даже особый юридический термин — «res nullius» — вещь, которая никому не принадлежит. Мои друзья-адвокаты говорят, что этот принцип глубоко укоренен. Если я выкопал сокровища на своем участке земли, то это отнюдь не собственность Короны; я могу оставить их за собой. Таков установленный юридический порядок.

— Значит, эти деньги просто остаются в банке?

— Конечно. Отчего, вы думаете, швейцарские банки так богаты? Res nullius. Коррумпированные короли и президенты всего мира в течение многих поколений закапывали деньги в швейцарских банках — на номерных счетах, которые абсолютно никому не были известны, кроме них самих и управляющих банками. Эти короли и президенты имели обыкновение умирать, как и все смертные. И банк в конце концов забирал себе добычу.

— А банкиры никогда ни о чем не говорят?

— Конечно нет. Дорогой мой Сэм, видимо, вы не понимаете, что такое банк. Стены, склепы, стальные двери — это еще не банк. Банк — это доверие. Банк, не заслуживающий доверия, не может защитить ваши деньги, как бы ни были толсты его стены. Банк же, заслуживающий доверия, всегда защитит ваши деньги, даже если у него вообще нет стен.

Хофман помотал головой, как студент, который не может понять знаменитого профессора.

— Асад, я вас не понимаю. Вы говорите загадками.

— Ну, хорошо, — великодушно согласился Баракат. — Я постараюсь объяснить, но вы должны слушать внимательно. Самый надежный способ хранения денег — это не хранить их совсем. Если я кладу их в банк, то могут отследить их связь со мной. Но если их кладет для меня в банк кто-то другой, то эти деньги уже как бы мне не принадлежат; их адрес — это не мой адрес. Поэтому, если я хочу спрятать миллиард долларов, дорогой Сэм, то лучшее, что я могу сделать, — это отдать их вам. Их связь со мной уже никто не проследит. Но если я доверяю вам, то я знаю, что они все еще мои, и навсегда.

Пока Баракат говорил, Хофман прикрыл глаза. Речь шла, в сущности, о той акции, которую предложил ему Джалал пять лет назад. В один из моментов Сэм с ужасом подумал даже, не принадлежали ли в действительности Правителю те деньги, которые просил его спрятать Джалал.

— И именно таким человеком, по мнению Правителя, был Хаммуд?

— Совершенно верно. Он считал, что может доверять Хаммуду, поэтому сделал его своим банкиром и передал ему контроль над своими деньгами.

— А семья Правителя? Они же его наследники. Почему они не могут поехать в Женеву и предъявить претензии на его счета?

— Я уверен, что они постараются это сделать, но они не сумеют найти эти деньги. Ведь счета были секретные. В этом-то все и дело. Члены семьи не будут знать, где их искать, если только Хаммуд им не скажет. А я очень сомневаюсь, что он это сделает. Если бы он был готов это сделать, то сохранил бы все свои десять пальцев.

— Но члены семьи могут посмотреть чековые книжки Правителя.

— Вы, очевидно не знаете, как устроены швейцарские банки. Никаких чековых книжек нет. Вообще нет никаких бумаг. Большинство номерных швейцарских счетов ведутся по принципу «личной связи»: банк хранит все записи в своих файлах, и, чтобы проверить счет, клиент должен приехать сам.

— Швейцарцы просто параноики, — усмехнулся Хофман.

— Возможно. Но этому моменту они придают особое значение. Если речь идет о чем-нибудь важном, например о деньгах, то секрет перестает быть секретом, если о нем узнает больше двух человек; секрет становится общеизвестным. Поэтому швейцарские банкиры следят за тем, чтобы не было ни почтовых сообщений, ни письменных документов. Никаких следов. Они люди аккуратные и хотят, чтобы реквизиты номерных счетов были известны только двоим — вкладчику и его банкиру. В некоторых случаях может появиться третий человек — посредник, действующий от лица вкладчика. В случае с Правителем, безусловно, так и было: насколько я знаю, он и ногой не ступал в Швейцарию. Я уверен, что он выбрал какого-нибудь очень неожиданного человека представлять свои интересы. Более того, я это знаю. И подозреваю, что сейчас этот человек ведет переговоры с Хаммудом.

Он улыбнулся; можно даже сказать, подмигнул Хофману.

— Но все дело в том, дорогой Сэм, что было бы ошибкой попытаться вмешаться в такой деликатный процесс. И очень опасной ошибкой. Люди, так много поработавшие над тем, чтобы дело было в секрете, не потерпят грубого вмешательства в сферу своих личных интересов. Вы меня понимаете?

У Хофмана голова шла кругом — словно он надышался чистым кислородом. Смысл лекции Бараката сводился к тому, что ему следовало устраниться с дороги Хаммуда. Но он не понимал, почему банкир-палестинец не говорит об этом прямо, а ходит вокруг да около. И он решил задать последний глупый вопрос.

— Так что же в данном случае станет с деньгами, Асад-бей?

— Их, конечно, заберет Хаммуд. У него есть то преимущество, что он действительно знает, где они находятся или, по крайней мере, находились. Я уверен, что скоро эти деньги куда-нибудь переместятся.

— А зачем их перемещать? Почему они не могут лежать, где лежали?

— Потому что мы имеем дело с Ираком. Здесь доверие в дефиците. Когда доходит до денег, в Ираке никто никому долго доверять не может. Почему, на ваш взгляд, был убит Правитель?

— Из-за денег.

— Да, конечно. В арабском мире все и всегда вертится вокруг денег, что бы вам ни говорили. Если бизнесмен получает контракт, то лишь потому, что подкупил лидера. Если террорист получает пристанище, то лишь потому, что заплатил лидеру или лидер заплатил ему. Если кто-то убивает главу государства, то лишь потому, что очень большая сумма денег поменяла владельца. Вы понимаете, куда я клоню, дорогой Сэм?

Он помолчал. Круглоголовый и краснокожий, он смахивал на какого-то пришельца. Сэм оставался сидеть неподвижно; он все еще не понимал, что именно известно Баракату, и ждал продолжения.

— Я пытаюсь объяснить вам вот что: неразумно объявлять войну Назиру Хаммуду, если сами вы недостаточно вооружены. Особенно это неразумно со стороны молодой иракской женщины, которая просто не может эту войну выиграть. Понимаете? У этого Хаммуда хорошая память.

Сэм ощутил сильное сердцебиение. Баракат достал из ящика зубочистку и стал ковырять ею в зубах. Видимо, он знал о Лине, но Сэм хотел в этом убедиться.

— Кстати, насчет этой иракской женщины, Асад-бей. Почему Хаммуд так ее боится?

— Потому что она знает, где находятся деньги. Или, по крайней мере, Хаммуд так думает. Как я уже вам сказал, все вертится вокруг денег.

— А если она вовсе не знает того, о чем он думает?

— Тогда она беспомощна. Харам. Нехорошо.

Эти слова будто кольнули Сэма ножом. Он закрыл глаза и представил себе Лину, поникшую и безжизненную. Баракат, закончив свою лекцию, казалось, потерял интерес к этой теме. Он выпрямился в кресле, достал из стола какую-то папку и стал ее читать. В комнате возникла напряженная обстановка; интервью следовало считать законченным.

— Асад, прошу вас. Вы напугали меня. Мне нужна помощь.

— Я и так сделал для вас слишком много, — ответил Баракат и посмотрел на часы. — Уже очень поздно.

— Прошу вас. Ведь может погибнуть человек.

Баракат с досадой покачал головой.

— Мой дорогой Сэм, до чего же вы глупы. Конечно, может погибнуть человек. Могут погибнуть сотни людей. Тысячи. Вы и представить себе не можете, насколько эти дела опасны. Вы пришли ко мне несколько дней назад и задавали совершенно немыслимые вопросы, а я старался быть вам полезен из уважения к вашему отцу. Но вы меня обманули. Сегодня я пытался объяснить вам, на какой скользкий склон вы карабкаетесь; но вы ничего не хотите понять. Я уже сказал достаточно, так что будьте добры, уходите. У меня от вас голова болит.

Глава 22

Хофман сидел в своем «БМВ» на Лэнсдаун-Уок, напротив дома Лины, потушив фары. Он ждал. Дождь, моросивший днем, превратился в пелену тумана. Дома, стоявшие вдоль улицы, впускали и выпускали людей, но никто из этих людей не задерживался на улице надолго. Прождав около двух часов, он увидел женщину, повернувшую из-за угла. Лицо ее прикрывал раскрытый зонт, но по походке он узнал Лину. Хофман выскочил из машины, перебежал улицу и взял ее под руку.

— Давайте я вас немного покатаю. Нам надо поговорить.

Лина молча последовала за ним в машину. Усевшись, она сняла плащ; от дождя она все же промокла насквозь. Хофман проехал несколько кварталов на запад, потом свернул в узкие проезды Холланд-парка, чтобы проверить, не едет ли за ними кто-нибудь, и вернулся на главную улицу. Капли на мостовой при свете фар казались серебряными монетками.

— Возникли трудности, — сказал Хофман. — Хаммуд вернулся.

— Я знаю, — ответила Лина. — Он сегодня отметил свое возвращение собранием в офисе. Вид у него был очень бодрый — словно он только что выиграл в лотерею.

— Он по-прежнему охотится на вас, Лина.

— Что вы имеете в виду?

— Он очень обеспокоен на ваш счет. Думает, что вы вычислили, где находятся его деньги. Боится, что вы овладели всеми его секретами.

— Откуда вы знаете? Кто вам это сказал?

— Один мой знакомый банкир, который много знает о бизнесе Хаммуда. Он предупредил меня, что вы должны соблюдать осторожность, раз Хаммуд считает, что вы все знаете, и преследует вас.

— Какое говно!

Хофман удивился. Он никогда раньше не слышал, как она ругается.

— Мудак, — сказал он в ответ.

Она рассмеялась — он при ней тоже ругался впервые. Но смех очень быстро сменился молчанием.

— Так что же мне делать? — спросила она.

Хофман собрался с мыслями. Ситуация была не лучше, но и не хуже, чем несколько дней назад. Но ставки повысились.

— Видимо, вам нужно застраховаться, — сказал он.

— Спасибо. Не согласитесь ли вы стать наследником страховки?

— Я не то имел в виду. Может быть, нужно достать то, что, как думает Хаммуд, у вас уже есть, чтобы можно было либо вынудить его на сделку, либо пойти в полицию. Это ваше единственное средство. Иначе остается одно — бежать.

— И далеко ли мне нужно бежать? — спросила она, хотя на самом деле не знала, куда бежать, но что еще важнее, не хотела никуда бежать. — Я устала от беготни, — сказала она. — А если он считает, что я знаю его секреты, он все равно меня достанет.

Хофман кивнул. Это было верно. Она зашла уже так далеко, что запросто выбраться было невозможно. За разговором они доехали до окрестностей Шефердс-Буш, и «БМВ» замедлил ход. Хофман повернул на север, к зданиям тюрьмы Уормвуд-Скрабс; вот где он хотел бы видеть Назира Хаммуда!

— Ну, и как же мне добыть эту страховку? — спросила Лина, вглядываясь в темную массу тюремных корпусов.

— Вам нужны компьютерные файлы, — сказал он. — Либо это, либо… — Он помолчал, еще раз обдумывая другой вариант.

— Либо что?

— Либо бросьте это дело.

Хофман предложил ей вместе пообедать или поехать к нему «на чашку чая», но уверенности в голосе у него не было. Он понимал, что сегодня не тот вечер. Когда он привез ее обратно на Лэнсдаун-Уок, она поцеловала его в щеку и быстро побежала к себе. Больше часа она сидела у себя в квартире, не зажигая света, и думала, как ей раскусить компьютерную систему «Койот». Когда она была менеджером системы, она владела «корневым» регистрационным кодом, который в принципе давал ей доступ повсюду. Но даже тогда у них была возможность следить за ее действиями и не разрешать ей просматривать файлы Хаммуда. Теперь же у нее вообще не было этого кода, а значит, не было и пути к секретам.

Считалось, что эта система неуязвима; но среди ее знакомых профессионалов-компьютерщиков бытовало убеждение, что неуязвимых систем не бывает — всегда существует «запасной люк». Лина старалась сообразить, кто первым сформулировал этот перл премудрости, и вспомнила, что это не кто иной, как ее подруга Элен Копакен. И тогда Лине стало ясно, что она должна сделать: позвонить Элен.

Элен Копакен была компьютерным «гуру». Во время учебы на компьютерном факультете университета она получала только высшие оценки. Когда после окончания университета Лина поступила на работу в «Койот инвестмент», Элен осталась писать диссертацию по электронной инженерии. Она по большей части работала дома, и в этой изоляции часто занималась тем, что называла «хулиганством»: она любила перебирать бюллетени новостей в электронной сети Интернет и «пускать петуха» тем ее абонентам, кто почему-либо ей не нравился. С Линой они перезванивались раз в несколько недель и болтали, главным образом о мужиках. Но если кто и знал, как пробиться в компьютерную систему, так это Элен.

Лина надела плащ и резиновые сапоги и пошла звонить в автомат в пакистанскую бакалейную лавку за углом. Там никого не было, кроме ее владельца господина Ахмада. Когда подруга ответила, Лина заговорила почти шепотом, прикрывая рот с трубкой ладонью.

— Элен? Привет, это Лина Алвен. Я тебя не разбудила?

— Конечно нет. Ночь только началась. А в Менло-парк вообще только три часа дня. Что слышно? Как делишки?

— Да так. У тебя есть несколько минут? Мне нужен твой совет по поводу компьютеров. — Лина поглядела в сторону прилавка. Господин Ахмад читал журнал и, кажется, не проявлял интереса к ее разговору. — Понимаешь, дело очень важное. Я расскажу тебе, только ты никому не говори. Обещаешь?

— Конечно. Какой разговор. А что случилось? Что-нибудь пикантное?

Лина объяснила свою проблему в самых общих чертах. У нее на работе кое-какие неприятности, и ей надо получить доступ к персональным файлам одного человека в компьютерной системе. Он отсутствует, а у нее нет его пароля. Вот она и просит ей помочь.

— А я думала, что ты менеджер системы и имеешь доступ к любым файлам.

— Да, но они поменяли мой пароль. По ошибке.

— Хм, — сказала Элен. — И ты что, не можешь узнать новый?

— Не могу. Здесь без вариантов. Но я должна добраться до этих файлов немедленно. Причем это надо сделать незаметно.

— Ладно, хрен с ними. Но ты ведь менеджер системы и можешь смотреть куда угодно, правильно? Вопрос в том, как все сделать шито-крыто. Хм. А вы регулярно дублируетесь?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, вы регулярно делаете резервные копии файлов для надежности?

— Конечно. У нас есть программа, которая запускается каждую пятницу. Она копирует все файлы на широкую ленту.

— Они называются «экзабайтные ленты», дорогая. И что вы с ними делаете?

— Я кладу их на полку рядом с машиной.

— Значит, с этого можно и начать. Забери эти резервные ленты.

— Зачем? Их никто никогда не использует.

— Вот именно. На них есть все то, что есть и в работающей системе, но люди не обращают на это внимания. И потом, их можно взять и куда-нибудь вынести из офиса, чтобы поработать спокойно. Поэтому я бы начала с них. Это верняк.

— Но как я доберусь до файлов, когда получу эти резервные ленты? Мне же нужен какой-то «запасной вход».

— Конечно, противная ты девчонка. У вас ведь, наверно, система ЮНИКС?

— Да.

— О’кей. Тогда все просто. С этими лентами нужно выйти на машину, которая установлена несколько лет назад. Минимум три-четыре года. Поняла? Когда найдешь такую, будешь подсоединяться к ней под именем «tech». Запомни: «tech». А пароль у тебя будет — «nician». Остроумно?[15] И не говори это больше никому, потому что это «mucho segreto».[16] Технари специально замонтировали этот регистрационный код в старые машины с ЮНИКСом, чтобы в них можно было залезать, если пользователи все перебуровят. Это «s-u» код, по которому ты проходишь везде, а там — оргазм!

— А что означает «s-u»?

— «Superuser», чучело! Корневой код. Просто не могу поверить, что ты не знаешь таких вещей. Тебе повезло, что я такая умная.

— Повезло! А как мне добраться до файлов этого парня, когда я войду в систему? Объясни.

— Если тебе нужен только их список, введи команду «tar tv». «Tar» означает «tape archiv» («печать архива»), «tv» — «table of contents, verbosely» («таблица содержания, подробно»). Звучит по-дурацки, но уж поверь мне. «Tar tv» — и ты получишь полный перечень файлов в его персональной директории.

— Но мне нужен не только список. Мне нужны сами файлы. Как их получить?

— Таким умным девочкам, как ты да я, это раз плюнуть. Введи «tar xv». «Tar xv» — значит «extract, verbosely» («извлечение, подробно»). Потом пробел, потом слэш, потом «user» и еще один слэш, потом фамилия этого бедолаги, файлы которого ты присваиваешь, потом еще один слэш, потом звездочка, которая означает, что тебе нужны все его файлы. Поняла? Итак: «tar», пробел, «xv», пробел, слэш, «user», слэш, фамилия, слэш, звездочка. Это просто, правда? Ну, что еще может случиться?

Лина в задумчивости посмотрела на телефон и встряхнула головой.

— Да все, что угодно. Не хочу показаться тупой, но мне нельзя сделать ни одной ошибки. Давай еще раз сначала.

— Шаг первый: забери резервные ленты. Шаг второй: найди старую машину с лентопротяжкой, которая их прочитает. Шаг третий: войди в систему и пусти программу «tar». Шаг четвертый: читай, что хочешь, зануда. Шаг пятый: скопируй те файлы, которые тебя особенно интересуют. Шаг шестой: верни ленты туда, откуда ты их взяла, о-о-чень осторожно, и никто ничего не заметит. Шаг седьмой: если сделаешь ошибку хотя бы на одном шаге, можешь поцеловать себя в задницу на прощание. Понятно?

— Да, почти. Но где я найду машину?

— У тебя в конторе никак нельзя? Ты не можешь вернуться туда вечером, когда никого не будет?

— Это было бы неосторожно.

— Тяжелый случай, черт побери.

— Очень тяжелый. Иначе я бы тебе не позвонила.

— Ну, черт с ним. У нас в колледже есть главная машина с ЮНИКСом, которая прочитает твое барахло. Ей пять лет, и я знаю, что в ней есть этот запасной вход. Когда она тебе нужна?

— Завтра, во время ленча.

— Хорошо, приходи. Она на компьютерном факультете, на Говер-стрит, комната 413. Помнишь, где это? Завтра там не будет никого, кроме Ширли, секретарши. Остальные будут на конференции. Я позвоню Ширли и скажу, что ты придешь. Она ничего не скажет, она к этому отношения не имеет.

— А ты там будешь?

— Нет, я тоже буду на конференции. Ты будешь одна. Главное — не волнуйся. Это несложно. А если тебя засекут, просто извинись. У меня это всегда проходит.

Лина пошла обратно под дождем, повторяя про себя все, что сказала Элен, шаг за шагом. На первый взгляд это было просто, но в том-то и загвоздка с такими людьми, как Элен. Можно сказать, что у них совершенно другая операционная система.

Лине казалось, что ночь длится вечность. Она безуспешно пыталась заснуть, вертелась на постели и примерно каждые полчаса смотрела на часы, которые бесстрастно хронометрировали ее бдение: 12:56, 1:48, 2:17, 2:34, 3:09. Наконец она встала и приняла таблетку снотворного, отчего наутро чувствовала себя немного не в своей тарелке. Впрочем, от этого ей было только легче.

Глава 23

Наутро в кабинет Лины заглянул охранник-палестинец, который останавливал ее у дверей кабинета Хаммуда. Худощавый, резкий, с пронзительным взглядом, он и в этот раз был в костюме от Армани, теперь оливково-зеленом, сидевшем на его довольно элегантной фигуре — как на манекене в витрине магазина.

— У вас есть минута времени? — спросил он улыбаясь.

Лина находилась в легком возбуждении. Она пришла на работу несколько минут назад и уже обдумывала, как ей безопаснее взять резервные ленты и в какое время это лучше сделать. И вот — этот визит охранника.

— Можно присесть? — спросил он. Кроме того, что он был «неглуп», как сказала Ранда, он был еще и вежлив и говорил по-английски с американским произношением. Лина указала ему на стул, он сел и закинул ногу за ногу. Лина заметила, что на нем коричневые замшевые туфли, скорее всего — товар «Фрателли Россетти» из Нью-Йорка. Вообще, он не был похож на охранника.

— Может, поговорим? — сказал он. — Я здесь человек новый, а вы в этой компании… сколько лет? Три?

— Хорошо, — ответила Лина. — Давайте поговорим.

— Можно снять пиджак? Мне так будет удобнее. — Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула; костюм оказался действительно от Армани. Его выгодное отличие от предыдущих охранников, Хаммади и Алани, с их чесночным дыханием и эканьем-беканьем, было очевидным. Лина не знала, с чего начать.

— Где вы научились американскому английскому? — спросила она.

— В Калифорнийском университете, в Санта-Барбаре, — ответил он. — Но сейчас я большую часть времени живу в Тунисе. Вернее, жил, пока меня не нанял мистер Хаммуд. Меня зовут Хасан, но друзья в Калифорнии звали меня Хаас.

— О’кей, Хаас. Так что вы хотите узнать?

Ее вопрос он проигнорировал, но по лицу его по-прежнему гуляла дружественная, беспечная улыбка.

— Кажется, у вас тут возникали кое-какие проблемы. С профессором Саркисом.

Лина отметила про себя, что он назвал только Саркиса, а не Хаммуда.

— Да, верно. Но я надеюсь, что это недоразумение. Как я уже говорила мистеру Хаммуду и профессору Саркису, я всегда старалась быть верным сотрудником.

— Конечно, я думаю, ничего серьезного. Теперь Саркис — это уже история, и мистер Хаммуд, наверно, захочет перевернуть страницу. — Он медленно перевернул собственную ладонь размеренным движением человека, привыкшего ворочать пудовые гири. Его запястья, высунувшиеся из-под накрахмаленных манжет, были похожи на толстые чугунные болванки.

— Правда?

— Да, я так думаю. Более того, я уверен. Знаете, мистер Хаммуд — неплохой парень. Он только работает очень много. Перенапрягается.

Лина кивнула. «Перенапрягается». Она все старалась понять, что же за человек сидит перед ней. Прекрасно одет; манера речи гладкая, усыпляющая, как дорогой сироп от кашля. Но что в нем настораживало, так это его вкрадчивость и какое-то ощущение неистовости, скрытой под одеждой и светскими манерами.

— Мы хотели бы посмотреть, как вы будете выполнять вашу прежнюю работу, — сказал он. — Здесь, в бухгалтерии, как и раньше. Как вы к этому относитесь?

— Замечательно, — ответила Лина. — Благодарю вас. — Пожалуй, он со своей приятной психологической болтовней был не менее гадок, чем старая компания головорезов.

— Ну хорошо. Я знаю, у вас много работы. Я просто зашел познакомиться. Мы рады, что вы снова здесь работаете. Если вам что-нибудь нужно, обращайтесь ко мне.

Он забрал драгоценный пиджак со стула и своей мускулистой рукой, больше похожей на конечность робота, слегка пожал ей руку. Лина смотрела, как он уходит, мягко ступая по полу резиновыми подошвами, и старалась понять, можно ли принимать его слова за чистую монету. Но когда она вновь уселась за свой стол, то подумала, что это не важно. Вне зависимости от того, что он говорил о Хаммуде, переворачивающем страницу, ее выбор был сделан. Ей все равно нужна «страховка». Лина посмотрела на часы. Для своей акции она выбрала время ленча; оставалось убить еще три часа.


Около половины первого сотрудники бухгалтерии начали расходиться. Лина следила за тем, как «доверенные сотрудники» направлялись к лифтам. Компьютерный зал, находившийся через коридор от ее кабинета, был пуст. Никто туда не заходил — она следила все утро. Лина выглянула из своей двери в коридор. Никого видно не было. Она быстро прошла через коридор к компьютерному залу и приоткрыла дверь. Пусто. Она вошла в зал и закрыла дверь изнутри. В зале было прохладно и тихо. Аппаратура стояла вдоль стены, словно ряд маленьких холодильников. Немые металлические ящики — ни мигающих огоньков или светящихся шкал, ни звуковых сигналов. Быстро, сказала себе Лина, найти резервные ленты и уйти.

Найти их ей удалось не сразу. Полки, на которых еще несколько дней назад царил порядок, теперь были захламлены какими-то пакетами с сахаром и пластмассовыми ложечками. Кто-то бросил сверху раскрытый журнал с девочками. Этот Юсеф, конечно, хорош. Наконец она отыскала самую новую ленту и положила ее в сумочку. Она захватила также чистую ленту — на случай, если понадобится сделать копию, — и тоже засунула в сумочку. Подумала, не взять ли еще и руководство по системе — большую тетрадь в съемном переплете, — но решила, что оно чересчур громоздкое. Не страшно, она разберется во всем сама. Пора уходить. Она на цыпочках подошла к двери и прислушалась, но ничего не услышала. Открыв дверь на несколько дюймов, посмотрела в обе стороны и выскользнула в коридор. Только не оглядываться, сказала она себе; несколько шагов — и ты дома. Открывая дверь своего кабинетика, она зажмурилась, вообразив, что там ее встретит Хаммуд. Но и кабинет был пуст.

«Айва!» Да, возможно, вчера ночью, мечась и ворочаясь в постели, она обманула Дурной глаз. А может быть, Дурной глаз умер вместе с Правителем. Она достала пальто из шкафа и снова выглянула в коридор. Там по-прежнему никого не было. Где же все? Она быстро прошла к лифту, моля Бога, чтобы там не было никого из охранников. Но единственная, кого она увидела на другой стороне, была секретарша-англичанка, уткнувшая нос в книгу; она была «при исполнении». Значит, Дурной глаз видел, как много она страдала в последние недели, и больше ей не завидовал.


Университет находился в Блумсбери, в получасе езды на метро. По линии Пикадилли Лина доехала до Рассел-сквер. Была сплошная облачность, моросил дождь; в такие дни кажется, что лондонская сырость обволакивает тело, как еще одна мокрая кожа. Лина шла в колледж, где когда-то провела три года в счастливом забытьи студенчества. Голуби на Рассел-сквер, казалось, с тех пор даже не трогались с места. Чтобы сохранить тепло, они глубоко втянули шеи в пернатые туловища.

Лина сразу прошла на компьютерный факультет и поднялась на лифте на пятый этаж. У дверей стоял пенсионер в синей униформе, по идее охранявший вход; но Лина улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, дотронувшись до шляпы. Секретарша отделения Ширли, как и сказала Элен, сидела в своем кабинете и читала «Сан». Она узнала Лину или сделала вид, что узнала. Лина извинилась за то, что беспокоит ее в такое время, когда другие сотрудники отсутствуют. «Ничего страшного», — ответила секретарша и снова углубилась в журнальчик. Лина с облегчением почувствовала себя вновь в привольной английской рабочей атмосфере.

Самой большой проблемой Лины было время. Ей нужно было отыскать ту часть ленты, где находились секретные файлы, скопировать их и вернуться в офис. Она нашла лентопротяжный механизм и начала загрузку ленты. Большой компьютер с жужжанием переваривал информацию. На это ушло около сорока минут — гораздо больше, чем Лина ожидала. Но наконец пакет запустился, и теперь машина имитировала систему «Койот». Она взглянула на часы: было уже больше двух.

Она села за терминал. Машина запросила имя пользователя. Лина ввела «tech», как ее учила Элен. Машина приняла регистрационное имя и запросила пароль. Лина напечатала «nician». В следующей строчке появился символ #, и Лина поняла, что вошла в систему. Она для проверки напечатала «whoami» («кто я?»), и машина ответила: «tech». «Запасной люк» сработал!

Теперь Лине нужно было найти файлы Хаммуда, сделать копии и уходить. Она стала вспоминать инструкции Элен, как вдруг услышала шаги в коридоре. Она похолодела от мысли, что ее щелчки на пульте во время работы были слышны за дверью. Приблизившись к двери, шаги замедлились. Это было странно. Элен говорила, что никого не будет. Лина в отчаянии подумала, что кто-то из головорезов Хаммуда мог следить за ней до Рассел-сквер. Какая же она дура! Нужно было быть внимательнее. Она быстро отключила машину. От дверей не отходили, и Лине казалось, что оттуда доносится чье-то дыхание. Она встала из-за терминала и тихо подошла к двери. Лучше что-нибудь сделать, чем сидеть и дрожать. Закрыв глаза, она толкнула дверь.

— Привет, — сказала Ширли. Она, казалось, совсем не смущена тем, что ее обнаружили. — Я просто хотела узнать, как у вас дела. Не хотите чашку чая?

— Нет, спасибо, — ответила Лина. — У меня все в порядке.

— Они скоро вернутся с конференции, — сказала Ширли, доверительно понизив голос. — Я просто хочу, чтобы вы знали.

Лина кивнула.

— Я скоро уйду, обещаю вам.

— Ага, — сказала Ширли и вяло потащилась по коридору в свой кабинет. На этот раз, закрыв дверь, Лина повернула засов и защелкнула его.

Она снова вошла в систему под именем «tech» и внимательно напечатала то, что ей говорила Элен: «tar tv/ user/hammoud/*», запрашивая директорию со всеми личными файлами Хаммуда. Экран засветился, все время преобразовываясь, и по нему пошли первые секретные файлы. Мазбут! Получилось! В директории было двадцать три массива, и все они казались подозрительными. Но она знала, что́ ей посмотреть в первую очередь, и набрала: «more oscartrading». Через мгновение запретный файл — невидимая сторона Луны! — смотрел на нее с экрана во все его тысячи пиксел. Это был простой одностраничный документ, в котором говорилось:

АО «ОСКАР ТРЕЙДИНГ»

Эдуардо Ларсен, президент

Омар Санчес, казначей

Хулио Кастильо, секретарь


К° «Арсен и Кастильо Абогадос».

Авенида Мехико и Калле, 17 Эсте

Панама 1, Республика Панама.

Тел.: 507-25-6088.


Банковский счет № 38.50813, «Банк дез Ами».

18 Хендрикс-пл., Кюрасао, Нидерландские Антилы.

Офис в Тунисе: Оскар Д. Фабиоло. Тел.: 216-1-718-075.

В непредвиденных случаях: Р. З. Хаттон, 1700 Джейстрит, СиЗ,

Вашингтон, округ Колумбия, США. Тел.: 1-202-555-9237.

Не было времени гадать о том, что означает этот документ. Рядом с машиной стоял лазерный принтер. Она ввела команду печати «pr» и через секунду услышала пронзительное шипение валиков, разогревающихся для печати. Было два часа двадцать минут. Скоро они уже, наверно, заинтересуются ее отсутствием. Значит, нет времени распечатывать все остальные двадцать два файла. Она решила распечатать еще несколько самых важных, а остальное сохранить до следующего раза, когда у нее будет собственная копия. Она просмотрела директорию. Интересен был файл под названием «счета». Она ввела команду «more accounts», и по экрану пополз запрошенный документ. Это был просто список пяти компаний с адресами и чем-то похожим на номера банковских счетов:

«Линкольн трейдинг, лтд.» Роусон-сквер, п.я. J-3026, Нассау, Багамы. ОШБ # № 4 808.537-0.

«Гарфилд инвестмент, лтд.» Роусон-сквер, п.я. J-3026, Нассау, Багамы. ОШБ # № 4 808.537-1.

«Уилсон транспорт, инк.» Апартадо 623, Панама-Сити, Панама, ОШБ # В2 218.411-0.

«Адамс инвестмент, инк.» Апартадо 623, Панама-Сити, Панама, ОШБ # В2 218.411-1.

«Бухенен трейдинг, инк.» Апартадо 623, Панама-Сити, Панама, ОШБ # В2 218.411-2.

Всмотревшись в этот список, Лина подумала, что у кого-то неплохое чувство юмора. Все эти финансовые компании, маскирующие собственность «Койот инвестмент», были названы в честь американских президентов. А что такое «ОШБ»? Видимо, «Организация швейцарских банков». Профессор Саркис сказал ей как-то давно, когда еще доверял ей, чтобы она никогда не задавала вопросов об «Организации швейцарских банков».

Она дала команду печати и перешла на вторую, последнюю страницу файла счетов. Это была запись из системы контроля денежных операций. Здесь были перечислены те же пять компаний, но на этот раз рядом с каждой из них стояла запись движения средств — входящих и исходящих — за квартал. Расчеты суммировались в единой цифре для каждой компании — «Итоговые выплаты с 1 января по 31 марта». По всем пяти счетам эти цифры были одинаковыми — 21 128 056 долларов. Интересно, сколько сливок снял Хаммуд до того, как доверить компаниям эти суммы.

Она снова набрала «pr». Было уже около половины третьего. Она понимала, что испытывает судьбу, но хотела получить до ухода как можно больше информации, поэтому обратилась к директории еще раз и выбрала файл под названием «чрезвычайное». Это что такое? Она вела команду «more emergency», и через секунду документ появился на экране. Он оказался самым коротким и состоял из записи:

М. 11 рю де Банк. № 068621.

Код: 0526.

Что бы это могло значить, подумала Лина, вглядываясь в эти две краткие строчки. Что такое «код»? Но времени на раздумья не было. Она дала команду печати. Вернувшись в директорию, нашла название «банки» и снова набрала «рг». Это оказался список с адресами и, видимо, телефонными номерами. А может, это были номера счетов банков.

1) «Обелиск-банк». Грейсон-Хауз, угол улиц Вернон и Шарлотт, Нассау, Багамы. 34.01.98.

2) Банк «Метрополь». 460 бульвар Рене Леваск, 180, Монреаль, Канада. О — 4877.

3) «Кредит Оттоман». 28 рю де Пантьер, Париж, Франция. LM5 — Эр 16.

4) «Ордуэй-банк». 28 Форт-стрит, Большой Кайман, Британская Вест-Индия. 6203.

5) «Банк дез Ами». 18 Хендрикс-пл., Кюрасао, Нидерландские Антилы. 72.45813.

6) «Банкобрага». Калле 51 Эсте, Марбелла, Панама. 50876 J.

7) «Нью-Уорлд-банк». 79 Миньот-плато, Сент-Питер-порт, Гернси, острова Канала. D11870.6.

8) «Тарикбанк». 48, шоссе Короля Фейсала, Манама, Бахрейн. TL 8078.

Лина еще раз набрала «pr». Было больше половины третьего. Ей надо уходить. Непременно, безусловно. Она сумела скопировать лишь четыре из двадцати трех запретных файлов, но на остальное уже совсем не было времени. Она собрала скудный урожай с принтера — пять листочков бумаги, — аккуратно сложила и засунула во внутренний карман жакета.

Теперь лента. Она так и не скопировала ее. Кхалас! Хофман будет огорчен, если она не сумеет скопировать файлы Хаммуда. На полках за терминалом она увидела бумажный конверт; подчиняясь внезапному порыву, взяла его и надписала: «Элен Копакен/личное». Вложила внутрь ленту и наспех нацарапанную записку: «Элен, пожалуйста, сделай копии „user/hammoud/*“ и забери домой. Не спрашивай, ххх/ооо. Л.» Потом как можно плотнее закрыла конверт. Выходя, отдала его Ширли с кратким указанием: «Элен просила меня оставить это у вас. Она сказала, что это важно».

Ширли расплылась в улыбке. Ей нравилось, когда она оказывалась полезной.


На обратном пути Лина поймала такси. Движение было небольшое, и до Найтсбридж удалось доехать в самом начале четвертого. Сейчас Лина нервничала меньше, чем когда уходила: при ней уже, по крайней мере, не было резервной ленты — только чистая, которую она брала, чтобы сделать копию. Поднявшись на шестой этаж, она ввела код в цифровой замок и вошла в бухгалтерию. Там стояла мертвая тишина, словно кто-то щелкнул невидимым выключателем. «Привет», — крикнула Лина в сторону кабинета Ранды, но ни там, ни в других кабинетах никого не было. Она быстро прошла в свой кабинет, открыла дверь — и остолбенела от неожиданности.

На ее столе сидел все тот же ловкий охранник в своем замечательном костюме. Хасан сразу закрыл за ней дверь. Он уже не улыбался. У Лины моментально пересохло во рту и онемели кончики пальцев.

«Юмма!» — чуть слышно произнесла она. Это иракское выражение означало просто «мамочка!».

Глава 24

— Где лента? — спросил Хасан, схватив Лину за запястье. Ее рука казалась хворостинкой в его лапе. Лицо Хасана утратило калифорнийскую сдержанность, которую он напускал на себя несколько часов назад, и приобрело куда более грубое средиземноморское выражение. Он закатал рукава своей роскошной сорочки, обнажив руки, толстые и жесткие, как стальные трубы. — Где лента? — повторил он.

Лина раскрыла рот, но из него вырвался какой-то странный звук — одновременно стон от боли в запястье и рыдание от страха.

— Какая лента? — произнесла она наконец, глотая воздух.

Это был неправильный ответ. Хасан правой рукой дернул ее, поставив перед собой, а левой, размахнувшись, ударил по лицу. Она упала на пол, но Хасан снова рывком поставил ее на ноги, как марионетку, а потом сильным толчком ударил о стену. Из носа у нее брызнула кровь. Крепко прижав ее к стене приставленной поперек горла рукой, он задвинул колено между ее ног, так что она оказалась пришпиленной к стене за шею и в промежности, как жук из коллекции.

— Где лента? — еще раз спросил он. — Мы знаем, что ты ее взяла. Где она?

— Сумочка, — выдавила она. — В моей сумочке.

— Хорошая девочка, — сказал Хасан. Он убрал колено и руку и рванул ее за запястье к столу, на котором лежала сумочка. Он перевернул сумочку и вытряхнул ее содержимое. На стол упала чистая лента, на которой яркими буквами было написано «SONY». Палестинец взял ее и стал рассматривать — сначала с нетерпением, потом со злостью. Она была запечатана в целлофан. Он швырнул ее об стену так, что она треснула внутри обертки.

— Не эта, сука! — Он схватил Лину сзади за шею и швырнул головой об стол. — Другая! — Снова приподнял и еще раз швырнул. — Где твоя …ная лента?

Лина с трудом ловила ртом воздух. Последний удар рассек ей кожу на лбу, и кровь полилась на глаза. Над собой она слышала голос охранника-палестинца, повторявшего один и тот же вопрос: «Где лента?» Боль в голове была невыносима, ни о чем другом думать она не могла. Если не отвечать, он снова ударит, мелькнуло у нее. Она поняла, что в конце концов признается, чтобы избежать новой боли, а он найдет в жакете компьютерные распечатки и убьет ее.

— Где лента? — крикнул он еще раз.

— Не знаю, — прорыдала она. Но это была тщетная попытка протянуть время. Хасан так сильно сдавил ей пальцами шею, что казалось, у нее вот-вот хрустнут кости.

— Куда ты ее дела, сука паршивая? — Он кипел яростью и с каждым словом все сильней сжимал пальцы. — Отдала своей подружке Ранде, да?

— Что? — прохрипела Лина. Она слышала слова, но не могла понять их смысл.

— Пленка у Ранды? — крикнул он еще раз.

— Да, — услышала она свой ответ. Ей было все равно, что говорить. Стоит им поехать и посмотреть, и они убедятся в том, что она лжет. Но хоть какое-то время она протянет. — Да, она у Ранды. Я ее там спрятала.

Хасан потянул Лину за короткие черные волосы, оторвал ее голову от стола и опять толкнул ее к стене. Положив свою ладонь на рот Лины, он так сильно сжал ей щеки, что чуть не сломал скулы.

— Если соврала — сдохнешь, — сказал он. — Говори, где живет Ранда.


Он стащил Лину на улицу по задней лестнице. Внизу стоял второй охранник-палестинец, которого Хасан называл Абу-Раад; в проулке, рядом с мусорным контейнером, стоял «ягуар»-седан. Вдвоем они взяли Лину под руки и повели к машине. «Молчи, б…, ни слова», — прорычал Хасан. Он достал из кармана складной нож и приставил длинное, тонкое лезвие к ее спине. Они затолкали ее на заднее сиденье, сели по бокам и закрыли двери машины. Хасан резким движением вздернул ей юбку на бедра, другой рукой раздвинул колени и приставил нож острием в промежность так, чтобы она не могла двинуться не повредившись.

— Сделай что-нибудь с ее лбом, — сказал он. — Некрасиво. Еще увидит кто-нибудь.

Водитель подал им назад пачку салфеток, и Абу-Раад грубыми движениями стер кровь, запекшуюся над глазом и под носом.

— О’кей. Скажи ему, как ехать к Ранде, и чтоб, б…, без фокусов у меня. — Для большего впечатления он надавил на нож.

Лина назвала адрес на Белтран-роуд в Челси, где действительно жила Ранда. Она представления не имела, что будет делать у нее в квартире, но понимала, что там у нее шансов больше, чем в офисе. Они поехали на юг по Слоан-стрит. Когда проезжали полисмена, у Лины мелькнула мысль закричать. «Не дури», — сказал Хасан и сильнее прижал нож к ее телу. Проезжая по Ханс-плейс, Кадоган-сквер, Итон-роуд, они миновали роскошные особняки, едва ли не самые дорогие в Европе, которые выросли здесь когда-то на дрожжах, замешанных в тысяче миль от Лондона — на окраинах империи, а теперь принадлежали саудовцам, ливанцам, канадцам. Потом машина повернула на запад, на Кингз-роуд — в Челси.

— Ты очень скверная девочка, — сказал Хасан. Когда они выехали на шоссе, он немного ослабил давление на нож и попробовал опять поиграть в калифорнийское благородство. — Знаешь, я ни разу не видел мистера Хаммуда таким разгневанным. Когда я сказал ему, что пропала лента, он по-настоящему психанул. Неужели ты думала, что сумеешь улизнуть с ней? Ты что, не знала, что мы за тобой следим?

— Нет, — ответила Лина. Ее голос превратился в хриплый шепот.

— Да, детка, теперь ты в говне по уши, — продолжал Хасан, щеголяя своим американским говорком. — Дошло до тебя? Просто жуть, что они с тобой сделают в Багдаде. Конечно, выяснят, чего ты больше всего боишься. У тебя нет клаустрофобии? Я слышал, они любят закапывать людей в гробах. Дают тебе соломинку для воздуха и оставляют там на несколько дней, на неделю, а может, навсегда. А как насчет змей? Ты их любишь? Да, позабавятся они с тобой в Багдаде. Будешь в полном порядке.

Он улыбнулся своей вежливой санта-барбарской улыбкой, словно рекламировал по телевидению соковыжималки или автоматы для резки овощей.

— И с твоей подружкой-м…вошкой Рандой тоже. Вот ведь сука! Обещала нам, что будет за тобой поглядывать, и обманула. Боюсь, мистер Хаммуд ее по головке не погладит. Ох, не погладит.

— Она ничего не знала, — сказала Лина. — Я ей не говорила про ленту.

— Как же! Не трепись.

Они уже были в Челси. Минуя газовый завод, приближались к району, где жила Ранда.

— Ну, б…, показывай, где она живет, — бесстрастно приказал Хасан. — Давай!

— Здесь налево, — сказала она, указывая на Уондсворт-Бридж-роуд. — Теперь направо, на Белтран.

— В каком доме?

— Вот в этом. — Лина указала на третий дом по правой стороне. — Вторая дверь.

Машина остановилась у тротуара. Хасан убрал нож.

— Вылезай, — сказал он. — И не вздумай что-нибудь выкинуть. У моего друга Абу-Раада пушка, и парень он не из деликатных. — Второй палестинец слегка вытащил из кобуры под мышкой девятимиллиметровый пистолет; Лина увидела серебристый блеск дула.

— Давай, медленно, — приказал Хасан. — И аккуратно.

Лина вылезла из машины. Она все еще не знала, что ей делать. Короткая улица была пуста. Хасан взял ее за руку и, подталкивая, повел через улицу. Он приставил ей нож к пояснице, чуть повыше ягодиц. Пока они переходили улицу, Лина в отчаянии смотрела то в одну, то в другую сторону, надеясь увидеть на Белтран-роуд хоть кого-нибудь. Она уже почти отчаялась, как вдруг увидела человека в темном пальто, выходившего из двери через дом от них. На плече у него висела большая сумка. Это был почтальон. Хасан поставил Лину на край тротуара рядом с собой и изучал квартиру Ранды, думая, как туда лучше попасть; человека в темном пальто он не видел.

Вот сейчас, сказала себе Лина. Либо что-то предпринять немедленно, либо умереть.

Все ее силы ушли на вопль — пронзительный, как паровозный свисток, исполненный ужаса, который накопился у нее во рту, в легких, во всем организме. Хасан резко повернул голову в сторону почтальона; одновременно он пырнул Лину ножом, но она вывернулась и бросилась бежать все с тем же ужасным воплем, способным разбудить мертвых.

— Стой! — крикнул почтальон. Подняв руку, он неуклюже и, как казалось, очень медленно побежал в их сторону — высокий, благообразного вида мужчина лет сорока пяти. Хасан глянул на него, потом на удиравшую Лину, не зная, куда броситься. Но его напарник Абу-Раад оказался решительней. Он направил пистолет на почтальона и нажал курок. Прогремел выстрел, эхом отозвавшийся в узкой улице, и почтальон упал. Из нескольких окон послышались крики.

— Черт! — проговорил Хасан.

Лина изо всех сил бежала к Уондсворт-Бридж-роуд. Водитель выскочил из «ягуара» и бросился догонять ее, но он был толст, бежал медленно, а она кричала и неслась в том запале, который, наверно, всегда бывает у людей, мгновение назад бывших на волосок от смерти. Со стороны главной улицы бежали какие-то люди, встревоженные суматохой; некоторые из них были уже недалеко от двух палестинцев. Абу-Раад прицелился в Лину и выстрелил один раз, но промахнулся. После выстрела люди кинулись в укрытия, а Лина бежала не останавливаясь и прежде, чем Абу-Раад сумел выстрелить еще раз, повернула за угол.

— А, твою мать! — выругался Хасан. — В машину! — крикнул он Абу-Рааду. — Быстро!

Палестинец еще раз выстрелил в воздух и побежал вместе с Хасаном к «ягуару».

— Ехать за ней? — спросил водитель.

— К черту девчонку! — сказал Хасан. — Смываемся отсюда.

Их поймали через несколько минут на дорожном посту полиции в Уондсворте. Заголовки в последнем выпуске «Ивнинг стандард» гласили: «БОЕВИКИ ООП ПОЙМАНЫ ПОСЛЕ ТЕРРОРИСТИЧЕСКОГО АКТА». В статье не было ни слова ни о «Койот инвестмент», ни о Назире Хаммуде. Полиция же получила указания разыскивать третьего подозреваемого — арабскую женщину, которая помогала боевикам, а потом бежала.


Лина вскочила в первый автобус, который встретился ей на Уондсворт-Бридж-роуд. Рана на спине оказалась легкой, кровотечение уже прекратилось, но вся она дрожала, как воробей. Женщина, сидевшая рядом, старалась ее успокоить; но Лина сказала, что у нее все в порядке, и в конце концов женщина оставила ее в покое. Лина все время ощупывала свой карман, чтобы убедиться, что компьютерные распечатки на месте. Она проверила также, есть ли в сумочке бумажник, и пересчитала деньги. На такси хватит. Ей хотелось прежде всего принять душ и переодеться, а потом уж решать, что делать дальше, чтобы уцелеть.


Она вышла из автобуса в Фулхэме и взяла такси. «В Ноттинг-Хилл-Гейт, — сказала она водителю, — на Лэнсдаун-Уок». Но лишь только такси свернуло с Холланд-Парк-авеню к ее дому, она увидела человека, сидящего на мотоцикле прямо напротив ее дверей.

— Черт, — проговорила Лина, низко пригнувшись на сиденье.

— В чем дело, мисс? — спросил водитель.

— Не останавливайтесь, — быстро ответила она. — Поедем дальше.

Он обернулся и подозрительно посмотрел на нее, однако ногу с газа не снял.

— Куда же тогда?

— Норт-Одли-стрит, — сказала Лина.

Водитель поехал обратно на восток по Бейсуотер-роуд и у Мраморной арки свернул к дому Хофмана. Но когда они приблизились к его подъезду, она увидела еще одного смуглого человека, сидевшего в крытом грузовике и не сводившего глаз с дверей Хофмана. Лина снова низко пригнулась и прикрыла лицо руками.

— Прошу вас, поедем дальше. Не останавливайтесь здесь. Простите меня. Я ошиблась адресом.

Водитель взглянул на нее, как на ненормальную.

— Ну, и куда теперь?

— Куда хотите, — ответила она. — К Букингемскому дворцу. Хочу осмотреть достопримечательности.

Он покачал головой, но поехал так, как она сказала. По дороге он все время поглядывал на нее в зеркало, но Лина не обращала на это внимания. В сложившихся обстоятельствах это ее даже успокаивало.


Через несколько минут Лина позвонила Хофману из автомата на Бердкейдж-Уок, позади Букингемского дворца. Ее голос дрожал. Он сразу спросил, все ли у нее в порядке.

— Нет, — ответила она, — не в порядке. Двое людей Хаммуда только что пытались убить меня. Мне удалось сбежать. Я получила улики, о которых мы говорили. Насколько я могу судить, вполне достаточные.

— Господи! Как же вам удалось убежать?

— Ножками. Я до сих пор еще в бегах.

— Вы звонили в полицию?

— Нет. Но я думаю, меня скоро будут разыскивать. Один из них застрелил почтальона.

— Где вы? Я к вам сейчас приеду.

Она несколько секунд помолчала. Он был нужен ей, он мог ей помочь и в то же время мог сильно ей навредить.

— Лучше я сейчас постараюсь справиться сама. За вами следят. Если вы поедете ко мне, они поедут за вами.

— О чем это вы?

— Несколько минут назад на Одли-стрит я видела человека. Я приехала к вам, но когда увидела, что он дежурит возле вашей двери, решила, что заходить не следует.

Хофман выглянул в окно и увидел человека в синем грузовике.

— Да, вы правы, — сказал он. — Что вы собираетесь делать?

— Залечь на дно. Кажется, у вас, шпионов, так принято говорить?

— Я не шпион, черт возьми. Я ненавижу шпионов. Я всю жизнь потратил на то, чтобы избавиться от шпионов.

— До свидания, Сэм. Я позвоню вам откуда-нибудь, когда будет можно.

— Погодите минутку. Давайте договоримся о встрече — в парке или где-нибудь. Я избавлюсь от хвоста.

— Ну вот видите. Все-таки вы шпион.

— Нет. Я ваш друг. Я волнуюсь за вас. И потом, вы мой клиент, — послышались сигналы, извещающие, что пора бросить в автомат новую монету.

— Я очень рада, — сказала Лина. — Но мне пора. У меня кончились монеты.

Хофман снова стал умолять ее, но она повесила трубку.

Лина поняла, куда она теперь поедет. Она остановила такси, мчавшееся в сторону набережной.

— Отвезите меня в Блэкхит, — попросила она водителя. — Где-нибудь неподалеку от Гринвич-парка.

— Это далековато, мисс. — Водитель засомневался: рейс фунтов за двадцать и без определенного адреса; но Лина уже села на мягкое сиденье и закрыла глаза. Когда через тридцать минут они приехали в Блэкхит, она заплатила водителю и несколько сот ярдов прошла пешком. По дороге она останавливалась, переходила улицу и возвращалась назад, чтобы убедиться, что за ней никто не следит. Наконец на Вест-Гроув-Лейн она подошла к небольшому дому с террасой и, в последний раз украдкой оглянувшись, позвонила в дверь.

Глава 25

— Ну и вид у тебя! — воскликнула Элен Копакен, открыв дверь. — Что случилось?

На ней были черные джинсы и белая майка с короткими рукавами; бюстгальтеров она не носила. Ее длинные кудрявые волосы были схвачены наверху деревянной заколкой. Элен жила в некоей временной петле — где-то между поздней богемой и ранними панками. Ее внешность и одежда были частью защитного панциря женщины, которая всегда была умнее всех окружающих, в том числе и попадавших в ее поле зрения мужчин. Она просто избегала наводить красоту, считая, что так будет лучше. Когда они вместе учились в университете, Лина была для нее чем-то вроде перископа для наблюдения за внешним миром.

— Привет, — устало сказала Лина. — К тебе можно?

Элен втянула ее внутрь дома и поцеловала в щеку. Потом отступила на шаг.

— Нет, правда, девушка! Где это тебя так угораздило? У тебя все в порядке?

— Ничего не в порядке. Я влипла в историю.

Элен внимательно вгляделась в ее лицо.

— А что у тебя на лбу? А нос? Тебя кто-то бил?

Лина кивнула. Теперь, после нескольких часов стойкости, она была готова разреветься.

— Меня хотели убить. Люди с моей работы, — добавила она.

Элен не поняла. Она подумала, что Лина шутит.

— Ничего удивительного — после этого фокуса с лентой. Кстати, люди с моей работы тоже хотят меня убить. Заведующий отделением был не в восторге.

— Ты сделала копию?

— Ну! Вот она, здесь. Ты мне расскажешь, в чем там дело?

— Не сейчас. Может быть, попозже. Но я не шучу, Элен. Меня хотели убить на работе.

— Убить или только покалечить?

— Я серьезно, черт возьми! Сегодня днем, когда я вернулась из университета, двое мужиков тайком увезли меня из офиса. Они хотели вывезти меня в Багдад, но я сбежала. А потом они застрелили почтальона. Завтра, наверно, об этом будет в газетах. — У нее из глаз брызнули слезы.

— Детка! — Элен наконец поняла, что все обстоит именно так, как сказала Лина, и обняла ее. Дав ей поплакать, она налила ей чашку горячего чая, принесла аптечку, чтобы обработать раны, тарелку сладких бисквитов и стаканчик мороженого. Только после всего этого Элен стала задавать ей вопросы.

— Почему же тебя хотят убить?

Лина ответила не сразу.

— Ты действительно хочешь знать? Это опасно, и ты должна обещать, что никому не скажешь.

— Я действительно хочу знать. И не скажу ни единой душе.

— Они хотят убить меня, потому что думают, что я знаю, где правитель Ирака хранил свои деньги.

— Кошмар! Ты это искала в тех файлах?

— Да. К несчастью, они обнаружили, что я взяла ленту.

— Кошмар! — повторила Элен. — Значит, весь вопрос в том, как нам выпутать тебя из всего этого? — Она перешла на деловой тон и, видимо, решила, что должна взять в свои руки улаживание проблем подруги. — И долго вся эта суета может продолжаться?

— Не знаю. Может, год или два. Ничего нельзя сказать наперед, но наверняка это продлится долго. Там очень много денег.

— Сколько?

— Наверно, несколько миллиардов.

— Долларов или фунтов?

— Долларов. Да какая разница? — Лина как смогла растолковала некоторые подробности, выяснившиеся за последние недели; рассказала о том, что́ она узнала из компьютерных файлов Назира Хаммуда; описала всех арабских полицейских агентов и охранников, преследовавших ее с того момента, как она напала на след секретных счетов. Рассказала обо всем, кроме Сэма Хофмана: этот секрет она решила оставить при себе.

— Ну, и что ты собираешься делать? — спросила Элен, когда подруга закончила свой рассказ.

— Наверно, куда-нибудь бежать. Домой мне нельзя. И уж конечно не хочется в Багдад. Может быть, надо уехать за границу.

— Куда же ты поедешь, милая?

— Не знаю. Куда угодно, кроме Ближнего Востока. Деньги находятся в Швейцарии — скорее всего, именно там, судя по этим файлам. Может, и мне туда поехать за компанию? А как ты думаешь?

— Да, бежать. Тебе, конечно, нельзя сидеть на месте — они найдут тебя. И убьют, а это нас явно не устраивает.

— Может быть, я могу остаться здесь, — сказала Лина, оглядывая уютный беспорядок в доме Элен, — хотя бы на несколько дней. Это было бы здорово!

— Чувствуй себя как дома. Я — с удовольствием. Но они тебя здесь найдут.

— Каким образом? По-моему, слежки за мной не было.

— Чтобы вычислить, что ты можешь быть у меня, никакой слежки не нужно. Найдут. Ты сколько раз звонила мне с работы в прошлом месяце?

— Не помню. Один раз. Или два.

— Значит, они найдут мой номер в твоих телефонных записях и узнают адрес. Потом нагрянут сюда. Вот почему тебе нельзя сидеть на месте. Нужно все время двигаться.

— Господи, какой ужас.

— Зато не замерзнешь. Ты теперь вроде как Лара в «Докторе Живаго».

Лина покачала головой.

— Не шути так, пожалуйста, а то я опять заплачу. Правда. Я себя чувствую, как кошка, которую стая собак загнала на дерево. Как мне из этого выпутаться?

— Сказать тебе по-честному?

— Конечно. Все равно придется, чего уж тянуть.

— По правде сказать, хороших вариантов у тебя нет. Все плохие. Поэтому надо придумать что-нибудь совсем новенькое.

— Может, сдаться? Пойти в полицию и рассказать им правду. И надеяться, что эти головорезы от меня отстанут.

— Ни в коем случае. Меньше всего верят именно правде. И полиция не сможет защитить тебя от этой мрази. Пойми это. А если ты останешься здесь, люди Хаммуда рано или поздно поймают тебя и силой выпытают все, что ты знаешь. Скорее всего, они все извращенцы. Сексуально беспомощны с женщиной до тех пор, пока ее не замучают. Они отвезут тебя в Йемен в какую-нибудь пещеру, привяжут голую к столбу и вымажут медом, чтобы тебя съели муравьи. А потом, когда поймут, что на самом деле ты ничего не знаешь, им придется тебя убить, чтобы замести следы преступлений.

— Перестань, Элен. Это ведь совсем не сказки из твоих бредовых электронных бюллетеней. Это бывает на самом деле. Они в Багдаде вытворяют именно такие вещи.

— А я не шучу. Я имею в виду не про Йемен, а про то, что нужно придумать новые варианты. Тебе нужна точка опоры.

Обдумав то, что сказала Элен, Лина поняла, что она права. Хороших вариантов у нее не было. Она не могла вернуться домой, не могла долго скрываться у Элен и не могла пойти в полицию. Она вошла в глубокий темный туннель, и вернуться к входу уже было невозможно; надо было лишь идти по нему все дальше и дальше в надежде, что у него есть выход с другой стороны. Как сказала Элен, ей нужна точка опоры. Может быть, она найдет ее в файлах Хаммуда, если разберется в них?

— А кстати, — сказала Элен. — Вчера вечером в моей сети была история про одну женщину, попавшую в беду. Немного похожа на твою. Рассказать?

— Она занятная?

— Не уверена. Ее передали в рубрике сложных проблем. Раздел называется «Секс-проблемы», если это тебя интересует.

— Не особенно. Там ведь, наверно, нет раздела «Нормальный секс»?

— Верно, такого нет. Но все остальное есть: «онанизм», «содомия». Есть даже кое-что под названием «сексуальные звуки». Люди записывают себя во время полового акта. И знаешь, тексты попадаются совершенно изумительные.

— Если бы ты знала, как мне сегодня было страшно, ты бы так не забавлялась.

— «О-о-о-х! Сильней! Пожа-а-алуйста!»

— Элен!

— «О Боже! Пожа-а-а-алуйста. Сильней! О-о-ох. О-о-о-о-о-о-ох!»

Лина наконец улыбнулась. Мир электронных фантазий Элен был, по крайней мере, хоть каким-то миром, где можно было ненадолго развлечься.

— Ну, и что там было? Что там случилось похожего на мои приключения?

— Сообщение дала женщина, называвшая себя Сандрой. Она описывала свою встречу с мужчиной, с которым познакомилась через сеть. До этого они не встречались, а только обменивались посланиями по разделу «alt.sex.wizards» («мудрецы»).

— В каком смысле «мудрецы»?

— Люди, которые все знают. Они дают советы по сексу. Делают вид, что знают, о чем говорят, хотя у меня такое ощущение, что это просто рогоносцы-недоучки, которые про все вычитывают из журналов.

— И что же случилось у этой женщины с «мудрецом»?

— Он посылал ей сообщения, посвященные сексу и доверию. Поведал, что в сексе самое главное — отдаться в руки другого человека и довериться ему, даже если он способен нанести тебе вред. Почему-то Сандре эта идея понравилась, и она назначила этому типу встречу.

— И что произошло?

— Они встретились в парке. Собственно, она даже его и не увидела. Он подошел сзади, и она пикнуть не успела, как он накинул ей повязку на глаза, потащил в свою машину и повез в мотель. Она не сопротивлялась, полностью отдалась в его руки, считала, что так ей хочется. Но потом все вышло хреново.

— Что значит — хреново?

— Очень хреново. Он хотел, чтобы она делала всякие отвратительные штуки. В общем, дерьмом оказался. Как эти двое ребят с твоей работы, которые хотят обмазать тебя медом.

— Спасибо, что напомнила. И что случилось с Сандрой?

— К счастью, она не пострадала. Она заорала и вырвалась от него. Мужик аж описался. Он-то думал, он делает то, что она хочет. Во всяком случае, она послала сообщение в свой раздел — конечно, под чужим именем, — рассказав о случившемся и предупредив других женщин, чтоб держались подальше от этого «мудреца». Хлопот она ему доставила порядочно. Уведомила администратора системы, что в сети действует псих. Администратор сообщил его имя в полицию. Так что теперь эта мразь уже относится к истории электроники.

— И ты считаешь, это все похоже на меня?

— Да не очень, конечно. Просто женщина тоже попала в тяжелую ситуацию, но перешла в наступление и стала крушить мебель. Вот и тебе так надо.

— Верно. Только я имею дело не с развлекающимися садистами из Интернета — тут дело серьезнее. И как мне поступить, я не знаю.

— Я сейчас обдумываю один план. Но для этого мне нужно еще попить чаю. А тебе нужно отдохнуть. Иди наверх, прими ванну. А потом поспи. Я тебя разбужу через часок-другой.

Лина послушалась ее. Сейчас она была согласна, чтобы Элен распоряжалась ее жизнью, как хотела. Она долго лежала в ванне, а потом заснула и проспала почти до десяти часов утра. Пока подруга спала, Элен подключилась к Интернету. Она послала сообщение в бюллетень новостей для «мудрецов» по вопросам безопасности компьютерных сетей и попросила коллег-«хулиганов» проконсультировать ее по банковским системам. Через пару часов она получила несколько тысяч слов разных советов со всего мира. Заработала всемирная сеть лилипутов, готовая прийти на помощь, чтобы повалить Гулливера.

Глава 26

На следующее утро Элен разбудила Лину и показала ей газеты. Самый подробный отчет напечатала «Таймс». Лину они называли «таинственной женщиной» и дали подробное описание ее внешности. Они написали также, что, по сведениям из «компетентных источников в полиции», мисс Алвен вместе с двумя палестинскими террористами пыталась похитить конфиденциальную информацию крупной лондонской инвестиционной компании, в которой работала. Эта компания установила большую награду за сведения о местонахождении мисс Алвен. Лина сокрушенно покачала головой. Нужно было отдать должное Хаммуду: он оказался умнее, чем она думала.

— Так что у тебя куча проблем, дорогая, — сказала Элен, указывая на газеты. — Тебе нужна новая внешность.

Лучшее, что Элен могла пока что предложить Лине, — это перекрасить волосы и сменить гардероб. Через час вместо холеной арабской принцессы из комнаты Элен вышла крашеная блондинка в длинной юбке и блузе крестьянского покроя, в очках в граненой оправе и с рюкзачком за спиной. Внешность получилась почти скандинавская.

Элен приготовила завтрак, и они сели в саду позади дома. Сад заполнили переплетающиеся ползучие растения, все в цветах и набухающих почках — в полном соответствии с экстравагантным стилем хозяйки. Сквозь облака иногда проглядывало утреннее солнце, и по саду словно проводили прожектором: какой-нибудь цветок или кустик, вспыхнув на солнце, снова погружался в темно-зеленую пелену. Наслаждаясь недолгой свободой от своих проблем, Лина спросила подругу, чем она сейчас занята.

Элен рассказала, что изобретает новую компьютерную игру под названием «Пришельцы-феминистки». Суть ее в том, что на Землю из космоса прибывает новая раса женщин. Они во всех отношениях похожи на человеческую разновидность, с той лишь разницей, что играющий может устанавливать и менять некоторые характеристики их поведения, а именно, честолюбие и либидо. Цель игры — выяснить, завоюют ли пришельцы-феминистки планету или погибнут.

— Устроено так, — объясняла Элен, — что если честолюбие растет, то и либидо тоже растет. Преуспевающие феминистки хотят заниматься сексом все больше и больше; но они очень заняты. Если же они занимаются сексом меньше, то у них снижаются творческие способности и уменьшаются успехи. Понимаешь, в чем фокус? Нужно найти верное сочетание того и другого.

Элен стала объяснять еще некоторые детали стратегии игры, но тут зазвонил телефон. Женщины замерли, не трогаясь с места, и телефон продолжал звонить в полной тишине. Один, два, три раза. Казалось, затихли даже все птицы и насекомые в ближайшей окрестности.

— Тебе, наверно, нужно ответить, — сказала Лина. Она пошла в дом следом за Элен. В их чудесный сад вторгался враждебный мир.

— Алло, — сказала Элен. — Да, это мисс Копакен. Кто говорит?.. Я вас знаю?.. Что вы хотите?

Элен свирепо замотала головой, потом приставила палец пистолетом к виску.

— Кто? Скажите по буквам. А-л-в-е-н? Да, я ее знаю. Но я давно ее не видела… Нет, я не знаю, где она. Нет, у вас не получится заехать. Я собираюсь уйти… До свидания. — Элен повесила трубку. — О Господи! — сказала она.

Лина рухнула на диван, уронила голову на руки и стала раскачиваться из стороны в сторону, как мать, баюкающая ребенка на руках.

— Кто это был? — спросила она, не глядя на Элен. Ответ она знала.

— Сотрудник с твоей работы. Говорил с акцентом. Они тебя ищут. Он сказал, что это очень важно.

— Как ты думаешь, они знают, что я здесь?

— Могут догадаться. Боюсь, я отвечала не очень убедительно.

— Что мне делать?

— Двигаться. Прямо сейчас. Они скоро могут быть здесь. Тебе надо смываться, быстро. Пойдем, мы воспользуемся моей машиной. — Она протянула Лине руку.

— Куда мы поедем? — Лина все еще сидела без движения.

— В аэропорт. Вчера вечером я разработала для тебя план. Собиралась изложить его тебе в саду, но могу и по дороге в Хитроу. Давай, девушка! Воспрянь и воссияй!

Лина медленно поднялась с дивана и собрала свои нехитрые пожитки. Элен тем временем развила бурную деятельность. Наверху она достала дорожную сумку, набила ее вещами, которые могли пригодиться Лине, и снесла ее вниз. Из своего кабинета забрала новый портативный компьютер и уложила его в другую сумку вместе с дополнительными дисками, программами, проводами для модема, портативным принтером и частотным преобразователем. На кухне захватила полную пригоршню печенья с шоколадом и сунула в полиэтиленовый пакет. «Пошли!» — скомандовала она.

У Элен был «вольво»-седан — древний, еще с закругленными крыльями. Она кинула сумки на заднее сиденье и усадила Лину на переднее, подталкивая и подгоняя подругу, пока та наконец не пристегнула ремень.

— Ну что, съели, олухи? — крикнула Элен в окно, отъезжая от дома.

— Что же у тебя за план? — спросила Лина, когда они свернули на Блэкхит-роуд. — Куда ты меня отправляешь?

— В Швейцарию, — сказала Элен. Ее грудь прыгала под майкой, когда машина рывками продвигалась в густом уличном потоке. — Тебе надо ехать именно туда. Там деньги — там ты и найдешь свою точку опоры.

— Ты рехнулась, Элен. Там собрались все негодяи. Если они меня там найдут, они действительно убьют меня.

— Au contraire.[17] Они убьют тебя независимо от того, где найдут. Ехать в Швейцарию нужно потому, что это лучшее место для прорыва в банковский компьютер и отыскания денег.

— Но я не хочу прорываться в их сеть.

— Нет, хочешь. Уверяю тебя, это твой лучший ход. На самом деле — единственный ход. Может быть, швейцарцы тебе помогут. Возможно, им будет интересно узнать, что их банки отмывали деньги для самого отвратительного деспота в мире. Послушай меня, Лина. Это серьезно. Я тут пообщалась с некоторыми компьютерными приятелями и думаю, что это может получиться.

Они пересекли мост Дептфорд, пролязгав по этому древнему сооружению, и застряли в пробке на другой стороне реки. Элен опустила стекло и спросила у соседа-таксиста, как быстрее добраться до Хитроу. Тот стал объяснять; Элен схватила карандаш, пошарила в поисках листа бумаги и, не найдя его, записала дорогу у себя на запястье.

— Предположим, я поеду в Швейцарию. Как мне там прорваться в эту самую банковскую систему?

— Надо начать с того, что тебе известно. Например, с названия банка, где хранятся деньги. Ты его знаешь?

— Да, наверное. «Организация швейцарских банков» в Женеве.

— О’кей. Теперь слушай. То, что я тебе сейчас скажу, может стоить несколько миллиардов зеленых. Ты меня внимательно слушаешь, девушка?

— Да, я слушаю.

— Это несложно, если все делать правильно. Первое твое дело в Женеве — достать телефонную брошюру этого банка. Или что угодно, где есть какие-нибудь его телефонные номера. И начинай звонить до тех пор, пока не наткнешься на модемную линию. Они все издают один и тот же дурацкий звук, даже в Швейцарии. Потом тебе надо поиграть с программным обеспечением связи, чтобы подсоединиться к большой машине банка. Наверно, тебе нужно будет пробовать разные настройки по четности и пару раз поменять скорость передачи информации; но в конце концов ты должна получить эту связь.

— Ты забыла одну мелочь, Элен. У меня нет компьютера.

— Есть. Я упаковала тебе один из своих. Это новый портативный, с 486-м процессором и встроенным модемом. Он умеет все.

— О’кей. Что потом? Допустим, я это сделаю. Хотя я совсем не собираюсь этого делать.

— Потом ты ищешь имя для входа в систему. Нужно опять играть, пока не попадешь в точку. В Швейцарии, например, я бы не стала пробовать Смита или Джонса — скорее Ларош или де Голль.

— Или Хаммуд.

— Правильно. Попробуй и его. В конце концов ты наткнешься на что-нибудь подходящее. Потом, когда компьютер зарегистрирует имя, он тебя наверняка отсоединит. Это делается по соображениям безопасности. Он захочет сделать обратный звонок, чтобы убедиться, что ты — действительно тот, кем себя называешь. Поэтому тебе нужно так изменить программу модема, чтобы он по сигналу «трубка повешена» не отключался. Ты хочешь оставаться на связи, понимаешь?

— Да. — Лина выглянула в окно и стала рассматривать автомобили, движущиеся в обратную сторону, в Блэкхит. Интересно, в которой из них едут люди Хаммуда?

— Как ты думаешь, ты сможешь сама модифицировать программу? — придирчиво спросила Элен. — А то я могу это сделать, когда приедем в аэропорт. Нет проблем.

— Не надо так уж меня опекать, Элен. Если я ношу бюстгальтеры и не схожу с ума по компьютерам, это еще не значит, что я дура.

— Ух! Черт бы меня побрал.

— Извини.

— Ладно, порядок. Тебя ведь хотят убить. Понятно, что ты слегка взволнована. Нет проблем. Итак, еще раз: чтобы компьютер подумал, что он может делать обратный звонок, ты должна заранее записать телефонный сигнал отсоединения и послать его по линии в нужный момент. Потом банковский компьютер наберет какой-нибудь номер, чтобы связаться с этим Пьером, или Жаком, или кем ты там будешь. Но ты ведь и не отсоединялась, понятно? Значит, на экране должно появиться волшебное слово: «пароль».

— И тут мне конец. Откуда мне взять правильный пароль?

— Это непросто. Но возможно. Я тебе дала диск, на котором записано шестьдесят тысяч наиболее употребительных паролей, и ты можешь, конечно, перебирать их, пока не найдешь. Но это мучительно. И тебя могут поймать. На самом деле есть один способ его добыть — способ банальный для такой хулиганистой и стервозной, но исключительно сексуальной дамы, как, например, я.

Лина рассмеялась.

— Расскажи тогда, как это сделать мне — глупой и отвратительной.

— Ты звонишь по тому самому номеру, который набирает банковский компьютер, когда, по его мнению, он делает обратный проверочный звонок «господину Такому-то». Видимо, у этого Такого-то стоит ПК — дома или на работе. Стало быть, ты набираешь этот номер и входишь в его систему — вероятно, для этого никакого пароля не нужно. Войдя, ты шаришь по его файлам.

— И что мне там искать?

— Что нибудь, что может содержать пароль для большой системы. Иногда он есть в старых файлах «datacom». Или он может быть в его собственном файле. Попробуй поискать файл с названием «password» («пароль») — люди ведь не так уж хитры. Ты можешь потерять на этом некоторое время, но ты его найдешь.

— Но допустим, что пароль зашифрован. Что тогда?

— Если этот пароль находится в словаре, ты можешь извлечь его оттуда грубой силой. У меня есть описание системы шифровки данных и словарь из пятисот тысяч слов на дискете. Но скорее всего пароль не будет зашифрован. У швейцарцев есть маленькая слабость — они неряхи.

— Откуда ты это знаешь?

— У меня как-то был дружок из Швейцарии, когда я училась в интернате. Он был неряхой.

— Это статистически незначимо.

— Зато верно.

— О’кей. Предположим, что у меня есть пароль. Что мне делать теперь?

— Теперь ты готова с ними поиграть. Итак, ты звонишь в банк со своим модемом; в ответ на запрос ты вводишь «господин Такой-то»; ты посылаешь сигнал рассоединения; ты даешь возможность компьютеру якобы отзвонить обратно «господину Такому-то» на его машину; ты печатаешь пароль в ответ на запрос — и вот ты внутри. Теперь ты осматриваешься. Еще некоторое время займет выяснение того, какими программами пользуется этот банк. Тогда ты получишь доступ к файлам данных и узнаешь все, что хочешь. Но в этом ты сама разберешься в Женеве.

— Я не собираюсь лететь в Женеву.

— Ты конечно собираешься. Для тебя единственный выход — бежать как можно быстрее. Или ты хочешь, чтобы я еще раз рассказала, как тебя привяжут к столбу в Йемене?

— Перестань! — резко оборвала ее Лина. — Не надо шутить по поводу пыток. Это не смешно.

Некоторое время они ехали молча. Элен радовалась тому, что вырвалась из суеты уличного движения вдоль Южного берега на более просторные автострады. Она взглянула на подругу, которая уставилась в окно, крепко стиснув кулаки.

— Извини меня, — тихо сказала Элен.

— Все в порядке. Просто такие вещи для меня не шутка, вот и все.


Они приехали в Хитроу около часа дня. Элен нашла «Суисс-Эр» среди вывесок авиакомпаний и направила машину к терминалу.

— У них должно быть много рейсов в Женеву. Вылетай ближайшим. У тебя ведь есть английский паспорт? Предъявишь его на выходе. Там наверняка будет куча людей, стерегущих Лину Алвен, но они ведь все думают, что это разодетая арабская фифа, а не такая хиповая девица, как ты. Так что веселись и не нервничай.

Элен остановила машину у края тротуара, как можно ближе к пропускному пункту компании «Суисс-Эр». Она достала с заднего сиденья сумки и отдала их Лине.

— Здесь портативный компьютер. Модем встроен. В сумке дополнительный комплект батареек и несколько дискет с замечательными программами, а также принтер и проводка. И переходник для тамошних дурацких розеток. А сюда я сунула пару платьев и свитеров и всякую мелочь.

Лина взяла сумки и закинула каждую через плечо. Элен достала из своей сумочки бумажник.

— Вот моя карточка «Америкэн экспресс», — сказала она. — Ты можешь сделать вид, что ты — это я. Останавливайся в хороших гостиницах. Трать мои деньги. Когда я продам своих «Пришельцев-феминисток», я рассчитываю так разбогатеть, что для меня это будет капля в море. А раз ты собираешься помирать, то тебе в самый раз этой карточкой воспользоваться. У тебя паспорт с собой? — Лина кивнула. У нее была привычка иностранки — всегда иметь при себе выездные документы.

— Наличные у тебя есть?

— Да, немного. — Лина пересчитала банкноты у себя в бумажнике.

— Вот тебе сто фунтов, — сказала Элен. — Это все, что у меня есть. Вот моя кредитная карточка на телефон. А это — карточка для получения наличных. Персональный код — ноль-семь-два-один. Получи еще немного наличных в аэропорту. Когда прилетишь в Женеву — купи что-нибудь из одежды и зубную щетку.

— Я потом тебе верну.

— Конечно. А теперь иди, а то будет поздно. Позвони мне, когда доберешься.

— Я боюсь, Элен.

— Возьми себя в руки, девушка. Начинается самое оно!

Глава 27

Лина исчезла. Ни слова от нее, ни весточки о ее судьбе, ни даже следов того, что она вообще существовала, — если, конечно, не считать многочисленных отпечатков лап ее преследователей. Утром Хофман сидел в своем офисе, читал газеты и старался понять, мог ли он раньше предвидеть все это, если бы был чуточку умнее, и должен ли он был это предотвратить. Позже его посетил сотрудник Скотленд-Ярда, представившийся инспектором Уильямсом. Одет он был, по полицейским меркам, небрежно: твидовый пиджак, слегка распущенный галстук, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Начав с формальных извинений за причиненное беспокойство, он спросил, знает ли Сэм Лину Алвен. Сэм сразу же ответил, что да, они хорошие знакомые. Он взял себе за правило никогда ничего не утаивать, особенно если это легко обнаружить.

— В таком случае не знаете ли вы, где она сейчас, сэр? — спросил инспектор.

— Нет, — ответил Хофман, — а вы?

— Извините, сэр, это уже дело полиции. Впрочем, могу сказать, что она пропала. Вчера днем она неожиданно ушла с работы, и дома ее тоже нет. Видимо, упорхнула.

— Это я прочитал в газетах. Куда она делась, как вы думаете? Мне самому очень хотелось бы это знать.

— Правда? А зачем ей скрываться? — Уильямс вел собеседование типично по-английски — задавая мягкие, вкрадчивые вопросы, неумолимо ведущие к поимке преступника; американские полисмены разговаривают не так — с напором и угрозами.

— Я думаю, ее преследовали, — сказал Хофман.

— Это в высшей степени справедливо. Ее действительно преследуют.

Хофман подался вперед и вопросительно посмотрел на полицейского.

— Кто?

— Мы, сэр. Специальный отдел. У меня есть ордер на арест мисс Алвен.

— Арест? Вы шутите. По какому обвинению?

— Похищение собственности. Незаконное присвоение средств. Заговор с целью убийства почтальона. Как видите, список довольно длинный.

— Это просто смешно. И кто же выдвигает такие обвинения?

— Ее работодатель. Вчера вечером к нам обратился этот самый Хаммуд.

Сэм возмутился. Он стал говорить, что все эти обвинения — чушь, что Лина вовсе не вор, а сбежала только потому, что боялась Хаммуда. Пока он говорил, инспектор Уильямс достал блокнотик и начал что-то записывать.

— Почему же она его боялась? — мягко спросил полицейский.

— Потому что он убийца.

Этого инспектор Уильямс записывать не стал. Он взглянул на Сэма поверх очков и сказал:

— Это довольно серьезное обвинение, сэр. Думаю, вам следовало бы его обосновать.

— Послушайте, я вам все объясню. Хаммуд преследует мисс Алвен, потому что, по его мнению, она знает, где находится огромная сумма денег.

— Но я же об этом и говорю, сэр. Верно, именно это и беспокоит мистера Хаммуда. Он заявил, что мисс Алвен похитила конфиденциальную информацию, которая, строго говоря, не является ее собственностью.

— Но они ошибаются. Она ничего не знает. Она просто напугана. На нее устроили настоящую охоту, и она боится, что ее хотят убить. Поэтому и сбежала. Вы просто не представляете, о какой сумме здесь идет речь!

— О какой же? — Его ручка повисла в воздухе. Хофман понял, что совершил грубую ошибку. Еще немного — и он окажется соучастником того нелепого преступления, в котором они собрались обвинить Лину.

— Я не знаю. Очень большой.

После этого Сэм решил быть внимательнее. Полицейский спросил, когда он в последний раз разговаривал с Линой; он сказал, что вчера днем, около двух часов. Сказал также, что пытался увидеться с ней, но она отказалась. Теперь он понятия не имел, где она, и попросил, чтобы ему позвонили из Скотленд-Ярда, если что-нибудь узнают. Инспектор Уильямс попытался выяснить у него подробности его отношений с Линой, но тут Сэм отказался отвечать, не переговорив предварительно со своим адвокатом. Тогда инспектор закрыл свой кожаный блокнотик. Он оставил Хофману карточку, и Сэм проводил его до двери.


После визита полицейского Хофман помрачнел еще больше. С того момента, как к нему пришел повар-филиппинец, и до сегодняшнего дня его столкновение с Назиром Хаммудом оборачивалось для него все хуже и хуже. Он вытащил из ящика стола единственную весомую улику, которую ему удалось заполучить, — чистый бланк — и понял, что не удосужился даже выяснить, что это за фирма. Можно было хотя бы попробовать позвонить по тунисскому телефону «Оскар трейдинг». Он же словно спал на ходу. В порыве покаяния он снял трубку и набрал номер, указанный на бланке: 216-1-718-075. После третьего гудка ему ответил мужчина — явный американец с мягким и гнусавым южным говором.

— Хэлло. Чем могу быть полезен?

— Это кто? — спросил Хофман.

— Чем могу быть полезен? — повторил южанин. Он был примерно ровесником Хофмана; в его голосе прозвучало некое ожидание, словно Хофман должен был произнести нужные слова.

— Это что за номер? — спросил Хофман. — Куда я попал?

Ответивший повесил трубку. Хофман сразу же набрал номер еще раз, но линия оказалась занятой. Она оставалась занятой еще около часа. Когда Хофман наконец прорвался, произошла та же сцена.

— Хэлло, — ответил южный голос. — Чем могу быть полезен?

— Я по делам компании «Оскар трейдинг», — сказал Хофман на этот раз.

— Одну минуту, — ответил голос и отложил трубку в сторону. Молчание длилось примерно минуту. Пока Хофман ждал, ему пришло в голову, что они стараются выяснить, откуда он звонит. Наконец ответивший снова поднял трубку. — Прошу прощения, — сказал он. — Ничем не могу вам помочь. Здесь нет никакой «Оскар трейдинг».

— Какой это номер? — спросил Хофман, но уже услышал гудки. Когда он попытался дозвониться еще через несколько минут, тунисская операторша сказала, что номер отключен.

Когда Хофман обдумывал это странное событие, в его памяти вдруг всплыло смутное воспоминание детства. У них дома в Бейруте отец оставил около телефона записанный номер, которым следовало пользоваться лишь в непредвиденных случаях. Как-то Сэм набрал этот номер. Спокойный, уверенный мужской голос ответил ему тогда теми же словами: «Хэлло. Чем могу быть полезен?» А когда маленький Хофман что-то сказал наугад, он повесил трубку.


В этот день Хофман решил, что нуждается в серьезном подкреплении. Получалось, что он пытался играть в высшей лиге жуликов, не понимая, во что он, собственно, играет. Подумав немного на эту тему, он позвонил в Париж знакомому палестинцу Али Маттару, который был, если говорить по-простому, самым прожженным пройдохой, какого он когда-либо знал.

Али Маттар вырос в лагере беженцев около Тира, в Южном Ливане. Словно левантийский Оливер Твист, он сумел обаянием и лестью пробить себе дорогу в полуреспектабельный мир, поставляя информацию полудюжине разведывательных служб, в то или иное время покупавших его услуги. В начале 80-х годов был даже такой период, когда он одновременно работал на разведки Сирии, Израиля, ООП и Ирана. Выходить сухим из воды ему позволяло общее мнение, что в действительности он все это время работал на Соединенные Штаты. В известном смысле так оно и было.

На самом же деле Али всегда работал на себя. Этот его фундаментальный эгоизм и служил ему защитой. Еще молодым человеком он приехал в Бейрут и нанялся шофером в американское посольство. Через несколько лет он уволился и открыл собственное агентство перевозок. Он догадывался, что друзья-американцы, дававшие ему работу, были сотрудниками разведки (хотя те уверяли, что он ни о чем таком догадаться не мог). Али знал, что делает. Он все время был в развитии, а в те годы лучшим средством для продвижения были Соединенные Штаты.

Его «мобилизовали», если можно так выразиться, в конце 60-х годов и заслали в палестинское подполье. Это задание он выполнил с блеском, хотя, видимо, в то же время палестинцы «мобилизовали» его, чтобы он проник в ЦРУ. Был ли он кому-нибудь или чему-нибудь предан в глубине души, кроме себя самого, никто сказать не мог. Теперь Али с комфортом устроился в Париже на задворках интеллектуального общества, приторговывая «нестандартной» информацией, которая попадалась ему на пути. Сэм Хофман часто покупал у него такую информацию об арабском деловом мире. Он убедился в том, что Али Маттар действительно знал и узнавал многое и никогда ничего не выдумывал. Единственное, что смущало Сэма, — это то, что с Али, как и со многими другими своими осведомителями, он познакомился через отца.

— Мне нужна помощь, Али, — решился сказать Хофман, дозвонившись в тот день Маттару в Париж. Он очень не любил вести деловые разговоры по международным линиям, но сейчас у него не было выбора. — Работа на несколько дней. Приличное вознаграждение. Оплачиваю все расходы.

— И что же за дело, хабиби?

— Ирак.

— У-Аллах! Господи, Сэм, я не могу поверить, что Правитель умер. Я был просто потрясен! После стольких лет! Что же вы хотите узнать?

— Про его деньги.

— Это вопросик горячий, друг мой. Такое впечатление, что он сейчас всех интересует. Вы уже третий, кто ко мне обращается. Очень горячий вопрос. И сколько вы мне платите? Хе-хе! — Этот смех, видимо, означал, что платить нужно много.

— Две тысячи в день. Плюс расходы. Мне нужен добротный товар — такой, с которым можно пойти в полицию.

— Прошу прощения, Сэм, но на такие условия я не могу согласиться даже для вас. Это просто благотворительность. Другие люди, сами знаете кто, платят за мои сведения в пять раз больше. Или даже в десять.

— О’кей, три тысячи в день. Это все, что я могу. Для работы, которая займет несколько часов, совсем неплохо.

— Всего час назад я получил заказ на пять тысяч от человека с разрезанным носом — вы знаете, о ком идет речь. Ну, что поделаешь? Нужно жить. Вы ставите меня в трудное положение, друг мой.

Хофман вздохнул. Али ему нравился, но торговаться он не выносил.

— Четыре тысячи плюс расходы.

— Дорогой мой, давайте тогда сейчас больше не будем о деньгах. Я вас знаю, Сэм, если вам понравится то, что я найду, вы за это заплатите.

— Четыре тысячи, — повторил Хофман. Он не хотел оставлять никаких недомолвок.

— Ну, хорошо, друг мой. Что же вас интересует?

— Я уже вам сказал. Меня интересует все, что касается денег Правителя. А также того, кто его убил и почему. Особенно меня интересует то, что можно узнать о Назире Хаммуде.

— А-а-а! Вы выбрали хорошего парня, ей-богу. А что вы хотите знать о Хаммуде?

— Я знаю, что он приезжал в Багдад прямо перед смертью Правителя. И знаю, что, по мнению многих, он сидит на его деньгах.

— Мишь мауль! Это мудреное дело, Сэм. Четыре тысячи за него — очень мало. Но — о’кей. Договор есть договор.

— Вот именно. Договор есть договор.

— Я надеюсь, вы нанимаете Али не для того, чтобы он узнал, где лежат деньги. Этого я не знаю. А если б и знал, то вам бы не сказал, даже за десять тысяч долларов в день. Я сам взял бы эти деньги.

— Мне не нужны эти деньги. Я хочу знать, кто за ними охотится.

— За ними все охотятся, дорогой мой.

— Я имею в виду в Багдаде.

— А кто ваш клиент, хабиби? Может быть, мне тогда легче будет искать ответы.

— Этого я сказать не могу. Скажу только, что я не работаю ни на чье правительство. Это дело личное.

— Всегда к вашим услугам. Может быть, вы мне скажете хотя бы, сколько ваш клиент вам платит?

— Это просто. Нисколько. Ноль. Сифр.

— Вот как. Вы, должно быть, стали очень богатым, мистер Сэм, раз работаете задаром.

— Не будем об этом. Хватит о деньгах. У меня от этого ноет в желудке.

— О’кей. Как вы думаете, куда я должен съездить? Как насчет Туниса?

— Почему Тунис?

— Там у меня друзья, которые мне многое рассказывают. А в Багдаде сейчас никто никому ничего не рассказывает, уверяю вас. Когда вы хотите, чтобы я поехал?

— Прямо сейчас. Сегодня. Ближайшим рейсом.

— Но у меня же дела. Я не могу так все бросить. За это следовало бы доплатить.

— Кончайте херню пороть, — не выдержал Хофман. — Поезжайте. Да, вот еще что. Проверьте в Тунисе телефонный номер: 718–075. Сейчас он почему-то не отвечает, но я хочу знать, кому он принадлежал.

— Погодите, я запишу. Как вы говорите, 718–075?

— Да. Как только что-нибудь узнаете, приезжайте в Лондон. По телефону не звоните.

— О’кей. Наверно, придется лететь первым классом. Сами понимаете. Мае саламех.

— Салам алейкум, — ответил Хофман и, закончив разговор, стал поигрывать трубкой. Беседовать с Али Маттаром было не только накладно, но и утомительно, но другого способа выяснить, что же происходит, он не видел.

В тот же вечер полиция обнаружила тело Ранды Азиз в Кенте, у обочины шоссе, ведущего в Дувр. Она находилась за рулем машины, взятой напрокат, и все было устроено как несчастный случай. Машина врезалась в дерево, отчего взорвался бензобак. Тело сильно обгорело, поэтому никто не мог увидеть, что они с ней сделали до того, как убили. В газетах предположили, что она была членом той же «банды террористов», пытавшейся похитить деньги лондонского инвестиционного концерна, что она пыталась бежать на дуврский паром, но потеряла контроль над управлением машиной. Все те же «надежные источники» сообщили, что полиция продолжает розыски другой исчезнувшей арабской женщины, которая, судя по всему, является лидером террористической группы.

Часть четвертая

Дворец конца

Глава 28

По терминалу женевского аэропорта осторожно двигалась женщина с коротко стриженными светлыми волосами, в бесформенном наряде крестьянского покроя; Она несла две сумки — по одной на каждом плече. Шла она нерешительно, то глядя под ноги, то всматриваясь вдаль, словно сама не знала как следует, куда она, собственно, идет. Сотрудник паспортного контроля спросил ее, почему она так не похожа на свою фотографию — блондинка вместо брюнетки. Нервно рассмеявшись, она ответила, что почувствовала необходимость как-то перемениться. Сотрудник выразительно закатил глаза, как будто знал всю ее историю. В этом городе о любом человеке готовы были подумать самое худшее. Обогатившись за счет французов, прятавших здесь деньги, чтобы избежать налогов, город затем раскрыл свои объятия и подвалы банков африканцам и азиатам, арабам и евреям — всем тем, кому было что скрывать. Стоило ли обращать внимание еще на одного человека — странную молодую женщину, смуглое лицо которой так не соответствовало цвету волос?

Сотрудник жестом показал Лине, что она может пройти. Лина сначала не двинулась с места: она уставилась в пол, чтобы не смотреть на сотрудника, и не видела ни его выразительной мимики, ни этого жеста. Лишь когда ее подтолкнул шедший сзади немец, до нее дошло, что ее впустили в эту страну. Еще один драматический момент она пережила в таможне, где захотели взглянуть на ее компьютер. Но единственное, о чем ее попросили, — это включить его. Компьютер их не волновал, если он не взрывался. Пройдя таможню и выйдя в главный вестибюль аэропорта, Лина вдруг ощутила, как в ней забурлил восторг, словно шампанское в бутылке. Ей захотелось как-то отметить удачу. Увидев модный магазинчик, она зашла туда и купила новое платье, облегающее, как сари. Цена у него была жуткая, но она махнула на это рукой и расплатилась кредитной карточкой Элен.

Лина остановилась в «Бо Риваж» — большой старой гостинице на набережной Монблан. Это была единственная гостиница в Женеве, название которой она знала. Когда у ее отца еще было достаточно денег, чтобы ездить в Швейцарию, он всегда останавливался здесь. Ей дали огромный номер на пятом этаже с балконом, выходящим на «Водяную струю». В ванной, казалось, можно было играть в кегли: это был длинный белый зал, обвешанный ослепительно белыми полотенцами, с массивной раковиной, ванной и биде. Из ванной дверь вела в отдельную комнату, где был туалет. У Лины возникло чувство, словно она по счастливой случайности попала на чье-то чужое место. Видимо, в гостинице решили, что путешествовать в одиночестве может только очень богатая женщина.

Близился вечер. Почти час Лина просидела на балконе, задумчиво глядя на «Водяную струю» и не переставая радоваться тому, что она жива. Ее гипнотизировал этот громадный плюмаж воды, вздымающийся на сотни футов в воздух над гладью Женевского озера и срывающийся вниз туманной россыпью брызг. Она и сама себя ощущала выброшенной вверх струей и медленно опускающимся туманом одновременно. Ее подбросило над поверхностью жизни, а теперь она была в свободном парении, и чем все это кончится, неизвестно. Там, в Лондоне, бравые слова Элен о том, что можно найти деньги, еще имели какой-то смысл. Но здесь, в Швейцарии, эти слова превратились в такой же туман, тающий в воздухе. Она сохранила тексты документов из секретных файлов Хаммуда с названиями банков и номерами счетов, но когда пыталась сообразить, что же с ними делать, ум отказывал ей. Хотелось позвонить Хофману и спросить у него совета, а особенно хотелось позвонить Ранде, о которой она очень беспокоилась. Но она понимала, что звонить им было бы безумием. Так она сидела на балконе долго-долго, глядя на фонтан и ловя последние лучи солнца.


Потом наконец Лина приняла ванну, переоделась в новое платье и спустилась в большой бар вестибюля. Был час коктейля, и в баре толпились бизнесмены из разных стран. Лину провели за столик в углу, вдали от гула голосов. Она попросила принести швейцарскую газету и стакан минеральной воды. Из окна открывался вид на сине-черный простор Женевского озера и причудливые очертания Альп, едва различимые при свете луны. Она огляделась вокруг. Все посетители, даже арабы, держали себя подчеркнуто вежливо и воспитанно. Видимо, Швейцария действует на людей благотворно.

Читая газету и потягивая минеральную воду, Лина вдруг заметила, что на нее смотрит какой-то мужчина. Худой, как трость, он был шикарно одет — галстук от «Гермеса» и золотые запонки — и слегка выпивши. Он явно искал компанию; на вид ему было лет пятьдесят. Сначала Лина отвела взгляд и, углубившись в изучение киностраницы в «Ла Суисс», сделала вид, что кого-то ждет и не хочет, чтобы ей помешали. Но чуть-чуть подумав, поняла, что никого и ничего не ждет и, по правде говоря, испытывает острую потребность познакомиться с кем-нибудь здесь, в Женеве. Она решилась поднять глаза и встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся, едва заметно подмигнул ей и, дождавшись ее ответной улыбки, забрал со своего стола виски с содовой и небрежной походкой перешел к ней.

— Приветствую вас, — сказал этот пижонистый стручок. По разговору он был похож на американца. — Ou peut-etre je dois dire: bonsoir! — По-французски он тоже говорил свободно. — Ау, кайф такуул хелло билараби? — И по-арабски тоже неплохо. Очевидно, светлые волосы Лины оказались ненадежной маскировкой.

— Вы знаете так много языков, — сказала она.

— Зовут меня Фредерик Бэр на всех языках. А вас?

— Элен, — ответила Лина.

— По-моему, вам не хватает компании.

— В чужом городе всегда не хватает компании. А вы здесь живете? — Лина решила про себя, что если он ответит «нет», она тут же расплатится и уйдет: турист был бы для нее бесполезен. Что она будет делать, если он ответит «да», она еще не решила.

— Да, можно сказать, я часть местной флоры. Или фауны. Я вечно путаю, кто из них кто. — Он допил свой скотч и подозвал официанта, чтобы заказать еще один. — Что вы пьете? — спросил он, кивнув на бокал Лины. Она заказала «Лилле» со льдом.

Очень скоро Лина узнала о нем все самое необходимое. Фредерик Бэр («Зовите меня Фред!») был американцем из Бостона. В Женеве он руководил отделением аудиторской фирмы. Сам он банкиром не был, но некоторые крупные швейцарские банки входили в число его клиентов. Год назад от него ушла жена, и с тех пор он полюбил захаживать в гостиничные бары и знакомиться с симпатичными женщинами. Конечно, Фред Бэр и о ней хотел кое-что узнать. Лина до сих пор не успела сочинить себе новую биографию и говорила первое, что приходило в голову, импровизируя по ходу разговора.

— Я приехала в Женеву разобраться в делах моего отца, — сказала она. — Он скончался несколько месяцев тому назад.

— Примите мои соболезнования, — сказал Фред. — Он жил здесь?

— Нет. Он был из Ирака. Но, кажется, он хранил здесь кое-какие деньги, причем довольно большие. Правда, они лежали на секретном счете. А теперь он умер, и мы с мамой хотели бы отыскать эти деньги. Поэтому мне нужна помощь. — Лина скромно посмотрела на него. Во всяком случае, подумала она, я смогу получить от него хотя бы краткие сведения о швейцарских банках.

— Хм-м, — произнес Фред, рассматривая свой хайбол. — Вы знаете, где именно он их хранил? Надеюсь, это не какой-нибудь частный банк?

— Нет. Думаю, что нет.

— Хорошо. А то эти карликовые «banques privees», знаете ли, чересчур уж малы — из них все торчит. Невозможно ничего спрятать — слишком бросается в глаза. Стоит сделать один крупный телеграфный перевод, и все уже говорят: «Эге! Чем это таким старик Фредди занимается, что ворочает ста миллионами долларов?» Это не годится. Спрятать деньги можно только в большом банке. Они теряются в огромной куче точно так же, как люди теряются в толпе. Так в каком банке он их хранил?

— Мы думаем, что это «Организация швейцарских банков».

— Тогда вам повезло, дорогая. Это будет несложно.

— Что же я должна делать?

— Просто пойти к управляющему отделением «ОШБ», с которым имел дело ваш отец, и сказать ему, что вы приехали по поводу денег. Если вы знаете номер счета и можете доказать, что вы наследница, он для вас его раскроет. Зут!

— Но в этом-то вся проблема. Мы с мамой не знаем, в каком отделении банка папа хранил деньги и кто из управляющих вел его счет. Мы знаем только номера счетов. Что нам делать? Моя бедная мама просто с ума сходит.

— Очень трогательно, — сказал Фред. Он уже допил свой второй скотч и, раздумывая над этим делом, заказал еще один. — А что вы вообще знаете о швейцарских банках?

— Ничего. Даже меньше. Поэтому я и приехала — чтобы узнать.

— Ну, так может быть, дядя Фред сможет дать вам парочку полезных советов? Как вы считаете?

Лина кивнула.

— О да, прошу вас.

— Первое, что вы должны знать о швейцарской банковской системе, — что она очень большая и очень секретная. Это подземная река, протекающая под всей страной. Ее не видно, но она контролирует все. Банки владеют чудовищными вкладами. На секретных швейцарских счетах лежит свыше триллиона долларов. Представляете? И самое потрясающее то, что большая часть их — деньги краденые. Не хочу оскорбить память о вашем отце, но большинство людей, кладущих деньги в швейцарские банки, делают это потому, что деньги у них «горячие».

— Как интересно! — воскликнула Лина, однако решила вернуть разговор к ее частной проблеме. — Но к кому же мне пойти в «Организации швейцарских банков»?

— Готов дать вам совет. Но только если вы разрешите мне угостить вас обедом в моем клубе.

Лина немного посопротивлялась, но потом согласилась.

Оказалось, что его клуб — это заведение под названием «Гаргойл». Оно находилось на другой стороне Женевского озера. Фреда узнали через глазок и открыли дверь; швейцаром оказалась высокая, плотная блондинка.

Они спустились по ступенькам в большой, богато украшенный зал. Одну его часть занимал довольно скромный ресторан. В другой части был громадный бар и дискотека; в этой части зал состоял из множества отделений, в каждом из которых стоял круглый диван с обивкой под шкуру леопарда. Лина окинула взглядом посетителей. Большинство мужчин оказались арабами — смуглолицые, тщательно ухоженные, в дорогой одежде и обуви. За каждым столом сидел, видимо, свой предводитель, окруженный свитой помощников, братьев, кузенов и телохранителей. Ну, и женщин, конечно. Женщины были еще одной достопримечательностью бара — почти все, как на подбор, светловолосые европейки, отливающие блеском, словно гладко отполированная мебель в модном салоне.

— Чертово заведение, — проговорил Фред. Он улыбнулся и помахал рукой нескольким посетителям и повел Лину из дискотеки в ресторан. Когда они уселись, Лина, не откладывая в долгий ящик, возобновила свои вопросы.

— Так как же они работают? — спросила она. — Я имею в виду крупные банки, вроде «ОШБ». Как действуют?

— Вы неутомимы, дорогая! Прямо как газетный репортер.

— Просто меня очень заинтересовал ваш рассказ, Фред.

— Хм-хм. — Он усмехнулся. — Крупные банки — это сложнейшие предприятия, дорогой мой следователь. В буквальном смысле. И только один-два человека на самом верху знают, кому в действительности принадлежат деньги. Их подчиненные, ведущие счета, просто перекладывают бумаги. Один работник ведет до двух тысяч счетов.

— А он не знает, чьи это деньги?

— Никогда. Он работает на сборочном конвейере. Вариант А: десять процентов — золото, двадцать процентов — боны дойчмарок, сорок процентов — боны швейцарских франков, тридцать процентов — недвижимость в Европе. Вариант Б: то же самое, с заменой немецких и швейцарских бон на американские. И все! А жалованья у них — огромные. Огромные! И знаете почему? Потому что им есть чем торговать — секретностью. Здесь работают самые дорогие банкиры в мире, которым до вашего счета меньше дела, чем вашему местному кредитному союзу.

В баре тем временем возникла суматоха. Прибыл какой-то особенно богатый араб, упакованный в двубортный костюм, с трудом вмещавший массивную среднюю часть его тела. Лицо у него было небритое, но ногти аккуратно наманикюрены. Его сопровождали три синтетические блондинки, плывшие за ним, как шары, надутые гелием.

— Три! — воскликнул Фред, хлопнув себя ладонью по лбу. Он уже был явно на взводе. — Почему именно три?

— Аль араб джарабе, — сказала Лина.

— Это для меня что-то новенькое. Что это значит?

— Арабы — прокаженные.

Фред расхохотался и наклонился к Лине.

— Вы знаете, зачем они приезжают в Женеву? Чтобы их привели в спортивную форму! Здесь есть клиника, где излечивают импотенцию. Доктора впрыскивают что-то шприцем сами знаете куда, и он может стоять часами. Так мне, во всяком случае, говорили — у меня никогда таких проблем не было.

— Фред!

— Прошу прощения.

— Я думала, мы будем говорить о швейцарских банках.

— Верно. Именно о швейцарских банках.

— Расскажите мне о вкладчиках. Как они связываются с банком? Они что, обычно приезжают сами?

Он посмотрел на нее с интересом. Она действительно была настроена разговаривать о банках.

— Некоторые приезжают, — проговорил он, еще больше косея. Но чем пьянее он становился, тем больше у него возникало подозрений. — Вкладчик наезжает сюда раз в два-три года, чтобы проверить, как идут дела. Приходит в банк, беседует с одним из его руководителей, и тот сообщает ему сумму на его счете и куда эти средства вложены. Потом они идут и вместе проверяют ящик сейфа. Иногда обедают в закрытом кабинете ресторана. И потом счастливый клиент улетает к себе в Заир или Абу-Даби и видит во сне свои деньги.

— Но некоторые вкладчики сами не приезжают?

— Совершенно верно. Бывают деньги такие «горячие», что клиент не хочет и близко подъезжать к Швейцарии. Или не может. Тогда он назначает агента — кого-то, кому он поручает вести дела с банками от своего имени. И этот тип регулярно сюда наезжает. А что ваш отец?

— Простите?

— Ваш отец, — сказал Фред с усмешкой. — Он сам приезжал или кого-то присылал?

— А-а… Кажется, кого-то присылал. — Лина чувствовала, что Фред ловит ее на хитрости, но решила «додавить» его во что бы то ни стало. Она начала припоминать документы, распечатанные ею из секретных файлов Хаммуда. Может быть, Фред сможет ей помочь и в этом? — Послушайте, Фред, — сказала она. — Может быть, это глупый вопрос, но все же. Вы когда-нибудь слышали о банке «М», у которого офис на рю де Банк?

Фред покачал головой.

— Кажется, нет. Но это определенно частный банк. У них есть эта манера — оставлять в названии один инициал. Они считают, что так безопаснее.

— А как мне разузнать подробности об этом банке «М»?

— Да зачем вам это? — Фред подмигнул. — Только не надо мне больше заливать про вашего отца.

Лина откинулась в кресле.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что ни на грош не верю в эти ваши россказни про поиски денег отца. Арабские девушки не приезжают в Женеву одни искать пропавшее папочкино состояние. Уж извините, неубедительно.

На лице Лины отразилось отчаяние. Она была абсолютно одинока. Бедный распутный рыцарь Фред — это все, что у нее было. Она бросила на него нежный и беспомощный взгляд.

— Я попала в неприятную историю, Фред. И мне нужна помощь.

Он прищурился, словно стараясь получше ее рассмотреть.

— Вы что, воровка?

— Нет. Разве я похожа на воровку?

Он еще раз внимательно посмотрел на нее и покачал головой. Это значило «нет».

— В какую же историю вы попали?

— Это касается денег.

— Понятное дело. Но чьих? Ваших или чьих-то еще?

— Чьих-то еще. Он думает, что я хочу украсть их, но я не собираюсь этого делать. Я только хочу узнать, где они лежат, чтобы защитить себя.

— Кому же принадлежат эти деньги?

— Никому. Раньше они принадлежали одному очень могущественному человеку, но теперь он умер.

Фред снова покачал головой.

— Откуда мне знать, что это не очередная порция брехни?

Лина взяла его руку и сжала в своей.

— Посмотрите на меня. Посмотрите мне в глаза. Вы видите страх?

— Да, — ответил он.

— По правде сказать, я напугана до смерти. Вы должны помочь мне. Больше у меня никого нет.

— Что же вы от меня хотите?

— Мне нужно знать, с кем в «ОШБ» я могу поговорить о нескольких номерных счетах. И мне нужно знать, как добраться до этого частного банка «М», или как он там. От этого может зависеть моя жизнь. Я знаю, что это звучит глупо и чересчур драматично, но это правда.

— Вы мне нравитесь, — мечтательно сказал Фред. — Вы очень хороши, даже если беспардонно врете.

— Спасибо. Но я не вру. Я действительно в опасности.

— Да-да. Я понимаю. Человек, с которым нужно поговорить в «ОШБ», — Пьер Маршан. Он исполнительный директор по операциям в Женеве. Это смешной маленький швейцарец. Очень скрытный, даже по местным меркам. Курирует все крупные счета арабов. Никогда ни с кем не разговаривает, но если вы назовете мое имя, он с вами поговорит. Зайдите к нему завтра в офис. Что касается частного банка, то это почти наверняка «Кредит Мерсье». Им руководит один человек — Морис Мерсье, и если уж он обещает «секрет», так это будет секрет. Хотите верьте, хотите нет, но его номер даже не внесен в телефонную книгу.

— А что насчет Маршана? Его можно застать дома сейчас, вечером? Мне хочется начать как можно скорее.

— Послушайте, это ведь Швейцария. Здесь не принято звонить людям среди ночи. Так дела не делают.

— Чепуха! Меня преследуют. Моя жизнь в опасности. У вас есть какие-нибудь деньги? Я хочу узнать номер Маршана в справочном и позвонить ему.

— И что вы ему скажете?

— Не знаю. Придумаю, когда узнаю номер.

— Вы с ума сошли, — сказал Фред, но все же с улыбкой дал Лине пять швейцарских франков и показал, где находится телефонная будка.


Узнать номер Маршана оказалось легко. Он жил на северной окраине города, на Рут де Ла-Капит. Собираясь набрать его номер, Лина думала, что́ ему сказать. То ли на нее подействовало выпитое вино, то ли дало себя знать ощущение свободы в новом месте, то ли в ней просто созрела решимость рискнуть, чтобы выжить, но в голову Лины пришла неожиданная идея: если ее конечная цель — пробраться в компьютер «ОШБ», то почему бы не попробовать сразу добыть то, что нужно, — пароль Маршана, — и не тратить время на все эти игры со скоростями передачи информации и обшариванием чужих файлов, как советовала Элен? Да, но как? Можно было биться об заклад, что Маршан, как и большинство начальников, не разбирался в компьютерах, и этим следовало воспользоваться. Помочь могло и то, что была уже ночь и он наверняка отдыхал дома. Лучше всего, если она найдет способ апеллировать к его чувству ответственности, хотя и собирается толкнуть его на совершенно безответственный поступок. Наверно, женщина благоразумная ни за что не решила бы эту задачу. Но Лина, поигрывая телефонной трубкой, быстро разработала гениально простую уловку, которая могла пройти именно сейчас, поздно ночью, когда Маршан тоже наверняка пропустил стаканчик. Ну, а не получится, подумала она, что ж, завтра придумаем что-нибудь еще. Когда он снял трубку, Лина заговорила на французском языке, за который ее всегда хвалили в школе.

— Прошу прощения, мсье Маршан. Это Доминик из банка, новая помощница менеджера системы. Я очень извиняюсь, что беспокою вас в такое время, но у нас тут неприятность, и меня попросили позвонить вам.

— Я вас знаю? — спросил Маршан. Голос у него был твердый, почти официальный, но слышалась в нем какая-то нотка, говорившая о том, что он был сонный и, возможно, слегка навеселе.

— Нет, мсье, я недавно работаю. Меня месяц назад перевели из Лондона. Я работаю в компьютерном зале. Кроме меня, здесь сейчас никого нет.

— Вы звонили Дзанетти? Он за это отвечает.

Лина не промедлила с ответом ни секунды.

— Да, мсье, конечно. Именно он и сказал мне позвонить вам.

В голосе Маршана моментально спало напряжение: субординация была соблюдена.

— А! Очень хорошо. Так в чем дело, Доминик?

— К сожалению, у нас отказала система и мы потеряли несколько файлов. — Спокойнее, сказала она себе. Не торопись.

— Это серьезно? Мне нужно приехать?

— Нет, не очень серьезно. Мы стараемся восстановить файлы сегодня же, а за ночь отладить систему, чтобы завтра она была готова к работе.

— Хорошо. — В его голосе чувствовалось облегчение: ему не надо было приезжать. — Что же вы хотите от меня?

— Мы пытаемся прежде всего восстановить пароли и нам нужно знать, — вот сейчас спокойно, нужно быть абсолютно последовательной, — сколько букв было в вашем.

— А что сказал Дзанетти?

— Он сказал позвонить вам.

— Ах да! Ну, хорошо. Дайте-ка подумать. В нем было — раз, два, три, четыре, пять, шесть — шесть букв. Вам это было нужно?

— Да, мсье. И еще одно. Последние три буквы у нас сохранились в зашифрованном виде, но система, кажется исказила первые три. В этом проблема.

— И они вам нужны?

— Да, если можно. — Не торопись. Вежливо. Аккуратно.

Маршан прокашлялся.

— Я не могу сказать вам пароль, Доминик. Вы сами это знаете. — Даже поздно ночью он не забывал о безопасности.

— Конечно, мсье. Это запрещено.

— Ну, хорошо. Значит, первые три буквы — «s, e, c». Это вам поможет?

— Да, мсье. Завтра все должно работать. Спасибо вам большое. И еще раз прошу прощения за беспокойство.

— Ничего страшного. Скажите Дзанетти, что я был рад помочь. — Он действительно был рад, что в такой поздний час помог новой сотруднице, и был уверен, что не сделал ничего предосудительного. Действительно, что может случиться из-за трех букв? Пароли были зашифрованы. Система была надежной. Дзанетти повторял это каждый день. — Доброй ночи, — приветливо сказал он.

Через пять минут Лина вернулась за стол широко улыбаясь и со свежей помадой на губах. Можно было подумать, что она только что выиграла в лотерею. Фред радостно приветствовал ее и подержал стул, когда она садилась. Ему явно доставляло удовольствие рыцарствовать в этом заведении, столь неприятном во всех прочих отношениях.

— Ну и как? Получили вы от старика Маршана то, что хотели? — спросил он.

— Нет, — ответила Лина, не переставая улыбаться. — Его не было дома. — Она сделала большой глоток из своего бокала.

— Ну-ну. С виду вы необыкновенно довольны собой.

— Просто мне очень нравится быть здесь с вами, Фред.

Фред рассмеялся.

— Вы потрясающая лгунья! Не знаю, что там у вас происходит, но вы, несомненно, очень умная девушка.

— Я действительно умная девушка. А еще я очень голодна. Я не ела весь день. Зовите официанта!


Лина увидела его краем глаза, когда просматривала меню. По лестнице спустился араб. Сначала она не обратила на него внимания. В ресторане уже было столько арабов, что она ослабила бдительность. Лишь когда он прошел в зал и начал оглядывать столы, она посмотрела на него внимательней и похолодела, а потом заслонилась меню, как ширмой. Она видела его несколько дней назад в Лондоне: смуглый, с густыми курчавыми волосами и глубоко посаженными глазами, он стоял в группе палестинских охранников перед столом Назира Хаммуда. Значит, они каким-то образом узнали, что она в Женеве. Пока что палестинец ее не видел. Он был на другой стороне зала и беседовал с какими-то своими знакомыми. Но было ясно, что если Лина останется на своем месте, то он в конце концов увидит ее, когда продолжит свой обход ресторана. Она наклонилась к Фреду и шепнула ему на ухо:

— Я ужасно извиняюсь, Фред, но я плохо себя чувствую и должна немедленно уйти. — Она быстро встала из-за стола и направилась к выходу.

— Постойте, ради Бога! — крикнул он. — Вы не можете так уйти!

От его крика все сразу повернулись и посмотрели на них, в том числе и охранник Хаммуда. В повисшей в зале тишине Лина взбежала по лестнице к выходу. Фред кинулся за ней. Палестинец побежал за ними несколькими секундами позже.

Фред нагнал Лину уже на улице. Она сняла туфли на высоких каблуках и побежала по тротуару в одних чулках.

— В чем дело? — прохрипел он. — Куда вы несетесь?

Лина продолжала бежать, вынуждая его не отставать. Улица была почти пустынна; желтый свет уличных огней заливал тротуар. Лина свернула налево в проулок и крикнула Фреду, чтобы он последовал за ней. Лишь пробежав по проулку до середины, она увидела тупик: в конце проулка была кирпичная стена, по другую сторону которой виднелся массив жилых домов. Лина оглянулась в сторону улицы. Палестинский охранник как раз показался из-за угла. Возвращаться было поздно.

Лина побежала к стене, крича Фреду, чтобы он поторопился. Добежав, она повернулась к нему и схватила за руку. Он сильно дрожал от напряжения и выпивки. Палестинец был в двадцати метрах от них. Она подобрала юбку и перебросила туфли через стену.

— Фред! Подсадите меня. Быстрее!

Фред подставил ладони, чтобы она могла на них встать, и поднял ее так, что она ухватилась за верх кирпичной кладки. Он увидел, как она перемахнула одной ногой через верх, подтянула другую — и исчезла. Пробираясь к жилым домам — своему убежищу, она слышала подвыпивший голос Фреда по ту сторону стены:

— Минутку, уважаемый. Не надо так спешить. Я вам сейчас все объясню.

Глава 29

Рано утром Лина выехала из «Бо Риваж», решив подыскать что-нибудь более незаметное. Расплачиваясь у стойки регистратуры, она заметила молодого человека в стильном льняном костюме, который сидел в вестибюле и смотрел на нее. Он не был похож на иракца, поэтому сначала она не обратила на него особого внимания. Но когда она направилась к двери, чтобы взять такси, он подошел к ней представиться. У него были курчавые волосы и жилистое тело атлета. Он энергично пожал ей руку — пожалуй, чересчур энергично для незнакомца, да еще в восемь часов утра. И только когда он упомянул об их общем знакомом, она насторожилась.

— Я знакомый Сэма Хофмана, — сказал он. — Мне кажется, вам может понадобиться помощь.

— В чем? — осторожно спросила она.

— В деле Хаммуда, — ответил он и хотел помочь ей донести сумку, в которой лежал портативный компьютер. Лина недоверчиво отстранилась от него, зная, что Сэм никого не мог к ней прислать.

— Мне не нужна никакая помощь, — сказала она и попросила швейцара подозвать такси. Молодой человек проводил ее до двери и вручил визитную карточку. На ней стояло имя Мартин Хилтон. В этом имени было что-то ей знакомое, но что именно — она вспомнить не могла. На обороте он написал номер своего телефона в гостинице и слова «Будьте осторожны».

В такси Лина оглянулась через плечо и проверила, не едет ли кто-нибудь за ними. Улица была пустынной, лишь несколько грузовиков развозили утренние товары да одинокий бегун трусил по направлению к парку, называвшемуся «Жемчужина озера». Она попыталась вспомнить, что делали киногерои, когда хотели избавиться от слежки. Кэри Грант, например, в одном фильме зашел в большое здание, побродил по нему и вышел через другую дверь. «Отвезите меня в универмаг», — сказала она водителю. Он высадил ее у большого здания на рю дю Рон, на южном берегу Женевского озера. Она вошла в магазин, поднялась по эскалатору, потом снова спустилась, остановилась у книжного прилавка купить французско-английский словарь, вышла через другую дверь на боковую улицу и остановила другое такси.

Водитель оказался представительным швейцарцем. Она попросила порекомендовать ей какое-нибудь тихое, недорогое место, где она могла бы остановиться. Он привез ее в маленький пансион на юго-западной окраине города, около грузовых причалов. Пансион размещался в простом, аккуратном домике с двумя комнатами для гостей; хозяйкой его была швейцарка мадам Жаккар. Лина объяснила, что она студентка из Лондона и приехала в Женеву, чтобы сделать одну работу. Единственное, что ей было необходимо, — это телефон с международной связью прямо в комнате. Она объяснила, что работает на портативном компьютере и ей может понадобиться связь с большой машиной. Лина обещала платить за звонки своей телефонной кредитной карточкой. Хозяйка согласилась. В ее комнате есть телефон, сказала она, и им можно пользоваться как угодно, лишь бы это оплачивалось. Ее, видимо, поразило то, что компьютер будет разговаривать по телефону. Непостижимая вещь! И ведь женщина!

Распаковав свои вещи, Лина снова подумала, не позвонить ли Сэму, чтобы спросить его о таинственном мистере Хилтоне, но решила этого не делать. Звонить в Лондон было небезопасно, и, что еще важнее, нельзя было терять время.

Лина понимала, что должна действовать быстро. Пьер Маршан мог позвонить своему другу Дзанетти в отдел обработки данных и спросить, улажены ли компьютерные проблемы. Дзанетти спросит: «Какие проблемы?», и Маршан поймет, что его провели. В панике они могут немедленно сменить пароль Маршана. Поэтому надо было спешить. Она включила в сеть компьютер Элен и быстро просмотрела руководство по пользованию системой. Через двадцать минут она решила, что готова начать штурм компьютера «ОШБ».

Сначала Лине нужно было решить несложную загадку пароля Маршана. Отгадкой должно было стать слово из шести букв, начинающееся на «sec». Она открыла купленный ею словарь на букве «S». Первое слово, на котором она остановилась, было «sec», но в нем было лишь три буквы. Потом шло «secant», слово из шести букв, означавшее «режущий». Теоретически возможно, но, как подумала Лина, не похоже на пароль Маршана. Люди часто пользуются выразительными паролями, но уж не такими радикальными. Она продолжила поиски. «Secession, sechage, secher». В этом слове опять было шесть букв, но его тоже бессмысленно было использовать в качестве пароля. А вот следующее слово было неплохим вариантом: «second» («следующий по порядку, младший»). Может быть, отец Маршана работал под тем же именем или у него был комплекс неполноценности. Лина записала это слово в блокнот и продолжила охоту. «Secot, secouement, secourable, secourir, secousse». И наконец нужное слово буквально бросилось ей в глаза со страницы словаря.

«Secret» («секретный, закрытый, спрятанный, скрытный, тайный»). В этом слове было шесть букв, и оно буквально просилось стать паролем. Для верности Лина просмотрела все до конца. «Secretaire, secretement, secreter, sectaire, secte, secteur, section, seculaire, secundo, securite». Тут кончалось сочетание «sec». Все. Это должно быть слово «secret».

Лина решила, что разгадала пароль, но еще был нужен телефонный номер, по которому она могла бы войти в электронную дверь «ОШБ». Она взяла женевскую телефонную книгу, лежавшую около кровати, и нашла главный номер «ОШБ»: 391-6000. Ниже были перечислены последние цифры номеров для ряда отделов: 6100 для администрации, 6200 для отдела коммерческих банковских операций, 6300 для частных счетов, 6400 для торговых счетов, 6500 для покупок и продаж, 6600 для операций с широкой клиентурой. Просматривая этот список, Лина решила, что компьютерные операции банка должны совершаться в «администрации», у которой последние цифры были от 6100 до 6200. Она принялась названивать. Через пятнадцать минут, сделав около сорока звонков, она наконец набрала «391-61-38» и, к своей радости, услышала пронзительный электронный сигнал, означавший, что на линии находится компьютер.

Лина была почти готова. Она еще раз повторила про себя вчерашние пошаговые инструкции Элен. Потом достала из своей сумочки документ под названием «Счета», скопированный из файлов Хаммуда. В нем были номера пяти счетов «ОШБ»: № 4 808.537-0, № 4 808.537-1, В2 218.411-0, В2 218.411-1, В2 218.411-2. Если Лина предположила верно, то эти простые номера были адресами, по которым жили несколько миллиардов долларов.

Ну, держись, сказала она про себя. Вызвала программу телекоммуникации и ввела команду набора номера. Машина просигналила цифры: 3-9-1-6-1-3-8. Настала пауза, потом гудок, пронзительный писк, а затем скрипучий электронный звук. На экране она увидела слова «Набор завершен», потом «Звонок», а затем «Связь». Появилась подсказка: «Ввести имя пользователя», приглашающая ее подключиться к машине. Банковский интерфейс осуществлялся на английском языке; это было хорошим предзнаменованием.

Она ввела имя «marchand» и стала ждать, когда система запросит пароль. Но, к ее удивлению, на экране появились слова «Неправильное подключение», после чего повторилась команда «Ввести имя пользователя». В чем была ошибка? Неужели они уже раскрыли ночную уловку Лины и вообще удалили Маршана из системы? Спокойно, сказала она себе. Существовала более простая возможность: не исключено, что в банке работало несколько Маршанов.

Она попыталась ввести еще одно имя пользователя, добавив к фамилии инициал: «marchandp». Но связь опять не установилась, и еще раз появилась команда «Ввести имя пользователя». Это было уже опасно. После трех неудачных попыток подключения сеанс связи обычно прекращался и менеджеру системы поступал электронный сигнал о том, что кто-то пытается в нее проникнуть. У Лины был еще один шанс. На этот раз она ввела «pmarchand», поставив инициал перед фамилией. Ура! Сработало!

Лина приготовилась к тому, что могло произойти дальше. Элен предупреждала, что компьютер может автоматически отсоединиться, чтобы сделать обратный звонок и проверить, что вызов поступил с правильного номера. Но никакого рассоединения не произошло. Очевидно, автоматической процедуры обратного звонка предусмотрено не было. Возможно, швейцарцы действительно были неряхи, как о них отзывалась Элен. Теперь осталось последнее препятствие. На экране загорелась подсказка «Ввести пароль». Лина напечатала «secret» — слово, которое, по ее мнению, должно было быть паролем Маршана. Экран засветился и преобразовался, на нем появилась эмблема «ОШБ» и краткое меню следующих шагов. Верно! Банк не поменял пароль. Она была внутри системы!

Меню на экране предлагало четыре варианта: «Банковские операции», «Торговля», «Рынки» и «Личные счета». Лина выбрала первый вариант. Экран преобразовался, и появился новый титр с вопросом, интересует ли ее информация по операциям с широкой клиентурой, со счетами компаний, торговыми или частными счетами. Лина выбрала последний пункт. Наконец, компьютер спросил Лину, хочет ли она информацию по обычным («r») или номерным («n») счетам, и Лина ввела «n».

Перед ней высветилась новая подсказка: «Ввести номер счета». Она была почти у цели. Лина откинулась на своем плетеном стуле и посмотрела в окно. По улице то в одну, то в другую сторону проходили швейцарцы, каждый в своей собственной колбочке пространства и времени. Банкиры сидели в своих бухгалтериях. Деньги спали в подвалах. Кукушки послушно сидели внутри часов. Лина была единственным свободным электроном в упорядоченном мире города Женевы. Она снова повернулась к компьютеру, так ловко притворившемуся «pmarchand»’ом, и еще раз заглянула в список номеров счетов. Рядом с подсказкой она напечатала номер первого из двух счетов компаний в Нассау: № 4 808.537-0.

Компьютер «ОШБ» принял ее запрос, и какое-то время экран оставался чистым. Лина испугалась, что наткнулась на специальный защитный экран, преграждающий доступ к наиболее секретным счетам. Но довольно скоро экран переменился и предложил Лине на выбор — «Состояние» и «Баланс». Она выбрала последний вариант, предвкушая появление следующего числа и гадая, каким оно будет — сотни миллионов или миллиарды. Но к тому, что фактически появилось на экране, она была совершенно не готова: «Баланс — № 4 808.537-0: SF 10 000».

Этого не может быть, подумала Лина. Это было чуть больше пяти тысяч долларов — видимо, минимальная сумма, необходимая для сохранения такого счета. Кошкины слезы! Должно быть, она сделала какую-то ошибку, хотя не могла понять какую. Она еще раз сверила номер счета с документом, чтобы убедиться, что он набран правильно, и повторила про себя все проделанные шаги. Не падай духом, сказала она себе. Попробуй следующий счет. Она проделала всю ту же процедуру для второго счета компании в Нассау, напечатав на этот раз по запросу номер: № 4 808.537-1. Перед ней высветился ответ:

«Баланс — № 4 808.537-1: SF 10 000»

Лина сердито тряхнула головой. Это было странно! В расчете на другой результат она попробовала третий номер — первого из трех счетов, открытых подставным компаниям, зарегистрированным в Панаме. Может быть, все деньги переводились на панамские счета? Она печатала цифры медленно, одним пальцем, чтобы ни в коем случае не допустить ошибки: В2 218.411-0. Ну уж теперь-то результат точно должен выражаться в миллиардах. Но на экране появилось все то же самое:

«Баланс — В2 218.411-0: SF 10.000».

Еще одна пустая копилка. Лина повторила свое упражнение еще дважды, на тот случай, если все деньги почему-то спустили в один карман. Но везде результат был тот же самый. На каждом из номерных счетов, куда сливала свои доходы «Койот инвестмент», теперь лежали какие-то жалкие десять тысяч швейцарских франков. Практически они были пусты. «Яичко», спрятанное, чтобы поддерживать Правителя и его семью долгие годы, исчезло.

Лина закрыла глаза ладонями, готовая разрыдаться. Она так рвалась в эту дверь, так рисковала, приложила столько усилий — а там, за ней, ничего не оказалось.

В Женеве оставалась всего одна дверь, которую ей следовало проверить; но как в нее постучаться — Лина не знала. Она легла на постель в своей маленькой комнате и стала обдумывать эту проблему. Поразмышляв несколько минут, она позвонила администратору в «Бо Риваж», который накануне оказал ей добрую услугу. Она ужасно извиняется, что беспокоит его, сказала она, но она потеряла телефон своего банка; это частный банк «Кредит Мерсье», на рю де Банк. Нет ли у него, случайно, этого телефона. Конечно, этот телефон у него был. Лина набрала номер и стала слушать гудки. Шансы прорваться в «Мерсье» были зыбкими, но выбора у нее не осталось. Когда ей ответил женский голос, Лина спросила, может ли она поговорить с господином Морисом Мерсье.

— Вы от кого? — Голос женщины-швейцарки был холодным и острым, как игла дикобраза.

— Меня зовут Сальва Баззаз, — сказала Лина. Она назвалась фамилией членов семьи Правителя.

Секретарша отложила трубку, как показалось, очень надолго, но потом снова взяла ее.

— Мсье Мерсье попросил узнать причину вашего звонка.

— Я хотела бы выяснить кое-что по поводу счетов моего дяди, — ответила Лина, стараясь говорить как можно величественнее. — Я только что приехала в Женеву и хотела увидеться с господином Мерсье, по возможности безотлагательно.

Наступила еще одна долгая пауза — секретарша консультировалась у своего босса. Швейцарские банкиры по необходимости соблюдали осторожность. Тем не менее иногда можно было оказаться излишне осторожным и обидеть потенциального клиента. Когда секретарша снова взяла трубку, ее голос звучал уже более благосклонно и даже излучал некоторое тепло, видимо, передаваемое ей миллиардами долларов, которые осели за долгие годы в фирме «Кредит Мерсье».

— Мсье Мерсье может принять вас завтра в десять утра, — сказала она.


После полудня Лина решила прогуляться. Конечно, покидать свою нору было опасно, но в такой солнечный весенний день ей невыносимо было сидеть взаперти, в объятиях собственного страха. В магазине около причалов она купила какую-то жуткую шляпу и зеленое пальто. Рассматривая себя в зеркало, она решила, что очень похожа на швейцарку. Лина пошла дальше, не поднимая глаз и по возможности выбирая малолюдные дороги, но Женевское озеро притягивало ее как магнит.

С южного берега озеро смотрелось как длинное ожерелье в глубокой расщелине Альп. Поверхность воды сверкала на весеннем солнце, и над ней извергалась в небо туманная громада «Jet d’Eau».[18] В этой части города народу было мало, однако jardin anglais[19] вдоль южного края озера был полон гуляющими, и она подумала, что в кутерьме пешеходов на набережной сумеет остаться незаметной.

Лина остановилась, чтобы полюбоваться стайкой легких парусных лодок, скользивших по воде на своих белоснежных крыльях. Ветер усилился, и одна из шлюпок, плывшая по направлению к ней по ветру, разогналась так, словно летела на коньках, чуть не отрываясь от воды. Потом ветер изменил направление, и шлюпка почти так же резко сменила курс и устремилась к мосту Монблан. И вот тогда, когда Лина перевела взгляд на мост, она увидела фигуру мужчины, который стоял около каменного фасада, засунув руки в карман плаща. Лину насторожило то, что этот человек смотрел прямо на нее.

Она пошла в северном направлении, в сторону от моста. Пройдя метров сто и остановившись в небольшом сквере у озера, она нашла скамейку, села и оглянулась. Человек в плаще шел за ней. В его повадке было нечто вызывающее, и это беспокоило ее. Он подошел ближе, и тогда она узнала его по волнистым волосам, резким чертам лица и походке атлета. Это был тот же человек, который подошел к ней в вестибюле «Бо Риваж», сказав, что он знакомый Сэма Хофмана; тот, кто оставил ей карточку со своим именем — Мартин Хилтон — и словами «Будьте осторожны». И вот теперь он тоже за ней следил.

Только без паники и беготни, сказала себе Лина. Надо проучить его. Она увидела швейцарского полицейского, стоявшего в будке около озера, в тридцати метрах от нее, и пошла прямо к нему. Когда Мартин Хилтон увидел, куда она направилась, он сразу остановился. Лина обратилась к полицейскому.

— Этот человек преследует меня, — сказала она по-французски, указывая на мужчину в плаще, — и пытается обнажить неприличные места.

Полицейский трусцой побежал в сторону Хилтона, приказывая остановиться и сигналя рукой. Хилтон рванулся прочь, перебежал улицу и скрылся в квартале магазинов. Полицейский, довольный своей отвагой, обернулся к Лине, чтобы успокоить ее, но ее не было. Во время этой краткой погони она поспешно удрала в противоположном направлении, чтобы и самой избежать лишних объяснений.

Глава 30

Сэм Хофман мучился от бездействия. Он сидел в своем офисе и делал бесполезные звонки по телефону. Когда ему становилось окончательно невмоготу, выходил в спортзал или в китайский ресторанчик, чтобы как-то успокоиться; потом возвращался в офис и делал новые бесполезные звонки. На следующий день после исчезновения Лины он еще был уверен, что она позвонит ему, если будет жива. К утру следующего дня он уже стал думать, что ее нет в живых. Еще днем позже он во время очередной своей беспокойной прогулки шел в Скотленд-Ярд, чтобы убедить полицию вновь начать расследование против Хаммуда. Но они пожелали только задать ему ряд вопросов о предполагаемой преступной деятельности Лины Алвен. Он отказался отвечать и фактически предложил полицейским арестовать его за соучастие в заговоре, если у них есть какие-то улики. Тогда его попросили уйти.

В тот вечер из Туниса вернулся Али Маттар. Хофман ожидал, что он приедет еще через день-два, и был приятно удивлен, увидев палестинского следопыта, маячившего у его двери. «Ахлан, ахлан!» — приветствовал Хофман своего коллегу. Он был рад уже тому, что увидел дружелюбное лицо. Перед этим он несколько часов занимался главным образом тем, что скатывал кусочки клейкой ленты между большим и указательным пальцами.

— Очень хочется выпить, — сказал Али, осторожно устраивая свое дородное тело на диване. При нем даже большая комната казалась тесной: он был высок и плотен, с длинными курчавыми волосами и свисающими книзу усами. На взгляд Хофмана, он больше походил на прогоревшего музыканта-хиппи, чем на пройдоху разведчика, но это лишь добавляло ему обаяния. Хофман налил ему большой стакан виски.

— Так что же вы выяснили? — спросил он.

— Ну и работенку вы мне подсунули, Сэм! У меня здесь целая история. — Он похлопал себя по лбу. — Я решил, что должен сразу вернуться и сообщить вам эти важные новости.

— Рассказывайте же. Я весь внимание.

Али разочарованно надулся.

— Ну что за спешка? Вы что, не хотите сперва поговорить? Выпить. Спросить у меня, как семья. Вспомнить былые времена. Вы же знаете, как это принято у арабов.

— Нет, Али. Сначала дело. Потом мы можем вспоминать былые времена, сколько вам заблагорассудится.

— Сегодня вы не такой душевный, как всегда, хабиби.

— Да бросьте. Мне уже это начинает надоедать, Али. Мне нужна информация.

— О’кей, о’кей. Я много чего разузнал. Вы и не поверите. Строгая конспирация. Очень строгая! В Тунисе все посходили с ума. За такую хорошую информацию вы, наверно, захотите заплатить мне в два раза больше.

— Кончайте травить насчет денег. Серьезно вам говорю.

— О’кей. Вот мои сенсации. Вы помните Фронт освобождения Палестины — эту скверную группу в ООП, которая все деньги получает из Багдада? Ее руководитель — большой друг правителя в Багдаде. Кажется, они вместе ездили на охоту. Помните?

— Нет.

— О’кей, ладно. Значит, его заместитель — мой старый приятель Айяд, он мне многим обязан. Знаете, как я один раз спас ему жизнь? Он прятался в Бейруте после того, как сирийцы хотели его убить, а я каждый день навещал его и играл с ним в триктрак. А эти сирийцы снова хотели убить его, потому что очень его боялись. Но я нашел его и сказал Айяду, чтобы он бежал в лагеря в Тире, где я вырос, и моя мать прятала его, так что никто и не узнал. И он этого не забыл. Потом, когда меня арестовала «Фатах», обвинив в том, что я агент ЦРУ, Айяд меня спас. Пришел в тюрьму и приказал освободить меня, а он большой человек, как же его не слушаться? Они все боятся Ирака. И вот я здесь благодаря Айяду. Что вы на это скажете?

— Замечательно. Но я бы предпочел послушать всю эту историю в другой раз.

— О’кей. Значит, Айяд рассказал мне обо всем, что происходит. Так что знайте, что я вам собираюсь сообщить первоклассную, отличную, очень дорогую информацию. Прямо из Багдада.

— Я уже понял. Ближе к делу, черт побери. Что вы узнали?

— О’кей. Значит, так. Человека, который убил Правителя, зовут Осман. Кажется, он двоюродный брат Правителя. Жил где-то в Европе и зарился на деньги семейства. Но ему не нравились братья Правителя. Осман говорил, что они очень жадные. Несколько месяцев у них продолжалась большая семейная война. Жуткая свара. Господи, Сэм! Что делать с этими сумасшедшими арабами? И вот несколько дней назад — пух!

— Осман сам стрелял?

— Наверняка. Только член семьи мог близко подойти к Правителю, понимаете? Вот они и использовали Османа. А кто, как вы думаете, работает с Османом уже много лет?

— Говорите.

— Ну, вы же знаете, Сэм; конечно знаете.

Сэм на секунду задумался. Али был прав — он знал.

— Назир Хаммуд?

— Конечно Хаммуд. Мой друг Айяд сказал, что они работали вместе много лет, по денежным делам. Они провернули очень много дел. Вы помните про эти истребители, которые Правитель хотел купить у Франции, тогда еще? Осман участвовал в этом деле вместе с Хаммудом. Как вам нравятся такие фокусы, а?

— Очень нравятся.

— Этого мало. Кто, как вы думаете, поддерживал Османа и Хаммуда, когда они теперь пошли против Правителя?

— Кончайте загадывать загадки, Али. Я срежу вам вознаграждение.

— Ну вот! Вы меня огорчаете, но я вам все-таки скажу. Османа и Хаммуда поддерживали мои друзья в Тунисе. Вот кто. Палестинцы. Они были главной силой в команде Османа. «Фатах» уже много лет покупала людей во дворце Правителя. Миллион за того, миллион за этого. Довольно скоро они съели всю службу безопасности Правителя, как крысы выедают сыр. У него уже ничего не осталось! И тогда — пух!

— Это хороший товар, Али. А кто стоит за палестинцами?

— Я думаю, саудовцы. Наверняка они. Они за все платят, верно?

— Саудовцы? Конечно. Надо сказать, они большие друзья с Хаммудом, первый сорт. Они все едят из одной тарелки, понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю. — Хофман вспомнил своего приятеля принца Джалала, сидящего в своем дворце наслаждений на Гайд-Парк-сквер, и как он фыркнул, когда Сэм спросил его, кто защищает Хаммуда. — А кто еще участвовал в этой операции, кроме палестинцев и саудовцев?

Али некоторое время смотрел в окно, потом снова серьезно взглянул на Хофмана.

— Возможно, американцы.

— Не понял.

— Многие американцы в Тунисе, хабиби. Некоторые дружественные лица. — В его глазах появился блеск.

Сэм с сомнением покачал головой.

— Это лишь ваши догадки, не так ли?

Палестинский связник пожал плечами.

— Задавая такие вопросы, друг мой, вы всегда в ответ получаете догадки. Но вы хотели знать — я узнал. Такая информация стоит больше, потому что она очень опасна, но я дал ее вам. Нет проблем.

— Я подумаю об этом. А что случилось с Османом после того, как он застрелил Правителя?

— Харам. Очень плохо для него. Он думал, что уже купил всех, но братья Правителя поймали его на следующий день. Скверная работа, надо сказать.

— Что они с ним сделали?

— Отрезали яйца и засунули ему в рот, еще живому. Но сейчас он мертв. Они были очень злы на него.

— Видимо, так. А что Хаммуд?

— Сначала они добрались до Хаммуда и порезали его. Только палец. Но его спасли. Нагрянули палестинские друзья. Счастливчик! Тогда они взялись за Османа.

— Про палец Хаммуда я слышал, а про Османа с яйцами во рту — нет. Это для меня новость.

— Вот видите! Я же говорил — это хорошая информация. Ей цены нет.

— Что вы еще узнали?

— О’кей. Значит, причиной борьбы Правителя и его братьев против Османа были деньги. Хаммуд и Осман уже давно крали у семейства, и помногу. Правитель доверил им спрятать деньги за границей, а теперь он обнаружил, что они откусывали кусочки. А может, и немалые кусочки.

— Сколько они украли?

— Может, миллиард. Может, больше.

— Миллиард долларов?

— Да. А может, больше. А вы платите Али четыре тысячи в день. У’Аллах! Боже мой, Сэм.

— Перестаньте. А кто сейчас руководит в Багдаде?

— Так же, как всегда, — «мухабарат». Эта компания, должно быть, получает чеки из Риада.

— А что же семья Правителя? Теперь, когда они кокнули Османа, все кончилось?

— Ни в коем случае! У иракцев ничего не кончается. Там всегда есть кого убивать.

— Кто же у них теперь на заметке?

— Все. Теперь, после того как Хаммуд их надул, они не верят никому. Не верят людям Хаммуда. Делают все, чтобы добраться до этих сумасшедших денег.

— Кем они занимаются?

— Вы хотите все подробности? Даже мой друг Айяд с трудом запоминает все имена.

— Да, пожалуйста. Любые подробности, какие вы вспомните.

— О’кей. Во-первых, они налетели на фирму Хаммуда в Лондоне. Называется «Волк» или что-то в этом роде. Забрали в Багдад этого армянина и вломили ему так, что он им все рассказал. Он был их человеком и должен был следить за Хаммудом, но, похоже, здорово их на…ал; так они заставили его поблагодарить Бога, что у него целы все руки и ноги, и послали обратно в Лондон стеречь деньги семьи.

— Верно. Что дальше?

— Дальше Хаммуд вернулся в Лондон с несколькими палестинцами. Наверно, с ребятами Айяда. Англичане их впустили. Не знаю почему. Эти англичане, кажется, очень любят Хаммуда.

— Что сделал Хаммуд, когда вернулся?

— Забрал себе обратно этого «Волка».

— «Койота». Компания называется «Койот инвестмент».

— Вы очень умный, Сэм. Может, когда-нибудь вы будете работать с Али. Вот когда мы сделаем настоящие деньги.

— Никогда. Продолжайте. Вы говорили о том, что сделал Хаммуд, когда вернулся.

— Верно. Хаммуд забрал себе обратно этого «Кугуара». В первый вечер, как он приехал, он послал своих новых палестинских охранников домой к этому армянину. Пу-ух! Нет больше армянина. Потом они занялись одной иракской девушкой и, в общем… — Он взмахнул рукой, словно говоря «да кто их знает?».

— Продолжайте! — сказал Хофман. — Не торопитесь. Какой девушкой?

— Не знаю. То ли Лаурой. Или Люси. Не знаю. Что-то на «Л». Айяд тоже не помнил. Она работала у Хаммуда в этом «Кугуаре».

— Что им от нее было надо?

— Они думали, что она знает, где лежат деньги. Все секреты. Она украла их из компьютера, когда Хаммуд и армянин не видели. Они думали, что она, может быть, работает на Израиль.

— Израиль? Почему они так думали?

— Потому что у нее есть какой-то приятель, который работает на Израиль.

Хофман старался не выдать своего интереса.

— Кто это такой?

— Айяд не сказал. Хотите, чтобы я узнал?

— Нет. Это незачем. Что они сделали с иракской девушкой?

— Ничего. Они ее не поймали. Они пытались схватить ее, но она удрала.

— Она не у них? — переспросил Хофман, чувствуя, как у него заколотилось сердце.

— Нет. Не у них.

— Где же она теперь?

— Не знаю. Но если они ее поймают, ей несдобровать, это точно. Как пить дать.

— Откуда вы знаете?

— Потому что они очень беспокоятся из-за денег. Для них теперь это все. Правитель умер. Холодной войны нет. Нет стычек с ЦРУ или КГБ. Даже войны с Израилем больше нет. Остались одни деньги. И то же самое братья Правителя. Они тоже хотят этих денег. Все их хотят.

— Господи! — проговорил Хофман.

— В чем дело? Вам не нравится информация? Это же высший сорт. Никто про это не знает, кроме меня. И вас.

— Нет. Информация чудесная. Просто страшно, что могут наделать эти психи.

— Али это не волнует. Извините. Конец истории. Правда, еще одно, о чем вы меня просили.

— Номер телефона.

— Да. Номер телефона. Но это не очень интересно. Может быть, с этим номером какая-то ошибка. Я спросил Айяда, а он спросил своего друга в тунисском «мухабарате», а тот спросил друга в тунисской телефонной службе. Но наверно, тут ошибка. Ничего особенного.

— Что же это за номер?

— Один из номеров американского посольства в Тунисе. Очень редко используется. Сейчас не работает. Мне очень жаль. Дайте другой номер, я попробую еще раз.

Американское посольство. Хофман потер глаза. Он устал и с трудом представлял ту картину, которая перед ним складывалась.

— Нет, Али. О’кей. Наверно, это неправильный номер. Спасибо вам за работу.

— Что вы хотите, чтобы я сделал теперь?

Хофман задумался. Похоже, Лина попала в паучью сеть, которая несколько раз переплелась сама с собой. Эта паутина была везде, а сам паук был невидим. Единственное, что мог придумать Хофман, — это постараться как-то отпугнуть его. Он пошел к сейфу, отсчитал толстую стопку денег и вернулся к своему агенту.

— Здесь десять тысяч долларов за два дня. Это больше, чем мы договаривались, но они заработаны. Я дам вам еще десять тысяч, если вы сможете сделать для меня еще одну вещь.

— О’кей. Что же это? Только без пистолетов. Я занимаюсь информацией.

— Без пистолетов. Я хочу, чтобы вы вернулись в Тунис и передали послание вашему приятелю Айяду и чтобы он передал его тем, кто ведет этот спектакль в Багдаде.

— О’кей. Нет проблем. Что за послание?

— Скажите им, что если они причинят какой-нибудь вред этой иракской женщине, у них будут очень большие неприятности с ЦРУ. Вы поняли? Они должны отстать от нее, или у них будут серьезные проблемы.

— Значит, эта иракская девушка работает на агентство? А не на Израиль?

— Она просто никто. Не важно, на кого она работает. И она ничего не знает про деньги.

— Как мне сказать, от кого послание?

— Скажите, просто от Хофмана. Не называйте моего имени. Просто Хофман.

— Так! Ваш отец передал вам это послание? У-Аллах! Как странно! Но о’кей. Они все знают вашего отца. Половину из них он пытался вербовать в Бейруте.

— Просто сделайте так, как я сказал, Али. О’кей? Скажите своим друзьям, что никто не должен ошиваться вокруг этой девушки. Ни иракцы, ни палестинцы, ни саудовцы, никто. Если они ее обидят, у них будет гораздо больше проблем, чем они думают. Передайте, что так сказал Хофман. Поняли?

— Хадер йа райесс! — Он торжественно отдал честь. — Когда вы хотите, чтоб я поехал? Может быть, завтра?

— Сегодня. Есть ночной рейс. Вы как раз успеете, если поедете сейчас.

— Сегодня не очень удобно, хабиби. Я хотел встретиться с одной старой подружкой, если вспомню телефон службы эскортных услуг. Сегодня как-то нехорошо.

— Нужно сегодня. — Хофман подошел к сейфу и вернулся с еще одной тысячей долларов. — Это на расходы, — сказал он. — В Тунисе полно красивых девушек.

Глава 31

На рю де Банк, пересекавшей старый деловой район Женевы, не было места зазывному неоновому сиянию реклам. Строгие здания, тянувшиеся по обеим ее сторонам и воплощавшие благоразумие и респектабельность, были «золотым слитком» кантона: в них размещались старейшие и почтеннейшие банки, главным образом banques privee, которые не нуждались в рекламе, поскольку предпочитали не общаться с широкой публикой. На дверях висели обычные латунные таблички с названиями: «Хентш», «Ломбард-Одье». Великие имена банковского дела Швейцарии! А некоторые частные банки даже эту форму «рекламы» считали излишней. На их дверях висел только номер дома, а то и вовсе ничего. Такие учреждения не функционировали в общем пространстве банковского дела. Это были финансовые черные дыры, всасывавшие деньги через свои невидимые двери.

Лина шла по рю де Банк, разыскивая номер одиннадцатый. Серый цвет утреннего неба гармонировал с архитектурой, так что вся улица словно была в тени. Лина с трудом различала номера сквозь густую вуаль. Она купила ее сегодня вместе со скромным деловым костюмом и шарфом на голову: это подчеркивало ее облик восточной женщины, только что потерявшей своего любимого дядю. Но смотреть через кружево вуали было трудно. Она могла, правда, различить на улице нескольких мужчин в пальто — видимо, банкиров, расходящихся по своим бухгалтериям. Даже на своей главной улице они вели себя осторожно и скрытно. Лина продолжала путь в поисках нужного ей дома. Она миновала номер семь; здесь на табличке было написано «ЛЕБОН». На номере девять — «С & СИ». Следующий дом, еще более серый, чем его соседи, имел строгий парадный вход с тяжелым латунным дверным молотком и табличкой, на которой было написано просто «М».

Остановившись около двери, Лина в последний раз повторила про себя свои реплики. Она тщательно подготовила роль и теперь, перед поднятием занавеса, чувствовала себя как бы слегка навеселе. Подняв дверной молоток, она ощутила его тяжесть в своей ладони и отпустила его. Дверь моментально открылась. Хорошо одетая женщина, которая, казалось, стояла за дверью и ждала Лину, спросила ее имя, после чего пригласила ее следовать за ней. Они пошли налево по узкому коридору с кремовыми стенами, затем повернули направо и миновали две узкие двери. Около третьей двери женщина остановилась, открыла ее и кивком пригласила Лину войти в небольшую комнату для собеседований. Потом она оставила Лину одну, закрыв за собой дверь. Фактически они не сказали друг другу ни слова.

В комнате для собеседований было уютно. Обстановка самая простая: удобный мягкий стул для клиента стоял по одну сторону лакированного стола, деревянный стул с прямой спинкой для банкира — по другую. Позади стола было окно, выходившее в маленький, не шире самой комнаты, дворик. С трех сторон дворик был окружен невысокой кирпичной стеной, так что никто не мог заглянуть в комнату.

Лина с интересом рассматривала этот секретный уголок. Очевидно, устройство дома подчеркивало таинственность «Кредит Мерсье». Здание было спроектировано в виде лабиринта, обеспечивающего клиентам конфиденциальность. Каждый посетитель, сидя в отдельной комнате, мог быть уверен в том, что другой посетитель его не увидит. Нефтяной министр из Шарджи никогда не узнает, что пользуется тем же банком, что и министр финансов Перу. Начальник штаба кенийской армии никогда не встретится лицом к лицу со спикером российского парламента. Они останутся тайными братьями. Лина села на удобный стул и стала ждать единственного человека, который видел все лица.

Через пять минут она услышала легкий стук в дверь. Не успела Лина ответить, как в комнату вошел плотный человек в сером костюме-тройке, с седеющими волосами и аккуратно подстриженными седыми усами. Иной цвет мелькнул лишь в его глазах — странные, чернильно-синие, они неожиданно сверкали на фоне продуманной уравновешенности его лица и фигуры. Он затворил за собой дверь, после чего протянул руку и представился. «Мерсье», — сказал он, слегка поклонившись. Ни имени, ни звания. У него были утонченные манеры человека, всю жизнь пропускавшего через себя грязные деньги и не замаравшего руки.

Лина приподняла вуаль и проговорила: «Сальва Баззаз», после чего снова опустила вуаль на лицо. Мерсье пригласил ее снова сесть, указав на стул жестом метрдотеля в шикарном ресторане. Своим обращением он старался подчеркнуть, что воспитан лучше, чем его гостья, но тем не менее всецело к ее услугам.

— Итак, мисс Баззаз, — сказал он, — чем я могу вам помочь?

Лина заговорила по-английски с сильным иракским акцентом — таким, какой был у нее в детстве.

— Я приехала узнать о счетах моего дяди. Господь призвал его.

— Это большая трагедия, мисс Баззаз. Примите мои соболезнования. — Несмотря на выраженное сочувствие, лицо банкира оставалось нейтральным. — Но могу ли я узнать, почему вы пришли ко мне?

— Потому что мой дядя был клиентом вашего банка.

Банкир положил руки на колени, прикрыл свои сверкающие глаза и от этого стал совершенно серым: серый костюм, седые волосы, невыразительные манеры.

— Я должен извиниться перед вами, мисс Баззаз, — сказал он. — Не хотел бы показаться невежливым, но один из принципов нашего банка в том, что мы не обсуждаем свои отношения с клиентами ни с кем, кроме самих клиентов.

— Но этот клиент умер, мсье. И деньги принадлежат его семье. Меня послали навести соответствующие справки.

— Понимаю, мисс Баззаз. Но боюсь, что это не может повлиять на принципы банка.

Лина фыркнула от негодования. К этому она была готова.

— Если вы не станете разговаривать со мной, я обращусь в резиденцию ООН. Или в Си-эн-эн. Мой дядя очень любил Си-эн-эн. Я расскажу им о швейцарском банкире, который украл деньги моего дяди.

— Понятно, — сказал банкир. Он слегка поерзал на своем стуле, видимо обдумывая перспективу появления телевизионщиков на рю де Банк. — Простите, мисс Баззаз, нет ли у вас удостоверения личности?

Это звучало уже почти как извинение. Лина и к этому была готова. Она умышленно не взяла с собой документы на случай, если он захочет их посмотреть.

— Мой паспорт в отеле, — ответила она. — Но у меня есть другой документ. Вам, я думаю, он будет гораздо более интересен.

— В таком случае не покажете ли вы его мне?

— У меня есть номера женевских банковских счетов моего дяди. Члены моей семьи просили меня показать их вам.

— Да, действительно. Это бы нам не помешало.

Лина достала из сумочки документ с названием «Счета» и, подняв вуаль, прочитала номера на его первой странице.

— Во первых, «Организация швейцарских банков». У моего дяди там было пять счетов, на которых он хранил доходы своего лондонского холдинга. Это номера 4 808.537-0, 4 808.537-1, В2 218.411-0, В2 218.411-1, В2 218.411-2. Вам прочесть еще раз?

— Нет, благодарю вас, — сказал Мерсье. Пока Лина говорила, он достал из пиджака карманный компьютер и нажимал кнопки. Теперь он внимательно смотрел на дисплей. — У-гу, — произнес он.

— Но когда вчера я обратилась в «Организацию швейцарских банков», чтобы навести справки об этих счетах, мне сказали, что они пустые. Все деньги были переведены куда-то еще. Меня очень интересует, кто это мог сделать, если мой дядя умер.

— Боюсь, что не смогу дать вам ответ на этот вопрос. — Мерсье выпрямился на своем стуле, и глаза его снова стали метать стрелы туда-сюда, как лазурные маячки.

— Поэтому я и подумала, что деньги, возможно, были переведены в ваш банк. Мои родственники сказали мне, что дядя имел у вас совершенно особый счет, который использовался только при чрезвычайных обстоятельствах.

Лина скромно поглядела на него, готовая обрушить свой последний сюрприз.

— Нужно ли вам, чтобы я назвала номер счета моего дяди в вашем банке?

— Э-э… да, конечно, — сказал Мерсье, поправив галстук. — С точки зрения наших правил, это нас продвинет. Если вы знаете номер, то почему бы вам не сообщить его мне? — Он снова взялся за компьютер.

Лина нашла в сумочке документ под названием «Чрезвычайный» и поднесла его к глазам.

— Это номер Z 068621.

Мерсье нажал кнопки, секунду подождал, а потом слегка кивнул.

— Ну, — сказал он, — теперь это, конечно, гораздо интереснее. — В его синих глазах отразилось удивление: номер оказался совершенно верным.

— Что вас так интересует, мсье?

— То, что вам известен именно этот номер, мисс Баззаз.

— А что тут странного? Это номер моего дяди, — повторила Лина; в ее голосе прозвучала нотка негодования.

— Да. Но это, видите ли, в высшей степени личный номер. Совершенно исключительный.

— Только не теперь. Теперь он принадлежит его семье.

— Возможно, мисс Баззаз. Но я должен попросить вас представить мне еще маленькую удостоверяющую информацию. Будьте добры, номер персональной идентификации.

— Номер чего? — Лина не поняла, о чем он просил.

— Персональной идентификации. Мы требуем называть его для всех наиболее важных счетов — в качестве чрезвычайной меры предосторожности. Если вы его не знаете, то боюсь, я не смогу с вами далее беседовать.

— Номер персональной идентификации? — переспросила она.

— Да-да. По-французски мы его называем «code personel»[20] или просто «code».

И тут этот номер буквально бросился ей в глаза со странички коротенького файла «Чрезвычайный»: код 0526. Она откашлялась.

— Конечно, я знаю этот номер, мсье. Конечно. Ноль-пять-два-шесть.

Мерсье набрал эти цифры на компьютере. Он прикрыл глаза и снова раскрыл их еще шире, чем прежде. Его тонкие губы сложились в складку, и Лине даже показалось, что он тихонько свистнул — одним чуть слышным выдохом.

— Но теперь, мисс Баззаз, я должен с сожалением сказать, что у нас есть проблема.

— Какая? Мне повторить номер?

— Нет. Номер совершенно верный. Проблема есть у меня.

— Что вы имеете в виду? Я предъявила вам оба номера. Что вам еще нужно? — Ее голос напрягся, похоже, в нем зазвучали неподдельные эмоции. Мерсье протянул ей шелковый платочек, который она приложила к глазам.

— Я постараюсь вам объяснить, — сказал Мерсье. — Ваш дядя, как вы верно сказали, имел счет в нашем банке. И довольно крупный счет, как вы можете себе представить. Но условия ведения этого счета совершенно необычны. В целях соблюдения необходимой осторожности и ввиду невозможности для вашего дяди лично посещать банк много лет назад было назначено доверенное лицо — «fiduciare». И мне запрещено раскрывать этот счет кому-либо без его разрешения.

— Но это нонсенс. Не понимаю, о чем вы говорите!

— Я имею в виду, что мы поддерживали контакты не непосредственно с вашим дядей, а через посредника. Если вы меня поняли, то распорядителем счета был не тот, кто его подписал. Именно это и ставит меня теперь в затруднительное положение.

— Почему? Что вас так затрудняет?

— Меня затрудняет то, что я получаю противоречивые распоряжения относительно обращения с этим счетом.

— Но в чем проблема? Прошу прощения, я все равно не понимаю.

— Дорогая мисс Баззаз, в течение последних двадцати четырех часов я беседовал еще с одним человеком, претендующим на то, чтобы представлять наследников и душеприказчиков этого счета. Именно в этом моя проблема.

— Кто это?

— Деловой партнер вашего дяди. Как вы понимаете, его имя я должен держать в секрете.

— Он самозванец, — сказала Лина.

— Боюсь, что нет. Он представил те же самые свидетельства своих полномочий, что и вы, то есть номер этого самого счета — номер, который знали только ваш дядя и назначенный им представитель. Это для меня загадка.

— Он самозванец, — повторила Лина. — И что вы собираетесь делать?

— Я ожидаю распоряжений.

— Распоряжений? От кого вы получаете распоряжения?

— От посредника, о котором я говорил и который уже много лет представлял интересы вашего дяди в отношениях с нашим банком.

— Этот человек из Ирака? — спросила Лина. Она подумала, что он говорит о Хаммуде.

— Нет, мадемуазель. Не из Ирака. Если уж вы так хотите знать, то он американец.

— Американец? Почему вы спрашиваете у американца, что вам делать с деньгами моего дяди? Мой дядя ненавидел Америку.

— О нет, здесь вы ошибаетесь, мисс Баззаз. Что бы он там ни говорил в своих речах, ваш дядя отнюдь не ненавидел Америку. В этом я могу вас уверить.

Лина была сбита с толку. Почему Правитель выбрал американца, чтобы представлять его в наиболее секретных банковских делах? Это было совершенно бессмысленно.

— Когда же вы увидитесь с этим посредником?

— Рассчитываю, что на этой неделе. Он позвонил и сказал, что вскоре приедет в Женеву. Так что ждать не долго.

— И тогда вы получите распоряжения?

— Да, я так думаю. Я объясню ему эту ситуацию, и он должен предложить мне соответствующий способ действий.

Лина раздраженно покачала головой.

— Значит, я прямо сейчас обращусь в Си-эн-эн. Я позвоню им в Париж, и они будут здесь уже сегодня.

Мерсье успокаивающе поднял руку.

— Нет, нет, прошу вас, не делайте этого. Подождите, пока я переговорю с этим американским джентльменом. Тогда я буду рад принять вас еще раз и, я уверен, мы обсудим все дела гораздо подробнее. С самыми благоприятными результатами. Обещаю вам. Но до тех пор я ничего сделать не смогу.

Лина поняла, что ей не остается ничего другого, кроме как согласиться.

— Когда же вы сможете меня принять?

— Очень скоро. Позвоните мне через несколько дней, и мы назначим следующую встречу. К этому времени я, наверно, смогу вас чем-нибудь обрадовать.

— Хорошо, я позвоню вам. Но если и тогда останутся проблемы, я обращусь в Си-эн-эн.

— Благодарю вас, мисс Баззаз. Очень ценю ваше терпение.

Мерсье слегка поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

Через несколько секунд вошла секретарша приемной, чтобы проводить Лину к выходу. Они проделали весь обратный путь по лабиринту узкого коридора, вдоль стен, украшенных изображениями высокогорных лугов Швейцарии и девственно-белых вершин гор. Эти картины должны были вызывать возвышенные чувства и были своеобразным молчаливым гимном деньгам. Ни малейшего намека на то, что банк сознательно отмывал деньги для самых коррумпированных и корыстных людей на планете.

— Через какую дверь, мадам? — спросила секретарша, когда они подошли к выходу. Лина сначала не поняла, в чем дело; женщина объяснила ей, что, кроме официальной передней двери, в банке есть еще и другая — для тайного выхода.

— Через переднюю, — ответила Лина. Ее игра была сделана.


Несколькими секундами позже она поняла, что совершила ужасную ошибку.

Около дверей, у края тротуара, стоял лимузин «мерседес» с затемненными стеклами. Рядом с машиной, в нескольких метрах от Лины, стоял палестинский охранник, который гнался за ней из клуба «Гаргойл». Сейчас на нем были синие джинсы и темные очки; больше всего он напоминал участника массовки на киносъемках. Спереди и сзади машины на тротуаре стояли еще два небрежно одетых молодых человека. Лина окинула взглядом улицу в надежде увидеть полицейского или хотя бы просто прохожего, но улица была пуста. Несколько человек, проходивших здесь случайно, сейчас собрались в конце улицы, на площади Бель-Эр, где упал какой-то араб, по-видимому с сердечным приступом, и собрал вокруг себя толпу.

Лина хотела крикнуть, но только она раскрыла рот, как «мерседес» загудел, перекрывая ее голос. Палестинец и двое его подручных двинулись к ней, а тяжелая дверь позади нее была уже плотно закрыта. Она крикнула еще раз, ее крик снова был заглушен клаксоном, и тогда она рванулась по тротуару прочь от «мерседеса», пытаясь в последний момент проскочить в остававшийся проход. Но молодой человек, стоявший с этой стороны, быстро подошел к ней, и Лина врезалась прямо в него, как в железный столб. Она упала назад, палестинец подхватил ее сзади одной рукой, а другой рукой прижал ей к носу и рту платок. Через секунду она безжизненно повисла на его руках. Открылась задняя дверь «мерседеса», и она упала на сиденье, как мертвая.

Пока разыгрывалась эта сцена, на улице, казалось, никого не было. Но когда «мерседес» рванулся с места по направлению к аэропорту, открылась дверь прокатного «опеля», который был припаркован через несколько домов от «Кредит Мерсье» у противоположного тротуара, и из него вылез мускулистый мужчина с курчавыми темными волосами. Когда около дома одиннадцать шла возня, он скорчился на сиденье и не был виден с улицы. Но теперь Мартин Хилтон пошел к телефонной будке, чтобы позвонить в свою штаб-квартиру.

Глава 32

Очнувшись и открыв глаза, Лина увидела только темноту. В первое мгновение она в панике подумала, что ослепла, но потом поняла, что лежит на каменном полу в темной комнате. Она почувствовала головокружение, словно падала в этом черном ящике в пустоту. Сев и ощупав себя, она обнаружила, что на ней тот самый костюм, в котором она была в Женеве. Сначала это успокоило ее, но потом она залезла рукой под блузку и поняла, что на ней нет бюстгальтера. Кто мог его снять, что вообще происходило в последние часы, где она оказалась и как сюда попала — ничего этого она не помнила.

Запах, стоявший в комнате, подсказал ей, что она, по-видимому, в Багдаде. Это была резкая вонь человеческих отходов, смешанная с запахом пищи, пота и гниения. В темной комнате обоняние заменяло зрение — это было единственное информативное чувство. Лина ощутила тошноту, поднимавшуюся из желудка, и острое желание облегчиться. Она вслепую поползла на четвереньках к источнику вони и отпрянула, когда ее рука нащупала отверстие в полу и попала во что-то мокрое. Она присела на корточки над этим примитивным туалетом, а потом инстинктивно потянулась за туалетной бумагой; поняв, что ее нет, она воспользовалась краем своей юбки.

Пробираясь на ощупь вдоль шероховатой бетонной стены своей камеры, Лина услышала крики. Кричала женщина — отрывисто и громко, так что Лине сначала даже показалось, что она кричит в той же темной комнате. В страхе Лина упала на пол; но рыдания продолжались, и она поняла, что эти звуки доносятся откуда-то снаружи. Женщина вскрикивала пронзительно — сначала просто от ужаса — «ла, ла, ла» («нет, нет, нет»), — а потом от боли, когда на нее стали сыпаться удары. Лина слышала свистящий звук какого-то предмета, рассекавшего воздух, потом ужасный хлесткий звук удара и сдавленный крик. Потом еще и еще раз. Пока продолжалось это избиение, до Лины доносилась тщетная мольба о пощаде: «Йа сайиди!» («О господин!») Наконец, когда боль лишила женщину сил кричать, послышались приглушенные звуки ее молитвы: «Йа ситр! Йа кафидх!» («О спаситель! О защитник!»); она теряла сознание. Потом Лина услышала усталый от напряжения мужской голос, пробормотавший: «Коусса!» («Б…!»), — после чего наступила тишина. И в этой тишине Лина окончательно поняла, где она находится. Это был Каср-аль-Нихайя — Дворец Конца.

Лина пролежала на полу несколько часов, не в силах заснуть, боясь даже пошевелиться. В ушах у нее стояли крики женщины, которую, очевидно, били то железным прутом, то цепью, то по ягодицам, то между ног. Лина старалась думать о чем-нибудь другом, но поняла, что ничего другого для нее уже не существует. Холод камня под щекой как-то даже успокаивал ее. Она подумала, не разбить ли голову о каменный пол, чтобы надолго потерять сознание, но было очевидно, что ей не хватит духа это сделать. Единственная надежда, сказала она себе, это ее британское подданство. С ней не могут обращаться так же жестоко, как с этой бедной женщиной, свидетельницей страданий которой она оказалась. Она уже не жительница Ирака, она женщина с Запада. Они не посмеют. Но надежды таяли в темноте комнаты, где носилось эхо криков этой женщины. Время от времени Лина слышала снаружи шаги и тихие разговоры по-арабски; она думала, что идут за ней, но звуки замирали вдали. Потом, уже через много часов, возник другой звук — металлического ключа, вставляемого в замок, и дверь ее камеры распахнулась.

— Вставай, — сказали ей.

Внезапный поток света из дверного проема ослепил Лину, и сперва она даже боялась открыть глаза. Когда она все же их открыла, то увидела мужчину лет тридцати в кожаной куртке и синих джинсах. Он был поджарый, как гончий пес, и от природы сутулился. В паре метров от головы Лины находились его туфли — «плетенки» с маленькими кисточками, вроде тех, что продают у «Брукс бразерс». Единственное, что выдавало в нем иракца, — это его суровый взгляд.

Лина встала. При свете она оглядела наконец камеру, в которой ее держали. Примерно пять квадратных метров, голые шершавые бетонные стены с нацарапанными на них отчаянными посланиями прежних обитателей — обращения к их любимым и ко Всемогущему Богу не забывать о них в их страданиях. За дверью был виден узкий коридор с окном, выходящим во внутренний двор. Казалось, это здание смотрит только вовнутрь. На улице был день, светило солнце.

— Прошу вас не причинять мне боли, — сказала Лина по-английски. — Я британская подданная.

Мужчина прорычал по-арабски: «Индари!» («Повернись!») Он достал из кармана кусок толстой материи и туго завязал ей глаза. Потом он накинул ей на шею веревку на манер собачьей сворки и потащил за нее. «Иди за мной!» — скомандовал он.

Спотыкаясь, она пошла за ним по длинному коридору, в том направлении, откуда несколько часов назад доносились крики. Потом они повернули направо и остановились; Лина услышала, как он открывает какую-то дверь, и почувствовала, что он потянул ее внутрь за веревку. Когда дверь закрылась, он снял повязку и сворку и приказал ей сесть. К подлокотникам кресла были приделаны ремни.

— Меня зовут Камаль, — сказал он, стоя над ней. — Сегодня я буду твоим следователем. Я хороший следователь. Я учился в колледже. Я люблю мороженое. Я такой же, как ты. Но ты должна говорить мне правду. Только правду.

— Что вы хотите со мной делать? — спросила Лина по-английски.

— Я буду задавать тебе вопросы, — ответил он по-арабски. — А ты будешь отвечать по-арабски, или я выкину тебя в окно. — Он указал на маленький проем в дальнем конце комнаты.

— Прошу вас дать мне возможность увидеться с английским послом, — сказала она, на сей раз по-арабски.

Следователь рассмеялся.

— Ты бредишь. Никакого английского посла тебе не будет. Буду только я. — Он подошел к креслу и привязал ей руки ремнями. — Сиди смирно. Я сейчас вернусь! — Он улыбался; он считал, что это смешно.

Когда он вышел через боковую дверь, Лина огляделась повнимательнее. Прямо перед ее креслом стоял простой металлический письменный стол, на нем — закупоренная бутылка «Джонни Уокер» с черной этикеткой и блок сигарет «Мальборо». На одной стене висел выцветший иракский флаг, на другой — плакат, прославлявший правящую партию. На нем было нарисовано несколько цветков и написано: «Кулл аль-шааб шаддат варид, ва аль-риха хизбийя» — «Весь народ — это букет цветов, а партия — их аромат».

Под этим нелепым плакатом стоял деревянный стол. На нем были разложены инструменты, словно сверла и щупы в кабинете дантиста. Там лежал кусок электрического кабеля длиной больше метра, обернутый тонким слоем пластика; рядом лежал деревянный инструмент, формой и размером напоминавший бильярдный кий, и еще один, потолще, похожий на бейсбольную биту. Рядом стоял какой-то электрический прибор, из панели которого торчали провода, и ведерко с водой. К стене примерно через каждый метр были прикреплены металлические кольца. В углу комнаты стоял смотровой стол типа тех, что можно видеть в кабинете гинеколога, с металлическими манжетами для ног — чтобы держать их раздвинутыми. На этом столе тоже стоял лоток с инструментами, которые Лине не были видны.

Дверь снова открылась. Это вернулся мужчина в синих джинсах; в руке он держал картотечный ящик. Лину охватила дрожь. Она пыталась сохранить присутствие духа, но вид этой комнаты для допросов с орудиями пыток, выставленными напоказ, словно обычный инвентарь, морально уничтожил ее.

— Боишься? — спросил следователь.

Лина кивнула.

— Это хорошо, — сказал он. — Я принес тебе несколько картинок. Ты на них, наверно, кое-кого узнаешь. Я бы хотел, чтоб ты их посмотрела.

Он бросил ящик на колени Лины; одна фотография упала на пол. На ней была Ранда Азиз. Лицо ее, искаженное болью, можно было узнать. Ранда была раздета до пояса. На живот лилась кровь из раны, начинавшейся на том месте, где раньше был ее левый сосок. Средняя часть груди была красной и вздувшейся, как огромный гамбургер. Увидев это лицо, Лина вскрикнула и отвернулась.

— Там еще есть картинки, — сказал он. — Посмотри.

Лина сидела неподвижно, глотая рыдания, повернув голову от этого ужасного ящика с фотографиями и закрыв глаза. Мужчина в синих джинсах поднял руку и сильно ударил ее по щеке.

— Смотри! — повторил он.

Лина, цепенея, открыла ящик. В нем было все то же самое. Окровавленное влагалище. Оторванное ухо. Избитое лицо, по которому кровь текла со лба, из носа и изо рта. Ее самая близкая подруга, сфотографированная в немыслимых позах.

— Харам, — сказал мужчина в синих джинсах. — Ну и дура же была твоя подруга. Нам от нее требовались только сведения, а посмотри, что пришлось сделать! Я надеюсь, ты будешь не такая глупая.

— Она умерла? — тихо спросила Лина. Это было единственное, что она хотела знать. Когда следователь кивнул, она почувствовала странное облегчение. Значит, это не будет длиться вечно. Когда-нибудь она освободится, как Ранда.

— Но тебе вовсе не нужно умирать, хабибти. — Он улыбался широкой улыбкой, как человек, старающийся произвести хорошее впечатление на посетителя. — Все, что от тебя требуется, чтобы спастись, — это ответить на мои вопросы. И все. Понятно?

— Да, — прошептала она, хотя и понимала, что это ложь. После того, что они сделали с Рандой, они не выпустят ее никогда. Она скажет ему все, что должна сказать, лишь бы это скорее кончилось. Скажет все, что он хочет услышать. О файлах Хаммуда, о компьютерной ленте, о Хофмане. Все это уже не имеет значения. Она оказалась во Дворце Конца.

— Ну, так начнем. И помни, только правду. Иначе — у меня тут есть помощники. — Он указал на инструменты, лежавшие на деревянном столе.

Лина кивнула. Она хотела одного — чтобы с нею поскорее покончили. Следователь закурил «Мальборо».

— Когда ты начала работать на Израиль?

Онемев от изумления, Лина посмотрела на него.

— Что? — спросила она наконец. Какое отношение к этому имеет Израиль? К такому вопросу она никак не могла быть готова.

Голос следователя стал громче и злей.

— На Израиль. На евреев. Когда ты начала работать на них? Кто тебя завербовал?

— Прошу вас, — проговорила Лина. — Я не работаю на Израиль. Я не знаю ни одного израильтянина.

— Я тебе сказал не врать, а ты уже врешь. И это меня огорчает, сильно огорчает, потому что придется сделать тебе больно.

— Нет. Прошу вас. Я не вру. Я не знаю ни одного израильтянина. Я ненавижу Израиль! Я ненавижу евреев! Прошу вас. Я хорошая арабка.

— Йа кайбул, — сказал он, назвав излюбленное иракское орудие пытки. Он взял с деревянного стола электрический кабель и похлопал им по джинсам. — Знаешь, у нас тут часто говорят: «Мат джавах аль-кайбулат» («Она умерла от кабеля»). Так что игры закончены. Отвечай!

— Правда. Я не работаю на…

Она не закончила фразы. Следующим звуком, который она издала, был крик от боли, когда металлический хлыст прошелся по ее руке и груди. Ее обожгло, словно языком пламени; удар был так силен, что сначала ей даже показалось, что у нее треснуло ребро.

— Кальба! — крикнул он. — Йехудийя кальба! Инти мудхах лил-хизб ва мудхахд лил-тхавра! (Еврейская сука! Ты враг партии и враг революции!) Отвечай, когда тебя завербовали?

Лина стала издавать пронзительные крики и всхлипы, ловя ртом воздух. Уже после этого первого удара она готова была сказать ему что угодно, но не понимала, как именно она должна солгать. Ее рыдания, казалось, еще больше разозлили его. Он снова поднял руку и еще раз опустил кабель, проведя им вдоль ее спины. Лине показалось, что с нее содрали полосу кожи.

— Гахба! (Шлюха!) — крикнул он. — Кто тебя завербовал, еврейская шлюха? Где они теперь, твои богатые лондонские дружки, что же они тебя не спасают?

— Мин фадлук, сайиди, мин фадлук! (Пожалуйста, господин, пожалуйста!) — беспомощно всхлипывала она. — Я не знаю никаких израильтян.

— Кто тебя завербовал? — заорал он, как сумасшедший. Ей показалось, что человек в синих джинсах превратился в рычащего зверя. Он нанес ей хлесткий удар кабелем поперек тела, обжегший грудь.

— Сэм Хофман, — сказала она. Это вырвалось само собой. Она не знала, такого ли ответа ждал следователь, но он, кажется, немного успокоился и посмотрел на нее внимательно и с интересом. Кабель повис сбоку от него.

— Сэм Хофман? Когда он тебя завербовал?

— Я не знаю. Я не знаю точно. — Она не могла остановить рыдания, и от этого ей было трудно соображать и говорить.

— Мне уже надоело твое вранье. — Он указал на смотровое кресло с манжетами. — Сейчас мы с тобой займемся посерьезнее. — Он освободил ей одну руку и потянул к столу.

— Нет! — закричала она. — Я скажу все, что вы хотите.

— Когда Хофман завербовал тебя?

Она подумала секунду и решила, что ей все равно, что говорить.

— Месяц назад. В тот вечер, когда была вечеринка у Дарвишей.

— Сколько денег он тебе предложил?

— Десять тысяч фунтов. Они перевели их на мой счет в Лондоне.

Следователь с сомнением посмотрел на нее.

— Десять тысяч фунтов?

— Да. — Она, кажется, назвала слишком маленькую сумму. — Может быть, двадцать тысяч. Я точно не знаю.

— И какое у тебя было задание?

— Шпионить за Назиром Хаммудом и передавать всю информацию в Израиль.

Он снова похлопал себя кабелем по ноге. Вид у него был недовольный, но Лина не могла понять почему; вроде она говорила все, что он хотел узнать.

— Что ты украла у Хаммуда?

— Все. Все, что могла найти в компьютере. Все секретные файлы. Все ленты. Я передала их в израильское посольство.

Тут наконец терпению следователя пришел конец.

— Йа гхабийя! — закричал он. — Дура! Это все сплошное вранье!

Лина уже не знала, придумывать ей дальше или говорить правду, и промолчала.

— Сплошное вранье, — крикнул он еще раз. Лина съежилась, ожидая нового удара, но его не последовало. Камаль с отвращением бросил кабель обратно на деревянный стол. У него хватило ума понять, что она просто выдумывает. Она не была завербована Хофманом на вечеринке у Дарвишей; она не получила ни двадцати, ни даже десяти тысяч фунтов; и она не передавала секреты никому из израильского посольства. Она просто думала, что такие ответы будут правильными. В этом состояла всегдашняя проблема с пытками: с их помощью легко было узнавать правду, но просто было и получить ложь. Теперь нужно начинать сначала. — Ты все врешь, — сказал следователь. — Ты такая слабая! Так боишься! Ты совсем не похожа на иракскую женщину. Стараешься говорить то, что, по-твоему, я хочу услышать, чтобы не было больно. Но так дело не пойдет. Ты знаешь, что мы делаем, когда попадается вот такая, как ты, — слабая, со страху несущая что угодно?

— Нет, — прошептала Лина.

— Мы заставляем ее бояться еще больше.

— Мин фадлук, сайиди! — стала умолять она тихим, едва слышным голосом.

— Снимай свою одежду, быстро. — Он развязал второй ремень и освободил ей руки. — Быстро, — повторил он.

Лина оцепенела от страха настолько, что сразу повиновалась. Она сняла синий жакет и расстегнула пуговицы на белой хлопчатобумажной блузке спереди и на рукавах. Несколько секунд она стояла в стеснении с расстегнутыми пуговицами. Но следователь дал ей знак продолжать, и она сняла блузку. По обеим грудям, чуть покачивавшимся на ее торсе, прошла яркая вздувшаяся полоса в том месте, где ударил хлыст. Следователь снова взял кабель и поднял его, словно собирался ударить ее еще раз, но вместо этого медленно его опустил, погладил им этот кровоподтек, а потом провел кабелем снизу, как бы пробуя вес каждой груди.

— Всю одежду, — сказал он, похлопав металлическим хлыстом по ее юбке. Она расстегнула молнию; юбка упала на пол, и она осталась стоять перед ним в одних колготках. Несмотря на страх, у нее мелькнула мысль, что если она отдастся этому следователю, то он, возможно, будет мягче. Она попыталась улыбнуться ему. Но его лицо не выражало желания — только злость и отвращение к ее слабости и женственности. Он ткнул концом кабеля в ее колготки, и она их тоже сняла; теперь вся ее одежда лежала кучкой на полу. Она хотела прикрыть руками грудь и низ живота, но следователь отодвинул ее руки хлыстом.

— Пойдем со мной, — приказал он, открыл боковую дверь и подтолкнул ее в другую комнату. В центре ее стоял еще один смотровой стол с металлическими манжетами. При виде его у Лины задрожали колени. На стенах висели фотографии обнаженных женщин из дешевых турецких эротических журналов. Так вот где они возьмут ее.

— Это у нас называется комнатой изнасилований, — сказал он деловым тоном. Он подтолкнул ее к смотровому столу. Лина остановилась, думая, что вот сейчас он ее и возьмет, но он хлестнул ее кабелем сзади по бедрам так, что она упала на пол. — Встань. — Он взял ее за шею и ткнул головой в грязную простыню, покрывавшую стол. На этом куске хлопчатобумажной ткани корками засохла сперма. Посередине простыня была красной от крови. Он придавил ее лицо к простыне так, что в нос ей ударила вонь, а губы прижались к загаженной ткани. — Смотри. Нюхай. Пробуй, — сказал он. — Если ты мне будешь снова врать, тебя ждет эта постель. — Он содрал грязную простыню со стола и набросил на нее. — Теперь это твое платье. Носи.

Лину отвели в общую камеру. Она была того же размера, что и предыдущая, но в нее согнали больше десятка женщин. Когда Лину втолкнули в дверь, некоторые женщины зашипели: еще одно тело в таком маленьком пространстве. Когда же конвоир плюнул в Лину и назвал ее еврейкой («Йегудийя!»), другие отшатнулись, напуганные самим этим словом. Некоторые стали показывать на ее выцветшие крашеные волосы и завыли о том, что она наверняка еврейка. Поглядите-ка на ее волосы! У настоящей арабки не может быть таких волос. Лина завернулась в свою грязную простыню, скорчилась на полу и стала горько всхлипывать про себя. Через несколько минут она почувствовала, как кто-то дотронулся до ее спины. Сначала она съежилась, но рука продолжала ласково ее поглаживать. Наконец Лина подняла глаза и увидела лицо женщины пятидесяти с лишним лет. Волосы у нее были совершенно седые, а тело худое и высохшее, как палка; но она смотрела на Лину умными глазами школьной учительницы.

— Хатийя! Бедная маленькая девочка, — сказала она. — Тебя только что арестовали?

— Да, — ответила Лина. — Только что привезли. Забрали мою одежду. — Она снова заплакала.

— Откуда ты? Какой у тебя странный акцент, я такого много лет не слышала.

— Из Лондона. Мой отец уехал из Ирака много лет назад. Перед всеми этими событиями.

— У’Аллах! Что же ты здесь делаешь?

— Не знаю. — Она решила солгать. — Это какая-то ошибка.

Женщина погладила ее по щеке и обвела рукой спящие фигуры вокруг.

— Эта камера полна таких ошибок, хабибти. Здесь половина женщин не знает, почему их арестовали. Я сама не знаю, почему арестовали меня. Я преподавала в университете. Пять лет назад за мной пришли, и до сих пор я ничего не знаю. Сначала они говорили, что я против Правителя; теперь они говорят, что я была за него. Это не играет никакой роли; им не нужны причины.

Во время разговора Лина услышала слабый, тонкий звук детского плача, а потом шевеление на полу в метре от них: мать сунула свою грудь в рот ребенку.

— Это что, ребенок? — прошептала Лина. То, что здесь, в этой сырой камере, находился ребенок, напоминало о жизни. — Как он здесь оказался?

Старая женщина легонько похлопала Лину по спине, как нового ученика, не знающего правил.

— Здесь рождается много детей. Очень много. Ты была в комнате изнасилований?

— Да. — Лину снова передернуло.

— Харам. Это ужасно — иметь ребенка в тюрьме. Самое плохое, что может быть.

— Почему? — спросила Лина. Слыша тихое воркование ребенка, которого снова укачивали, она почувствовала какое-то успокоение. Оставалось что-то, для чего стоило жить.

— Потому что ребенок делает женщину гораздо более уязвимой. Самое жестокое оружие, которое у них есть, — это возможность доставлять страдания детям, и они очень часто им пользуются. Очень часто.

— Что вы имеете в виду? — Лина все еще не понимала ее слов до конца. Существовали, видимо, какие-то глубины жестокости, которые выходили за пределы ее воображения.

— Ты видишь вон ту женщину? — Она указала на груду костей в грязном платье. — Они требовали от нее сведений о муже, который, как они думали, участвует в заговоре против партии; она не говорила. Тогда они посадили ее с тремя детьми на вертолет, поднялись над пустыней и стали выкидывать их, одного за другим, пока она не сказала им, где прячется муж. Теперь она хочет только умереть, но они ей не дают.

А посмотри вон на ту. — Она указала на другую бесформенную массу, лежащую на полу. — Она пряталась в горах недалеко от своей деревни. Они пытались узнать у ее детей, где она находится, а дети не говорили; тогда они облили детей бензином и подожгли. Двух мальчиков, восьми и пяти лет.

— Не надо больше, — произнесла Лина. Но пожилая женщина продолжала говорить приглушенным голосом прорицательницы. У нее теперь оставалось единственное средство отмщения — говорить правду.

— И вот эта. Ее муж был лидером группы повстанцев. Они заставили его смотреть, как тюремщики насилуют ее и трех дочерей. Потом они надели его девочкам на шеи резиновые шины, намоченные бензином, и велели ему зажечь пламя. Он не сделал этого, и его застрелили, а потом заставили ее это сделать.

И вот эта, которая спит у двери. Когда ее арестовали, она ждала ребенка, а в тюрьме родила. Она не ответила на какие-то их вопросы, и они забрали ребенка у нее из рук и били его об стену, пока он не умер. Она сошла с ума и теперь только кричит и зовет своего ребенка.

Лина тихо плакала.

— Пожалуйста, не рассказывайте мне больше ничего, — просила она. — Я хочу только умереть.

— Умереть, — повторила пожилая женщина. — Да, мы все только этого и хотим. Вот и стражники говорят: «Слейма текурфак, кхатийя» («Чтоб тебя смерть унесла, несчастная развалина»). Но даже смерть не дает освобождения. Их жестокость преследует тебя и после смерти. Тебя отправляют домой в запечатанном ящике, чтобы никто не видел твоих сломанных костей и кожи в синяках, и тебя не могут подготовить к похоронам по мусульманским правилам. Есть только этот запечатанный ящик, на котором написано «Трус» или «Предатель». И это все, что ты берешь с собой в вечность. Они тебя мучают, мучают и снова мучают.

— Что мне делать? Аллах йестур?

— Сохраняй достоинство. Не давай им запугать тебя. Они любыми способами хотят заставить тебя бояться. Эти крики. Эти инструменты. То, как они разговаривают. Эти унижения. Все для того, чтобы ты боялась. Их единственное настоящее оружие — страх в твоем сердце. Все прочее не имеет значения. Если ты сумеешь перебороть свой страх, они проиграют.

— Что же мне делать?

— Будь храброй, хабибти. Будь храброй. Будь храброй.


Конвоир разбудил Лину на следующее утро, вырвав ее из объятий этой женщины. Лина завернулась плотнее в грязную простыню и хотела обернуться, чтобы попрощаться со старой женщиной, своей собеседницей. Но конвоир резко дернул ее за руку, и ей не удалось обернуться. Когда ее выводили, несколько женщин начали причитать низкими голосами. Это был плач по покойнику.

Лину отвели по коридору в маленькую комнату и оставили там. На столе были разложены синий костюм и белая блузка — ее прежняя одежда, — вычищенные и выглаженные; рядом лежало чистое белье. В комнате была раковина, мыло и полотенце. Сначала Лина подумала, что это их очередной фокус. Хотят, чтобы она была чистой и свежей перед новыми пытками. Она долго не хотела ничего делать, но, просидев минут тридцать скорчившись в своей отвратительной простыне, все же помылась и оделась. Надев новое белье и замечательный французский костюм, она вспомнила обо всех этих женщинах в лохмотьях и почувствовала себя виноватой. Но сейчас она не могла долго думать о них; она стала думать только о себе.


Лишь через несколько часов за ней пришел Камаль. На нем были те же самые синие джинсы и «плетенки» с кисточками, что и вчера. Но сегодня вместо кожаной куртки он был одет в двубортный синий блейзер. Он курил сигару «Кохиба» и был, видимо, очень доволен собой, как денди, направляющийся на вечернюю прогулку в город. Он церемонно пожал ей руку, словно приветствовал ее в клубе, членом которого она только что стала.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Болячки заживают?

— Да, — ответила она.

— Вчера была ваша очередь пройти допрос, а сегодня мы решили дать вам посмотреть, как мы допрашиваем другую заключенную. Это ведь гораздо приятнее, не правда ли?

Она не ответила, а лишь молча смотрела на него. Что еще он задумал?

— Но может быть, вам не понравится смотреть. Может быть, вы решите, что вам лучше занять место этой женщины и самой отвечать на наши вопросы. Да, мы и это сможем сделать. Но только если вы будете говорить правду. Иначе достанется вам обеим.

Она все еще ничего не понимала, но задавать ему вопросы не посмела. Камаль завязал ей глаза и повел по коридору. Они сделали несколько поворотов, прошли по одному коридору, по другому и наконец подошли к комнате, откуда доносились голоса. Войдя в комнату, она услышала громкий мужской голос:

— Хейаха. А вот и она. Вот наш информатор. Вот кто рассказал нам все о твоих преступлениях.

Камаль снял с нее повязку. Лина открыла глаза и издала короткий крик: «Йумма!» («Мамочка!») У стены была подвешена на веревке та добрая иракская женщина, которая приласкала ее ночью. С нее сорвали жалкие лохмотья. Тело ее состояло, кажется, из одних костей; старая кожа просвечивала, груди висели, как пустые мешочки. Перед ней стоял толстый мужчина с огромной головой; его тело напоминало спрессованную массу железного лома. В руке у него был «кайбул» — металлический хлыст. Он снова заговорил с седоволосой женщиной.

— Эта леди из Лондона все рассказала о тебе, старуха. Про все, что ты говорила ей сегодня ночью. Про твои высказывания против партии. Про твой заговор против иракского народа. И про твой сговор с евреями против арабской нации. Она все нам рассказала. Она предала тебя.

Лина не смогла вымолвить ни слова. Старая женщина посмотрела прямо ей в глаза. Лина отвела взгляд.

— Йа гахба! — крикнул большеголовый и занес металлический хлыст над головой. — Ты шлюха. Мы должны наказать тебя за эти страшные преступления против нации и партии. — Он сильно ударил старую женщину хлыстом, отчего ее слабые кости хрустнули, как сухие прутья.

Лина закричала так громко, что заглушила крик старухи.

— Йа кальба! (Ты, сука!) — выругался большеголовый, снова поднимая хлыст и опуская его. Женщина издала сдавленный стон. Последовал новый удар, и еще один.

Лина снова закричала. На этот раз она выкрикнула: «Кафи!» («Прекратите!») Старая женщина уже безмолвно корчилась на веревках, болтаясь, как марионетка на ниточках. Она снова смотрела на Лину. В ее глазах не было злобы — только прощение.

— Прекратите! — еще раз крикнула Лина. Но было уже поздно. На женщину обрушился очередной удар. Вместо крика из нее вырвался короткий, оборванный звук, и ее избитое лицо стало синеть. Лина вдруг представила себе лицо своей тети Сохи — примерно ровесницы этой несчастной, — которая, наверно, погибла таким же трагическим образом. — Возьмите меня! — закричала Лина. — Я пойду на ее место. Прекратите! Возьмите меня вместо нее.

Своим криком Лина задержала очередной удар, но было уже поздно. Лицо старой женщины стало багрово-синего цвета, голова безвольно свесилась. Они оставили ее висеть так некоторое время, а потом выплеснули на нее ведро воды; но она не ожила. Уже потом они обнаружили, что, когда началось избиение, она откусила себе кусок языка и подавилась собственной кровью и рвотой. Теперь она освободилась для вечной жизни.

— Ты хочешь, чтобы начали допрос сейчас или попозже? — спросил Камаль.

— Сейчас, — ответила Лина. Она была готова умереть.

— Тогда мы начнем попозже. — Камаль засмеялся, ему было весело. Они увели Лину обратно по коридору. Все устали, и допрос был перенесен на завтра.

Глава 33

Это произошло, когда Сэм Хофман шел по Гановер-сквер в библиотеку Британского музея, где хотел взять полный комплект документов по правовому регулированию банковского дела в Швейцарии; он надеялся, что это поможет перестроиться для новой атаки на Назира Хаммуда. Вдруг он почувствовал легкий толчок сзади. Сначала он не обратил на это внимания, но потом его толкнули в локоть еще раз, уже сильнее, и кто-то проговорил рядом с его ухом:

— Не оборачивайтесь. У меня есть новости о вашей знакомой, Лине.

Хофман моментально оглянулся налево и увидел в шаге позади себя загорелое лицо Мартина Хилтона.

— Вы идиот, — прошипел Хилтон. — Я же сказал, не оборачивайтесь. Вы что, не знаете, что за вами следят?

— Плевать, — сказал Хофман. — Кто за мной следит?

— Все. Закройте рот и делайте то, что я говорю; тогда я расскажу вам о Лине. Через час будьте в Кью-Гарденз, перед Палм-Хауз. Если за вами не будет хвоста, я подойду к вам и попрошу сигарету. Тогда мы сможем поговорить. Ровно через час.

Они дошли до угла. Хилтон повернул на девяносто градусов, чтобы перейти на другую сторону. «Она жива?» — прошептал Хофман, но Хилтон не ответил. Он уже переходил улицу.


Через час Хофман стоял около стеклянного павильона, известного под названием «Пальмовый домик», рассматривал посаженные вокруг него розы и гадал, где может быть Хилтон. Кью — это длинная аллея на западной окраине Лондона, но трудно было представить, что Хилтон куда-то может опоздать. Хофман подождал пять минут, десять, пятнадцать и уже почти отчаялся, как вдруг какой-то мужчина в соломенной шляпе с остроконечной ван-дейковской бородкой попросил у него сигарету. Сначала он подумал, что это гомосексуалист, который хочет познакомиться, но потом узнал тщательно замаскированное лицо Мартина Хилтона.

— Давайте пройдемся, — сказал Хилтон. Он вывел Хофмана на тропинку, ведущую в дальний конец Кью-Гарденз к японской пагоде.

— Где Лина? — сразу же спросил Хофман. Он и ждал ответа на этот вопрос, и боялся его.

— Она в Багдаде. Они схватили ее вчера в Женеве и посадили в самолет. Мы достали в аэропорту полетный план этого самолета и знаем, что он приземлился в Багдаде.

— Она жива?

— Этого мы не знаем. Вероятно, ее повезли в главную тюрьму. Что с ней стало потом, нам неизвестно.

— Кто это «мы»? Вы все время говорите «мы».

— Государство Израиль.

— Черт! Вас ей только не хватало.

Глаза Хилтона вспыхнули, но он сдержался.

— Кроме нас, у нее сейчас никого нет. Но, к сожалению, мы ничего не можем для нее сделать. В Багдаде у нас сейчас очень мало людей.

— Черт, — снова сказал Хофман.

Они проходили мимо еще одной стеклянной оранжереи. Под высокой арочной крышей из стекла и железа были устроены миниатюрные джунгли — с драконовыми деревьями, водяными лилиями и цветущими камелиями. Это была маленькая тюрьма, в которой джунгли содержались посреди Лондона против их воли. Хофман обернулся к израильскому агенту.

— Что я могу сделать, чтобы вытащить ее оттуда?

— Это зависит от того, есть ли у вас связи в Багдаде.

— Нет, — ответил Хофман после короткого раздумья.

— Может, вы знаете кого-нибудь, кто может повлиять на нужных людей в Багдаде — политически или, например, с помощью денег.

Хофман снова задумался. Он понял, что такой человек есть, хотя мысль эта была ему отвратительна. Это был его давний друг, в последнее время обернувшийся недругом, — принц.

— Может быть, — сказал Хофман.

— Думаю, вам следовало бы использовать любое такое влияние как можно быстрее. Боюсь, что у вас мало времени.

Они приближались к веретенообразной японской пагоде. Хофман снова обернулся к своему спутнику. В своей соломенной шляпе и с остроконечной бородкой израильтянин выглядел смешно и нелепо.

— А почему вы мне об этом сообщили? — спросил он. — Вам-то что до этого?

— Мы используем все возможности создавать проблемы для Ирака и для тех, кто его поддерживает. А у вашей Лины это замечательно получается; лишь бы нам сохранить ее в живых.

— Какое же вы дерьмо! — сказал Хофман. — Вы просто используете ее.

— Уф, Господи, грешен я! — Хилтон закатил глаза, желая показать, какой дурак Хофман.

— Сделайте для нее что-нибудь… вашу мать!

— Ну, я пошел, — сказал Хилтон. — Пока! — Он послал Хофману воздушный поцелуй и, оставив его стоять у псевдояпонской пагоды, свернул на другую тропинку; она вела к еще одному дурацкому сооружению — руинам арки, которую кто-то из прежних королей или королев счел памятником эпохи Древнего Рима.

Хофман попытался избежать неизбежного. Позвонил в офис Асада Бараката, но секретарша ответила, что банкир-палестинец в деловой поездке. Он даже попробовал дозвониться своему отцу в Афины — вдруг у того возникнет идея, как можно надавить на новых руководителей в Багдаде. Но отец тоже уехал по делам. Оставалась единственная возможность. Подъезжая на своем «БМВ» к Гайд-Парк-сквер, Хофман подумал, что возвращается на эту встречу через пять лет, как бумеранг, возвращающийся на то место, откуда его бросили.

Во дворце наслаждений принца Джалала горел свет; перед парадным входом был припаркован «роллс-ройс корнике», а это значило, что хозяин дома. Сэм решил по телефону заранее не звонить — так будет проще. Он нажал кнопку дверного звонка. Дверь открыл прежний охранник-англичанин. За ним, на лестнице, ведшей в частные покои, Сэм увидел самого принца. Одетый в длинную белую «тхобу», сияющий чистой кожей кофейного цвета и со своей нафабренной бородой принц был похож на какого-то бога, восходящего по небесным ступеням. Он обернулся и, увидев Хофмана, на мгновение смутился, потому что вел за руку подростка. Потом он слегка шлепнул юношу по заду и послал его наверх.

— Мой дорогой Сэм! — сказал принц Джалал, спускаясь с лестницы к гостю. — Какой сюрприз! А я боялся, что в следующий раз мы увидимся еще лет через пять. Очень приятно, очень приятно. — Он взял Сэма за руку и расцеловал его в обе щеки.

— Прошу прощения, — сказал Сэм. — Я, видимо, не вовремя.

— Вовсе нет, дорогой мой. У меня нет от вас секретов. Мне следовало познакомить вас с моим юным другом. Очаровательный мальчик. Кажется, его нашли в Дании. Вылитый ангел, красивый голос. Ведь без разнообразия жизнь станет пресной, не так ли?

— Да, — ответил Сэм, — конечно, пресной.

Принц провел Сэма в одну из зал на первом этаже — огромную комнату высотой чуть ли не десять метров, окрашенную в густой нежный цвет взбитых сливок. Принц сел на широкий диван и жестом пригласил Сэма сесть рядом. Он хлопнул в ладоши, и появились слуги с чаем и конфетами, а потом и с кальяном. В отдельной вазочке принесли порцию гашиша величиной с кусочек сахара. Принц глубоко затянулся и предложил черенок трубки гостю. Когда Сэм отказался, он опустил черенок на колени и посмотрел на посетителя затуманенным взглядом.

— Что же привело вас ко мне — ведь мы виделись так недавно? Вы передумали насчет румынских девочек? Боюсь, они уже не девственницы, хотя по-прежнему очень милы.

— Нет, совсем не то. На самом деле я хочу принять другое ваше предложение.

— А, это хорошо. Какое же?

— То, которое вы мне делали пять лет назад, — помочь вам спрятать деньги. В последний раз вы сказали, что это предложение остается в силе, и теперь я заинтересован в нем.

Джалал простер к нему руки. Его голова словно выплыла из облака гашиша.

— Ну наконец-то, мой дорогой друг. Наконец-то вы узрели свет. Ахлан ва сахлан. Добро пожаловать в содружество цивилизованных людей.

— Но есть одно условие, Джалал. Мне не нужна плата за мои услуги.

— О Господи! Почему?

— Потому что вместо этого мне нужна ответная услуга. Я просил бы вас использовать деньги, которые вы собирались мне заплатить, на то, чтобы купить жизнь моего друга.

— «Купить жизнь друга». Как трогательно. И кто же он?

— Не он, а она. Это женщина.

— Ах, хабиби. Я тронут. Конечно, я помогу вам. Такую сделку я понимаю. Бывает, что женщина становится дороже денег, правда? Так кто она?

— Ее зовут Лина Алвен. Родом из Ирака, работает у Назира Хаммуда.

— Опять он. — Джалал сделал движение рукой, словно отгонял от тарелки надоедливое насекомое. — Как надоел! Но Бог с ним. Где же эта женщина, которую я должен для вас купить?

— В Багдаде. Она там в тюрьме. Ее выкрали вчера, из Женевы. Вы можете вызволить ее оттуда?

— Трудно, но возможно. Деньги — везде деньги, дорогой мой, даже в Багдаде. Это железный мировой закон. И к счастью, наш посол в Ираке — мой приятель. Я ничего не обещаю, но мне так хочется, чтобы вы были мне чем-то обязаны, что я очень постараюсь.

— Благодарю вас, — сказал Хофман и в знак благодарности по-арабски приложил руку к сердцу. Но принц рассмеялся: это ведь был бизнес.

— Ну, а теперь мы должны поговорить о вашем вкладе в эту сделку, дорогой Сэм. Я ведь делаю для вас нечто совершенно особое, значит, и вас буду просить о совершенно особой услуге. Это ведь справедливо, не так ли?

— Да, это справедливо. Скажите, что я должен сделать, и я это сделаю.

Принц минутку подумал, поглаживая указательным пальцем свою замечательную раскрашенную бороду. Наконец он сказал:

— У меня есть друг в Турции, банкир. Он очень много для меня сделал. Но сейчас у него возникли трения с законом. В Турции, в Америке, повсюду. У него где-то есть деньги, кажется на Каймановых островах, спрятанные еще до того, как его банк лопнул. Но ему страшно к ним прикасаться, потому что могут узнать власти США или Англии и причинить ему еще больше хлопот. Так что, понимаете, ему нужна помощь. И вы как раз такой человек, который мог бы ему помочь, — с хорошей репутацией, со связями. Именно такой человек.

— Что я могу для него сделать?

— Купить для него банк в Америке. Он уверен, и не без оснований, что это единственный безопасный способ сохранить его деньги. К сожалению, сам он владеть банком в Америке не имеет права: почему-то все думают, что эти деньги он украл. Вы должны стать для него владельцем такого банка. Мы возьмем на себя все хлопоты. Это ведь несложно, правда?

Сэм безразлично кивнул. Сам с собой он уже совершил сделку перед тем, как позвонил в эту дверь.

— Ура! Я попрошу моего адвоката в Вашингтоне подготовить бумаги. Когда найдут подходящий банк, вам, наверно, придется съездить в Штаты — подписать кое-какие документы и все прочее. Неприятно, конечно, но тут уж ничего не поделаешь.

Сэм еще раз кивнул. Он почти физически ощущал, как рушится образ, который он так тщательно создавал для себя в последние пять лет. Оказалось, что для таких, как он, не существует ни чистоты, ни независимости. Он мог быть незапятнанным и независимым лишь постольку, поскольку не нуждался в услугах других людей; но стоило попасть в сложную ситуацию — и он должен был забираться в такое же дерьмо, как и остальные. Хофман почувствовал, что у него болит сердце; ему хотелось уйти из этого дома. А на лице принца сияла улыбка триумфатора — победителя в долгом споре.

— Дорогой Сэм, раз уж мы снова друзья, давайте отметим это. Может, посмотрим кино? У меня есть новая вещица, я получил ее вчера от одного кувейтского приятеля. Называется «Филиппинские медсестрички». Он балуется съемками у себя дома; уверяет, что все снятое — подлинное.

— Нет, — сказал Хофман. — Не надо кино. — Он вспомнил лицо жены Рамона Пинты на полицейской фотографии, которую принес ему повар-филиппинец. С того дня, казалось, прошла целая жизнь.

— Ну, может, выпьем? Покурим трубочку? Или хотите приятную компанию?

Сэм встал с дивана.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Конечно. Я понимаю. Вы волнуетесь за свою маленькую подружку. Как ее зовут? Лина Алвен. Я займусь этим сейчас же. Как только позвоню своему другу в Турцию и сообщу приятную новость.


В тот день в Вашингтоне, в комнате для банкетов юридической фирмы «Хаттон, Марола и Дьюбин» ее глава Роберт Хаттон давал ленч. Он просил его не беспокоить, поэтому сначала ему не сказали, что звонит клиент из Лондона. Для Хаттона этот ленч был важным событием — ежегодным собранием секретной группы, которую он организовал много лет назад и которая называла себя «Друзья Арабии». Группа была в своем роде замечательная: три бывших члена кабинета, полдюжины отставных сотрудников заграничных служб, несколько видных членов вашингтонской адвокатуры.

Такими ежегодными собраниями отмечались годовщины гигантского предприятия, длившегося в общей сложности уже более пятидесяти лет. Если бы кто-то узнал о существовании группы, он несомненно обвинил бы ее членов в элитаризме, империализме, арабизме, расизме и всех прочих «измах». Но сами они считали эти слова просто мусором, который используют люди, не имеющие ни малейшего понятия о том, как на самом деле устроен мир. Как любил говорить Хаттон в своих ежегодных тостах, единственное, в чем виноваты «Друзья», — это в том, что защищают национальные интересы Соединенных Штатов. Америка взвалила на свои плечи решение тяжелейшей задачи: в одной руке у нее мировой рынок нефти, а в другой — арабо-израильская бомба, всегда готовая взорваться. И пока что, слава Богу, нация успешно решает эту задачу. Нефть по-прежнему течет, а бомба, хоть временами и взрывается, не разносит вдребезги весь дом. И этим весь мир обязан «Друзьям Арабии», хотя, конечно, благодарности за это никто никогда не услышит.

Секретарша все же подошла к Хаттону сразу после того, как он закончил речь. Клиент из Лондона звонил еще раз. Он сказал, что дело очень срочное и не терпит отлагательств. Хаттон извинился и отошел поговорить с одним саудовским принцем, много лет входившим в сеть его клиентов. Слегка сонным голосом принц объяснил, что у него две довольно сложные проблемы. В Ираке сложились такие обстоятельства, что необходимо было направить туда большую сумму денег с банковского счета в Бахрейне; деньги должны быть отправлены как можно быстрее чартерным авиарейсом. А вторая проблема связана с делами турецкого господина, старого знакомого фирмы «Хаттон, Марола и Дьюбин». Здесь тоже речь идет о крупной сумме, которая сейчас покоится на номерном счету в Джорджтауне, на Каймановых островах, но хочет переселиться в Соединенные Штаты. Найден человек, который сможет приобрести для этого какой-нибудь банк. Турецкое дело может немного подождать, а багдадское дело требует немедленных действий.

Хаттон тут же вызвал младшего партнера и дал ему указание оформить снятие средств со счета в Бахрейне и провести переговоры о чартерном авиарейсе с какой-нибудь компанией в Аммане. В течение нескольких минут все колеса завертелись в нужную сторону. Это позволило Роберту Хаттону вовремя вернуться к гостям, чтобы выпить бренди и выкурить сигару.

Глава 34

Этой долгой ночью Лина не сомкнула глаз. Ее снова поместили в одиночную камеру, но на этот раз в камере все время горел свет. В остальном она была точно такой же: шероховатые бетонные стены, испещренные посланиями и именами; вонючая дыра в углу; успокаивающая прохлада каменного пола. Лина не боялась смерти, просто не хотела терять ни минуты того времени, когда работало ее сознание. Она лежала лицом к полу, и перед ее мысленным взором шли персонажи ее жизни, словно актеры, выходящие на прощальные поклоны. Она думала о матери, которая умерла так давно, что осталась в памяти Лины лишь проблесками отдаленного маяка. Но именно мать стала первой жертвой: ее убило их вынужденное бегство из Багдада. Потом Лина думала об отце, арабском аристократе, у которого было слишком мало денег, чтобы позволить себе презирать новый образ жизни арабов. Как же он оказался прав! Это действительно был новый век невежества — «Ашр аль-Джахилийя». Отец тоже стал жертвой.

Лина думала и о Сэме Хофмане — вначале незначительном персонаже ее драмы, почти случайно оказавшемся в центре сцены. Именно Хофман толкнул ее на эти роковые приключения, а потом пытался вытащить ее обратно. В обоих случаях он был прав: ей нужно было сделать гораздо больше, чтобы остановить Хаммуда; и ей не следовало делать многого из того, что она сделала. Она думала и о Хаммуде — как о засохших экскрементах на дне ее жизни. Если кто на свете и заслуживал пережить ужасы Каср-аль-Нихайя, так это он. Еще Лина думала о своей тете Сохе. Три года назад ее заставили написать письмо, вынудившее Лину поступить на работу к Хаммуду. Какую цену она заплатила! Свою смерть она приняла, вероятно, в этой же тюрьме, может быть, в этой же камере. Когда Лина представляла себе тетю в этих стенах, ее образ смешивался с образом седоволосой женщины, которая протянула Лине руку в час особенно тяжкого одиночества. Женщины, которая умерла, когда Лина обрела-таки голос, чтобы крикнуть «Прекратите!». И еще Лина думала о своей подруге Ранде, которую она подставила, не задумываясь о последствиях. Какую страшную цену заплатила Ранда!

Много, очень много людей умерло, пока Лина обрела мужество. Что говорил Джавад, иракский поэт? Именно женщины спасут Ирак, потому что все мужчины коррумпированы. Он был не прав, по крайней мере в отношении Лины, чья трусость привела к смерти других людей. Лина прокляла свою слабость и свое молчание. Вспомнив о слепом поэте, она подумала, что и он, вероятно, потерял глаза в таком месте, как это. Где нашел он мужество перенести этот кошмар и продолжать свое дело — по-прежнему противостоять багдадскому режиму, мучившему людей? Лина представила себе его пустые глазницы, обожженные и изуродованные, и этот образ превратился для нее в икону. Вот что станет ее мусульманским распятием — кровь, которая пролилась, чтобы спасти других, менее мужественных людей. Сосредоточившись еще раз на этом образе пустых глазниц, когда-то бывших глазами поэта, Лина дала клятву, заключила договор с Богом — такие договоры заключают люди на пороге смерти. Если она каким-либо образом уцелеет в этом Дворце Конца, она сделает все, что сможет, для своего утешителя Набиля Джавада.


Следователь Камаль поднял ее на заре. В руке он держал черный колпак. Казалось, он чуть ли не извинялся, что побеспокоил ее. И вообще он был какой-то другой — возбужденный, неуверенный в себе. Знает, что сегодня я должна умереть, подумала Лина. Может быть, сам стыдится того, что ему предстоит сделать. А может, опасается, что не сможет как следует ее изнасиловать.

— Ана асиф (Прошу прощения), — сказал он.

— Не говорите так, — ответила Лина. — Вообще ничего не говорите. — Ей не хотелось этого слушать. Вид насильника с комплексом вины был ей невыносим.

— Прошу прощения, — повторил он. — Я не знал.

Он надел ей на голову черный колпак и вывел в коридор. Вместо прежних грубых толчков он аккуратно вел ее под руку. Они дошли до конца коридора, вошли в какой-то проход через железную дверь, потом свернули направо. Она услышала, как Камаль сказал: «Осторожно»; он положил ее руку на перила, и они стали спускаться по лестнице — один пролет, второй, третий. Дойдя до низу, они остановились. Лина снова услышала голос Камаля, который разговаривал с другим человеком.

— Мифтаах? — сказал Камаль. Он просил ключ.

— Айвах! (Да!) — ответил другой человек.

— Они ждут?

— Айвах! — снова ответил тот. — Аль Сафир аль-Сауди.

Саудовский посол. Что это значило? Саудовцы тоже хотели ее смерти? Может быть, они приехали посмотреть? Послышалась какая-то возня и тихий разговор, которого она не разобрала. Потом Лина услышала звук тяжелой открывающейся двери и почувствовала солнечный свет — даже через толстую ткань колпака. Ее провели еще на несколько шагов, потом открылась другая дверь, и она ощутила на своих руках дуновение свежего воздуха. Ее сердце на мгновение подпрыгнуло — она не в тюрьме! — но Лина быстро прогнала эту мысль. Они играли с ней в какую-то новую игру, но конец всегда был один. Она почувствовала, что уже другая рука ведет ее вперед, а потом усаживает ее на заднее сиденье какой-то машины. Значит, они везут ее убивать в другое место. Водитель сказал ей, чтобы она легла на пол, и накрыл ее сверху дурно пахнущим тюремным одеялом. Вот он, ее погребальный саван!

— Вы любите музыку? — спросил водитель по-английски. Он вставил кассету в магнитофон. Это была арабская поп-музыка — какая-то женщина с голосом как у дворовой кошки пела под металлический аккомпанемент электрического «уда».

— Не надо музыки, — сказала Лина из-под одеяла. К ее удивлению, он немедленно выключил магнитофон. Что ж, у смертников, по крайней мере, есть особые права.


Они ехали долго, очень долго. Через одеяло Лина чувствовала ветер. Видимо, они ехали по широкому открытому шоссе. Лина хотела, чтобы это уже скорее кончилось. В ее сознание стали закрадываться предательские мыслишки о том, что она может спастись. Это было опасно. Неизбежность смерти служила единственным подспорьем мужеству. Если же оставалась возможность спастись и было для чего жить, то возвращался ужас. Но вот машина снизила скорость на одном круговом объезде, потом на другом. До Лины донесся странный шум, похожий на гул мотора, вначале отдаленный, потом все ближе. Она даже подумала, не сошла ли она с ума после стольких часов страха и напряжения.

Машина сделала поворот и остановилась. Водитель опустил стекло и сказал по-арабски: «Сафир аль-Саудийя». Опять саудовский посол! Водитель показывал кому-то — судя по грубому голосу, охраннику — какие-то бумаги, а может быть, отдавал деньги — Лина понять не могла. Потом, когда охранник пустил их через пропускной пункт, она услышала грубое ворчание.

Водитель снова поднял стекло и нажал на газ.

— Вы любите музыку? — еще раз спросил он.

— Да, — ответила Лина. В этот момент она поняла или каким-то шестым чувством почувствовала, что будет жить.

Слушать музыкальные трели ей пришлось секунд тридцать, а потом машина остановилась. Водитель открыл дверь, стянул с нее грязное одеяло и бросил на землю. Он помог Лине встать на ноги, потом аккуратно развязал на ней черный колпак и снял его.

Обретя зрение, Лина увидела в десяти метрах от машины самолет «Лир». Трап был опущен, а в открытом люке стоял стюард, знаками подзывая ее подняться на борт. Лина обернулась и посмотрела на машину. Это был длинный черный лимузин с дипломатическими номерами. И тут она наконец поняла, что водитель был шофером саудовского посла.

— Быстрее! — сказал стюард, жестом показывая, чтобы она поднялась в самолет. Лина в последний раз оглянулась и посмотрела на машину и водителя. Она все еще была не готова просто так улететь. Ей нужно было что-нибудь, что напоминало бы ей о клятве, данной Джаваду и всем умершим. Она увидела сырое тюремное одеяло, лежавшее на земле, и подхватила его.

— Пожалуйста, поскорее, — еще раз сказал стюард. Пилот тоже делал ей знаки, что пора улетать. Сейчас они боялись Багдада больше, чем она. Лина взобралась по трапу. Стюард быстро закрыл дверь и проводил ее до сиденья. Он предложил Лине что-нибудь выпить, словно она внезапно оказалась гостем в отеле «Ритц». Лина выбрала стакан воды.

Когда самолет разбегался по взлетной полосе и с ревом взмывал в воздух, Лина закрыла глаза. Ей хотелось испытать какое-то особое чувство освобождения, но перед глазами у нее по-прежнему стояло лицо поэта и она знала, что так и осталась в галерее мертвых.

Когда они поднялись, стюард обернулся к ней.

— Прошу прощения, пилот интересуется насчет пункта назначения, — сказал он. — У него приказ забрать вас и доставить туда, куда вы пожелаете.

Лина задумалась лишь на мгновение.

— В Женеву, — сказала она.

Через час, когда к ней снова вышел стюард и сказал, что они покинули воздушное пространство Ирака, Лина спросила, может ли она связаться с Лондоном. В эти первые минуты свободы она думала о том, что будет делать дальше, и поняла, что ей нужна помощь. Она часто спотыкалась, когда действовала в одиночку, и совершила слишком много ошибок. Лина подумала о Сэме, вспомнила его взгляд спросонок, когда она постучалась в его дверь, желание в его глазах, когда она погладила его по щеке. Вспомнила она и то, как он инстинктивно потянулся к поэту Джаваду в тот первый вечер у Дарвишей, когда Лина думала лишь о том, чтобы спрятаться.

Стюард ответил, что они могут послать телеграмму в любую точку земного шара. Лина написала текст — всего одно предложение — полностью, без сокращений. Телеграмму нужно было отправить немедленно в Лондон по указанному адресу на Норт-Одли-стрит. В ней говорилось:

«Встречайте меня завтра в Женеве в полдень у парка „Жемчужина озера“. Подпись: „Анук Эме“».

Прочитав текст, стюард широко раскрыл глаза и спросил:

— Вы — Анук Эме?

— Да, — ответила она. Поскольку ее самой уже не существовало, имя не имело никакого значения.

Часть пятая

Море денег

Глава 35

Лина сидела на втором этаже кафе на рю де Лозанн, напротив входа в парк, который швейцарцы называли «La Perle du Lac».[21] Этот парк, зеленый и сочный, раскинулся на берегу озера, как изумруд рядом с алмазом. Было без четверти двенадцать. У Лины болела спина, болели ноги, ныли ребра. Она заказала вторую чашку кофе в надежде, что это поможет ей меньше прислушиваться к боли.

Большую часть времени после возвращения в Женеву Лина потратила на то, чтобы избавиться от забот ее новых благодетелей — саудовцев. Они помогли ей пройти паспортный контроль в Швейцарии, выдав саудовский документ, в котором она была названа женой принца Джалала бин Абдель-Рахмана. В аэропорту их встречал саудовский генеральный консул, который настоял на том, чтобы она уехала в его лимузине. По дороге он ей ничего не рассказывал, да она и не спрашивала.

«Отвезите меня в „Бо Риваж“», — сказала Лина, мечтая о замечательной ванной комнате. И она действительно там остановилась, приняла ванну, после чего крепко и надолго уснула. Но вечером потихоньку выскользнула из гостиницы и пошла в город. Пропетляв по улицам несколько часов и убедившись, что за ней не следят, Лина вернулась в пансион около грузовых причалов; она была уверена, что про него никто не знал. После долгих оправданий перед мадам Жаккар по поводу ее отсутствия она внесла дополнительную плату за неделю вперед, и ее наконец оставили в покое. Она снова заснула глубоким сном, словно ее заковали в ледяной панцирь; но к утру панцирь начал оттаивать.

За несколько минут до полудня на рю де Лозанн остановилось такси, приехавшее из аэропорта. Мужчина в темных очках расплатился с водителем и направился к входу в парк. Он был одет в синий блейзер и серые фланелевые брюки-слаксы; через плечо висела кожаная дорожная сумка. Галстука, как с облегчением заметила Лина, на нем не было. Лина хотела, чтобы он был точно таким, каким она его запомнила. Он стоял у входа в парк, осматриваясь по сторонам и разыскивая ее. «Хелоу!» («Он красив!») — сказала она самой себе.

Не видя ее нигде, Сэм Хофман вошел в ворота парка. Было ровно полдень — назначенное время встречи. Но Лина научилась осторожности. Со своего наблюдательного пункта она видела значительную часть парка и подходы к нему и не хотела спускаться, не убедившись в безопасности. И вот, когда Хофман вошел внутрь, она заметила на одной из скамеек лысого мужчину с газетой. Цвет его кожи напоминал цвет кофе со сливками, который пила Лина, но одет он был как женевский буржуа — в твидовый пиджак с шарфом. Он быстро глянул на Сэма (просто так или узнал его — с такого расстояния Лина, конечно, не могла понять) и снова уткнулся в газету. Хофман был рассеян; он сел на соседнюю скамейку, блуждая взглядом по парку.

Был теплый весенний день, и парк постепенно заполнялся гуляющими родителями с детьми. Мужчина продавал с ручной тележки мороженое. Клоун-мим с набеленным лицом прохаживался перед изумленными детьми походкой оловянного солдатика, после чего протягивал шляпу не столь уж изумленным родителям. Хофман все осматривал парк, а Лина наблюдала за ним. Через пять минут он встал со скамейки и пошел в южном направлении, к углу сада, скрытому от него зарослями кустарника. Лина насторожилась. Лысый мужчина тоже встал и пошел неторопливо, то останавливаясь возле групп родителей с детьми, то присаживаясь на скамейку и раскуривая трубку, чтобы Хофман, если он обернется, не заметил, что за ним кто-то идет.

Поискав Лину, Хофман вернулся. Он прошел мимо лысого, который теперь стоял у озера, опершись на перила, и бесцельно смотрел на лодки. Лине стало жаль Сэма. Он уже был сбит с толку и взволнован: где она? Почему не пришла на свидание?

Парк тянулся вдоль озера на север примерно на полмили. Хофман встал на скамейку, чтобы лучше осмотреться, а потом пошел вдоль берега. Лысый медленно шел за ним следом. Трубку свою он теперь погасил, чтобы его не выдавал дым. Беспокойство Хофмана усилилось, и он прибавил шаг. Лина решила, что должна покинуть свой пост на втором этаже, иначе она рискует потерять его из виду. Она спустилась и пошла по рю де Лозанн, оставаясь на противоположном от парка тротуаре. Хофман был то и дело виден ей сквозь кустарник. Так, двигаясь на север вместе, хотя и не видя друг друга, они миновали Музей науки и памятник погибшим. Ну, хоть памятник они им поставили, подумала Лина.

Хофман шел вперед, пока не дошел до северной оконечности парка. Здесь начинался Олимпийский район, где теперь располагались международные организации — Валгалла бюрократов. Недалеко, на авеню де ля Пэ, был виден Дворец наций. Окончательно сбитый с толку Хофман сел на скамейку и стал думать, что делать дальше. Вид у него был расстроенный. Лине хотелось подойти к нему, но она знала, что это будет ошибкой. Пусть посидит.

Теперь у Сэма и Лины началась некая интеллектуальная игра, цель которой — скоординировать свои шаги, не общаясь друг с другом. Условия игры были просты: у двоих людей назначено рандеву, но один из них не появился. Что они должны делать независимо друг от друга, чтобы повысить вероятность встречи? Следует ли каждому из них отказаться от первоначального плана и пойти на какое-нибудь другое, наиболее вероятное место встречи, например, к мосту у «Водяной струи» или ко Дворцу наций? А может быть, довериться друг другу и все же постараться встретиться на первоначальном месте? Она видела сквозь деревья, что Хофман по-прежнему сидит на скамейке и, несомненно, решает ту же задачу.

Лина сделала ставку на доверие. Она решила, что Хофман должен придерживаться первоначального плана и вернуться туда, откуда пришел; значит, она должна постараться перехватить его по дороге. Она еще раз просмотрела весь его обратный путь по парку, чтобы найти подходящее для встречи место. Был здесь один павильон с туристским центром и туалетами. Он стоял прямо за оградой, около дорожки, ведущей к главному входу. Хофман мог зайти сюда поискать Лину или просто чтобы воспользоваться туалетом. И она пошла к этому сооружению, потом даже побежала: важно было оказаться там раньше Хофмана и его преследователя.

Лина быстро добежала до павильона. Он был недавно окрашен в белый «альпийский» цвет. В отдалении была видна «Водяная струя» — огромный фонтан, взмывавший над городом, словно над невидимым гигантским китом. Туристский центр был обвешан картами города. Ждать здесь было неудобно — лысый мог увидеть ее так же легко, как и Хофман. Спереди находилось крыльцо с двумя боковыми проходами: левый вел в мужской туалет, правый — в женский. Видимо, ждать надо было здесь.

Лина заняла позицию позади деревянного барьерчика, который отгораживал вход в женский туалет. Отсюда она могла видеть любого входящего в павильон, оставаясь незамеченной, хотя и приходилось приносить многочисленные извинения коренастым швейцаркам, протискивавшимся мимо нее.

Правильно ли она сделала выбор? А вдруг Хофман решит эту задачку по-другому? В конце концов, он мог просто сдаться и уйти. Она взглянула на часы: было половина первого. Если вскоре он не появится, значит, не придет вообще. Лина уже готова была выйти из своей засады, но тут-то и увидела Сэма: знакомой энергичной походкой он подошел к крыльцу и стал подниматься. Вот он ступил на последнюю ступеньку и собрался повернуть в мужской туалет.

— Сэм, — прошептала она. — Это Лина. Не оборачивайтесь.

Хофман замер и остановившимся взглядом стал смотреть в сторону туристского центра. Словно Орфею, покидающему Аид, ему было запрещено оборачиваться на свою возлюбленную. Но на лице его появилась широкая улыбка. Он сделал шаг в сторону Лины и притворился, что читает объявление на стене.

— За вами идет лысый мужчина в твидовом пиджаке, — прошептала она. — Может быть, есть и другие, но этого я видела. Постарайтесь избавиться от него, а потом идите в отель «Интерконтиненталь» — вверх, на холм. Возьмите там номер на двоих — для мистера и миссис Хофман. Я приду вечером.

Хофман по-прежнему улыбался и смотрел вперед. Он снял темные очки и спрятал их в карман. Его глаза блестели, как воды Женевского озера. «Трум-турум-пум-пум», — шепотом пропел он.

— Исчезайте, — прошептала Лина. Она повернулась и скрылась в женском туалете. Хофман пошел напротив. Лысый мужчина в твидовом пиджаке встал за деревом метрах в тридцати от павильона; он дождался, когда Хофман вышел, и молчаливое преследование продолжалось.

Глава 36

Когда Лина вошла в вертящуюся дверь «Интерконтиненталя», швейцар недоверчиво оглядел ее. Действительно, было в ее облике что-то странное: крашеные светлые волосы и неуклюжее зеленое пальто; смелая походка и настороженный взгляд. Он проследил, как она подошла к местному телефону, позвонила наверх, а потом направилась к лифту. Такое представление швейцар видел тысячу раз. Помимо всего прочего, здесь когда-то была гостиница для членов ОПЕК, и нефтяные принцы каждый год собирались здесь, чтобы договориться о ценах на нефть, а заодно и повеселиться. Но все же дирекция старалась следить за такими вещами; поэтому швейцар преградил Лине дорогу в лифтовый холл со словами: «Чем могу быть полезен, мадам?»

Лина взглянула на него, как на неотесанного мужика. «Я миссис Хофман, — холодно произнесла она. — Поднимаюсь к своему мужу в номер восемь-десять». Швейцар еще раз с сомнением посмотрел на нее, однако отступил. Бог с ней, в конце концов, лишь бы не ловила клиентов в вестибюле.

Когда Лина добралась до номера, дверь в него была уже открыта. Хофман обнял ее, подержал в руках, потом отстранился на шаг. Она была жива. У нее были целы руки и ноги. Она перенесла весь этот ужас в Багдаде. Пожалуй, в лице у нее появилось что-то новое: глубже печаль в глазах, жестче и упрямее линия подбородка. И еще что-то.

— Твои волосы, — сказал он, поняв наконец, что они другого цвета.

— Тебе нравится?

— Они тебе идут.

Лина улыбнулась.

— Нет, не идут. Арабские женщины глупо выглядят со светлыми волосами. — Она провела рукой по своему жесткому ежику и подмигнула Хофману. — Кстати, мне нужен ключ от твоего номера, а то швейцар внизу решил, что я пришла по вызову.

Хофман смутился. Он вручил ей ключ и сел на диван. Лина села рядом, и они немного посидели так, молча глядя в окно, не зная, что сказать друг другу. Из окна гостиной открывалась панорама Женевского озера. В темноте сияли неоновые рекламы ближневосточных авиакомпаний и японской электроники на высоких зданиях южного побережья. Казалось, Хофман опасается сидеть слишком близко от нее, словно она стала хрупкой после выпавших на ее долю испытаний и могла разбиться. Лина чуть-чуть приблизилась к нему, всего на несколько сантиметров.

— Как ты думаешь, они тебя здесь выследили?

— Нет. Я оторвался от этого типа в твидовом пиджаке где-то на шоссе, ведущем в Цюрих. Он думает, что я остановился на ночь в каком-нибудь мотеле у дороги.

— Вот он и ошибся, — сказала она. — Ты остановился здесь, со мной.

Хофман вопросительно посмотрел на нее, не зная, подбадривает она его или осторожно отстраняет. Лина и сама не была в этом уверена. Хофман взял ее за руку; глаза у него были на мокром месте.

— Я так счастлив, что ты жива, — сказал он. — Я боялся, что ты умерла.

Она погладила его руку: Хофман сам нуждался в утешении.

— Да, я жива, — сказала она.

— Они сильно навредили тебе?

— Нет. Они пытались, но только сделали меня сильнее.

Хофман ждал, что она сама скажет еще что-нибудь, но ей никак не удавалось найти нужные слова. Он же чувствовал непреодолимую преграду: все пережитое им теперь не шло ни в какое сравнение с тем, что вынесла она. Разговор о трудном не получался, поэтому они заговорили о легком.

— Как ты долетела из Багдада? — спросил он.

— Замечательно, — ответила она. — Прямо побег из ада! Это ты его устроил? Я все время думала, что ты, но там в аэропорту было столько этих ужасных саудовцев, я не знала, что и думать.

— Да, — ответил Хофман, — это я.

— Тебе это дорого стоило?

— Да, это стоило порядочно.

— Как тебе удалось?

— У меня есть приятель саудовец, у которого связи в Багдаде. Он неприятный человек. Но чтобы вытащить человека из ада, нужно договориться с дьяволом.

— Как ты узнал, что я в Багдаде?

— Мне сказал один человек. Не важно кто. Я тебе как-нибудь потом объясню. — Хофман замолчал, и его последняя фраза повисла в воздухе. Он тоже не находил многих нужных слов и протянул ей вторую руку. Они шли друг к другу на ощупь, как дети, играющие в темноте.

— Как это было, когда они приехали тебя спасать?

Она закрыла глаза. Ей хотелось бы сказать, что она была счастлива, что хлопала в ладоши, пела песни, но она должна была говорить ему правду.

— Сначала я ничего не чувствовала. У меня уже не было надежды. Думаю, это меня и спасло. Я перестала бояться. Я знала, что умру, и была готова к смерти. И вдруг все кончилось.

— А как было до того, в тюрьме? — Он не мог не спросить этого, пусть даже она не сможет ответить. — Там были и другие люди?

— Да, — ответила она, но потом вынуждена была замолчать. Ее глаза, остававшиеся сухими с тех пор, как она вернулась в страну живых, вдруг в одно мгновение наполнились слезами. И Сэм перешел пропасть боли и страданий, разделявшую их, и обнял ее. — О, Сэм, — проговорила она. — Это такой ужас. У меня даже нет слов сказать, какой это ужас. Меня мучает стыд, что я здесь, что я жива. Это невыносимо. — И она разрыдалась и рыдала долго и безутешно.


Хофман заказал ужин. После разговора и слез они были измучены и чувствовали какое-то головокружение; такое бывает у людей после похорон. Им необходимо было посмеяться, хорошо поесть, снова поговорить о своих чувствах. Прибыл официант с тяжело нагруженной тележкой. На самом верху в ведерке охлаждалась бутылка белого бургундского, а в самом низу в печке разогревались две порции камбалы по-дуврски.

Хофман не стал говорить тоста — просто поднял бокал. Лина поцеловала его. Раньше в ее представлении Хофман рисовался как человек с яркими гранями и острыми краями. Приятно было открыть в нем столько мягкого и печального.

За едой Лина начала описывать события прошлой недели. Она рассказала о своем побеге в Блэкхит к Элен; о внезапном отъезде в Женеву; о выпивке с Фредом Бэром и о хитроумном телефонном разговоре с бедным мсье Маршаном из «Организации швейцарских банков»; о компьютерном штурме файлов «ОШБ» и о его поразительном результате — исчезновении денег Правителя; наконец, о визите к частному банкиру Морису Мерсье. Хофман слушал ее с восхищением, в изумлении мотая головой, когда она описывала каждую свою очередную уловку для проникновения в тайник Правителя.

— Я собираюсь еще раз увидеться с Мерсье, — сказала Лина. — Завтра утром, в девять. Я позвонила ему сегодня и назначила встречу.

— Зачем? — спросил Сэм. — С какой целью?

— Он сказал, что разговаривал с доверенным человеком Правителя, который вел его счет. Они хотят меня видеть.

Хофман уставился на нее и снова с удивлением покачал головой.

— Ты все еще не сдалась? Ты охотишься на Хаммуда?

— Да. Я дала себе клятву. В Багдаде. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, Сэм. Меня там опять могут караулить. Ты мне нужен.

Сэм кивнул — не потому, что понял, а потому, что выбора у него не было.

— Конечно, — сказал он. — Я буду твой «мухабарат».

— Нет, — быстро ответила она, — я не об этом; ты будешь моим адвокатом.

— Прошу прощения. — Сэм спохватился, что должен разговаривать осторожно. Произнесенное им слово воскресило в ее памяти следователей из Каср-аль-Нихайя. Эта рана еще не затянулась.

— Я хочу принять ванну, — сказала Лина. — Подожди меня.

Хофман положил ноги на кофейный столик и стал смотреть на мерцающие огни Женевы. Он выкурил почти полпачки сигарет — гасил каждую после нескольких затяжек, но через пару минут закуривал новую. Хотел прикончить бутылку вина, но услышал, как Лина после ванны чем-то зашуршала в спальне, и передумал. Он до сих пор не был уверен в том, чего она от него ждет или чего он ждет от нее, но надо было это выяснить. Она тихонько мурлыкала себе под нос детскую песенку, которую учила еще в детстве.

Он постучался в дверь спальни и спросил:

— Можно войти?

— Да, — ответила она. — У меня для тебя сюрприз.

Хофман открыл дверь. Она сидела на постели в гостиничном махровом купальном халате, который был ей велик. Белое полотенце она обернула вокруг головы, как тюрбан. Когда Хофман сел рядом с ней, она его с торжественным видом размотала. Ее волосы снова были натурального цвета. Черные как смоль, короткие и гладкие, они гармонировали с открытыми, королевскими чертами ее лица — губами, носом, глазами, — и все вместе вызывало в памяти древние изображения Нефертити.

— Как красиво, — проговорил Хофман. — Как красиво. — Он обнял ее. Она не отстранилась, но и не обняла его сама.

— Подержи меня так, — попросила она.

Хофман стал тихонько гладить ее по спине. Она подалась к нему, и махровый халат немного спустился с ее плеч, так что рука Хофмана трогала уже не материю, а ее кожу. Он продолжал гладить ее, двигаясь рукой ниже, как вдруг остановился.

— Господи, что это? — Он наткнулся на незаживший багровый рубец вдоль ее спины — там, где по ней прошелся металлический кнут.

— Это Багдад.

Она затихла в его объятиях. Ее голова покоилась на его плече. Потом она взглянула на него.

— Это вызывает отвращение?

— Нет. Это требует любви.

— Ты можешь любить меня после того, что они со мной сделали?

— Да, — ответил он. — А ты меня?

— Я еще не знаю. Думаю, что да.

Он потянулся к ночному столику и выключил свет. В темноте он разделся и снова повернулся к ней. Она уже сбросила купальный халат и лежала под одеялом. «Иди сюда», — позвала она.

Обнимая ее, он старался не трогать рубцы на ее спине, боясь, что это будет ее смущать. Но совсем не касаться их у него не получалось. Потом тела их переплелись. Прижав ее к себе сильнее, он ощутил своей грудью незажившие раны на ее груди, потом нащупал рубцы сзади на ее бедрах. Где бы он ее ни касался, всюду она была чувствительная и уязвимая. Ему надо было держать ее осторожно, прикасаться к ней нежно, целовать — словно залечивать бальзамом. Он долго боялся трогать ее между ног, опасаясь наткнуться на ужасные последствия пыток. Но она сама взяла его руку и спустила ее к низу живота. И ему показалось, что вслед за этим движением здесь же сконцентрировался весь жар ее тела. «Я хочу тебя», — прошептала она.


Через два часа Хофман проснулся от нежного, ласкового прикосновения ее руки. С тем восторгом, с которым новые любовники смотрят друг на друга в первые ночи любви, она следила за его пробуждением.

— М-м-м-м-м, — пробурчал он, наполовину проснувшись. — Кто это?

— Му ани, аль-уави, — сказала она, хихикая, как маленькая девочка, шалость которой обнаружена.

— Что-что?

— Я сказала: «Это не я, это уави». Так говорят маленькие дети в Ираке, когда их поймают.

— Что такое уави? — сонно спросил он.

— Это такой вымышленный зверек, вроде лисы. Он живет в пустыне. Вытворяет всякие шалости.

— Спокойной ночи, — пробормотал Хофман.

Через тридцать секунд она поцеловала Хофмана в губы.

— Я не могу спать, — сказала она. Прижавшись к нему всем телом, она стала ласкаться и ворочаться, пока не оказалась на нем верхом. От этого он моментально проснулся.

— Я хочу еще, — сказала она. — О’кей?

Глава 37

Когда на следующее утро Лина и Сэм добрались до женевского района банков, он был запружен сверкающими немецкими автомобилями. В этой толчее невозможно было определить, следили за ними или нет. Смотрели на них все, и в то же время не смотрел никто. Лина быстро провела Сэма от площади Бель-Эр по рю де Банк до одиннадцатого дома, где они постучали в дверь тяжелым латунным молотком. Дверь открыла все та же блондинка. «Доброе утро, мисс Баззаз», — сказала она.

Увидев Хофмана позади Лины, она хотела сразу же захлопнуть дверь, но Лина жестом остановила ее. «Это мой адвокат», — сказала она. Блондинка отошла к своему столу, сняла телефонную трубку и шепотом сказала в нее несколько фраз. Потом, видимо, на Хофмана навели видеокамеру. Сэму показалось, что на том конце телефонного провода кто-то расхохотался. Затем блондинка вернулась к ним. «Мне разрешено провести вашего адвоката», — сказала она.

Все вместе они пошли по лабиринту, мимо кремовых стен и плотно закрытых дверей. Миновали они и последнюю дверь и еще раз повернули направо, в коридор, куда выходила всего одна комната. Это была приемная директора-распорядителя. Секретарша постучала один раз и толкнула дверь, приглашая Лину. Войдя, они первым делом увидели банкира Мерсье. А рядом с ним сидел коротенький, коренастый мужчина в костюме-тройке.

— Хе-хе-хе, — весело захихикал толстяк. Втиснутый в свой костюм, он был похож на переполненный тюбик зубной пасты.

— О Господи! — произнес Сэм Хофман.

— Привет, голубушка, — сказал толстяк, повернувшись к Лине и приподнимая воображаемую шляпу. Он был само обаяние — церемонный, хитроватый, явно навеселе. Казалось, он заполнял собой всю комнату, почти не оставляя места остальным.

— Кто это? — спросила Лина. Она обернулась к Мерсье, бесстрастно смотревшему на нее, потом к Сэму.

Сэм Хофман ощутил внезапную сухость во рту. Где-то в дальних отсеках его мозга, наверно, всегда дремала мысль о том, что он в конце концов окажется в этой комнате с этим человеком; так спящий иногда понимает, чем кончится только что начавшийся сон. Но все же, когда этот день настал, он испытал сильнейшее потрясение. Откашлявшись, он сказал:

— К сожалению, должен сказать, что это мой отец, Фрэнк Хофман.

Банкиру мало что кажется смешным, и все же на губах Мерсье заиграло подобие улыбки. Он обратился к Лине.

— Этот джентльмен как раз и есть тот американский посредник, о котором я вам говорил при нашей прошлой встрече. Именно он обладает правом подписи на документах, касающихся данного счета, от имени Правителя Ирака.

Сэм закрыл глаза.

— О черт! — пробормотал он.

Хофман-старший проигнорировал его восклицание.

— Не познакомишь ли ты меня со своей подружкой, сын? — сказал он, протягивая молодой женщине мясистую ладонь.

Лина посмотрела на Сэма и, не получив от него никакого знака, обернулась к его отцу.

— Я Сальва Баззаз, — сказала она.

— Неужели? — фыркнул Фрэнк. — Очень мило! Меня зовут Дональд Дак.

Она вспыхнула и снова взглянула на Сэма.

— Скажи ему правду, — сказал Сэм. — Он все равно знает. — Сэм отвернулся и уставился в окно на огороженный стеной садик. У него не было сил смотреть на отца.

— Меня зовут Лина Алвен, — сказала она.

— Счастлив познакомиться с вами, милочка, — сказал Фрэнк. — Вы гораздо симпатичнее, чем о вас пишут. Как вам понравилось в Багдаде?

Лина покраснела так, словно ее отхлестали по щекам; глаза ее горели. Она лихорадочно пыталась собраться с мыслями. Что все это означает? Какое отношение имеет этот старый толстяк к тому миру, из которого ей удалось бежать, — к миру Каср-аль-Нихайя? Сэм по-прежнему глядел в окно. Лина никогда не видела столько злости на его лице. Тут заговорил швейцарский банкир, до того наблюдавший всю эту сцену задумчиво и отчужденно.

— Ну, вот мы все и знакомы. Я очень рад, что сегодня мы будем жить под своими настоящими именами. — Он кивнул в сторону Лины, сверкнув своими лазурными глазами. — Так гораздо спокойнее. — Мерсье сложил ладони, соединив пальцы башенкой, и продолжал: — Я нахожусь в некотором затруднении. Когда мы в первый раз беседовали с мисс Алвен, она заявила, что представляет интересы семьи одного богатого клиента нашего банка, ныне покойного. Но, обсудив этот вопрос с мистером Хофманом-старшим, я понял, что мисс Алвен меня обманывала. Использование номеров конфиденциальных счетов с целью выдать себя за родственника клиента — дело серьезное. Я спрашиваю себя, не должен ли я вызвать полицию. Кто из вас хочет высказаться по этому поводу?

Все молчали. Наконец тишину нарушил голос Сэма. Он отвернулся от окна и пристально посмотрел на своего отца.

— Вызывать полицию было бы неразумно, — сказал он.

— Почему? Ваш отец сообщил мне, что Интерпол уже распространил требование выдать мисс Алвен британским властям. Передав ее швейцарской полиции, я просто выполню свой долг.

— Сто процентов! — вставил Фрэнк.

Сэм еще внимательнее поглядел на отца. Они сверлили друг друга глазами, стоя по разные стороны стола, разделенные несколькими метрами пространства и сорока годами времени.

— Это было бы неразумно, — медленно повторил Сэм, — потому что у нас есть два очень сильных союзника, и если вы не будете соблюдать осторожность, господин Мерсье, то вы и ваш банк можете пострадать.

Мерсье встрепенулся.

— Вы что, угрожаете мне?

— Ни в коем случае. Просто ставлю вас в известность.

— А ну, погоди-ка, крутой паренек! — вмешался Фрэнк. — Что это за херню ты несешь про своих союзников? Я знаю о твоем приятеле принце Желал-бы-обдуть-разок, все знаю! И вот что я тебе скажу: ни хрена он для тебя делать не будет! Кто следующий?

— Разведка Израиля. Они помогли мне вытащить Лину из Багдада. Если нас арестует полиция, они предпримут соответствующие действия.

— Что? — вмешалась Лина. — Ты никогда мне об этом не говорил. — Но ее слова потонули в громоподобном раскате голоса Фрэнка Хофмана.

— Ты что, сынок, с ума сбрендил? Говорил я тебе — держись подальше от этих говнодавов!

— Простите? — сказал Мерсье. Он откашлялся — видимо, не привык, чтобы в его приемной употребляли словечки типа «говнодавы».

— Вы что, плохо слышите, черт побери? — Фрэнк Хофман поглядел на банкира и жахнул кулаком по антикварному столу. — Я спросил своего сына, не спятил ли он, что работает с израильтянами. Господи! Поверить не могу, что ты выкинул этот номер. Да-а, это проблема. Тут такое начнется! — Он помотал головой, видимо, был расстроен по-настоящему.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил Мерсье.

— Наверно, можете. Оставьте нас на несколько минут. Мне нужно поговорить с моим сыном и этой мисс Прибабах, как бишь ее. Вы не возражаете?

— Нет, отнюдь не возражаю. Понимаю вас. — Мерсье встал и направился к двери. — Когда закончите, позвоните мне: вот эта красная кнопка на телефоне.

Фрэнк дождался, пока Мерсье закроет за собой дверь, и обернулся к Лине и Сэму. Все его обаяние как рукой сняло. Он погрозил им коротким толстым пальцем.

— Вы эту херню кончайте. Вы что, сопляки, не понимаете, какое серьезное дело поганите?

— Только не надо нотаций. У тебя плохие карты, папа.

— Нет, именно поганите. Ваш Израиль — это предел всему!

— Так не пойдет, папа. Ты-то, оказывается, работаешь на самого отъявленного разбойника в мире. Так что не надо!

Фрэнк опять помотал головой.

— Но ты же ни хрена не знаешь. Ни хрена!

— Не надо, папа! — медленно повторил Сэм, вкладывая в эти три слова злость, накопившуюся в нем за всю жизнь.

— Очухайся, сын! Будь взрослым и протри глаза. Я, твой отец, веду самое сложное дело в арабском мире за последние двадцать лет, а ты решил здесь пококетничать с Моссад. Ты действительно ничего не понимаешь?

Сэм хотел еще что-то сказать, но его опередила Лина. Она молча смотрела на их перепалку, сдерживая собственную ярость.

— А что здесь понимать, мистер Хофман? — спросила она.

— Вот именно! Как ты думаешь, голубушка, из-за чего столько лет продолжаются эти игры? Кого мы облапошиваем?

— Какие игры?

— Только не строй из себя такую невинную дуру, сестричка! Именно игры! Спектакль! Я знаю, ты ведь уже заглянула в эти файлы Хаммуда — Бог знает, как тебе удалось их достать! — и прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я имею в виду «Линкольн трейдинг», «Гарфилд инвестмент», «Вильсон транспорт», «Адамс инвестмент», «Бухенен трейдинг». Почти десять лет я угрохал на то, чтобы создать эту сеть. Ты их помнишь?

— Да, помню.

— Вот и прекрасно.

Тут вмешался Сэм. В его голосе прозвучала едкая нотка.

— Ты забыл еще одну, папа. «Оскар трейдинг» — ту, у которой телефон в американском посольстве в Тунисе.

Фрэнк искоса взглянул на него и продолжал как ни в чем не бывало:

— Ну, если вы оба такие умные, может, скажете, зачем мы во все это ввязались, зачем устроили эту маленькую какофонию? Кто хочет ответить, мальчики-девочки?

— Я не хочу, — сказал Сэм.

— Потому что не знаешь. А я тебе скажу. Мы сделали это, чтоб водить за нос вашего иракского мудака, вот зачем!

— Теперь он мертв, — сказала Лина, — так что вы можете успокоиться.

— Верно, черт побери, мертв. А почему он мертв? Да потому что мы так решили и так сделали, вот почему. Ваши дружки-пидоры не сумели от него избавиться. А мы сумели.

— Погоди-ка, — сказал Сэм. — Кто это «мы»?

— Мы, говнюк ты этакий. Центральное разведывательное управление, в рот его! А ты думал, я о ком? Думал, я один, что ли? Ты что, думал, старый толстый Фрэнк Хофман играет в игрушки и наживает себе деньжат? Да брось ты.

— И Назир Хаммуд — ваш человек? — спросил Сэм.

— Конечно наш! А чей же он, по-твоему? Может, прости Господи, Бутроса Бутроса-Гали? Конечно, он наш человек и чертовски здорово сработал. Как ты думаешь, кто укокошил иракского правителя? Хаммуд, вот кто. Да он герой, черт побери!

— Я знаю, что Правителя застрелил Осман. Он что, тоже работал на ЦРУ?

— Ты кто, конгрессмен? Откуда столько трепа? Ну да, конечно. Хаммуд все устроил. Ты думаешь, почему англичане стелят ему красный ковер? Почему он в Лондоне может на всех начхать? Почему ему разрешают ввозить оружие и хорошеньких курочек? Думаешь, потому что боятся? Нет. Этот парень — самый ценный агент двадцатого века. И завербовал его я. Я! Твой отец.

Лина смотрела на него с ненавистью. Внутри нее все жарче разгоралось негодование. Наконец она не выдержала, и слова будто сами выскочили из нее, как языки пламени.

— Хаммуд свинья!

— Прости, милочка. Я не понял.

— Я сказала, что Назир Хаммуд свинья!

— Знаешь, не слишком-то любезно называть его свиньей, если я только что назвал его отличным парнем. Черт подери! С тобой все в порядке?

— Со мной-то все в порядке, — сказала Лина. Голос ее звучал громко, а в глазах сверкал гнев, который завладел ею без остатка. — Я из Ирака, и я повторяю еще раз, что Назир Хаммуд — вор и жулик, который украл деньги моего народа и должен их вернуть.

— Остынь! Хаммуд помог освободить твою чертову страну от тирана! Чего ты еще хочешь?

— Он никого не освободил. В Багдаде заправляют все те же люди, что и раньше. Меня пытали и чуть не убили из-за вашего приятеля Назира Хаммуда. И если он вам нравится, мистер Хофман, значит, вы тоже свинья!

Фрэнк Хофман повернулся к сыну и покачал головой.

— Ну и стерва у тебя подружка, Сэмми. Ты это знаешь?

— Замолчи, папа.

— Нет, не замолчу. Что-то она меня начинает раздражать.

— Замолчи! — В комнате росло напряжение, как в закипающем чайнике. Но остановиться уже никто не мог.

Хофман снова погрозил Лине пальцем.

— Знаешь, душечка, мне начинает казаться, что я тебе не нравлюсь. Верно?

— Я ненавижу вас, — тихо сказала она.

— Ты слышал, что она сказала, Сэмми? Я, наверно, плохо расслышал. Она действительно сказала, что я ей не нравлюсь?

Лина повысила голос.

— Я говорю, что мою страну изнасиловали, а вы держите банковский счет для насильников. Кто же вы после этого? По-арабски это называется «гаввад». Сводник!

— У-у… твою мать! — прорычал Фрэнк Хофман. Это было все, что он мог придумать.

— Сколько денег вы сами на этом заработали, гаввад? Сколько миллионов вы получили через «Оскар трейдинг»? Я знаю, что много. Я видела платежные документы.

Фрэнк Хофман плюнул на пол, прямо перед Линой.

— Знаешь, милочка, правильно Хаммуд про тебя говорил. Ты настоящая блядь!

Когда последнее слово сорвалось с уст отца, Сэм Хофман, шатаясь, подошел к нему и в отчаянии замахнулся на старика. Но Фрэнк, проявив неожиданную для него ловкость, отскочил от стола. Он выхватил из кобуры под мышкой короткий толстый пистолет и направил на них.

— Как бы я хотел сейчас поиграть этой штукой, Сэмми, особенно с твоей подружкой, дери ее в задницу. Но я разумный человек и бывший государственный служащий. Так что сядьте-ка оба.

Они продолжали стоять не двигаясь, пылая гневом.

— Я сказал: сядьте, мать вашу! — Он взвел курок и прицелился сыну в голову. Они отошли к своим креслам. — Благодарю вас, мальчики и девочки. А теперь давайте-ка успокоимся и перестанем обзываться. Потому что это уже переходит все границы. Прошу прошения, милочка. Я имею в виду то, что назвал тебя блядью. Но ты здесь играешь не в ту игру. Правда. Поэтому не препирайся больше с дядей Фрэнком. Поняла?

Лина молча смотрела на него, не реагируя на извинения, и только глаза у нее по-прежнему сверкали. Фрэнк пожал плечами и повернулся к сыну.

— Сэмми, сынок, мне надо поговорить с тобой.

— Говори.

— Один на один. Иначе, предупреждаю тебя, ты плохо кончишь. Особенно из-за этой мисс Прибабах. У нее столько врагов, что она и представить себе не может. Я вообще не в счет — так, мелочи. Поэтому давай-ка побеседуем вдвоем и подумаем, что можно сделать. Разумно?

Сэм обернулся к Лине и, сложив ладони вокруг ее уха, прошептал:

— Как ты считаешь? Мне поговорить с ним?

— Только никаких сделок, — шепнула она ему в ответ. — Поговори, если хочешь. Но я ни с кем никаких сделок заключать не буду. Я не могу. Я дала клятву.

Сэм повернулся к отцу.

— О’кей, папа, — сказал он. — Давай поговорим.

— Хороший мальчик. Значит, еще есть надежда. — Фрэнк Хофман поднял телефонную трубку и нажал красную кнопку.

— Привет, дружище. Это Фрэнк. Мы с сыном должны пойти прогуляться, прочистить мозги. Хотели бы оставить даму здесь на пару часов. Хорошо? Пусть почитает журналы, почистит ноготки. Мы вернемся и заберем ее. Ладно? Хорошо, спасибо.

Посиди смирно, куколка, — сказал он Лине. — И не делай глупостей. Пойдем, Сэмми. — Он взял сына за локоть, как делал когда-то, переходя с маленьким сыном улицу, и повел его из приемной.

— Йа гхариб кун адиб! — тихо произнесла она, когда за ними закрылась дверь. — Будь повежливей, иностранец.

Глава 38

Фрэнк Хофман пошатываясь вышел на улицу из дверей «Кредит Мерсье» и стал звать такси. Утреннее солнце начинало пригревать. Почтенный экс-шпион расстегнул жилетку, выпустив на волю живот, и отер пот со лба галстуком. Буйная энергия Фрэнка Хофмана заставляла забывать о его возрасте.

— Поедем-ка в мою гостиницу, сын, и выпьем что-нибудь, — сказал он. — Что-то твоя подружка сильно меня утомила.

— Я не хочу пить, папа.

— А я хочу, так что замолкни.

Около них затормозило такси.

— Отвези-ка нас в «Нога-Хилтон», дружище, — сказал Фрэнк, — и не жалей газу. — Он разговаривал со всеми одним и тем же грубоватым, сугубо уличным языком, который тем не менее все прекрасно принимали.

Таксист высадил их около отеля, сверкавшего на солнечном берегу озера, как ледяной монолит. Фрэнк направился в бар рядом с казино. В этот час там было темно и пусто. «Дай-ка мне бутылочку скотча, Антуан, — сказал он буфетчику. — Запиши за мной». Буфетчик извлек из-под прилавка бутылку «Чивас Ригал» и вложил ее в коричневый бумажный пакет. Хофман вытащил из кармана скомканный пятидесятидолларовый банкнот и сунул в руку буфетчику. «Купи что-нибудь жене», — сказал он.

Фрэнк снова взял Сэма за локоть и повел к лифтам. Они составляли странную пару: старший, коренастой фигурой похожий на огнетушитель, в расстегнутой жилетке, пыхтя преодолевал вестибюль, держа в руке коричневый пакет и подталкивая младшего — худого и высокого, сопротивлявшегося отцовской хватке. Фрэнк отпустил локоть сына только тогда, когда они дошли до номера.

Фрэнк открыл дверь и вошел. Из спальни его окликнул женский голос.

— Ох, черт! — сказал он. — Я и забыл про нее. Поди погуляй, Фифи, — крикнул он в спальню. — У меня тут кое-какие дела.

В гостиную вышла женщина в одних трусах. Ее огромные груди свешивались почти до середины живота, лицо было живым, но глуповатым. Фрэнк вытащил из бумажника пять хрустящих стодолларовых купюр и вручил ей.

— Валяй! — сказал он. Женщина шмыгнула обратно в спальню, оделась и вышла через другую дверь. В воздухе остался крепкий запах ее духов.

— Кто это? — спросил Сэм.

— Элеонора Рузвельт. Оставь меня в покое, сынок. Это обыкновенная шлюха. Что тебе за дело до нее?

— Ты прав. Никакого дела нет.

Сколько Сэм себя помнил, его отец всегда таскался за молоденькими женщинами, и чем вульгарнее и нахальнее они выглядели, тем, кажется, больше ему нравились. Это была какая-то неустанная, героическая гонка за дешевым продажным сексом. В Бейруте, когда Сэм был еще мальчиком, отец ходил с ним в стрип-клуб «Черная кошка», и ему приходилось смотреть кошмарное шоу с участием немецкой пастушки и змеи. Большую часть своей юности Сэм избавлялся от воспоминаний об этих представлениях. Но его отцу это было по вкусу; он сидел в первом ряду и покрикивал: «Ух ты, ух ты!»

Фрэнк налил виски в два высоких стакана.

— Соды или воды? — спросил он.

— Нет, только льда.

— О-о! Мальчик вырос. Ты уверен, что справишься?

— Перестань, папа. Я думал, мы собрались поговорить. А то давай отложим.

— Я действительно хочу поговорить. Мне просто нужно было расслабиться, а то я ляпну что-нибудь несусветное. Но теперь я уже в порядке. Как мама?

— Нормально. Но мы же не о ней хотели разговаривать.

— О’кей, черт с ней, с мамой. — Фрэнк скинул туфли и положил ноги на кофейный столик. — Давай поговорим об Ираке. У нас с тобой здесь серьезная проблема. Ребята Хаммуда озверели, когда твоя подружка сбежала из Багдада. Они поимели здоровенный зуб на тебя и твоего …аного саудовского дружка за то, что вы это устроили, и зуб поменьше — на твоего покорного слугу, за то, что я это допустил. Так что нам надо как-то согласовать действия, и быстро.

Сэм глядел в сторону. Он все еще не мог прийти в себя от сегодняшних событий.

— Как ты мог это делать, папа?

— Делать что?

— Работать с этими засранцами. Мне казалось, что даже ты как-то себя от них отделяешь.

— Конечно, это грязная работа, сынок. Но нужно делать то, что нужно делать. А с кем, ты думал, я работал все эти годы. С тетушкой Милдред?

— Только не надо этого, папа. Ты вечно так говоришь, как будто этим все оправдывается. Но нет. Всякая работа становится грязной, когда превращаешь ее в грязную.

— Славно сказано, сынок. Но все дело в том, что ты сам не понимаешь, о чем рассуждаешь. Если бы ты знал все, то понял бы, что я встрял в это дело с иракскими деньгами не просто так. Но ты не знаешь.

— Ну, так расскажи.

— Тебе будет легче, если папочка расскажет всю правду и поцелует тебя перед сном?

— Перестань, папа! Перестань паясничать, хотя бы сейчас. Давай, в конце концов, поговорим!

Фрэнк вскинул голову и посмотрел на сына.

— Ты это серьезно?

Сэм кивнул.

— Почему бы не попробовать? Почему бы не поговорить начистоту, хотя бы для разнообразия?

— Ну, отлично, — сказал Фрэнк Хофман. Он нежно посмотрел на свой стакан и большим глотком осушил его наполовину. — Но тогда наберись терпения, потому что на это нужно время. Ирак — это только последняя глава.

— Я не против, папа. Я, наверно, всю жизнь жду, чтобы услышать эту историю.

— О’кей. Я скажу тебе самый большой секрет, который знаю. Самый большой. Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Вот этот секрет: весь арабский мир второй половины двадцатого века — это в основном детище Центрального разведывательного управления. Мы с друзьями потратили последние сорок лет на то, чтобы купить или охмурить всех королей, президентов и эмиров на Ближнем Востоке. И знаешь, что я тебе скажу? Мы сделали неплохую работу. И я чертовски горд. Так что нечего ее портить. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, откровенно говоря, не понимаю.

— Конечно не понимаешь. Чересчур трудное дело для такой маленькой головки. Поэтому повторю медленно и по порядку. Пятидесятые годы. Мы привели шаха к власти в Иране. Мы привели короля Хусейна к власти в Иордании. В Саудовской Аравии мы привели к власти сыновей короля Абдул-Азиза. Мы купили президента Ливана и половину парламента. Мы даже платили Насеру в Египте. Мы были повязаны, понял? Повязаны. Твой старик в эти годы развозил деньги в чемоданчиках по дворцам — в Амман, Бейрут, Тегеран. И все их брали.

— Это очень интересно, папа, но это уже древняя история. Про шаха и короля Хусейна все знают.

— Может, и знают; но мы на этом не остановились. Перейдем сразу к семидесятым годам, когда мы слегка запустили дела. Наши старые пердуны стали проигрывать, а молодые захотели быть арабскими радикалами и… шведских девочек. Поэтому нам пришлось поменять программу. Мы помогли посадить в седло Садата в Египте. Мы помогли удержаться у власти Хафезу Асаду в Сирии. Мы даже оказали кое-какую помощь этому психу полковнику Каддафи, когда он победил в Ливии.

— Что? — Сэм недоверчиво потряс головой.

— Да, да, ты меня правильно расслышал. Этому сумасшедшему Муаммару. Но лучший трюк получился у нас с самыми большими забияками региона — палестинцами. Мы завладели ООП. Мы завербовали шефа разведки у Арафата, и он работал на нас. Это сделал один из моих ребят там, в Бейруте, используя промежуточного агента, которого завербовал я. И вот — «шаззам»! Больше проблем нет, по крайней мере у нас. Израильтяне и палестинцы стреляют друг в друга до сих пор, ну и… с ними! Это их дело.

Фрэнк осушил свой стакан и громко, раскатисто рыгнул. Откинувшись в кресле и поставив пустой стакан на круглый глобус своего живота, с удовольствием вспоминая, как он и его коллеги манипулировали целым регионом планеты в течение нескольких десятилетий, Фрэнк Хофман улыбался удовлетворенной, злорадной улыбкой этакого анти-Будды.

— Еще виски, папа? — спросил Сэм.

— Валяй! — Фрэнк протянул сыну стакан, и тот наполнил его, а потом налил себе.

— Давай дальше, — сказал Сэм. — Не факт, что я верю всему, что ты говоришь, но история хорошая.

— Мы еще только начали, мой мальчик. Ты меня спроси про ОПЕК. Ты, конечно, скажешь, что Цирковое и развлекательное училище не могло иметь никакого отношения к этому нефтяному союзу, что это невозможно. Но ты ошибаешься, милый Сэмми. Мы знали, что они собираются национализировать нефть, поэтому постарались обеспечить, чтобы она попала в хорошие руки — я имею в виду достойных восточных джентльменов, которых мы привели к власти. Мы выслали туда армию юристов, банкиров, управленцев, которые объясняли им, как надо действовать, куда надо вкладывать деньги. И когда ОПЕК взвинтила цены, угадай, кто возглавил эту кампанию? Наш разлюбезный шах Ирана вместе с нашим разлюбезным королем Фейсалом. Они разбогатели — и мы разбогатели. Я тогда переехал в Дахран и создал свою фирму: «А-А-Арабско-американские консультанты по безопасности» — самая первая в телефонной книге, если бы, конечно, у них была такая книга. Понимаешь ли ты все это, Сэмми?

— Да, понимаю, но до сих пор не могу сказать, что верю.

— Поверь, потому что так оно и есть. ОПЕК работала как огромная плотина, которая собирала мировые деньги в один резервуар. Я тебе все время об этом твердил, но ты не слушал. Это было море денег, в котором хозяйничали наши друзья, и мы следили за тем, чтобы у всех хороших ребят были соломинки.

Арабы покупали у нас оружие, — продолжал он. — Они покупали у нас гостиницы. Они делали вид, что покупают у нас фабрики и нефтеочистительные заводы, что у них якобы создается реальная экономика. Все это была одна большая игра! Все подлецы и пройдохи от Рабата до Адена хотели в нее играть, и все они по существу были в нашей команде. Это была команда «Всех звезд Свободного мира», а твой старик был в ней выводящим тренером. ЦРУ уже не обязано было платить своим агентам. Мы просто помогали им стать торговцами оружием, банкирами, министрами и следили за тем, чтобы они получали жирные куски. Ты слышал когда-нибудь о «Друзьях Арабии»?

— Нет.

— Правильно, нет. Потому что такой организации на самом деле не существует. Давай скажем проще: та система, которую я тебе описал, — это не игра случая. Понятно? Если ты меня правильно понял, Аллах не имеет к этой цепочке событий никакого отношения.

— А как насчет Ирана в 1979 году? Хомейни ведь не был в вашей команде.

— Верно, но не потому, что мы сплоховали. На самом деле мы очень давно работаем с иранскими муллами. Многим из них мы платили еще в 1953 году, и большинство из них до сих пор получают свои чеки. Может, не сам Хомейни, но половина его людей работала с нами уже тогда, когда он оказался в изгнании в Париже. На Садека Готб-заде, его правую руку, было заведено досье № 201 толщиной в семь томов. Я не преувеличиваю, семь томов. Мы даже пытались завербовать его будущего президента, Бани-Садра. К сожалению, здесь мы опростоволосились, но к нам попало множество его друзей в Иране, и до сих пор они у нас. Нет, Сэмми. По правде говоря, на всем Ближнем Востоке оставался всего один орешек, который мы никак не могли раскусить. Как ты думаешь какой?

— Ирак, — сказал Сэм. Он забыл о своей настороженности, подался вперед в кресле со стаканом в руке и ловил каждое слово отца. Это действительно была история, которую он ждал всю жизнь.

— Правильно, сынок. Оставался один Ирак. Всех, кроме багдадского Правителя, мы держали на коротком поводке. Но этот был такой разбойник, такой законченный садист и псих, что никак не хотел играть в эту игру. И все же в конце концов мы нашли способ. Да! На это ушло время, но способ мы нашли.

— Деньги.

— Точно! Правитель оказался жадной свиньей, но даже не столько он сам, сколько его братья и кузены. Они решили, что Ирак — это их семейный бизнес, и каждый хотел, чтобы его доля выражалась в долларах, а не в динарах. И чтобы заткнуть им всем пасть, Правитель должен был создать финансовую сеть на Западе, где он мог бы прятать деньги. Вот здесь-то и нашлась для нас лазейка.

— Как вы это сделали? Вы что, ездили прямо к нему?

— Сначала это было невозможно. Ты же помнишь, этот тип был первосортным мудаком. Всю жизнь ненавидел Америку. Нет, сначала мы связались с некоторыми людьми, которых он знал. В Багдаде были деятели, которые обделывали всякие скользкие делишки для министерства обороны, а в Ливане — несколько мерзавцев, продававших ему оружие. Мы заловили этих ребят в Бейруте, но они не смогли обеспечить нам нужного доступа.

— А кто смог?

— Палестинцы. Это были единственные люди, которым Правитель доверял, потому что тогда они были самыми отвратными сукиными детьми. Но он не знал, что палестинцами владели мы. А твой старик помогал вербовать большинство из них. Поэтому когда один палестинский банкир поехал консультироваться с его милостью, угадай, кто за ним увязался?

— Фрэнк Хофман?

— Правильно. И что ты думаешь, мы с Правителем сошлись. Оказалось, что у нас с ним общий интерес к некоторым необычным видам эротики. Когда я приехал в следующий раз, я привез пару девочек, которые, по моим расчетам, должны были ему понравиться. В следующий раз — еще парочку. И очень скоро мы стали друзьями. Он дает мне контракты на вывоз иракской нефти и импорт немецкого пива, я откладываю немножко для него и его семьи, ну, и еще для кое-кого. И мы весело проводим время. Наконец он знакомит меня со своим прилипалой Назиром Хаммудом и говорит, что хотел бы, чтоб мы вдвоем занялись делом. И вот — марш! — гонки начинаются.

— Он знал, что ты работаешь на Управление?

— Конечно. В этом-то и было самое привлекательное. Как и все арабы, он воображал, что миром правят евреи и что единственный способ от них спастись — залезть в постель к ЦРУ. Все арабы с ума сходят по ЦРУ — конечно, в придачу к тому, что они сдвинуты по части евреев. Скажу по секрету, они все хотят спать с нами, потому что думают, что у нас самый толстый хер на деревне. И Правитель не был исключением. Мы его поцеловали, мы ему вставили — и ему понравилось! И он взял цээрушника своим банкиром, причем с удовольствием.

Закончив описание этого последнего триумфа, Фрэнк откинулся в кресле и выжидательно посмотрел на сына, рассчитывая на его оценку. Но Сэм молчал, только глядел на отца широко раскрытыми, как у совы, глазами.

— Но для чего все это, папа?

— Какого хрена ты спрашиваешь «для чего»? — проревел Фрэнк. — Ты же не спрашиваешь художника, для чего он рисует картины. Ты не спрашиваешь музыканта, для чего он играет свои концерты. Они просто делают это. Точно так же и я. Можешь смеяться, но это мое искусство. Это дело моей жизни. Это я сам. И я горжусь этим.

— Я не смеюсь, честное слово. Но что мы от этого имеем? Я говорю о Соединенных Штатах.

— Мы остановили Иран.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Ирак стал главной линией обороны для всех наших дружков-мудачков в Персидском заливе. Если бы не иракцы, Хомейни через двадцать четыре часа был бы уже в Рияде. Без балды! Поверь, что тогда мы просто не смогли сделать все, что нужно, для наших иракских братьев. Мы позволили им покупать оружие — с большими полномочиями для Назира Хаммуда, слава тебе Господи. Мы давали им займы через Италию. Мы сами послали наш чертов флот напасть на иранцев в заливе. Мы им даже разведку дали. У нас была любовь, говорю тебе, любовь!

— Верно. Но что же иракцы делали для нас?

— Убивали иранцев, сынок. На самом деле это все, что нам от них было нужно. Наши спутники засекали этих сумасшедших подростков — «стражей революции», марширующих к линии фронта, мы нажимали кнопку и — пожалуйста! — «Интел» поступает в Багдад. Иракцы получают координаты и — пух! — пускают в ход свою тяжелую артиллерию. Так погибло целое поколение иранских юношей. Они потеряли пятьсот тысяч мужчин и мальчиков — но это проблемы Аллаха, а не мои. Во всяком случае, это была самая большая победа «неверных». Или, может, ты предпочел бы, чтобы миром правил Иран? А?

— Я просто слушаю, — сказал Сэм, но в голосе его прозвучала нотка согласия. Его обычный сухой морализм, который мог воспламениться от малейшей искры негодования, сейчас был подмочен выпивкой и потоком хлынувшей на него информации.

— А потом все смешалось. Правитель стал окончательным дерьмом. Он напал на Кувейт, угрожал Саудовской Аравии. Абсолютный кретин. Не исключено, что ему ударила в голову вся та чушь, о которой мы часто беседовали, — что он спас Запад от буйных психов. Так что пришлось дать ему по мозгам. Мы назвали его Гитлером, устроили эту забавную войну в Кувейте. А когда дело было сделано, мы его отпустили. Не было смысла возиться — избавляться от него. Но его нахальство перешло все границы. Все время натягивал нашу цепочку, а в Швейцарии у него все еще были запрятаны эти деньги. И наконец мы решили — ну уж хер! Нашли члена его семьи, такого жадного раз…я, что согласился убить старика, лишь бы получить еще деньжат. И пожалуйста — нет больше Правителя! Конец истории. Не считая, конечно, того, что теперь появляетесь вы, сопляки, и на хер все портите.

— Это все?

— Черт! А что, мало?

Сэм старался как-то привести в порядок свои эмоции. Начал он беседу с убежденностью, что его отец мерзавец, но теперь обнаружил, что старается сообразить, почему, собственно, Лина была так зла на него. Он вспомнил свой первый поход против Назира Хаммуда, когда пошел копаться в мусоре и раздобыл обрезки чистого бланка.

— А что такое «Оскар трейдинг»? — спросил он. — Для чего все это было устроено?

— «Оскар трейдинг» — это я. Здесь твоя подружка права. Название происходит от моего старого псевдонима — Оскар Д. Фабиоло. Но в остальном она все врет.

— Она, видимо, считает, что ты положил в карман большие деньги из «Оскар трейдинг».

Фрэнк посмотрел ему прямо в глаза.

— Чушь и брехня, сынок. Все деньги, переведенные в «Оскар трейдинг», пошли на оплату убийства Правителя. Нужно было платить сотрудникам его службы безопасности. Подумай об этом. Мы использовали собственные деньги Правителя, чтобы укокошить его. Какого черта еще надо?

— И к твоим рукам ничего не прилипло?

Фрэнк улыбнулся.

— Совсем чуть-чуть. Но кому до этого дело? Никому, кроме конгрессменов и твоей израильской подружки. Так что кончай травить баланду.

— Она не работает на Израиль, папа. До сегодняшнего дня она о них даже не слыхала.

— Хаммуд считает иначе.

— Хаммуд ошибается.

— Тогда что за бред ты нес у Мерсье? О том, какие у тебя связи с израильтянами и как они прибегут спасать твою подружку, если что.

— Я сказал это, чтобы припугнуть Мерсье. У меня действительно были с ними контакты. Этот парень Хилтон, который тогда ко мне приходил, как раз и сказал мне, что Лина в Багдаде. Они хотят, чтобы она осталась жива и устраивала неприятности Хаммуду. Но они просто используют ее. Когда я в последний раз виделся с Хилтоном, я сказал ему, чтобы он отваливал.

Фрэнк откинулся в кресле.

— Хороший мальчик. А то я уже начал беспокоиться. Но я должен быть уверен, что ты не работаешь на «Южную компанию». Ты же американец, черт побери! Я хочу пить. Где наша выпивка?

— Вот она. Ты уверен, что тебе нужно еще пить?

— Налей, сынок! Я пойду освежусь.

Сэм смотрел, как отец шагает в ванную на негнущихся ногах, похожих на две тумбы, слегка накренившись вперед. От всей этой трепотни Фрэнк явно устал. Он был такой здоровый — и такой хрупкий! Сэм услышал звук спускаемой в туалете воды. Потом старик протопал обратно в гостиную. Он сполоснул лицо и не вытер его досуха; капли воды катились со щек, раскрасневшихся от выпивки. Казалось, он вышел из парилки.

Когда старик приблизился к нему, Сэм вдруг встал и сделал шаг ему навстречу. Это было совершенно непроизвольное движение, он и сам не знал, что делает, — просто протянул руки к отцу и крепко обнял это толстое тело, прижался лицом к его лицу, дышавшему выпивкой и коловшемуся щетиной. Сэм крепко держал отца в руках, пока тот не отшатнулся в замешательстве.

— Господи Иисусе! — проворчал старик. — Это еще зачем!

— Потому что я люблю тебя, папа.

— Господи Иисусе! — повторил Фрэнк. — Возьми себя в руки, малыш! Налей мне выпить.

Сэм взял бутылку и наклонил ее над стаканом. Краем глаза он заметил, как отец, думая, что он не видит, вытер рукавом глаза.

— За нас с тобой, — сказал Фрэнк, поднимая стакан. — И пусть они все сдохнут.

— За нас с тобой, — повторил Сэм. Он звякнул своим стаканом о стакан отца и осушил его. После этой порции выпивки он почувствовал, что голова у него закружилась. Он оставался в поле притяжения величественной и чудовищной личности отца, как Луна остается в поле притяжения Земли. Сэм поставил стакан и посмотрел на часы. Прошло уже почти три часа, как они оставили Лину одну. Он помотал головой.

— Папа, нам нужно протрезветь. Есть еще одно дело, о котором нам надо поговорить, пока мы не отключились.

— Это о чем, напомни-ка?

— Надо распутать эту историю с Линой. Она все еще сидит у Мерсье.

— Ах да. Мисс Прибабах. Ну, я не знаю. Чего хочешь ты? Хаммуд хочет, чтобы ему ее отдали. Ты как?

— Нет. Ни в коем случае. Мы не отдадим ее Хаммуду и швейцарской полиции тоже не отдадим. Она не сделала ничего плохого.

— Черта с два! Она встала на пути ЦРУ, уж не считая МИ-6 и Фрэнка Ф. Хофмана. Что она, черт возьми, себе позволяет?

— Она из Ирака, и для нее это жизненно важно. Она прошла через багдадский кошмар. Они мучили ее.

— Она просто дерьмо!

— Сам ты… Перестань так говорить о Лине, или я уйду. — Он встал с кресла, но ноги у него дрожали.

— Сядь, сынок, а то упадешь. Ты никогда не умел пить.

Сэм сел. Он был в замешательстве. Он совсем забыл о том, что говорила ему Лина перед их уходом из «Кредит Мерсье». Но он знал твердо, что хотел помочь ей.

— Слушай, папа, — сказал он. — Давай серьезно подумаем о Лине. Что нужно, чтобы Хаммуд и все остальные перестали спускать на нее собак?

— Это просто. Скажи своей подружке, чтоб угомонилась. Перестала совать нос не в свои дела. Забыла о том, что знает. Оставила все это более умным людям. Перестала играть в Жанну д’Арк, прости Господи. И все будет в порядке.

— Это решит проблему? Ее оставят в покое?

— Конечно. Почему бы и нет? Если она отстанет, то и Хаммуд отстанет. Он не дурак. Можешь об этом не беспокоиться.

— Они же иракцы, папа. У них длинная память. Если они так разозлились, как ты говорил, они и через полгода могут прийти к ней и свести счеты. Кто ее защитит?

— Говорю тебе, не беспокойся об этом. Я позабочусь. Если дядя Фрэнк кому скажет, чтобы от нее отстали, они отстанут. Я обещаю.

— А что будет, когда она вернется в Лондон? Она не сможет больше работать у Хаммуда. Что она будет делать? У кого работать?

— А почему бы тебе не дать ей работу, милый дружок?

— Она не согласится. Скажет, что это благотворительность. Я должен предложить ей что-нибудь настоящее.

— Я знаю одного банкира в Лондоне, который мог бы взять ее на работу. Он сейчас как раз в Женеве, дает Мерсье консультации, помогает нам переместить кое-какие деньги, сам знаешь для кого. Может, у него и будет для нее работа, если она поправит репутацию.

— Какой банкир? О ком ты говоришь? — У Сэма, однако, было тревожное ощущение, что он знает ответ.

— Джентльмен по фамилии Баракат. Кажется, вы знакомы.

— Господи! — Сэм еще раз почувствовал, как внешний мир изогнулся вокруг него, словно улитка. — Остался хоть кто-нибудь, кто не участвует в твоих операциях?

— Надеюсь, что нет. И не придирайся к Асаду. Это твоя лучшая ставка. Я позвоню ему, попрошу зайти. Он живет здесь же, рядом. Ну как?

— Почему бы и нет? — Сэм то ли оцепенел, то ли совсем опьянел.

Фрэнк поднял трубку и попросил гостиничную операторшу дать ему номер господина Бараката. Когда тот ответил, Фрэнк загудел в трубку:

— Привет, старик! У тебя есть свободная минутка? Отлично. Может, зайдешь ко мне? У меня тут сидит один человек, который хочет с тобой поговорить. Угадай кто? Правильно. Спасибо!

Фрэнк повесил трубку и повернулся к сыну.

— Он сейчас придет.

Сэм потер виски. Пока отец балагурил, он думал еще об одной загадке.

— Этот Баракат и был тот палестинский банкир, о котором ты говорил? Тот, который познакомил тебя с Правителем?

— Да. Умница мальчик! И почему я раньше думал, что ты глупый?


Баракат появился в комнате Фрэнка Хофмана, словно паша, прибывший из соседнего «виллайета» Оттоманской империи. На нем был просторнейший двубортный костюм цвета спелого персика. Они обнялись с Фрэнком и расцеловались в обе щеки. Фрэнк, к изумлению сына, с удовольствием поучаствовал в этой процедуре. Отец шепнул своему приятелю-банкиру несколько слов на ухо, после чего подвел его к сыну. Сэм тоже расцеловался с Баракатом в обе щеки, чего раньше никогда не делал.

Баракат улыбался, словно одержал какую-то важную победу.

— Как я рад, что наконец-то вижу отца и сына вместе. Вот это по-восточному. — Заканчивая пышные приветствия, он приложил руку к сердцу.

— Здравствуйте, Асад-бей. Рад видеть вас в хорошей форме.

— Ваш отец сказал мне, что у вас есть проблема и что, может быть, я смогу иметь удовольствие разрешить ее.

— У меня масса проблем, Асад. Но сейчас меня волнует одна: нужно подыскать работу той женщине, о которой мы недавно беседовали в Лондоне. Ее зовут Лина Алвен. Вы тогда дали мне мудрый совет — быть осторожным. Я не послушался его, и она тоже, и мы оба попали в трудное положение. Теперь мне нужно найти для нее другую работу, и мой папа подумал, что вы можете ей что-нибудь подыскать.

— Ваша подруга мисс Алвен — девушка непослушная. И любопытная. Для банковской служащей эти качества могут оказаться неприемлемыми.

— Она уже не любопытна, — ответил Сэм. — Она сделала выводы. Если вы дадите ей работу, она будет преданным работником. Ей-богу, никаких недоразумений. Я обещаю. Единственное, почему она стала допытываться насчет Назира Хаммуда, — это потому, что я втянул ее в это дело. Но она готова остановиться и успокоиться.

— А она заслуживает доверия? Как я говорил вам в Лондоне, единственное, что нужно в банке, — это доверие.

— Да, сэр. Абсолютно.

Баракат посмотрел на Фрэнка, ожидая его указаний. Старик кивнул.

— Если мой мальчик говорит, что она заслуживает доверия, то для меня этого достаточно. Мы с Сэмом начинаем жизнь с новой страницы. Поэтому раз он так говорит — значит, так оно и есть. А если он не прав, значит, у нас у обоих будут проблемы. Идет?

— Прекрасно, друг мой. Мне вполне достаточно слова мужчины, подкрепленного словом его отца. Иракская девушка может приступить к работе в понедельник. Начнем с пятидесяти тысяч фунтов. — Он сделал великодушный жест, словно раздавал наследство тем, кто заслуживает милосердия.

Фрэнк похлопал палестинского банкира по спине.

— Это замечательно. Садись, старина, давай выпьем.

— Я бы с удовольствием, дорогой Фрэнк, но сейчас я слишком занят нашим проектом. Я все утро звонил по телефону некоторым друзьям-банкирам и предупредил, что мы переведем довольно большие суммы денег из «Кредит Мерсье». Карибские ребята сейчас, должно быть, взялись за работу. Так что простите меня, если я оставлю вас одних. — Он запахнулся в полы своего персикового костюма, словно в одежды бедуина, и отбыл.

Когда банкир-палестинец ушел, Фрэнк снова взял сына за локоть и предложил откупорить еще бутылочку виски, или позвать обратно Фифи, или пойти в одно местечко в городе, которое он знал и где девочки выкидывают такие штуки, что даже Фрэнк их считает «кошмарными». Но Сэм отклонил все предложения отца. Уже давно пора было забрать Лину; кроме того, у него начиналось похмелье.

— Ну, тогда валяй, — сказал Фрэнк. — Раз ты такой подкаблучник, иди, забирай свою подружку. Я позвоню Мерсье и скажу, чтобы он бросил свою херню насчет полиции. Он ее отпустит, поверь мне. При всех своих манерах он такая же жадная свинья, как и все остальные. А я пока еще доверенное лицо по самому крупному счету, который он когда-либо видел.

Сэм посмотрел на усталое лицо отца. Жизнь Фрэнка, состоявшая из множества таких дней, как сегодняшний, набросила на его лицо сетку склеротических вен.

— Что ты будешь делать, когда я уйду, папа? Ты уверен, что ты в норме?

— Я? Я собираюсь вздремнуть.

Глава 39

Вскоре после ухода Хофманов из «Кредит Мерсье» Лина начала обследовать свою новую камеру, на этот раз обшитую деревянными панелями. Она не знала определенно, что интересного она может найти, скорее просто следовала новому, сложившемуся после Багдада убеждению, что нельзя терять даром ни минуты. Начала она с длинного антикварного стола, стоявшего посреди комнаты. Ничего — ни ящиков, ни щелей, только отполированное дерево. Справа от него было место для отдыха — два кресла и лампы для чтения, с другой стороны — письменный стол с телефоном. Французские двери выходили в маленький садик, который, как и его соседи, был обнесен стенами, защищавшими от постороннего глаза; двери были заперты. Лина посмотрела, нет ли в комнате видеокамеры, но ничего такого не заметила.

Единственным ее надзирателем осталась молодая секретарша из приемной, которая заглядывала в дверь примерно каждые полчаса и бросала на нее снисходительные взгляды. «Они про вас забыли», — кисло говорила она, словно долгое одиночество Лины позволяло сделать более общий вывод о человеческой невнимательности. Лина узнала, что ее зовут Николь, а родом она из деревни недалеко от Цуга; на другие вопросы о своей личной жизни она отвечать отказалась. Видимо, Николь полагала, что Лине будет легче, если она поест. На исходе утра она принесла кофе, круассаны и пирожные с кремом, позже — ленч: луковый суп, баранью отбивную и яблочный штрудель. На подносе обязательно лежали тяжелые серебряные ножи и вилки и накрахмаленные льняные салфетки. Лина отсылала все обратно, не притрагиваясь к еде. Забирая нетронутые подносы, Николь надувала губы. Непослушная девочка, словно говорила она. Неудивительно, что про нее забыли.

Когда Лина поняла, что за ней никто не следит, она решилась обследовать комнату более тщательно. Изучила телефон на письменном столе. На нем было записано три номера; она переписала их в блокнот. В среднем ящике письменного стола она нашла справочник телефонов банка. Он занимал шесть страниц и содержал номера телефонов всех отделов; по нему можно было составить схему фирмы. В «Кредит Мерсье» были коммерческий, торговый и торгово-банковский отделы, но в каждом из них было по одному сотруднику. Трудовые ресурсы были сконцентрированы на тех направлениях, которые могли быть полезны для сокрытия денег. В трастовом отделе было десять сотрудников, в международном — восемь, в отделе безопасности — пять. Самая полезная информация содержалась на последней странице. Трое сотрудников работали в группе связи и обработки данных. Были указаны их телефоны, а также номера факса и телекса. Все это было очень по-швейцарски — аккуратно, удобно, хорошо организовано. Лина переписала фамилии и номера в записную книжку.

В крайнем ящике стола она обнаружила еще одну интересную вещь — экземпляр годового отчета банка. Это был внушительный том, отпечатанный на плотной цветной бумаге; на обложке стояла рельефная буква «М». С третьей страницы шло годовое послание Мерсье клиентам с рассуждениями про устойчивость швейцарского франка и перспективы экономического роста в развитых странах Запада. Потом шел ряд графиков и цифр, характеризующих устойчивость «Кредит Мерсье» и разумность управления, далее — бухгалтерский отчет, полный всякой тарабарщины. И опять самой интересной оказалась последняя страница. Там перечислялись банки, с которыми «Кредит Мерсье» имел корреспондентские отношения. Это был длинный список примерно сорока организаций, расположенных по всему миру, вплоть до Лагоса и Куала-Лумпура, с фамилиями директоров-распорядителей и номерами телефонов, факсов и телексов.

Просматривая этот список, Лина заметила много знакомых названий, например «Банк дез Ами» на Кюрасао, банк «Метрополь» в Монреале и «Тарикбанк» на Бахрейне. Она вспомнила, что встречала их в одном из документов, извлеченных из компьютерных файлов Назира Хаммуда. Лина вырвала последнюю страницу из отчета и сунула к себе в сумочку.


В половине третьего наконец вернулся Сэм. Лицо у него пылало жаром, словно закипевший радиатор автомобиля, глаза были утомленными и чуть не закрывались на ходу. Вслед за Николь он протиснулся в комнату к Лине и запечатлел на ее губах влажный поцелуй. Тут Лина поняла, в чем дело. Он был пьян; от него несло, как от торфяного болота.

— Ты ужасно выглядишь, — сказала она. — Что это у тебя за праздник?

— Обо мне не беспокойся, — прошептал Сэм, пошатываясь и невольно опираясь на нее. — Мы с папой все продумали. Он позвонил Мерсье, все улажено. Ты можешь уйти сейчас же.

Лина повернулась к Николь.

— Это правда?

Швейцарка кивнула. Казалось, она огорчена.

— Это еще не все, — сказал Сэм. — У тебя в Лондоне теперь будет новая работа и все прочее.

Она подозрительно посмотрела на него.

— Какая работа? О чем ты говоришь? Я не просила ни о какой ра