Book: Жажда смерти. Последняя граница



Жажда смерти. Последняя граница

Брайан Гарфилд А. Маклин

Жажда смерти. Последняя граница

Жажда смерти. Последняя граница

«Жажда смерти»: Вече, Джокер; 1993

ISBN 5-7141-0142-1

АННОТАЦИЯ

В книгу вошло два «крутых» романа - «Жажда смерти» Б. Гарфилда и «Последняя граница» А. Маклина. Драки, погони, невообразимый американский слэнг - все это читатель найдет здесь.

Содержание:

Брайан Гарфилд. Жажда смерти

А. Маклин. Последняя граница

Жажда смерти

Брайан Гарфилд. Жажда смерти

Глава 1

Позже он попытался со всей тщательностью вспомнить где именно находился во время нападения на Эстер и Кэрол.

Видимо, это случилось буквально через несколько минут после того, как ленч закончился. Обыкновенная пьянка с клиентурой – Пол как раз только–только начал ощущать эффект нескольких «джибсонов». Слегка покачиваясь они с Сэмом Крейцером вывалились на улицу и на Пятьдесят Пятой заарканили такси. Проезжая по Седьмой Авеню они попали в затор возле верхнего Таймс–Сквера и Пол прекрасно помнил, как задыхался от выхлопных газов, которыми его потчевал стоящий рядом автобус. Судя по всему, именно тогда все и случилось: полицейские определили время нападения – два сорок.

Самая середина вялого апатичного дня. Туристы и шлюхи бродят по обочинам в увядших одеждах, зыркая по сторонам пустыми глазищами. На углах мужики в прокопченных футболках продают игрушки и ремни. Обычно вы плюете на осадки, скапливающиеся в ваших легких, потому что не видите их; но автобусные газы привели Пола в состояние полной боевой готовности и он закашлялся, отчего его моментально стала мучить безумная джинная мигрень. Он протер глаза.

Сэм Крейцер закурил.

– Похоже на то, что ты не можешь дышать ничем иным, если это самое не было пропущено сквозь сигаретный фильтр. – Выдохнул струйку дыма на спичку. – Черт, ты только погляди на эту чудовищность!

– Какую?

– Да вот на «Астор Плазу».

Бетон и пластик на месте старого отеля «Астор».

– Встретимся в баре «Астор», – проговорил мяукающим голосом Сэм, и это подстегнуло сосредоточенность Пола.

– Черт бы всех побрал! Политики жалуются на вандализм охвативший общество, а сами разрушают исторические монументы, чтобы строить клетухи для всяких жлобов.

Такси дернулось вперед и проскакало полквартала.

Пол заметил:

– Интересно, как твои дела с домом?

– А никак. Мы потратили весь уик–энд на Вестчестер.

– Может пора двинуться дальше?

– Я не могу каждый день ездить из пригорода обратно. То есть могу, но не хочу, чтобы это было слишком уж далеко. Но сейчас мы начали подумывать о том, чтобы снимать домик где–нибудь в Леонии или Форте Ли. Неважно где, только бы побыстрее убраться из Манхэттена. Давным–давно надо было это сделать. – Сэм похлопал себя по коленке. – И вам с Эстер не мешало бы последовать нашему примеру. Зачем оставаться в зоне военных действий, когда надобность в этом отпала?

– Да мы уже раз пытались, – ответил Пол и отмел возражения и дальнейшие рассусоливания по этому поводу нетерпеливым жестом.

– Ага. Двадцать лет назад. Но, Пол, времена меняются…

Где–то на уровне крыш Сорок Второй улицы слабое, водянистое солнце тщетно пыталось пробиваться сквозь смог – оно казалось слишком хрупким, чтобы жечь глаза.

– Ты все–таки псих, – сказал Сэм. – думаешь, я поверю твоему честному лицу, если ты вдруг начнешь говорить, что до сих пор любишь город? И все–таки мне бы хотелось услышать: почему?

– Если тебе необходимы объяснения, значит ты все равно ни черта ни поймешь.

– У меня был знакомый священник, использующий тот же аргумент для доказательства существования Бога.

– Что же, священнику есть в этом резон, потому что ему как раз доказательства не нужны.

– Да–а. Очень сухо.

Сэм блеснул рояльным набором зубов под тоненькими усиками, которые отрастил во время отпуска и как он сам невзначай признался которые собирался сбрить. Вид у него был такой, будто его только что вздернули на дыбу этот ленивый миннесотец за восемь лет, проведенные с фирмой перенял все нью–йоркские привычки: на ушах нависали пейсы; волосы на затылке модно дыбились; он носил расклешенные пиджаки и модные кричащие галстуки и выучил приемлемые варианты того, как можно без уважительно отзываться об уважаемых людях. При всем при этом он ни за что бы не проканал за ньюйоркца. Из парня никаким чертом было не выбить его деревенского содержания.

Таксист неистово пытался вывернуть налево, чтобы свернуть с Бродвея на Сорок вторую.

– Взгляни на этот кошмар. – Сэм повертел сигаретой в сторону Таймс–Сквера, в сторону толп и машин. – Мы больше не имеем значения. Тебе никогда не связаться с нужным человеком только потому, что он обязательно сидит в автомобильной пробке по пути на встречу с тобой. Телефоны можно выкидывать, а почта вообще никуда не годится.

Сэм выбросил руки ладонями вверх – очень он любил выставляться.

– Аварийки врываются на мою улицу со снятыми глушителями, словно танки Шермана, а потом целый час давят пустые пивные банки прямо под моим окном.

Если внезапно пройдет снегопад, уйдет целая неделя на то, чтобы улицу отчистили от снега. Безумие. Остается единственное средство с ним бороться. Пол слегка улыбнулся.

– Хорошо–хорошо, раз уж ты так хочешь, чтобы я тебе подыгрывал… Какой же у нас будет ответ?

– Единственное средство. Преединственное. Упразднить окружающую среду. Вот тогда не останется, что можно было бы загрязнять.

Пол вежливо усмехнулся: шутка этого заслуживала.

Сэм сказал:

– Ты платишь за частную школу для своих детей. За то, чтобы частный детектив охранял твой дом. Платишь все, что можешь ворам и актерам. Ограничиваешь свободу передвижения после захода солнца. И т.д. и т.п. – Сэм посмотрел на Пола с тревогой. – Черт, побери, что я здесь делаю?

– Зарабатываешь на жизнь, – отозвался Пол, растягивая слова. – И цитируешь стандартный катехизис жалоб – как и все остальные в этом мире.

– По крайней мере, я не выношу его на вытянутых руках в крайне правый мир либеральных ценностей.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты просто шизанутый, Пол. Разве не знал? Вы с Эстер попали в настоящее захолустье. При этом пытаетесь что–то там изменять. Взгляни на свои лацканы – видишь эти незаметные дырочки? Что у тебя было нацеплено: значок в поддержку либеральных тюремных реформ или «Голосуйте за Линдсея?»

– Кто–то должен этим заниматься, – буркнул Пол.

Глава 2

Он работал в фирме «Айвз, Грегоон и К°” достаточно долго, чтобы получить небольшой офис на Ленсингтонском Авеню, находящийся па восемнадцатом этаже с дверью из гофрированного стекла на которой было выведено; Пол Р. Бенджамин. Комнатка была маленькая с толстым ковром и кнопочным телефоном. Кондиционер лениво пыхтел. Пол плюхнулся в кресло и проглотил пару аспиринин. Снова злые гномы набили битком его коробку с входящими бумагами, но он не протянул руку сразу же. Пол впитывал комфорт монолитности офиса, находящегося в старом грейбарском здании; в нем чувствовалась уверенность постоянство, солидность.

Тельма позвонила и впустила в кабинет Билла Данди. Пол даже не приподнялся, чтобы пожать ему руку: они никогда этого не делали.

– Жарко, – буркнул Данди вместо приветствия.

Он был рыхлым и сияющим; его волосы были аккуратно зачесаны на розовую лысину. Достаточно округл, чтобы не выдавать присутствие костей в строении своего тела. Поначалу Пол принимал его за этакого тугодума–бухгалтера, но оказалось, что нарочитое жлобство – всего лишь военная хитрость, под которым скрывается довольно едкое чувство юмора. Теперь–то это было хорошо заметно. Данди выглядел полностью, даже чересчур удовлетворенным.

– Иду на войну.

– Супротив финансовых инспекторов?

– Нет, компьютеров. Смотри, что я принес – может заинтересуешься. Тогда я и тебя завербую.

Данди кинул на стол книгу и Пол перевернул ее, чтобы прочитать название: «Настольная книга партизан, ненавидящих компьютеры».

– Прочти и передай товарищу, – сказал Данди. – Я только что начал кампанию, Оплатив утром счет «Кон Эд». Проставил сумму на два цента меньше чем на чеке и пробил две лишние дырочки в перфокарте, И приказал Марджори с этого времени приклеивать марки несколько сбоку – это выбивает все эти магнитные сканеры.

Данди уселся в кожаное кресло, стоящее на углу письменного стола. Посмотрев на Ист–Ривер, он хотел было что–то сказать по поводу смога, но не стал – Данди был настоящим ньюйоркцем и в отличии от Сэма Крейцера не любил говорить о городе. Вместо этого он произнес:

– Ты сейчас занят?

– Нет, только что вошел.

– А, правильно, ты же кушал вместе с их величествами из Аризоны. И как прошло?

– Чувствую, придется ждать проверки.

– Я знал, что послать нужно именно тебя. Ты мягко подкапываешься, пока Сэм смешит и развлекает.

– Но я даже не уверен в том, что захочу принять новую должность. Объединение подобное этому наверное будет чертовски хлопотным предприятием. Помнишь Брэдшоу?

– Из–за него Мэл Грегсон получил свой первый инсульт. Такое не забывается. Кстати сказать буквально на следующий день я наткнулся в Гарвардском клубе на Брэдшоу–младшего. – Данди с грустью покачал головой. – От поколения к поколению порода ухудшается. В этом уже не было той настоящей жилки. Ты помнишь старика Брэдшоу?

– Нет, это было еще до меня?

– Да быть не может! Неужто ты настолько молод? Да ты одного со мной возраста. Старик помер всего двадцать лет назад.

– Я имел в виду до того как пришел в фирму. Тогда я работал в центре города.

Данди нахмурился, словно говоря «ах–да–прости–забыл–какая–глупость–с–моей–стороны».

– Просто, знаешь, у меня все время такое впечатление, что ты, Пол, здесь всегда сидел. Не знаю можно или нет назвать это комплиментом. Так вот о Брэдшоу – представляешь, в чем смех? Ему уже сорок пять, а для всех он все равно Брэдшоу–младший. Так вот схватил меня за пуговицу и стал рассказывать о том, как заработал на понижении десять тысяч долларов. При этом делал всякие мудрые замечания типа: «Только дурни держат акции, когда те понижаются в цене». Представляешь… Никакого класса, в этих, которые родились через поколение. Старик, тот был совсем другое дело. Ты наверное слыхал, что о нем рассказывают?

– Кое–что…

– Один из крутейших. Начинал еще в Хьюстоне с использования старых кирпичей из разрушенных зданий.

– Я этого не знал.

– Этого почти никто не знает. Похоже все думают, что лет эдак в семнадцать он воткнул тросточку в песок и из дырки забил нефтяной фонтан. Нет. Начальный капитал он создал своими руками, а уж затем купил свое право быть в нефтяном бизнесе. И этот прекрасно знал, для чего предназначены деньги.

– Неужто?

– Первый год, когда нанял нас, чтобы подсчитывать оборот, он записал семь девиц на один–единственный ваучер и объявил, что потратил на них четыре тысячи долларов. Потом он признался мне с глазу на глаз, что еще занизил сумму. – Данди в восхищении покачал головой. – Помню как–то раз он заплатил три тысячи манекенщице из престижного агентства Ньюмена–Маркуса только зато, чтобы она головой постояла под нефтяным фонтаном. У меня на стенке до сих пор висит вырезанная из газеты фотография.

– Последний из настоящих любителей пожить.

– Ты и половины не знаешь, да и не узнаешь никогда. Потому что он разумеется держал свору высокооплачиваемых пресс–агентов, чтобы те никогда не упоминали его имени в газетах – правда только в последние годы жизни – но не сбавлял оборотов. Он любил разукрашивать Нью–Йорк как никто другой – гулял четыре–пять ночей подряд, закатываясь в разные варьете и ночные клубы и проносясь по ним словно циклон. Вообще никогда не спал. Танцевал на столах в ресторанах, В своей квартире держал двух–трех шлюх по вызову, чтобы когда приспичит не надо было поднимать телефонную трубку. И это когда ему стукнуло шестьдесят!..

Данди смутно улыбнулся.

– Конечно же, он был жестоким сукиным сыном и с его северной стороны росла моховая борода, но и очарования в нем было хоть отбавляй. Состоял членом «Метрополитена», «объединенной Лиги» и в совете директоров у него сидели уважаемые люди – сплошь тузы. И черт побери, у мужика был свой стиль. Таких теперь днем с огнем не сыщешь.

– А может и не надо искать, – произнес Пол холодно.

– Нет надо. Сегодня люди как цифры – все стоят в одном ряду. Если не будет таких вот Брэдшоу, тогда и жить незачем, можно сразу сдаться на милость компьютерам. Пухлый палец постучал по книге, лежащей на столе Пола, – Прочти и передай товарищу. Уверен, что присоединишься к нашему союзу.

На этом ежедневный анекдот дня закончился. Данди прокашлялся и совершенно деловым голосом объявил:

– А теперь об Айре Немзермане. Этот паскудник снова принялся за свое.

– Боже.

Данди вытащил из кармана несколько листков сложенных напополам и швырнул их поверх анти–компьютерного мануала.

– Прочти и изойти кровью.

Пол быстро проглядел листки. Айра Немзерман вылез из глубинки наверх сам, ему никто не помогал. Он научился считать миллионы, но если цифры не были отмечены знаком доллара, он обычно складывал их так, будто считал на пальцах рук и ног – и обычно неправильно. Обычно Немзерман сам печатал два листка – резюме доходов и издержки за последний квартал – и сейчас кто–то – судя по всему Данди – обвел красным два результата: общий блок покупок акций на шестнадцатое января и продажу того же блока девятнадцатого июля.

Пол помотал головой.

– Не могу поверить. Просто не могу поверить…

– Он же ребенок. Ты знаешь.

– Грязный маленький богатей. И ведь это не впервые!..

– Мне кажется, Пол, лучше тебе ему позвонить.

– Я бы с большим удовольствием свернул ему шею.

– Прежде чем ты это сделаешь, вспомни о гонорарах, которые он нам платит. Данди поднялся, собираясь уходить, – И не забудь прочитать книгу.

Когда он вышел, Пол взялся за телефон и нажал кнопку интеркома.

– Тельма, не могли бы вы соединить меня с Айрой Немзерманом?

Минут через десять раздался звонок.

– Соединяю с мистером Немзерманом.

– Молодчина.

– Бенджамин?

– Мистер Немзерман, – произнес Пол устало.

– Где вы находитесь?

Голос звучал, словно бетонные блоки спускали вниз по водосточному желобу.

– В душевой спортивного зала. Чем могу?

– Разговаривать можете?

– Еще бы, У меня секретов нет – слушайте все. Вам это прекрасно известно, ведь вы мой финансист.

Пол закрыл глаза и потер виски.

– Мистер Немзерман, тут передо мной лежат ваши квартальные листки.

– Это хорошо. На сей раз я постарался. Все аккуратно и тщательно выписано. Слушайте, Бенджамин, я черт побери делаю за вас три четверти работы, так что пора бы вам понизить ставки за свои услуги.

– Очень смешно, мистер Немзерман, потому что я как раз думал о том, что по идее надо бы их удвоить.

– Ха.

– У вас неприятности.

– Нет, вы только послушайте. Он мне говорит, что у меня проблемы! Слушайте, у меня сейчас столько неприятностей, что если сегодня что–нибудь произойдет, то я смогу заняться этим не раньше чем дней через десять. Потому что «Доу Джонс» понизился сегодня на восемь пунктов, а обменный индекс на тридцать шесть центов…

– Мистер Немзерман, вы стараетесь предъявить иск на основные доходы с акций «Коннистон Индастриз», правильно?

– И что?

– Вы купили их шестнадцатого января и придержали до девятнадцатого июня и продали с прибылью в четыреста сорок две тысячи долларов.

– Ну, так я и написал в бумаге…

– Верно, сэр. Так написано в бумаге, как вы выражаетесь. Скажите, а в датах ошибки быть не может? Может быть, вы писали июнь, а подразумевали июль?

– А зачем, черт побери, мне дожидаться июля, когда повышение пошло аж в июне?

– Мистер Немзерман, с шестнадцатого января по девятнадцатое июня – ровно пять месяцев и три дня.

– Пять мес… ах ты дьявол!

Пол закатил глаза к потолку.

– Вот именно. Вы за декларировали общую сумму доходов и налоги будут составлять чуть больше ста десяти тысяч, но по–настоящему это не заработанный доход, потому что вы не продержали ценные бумаги, положенные шесть месяцев минимального срока. Поэтому общая сумма налога будет на двести тысяч больше той, на которую вы рассчитывали.

– Господь X. Бог!

На мгновение воцарилась тишина, было непонятно что делают на другом конце провода: думают или молятся. А потом Немзерман сказал:

– И что я должен с этим делать?

– Заплатить.

– Фигня. Лучше сесть.

– Я думаю, это будет легко устроить.

– Ладно, Бенджамин, прекратите. Вы же умненький мальчик, так что скажите поскорее, что я должен сделать.

– Вам прекрасно известны все уловки. По крайней мере, не хуже чем мне.

– К чертям. У кого есть время, чтобы изучать эту ерундистику. – У мужика общий годовой доход составлял около миллиона, а он до сих пор не умудрился прочитать Свод Законов о Доходах. Пол покачал головой. Немзерман зарычал: – Что вы предлагаете?

– Ну, что же, во–первых, есть стандартные варианты. Например, до безумия взвинтить расходы – на какое–то время они отстанут. Тридцать пять тысяч можете убрать за счет женитьбы.

– Об этом можете забыть.

– Можно создать несколько товариществ – двадцать шесть процентов налога. Это может дать вам возможность снова заплатить лишь основную часть, на которую вы и рассчитывайся. Конечно уже поздновато, но если хорошенько встряхнуться – все еще можно успеть.



– Да ну?

– Или создать фонд. Можете создать собственный фонд и передать ему в дар деньги, а затем одолжить их обратно, но уже одолжить у Фонда.

– Как мне это провернуть?

– СЗД форма десять–двадцать три. Заполните ее и присылаете с просьбой освободить вас от налога из–за статуса благотворительной организации. Если вам удастся изобразить фонд благотворительной, религиозной или общеобразовательной организации – вы выиграли.

– Чего вы тогда дожидаетесь, хотелось бы мне знать? А ну–ка быстренько состряпайте мне фонд.

– Пусть, мистер Немзерман, лучше этим займется ваш поверенный в делах.

– А. Верно, хорошо, Бенджамин. Спасибо. Я сейчас же этим займусь. Черт побери, они же настоящие бандиты, эти ребята из федерального управления налоговой инспекции. Слушайте, насколько же они заблевали эту нашу бедную страну.

– Может быть, вы познакомитесь с сочувствующим вам компьютером…

– Хм. – Немзерман не вдаваясь в вежливости, повесил трубку и Пол с любопытством и неверием откинулся в кресле. Через секунду он издал отрывистый лай, долженствующий обозначать веселый смех. Потом зацепил пальцы обеих рук на затылке и лениво откинул голову назад.

Смог слегка отнесло с реки и Пол увидел как грузовое судно пробивается вверх по течению вспенивая винтами воду. Энергостанция давала столько дыма, что Квинс был почти не виден.

Головная боль прошла, он почувствовал себя лучше. Ему было сорок семь; несколько полноват, но в хорошей форме. Все, что для этого нужно несколько хороших шуток, да несколько приятелей типа Сэма Крейцера и Билла Данди, да еще такой клиент как Немзерман вот и все требования.

Он протянул руку к стопке бумаг в ящике входящих документов.

Интерком зажужжал.

– Мистер Бенджамин, на проводе ваш зять, мистер Тоби. – В голосе Тельмы прозвучало беспокойство. – Он говорит, что дело очень срочное.

Пол нажал зажегшую кнопку на телефоне; удивленный больше чем встревоженный.

– Привет, Джек.

– Па, я… произошло…

– Голос Джека Тоби звучал с металлическими нотками: чувства держались под особым контролем.

– Что такое?

– Я не могу… А черт, не выходит. Слушай, на них напали. Прямо в засраной квартире. Я уже еду…

– Джек, о чем, черт побери ты говоришь?

– Они… Прости, па. Я стараюсь все объяснить. Мне только что позвонили. Кэрол и ма… Кто–то вломился в квартиру и избил их до… я не знаю почему, за что. Их отвезли в травмпункт при больнице Рузвельта – ты знаешь, где это?

– На Западной Пятьдесят девятой?

– Да. Мне кажется… кажется ма совсем плоха. Кэрол попросила полицейских позвонить мне.

Полицейских. Пол заморгал и до боли в пальцах сжал трубку.

– Но что произошло? Как они? Ты позвонил доктору Розену?

– Пытался. Но его нет сейчас в городе.

– Боже мой. Но что произошло?

– Да не знаю я! Еду туда. По телефону коп был крайне сдержан.

– Но что…

– Слушай, па, лучше не тратить зря время. Встретимся там.

– Хорошо.

Он положил трубку и тупо уставился на покрытую пятнышками тыльную сторону руки.

Глава 3

Он без труда отыскал отделение травматологии и увидел Джека напряженно сидящего с одним поднятым плечом и ломающего пальцы. Он посмотрел на Пола не узнавая его.

– Извини. Такси застряло в пробке. Ты здесь наверное долго. – Он чувствовал себя обязанным извиниться хотя бы за что–нибудь.

Джек сказал:

– Вот теперь ты тоже можешь сесть. Нас все равно дальше не пустят.

На скамьях, выдвигающихся из стены, сидели люди с легкими травмами и болезнями, видимыми на глаз. В комнате стоял запах и гул – гул от приглушенных воплей боли, но именно запаха Пол не выносил. Персонал в грязно–белой одежде постоянно влетал и вылетал из зала. С открытого пандуса с воем убралась пустая «скорая». Здесь находилось человек двадцать, большинство из них сидело, несколько носились туда–сюда, и единственная женщина слепо держала руку маленького мальчика – никто из них не обращал на других внимания. Боль переживалась в одиночку, ею нельзя было делиться с другими.

Возле Джека сидел полицейский. Пол пристроился по другую руку. Джек пробормотал:

– Офицер был настолько любезен, что решил остаться и посмотреть нельзя ли будет чем–нибудь помочь. Это мой тесть.

Коп протянул руку. У него было каменное черное лицо.

– Джо Чарльз.

– Пол Бенджамин. Объясните мне, пожалуйста, что же в конце концов произошло?

– Я уже говорил мистеру Тоби, что мы не хотели задавать миссис Тоби слишком много вопросов, ей сейчас это может только повредить.

– А что с моей женой? – Пол спросил это совсем тихо, на самом же деле ему хотелось заорать. Но в комнате, забитой до отказа больными все говорили приглушенными голосами.

Человек сидел, прижимая покалеченную руку к животу, и кровь стекала ему на колени. Пол с трудом оторвался от созерцания этого жуткого зрелища.

Коп в это время говорил:

– Мы не знаем. Когда ее повезли в операционную, она была еще жива.

Она была еще жива – скрытые намеки, присутствующие в словах полицейского, задали ритм пульсирующей в висках Пола боли.

Молодой человек в белом зашел в комнату; рядом с ним шла медсестра. Он наклонился к женщине с маленьким мальчиком. Та взяла сынишку за руку и вслед за врачом и сестрой вышла из зала. Мужчина с поврежденной рукой наблюдал за ними, пока они не скрылись из вида. Кровь впитывалась ему в брюки. Коп сказал:

– Прошу меня извинить, – встал и пошел к человеку, вынимая из кармана носовой платок.

Пол посмотрел на своего зятя. Лицо Джека посерело. Похоже, настроения разговаривать у него не было, поэтому Полу пришлось начать первому:

– Что он сказал тебе?

– Не очень много. – Пол был слишком шокирован, чтобы его можно было так просто игнорировать. Он попробовал еще раз.

– Ты говорил с Кэрол?

– Да. Она не сказала ничего такого, что могло бы хоть что–нибудь прояснить. Она в шоке.

– А… Эстер?

Джек покачал головой.

– Выглядела она скверно.

– Да скажи же хоть что–нибудь, ради бога!

– Их обеих избили.

– Кто? За что? – Пол наклонился и схватил Джека за кисть. – Ты же адвокат. Постарайся соображать как законник. Отвечай, как свидетель, хорошо? Вот теперь рассказывай.

Чтобы прояснить мысли, Джек помотал головой.

– Я просто ничего не знаю, па. Их было двое, может быть больше. Они каким–то образом забрались к вам на квартиру. Не знаю сами ли они вломились, или Кэрол, а может ма их впустили, не знаю… Не знаю, чего они хотели. Не знаю, что сделали или почему, кроме того, что они напали на их обеих. Нет, их не хотели насиловать, только не насиловать. Не это. Они просто – избили, исколошматили их…

– Просто кулаками?

– Наверное, правда крови нигде не было заметно. Мне кажется, если бы использовались ножи или еще какие–нибудь предметы, по идее должна была бы быть кровь, разве не так?

– Как вызвал полицию? Ты?

– Нет. Кэрол. А уже полицейские позвонили мне.

– Когда это случилось?

– Не знаю. – Джек взглянул на часы и отсутствующим видом поддернул манжету. – Судя по всему, пару назад.

Пол еще сильнее сжал кисть Джека.

– Что с Эстер? Что значит все еще жива?

Подбородок Джека нырнул вниз; он уставился на свои ботинки.

– Па, они свернули ей шею, словно старой тряпичной кукле,..

Вышла сестра и дотронулась до руки полицейского.

– Что вы тут делаете?

– Стараюсь остановить бедняге кровь.

– Это не артериальное кровотечение, офицер. К тому же пусть лучше покровоточит, чем накладывать на рану непростерилизованный платок.

– Мисс, я достаточно насмотрелся как люди получали шок от потери крови. И теперь знаю, как просто гибнут люди. Поэтому я просто пытаюсь помочь – вот и все.

– Тогда, большое вам спасибо и на сегодня помощи достаточно, – сестра взяла раненого за руку и вывела из комнаты. Мужчина через плечо смотрел на копа, но выражение его лица так и не изменилось.

Полицейский снова сел на скамью. Джек спросил:

– А с этим что случилось?

– Сидел в баре. Кто–то разбил бутылку и вскрыл парню руку. Просто так – он даже не знал этого человека. В эти жаркие дни все немного шизуют. Но мне кажется, что вы и сами про это знаете. – Похоже, коп чувствовал личную ответственность за все, происходящее в этом мире и постоянно за это извинялся. Пол прекрасно понял, как он себя чувствовал. Словно все это и твоя личная вина, которую необходимо заглаживать.

Пол сказал:

– Расскажите мне о происшедшем.

Полицейский ответил:

– Да я и сам толком не знаю, что именно произошло. Попозже позвоните в полицейский участок, хорошо? Дать вам номер?

– Если не трудно. – Пол вынул ручку и отыскал в кармане обрывок бумаги счет за ленч от Америкен Экспресс. Коп диктовал, а он принялся писать на обратной стороне:

– Двадцатый участок. Семь–девять–девять, четыреста, четыре. Находится на углу, напротив вашего дома, уж не знаю замечали ли вы его когда–нибудь. Сто пятьдесят Западная Шестьдесят восьмая, это такой короткий квартал между Бродвеем и Амстердамом.

– Кого спросить?

– Я не знаю, кто будет расследовать ваше дело. Наверное кто–нибудь из инспекторов–лейтенантов.

– А кто ваш начальник?

Коп очень тонко усмехнулся.

– Капитан Де Шилдс. Но он обязательно отправит вас к следователю.

– Скажите прямо; вы не хотите мне рассказывать всего, что знаете?

– Не так уж много я знаю, потому что не первым попал на место преступления. Похоже, что какие–то мужчины вошли в дом самовольно: швейцар их не видел. Может быть, наркоманы – так обычно и оказывается. Хотели что–нибудь стащить.

– Каким образом они проникли в нашу квартиру?

– Боюсь, этого я не знаю. Если дверь не была заперта на два замка, то они могли просто открыть ее пластиковой карточкой. А может быть, они просто постучались, и ваша жена впустила их. Боры так всегда – постучат и ждут, проверяют, есть ли кто дома. Если никто не подходит, они вламываются. Если же отвечают, обычно извиняются, что мол, попали не на тот этаж и уходят.

– Но эти не ушли.

– Нет, сэр, боюсь, что не ушли.

– Ответы копа были безличны, словно он отвечал на вопросы свидетельствуя перед судом, но в голосе звучало сопереживание.

Пол сказал:

– Им удалось уйти. – Утверждение, не вопрос.

– Да, сэр. Когда я уходил, один из патрульных все еще обыскивал дом, но, боюсь, он никого не найдет. Вполне возможно, кто–нибудь мог их заметить в здании или на вашем этаже. Может быть, кто–нибудь ехал с ними в лифте. Скоро в дом прибудут следователи, они станут расспрашивать всех и каждого: не видели ли они кого–нибудь подозрительного. Вполне возможно появятся описания. В любом случае, как только вашей дочери станет немного лучше, она расскажет нам все, что знает.

Пол покачал головой:

– Им не найти этих животных. Так?

– Иногда мы их ловим.

Пол воинственно посмотрел на дверь, ведущую в коридор. Черт побери, когда же ему хоть что–нибудь объяснят по–человечески? Его стала постепенно наполнять неуправляемая злоба, но о мести он пока не думал.

Коп нескладно пробормотал:

– Они делают все от них зависящее. – Пол не понял, кого именно он имеет в виду врачей или следователей.

Послышались громкие стоны. Наверное, один из дюжины раненых, сидящих в комнате. Полу захотелось вскочить и с боем пробиться к двери, но он не знал, куда надо идти, после того, как он ее минует, И кто–нибудь вполне мог вышвырнуть его оттуда.

От тухлой вони тошнило. Можно было спятить. Через какое–то время – он не считал минут – коп неуклюже поднялся на ноги, позвякивая своими тяжелыми причиндалами, свисающими с пояса как грузила с лески. Толстая ручка револьвера остановилась у Пола перед глазами. Он сказал:

– Знаете, я не могу больше ждать. Мне нужно соединиться со своим напарником. Но если я смогу быть чем–нибудь полезным, позвоните в участок и попросите к телефону меня – Джо Чарльз, так меня зовут. Мне действительно хотелось бы вам чем–нибудь помочь.

Пол перевел взгляд с рукоятки револьвера на суровое молодое лицо полицейского. Джек привстал, чтобы пожать копу руку.

– Вы были чертовски милы.

Время тянулось бесконечно, а они сидели и ждали, пока выйдет Полномочный Представитель и сообщит им что–нибудь. Джек бездумно предложил тестю сигарету; Пол, никогда не куривший в жизни, покачал головой. Джек прикурил свежую от окурка старой. Пол взглянул на объявление «Не курить», но ничего не сказал.

На противоположной скамье женщина мучилась страшными болями, это было заметно, даже на расстоянии, но упорно вязала, что–то желтое: мужские носки? детский свитер? Лицо ее было белым от напряжения. Каким бы ни было ее заболевание, она с честью старалась выйти из тяжелого положения. Пол почувствовал себя подглядывающим в замочную скважину и отвернулся.

Джек пробормотал:

– Знаешь, ведь это могли быть дети. Просто дети.

– Что это ты вдруг?

– Таких ежедневно приводят в юридические консультации. Они просто безмозглые, ни о чем не задумываются – вся беда в этом. Просто глотают в медкабинете десяток любых, какие под руку подвернутся таблеток, и начинают палить во все, что движется.

– И ты думаешь, именно такие ворвались к нам? Отторчавшиеся?

– Па, это устаревшая фраза, теперь так не говорят. Может быть они кайфовали на скоростях, или искали смазки на вмазку. То есть либо они уже накачались наркотиками, либо не могли их достать – в любом случае такое объяснение подходит.

– Да какая разница? – сумрачно произнес Пол.

– Просто это единственное разумное объяснение этому происшествию.

– Да?

– Единственное разумное объяснение.

– Мы всегда должны все объяснить, не так ли?

– Но когда происходит нечто подобное, надо же узнать мотивы поступков, двигавших этими людьми.

– Что бы мне действительно хотелось узнать, – сказал Пол зло, – так это можно ли подобные вещи предотвратить?

– Как это?

– Да не знаю я, черт побери! Наверное, есть способ убрать этих животных с улицы, прежде чем они натворят делов. С нашей совершенной технологией должен отыскиваться способ психологического тестирования. Выискать самых опасных и подвергнуть лечению.

– Па, на улицам бродят несколько сотен тысяч наркоманов – да кто станет их лечить, когда мы выговариваем себе право семьдесят процентов национального бюджета пустить на убийство всего остального мира?

Вы сидите в зловещем приемном покое и говорите набившую оскомину банальности, этим всегда заканчиваются подобные разговоры. Но больше ни у зятя, ни у тестя не осталось сил на переживание и они быстро погрузились в страшное молчание.

В подобном месте страшишься смотреть по сторонам – страшишься смотреть на что–либо. Глаза Пола перескакивали с двери обратно на его сложенные руки и назад к дверям.

Джек поднялся и принялся бродить туда–сюда. Его колотило от сидения. Несколько человек настороженно наблюдали за ним. Время от времени появлялись врачи и медсестры, заговаривали с ранеными уводили их с собой. Прибыла «скорая» из которой с носилками выскочили санитары и понеслись по коридору. Наверное, и Эстер с Кэрол привезли таким манером, подумал Джек. Теория, судя по всему, была такова: если ты способен добраться до сюда на своих двоих, значит можешь еще часиков шесть подождать. Пол почувствовал, как верхняя губа задралась вверх; он совладал с лицом, увидев очередную медсестру, но оказалось, что она снова не по их души.

Джек со стоном сел на место и снова засмолил. Пол вокруг его ступней был покрыт раздавленными окурками.

– Боже. Я больше не вынесу. Бедняжка Кэрол – Господи. – Быстрый косой взгляд на Пола. – И ма. Что за вонючий…

Пол поставил локти на колени и поместил голову между рук, чувствуя, что она весит не меньше тонны.

Джек произнес:

– Могли бы по крайней мере поговорить с ним. Черт побери, сколько будет стоить их драгоценное время, если мы попросим послать сюда кого–нибудь и сообщить как гам дела?

Пол пошевелился.

– А ты уверен, что они знают о том, что мы сидим здесь?

– Я когда приехал, сразу же поговорил с врачом. Так что знают.

– Значит у него куча всяких дел кроме нашего.

– Тогда он мог бы послать хоть кого–нибудь!

Это прозвучало совсем по–детски, и Джек это сразу понял и затих. Пол откинулся назад, оперся о стену и стал наблюдать за дымом, поднимающимся от кончика сигареты.

– На что похож этот твой врач?

– Совсем молоденький. Наверное практику проходит!

– Жаль, что доктора Розена нет с нами.

– А их никогда не бывает в нужную минуту. Сукин сын наверное сейчас в гольф играет где–нибудь в путневском округе.

– По такой–то жаре?

Джек только яростно отмахнулся сигаретой; больше у него ответов не было.

Пол очень долго привыкал к своему зятю, да еще и сейчас чувствовал себя с ним не в своей тарелке. Джек прибыл из Нью–Мексико и рассматривал город как вызов реформатору. Ко всему подходил со строгими мерками и никогда не шутил. Почему я должен думать об этом именно сейчас? Разве можно вообще что–либо принимать всерьез?.. А может просто сейчас необходим объект для выплескивания накопившейся злобы, а Джек оказался под рукой…

Кэрол вынула Джека из рукава: побег с возлюбленным, замужество и – свершившийся факт, против которого не попрешь. Эстер всегда придавала большое значение церемониям, поэтому ее горе по этому поводу лишь подогрела неприязнь Пола к молодому человеку. Нужды в побеге не было никакой, никто не собирался вставать на пути их брака, но у молодых были свои идейки по этому поводу – они клялись, что таким образом сберегли Полу и Эстер кучу денег связанную с приемом в честь свадьбы. На самом же деле им казалось, что побег будет выглядеть романтично. Поэтому они поженились без друзей и родственников – а что в этом может быть романтичного? Венчал их мировой судья. Нда…



Первые три года Кэрол работала секретаршей, чтобы они могли жить в доме без лифта на Дыкман–стрит, и чтобы Джек спокойно закончил юрфак в Колумбийском университете. Для Эстер с Полом это были тяжелые времена, потому что они никак не могли уразуметь насколько требуется их помощь. У молодоженов проявилось юношеское стремление к. независимости и поэтому они принимали все вещи с бесстыдной неохотой, словно бы делая одолжение. А может быть они так себя и чувствовали. Но Пол двадцать три года самоотверженно занимался своим единственным ребенком, поэтому ему нелегко было поверить в то, что можно наслаждаться жизнью в берлоге, находившейся на улице с кошмарным названием Дыкман–стрит, откуда никому не под силу вывести полчища тараканов. К счастью, когда Джек сдал экзамены и получил работу в юрконсультации, молодые переехали в Вест–Виллидж, поближе к его офису; квартирка находилась у самой железной дороги, но по крайней мере казалось несколько более приветливой.

Джек работал с пылом молодого человека своего поколения. Его стремления носили более сострадательный чем меркантильный характер. Богатство ему не грозило, но о Кэрол он вполне мог нормально заботиться; вполне возможно, что через определенное время они бы купили домик на Лонг–Айленде и завели детей. В конце концов Пол со всем примирился, примирился с присутствием Джека – потому что ничего другого не оставалось, потому что Кэрол казалось вполне довольной, и потому что он начал понимать, что слава Богу, что она не спуталась с каким–нибудь волосатиком–радикалом, или не вписалась в какую–нибудь психанутую коммуну, Темперамента на это у нее бы вполне хватило: она была умна, стремительна, целеустремленна, нетерпелива, к тому же в свое время она посвящала все свободное время движению «анти–истэблишмент». Наверное в колледже за два года студенческой активистской жизни она перепробовала различные наркотики, но сама не признавалась, а Пол спрашивать не рисковал. Она была сообразительна, но слаба, и могла позволить последнему, кто с ней говорил, убедить себя в чем угодно – ей было легче отдаться, чем что–либо объяснить. И наверное Джек Тоби оказывал на нее то постоянное, но не подавляющее влияние, которое ей было необходимо. Глупо было искать что–то еще, когда нормальная жизнь сама плыла в руки.

Джек носил очки в тяжелой черной оправе: они смешно сидели на его клювообразном носе. Он был темен и лохмат, а одевался с кошмарной небрежностью – по большей части его можно было видеть в том самом пиджаке, который сидел на нем сейчас – ворсистом твидовом цвета сигаретного пепла. Поцарапанные коричневые ботинки и мягкий приспущенный галстук; рубашка с расстегнутым воротничком. Пол видел Джека на работе и только тогда, в зале суда узрел чадо в деловом костюме; Кэрол потом объяснила, что Джек согласился одеться подобающим образом и сделать уступку внешнему виду только потому, что прекрасно знал отношение судей к неряшливо одетым адвокатам и их пристрастность к людям, нанимающим молодых адвокатов.

Жирный молодой человек появился в дверях, и узнав его, Джек подобрался. Доктор тоже заметил его и двинулся вперед.

– С вашей женой все будет в порядке, – обратился он к Джеку.

Пол медленно поднялся и Джек проговорил:

– Доктор, а что с моей тещей? – голосом, предопределявшим ответ.

Пол прочистил горло.

– Можно ее увидеть?

Голова врача крутанулась вбок.

– Вы мистер Бенджамин? Прошу меня извинить, но этого я не знаю. – Извинение было совсем неискренним. Врач выглядел каким–то поникшим, заметеленным, Голос его скрипел, усталость выпарила последние оставшиеся чувства. Похоже, ему было необходимо подзарядиться эмоциями.

– Я не могу… – Круглое молодое лицо врача внезапно обвисло. – Миссис Бенджамин мертва. Мне очень жаль.

Глава 4

На похоронах он все еще находился в тяжелой прострации, темной недоигранной фуге.

День был выбран неудачно. Жара рассеялась, перевернутый пласт куда–то подевался; день выдался солнечный, мягкий, успокаивающий. Обычно похороны ассоциировались у Пола с проливным дождем, поэтому мягкая грусть лишь усилила впечатление нереальности произошедшего трагедийного случая.

Тем первым вечером – Эстер умерла во вторник – его накачали наркотиками и Пол смутно припоминал поездку в такси на квартиру Джека. Зять уступил ему кровать и проснувшись утром, Пол обнаружил его в гостиной на кушетке: курящего с чашечкой кофе – Джек вообще не спал.

Из наркотического сна Пол выпал в реальность и почувствовал себя ни то, ни се: ни отдохнувшим, ни готовым к действиям. Незнакомая обстановка лишь подчеркивала ощущение экзистенциального сюрреализма: словно за полчаса до этого он родился, но родился взрослым и в мире чужеродном, мире незначительных, но остроумных поделок. Пол ничего не позабыл, но когда увидел сидящего Джека и начал разговор, то ему показалось, будто они актеры, разыгрывающие изо дня в день одну и ту же бесконечную сценку так, что слова уже давным–давно потеряли всякий смысл.

Следователи прислали поверенного, дабы получить подпись Джека на канцелярской форме для вскрытия, на что Джек сразу же сказал, будто это безжалостный абсурд, потому что насильственные преступления со смертельным исходом автоматически снимаются с обследования. Медицинский эксперт объявил, что тело выдадут в четверг: в какую похоронную контору его направить?

Тривиальность. Механические детали, Решения, которые необходимо принять. Состоится ли религиозное отпевание? Если нет, как тогда проводить похоронную церемонию?

Эстер не была набожной; Пол также. Их религиозность определялась индифферентными еврейскими семьями, которые были целесообразно незаинтересованным в процессе, Даже политические симпатии и благотворительные интересы лежали вне сектантской сферы: супруги не поддерживали ни сионизм, ни Храм–Бнай Брита.

Но все–таки в конце концов Джек позвонил кому–то и узнал имя одного раввина.

Это было сделано, потому что таким образом решалось множество проблем, и потому что Эстер всегда любила церемонии.

– Это то немногое, что мы можем сделать, – как–то не очень понятно произнес Джек – что еще можно было сделать для нее? – и Пол неохотно, но все–таки согласился, потому что объективных причин для возражения не было, а энергии для споров не осталось. Сохраняется капелька здравого рассудка лишь потому, что приходится принимать множество идиотских решений. Где должно состояться погребение? Где отпевание? Кто будет приглашен? В конце концов Пол понял, что распорядитель лично позаботился практически обо всем, а остальное отпало за ненадобностью: ближайшие друзья звонили выражая соболезнования, а под конец Пол сообщал им, что церемония состоится в пятницу в два тридцать, давал адрес похоронного бюро и тупо слушал повторы сожалений.

И все же количество пришедших его удивило. Раввин, который вообще не знал Эстер быстро оттарабанил положенное с простенького помоста в покойницкой. Наконец все вышли на стоянку Амстердам–Авеню, где произошло отлично организованное действо по розыску мест в лимузинах и порядка в котором должен был следовать траурный кортеж. На пути к своим машинам Сэм Крейцер и Билл Данди остановились возле Пола, чтобы притронуться к его руке и пробормотать положенные в данном случае слова. Было еще несколько сослуживцев и даже – к удивлению Пола – клиент – Джордж Эн, китайский исполнительный вице–президент «Амеркона», с которым они с Сэмом Крейцером завтракали во вторник.

Пришли две пары, живущие в одном с Бенджаминами доме, а также куча кузенов, племянниц и племянников из Манхэттена и Квинс, невестка Эстер из Сиракуз, представляющая брата Эстер – Майрона, находящегося на дипломатическом посту в Малайзии и поэтому не приехавшего. Но который тем не менее прислал самый грандиозный из живых букетов.

Пол обнаружил, что стоит возле могилы, каталогизируя пришедших, словно ставя хорошие оценки тем, кто решился прийти.

Окошко в гробу было закрыто. Пол не видел жену с того времени, как во вторник утром вышел из квартиры; она в то время бродила с пылесосом из комнаты в комнату. У него напрочь отсутствовало всякое желание обозревать ее останки, и поэтому он страдал от объяснений «покойницкого профессора», объяснявшего почему следует поступить именно таким образом. Оказывается, нападавшие очень сильно повредили лицевые мускулы, но кроме этого постарались патологоанатомы, тоже порезавшие тело прямо скажем основательно, и хотя и была возможность похоронщикам сложить все, что оставалось во вполне приличную кучку, все же это было хлопотно, да и дорого. Когда они уходили, Пола поразила резкость с которой Джек отозвался о «пластической хирургии над мертвыми» – этот тон не был похож на обычный тон зятя, он выдавал напряжение, в котором тот находился. Всю прошедшую неделю он был крайне восприимчив к поведению окружающих – наблюдал за реакциями людей на происшедшие события, не отдавая отчета в своих реакциях. Как будто настоящая реакция должна была еще наступить; он существовал в эмоциональном хиатусе, ожидая взрыва чувств или громовых рыданий – неважно чего. Он бы не удивился, если бы вспыхнул как бенгальский огонь.

Джек стоял рядом с Кэрол, держа ее за руку. Девочка застыла, протестуя против происходящего. Как и отец, она еще не свыклась с неизбежностью, но в отличие от него спряталась в непрошибаемую скорлупу. Ее глаза выражали ничем не прикрытое возмущение. Как жутко она выглядит, думал Пол; она стояла поникнув, словно воронка от бомбы, лицо залепляла волна упавших тяжело–влажных волос. Обычно мужчины на нее заглядывались, но теперь же Кэрол выглядела старой, недоступной, фурией: сирота да и только.

Это конечно результат применения наркотиков; ее пичкали успокаивающим первые три дня без передышки, потому что как только переставали давать лекарства, она сразу же скручивалась подобно часовой пружине и стойло притронуться к напряженному телу, как оно гальванически подергивалось. Вчера, например, Пол взял дочь за руку, попытался установить какой–нибудь контакт: ладонь оказалась ледяной и Кэрол тут же выдернула ее, сжав губы, и отвернулась. Она не пребывала в полном шоке – говорила голосом, которому не доставало ее обычной экспрессивности – но Пол все равно страшно за нее переживал. Джек согласился, что если через пару дней не наступит улучшение, ее следовало показать сведущему психиатру. Но быть может после похорон, она начнет приходить в себя.

Гроб опустился в могилу, веревки вытащены, раввин прекратил говорильню, люди стали расходиться. Несколько человек подошли к Полу и Кэрол, другие же – те, которые не выносили вида чужого несчастья – быстро уходили, стараясь не показать, что спешат удалиться.

Генри Айвз, старший партнер фирмы остановился, чтобы сказать:

– Разумеется, вы можете не появляться на работе, пока не почувствуете себя способным продолжать. Скажите, Пол, что мы можем для вас сделать?

Бенджамин покачал головой и произнес полагающиеся благодарности, и посмотрел вслед ковыляющему старику с лысиной и полагающимися старческими пятнами. С его стороны было очень любезно появиться здесь, хотя подобные напоминания о бренности земной жизни были со всем ни к чему: Айвзу семьдесят три.

Джек сказал:

– Мы тоже можем отправляться.

Пол взглянул на гроб в могиле.

– Похоже на то.

– Ты уверен, что не хочешь побыть у нас еще несколько дней?

– Уверен. Вам здесь и так негде спать. К тому же в переполненной квартире, когда все на нервах… – откликнулся Пол.

Он почувствовал каким облегчением для Джека стала его несговорчивость.

– И все–таки, останься хоть на вечер. Что–нибудь сообразим на ужин.

Под этими лампами ссадины на лице Кэрол, замазанные косметикой, стали отчетливо видны. Она села на кушетку, скрестила ноги и наклонилась вперед, будто ее мучила страшная боль в животе.

– Сейчас–сейчас, что–нибудь приготовлю.

– Не волнуйся дорогая, я сам все сделаю.

– Нет. – Сказала как отрезала. – Я сама.

– Хорошо. Только успокойся. – Джек сел с ней рядом и обнял за плечи. Она не пошевелилась.

– Может позвонить доктору Розену? – спросил Пол.

Услышав это, Кэрол посмотрела отцу прямо в глаза.

– Я в полном порядке. – Она вскочила и вышла из комнаты, тяжело ступая на пятки. Пол услышал, как на кухне что–то разбилось.

– Отлично, – пробормотал Джек. – Главное вывести ее из системы, – Он осмотрелся. – Я удивлен, что здесь не слишком большой бардак. И что нас не ограбили.

– Что? Почему?

– Потому что налетчики всегда читают сообщения о похоронах. Таким образом они узнают, что дома никого нет.

– Ограбление? Днем?

– Большинство налетов совершается в дневное время. Именно тогда людей обычно не бывает дома. Молодчики, напавшие на ма и Кэрол тоже действовали днем.

Пол снял черный пиджак и уселся на диван в одной Рубашке.

– Она еще что–нибудь вспомнила? Например, как они выглядели?

– Не знаю. Она не хочет об этом говорить, а я не имею желания давить. Она вспомнит все, конечно вспомнит – амнезии у нее нет. Сейчас она сознательно подавляет все, что связано с этим кошмаром в сознании. И это естественно.

– Да, конечно. Но ведь полиции нужны зацепки, чтобы продолжить расследование.

– Сегодня утром я разговаривал по телефону с лейтенантом Бриггсом. В понедельник утром мы отвезем Кэрол в участок, чтобы она просмотрела их альбомы: может быть кого–нибудь узнает.

– Она вообще хоть что–нибудь говорит?

– Прошлой ночью кое–что сказала. Это когда лейтенант пришел в больницу. Я был ему благодарен за то, что он очень мягко все выпытывал. И вытянул из Кэрол то, чего я бы никогда не добился. Настоящий профессионал – побольше бы таких.

– Что именно она сказала?

– Что нападающих было трое. То есть троих она видела. Молодые, возможно даже подростки. Сказала, что они – почти все время смеялись. Как истерики.

– Наркотики?

– Похоже на то. Даже наверняка. Либо наркоманы, либо абсолютно психически ненормальные, но это вряд ли, потому что тогда их давным–давно уже отвезли куда следует, а не оставили бы шляться по улицам.

– Кэрол сказала, как именно они попали в квартиру?

– Лейтенант выпытал. Я понял так, что Кэрол и ма только что вернулись из супермаркета. Поднялись в квартиру, и через несколько минут кто–то постучал в дверь и сказал, что это посыльный из магазина. И когда дверь открыли, на пороге стоял пацан с большим бумажным пакетом. Ма решила, что это прислали бакалею, поэтому и впустила парня. Как только он вошел в квартиру, как кинул пакет на пол – полицейские обследовали его на предмет отпечатков пальцев, но на бумаге они не очень, хороши, получились только смазанные. В общем, парень вытащил нож, и тут же за его спиной появилось двое дружков. Один из них схватил Кэрол, а двое остальных стали избивать ма, стараясь узнать, где она хранит деньги.

– Она никогда не хранила в квартире больших сумм.

– В сумочке оказалось три или четыре доллара – позже она собиралась сходить в банк. А у Кэрол одиннадцать долларов и два жетона на метро: Мы здорово экономили в последнее время – купили эту мебель и платежка оказалась несколько большей, чем предполагали.

– Итак, – произнес Пол медленно, – когда эти мерзавцы поняли, что поживиться нечем, они пришли в исступление, так, что ли?

– Видимо так. Торчали они судя по всему на амфетаминах, по крайней мере так все выглядит. Иногда хихикали, и почти все время смеялись. Кэрол сказала, что это было хуже всего – непрекращающийся смех. Мне кажется, причина – почему они не избили так же сильно как ма, состоит в том, что когда Кэрол увидела, что делают с ма, то не выдержала и выключилась. Видишь ли, она не помнит, что дальше происходило. Когда Кэрол очнулась, грабители уже ушли, У нее хватило сил добраться до телефона и вызвать полицию.

Пол стукнул кулаком по колену.

– Они взяли портативный телевизор и еще кое–что. Как думаешь, может, кто–нибудь видел, как они вытаскивали эти вещи из дома?

– Видимо никто. Судя по всему, эти трое шатались возле супермаркета и заметили, что ма с Кэрол выходят без покупок. Значит, им должны были все доставить на дом. Тогда вся троица пошла за ними до дома. Ты помнишь, как швейцар встречает всех, называя по имени? Поэтому они без труда узнали то, что им нужно: швейцар прокричал: «Добрый день, миссис Бенджамин!», а возле звонка написан и номер квартиры. Таким образом узнав фамилию и номер квартиры, лейтенант Бриггс решил, что они отправились в заброшенный дом на Семьдесят первой улице, находящийся на полпути к тупику. Не трудно забраться в заколоченный дом и из него залезть в задний двор вашего дома – по подвалу. И затем им оставалось лишь вломиться в ваш подвал. Этот путь похоже используется сейчас постоянно. На твоем месте я бы поговорил с управляющим, чтобы на окошки подвала навесили железные ставни, или по крайней мере поставили решетки.

– Это называется запирать сарай, после того как увели лошадь.

– Не думаю, что это последний такой случай, па. В той кастрюле, в которой все мы потихоньку варимся, подобные вещи происходят каждые несколько минут.

Пол едва заметно кивнул.

– Просто в это трудно поверить. Вот что я никак не могу уяснить – как могло произойти столь бесчеловечное безобразное богомерзкое преступление?..

– Знаешь, па, не думаю, что оно было умышленным. Мне кажется, человек не станет убивать другого собственными руками, если не озлоблен до предела или не накачан наркотиками до состояния, когда уже не может отвечать за свои поступки. Убьет, но не голыми руками…

И тогда Пол почувствовал: мгновенный, сильнейший удар ослепляющей ярости. И процедил сквозь зубы:

– Значит, ты так их защищаешь?

– Что?

– Таковы постулаты твоей защиты? они не отвечали за свои действия. – Он зло передразнил голос Джека: – Ваша честь, они не понимали, что…

– Па, минутку, минутку…

– …делали. Мне плевать на то, как ты это дерьмо называешь, но для меня это обыкновенное хладнокровное убийство и если ты думаешь…

– Я не думаю, – холодно отреагировал Джек. – Я знаю. Разумеется, это было убийство.

– Не смеши меня. Я видел тебя в суде, видел как ты пытался выставить своих маленьких паскудных клиентов невинными жертвами. Не хочу…

– А теперь выслушай меня, па. Кто бы не избил ма и Кэрол – эти люди виновны в преднамеренном убийстве. Это закон – закон о тяжких преступлениях. Любая смерть, явившаяся следствием нанесения особо тяжких увечий, констатируется как преднамеренное убийство, даже если смерть наступила случайно и не была задумана, что в нашем случае не имеет значения. Эти люди совершили особо тяжкое преступление – нападение, с намерением совершить ограбление – и виновны в преднамеренном убийстве, виновны дьявол их раздери. Боже мой, да неужели ты считаешь, что я стану с этим спорить? Серьезно считаешь, что…

– Да, серьезно считаю! – прошипел Пол со злобной яростью и задохнулся. – Неужели, ты думаешь, что твои голубиные адвокатские извороты смогут все объяснить? Неужели считаешь, что эти скоты заслужили твоих сложнейших объяснений не менее сложных законов?

– Тогда, что ты предлагаешь? – Голос Джека был холоден, спокоен, взвешен. – Поймать их и подвесить на ближайшем фонаре, так что ли?

– Этого они как раз и заслужили. Да на них надо устраивать охоту как на бешеных псов и отстреливать при появлении в зоне выстрела. Их надо…

– Ты просто себя накручиваешь, па. Это никого еще до добра не доводило. Я чувствую то же, что и ты, понимаю, через что тебе приходится проходить. Но их – этих сволочей – даже еще не поймали, а ты уже волнуешься оттого, что какой–нибудь умненький адвокатишка сможет добиться для них смягчения приговора. Зачем сгущать краски ненужными домыслами? Этих парней не поймали, и если полиции будет известно столько же, сколько сейчас, то их никогда не поймают. Зачем расстраиваться из–за превратностей правосудия, которое еще не появилось в поле зрения?

– Да затем, что я видел, как все происходит на самом деле! Даже если полиция их схватит, они вывернутся и выйдут из участка через заднюю дверь – обратно, на улицы. И в большей степени это происходит из–за таких спокойных засранцев типа тебя! Неужели ты никогда не задумывался над тем, что делаешь?

– Задумывался. – Джек повернул голову в сторону кухни. – Может быть, на какое–то время прервем нашу содержательную беседу?

– Из чего же вы ребята сделаны? Да на твоем месте я два дня назад подал бы заявление об увольнении и перевелся бы в контору окружного прокурора. Как тебя хватает на то, чтобы возвращаться в свой офис и продолжать защищать этих маленьких вонючих чудовищ?

– Все не так просто и тебе это отлично известно.

– Неужели? – спросил Пол. – Может быть это и есть наша главная промашка? В том, что мы сидим покачивая головами и с горечью объявляем всему миру, что все видите ли не так просто? Черт, да может быть на самом деле все именно просто, а у нас просто духу не хватает это признать?

– А тебе значит хочется нацепить пояс с шестизарядными револьверами как в вестерне, отыскать и пристрелить их на месте, так я понимаю?

– На данный момент, – отозвался Пол, – именно этого мне больше всего хочется. И я не уверен на сто процентов, что это неверный путь.

– Я неплохо слышу, так что орать не обязательно.

– Извини, – фыркнул Пол.

Джек сидел в своем помятом черном костюме; волосы его стояли дыбом, а глаза отражали горечь, которую Пол понял и прочувствовал.

Пол чересчур долго всматривался в лицо Джека, и поэтому тот не выдержал и подошел к бару.

– Хочешь выпить?

– Одну можно пропустить.

– Могу поспорить, ты думал, что не предложу. – Слишком короткой была его улыбка. Он открыл дверцы бара и налил два полстакана виски. Ни добавок, ни льда. Один стакан Джек протянул Полу, подошел и снова сел на кушетку.

– Прошу прощения за покровительственный тон. Похоже, я старался тебя утешить – не успокоить, нет, просто столько отчаяния вокруг, оно в самом воздухе, которым мы дышим, что мне самому хотелось успокоиться. Это нормально?

– Разумеется. Прости, что взорвался. – Но сейчас они говорили друг с другом, словно осторожные незнакомцы. И Пол не знал стало ли лучше после «объяснения».

Джек задумчиво произнес:

– Я всю неделю вспоминал одно происшествие – а, это случилось не то два, не то три года назад. Было где–то около полуночи или чуть больше полуночи, не помню точно. Я задержался в городе по делу с каким–то клиентом, а ночь была чудесная, поэтому я решил пройтись. И возле Брайтонского Парка наткнулся на молоденькую девушку, совсем пацанку. Она… на нее страшно было смотреть – полностью уничтожена. Оказалось, ее изнасиловала какая–то компания прямо здесь же в парке. Я дал ей денег на такси и посоветовал обратиться в полицию. Не думаю, что она воспользовалась бесплатным советом.

– Почему?

– Она была шлюховата, не совсем, но такая… ветреная. И вполне возможно групповое изнасилование не показалось ей чем–то уж совсем их ряда вон выходящим. По крайней мере убивать за это не стоило. По ее меркам. Конечно, она злилась на этих ребят, но не сходила с ума от ненависти. Понимаешь о чем я?

– Не очень.

– Я веду к тому, что большинству вещей сейчас не придают особого внимания – весь серьез, что был раньше – испарился. Либо это воспринимается нормально, как должно. Знаешь, что мне сказала эта девчонка? Что будь у нее больше мозгов, она не пошла бы в парк в такое время. То есть она практически винила во всем саму себя. То есть если бы она не пошла гулять – ее бы не изнасиловали. Мы живем в странное время.

– Не хочешь ли ты сказать, – едва выдохнул Пол, – что мать Кэрол сама спровоцировала нападение?

– Нет конечно. Не передергивай и не срывайся. Но думаю, что если бы вы жили словно в осажденной крепости: смотрели бы в глазок, не впуская бы в квартиру незнакомцев, поставили бы на дверь дополнительные задвижки, не выходили бы из дома не прихватив злобнейшую собаку – то наверное (в том случае, если бы вы действительно избрали такой способ существования в этом мире) ма была бы жива, но кто сможет вытерпеть такое издевательство над собой?

Пол прекрасно знал людей, которые терпели и не такое.

– Слушай, па, я знаю, что сейчас, конечно, не время, но через определенный промежуток, ты станешь вспоминать это как трагический несчастный случай – будто она умерла от болезни, или потерявший управление автобус сбил ее на улице, незачем накручивать себя, требуя крови и воздаяния. Даже если полиция поймает трех ублюдков и запрет их в тюрьме до скончания их века – это все равно ничего не изменит.

Пол дожидался неизбежного «ее это не вернет», но Джек не произнес этих слов; может, он и не был таким уж болваном и любителем затасканных клише.

– Нам обоим придется смотреть правде в глаза, – бубнил зять не переставая. – В наше время по неволе станешь чувствовать себя неполноценным, если в три секунды не способен открыть замок пластиковым календарем – любой парнишка с улицы сделает это элементарно. Тебе известна статистика преступления? Я каждый день слышу ее от одного кисляка из конторы окружного прокурора. В Нью–Йорке каждые двенадцать секунд совершается нападение или ограбление, то есть в прошлом году зарегистрированных преступлений было что–то около семидесяти тысяч, а ведь это лишь половина всех преступлений – о многих мы даже ничего не знаем. Теперь тяжкие преступления: аресты по уголовным делам проводятся в одной шестой случаев, а в тюрьму попадает лишь треть из этой шестой части. Разумеется, за убийства сажают намного больше – полиции удается раскрыть восемьдесят процентов преступлений со смертельным исходом – и все–таки в городе ежедневно происходит три убийства. Ты и я, Кэрол и даже ма – теперь статистика. В одной проклятой амбарной книге. Вот почему так чертовски трудно держать себя под контролем. Для тебя и меня это самая губительная вещь в жизни – для копов же ежедневная рутина, то, с чем они сталкиваются каждый час, так что привыкают и смиряются…

Пол почувствовал как яд вливается в его нутро.

– Спасибо тебе Джек, ты просто льешь бальзам на мои раны…

– Прости. Не хочу выглядеть этаким пророком. Но все–таки работаю в этом дерьме – по крайней мере нахожусь на периферии событий, и мне приходится ежедневно сталкиваться с полицейскими. Поэтому считаю, что ты должен подготовиться к тому, что это дело так и не сдвинется с мертвой точки. Живи, хорошо? Не хорони себя заживо.

– А почему бы, – медленно произнес Пол, – мне и не похоронить себя заживо?

– Не желаю больше этого слышать.

Он неуклюже встал со стаканом: голова его моталась из стороны в сторону, как у вымотанного бойца на ринге, старающегося поточнее установить местоположение своего противника.

– Я ведь не о самоубийстве говорю, совсем не об этом.

Но он продолжал думать об этом обсасывая подробности. Дышал он неглубоко и часто, глотка сжалась, кулак разжался.

– Я никогда в жизни не ударил человека по злобе. Никогда не назвал черного «ниггером» и не украл пенни. Отдавал деньги и время другим.

– И вот благодарность, – пробормотал Джек, – я понимаю тебя, па. Все это так, и ответа не найти.

– Есть единственный ответ, который необходимо отыскать. Мне нужны эти трое убийц.

– Вполне возможно, что их и схватят. А может и нет. Но если они останутся на свободе, что ты намерен предпринять? Повернешься спиной ко всем тем принципам, которые исповедовал в своей жизни? Или присоединишься к Розгарям или Ку–Клукс–Клану?

– Не знаю, что, – тупо произнес Пол, – но по крайней мере что–нибудь да сделаю.

– Или наймешь частного сыщика? Или купишь пушку и сам примешься их выслеживать? Такие штуки, па, только по телеку показывают.

– А что, ты подсказал неплохие варианты. Может детектив и помо…

– Частные сыщики, па, в реальной жизни совсем не то, чем их выставляют в кино. Обычно они занимаются добыванием сведений для разводов, или же обеспечивают людей охраной – точнее банки – или занимаются промышленным контршпионажем. Никакой частный сыщик не станет расследовать дело об убийстве, а если и станет, то он никак не сравниться с мощью и организованностью полицейского механизма.

– И его наплевательским отношением к людям.

– Я бы этого не сказал. Помнишь того копа, который сидел с нами в больнице?

Пол даже припомнил имя; Джо Чарльз.

– Это был всего лишь патрульный.

– Конечно. Но ко всему прочему это был человек. И ему было не наплевать, па. Конечно, кое–кто из них берет взятки, а кому–то на все насрать, но копы совсем не те свиньи какими они нам кажутся в колледже.

– Да не наставит он тебя! – прорычал Пол. – И все–таки твоя защита не меняет того факта – если я правильно истолковал твои слова – что эти животные никогда не понесут наказания! Никогда не предстанут перед судом!

– Перед судом или судом мести?

– Какая разница как ты это назовешь?

Джек покачал головой.

– Я лишь сказал, что ни тебе, ни мне никогда не представится шанса как–нибудь в этом поучаствовать. Я имею в виду месть. Мы же не можем действительно бродить по городу и искать убийц. Ты задумайся над этим. Только на секундочку. Мы даже не будем знать с чего и откуда начинать.

– Значит ты предлагаешь попросту обо всем позабыть. Лечь в постельку и с головой укрыться звуконепроницаемым одеялом.

– Или написать в «Таймс» письмо, Эта фраза заставила Пола взглянуть на зятя: он не ожидал от Джека подобного сарказма.

– Похоже, ты прав, – произнес он, – похоже, ты действительно прав.

– Придется привыкать, па.

– По крайней мере можно постараться.

Глава 5

Этой ночью он совсем не спал; правда и не надеялся. Наготове всегда капсулы хлоралнибрата. Ему не хотелось их принимать Пол чувствовал, что чем дольше он станет накачивать себя наркотиками, чтобы забыться, тем сильнее будут мучить его демоны: лучше уж повстречаться с ними лицом к лицу и разом покончить с этим.

Это была первая ночь, которую он провел в своей квартире с момента убийства. Из дома Кэрол Пол убрался рано, еще до захода солнца. Он не планировал столь быстрого отступления, это вышло само собой, вылезло из спора: Кэрол сомнамбулистически сервировала нечто несъедобное, и они втроем сели за стол. Возили еду по тарелкам и почти не разговаривали. Джек было встал и поставил пластинку Малера, но через несколько минут снова поднялся и выключил. В такое время слушать музыку вовсе не хотелось – тяжелые звуки лишь усиливали уныние; тривиальные же казались насмешкой.

В подобных обстоятельствах тишина скверно действовала на желудок, поэтому в конце концов разговор все–таки начался: бессмысленный, вымученный. О важных вещах говорить не было никаких сил, даже думать не хотелось. Поэтому вся троица старалась говорить о чем–нибудь безличном, но напряжение оказалось слишком велико, поэтому беседа волей–неволей переползала на более домашние темы: останется ли Пол в квартире, должны ли они сами позвонить в полицию, узнать как продвигается дело, или ждать, пока полицейские соизволят им доложиться.

В конце концов, снова начался спор о каре против реальности, Пол вскочил на ноги, чтобы сказать что–то очень злое, и тут Кэрол услышав его дрожащий голос зажала уши ладонями, захлопнула глаза и издала душераздирающий вой…

– Тебе лучше уйти, – сказал Джек.

– Лучше мне подождать, пока придет врач.

– Нет, думаю, это больше ее расстроит. Ты должен в конце концов понять…

Джек дал ей успокаивающее и уложив в постель, пока Пол звонил доктору Розену, и вот Джек поднял пиджак Пола и протянул ему, сказав:

– Не хочу выглядеть жестоким…

– Черт, я ведь все–таки ее отец!..

– Сейчас, скорее воспоминание о матери.

Ядовитое замечание уже готово было сорваться с языка – что–то о лицензии на кабинетную терапию – но Пол не позволил. Джек и так был чересчур раним, а за сегодня сказано было немало гадостей.

Поэтому он ушел; в горле стояла желчь. Такси подвезло его от Горацио–Стрит до Вест–Сайда. Он вышел на углу Семидесятой и Вест–Энда, перешел авеню по сигналу светофора и прошел полквартала подозрительно вглядываясь в каждое встречное лицо.

Ночной портье открыл ему дверь и приветливо кивнул, словно ничего особенного за эти дни не произошло. А может он ничего не знал? Пол автоматически остановился у почтового ящика. Он был до отказа забит маленькими плотными конвертиками – выражениями соболезнований. Он положил их в карман пиджака, запер ящик и прошел по коридору к лифту. Половину пути он проехал с пожилой парой, с которой изредка здоровался – их имен он не знал. Даже если они и читали что–нибудь в газетах, то связи никакой не усмотрели; поэтому спокойно пожелали доброй ночи и вывели в коридор пекинеса, который тут же начал отфыркиваться и рваться с поводка. Пол поднялся на двенадцатый этаж, вложил ключ в скважину замка чувствуя как напряглись мышцы живота и ввалился в квартиру, не представляя на что может наткнуться.

Под дверь кто–то подсунул записку. Она лежала на коврике. Пол наклонился, чтобы поднять ее готовый к вспышке ярости, подозревая, что это может быть угрожающее письмо от убийц. Но это оказалась карточка с соболезнованиями от Бренштайнов, живущих рядом. Он добавил ее к пачке вынутой из кармана, кинув ее на трюмо в фойе.

В эту квартиру они въехали после того как Кэрол поступила в колледж и стало ясно, что она больше ни за какие коврижки не согласится жить с ними вместе. Так что в квартире была лишь не слишком большая гостиная, угловая спальня и ванная комната с кухней, находящейся по другую сторону фойе. Дому было лет сорок или пятьдесят: квартиры здесь были с высокими и многочисленными шкафами даты выпуска дома – странной формы, шедшими по всем стенам на фут не доходя до потолка. Дом был достаточно стар, чтобы иметь ванную на когтистых лапах, но она подходила ко всей остальной обстановке. Квартира была небольшой, но удобной и множество окон выходили на длинный ряд перестроенных домов на другой стороне Семьдесят первой улицы.

Пол пинком захлопнул дверь, заглянул на кухню и прошел в гостиную. Все было аккуратно прибрано. Неужто полицейские позаботились об этом? Убиралась явно не приходящая по понедельникам служанка. Пол сердито нахмурился: он надеялся увидеть полный разгром, чтобы самому все почистить.

Запах Эстер витал в воздухе, но он его не взволновал. Пол прошел по комнатам, надеясь что–нибудь почувствовать. Казалось, будто его подсознание, опасалось за его рассудок и удерживало его от этого.

В поле зрения появилась нечто непривычное глазу и Пол не сразу сообразил, что именно. Ему пришлось внимательнейшим образом осмотреть каждый предмет… стулья, сервировочный столик, книжный шкаф, телевизор, кондиционер в окне…

Взгляд скользнул обратно. Телевизор, убийцы украли телевизор.

Это был центр, стоял в углу, там, где когда–то горбился портативничек. Этот же был цветной – со встроенным стереопроигрывателем и радио. Пол в несколько шагов пересек комнату. На нем лежала записка:

«Пол. Надеемся, что это хоть как–то скрасит твое одиночество. С глубочайшим сожалением.

Конторские Ребята.

Р. S. Холодильник мы набили».

Это его добило: он зарыдал.

У них никогда не было цветного телевизора, поэтому Полу никогда не удавалось посмотреть хорошие цветные передачи. Правда несколько раз он видел по плохо настроенному телевизору, висящему над стойкой бара футбольные матчи и несколько раз у друзей на огромном экране – церемонию вручения «Оскара». Двадцать минут Пол переключал каналы, стараясь отыскать что–нибудь развлекательное. Он был чересчур перевозбужден. Выключив наконец телевизор, он подумал о том не выпить ли, но решил этого не делать.

Зазвонил телефон. Джек.

– Доктор Розен только что ушел. Выписал несколько сильных снотворных. В понедельник утром Кэрол придется пойти на собеседование с психиатром.

– Что ж, на данный момент, может это и хорошо…

– Надеюсь, беседа поможет ей выбраться из пропасти, в которую она скатывается. По крайней мере, буду держать кулаки. Розен сказал, что знает отличного врача.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Чертовски мило с его стороны, что он пришел. Найдется ли еще человек, который в пятницу вечером сможет оторваться от отдыха.

– Он был нашим семейным врачом почти двадцать лет.

– Ладно. Если будут перемены – дам тебе знать. Сейчас она спит – ее хорошенько накачали. Бедняжка. Блин, какая все–таки это мерзость!.. А ты как? Я имею в виду квартиру. Если хочешь, можешь вернуться и переночевать у нас. Наверное, там очень одиноко…

– Придется привыкать – ничего не поделаешь. Лучше раньше, чем позже.

– Па, нет нужды перенапрягаться с самого начала.

– Все будет в порядке, – зарычал Пол. – Возможно, зайду завтра, взгляну как там Кэрол…

– Отлично.

После того как трубка была повешена, квартира показалась Полу совсем опустевшей. Он изменил только что принятое решение и сделал себе выпить. Держа стакан в одной руке, он прошествовал в спальню, сел на кровать, рванул узел галстука, потом наклонился и принялся развязывать шнурки ботинок.

Скинув их, он протянул руку за выпивкой и внезапно услышал свой крик.

Пол не мог этому поверить. Обычно он стойко переносил удары судьбы, не вынося слабостей. Он сидел застыв как камень, чувствуя как его крутит, и ужаснулся оттого, что ему страшно захотелось сделать что–нибудь сумасшедшее, дикое, жестокое – раздавить кого–нибудь в лепешку.

Он принялся ритмически колошматить кулаком по матрасу. Потом опустился на одно колено и грохнул по кровати. Кулаку не стало больно, да и матрасу тоже, и через мгновение Пол уразумел, что в его нынешних действиях не будет удовлетворения. Он вспомнил одного паренька в старших классах, который кулаком пробил дверную панель одного из классов. Правда он запамятовал, сделал ли парнишка это на спор иди просто от злости: он был одним из «качков», которых все боялись – здоровенный лоб. Пол подумал было тоже врезать по двери, но испугался боли. Ему вовсе не хотелось ломать руку.

Молоток, подумал он. Наверное, это было бы славно – так врезать, чтобы отдача замучила – посильнее чтоб…

А по чему врезать–то? Поломать мебель? Изгваздать стены?

Мозг снова нарушил его грандиозные планы. Ночью он стал и принял душ. Лежа и высыхая, он подумал о том, что было бы неплохо, если бы Эстер оказалась рядом. Он мог бы на нее наорать, и тогда бы ему полегчало.

На прошлой неделе он стал замечать как она располнела – как плоть ее увядшей груди и рук вываливается из лифчика, какими толстыми стали ее ляжки, талия и бедра, как под подбородком объявилась мягенькая подушечка жирка. Что ж, ей было сорок шесть, она была на год и один день моложе Пола – Водолеи.

Водолейный водевиль, подумал он. Невыполнимые обещания молодости, которые после свадьбы без вспышек заняли свои места в семейной жизни. Парочка спокойно старела и жирнела. Они были странно старыми, всегда старыми – казалось, никогда не были молодыми.

Поначалу Эстер была привлекательной девушкой. Она грациозно двигалась, и с языка ее не слетали те гадости, которые так и вертелись у большинства девушек той поры. Полу казалось, что они понравились друг другу с первого взгляда. Они и дальше нравились друг другу. Ссор и даже битв было всего несколько– это удивительное обстоятельство зависело оттого, что они оба были сдержанными людьми и долго накалялись, прежде чем дать парам выйти, а когда паров становилось чересчур, обычно находились иные пути для удаления – через контору, работу, добровольные группы по помощи населению, в которых Эстер работала почти полный день, а Пол столько, сколько мог.

Оглядываясь назад, Пол с огорчением подумал о том, что жизнь была для них обоих чересчур ровной. Откуда печаль? Оттого, что он не любил свою жену, или оттого, что любил? Ничего не осталось – лишь пригоршня несбывшихся надежд. Но они давным–давно угасли, и смерть Эстер была всего лишь знаком пунктуации. Почти все время их отношения напоминали крепкую, хорошую дружбу, совсем не такими представлялись они в дни юности, но единственно для их способностей возможными. Они ни в чем друг друга не упрекали; и все–таки когда кто–нибудь из друзей или знакомых отзывался о своих половинах с горячей любовью или нежностью, Пол испытывал зависть.

И что теперь он станет делать на уик–эндах? Конечно, их совместное проживание не очень–то напоминало рекламу, но Эстер стала условием – и необходимым – его существования. Оказалось очень важно иметь кого–нибудь рядом. Теперь Пол понимал, что приходилось выносить его отцу, который большую часть своей жизни прожил в одиночестве.

И снова на него накатило: перехватило дыхание, появилась изнурительная ярость, захлестнувшая каждую мышцу.

Пол вяло выкарабкался из–под смятых простыней и прошел в ванну; зажег свет и уставился на свое отражение в зеркале. Седеющая шевелюра на макушке совсем прохудилась. Пятна, покрывавшие щеки и руки увеличились в размере и объеме. Глаза были в красных прожилках, на лице и шее появились глубокие морщины, а внизу живота стал намечаться выпуклый подсумок, от которого на бока нависали жировые складки, Использованный, никому не нужный каркас. Пол прошел в кухню, еле–еле передвигая ноги, налил новую порцию мартини – десять к одной части воды – не стал утруждаться со льдом и прошаркал обратно в гостиную. Сев, он внезапно осознал, что впервые за многие годы, бродил голым по квартире. Ни ему, ни Эстер так и не удалось преодолеть невинную стыдливость: переодевались они обычно в ванной и никогда не ходили голыми в гостиной или кухне.

По телу яростно ползли мурашки. Пол взял со стола новый, непрочитанный журнал, открыл его наугад и пробежал глазами длинный параграф, а потом вернулся к началу, открыв для себя, что совершенно не вникает в суть слов. После второго неудачного раза, он сдался и закрыл журнал.

Пора было прекращать всю эту ерунду. Пора было начать что–нибудь делать. Пора было придумать какой–нибудь план.

Он решил утром позвонить в полицию. Может быть, их надо постоянно подгонять?..

Пол проглотил половину мартини и по новому оглядел комнату стараясь представить как именно здесь все произошло. Где они это сделали? На ковре? Прямо здесь, на кушетке? Он попытался воспроизвести сцену.

Это оказалось непросто. Пол никогда не видел настоящего насилия, кроме как в кино или по телевизору.

До того как все произошло, он был даже тайно убежден, что большая часть рассказов про насилие – надуманна: он не мог поверить в то, что мужчины созданы для того, чтобы постоянно убеждать себя и всех в своем «мачизме» – мужественности и жестокости окружающего мира. Интеллектуально это еще можно было понять, но в фантазиях и снах, в глубине души не верил в то, что насильники и убийцы существуют по–настоящему. Пол всю свою жизнь прожил в мировой Столице Греха, кроме тех двух лет, что они пробыли вне, но в непосредственной близи от нее, и все–таки никогда своими глазами не видел ни единого акта насилия, кроме уличных перебранок шоферов с пешеходами, которые так сильно на него действовали, что и он в непонятной злобе принимался орать на водителей такси и колошматить по крыльям автомобилей кулаками. Ни разу не видел букмекера, не знал ни одного гангстера. Полу было известно, что вся округа напичкана наркотиками: пройди квартал на восток и увидишь Игольный Парк, где увидишь лица полные апатичной тоски, которые – как он понимал – принадлежали несомненно наркоманам, но ни разу Пол не видел как наркотики переходят из рук в руки и никогда не видел шприцов, кроме как во врачебном кабинете. Иногда его пугали ржущие компании подростков, с гиканьем проносящихся по вагонам метро или кучкующихся на углах, но ему не приходилось замечать с их стороны каких–нибудь стремлений что–нибудь разбить или разрушить. Иногда бывало трудно поверить в то, что страницы «Дэйли Ньюс» или «Миррор» забиты не фактами, а безумными фантазиями или упражнениями начинающих авторов второсортной фантастики.

Пол знал множество людей, чьи квартиры были ограблены. Однажды, года три–четыре назад ловкая рука, высунувшаяся из закрывающихся дверей вагона метро, выхватила у ничего не подозревающей Кэрол сумочку. Да, подобные вещи происходили, но как бы это сказать – анонимно, что ли, в них не присутствовало чувства личного человеческого насилия.

И теперь Полу предстояло привыкать к совершенно новому миру реальности.

Глава 6

В воскресном номере «Таймс Мэгэзин» появилась статья, в которой упоминалось имя Эстер. Сэм Крейцер позвонил в десять часов утра и поведал об этом Полу.

– Как ты?

– В порядке.

– Поганое время. Мы можем что–нибудь для тебя сделать, Пол?

– Нет. Ничего.

– Может как–нибудь на недельке отобедаешь с нами?

– Давай я сообщу тебе чуть позже, хорошо? Сейчас у меня что–то нет настроения с кем–либо видеться. – Ему хотелось избежать сердечности своих друзей. С ними такого не случалось, для них это был уцененный товар. Кровоточат только твои раны. В человеческой жалости есть нечто липкое, она не помогает, а лишь раздражает, а сочувствие – жесточайшее из возможных испытаний.

Пол позвонил Джеку. Кэрол все еще спала. Пол сказал, что позвонит попозже: наверное лучше пока не появляться, по крайней мере, пока она не почувствует себя получше – как–нибудь в другой раз, о’кей?

Он вышел купить «Таймс». Прошел до Семьдесят второй, и к газетному киоску возле Бродвей. Было очень тепло. Прищурившись, Пол наблюдал за плывущим людским потоком, разглядывая отдельных личностей, стараясь впервые в жизни угадать который из них убийца, который наркоман, а который невинен. До этого момента он ни разу не боялся выходить на переполненные улицы: всегда был осмотрителен, ночью пользовался такси, не шастал по темным закоулкам и незнакомым районам, но это была автоматическая привычка. Теперь же Пол искал на лицах печать жестокости.

«Таймс» он купил и пошел обратно по Семьдесят второй, медленно ступая, разглядывая то, что всегда пролетало мимо его сознания: грязь, серые торопящиеся лица, тощих девиц, сгрудившихся под тентом в центре квартала. Движение было не очень сильным: в эти теплые воскресенья, после Дня Труда все торопились уехать из города, стараясь продлить себе лето валяясь на пляжах и в поле, впитывая солнце.

Женщина бездумно стояла уставившись в окошко дешевого варьете. Красная табличка гласила: «Комо сабе веде ке но тьене энфермедад венериа?» Как узнать, что у тебя нет венерических заболеваний? Баба была простенькая, с лицом испещренным шрамами, отвисшей нижней губой, старая сука, злобная развалина с грязной авоськой свисавшей из вялой руки. Интересно сколько убийц вышло из этого лона? Сколько грабителей лежало между этими древними скрипящими бедрами?

Встревоженный, оставшуюся часть пути до квартиры проделал бегом.

В понедельник Пол все еще находился в состоянии посттраурной прострации. Вчера вечером он наглотался снотворных таблеток, поэтому поутру мало что соображал. Вчера он было твердо решил пойти сегодня на работу – даже если он не до конца включится в процесс, все равно полезнее видеть вокруг знакомые лица – но утром Пол уразумел, что не выдержит вида сотрудников.

Он сходил в банк, потому что кончились наличные, Прогулка получилась короткой: банк находился возле газетного киоска, на углу Семьдесят второй и Бродвея. Тот же путь он проходил и вчера, чтобы купить «Таймс», это был тот же путь, которым он тысячи раз следовал на работу и домой – в метро, из метро… Но сейчас все выглядело по–другому. Пол скользнул в двери банка, словно в потайное убежище.

Пол решил было купить тяжелую палку и использовать ее в качестве оружия. Но это очень громоздко и неудобно: человек с ножом мог преспокойно увернуться, подскочить под палку, да к тому же если человек носит с собой дубинку, это обычно только озлобляет нападающих.

У кассы Пол встал за человеком в грязном переднике, разменивающим мелочь для своей закусочной. Через некоторое время мужчина отошел, неся несколько тюбиков с мелочью, упакованной в бумагу.

Пол взял на десять долларов четвертаков. Придя домой, он опустил их в носок, завязал его. И для проверки стукнул этим импровизированным кастетом, по сложенной «чашечкой» ладони. Затем положил его в карман пиджака. С этого момента он намеревался постоянно носить кастет с собой.

Он не собирался себя выгораживать; и прямо признал, что является бесхребетным трусом. До него дошло, что самой кошмарной чертой его характера является тщета всех его усилий.

Он чувствовал себя последним идиотом. Вытащив тюбик монет, Пол развязал носок и высыпал монеты в дальний ящик стола. То есть хотел высыпать. Ящик заело, он не хотел выезжать. Пол дернул сильнее.

Ящик выпал, и содержимое вывалилось на ковер. Самые же мелочи – кнопки, скрепки, разлетелись по полу.

Во всю мощь легких, Пол стал сыпать проклятиями.

После того, как он снова собрал вещички и поставил ящик на место, Пол вновь засыпал монетки в носок, завязал его и снова убрал в карман.

Позвонив слесарю, Пол договорился, что тот придет в среду и заменит замки, на более прочные модели, которые невозможно открыть пластиковой карточкой и вышибить ногой.

Несколько часов подряд Пол придумывал различные ловушки для воображаемых грабителей. Дробовики с обмотанными курками, поставленными на дорогу. Гранаты.

После этого он принялся выдумывать себе прозвища: полный кретин, параноидальный дурак. Сразу после пяти позвонил Джек:

– С полудня пытаюсь тебя достать.

– У меня была снята трубка. Чересчур много звонков с выражениями соболезнований.

– Понимаю тебя.

– Кэрол ходила к психиатру?

– Да, мы были у него вместе этим утром. Произвел хорошее впечатление, все на уровне. Выписал несколько транквилизаторов и сказал, что через какое–то время все образуется. Мне показалось, что со мной он разговаривал даже больше чем с ней. Знаешь, всякие советы давал о том, каким я должен быть спокойным, терпеливым и понятливым, пока все не образуется. Можно подумать, что она беременна.

– И все–таки мне кажется, что он прав. Тебе стало спокойнее на душе?

– Какое–то время да. Но, па, у Кэрол страшнейшая депрессия. Когда я с ней заговариваю, она почти никогда не отвечает. Словно об стенку горох.

– Ну, в какой–то степени это может быть эффектом транквилизаторов.

– Может, – произнес Джек неуверенно.

– Как думаешь, она обрадуется, если я приду навестить?

– Нет. Я обговаривал этот вариант с врачом, он сказал, что для нее будет лучше не видеть тебя определенное время. Я объяснил, что тебя будет непросто сломать, но он все–таки стал настаивать, говоря, что какое–то время Кэрол надо оберегать от любых воспоминаний связанных с преступлением. Тебя, живущего в квартире, в которой произошло убийство необходимо держать от нее подальше. Па, пойми меня правильно и извини – не думай, что Кэрол тебя в чем–либо винит. Но все–таки будет лучше, если она отдохнет от тебя хотя бы несколько дней.

– Так сказал этот врач, да?

– Да. Извини – я прекрасно понимаю, что на тебя и так слишком много навалилось, и без…

– Ничего. Я все понял. – На самом деле он не был в этом уверен, просто спорить не хотелось. Споры бесполезны. – Хорошо, позвоню завтра. – И дал отбой, чувствуя гнетущее опустошение.

В воскресенье утром он позвонил в полицейский участок; следующий звонок – в понедельник вечером. Его соединили с лейтенантом Мэлколмом Бриггсом.

– Все верно, мистер Бенджамин, я веду это дело.

– Мне просто хотелось узнать, прояснилось ли хоть что–нибудь. Есть ли зацепки…

– Хотелось бы вас как–то ободрить, но боюсь на сегодняшний день у нас чего–то конкретного, ничего, что можно было бы назвать зацепкой. Отыскалось несколько человек, видевших группу подростков, слонявшихся возле супермаркета примерно в нужное нам время в самый день нападения. Один из свидетелей сказал, что если показать ему этих ребят, то он обязательно их узнает, поэтому если мы их поймаем, у пас будет человек, способный их опознать. Но пока что никто никого не узнал по нашим фотоальбомам. Вчера ваша дочь просмотрела альбомы, но не нашла в них знакомых ей личностей.

– А я и не знал, что ее привозили в полицию.

– Ее не привозили. Я разговаривал с мистером Тоби, который объяснил мне в каком она состоянии, поэтому, поговорив с помощником инспектора, мы отправили несколько патрульных полицейских, которые завезли альбомы ей на квартиру. Ваша дочь просмотрела все фото людей, бывших когда–нибудь замешанных в подобные дела. И как я уже сказал, она никого не опознала. Правда миссис Тоби дала нам что–то типа описания этих людей, я имею в виду нападавших.

– В самом деле?

– Похоже, она уверена в том, что двое были пуэрториканцы, а третий – негр. Конечно он вполне мог быть пуэрториканкским негром – их тут в последнее время развелось…

– Скажите, я слышал: обычно делают такие специальные рисунки, основанные на показаниях свидетелей… Портреты…

– Верно, сэр. Но ваша дочь чувствовала себя не совсем хорошо, так что она ничем не смогла нам помочь.

– Но может быт,ь в ближайшие дни она почувствует себя несколько лучше…

– Как только она будет готова, мы сразу же приступим к делу.

После того, как он положил трубку, в голову Пола тут же завертелись вопросы, которые ему бы хотелось задать инспектору. Он побродил возле телефона, а затем набрал номер квартиры на Горацио–Стрит.

– Джек?

– А, па, привет. Что–нибудь случилось?

– Почему ты не сказал мне, что Кэрол просматривала полицейские альбомы?

– Да просто выскользнуло из памяти. То есть, я хотел сказать, что она все равно никого не узнала.

– Ей наверное было не по себе?..

– Она сама этого захотела, настаивала.

– Судя по тому, что произошло, мне это не кажется такой уж блестящей идеей.

– Понимаешь, тогда мне показалась настойчивость Кэрол ободряющим знаком. А в конце концов оказалось, что стало только хуже, – Голос Джека слегка дрогнул: – Па, черт побери, да что же нам–то делать?

Жаль, что у Пола не было ответа.

Только повесив трубку он понял, почему Джек ничего ему не рассказал: потому что ожидал взрыва. Ему были прекрасно известны протекционистские чувства Пола.

Поэтому Пол задумался, почему же он в действительности не взорвался. Да потому, подумалось ему, что все вариться внутри под высоким давлением. И вскоре рванет.

Глава 7

В четверг Кэрол госпитализировали в Пресвитерианскую Колумбийскую лечебницу на обследование; по крайней мере так это объяснил психиатр.

К утру четверга Пол понял наконец–таки, какую опасность таит в себе одиночество. Чем больше времени он проводил в квартире, тем более жутким представлялся ему мир за окном. Ему было необходимо пробудиться. Слишком легко замуровать себя и тупо смотреть идиотские телепередачи или наблюдать за пустыми стенами. Пить даже больше чем есть. Ничем не заниматься, не делать зарядку. Думать, что сердечные приступы возникают на голом месте.

Спальню, за исключением тех часов, когда Пол пытался уснуть, он избегал. Слишком сильно в нем проявлялся дух Эстер. Он понимал, что надо бы собрать все ее вещи и разом от низ избавиться, но не мог заставить себя подойти к ним, поэтому и обходился гостиной, кухней и фойе: переходя из комнаты в комнату, но обычно тупо сидя перед телевизором, не обращая внимания на то включен он или нет.

За последние сто часов Пол всего трижды и то очень ненадолго выходил из дома. Ему не нравилось выходить: тело гнило, мозг тупел – здравствовали лишь демоны подсознания.

Он решил позвонить Сэму Крейцеру и принять приглашение на ужин, если оно конечно все еще имело силу: подготовившись к тому, что у Сэма с женой на сегодня могут быть другие планы как провести вечер, он протянул руку к телефону.

Тот зазвонил прежде, чем Пол успел до него дотронуться. Звонил Джек, сообщил, что Кэрол госпитализировали.

После, много позже, Пол никак не мог припомнить в точности, что именно говорил зять. Пол орал на него, задавал идиотские вопросы, на которые у Джека не было ответов; обвинял во всех смертных грехах, на что получал прохладные освежающие тычки. Наконец Джек бросил трубку.

Пол не знал даже имени психиатра. Следовало позвонить и узнать его. Но только не сейчас: следовало дать Джеку время остыть – да и самому заняться тем же самым.

Он принял душ – тер себя изо всех сил жесткой мочалкой, соскребая мерзость прошедших дней, пока кожа не загорелась огнем. Побрился с тщательной аккуратностью. Впервые за пять дней надел все чистое: белье, рубашку и лучший рабочий костюм из коричневого габардина, который Эстер купила на Оксфорд–стрит, в последний раз – три года назад – когда они были в Лондоне. Идеально повязал галстук и приколол его к рубашке серебреной булавкой. Почистил тряпкой ботинки. Взглянул в зеркало, причесал и заставил себя выйти на улицу.

Перед домом словно ледок, покрывающий примороженные дорожки, валялись осколки разбитого стекла – бутылку расколотили. Пол аккуратно обошел ее, посмотрел по сторонам и перешел улицу, направляясь на восточную сторону. Шествуя по Семидесятой к Бродвею, он заметил, что детишки выбегают стайками, производя шум–гам из нависающих ворот школы 199. Мускулы живота стали неприятно сокращаться Поначалу Пол не стал всматриваться в лица – будто претворившись будто их не существует, он стирал детей с лица земли. Позволял им спокойно обтекать его с двух сторон. Повсеместно слышались взрывы грубого хрипловатого смеха. Неужели в нем действительно звучит животная жестокость или ему только кажется?

Но через несколько секунд, Пол принялся пристально всматриваться в лица ребят. В кармане кулак сжался, обхватив носок с монетами.

Один из юнцов перехватил взгляд Пола. Глаза его блеснули: блеснули и потупились. Пол едва не перестал дышать, чуть не остановился: голова повернулась вслед за пареньком, который сказал что–то своему приятелю шагавшему рядом. Они оба засмеялись, но ни один из них не взглянул в сторону Пола.

Светофор на углу зажег зеленый фонарь, и Пол быстренько перебежал улицу. Но на перекрестке Амстердама и Бродвея горел красный, поэтому Пол пошел по тротуару к Колумбийскому Цирку. Он выбрался из толпы подростков: живот отпустило, Мысли метались в голове: чего он ожидал? Нападения на улице, в толпе школьников? Игры в гляделки с тем высоким подростком, которая бы привела к обмену ударами? Держи себя в руках.

Он подошел к чистым, опрятным домам Линкольн–Центра. Повинуясь внезапному импульсу, Пол перешел Бродвей, прошел Шестьдесят пятую улицу и зашел в Центральный Парк.

К нему тут же подошел нищий, протягивая руку, а Пол всегда считавший себя обязанным платить убогим, на этот раз отвернулся и быстро прошел мимо.

Парк был замусорен благодарным человечеством: везде валялись разорванные газеты, смятые кульки из–под завтраков, ржавые пробки, нержавеющие пустые банки, битые бутылки. Несколько лет назад Пол по нескольку свободных часов в день работал добровольцем в организации, взявшей на себя обязательство освободить город от мусора. Хорошо, их предупредили, у них был шанс.

Пол не захотел и далее следовать скрытому смыслу своей мысли; он испугался.

Около зоопарка сидел, раскачиваясь, пьянчуга. Глаза его следили за Полом. Выглядел мужик так, словно у него не было прошлого, и не предвиделось будущего. Он продолжал следить, поворачивая голову вслед за Полом. Пол заскрипел зубами, пробежал зоопарк и выскочил на Пятую Авеню.

Он вышел на улицу без какой–либо определенной цели, просто повинуясь позыву выйти, пройтись, положить конец своей нездоровой изоляции. Но теперь он точно знал, куда идет. Пол убыстрил шаги, хотя его подошвам стало жарко, и пятки заныли…

Дверь захлопнулась за его спиной. Девушка в приемной – Мэрилин – двадцатишестилетняя полнеющая брюнетка с явным намеком на двойной подбородок отъехала от стола и всплеснула руками, соединив в едином жесте изумление, радость и сочувствие.

– Ой, мистер Бенджамин! – чирикнула она. – Как здорово! – Но тут она вспомнила и личико ее скукожилось с клоунской поспешностью. – Вы не представляете, как страшно мы были огорчены, услышав… Бедный, мистер Бенджамин… Для вас это наверное было настолько ужасно…

Она наклонила голову, что–то пробормотала, а затем ринулась по коридору, прежде чем поддалась бы порыву прижать Пола к своей пышной дебелой груди.

Он прошел к кабинету Сэма Крейцера и подобный же прием ожидал его у сэмовой секретарши; войдя в дверь. Пол увидел, что Сэм сидит с Данди. Они просто с ног его сбили и стали тискать, прежде чем он смог вставить словечко.

– Похоже у меня стала развиваться клаустрофобия. Подумал, что мне наверное лучше всего вернуться на работу. Наверное, пока толка от меня будет немного, но просто сидеть и просматривать бумаги, зная, что вы где–то рядом – это само по себе хорошо для здоровья.

– Тут ты прав, – откликнулся Данди. – По крайней мере, рядом с тобой всегда будут мелькать дружески настроенные физиономии.

Пол спокойно держался перед неизбежным горлопрочищением и лицевыражением приятелей. Сэм сказал:

– Черт, Пол…

Данди же взял его за руку и похлопал по плечу.

– К этому нужно привыкнуть, приятель, но знай: мы с тобой. Если что–нибудь понадобиться, все, что угодно…

– Билл, все нормально. – Пол уклонился от соответствующих излияний, чтобы разрядить обстановку. – Кстати, Сэм, если предложение остается в силе, то знай, больше всего мне бы сейчас хотелось нормально поесть. Все это время я ел какую–то мерзлую дребедень – телевизионные ужины, на вкус напоминают уцененную труху.

Может быть, ему только показалось, что на долю секунды на лице Сэма проявилось полное замешательство, крушение каких–то планов? Потому что улыбка тут же стерла все.

– О чем тут говорить. Я позвоню и скажу ей, чтобы все приготовила.

Пола несколько покоробило: неужели Сэм был действительно раздосадован? Может быть ему это представлялось неудобным, тягостным? Может Полу и не следовало набиваться…

– Я тебя прекрасно понимаю, – говорил тем временем Данди. – Как то раз Энн загремела в больницу, дети безвылазно сидели в интернате – но боже мой! Как я был счастлив, когда она вернулась! Может я покажусь шовинистской свиньей в мужском обличье, но мне показалось, что во время жениного отсутствия я питался лишь замороженными опилками и чугунными болванками.

Пола тошнило от запаха: наконец он понял, что эта душная сладость не что иное как дандивский одеколон после бритья.

Улыбка Данди застыла – до него только сейчас дошло, что случай рассказан не к месту. Энн пришла домой после операции. Эстер домой не вернется. Данди думал именно об этом: на его лице всегда отражались все мысли, и Пол не мог придумать каким образом избавить приятеля от чувства вины без того, чтобы еще не ухудшить создавшуюся ситуацию. Лучше всего, наверное, было бы вовсе не заметить происшедшего, претвориться, что все в порядке. Поэтому он быстренько проговорил:

– Я смотрю, вы тут в мое отсутствие совсем распустились. Так вот учтите – я вернулся. Во–первых, чтобы поймать за руку тех, кто намеревается таскать варенье из моего шкафа… – Тяжелый, нарочитый смех Данди, – …а во–вторых, чтобы склеить все, что вам, ребята удалось разломать в бизнесе. Сэм Крейцер тут же сказал:

– Кстати, когда ты вошел мы как раз обсуждали дельце одного твоего клиента. Немзермана. Сукин сын теперь крепко подсел, правда, Сэм?

– Он что, установил у вас подслушивающие устройства и знал, о чем вы говорите?

– Да нет просто звонил каждые пару дней и спрашивал, когда ты снова появишься на работе. И кстати передавал свои соболезнования.

Пол подумал: неужели правда. Немзерман был не из таковских, поэтому он решил, что Сэм прибавил эти слова от себя, потому что их требовалось произнести в данную минуту.

Данди буркнул:

– Я вчера с ним говорил – Сэма как раз не было. Судя по всему, он говорил из какой–то букмекерской конторы – шум стоял в трубке просто адский.

– Что же он сказал?

– Во–первых: почему Пол Бенджамин сидит на заднице и когда он собирается снова начать работать? Это я перевожу на более–менее приличный язык. Во–вторых: похоже он заучил урок – по крайней мере на какое–то время – и выкарабкался из истории с незаработанными деньгами, о которых он думал, что они являются его основной прибылью. То есть проинструктировал своего брокера, чтобы тот звонил ему проверяя при этом все полугодичные отчеты, на предмет продажи какого–нибудь блока акций. В–третьих: эта проблема породила следующую, которую он и хотел обсудить.

– И что же – обсудил?

– Ну да. Я не хочу хитрить с твоими клиентами, Пол – и не хочу отбивать твою клиентуру. Но за последнюю неделю мне Немзерман надоел хуже горькой редьки. Поэтому под конец я сломался и сделал ему предложение, которого он добивался.

– Какое еще предложение?

– В общем, у него есть чемодан доверху набитый акциями, которым миллион лет. То есть он хранит их еще со времен первой администрации Рузвельта.

– Франклина Рузвельта, – спросил Сэм насмешливо, – или Тедди?

Данди продолжил, не обратив на реплику Сэма внимания:

– Если он продаст акции сейчас, ему придется выплатить огромные налоги на приращение капитала. Ведь некоторые бумаги возросли в цене за последние сорок лет от десяти долларов до шестисот. Поэтому Немзерман как безумный ищет способ вообще ничего не платить.

– И что ты ему посоветовал?

– Создать несколько трестов, и акции вложить в них. А потом просто «зависнуть» на них. Если ему удастся распоряжаться ими до смерти, то они перейдут по завещанию к наследникам, а наследники смогут продать их не платя никаких налогов. А если он положит акции на имена наследников, это поможет еще и обойти кое–какие имущественные налоги.

Данди, к сожалению, говорил слишком много и слишком быстро. Пол постарался было успокоить его.

– Именно это и я ему советовал. Не бери в голову. Не думаю, что он воспользуется твоим предложением, но зато не сможет нас после обвинять, в том, что мы его надрали.

Сэм Крейцер спросил:

– А почему ты думаешь, он не воспользуется советом?

– Насколько мне известно, наследников у него всего двое – сестра и племянник – и он ненавидит их до смерти.

– Тогда почему бы ему не создать благотворительную организацию?

– Несколько лет подряд я предлагаю ему эту комбинацию. Он продолжает отговариваться: мол, вот–вот созреет. Но он никогда не созреет. В его скелете отсутствует благотворительная косточка.

– Значит, он оставит наследство двум людям, которых ненавидит и позволит правительству заграбастать невероятно огромные налоги. Знаете мне кажется, что ему глубоко плевать на то, что случится после его смерти. Люди типа Немзермана радуются деньгам пока живы. Таким образом они уравнивают счет в неравной игре, которую ведут с жизнью. А когда он умрет и игра закончится – какая ему разница, что случится с фишками?

Данди проворчал:

– Хотелось бы мне смотреть на это дело с такой стороны.

Пол сел в кресло.

– Может быть он так уж не прав. Иногда мне кажется, что мир это черная пустыня, в которой слепцы ищут камни, чтобы убивать других слепцов.

Ему не хотелось этого говорить, но от постоянных мыслей о сложившейся ситуации, слова сами вертелись на языке и он просто позволил им соскользнуть, но увидев их реакцию, он пожалел, что сорвался. Данди принялся суетливо отыскивать уголок, в котором он мог бы устроиться, а Сэм Крейцер тоскливо уставился на узел галстука Пола и проговорил:

– Знаешь, Пол, я понимаю, что ты чувствуешь. Мы все это понимаем. Но через какое–то время – вот посмотришь – все будет выглядеть для тебя чуточку иначе.

– Сомневаюсь, – ответил Пол – ровно без нажима; ему вовсе не хотелось начинать горячий спор, но он ощущал, что внутри столько накопилось, что поневоле придется высказаться – помните статейку в воскресном «Таймс Мэгэзин»? О подобных вещах мы читаем постоянно, но не верим в них. Не верим в то, что такое действительно может произойти – пока это не происходит лично с тобой.

– Пол, ты не имеешь права судить людей. Их кормят всем этим денно и нощно – они устают от этого. Это все равно, что крики «волк»! – люди так часто слышат о преступлениях, что для них они перестают иметь какое бы то ни было значение. И может быть это и к лучшему. Нам всем необходим какой–то защитный механизм, иначе рано или поздно мы можем спятить.

Кэрол…

Превозмогая внутреннее сопротивление он заставил себя ответить:

– Сэм, ты поймешь о чем я говорю, если вспомнить как часто мы читаем о нервных срывах сторожевых собак, которые живут в нашем замечательном городе. Как они набрасываются и рвут в клочья полицейских прямо в участках – не значит ли это, что в замечательном городе Нью–Йорке ты не можешь даже в полицию зайти, чтоб предварительно не позвонить и подождать, пока тебя не впустят?

– А почему ты думаешь, мы с женой все время стараемся найти себе жилье вне городской полосы? – Значение сэмового вопроса было ясным.

– Не знаю, может быть, это и выход. Может… может, тогда Эстер все еще была бы…

– Боже мой, Пол, не надо так, прошу!

– Все нормально. Все нормально. Я не собираюсь тут растекаться дерьмом по твоему ковру. Просто за последние несколько дней я думал. И знаешь, не слишком приятно было прийти к пониманию того, что большую часть своей жизни посвятил делам, само основание которых считаю теперь полностью неверным.

Сэм покачал головой.

– Не верю, Пол, не верю – да ты и сам не будешь верить этому, когда пройдет достаточно времени, чтобы все постепенно позабылось…

Разговор на эту тему прервался до вечера, потому что на последней фразе в кабинет Сэма вошел Генри Айвз.

– Мэрилин поведала о твоем приходе. Рад тебя видеть, Пол, чертовски рад.

Пол пожал старую костлявую ладонь. Жесткость рта Айвза, всегда напоминавшего прорезь для монет стала отдохновением для вымотанного в споре Пола.

– Не могу выразить, Пол, насколько все мы были огорчены происшедшим, огорчены – и озлоблены. Сказать по правде злоба это даже не то слово, которым можно охарактеризовать нашу ярость. Тот факт, что наши служители закона позволяют подобным вещам происходить, причем делают это снова и снова, – он со свистом втянул в себя воздух, и продолжил, – это наш стыд и наша боль, Пол. Мы все в этом повинны. Они хоть что–нибудь разузнал о тех, кто это сделал? Я так понял, что преступники до сих пор не пойманы. Стыд и позор.

Смена темы разговора выбила Пола из колеи: Айвз выдал свой монолог ровно, и двигал его как по рельсам – сел на своего конька: он чувственно–эгоистично поставил себя в центр внимания и теперь наслаждался произведенным эффектом.

– Нет, – ответил Пол, – пока не поймали. Пока ведется розыск. Я держу связь с полицией. Похоже, у них есть одна–две зацепки.

– Тогда, клянусь Господом, лучше быть им их побыстрее раскрутить. Я так понял, что действовала группа подростков, – юных негодяев? Правильно?

– Именно так.

– Стыд и позор, – снова громыхнул Айвз и поднял палец, словно пресекая попытки вмешаться, которых и так никто не делал. Эти омерзительные юнцы растут в бедных кварталах, где понимают, что зло ненаказуемо, а добродетели существуют лишь для старых больных на голову кретинов. Чего же нам от них ожидать как не внезапных проявлений самой страшной жестокости? Радикалы держат на чердаках оружие, а критикуют правительство за перепроизводство той экономической системы, в которой выросло намного больше великих людей и мыслителей, чем в какой–либо другой, и которая избавила столько людей от бедности, сколько не избавлял ни один другой режим за всю историю человечества. Они вооружаются, чтобы нападать на честных граждан, тружеников, таких как вы и я, и стрелять в осажденных полицейских, и что происходит? Народ негодует на насильственные действия полиции, которая всего лишь хочет защитить саму себя и тот же самый народ!

За спиной Айвза Сэм обменялся с Данди озадаченными взглядами страстотерпцев; их кивки и одобрительное мычание не вызывали у стариков подозрения насчет собственной речи, так что он остался в полном неведении на счет того, что именно о нем думают его подчиненные.

Все продолжало идти так, как к этому привык Айвз и все остальные, своим чередом, словно ничего не изменилось. Для Пола же все предстало в ином свете: форма и Цвета мира совершенно изменились, стали иными.

В тот вечер, посмотрев на Сэма через обеденный стол, Пол сказал:

– Знаешь, мы все родились наивными. Как бывает врожденный идиотизм, так у нас врожденная наивность. И те из нас, кто не перерос это качество, стал либералом.

– Пол, подожди минутку, ты не можешь…

– Но я мог. Очень даже могу. У кого прав на это больше чем у меня?

На этот вопрос ни Сэм, ни Адель предпочли не отвечать.

– Ты знаешь, мне совсем недавно стало понятно, кто же мы на самом деле такие, либералы. Мы требуем реформ, улучшить ситуацию, в которой находится беднейшие слои населения – почему? Что бы они были лучше материально обеспечены? Чушь, Только для того, чтобы самим чувствовать себя виноватыми. Рвем на себе рубахи, чтобы как можно хлеще показать насколько мы сочувствуем и стараемся помочь там, черным, молодым, или впавший в депрессию. Всех стараемся умиротворить, успокоить: так знаешь, что есть либерал? Либерал это парень, который бежит из комнаты, когда там начинается драка.

– Мне кажется, – вступила Адель Крейцер таким тоном, которым обычно предлагают: «давайте–ка откроем окно», – Мы присутствуем при радикализации правого крыла Пола Бенджамина. – Ее сильный голос хорошо увязывался с длинной узкой челюстью. Она была темноволосой, худой женщиной и вокруг ее головы витала аура самокритичной меланхолии. – Конечно правда твоя, что в Нью–Йорке стало невозможно жить. В подобных городах выживают лишь такие подонки, которые напали на твою квартиру: помести в какой–нибудь провинциальный городок и увидишь насколько роковым будут последствия. У них не будет возможности прятаться.

– Может быть, ты и права, – согласился Пол. – Но не думаю, что бегство лучший из возможных выходов.

– Могу предложить еще один, – встрял Сэм и когда Пол и Адель переключили на него внимание, самодовольно изрек: – Сбросить им на голову десятимегатонную атомку!

– Отлично! – крикнула весела Адель. – Клянусь святым Георгием, просто отлично!

Клоунада супругов была слабенькой, но она поставила точки «I». На протяжении всего вечера Пол старательно избегал разговора на данную тему, но понимал, что едва ли способен думать о чем–либо другом. Время от времени он вообще переставал слушать о чем они говорят.

Ушел он рано, намериваясь добраться до дома не позже половины одиннадцатого, чтобы успеть позвонить Джеку. Похоже, Крейцеры не слишком скрывали откровенное облегчение от его ухода: да, подумал Пол, не скоро они пригласят меня снова.

Да и черт–то с ними. Он вывалился из лифта, и переходя в вестибюль заметил, что швейцара не видно, Любой может запросто войти. Его челюсть выпятилась. Пол вышел на Сорок пятую и стал безуспешно искать такси: Крейцеры жили в самом конце Ист–Сайда, и вечерами движение здесь было не слишком оживленным.

Воздух туманился и вниз низвергался небольшой приятный дождик. Пол поднял воротник плаща и зашагал к Второй Авеню, избегая вступать в лужи и мусор. Он старался держаться самого краешка тротуара, потому что возле зданий, парковок и подъездов к магазинам стояла неприглядная темень, в которой мог кто–нибудь прятаться. Пол находился всего лишь в полуквартале от ярких огней и движения авеню, но прекрасно знал, что эти места наводнены грабителями, Знал… то–то кислое начало спирально подниматься со дна желудка. Он поднял плечи и почувствовал, как в животе образовался комок. Шажок, еще шажок по серой улице, когда дождевые капли холодят шею. Шаги его гулко отражались от мокрой мостовой.

Это был словно прогон сквозь строй. Дойдя до угла, Пол понял, что чего–то достиг.

Таяли отражения ярких неоновых красок, стекая по водосточным канавам. Пол перешел на другую сторону и встал вблизи магазина, поджидая свободное такси. Подождав несколько минут, понял, что это будет один из тех вечеров, когда такси словно вымирают во всем мире сразу. Он на каблуках повернулся сначала в одну, затем в другую сторону – ничего. Грузовики, случайный автобус, едущий в центр, огромные, проносящиеся мимо с пневматическим шипением лимузины, занятые такси.

Через полквартала от Пола появился кто–то спотыкающийся и шатающийся из стороны в сторону: пьянчуга, старающийся не ступать на трещины на панели. Шел он прямо на Пола. В панике Пол повернулся и стал быстро удаляться от него на запад по Сорок Пятой.

Было еще совсем рано, но кварталы выглядели как в четыре часа утра. Пол никого не увидел, пока не добрался до угла Третьей авеню. В поле зрения появилась молодая парочка; парень в ярком пиджаке – какой–то раздутый, нездорово–налитой – и девица в расклешенных брюках и с прямыми волосами, опускающимися до пояса: свободные одиночки, идущие старательно избегая касательств друг друга, картинно разговаривающие о чем–то модном, а следовательно – банальном. Может быть, они всего лишь решали к кому отправиться на квартиру: к ней или к нему, а может дошли до стадии совместного снятия апартаментов, обозначив свои отношения написания фамилий через дефис на почтовом ящике.

Выглядели они так, будто не приходили друг от друга в щенячий восторг.

Пол замахал рукой подходящему такси. Зеленый огонек был зажжен, но машина пронеслась мимо не замедлив движения. Поддавшись импульсу, Пол заорал.

Прошло наверное четыре машины, прежде чем пятая остановилась.

– Семидесятая, Вест–Энд, – процедил Пол сквозь зубы; затем откинулся на подушках и запрокинул голову, уперевшись в твердую поверхность потолка. Неужели так только в такси, или может быть у современных машин все задние сиденья сконструированы таким образом, что сидеть на них без того, чтобы не скрючиваться и поджиматься – невозможно? С тех самых пор, как они с Эстер вернулись в город, после непродолжительного пригородного существования, у Пола не было своей машины; Кроме машин такси за последние четыре года ему удалось посидеть лишь еще в одном автомобиле – в похоронном лимузине.

Сквозь плексигласовое стекло, отделявшее от водителя заднее сидение, Пол не мог как следует разглядеть шофера: было видно, что над креслом маячит огромная черная башка с толстым валиком жира на загривке. За всю поездку никто из них не проронил ни слова.

Красный сигнал светофора впереди, прервал плавное движение машины, и негр увернулся от от остановки, повернув налево на Сорок седьмую и поехав поперек города. К западу от Восьмой Авеню целый квартал возле темных провалов парадных стояли, прислоняясь к стенам девушки. На Девятой, на глаза попалась шайка нарывающихся на непонятно какие неприятности подростков, с обязательными руками, засунутыми в обязательные же карманы, и ничуть не менее засунутыми в маски полнейшей апатии лицами. Наркоманы? А быть может, им просто совершенно приелась самая невероятная звериная жестокость? Выглядели они так, словно только и ждали момента, чтобы кого–нибудь пришить.

Мог ли он думать так о них две недели назад? Наверное нет, подумал Пол, наверное он почувствовал бы их скуку и решил бы посвятить чуть больше времени местному атлетическому клубу: «Что действительно необходимо этим ребятам – здоровый интерес. Нужно будет организовать несколько дворовых команд. А теперь давайте назначим исполнительный комитет и соберем деньги на снаряжение».

Теперь же такой ответ ни за что не пришел бы ему в голову. С какой стати ребятам интересоваться военными играми, когда можно устроить настоящую войну?

Эти новые мысли сильно встревожили Пола, но ему никак не удавалось выпихнуть их из головы. К тому времени, как такси добралось до Линкольн–Тауэрз, он впал в некое подобие прострации, воображая себе команду молоденьких изуверов, которых сам снабжает осколочными гранатами, замаскированными под мячи для бейсбола, призванными уничтожить подростковые бандитские формирования.

Пол просунул деньги за проезд сквозь узкую щель в плексигласе и вышел на углу. Он уже собирался перейти на другую сторону, когда заметил небольшой автомобиль, припаркованный возле супермаркета. Часть брезентовой крыши была взрезана, обрывки неровно свивали по бокам. Видимо на заднем сидении лежал какой–то предмет, представлявший минимальную, но все–таки ценность: кто–то воткнул ноле, вспорол крышу, засунул руку и украл вещь. Людям надо было бы получше думать, прежде чем оставлять машины с таким верхом прямо на улице…

Пол остановился, внутренне подобравшись. Что это еще за ход мысли?

Неужели мы должны сами обгадить каждое священное право, которое имеем? Неужели позволим им напугать нас до такой степени, что сами откажемся от всего, чего угодно?

Дождь сиял на мостовых как драгоценные камни. Пол взглянул вдоль квартала, скользнул глазами под бетон уэст–сайдского хайвэя, к реке. Мимо прошли огни лодки. Конечно, там, на грязной реке, в лодке, ты был бы в безопасности.

В безопасности, подумал Пол. Неужели это все, за что мы можем бороться? Неужели это все, что нам осталось?

Загорелся зеленый, и Пол перешел улицу и ступил на тротуар прежде чем увидел стоящего в тени дома человека. Плечи его были опущены, руки сложены на груди, а рот кривился в улыбке. Черномазый в тесном пиджачке и ковбойской шляпе. Длинный и мощный словно штык.

Пальцы Пола в ботинках подогнулись. Волосы встали дыбом. Сквозь тело прошла волна адреналина, заставившая руки затрястись. Они стояли лицом к лицу, и между ними не было ничего, кроме дюйма брызчатого дождя. Черный не пошевелился. Пол очень медленно повернулся и пошел по улице, чувствуя как в ушах отдается бешеное биение сердца.

Перед домом стоял грузовик, развернувшийся против движения. На ветровом стекле белела полицейская квитанция, но машину никто не собирался отбуксировать в участок: просто кто–то кому–то передал несколько долларов и все. Пол остановился у грузовика и посмотрел себе за спину, используя большое наружное зеркало. Черный стоял там же, где и стоял, едва различимый в полутени. Обливаясь потом, Пол вошел в здание.

Эта улыбочка; неужели негр знал, кто такой Пол? Может быть, это один из напавших на Эстер?

Он позволил воображению захватить его. Прекрати психовать, возьми себя в руки. Кэрол сказала – дети. Подростки. Этот же был взрослым, следовательно, никак не мог быть одним из них. Может быть, его удивление можно было приписать чересчур явному страху Пола; может он наоборот – интеллектуал – драматург или музыкант – решивший проверить, сколько полиции потребуется времени, чтобы снять его с этого утла. Провести так сказать, эксперимент на тему белой ненависти к черным.

Пол далее подумал было вернуться и сказать парню, что это не очень умно, проводить такие эксперименты. Если бы у меня в кармане лежал пистолет и ты бы продолжал так на меня смотреть, приятель, у тебя могли бы возникнуть крупные неприятности. Но это была лишь фантазия; не существовало реальной возможности выйти и все это сказать. Пол кивнул швейцару и направился к лифту.

Могу побиться с кем угодно об заклад, что подобные фантазии частенько приходят в голову горожанам. Если бы я был там, когда этот подонок резал крышу автомобиля, если бы я видел, что происходит и был вооружен…

Глава 8

– Вы хотели меня видеть, мистер Айвз?

– Присаживайся, Пол. Айвз был последним выжившим из трех ловких на руку бухгалтеров, основавших фирму в тысяча девятьсот двадцать шестом. С тех пор, она переместилась ближе к центру города: с Бобровой на Сорок третью улицу. Кабинет старика напоминал свалку вещей, оставшихся от каждого переезда фирмы, древний телеграф, автоматически печатающий биржевые сводки, парочка прабабушкиных часов, и четыре позолоченных совершенно омерзительных херувима, висящих на стене в качестве украшений. Обстановка была на редкость смешанной, здесь были изделия, оставшиеся от четырех десятилетий и уровней разных состояний благосостояния фирмы: в одном углу, например, стояло современное датское кресло, фальшвовикторианский инкрустированный столик, и медная напольная лампа из «двадцатых незабываемых» с дешевым стеклянным абажуром.

Кабинет был большой, с толстыми коврами, занимал он пятьсот квадратных футов углового пространства и огромными своими окнами выходил на здание ООН и Ист–Ривер.

Пол выдвинул стул и сел. Айвз произнес:

– Как ваша дочь? Поправляется?

– Боюсь, что с прошлой недели мало что изменилось.

– Какое безобразие, – покачал головой старик. – Но я все–таки надеюсь, что ей удастся справиться с бедой.

– Доктора уверены, что это ей удастся.

– Да, Хорошо. И все–таки мне кажется, что вы очень расстроены и беспокоитесь за ее здоровье.

– Это естественно.

– Есть кое–что, чем я мог бы помочь – или если откровенно, даже не ей, а вам. Вот зачем я попросил вас зайти. Есть работа и с приличной премией, которая будет незамедлительно выплачена, если все пройдет как надо. Думаю, что затраты на больницу ощутимо бьют по вашему карману. Я конечно понимаю, что у вас есть медицинский страховой полис, но все равно цены сейчас такие, что никакая страховка не сможет покрыть всей суммы.

– Да, вы совершенно правы. Мне пришлось залезть обеими руками в «нз».

– Так вот, эта работа должна вам здорово помочь.

– Благодарю за работу, но знаете, мистер Айвз, предпочел бы не пользоваться вашей благотворительностью.

– Ничего подобного, Пол, вы заслужили. – Айвз положил локти на кожаные подлокотники огромного кресла с высокой спинкой. Потом переплел пальцы и прищурился, давая тем самым понять, что переходит непосредственно к делу. – Речь, разумеется, пойдет о ситуации сложившейся в Амерконе. Сегодня утром мне позвонил Джордж Эн. Совет директоров намерен следовать тем путем, который он обрисовал вам пару недель назад.

– Путем слияния с «Джейнчилл Индастриз» надо полагать.

– Именно. На прошлой неделе в город приезжал лично Ховард Джейнчилл и Эн несколько раз с ним встречался. Все пока идет нормально, но как вы прекрасно понимаете никто не сядет для более–менее серьезных переговоров до тех пор, пока не будут тщательно обследованы бухгалтерские книги обеих компаний. Вот тут–то мы и вступаем в игру в качестве бухгалтерского отдела Амеркона.

– Придется проверять цифры у «Джейнчилл»…

– Верно. Как вы понимаете управление компании находится в Аризоне.

Пол пристально взглянул на шефа. Тот продолжил:

– Если честно, мне кажется, что в подобной ситуации путешествие только на пользу пойдет…

– Я правда ни о чем подобном не думал, но быть может оно действительно к лучшему, – пробормотал Пол неуверенно.

Айвз молчал. Судя по всему, он ожидал соглашения, но так как Пол все молчал, ему пришлось сказать:

– Тогда – решено: в конце следующей недели вы вылетаете на место с Джорджем Эном.

– Это очень мило с вашей стороны, мистер Айвз, предложить мне подобную работу, но с таким ответственным заданием не лучше ли послать кого–нибудь из старших партнеров фирмы?

– Это ни к чему. Это ваша работа.

– Все это хорошо, но мне бы хотелось точно знать, не приведет ли это к… своего рода волнениям среди персонала?

– Пол, любезность, которую я вам делаю, лишь поверхностно любезна. Просто у вас глаз более чем у других наметан на всякого рода несоответствия в бухгалтерских отчетах и вы всегда пики называли пиками. В прошлом году вы великолепно справились с делом Мэстига, поэтому на данный момент времени вы, как никто другой, подходите для выполнения именно этого задания. К тому же вы…

– Простите, мистер Айвз, но в деле Мэстига нам было отлично известно, что они подделывают отчеты, поэтому никакими уловками нас было бы не сбить со следа – мы прекрасно знали, что именно искать. Скажите, вы предлагаете, что в деле «Джейнчилл» будет что–нибудь в подобном духе?

– Им этого я конечно сказать не мог, – сказал Айвз и тонкая улыбка заиграла на его губах. – И лично Джейнчилла не знаю, но в финансовых кругах у него сложилась репутация бизнесмена с профессиональной этикой обанкротившегося продавца автомобилей.

– У Амеркона есть какие–нибудь конкретные подозрения?

– Судя по разговору с Джорджем Эном – нет. Но Джейнчиллу прекрасно известен тот факт; что Амеркон вот уже несколько лет присматривается к его компании. Он был бы последним идиотом, если бы не предпринял небольшого очковтирательства, чтобы представить финансовую деятельность с наивыгоднейшей стороны. Так поступает каждый, когда дело доходит до слияния с кем–то.

– Сейчас нам, например, известно, что Джейнчилл понижает тариф, по которому списывал цену новых заводских построек – то есть снизил скорость на постепенное обесценивание. Таким образом, в бухгалтерских отчетах понижается масса денег списываемых на ухудшение общего состояния заводов и оборудования. Вам придется обратить на это особое внимание, чтобы сравнить настоящие цифры с дутыми и узнать насколько они превосходят обозначенные барыши.

– Когда дойдет до дешифровки сносок, которыми перегружены корпоративные сводки, то вы тут будете в своей тарелке. На эту работу лучшего бухгалтера не отыскать. Совершенно ясно, что отчеты Джейнчилла по прибылям выглядят много лучше истинного состояния дел. Вопрос только в том: насколько лучше? Вам лучше знать, каким образом это выяснить. У Амеркона должна быть перед глазами полная картина того, что именно они покупают, прежде чем сделают первое предложение.

– Разумеется.

– Бот и все, что я хотел вам сказать. Единственное, что хотелось бы добавить – не обольщайтесь, Пол, работа предстоит очень трудоемкая и серьезная. Она отвлечет вас на несколько недель. Я хотел встретиться с вами, чтобы убедиться, что вы ее примете, и что сможете находиться вдали от дочери и полностью посвятить себя работе.

Все равно ему не позволят видеться с Кэрол. Выехав из города, он прочистит мозги. Чересчур сильное давление он испытал в последнее время.

– Я с радостью этим займусь, мистер Айвз. Спасибо, что предоставил мне такую возможность.

– Прежде чем уедете, обсудите кое–какие детали с Джорджем Эном. На подготовку у вас есть две недели. Я знаю, нет, просто–таки уверен в том, что вы отлично справитесь с этой работой, Пол. Я всегда в вас верил.

Пол чувствуя невероятное облегчение двинулся к дверям. Обернувшись он увидел, что Айвз раскрыл Свод Законов о Доходах и, нахмурившись, штудировал его.

Глава 9

– На ваших дверях очень недурные петли, – сказал слесарь. – Знаете, в новых домах на дверях такие петельки, что их зубочисткой можно поддеть.

Первый слесарь, с которым Пол договорился, так и не появился. На какое–то время он позабыл об этом и не спохватился вовремя. С этим же лысым приземистым мужиком с изуродованной ушной раковиной и дикими глазами Пол договорился пару дней назад. Его инструменты были раскиданы по всему фойе. Возле двери лежали стружки и опилки, там, где потребовалась работа дрелью.

– Теперь вы понимаете, что с этим замком нельзя просто захлопнуть дверь. Придется повернуть ключ, неважно заперта она или нет.

– Понял, понял. Единственное, что меня тревожило – это чтобы никто не мог забраться внутрь, пока дверь заперта; если же она открыта, значит по моей собственной вине.

– Точно. Знаете, конечно для профессионального домушника нет такого замка, который он бы не смог отпереть, но сейчас их не много осталось, да и в такие как этот дома они не лазят. На Ист–Сайде они предпочитают Пятую Авеню возле парка, Шестидесятые улицы, Саттон–Плэйс, примерно в таком духе места. Однажды в одном доме я поставил на входную дверь целых три замка – очень дорогих, знаете ли – и все равно домушник ограбил этих ребят как только прочитал в газете, что они отплыли путешествовать по Европе. Вынес все подчистую.

Слесарь выбил из отверстия, прорезанного в двери стружку и опилки и принялся приспосабливать в него огромный замок.

– Знаете, глупо платить репортерам, чтобы они писали, что вы уезжаете и надолго, – сказал он. – А вы случаем не намериваетесь продавать какие–нибудь ценности?

– А в чем дело?

– Если соберетесь, не указывайте в объявлении, ни адреса, ни фамилии. Это просто пригласительная карточка для воров.

– Я об этом не подумал.

– Знаете, вы можете здорово усложнить этим ребятам их единственную лампочку. Это глупо. Каждому вору прекрасно известен этот вариант. Я советую своим клиентам, чтобы уходя вечером пройтись или днем на работу, они оставляли две–три лампочки включенными да еще и врубали на полную радио, чтобы человек, слушающий у двери, это прекрасно улавливал. И еще одно: в самую жару летних дней, все грязные наркоманы шляются по улицам, наблюдая за квартирными окнами. Если они видят, что какой–то кондиционер отключен и не бухтит – значит никого нет дома. Не так уж много электричества сжирают две–три лампочки, включенный кондиционер и радио. Дешевая страховка, вот как я это обзываю.

– Буду помнить.

С 1948–го Пол не ездил на лыжах и все–таки во сне он летел по снежному склону – длинному девственно–белому, все быстрее и быстрее, а затем склон пошел резко вниз и он не смог развернуться и ветер врезал уши холодом и воем ста тысяч мертвецов, лыжи шептали что–то разогнавшись до невероятной скорости, и склон все продолжал уходить под откос, а он все не мог остановиться…

Пол проснулся, ощущая, как похолодели ноги, и остался лежать в постели, слушая звуки мусорщиков и наблюдая за полосками серого света, пробивающимися сквозь жалюзи. Там, на улице в этот момент кто–то кого–то убивал. Невозможно было думать о чем–либо другом и невозможно ничего делать, как только думать об этом в бессонной ночи.

Ноги были холодными, но в комнате висел застойный привкус жары и дурных снов. Язык садило. Пол встал, включил кондиционер, подошел к холодильнику, налил стакан ледяного молока и принес его назад, поставил на ночной столик у кровати. И сквозь унылое подвывание кондиционера до него донеслось мокрое шуршание колес автомобилей с улицы – пошел дождь. Его глаза сонно следили за переливающимися жидкими огненными полосами на потолке, послышался дождь, когда порыв швырнул его в стекло. Чувствуя, что больше не в силах держаться, Пол вытащил из нижнего ящика комода теплые носки и, натянув их, улегся в постель, аккуратно прикрывшись одеялом. Угол простыни задел за стоящий на столике стакан с молоком, и он опрокинулся, расплескав содержимое по ковру. Пол заорал, проклиная все во всю мощь легких. Затем вытряхнулся из постели и поплелся на кухню за губкой и бумажными полотенцами.

Ясно, что больше спать не придется. Половина третьего утра. Пол потянулся за книгой, но не смог сфокусировать внимание на шрифте; убрал ее, погасил свет и остался сидеть на краю постели: потный, бесцельно уставившись в темноту.

Даже в темноте – особенно это появлялось в темноте – комната казалась хранилищем воспоминаний. Мне необходимо выехать из этой квартиры, куда–нибудь перебраться. Может быть в один из небольших отелей, где служанки и горничные ежедневно прибирают в номере.

К чертям, подумал он, единственным разумным решением будет переезд в пригород. Куда–нибудь в район, расположенный возле Гудзона, на Пали–сэйдс, или снять коттедж в Джерси или округе Оранж. Только не на Лонг–Айленда ему не вынести. Но обязательно выехать из города – из этого безумия.

Неверно. Это значит сдаться. Я не собираюсь убегать. Я останусь и буду драться.

И как же ты намерен драться?

Мозг предлагал в середине ночи самые нелепые фантазии. Чувствуя себя последним олухом, Пол налил стакан воды, проглотил снотворную пилюлю, поставил будильник и завалился в постель.

* * *

– Черт побери, лейтенант, неужели не удалось ничего вообще узнать?

– Мы делаем все, что в наших силах, мистер Бенджамин. Нашли нескольких человек, опросили их…

– Но этого недостаточно!

– Послушайте, сэр, я понимаю ваши чувства, но мы делаем все, что умеем делать, поверьте. Над этим делом работают без устали несколько высокоопытных профессионалов. Несколько дней назад к ним прибавилось еще трое. Уж не знаю, что еще вам сказать…

– Вы могли бы сказать, что прищучили этих выродков!

– Конечно мог бы, сэр, но это была бы неправда.

– След остывает, лейтенант.

– И это мне известно, сэр.

– Черт побери, мне нужны результаты! Но разглагольствования не принесли желаемого удовлетворения, и повесив трубку, Пол долго сидел хрустя пальцами и примериваясь по чему бы садануть.

Ленч у Скраффтса – столики на одного человека, за которыми сидят одинокие леди в чопорных шляпках. Мы все одеваемся для трапезы в чащобе, Пол вспомнил, как где–то год примерно назад в этом же ресторане он обедал с Сэмом Крейцером и как пожилая женщина, внезапно схватив стакан воды и столовое серебро, швырнула все это о настенное зеркало. Тогда это поразило его. Случись подобная ситуация сейчас, Пол всего лишь признал бы, что подобное поведение логично и даже предсказуемо. Все живут как персонажи пьесы на одного актера, которую к тому же никто не понимает; связь между эпизодами дается с таким же трудом, как и удерживание шляпы на голове в ураганный ветер.

После ленча Пол вернулся в офис и в течении часа просматривал бумаги Амеркона, которые два дня назад прислали лично от Джорджа Эна. Он внимательно запоминал все необходимые цифры и нумерации сделок, чтобы к концу следующей недели быть во всеоружии для поездки на Запад.

В половине четвертого Пол позвонил Джеку в контору, но тот оказывается находился в суде. Он постарался поймать его около пяти и преуспел.

– Ну, как она?

– Хреново.

Кожа на голове съежилась.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Описать это сложно – словно наблюдаешь за тем, как кто–то проваливается в зыбучие пески и чувствуешь, что никак не можешь ему выкарабкаться.

– Она все еще некоммуникабельна?

– Доктора начинают поговаривать о применении шоковой терапии. Нет, не электрошока, а инсулиновых уколов.

Внезапно Пол почувствовал, насколько он устал; потребовалась наверное концентрация всех усилий, чтобы заставить распухшие глаза моргнуть. Слившись со всеми остальными кошмарами, этот оказался последней каплей.

Джек в это время говорил:

– …форма амнезической кататонии. Она смотрит на какие–то вещи и узнает их, когда ты входишь в палату, она узнает тебя, но эмоциональной реакции – никакой. Будто у нее не возникает никаких ассоциативных связей. Можно развернуть и подтолкнуть ее и она пойдет как заводная. Ест она правда сама, но только то, что ей подсовывают под нос, и похоже ей наплевать, что именно она кладет в рот. Например, вчера вечером она съела целую тарелку телячьей печенки, а ведь ты знаешь как она ее не любила. И похоже, ничего не заметила. Все это напоминает короткое замыкание между вкусовыми центрами и мозгом или глазами и мозгом. Когда я прихожу ее навещать, она знает, кто я такой, но не узнает меня – не связывает себя со мной.

Пол слушал Джека, чувствуя, как чувства колотятся где–то в горле.

После того как трубка была повешена, в кабинете появился Данди. Он бросил один–единственный взгляд на его лицо и с тревогой спросил:

– Пол?

– Билл, сейчас мне ни до чего. Сейчас ни до чего.

Он вышел из здания и пошел к станции метро, чувствуя как неуверенна его походка. Вышел на платформу и стал ждать поезд идущий через весь город. На станции было душно, воняло человеческими телами, мочой и гарью. Потно–грязные люди злобно бродили в ожидании по краю платформы. Полу не приходилось видеть как кого–то выпихивают на рельсы, но он знал, что подобные вещи происходят. Толпы, сплюснутые как тесто, нависали над рельсами с бетонной губы так, что начинала кружиться голова, всматриваясь в туннель, в ожидании приближающегося луча прожектора на крыше поезда.

Сегодня поезда ходили вяло; когда пришел следующий, Полу пришлось втискиваться и вжимать живот, чтобы двери могли закрыться. Дышать оказалось невозможно. Пол поднял руку к карману, в котором лежал бумажник, и всю недолгую поездку до Таймс–Сквера держал ее в этом неудобном положении. Черная лапа сжимала вертикальный поручень прямо возле его щеки. Разбитые, покрытые через плечо и на мгновение ему показалось, что за спиной стоит тот самый человек в ковбойской шляпе, который улыбалась смотрел на него на углу Семидесятой несколько дней назад. Но через несколько секунд Пол понял, что ошибся. Все в порядке, подумал он, уже схожу с ума.

По какой–то непонятной причине бродвейский экспресс оказался менее забит народом, а ведь обычно бывало наоборот. Но Пол–таки отыскал свободное место и втиснулся между двумя женщинами, плотно сжав колени и прикрыв локтями живот. От одной из баб нестерпимо несло чесноком; Пол отвернулся и стал дышать как можно быстрее, чуть–чуть втягивая в себя воздух. Поезд трясло и шатало на выношенных рельсах. Пыль зримо витала в воздухе. Некоторые лампочки перегорели, и поэтому половина вагона оказалась в темноте. Пол почувствовал, что всматривается в лица пассажиров напротив, без устали проверяя их на какие–нибудь искупляюшие достоинства – но: если бы вам хотелось как–нибудь расправиться с перенаселением планеты, то начинать было необходимо с этого самого места. Пол сделал поголовный подсчет и вычислил, что из пятидесяти восьми бывших в поле зрения личностей, лишь семь имели право на дальнейшее существование. Остальные подлежали немедленному искоренению.

Мне следовало родиться нацистом. Послышался нестерпимый визг тормозных колодок; поезд останавливался. Пол выскочил из вагона на платформу «Семьдесят седьмая» и вслед за толпой заспешил к узкой лестнице. Раструб был забит, и толпа толкалась на одном месте как пчелы возле входа в улей. Через несколько непростительных минут он все же оказался на лестнице: они были стадом, ступающим по скатной доске. Человеческое стадо, почти все: по телам и лицам можно было понять, что жизни эти личности не заслуживают; им нечем было жертвовать кроме своих выношенных вонючих каркасов. Они никогда не читали книг, не написали в своей жизни ни единой достойной фразы, и не видели зацветающего цветка – не понимали, что это такое. Они только мешались на пути. Жизни их состояли из бесконечных причитаний, злобы и сожалений; всю дорогу от колыбели до могилы они могли лишь ныть. Какую пользу могут принести людям? Уничтожить.

Пол прокладывал дорогу к турникету, используя локти с беспощадной неразборчивостью; выбежав на бетонный островок, он принялся полной грудью вдыхать свежий воздух и ждать, когда зажжется зеленый сигнал светофора.

Он рыдал, смотря старомодные печальные драмы, которые показывали по телевидению; он нутром чувствовал, когда начнется следующая рекламная пауза. В половине девятого, в самой середине программы диктор объявил:

– …продолжение после краткого выпуска новостей…

И тогда Пол взорвавшись, пронесся по комнате и выключил телевизор.

Никаких, думал он, «продолжений».

Могу порваться. Что–то необходимо. Женщину?

Никаких шлюх. Со шлюхой получится сплошное издевательство. Может просто женщину – незнакомку, которая сможет откликнуться… По идее в городе их можно спокойно поймать, правда он никогда не пытался.

Бар, подумалось. Разве не в бары должны стекаться одинокие люди? Но он никогда не бывал в них в одиночку. И не понимал людей, которые ходили по барам в одиночку.

Все–таки так было лучше, чем сидеть в квартире как в клетке. Пол повязал галстук, втиснул плечи в пиджак и вышел на улицу.

Глава 10

Пол сидел на высоком табурете возле стойки бара, поставив ноги на хромированную подставку и плотно сжав колени, чтобы ненароком не дотронуться до сидящего рядом мужчины.

– Ну да, черт возьми, я расист, – говорил мужчина. – Потому что лучше любого ниггера, встречавшегося на моем пути.

Мужчина был здоров и на макушке у него осталось не так уж много волос: он явно работал руками и вполне возможно спиной. Грязновато–серые брюки, фланелевая рубаха с закатанными по локоть рукавами и выползающие на руки волосы. Если у него и были татуировки, то находились они не на предплечьях, а где–то еще: выглядел он тем человеком, который их носит.

В углу сидела черная парочка: оба были очень неплохо одеты, словно говорили всем вокруг «видали–чего–у–нас–есть»: кожа, яркие цвета и африканские прически. Когда они вышли из бара, мужчина без предисловий повернулся к Полу и начал говорить:

– Заразы, блин, ходят сюда, как к себе домой. Ты зарабатываешь на жизнь? Я зарабатываю, детишки у меня ходят в черт–те–какие школы, где даже лагерей летних нет – вонючих политиков не заботят мои дети, их заботят только дети этих зараз–ниггеров, чтобы у них были школы с летними лагерями. Знаешь сколько миллионов ниггеров сидят на соцобеспечении, и мы с тобой кормим их? Так слушай, я сегодня в газете прочитал о каких–то жирных, сидящих на нашей шее ниггерах, которые устроили демонстрацию возле муниципалитета, слыхал об этом?

– Нет…

– Требовали – не просили, требовали гребаную скидку на Рождественские подарки для своих гребаных ублюдочных детей. Вот скажи: тебе кто–нибудь когда–нибудь в жизни давал скидку на Рождественские подарки для твоих детей? Блин, я работаю, чтобы прокормится и не могу позволить себе купить какие–нибудь хорошие подарки для детишек, просто не потяну, слава Богу, если они смогут порадоваться паре игрушечных автомобильчиков, да новой школьной форме. И у всех всегда сердце кровью обливается по поводу гребаных негритосов. Иисус Христос! Если я еще разок услышу всю эту мутотень трехсотлетнего рабства, я придушу паршивца, который мне это скажет собственными руками, клянусь Господом всемогущим! Они не просто хотят переехать в соседний с тобой дом, а спалить твой дом, и что же тогда? Какой–нибудь вонючий негрожополиз скажет, что мы должны платить большие налоги и давать черномазым еще больше наших кровно, потом заработанных денег и позволять им отнимать у нас наши рабочие места, и вот тогда они возможно станут получше к нам относиться и решат не сжигать наши дома. Так вот, что я тебе скажу, – и мужик наставил на Пола указательный палец, – ети иго мать, все это чушь и кусок дерьма, потому что если какой–нибудь ниггер кинет кирпичом в мое окно – я просто взорву к чертовой матери его ниггерское логово. У меня зарегистрированный дробовик висит прямо за входной дверью, и коли я увижу какого–нибудь черного сукина сына, шныряющего возле моего дома, он вначале будет убит, а потом станет задавать вопросы. С этими заразами надо быть крутым, иначе – труба, они понимают только язык силы.

Еще месяц назад Пол постарался бы найти какие–нибудь аргументы, чтобы привести этого хама в чувство, показать, что не все так просто как ему кажется, не всегда нужно рубить–и–колоть. Но теперь ему казалось, что этот человек не так уж не прав. Все дозволяющие общества, как вседозволяющие родители: из–под их крылышек выходят адские детки.

Пол с горечью подумал: у человека должно остаться хоть парочка иллюзий.

Наконец человек посмотрел на стрелки часов, висящих над стойкой, и вышел. Пол заказал третью порцию джина и принялся катать стакан между ладонями, не зная, на что бы взглянуть. За его спиной, по стене были расположены пять кабинок: в двух сидели, споря напряженным шепотом, пары. В первой уставясь в окно находилась здоровая баба, время от времени она подзывала бармена и Пол видел ее пухлое старое личико, не вяжущееся с выбеленными пергидролем волосами. Она иногда вставали кидала в музыкальный автомат монетки: после этого комната начинала вибрировать, а Пол удивляться, почему эти автоматы всегда усиливают тяжелые басовые доли.

Мне всего лишь нужно подойти и спросить: «Не возражаете если я присяду рядом?»

Но он этого не сделал; и знал, что никогда не сделает этого.

Однажды женщина даже остановилась на пути в кабинку и прямо взглянула на Пола. Он опустил глаза, и ему показалось, что женщина пожала плечами и отвернулась. Когда он снова решился взглянуть, она садилась на свое место покручивая задом так, что хлопчатобумажное платье сильно обтянуло ее округлости.

Бармен налил ему по новой и Пол решил завязать разговор с ним, но мужчина оказался не из разговорчивых, а может просто настроение у него было дурное. У дальней стойки сидело пятеро мужчин, поглядывающих футбол по телевизору, и разговаривающих с легкой фамильярностью давным–давно знакомых людей; наверное соседские владельцы магазинов – прачечных, обувных мастерских, деликатесных лавок – и по их виду было заметно, что незнакомцев в свою компанию они не принимают.

Пол заплатил по счету и залпом проглотил четвертую порцию выпивки, почувствовав эффект от алкоголя, как только вышел на тротуар. Глаза его не могли уследить за движением на Бродвее – поток двигался чересчур быстро. Приходилось совершать героические усилия, чтобы не шататься из стороны в сторону. На углу Семьдесят четвертой он решил свернуть, чтобы люди на Семьдесят второй не увидели, в каком он находится состоянии.

Углубившись в незнакомый квартал, Пол почувствовал как его настиг страх. По всей длине улицы не было видно ни единой живой души: тени ужасали, а грозные скопления зданий бросали на проезжую часть мрачные изображения: ступени, навесы, припаркованные фургоны: здесь, на узких подъездных аллеях могли скрываться убийцы…

Тут он вспомнил ту ночь, когда он со страхом брел по Ист–Сайду. Похоже настало время перестать ударяться в панику. Убыстрив шаги, Пол двинулся вперед; но да, да, ладонь крепко обхватила затянутую в носок стопку монет, кишки завязались в крепкий узел, и не было нужды претворяться, что вытягивающая душу темнота не переполнена ужасом. Биение сердца было ничуть не тише отзвуков шагов по бетону.

И поэтому он сначала не услышал шагов сзади…

Уголком глаза Пол уловил призрачную фигуру. Он не остановился и не повернулся в ее сторону: он продолжал идти четко по прямой и смотреть вперед, в безумной надежде на то, что если он будет считать, что фигуры нет, то она исчезнет. Он шел очень быстро, но не мог удариться в постыдное бегство. Внезапно он понял, что ему нужна только жизнь – это все, что ему нужно. Может быть, это игра воображения – может там и нет никого, а просто шаги отражаются от стен и тень, двигающая по гладкой поверхности? И все–таки он не оглядывался – просто не мог. Оставалось пройти еще половину длиннейшего квартала – фонарь отбрасывал жиденькую лужицу света, от которой тени только глубже стали…

– Эй, срань, а ну стоять!

Голос как бритва по позвоночнику.

До него можно дотронуться. Прямо за спиной.

– Стоять, я сказал. И развернуться, мать твою…

Это все игра моего воображения. Он замер, опустив плечи, ожидая проявления жестокости и какого угодно насилия.

– Мать твою, что не слышал, что я сказал – повернуться! – Тихо, напряженно, с небольшой хрипотцой. Голос подростка и явно бравирующего от ярости – или от страха.

Застыть. Окаменеть. Но: Бог мой, ведь он напуган ничуть не меньше меня!

И пока Пол разворачивался, чтобы встать лицо к лицу со своим страхом, он услышал, как щелканьем раскрылось лезвие выкидного ножа и внезапно где–то внутри что–то взорвалось, словно ослепляющее сознание открытия:

Ярость.

Неудержимая звериная злоба.

Адреналин насытил кровь и Пол почувствовал как в голову ударила волна жара; и развернувшись всем телом, он увидел как в поле зрения появляется нападающий и подняв высоко над головой свой импровизированный кастет, он выбросил руку далеко вперед, с тем, чтобы послать наимощнейший удар, который способны нанести его воспаленные и воспламененные мускулы…

Он уловил фрагментарный отблеск фонарного света на движущемся лезвии ножа, уловил, но не придал ему значения, потому что сконцентрировался на мишени и полновесности кастета рвущегося из руки и летящего к этому узкому темному черепу… И услышал жуткий крик, вырвавшийся из его собственной груди звериный рев атакующего психопата…

А паренек с ножом заваливался на спину, уворачиваясь от удара, закрывая голову руками, споткнулся, выпрямился, теряя снова равновесие, приподнимаясь на носочки – побежал…

Жесточайший удар сверху не достиг цели, и Пол остановил собственную руку, пока не попал по своей коленке, и от этого потерял равновесие, но остановил падение, оперевшись на ладонь – подтянул под себя коленку и остался в такой позе, увидев, как убегает паренек, бывший едва ли в половину его роста и веса, убегает даже не убегает, а улепетывает со всех ног, бросившись в боковую аллею и скрывшись в темноте, словно его и не было…

Улица вновь была совершенно пустынна, Пол поднялся на ноги, и тут наступила реакция, и его затрясло, причем настолько жестоко, что пришлось опереться о поручни ближайшей лестницы. Он навалился всем весом на железо и стал постепенно опускаться, держа вес руками, сгибаясь в дугу, пока не уселся на третью ступеньку снизу. Сквозь плоть проходили волны жара и холода попеременно, зрение вконец расстроилось и с неудержимым торжеством в голосе, Пол радостно заорал:

– АААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!…

Глава 11

Стараясь скрыть тяжелое дыхание, Пол как–то идиотски улыбнулся швейцару и пьяной походкой пересек вестибюль и вошел в лифт. Двери закрылись; тогда он опустился на пол и так сидел, пока они не отворились, тогда он выполз и вполз в квартиру с позывными начинающейся рвоты. Пол наклонился над кухонной раковиной и выплеснул в нее содержимое желудка.

Он прополоскал рот, снова стошнил и снова прополоскал. Повисел над раковиной, чувствуя болезненные сухие шевеления в желудке, пока они не ослабли. Потея, чувствуя как покалывает кожу на голове, он доплелся до кушетки и гостиной и мокрый и ослабевший завалился. Почувствовал, что вырубается.

… Когда он проснулся от грохота мусоровозов на улице, первой его мыслью было: «А ведь я был не так уж пьян…». И тут он все вспомнил.

Но так хорошо он не высыпался ужу много недель: очнувшись и взглянув на часы, Пол поразился: половина девятого. А домой он пришел сразу же после одиннадцати. Похмелья не было; так хорошо он себя не чувствовал с… с черт его знает каких времен.

В сабвее он уступил место пожилой женщине – и улыбнулся, увидев, насколько она удивлена. Выйдя из «Экспресса» и встав на платформу поезда, идущего через весь город, он вдруг понял, что улыбка все так же висит на его губах и с огромным трудом ему удалось стереть ее с лица; ему стало ясно, что все симптомы сексуальной разрядки, которые так беспокоили его в последнее время, сейчас просто–напросто налицо.

Все утро он добросовестно старался вбивать в голову цифры и факты, лежащие в файле перед его глазами, но прошедший вечер не отпускал. Почему он не вызвал полицию? Ну, он не очень отчетливо видел лицо этого паренька, так что вряд ли узнал бы его, увидься они снова; ко всему прочему, он уже понял, что копаем в принципе наплевать на все подобные случаи, поэтому он всего лишь потеряет несколько часов на дюжину повторов, подписывание документов и постановлений и просматривание снимков подозреваемых. Пустая трата моего и их времени.

Но на самом деле все было совсем не так; его отговорки были просто логическим обоснованием поступков, и он об этом прекрасно знал.

Каким еще обоснованием?

Пол все еще не мог объяснить себе, что именно он подразумевал, когда пришел Данди и потащил его завтракать в «Ручку и Карандаш».

– Черт, ты ешь так, словно месяц не видел нормальной еды

– Просто аппетит возвращается.

– Это отлично. Хотя… может и нет. Ты потерял в весе и это тебе идет. Мне бы так. Последние два года я сидел на диете из домашнего сыра и совершенно не ел картофеля. Хоть бы фунт сбросил. Тебе повезло – похоже в скором времени будешь ушивать костюмы.

Пол не слушал болтовню друга.

Он даже не обратил внимания на то, что похудел.

Данди продолжил:

– Похоже, дело «Амеркона» поставило тебя на ноги, а? Хорошо, что именно ты им занялся. Хотя, я тебе немного завидую. Такую бучу можно закатить…

Полу стало немного стыдно, потому что сейчас он по идее должен был быть абсолютно подготовленным и все цифры и факты обязаны отлетать от языка как семечки; он почувствовал себя школьником, промечтавшим весь день и позабывшим о домашнем задании.

Весь день Пол усердно старался справиться с задачей, но выходя из офиса, с ужасом понял насколько мало осело в мозгу. Его голова была чересчур перегружена, чтобы воспринимать цифры и десятичные дроби – они больше ничего не значили.

Нет уж, милый мой, возьми–ка себя в руки. Ты рискуешь своей работой.

В кафе Сквайра он съел гамбургер, но не насытился, подумал и все–таки не стал заказывать десерт, вспоминая комплименты Данди. Придя домой Пол взвесился и увидел, что впервые за десять лет похудел до ста семидесяти пяти фунтов. Кожа на лице и животе малость отвисла, но зато прощупывались ребра. Пол решил ходить в гимнастический зал и делать ежедневную подкачку: один приличный зальчик находился в отеле «Шелтон» в нескольких кварталах от конторы – туда ежедневно хаживали трое–четверо бухгалтеров. Ты должен быть в форме.

В форме, но для чего?

Проглядев «Пост» он обнаружил объявление о принятии в школу карате, и на этом все благополучно завершилось: он сказал себе вслух:

– Ты спятил, – и швырнул газету на пол. Но через десять минут он стал подумывать о том, чтобы снова пойти в тот самый бар на Бродвее и даже понял почему ему этого хочется: его привлекал не бар, а обратная дорога домой.

Он выпрямился в кресле: ему хотелось, чтобы на него снова напал тот молодчик.

Пол вскочил на ноги и принялся бродить туда–сюда по квартире.

– Слушай, давай – давай спокойнее… Ради Бога не позволяй себе увлекаться черт знает чем!..

Сам с собой он начал говорить недели две назад; он решил следить за этим потому что вполне мог заговорить вслух на улице. Но теперь он стал понимать людей, которые разговаривали сами с собой, махали руками, возражая невидимому собеседнику, и отвечали в полный голос на вопросы, которых никто не задавал. Мимо подобных личностей проходишь по десять раз на дню, отшатываясь и не решаясь взглянуть им в глаза. А вот теперь Пол стал их понимать.

– Спокойнее, – снова пробормотал он. Он понимал, что в нем говорит разгорающаяся бравада, как в том парне, который на него вчера напал. Одна случайная победа и он превратился в самодовольного болвана, похожего на вооруженного до зубов охранника в тюрьме для слепых.

Тебе просто повезло. Тот молодчик испугался. Но большинство этих ребят – ничего не боятся. Потому что все они – убийцы. И ему припомнилась ярость переполнившая его существо ставшая второй сущностью: если бы он таким образом напал на ветерана уличных боев, то лежал бы сейчас мертвым, или врачи безуспешно пытались бы сшить шестнадцать оставшихся от него кровоточащих кусков.

Прошли двадцать четыре часа эйфории, настало время посмотреть на вещи трезво. Его спасла не храбрость, и даже не смешное его оружие – монетный кастет, а просто подоспела удача – паренек испугался. Вполне возможно, что у мальчишки это была первая попытка ограбления.

А что если бы он напоролся на матерого уголовника, или на компанию какихнибудь ублюдков?

Ногой Пол задел за валяющуюся на полу газету и он наклонился, чтобы подобрать и выкинуть ее в мусоропровод. На ум снова пришла мысль о том, чтобы посещать школу карате и делать ежедневные упражнения в атлетическом клубе. Но это не выход, подумалось. Пройдут годы прежде чем я научусь сражаться голыми руками; я достаточно наслушался разговоров об этом за коктейлями. Два–три года и может быть твои успехи заставят твоих учителей присвоить тебе черный пояс или как там что называется. Но что тебе с этого пояса, когда из тени выступит убийца с пистолетом или шестеро молодчиков с ножичками?

Пол включил телевизор и сел на диван. Включился один из местных каналов: передавали какой–то старинный вестерн–сериал, которые телекомпания закончила несколько лет назад. Ковбои, сражающиеся с земледельцами и кочующий геройчик, принимающий сторону фермеров, и становящийся против наемных убийц. Пол примерно с час смотрел эту ерунду. Было легко понять, почему же все–таки в народе так популярны вестерны, и теперь он удивлялся как это ему раньше не пришло в голову. Человеческая история. Как бы далеко в прошлое вы не забирались, всегда находились люди, обрабатывающие землю и всадники, желавшие их эксплуатировать и отнимать все нажитое, а героем каждого мифа был человек, заступавшийся за фермеров, против всадников, и главным логическим несоответствием каждой истории было то, что героем всегда был всадник. Плохими парнями могли быть римляне, гунны, монголы или ковбои – пастухи, а все всегда оставалось тем же; хорошим же парнем оказывался перевоспитавшийся римлянин, гунн или монгол, или же ковбой–пастух, а еще лучше – фермер, обучившийся сражаться как гунн. Он организовывал фермеров в боевые порядки гуннов и побивал гуннов их же оружием.

На телевидении не могло быть показано хорошего, завоевавшего зрительскую аудиторию сериала о Ганди; сплошь ковбои и частные сыщики. Робин Гудом был пистальерос в белой шляпе, а шерифом Ноттинтемским – пистальерос в черной шляпе и неважно каким оружием они дрались, главное – кто лучший. И сколько бы времени ни прошло, основное правило оставалось неизменным – ты должен встать на собственную защиту, или же ребята с пистолетами у тебя все поотнимают.

Ты должен себя защищать, И хотеть себя защищать. Вот чему обучал фермеров герой.

Тысячи лет подряд мы стараемся вызубрить один–единственный урок, и мы все еще его не вызубрили.

Пол начинал это постепенно понимать. Именно это соображение заставило его жаждать возвращения на ту темную улицу с тем, чтобы снова встретиться с перепуганным парнем с ножом в руке.

Мне нужен бой. Помоги же получить то, чего я жажду – помоги мне ввязаться в драку.

Но надо и головой думать. Сила воли говорит одно, мозги – совершенно другое, а выигрывает сила воли; и все–таки нужно думать головой и голова должна подсказать, что не дело поддаваться слепой ярости – потому что в следующий раз на месте перепуганного мальчишки окажется сволочь с пистолетом, а против пули с одной голой яростью не попрешь. Против лома нет приема… если нет второго лома… или пистолета.

Глава 12

Джек подал Полу стакан:

– Прозит.

Он взял его в руку и сел на диван.

– Ты действительно думаешь, что ей лучше?

– Доктор Мец воодушевлен.

– И ей не будут вкалывать инсулин?

– Это пока отставят и посмотрят, не выберется ли она сама из этой дыры, – Джек выдвинул стул и сел, положив локти на обеденный стол. Перед ним, на углу лежала колода новых карт: судя по всему, он играл сам с собой или раскладывал пасьянсы. Выглядел он неважно. – Делать похоже больше нечего. Только остается, что ждать и наблюдать. Боже, па, все равно легче не остановится.

– Я знаю.

– Смотреть как она сидит на краю постели, и собирает пушинки…

– Мне бы хотелось ее увидеть.

– Поверь, от этого тебе не станет легче.

– Они исключили меня из общего течения вещей, эти врачи. Не вижу в этом смысла.

– Па, у Кэрол сейчас вообще нет смысла. Но, раз гак, я спрошу Меца. Посмотрим, что можно сделать.

Пол проглотил злобное замечание. Он понимал, что если наглотавшись подобных фразочек, взорвется и потребует свидания, им придется его разрешить, но была ли в подобном требовании рациональная сторона? Правильно, пока к нему относились как к десятой воде на киселе, заразному каким–нибудь жутким заболеванием. Его это коробило. Он не хотел сдаваться. Но Джек похоже был слишком раним в последнее время: его глаза умоляли Пола не задавать больше вопросов, на которые у него нет ответов.

Он поставил на стол пустой стакан. В последнее время он пил чересчур поспешно. Но ведь это было так понятно: об этом по крайней мере нечего было беспокоиться; для этого существовали другие причины.

Пол знал, о чем ему хочется поговорить с Джеком, но не представлял как к этому подвести. Наконец он изрек:

– На меня напали недавно. Вечером. Поздним вечером.

– На тебя что?

– Парень на улице. С ножом. Похоже, хотел отнять у меня деньги.

– Похоже? Так ты не знал?

– Я напугал его и он убежал. – В его голосе прозвучала гордость.

Джек задохнулся.

– Ты напугал… – Подсознательно комичная реакция. Пол с трудом удержался от улыбки. – Боже ты мой, па…

– Похоже, мне повезло. Негритенок лет двенадцати, тринадцати максимум. У него был нож, но видимо он не знал, что с ним делать. Я заорал и хотел его ударить – ты понимаешь, я был безумно зол. Времени на раздумья не было. Мне кажется, если бы он знал, что именно следует делать, он бы разрезал меня на куски.

– Боже, – прошептал Джек, Он смотрел на Пола, не мигая.

– В общем, все, что я увидел – это как он улепетывал.

– Но – где это произошло.

– За углом от нашего дома. На Семьдесят четвертой между Вест–Эндом и Амстердам.

– Полезно?

– Нет, не слишком. Где–то в районе одиннадцати.

– Что же сделала полиция?

– Ничего. Я ее не вызывал.

– Черт побери, па, ты был должен…

– Слушай, к черту, я же его даже не рассмотрел. Что бы они смогли сделать? Да к тому времени как бы я добрался до ближайшего телефона, парень убежал бы на шесть кварталов.

– Наркоман?

– Понятия не имею. Но вероятно.

– Да, их сейчас трудно остановить.

– Сказать по правде я был в ярости. Чуть не спятил от злости. Никогда в жизни не чувствовал себя таким.

– Так значит, ты начал было наносить парню удар? Черт, это вообще–то крутенько…

– Понимаешь, я не могу ни о чем нормально думать. Мой удар не достиг цели: он отпрянул и принялся делать ноги в тот момент, когда я начал замахиваться. У меня в руке был сверточек четвертаков; видимо он принял его за что–то более весомое. – Чтобы подчеркнуть свои слова, Пол наклонился вперед, – но предположим, что на его месте был бы настоящий убийца? Какой–нибудь уголовник?

– К чему ты клонишь?

– Джек, ведь они попадаются повсюду, на каждой улице. Нападают на людей в пять часов дня у всех на виду. Грабят поезда метра, будто это дилижансы. Ладно, происходит, так происходит, но что же нам делать? Что мне прикажешь делать? Вскинуть руки над головой и звать на помощь?

– Вообще–то, па, если ты ведешь себя тихо и отдаешь им деньги, они как правило, не причиняют тебе зла. Все, что им нужно – деньги. Таких, как те, которые убили ма, не очень много на самом деле.

– То есть мы должны подставлять другую щеку, так значит? – Он быстро встал. Джеку пришлось запрокинуть голову. Пол сказал: – Знаешь, что с меня, черт побери, хватит. Я сыт по горло. В следующий раз, когда кто–нибудь из сволочей попытается остановить меня на улице, мне нужно, чтобы в кармане у меня лежал пистолет.

– Подожди, подожди секундочку…

– Чего ждать? Пока следующий грабитель захочет проковырять во мне ножом дырочку? – Он стоял и чувствовал нелепость и театральность положения; чтобы сгладить впечатление он взял свой стакан и отнес его к бару. И готовя выпивку, стал говорить: – Джек, тебе прекрасно известны все ходы и выходы. Наверняка ты знаешь людей из конторы окружного прокурора. Мне необходимо разрешение на ношения пистолета.

– Это не так просто, па.

– Где–то я читал, что полмиллиона ньюйоркцев носит личное оружие.

– Не носят они их, но практически все это – охотничьи дробовики. У остальных же – ружья и военные трофеи. Определенная часть, разумеется, не имеет разрешения на ношение оружия, но это чревато – закон Салливана гласит, что за подобное преступление можно отсидеть лет двадцать.

– А как же владельцы магазинов, у которых всегда под прилавком находится револьвер? А?

– Па, это совершенно иная категория. Учти, Бюро Лицензий выдает два вида разрешений: хранение и ношение оружия. Ты быть может, сможешь получить разрешение на хранение в квартире древнего немецкого «люгера», оставшегося с войны, но совсем другое – получить разрешение на ношение оружия в людных местах, на улице.

– А как лее всякие гангстеры, которые совершенно легально носят пистолеты?

– Па, мы все прекрасно знаем, что в нашем городе правит коррупция. Если у тебя имеются десять–двенадцать лишних тысяч долларов, которыми ты можешь«подмаслить» кого–нибудь в определенном департаменте, ты вполне можешь получить разрешение на ношение пистолета. Это неправильно, но так оно есть и так останется. Это конечно непомерная сумма, но мафия может себе такое позволить, чтобы никто не мог упрятать их за решетку за ношение незарегистрированного оружия. Но я в жизни не слышал, чтобы обыкновенный добропорядочный гражданин отдавал такие деньги за получение разрешения. Даже если ты на это пойдешь, тебя станут подозревать в том, что ты наверное хочешь совершить преступление. Твой телефон начнут прослушивать, а квартиру обыскивать время от времени, и всю свою жизнь ты проживешь под наблюдением. Неужели тебе этого так хочется?

– Мне нужна только машина для самозащиты.

– Может быть тебе просто пожить за городом?

– А может тебе? – перекинул вопрос Пол.

– Я–то уж точно перееду, черт возьми. Как только Кэрол поправится, мы уедем из этого ада. Я уже начал просматривать объявления о продаже пригородных домов. И тебе, па, следует об этом подумать.

– Нет. Я уже думал. Мне такое не по душе.

– Что не по душе? Почему?

– Я здесь родился. Провел здесь всю свою жизнь. Пытался было перебраться в пригород. Не вышло. Слишком стар я, чтобы что–либо менять.

– Но теперь все не так как раньше. Тогда здесь еще можно было жить, а сейчас…

Подобной желчности Пол еще не слыхивал от своего зятя; он покачал головой:

– Не могу убегать. Просто не могу.

– Почему нет, черт побери! Что тебя здесь держит?

Объяснить было трудно. Просто Пол не мог позволить шайке засранцев, недостойных стряхивать пыль с его туфлей, выживать его из собственного дома. Но каким образом можно объяснить это ощущение, чтобы оно не напоминало высокопарные речи персонажей из ковбойских фильмов?

Поэтому он только и произнес:

– В общем, ты не станешь помогать мне получать разрешение на ношение оружия?

– Не могу я, па. Нет у меня своей «лапы».

– А у меня появилось такое ощущение, что даже в том случае, если бы она появилась, ты бы не стал ею пользоваться. Потому что тебе не нравится сама идея.

– Не нравится. Мне кажется, увеличение арсенала боевого оружия не разрядит обстановку на улицах.

– Слишком поздно разряжать, пора вооружаться, – сказал Пол. – Тебе не кажется, что пора вновь обрести самоуважение? Нельзя, чтобы люди бродили по улицам парализованные ужасом, а на них из подворотен выскакивали всякие заразы с выкидными ножами. Нельзя позволять людям жить в таком свинстве.

– Ну, конечно же, заряженный пистолет прибавит тебе веса и могущества. Так что ли?

Чья очередь отправляться к черту за дрянные диалоги из старых фильмов? Но Пол даже не засмеялся. У Джека не было ни фантазии, ни чувства юмора, чтобы оценить подобную фразу.

Он сказал:

– Ты стараешься сам себя перехитрить, па. Ты вообще–то хоть раз в жизни держал в руках пистолет?

– Я служил в армии.

– Ладно. Служил. Клерком – писарчуком. Но никак не боевым офицером. Или даже солдатом.

– Все равно нам приходилось упражняться. Так что пистолеты я в руках держал.

– Не пистолеты, а ружья. А это не одно и то лее. Пистолет – довольно тонкая игрушка, па. Справиться с ним не так–то просто. Люди, которые не знают, как с ним обращаться, постоянно делают себе дырки в коленках. А что если ты напорешься на другого человека с пистолетом? Что будет, когда он увидит оружие. Да он, черт побери, просто разнесет тебя на куски. – Джек развел руками и опустил подбородок на грудь. – Знаешь, мне кажется, лучше всего было бы похоронить эту идею. Пистолет не панацея. Пули никогда не отвечали на поставленные вопросы.

– Мне наплевать на вопросы. Я хочу защитить свою жизнь, почему это простейшее желание вызывает столько пересудов и кривотолков, что в нем противозаконного?

Он прекратил разговор, потому что Джек не сдавался, и продолжать в том же духе не хотелось. Пол прекрасно знал все аргументы, к которым станет прибегать его зять: он сам в прошлом пользовался ими. А нажимать не хотелось, чтобы Джек не заподозрил, что окромя самозащиты, в голове у Пола вертятся совсем другие мыслишки.

Идя домой, он спросил сам себя, что именно он задумал.

Месть, подумал Пол. Она лежала в самом уголке сознания, как ядовитая змея, свернувшись кольцами.

Но это была всего лишь никчемушная фантазия, действительно. Полиция зашла в тупик; на самом же деле она в нем стояла с самого начала. Убийцы Эстер находились на свободе, и никогда в жизни ни у кого не будет шанса их отыскать. Рано или поздно их арестуют, но вряд ли им когда–нибудь «пришьют» дело об убийстве. Никому они не были известны, и отыскать их подноготную не было возможностей. Поэтому не имеет значения, как ты ходишь по улицам: вооруженным или нет: у тебя никогда в жизни не появится шанса выстрелить им в голову. Далее, повстречав их, ты не узнаешь, кто они на самом деле такие.

И все–таки ему был нужен пистолет. Можно было бы с легкостью отмести возражения Джека, но он говорил дело: очень трудно в нашем городе добыть лицензию на ношение оружия. Когда Пол выбрался из подземки, на улице уже стемнело. И снова в кишках забурлил страх, когда он шел несколько кварталов до авеню Вест–Энд. Никто к нему не пристал, Пол дошел до квартиры в целости и сохранности, но при этом обливаясь липким потом.

Я не хочу больше так себя чувствовать, подумал он. Неужели я прошу так много?

Глава 13

Телефон зазвонил ближе, чем обычно. Пол заморгал. Обстановка была незнакомой и не понимая где находится, он перекатился на живот и снова услышал звонок. Протянулась рука, взяла трубку, и на другом конце провода усталый женский голос произнес:

– Половина восьмого, сэр. Вы просиди разбудить вас.

Мотель. За шепотом кондиционера стояла аризонская жара.

Он быстро перекусил в кафе и перешел по диагонали улицу, где находился прокат автомобилей; солнце болезненно било в глаза отражаясь от хромированных поверхностей машин и сухая жара предвещала удушающий полдень. Пол залез в машину и завел мотор. Руль нагрелся до такой степени, что его невозможно было держать. Пол врубил кондиционер, но тут мотор заглох и, чихнув, замер. Выругавшись, Пол провозился некоторое время, пока тот снова не завелся.

Водительское удостоверение он всегда таскал с собой, хотя последняя машина сдохла еще двадцать лет назад, а последний раз, когда он сидел за рулем был в позапрошлом году. Далее проведя на бульварах и шоссе около недели, Пол все–таки чувствовал себя за рулем очень скованно. Водить здесь приходилось по–другому, совсем не так, как обычно в большом городе – ныряя в образовывающиеся промежутки и увертываясь от лихачей – все было наоборот. Агрессоров здесь было ничуть не меньше, но скорости оказались иными. Машины слепо летели в твою сторону из далеких далей и не было возможности вычислить кто откуда появится. В Таксоне главный бульвар, пересекающий город назывался Скоростной Трассой: по центру шла зеленая аллея – пальмы и газоны – и с каждой стороны несколько полос – сама лее улица шириной была в нью–йоркский квартал в центре города и водители похоже только и делали, что побивали собственные скорости, соревнуясь с ветром. Мили дороги были усеяны магазинами спортивных автомобилей и запчастей, машиномойками и заправочными станциями – все это сверкало на солнце и переливалось всеми цветами радуги; солнечные очки не помогали, приходилось щуриться.

Виллиамсон рассказал Полу о серии страшных убийств. Здесь люди тоже дрожали от страха. Как–то не вязалось все эти солнечные бульвары и автострады с темными, жуткими историями, происходящими обычно в глухих закоулках огромных мегаполисов – будто бы двухэтажные дома, за которыми виднелась медного цвета пустыня не хранили никаких тайн. Но и в этих местах кривая роста преступлений неуклонно ползла вверх, поэтому Виллиамсон в бардачке своего «кадиллака» держал заряженный револьвер.

Пол ему завидовал, Два дня назад он спросил как тот получил пистолет, вернее на его ношение.

– Чтобы купить пистолет, лицензия не нужна. Разумеется, его следует зарегистрировать – в обязательном порядке – но если вы можете доказать, что не привлекались к суду и не имеете приводов, вам не могут отказаться продать пистолет. Технически, конечно, подразумевается, что вы не должны таскать с собой заряженное оружие и копы могут отнять пистолет, если застукают вас с ним в кармане, но не слыхал, чтобы кого–нибудь арестовали за то, что оружие держат в машине или дома. Конечно, если вам необходимо разрешение на ношение оружия, местная полиция всегда его выдаст. Это здесь просто, не так, слава Богу, как у вас на Востоке.

Все здесь было просто – благословенная страна, Пол позабыл свое презрение к людям, живущим в таких условиях. Здесь поддерживали свободное предпринимательство бедняков и социальные субсидии для богачей. Здесь поддерживали ваше право на смерть, если у вас не имелось достаточной суммы, чтобы заплатить за нормальное медицинское обслуживание. Коммунисты виделись здешнему народу за каждым кусочком и все хотели забросать бомбами Москву и Пекин. Нормальным средством передвижения здесь считались только «кадиллаки» – общественного транспорта в Таксоне не признавали.

Но по поводу криминогенной ситуации все выступали единым блоком, и Пол признавал, что это самое верное.

Здание компании «Джейнчилл» находилось возле самых подножий опоясывающих город гор. Пластик и стекло – приветливы, как экран компьютера. Пол поставил машину на свободное место в парковочном ограждении и вошел в здание, почувствовав как холодный воздух пахнул на него Арктикой, после удушающей жары на улице. Он нажал кнопку вызова лифта и увидел, что она зажглась.

Для него выделили конференц–зал. Длиннющие столы были завалены гроссбухами и документами. Утро Пол провел, изучая колонки цифр; в полдень поехал в ресторан, чтобы позавтракать с Джорджем Эном. По пути Пол попал в небольшой затор: какой–то придурок вывернул из ниоткуда – видимо недавно получил права и еще не умел водить как следует – и когда зажегся зеленый свет начал возиться с зажиганием, вызывая озлобленные гудки, стоящих сзади. Наконец, когда он уехал на светофор, загорелся желтый предупреждающий, и Полу пришлось остаться на месте. Он взглянул на часы и выругался.

На углу возле его окна находился крошечный магазинчик с рыболовными снаряжением, велосипедами и оружием; охотничьи винтовки, дробовики и огромное количество пистолетов – Пол и не предполагал, что на свете существует столько разновидностей. Он уставился в витрину.

Сзади рявкнул клаксон. Зажегся зеленый. Пол проехал перекресток, не замечая знаков: он выворачивал шею, но не видел ни одного. Ему хотелось узнать, что это за улица, но кретин сзади снова загудел и пришлось Полу наддать газу. Так и не узнал он, что это был за перекресток. Только, что этот магазинчик стоит на Четвертой Авеню – ничего как–нибудь отыщет. Его машина нырнула под железнодорожный мост, вынырнула на безжалостный свет и Пол принялся отыскивать место для парковки.

* * *

– Креветки здесь хороши. Их привозят свеженькими из Гуайями.

– Преклоняюсь перед мудростью Востока, – сказал Пол и закрыл меню.

Джордж Эн улыбнулся этой шуточке и отдал заказ официанту. Когда согбенной половой удалился, и джентльмены остались наедине со своей выпивкой, он спросил у Пола:

– Ну, как дела?

– Ровно и утомительно. Пока ничего заслуживающего пристального изучения не нашел.

– Надеюсь, что и не найдете. Лицо Джорджа. Эна было мясистым, и движения несколько медлительны, но его нельзя было назвать полным. Пол встретился и ним впервые в прошлом году; видимо за последнее время Джордж здорово постился, но это не принесло особой пользы. На макушке у него перились жиденькие волосики, а узенькая полоска усиков а–ля «фу манчу» придавала его азиатским чертам довольно своеобразный вид. Родился он на Гавайях в состоятельной семье; акцент в его устах был практически незаметен. Одевался Джордж с консервативной тщательностью и потакал своим изысканным вкусам – он был хорошим бизнесменом и принимал всегда верные и быстрые решения по любому возникшему вопросу. Пол встречался с ним только по делам и на встречах, совместимых с делами – коктейлях, завтраках… Вне делового контекста Пол ничего не знал об этом человеке: Эн был замкнут и не любил раскрываться понапрасну. С момента их первой встречи прошло несколько полновесных месяцев прежде чем Пол решился выдать несколько «соленых» восточных шуточек, и то лишь потому, что, похоже, Эн ждал их от него и они ему нравились. С неутомимой сосредоточенностью Эн разыгрывал из себя таинственного восточного человека.

Ресторан, в котором сидели Пол и Джордж самым горячим временем суток почитал полдень, когда состоятельная клиентура, не скупящаяся на дорогую выпивку и закуску, приходила сюда на ленч, обсуждать свои не менее состоятельные дела. Выпивка была здесь обильной, еда – незамысловатой, но отлично приготовленной и поданной с отменной изысканностью, а столики стояли друг от друга на приличном расстоянии и отделялись колоннами и зелеными насаждениями. Освещение было мягким и ненавязчивым, но, для того, чтобы прочитать выражение глаз собеседника вам не приходилось напрягать зрение.

– Хорошо, – сказал Эн. – Ближе к делу. Вы находитесь здесь уже целую неделю. Что можно сказать об этой компании?

– Все примерно так, как и предполагалось. Ничего тревожного, никаких неясностей. Разумеется, они сделали все, что в их силах, чтобы представить компанию в наиболее выгодном свете – готовились к вашему приезду не одну неделю.

– Мы специально дали им время подготовиться. Хотели увидеть как нас попытается надуть здешнее руководство. Как вам кажется, была у них возможность показать все в истинном свете?

– Я сказал бы, что да.

– И каковы же настоящие цветы?

– Какие–то они серые, – откровенно признался Пол. – Вы провели обыкновенную ревизию – все это было сделано с помощью компьютера еще в Нью–Йорке. Мы прекрасно знали, что эта компания немного мухлюет с цифрами по перепроизводству, основным рабочим капиталом и тому подобными вещами.

– То есть вы хотите сказать, что я должен подготовиться к тому, что подобная политика проводится и по отношению к остальной деятельности компании…

Пол кивнул.

– Не думаю, чтобы это вас так уж сильно удивило.

– А специфические моменты?

– Мне кажется, есть полдюжины точек, которые можно использовать, так сказать для применения системы рычагов. Например, они пытаются показать резкое возрастание актива, рапортуя о вспомогательных средствах рыночной стоимости, а не реальной закупочной.

Эн скривился.

– Это как–то уж совсем дешево, Джейнчилл меня разочаровывает.

– Его нельзя винить в попытке сделать хотя бы что–то для усиления впечатления.

– Я лелеял тайную мечту, что его увертки будут несколько более изящными. Еще что?

– Еще они начали тормозить ресурсы выделенные на исследования в пятилетнем промежутке. Это они начали практиковать с прошлого года – раньше они каждый финансовый год поглощали эти деньги. В этом нет никакой нечестности, но согласитесь – портрет становится все более отчетливым. Последнее, что мне удалось обнаружить – резкое возрастание в последние восемнадцать месяцев биржевого опциона сотрудников компании.

– Вместо денежных премий, хотите сказать?

– Да. Денежные премии – величайшая редкость.

– И каков же опцион?

– Сейчас я как раз работаю над этими цифрами. Но высказывая предварительное мнение… в районе четырехсот тысяч долларов.

Эн вставил в короткий серебряный мундштук сигарету и прикурил от зажигалки, украшенной драгоценными каменьями.

– И разумеется биржевой опцион не приписан к доходам?

– Разумеется.

– Биржевой аукцион, – пробормотал Эн. – Все это может служить долгосрочной утечкой долевых дивидендов. Если все будет продолжаться такими темпами, то они могут закончить разбавлением нового капитала.

– Я думаю, что у них нет подобных намерений. Просто они понимают, что раз вы вынюхиваете, что и как у них, то необходимо попытаться всячески набить себе цену – на их месте вы поступили бы точно также.

– Короче говоря, они выплачивают премии в виде биржевых опционов, надеюсь, что в скором времени это будет опцион и акции «Амеркопа»?

– Видимо так.

– Это несколько вульгарно, – вздохнул Эн. – Но если это самый страшный их проступок – я не стану особенно горевать и глотать на ночь успокаивающее. Меня больше волновали варианты, когда их ведение отчетности не соответствовало действительному положению вещей или еще что–нибудь в этом духе. Я на такое несколько раз в своей практике натыкался. – Его глаза быстро обшарили лицо Пола. – Но ведь вы ничего в таком роде не обнаружили, не правда ли?

– Нет. Хотя нельзя сказать, что этого на самом деле нет. Простоя не отыскал никаких следов подобной деятельности. Это станет понятно, когда мы просмотрим все вспомогательные документы.

– И как долго будет продолжаться ваша инспекция?

– Это зависит от того насколько детально вы захотите узнать о состоянии дел «Джейнчилла». У него пять вспомогательных фирм. За последние четыре года он ликвидировал три из них – слил вместе, разумеется во время слияний были проведены финансовые инспекции. Теперь: мы можем либо довериться цифрам, обозначенным в этих отчетах, либо самим все проверить.

– И что вы порекомендуете, Пол?

– Я бы сказал, что мы можем довериться их проверкам. На эти дела у нас уйдет от трех до четырех месяцев, и они будут стоить вам денег, чтобы поднимать все архивы и тщательнейшим образом их раскапывать. И не забывайте, что ко времени тех слияний у Джейнчилла не было и намека на покупателя его собственной компании. Он сам нанимал ответственных бухгалтеров, и они проводили тщательнейшие расследования по всем финансовым вопросам. Ему это было необходимо самому – ведь не стал бы Джейнчилл покупать кота в мешке. Тогда он находился точно в таком же положении как сейчас вы.

Эн наколол на вилку устрицу и приподняв руку над тарелкой застыл в таком положении.

– Предположим, что мы доверимся этим цифрам. Сколько вам еще потребуется времени, чтобы завершить ревизию?

– Мою часть или всю операцию?

– В конце следующей недели наши партнеры заканчивают свою часть работы в Нью–Йорке. Я говорю только о вашей проверке здесь.

– По тому, как идут дела, я бы сказал, что к середине недели у меня будут все необходимые цифры. Скажем в среду вечером. Затем, мне еще потребуется провести несколько дней за компьютером в Нью–Йорке. С сегодняшнего мне необходимо десять дней, чтобы все конкретно завершить.

Эн кивнул.

– Отлично. Пусть так и будет. Совет директоров моей компании озабочен как можно быстрейшим слиянием с «Джейнчилл». – Устрица проделала остаток пути ко рту и исчезла внутри – Вам здесь нравится?

Такая внезапная смена тона и темы разговора застала Пола врасплох.

– Ннуу… несколько жарковато.

Эн пожал плечами.

– Воздух везде кондиционирован. Полгода здесь просто чудесно – снега нет, пальто не нужно.

– Так мне рассказывали.

– Видимо вы от этого не в восторге…

– Да нет, не в этом дело. Здесь все иначе, чем у нас, а я всю жизнь провел в Нью–Йорке. Может здесь кому–то и нравится, но мне вся здешняя жизнь сильно напоминает деревенскую. Ничего, что я так напрямик?

– Ничего, ничего. Вы правы, даже при миллионном населении кажется, что городок очень маленький. Тут сама атмосфера настраивает на такой лад. Я знаю, что какое–то время вы пытались жить в пригороде.

Пол кивнул, прожевал и потянулся за салфеткой.

– Несколько лет назад. Нужно определенное терпение, чтобы жить в собственном доме, отставив механические приспособления в сторону. Всякий раз, когда вам хочется купить газету или пакет молока, приходится залезать в машину и ехать черт знает куда, Для большинства людей такие поездки в порядке вещей, но я никак не мог к ним привыкнуть. И еще мне всегда претила мысль о сующих всюду свой нос соседях. В городе соседи не мешают и не обращают на вас внимания, пока вы сами их об этом не попросите.

– После того, что с вами приключилось, мне как–то странно слышать подобные рассуждения.

– Хотелось бы надеяться, что моя жена меня понимала.

Нарезанные на полоски планками жалюзи в комнату вползли огни фар. Пол включил было телевизор, несколько минут бездумно смотрел в экран, затем выключил его и вышел на улицу. От стен и асфальта исходил накопившийся за сутки жар. Бульвары тонули в неоновом накале, мимо проплывали огни машин, фырчанье огромных грузовиков сотрясало воздух. На пыльном небе неясно проступали очертания далеких гор.

По дорожке. Пол прошел до кирпичного, примостившегося в пыльном, посыпанном гравием садике, строения с неоновой вывеской в окне «Шлиц и Курз»; он вошел внутрь и устремился к цели своего визита. Это был дешевенький салун: восемь деревянных кабинок, темная исцарапанная стойка бара и деревянные табуреты с подставками для ног, наградные грамоты в дешевых рамках под стеклом и запыленные фотографии с полудюжиной сломанных старинных ружей на стене.

В заведении сидели группки болезненно склонившихся над выпивкой людей, слушавших завывание и грохот музыку «хилл–билли», доносящейся из музыкального автомата. Несколько человек подняли головы, увидели, что вошедшей совсем не тот, кого они поджидают и снова уткнулся в стаканы. Внезапно Полу все это страшно не понравилось и ему захотелось как можно скорее оказаться отсюда за много миль и он было повернулся чтобы уйти, но бармен приветливо улыбнулся и сказав: «сюда пожалуйста», показал на свободное место у стойки, на которое Пол и плюхнулся, заказав сухой «мартини».

И уже если по одному его виду его не опознали, то это сделал заказ «мартини»: несколько пар глаз стали настойчиво изучать фигуру у стойки. Пол взял стакан и перенес его в пустую кабинку, сел, прикрыв глаза, и позволил жалящему ритму музыки войти в кровь. Думать ни о чем не хотелось; процесс давался с боем и болью.

Мимо прогромыхали ковбойские сапоги; Пол взглянул на удаляющуюся фигуру верзилы в деловом костюме и белой десятилитровой шляпе. Пол чуть было не подавился смехом. Человек в сапогах вышел и Пол прошелся взглядом по стойке бара и людям, сидящим за ней. Как они были обеспокоены тем. что их городок может понравится всяким пришлым и они его оккупируют!.. Вынужденное радушие и отчаянная реклама наоборот. Для Пола это была чужая страна; даже в Европе он чувствовал себя менее одиноко. Здесь бы Сэм Крейцер чувствовал себя как рыба в воде, но не я.

«Одинокий поезд мчится вдаль по рельсам

Слышу как надсадно он гудит

Сквозь шумы я слышу нежный голос

Что зовет меня из памяти твоей

Из Юмы, из далекой–дали – Юмы…»

Гитара, скрипка, ритмическое подвывание равнинной песни. Как всегда – потерянная любовь, печаль. Здесь не услышишь Гершвина, Портера или Роджера – чужой язык.

Пол заказал еще стакан и принялся вслушиваться в простые печальные мелодии. Прошлое они превращали в растревоженное настоящее. Пол быстро выпил, заказал еще и принялся вертеть в пальцах пустой стакан. Он вспоминал времена, когда все стояло на своих местах, когда он точно знал, что такое хорошо, и что такое плохо. Времена черных телефонов, двухэтажных автобусов на Парк–Авеню и шикарных парадов в честь героев, над которыми никто не смеялся, пачки чистых чековых бланков у окошечка каждой кассы, Грейбл и Гейбла, Хэйворта и Купера, неизбежных полицейских на перекрестках, завернутых в газету рыб, тайные мечты в простых коричневых обертках, Дядюшки Ирвина во время великой Депрессии, носящего белью рубашки, чтобы показать всему миру, что он еще может оплачивать счета, приходящие из прачечных, важность целомудрия и зло, которое приносил алкоголь, великодушие Наших Американских Парней, Пэт О’Брайен и яблочные пироги, материнство и «напиши–об–этом–в–газету» и «Звездная пыль» Гленна Миллера. Боже, я помню Гленна Миллера, Блин, я совершенно четко помню его – это очень важно помнить Гленна Миллера.

– Меня зовут Ширли Маккензи.

Она стояла возле его стола со стаканом в руке, помешивая палочкой для коктейля ледяные кубики. Пол был настолько ошарашен, что поначалу ничего не мог сказать, а только тупо на нее уставился. Темные волосы были обвязаны бордовой бархатной лентой; длинное лицо с огромными глазами и полными сочными губами. Худенькое упакованное в серебристую блузку и короткую кожаную юбку тельце. Она слегка, но совсем не развязно улыбнулась.

– Вы выглядите не в своей тарелке. Вот почему я к вам подошла. Если вам не приятно – могу отвалить.

– Нет, нет, ни в коем случае, присаживайтесь. – Он неуклюже выбрался из кабинки, припомнив хорошие манеры.

– На самом деле я не хотела вторгаться. Мне просто…

– Да нет же. Я с удовольствием проведу время в вашей компании.

– Ну, если вы так думаете. – Хороший голос: низкий, сочный с примесями виски баритон. Лицо цвета орехового дерева; когда она повернулась к свету, Пол понял, что на самом деле женщина много старше чем он решил вначале. Тридцать пять или около этого, ногти ее были обгрызены до мяса.

Стоя рядом с кабинкой и пропуская женщину на место, Пол внезапно сообразил, что почти пьян – опасно пьян; зрение мутилось, равновесие было шатким, а язык распух как погибший моллюск в раковине. Он сел на свое место и взглянул на женщину.

– Пол, Пол Бенджамин.

Она едва улыбаясь кивнула.

– Мне кажется, имена не имеют особого значения. Я имею в виду корабли, проплывающие в ночи и все такое. – Губы ее задрожали, но Ширли быстро прикусила их зубками. Обеими руками она как за спасательный круг держалась за стакан с выпивкой.

– Ну, пусть тогда будет Ширли Маккензи…

– Так вы запомнили – хорошо… Подумайте над этим. – Она наклонила голову; улыбка стала шире и насмешливей.

– Что вы имеете в виду? Я вам нравлюсь?

– Мир рухнул у ваших ног. – Она запрокинула голову и подняла стакан – тостуя; кубики звякнули о зубы и освобожденный от содержимого стакан встал на свое место. – Слушайте, я вовсе не сопливая дура со слезодавильной историей за пазухой, если вы так подумали…

– А я бы кстати ничего не имел против такой истории.

– До обидного честно. Честно для вас, обидно для меня. – И она снова улыбнулась, желая показать, что не собиралась нападать.

– Еще хотите? – Пол показал на ее стакан.

– Конечно. И что самое главное – сама заплачу. – Она грохнула на стол сумочку.

– Это не обязательно, – пробормотал Пол неуклюже. Что вы пьете?

– Скотч с содой.

– Какой–нибудь специальный сорт?

– Обычный скотч. Никогда не замечала между ними особой разницы.

Пол купил им выпить и принес стаканы. Ширли не стала возникать по поводу оплаты, но сумочка так и осталась лежать на столе. Пол глотнул и понял, что к полуночи во рту можно будет тушить пожар. Пошло все к черту.

– Ну… – произнес он и замолчал, не зная, что бы этакое сказать.

– Прошу простить, но и от меня пользы будет не больше. Я не так уж часто подсаживаюсь в барах к незнакомым мужчинам.

– А я к женщинам.

Они оба улыбнулись. И тут форма ее глаз изменилась.

– Знаете ли вы, что ненависть захватывающее ощущение?

– Что вы имеете в виду?

– Не знаю, как бы получше объяснить… вот, примерно таким вот образом: я сидела здесь, в баре и думала о том, как бы мне получше прикончить этого сукина сына моего муженька – экс–муженька, прошу прощения. То есть по–настоящему подумывала об убийстве. Представляла себе как было бы замечательно удавить его струной от пианино или всадить ему в глотку кухонный нож. Конечно, я бы ничего такого в жизни не сделала – я не психованная какая–нибудь, А у вас бывали такие мечты?

– Более–менее.

– Это восхитительно, вам не кажется? Кровь начинает быстрее двигаться в жилах. Возбуждает.

– Это верно…

– Вы сказали это так, словно испытывали подобные ощущения, но не задумывались над ними.

– Что–то в этом духе… да.

Ширли покачала головой – и в ее глазах снова появилась насмешливость.

– Судя по всему, вы не хотите говорить о своем, так же как и я.

– О своем чем?

– О том, что заставляет мир падать у ваших ног. Хорошо, принимается, не будем говорить об этом – поговорим о чем–нибудь другом, вы здешний?

Пол округлил глаза.

– Здешний? Вы имеете в виду, что живу здесь? В Таксоне?

– Понятно. Не живете.

– Я думал, это очевидно. Я из Нью–Йорка.

– Если бы я была здешней, то наверное бы все поняла. Но я–то из Лос–Анджелеса.

– Домой едите или наоборот?

– Наоборот. Категорически наоборот. Сегодня добралась до этого места – остановилась в близлежащем мотеле.

– И я.

У женщины сбилось дыхание, и она опустила глаза, уставясь в стакан с выпивкой. Пол быстро сказал:

– Послушайте, я ничего не имел в виду. Это не уловка. Просто, я на самом деле там остановился, вот и все.

– Я начинаю себя чувствовать, – прошипела Ширли каким–то странным шипящим полуголосом, – как знаменитая охотница за мужиками. Пожалуйста, простите.

– Да за что?

– За то, что подвалила, как какая–нибудь кабацкая нимфоманка и ударилась в воспоминания как только услышала, что вы не прогнали меня в первую секунду. Простите.

– Да я вас уверяю, вам не зачем просить прощения, следующий глоток: ты бы поаккуратнее с этим пойлом. – И куда отправитесь отсюда?

– А вы спросите меня об этом завтра, когда я усядусь в машину. Может к тому времени у меня появится какая–нибудь идейка.

– Вы действительно легки на подъем и свободны как птица.

Перекошенная улыбка; как шрам на лице, волосы упали на глаза, скрывая выражение.

– У меня сестричка живет в Хьюстоне. Так что похоже мне в ту сторону. Хотя и неохота.

– А других родственников нет? Детей?

– Детей трое. – Закушенная губа. – Муж отобрал.

– Простите. Неловко получилось. Я не хо…

– Да, все в порядке. Вам стоило бы почитать лос–анджелесские газетенки. Всем все известно. Я не могу содержать собственных детей – так сказал судья.

– Простите. Ей–богу…

– Конечно неплохо, когда твой муж – адвокат, а судья его ближайший приятель. – Лицо женщины смялось. – Неужели я похожа на тварь пренебрегающую собственными детьми?.. Черт, извините, на такой вопрос ответить в принципе невозможно… Все, обещаю вам, что больше не стану разговаривать на эту тему – поговорим о чем–нибудь другом. Чем вы здесь занимаетесь? Отдыхаете?

– Я по делам. Очень скучным…

– Приехали заниматься скучными делами аж из Нью–Йорка… Тогда видимо здесь что–то крупное.

– Крупное для тех на кого я работаю. Для меня же – самая обыкновенная работа.

– Что у вас за профессия? Или это слишком нагло?

– Ничуть. Я бухгалтер, а здесь ревизую гроссбухи одной компании. Понимаю, что каждый человек должен гордиться своей работой, но уверяю вас, что моя намного скучнее мытья посуды.

– Да уж. О чем же нам тогда поговорить? Об атомных подводных лодках? Погоде?

– Если честно, мне все равно.

– А нам вовсе необязательно о чем бы то ни было говорить. Иногда не стоит делать, во избежание ненужного напряжения. – Она взяла свою сумочку и залпом допила остатки из своего стакана. – Почему бы нам не пойти? – Тон был развязным, но Ширли явно избегала смотреть Полу в глаза.

Он проводил ее до бетонного «передника» мотеля, сконцентрировавшись на том, чтобы держать равновесие. Женщина шла рядом, и на ее губах играла все та же смутная и непонятная улыбка, а бедра вызывающе раскачивались, хотя тонкая талия казалась неподвижной.

– Вон тот домишка, весь заляпанный грязью – мой. Моя комната.

– Ну, что же, тогда спокойной вам ночи – и счастливо.

– Нет. – Она развернулась, нависнув над ним с высоты крыльца, – Я вам нравлюсь? Хоть немного?

– Да, нравитесь.

Она распахнула дверь, та оказалась незаперта. Она втянула Пола внутрь и захлопнула за ним дверь. Единственным светом были лучи фонарей, просачивающиеся сквозь полуопущенные жалюзи. И в этом неверном сиянии ее глаза вспыхнули, выдавая дикое отчаянное желание. – Я хочу тебя. И хочу, чтобы ты меня хотел. Возьми, подержи меня, хотя бы минуту…

Он подтянулся к ней губами, и они обдали друг друга запахом перегара, а потом поцеловались; Пол почувствовал, что ее щеки мокры от слез.

– Пошли, пошли скорее в спальню, – пробормотала Ширли. – Ведь это то немногое, что могут себе позволить дружески настроенные друг к другу люди, правда же? Правда?

* * *

Он проснулся с отчетливым ощущением того, что грезил. Почувствовал слабость во всех членах; тупую толкающуюся в глазницы головную боль; обезвоженный организм требовал возмещения влаги.

– А теперь можешь открыть и второй глаз. Я приготовила кофе.

Он сел и взял чашку. Пальцы дрожали. Впервые он открыто взглянул на женщину. На подбородке все еще красовалась красная полоса, там, где он терся щетиной. Кофе приятно пах, но на вкус был омерзительным. Опустошив чашку наполовину, он поставил ее.

– Спасибо.

Она уже оделась: та же блузка и кожаная юбка, что и прошлым вечером. Она очень недурна подумал он, Небольшого роста, худенькая, небольшие набряклости возле глаз – но все–таки чертовски хороша. Ночью, просыпаясь между урывочными снами, Пол думал о том, что будет неплохо, если он станет жить с женщиной, которая сможет отвлечь его от уличных убийств и телерекламы.

Она сказала:

– Я уже упаковалась. Вообще–то сначала я даже будить тебя не хотела, но потом подумала о том, какое лицо будет у горничной, когда она придет прибраться.

Словно что–то воткнулось в горло; он подавился тоскливой паникой.

– Ты уезжаешь?

– Пора, пора, труба зовет. До Хьюстона довольно далеко. – Ширли промокнула губы салфеткой и поставила чашку на блюдце. Затем подошла к зеркалу и разгладила юбку. – Спасибо за ночь. Мне был необходим кто–то, кто бы мог пожить до утра.

Когда она подошла к дверям, Пол подумал о том, что, наверное, эта женщина не запомнила, как его зовут.

– Прощай Ширли Маккензи.

Он не знал, услышала ли она его; дверь продолжала закрываться. Щелкнул замок, оставив его в одиночестве.

– Черт, – всхлипнул Пол и зарыдал.

* * *

Суббота: полдня Пол провел в конференц–зале компании «Джейнчилл», а затем, позавтракав в закусочной для автомобилистов, отправился к центру города, по шоссе Четвертой Авеню к переезду. Магазин спорттоваров находился именно там, где он себе и представлял. Пол зашел и сказал:

– Я бы хотел купить пистолет.

В самолете он заснул, прислонившись головой к плексигласовой панели. Стюардесса прошла по проходу, проверяя у всех ли пассажиров пристегнуты ремни.

Огни Нью–Йорка образовывали над городом смутное сияние. Самолет скользнул вниз и приземлился в аэропорту имени Кеннеди. На аэровокзале он остановился на полпути к багажному отделению, чтобы купить презент для Кэрол: она всегда любила горький шоколад. Взяв полдюжины датских палочек, Пол положил их в кейс поверх бумаг, скрывавших «смит–и–вессон» тридцать второго калибра и шесть коробок с патронами по пятьдесят штук.

Взяв чемодан, он встал в нерешительности: как лучше поступить – потратить пятнадцать долларов на такси или отправиться на муниципальном транспорте? В конце концов, Пол сел в экспресс идущий до Мэнхэттенского Терминала и уже оттуда поехал на такси.

К квартире стояла духота, хотя ночь была довольно прохладной. Пол распахнул окна и отнес чемоданчик в ванную комнату, где никто бы не смог его увидеть с противоположной стороны улицы; там оконные стекла были гофрированными. Опустив стульчак, он сел на унитаз и вытащив револьвер зажал его в руке, рассматривая тусклое маслянистое отражение в металле.

Глава 14

Уходя на работу в четверг утром. Пол положил револьвер в карман. В переполненном вагоне метро, он быстро и неглубоко дышал, но когда кто–нибудь налетал на него от сильной тряски, Пол грубо отталкивал человека: пистолет придавал ему высокомерия, и за этим было необходимо следить.

В самом центре вагона поезда идущего через весь город, стоял транзитный полицейский, наблюдавший за пассажирами каменными невыразительными глазами. Пол старательно избегал его взгляда. Он минут десять утром вертелся возле зеркала и так этак, чтобы удостовериться, что пистолет в кармане брюк не выпирает чересчур сильно, поэтому прекрасно знал, что полицейский никоим образом не узнает, что у него в кармане за игрушка и все–таки нервы его были настолько напряжены, что как только распахнулись двери вагона, как он чуть ли не бегом пустился по платформе.

Пистолет был небольшим, можно даже сказать совсем маленьким: пятизарядный револьвер с укороченным дулом и металлическим кожухом над курком, для того, чтобы он не зацеплялся за одежду. Продавцу Пол сообщил, что ему нужен маленький пистолетик для того, чтобы его можно было держать в ящике для инструментов, и чтобы он не раздавил катушку для лески, искусственных мух для ловли форели и не запутался в веревках. Тот попытался было продать Полу однозарядный пистолет двадцать второго калибра, но Пол заявил, что не настолько хорошо стреляет, чтобы удовлетвориться единственным выстрелом. По тем же самым соображениям, он отказался покупать револьвер двадцать второго калибра, и после этого продавец понимающе улыбнулся и пробормотал, что у всех настоящих людей должно быть право на ношение пистолета и вот это, вам не кажется, будет то, что нужно?

Он отказался почти полностью алюминиевым, очень легким. Пол спросил есть ли где–нибудь в пределах города тир для практики и продавец направил его в стрелковый спортивный клуб, находящийся в десяти милях отсюда; Пол заплатил два доллара за пользование мишенью и всю субботу и воскресенье провел в тире, израсходовав несколько коробок патронов. К воскресному вечеру в ушах у него гудело и звенело и слышал он довольно скверно, а правая рука онемела от отдачи, но зато он теперь точно знал, что сможет попасть в человека с расстояния в несколько ярдов, а это было именно то, что ему нужно. Для самообороны, разумеется. Ночью он скрупулезно вычистил и смазал пистолет, завернул его в носок и поместил на самое дно чемоданчика. Единственным неприятным моментом была посадка в самолет, перед которой пассажиров проверяли – но он не был похож на налетчика или контрабандиста наркотиками. Проверяющие мельком заглянули в кейс, но не стали поднимать бумаги; Пол спокойно – как ему казалось – прошел через вертушку, но потом целый час обильно потел от пережитого страха. После этого он переполнился праведным негодованием из–за идиотской системы охраны порядка, по которой он должен совершить преступление для того, чтобы провести средства самозащиты. Пол был уверен, что чувства, переполнявшие его не имели никакого отношения к комплексу вины: это был страх быть пойманным, а это казалось ему совершенно иным по качеству ощущением. У правоохранительных органов нет морального права заставлять человека бояться подобных вещей.

Но в любом случае лучше бояться быть пойманным, чем дрожать за свою жизнь. Только рецидивисты да дураки садятся в тюрьму. Пол знал, что если его поймают с пистолетом в кармане, делу можно будет помочь: у него был Джек, он знал несколько влиятельных адвокатов и был уверен в том, что максимум, что ему грозит – символическое заключение за мелкую провинность, отсрочка приговора и освобождение. Сажали настоящих убийц, пойманных на месте преступления, Да и то, имея голову всегда можно было избежать заключения. В этом–то и состояла истинная беда социальной системы. В прошлом году Джек защищал пятнадцатилетнего парнишку, которого обвиняли в том, что он угрожал кассиру ножом и взял из кассы восемнадцать долларов. В магазине повсюду были развешаны объявления о том, что он охраняется и просматривается с помощью телекамер, но мальчишка не умел читать, Его поймали меньше чем через сутки. Поэтому пострадал он от собственной безграмотности.

– Конечно, я заставил его подать прошение о помиловании, – говорил Джек устало, – не люблю идти на сделки с прокурорами, но только таким образом можно хоть чего–то добиться. Но знаешь в чем истинное разочарование? Конечно парня научат читать, но кто покажет ему разницу между добром и злом? Можно биться об заклад, что после освобождения его приволокут обратно за то, что он ограбит магазин, не имеющий защитных мер. Или же хозяин не захочет спокойно смотреть, как его грабят, и сам разнесет ему башку из пистолета.

В то время это казалось Полу диким. Но теперь он стоял на стороне хозяина магазина.

Джек, подумал он. Когда утихли приветственные возгласы, и волнение от встречи слегка поулеглось, Пол подошел к телефону и позвонил в юридическую консультацию.

– Я старался тебе дозвониться…

– Я был в больнице.

Пальцы Пола обхватили угол стола и напряглись.

– Голос у тебя звучит просто ужасно. Что произошло?

– Не сейчас… через два коммутатора. Па, может встретимся чуть попозже – в обеденный перерыв – я тут просмотрел дневник на сегодня… два заседания в суде, но если все будет нормально я освобожусь около половины двенадцатого.

– Конечно, давай встретимся. Но ты можешь хотя бы…

– Лучше не надо. Давай сделаем даже таким образом: я подойду к тебе в контору, хорошо? Часикам к двенадцати доберусь. Подождешь меня?

Большую часть утра Пол провел в компьютерном зале, скармливая цифры машине. Легче было заниматься делами такого рода, чем думать. Джек был не из тех, кто станет наводить тень на плетень – следовательно это не игрушки. Следовательно что–то случилось с Кэрол, и это озадачивало. Потому что Пол звонил и из Аризоны, и прошлым вечером, вроде все шло нормально: девушка нормально переносила лечение, и врачи намеревались выпустить ее через несколько недель…

Без десяти двенадцать Пол вошел в свой кабинет. Прозвучал зуммер: Тельма сообщила, что пришел мистер Крейцер.

В дверь заглянул Сэм; под усиками проглядывала узкая как прорезь для монет улыбка.

– Ну–с, и как твое величество переносило тамошнюю адскую жару?

– Отлично… отлично.

– Как насчет позавтракать? Мы с Биллом хотим пойти в кафешку и хватануть ливерной колбаски. Хочешь с нами?

– Боюсь, что никак. Сейчас должен подойти Джек.

– Что за черт, мы и его можем прихватить. Мы ничего против адвокатов не имеем.

– Нет, тут дело семейное. Как–нибудь в другой раз, попозже… Как Адель поживает?

– Нормально. Беспокоилась о тебе. Знаешь, она хотела извиниться перед тобой за тот вечер. Тебе было здорово не по себе – и это вполне понятно – и нам не следовало наезжать. Ну как, прощен?

– Да брось ты, Сэм. За что извиняться?

– Через две недели, отсчитывая с завтрашнего дня у нас пятнадцатилетний юбилей совместного проживания. Пятница, третьего. И мы хотим отметить его как следует. Никаких подарков, это отменяется. Просто приволоки самого себя. Договорились?

– Ну, что ж, пожалуй. Да. Конечно приду.

– Отлично, отлично. Запиши в календаре, чтобы не забыть. – Сэм взглянул на часы и поправил манжету. – Ну, ладно, пошел. Увидимся. – И ушел.

К двенадцати пятнадцати Пол не на шутку разнервничался. Он обвел в календаре день на который его пригласили Крейцеры, сходил, помыл руки, пришел обратно в кабинет, ожидая увидеть в нем Джека, обнаружил что комната пуста и уселся, вытащив револьвер.

Когда прозвучал сигнал интеркома, Пол быстренько кинул пистолет в карман и взглянул на распахнувшуюся дверь, в которой появился еле волочащий Джек – его лицо выражало крайнее беспокойство и замешательство, а уголки рта угрюмо обвисали. Он пнул ногой дверь, и она захлопнулась.

– Ну, в чем дело?

– Дай сесть. – Джек подошел к креслу и плюхнулся в него как боксер после пятнадцатого раунда валится на свой табурет. – Черт, какая жарища, как она…

– Джек, что с Кэрол?

– Все.

– Но ведь она поправлялась и довольно успешно…

– Не так уж успешно, па. Просто мне не хотелось беспокоить тебя понапрасну. Все эти междугородные переговоры… Поэтому я несколько приукрасил факты.

– Понятно.

– Послушай, давай только не ударяйся в амбиции. Пойми, ведь я вначале тоже считал, что все будет нормально. Зачем же доставлять тебе излишние беспокойство? Ты бы тотчас свернул свою работу, или еще того хуже – бросил бы все и примчался сюда. А ведь ты бы ничего не смог сделать, ничего… Врачи даже мне не позволяли две недели с ней видеться.

– Тогда у меня предложение, – процедил Пол сквозь зубы. – Давай найдем другого психиатра, потому что похоже, этому самому нужно подлечиться.

Джек покачал головой.

– Да нет, он хороший врач. Консультации проводили трое независимых экспертов. Их мнения в принципе совпали. Один из них запротестовал против инсулиновой терапии, но остальные пришли к мнению, что прописали бы тот же курс лечения, что и был предпринят. Это, па, вовсе не их вина. Просто ничего не поделать…

– О чем это ты?

– Па, они лечили ее гипнозом, дважды применяли инсулиновый шок, но все было напрасно. Она ни на что не реагировала. Каждый день она замыкалась в своей скорлупе все больше и больше. Тебе нужны технические детали? Пожалуйста. Я на протяжении стольких недель выслушивал их жаргон, что теперь могу свободно на нем изъясняться. Кататония. Приобретенное слабоумие. Пассивная шизофреническая паранойя. Они громоздят друг на дружку фрейдистские фразочки будто стену строят. А на нормальном языке звучит так: она столкнулась с опытом, который не смогла вынести и теперь старается укрыться от него внутри себя. Джек уткнул лицо в руки.

– Черт побери, па, теперь она ничего – как растение

Пол сидел, моргая, смотря на склоненную голову Джека. Он прекрасно знал, какой вопрос следуют задать и заставил себя это сделать.

– Что ж они собираются с ней сделать?

Джеку потребовалась на ответ целая вечность. Наконец он поднял лицо. Щеки его посерели, глаза замутились.

– Им нужно, чтобы я подписал бумаги, на помещение ее в психлечебницу.

Это был удар. Кожа на голове съежилась. Джек продолжал:

– Мне предстоит принимать решение, но я хочу с тобой посоветоваться.

– Неужели нет никакой альтернативы?

Джек широко развел руки и беспомощно уронил их вниз.

– А что случится, если ты не подпишешь эти бумаги?

– Думаю, что ничего. Все равно ее оставят в больнице. Вскоре иссякнут деньги по страховому полису. А когда они кончатся – Кэрол вышвырнут на улицу. – Голова Джека ритмически покачивалась взад–вперед, взад–вперед: он был в полном смятении. Потрясен. – Па, она даже не может есть самостоятельно.

– А если ее поместят в лечебницу? Что будет?

– Я буду ее навещать. У меня есть страховка, которая на какое–то время хватит – примерно сотен шесть в месяц. Доктор Мец рекомендует лечебницу в Нью–Джерси. Правда, там цена чуть большая чем здесь, но я смогу покрыть разницу. Дело не в деньгах, па…

– Помещение в дурдом… это так обязательно? Ведь ей никогда будет не выбраться…

– Этого, па, никто не может предугадать. Иногда после всего нескольких месяцев интенсивной терапии происходят чудеса и больные выздоравливают. А бывает, что этого никогда не происходит.

– Тогда о чем ты меня хочешь просить?

Пол увидел как ярость исказила черты лица Джека.

– Слушай, ведь я ее люблю.

– … Да. – Очень мягко.

– Нельзя же любимого человека просто запихнуть в дурку и оставить гнить на всю жизнь. Нельзя.

– Похоже, никто не просит нас оставлять ее там гнить.

– Я могу забрать ее домой, – пробормотал Джек. – Могу кормить Кэрол с ложечки, подтирать за ней и носить ее в туалет…

– И насколько тебя хватит?

– Могу нанять медсестру.

– Ты не сможешь жить таким образом, Джек.

– Знаю. Розен и Мец говорят то же самое.

– Значит альтернативы у нас нет. Вот так.

Когда Джек ушел, Пол вытащил пистолет из кармана. Именно пистолет не дал ему возможности полностью расклеиться. А в голове припевом звучало единственное: убийцы. Вот так. Это вам зачтется.

Они не имеют никакого права так с нами поступать. С кем бы то ни было. Их следует остановить!

Глава 15

По Лексингтон–Авеню Пол добрался до Шестьдесят Девятой. Пообедал в кафетерии у стойки, прошел несколькими мрачными кварталами до перекрестка Семьдесят второй и Пятой, а потом углубился в Централ Парк, направляясь поперек магистралей. Еще не совсем стемнело – сумерки, холодный серый ветерок, падающая листва, люди прогуливающие собак. Фонари уже горели, но света было чуть, и глаза почти ничего не видели.

Пол брел медленно, словно был тяжелым трудовым днем. Он знал, что они выходят именно в это время суток, выползают из–под камней, чтобы нападать на усталых, возвращающихся домой граждан. Хорошо же, думал он, нападите–ка на меня.

Он едва сдерживал будущую в нем злобу. Вечер был прохладным и Пол не был единственным пешеходом бредущим засунув руки в карманы. Так что вряд ли кто–нибудь смог бы заподозрить в нем вооруженного человека. Давайте же. Подойдите и получите.

Два парня: джинсы «ливайс», патлы до плеч, прыщавые морды. Шли прямо на Пола, засунув пальцы за пояса. Нарываются, явно нарываются. Сейчас выдам, не волнуйтесь.

Прошли мимо, даже не взглянув в его сторону. Пол уловил обрывок разговора: «…блин, такая хреновня, настоящее фуфло. Самый вонючий фильм всех времен и народов…»

Просто подростки возвращающиеся домой из кино. Зачем же одеваться–то как придуркам: можно нарваться на неприятности.

Сумерки погасли за громадами Централ Парк Вест – свет умер. Пол брел по дорожке, освещаемый лишь огнями проезжающих мимо такси. Гомосексуалист с двумя лохматыми собаками на поводках прошел обдав Пола нагловато–хитровато–заигрывающей улыбкой. Две пожилые пары с доберманами. Три молодые пары, прилично одетые, явно торопились в театр на Линкольн–Центр.

Полицейский на мотоцикле: белый шлем повернулся в сторону Пола: каждый прохожий–одиночка был подозрителен. Пол вызывающе взглянул на копа. Мотоцикл взревел и укатил обдав Пола облаком дыма.

Он остановился примерно в центре парка и просидел на скамейке до самой темноты. Наблюдал за людьми. В кармане вспотевшая ладонь нежно обнимала рукоятку револьвера. Наконец Пол встал и продолжил прогулку.

Централ Парк Вест. Пол свернул и пошел наперерез Семьдесят третьей, потому что на Семьдесят второй, которая была запружена народом, попадаться в руки грабителей не хотелось. Авеню Колумба. А теперь темный длинный квартал к треугольнику Амстердам–Бродвей.

Ничего. Никого. Пол пересек площадь и осмотрел Бродвей. Там находился бар, в котором ему пришлось выслушивать накачавшегося пивом работягу, которого устраивали негры живущие на пособие. А на Семьдесят четвертой, в квартале отсюда на него чуть было не напал парнишка с ножом. Может быть еще разок попробуешь?

Кэрол… Это было невыносимо…

Семьдесят третья и Вест–Энд авеню. Пол остановился под фонарем и посмотрел вдоль по улице, где двумя кварталами южнее находилась его квартира. Между местом, где он стоял и его домом – ничего зловещего или привлекающего внимание. Черт. Куда же вы черт подевались?

Все холодает и холодает.

И все–таки Пол повернул стопы в другую сторону. Прошел до Семьдесят Четвертой и перейдя ее вернулся к Амстердам Авеню. Прошел половину квартала – даже узнал ступеньки, на которые присел, после того как парнишка убежал. Сегодня он был хозяином положения, но никому это было неинтересно.

Амстердам: Пол обошел угол и двинулся вперед огромными шагами. Вперед к Западным Восьмидесятым. Здесь жили и черные, и белые; какие–то личности стояли возле парадных подпирая спинами стенки. Пол ни разу ни бывал здесь вечером. Ощущение городской закваски было очень сильным в этих местах: на ступенях сидели черные детишки, в окнах мелькали старики и старухи.

Начали уставать ноги. И замерзать заодно. Дойдя до перекрестка, Пол взглянул на указатель: Восемьдесят девятая и Авеню Колумба. Повернул на запад.

На тротуаре двое подростков – пуэрториканцы в штормовках. Давайте же, подходите. В чем дело, ребята разве я не похож на легкую и долгожданную добычу? Или вы только на женщин смеете нападать?

Нет, так нечестно. Возьми себя в руки. Может быть они так же чисты как и ты.

Риверсайд Драйв. В одной из квартир над его головой шла вечеринка: ветер выносил из открытых окон порции рока; вылетел и покатился под ноги бумажный стаканчик – экскременты цивилизованной жизни. Цивилизованных радостей. Через полквартала Пол увидел троих молодых людей, набивающих чемоданами «фольксваген». Стандартная охранная система: один набивает багажник, второй в это время идет за свежей порцией барахла, третий же держит машину под наблюдением. Это просто безумие. Никто на меня не будет нападать. Он пересек улицу и стал спускаться вниз по ступеням.

В Риверсайд Парк.

В свете фонарей деревья казались на удивление хрупкими. Машины мчались по улице Генри Хадсона. Пол шел по тротуару, мимо детской спортивной площадки, возле склонов. Группа выцветших гарью деревьев; тьма под ними была вязкой как сироп и Пол внезапно почувствовал атавистический посыл, как будто в мозг вонзилась раскаленная игла: Ты там, я же чувствую тебя. Наблюдаешь за мной. Ждешь. Меня. Давай, выходи. Но выйдя под сень деревьев, он увидел, что там никого нет. Снова на тропинку; впереди оконцовка парковой зоны; ступеньки наверх; Драйв, не так далеко впереди и Семьдесят вторая. С каким–то садистским сарказмом Пол подумал: «Ну, что же, дерьмовая видимо ночка для охоты. Но ты мне все равно попадешься, все равно никуда тебе не деться».

Его трясло от холода. Подошвы ног горели. До квартиры было несколько минут ходьбы. Пол пошел к ступенькам ведущим наверх.

Подходя к лестнице он уголком глаза заметил какое–то смутное движение сбоку, а затем прозвучал вкрадчивый голос:

– Эй, минутку.

Пол остановился. Повернулся.

Высокий, очень высокий мужчина. Худой до изнеможения, да еще и сутулый. Одет в короткую с рукавами не доходящими до запястий куртку. Выпуклая, похожая на череп голова, нервически подрагивающие плечи. Волосы неопределенного то ли светло рыжего, то ли белого цвета. Нож был большой охотничий, он злобно смотрелся в полутьме.

– Денежки есть, приятель?

– Может и есть.

– Давай, давай–ка их сюда. – Нож двинулся вверх на два дюйма, пустая левая рука сложила ладошку и помахала ей в воздухе. Наркот облизал верхнюю губу, как умывающаяся кошка и двинулся к Полу.

– Ну, что же, получи, – выдохнул Бенджамин.

– Чего ты бормочешь? Эй, гони денежки, мужик.

– Ты влип по уши в дерьмо.

Быстрый шаг вперед. Наркоман неясно вырисовывался на расстоянии вытянутой руки.

– Слушай, я не хочу тебя порезать, понял? Давай денежки, и разойдемся по–хорошему, лады? – Голос напоминал нервное хныканье, это либо наркота в нем говорила, либо ее отсутствие: нож не дрожал, лезвие было направлено вверх, а кулак стоял надежно. По нему можно было понять, что мужчина прекрасно знает как обращаться с холодным оружием. Хватит болтать с ним. Действуй. «Денежки, мужичек!»

Пол вытащил его из кармана и трижды нажал на курок – наркот откинулся назад; руки его стали зажимать раны, пытаясь удержать неумолимо струящуюся кровь, а черепообразная физиономия обрела скорее не яростное, а какое–то болезненно–возмущенное выражение. Потом откинулся и упал возле железных перил, не вытянув даже руки, чтобы защитить себя от падения. Пол был готов снова выстрелить, но наркот не шевелился.

Чувствуя опьянение от происшедшего он ввалился в квартиру и встал на пороге потея дрожа каждой напрягшейся клеточкой существа, не чувствуя ног – купаясь в. своих ощущениях. – Вот так, – только и повторял он.

– Вот так, вот так…

Глава 16

«Таймс» даже не упомянуло о происшествии. «Дэйли Ньюс» поместило на странице десятой два коротких параграфа: «Освобожденный под честное слово убит в ривер–сайдском парке». И далее: «Томас Лерой Марстон, 24 года, вчера вечером был застрелен насмерть в Риверсайд–Парке. Две недели назад Марстона освободили из гостюрьмы Аттика, где он отсидел сорок два месяца из пятилетнего срока за вооруженное ограбление.

Три года назад при помещении в тюрьму Марстон признался в том, что он наркоман. Полиция отказалась делать какие бы то ни было комментарии по поводу того была ли смерть Марстона связана с наркотиками или нет. Марстона застрелили из мелкокалиберного револьвера. Убийца или убийцы не арестованы».

Значит, полиция ищет его. Этого следовало ожидать, но его вряд ли отыщут. Это легко читалось между строк информации в «Ньюс». Полицейская теория была такова: Марстон попытался было надуть торговца наркотиками и тот пристрелил его. Отлично: «толкачей» начнут забирать с улиц и привозить в участки на допросы.

Но в будущем следовало быть более осторожным. Он совершил несколько серьезных просчетов: например просидел полночи в гостиной, а пистолет положил прямо перед собой на стол. Вспоминал, понимаешь, как все произошло. Да, ошибки конечно были совершены по простой оплошности. Ведь Пол не проверил, мертв ли Марстон. Никак не замаскировался, не переоделся хотя бы – если бы случился нечаянный свидетель, он мог бы с легкостью опознать его. К тому же он сразу же пришел домой, и если станут допрашивать швейцара, он сможет точно сказать, когда именно Пол вернулся домой.

В будущем. Неужели я собираюсь и дальше этим заниматься?

Хватит блажить. Уж себе–то самому зачем врать? Улицы и парки полны народа. Места скопления. Он имеет право ходить по ним, когда ему вздумается. Если кто–нибудь попытается на него напасть или ограбить – он имеет право защищаться.

В пятницу вечером Пол встретился с Джеком в ресторане, и они обговорили технические детали препоручения Кэрол на попечение врачей. Пол сдерживал горе, переваривая его и превращая в ярость: он смирился с потерей Кэрол, с ее болью, стал меньше думать о своих горестях и больше о тех, кто еще не подвергся нападению. Остановив Марстона, он предотвратил огромное количество будущих, не свершенных преступлений.

Потом он поехал домой в такси, сел перед телевизором и так и уснул перед включенным экраном.

Субботним утром Пол проснулся с колотящейся в виски головной болью, а ведь вчера вечером он ничего не пил – это было совсем понятно. Может быть что–то носится в воздухе – подхватил какой–нибудь грипп.

Пол заглотнул несколько аспиринин и перешел улицу, чтобы купить в местной бакалейной лавке продуктов на неделю. Стоя в очереди, медленно двигавшейся к кассе, он почувствовал, что боль становится нестерпимой, безумной и озверел настолько, что готов был растолкать людей локтями, только, чтобы пробиться к кассиру, Чуть позлее боль несколько поутихла, но днем снова вернулась; Пол швырнул газету с кроссвордом на пол и решил переспать это дело.

Когда он проснулся, на улице уже стемнело. Темнота нервировала: Пол прошелся по квартире, везде зажигая свет. Взглянув на часы, он увидел, что уже почти девять вечера. Черт побери, я больше не могу здесь оставаться! Может в кино сходить… Он быстро просмотрел газету: единственное, что заслуживало внимания – повторный показ старых фильмов о Джеймсе Бонде. Интеллектуальные экзерсисы его не интересовали, все же остальное – порнография. Дерьмо.

Сеансы начинались в четные часы, но это не имело значения. По местной ветви метрополитена Пол добрался до Бродвея и прошелся пешком до кинотеатра, Он вошел в зал на середине цветной погони на машинах, отыскал место и позволил отрепетированному и срежиссированному насилию поглотить его целиком.

Второй фильм закончился тем, что кого–то насмерть смяли в огромной машине, превратившей шикарный автомобиль в небольшую металлическую коробку. Незадолго до полуночи Пол вышел из кинотеатра, чересчур утомленный, чтобы смотреть первую половину фильма, на который он опоздал.

После шикарного киношного звука, голос Таймс–Сквера показался Бенджамину смазанным и приглушенным. Он остановился, ориентируясь в пространстве, почувствовав внезапно накатившую вину. Он никогда не ходил в кино в одиночку и чувствовал себя так, словно кто–то застиг его занимающимся онанизмом. Однажды, давным–давно, будучи в Сан–Франциско целый уик–энд, и дожидаясь увольнения из армии, он провел почти всю субботу и весь воскресный день бродя из кинотеатра в кинотеатр. За эти двое суток он успел посмотреть одиннадцать фильмов – семь из которых оказались вестернами. Так омерзительно как после этого просмотра он никогда себя не чувствовал. После шести месяцев проведенных за пишмашинкой в Окинаве и двух отменных блевотных недель на военном корабле, доставляющем домой, у него просто не осталось сил любоваться прелестями Сан–Франциско или наслаждаться его знаменитыми ночными развлечениями: поэтому он предпочел затеряться в никогда не существовавших землях Текса Риттера, Джона Уэйна, Ричарда Дикса и Белы Лугоши.

Таймс–Сквер был похож на расползающуюся язву, покрытую бледномеловыми телами шлюх, туристами, стоящими с раззявленными ртами, расхаживающими с важным видом мужчин–проституток и мужчин, проскальзывающих в щели порнокиношек и порнокнижных магазинчиков. Копы, парами через каждые несколько ярдов: все они брали взятки, потому что иначе половина находящихся в поле зрения людей была бы арестована. Это были отбросы, и Таймс–Сквер был их сточной канавой. Жутковатые лица скользили мимо во всепоглощающем мареве неоновых ламп, и Пол почувствовавший злобное отвращение повернул от центра прочь.

Из блестящей мишуры – к Пятьдесят седьмой. Новые автосалоны, группы людей в приличных костюмах на углах, ловящие такси, мечтающих, чтобы их отвезли по домам после обеда, который был после посещения кинотеатров.

Полицейский на углу; в глазах застыла внимательная наблюдательность: Пол прошел мимо, почувствовав, как передернулось его лицо. Прежде чем ему удалось сдержаться, он понял, что опасности никакой нет: его никто никогда не поймает. Но все–таки он убийца и теперь надо прикинуть все варианты того, как его будут искать. Свидетели? Отпечатки пальцев – он к чему–нибудь прикасался? Пол почувствовал, как вспыхнуло его лицо – выйдя на Колумбус Серкл он до боли сжал рукоятку пистолета в кармане. А предположим, что его сейчас остановит вот этот самый коп и о чем–нибудь спросит – сможет ли он выдержать и не показать виду? Притворщик из него ей–богу никудышный.

Колизеум, дальше великолепные строения Линкольнского Центра, выглядящие так, словно их пощадила бомбовая атака, тогда как стоящие вокруг дома превратились в серые развалины. Город казался оккупированным: прогулка по Бродвею выглядела боевой вылазкой за линию фронта, потому что никто не встречался глазами с торопящимися навстречу и пробегающими мимо незнакомцами.

И теперь он, – первый солдат Сопротивления, боец подземного мира – невидимый убийца.

В понедельник во время перерыва на обед, Пол прошелся по Виллиджу, заглядывая в магазинчики на Восьмой, Гринч–Авеню, а затем на Четырнадцатой. В разных местах он купил себе темный с воротником под горло свитер, двухстороннюю куртку – темно–серую с одной стороны и ярко–красную, охотничью с другой, таксистскую мягкую шапочку и пару кожаных лимонного цвета перчаток.

Около десяти часов вечера в тот же вечер. Пол проехал автобусом до девяносто шестой улицы и прошел пешком к Центральному Парку. Теннисные корты и озерцо осталось справа, он свернул налево и пошел вдоль площадок для игры в мяч. На голове у него сидела шапочка, а куртка была вывернута серой стороной наружу. Ну же, выходите.

Но, пройдя весь парк, он не повстречал ни одного человека, окромя двух велосипедистов.

Значит такие дела: в наше время все избегают гулять по Парку. Бояться. Грабители это отлично знали и перенесли куда–то свои охотничьи угодья. Сделав это открытие Пол кивнул – теперь он все понял и больше не собирался повторять ошибку.

Дойдя до стены, за которой находилась Пятая Авеню, он развернулся и пошел было обратно к траверсу, но тут в кружечек света увидел одинокую фигуру на скамейке между деревьев и тут же его сигнальная система поставила организм на предупреждение, сняв его с предохранителя: короткие волосы на шее сзади поднялись дыбом и медленно выпуская воздух сквозь сжатые зубы, Пол двинулся между деревьев. Кто–то там сидел – он заметил легкое, словно колыхание предрассветного тумана движение, но все–таки заметил. Остановился, присмотрелся. Подавил в груди желание кашлянуть.

На скамейке валялся какой–то старик – наверное пьяница. Одет в старое рваное пальто, кутается. Но не он привлек внимание Пола: там находился кто–то еще.

А потом он заметил тень. Она кралась позади скамейки, пригибаясь, стараясь держаться так, чтобы пьяница ее заслонял.

Пол ждал. Это мог быть какой–нибудь безобидный парнишка, пришедший сюда из любопытства, это даже мог оказаться полицейский. Но Пол знал, что это навряд ли коп. Скрытая угроза звучала в осторожно хранимом молчании… Он вышел на свет: мужчина в штанах в облипку, кожаной куртке и шляпе Австралийского и Новозеландского корпуса, надвинутой на один глаз. Беззвучно подойдя к скамейке, он взглянул на спящего пьянчугу.

Потом голова вторженца поднялась и повернулась: он тщательнейшим образом обозревал видимый участок парка. Пол замер не дыша. Пальцы сомкнулись вокруг рукоятки пистолета в кармане.

Черный мужчина обошел скамейку и выступил на дорожку, и когда его ноги встали на гравий, Пол услышал щелчок раскрывшегося ножа. Он собирается ограбить этого бедолагу–пьяницу.

Черномазый вновь оглянулся, а потом согнулся над пьянчугой. Пол выступил из–под деревьев.

– Выпрямись, – очень тихо.

Не разгибаясь черный пустился бежать, стараясь добраться до ближайших спасительных деревьев.

Пол выстрелил.

Выстрел произвел надлежащий эффект, он остановился и развернулся.

Он думает, что я – коп.

Знай, сукин сын, что это не промах, а просто мне было нужно, чтобы ты повернулся ко мне лицом, встретив свою смерть впрямую. Его трясло от ярости: он поднял револьвер, и не мигая, уставился в черные глаза, стеклянные и непроницаемые. Мужчина, сдаваясь, поднял руки вверх. Вид этого порочного ухмыляющегося лица наэлектризовал кожу на шее Пола.

Он выступил вперед, встал на свету; ему важно, чтобы грабитель увидел его. На скуле возле черного уса заработал желвак; а потом уж и лицо мужчины перекосилось от злобы:

– Слушай, мужик, ты чего тут?

Из дула пистолета вырвался язычок пламени; выстрел эхом прозвенел на темных аллеях, отразился от стены и пороховой дым ударил Полу в ноздри.

Пуля вонзилась негру в живот, разорвав его подкожным газовым взрывом. Пол снова выстрелил: черный упал и, перевернувшись на живот, зацарапал ногами по земле, стараясь отползти под деревья.

Замечательно все–таки устроен человеческий организм: как много он может вынести, не переставая функционировать! Пол еще дважды выстрелил человеку в затылок. Это его добило.

Пол взглянул на пьянчугу. Тот даже не пошевелился. Он лежал на скамье. Отвернувшись от Пола в сторону. Да жив ли он?

Пол подошел и негру и взглянул на него. В уголках его рта запеклась слюна. Голова человека под неестественным углом развернулась в сторону и глаза тупо смотрели в ничто. Все сфинктеры его расслабились, и вонь окутала труп омерзительным облаком.

Пол снова поспешил подойти к пьянице. Тот мирно посапывал.

Пол растворился между деревьями, побежав по верхней тропе. Здесь где–нибудь мог оказаться полицейский. Он быстро добрался до ограды, опоясывающей озеро, но не доходя нескольких шагов, свернул вправо и пошел параллельно ограде, чтобы никто не увидел его силуэта на фоне ограды несколько секунд Пол останавливался и прислушивался.

Конечно люди могли услыхать выстрелы, но зафиксировать откуда они доносятся – нет. По звуку можно было подумать, что где то проехал грузовик без глушителя. Поэтому наверное никто не станет звонить в полицию. Никто и некогда не звонил в полицию по поводу выстрелов. Единственная настоящая неприятность состояла в том, что кто–нибудь что–нибудь мог увидеть. Случайный прохожий, или еще какой–нибудь пьяница, которого Пол не заметил среди деревьев. Он быстро скинул куртку и вывернул ее красной стороной наружу, сунул в карман шапочку и перчатки. Пистолет теперь снова находился в переднем кармане брюк вместе с перехваченными резинкой четырьмястами долларами в двадцатидолларовых купюрах. Если бы какому–нибудь копу в голову пришла идея обыскать его карманы, Полу хотелось, чтобы тот обнаружил деньги. Это могло сработать: он прекрасно знал, что такие штучки срабатывали.

Он стел по откосу то тут то там оскальзываясь на жесткой траве; потом срезал путь между озером и теннисными кортами, ступая как можно тише на гравийную овальную тропу, ведущую к воротам на Девяносто шестой. Пол чувствовал себя голым, у всех на виду, он страшно волновался и был беззащитен, на холодке его познабливало и он обливался потом. Шатающийся от слабости – но зато узнавший истину – жадную злобу насилия, никогда до сей поры не волновавшую его кровь и которую большинство людей не было способно понять…

В почтовом ящике он обнаружил запечатанный в конверт докладной лист с фирменной надпечаткой Квартальной Ассоциации Вест–Энда, и факсимиле самого Херберта Эпстайна. Там стояло:

«Дорогой житель УэстЭнда:

Жители данного района однозначно обеспокоены БЕЗОПАСНОСТЬЮ или же полным ее отсутствием на наших улицах.

Полицейская статистика гласит, что наркоманы и грабители более всего любят нападать на граждан в темноте, или же на плохо освещенных улицах, поэтому освещение на улицах способно сократить преступность на семьдесят пять процентов.

Квартальная Ассоциация надеяться получить пожертвования на освещение улиц по Вест–Энд Авеню с Семидесятой по Семьдесят четвертую.

Городские фонды не потянут подобного капиталовложения. Многие соседние кварталы уже начали сбор пожертвований на установление в своих ареалах сильнейших иллюминационных систем. Каждый фонарь обойдется в триста пятьдесят долларов, чтобы мы смогли залить наши улицы светом и отодвинуть криминогенные вакханалии вглубь города.

Ваш вклад не облагается налогами. Пожалуйста, пожертвуйте столько, сколько можете для своего собственного спокойствия и своей же безопасности.

С искренней благодарностью

Херберт Эпстайн».

Пол оставил письмо на столе, чтобы не забыть выслать Ассоциации чек.

Несколько лет назад он целые уик–энды посвящал посещениям своих дядюшки и тетушки в Рокэуэйе. Всегда можно предсказать ранги положение в обществе местных мафиози: по яркости освещения вокруг их домов. Ведь только им нужно опасаться за свои жизни. В деревне.

Во вторник отвезли Кэрол в санаторий возле Принстона. Пол впервые увидел дочь за несколько месяцев и хотя и подготовился к решительным переменам, все же испытал настоящий шок. Девушка, казалось, постарела лет на двадцать. Ни малейшего сходства с той игривой когда–то девушкой с приятной трогательной улыбкой отец не заметил. Она стала похожей на витринный манекен.

Джек, не переставая разговаривать с ней мягким проникновенным голосом – веселый непринужденный бессмысленный разговор, применимый для успокоения норовистых лошадок – но, похоже, девушка не восприняла ни единого слова и даже не услышала; похоже, она даже не воспринимала собственного существования, не то, что кого–то другого. Они за это заплатят, подумал Пол.

Сидя в вагоне рядом с Джеком, смотрящим в окно на полосы серого дождя, Пол заметил наконец, что Джек не проронил ни слова за последние несколько часов, пока они возвращались домой. Казалось, попытка достучатся до разума Кэрол вытянула из него все жизненные соки. Пол попытался было придумать что–нибудь ободряющее, но вскоре понял, что тут ничем не поможешь.

Особенно словами.

Видя насколько плохо переносит случившееся Джек. Пол чувствовал странное наслаждение происходящим. Это делало его в два раза сильнее. Он не чувствовал слабости – будущее зависело только от его поступков. Он взял все на себя.

Но подумав хорошенько, Пол уразумел, что радоваться, собственно нечему; он держал равновесие только потому, что его, как и Кэрол задела мрачным крылом одна и та же болезнь – неспособность что – либо чувствовать. Как будто вокруг него воздвиглась серая непробиваемая стена – а эмоциональные центры подверглись анестезированию. Заражение длилось уже несколько дней: стена постепенно смыкалась. Пол вспомнил грабителя в Риверсайдском Парке, как это ужаснуло его; но в тот раз он боялся в последний раз. Второй раз, когда человек хотел ограбить пьяного – чувств была самая малая толика. Сцена виделась ему со смутным отчуждением, словно он смотрел и вспоминал какай – то старинный фильм.

Этой ночью он бродил по улицам, но никто на него не напал. В полночь Пол вернулся домой.

Глава 17

В среду утром Пол из конторы позвонил лейтенанту Бриггсу из бюро по расследованию убийств. Полиции к сожалению ничего не удалось установить и разыскать убийц Эстер. У Пола накопилось достаточно праведного гнева, чтобы он смог оборвать поток слезливых извинений и уверений во всяческом…

Повесив трубку он вдруг понял насколько фальшивым был взрыв его негодования. Он разразился гневом под влиянием импульса и только потому, что именно этого от него и ожидали, а ему вовсе не хотелось навлекать на себя какие бы ни было подозрения необычным поведением. Пол внезапно понял насколько для него легко играть роль невинного младенца: легко изображать истекающего кровью несчастного гражданина; легко смотреть людям в глаза не выдавая страха, который мог бы стать следствием комплекса вины. Как быстро он научился хранить в тайне то, что ему не хотелось раскрывать: ему как бы дали возможность ссылаться на самого себя и цитировать самого себя, оставляя в стороне все, что ему казалось ненужным.

Этим вечером Пол решил исследовать другую часть трущобы. В метро он добрался до четырнадцатой и пошел в район где ходили грузовики, находящийся прямо под Вест–Сайдским хайвеем. Под нависающими платформами складов спали пьянчуги; огромные серые двери грузовых загонов были внушительно заперты на огромные замки. На боковых удочках под тенью уходящего вверх хайвэя света почти не было, и огромные грузовики неровными рядами уходили вдаль, наполовину загораживая узенькие проходы. Воздух был холоден и тяжел: дождя не было, но зато было ощущение дождя. Стылый непрозрачный свет ночи блокировал зрение.

Пол обнаружил машину, припаркованную криво к тротуару: она была покалечена и глядя на нее казалось, что водитель с трудом выбрался из дорожной аварии и просто побежал куда–то за помощью. Грузовик был «раздет»: капот открыт, кабина поднята, колес нет, а машина стоит на кирпичах, поставленных один на другой. Пол посмотрел в мотор: так, батарее нет. Окошко возле водительского сидения разбито. Когда он взглянул внимательней на поднятую кабину, то понял что ее взломали: козырек оказался сильно помят. Еще часов шесть назад это была отличная машина, просто у нее потек маслопровод или кончился бензин. Теперь же, это была никому не нужная рухлядь.

В животе образовался горячий комок ярости.

Поставь им ловушку, подумал он. Это можно как–нибудь устроить. Пол шел, сжимая в кармане рукоятку револьвера, и через некоторое время кое–что придумал.

Утром он позвонил в прокат автомобилей и нанял машину для ночного пользования.

В половине одиннадцатого он проехал по Вест–Сайдскому хайвэю к наклонному въезду на Восемнадцатую улицу и прогромыхал к узенькому выходу в складском районе. На Шестнадцатой появился полицейский автомобиль и копы безо всякого интереса оглядели машину пола. Объехав квартал, он обнаружил небольшую прогалину между двумя грузовиками на правой стороне улицы, подальше от света фонарей. Припарковав автомобиль под странным, нелепым углом к тротуару. Пол накарябал карандашом на листке бумаги: «Вышел бензин – скоро вернусь» и воткнул записку под «дворник» на ветровое стекло. Шоферы обычно поступали таким образом, чтобы избежать штрафов за неоплаченную парковку. Потом добросовестно запер дверцы и пошел прочь, выставляя напоказ свое отвращение, зашел за угол и быстро стал огибать параллельный квартал, перешел на другую сторону и встал в глубокой тени, как раз напротив своей машины. Пол стоял между двумя трейлерами, скрытый от посторонних глаз, но имеющий широкое поле обзора.

Мимо то и дело проезжали машины. Парочка гомосексуалистов, потея от страха, шли наперерез, нежно касаясь друг друга и похохатывая. Пол слыхал, что голубые бродят по стоянкам в надежде отыскать партнера, но видел это впервые.

Все это показалось ему совершенно омерзительным. Педики вызывали чувство примерно такого же отвращения, что и калеки. Изъяны и уродства, которые не можешь понять и привыкнуть, всегда вызывают очень неприятные ощущения. Но угрозы они никакой, кроме самих себя, не представляли, поэтому Пол милостиво разрешил им скрыться в темноте. Идиоты, подумал он, ходить в этих местах ночью без оружия?.. Сами ведь напрашиваются.

Он отпрянул: не надо так. У них было право на то, чтобы находиться здесь, и на то, чтобы их никто не задевал. Такое право было у каждого.

Кто–то должен охранять город. По всему видать, копам на все наплевать – они ничего не делали. Два вечера подряд он приходил сюда и провел в этом опасном районе довольно много времени, а увидел всего лишь одну единственную патрульную машину.

Значит, я сам должен этим заняться. Если не я, то кто же?

Ему пришлось ждать больше часа, но наконец они появились: двое парней в поцарапанном фургоне. Поначалу они проехали мимо арендованной машины Пола. Медленно–медленно, а тот, что сидел возле шофера, опустил стекло и высунулся чуть ли не наполовину, чтобы прочитать записку под дворником. Пол напрягся. Парни принялись что–то оживленно обсуждать, но ему не было ничего слышно. Наконец фургон быстро удалился и Пол снова встал на место между трейлерами. Еще полчасика подожду, подумал он, и можно будет считать, что ночь он отработал.

И тут фургон снова показался на улице. Тот же самый. Старый. Подкатился к машине Пола и встал как вкопанный.

Значит они просто объехали квартал. Хотели убедиться в том, что поблизости нет полицейских.

Они вылезли из фургона и распахнули задние двери. Пол наблюдал, как парни достают инструменты – вагу, еще что–то. Очень профессионально экипированы.

Когда ребята взломали дверцу его машины, Пол пристрелил их обоих.

Глава 18

В четверг он вернул машину в агентство до того как пошел на работу. Почти весь день он провел в угловом кабинете вместе с Генри Айвзом и Джорджем Эном, проверяя и сравнивая цифры по делу «Джейнчилл». Он с трудом заставлял себя думать о деле. Все время в голову лезли мысли о безопасности города и его миссии. Джордж Эн жил в разнузданной роскоши: его защищали баррикады недоступного Парк–Авеню, а детей он обучал в частной школе, но даже он сегодня минут двадцать изливал горечь по поводу того, что бедных детишек, стоит им выйти из здания школы, тут же начинают грабить ненормальные подростки, и, что не было бы у него своих детей, он, наверное, стал бы избивать и выламывать руки малолетним преступникам ради спортивного интереса. Младшенького Эна недавно привели домой с кровоподтеками и ссадинами. Полиции не удалось отыскать напавших на него. Сын ничего не утаил, просто напавшие н а него парни не были ему знакомы. Ребята из простых школ или просто хулиганы поджидают учащихся частных школ и избивают их.

Пол пообедал с Джеком: они тупо поговорили о Кэрол. Джек ездил в клинику вчера днем – никаких изменений. Каждый прошедший день оставлял все меньше и меньше надежды на нормальный исход дела.

А позже вечером Пол пристрелил человека в Ист–Виллидж, который спускался по пожарной лестнице с портативным телевизором под мышкой.

До репортеров довольно долго доходило. Всю пятницу, примерно. Но потом, видимо полицейские начали делать сопоставления, и к субботнему утру до них что–то дошло, потому что вечерний выпуск новостей и воскресный выпуск «Санди Таймс» поместил историю на первую и редакторскую страничку.

«ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ВЫХОДИТ НА УЛИЦЫ?»

Трое мужчин, имевших преступное прошлое и двое подростков, задержанных в свое время за торговлю и употребление наркотиков, были обнаружены на Манхэттене застреленными насмерть за последние десять дней. Судя по имеющимся полицейским протоколам, все пятеро убиты из одного и того же револьвера.

Назначенный на расследование этого дела помощник инспектора Фрэнк Очоа назвал эти убийства «делом линчевателя». Инспектор Очоа сообщил, что между жертвами не установлено никакой связи, кроме их «преступного прошлого», а баллистическая экспертиза установила, что все пули были выпущены из одного и того же револьвера тридцать второго калибра.

Судя по обстоятельствам, полиция предполагает, что все пятеро жертв ко времени смерти были задействованы в совершение криминальных актов. Трое из них, включая и двух семнадцатилетних подростков (единственные из пятерых, которые были обнаружены мертвыми вместе в одно время), были найдены под обстоятельствами, наводящими на определенные раздумья. Подростки были убиты возле фургона, набитого инструментарием для «раздевания» машин. Последняя жертва, Джордж Ламберт, двадцати двух лет, лежал возле пожарной лестницы с украденным телевизором. Лестница примыкала к окну с явными знаками насильственного проникновения.

Еще две жертвы были обнаружены в верхних парках Манхэттена. Подозревают, что они занимались вооруженными грабежами и продажей наркотиков. Оба оказались вооруженными ножами.

Все эти факты привели полицию к заключению, что в городе действует линчеватель–одиночка, вооруженный револьвером тридцать второго калибра. «Судя по всему это человек, жаждущий мести, – уверен инспектор Очоа. – Какой–то сумасшедший, решивший, что он имеет право судить людей и выносить им приговоры».

Инспектор Очоа добавил еще одно: «Теперь мы начинаем настоящий поиск. До вчерашнего дня все дела об убийствах находились в разных участках, поэтому все так медленно продвигалось. Теперь, поняв связь между убийствами, мы начинаем охоту и вскоре убийца будет пойман».

К следующему утру газеты раздули новости до невероятных размеров. Инспектора Очоа проинтервьюировал спецкор из «Таймс». В «Дэйли Ньюс» страничка редактора была посвящена теме: фотограф спрашивает прохожих о том: «Как вы себя чувствуете под наблюдением линчевателя? Что вы о нем думаете?» Получили шесть ответов от «Нельзя брать закон в свои руки», до «Пусть оставят парня в покое, он делает то, чем копы должны были заняться сто лет назад». Дневной выпуск «Пост» подытожил точку зрения газетчиков: «Убийство не панацея. Линчеватель, прежде чем ему удастся убить еще какое–то количество людей, должен быть схвачен. Мы призываем манхэттенского прокурора и полицию Нью–Йорка к тому, чтобы призвали опасного психопата к ответу. Он должен предстать перед судом».

Пол проснулся в середине ночи. Снотворное больше не помогало. Он заварил чай и перечитал заголовки газетных статей. Чашка с блюдцем позвякивали в руке, чай с трудом пробивался в желудок, и пол вдруг понял, что потихоньку хныкает.

Не было никакой возможности смягчить горе. Он был отчаянно унизительно одинок; ему не хотелось проводить ночь с женщиной – ему вообще не хотелось проводить ночи. Он подумал о добавлении, сделанном этим Очоа: его, пола, теперь выслеживали, вместо того, чтобы защищать покой честных граждан. Целый город полосует себя и бьет в грудь с такой силой, что совсем прекратит свое существование, а полицейские силы брошены на то, чтобы отыскать одного–единственного человека, который хочет помочь городу вернуться в прежнее нормальное состояние.

Было чуть больше трех. Полу вовсе не хотелось спать. Он вычистил пистолет, хотя не пользовался им со времени последнего убийства, а после того раза он его чистил, и снова ударился в бесконечные дебаты самим собой по поводу того, следует ли продолжать таскать его в кармане или нет. Может быть надежнее спрятать его куда подальше? Насколько Пол понимал, пока у полиции не было ни единой зацепки, могущей навести их на него; но техника современного розыска производила внушительное впечатление, поэтому уверенности в том, что когда–нибудь не отыщется следок, по которому копы придут к нему на дом не было. Так что лучше, конечно, не таскать пистолет с собой.

Но в квартире не было подходящего тайника. Естественно, если полицейские что–нибудь заподозрят, они перероют как квартиру, так и офис. А вне этих двух мест Пол не знал ни единой дыры, которая была бы достаточно безопасной и к тому же легко достижимой. Он начал было придумывать варианты в духе готических рассказов ужасов: вытащить кирпич в подвале и положить пистолет за него, или что–нибудь в подобном духе, но все это было чересчур рискованно. Какой–нибудь пацан мог случайно отыскать его тайник, рабочий, роющий землю, тоже. Пистолет был единственным бесспорным доказательством и единственной ниточкой, привязывающей Пола к этим убийствам. И если полицейские отыщут револьвер, они безо всякого труда найдут его, так как его имя стояло рядом с серийным номером в Вашингтоне, который продавец из Аризоны в обязательном порядке переслал из Таксона.

Половина пятого утра. Мысли метались то края до края, Если его схватят, он покончит с собой – это аккуратно и чисто. Нет. Если его поймают, он будет до конца сражаться в суде. Наймет лучших адвокатов, да и симпатии публики будут на их стороне. Но почему же все–таки должны схватить. У полиции нет ни малейшего основания подозревать, и пока он будет осторожен – не появится. Его компания была отлично продумана, она не явилась результатом безмозглого принуждения: он сам выбирал время и место для операций и пока страсти не поутихли вполне мог отложить действия. У него оставалась свобода выбора. Разумеется журналисты и редакторы были неправы: никакой он не псих и его не обуревает бесконтрольная одержимость убивать невинных жертв пока не поймают – он не свихнувшийся путешественник, напрашивающийся на то, чтобы его поймали, потому что он сам себя ненавидит… Конечно я псих, думал Пол, но лишь в сравнении с ненормальностями нашего обожаемого и совершенно сумасшедшего общества. Он шел на крайние меры. Но они были необходимы. Кто–то должен был взять это на себя:

должен был указать путь…

– В детях это очень четко проявляется, – говорил Джордж Эн. – Они ненавидят полицию. По настоящему ненавидят. Мои дети горят желанием мстить своим обидчикам. Неужели вы можете судить их за это? Наркоманы тащат все, что под руку попадется. Воруют школьные калькуляторы, лабораторное оборудование, грабят ребятишек. У моего сына приятель учится в Уэстчестере – так вот там этой неделе школу пришлось закрыть. Залили здание водой из пожарных шлангов, изуродовали стены, мебель, все, что было можно, залили краской. Знаете, что я вам скажу: парень, что убивает всяких ублюдков, делает нам всем огромную услугу. В нашем доме проживает шестьдесят восемь семей и сорок одна из них держит у себя доберманов и немецких овчарок. А ведь они не так уж сильно любят собак, можете мне поверить. Особенно, когда цена сторожевой собаки достигает почти двух тысяч долларов.

Глаза Эна сверкнули, как у молодого боксера, а рот превратился в узкую щелочку.

– Детям даже в большей степени, чем нам нужен закон и порядок. Просто с нашим законом о порядке мечтать не приходится: полицейским требуется месяц, чтобы добраться до своего места и пол года, чтобы отрапортовать о происшествии комиссару.

Поэтому, я считаю, что появление человека с пистолетом на наших улицах было неизбежным. Подозреваю, что он и сам полицейский, который досыта наелся нашими, черт бы их побрал, либеральными судами и взял правосудие в свои руки. Мне кажется, он просто обязан оказаться полицейским, потому что этот человек прекрасно знает, что преступники понимают только язык грубой силы. Он дает нам в руки средство для их устрашения. Если нейтрализовать нескольких преступников – представляете, сколько мы предотвратим преступлений? Интересно было бы глянуть на статистическую кривую преступности, после того, как этот парень вышел на улицы. Могу прозакладывать небольшое состояние, что разбоев стало намного меньше.

Наблюдая за сидящим напротив Джорджем, Пол изредка похрюкивал, чтобы показать, что слушает его болтовню. Он не знал как реагировать на его слова. Защищать себя или осуждать? – этого он пока не придумал.

Пока что он внимательно вслушивался в модуляцию голосов: хотел узнать на чью же все–таки сторону склоняются симпатии народа. Ему было необходимо установить чего люди не договаривают – что они говорят вслух его совершенно не интересовало. Он побаивался, что его могут заподозрить, поэтому был настроен как чувствительная антенна: стоило кому–нибудь обронить двусмысленность, как он моментально ее улавливал.

Это было тяжелее всего, ведь он никому ничего не мог рассказать, ни с кем не мог рассказать, ни с кем не мог поделиться своими сомнениями, ни в чем не мог признаться.

Ни с кем не мог поделиться…

Самое главное было не повторяться. Полиция вырабатывала базис «модус операнди» по которому и работала. Вычислив раз его замашки и привычки, она начинала ставить на возможность ловушки. Следовательно, следовало избегать общих мест, каждый акт должен был совершенно отличаться от другого: нельзя использовать регулярные временные интервалы, один и тот же час для совершения акций, один и тот же ареал.

Оглядываясь назад, Пол понял, что создал в своих действиях географическую модель, которой упорно придерживался. Начал действовать в верхнем Вест–Сайде в Ривер–сайдском Парке. Второе убийство произошло в Центральном Парке около Пятой Авеню. Оба места находились в пределах недолгой прогулки от его квартиры. Затем он переместился в грузовой район на границе Челси и Вест–Виллидж. А после этого – Ист–Виллидж. Начал образовываться круг; может быть ему поставят ловушку в верхнем Ист–Сайде? Не принимая во внимание Таймс–Сквер, Ист–Сайд остался единственным ареалом не охваченным «линчевателем».

Значит туда идти нельзя. Поехали обратно. В Вест–Виллидж.

Хадсон, Гринич, Хорацио, Западная Двенадцатая, и по Бенк–Стрит. Пол тащил бумажную сумку в которой лежала картонка молока и буханка хлеба: человек с сумкой менее подозрительно выглядит.

Только что проникало два часа ночи: Пол спустился в сабвей, находящийся на пересечении Седьмой и Двенадцатой улицы. Бросил жетон в прорезь, прошел сквозь турникет и по ступеням сошел на платформу.

Вонь стояла одуряющая. В это время суток станция оказалась совершенно пустынной, Пол почувствовал, как болят ноги, и устало прислонился к колонне с часами. Он ждал поезда.

Он выглядел отличной добычей и надеялся, что будет замечен, но, к сожалению, никто не спустился на перрон. В туннеле взревел поезд, Пол вошел в вагон и сел возле двери. На противоположном сидении спал древний алкаш, а в самом конце вагона сидели два дородных негритоса с ведерками, в которых везли свои нехитрые завтраки.

Поезд без остановки промчался через местную станцию Восемнадцатая улица. Транзитный полицейский прошел через вагон и остановился возле пьянчужки, чтобы разбудить его и сделать внушение – какое Пол не расслышал. Потом коп поднял старика на ноги и потащил к дверям, ведущим в другой вагон. Распахнув их, он впустил в вагон рев и холодный ветер. Дверь хлопнула и осталась незакрытой. Один из негров привстал и притворил створку.

Рабочие сошли на Пени Стейшн и Пол остался в вагоне один. Зеленые огни мелькнули в грязных замызганных окнах. Пол принялся читать рекламные объявления.

Поезд ворвался в залитую огнями станцию Таймс–Сквер и Пола бросило вперед, когда он резко остановился. Двое крутых парней вошли в вагон сели напротив Пола. Неприятностей ищут, холодно подумал Бенджамин. Парни нагло взглянул на Пола, один из них вытащил на свет божий выкидной нож, открыл его и принялся демонстративно чистить ногти.

По их виду было ясно, что это подонки. Сколько пожилых женщин они ограбили? Сколько квартир подломили? Сколько магазинов?

Оглушающий грохот поезда заглушит звук выстрелов. Их трупы можно будет оставить в вагоне, и их не обнаружат до самого Бронкса.

Нет. Слишком большой риск. В этом вагоне его видели по крайней мере трое: патрульный полицейский и двое черных рабочих. Они могут его припомнить. А представим, что на Семьдесят второй, пока Пол будет выбираться, кто–нибудь войдет? Подземка – мышеловка, здесь зажать человека в угол легче легкого.

Если эти ублюдки нападут, он пойдет на риск. Если нет – оставит жить. Так что ребята – дело за вами. Прищурившись, Пол наблюдал за ними.

Но они казалось не обращают на него никакого внимания. Казались даже сонными – героина накачались? В любом случае никто из парней даже не пошевелился, когда поезд ворвался на станцию. Вышли из вагона даже раньше Пола, который следовал за ними по перрону и дальше, по ступеням лестницы. Может они сейчас развернуться и нападут? Прямо на лестнице?

Не напали. Улица встретила всю компанию. Переход на углу Семьдесят первой и Амстердама. Ребята перешли улицу, и пошли по тротуару на юг. Пол оставил их в покое: следующая станция была границей, которую Пол сам себе обозначил – все остальные были чересчур близко к его квартире. Ребята, вы далее не понимаете, как вам повезло…

Глава 19

Народу в маленькую квартирку Сэма и Адель набилось как сельдей в бочку; люди стояли передвигающими группками, а в комнатах пахло дождем, который гости приносили на своих пальто. Несмотря на уличный холод, кондиционеры работали на полную. Здесь присутствовали четыре–пять парней из офиса, да почти всех остальных Пол хорошо знал, хотя было пять–шесть исключений: новая пара, поселившая недавно дальше по коридору какой–то психиатр, которого Адель повстречала на какой–то вечеринке, девица, отрекомендовавшая внештатной сотрудницей какого–то журнальчика, собирающая информацию о жителях Ист–Сайда, и еще какая–то парочка, не представившаяся, но за которой Пол пристально наблюдал, так как у женушки был узкий, сильно сжатый рот, а у муженька холодные официальные глазки, ассоциирующиеся обычно с полицейскими и генерал–майорами. Все остальные – обычные завсегдатаи, кроме отменно разодетой брокерши лет сорока, которую Пол встречал раза два на официальных банкетах, да старого приятеля Сэма – бывшего соседа по общежитию – приехавшего в город на уик–энд по делу, и который оказался директором, занимающимся исследованиями в области маркетинга какой–то денверской фермы. Все эти люди на своих местах и их можно было легко заменить первыми попавшими под руку такими же гостями, кроме пристальновзглядной парочки.

Разговор был громким с натужной оживленностью и радушием, все почему–то старались перекричать друг Дружку; гости мешали политику с личными проблемами, последними фильмами и мировыми проблемами. Сэм с Аделью патрулировали комнату наливая свежую выпивку в опустевшие бокалы и удостоверялись, что народ не скучает – они всегда были отменными хозяевами: представили Пола брокерше, а затем девке–журналистке, как бы говоря: «Выбирай сам», а через минуту он заметил, что тоже самое они делают с бывшим «сокамерником» Сэма.

Брокерша выявила новый талант, совсем не замеченный Полом, ранее на официальных банкетах – воинственную словоохотливость бабы из Женского Либерального Движения – и он попытался как можно скорее избавиться от нее. Девица, пишущая статью о пещерных жителях Ист–Сайда, оказалась какой–то нервической и подверженной болезненной тенденции скорее и скорее добираться до новых порций выпивки. Она беспрерывно курила, делая самоубийственные затяги и выпуская толстые струи дыма из ноздрей. Пол решил, что она столь же безнадежна как и брокерша и быстренько перекочевал к чете Данди, пока наконец Адель не пригласила всех подходить к столу, на котором уже расставила закуску. Надо было взять что–нибудь и сесть за обеденный стол. Пока гости рассаживались, оказалось, что никакого стола нет, и пришлось садиться на подоконники и просто на пол.

Бумажные тарелки люди ставили просто на колени.

Сэм поднес Полу свежую выпивку.

– Аккуратнее с этим пойлом: в нем налита вода в отличие от всего остального выпитого тобой за этот вечер. А ты ведь знаешь, что говорят о загрязнении окружающей среды.

Пол отсалютовал ему стаканчиком.

– Поздравляю с датой, Сэм.

Разговор приобрел более мягкую окраску: сдавленную обстоятельствами, люди прониклись друг к другу симпатией. Мужчины становились более и более распущенными, женщины – страстными, и все принялись облегчать друг другу души, призывая противоположный пол болезненными «как–хочется–чтобы–тебя–любили» взглядами. Девушка–журналистка призналась Полу, что:

– Похоже, вы единственный, кто меня помнит, – и взяла его за руку.

Он отпросился в туалет не потому, что ему приспичило а потому что нужно было побыть одному, а проще говоря – спрятаться. Он не мог понять, как профессиональные шпионы, например, способны выдерживать такое жуткое давление.

Крейцеры обычно читали прессу в туалете, сидя на горшке. В «Нью–Йорк Мэгэзин» была статейка возопившая «Линчеватель: портрет, нарисованный психиатром» и Пол взгромоздился на трон, чтобы почитать о себе.

«Праведник крадется по Нью–Йорку. Пока остальные сидят и болтают о городской администрации и том, как они относится к возрастающему количеству сторожевых псов, он единственный предпринимает практические шаги к уничтожению преступности. Кто он? Что побудило его встать на эту тропу?

У всех на этот счет имеется свое мнение. Для большинства адвокатов, с которыми мне удалось побеседовать, линчеватель просто жестокий бандит, ничуть не лучший, чем все те преступники, с которыми он воюет. Один из них сказал мне: «Помните суд в «Алисе в Стране Чудес»? Когда Червонная Королева говорит:

«Вначале казнить, потом прочитать приговор?» Некоторые циники считают – а среди них есть офицеры полиции – этот человек делает то, о чем мы все в тайне мечтаем. Помощник инспектора Фрэнк Очоа, ведущий дело, когда я спросил его, что думает о линчевателе только пожал плечами. «У него видимо что–то оборвалось в какой–то момент времени, какие–то связи, но я не думаю, что он сумасшедший маньяк. Вы поставьте не его место себя, попробуйте. Как бы вы поступили, точно зная, что вас никогда не отыщут? Нам уже приходилось сталкиваться с подобными парнями. Они

считают, что очень умны, чтобы попадаться. Для либералов линчеватель – какой–то невиданный зверь, нечто лежащее вне пределов человеческого понимания. Для негров Гарлема линчеватель – расист из Ку–клукс–клана (им неважно, что из пяти жертв линчевателя лишь двое негры). Для тринадцатилетнего мальчишки линчеватель – нечто из комиксов, искатель приключений, летающий над городом на крыльях и высматривающий за кого бы вступиться, в общем новый Бэтмен. Для пожилого бакалейщика в Испанском Гарлеме линчеватель – особь, которых не видели в мире с 1918 года. А для патрульного полицейского линчеватель – хороший гражданин, помогающий полиции.

Я разговаривал с Теодором Перроном, знаменитым судебным психиатром в его кабинете в медицинском колледже Колумбийского университета. После обычных уверток по поводу того, что при разборе дела не стоит принуждать к тому, чтобы он выносил косвенное заключение по поводу пациента, которого он в жизни не видел, (доктор Перрен не восторге от таких дальнобойных теоретических выкладок, как, например, попытки доктора Эрнеста Джонса провести психоанализ шекспировского Гамлета), психолог, проведший в своей жизни больше исследований судебно–психиатрического порядка, чем кто–либо другой в своей жизни, наконец согласился дать описание – в своем приблизительном толковании – линчевателя.

Мы живем в обществе ориентированном на смерть. Мы предчувствуем приближение окончательной катастрофы и многие из нас признаются в том, что надежды на спасение быть не может. Наш мир – мир бессовестных атомщиков, молодых людей, полностью освобожденных от иллюзий того, что в мире существуют лишь мелкие проблемы, с которыми всегда можно справиться. Каждый чувствует себя персонально обманутым и преданным – будущее для нас вовсе не рациональное продолжение прошлого, то есть, проще говоря – хватай, пока можно. Мы чувствуем себя подопытными животными, которым ничего неизвестно о научном эксперименте, во время которого нам устраивают вивисекцию. В подобной атмосфере нам всем приходится лавировать и нет ничего удивительного в том, что некоторые из нас так возмущены происходящим, что начинают вести себя все более и более иррационально.

Во всех нас – море агрессивности. Мы ненавидим преступность, и все–таки ничего не делаем относительно ее искоренения. Мы чувствуем, что не просто приличны и милы, а настолько милы и приличны, что потеряли всякую возможность действовать. Вот почему этот человек полностью захватил и поразил наше воображение – он вышел из наших собственных фантазий. Он, разумеется, не единственный, кто действует подобным образом – мы знаем, сколько различных группировок существует в городе и сколько они болтают о том, что пора брать законодательную власть в собственные руки. Терроризм стал узаконенным политическим инструментом. Так что в этом аспекте единственная странность – то, что этот человек действует в одиночку. Если бы его борьба носила организованный характер и включала бы себя организацию как например Лигу Защиты Евреев или Черные Пантеры, мы не стали бы так уж сильно им восхищаться. Именно единичность этого выступления поражает американское воображение. Один незначительный малый выступает против сил зла – это как раз пример из нашей мифологии. Но еще одно отличает этого парня: политический терроризм он перенес в преступную среду.

Тут я спросил: «Вы хотите сказать, что этот убийца так же нормален, как и все мы?»

Безумие ведь термин судебный, не медицинский. Но мне как–то не очень верится в то, что этот человек чокнутый лунатик. Если не принимать во внимание совершение преступлений, в его поведении вы не найдете ничего чересчур иррационального. Интерпретировать это можно таким образом: логический результат определенной серии психологических посылов. Например, предположим, что это ветеран войны, недавно вернувшийся из Индокитая, где рядовым внушали, что если кто–либо выступает против тебя, достает, что лучше всего кинуть в противника разрывную гранату, В Южно–восточной Азии эти явления стали настолько обычными, что «разорвать на куски» стало привычным обозначением какого–либо инцидента в той части света.

– Вы подозреваете, что это может быть ветеран вьетнамской войны?

– Нет, не подозреваю. Он может оказаться ветераном, но доказательств у нас ведь нет. А если так окажется, то нам будет очень легко понять как он перенес на нашу почву и нашу действительность систему ценностей, усвоенную во Вьетнаме.

– Вы сказали, что линчеватель выражает фантазии большинство людей. Вам не кажется что его действия могут подвигнуть еще кого–нибудь на подобные акции?

– Имея перед глазами живой пример, я не удивлюсь, если подобные действия последуют.

– То есть вы утверждаете, что все мы на это способны – главное восприимчивости.

– Нет, не так. Тут требуется психопатическая индивидуальность такая, что способна на мутацию того, что мы считаем цивилизованными запретами. Вина, тревога, общественные правила, боязнь быть замешанным.

– То есть вы имеете в виду, что подобный человек не отличает добро от зла? Правового определения безумия?

– Да нет же. Я думаю, что он раз очень понимает отличие добра от зла. Может быть он в большой степени, чем все мы вместе взятые, моралист чем ханжа.

Доктор Перрен высокий лысоватый человек с монашеской тонзурою на макушке. Говорит, делая быстрые тело – и рукодвижения. В нем чувствуется огромная индивидуальность, почти подавляющая вас: увидев его легко понять, почему его так любят приглашать в качестве свидетеля на драматические процессы. Дойдя до этого места, он подкатил ко мне на кресле с колесиками и хлопнул по коленке:

– Главный фактор в том, что этот человек менее заторможен. Менее замкнут. Чувство вины за совершение преступление он делит с преступниками, которых убивают. У многих из нас бывает этакая мужская реакция на слышанное или виденное преступление, когда мы думаем про себя: «Убил бы сукина сына?» Но никого не убиваем. Мы поставлены в условия, когда находимся в прямо противоположном углу ринга по отношению к уголовникам, потому что не хотим скатываться до их уровня, чтобы отличаться от них. Видите ли, большинство людей нормально живет, пока их что – то не коснется. Не коснется впрямую. Мы можем претворяться. Можем балансировать на проволоке, пока умеем ставит преграды между собой и безнадежностью, провоцирующей насилие в нашем обществе. Большинстве не хочет знать, что именно подвигло этого человека на убийство.

Доктор Перрен профессионально улыбнулся; слова падали из его уст как тяжело камни, мне казалось, что он находиться на лекции студентов–первокурсников.

– На самом деле этот человек блуждает во тьме, он отсталый идеалист; могу почти с полной уверенностью утверждать, что он, судя по всему, на собственном опыт познал несправедливость и разочарование. Видимо он подвергся невыносимым пыткам, невыносимому давлению со стороны. Его опыт заставил его возненавидеть преступников до такой степени, что сама мысль о том, чтобы перед собственной смертью отправить несколько из них в ад кажется ему сладчайшей из всех возможных. Это его идея фикс: он переполнен яростью и направляет ее в действенное русло. Он ошеломлен всепоглощающей ненавистью.

Но я не вижу в этом отсутствия способности к размышлению. Возьмите, например, тот факт, что все его жертвы – или все жертвы, о которых нам известно убиты из одного и того же пистолета. В наше время, к сожалению, приходиться признать, что оружие достать не так уж сложно. Поэтому этот человек легко мог каждое свое преступление совершать с помощью пистолета. Но он этого не делает. Почему? Потому что он хочет, чтобы мы знали, что он здесь, рядом. Это послание городу, предупредительный, так сказать, крик.

– Типа тех звонков «придите–берите–меня–если–сможете» безумного убийцы из Сан–Франциско?

– Нет. Вы имели в виду Зодиакального Маньяка? нет, того можно с уверенностью назвать настоящим психопатом. Тот, судя по всему, приставал пистолет к виску и обнаружил, что и способен нажать на курок. С этого момента он вышел на улицу и стал искать, кто бы сделал за него работенку. Нет, наш человек не подвержен самодеструктивным припадком – или скажем так: это и основная мотивация его поступков. Он старается предупредить нас всех об опасностях, о которых большинство из нас не имеет ни малейшего представления, просто о них не догадывается, но которые близко затронули его самого. Он как бы говорит: нельзя поднимать ручки и претворяться, будто с преступностью ничего нельзя поделать. Он верит в то, что можно кое–что сделать, и верит в то, что показывает нам что именно.

Это все равно, что сказка о новом наряде короля.

Она ценна тем, что в ней появляется наивный мальчик, который честно и непредвзято сообщает о том что у короля вовсе нет никакой одежды. А пока в сказке не появился этот парнишка, она имела никакого значения. Улыбка на сей раз – уничтожительная.

– Не хочу произвести впечатления, что считаю этого человека местным храбрецом, сдерживающим преступность как тот мальчик сдерживал потоп, засунув пальчик в дырочку в дамбе. Сейчас множество людей начинают его таким путем идеализировать. На самом же деле он вносит вклад в анархию, которой, Бог тому свидетель, у нас и так предостаточно. Практически его убийства произвели такой эффект на сдерживание преступности, как две таблетки аспирина на заболевшего бешенством волка. Надеюсь, в вашей статье вы особо подчеркнете это положение. Бессмысленно прощать или оправдывать действия этого человека, или придавать им окраску высокоморальных. Этот человек – убийца.

– В этой связи, доктор, я бы хотел вспомнить слова ваших коллег, говорящих, что линчеватель не столько любит смотреть на мертвых, сколько на умирающих. И уж если он действительно мечтает о торжественной справедливости, то почему не бродит по улицам с инфракрасной фотокамерой и не снимает преступления на пленку, вместо того, чтобы убивать всех этих преступников?

– Я сам слышал подобные мнения. Но мне кажется, что здесь нужно говорить о другом. Этот человек сильно пострадал и перенес некое жестокое испытание. Теперь смотрите; если вы дадите человеку вселенную боли, чтобы он мог там жить, то он сделает все возможное, чтобы из нее выбраться. Можно предположить, что этот человек пытался получить формальную помощь от правосудия, но понял, что это бессмысленно. Поэтому его не волнует, предстанут ли преступники перед судом, его волнует немедленное прекращение опасности – избавляя мир от них единственным и наиболее надежным способом.

– Вы считаете, что это бывшая жертва преступления, которая собственными глазами видела оправдание преступника, или что–нибудь в этом роде?

– Это вполне, даже более чем возможно. Если вы знакомы с нашим судопроизводством, то наверняка вам должны быть известны случаи, когда обвинение с невероятным трудом месяцами выстраивает систему, которую рушит один единственный паразит–свидетель, который на все разумные доводы суда, отвечает полной несуразицей, разбивающей все аргументы, только потому, что ему не по нраву булавка прокурорского галстука или же у него есть сестра, похожая на мать обвиняемого. Правовая система нашего общества – это черт знает что, и нам всем это очень хорошо известно. Наказание, долженствующее удерживать его следующих попыток преступлений, должно быть мгновенным и беспристрастно–справедливым, а нашими законами не предусматривается ни того, ни другого. У меня такое чувство, что наш человек попробовал это лично, что он бывшая жертва.

Для Психиатра с большой буквы у доктора Перрена отыскались чересчур неортодоксальные идеи. Это я ему и высказал:

– Скажите, для людей вашей профессии более привычно иметь дело с обвиняемыми, не так ли? С той точки зрения, что преступление – это болезнь, нуждающаяся в лечении, и всякое такое?..

– Не стал бы прибегать к этим древним шибболетам. Я совершенно убежден в том, что так называемые гуманитарные подходы только вредят нашему обществу. Законы нужны нам только для того, чтобы защищаться. Преступая через закон, человек ранит общество. Я давным–давно перестал подходить к преступлению с терапевтической точки зрения, исключая лишь те дела, где мы имели дело с исключительной явной возможностью излечения, с людьми просто сбившимися с правильного пути – например с сексуальными нападениями, которые можно лечить применением разного вида наркотических средств или психотерапевтическими методами. Но мы слишком далеко зашли в своем сюсюканье с настоящими преступниками. Функция наказания направлена не на исправление преступника, но на защиту общества; она должна предотвращать и направлять по пути истинному сбившихся с этого пути. Основная идея помещения преступников в тюрьму такова: мы убираем опасность с улиц на время отсидки; эти люди выключены из системы, в которой они могли бы еще и еще совершать неправомерные поступки. Теоретически и смертная казнь направлена на ко же самое, только здесь добиваешься перманентного эффекта. Если мне будет позволено высказать несколько рискованное предположение, то я бы сказал, что наш «линчеватель» добивается того же самого, что и закон чтобы данные люди больше никогда больше не совершали преступлений. Первейшую цель защиты общества мы все больше и больше забываем в погоне за защитой прав обвиняемых – и вполне возможно, что это именно то, о чем этот человек хочет нам напомнить.

Доктор Перрен отпихнул стул и встал: он вновь стал медленно подбирать слова; этот акт был обдуман, это точно, потому что таким образом он хотел особо подчеркнуть то, что собирался сказать.

– Этот человек всю жизнь был сознательным либералом. Б этом я уверен. Теперь же он выступает против всего того, чему его учили, чему следовало повиноваться – главной же среди этих вещей была терпимость, идея терпимости. Так вот он пришел к пониманию того, что терпимость – не всегда добродетель; терпимость ко злу само становится злом. Он почувствовал, что вступил на тропу войны, а как правильно заметил Эдмуд Берк: «Войны созданы для тех, кому они необходимы». Для этого человека его личная война – первейшая необходимость. Иначе он бы ее развязал – он для этого был чересчур напутан. Он крайне напуганный человек.

– У меня так создалось впечатление обратного. Похоже, что у него вместо нервов стальные канаты.

– Все наоборот. Он напутан до смерти. Просто его ярость превзошла страх.

– Как вам кажется этот его страх – он реален или надуман?

– Страх всегда реален. Смысл в том, подтвержден ли он реальными обстоятельствами или нет. Если не подтвержден, то значит вы больны определенного рода паранойей.

– Так может быть он параноик?

– Большинство живущих в городах людей в той или иной степени подвержены разным формам параной. Обычно мы их не замечаем, мы защищены неврозами. Но иногда защита исчезает, рушится эго, и подсознательный ужас врывается в центры сознания. Я уверен, что для нашего «линчевания» тот факт, что количество наркоманов в городе Нью–Йорке превосходит количество полицейских с разницей несколько тысяч к одному – не сухая статистика, а животрепещущий факт.

– Доктор, если бы вас попросили словами дать психологический портрет «линчевания», что бы вы могли сказать?

– Это очень сложно. Очень много зависит от факторов, о которых мы не имеем ни малейшего представления – воспитание, опыт. Но думаю, что можно сказать следующее. Он осторожен, аккуратен, очень умен. Возможно, имеет докторскую степень в какой–нибудь науке. Разумеется, он не очень молод. Я бы сказал, что минимум – тридцать пять, но скорее всего ему за сорок.

– Почему вы так думаете?

– Аналогичны наши эмоции по поводу космических полетов. Мое поколение, например, не скрывает, что озадачено ими, мы не претворяемся, что можем воспринять полеты на эмоциональном уровне, хотя постараемся понять научную основу проекта. С другой стороны ребятишки воспринимают космос как должное: моя младшая дочь не представляет себе, как это могло не быть космических полетов или, например, телевидения. Недавно она меня знаете, так серьезно спрашивает: «Парочка, а когда ты долго слушаешь радио, на что ты смотришь?» Представляете, я не мог вспомнить! Но дело в общем–то в другом: молодые люди растут в мире постоянно меняющихся обстоятельств и нестабильных ценностей. Им могут не нравиться то, что они видят, и они даже могут насилием выражать свой идеализм, но где–то в глубине понимать, что процесс не остановить, что они видят – происходит по настоящему. Когда они действуют, группами, потому что таков этнос, нравственный облик. Доминирующий этнос. Вы не отыщите подростков – одиночек, убегающих в леса, чтобы организовать там формы, органически сливающиеся с природой – всегда группы, хотя бы и отвратительные. Никто в одиночку не пойдет к Пентагону протестовать против войны – группами, пожалуйста. У нашей молодежи групповая ориентация, наверное не последнюю роль здесь сыграл марксизм. Но прямой индивидуализм, если вам нравиться это название, а мне больше по душе грубый идеализм, за который борется этот человек, наша молодежь беспощадно отвергает. Ясно, что «линчевать» тяжело воспринимает происходящее вокруг, потому что сам пострадал от этого – и он не понимает молодежь. И не может понять, что же в конце концов происходит, но то чтобы принять это. Поэтому он берет в руки оружие, но опять–таки делает это в традициях своего поколения не нового.

– Значит по вашим словам я понял, что вырисовывается человек средних лет, серьезный, неплохо образованный, осторожный, умный. Можете еще что–нибудь добавить?

– Как я уже говорил, видимо это загнанный в угол либерал. Если бы он принадлежал к правому экстремистскому крылу, мы сейчас имели дело с целыми группами убийц. Странная вещь с этими правилами: они буквально молятся на индивидуализм, но любят организовываться еще покруче чем левые. Добавлю, что по–видимому это совершенно одинокий – в прямом смысле этого слова – человек; и что это одиночество давнее и оно коренным образом перевернуло его привычную жизнь и представление о ней. Вполне возможно недавно его семью убили преступники. Это конечно только догадки. Но этим объяснить некоторые аспекты дела. Мы ведь знаем случаи, когда люди после разводов забыли обо всех запретах, и: рефлексы растормаживались. Которые начинали вытворять такое, о чем и думать не могли будучи женатыми.

– Похоже, вы уверены, что линчеватель – мужчина. А может так случиться, что им окажется женщина?

– Эта менее вероятно, хотя и не исключено. Обычно женщины не столь подвержены открытым проявлением насилия, нежели мужчины. И пистолет не женское оружие.

– В прессе уже несколько раз проскальзывали домыслы на этот счет. Ведь калибр пистолета – тридцать второй, то есть очень маленький, полицейские называют такие револьверы – дамскими.

– Но это может иметь и чисто практическую сторону. Пистолет небольшого калибра производит намного меньше шума, чем например стандартный ‘45. Но у меня складывается впечатление, что этот человек не из тех, кто привык пользоваться огнестрельным оружием, а ведь с маленьким пистолетом управляться намного легче. Более аккуратный, скажем так, в употреблении: меньше отдачи и шума и намного проще спрятать такое оружие в кармане пиджака или брюк.

– Негусто. Но если доктор Перрен окажется прав а он в судебной медицине лицо уважаемое, то значит нужно искать либерала, среднего роста, среднего класса, который недавно потерял семью после налета преступников.

Это может быть кто угодно. Кто–то кого знаю я, или кого хорошо знаете вы. Это можете быть вы.

Глава 20

Всю неделю Пол провел, не вылезая из квартиры, и только в воскресенье выбрался с Джеком в Принстон. Литании психиатра напугали его: до какой степени полиция станет руководствоваться его мнением? Неужто копы примутся допрашивать каждого сорокалетнего мужчину, чью жену в недавнем прошлом убили преступники? Сколько в Нью–Йорке таких как он?

Пистолет – вот единственная улика. Пол постоянно возвращался к этому пункту своих размышлений. Пистолет необходимо спрятать. Но недалеко: без револьвера легко можно стать жертвой нападения наркомана. Без оружия он снова будет со страхом бродить по улицам, выверяя каждое движение, каждый шаг. Это был единственный город на свете, в котором в гетто собирались нормальные, законопослушные граждане. Потому что в большинстве кварталов вечером просто невозможно ходить; да и днем лучше без оружия не появляться.

Лучше рискни. Все веселее, чем трястись от страха.

– Мне звонил Джордж Эн, – сказал Генри Айвз. Он смотрел так, словно впереди был очень яркий свет: голова вниз, а глаза кажутся узенькими щелочками.

Пол нагнулся вперед, положив локти на колени. Он почувствовал, как все мышцы и нервы начали непроизвольно дергаться, а рот поехал куда–то набок. Мне конец, подумал он, я что–то изгадил.

Улыбочка Айвза не таила ненависти, но Пол почуял холодок. Над бровью патрона задергалась и забилась пульсом вена, словно он с трудом сдерживал клокочущую ярость. Пол волевым усилием заставил рот закрыться и глубоко задышал носом.

После паузы доведшей Пола до полуобморочного состояния, он услышал спокойный четкий голос Айвза:

– Что ж, Пол вы провели тщательную работу с Компанией «Джейнчилл». Джордж вам глубоко благодарен. Сейчас он снова едет в Аризону, чтобы закончить слияние Амеркона с «Джейнчилл». Он попросил меня высказать вам его поздравления – все мы знали в каком вы находились напряжении. Нужны большие силы, чтобы держаться так, как держались вы.

Пол с облегчением выпрямился; с трудом ему удалось расслабить мышцы лица, чтобы привести их в порядок и выразить признательность.

– Если честно, – продолжил Айвз и его брови резко нахмурились, – мы за вами наблюдали, хотели посмотреть как вы справитесь. Признаюсь, что были такие, которые говорили, что это во рос времени, когда вы начнете принимать за завтраком по три «мартини» и пошлете работу к чертовой матери. Лично я всегда считал, что вы замешаны из лучшего теста, но позволил своим партнерам подождать и проверить все самолично. И сейчас могу смело сказать, что вы прошли испытание отлично.

Испытание? Пол с непроизвольным замешательством произнес:

– Да ну–у?

– Сегодня утром мы собирались в офисе у мистера Грегсона. Я предложил вас в качестве равноправного партнера фирмы. И рад сообщить вам, что проголосовал за вашу кандидатуру единогласно.

Пол откинул голову назад: он был полном обалдении.

Голос Айвза понизился до родственного полушепота:

– Мы все думаем, что вы это заслужили, Пол. – Он с трудом поднялся и, обойдя стол, пошел навстречу Полу, сияя и протягивая ему руку.

* * *

Ночью Пол перечитал интервью с психиатром в «Нью–Йорке». Он купил себе номер на станции метро с тем же самым ощущением, что в детстве покупал запрещенные дешевые журнальчики приключений: вороватая торопливость, липнущие к ладоням монетки.

Психиатр отказался в своем заключении неприятным образом близким к правде. Насколько простираются его предположения? Что же я за чудовище?

Он рассматривал себя в зеркале. Лицо выглядело ужасно: под глазами просматривались неприятные и нездоровые мешки и отвислости.

«… на общую картину преступности, как две таблетки аспирина на больного бешенством волка». А вот это неверно. Город свихнулся на нем – эффект получился потрясающий, средства массовой информации едины в своем мнении на этот счет. О нем только и говорят. Полицейские открыто утверждали, что принимают действия линчевателя. А в сегодняшнем «Пост» напечатана статья о пуэрториканкском пареньке–наркомане с огромным количеством приводов – зарезанном в аллее позади школы Бэдфорда–Стювсанта. Это сообщение добавило мощи к недавнему рапорту о человеке застреленном тремя пулями, выпущенными из двадцатидвухкалиберного пистолета на Восточной Девяносто седьмой улице человеке два раза отсидевшем за вооруженное ограбление; в его кармане обнаружили заряженный автоматический пистолет. Газетчики издевались: «Неужели тридцать второй калибр стал линчевателю чересчур тяжел? Может он его продал?» Но эти убийства не имели к Полу ни малейшего отношения; просто люди последовали его примеру.

Выполнена ли моя миссия? Пол тут же подумал обо всех бесчисленных ковбоях всех бесчисленных вестернов, только и желавших, что – стрелять, стрелять…

В этом не было смысла. Стрельба хороша для «мыльных опер», когда в конце все плохие парни спокойненько погибают. Не эти – те так и останутся на улицах.

И всегда там будут. Нельзя остановить всех. Не это не оправдание для него. Нельзя так просто сдаться. Самое важное – и по – настоящему важное – это знать, что не сдаешься ни при каких условиях. Возможно, что побед не было, вполне возможно, что оставались только выжившие, а в конце – концов все обернется растекшимся воском использованной свечки. Или, что все его действия имеют значение лишь для него одного, а всем остальным на них – плевать. Но разве это что–нибудь меняет?

Он позвонил Джеку.

– Ты говорил с полицейскими? А в больницу звонил?

– Да, па. Никаких изменений ни там, ни там. Боюсь, придется привыкать жить с этим грузом.

– Похоже на то.

Повесив трубку он потянулся за двусторонней курткой и перчатками. Дотронулся до пистолета в кармане и проверил время – одиннадцать десять.

И вышел из квартиры.

Глава 21

Из–под деревьев Центрального Парка Пол оглядел дешевенькие магазинчики и домишки Сто десятой улицы. Похоже, что наркоты использовали примерно половину из этих зданий в качестве мишеней своих оргий.

Холодный ветер ударил прямо в нутро: Пол отвернулся, прислонив лицо к плечу, и взглянул в сторону Гарлема. Машины двигались резкими рывками, приноравливаясь к перемежающимся огням светофоров.

Пол пошел по парку, держась под сенью деревьев. Свет, исходящий из высотных домов двигался вместе с ним, пропадая где–то в листве. Пол вышел на Пятую, пересек ее в северном направлении, а затем повернул на восток по Сто одиннадцатой, мимо Мэдисон–Авеню и дальше, по темному, вонючему кварталу к баррикаде, образованной поставленными на столбики кирпичей грузовиками, перегораживающими Парк–Авеню словно Берлинская стена… Так ему показалось.

Пол повернул на север и вошел в гетто: справа была стена, за которой проходила железка, слева – паршивые провалы вонючих парадных. Он никогда не бывал здесь ночью; несколько раз ему приходилось проходить по этой улице днем, да и то, не проходить, а проезжать в такси или на поезде. Здесь все казалось не соответствующим этому городу – Нью–Йорком тут и не пахло: здания низенькие, приземистые, движения – никакого, да и пешеходов тоже. Даже пьяных, обычно спящих на ступенях домов не видно – понимают должно быть, что заснуть здесь, все равно, что самому себе глотку перерезать. Этот район казался полной противоположностью Таймс Сквер, но здесь точно так же пахло злом. Ледяной ветер нагнетал темноту; случайные снежные хлопья вертелись в стылом воздухе; звуки шагов гулко отдавались от тротуара и булыжной мостовой, и Полу показалось, что он – единственный выживший в какой–то катастрофе, обследует мертвый заброшенный город.

Он заметил их на крыше четырехэтажного здания смутный силуэт, тень движущейся группы людей: трое или больше, он не мог с уверенностью сказать. Они подошли к самому краю и перегнувшись, уставились на улицу. Люди напомнили Полу пассажиров на пересадочной станции метро, заглядывающих в туннель, чтобы посмотреть не приближается ли поезд. Тут он понял, что и эти высматривают тоже самое – поезд.

Он слыхал об этой игре: опасной и дерзкой.

Пол придвинулся вплотную к домам, туда, где были гуще тени и застыл на углу. Он стоял не прислоняясь к стене, в глубине квартала, не видимый из–за тусклого фонарного света и наблюдал за крышей дома возле т образного перекрестка. Ему показалось, что где–то вдали громыхает приближающейся поезд, но быть может ему послышался отдаленный городской шум.

Смотря на крышу, Пол стал разделять группу на отдельных персонажей. Подростки: трое мальчишек или парней и по крайней мере одна девица, мелькавшая тут и там. Похоже, они бродили по крыше туда–сюда от края к краю, перенося какие–то вещи и складывая на другом конце.

Боеприпасы.

Он услыхал смутный наглый смех.

С угла они казались ему малюсенькими, и расстояние до парапета крыши измерялось сотнями футов, но Пол знал, что это всего лишь обман зрения и до малолеток каких–нибудь семьдесят футов: ширина улицы и половина высоты здания, если строить равносторонний треугольник, а линия видения Пола выстраивала гипотенузу.

Он никогда ни в кого не стрелял с такого расстояния: он припомнил разговоры о том, что попасть в кого–нибудь снизу по восходящей крутизне очень сложно. Поэтому следовало быть крайне осторожным.

Значит четверо: это тоже следовало принять во внимание. В кармане куртки он пальцами пересчитал запасные патроны – десять. Плюс пять в барабане револьвера. Не так уж много можно промахиваться: по каждой мишени следовало выпустить не больше трех пуль.

Пол подошел поближе к углу и огляделся. Паутина пожарной лестницы лепилась к стене противоположного здания. Но тут же отбросил эту мысль как чересчур рискованную: его могли заметить во время перехода улицы.

И тут ему в голову пришла другая идея. Он снова отпрянул в тень и принялся выжидать.

Поезд приближался. Пол увидел как трое парней подняли руки, в которых были зажаты какие–то предметы и уперлись ногами в низкий парапет, шедший по всему периметру крыши. Грохот оглушал и когда Пол повернул голову, то он увидел, что по верху каменной стены шарят прожектора надвигающегося поезда. Земля начала трястись под ногами. Поезд шел параллельно улице, и Полу были видны головы в окнах; он перевел взгляд на крышу и заметил, что парни бросают свои ракеты и гранаты: камни, кирпичи, цементные обломки. Некоторые были так тяжелы, что парни едва могли их поднять. Большие падали сразу вниз, но Полу был прекрасно слышен грохот и царапанье камней по крыше и боковинам поезда, также как и звон разбивающегося стекла. Задело ли кого–нибудь из пассажиров поезда?

Еще стекло. Кирпич отскочил от мчащегося поезда и пулей отлетел на середину улицы. Девушка на крыше тоже кидала свои бомбы; пол аккуратно всех пересчитал и обрадовался, что банда состоит всего из четырех человек.

Звон стекла. Послышался дикий крик. Последний вагон; поезд ушел, унося в кильватере грохот и визг.

Он взглянул на крышу и увидел, что ребята исчезли. Тогда Пол подбежал к ближайшему углу и выглянул настолько, чтобы увидеть пожарную лестницу через улицу.

Они спускались. Бежали по металлической лестнице от площадки до площадки. Их смех был похож на выскабливание металлического корыта.

Пол подождал пока первый не дойдет до нижней площадки. Парень своим весом обогнул последнюю лесенку и поехал на ней вниз: заржавелая лестница скрипела и крякала. В неверном свете фонарей Пол хорошенько прицелился, положив стрелковую руку на левое запястье и когда парень обернулся к остальным, чтобы что–то крикнуть – медленно и плавно спустил курок: пистолет издал легкий щелчок, перешедший в грохот выстрела и голова мальчишки завалилась набок от попадания пули.

Остальные увидели это, но не поняли причины по которой вожак упал и поэтому продолжили спуск. Пол ждал: время могло подождать: банда не знала, что он их поджидает.

Все спрыгнули вниз и сгрудились вокруг распростертого ничком товарища, и Пол снова спустил курок и увидел, как один из группы грохнулся на землю с перебитым позвоночником и когда он еще падал, Пол успел послать и вторую пулю в его направлении, понимая, что это напрасно, что тот моментально умер, и смотря как снаряд выбивает кусок кирпича из стены. Третий горкнул за пожарную лестницу, проявив недюжинную сноровку, а девица шмыгнула к ближайшей парадной. Пол услышал ее крик:

– Достань этого говнюка! – И тут же тот парень, который еще секунду назад прятался под лестницей, выскочил на тротуар и, молча выхватив из кармана нож, помчался огромными прыжками в сторону, откуда раздавались выстрелы.

Сколько патронов осталось: два или один? Пола охватил внезапный ужас, и он понял, что придется ждать, чтобы подпустить его на расстояние вытянутой руки, чтобы ни за что не промахнуться. Парень приближался кошмарно, как во сне: быстро и беззвучно. Пол отлично видел его полыхающие жесткие испытующие глаза, губы приподнимающиеся в освобождающем зубы оскале, огромные ноздри, напрягшиеся словно бицепсы… И тогда Пол выстрелил и крутящееся веретено свинца выбило в лице парнишки прямо под его правым глазом темный дискообразный провал. Вопль парня был воплем уже мертвого человека, когда он налетел на Пола и опрокинулся вместе с ним на землю. Взмокнув от ужаса Бенджамин быстро выкарабкался из–под тела, чувствуя как лезвие ножа полоснуло его по кисти; пистолет выкинуло из руки и он покатился по тротуару, а Пол откинулся назади оперся на стену, перегнувшись напополам и прижимая к животу ужаленную, горящую огнем кисть, лицо взмокло от пота, а дыхание с присвистом вырвалось сквозь сжатые зубы. Парень приподнялся, вцепившись ему в плечо, но Пол отпихнув его, схватил пистолет и выстрелил бандиту еще раз в лицо.

Патроны кончились, он знал теперь точно, и откатив барабан, вытряхнул на ладонь и спрятал в карман гильзы, обшаривая глазами противоположную сторону улицы – там только два трупа. Куда, черт побери, подевалась девка?

Потом услышал убегающие шаги; где–то хлопнула дверь, и он заморгал.

Ушла. Он трясся, ставя заряженный барабан на место. Теперь надо хорошенько подумать.

Не могла она хорошо его рассмотреть, на свет он не выходил. А уж лица точно не разглядела – в этом он был абсолютно уверен.

Оказывается, он в спешке опустил гильзы мимо кармана, а на них его отпечатки пальцев – он не мог перезаряжать пистолет в перчатках. Пол опустился на колено и принялся подбирать пустышки, долго не мог найти пятую, но потом увидел ее в трещине между камнями. Запихнув их теперь уж точно в карман, он взглянул на парня, полоснувшего его ножом. Тот истекал кровью, льющейся на дорогу. Этот подобрался совсем близко и видел Пола в лицо, следовало убедиться, что он мертв. Пол выстрелил ему в голову еще раз.

Даже если те двое под лестницей не умерли, они все равно его не видели; пора была убираться отсюда: что если девочка вызвала полицию?

Пол развернулся и пошел на юг: он был иссушен жестокостью.

Пройдя половину квартала, он обернулся и увидел полицейского.

Коп стоял, застыв под фонарем, но по повороту его головы Пол понял, что он его видел. Бенджамин застыл: в его руке, о чем он абсолютно позабыл, лежал револьвер. Он знал, кто он такой. И ждал, пока тот заговорит и вытащит свой пистолет. У него и мысли не возникло выстрелить в полицейского, хотя револьвер оттягивал руку. Полицейские не созданы для того, чтобы в них стреляли. Они созданы совсем для другого.

Коп поднял одну руку и сняв фуражку вытянул руку вверх. А потом медленно повернулся и встал молча к Полу спиной.

До Бенджамина медленно доходило, что именно хотел этим сказать полицейский. Наконец его сердце тяжело заухало как сова в груди, и он пошел на юг, шмыгнув за угол. Выглянув из–за поворота, он увидел, что коп не двигался. Тогда Пол нырнул под грузовика воздвигнув между полицейским и собой свою Берлинскую стену, а потом вышел на Третью Авеню и пошел к центру города, а затем поймал такси, в котором и доехал до дома.

Алистер Маклин. Последняя граница

Глава 1

Ветер дул прямо с севера. Ночной воздух, колючий и холодный, над замерзшей и безлюдной равниной, протянувшейся во все стороны до самой дымки такого же пустынного горизонта. Мерцали высокие холодные звезды. Все вокруг было окутано гробовым безмолвием.

Но Рейнольдс знал – эта пустота была обманчивой. Такими же обманчивыми казались безлюдность и безмолвие. Только снег был настоящим. Снег и холод, пробиравший до костей, от головы до кончиков пальцев ног. Холодный саван окутывал его целиком, заставляя невольно сильно ежиться, словно в малярийной лихорадке. Возможно, и пробирающий его озноб был обманчивым, но он–то на себе чувствовал всю реальность холода и знал, что означает подобная дрожь. Решительно, почти с отчаянием, он отбросил все мысли о холоде, снеге, сне и сосредоточился на одной мысли: как выжить.

Медленно, очень осторожно, чтобы не делать лишнего движения и не издавать ни малейшего звука, он скользнул замерзшей рукой под куртку, вынул из нагрудного кармана носовой платок, скомкал его и засунул себе в рот… Он мог выдать себя только каким–нибудь случайным движением или звуком, а платок будет поглощать густые пары его дыхания на морозном воздухе и помешает непроизвольному дробному стуку зубов. Он осторожно перевернулся в глубоком заснеженном кювете дороги, куда свалился с не выдержавшей тяжести ветки дерева. Протянул руку в поисках шляпы. Рука от мороза покрылась белыми и синими пятнами, пальцы почти не слушались. Он наткнулся на шляпу, осторожно подвинул ее к себе. Онемевшими, окоченевшими пальцами тщательно, насколько возможно, засыпал поля шляпы толстым слоем снега, глубоко нахлобучил шляпу на выдававшую его черную копну волос и очень медленно поднял голову до края кювета, пока глаза смогли видеть все вокруг.

Несмотря на бьющую непроизвольную дрожь, тело его было напряжено, как тетива лука. Он все ожидал окрика, показывающего, что его обнаружили, или выстрела, или оглушающего удара. Для такой цели вполне годилась его поднятая голова. Но ни крика, ни выстрела не последовало. Однако ощущение опасности обострялось с каждым мгновением. Он осмотрел горизонт, убедился – там никого не видно. Ни с той, ни с другой стороны – насколько позволяла видимость.

Так же медленно, так же тщательно, делая глубокие вдохи, Рейнольдс начал выпрямляться, пока не встал на колени в кювете. Он замерз, но, продолжая сильно дрожать, уже не обращал на это внимания. Еще раз обежал взглядом горизонт. Его внимательные карие глаза не опускали ни малейшей подробности. И опять убедился: в доступном обозрению пространстве равнины никого не видно. Вообще ничего не было, кроме ледяного мерцания звезд в темном вельвете неба, белой однообразной равнины с несколькими маленькими рощицами деревьев да рядом с ним вьющейся ленты шоссе, укатанной шинами тяжелых грузовиков.

Рейнольдс вновь опустился в снежную яму, образованную падением в заметенный снегом кювет. Ему нужно время отдышаться, заставить легкие прийти в норму… Всего каких–то десять минут прошло с того момента, когда он ехал по дороге, тайно от водителя забравшись в кузов. Грузовик остановил блокпост полиции. Он напал с пистолетом в руке на двух ничего не подозревавших полицейских, осматривавших кузов. Произошла короткая схватка. Пришлось бежать за удачно открывшийся поворот дороги. Он бежал целую милю, пока не наткнулся на рощицу деревьев, под которыми теперь и лежал. Это отняло все силы. Ему понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, почему полиция так легко отказалась от преследования. Ведь они не могли не понимать, что он обязательно будет держаться дороги… Оставить дорогу и пойти в любую сторону по глубокой снежной целине – значит замедлить движение, к тому же следы сразу выдали бы его направление под этим мерцающим звездами ночным небом. Ему нужно было время, главным образом для того, чтобы обдумать и наметить свои дальнейшие действия.

Для Майкла Рейнольдса было характерным не тратить времени на ненужное самоедство, пустые рассуждения о дальнейших возможных вариантах действия. Он был научен суровой и жестокой жизненной школой, где излишние роскошества, наподобие самообвинений о невозвратном прошлом, аханья над разлитым молоком, были строго запрещены. В считанные мгновения он вспомнил все, происшедшее за последние двенадцать часов, чтобы тут же выбросить это из головы. Он бы и в другой раз поступил так же. У него имелись все основания поверить своему информатору в Вене, что путешествие в Будапешт самолетом временно исключается. Сообщалось, что предпринятые меры безопасности в аэропорту накануне Международной научной конференции были самыми жесткими из всех, когда–либо принимавшихся. То же самое относилось и к крупным железнодорожным станциям. Все пассажирские поезда дальнего следования усиленно патрулировались службой госбезопасности. Оставался только один вариант. Сначала нелегальный переход границы, что не представляло особой сложности, если имелись знающие помощники, а Рейнольдсу для успешного выполнения задания дали лучших. Затем поездка в кузове грузовика с ничего не подозревавшим водителем, едущим куда–то на восток. Дорожный блокпост, как предупредил его тот же информатор в Вене, почти наверняка будет действовать в пригороде Будапешта. Рейнольдс к этому подготовился. А вот о наличии блокпоста к востоку от Комарома его информатор не знал, этот пост оказался для Рейнольдса полной неожиданностью. Он наткнулся на пост в сорока милях от столицы. Правда, такая неожиданность могла произойти с каждым. И жребий пал на него. Рейнольдс мысленно философски пожал плечами и тут же забыл об этом досадном недоразумении.

Это было характерно для него. Вернее, типично для сурового психологического обучения, пройденного в процессе длительной подготовки. Все его мысли о будущем были направлены к одному. Остальное исключалось. Он сосредоточился на достижении одной, особой цели. Эмоциональные же окраски поступков или трагических последствий при провале не имели места в его лихорадочно работавшей голове, пока он мерз, лежа в снегу, думая, оценивая, подсчитывая шансы с холодным и спокойным расчетом, словно речь шла не о нем самом. «Работа, работа, только работа, которую нужно выполнить, – один, другой, тысячный раз повторял полковник. —Успех или провал того, чем вы занимаетесь, могут быть отчаянно важны для других, но для вас это никогда не должно что–то значить, абсолютно ничего. Для вас, Рейнольдс, последствий не существует. И нужно делать так, чтобы им никогда не позволено было существовать по двум причинам: размышления об этом нарушают спокойствие ваших мыслей и вредят здравому смыслу. По этим негативным путям ваша мысль не должна идти ни одной секунды: время нужно тратить на отработку способа выполнения вашей работы, порученного вам дела».

Порученная работа. Всегда порученная работа. Не обращая на себя внимания… Рейнольдс поморщился, ожидая, пока дыхание восстановится и станет нормальным. Никогда не выпадало больше одного шанса из сотни, а теперь это соотношение возросло астрономически. Но работа оставалась по–прежнему. Ее нужно было сделать. Дженнингс и все его бесценные знания должны быть вывезены. Только это имеет значение. Но если он. Рейнольдс, потерпит неудачу, то на этом все и закончится. А он может потерпеть неудачу уже сегодня ночью, в первый же день выполнения задания, после восемнадцати месяцев упорных и беспощадных тренировок, нацеленных только на эту задачу. Но сейчас не время думать о подобном.

Рейнольдс находился в превосходной форме – он просто обязан быть в таковой. И группа специалистов под руководством полковника – тоже. Наконец его дыхание пришло в норму. Относительно же того, что полиция установила блокпост на дороге, могло быть полдюжины причин. Он заметил еще несколько постов, которые только устанавливали, – и заметил из хижины, где отдыхал, едва перейдя границу. Ему нужно было рискнуть. Больше ничего не оставалось делать. Возможно, они останавливали идущие на восток грузовики в поисках контрабанды и не интересовались запаниковавшими пассажирами, убегавшими в ночь. Хотя очень даже вероятно, что оставленные и стонущие на снегу полицейские, от которых он убежал, могут заинтересоваться им и по более личным причинам. А относительно ближайшего будущего ясно одно: он здесь не может оставаться бесконечно и замерзать в снегу, рискуя выдать себя водителям проходящих легковых автомобилей и грузовиков, окажись те более внимательными к окружающей обстановке.

Придется добираться до Будапешта пешком. По крайней мере, первую половину пути. Мили три–четыре пройти целиком, прямо через поля. Потом опять нужно будет выйти на дорогу. Это в какой–то мере обеспечит достаточно безопасное удаление от блокпоста, прежде чем сделать попытку поймать попутную машину. Дорога на восток перед блокпостом поворачивала влево. Значит, для него легче отправиться левее и срезать изгиб дороги. Но слева, на севере, находился Дунай. Очень близко от него. И ему не очень понравилась мысль оказаться в капкане на узкой прибрежной полосе, между дорогой и рекой. Оставалось одно – отправиться на юг и обогнуть часть маршрута на безопасной дистанции. А в такую ясную ночь, как эта, «безопасная дистанция» означала весьма приличное расстояние. На обход у него уйдет несколько часов.

Снова зубы стали выбивать дробь. Он вытащил изо рта платок, чтобы втянуть в себя несколько глубоких глотков морозного воздуха. Он промерз до костей, руки и ноги окоченели, ничего не чувствовали. С трудом Рейнольдс поднялся на дрожащие ноги и стал отряхивать снег с одежды, поглядывая на дорогу в сторону полицейского блокпоста. Но сразу опять упал лицом вниз, в заметенный снегом кювет. Сердце бешено заколотилось в груди, правая рука торопливо пыталась достать из кармана куртки пистолет, засунутый туда после драки с полицейскими.

Теперь понятно, почему полицейские не спешили его искать. Они могли себе это позволить. Но как можно ошибиться, считая, что его выдаст лишь собственное неосторожное движение или звук. Он забыл, совершенно не вспомнил о собаках. Розыскной собаке, азартно водившей носом по дороге, невозможно ошибиться. Даже в полутьме. Собака–ищейка найдет его и в полной темноте.

Внезапно донесся крик одного из приближавшихся людей и возбужденный гул голосов. Он опять поднялся на ноги, пытаясь тремя короткими прыжками добраться до деревьев у себя за спиной. Слишком мало надежды, чтобы его не засекли на снежном белом фоне. Бросив последний быстрый взгляд назад, он увидел, что людей было четверо. Каждый с собакой на поводке. Три другие собаки не ищейки, он уверен.

Он затаился за стволом дерева, на ветках которого совсем недавно нашел такое короткое и такое ненадежное убежище. Вытащил из кармана пистолет и взглянул на него. Это был бельгийский пистолет, сделанный по спецзаказу. Красивый, автоматический, калибра 6,35. Точный, смертоносный маленький пистолет. Из него он мог на расстоянии двадцати шагов поразить цель размером меньше ладони в десяти случаях из десяти. Но сегодня даже с половины такой дистанции ему будет трудно попасть в человека. Онемевшие и трясущиеся руки не слушались его. Он поднял пистолет на уровень глаз и сжал губы. В слабом мерцании звезд он увидел, что ствол пистолета забит замерзшим снегом и льдом.

Он снял шляпу, держа ее за поля на уровне груди. Выглянул из–за дерева, подождал немного, нагнулся как можно ниже, пытаясь рассмотреть приближавшихся людей. Те были уже в пятидесяти шагах от него. Все четверо шли в линию, собаки рвались с поводков. Рейнольдс выпрямился, достал из внутреннего кармана авторучку и быстро, но без торопливости, принялся очищать ствол автоматического пистолета от замерзшего снега. Одеревеневшие пальцы плохо слушались. Авторучка выскользнула из пальцев и исчезла в глубоком снегу. Искать ее было бесполезно и слишком поздно.

Он слышал скрип снега под шагавшими по твердой дороге ботинками со стальными подковами. Тридцать шагов. Или меньше. Он опустил белый замерзший указательный палец на спусковой крючок, прижал тыльную сторону ладони к темной жесткой коре деревьев, готовясь скользнуть вокруг ствола. Ему придется сильно прижаться к нему, чтобы дрожащая рука могла более–менее твердо держать оружие. Левой рукой потянулся к поясу, чтобы достать нож с выскакивающим лезвием. Пистолет он предназначал для людей, нож – для собак. Шансы были примерно равны, так как полицейские приближались к нему по широкой дороге плечом к плечу, небрежно держа в руках винтовки. Это нетренированные любители, не знавшие ничего ни о войне, ни о смерти. А если сказать точнее, шансы были примерно равны, если бы не пистолет, так как первый выстрел мог прочистить забитое дуло, но мог и оторвать ему руку. В итоге шансы были против него. Но задание нужно выполнить. Оправдывался любой риск, кроме самоубийства.

Пружина ножа громко щелкнула, лезвие выскочило из рукоятки. Пять дюймов двусторонне заточенной вороненой стали зловеще блеснули в звездном свете. Рейнольдс чуть–чуть высунулся из–за ствола дерева и навел пистолет на ближайшего из идущих полицейских. Лежавший на спусковом крючке палец напрягся, потом расслабился. Через секунду он снова спрятался за стволом дерева. Опять задрожала рука, а во рту стало сухо. Он только что узнал, какие были три другие собаки.

С неподготовленными деревенскими полицейскими, как бы они ни были вооружены, он мог бы справиться. С ищейкой он тоже мог справиться, имея хорошие шансы на успех. Но только сумасшедший решит вступить в бой с тремя тренированными доберман–пинчерами, самыми злобными и страшными боевыми собаками в мире. Быстрые, как волки, сильные, как восточноевропейские овчарки, и безжалостные убийцы, совершенно лишенные чувства страха. Только смерть может остановить добермана. Рейнольдс не колебался. Единственная возможность, какую он попытался сейчас использовать, уже не была возможностью, а лишь своеобразным способом самоубийства. Работа, которую он должен сделать, это все, что имело сейчас значение. Живой, пусть даже и пленник, он все еще имел надежду, но, если его горло перегрызет один из доберман–пинчеров, ни Дженнингс, ни какой–либо из секретов профессора никогда снова не вернутся домой.

Рейнольдс прижал кончик ножа к дереву, загнал лезвие в рукоять, положил нож на голову и сверху надел шляпу. Потом бросил пистолет к ногам ошеломленных полицейских и вышел на дорогу, под звездный свет, высоко держа над головой руки.

Минут через двадцать они добрались до домика у блокпоста. Арест и длинная дорога назад прошли без всяких событий. Рейнольдс ожидал, как минимум, грубого обращения и, в худшем случае, сильных побоев прикладами винтовок и коваными ботинками. Но они вели себя спокойно, почти вежливо. Не выказывали никакой злонамеренности, никакой враждебности. Даже тот полицейский, челюсть которого переливалась фиолетово–красным синяком и сильно опухла от имевшего несколько раньше столкновения с рукояткой пистолета Рейнольдса. Помимо беглого, чисто символического обыска в поисках оружия, они его ничем не оскорбили, не задали никаких вопросов, не потребовали никаких документов. Сдержанность и педантичность полицейских заставили Рейнольдса почувствовать себя плохо: это не то, что можно было бы ожидать в полицейском государстве.

Грузовик, в который он забрался, чтобы проехать до Будапешта, все еще стоял на блокпосту. Водитель горячо спорил и жестикулировал обеими руками, стремясь убедить двух полицейских в своей невиновности. Почти точно, догадался Рейнольдс, водителя подозревали, что тот знал о присутствии пассажира в кузове грузовика. Рейнольдс остановился с намерением заговорить и высказаться в его защиту, но двое полицейских, ведущих себя строго официально, едва оказались возле своего штаба и непосредственного начальника, тут же схватили его за руки и втащили в двери домика.

Домик был маленький, квадратный, построенный кое–как. Почти без мебели, а щели в стенах забиты старыми газетами. Временная железная печурка с выходящей в крышу трубой, телефон, два стула и колченогий маленький стол – вот и все убранство. За столом сидел офицер. Жирный коротышка средних лет с красным лицом совсем непрезентабельного вида. Он старался, чтобы его маленькие свинячьи глазки смотрели холодно и проницательно, но этого у него не получалось. Ничтожество, как определил его сущность Рейнольдс. Возможно, в некоторых обстоятельствах, вроде теперешнего, при первом же столкновении с настоящей властью, это маленькое ничтожество готово выпустить весь свой апломб, как проколотый баллон. Небольшое давление не повредит.

Рейнольдс вырвался из рук державших его полицейских, сделал два шага к столу и стукнул по нему кулаком так сильно, что телефон подпрыгнул и звякнул.

– Вы офицер, который здесь командует? – резко спросил он.

Человек за столом встревоженно моргнул, поспешно откинулся назад и невольно начал поднимать руки в инстинктивном жесте самообороны, но тут же сдержал движение и взял себя в руки. Однако знал, что его люди это заметили, – красная шея и щеки стали просто пунцовыми.

– Конечно, я командую, – чуть ли не взвизгнул он и чуть тише добавил: – А как вы думаете?.. Какого черта!.. Что вы так безобразно себя ведете? Что вы имеете в виду…

Рейнольдс оборвал его на середине фразы, вынув свой пропуск и документы из бумажника и швырнув их на стол.

– Давайте! Посмотрите вот это! Проверьте фотографию и отпечатки пальцев. И побыстрее. Я уже опаздываю. В моем распоряжении нет всей ночи, чтобы спорить с вами. Давайте! Поторапливайтесь!

Маленькому человечку за столом нужно было быть гораздо менее человечным, чтобы на него не оказали воздействие демонстративная самоуверенность и справедливое негодование. А он был просто человеком. Медленно, неохотно придвинул к себе документы и взял их в руки.

– Иоганн Буль, – прочитал вслух он. – Родился в Линце в 1923 году. В настоящее время является жителем Вены. Бизнесмен. Посредник по экспорту и импорту деталей станков.

– Нахожусь здесь по настойчивому приглашению вашего министерства экономики, – скромно добавил Рейнольдс.

Письмо, которое он сейчас бросил на стол, было написано на официальном бланке министерства. На конверте стоял будапештский штемпель, поставленный четырьмя днями раньше. Рейнольдс небрежно потянулся ногой, зацепил стул, подтянул его к себе, сел и зажег сигарету. Портсигар, зажигалка, сигареты – все было австрийского производства. Его непринужденная самоуверенность не могла быть поддельной.

– Интересно, что подумают ваши начальники в Будапеште относительно проделанной вами этой ночью работы? – пробормотал он. – Это вряд ли увеличит ваши возможности к повышению по службе, как мне кажется.

– Рвение, даже неуместное рвение, не является наказуемым преступлением в нашей стране, – достаточно спокойно сказал офицер, но его пухлые белые руки слегка дрожали, когда он вложил письмо в конверт и подтолкнул документы обратно к Рейнольдсу. Он сжал руки на столе, посмотрел на них и поднял глаза на Рейнольдса, наморщив лоб. – Почему вы убегали?

– О, мой Боже! – Рейнольдс в отчаянии покачал головой. Этого очевидного вопроса пришлось ждать столь долго, что у него имелась куча времени подготовиться к ответу. – Что бы вы сделали, если бы двое громил, махая винтовками, наставили их на вас ночью? Вы бы легли и позволили избить вас до смерти?

– Они полицейские. Вы могли бы…

– Совершенно очевидно, что они полицейские, – ядовито прервал его Рейнольдс. – Теперь я это вижу, но было так темно, как ночью бывает в кузове грузовика. – Он потянулся, спокойно и расслабленно, хотя мозг его бешено работал. Побыстрее бы закончить с этими расспросами. Маленький человек за столом все же офицер полиции или что–то в этом роде. И вряд ли он был настолько глуп, как выглядел, поэтому в любой момент можно натолкнуться на неловкий вопрос. Рейнольдс быстро сообразил, что самая большая надежда – это наглость. И тотчас в манере поведения исчезла враждебность, а голос зазвучал дружелюбно: – Послушайте, давайте забудем об этом! Я не думаю, что это ваша вина. Вы просто выполняли свой долг, как бы ни складывались возможные последствия вашего рвения. Давайте заключим соглашение. Вы предоставляете мне транспорт до Будапешта, и я все забуду. Нет никаких причин, чтобы все это достигло ушей ваших начальников.

– Благодарю вас, вы очень добры, – реакция полицейского офицера на его предложение оказалась менее горячей, чем предполагал Рейнольдс. Можно даже было уловить некую сухость в ответе. – Скажите мне, Буль, почему вы оказались в грузовике? Вряд ли это является обычным вашим способом передвижения. Такой важный бизнесмен, как вы, и даже не сообщили водителю, что находитесь в его машине.

– Он мог бы мне отказать. У него была наклейка на стекле, в которой говорилось, что он не берет попутчиков. – Глубоко в мозгу Рейнольдса начал звенеть маленький тревожный звоночек. – А у меня очень срочная встреча.

– Но почему…

– Грузовик?.. – Рейнольдс криво улыбнулся. – Ваши дороги очень коварные. Я пошел юзом по обледенелой дороге, попал в глубокий кювет, и мой «боргвард» оказался со сломанной передней осью.

– Вы приехали на машине? Но для бизнесмена, который спешит…

– Знаю, знаю. – Рейнольдс позволил выразить голосом легкую язвительность и нетерпение. – Мы, как правило, летаем самолетами. Но у меня в багажнике было двести пятьдесят килограммов деталей станков. Невозможно перевезти такой груз через границу самолетом. – Он сердито затушил в пепельнице сигарету. – Этот допрос нелеп. Я назвал вам себя. И я очень спешу. Так как относительно транспорта?

– Еще два маленьких вопроса, и можете ехать, – пообещал офицер. Он удобно откинулся назад, барабаня пальцами по груди, и Рейнольдса начинало угнетать усиливающееся тяжелое предчувствие. – Вы едете прямо из Вены по главному шоссе?

– Конечно, как же еще я мог бы сюда добраться?

– Этим утром?

– Не будьте глупцом. Вена менее чем в ста двадцати милях отсюда. Во второй половине дня.

– В четыре часа? В пять?

– Позже. Если быть точным, то десять минут седьмого. Помню, что посмотрел на часы, когда проезжал ваш таможенный пост.

– Вы можете в этом поклясться?

– Если необходимо, то да.

Рейнольдс был захвачен врасплох. Кивок офицера, быстрое движение его глаз, и прежде чем он смог двинуться, три пары рук схватили его сзади, рывком поставили на ноги, вывернули руки вперед и надели на них пару блестящих металлических наручников.

– Что, черт возьми, это означает? – невзирая на шок, холодная ярость в голосе Рейнольдса вряд ли могла быть более правдоподобной.

– Это означает только то, что для успешного вранья нужно быть более уверенным в фактах. – Полицейский офицер попытался сказать это спокойно, но торжество так и светилось в его глазах, проскальзывало в голосе. Это невозможно было ни с чем спутать. – У меня для вас новость, Буль, если вас так зовут, во что я, кстати, в данный момент не верю. Австрийская граница была закрыта для всякого движения на сутки. Наверное, обычная проверка безопасности, как я полагаю. И она была закрыта с трех часов сегодняшнего дня. А вы говорите, что в шесть десять смотрели на ваши часы. Теперь, – открыто ухмыляясь, он протянул руку к телефону, – у вас будет транспорт до Будапешта. Это точно. Вы наглый притворщик. Вы поедете туда в кузове охраняемой полицейской машины. У нас давно уже не было в руках западного шпиона. Уверен, что они будут очень рады прислать за вами транспорт. Просто специально ради вас приедут сюда из Будапешта.

Он внезапно оборвал речь. Нахмурился. Несколько раз поднял и положил трубку телефона. Вновь послушал. Пробормотал что–то про себя и снова положил трубку на телефон сердитым жестом.

– Опять не работает. Этот чертов телефон вечно неисправен. – Он не скрывал своего разочарования, что не мог лично доложить о важном происшествии, а это наверняка был верный шанс на повышение.

Он подозвал к себе подчиненного.

– Где ближайший телефон?

– В деревне. Три километра отсюда.

– Отправляйся туда как можно скорее. – Он стал что–то быстро писать на листке бумаги. – Вот номер телефона и то, что нужно передать. Не забудь сказать, что доклад идет от меня. А теперь пошевеливайся!

Полицейский сложил листок бумаги, сунул его в карман, застегнул шинель до горла и вышел из помещения. В открытую на миг дверь Рейнольдс рассмотрел, что за то короткое время, которое прошло с момента его ареста, облака закрыли звезды и медленные снежинки закружили в воздухе на фоне черного неба. Он невольно поежился, опять взглянув на полицейского офицера.

– Кажется, вы здорово за это заплатите, – спокойно сказал он. – Вы совершаете очень серьезную ошибку.

– Настойчивость сама по себе является восхитительной штукой, но умный человек всегда знает, когда нужно прекратить такие попытки. – Маленький жирный человечек явно наслаждался собой. – Единственной моей ошибкой было то, что я сначала было поверил тому, что вы говорите. – Он взглянул на часы. – Через полтора часа. Возможно, через два, так как дорога занесена снегом, прибудет ваш… э… транспорт. Мы можем с пользой провести это время. Информация, если вам угодно… Начнем с вашего имени. На этот раз с вашего настоящего имени, если вы не возражаете.

– Вы его уже знаете. Вы видели мои документы.

Не спрашивая разрешения, Рейнольдс снова сел и незаметно проверил надетые на него наручники. Крепкие, хорошо подогнанные. Надежды освободиться от них не было никакой. Но даже теперь, со скованными руками, он мог бы избавиться от этого маленького человечка, ибо нож с выскакивающим лезвием все еще находился у него под шляпой. Но не стоило и думать об этом, пока трое вооруженных полицейских стояли сзади. Эта информация, эти бумаги являются точными и правдивыми, и он мог продолжать врать, чтобы только сделать им одолжение.

– Никто не просит вас лгать ради поддержания беседы, – будто угадав его мысли, проговорил офицер. – Но нужно как бы, скажем, освежить вашу память. Увы, возможно, требуется вас немного поторопить. – Он оттолкнул стул от края стола и тяжело поднялся на ноги. Он оказался короче и жирнее, чем казался, когда встал. Обошел вокруг стола. – Ваше имя, пожалуйста.

– Я сказал вам… – Рейнольдс замолк на полуслове, застонав от боли, когда получил два сильных удара в лицо. Сначала тыльной стороной ладони, потом пощечину. Он тряхнул головой, чтобы прийти в себя, поднял скованные руки и вытер кровь, выступившую в уголке рта. Лицо его осталось беспристрастным.

– Когда подумаешь, то мысли становятся мудрее, – расплылся в улыбке коротышка. – Надеюсь, что уже вижу начало мудрости. Давайте расскажите нам еще что–нибудь, кроме тех глупостей, которые вы болтали тут раньше и с которыми невозможно согласиться.

Рейнольдс его обматерил. Лицо полицейского потемнело от прихлынувшей крови, будто внезапно врубили выключатель. Человек шагнул вперед, замахнулся и неожиданно рухнул на стол, тяжело хватая ртом воздух. Рейнольдс нанес ему сильнейший удар нотой. Некоторое время полицейский офицер не двигался, оставаясь там, куда упал. Он стонал и хватал ртом воздух, полулежа, полустоя на коленях перед собственным столом. Его людей будто парализовало: пораженные внезапностью происшедшего, они стояли неподвижно. Именно в этот момент дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался поток ледяного воздуха.

Рейнольдс повернулся на стуле. Человек, распахнувший дверь, стоял в проеме, и бледные, холодной голубизны глаза его вбирали каждую деталь открывшейся перед ним картины. Он был гибок, широкоплеч, очень высок. Его непокрытая голова с густыми каштановыми волосами почти доставала до притолоки. На нем была военная подпоясанная широким ремнем шинель с высоким воротником и погонами, неопределенно–зеленого цвета от растаявших снежинок. Шинель широкими складками закрывала голенища блестящих сапог. Лицо было под стать внимательным глазам. Кустистые брови, раздувающиеся ноздри над тонкой полоской усов, тонкие сжатые губы придавали жесткой, красивой его внешности неотъемлемую холодную властность, к которой человек, видимо, давно привык, но которая ото всех требовала немедленного и безусловного повиновения.

Ему хватило двух секунд, чтобы уяснить обстановку. Такому человеку всегда хватит двух секунд, удовлетворенно подумал Рейнольдс. Вошедший не задавал вопросов типа «Что здесь происходит?» или «Что, черт возьми, все это значит?». Он прошел в комнату, вытащил один из пальцев, засунутых под кожаный ремень, на котором висел пистолет рукояткой вперед, наклонился и поднял полицейского офицера на ноги, не обращая внимания на его побелевшее лицо и болезненные попытки схватить открытым ртом воздух.

– Идиот! – Голос вошедшего вполне соответствовал внешности: холодный, равнодушный, почти металлически. – В следующий раз, когда будете… э… допрашивать человека, держитесь на безопасном расстоянии от его ног. – Он коротко кивнул в сторону Рейнольдса. Кто этот человек? О чем вы его спрашивали и почему?

Полицейский офицер злобно взглянул на Рейнольдса, вздохнув еще раз, и хрипло пробормотал напряженным голосом:

– Его зовут Иоганн Буль, бизнесмен из Вены. Но я этому не верю. Он шпион. Грязный фашистский шпион. – Он в сердцах плюнул. – Грязный фашистский шпион.

– Естественно, – высокий мужчина улыбнулся, – все шпионы – грязные фашисты. Но я не нуждаюсь в вашем мнении. Мне нужны факты. Во–первых, как вы узнали его имя.

– Он сам так назвался. У него есть документы. Фальшивые, конечно.

– Дайте их мне.

Полицейский офицер кивнул на стол. Теперь он уже мог стоять почти прямо.

– Вот они.

– Дайте их мне. – По интонации это требование было точной копией высказанного ранее.

Полицейский офицер торопливо протянул руку, поморщившись от боли, возникшей в результате резкого движения, и передал документы.

– Отлично. Да. Отлично. – Незнакомец, как специалист, пролистал страницы. – Могут даже оказаться настоящими, но они не настоящие. Это наш человек. Тот, которого мы ищем.

Рейнольдсу пришлось сделать осознанное усилие, чтобы распрямить сжатые в кулаки пальцы. Этот человек определенно опасен. Опаснее дивизии глупых идиотов, вроде этого маленького полицейского. Попытка обмануть такого человека была бы пустой тратой времени.

– Ваш человек?.. Ваш человек?.. – Полицейский офицер совершенно растерялся и не знал, что делать, как вести себя в непривычной ситуации. – Что вы имеете в виду?

– Вопросы задаю я, коротышка! Вы сказали, что он шпион. Почему?

– Он говорит, что пересек границу этим вечером. – Коротышка на ходу усваивал уроки краткости изложения мысли. – А граница была закрыта.

– Действительно. – Незнакомец прислонился к стене, достал из плоского золотого портсигара русскую сигарету, закурил и задумчиво посмотрел на Рейнольдса.

Молчание прервал полицейский офицер, ему хватило времени прийти в себя и набраться мужества, чтобы продолжить разговор.

– Почему я должен выполнять ваши приказания? – заговорил он. – Я никогда в жизни прежде вас не видел. И здесь командую я. Кто вы, черт возьми?

Несколько секунд незнакомец изучал одежду и лицо Рейнольдса, потом лениво отвернулся и посмотрел сверху вниз на маленького полицейского офицера равнодушным, остекленелым взглядом без всякого выражения на лице. Полицейский под этим взглядом съежился, как бы пытаясь поглубже зарыться в свою одежду, прижался к столу, перед которым стоял. Незнакомец бросил:

– Я сейчас нахожусь в одном из редких приступов щедрости. Забудем, что вы только что сказали и каким тоном. – Он кивнул в сторону Рейнольдса и произнес чуть жестче: – У этого человека изо рта течет кровь. Возможно, он пытался сопротивляться аресту?

– Он не отвечал на мои вопросы, и…

– Кто уполномочил вас допрашивать или наносить раны задержанным? – спросил незнакомец так, будто выхлестал офицера кнутом. – Вы тупой идиот! Вы могли нанести непоправимый ущерб. Если еще раз выйдете за пределы своих полномочий, я лично прослежу, чтобы вы получили отдых от своих многосложных обязанностей. На морском побережье. Может быть, для начала в Константе.

Полицейский офицер попытался облизать пересохшие губы, глаза его наполнились болезненным страхом. Константа – район, через который проходил канал от Дуная до Черного моря, район трудовых лагерей, известных во всей Центральной Европе. Туда попадали многие, но еще никто никогда оттуда не возвращался.

– Я… я только думал…

– Оставьте возможность думать тем, кто способен к такой сложной работе. – Он ткнул пальцем в сторону Рейнольдса. – Пусть этого человека отведут к моей машине. Его, конечно, обыскивали?

– Конечно! – Полицейский офицер почти дрожал от желания услужить. – Тщательно, уверяю вас.

– Когда подобное заявление исходит от такого человека, как вы, делается настоятельно необходимым произвести повторный обыск, – сухо сказал высокий человек, посмотрел на Рейнольдса, и одна из его густых бровей слегка приподнялась. – Есть ли необходимость опускаться до такого взаимного неуважения… до того, чтобы мне лично вас обыскать, я имею в виду?

– Под моей шляпой нож.

– Благодарю. – Высокий человек поднял шляпу на голове Рейнольдса, забрал нож, вежливо вернул шляпу на место, нажав на кнопку, задумчиво осмотрел выскочившее лезвие, затем вернул его обратно в рукоятку, положил нож в карман своей шинели и посмотрел на полицейского офицера, у которого побелело лицо. – Нет никаких причин предполагать у вас способности подняться до самых высот вашей профессии. – Он взглянул на часы, бесспорно золотые, как и портсигар. – Давайте. Мне пора. Вижу, у вас здесь телефон. Дозвонитесь для меня до Андраши Ут. И побыстрее.

Андраши Ут. Офицеру все яснее становилась личность этого человека. Каждая новая секунда подтверждала его подозрения, но произнесенное название для него было ударом, и он почувствовал, как напряглось его лицо, хотя в эти минуты его внимательно рассматривал высокий незнакомец. Это же штаб–квартира АВО, венгерской секретной полиции, наводящей на всех ужас и считающейся в настоящее время самой жестокой и безупречно эффективной даже за «железным занавесом»! Андраши Ут было единственное место на земле, куда ему не хотелось бы попасть. Любой ценой!..

– А, вижу, это название вам знакомо. – Он улыбнулся. – Это не сулит ничего хорошего ни вам, мистер Буль, ни той личности, за которую вы себя выдаете. Андраши Ут вряд ли является названием организации, о которой знает каждый западный бизнесмен. – Он внезапно повернулся к полицейскому. – Ну?.. Что вы тут топчетесь?

– Те… телефон… – срываясь на визг от волнения, произнес офицер. Он так перепугался, что страх его уже был на грани ужаса. – Телефон не работает.

– Это неизбежно! Бесподобная эффективность повсюду. Пусть Господь поможет нашей несчастной стране. – Он вынул из кармана бумажник и распахнул его, давая возможность офицеру взглянуть. – Достаточно убедительное основание, чтобы забрать вашего пленника?

– Конечно, полковник, конечно, – запинаясь, согласился офицер. – Как прикажете, полковник.

– Хорошо. – Бумажник захлопнулся, незнакомец повернулся к Рейнольдсу и поклонился с иронической любезностью. – Полковник Жендрё, штаб–квартира венгерской секретной полиции, к вашим услугам, мистер Буль. И моя машина тоже к вашим услугам. Мы немедленно отправляемся в Будапешт. Мои коллеги и я ожидали вас уже несколько недель, и нам бы очень хотелось обсудить с вами некоторые вопросы.

Глава 2

На улице стало совершенно темно, но через открытую дверь и незашторенное окно домика проливалось достаточное количество света, чтобы увидеть машину полковника Жендрё, стоящую на противоположной стороне дороги, – черный «мерседес», уже изрядно занесенный снегом, только капот оставался черным, потому что снег сразу таял от тепла работавшего двигателя. На минуту замешкались, пока полковник приказывал освободить водителя грузовика и обыскать кузов в поисках вещей, которые там мог оставить Буль. Почти сразу они нашли там сумку с вещами, сунули в нее его пистолет. Жендрё открыл правую переднюю дверцу машины и жестом указал Рейнольдсу на сиденье.

Рейнольдс поклялся бы, что никто из находившихся за рулем не мог бы удержать его пленником пятьдесят миль пути, но убедился, что был не прав, еще до того, как машина тронулась. Пока солдат с карабином охранял Рейнольдса, стоя слева от него, Жендрё наклонился через другую дверь внутрь машины, открыл бардачок, достал оттуда две тонкие цепи и снова его захлопнул.

– В некотором роде необычная машина, мой дорогой Буль, – извиняясь, сказал полковник, – но вы понимаете. Иногда мне хочется создать моим пассажирам чувство… э… безопасности. – Он умело отстегнул один из наручников, протянул цепочку через кольцо на бардачке и закрепил другой конец цепи на втором наручнике. Второй цепью он прихватил ноги Рейнольдса повыше колена, захлопнул дверцу и через открытое окно приладил цепь к подлокотнику. Он немного откинулся назад, оценивая свою работу.

– Думаю, удовлетворительно. У вас будет достаточная свобода движений, но не настолько, чтобы дотянуться до меня. Заодно вы обнаружите, что вам трудно будет выбраться из машины, да и дверь еще не так–то просто будет открыть: внутри нет ручки. – Все это говорилось в тоне дружеской беседы, но Рейнольдса невозможно было обмануть. – Кроме того, воздержитесь от возможных травм, если вдруг захотите испытать прочность цепей и колец, к которым они крепятся. Они выдерживают около тонны нагрузки, подлокотники специально усилены, а кольцо на бардачке болтом крепится к переднему мосту… Ну?.. Что, черт возьми, вы теперь хотите? – обратился он к стоявшему около «мерседеса» коротышке.

– Я забыл сказать вам, полковник, – нервно и торопливо сказал офицер, – я направил сообщение в наше будапештское управление, чтобы прислали сюда машину за этим человеком.

– Да? – резко спросил Жендрё. – Когда?

– Десять – пятнадцать минут назад.

– Дурак. Нужно было сразу мне сказать об этом! Однако сейчас слишком поздно. Вреда никакого нет. Возможно, так даже лучше. Если они такие же тупые, как вы, а подобное нетрудно себе представить, то длительная поездка морозной ночью замечательно освежит их головы.

Полковник Жендрё захлопнул дверцу, включил внутри салона освещение, чтобы видеть своего пленника, и тронулся в сторону Будапешта. У «мерседеса» были специальные зимние покрышки на всех четырех колесах, и, несмотря на то, что дорогу занесло снегом, Жендрё ехал быстро. Он вел машину привычно и легко, как это делают опытные водители. Холодные голубые глаза время от времени косили направо, чтобы видеть Рейнольдса.

Рейнольдс сидел очень спокойно, глядя прямо перед собой. Несмотря на предупреждение полковника, он уже попробовал крепость цепей. Полковник не преувеличивал. Теперь он сосредоточился на конструктивном, холодном и ясном, насколько это возможно, размышлении. Его положение было почти безнадежным. И будет совсем безнадежным, когда машина придет в Будапешт. Чудеса случались. Но случался лишь определенный вид чудес. Никому еще не удавалось бежать из штаб–квартиры АВО, из пыточных камер на улице Сталина. Когда он окажется там, можно ставить крест на его судьбе – он погиб. Если он хочет бежать, то побег нужно совершать только из этой машины и в ближайший час.

На дверце не было ручки для поднимания и опускания стекла. Полковник предусмотрительно устранил все подобные искушения. Да если бы окно и было открыто, то невозможно дотянуться до ручки с наружной стороны дверцы. Он уже измерил и длину цепи: как ее ни натягивай, пальцы дюйма на два не дотянутся до руля. Он мог двигать ногами, но не был в состоянии поднять их достаточно высоко, чтобы ударить в ветровое стекло, разбить и вызвать таким образом аварию на большой скорости. Он мог бы упереться ногами в приборную доску и отъехать, как по рельсам, в кресле назад. Но в этой машине все дышало прочностью. Если он сделает такую заведомо неудачную попытку, то лишь заработает удар по голове, который успокоит его до конца пути на Андраши Ут. Все это время он намеренно старался не думать о том, что произойдет, когда там окажется. Такие мысли могли породить только слабость и в конечном итоге его уничтожение.

Карманы. Есть ли в его карманах что–то полезное, что–то достаточно твердое, что можно бросить в голову Жендрё, лишить его сознания на какой–то промежуток времени, достаточный, чтобы потерять управление и разбить автомобиль?.. Рейнольдс осознавал, что и сам он может быть серьезно ранен в такой аварии, как и полковник, хоть и воспользуется преимуществом подготовиться заранее. Но шанс пятьдесят на пятьдесят был лучше, чем один к миллиону, который у него имеется в конце пути. Он хорошо запомнил также, куда Жендрё положил ключ от наручников.

Однако быстрая оценка всех возможных ситуаций лишила его надежды. В карманах не было ничего тяжелее горстки алюминиевых форинтов. А ботинки?.. Может ли он снять ботинок и ударить им Жендрё в лицо прежде, чем полковник поймет его намерение? Тут же он признал и этот вариант никудышным. Со скованными запястьями он мог только опустить руку между ног, но ведь колени прочно связаны… Еще один отчаянный вариант, но с шансом на успех, только что пришел ему в голову, когда впервые за последние пятнадцать минут заговорил полковник.

– Вы опасный человек, мистер Буль, – непринужденно отметил тот. – Вы слишком много думаете. Кассий… Вы, конечно, знаете своего Шекспира?..

Рейнольдс промолчал. Каждое произносимое этим человеком слово казалось Рейнольдсу потенциальным капканом.

– Должен заметить, вы самый опасный человек из тех, кого я когда–либо возил в этой машине. Иногда на месте, которое занимаете сейчас вы, ездили отчаянные типы, – задумчиво продолжал Жендрё, словно вспоминая вслух. – Вы знаете, куда вас везут, а ведете себя так, словно вас это не интересует. Но, уверяю, это должно вас интересовать.

И опять Рейнольдс промолчал. План мог и сработать. Шанс на успех был вполне вероятным, чтобы оправдать риск.

– Молчание, как минимум, просто не компанейское поведение, – заметил полковник Жендрё и закурил сигарету, выбросив в окошко спичку. Рейнольдс напрягся: это было начало, которого он хотел. Полковник продолжал: – Надеюсь, вам вполне удобно?

– Вполне, – так же непринужденно, как и Жендрё, ответил Рейнольдс. – Но я бы хотел, чтобы вы и мне дали сигарету, если не возражаете.

– Ради Бога! – Жендрё был само радушие. – Нужно заботиться о своих гостях. Вы найдете полдесятка сигарет россыпью в бардачке. – Жаль, что это дешевая и неизвестная вам марка, но я всегда находил, что люди в вашем… э… положении не проявляют излишней капризности по поводу таких мелочей. Сигарета, любая сигарета, является большой поддержкой в период растерянности и стресса.

– Благодарю вас, – Рейнольдс кивнул на устройство над приборной доской со своей стороны. – Это зажигалка для сигарет, не так ли?

– Да, пожалуйста, используйте ее.

Рейнольдс вытянул вперед скованные руки, прижал сигарету на несколько секунд, отпустил, и вьющийся огонек заплясал перед ним легким светлячком, но тут его руки дрогнули. Он уронил несколько сигарет на пол, потянулся, чтобы их поднять, но цепь дернула его руки вверх в нескольких дюймах от пола. Он незлобиво выругался про себя.

Жендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямляясь, взглянул на него. В лице полковника не было злобы, скорее смесь желания чуть развлечься с восхищением, причем последнее преобладало.

– Очень, очень умно, мистер Буль! Я говорил, что вы опасный человек. И теперь в этом еще больше убедился. – Он глубоко затянулся. – Перед вами выбор из трех возможных линий поведения, не так ли? И ни одна из них, должен сказать, мне особенно не нравится.

– Не знаю, что вы имеете в виду.

– Снова замечательно. – Жендрё широко улыбнулся. – Вы так естественно изобразили озадаченность, что лучше и невозможно. Я говорил, что перед вами выбор из трех линий поведения. Первая: из вежливости я наклоняюсь поднять сигареты, а вы постараетесь изловчиться и ударить меня по затылку наручниками. Безусловно, вы меня оглушите. Вы хорошо запомнили, внешне никак не проявляя, куда я положил ключ от наручников…

Рейнольдс недоуменно посмотрел на полковника, но уже почувствовал во рту вкус горечи поражения.

– Во–вторых, я мог бы бросить вам коробку спичек. Вы зажгли бы одну из них, затем подожгли головки всех остальных в коробке, бросили бы мне в лицо… Почти наверняка машина была бы разбита. И кто знает, что из этого потом могло бы получиться… Или вы надеялись, что я дам вам прикурить от зажигалки или сигареты. А вы в тот миг захватите мой палец приемом дзюдо, сломаете пару пальцев, перейдете к захвату кисти, и в итоге ключ окажется в вашем распоряжении… Мистер Буль, вы заслуживаете, чтобы за вами внимательно присматривали.

– Не говорите чепуху! – грубо ответил Рейнольдс.

– Возможно, возможно. Я подозрителен, но это сохраняет мне жизнь. – Он бросил что–то Рейнольдсу на колени. – Там одна–единственная спичка. Можете зажечь ее о железную пластинку на крышке отделения для перчаток.

Рейнольдс сидел и молча курил. Все равно он не откажется от своих попыток. Не может от них отказаться. Хотя в глубине души понимал, что сидящий за рулем человек знает ответы на слишком многие вопросы, о которых он, Рейнольдс, даже не подозревал. Он мысленно перебрал еще с десяток различных планов, один фантастичнее другого, и каждый следующий заключал в себе все меньше шансов на успех. Он уже заканчивал курить вторую сигарету, прикурив ее от первого окурка, когда полковник переключил третью скорость, перестроился в крайний к обочине ряд, внезапно притормозил и съехал на небольшую дорожку, отходящую от главного шоссе. Через полминуты на дорожке, идущей параллельно, но скрытой от дороги кустами, Жендрё остановил машину и выключил зажигание, пригасил габаритные огни, опустил стекло, несмотря на сильный холод, и повернулся лицом к Рейнольдсу. В темноте горел лишь аварийный огонек на потолке салона.

Вот оно, вяло подумал Рейнольдс, до Будапешта еще тридцать миль, но Жендрё уже не терпится… Рейнольдс не строил иллюзий, не было у него и надежды. У него имелся доступ к секретным досье за год деятельности венгерской секретной полиции после кровавого Октябрьского восстания 1956 года, и эти материалы заставляли содрогаться. Было невозможно думать об АВО (или АВХ – под этим названием организация известна в настоящее время), ее членах как о людях, которые принадлежат к высшей расе – человеческой. Где бы они ни появлялись, они всюду сеяли террор, разрушение и смерть. Медленную смерть старикам в лагерях для депортированных, гибель молодым и лагерях рабского труда. Молниеносную гибель при массовых казнях с безумными предсмертными криками тех, кто подвергался нечеловеческим пыткам, таким, которые когда–либо придумывало Зло, взлелеянное глубоко в сердцах сатанинских извращенцев, проторивших себе путь в политические полиции диктатур всего мира. Ни одна секретная полиция современных государств не могла «соревноваться» с венгерской АВО в бесчисленных и разнообразных варварских жестокостях, антигуманном всеохватывающем терроре, против которых не в состоянии был бороться лишенный даже самой малой надежды народ. Службисты АВО не только учились у гитлеровского гестапо времен Второй мировой войны, но и «отшлифовывали» собственные методы с помощью хозяев – российского НКВД. Ученики превзошли учителей и достигли «совершенства» в методах физических пыток, эффективных приемах запугивания, которые другим палачам и не снились.

Полковник Жендрё пока не имел желания произнести хоть слово. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, положил к себе на колени и попытался открыть. Замок не поддавался.

– Ключ, – попросил Жендрё. – И не говорите мне, что ключа нет, что вы его потеряли. Мы с вами, мистер Буль, как я полагаю, давно вышли из стадии детсадовских игр.

Действительно, мрачно подумал Рейнольдс и объяснил:

– Ключ внутри кармашка для билетов моей куртки.

– Достаньте. И одновременно – ваши документы.

– Я не могу до них добраться.

– Позвольте мне.

Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Жендрё сильно уперся в его губы и зубы, почувствовал, как полковник вынул документы из его нагрудного кармана с профессиональной ловкостью, оказавшей бы честь даже опытному карманнику. И вот Жендрё уже сидит на своем месте в машине с открытой сумкой. Почти не размышляя, он разрезал подкладку и извлек из–под нее небольшую пачку сложенных документов. Он внимательно сравнил их с вынутыми из кармана Рейнольдса.

– Ну, ну, ну, мистер Буль! Интересно. В высшей степени интересно. Вы, как хамелеон, изменяете свою личность в зависимости от того или иного момента. Имя, место рождения, профессия, даже ваша национальность – все меняется в одну минуту. Примечательное превращение… – Он изучил каждый из комплектов документов, держа каждый комплект в одной из рук. – Какому из них нужно верить?

– Австрийские бумаги фальшивые, – буркнул Рейнольдс. В первый раз он перестал говорить по–немецки и перешел на беглый разговорный венгерский. – Мне сообщили, что моя мать, жившая многие годы в Вене, умирает. Мне нужно было получить эти документы.

– А… Конечно! И ваша мать?..

– Ее больше нет. – Рейнольдс перекрестился. – Вы можете найти сообщение о ее смерти в газете за вторник. Мария Ракоши.

– Я сейчас нахожусь в таком состоянии, что был бы удивлен, не найдя этого сообщения, – Жендрё тоже заговорил по–венгерски, но говор у него был не будапештский.

В этом Рейнольдс был уверен. Он провел слишком много напряженных месяцев, изучая все оттенки венгерских диалектов, все идиомы и народные выражения на уроках у экс–профессора центральных европейских языков Будапештского университета.

Жендрё заговорил снова:

– Трагическая интермедия, я в этом уверен. Снимаю шляпу и молча преклоняюсь. То есть, вы понимаете, это сказано мной метафорически. Значит, вы утверждаете, что настоящее ваше имя Лайош Ракоши? Действительно, очень известное имя.

– Да, настоящее. И очень распространенное. Вы найдете в архивах мое имя, дату рождения, адрес, дату женитьбы, а также мои…

– Пощадите меня! – Жендрё протестующе поднял руку. – Я в этом не сомневаюсь. Я не сомневаюсь, что вы можете показать мне даже школьную парту, на которой вырезаны ваши инициалы, и показать женщину, которой, когда та была маленькой, вы носили домой из школы портфель. И это ни в малейшей степени меня не тронет. На меня производит впечатление не только ваша чрезвычайная тщательность, но и ваших начальников, которые так отлично подготовили вас для выполнения поставленной задачи. Не помню, чтобы я сталкивался прежде с чем–то подобным.

– Вы говорите загадками, полковник Жендрё. Я просто обыкновенный житель Будапешта. Я могу доказать это. Ладно, у меня были фальшивые австрийские документы, но моя мать умерла, и я вынужден был пойти на это нарушение. Но я не совершал преступления против нашей страны. Безусловно, вы это понимаете. Если бы я захотел, то остался на Западе. Но я не стремился к этому, моя страна – это моя страна, а Будапешт – мой дом. Вот почему я вернулся.

– Маленькая поправка, – пробормотал Жендрё. – Вы не возвращаетесь снова в Будапешт, а едете туда. Вполне вероятно, впервые в своей жизни. – Он посмотрел Рейнольдсу прямо в глаза, и выражение его лица изменилось. – Сзади!

Рейнольдс обернулся на секунду раньше, чем понял, что Жендрё выкрикнул это по–английски. В глазах и голосе полковника он не уловил ничего такого, что подчеркивало бы смысл его выкрика. Рейнольдс медленно повернулся к нему лицом с почти скучающим выражением.

– Школьный трюк. Я говорю по–английски. – Он заговорил на английском. – Почему мне это нужно отрицать? Мой дорогой полковник, если бы вы были коренным жителем Будапешта, а вы таковым не являетесь, то знали бы, что в городе подобных мне, говорящих по–английски, не меньше пятидесяти тысяч человек. Почему такое распространенное знание должно вызывать подозрение?

– Ради всего святого! – Жендрё хлопнул себя ладонью по бедру. – Это замечательно. Действительно, замечательно. Я завидую вам как профессионал. Чтобы англичанин или американец, но, думаю… скорее англичанин, потому что американский акцент практически невозможно скрыть. Так вот, чтобы англичанин говорил по–венгерски с будапештским акцентом так же отлично, как вы, это прекрасно. Но англичанин, говорящий по–английски с будапештским акцентом, – это превосходно!

– Ради Бога! В этом нет ничего превосходного, – почти в отчаянии протестовал Рейнольдс. – Я на самом деле венгр.

– Боюсь, что это не так. – Жендрё покачал головой. – Ваши хозяева учили вас превосходно. Вы, мистер Буль, стоите целое состояние для любой шпионской организации в мире. Но вас не обучили только одной вещи, да и не могли обучить, потому что практически не знают о ней. Это ментальность народа. Думаю, мы можем говорить открыто, как два умных человека, отбросив фальшиво–патриотические фразы, которые используются в интересах… э… пролетариата.

Это, короче говоря, ментальность людей запуганных, измученных страхом, не знающих, в какой момент протянется и коснется их рука смерти. – Рейнольдс удивленно смотрел на него. Этот человек был чрезвычайно уверен в себе, но Жендрё проигнорировал его взгляд. – Я видел слишком многих наших соотечественников, мистер Буль, которые, как и вы, направлялись к пыткам и смерти. И большинство было просто парализовано. Некоторые, парализованные страхом, даже всхлипывали. Небольшая горстка впадала в ярость. Вы никак не вписываетесь ни в одну из этих категорий. Может быть, вы и могли бы изобразить это состояние, но, как я уже говорил, ваши хозяева о таких сторонах жизни не имеют представления. Вы слишком холодны, не эмоциональны, все время рассчитываете и планируете. Вы в высшей степени уверены в своих возможностях извлечь максимум из самой незначительной возникшей ситуации. И вы никогда не перестанете искать такую возможность. Будь вы человеком меньшего масштаба, мистер Буль, вы бы не выдали себя так легко.

Внезапно он умолк, прервав свои рассуждения, повернулся и выключил аварийную лампочку на потолке салона как раз тогда, когда слух Рейнольдса уловил гул приближавшегося мотора. Жендрё поднял стекло, вынул сигарету из рук Рейнольдса и загасил ее ботинком. Он ничего не сказал, не сделал ни одного движения, пока приближающаяся машина, различаемая лишь как едва заметное пятно за светящимися фарами, проехала мимо, бесшумно катясь по утрамбованному шоссе в западном направлении. Едва она исчезла и вдали затих звук ее мотора, Жендрё выехал на шоссе, и отправился дальше, ведя машину с почти предельной для безопасности скоростью по этой предательской дороге сквозь мягко падающий снег.

* * *

Понадобилось еще более полутора часов, чтобы доехать до Будапешта. Это путешествие обычно занимало половину потраченного ими времени. Но внезапно начавшийся снегопад плотно закружил в свете фар, все увеличивая лавину падающего снега, и это вынуждало намного снизить скорость автомобиля, порой до скорости пешехода. Стеклоочистители работали с трудом, сбрасывая снег в стороны с ветрового стекла, прочерчивая полукруг, который становился все уже и уже, пока не забуксовали и совсем не перестали двигаться. Раз десять, не меньше, Жендрё вынужден был останавливаться чтобы рукой сбросить снег с ветрового стекла.

В нескольких минутах езды от города Жендрё снова съехал с шоссе и покатил по множеству узких, извилистых дорог, на большинстве из которых лежал ровный, глубокий, нетронутый снег, коварно припорошивший границу между дорогой и кюветом. Совершенно очевидно, что их машина проходила здесь первая с начала снегопада. Дорога отнимала все внимание Жендрё, но все равно он постоянно бросал взгляды в сторону Рейнольдса. Предельная бдительность его была почти сверхъестественной.

Рейнольдс никак не мог догадаться, почему полковник съехал с главной дороги, как не мог до сих пор уразуметь, зачем тот свернул с дороги тогда, первый раз. Что ему было нужно? Избежать тогда встречи с большой полицейской машиной, ехавшей на запад в сторону Комарома? А теперь миновать полицейский блокпост при въезде в город?.. Об этом посте Рейнольдса предупредили еще в Вене, и последнее было довольно очевидно. Но причину таких действий было совершенно трудно понять. Рейнольдс решил не тратить времени на разгадку этих маневров: ему хватало и собственных забот. А на решение своих проблем, похоже, оставалось не более десяти минут.

Они проезжали по извилистым, застроенным с обеих сторон виллами улицам и мощенным булыжником жилым кварталам Буды, западной половины города, постепенно снижавшейся в район Данубе. Снегопад здесь был не таким сильным. Из окна автомашины Рейнольдс увидел смутные очертания горы Геллерт, ее серый острый гранитный силуэт выступал из снежной завесы. Он увидел массивное здание отеля «Святой Геллерт». По мере приближения к мосту Франца–Иосифа Рейнольдс вспомнил, что они подъезжают к тому месту, откуда жители города когда–то пустили по склону Данубе утыканную гвоздями бочку, в которую заточили вызвавшего недовольство граждан епископа. Да, в те времена действовали просто любители, мрачно подумал Рейнольдс, старый епископ не прожил в бочке и пары минут… Там, на Андраши Ут, все, должно быть, устроено гораздо изощреннее.

Они миновали район Данубе и поворачивали влево, на Корсо, когда–то респектабельную набережную с расположенными на ней многочисленными кафе и ресторанами. Набережная находилась на другой стороне реки, в другой части города, именуемой Пештом. В этот час она была темной, безлюдной и пустынной, как все улицы столицы, по которым они проезжали. В ней ощущалась тоска по прежним дням, вызывающая возвышенно–романтическое воспоминание о прошлом, более ранних и счастливых временах. Трудно, невозможно было вызвать в памяти облик тех, кто здесь прогуливался всего каких–нибудь два десятка лет назад: людей веселых, свободных, уверенных в завтрашнем дне и устойчивости мира, уверенных, что грядущее будет таким же светлым, беззаботным.

Даже смутно, даже приблизительно все это невозможно уже было представить. Невозможно представить себе вчерашний Будапешт, самый прекрасный и счастливый из городов, каким никогда не была Вена. В этот город приезжало столько жителей Западной Европы, иногда на очень короткое время, на день–другой, чтобы потом, поддавшись очарованию этого города, никогда уже не вернуться домой. Но все это миновало. Даже память об этом почти ушла.

Рейнольдс никогда раньше не бывал в этом городе, но знал его так хорошо, как мало кто знал из жителей Будапешта. Дальше западного берега Дуная, в переполненной снегом темноте, смутно маячили дополняемый воображением королевский дворец и собор, в котором когда–то короновали королей, он знал, где они расположены, знал, что они все еще стоят на прежнем месте, знал их так хорошо, словно прожил в городе всю свою жизнь. Справа возникло величественное здание венгерского парламента и связанная с трагическими событиями, обагренная кровью площадь перед ним, на которой во время Октябрьского восстания погибла тысяча венгров, раздавленных танками и расстрелянных из крупнокалиберных пулеметов АВО, установленных на крыше самого парламента.

Здесь все дышало подлинностью. Каждая улица, каждое здание стояли там, где им и следовало стоять, – точно там, где ему рассказывали, что они будут, но Рейнольдс не мог избавиться от растущего ощущения нереальности, иллюзорности происходящего, словно был просто зрителем, наблюдающим за всем этим со стороны. В обычных условиях лишенный воображения человек, которого нещадно натаскивали на то, чтобы он был полностью лишен воображения, чтобы подавлял свои эмоции и чувства, подчиняясь жестоким требованиям прагматизма и разума, не проявил бы никакого интереса к окружающему. Вот почему Рейнольдс отметил довольно странное состояние своих мыслей, теряясь оттого, что не мог дать им объективную оценку. Это могло быть и неким предчувствием поражения, уверенностью, что старый Дженнингс никогда снова не вернется домой. А может быть, это было просто следствием воздействия холода, усталости и безнадежности, делающей все призрачным в пелене падающего снега, завесившего все окрест. Но ему было хорошо известно, и он вполне отдавал себе в этом отчет, что причина возникших в нем чувств не заключалась ни в одной из названных вероятностей. Это было нечто иное.

Они свернули с набережной в длинный, широкий, обсаженный деревьями бульвар Андраши Ут. Эта улица прекрасных воспоминаний проходила мимо Королевской оперы к зверинцу, ярмарке и городскому парку, являясь неотделимой частью тысяч дней и ночей удовольствия и радости, свободы и отдыха от повседневных трудностей для десятков тысяч жителей в дни, которые давно миновали, и ни одно место на земле не было так близко сердцу венгров.

Прошлое не повторится, что бы дальше ни происходило, даже если независимость и свобода снова сюда вернутся. Теперь Андраши Ут олицетворяет собой только репрессии и террор, стук в дверь посреди ночи, коричневые грузовики, приезжающие забрать человека из дома. Андраши Ут – это тюрьмы и лагеря, депортация, пыточные камеры и смерть. Андраши Ут нынче – это и штаб–квартира АВО, штаб–квартира венгерской секретной полиции. Но все равно Майкл Рейнольдс по–прежнему испытывал ощущение отрешенности и нереальности происходившего. Он знал, где находится, знал, что его время истекло. Начинал понимать, что имел в виду Жендрё, говоря о ментальности людей, которые так долго жили в атмосфере террора и всюду проникающей смерти. Он также знал теперь, что всякий, кто совершает подобную поездку, не будет уже чувствовать себя, как прежде. Равнодушно, почти с академическим отстраненным интересом он размышлял, как долго сможет продержаться в камере пыток и какой из последних дьявольских способов уничтожения человека ожидает его.

«Мерседес» замедлил скорость, тяжелые покрышки стали скользить и скрести по замерзшей наледи мостовой, и Рейнольдс почувствовал, как его впервые охватил страх, рот пересох, словно выжженный, а сердце бешено заколотилось. Волна страха прокатилась по груди и желудку, словно туда попало что–то тяжелое, твердое и острое. Все это он испытал мгновенно, несмотря на усилие сохранить лишенный всяких эмоций стоицизм, выработанный годами, и скорлупу равнодушия, в которую прятался в целях самозащиты. Но ни следа всех этих переживаний не отразилось на его лице. Он знал, что полковник Жендрё внимательно наблюдает за ним. Знал, что если бы он был тем, за кого себя выдавал, невинным обычным жителем Будапешта, то на лице его должно было бы отразиться чувство страха, но не мог заставить себя так поступить. Не потому, что не был способен изобразить страх, а потому, что знал о взаимосвязи между выражением лица и умственным настроением. Показать страх означало, что и на самом деле ты испытал чувство страха. Но изображать страх, когда ты на самом деле боишься и отчаянно сражаешься с ним, было бы фатальным… Полковник Жендрё словно прочитал его мысли.

– У меня больше нет сомнений, мистер Буль, только полная уверенность. Вы, конечно, знаете, куда попали.

– Конечно, – ровным голосом ответил Рейнольдс, – я проходил здесь не одну тысячу раз.

– Вы не проходили здесь ни разу в своей жизни, но сомневаюсь, что любой коренной житель города смог бы нарисовать такой точный план Будапешта, как это сделали бы вы, – благодушно заметил Жендрё и остановил машину. – Узнаете здесь что–нибудь?

– Ваша штаб–квартира. – Рейнольдс кивнул на находящееся в пятидесяти ярдах здание на противоположной стороне улицы.

– Точно, мистер Буль. Мы приехали к месту, где вам следует упасть в обморок, впасть в истерику или просто застонать от ужаса. Как это делали все остальные. Но вы так не поступили. Может быть, вы совершенно лишены страха? Завидное, если не достойное всяческого восхищения качество. Но такого качества, уверяю вас, более не существует в этой стране. Или, может быть, ваше завидное и восхитительное качество заключается в том, что вы испугались, но суровая школа уничтожила любую возможность внешнего проявления страха? Во всяком случае, друг мой, вы обречены. Вы не принадлежите к числу местных жителей. Может быть, вы и не являетесь грязным фашистским шпионом, как назвал вас наш приятель из полиции, но вы точно являетесь шпионом. – Жендрё посмотрел на часы и как–то особенно пронзительно взглянул на Рейнольдса. – Как раз после полуночи. То время, когда работается лучше всего. Что же касается вас, то… вас ожидает самое лучшее обращение и самое лучшее жилище. Правда, маленькая звуконепроницаемая комната находится глубоко под землей, под улицами Будапешта, и только три офицера АВО знают в Венгрии о ее существовании.

Он еще некоторое время смотрел на Рейнольдса, а потом завел мотор. Вместо того чтобы остановиться у здания АВО, он резко свернул с Андраши Ут налево, проехал сотню ярдов по неосвещенной улице и вновь остановился – ровно настолько, чтобы завязать Рейнольдсу глаза шелковым платком. Через десять минут после многих поворотов, которые совершенно лишили возможности Рейнольдса ориентироваться, а он понимал, что именно для этого они и предназначались, машину пару раз тяжело подбросило на ухабах, резко наклонило вниз, и она въехала в какое–то, судя по звуку, закрытое помещение. Все ощущения местонахождения и направления были потеряны: Рейнольдс услышал только, как гул двигателя отразился от стен. Когда мотор замер, услышал еще, как закрылись тяжелые металлические двери.

Через несколько мгновений дверца машины со стороны Рейнольдса отворилась, две руки стали освобождать его от цепей, проверили, хорошо ли застегнуты наручники. Те же руки помогли ему выбраться из машины и сняли повязку с глаз.

Рейнольдс отвел глаза и заморгал. Они находились в большом гараже без окон, с тяжелыми дверями, уже запертыми за ними. Яркая висящая над головой лампа казалась еще ярче, отражаясь от ослепительно–белых стен и потолка; на секунду свет ослепил его после темноты повязки. В стене гаража, ближе к нему, стояла полуоткрытой еще одна дверь, которая вела в ярко освещенный коридор, выкрашенный в белую краску. Он мрачно подумал, что белый цвет является теперь неотъемлемой принадлежностью всех камер пыток.

Человек, снявший с Рейнольдса цепи, все еще держал его за руку. Рейнольдс долго смотрел на него. С подобными людьми АВО не было необходимости использовать при пытках инструменты. Огромные мощные ручищи могли бы без всяких приспособлений разрывать пленников на части, по кусочкам, медленно, один кусочек за другим. Ростом он был примерно как Рейнольдс, но выглядел квадратным, с деформированной фигурой оттого, что над мощной грудной клеткой возвышались такие могучие плечи, какие Рейнольдсу никогда еще не приходилось видеть. Наверняка он весил не менее двухсот пятидесяти фунтов. Безобразное лицо со сломанным носом на удивление не несло никаких следов жестокости или дегенерации.

Его можно было бы назвать приятно–отвратительным. Рейнольдса это не могло ввести в заблуждение. В подобной профессии лица ничего не значат. Самый беспощадный человек, какого он знал, германский шпион, потерявший счет убитым им людям, имел лицо мальчика из церковного хора.

Полковник Жендрё хлопнул дверцей машины, обошел вокруг нее и приблизился к Рейнольдсу. Он взглянул на здоровяка охранника, кивнув в сторону Рейнольдса.

– Наш гость, Шандор. Маленькая канарейка, которая запоет у нас еще до того, как окончится ночь. Шеф уже лег?

– Он ждет вас у себя в кабинете, – ответил тот низким, глубоким голосом, каким только он и мог обладать.

– Отлично. Я вернусь через несколько минут. Присмотри за нашим приятелем. И повнимательнее. Подозреваю, что он очень опасен.

– Я присмотрю, – успокаивающе пообещал Шандор, подождал, когда Жендрё с сумкой и документами Рейнольдса в руке уйдет, и лениво оперся на белоснежную стену, сложив массивные руки на груди. Едва он это сделал, как почти тотчас оттолкнулся от стены и сделал шаг к Рейнольдсу. – Вы плохо выглядите.

– Я чувствую себя нормально, – хрипло ответил Рейнольдс, учащенно дыша. Его слегка покачивало. Подняв онемевшие руки к правому плечу, он, морщась, потер затылок. – Все дело в голове. Болит голова.

Шандор сделал еще шаг вперед и увидел, как у Рейнольдса закатываются глаза, зрачков уже не стало видно, одни белки. Рейнольдс начал падать вперед, накреняясь влево. Он мог бы пораниться очень сильно и даже себя убить, если бы его незащищенная голова ударилась в этот момент о цементный пол. Шандор вынужден был быстро вытянуть руки вперед, чтобы задержать падение. Рейнольдс ударил Шандора сильнее, чем когда–либо кого–нибудь в своей жизни. Перенося тяжесть тела с левой ноги на правую, он обрушил сковывающие запястья наручники жестоким, сокрушительным ударом, вложив в него самую последнюю унцию энергии, остававшуюся в руках и плечах. Ребра двух его ладоней, сильно сжатые вместе, ударили Шандора по открытой шее, чуть пониже уха и челюсти. Ощущение было такое, словно он соприкоснулся со стволом дерева. Рейнольдс охнул от боли. Ему показалось, что он сломал оба своих мизинца.

Это был прием дзюдо, смертельный удар. Такие, как правило, убивали наповал или непременно парализовывали, заставляя терять сознание иногда на несколько часов. Так было со многими, теми, кого Рейнольдс когда–либо знал.

Шандор что–то пробормотал, потряс немного головой, чтобы прояснить взгляд, и продолжал двигаться вперед, безжалостно прижимая Рейнольдса к «мерседесу», чтобы исключить любую попытку ударить его ногами или коленями. Рейнольдс оказался беззащитен. Он не мог сопротивляться, даже если бы захотел: к великому его удивлению, нашелся человек, который мог не только выжить после такого удара, но практически почти не обратить на него внимания. И это изумление не оставило в нем даже мысли о сопротивлении. Шандор наконец прижал его к машине своей огромной массой, протянул обе руки, схватил Рейнольдса за предплечья и сжал. Никакой враждебности или иного чувства не было в глазах гиганта, когда они немигающе уставились в глаза Рейнольдса с трех–четырех дюймов расстояния. Он просто стоял и сжимал. Рейнольдс, пытаясь не закричать от боли, сжал зубы и губы так крепко, что заныли челюсти. Ему показалось, что предплечья его сдавливают гигантские неумолимые тиски. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, холодный пот выступил на лбу, и показалось, что кости рук раздавлены до такой степени, что никогда не срастутся. Кровь ударила в виски, стены гаража потускнели и поплыли перед ним. Лишь тогда Шандор разжал свои железные объятия и сделал шаг назад, слегка потирая левую сторону затылка.

– В следующий раз сожму немного выше, – спокойно пообещал он, – как раз там, куда вы меня ударили. Пожалуйста, прекратите эти глупости. Мы оба пострадали совершенно напрасно.

Прошло пять минут. Острая боль в руках Рейнольдса сменилась тупой и ноющей. Немигающие глаза Шандора ни на секунду не оставляли его. Дверь распахнулась, и очень молодой человек, почти мальчик, остановился на пороге, глядя на Рейнольдса. Худой, с вихрами черных волос и быстро стреляющими глазами, такими же темными, как и волосы. Он указал большим пальцем руки через плечо.

– Шеф хочет видеть его, Шандор. Отведи. Хорошо?

Шандор провел Рейнольдса сначала по узкому коридору, потом по небольшому лестничному маршу в его конце, потом по другому коридору и втолкнул в первую же дверь, расположенную во втором коридоре. Рейнольдс споткнулся, однако сумел не упасть и осмотрелся.

Стены большой комнаты были обшиты деревянными панелями, пол покрывал изношенный линолеум, застеленный истертым ковром перед столом в дальнем углу. Комната ярко освещалась лампой средней мощности под потолком и сильным светильником на гибкой подставке, прикрепленным к стене за столом. Светильник был направлен на поверхность стола, резко освещая лежащий пистолет Рейнольдса, ворох одежды и все остальные предметы, еще совсем недавно аккуратно сложенные в его сумке. Рядом с одеждой лежали растерзанные остатки самой сумки с изрезанной подкладкой, вырванной молнией, оторванной кожаной ручкой. Даже маленькие нашлепки на дне сумки, выдранные с помощью кусачек, валялись рядом. Рейнольдс молчаливо признал работу специалиста.

Полковник Жендрё стоял у стола, наклонившись к сидящему за ним человеку. Лицо сидящего скрывала глубокая тень, но обе руки с бумагами Рейнольдса освещались беспощадным светом лампы. Это были ужасные руки. Рейнольдс никогда не видел ничего подобного, даже вообразить не мог, что руки какого–нибудь человеческого существа могут быть так изуродованы, сплющены, свирепо изломаны. Невозможно было представить, что они еще могут служить руками. Что можно не прятать их. Внезапно ему захотелось увидеть лицо человека с такими руками. Желание было вроде навязчивого кошмара. Но Шандор остановился перед столом, а темная тень не давала такой возможности, руки повертели документы Рейнольдса, и человек за столом спокойно, почти дружески заговорил.

– Эти документы достаточно интересны сами по себе. Шедевр работы специалистов, изготавливающих фальшивые документы. Будьте любезны, сообщите нам свое настоящее имя. – Он умолк и посмотрел на все еще слегка потирающего шею Шандора. – Что случилось, Шандор?

– Он ударил меня, – словно оправдываясь, объяснил тот. – Он знает, как бить и куда бить. И бьет сильно.

– Опасный человек, – сказал Жендрё, – я предупреждал тебя.

– Да, но хитрый, дьявол, – пожаловался Шандор. – Он притворился, что падает в обморок.

– Это акт отчаяния. Надо было подумать сначала, прежде чем вообще ударить тебя, – сухо сказал человек за столом. – Но ты не можешь жаловаться, Шандор, ведь он думал, что вот–вот умрет. Он был не в том состоянии, чтобы считаться с возможным риском… Ну, мистер Буль, пожалуйста, ваше имя.

– Я уже называл его полковнику Жендрё, – ответил Рейнольдс. – Ракоши. Лайош Ракоши. Я мог бы изобрести десяток имен, и все самые разные, в надежде спасти себя от ненужных страданий, но я не могу доказать, что мне принадлежит любое из них. Но я могу доказать, что мое настоящее имя Ракоши.

– Вы храбрый человек, мистер Буль, – сидевший за столом покачал головой. – Но в этом доме вам суждено узнать, что мужество – совершенно избыточное качество. Будете уповать на него, а оно превратится в пыль под вашими ногами. Здесь вам может сослужить службу только признание в правде. Итак, ваше имя, пожалуйста.

Рейнольдс помолчал, прежде чем ответить. Он был зачарован, удивлен и почему–то больше не боялся. Эти руки зачаровали его. Он едва ли мог отвести от них глаза. Теперь он разглядел какие–то татуировки на ладонях этого человека. С такого расстояния рисунок выглядел как цифра 2, но он в этом не был уверен, озадаченный. С ним происходило слишком много странностей, слишком много такого, что не укладывалось в его понимание АВО и во все рассказы об этой организации. В их отношении к нему удивляла сдержанность, почти вежливость, но он понимал, что, возможно, с ним играют как кошка с мышью, возможно, они просто умело подтачивали его решимость сопротивляться, готовя его к неожиданному удару, когда наступит время. И он себе никак не мог объяснить, почему уменьшалось его чувство страха. Что–то тонко менялось в его подсознании, но умом он никак не мог уразуметь, в чем дело.

– Мы ожидаем, мистер Буль.

Рейнольдс не обнаружил и следа нетерпения в нарочитом спокойствии голоса.

– Я могу вам сказать только правду. И я уже сделал это.

– Очень хорошо. Разденьтесь. Полностью.

– Нет! – Рейнольдс быстро обернулся, но Шандор стоял между ним и дверью. Он глянул в другую сторону и увидел, что полковник Жендрё вытащил пистолет. – Черт меня побери, если я это сделаю.

– Не будьте глупцом, – устало произнес Жендрё. – В моей руке пистолет. Если будет необходимо, то Шандор разденет вас насильно. У Шандора есть оригинальный способ раздевать людей. Он снимает пиджаки и рубашки, раздирая их вдоль спины. Вы убедитесь, что гораздо удобнее сделать все самому.

И Рейнольдс сделал. Наручники сняли. Через минуту вся его одежда грудой лежала на полу у ног. Он стоял, поеживаясь. На предплечьях остались красновато–белые синяки от сильных пальцев Шандора.

– Перенеси одежду сюда, Шандор, – приказал человек за столом. Он взглянул на Рейнольдса. – На скамье позади вас одеяло.

Рейнольдс с внезапным удивлением посмотрел на него. Одежда нужна им для того, чтобы попытаться обнаружить ярлыки, которые его могут выдать. Но то, что им понадобилась одежда вместо него самого, было достаточно удивительно уже само по себе. И любезность была поразительной, а в такую холодную ночь это было почти добротой, то, что ему дали одеяло укрыться… У него перехватило дыхание, он обо всем забыл, потому что человек поднялся, обошел стол, прихрамывая на левую ногу, чтобы лично осмотреть одежду.

Рейнольдса учили оценивать людей, очень хорошо учили оценивать лица, выражения лица и характеры. Он, конечно, допускал в этом деле ошибки, и довольно часто, но никогда не делал серьезных промахов, ибо был убежден, что сейчас ему просто невозможно крупно ошибиться. Лицо теперь целиком освещалось светом лампы. Оно, в сравнении с руками, являло собой вопиющее противоречие. Покрытое морщинами, усталое лицо человека среднего возраста, обрамленное густыми снежно–белыми волосами. Лицо глубоко чувствующего человека, отточенное опытом, печалью и страданием, которые Рейнольдс, наверное, никогда не смог бы даже и вообразить себе. В лице было больше доброты, мудрости, терпимости и понимания, чем мог наблюдать Рейнольдс ранее на лицах других людей. Перед ним был человек, повидавший все, испытавший все, знающий все, но сохранивший и по сей час сердце ребенка.

Рейнольдс медленно опустился на скамью, машинально запахиваясь в выцветшее одеяло. Отчаянно, заставляя себя размышлять отстраненно и ясно, он попытался привести в порядок беспорядочное мелькание противоречивых мыслей, проносившихся в голове. Но дальше первой неразрешимой загадки – что делает этот человек в такой дьявольской организации, как АВО, – он не мог пойти, потому что получил четвертый, и последний шок и – немедленно после этого – ответ на все свои вопросы.

Рядом с Рейнольдсом распахнулась дверь, и в комнату вошла девушка. В АВО, знал Рейнольдс, служили женщины, среди них были и наиболее выдающиеся образцы мастеров самых ужасных и зверских пыток. Однако даже самый фантастический всплеск воображения не мог бы заставить Рейнольдса включить эту девушку в подобную категорию: чуть ниже среднего роста, плотно закутавшаяся в шаль, которая прикрывала изящную талию, с молодым, свежим и невинным лицом, не тронутым никакими пороками. Светлые волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам. Костяшками пальцев правой руки она протирала все еще заспанные глаза синего – нет, василькового цвета. Она заговорила чуть хриплым спросонья голосом, но таким мягким, музыкальным, хоть и немного резковатым.

– Почему вы еще не легли и разговариваете? Уже больше часа ночи, и мне бы тоже хотелось немного поспать. – Внезапно взгляд ее упал на груду одежды, она обернулась, увидела сидящего на скамейке и укутанного в старое одеяло Рейнольдса, глаза ее расширились от удивления, она невольно сделала шаг назад, сильнее укутавшись в шаль. – Что? Ради Бога, что это такое, Янчи?

Глава 3

Янчи!.. Майкл Рейнольдс, еще не осознавая, что делает, уже оказался на ногах. Впервые с тех пор, как он попал в руки венгров, его покинуло холодное спокойствие и маска равнодушия. Его глаза зажглись от возбуждения и надежды, которая, как он думал, потеряна для него навсегда. Он сделал два быстрых шага к девушке, ухватившись за соскальзывающее одеяло, почти упавшее на пол.

– Вы сказали Янчи? – спросил он.

– А что? Что вы хотите? – Девушка отступала от двигавшегося к ней Рейнольдса, пока не наткнулась на спокойную фигуру Шандора и не схватилась за его руку.

Чувство тревоги исчезло с ее лица, она внимательно посмотрела на Рейнольдса и задумчиво кивнула. – Да, я сказала Янчи.

– Янчи… – медленно повторил это имя Рейнольдс, повторил недоверчиво, как человек, желающий вслушаться в каждый звук и отчаянно жаждущий поверить тому, чему не может заставить себя верить.

Он пересек комнату. В его глазах отразились надежда и сомнения, когда он остановился перед человеком с изуродованными руками.

– Вас зовут Янчи? – медленно переспросил он, все еще чувствуя невозможность поверить в подобное, и это снова отразилось в его глазах.

– Меня зовут Янчи, – кивнул пожилой человек. Глаза его оставались спокойными и немного загадочными.

– Один – четыре – один – четыре – один – восемь – два. – Рейнольдс не мигая глядел на него, отыскивая на лице малейший ответный отзвук – признание. – Это?..

– Что «это», мистер Буль?

– Если вы Янчи, то номер один – четыре – один – четыре – один – восемь – два, – повторил Рейнольдс. Медленно, не встречая сопротивления, он протянул руку и дотронулся до левой руки Янчи, поднял манжет вверх от кисти и уставился на фиолетовую татуировку: 1414182. Номер был таким же четким и нерасплывшимся, словно его нанесли на руку только вчера.

Рейнольдс уселся на край стола, увидел пачку сигарет и вытащил одну. Жендрё зажег и поднес к сигарете спичку, и Рейнольдс с благодарностью кивнул. Он сомневался, что смог бы прикурить сам. Его руки дрожали. Треск горящей спички казался странно громким во внезапно наступившей тишине. Янчи наконец прервал молчание.

– Кажется, вы что–то знаете обо мне? – мягко спросил он.

– Я знаю очень многое, – руки Рейнольдса перестали дрожать, и он вновь обрел душевное равновесие, по крайней мере внешне. Он окинул взглядом комнату, поглядел на Жендрё, Шандора, девушку и молодого человека с быстрыми беспокойными глазами. На всех лицах лежала печать озадаченности и настороженности. – Это ваши друзья? Вы можете им абсолютно доверять? Они все знают, кто вы? Кто вы на самом деле, я имею в виду.

– Да, вы можете говорить свободно.

– Янчи – это псевдоним человека по фамилии Иллюрин. – Рейнольдс произнес это имя словно машинально, так, как повторяют хорошо запомнившееся, что и было на самом деле. – Генерал–майор Алексис Иллюрин, родился в Калиновке, на Украине, 18 октября 1904 года. Женился 18 июня 1931 года. Жену зовут Катерина. Дочь зовут Юлия. – Рейнольдс взглянул на девушку. – Это, наверное, она и есть. Она кажется подходящей по возрасту. Полковник Макинтош передает вам, что ему хотелось бы вернуть свои ботинки… Не знаю, что это означает.

– Просто старая шутка. – Янчи обошел вокруг стола, сел и откинулся с улыбкой в кресле. – Ну, ну, мой старый друг Питер Макинтош все еще жив. Неистребимый! Он всегда был неистребимым. Вы, должно быть, работаете на него. Конечно… Мистер… э…

– Рейнольдс. Майкл Рейнольдс. Я работаю на него.

– Опишите его, – трудноуловимое в голосе вряд ли можно было назвать ужесточением, но оно безошибочно ощущалось. – Лицо. Телосложение. Одежда. Биография. Семья. Все…

Рейнольдс сделал это. Он без остановки говорил целых пять минут, пока Янчи не поднял руку.

– Достаточно. Вы знаете его. Работаете на него. И должны быть тем человеком, за которого себя выдаете. Но он сильно рисковал. Это не похоже на моего старого друга.

– Вы имеете в виду, что меня могли поймать и заставить говорить? И тогда вы тоже были бы для нас потеряны?

– Вы очень быстро соображаете, молодой человек.

– Полковник Макинтош не рисковал, – спокойно сказал Рейнольдс. – Я знал ваше имя и номер. А где вы живете, как выглядите, я не имел ни малейшего понятия. Он даже не сказал о шрамах на ваших руках, что дало бы мне возможность сразу вас узнать.

– Каким же образом, в таком случае, вы рассчитывали вступить со мной в контакт?

– У меня был адрес кафе. – Рейнольдс назвал его. – Как объяснил полковник Макинтош, это кафе – пристанище недовольных элементов. Я должен был ходить туда каждый вечер, сидеть за одним и тем же столиком до тех пор, пока ко мне не подошли бы.

– И никаких опознавательных знаков? – вопрос Жендрё выразился не в интонации, а в чуть приподнятой брови.

– Естественно, такой опознавательный знак был: мой галстук.

Полковник Жендрё посмотрел на лежавший перед ним галстук, поморщился, кивнул и молча отвернулся. Рейнольдс почувствовал начало первого приступа ярости.

– Зачем спрашивать, если вы уже знали? – раздраженно и резко спросил он.

– Мы не хотели вас обидеть, – ответил за Жендрё Янчи. – Не знающая предела подозрительность, мистер Рейнольдс, является нашей единственной гарантией выживания. Мы подозреваем всех. Всех живых. Всех, кто движется. Мы подозреваем их каждую минуту каждого часа, но, как видите, мы выживаем. Нас попросили связаться с вами в том кафе. И мы практически не вылезали из него последние три дня. Но эта просьба шла от анонимного источника в Вене. Не упоминался полковник Макинтош. Он – старая лиса, этот полковник… И если бы мы встретили вас в кафе, что было бы дальше?

– Мне объяснили, что меня отведут к вам. Или к одному из двух других людей, к Гридашу или к Белой Мыши.

– Получилось удачно, что путь до меня сократился, – пробормотал Янчи, – но, боюсь, вы не нашли бы ни Гридаша, ни Белую Мышь.

– Их больше нет в Будапеште?

– Белая Мышь в Сибири. Мы никогда его больше не увидим. Гридаш умер три недели назад. Не далее как в двух километрах отсюда, в камере пыток АВО. Они на секунду ослабили бдительность, а он сумел схватить пистолет и выстрелить себе в рот. Счастливая смерть. Для него.

– Как?.. Но откуда вам все это стало известно?

– Там присутствовал полковник Жендрё, человек, которого вы знаете. Он видел, как тот умер. Именно пистолет Жендрё он схватил.

Рейнольдс тщательно загасил сигарету в пепельнице. Поглядел пустым и невыразительным взглядом на Янчи, потом на Жендрё, потом опять на Янчи.

– Жендрё является сотрудником АВО уже восемнадцать месяцев, – спокойно пояснил Янчи. – Он один из самых эффективных и уважаемых офицеров. Когда что–то не так и человеку удается в последний момент скрыться, не найдешь более сурового и гневного офицера, чем Жендрё. Никто не может применить к своим людям такие жестокие методы. Он доводит подчиненных до такого состояния, так их гоняет, что они буквально валятся с ног от изнеможения. Речи, которые он произносит перед начинающими служить сотрудниками и курсантами учебных заведений АВО, уже изданы в качестве идеологического пособия. Он известен под прозвищем Кнут. Его шеф, Фурминт, теряется в догадках, не понимая патологическую ненависть Жендрё к своим собственным соотечественникам, но утверждает, что тот является единственным незаменимым сотрудником секретной полиции Будапешта… Сто – двести венгров, которые сегодня еще живы, находящиеся здесь или на Западе, обязаны своими жизнями полковнику Жендрё.

Рейнольдс уставился на Жендрё, изучая каждую черточку лица, словно видел его впервые. Он удивленно раздумывал, что же это за человек, который может жить в таких невыносимых, невероятно трудных и опасных условиях, никогда не ведая, наблюдают ли за ним, подозревают ли его, предали ли его, никогда не зная, не будет ли он следующим на очереди к палачу, и как–то мгновенно, неизвестно почему, понял, что такой он и есть, как о нем говорит Янчи. Отбрасывая в сторону все остальные соображения, Рейнольдс тоже должен быть таким, иначе сейчас он уже кричал бы от боли в камере пыток, в глубоком подвале на улице Сталина…

– Должно быть, это действительно так, как вы говорите, генерал Иллюрин, – пробормотал Рейнольдс. – Он невероятно рискует.

– Янчи, если вы будете так любезны, Янчи, всегда и впредь Янчи… Генерал–майор Иллюрин мертв.

– Прошу прощения… А сегодня, что скажете относительно сегодня?

– Ваш… э… арест, осуществленный нашим другом, который находится здесь?

– Да.

– Это просто. У него доступ ко всем секретным оперативным делам, кроме нескольких самых секретных. Он также знает о всех планируемых операциях в Будапеште и западной Венгрии. Он знает о блокпостах на дорогах, знает о времени закрытия границы… И он узнал, что вы в пути.

– Но, конечно, конечно, они не меня ловили. Как могло такое случиться?..

– Не обольщайтесь, мой дорогой Рейнольдс. – Жендрё аккуратно вынул еще одну черно–коричневую русскую сигарету и зажег спичку. Рейнольдсу еще предстояло узнать, что он выкуривает по сотне в день. – Столько подряд совпадений быть не может. Они искали не вас. Они никого не искали. Они останавливали только грузовики, обыскивали их в поисках больших количеств ферровольфрама, который контрабандным путем ввозится в страну.

– Думаю, они были бы чертовски довольны, если бы им удалось наложить лапы на весь ферровольфрам, – пробормотал Рейнольдс.

– И действительно это так, мой дорогой юноша, действительно это так. Однако существуют официальные каналы, через которые этот металл мог бы завозиться. Имеется определенная таможенная процедура, которую нужно выполнять. Не слишком заостряя на этом внимание, можно отметить, что несколько наших высших партийных чиновников, высокоуважаемых членов правительства, были лишены их обычной доли. Такое положение дел невозможно было терпеть.

– Немыслимо, – согласился Рейнольдс. – Акция была совершенно необходима.

– Точно, – улыбнулся Жендрё. Рейнольдс впервые за все это время видел его улыбающимся: внезапный блеск ровных белых зубов и смеющиеся глаза преобразили этого обычно холодно–отчужденного человека. – К сожалению, в подобных случаях в сети попадается не та рыба, за которой мы охотимся.

– Такая, как я?

– Такая, как вы. Поэтому я принял для себя за правило находиться вблизи определенных полицейских блок–постов все это время. Опасаюсь, что это, как правило, бесплодное времяпровождение. За исключением нескольких случаев. Вы только пятый человек, какого я вытащил из лап полиции подобным образом в этом году. К сожалению, вы также будете и последним. В предыдущих случаях я предупреждал деревенских балбесов, которыми укомплектованы эти блокпосты, чтобы они забыли обо мне и о пленнике, которого я забирал с собой, забыли вообще о нашем существовании. Сегодня, как вы знаете, их штаб был извещен, и теперь на все блокпосты передадут предупреждение, что нужно опасаться человека, выдающего себя за сотрудника АВО.

Рейнольдс уставился на него:

– Но, Боже милостивый, они вас заприметили. Видели вас не меньше пяти! Ваше описание будет в Будапеште еще до того, как…

– Ба! – небрежным жестом Жендрё сбросил немного пепла с сигареты. – Этим дуракам это очень поможет! Кроме того, я не выдаю себя за другого. Я действительно офицер АВО. Разве вы в этом сомневаетесь?

– Я не сомневался, – горячо отозвался Рейнольдс. Жендрё, в безукоризненно отглаженных брюках, улыбаясь, сел на стул, закинув одну ногу на другую.

– Ну, вот. Кстати, мистер Рейнольдс, приношу свои извинения за то, что я достаточно перепугал вас на пути сюда сегодня вечером. Пока мы не добрались до Будапешта, меня действительно интересовало только одно: как получше разузнать, являетесь ли вы иностранным агентом и человеком, которого мы ищем. Если это было бы не так, то мне пришлось бы выбросить вас на первом же уличном перекрестке и сказать, чтобы вы исчезли. Но к тому моменту, когда я доехал до центра города, меня поразила еще одна и в высшей степени обеспокоившая меня вероятность.

– Когда вы остановились на Андраши Ут? – понимающе кивнул Рейнольдс. – Вы посмотрели на меня довольно странно, если не сказать больше.

– Знаю, мне тогда как раз пришла в голову мысль, что вы могли бы являться сотрудником АВО, который намеренно мне подставлен и поэтому не имеет причины бояться визита на Андраши Ут. Признаюсь, мне нужно было подумать об этом раньше. Однако, когда я сказал, что собираюсь отправить вас в секретную камеру, вы бы сразу догадались, что я вас заподозрил, знали бы, что я не оставлю вас в живых, и тогда бы закричали во весь голос. Но вы ничего такого не сделали, значит, решил я, вы, по крайней мере, не подсадная утка. Янчи, могу я отлучиться на несколько минут? Вы знаете, зачем.

– Конечно, но побыстрее. Мистер Рейнольдс проделал весь этот путь из Англии не для того, чтобы облокотиться на перила моста Святой Маргариты и бросить несколько камешков в Дунай. У него много такого, о чем он должен нам рассказать.

– Это только для ваших ушей, – сказал Рейнольдс. – Полковник Макинтош пояснил мне так…

– Полковник Жендрё является моей правой рукой, мистер Рейнольдс.

– Очень хорошо. Но тогда только для вас двоих.

Жендрё поклонился и вышел. Янчи повернулся к дочери:

– Бутылку вина, Юлия. У нас осталось еще сколько–нибудь «Вилланьи Фурминт»?

– Пойду посмотрю. – Она повернулась, собираясь уйти, но Янчи окликнул ее:

– Минуточку, моя дорогая. Мистер Рейнольдс, когда вы в последний раз ели?

– Этим утром, в десять часов.

– Вот именно! Должно быть, вы умираете от голода. Юлия…

– Я посмотрю, что смогу сделать, Янчи.

– Благодарю тебя. Но сначала вино. Имре, – обратился он к молодому человеку, беспокойно ходившему по комнате, – крыша! Пройдись, посмотри, все ли чисто, Шандор, номера автомашины. Уничтожь их и установи новые.

– Уничтожить? – спросил Рейнольдс, когда Имре покинул комнату. – Как это возможно?

– У нас большой запас автомобильных номеров, – улыбнулся Янчи. – Все они из дерева, которое замечательно горит. А… ты нашла бутылку «Вилланьи»?..

– Последняя. – Юлия успела причесаться и улыбалась.

Глаза ее оценивающе и с откровенным любопытством смотрели на Рейнольдса.

– Вы можете подождать двадцать минут, мистер Рейнольдс?

– Если я должен… – улыбнулся он, – но это будет трудно.

– Я постараюсь все сделать побыстрее, – пообещала она.

Когда за ней закрылась дверь, Янчи распечатал бутылку и налил холодное белое вино в два фужера.

– Ваше здоровье, мистер Рейнольдс. И за успех.

– Благодарю вас. – Рейнольдс пил вино медленно, глубоко вдыхая и благоговея к букету. Он не помнил, когда его горло и рот были такими пересохшими, как сейчас. Он кивнул на единственное украшение этой пустой, безликой комнаты. То была фотография в серебряной рамке, стоящая на столе у Янчи. – Чрезвычайно похожа на вашу дочь. У вас в Венгрии очень умелые фотографы.

– Я сам делал снимок, – улыбнулся Янчи. – Она здесь очень хорошо выглядит. Согласны? Пожалуйста, скажите откровенно, что вы думаете о ней. Я всегда интересуюсь степенью и глубиной предвзятости человека.

Рейнольдс взглянул на него с легким удивлением, отпил глоток вина и стал внимательнее рассматривать фотографию. Светлые, вьющиеся волосы, широкие, изящные брови, длинные опущенные ресницы, довольно высокие, славянского типа скулы, широкий смеющийся рот, округлый подбородок над изящной шеей. Неординарное лицо, подумал он. Лицо с характером, энергичное и веселое. Замечательная жизнерадостность, такое сразу запоминается…

– Ну, мистер Рейнольдс, – поторопил его Янчи.

– Да, – признался Рейнольдс, – на этой фотографии она очень хороша. – Он поколебался, опасаясь предположить… взглянул на Янчи, сообразив интуитивно, что безнадежно обманывать эти мудрые усталые глаза. – Можно даже сказать, что здесь она выглядит более чем замечательно.

– Да?

– Да. Тип лица, все черты, даже улыбка те же, что и в жизни, но в этой фотографии есть нечто большее. В ней больше мудрости и зрелости. Возможно, через два года или через три такой будет ваша дочь. Это и в самом деле ваша дочь? Здесь, однако, вы ухватили нечто, что проявится только в будущем. Я не знаю, как это вам удалось сделать…

– Это очень просто. Это фотография не Юлии, а моей жены.

– Вашей жены? Боже милостивый, какое чрезвычайно поразительное сходство!.. – Рейнольдс оборвал фразу на полуслове, торопливо пытаясь вспомнить, не сказал ли он в последних своих фразах что–нибудь неудачное, лишнее. Решил, что нет, вроде ничего. – Она теперь здесь?

– Нет, не здесь. – Янчи отставил фужер, повернулся и стал крутить его в пальцах. – Боюсь… мы не знаем, где она.

– Извините. – Это все, что мог придумать в ответ Рейнольдс.

– Поймите меня правильно, – тихо сказал Янчи. – Опасаюсь, мы знаем, что с ней случилось. Коричневые грузовики… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Секретная полиция?

– Да, – тяжело кивнул Янчи. – Те же самые грузовики, которые увезли миллион людей в Польше, столько же в Румынии и полмиллиона в Болгарии. Всех в рабство и на смерть. Те же самые грузовики, которые стерли средний класс в балтийских странах, увезли сто тысяч венгров. Они приехали и за Катериной. Что значит один человек, когда так много, миллионы людей страдали и умерли.

– Это было летом пятьдесят первого? – Все, что мог сказать Рейнольдс. – Это было тогда? – Он знал, что именно тогда была произведена массовая депортация из Будапешта.

– Мы тогда здесь не жили. Это случилось всего два с половиной года назад. Не прошло и месяца, как мы приехали. Юлия, слава Богу, находилась в то время со своими друзьями в деревне. А я в ту ночь работал. Катерина пошла приготовить себе кофе, когда я ушел. Газ был отключен, а она не знала, что это означает. И они ее забрали.

– Газ? Боюсь, что…

– Вы не понимаете? Это уязвимое место в вашей броне, которое бы вскоре обнаружила АВО, мистер Рейнольдс. В Будапеште всякий понимает, что это значит. Это является практикой АВО – отключать газ в тех кварталах, где планируется массовая депортация. Потому что если напустить газ в комнату, таким способом можно безболезненно покончить с собой. Они запретили продажу всех ядов в аптеках. Они пытались запретить даже продажу бритвенных лезвий. Однако это оказалось довольно сложным: ведь они еще не придумали, как запретить людям прыгать с верхних этажей домов.

– Ее не предупредили?

– Не предупредили. Ей в руку сунули синюю полоску бумаги, маленький чемодан. Затем – коричневый грузовик и закрытый вагон для перевозки скота по железной дороге.

– Но, возможно, она все же жива? Вы ничего о ней не слышали все это время?

– Ничего. Совершенно ничего. Мы можем только надеяться, что она еще жива. Но так много людей умерло в этих набитых грузовиках или замерзло насмерть. Работа в поле, на заводах и в шахтах, тяжелая работа, убивающая даже здоровых и физически крепких. Она же только что выписалась из больницы после серьезной операции. У нее был туберкулез. Она еще не оправилась после операции.

Рейнольдс тихо выругался. Как часто ему приходилось читать и слышать о подобных случаях. Как легко, ненароком, почти со злостью он пытался выбросить это из головы. Совсем иначе получается, когда сталкиваешься с этим в реальной жизни.

– Вы искали ее? Вашу жену? – резко спросил Рейнольдс. Он не собирался говорить в таком тоне. Просто слова вырвались сами.

– Я ее искал. И не мог найти.

Рейнольдс почувствовал вспышку ярости. Ему казалось, что Янчи воспринимает все слишком легко, слишком спокойно и равнодушно.

– В АВО должны знать, где она, – настаивал Рейнольдс. – У них есть списки. Досье. Полковник Жендрё…

– У него нет доступа к совершенно секретным делам, – прервал его Янчи и улыбнулся. – Его звание соответствует званию майора. Повышение в чине он сделал сам и только на сегодняшний вечер. Так же, как и взял имя… Полагаю, что уже слышу его шаги. Он идет сюда.

Но пришел молодой человек с темными волосами. Он даже не вошел. Только, сунув голову в дверь, сообщил, что все в порядке, и исчез. Но даже в этот короткий миг Рейнольдс успел заметить ярко выраженный нервный тик на левой щеке, сразу под глазом, пронзительным и черным. Наверное, Янчи увидел, как изменилось лицо Рейнольдса, и сказал извиняющимся голосом:

– Бедный Имре. Он не всегда был таким, мистер Рейнольдс. Не всегда был таким беспокойным и таким нервным.

– Беспокойным… Может быть, мне не следовало говорить, но безопасность и планы тоже имеют к этому отношение, поэтому я должен сказать… Он настоящий неврастеник. – Рейнольдс тяжело посмотрел на Янчи, но тот выглядел, как обычно, доброжелательно и интеллигентно. – В такой организации – и такой, как этот, человек! Сказать, что он является потенциальной угрозой, значит, сказать слишком мягко.

– Знаю, не думайте, что я не понимаю, – вздохнул Янчи. – Вы не видели его два года назад, мистер Рейнольдс, когда он сражался с русскими танками на Замковой горе, к северу от горы Геллерт. У него тогда, кажется, не осталось ни единого нерва. Когда необходимо было разливать на перекрестке жидкое мыло, а остальное сами собой довершали опасные крутые склоны горы, если дело касалось танков… Или когда нужно было вытаскивать булыжники и заливать вместо них бензин, а потом бросать туда бутылки с горючей смесью, ему не было равных. Но он стал слишком настойчивым. И однажды один из Т–34, скатывавшийся назад по склону горы с мертвым экипажем внутри, заставил его встать на четвереньки и прижал к стене дома. Он находился в таком положении тридцать шесть часов до того, как кто–то заметил его. К тому же дважды за это время в танк попадали ракеты с русских истребителей. Они не хотели, чтобы их танки использовали против них же.

– Тридцать шесть часов, – Рейнольдс уставился на Янчи. – И он выжил?

– У него не было на теле ни царапины. И сейчас у него нет ни царапины. Шандору удалось его вытащить. Так они познакомились. Он взял лом и разломал изнутри стену дома. Я видел, как он это делал. Разбрасывал двухсоткилограммовые каменные обломки, словно щебень. Мы отнесли Имре в ближайший дом, оставили там, а когда вернулись, дом стал огромной грудой развалин. Там заняли позицию какие–то борцы сопротивления, и командир танка, монгол, бил по нижнему этажу здания, пока все здание не рухнуло. Но мы опять его вытащили. И снова без единой царапины. Он болел очень долго. Месяцы.

– Шандор и вы сами сражались во время восстания?

– Шандор сражался. Он был мастером–электриком на металлургическом заводе и использовал свои познания в полной мере. Если бы вы видели, как он обращается с проводами высокого напряжения, имея только пару деревянных дощечек в голых руках, то ваша кровь, мистер Рейнольдс, заледенела бы от страха.

– Против танков?

– Да, он их уничтожал. Расправился с экипажами трех танков. И мне говорили, что еще больше он уничтожил в Чепеле. Он убил одного пехотинца, забрал его огнемет, выпустил горящую струю в смотровую щель механика–водителя, швырнул «коктейль Молотова», то есть бутылку с обычным бензином, заткнутую горящими кусками хлопка. Он швырнул эту бутылку в люк, когда те открыли его, чтобы вдохнуть немного воздуха. Потом он закрыл люк. А когда он еще сел на него, то открыть люк было невозможно.

– Могу себе представить, – сухо отозвался Рейнольдс. Почти бессознательно он потер все еще болевшие руки и внезапно подумал о другом.

– Вы сказали, что Шандор принимал участие, а вы сами?

– Никакого. – Янчи развел изуродованными бесформенными руками, держа ладони вверх. Теперь Рейнольдс увидел, что на руках действительно были следы распятия. – Я не принимал участия в нем. Я делал все, чтобы его остановить.

Рейнольдс молча посмотрел на него, пытаясь угадать выражение этих выцветших серых глаз, утонувших в паутинке морщин. Наконец сказал:

– Боюсь, что не очень–то верю вам.

– Кажется, вам придется поверить.

В комнате наступила тишина. Длительная, холодная тишина. Рейнольдс слышал звяканье посуды на далекой кухне, где девушка готовила ему еду. Наконец он посмотрел прямо на Янчи.

– Вы позволили другим бороться? Сражаться за вас? – Он не пытался скрыть своего разочарования, почти враждебности. – Но почему? Почему вы не помогли? Почему не сделали что–нибудь?

– Почему? Объясню почему. – Янчи еле заметно улыбнулся, протянул руку и дотронулся до своих белых волос. – Я не так стар, как заставляет думать седина, мой мальчик. Но все же я слишком стар для самоубийства. Для бессмысленного жеста. Смелого, но все же жеста. Я оставляю это детям нашего времени, безрассудным и недумающим романтикам, которые не останавливаются перед ценой. Я оставляю это для благородного негодования, для справедливости своего дела. Оставляю это прекрасному гневу, ослепленному собственным сверкающим величием. Я оставляю это поэтам и мечтателям, тем, кто смотрит на славную храбрость, на неизбывное рыцарство уже ушедшего мира. Тем, кто в видениях уносится вперед, к золотому веку, лежащему за пределами завтра. Я не могу видеть только сегодняшний день. – Он пожал плечами. – Атака бригады легкой кавалерии. Мой дед участвовал в ней. Вы помните атаку легкой кавалерии и знаменитый комментарий: «Это великолепно, но это не война»? То же самое было и с нашей Октябрьской революцией.

– Замечательные слова, – холодно сказал Рейнольдс. – Я уверен, что венгерский мальчик с русским штыком в животе был бы ими очень утешен.

– Я также слишком стар, чтобы обижаться, – печально взглянул на Рейнольдса Янчи. – Я также слишком стар, чтобы верить в насилие, разве лишь в исключительном, крайнем случае. Верить в насилие как в последний акт отчаяния, когда исчезает всякая надежда. Но даже и тогда это является проявлением полной безнадежности. Кроме того, мистер Рейнольдс… кроме того, насилие бессмысленно, как бессмысленно и убийство. Какое я имею право лишать жизни другого человека? Мы все дети Отца нашего. И я не могу не думать, что это братоубийство отвратительно нашему Богу.

– Вы говорите как пацифист, – грубо констатировал Рейнольдс. – Как пацифист, который ложится и позволяет солдатскому башмаку втоптать себя в грязь. Себя, свою жену и своих детей.

– Не вполне, мистер Рейнольдс, не вполне, – доброжелательно произнес Янчи. – Я не таков, каким мне хотелось бы быть. Вовсе нет. Всякий, кто хотя бы пальцем дотронется до моей Юлии, умрет сразу же.

На миг Рейнольдсу представилась картина, воображаемая картина огня, вспыхнувшего в глубине этих выцветших глаз, и он вспомнил все, что говорил ему полковник Макинтош об этом фантастическом человеке, сидевшем сейчас перед ним, и смутился еще сильнее.

– Но вы сказали… вы сказали мне, что…

– Я только говорил, что не принял участия в восстании. – Янчи стал таким же добродушным, как прежде. – Я не верю в насилие, если можно добиться чего–то другим способом. К тому же и время не могло быть выбрано более скверно. Я не испытываю ненависти к русским. Они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер Рейнольдс, что я сам русский. Украинец, но все же русский, невзирая на то, что будут говорить многие мои соотечественники.

– Вы любите русских? Значит, русский ваш брат? – Голос прозвучал вежливо, но все же Рейнольдсу не вполне удалось скрыть недоверие, проскользнувшее в его вопросах. – После всего того, что они сделали с вами и вашей семьей?..

– Чудовище… Вот я здесь перед вами, готовый подвергнуться осуждению. Любовь к нашим врагам должна находиться там, где ей и полагается: между переплетом Библии. И только сумасшедший может по невежеству или по глупости раскрыть страницы и превратить эти принципы в практику. Сумасшедший, только сумасшедший сделает это, но и без сумасшедших наш Армагеддон, безусловно, придет! – Тон Янчи изменился. – Я люблю русский народ, мистер Рейнольдс, они приятные, бодрые, веселые люди, когда узнаешь их ближе. И нет более дружелюбного народа на земле. Но они молоды. Очень молоды. Как дети. И, как дети, они полны капризов, они очень пристрастны, примитивны и немного жестоки. И, как все маленькие дети, они забывчивы и не слишком придают значения страданиям. Но, несмотря на всю их молодость, не забывайте, они имеют великую любовь к поэзии, музыке, танцам, к пению и народным сказкам. И к балету, и к опере. Все это делает любого среднего западного человека в сравнении с ними мертвым в культурном отношении.

– Они также жестоки, они варвары, и человеческая жизнь для них абсолютно ничего не значит, – не мог не высказать свою точку зрения Рейнольдс.

– Кто это отрицает? Но не забывайте, таким же был и западный мир, когда был в политическом отношении столь же молодым, какими молодыми сейчас являются народы России. Они отсталые, примитивные, и их легко раскачать на что угодно. Они ненавидят Запад и боятся его, потому что им приказано бояться и ненавидеть Запад. Но ваши демократы тоже ведут себя таким же образом.

– Ради всего святого! – Рейнольдс раздраженно погасил сигарету. – Вы пытаетесь сказать…

– Не будьте так наивны, молодой человек, и послушайте меня. – Улыбка Янчи лишала его слова даже намека на оскорбительный смысл. – Я только пытаюсь сказать, что неразумное, вызванное эмоциями поведение так же возможно на Западе, как и на Востоке. Посмотрите, например, на отношение вашей страны к России за последние двадцать лет. В начале последней войны популярность России была очень высока. Затем был подписан московско–берлинский пакт, и вы уже были готовы послать пятидесятитысячную армию драться с русскими в Финляндии.

Гитлер начал войну на Востоке, и пресса вашей страны была полна восхвалений «доблестного старины Джо». И весь мир полюбил мужика. А теперь колесо истории сделало полный круг, и только один резкий или вызванный паникой шаг отделяет нас от катастрофы. Кто знает, через пять лет, возможно, все опять будут друг другу улыбаться. На вас очень влияет перемена погоды, как и на русских. Но я не виню ни тот ни другой народ. Это ведь не флюгер. Флюгер поворачивается не сам по себе, его поворачивает ветер.

– Наше правительство?..

– Ваше правительство, – кивнул Янчи, – и, конечно, пресса. Национальная пресса, которая всегда определяет мышление народа. Но главным образом все же правительство.

– У нас на Западе плохие правительства. Часто очень плохие, – неторопливо признался Рейнольдс. – Они спотыкаются, они не умеют рассчитать, они принимают глупые решения. У них в составе есть даже своя квота оппортунистов и откровенных властолюбцев. Но все эти вещи объясняются тем, что они просто люди. Они хотят добра, изо всех сил пытаются сделать что–то хорошее, но их не боится даже ребенок. – Он посмотрел на своего собеседника. – Вы сами недавно сказали, что русские вожди в последние несколько лет послали буквально миллионы в заключение, в рабство и на смерть. Если, как вы говорите, все народы одинаковы, то почему правительства в такой высшей степени различны? Коммунизм является единственным ответом.

– Коммунизм ушел, и ушел навсегда, – покачал головой Янчи. – Сегодня он остается только мифом, пустым ритуальным словом, во имя которого циничные и безжалостные реалисты Кремля находят достаточные извинения и оправдания для любых жестокостей, которые требует совершать их политика. Некоторые из числа старой гвардии, которые все еще находятся у власти, могут по–прежнему тешиться мечтой о мировом коммунизме, но таких наберется немного. Только глобальная война может послужить для их целей, и эти твердолобые реалисты в Кремле не видят никакого смысла в политике, которая несет в себе семена их собственного уничтожения. Они, в конечном счете, бизнесмены, мистер Рейнольдс, и закладывать мину замедленного действия под свое предприятие не является разумным путем ведения своего дела, своего бизнеса.

– Их жестокость, порабощение ими народа, массовые убийства несут в своей основе стремление к завоеванию мира? – Легкий подъем брови Рейнольдса служил как бы скептическим комментарием к его же вопросу. – Вы это мне говорите?

– Да.

– Тогда откуда же?..

– От страха, мистер Рейнольдс, – прервал Янчи. – Почти от панического страха, которому нет прецедента в других правительствах современности. Они боятся, потому что уступка в руководстве приводит к последствиям, которые делают невозможным возвращение к прошлому. Например, уступки Маленкова 1953 года.

Знаменитая хрущевская речь о десталинизации 1956 года. И навязанная им стране децентрализация всей промышленности. Все эти акции приходят в противоречие со всеми любимыми идеями непогрешимости коммунизма и централизованного контроля. Но это все должно было быть сделано в интересах эффективности производства. Люди почувствовали Свободу. А они боятся, потому что политическая полиция поскользнулась, и поскользнулась очень сильно. Берия мертв, и НКВД в России больше не боятся, также как АВО в этой стране. Поэтому вера в силу власти и неизбежность наказания также частично утрачены.

Эти страхи… Это их страх перед собственным народом, но такой страх не может сравниться с их страхом перед внешним миром. Незадолго до своей смерти Сталин сказал: что будет без меня, вы такие же слепые, как новорожденные котята. Россия погибнет, потому что вы не умеете распознавать своих врагов… Даже Сталин не мог предположить, какими провидческими окажутся его слова. Они не умеют распознавать своих врагов. Они могут чувствовать себя в безопасности, если только все народы окружающего мира будут рассматриваться как враги. Особенно на Западе. Они боятся Запада. С их собственной точки зрения, у них есть все основания бояться.

Они боятся Запада, который, с их точки зрения, недружественный и враждебный по отношению к ним. И просто ожидают своего шанса. Каким бы вы были запуганным, мистер Рейнольдс, если бы вы были окружены, как окружена Россия, базами атомных бомб? В Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке, в Японии. Какой бы страх вы ощущали, если бы каждый раз, когда усиливается напряженность в мире, эскадрильи чужестранных бомбардировщиков таинственно появлялись бы в углах ваших локаторов дальнего действия? Если вы уверены, что, вне всякого сомнения, напряженность усилится, а в любой момент дня или ночи примерно пятьсот тысяч стратегических бомбардировщиков, имеющих на борту водородную бомбу и летящих высоко в стратосфере, только и ожидают сигнала авиационного командования ВВС США обрушиться на Россию и уничтожить ее. У вас, должно быть, ужасно много ракет, мистер Рейнольдс, и почти сверхъестественная уверенность в них, если вы забыли об этих тысячах водородных бомб, которые уже находятся в воздухе. И требуется всего–то, чтобы только пять процентов из них достигли цели. Неизбежно они этой цели достигнут… Или, например, как бы вы в Британии чувствовали себя, если бы Россия потоком направляла оружие на юг Ирландии? Или, например, как бы чувствовали себя мексиканцы, если бы американский авианосный флот, оснащенный водородными бомбами, неопределенно долгое время курсировал бы в Мексиканском заливе? Попытайтесь вообразить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно, начнете представлять себе, – только начнете! – ибо представление является лишь тенью реальности… Ну вот и представьте, как в такой обстановке чувствуют себя русские.

Но устрашение их не останавливает. Они боятся народа, они пытаются все представить в ограниченном свете их собственной определенной культуры, считая, что у всех народов по всему миру она в основе своей одинакова. Это общее предположение достаточно глупо и опасно. Разница между западным и славянским мышлением, их способами думать, различие между их культурными стереотипами огромны, и, увы, они не осознаются.

Наконец, и, возможно, это самое главное, они боятся проникновения западных идей в их собственную страну. Поэтому страны–сателлиты так бесценны для них в качестве санитарного кордона, как изоляция против опасных капиталистических влияний. И вот почему восстание в одном из государств–сателлитов, как, скажем, в Венгрии два года назад, в октябре, вызывает у русских лидеров все самые отрицательные чувства и поступки. Они реагировали с таким неистовым насилием, потому что увидели в будапештском восстании кульминацию и в то же время реализацию их ночных кошмаров. Того, что их империя сателлитов может рухнуть и обратиться в дым, и навсегда исчезнет санитарный кордон. Что даже при некоторой степени успеха это может способствовать началу такого же восстания в России. И самое ужасное из всего – это то, что восстание полыхнет на пространствах от Балтийского до Черного морей и предоставит американцам все основания дать зеленый свет их стратегическому командованию, авианосцам шестого флота. Я уверен, вы знаете, что идея фантастична, но мы рассматриваем не факты, а лишь то, что русские лидеры это считают фактами. – Янчи осушил фужер и оценивающе посмотрел на Рейнольдса. – Вы, надеюсь, начинаете понимать, почему я не был ни сторонником, ни участником Октябрьского восстания. Возможно, вы начинаете видеть причины, почему восстание просто должно было быть подавлено. И чем больше и серьезнее было бы восстание, тем ужаснее должны были стать репрессии, чтобы сохранить санитарный, кордон, чтобы отвратить других сателлитов или их народы от реализации сходных идей. Вы начинаете, возможно, видеть обреченную безнадежность этого. Катастрофически плохо просчитанную тщетность подобных попыток. Единственный результат от этого был тот, что Россия усилила свою позицию и авторитет среди других сателлитов. Это привело к тому, что было, в частности, убито и изуродовано бессчетное количество тысяч венгров, разрушены и повреждены более двадцати тысяч зданий, что вызвало инфляцию, серьезную нехватку продовольствия и нанесло почти смертельный удар экономике страны. Это не должно было произойти. Лишь, как я сказал, гнев и отчаяние, всегда слепые, могли привести ко всему этому. Благородный гнев может быть замечательной вещью, но уничтожение имеет свои… э… недостатки.

Рейнольдс молчал. Он просто сразу ничего не мог сказать в ответ. В комнате повисла длительная тишина, длительная, но уже не холодная. Слышалось лишь, как обувается Рейнольдс и завязывает шнурки на ботинках. Он одевался, пока Янчи говорил. Но вот Янчи встал, выключил свет, отдернул занавеску с единственного окна, выглянул туда и потом вновь включил свет. Это ничего не значило, Рейнольдс мог это видеть. Это были чисто машинальные действия, обычная предосторожность человека, который слишком долго существовал в подобных условиях. Он и не прожил бы так долго, если бы хоть раз пренебрег мельчайшими мерами предосторожности. Рейнольдс убрал в карман документы и сунул пистолет в наплечную кобуру.

Раздался стук в дверь, и вошла Юлия. Ее лицо разрумянилось от жара плиты. Она несла поднос, на котором стояли кастрюля супа, дымящаяся тарелка с кусками мяса, нарезанные овощи и бутылка вина.

– Пожалуйста, мистер Рейнольдс. – Она все это поставила на стол. – Два наших национальных блюда: суп–гуляш и токани. Боюсь, что для вашего вкуса в супе слишком много перца, а в токани – чеснока, но мы любим эти блюда именно такими. – Она виновато улыбнулась. – Остатки. Все, что я могла приготовить в спешке в это время ночи.

– Пахнет замечательно, – уверил ее Рейнольдс. – Я только очень огорчен доставленным вам беспокойством в столь поздний час.

– Я к этому привыкла, – сухо ответила она. – Обычно приходится кормить с полдесятка гостей в четыре часа утра. Папины гости имеют привычку приходить не в обычное время.

– Это действительно так, – улыбнулся Янчи. – А теперь, моя дорогая, иди спать. Уже очень поздно.

– Мне бы хотелось побыть с вами, Янчи.

– Я в этом не сомневаюсь. – Выцветшие глаза Янчи блеснули. – В сравнении с нашими обычными гостями мистер Рейнольдс, безусловно, красив. И если бы он умылся, побрился и привел в порядок свою одежду, то мог бы выглядеть весьма респектабельно.

– Ты знаешь, что это несправедливо, папа. (Она хорошо держится, подумал Рейнольдс, но на щеках румянец стал ярче.) Тебе не следовало бы так говорить.

– Это несправедливо, и мне не следовало, – согласился Янчи, посмотрев на Рейнольдса. – Мир мечтаний Юлии лежит к западу от австрийской границы. Она готова слушать часами любого, кто говорит о нем. Но существуют вещи, которые она не должна знать, – вещи, о каких ей опасно было бы даже догадываться. Иди, моя дорогая.

– Ну хорошо. – Она послушно, хотя и неохотно поднялась, поцеловала Янчи в щеку, улыбнулась Рейнольдсу и ушла.

– Не боитесь вы за нее до смерти все это время?

– Бог знает, – просто ответил Янчи. – Это не жизнь для любой девушки. Если меня схватят, я утяну ее вместе с собой почти наверняка.

– Разве вы не можете ее куда–нибудь отправить?

– Не желаете попробовать?.. Я мог бы отправить ее за границу хоть завтра утром без всяких сложностей и опасностей. Вы знаете, это моя специальность. Но она не согласится. Послушная, относящаяся к отцу с уважением дочь, как вы видели, она бывает такой только до определенного момента, который устанавливает сама. Потом она становится упряма как мул. И знает, что рискует, но остается. Она говорит, что никогда не уедет, пока мы не найдем мать и не сможем отправиться все вместе. Но даже тогда… – Янчи внезапно умолк, потому что дверь открылась, и вошел незнакомец.

Рейнольдс с ловкостью кошки вскочил с кресла и уже держал автоматический пистолет наведенным на вошедшего прежде, чем тот сделал шаг. Щелчок предохранителя был отчетливо услышан одновременно со скрипом отодвигаемого стула. Он не мигая уставился на человека, вбирая весь его облик: аккуратные темные волосы, зачесанные прямо назад, узкое лицо с орлиным носом, тонкие ноздри и высокий лоб. Тип такого лица он хорошо знал. Безошибочно мог определить в вошедшем польского аристократа. Он вздрогнул, когда Янчи протянул руку и спокойно надавил вниз на дуло его пистолета.

– Жендрё справедливо сказал о вас, – задумчиво пробормотал он. – Опасный. Очень опасный. Вы двигаетесь, как нападающая змея. Но этот человек друг, хороший друг, мистер Рейнольдс, познакомьтесь с Графом.

Рейнольдс опустил пистолет, прошел по комнате и протянул руку.

– Очень приятно, – смущенно пробормотал он. – Граф какой?..

– Просто Граф, – ответил пришелец.

Рейнольдс внимательно поглядел на него. Голос нельзя было не узнать.

– Полковник Жендрё!

– И никто иной, – признался тот. Голос его неуловимо изменился, да так тонко, но основательно, как изменилась и сама его внешность. – Я говорю со всей скромностью, на какую способен, но, откровенно признаюсь, мало таких, кто может со мной сравниться в искусстве перевоплощения. Вы видите сейчас перед собой, мистер Рейнольдс, меня более–менее натурального. Потом я делаю шрам здесь, шрам здесь, – он показал на разные части лица, – и вот уже именно таким меня видят в АВО. Теперь вы, вероятно, поймете, почему я не был слишком обеспокоен тем известием о том, что меня могли узнать прошлым вечером.

Рейнольдс медленно кивнул.

– Действительно. И… вы живете здесь, с Янчи?.. Разве это не слишком опасно?

– Я живу в одном из лучших отелей Будапешта, – заверил его Граф. – Как и положено человеку моего звания, естественно. Но, как холостяк, я должен, конечно, иметь… какие–то развлечения, скажем так. Мое отсутствие в отеле не привлекает внимания… Извини, что я так долго задержался, Янчи.

– Ничего. У нас с мистером Рейнольдсом тут состоялся в высшей степени интересный спор.

– Неизбежно о русских?

– Само собой.

– И мистер Рейнольдс, естественно, был убежден, что их нужно привести в другую веру с помощью уничтожения?

– Более–менее так, – улыбнулся Янчи. – Не так много времени прошло с тех пор, как и ты занимал подобную позицию.

– Все мы взрослеем. – Граф прошелся по комнате до бара, взял в руки темную бутылку, налил себе оттуда с полпальца в стакан и вопросительно посмотрел на Рейнольдса. – «Барак». Вы бы назвали это абрикосовым бренди. Смертельный напиток! Избегайте его, как чумы… Домашнего приготовления. – Рейнольдс с удивлением наблюдал, как тот выпил содержимое залпом и снова наполнил стакан. – Вы еще не переходили к делу?

– Я как раз переходил к нему. – Рейнольдс отодвинул тарелку и выпил глоток вина. – Вы, господа, возможно, слышали о докторе Гарольде Дженнингсе?

Глаза Янчи сузились.

– Конечно, да кто о нем не слышал…

– Точно. В таком случае вы знаете, что он собой представляет. Старый, дряхлый человек. Ему за семьдесят. Близорук. Типичный рассеянный профессор во всех отношениях. Кроме одного: мозг у него работает, как электронный компьютер. Он является величайшим специалистом и авторитетом в мире по высшей математике и баллистике, а также по баллистическим ракетам.

– Поэтому его и уговорили бежать к русским, – пробормотал Граф.

– Его не уговорили. Таково общее мнение, но оно ошибочно.

– Вы уверены в этом? – подался вперед в своем кресле Янчи.

– Определенно. Так вот, относительно ранее перешедших к русским английских ученых старый Дженнингс выразился однажды вслух сильно, если не мудро. Он сурово осудил то, что называл устаревшим национализмом, и утверждал необходимость каждому человеку действовать в соответствии со своим разумом, совестью и идеалами. Почти немедленно, как мы полагаем, с ним связались русские. Он дал им отпор, послал ко всем чертям, сказал, чтобы они катились назад в Москву, объяснив, что ему их тип национализма нравится гораздо меньше, чем его собственный, британский. Вот, в общем, то, что он сказал.

– Почему вы уверены в том, что это соответствует истине?

– У нас есть магнитофонная запись всей беседы. Мы по всему его дому установили подслушивающие устройства. Но никогда не придавали огласке содержание этих записей, ибо после того, как он ушел к русским, было уже слишком поздно. Никто бы нам не поверил.

– Это очевидно, – пробормотал Янчи. – В таком случае так же очевидно, что вы отозвали своих сторожевых псов, тех, кто следил за ним?

– Отозвали, – признался Рейнольдс. – Во всяком случае это не имело бы значения. Мы следили не за тем, за кем нужно. Не прошло и двух месяцев после этой беседы старика с русскими агентами, как миссис Дженнингс и их шестнадцатилетний сын – школьник, Брайан, – отправились в Швейцарию на отдых. Профессор женился поздно. Дженнингс должен был поехать с ними, но его задержало в последнюю минуту важное дело. Поэтому он отправил их одних, рассчитывая присоединиться к ним через два–три дня в отеле в Цюрихе. Приехав туда, обнаружил, что его жена и сын исчезли.

– Похищены, конечно, – неторопливо сказал Янчи. – Швейцарско–австрийская граница не является преградой для решительных людей. Или, возможно, ночью их вывезли на катере.

– Так мы и думаем, – кивнул Рейнольдс. – Озеро Констанс. Как бы то ни было, но точно известно лишь, что с Дженнингсом связались в самые первые минуты после его прибытия в отель, объяснили, что произошло, и не оставили никаких сомнений относительно будущего его жены и сына, если он не последует за ними за «железный занавес». Дженнингс старый, дряхлый человек, но отнюдь не старый дурак. Он знал, что с ним не шутят, поэтому сразу же отправился.

– И теперь, конечно, вы хотите вернуть его?

– Да, мы хотим вернуть его. Вот почему я здесь.

Янчи слегка улыбнулся.

– Интересно узнать, как именно вы собираетесь спасти его, мистер Рейнольдс, и конечно его жену и сына, так как без них у вас ничего не получится. Три человека, мистер Рейнольдс! Старик, женщина и мальчик. Тысячи километров до Москвы и глубокий снег, лежащий в степях.

– Не трех человек, Янчи, нет. Только одного профессора. Мне нет нужды ехать за ним в Москву. Он находится на расстоянии менее двух миль от места, где мы сейчас с вами сидим. Прямо здесь, в Будапеште.

Янчи даже не пытался скрыть своего удивления.

– Здесь? Вы уверены в этом, мистер Рейнольдс?

– Полковник Макинтош в этом уверен.

– В таком случае Дженнингс должен быть здесь, несомненно здесь. – Янчи повернулся в кресле и посмотрел на Графа. – Ты слышал об этом?

– Ни слова. В нашем управлении никто об этом не знает, могу поклясться.

– Весь мир узнает об этом на следующей неделе, – спокойно и уверенно пообещал Рейнольдс. – Когда Международная научная конференция откроется здесь в понедельник, с первым докладом выступит профессор Дженнингс. Его готовят на роль звезды в этом спектакле. Это будет самый большой триумф коммунистической пропаганды за последние годы.

– Понимаю, понимаю. – Янчи задумчиво побарабанил пальцами по столу и резко вскинул голову. – Профессор Дженнингс… Вы сказали, что вам нужен только профессор?

Рейнольдс кивнул:

– Только профессор.

Янчи уставился на него:

– Побойтесь Бога, приятель, разве вы не понимаете, что произойдет в таком случае с его женой и сыном? Заверяю вас, мистер Рейнольдс, если вы ждете от нас помощи…

– Миссис Дженнингс уже в Лондоне. – Рейнольдс поднял руку, предваряя дальнейшие расспросы. – Она серьезно заболела около десяти недель назад, и Дженнингс настоял, чтобы она отправилась на лечение в лондонскую клинику. Он заставил коммунистов уступить его требованиям. Невозможно принудить, пытать или промывать мозги человеку масштаба профессора, чтобы не повредить его способности плодотворно работать, а он наотрез отказался работать, пока не выполнят его требования.

– Должно быть, он серьезный человек, – восхищенно кивнул Граф.

– Он на всех наведет страх, если что–то делается не так, как он хочет, – улыбнулся Рейнольдс. – Но это не такое уж большое достижение. Русские, во всяком случае, не проиграли. Они получили возможность пользоваться знаниями величайшего на сегодняшний день действующего знатока баллистики. У них в руках две козырные карты – Дженнингс и его сын. Они знали, что миссис Дженнингс вернется. Они только потребовали, чтобы все делалось в атмосфере абсолютной секретности. В Британии и полдюжины людей не знает, что миссис Дженнингс находится там. Даже врач, сделавший ей две серьезные операции.

– Она поправилась?

– Все висело на волоске, но обошлось благополучно, и она очень быстро идет на поправку.

– Старик будет доволен, – пробормотал Янчи. – Его жена скоро возвращается в Россию?

– Его жена никогда не вернется в Россию, – категорически заявил Рейнольдс. – И у Дженнингса нет причин быть довольным. Он думает, что его жена находится в критическом положении, а маленькая надежда на ее выздоровление быстро исчезает, мы ему сообщили именно это. Вот почему он так думает.

– Что? Что? – Янчи вскочил на ноги. Его серые глаза были холодны и тверды как камень. – Господь Небесный, Рейнольдс! Что за бесчеловечное поведение? Вы и в самом деле так и сказали старику? Сказали, что его жена умирает?

– Наши люди дома нуждаются в нем. И нуждаются в нем отчаянно. Вся работа остановилась. Исследования по последнему проекту полностью в тупике. Уже целых десять недель. Они убеждены, что Дженнингс является единственным человеком, который может помочь им сделать прорыв в исследованиях.

– Поэтому ваши использовали такой… низкий трюк?..

– Это вопрос жизни и смерти, Янчи, – резко оборвал его Рейнольдс. – Это может стать в буквальном смысле слова жизнью или смертью для миллионов. Дженнингса нужно убедить вернуться, и мы используем любую возможность, какая нам доступна, чтобы добиться цели.

– Вы думаете, это этично, Рейнольдс? Вы думаете, все, что угодно, можно оправдать?

– Думаю я так или нет, не имеет никакого значения, – равнодушно ответил Рейнольдс. – Решать «за» или «против» не мое дело. Меня сейчас заботит единственное: порученную работу я должен сделать. Если только в какой–то мере это возможно, то задание я выполню.

– Беспощадный и опасный человек, – пробормотал Граф. – Я говорю вам, убийце, случайно оказавшемуся на стороне закона.

– Да, – Рейнольдса это совсем не задело, – и еще одно. Дженнингс становится довольно наивным и беспомощным, когда дело не касается его специальности. Миссис Дженнингс рассказывала нам, когда русские уверили ее мужа, что проект, над которым он сейчас работает, будет использован только в мирных целях, он поверил им. Он пацифист в душе и поэтому…

– Все талантливые ученые в душе пацифисты. – Янчи снова сел, но глаза его все еще оставались враждебными. – Везде все лучшие люди в душе пацифисты.

– Я с вами не спорю. Я только говорю, что Дженнингс находится сейчас в таком состоянии, что скорее станет работать на русских, если решит, что работает для мира, чем для своего собственного народа, если будет знать, что работает на войну. Это делает задачу – уговорить его вернуться – более трудной. А это, в свою очередь, допускает необходимость использовать любой рычаг, каким только мы можем воспользоваться.

– Судьба его юного сына, конечно, для вас безразлична. – Граф помахал рукой. – Когда ставки так высоки…

– Брайан, его сын, весь день вчера был в Познани, – перебил его Рейнольдс, – на какой–то выставке молодежных организаций. Два человека следили за ним с самого первого момента, как он там показался. К полудню завтрашнего дня он будет в Штеттине, то есть уже сегодня. Еще через сутки он будет уже в Швеции.

– Ах так! Вы слишком самоуверенны, Рейнольдс. Вы недооцениваете бдительность русских. – Граф смотрел на него задумчиво сквозь ободок стакана с бренди. – Известны случаи, когда агенты проваливаются.

– Эти два агента никогда не проваливаются. Они лучшие наши люди в Европе, Брайан Дженнингс будет завтра в Швеции. Кодовое сообщение об этом придет из Лондона в обычной радиопередаче на Европу. После этого, но не раньше, мы попытаемся связаться с Дженнингсом.

– Итак, в вас все–таки, возможно, есть какая–то человечность, – кивнул Граф.

– Человечность… – все еще холодно и презрительно отозвался Янчи. – Просто еще один рычаг, чтобы надавить на бедного старика. Люди Рейнольдса знают очень хорошо, что если они оставят мальчика умирать в России, то Дженнингс никогда больше не станет на них работать.

Граф закурил еще одну коричневую сигарету в их бесконечном ряду.

– Возможно, мы слишком резки с вами. Может быть, здесь заинтересованность и человечность идут рука об руку. Возможно, сказал я… И что будет, если Дженнингс все еще будет упорствовать и откажется ехать?

– В таком случае ему просто придется поехать, хочет он этого или нет.

– Замечательно. Просто замечательно, – криво усмехнулся Граф. – Какая картинка для «Правды»! Наши друзья тащат Дженнингса за ноги через границу, и заголовок: «Британские секретные службы освобождают западного ученого». Разве вы не понимаете этого, мистер Рейнольдс?

Рейнольдс молча пожал плечами. Он заметил, как накалилась сама атмосфера за последние пять минут: подспудная враждебность, сильно направленная против него. Но он должен был сказать Янчи все. Полковник Макинтош на этом настаивал. Это неизбежно, если они хотят получить поддержку Янчи. Предложение о помощи фактически висело на волоске, а без этой помощи Рейнольдс мог бы сократить свои хлопоты и вообще не приезжать сюда. Пару минут они молчали. Янчи и Граф взглянули друг на друга и обменялись еле заметными кивками. Янчи прямо посмотрел на Рейнольдса.

– Если все ваши соотечественники такие, как вы, мистер Рейнольдс, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы вам помочь. Хладнокровные, бесчувственные люди, которые справедливость и несправедливость, правду и ложь, а также страдания считают вопросами академическими, но они так же виновны своим молчаливым согласием с происходящим, как и те убийцы и варвары, о которых вы еще так недавно распространялись. Однако я знаю, уверен, что не все англичане похожи на вас. Только для того, чтобы обеспечить вашим ученым возможность изготавливать орудия войны, я не стал бы помогать, но полковник Макинтош был и остается моим другом. Думаю, бесчеловечно оставлять старика Дженнингса умирать на чужой земле среди равнодушных чужестранцев, вдалеке от семьи и тех, кого он любит. Если это в наших силах, то мы с Божьей помощью сделаем все возможное, чтобы старик безопасно вернулся домой.

Глава 4

Все тот же мундштук, все та же очередная зажженная русская сигарета. Граф надавил тяжелым локтем на кнопку и держал ее так до тех пор, пока из маленькой клетушки за стойкой в отеле не выбежал коротышка в рубахе с короткими рукавами, небритый и все еще протирающий со сна глаза. Граф недовольно смотрел на него.

– Ночные портье должны спать днем, – холодно объяснил он. – Управляющего, маленький человек, и немедленно.

– Вам нужен управляющий в такое время ночи?! – Ночной портье с плохо скрытым оскорбительным высокомерием уставился на часы у себя над головой, перевел глаза на Графа в сером костюме и сером плаще–реглане и не пытался даже скрыть грубости в голосе: – Управляющий спит. Приходите утром.

Внезапно раздался звук рвущейся материи, вскрик от боли. Держа правой рукой портье за рубаху. Граф почти вытащил того из–за стойки. Налитые кровью, расширившиеся сначала от удивления, потом от страха глаза находились в нескольких дюймах от бумажника, как по волшебству появившегося в левой руке Графа. Минута неподвижности, пренебрежительный толчок, и вот уже портье с трудом пытается сохранить равновесие, чтобы не упасть за стойкой.

– Прошу прощения, товарищ! Я очень прошу простить меня. – Портье облизнул губы, ставшие внезапно сухими и жесткими. – Я… я не знал…

– А кого ты еще ждал в такое время? – вкрадчиво спросил Граф.

– Никого, товарищ… Нет, никого, совсем никого… Это просто… ну, ваши были здесь только двадцать минут назад.

– Я был здесь?..

Испуганное бормотание человека было пресечено приподнятой бровью и совершенно определенной интонацией.

– Нет, нет! Конечно не вы, нет! Ваши люди, я имею в виду, они приходили…

– Знаю, коротышка, я сам их послал. – Граф устало махнул рукой, лениво отмахиваясь от дальнейших разговоров на эту тему, и портье рысцой побежал через холл.

Рейнольдс встал со стоящего у стены дивана, на котором сидел, подошел к Графу.

– Настоящее представление, – пробормотал он. – Вы даже меня испугали.

– Это все для практики. Такое обращение поддерживает мою репутацию и не приносит никакого ощутимого вреда, хотя и несколько удручает, когда такой тип обращается к тебе, как к товарищу… Вы слышали, что он сказал?

– Да. Они не тратят время понапрасну, не так ли?..

– Они довольно эффективны по–своему, хотя им и не достает воображения, – снизошел до такого признания Граф. – Они проверят к утру большинство городских отелей. Конечно, шанс это дает небольшой, но они не могут себе позволить пренебречь даже им. Ваше положение теперь вдвойне безопасно. Втройне, по сравнению с положением в доме Янчи.

Рейнольдс молча кивнул. Всего полчаса прошло с того времени, когда Янчи согласился помочь ему. Янчи с Графом решили, что он сразу же должен уйти; там было слишком неудобно и слишком опасно. Неудобно не потому, что ограничены удобства, а оттого, что дом стоял на отшибе, и появление там такого незнакомца, как Рейнольдс, в любое время дня или ночи могло привлечь к дому повышенное внимание. Дом находился слишком далеко от центра города, от больших отелей Пешта, в одном из которых, как можно было ожидать, остановился Дженнингс. И самым большим недостатком временной квартиры Янчи было отсутствие в доме телефона, чтобы немедленно в случае необходимости с кем–то связаться.

Еще существовала опасность того, что, по непоколебимому убеждению Янчи, за домом все же следили. Последние день–два Шандор и Имре видели двух подозрительных людей, медленно прогуливавшихся рядом по противоположной стороне улицы. Они появлялись уже несколько раз, всегда по одному. И не очень напоминали безобидных прохожих. Как и всякий находящийся во власти полицейского государства город, Будапешт имел сотни платных информаторов. Быть может, эти люди пока еще только собирали факты и информацию, прежде чем заявиться в полицию и получить там свои заработанные на крови деньги. Рейнольдс был удивлен обыденным и почти равнодушным тоном, с каким Янчи говорил об этой возможной опасности, но Граф объяснил, пока вел «мерседес» по занесенным снегом улицам к отелю на берегу Дуная, что перемена мест укрытия из–за подозрительности соседей стала такой частой, что со временем превратилась в обычное явление жизни. У Янчи выработалось даже какое–то шестое чувство, позволявшее вовремя уходить. Это раздражает, пояснил Граф, но не служит серьезным неудобством. Они знают десяток таких же подходящих мест, как то, в котором они теперь живут. Их постоянная «штаб–квартира», известная только Янчи, Юлии и ему самому, находится в сельской местности.

Мысли Рейнольдса прервались звуком открывающейся на противоположной стороне холла двери. Он поднял глаза, увидел спешащего к ним по паркетному полу человека, выбивающего подбитыми подковками каблуков семенящую, почти комическую дробь. Одновременно он напяливал пиджак на мятую рубаху. Худое лицо в очках несло на себе печать страха и беспокойства.

– Тысяча извинений, товарищ! Тысяча извинений!.. – Он всплеснул белыми руками, подчеркивая свое расстройство, и уставился на плетущегося позади портье. – Этот осел…

– Вы управляющий? – коротко прервал его Граф.

– Да, да, конечно.

– В таком случае отправьте отсюда осла. Хочу поговорить с вами с глазу на глаз. – Он подождал, пока портье ушел, вытащил золотой портсигар, из него сигарету, долго ее изучал, неспешно и тщательно вставил в мундштук, расчетливо долго искал по карманам коробок спичек, неторопливо нащупал его и наконец прикурил сигарету.

Эффектное представление, подумал Рейнольдс. Управляющий, уже и так дрожащий от страха, находился чуть ли не на грани обморока.

– В чем дело, товарищ? Что не так? – стараясь спрашивать спокойно, он слишком громко задавал вопросы и закончил чуть ли не шепотом: – Если я каким–то образом могу помочь АВО, то, заверяю вас…

– Будешь отвечать только на мои вопросы. – Граф даже не повысил голоса, но управляющий прямо на глазах сник, рот его плотно закрылся, и губы побелели от страха. – Ты говорил с моими людьми некоторое время назад?

– Да, да. Совсем недавно. Я еще не успел заснуть с тех пор.

– Отвечать только на мои вопросы, – спокойно повторил Граф. – Надеюсь, мне не придется еще раз напоминать об этом… Они интересовались новыми постояльцами, прибывшими сегодня, проверяли книгу регистрации и обыскивали комнаты? Они оставили, конечно, напечатанное на машинке описание человека, которого ищут?

– Оно здесь, у меня, товарищ. – Управляющий хлопнул себя по нагрудному карману.

– Они велели немедленно позвонить, если кто–либо, напоминающий это описание, появится здесь?

Управляющий кивнул.

– Забудь все это, – приказал Граф. – Обстановка быстро меняется. Мы имеем все основания предполагать, что нужный нам человек прибудет сюда ночью, его связник уже живет здесь или прибудет сюда в ближайшие сутки. – Граф выдохнул большое облако дыма, задумчиво глядя на управляющего. – Мы совершенно определенно знаем, что за последние три месяца ты уже четвертый раз прячешь врагов государства в своем отеле.

– Здесь? В этом отеле? – Управляющий заметно побледнел. – Клянусь Богом, товарищ…

– Богом? – Граф наморщил лоб. – Какой Бог? Чей Бог? (Лицо управляющего из бледного стало пепельно–серым».) Настоящие коммунисты никогда не делают таких фатальных промахов.

Рейнольдс почувствовал почти жалость к этому человеку, но знал, чего добивается Граф. Тот хотел нагнать побольше страха, чтобы человек слепо, немедленно и безрассудно подчинялся. И тот уже достиг такого состояния.

– Язык, язык, сорвалось по глупости, товарищ. – Теперь управляющий буквально распадался от нахлынувшей паники. Ноги и руки его дрожали. – Я заверяю вас, товарищ…

– Нет, нет, позволь мне заверить тебя, товарищ, – почти мурлыкая возразил Граф. – Еще хоть один раз у тебя сорвется такое с языка, нам придется обеспечить тебе небольшое перевоспитание для уничтожения всяких разлагающихся сантиментов. Перевоспитаем тебя, чтобы ты не предоставлял убежище людям, которые могут всадить нож в спину нашей Родине–матери. – Управляющий открыл было рот для возражения, но губы его шевелились совершенно беззвучно. Граф между тем продолжал, и в каждом его слове теперь слышалась холодная и смертельная угроза. – Ты будешь выполнять мои указания. И будешь их выполнять точно. За любую ошибку тебе придется отвечать, какой бы случайной она ни оказалась. Это, мой друг, или… Черноморский канал…

– Я сделаю все, все, – умоляюще заверил управляющий, пребывая в таком жалком состоянии страха, что вынужден был схватиться руками за стол, дабы не грохнуться в обморок. – Я сделаю все, товарищ, клянусь!

– Предоставляю тебе последнюю возможность показать себя. – Граф кивнул в сторону Рейнольдса. – Это один из моих людей. Он достаточно похож на шпиона, за которым мы охотимся, по внешности и телосложению. Мы его немного загримировали. Темноватый угол в вашем отеле, где должен появиться связник, и он окажется в наших руках. Связник будет нам петь, как поют все люди, оказавшись в АВО. И тогда шпион тоже будет нашим.

Рейнольдс ошеломленно уставился на Графа, и только годы профессиональной подготовки позволили ему сохранить невозмутимость. Он удивлялся про себя: есть ли предел дерзости этого человека? Но в этой дерзости, понимал Рейнольдс, и жила главная надежда на безопасность.

– Однако это все тебя не касается, – продолжал Граф. – Вот указания тебе: выделить номер для находящегося здесь моего друга. Назовем его для удобства, скажем, господином Ракоши. Лучший номер для него, какой у тебя есть, с ванной комнатой, выходом к пожарной лестнице, с телефоном, будильником и радиоприемником. Дубликаты всех ключей отеля и абсолютная уединенность. Чтобы никакой телефонист на коммутаторе не подслушивал переговоры по телефону с номером господина Ракоши. Как вы, наверное, понимаете, дорогой управляющий, у нас имеется устройство, сразу определяющее, прослушивается ли линия. И никаких горничных, никаких официантов, никаких электриков, водопроводчиков и любых других мастеровых. Никто не должен приближаться к его номеру. Еду будешь туда носить сам. Если только господин Ракоши не решит сам показаться на людях, его не существует. Никто не знает, что он здесь. Даже ты его никогда не видел. И даже меня не видел. Все ясно?.. Понятно?

– Да, конечно, конечно. – Управляющий бешено хватался за последнюю соломинку предоставленной ему возможности показать себя. – Все будет сделано точно так, как вы требуете, товарищ. Точно так. Я вам обещаю.

– Ты можешь еще пожить, облапошив несколько тысяч новых постояльцев, – с презрением сказал Граф. – Предупреди этого осла портье, чтобы он не болтал, и покажи нам немедленно номер.

Через пять минут они были уже одни в номере, небольшом, комфортно обставленном, с радиоприемником, телефоном и находившейся поблизости пожарной лестницей, с расположенной за стеной ванной комнатой. Граф одобрительно все осмотрел.

– Вам здесь несколько дней будет удобно. Два–три дня в крайнем случае. Не больше, ибо слишком опасно. Управляющий будет молчать, но здесь всегда найдется какой–нибудь испуганный болван или платный информатор, который обязательно донесет о необычном постояльце.

– А потом?

– А потом вам придется превратиться в кого–нибудь еще. Я посплю несколько часов и отправлюсь на встречу с моим приятелем, знатоком подобных ситуаций. – Граф задумчиво потер посиневший от холода подбородок. – Для вас, думаю, потом лучше превратиться в немца, предпочтительно из Рура. Дортмут, Эссен или что–то в таком же роде. Это будет убедительнее, чем ваше австрийское происхождение, уверяю вас. Контрабандная торговля между Востоком и Западом становится такой крупномасштабной, что сделки теперь осуществляются на высоком уровне. Швейцарские и австрийские посредники, ранее осуществлявшие такие сделки, теперь не пользуются спросом. Они стали здесь редкими залетными птицами. На них смотрят с подозрением. Вы можете быть поставщиком товаров, ну, скажем, из алюминия и меди. Я достану вам книжку об этом.

– Это, конечно, запрещенные товары?

– Естественно, мой дорогой друг. Существуют сотни видов товаров, абсолютно запрещенных правительствами западных стран к вывозу. Но целый Ниагарский водопад запрещенных товаров течет за «железный занавес» каждый год. Этот поток оценивается ориентировочно на сто – двести миллионов фунтов стерлингов в год, точно никто не знает.

– Милостивый Боже! – воскликнул Рейнольдс, но тут же взял себя в руки. – Я внесу свой вклад в этот поток?

– Легче ничего невозможно и представить, мой мальчик. Ваш товар посылается в Гамбург или какой–нибудь другой свободный порт по фальшивым документам и с фальшивыми накладными. Они подменяются еще на заводе, а материалы грузятся на русский корабль. Или, еще легче, просто посылаете их через границу во Францию, снимаете упаковку, делаете другую и отправляете товар в Чехословакию. По соглашению «О транзите» 1921 года товары могут быть перевозимы из страны А в страну С через страну В без таможенного досмотра. Очень просто и красиво, не так ли?

– Да, – признался Рейнольдс. – Заинтересованные правительства, должно быть, очень раздражены.

– Правительства… – Граф рассмеялся. – Мой дорогой Рейнольдс, когда национальная экономика находится в расцвете, правительство начинает страдать неизлечимой близорукостью. Некоторое время назад разъяренный гражданин Германии, социалистический лидер по фамилии, кажется, Венер, да, Герберт Венер, направил правительству список шестисот фирм – шестисот! – мой дорогой, которые активно заняты в контрабандной торговле.

– А результат?

– Шестьсот уволенных информаторов в шестистах фирмах, – четко ответил Граф. – Так утверждает Венер, а он, несомненно, знает, что говорит. Бизнес есть бизнес. И прибыль есть прибыль во всем мире. Коммунисты будут вас принимать с распростертыми объятиями, если у вас имеется то, что им нужно. Я прослежу за этим. Вы станете представителем, партнером какой–нибудь большой металлургической фирмы в Руре.

– Реально существующей фирмы?

– Ну конечно. Мы не будем рисковать. Фирма ничего о вас знать не будет. И вреда это ей не принесет. – Граф вынул из кармана плоскую фляжку из нержавеющей стали. – Присоединитесь?

– Спасибо, нет.

Рейнольдс точно знал, что Граф уже выпил три четверти бутылки бренди в эту ночь, но эффекта, по крайней мере внешнего, сие не оказало. Устойчивость этого человека к алкоголю была потрясающей. Но в самом деле, размышлял Рейнольдс, феноменальный характер – во многих отношениях загадка, если ему известна какая–либо загадка. Обычно он обладал трезвым юмором и любил сардонические шутки. В редкие минуты расслабленности лицо Графа оставалось отрешенно–спокойным и почти печальным по контрасту с его обычным «я». Возможно, эта отрешенность и была его сущностью.

– Ну и ладно. – Граф принес стакан из ванной комнаты, налил и выпил одним духом. – Чисто медицинская мера предосторожности, понимаете ли. Чем меньше пьете вы, тем больше мне остается. Таким образом, я еще лучше защищаю свое здоровье… Как я уже говорил, утром я сначала сделаю вам новые документы. Затем отправлюсь на Андраши Ут и разузнаю, где остановились русские делегаты на конференцию. Скорее всего, в «Трех коронах». Весь штат этого отеля укомплектован нашими людьми. Но их могут поселить и еще где–нибудь. – Он достал бумагу и карандаш, что–то написал. – Вот названия и адреса еще семи отелей. Он обязательно окажется в одном из них. У каждого из этих отелей, как вы можете видеть, стоят буквы от «А» до «Н». Когда я позвоню по телефону, то прежде всего назову вас другим именем. Первая буква имени совпадет с буквой, поставленной на этом списке отелей. Понимаете?

Рейнольдс кивнул.

– Кроме того, попытаюсь узнать номер комнаты, в, которой поселился Дженнингс. Это, конечно, труднее. Я произнесу номер наоборот, в виде какого–нибудь разговора на финансовую тему относительно вашего экспортного бизнеса. – Граф убрал фляжку с бренди и встал. – Это практически все, что я могу сделать для вас, мистер Рейнольдс. Остальное – ваша забота. Я не смогу и близко подойти к отелю, где остановился Дженнингс, потому что там мои собственные люди будут наблюдать за ним. Кроме того, в первой половине наступающего дня я буду находиться на дежурстве, а оно продлится до десяти часов вечера. Впрочем, если бы я даже и смог подойти к профессору, то он сразу сообразил бы, что я иностранец. Это будет бесполезно, ибо его сразу насторожит. Кроме того, вы единственный, кто видел его жену и кто может привести все необходимые факты, выдвинуть все нужные аргументы.

– Вы уже сделали более чем достаточно, – заверил его Рейнольдс. – Я жив, не так ли? Таким образом, мне не следует оставлять этот номер, пока я не получу от вас известий?

– Ни на шаг отсюда. Ну а я немного посплю, переоденусь в военную форму и начну свои ежедневные упражнения в терроризировании подчиненных. – Граф криво улыбнулся. – Вы не можете себе представить, мистер Рейнольдс, как себя ощущаешь, когда тебя так безумно любят. До свидания.

Рейнольдс не тратил времени напрасно, когда ушел Граф. Чувствуя себя отчаянно уставшим, он запер дверь в номер, закрепил ключ так, чтобы его невозможно было вытолкнуть снаружи из замочной скважины, поставил стул спинкой, подперев им ручку двери в качестве дополнительной предосторожности, запер окна в комнате и ванной, расставил на подоконниках стаканы и другие бьющиеся предметы, что является, как известно, лучшим способом предупреждения о вторжении грабителей, о чем он знал по прошлому опыту. Он сунул под подушку автоматический пистолет, разделся и с чувством блаженства забрался в постель.

Несколько мгновений он перебирал события последних нескольких часов: вспомнил о терпеливом и добром Янчи, внешность и философия которого находились в таком невероятном противоречии с пережитым жестоким прошлым; подумал о в такой же степени загадочном Графе; вспомнил и о дочери Янчи, которая до сего времени оставалась для него просто парой голубых глаз и золотистых волос, за которыми он пока не мог разглядеть личности; подумал о Шандоре, тоже добром в своем роде, как и его шеф; и об Имре, о его нервных бегающих глазах…

Он попытался также представить себе завтрашний, точнее, уже сегодняшний день. Прикинуть свои возможности встретиться со старым профессором, выработать оптимальный вариант разговора с ним, но он слишком устал, мысли скакали беспорядочно, калейдоскопично. Вот и эти калейдоскопические мысли потускнели, превращаясь в ничто. Рейнольдс погрузился в глубокий сон.

* * *

Резкое дребезжание будильника разбудило его через четыре часа. Он проснулся с ощущением сухости во рту и напряженности выспавшегося только наполовину человека. Моментально нажал кнопку будильника, позвонил вниз, заказал кофе, надел халат, закурил сигарету, забрал прямо у порога кофейник, замкнул дверь снова, надел наушники.

Кодовое слово, каким будет объявлено о безопасном прибытии Брайана в Швецию, несло в себе преднамеренную ошибку диктора. Договорились, что диктор скажет: «сегодня вечером», «прошу прощения, следует читать «завтра вечером». Но этим утром передачи Би–би–си на коротких волнах не имели в своем тексте такой преднамеренной оговорки. Рейнольдс снял наушники без всякого разочарования. Он и не ожидал, что это произойдет так скоро. Но и такой отдаленной возможностью не следовало пренебрегать. Выпив кофе, опять лег спать. Ощущая себя отдохнувшим и посвежевшим, проснулся несколько позже часа дня. Умылся, побрился, позвонил и потребовал завтрак, оделся и раздвинул занавески на окнах. Было так холодно, что окна покрыли морозные узоры. Ему пришлось распахнуть окно, чтобы увидеть, что делается на улице. Ветер был слабый, хотя тотчас пронзил его холодом сквозь рубаху, как ножом. Такая погода, мрачно подумал он, хороша для ночи, когда по городу разгуливает секретный агент. При условии, конечно, что секретный агент не замерзнет насмерть. Ленивые и большие снежинки мягко кружились, опускаясь с темного неба. Рейнольдс поежился и торопливо закрыл окно. Именно в этот момент раздался стук в дверь.

Он открыл дверь, и управляющий внес поднос с закрытым салфеткой завтраком Рейнольдса. Если ему и не нравилось выполнять работу своих подчиненных, то он не выразил это ни единым жестом. Напротив, был сама любезность, а присутствие на подносе бутылки имперского «Азцу» – золотистого токая – было достаточно убедительным доказательством почти фанатического стремления ублажить АВО любым способом, который можно только себе представить. Рейнольдс не стал благодарить его, посчитав, что АВО не привыкла рассыпаться в любезностях. Он махнул рукой, отпуская управляющего, но тот сунул руку в карман и достал конверт черного цвета.

– Мне было приказано доставить это вам, господин Ракоши.

– Мне? – резко, но без волнения спросил Рейнольдс. Только Граф и его друзья знали его новое имя. – Когда его доставили?..

– Пять минут назад.

– Пять минут назад… – Рейнольдс холодно уставился на управляющего, театрально понизив голос на целую октаву. Мелодраматические нотки и жесты, которые могли бы вызвать смех у него дома, здесь, в этой запуганной стране, начинал понимать он, с готовностью, принимались как настоящие. – Тогда почему оно мне не было доставлено пять минут назад?

– Прошу прощения, товарищ, – голос вновь задрожал. – Ваш… ваш завтрак был почти готов, и я подумал…

– Вам не требуется думать. В следующий раз, когда для меня принесут послание, доставлять его немедленно. Кто принес?

– Девушка. Молодая женщина.

– Опишите ее.

– Это трудно. У меня это плохо получается. – Он заколебался. – Видите ли, на ней было пальто с поясом и большой капюшон. Она невысокая, можно сказать, невысокого роста, но хорошо сложена. Ее ботинки…

– Ее лицо, идиот! Её волосы!

– Волосы закрывал капюшон. Глаза голубые. Очень голубые глаза… – Управляющий ухватился за эту деталь, но потом заколебался и умолк. – Я боюсь, товарищ…

Рейнольдс оборвал его на полуслове и отпустил. Он достаточно узнал. Описание совпадало в какой–то мере с обликом дочери Янчи. Сначала он слегка разозлился – что удивило его самого, – зачем ей было рисковать. Но, поразмыслив, понял, что злится напрасно. Это опасно делать самому Янчи, который был хорошо известен сотням людей. Ему еще опаснее ходить по улицам, чем Шандору и Имре, выделявшимся из толпы фигурами, замеченными еще во время Октябрьского восстания, их помнили слишком многие. А вот молодая девушка не вызовет ни подозрений, ни нареканий, даже если потом начнут спрашивать о ней. То описание, которое дал управляющий, совпадало с обликом тысячи других девушек.

Он разрезал конверт. Послание было коротким, большими печатными буквами:

«ПРИХОДИТЕ СЕГОДНЯ В ДОМ, ВСТРЕТИМСЯ С ВАМИ В КАФЕ «БЕЛЫЙ АНГЕЛ“ МЕЖДУ 8 И 9 ЧАСАМИ».

Подписано «Ю».

Юлия, конечно, не Янчи. Тот не рискнул бы ходить по улицам, тем более назначать встречу в переполненном кафе. О причине изменения в планах Рейнольдс не мог догадаться. Раньше они решили, что Дженнингс после встречи с Рейнольдсом придет домой к Янчи. Могло случиться, что за домом установили слежку полицейские или информаторы. Могла быть и дюжина других причин. По обыкновению, Рейнольдс не стал тратить время на раздумывание. Догадки ни к чему не приведут. В свое время он все узнает от девушки. Он сжег в ванной письмо и конверт, смыл в раковину пепел и уселся за отличную еду.

Время шло. Проходил час за часом. Два. Три. Четыре часа. А от Графа не было никаких сообщений. Или у него возникли трудности с получением информации. Или, что более вероятно, пока не появилась возможность ее передать. Рейнольдс мерил шагами комнату, подходя иногда к окну, чтобы посмотреть на продолжающийся тихий снегопад, покрывающий уже темнеющие улицы города. Он начинал беспокоиться. Ему необходимо было встретиться с профессором, убедить того бежать к австрийской границе, требовалось время на встречу в кафе «Белый ангел», адрес которого он отыскал в справочнике. На все это времени оставалось очень мало.

Пять часов вечера тоже прошло. Еще полчаса… Без двадцати шесть резко зазвонил телефон, нарушив тревожную тишину ожидания. Рейнольдс протянул руку к трубке, добравшись до нее в два прыжка, и поднял ее.

– Мистер Джонатан Буль?.. – тихо и торопливо спросил Граф. Безусловно, это был его голос.

– Буль у телефона.

– Хорошо. Отличные новости для вас, мистер Буль. Я был днем в министерстве. Они заинтересованы в предложении вашей фирмы. Особенный интерес вызывает прокат алюминия. Им хотелось бы обсудить это с вами прямо сейчас, при условии, что вы согласны принять их верхний предел цены – девяносто пять.

– Думаю, моя фирма сочтет ваши условия приемлемыми.

– Тогда сделка состоится. Мы можем переговорить о деталях за обедом. Шесть тридцать не очень рано для вас?

– Вовсе нет. Я буду там. Третий этаж, не так ли?

– Второй. Тогда до шести тридцати. До свидания. – В трубке раздался щелчок, и Рейнольдс опустил ее на рычаг.

Судя по звучанию голоса, Граф торопился и опасался, что его подслушают, но Рейнольдс получил нужную информацию. Буква «Б», с которой начиналась фамилия, означала отель «Три короны», полностью укомплектованный сотрудниками АВО и его агентами. Жаль… Это делало втройне опаснее встречу с профессором. Но по крайней мере он будет знать, куда попал. Все в отеле будет против него. Номер пятьдесят девятый, второй этаж, обед у профессора в шесть тридцать. По идее, в это время номер должен быть пустым. Рейнольдс взглянул на часы и не стал мешкать. Он подпоясал куртку, нахлобучил по самые уши шляпу, привинтил специальный глушитель к своему бельгийскому автоматическому пистолету и положил его в правый карман. В другой карман он сунул фонарик с прорезиненной ручкой. Две запасные обоймы к пистолету он спрятал во внутренний карман пиджака. Затем позвонил управляющему на коммутатор и приказал ни в коем случае не тревожить его ни посещениями, ни телефонными звонками, ни посланиями, ни едой в ближайшие четыре часа. Закрепил ключ в замке, оставил включенным свет для тех любопытных, которые захотят заглянуть в замочную скважину. Открыл окно в ванной комнате и покинул помещение по пожарной лестнице.

Ночь была очень холодной. Густой мягкий покров снега был выше щиколотки, когда Рейнольдс пробирался от здания отеля. Он еще не прошел и двухсот ярдов, когда его куртка и шляпа покрылись таким же пушистым слоем снега, как и тот, который скрипел у него под ногами. Рейнольдс был доволен и холодом, и снегопадом. Холод прогнал с улицы даже сознательных сотрудников полиции и секретной службы. Они не болтались по ним со своей обычной бдительностью. А снег скрывал его своим белым обезличивающим покровом и приглушал все звуки так, что он временами и сам не слышал своих шагов. Эта ночь для охотника, мрачно подумал Рейнольдс.

Он добрался до отеля «Три короны» чуть ли не за три минуты. В наполненной снегом темноте безошибочно нашел дорогу, как если бы всю жизнь прожил в Будапеште. Внимательно осмотрел здание отеля и подходы к нему с противоположной стороны улицы.

Громадный отель занимал целый городской квартал. Главный вход с большими стеклянными двойными дверями, открывавшимися наружу, и еще одной вращающейся дверью, которая вела в вестибюль, ярко освещенный лампами дневного света. Два швейцара в униформе время от времени притоптывали от холода, похлопывая себя по плечам. Они охраняли вход. Рейнольдс увидел, что оба вооружены пистолетами в застегнутых кобурах. Каждый держал в руке по дубинке. Рейнольдс догадался, что они такие же швейцары, как он сам: почти наверняка кадровые сотрудники АВО. Одно ему стало ясно – можно любым способом проникнуть в отель, но только не через главный вход. Все это Рейнольдс отметил, торопливо шагая по противоположной стороне улицы, наклонив голову вперед, чтобы защитить лицо от косого снегопада. Он выглядел обыкновенным прохожим, стремящимся побыстрее попасть домой, к тихому теплу семейного очага. Но едва он исчез из поля зрения швейцаров, как сразу изменил направление и осмотрел «Три короны» со всех сторон, обнаружив, что и там не больше надежды проникнуть внутрь, чем у главного входа. Все окна первого этажа были зарешечены, а окна других казались такими же недосягаемыми, как если бы были на Луне. Оставалась только задняя сторона здания.

Служебный вход находился в глубокой арке, в самом центре заднего фасада. Арка была достаточно широкой и высокой, чтобы пропустить во двор большой грузовик. Через арку Рейнольдс обозрел покрытый снегом двор, образованный зданиями отеля, замыкавшими его со всех четырех сторон. На дальней стороне двора имелся вход, соответствующий главным дверям отеля. Там стояли две–три машины. Над входной дверью в главный корпус здания ярко светила электрическая лампочка. Свет падал во двор еще и из нескольких окон первого и второго этажей. Света было немного, но достаточно, чтобы разглядеть очертания трех пожарных лестниц, уходивших вверх зигзагами маршей, прежде чем затеряться в темноте снегопада. Рейнольдс прошел на угол, быстро огляделся, быстрыми шагами пересек улицу и направился к арке, прижимаясь поближе к стене отеля. У самой арки замедлил шаги, остановился, сильнее нахлобучил на глаза поля шляпы и осторожно выглянул из–за угла.

Сначала он ничего не мог разглядеть, потому что в глаза ударил вдруг свет мощного фонаря. Это было так внезапно, что ему показалось, будто его обнаружили. Он выхватил из кармана пистолет. Однако луч света, скользнув мимо, стал обшаривать внутренний двор.

Рейнольдс теперь мог видеть, что произошло, потому что глаза вновь приспособились к свету. Солдат с карабином на плече обходил по периметру двор, и луч от его болтающегося на поясе фонаря случайно скользнул в глаза Рейнольдсу; охранник, видимо, не следил внимательно за лучом фонаря и ничего не увидел.

* * *

Рейнольдс вошел в арку, сделал три бесшумных шага и опять остановился. Охранник уходил от него в сторону главного корпуса, и теперь ясно было видно, как тот осматривает покрытые снегом ступеньки каждой пожарной лестницы. Рейнольдс подумал с иронией, для чего охранник проверяет: чтобы чужаки не проникли внутрь, или же чтобы живущие в отеле не выбрались наружу. Скорее, последнее… Из того, что ему сказал Граф, он заметил, что некоторые из гостей предстоящей конференции с большим удовольствием отказались бы от участия в ней в обмен на выездную визу на Запад. Довольно глупая предосторожность, подумал Рейнольдс, особенно если она так очевидна. Любой хорошо подготовленный человек, предупрежденный лучом фонаря, мог бы подняться по лестнице или спрыгнуть с нее, не оставляя следов на нижних ступеньках.

Теперь, решил Рейнольдс, пора. Охранник проходил под электрическим фонарем у дальнего входа и находился от него на максимальном расстоянии. Не было никакого смысла ожидать, когда тот сделает еще один круг. Бесшумно, как тень, как призрак в темноте ночи, Рейнольдс проскочил по булыжной мостовой под аркой и, еле сдержав восклицание, резко остановился, прижавшись к стене и распластавшись по ней, будто хотел слиться с кирпичами кладки. Онемевшими руками он прижался к холодному камню, поля шляпы прижались к стене арки, а сердце колотилось медленно и сильно, так, что даже стало больно груди.

Ты болван, Рейнольдс, свирепо сказал он самому себе, ты чертов болван из детского сада. Ты почти попался на это. Только милость Божья и красная дуга от небрежно брошенной в снег сигареты, упавшей не более чем в двух футах от места, где ты стоял, неподвижный, как камень, и затаивший дыхание, спасли тебя. Ты бы попался. О, ему следовало бы знать, отдать элементарное чувство должного интеллекту АВО и догадаться, что они не делают таких детски простых ошибок, облегчив кому–то возможность забраться в отель или выбраться из него.

Караульная будка находилась внутри двора, в нескольких дюймах от арки, и часовой стоял на ее пороге, опираясь плечами на будку и арку. Часовой находился в каких–то тридцати дюймах от застывшего Рейнольдса: он слышал его спокойное дыхание и шарканье ног по деревянному полу будки, доносившееся до его ушей почти как громовые раскаты.

Рейнольдс знал, что в его распоряжении остаются секунды. Стоит человеку шевельнуться, лениво повернуть голову на пару дюймов влево, и… он будет схвачен. Да и другой часовой, находящийся всего в нескольких ярдах в стороне, обязательно схватит его лучом своего фонаря, когда будет проходить мимо арки. Сразу три варианта лихорадочно обдумывал Рейнольдс. Было только три выхода для него. Он может повернуться и убежать, имея неплохую возможность исчезнуть в снегу и темноте, но тогда усилят охрану отеля и у него не останется и шанса увидеться со старым Дженнингсом… Он мог бы убить обоих часовых. Он никогда не сомневался в своих возможностях сделать это. Он бы их безжалостно уничтожил, если бы возникла необходимость. Но как избавиться от мертвых тел? И если их обнаружат в то время, когда он еще будет находиться в «Трех коронах», то он никогда оттуда не выйдет живым. Оставался третий выход, дающий хоть какие–то надежды на успех. На дальнейшее обдумывание времени не оставалось. Чего тянуть!

Он вытащил пистолет, крепко сжал рукоятку обеими руками, тыльную сторону левой ладони сильно прижал к арке, чтобы не дрогнула рука. Глушитель, навинченный на конец ствола, мешал точно прицелиться, снегопад удваивал эту трудность, но единственную возможность следовало использовать. Солдат с фонариком находился в стороне, примерно в десяти футах. Охранник в будке откашливался, перед тем как сделать своему товарищу какое–то замечание. В этот миг Рейнольдс медленно нажал на спусковой крючок. Раздался мягкий звук – «плоп», пистолет с глушителем выстрелил, и все остальное потонуло в хлопке фонаря над входом, разлетевшемся на тысячи кусочков. Посыпались осколки стекла, ударяясь о стену и будку и бесшумно падая в снег. Для охранника в караульной будке глухой хлопок пистолета с глушителем слился со звоном разбитого стекла. Человеческий слух не способен был отделить эти звуки один от другого – слышался лишь громкий звук.

Часовой уже бежал через двор к дальнему входу, а охранник с фонариком бежал рядом с ним.

Рейнольдс был рядом. Он миновал караульную будку, резко повернул направо, легко пронесся по дорожке, протоптанной в девственном снегу ходившим кругами часовым, миновал одну пожарную лестницу, повернул, бросился в сторону и подпрыгнул, ухватившись за поручень другой. На миг он почувствовал опасность, когда пальцы стали соскальзывать с холодной гладкой стальной арматуры. Он отчаянно напрягся и удержался за поручень, подтянулся, схватился за ступеньку. Через мгновение он стоял на первом пролете пожарной лестницы. Снег на ступеньках оставался таким же чистым и белым, никто не наступал тут на него.

Шагая через несколько ступенек сразу, он добрался до второго пролета, находившегося на уровне второго этажа. Согнулся, присел на корточки, сжался, стараясь сжаться до как можно меньших размеров, потому что охранники неторопливо возвращались к арке, разговаривая друг с другом. Они были убеждены, как понял Рейнольдс из их беседы, что горячее стекло треснуло на морозе, и не считали более необходимым беспокоиться о происшедшем. Рейнольдс не был этим удивлен. Пуля, отрикошетившая от крепких стен, вряд ли оставила какой–либо след. Она лежит, наверное, под плотным снежным ковром и будет, лежать там еще много дней. На их месте он, возможно, и сам подумал бы так же. На всякий случай охранники обошли вокруг стоявших машин, посветили фонариком по нижним пролетам пожарных лестниц, и к тому времени, когда они закончили свой поверхностный осмотр, Рейнольдс уже был на платформе, находящейся на уровне третьего этажа, перед двойными деревянными дверьми.

Он попытался их открыть, осторожно и напористо но те были заперты изнутри. Иного он ничего и не ожидал. Медленно, с чрезвычайной осторожностью, потому что руки онемели, а малейший звук мог его выдать, он вынул нож, без щелчка освободил лезвие из рукоятки, всунул его в щель между дверьми и нажал вверх. Буквально в считанные секунды он оказался внутри здание и уже закрывал за собой стеклянные двери.

В помещении было совершенно темно, но вытянутые руки скоро подсказали ему, где он находится. Тяжелая прохладная поверхность, кафель на стенах, мраморные раковины, хромированные ручки могли быть только в ванной. Он бесшумно задернул занавески. У охранников во дворе не будет причин волноваться, если зажжется свет. Точно так же он мог появиться в любом другом номере. Поэтому он прошел к двери и включил свет.

Большая комната со старомодной ванной. Три стены покрыты кафелем. У одной – два больших бельевых шкафа. Рейнольдс не стал тратить время на осмотр. Он прошел к раковине, открыл кран, пока не наполнил раковину горячей водой, и опустил руки в воду. Этот действенный метод восстановления кровообращения в онемевших и замерзших руках, хотя и болезненный, но зато быстрый, был сейчас для Рейнольдса очень кстати. В пальцы словно вонзились тысячи иголок. Он высушил руки, вынул автоматический пистолет, выключил свет, открыл дверь и выглянул в нее. Обнаружилось, он оказался в конце длинного коридора, покрытого роскошным ковром, как это и положено в отеле, которым управляет АВО. По обеим сторонам коридора шли двери. Прямо напротив располагался номер пятьдесят шестой, следующий был пятьдесят седьмым. Ему повезло. Случай привел его прямо в то крыло здания, где в данный момент находился Дженнингс и, вероятно, с ним еще горстка ученых высшего класса. Когда же взгляд его достиг конца коридора, он напрягся и отпрянул от двери, бесшумно закрыв ее за собой: поздравления самому себе были несколько преждевременными, мрачно подумал он. Невозможно было спутать стоящую, и заложившую руки за спину фигуру в форме в дальнем конце коридора, и смотревшую в покрытое изморозью окно – охранника АВО мало с кем можно спутать.

Рейнольдс уселся на край ванны, закурил сигарету и стал размышлять, какой следующий шаг надлежит сделать. Конечно, нужно спешить, но положение не столь отчаянное, чтобы поступать необдуманно. На этой стадии скоропалительный шаг может всему повредить.

Охранник, по всей вероятности, будет находиться там, где находится. Так же очевидно, что он, Рейнольдс, не может пройти в номер пятьдесят девятый до тех пор, пока в коридоре находится охранник. Вот задача. Убрать охранника… Подкрасться к нему по ярко освещенному коридору длиной в сто двадцать футов. Существуют разные способы самоубийства, но мало какие из них являются более глупыми. Охранник должен прийти к нему сам. Прийти, ничего не подозревая. Внезапно Рейнольдс усмехнулся, погасил сигарету и быстро встал. Граф, подумал он, оценил бы это.

Он снял шляпу, пиджак, рубашку, галстук, швырнул их в ванную, пустил горячую воду, взяв кусок мыла, намылился, покрыв лицо толстым слоем белой пены до самых глаз. Ему известно, что его словесный портрет выдан каждому полицейскому и сотруднику АВО Будапешта. Он тщательно вытер руки, взял в левую руку пистолет, накинул на него полотенце и открыл дверь. Негромко окликнул охранника, но голос очень отчетливо прозвучал в коридоре. Охранник сразу повернулся, привычно хватаясь за кобуру, но сдержал движение, увидев всего в мыле и пене человека, который жестикулирует ему на другом конце коридора. Открыл рот, собираясь что–то сказать, но Рейнольдс универсальным жестом прижатого к губам пальца торопливо указал ему, чтобы тот молчал. Секунду охранник колебался, но увидев, что Рейнольдс энергично призывает его жестами, побежал по коридору, бесшумно касаясь резиновыми подметками ботинок толстого ковра. Когда он подбежал к Рейнольдсу, в руке его уже был пистолет.

– На пожарной лестнице снаружи человек, – прошептал Рейнольдс, нервно теребя полотенце, и, незаметно переложив пистолет, взялся за ствол правой рукой. – Он пытается открыть дверь и войти.

– Вы в этом уверены? – хриплым шепотом спросил охранник. – Вы его видели?

– Я видел его, – дрожащим от нервного возбуждения голосом повторил он. – Но он не может заглянуть внутрь. Занавески опущены.

Глаза охранника сузились, а толстые губы растянулись в улыбке почти волчьего предвкушения. Только небу известно, какие бешеные мечты о славе и продвижении по службе крутились в этот миг в его голове. О чем бы он ни думал, но только не о подозрительности и осторожности. Он отодвинул Рейнольдса в сторону, раскрыл дверь в ванную комнату, а Рейнольдс, освобождая руку от полотенца, прошел вслед за ним. Удар по затылку… Он поймал падающее тело охранника и осторожно опустил на пол. Открыть шкаф с бельем, разорвать пару простыней, связать лежавшего без сознания охранника и забить кляп в рот, поднять, запихнуть в шкаф и запереть – на все это тренированным рукам Рейнольдса потребовалось только две минуты.

Еще через пару минут со шляпой и перекинутым через руку плащом, очень сильно смахивая на идущего в гости посетителя отеля, Рейнольдс стоял у номера пятьдесят девять. У него в запасе было полдюжины ключей–отмычек вместе с четырьмя полученными от управляющего отеля, в котором остановился он сам, – ни один из ключей не подходил.

Рейнольдс замер от неожиданности. Это было непредвиденным, чего он никак не ожидал. Он бы мог гарантировать вход в двери любого отеля с этими ключами, но рисковать сейчас и выламывать дверь он не мог. Высаженный силой замок уже не закроешь. Если сопровождающий профессора охранник увидит открытую дверь, которую он запирал, то немедленно что–то заподозрит и произведет обыск.

Рейнольдс двинулся к следующей двери. По обеим сторонам коридора только каждая вторая дверь имела номер. Вполне логично было предположить, что двери без номеров ведут в ванные комнаты, соединяющиеся с каждым номером. Русские бронировали своим известнейшим ученым лучшие номера, создавали удобства, которые в других, более цивилизованных странах обычно предоставляются кинозвездам, аристократии и сливкам общества.

Естественно, и эта дверь тоже была заперта. В таком оживленном отеле коридор не мог оставаться пустым на неопределенно долгое время. Рейнольдс вставлял и вытаскивал ключи из замка со скоростью и ловкостью артиста. Снова ему не повезло. Он достал фонарик, опустился на колени и уставился в щель между дверью и косяком. Тут ему повезло. Большая часть дверей в континентальной Европе навешивается на косяк, и язычок замка остается недоступным. Но в данном случае дверь входила в косяк. Рейнольдс быстро достал из бумажника длинную пластинку жесткого целлулоида. В некоторых странах обнаружение такого предмета у грабителя стало бы достаточным поводом, чтобы поставить его перед судьей по обвинению в обладании орудием взлома. Он просунул целлулоидную пластинку между дверью и косяком, взялся за ручку, потянул дверь на себя, поворочал пластинкой из стороны в сторону, ослабил дверь, толкнув ее назад. Замок громко щелкнул, и мгновенно Рейнольдс оказался внутри.

Помещение оказалось именно ванной комнатой, повторяющей в деталях ту, которую он только что покинул, лишь положение дверей было различным. Двойной шкаф для белья оказался справа, когда он вошел во вторые двери. Он открыл этот шкаф, увидел с одной стороны полки, а другая половина шкафа была пустой. Во всю длину в дверцу вделано было зеркало. Закрыв шкаф, отметил, что в нем удобно будет спрятаться. Но он надеялся, что укрытие ему не понадобится.

Он прошел к двери, ведущей из ванной комнаты в спальню, и посмотрел в замочную скважину. Там было темно. Дверь открылась, когда он нажал на ручку, и он вступил в темноту, быстро обшаривая помещение узким лучом фонарика. Пусто. Подошел к окну и, убедившись, что никакой свет не будет замечен сквозь закрытые жалюзи и тяжелые шторы, перешел к другой двери, включил свет и повесил шляпу на ее ручку, чтобы нельзя было подглядеть в замочную скважину.

Рейнольдс имел немалый опыт в обыскивании помещения. Ему потребовалась всего минута, чтобы тщательно осмотреть картины и потолки, убедиться, что нигде нет отверстий для подглядывания. И всего за двадцать секунд он нашел обязательный микрофон, спрятанный за решеткой вентилятора над окном. После этого он сосредоточил внимание на ванной комнате. Осмотр ее занял секунды. Ванна была встроенной, и потому за ней ничего нельзя было спрятать. Ничего не обнаружилось и за раковиной, и за шкафчиком, и за занавесками душа. Старомодный душ крепился болтом к потолку.

Он как раз задергивал занавеску, когда услышал в коридоре приближающиеся шаги, всего в нескольких футах. Звук шагов, конечно, заглушал толстый ковер. Он пробежал в комнату, выключил свет. Шли явно два человека. Он это слышал, слышал их голоса и надеялся, что голоса заглушат щелчок выключателя. Он снял шляпу с ручки, быстро прошел в ванную комнату, закрыл за собой дверь почти полностью и приготовился наблюдать в образовавшуюся щель между косяком и комнатой. Ключ повернулся в замке, и в номере появился профессор Дженнингс. С ним вошел, еле держась на ногах, высокий, могучий человек в коричневом костюме. Был ли то сотрудник АВО, назначенный охранять профессора, или просто коллега Дженнингса, определить невозможно. Но одно было достаточно ясно: он принес с собой бутылку и два стакана, значит, намеревался остаться надолго.

Глава 5

Рейнольдс держал в руке пистолет, но даже не осознавал этого.

Если спутник Дженнингса захочет посетить ванную комнату, то Рейнольдсу не останется времени, чтобы спрятаться в большом шкафу. А когда его обнаружат, Рейнольдсу останется один выбор: ведь встреча с охранником, живым или мертвым, отрезает ему возможность еще раз вернуться в отель. Для безопасности он должен был предположить, что с профессором пришел охранник. Значит, не представляется никакого шанса вступить в контакт с Дженнингсом. Он понимал, что старый профессор должен уйти с ним этой ночью, хочет он того или нет, но Рейнольдс понимал также и невозможность выйти незамеченным из отеля «Три короны» с не желающим того человеком, которого придется вести под дулом пистолета. Да и по враждебным темным улицам Будапешта вряд ли он мог пройти с таким пленником хоть какое–то значительное расстояние.

Но пришедший с Дженнингсом человек не сделал попытки войти в ванную комнату. Вскоре стало очевидным, что это не охранник. Дженнингс, как казалось со стороны, был явно в дружеских отношениях с этим человеком, называл его Джозефом и обсуждал с ним по–английски настолько специфические научные вопросы, что Рейнольдс даже приблизительно не мог понять, о чем идет речь. Вне всякого сомнения, это коллега–ученый. У Рейнольдса вызвало удивление, что русские позволили двум ученым, одному из них иностранцу, вести свободный спор о таких предметах. Затем он вспомнил о скрытом микрофоне и больше не удивлялся. Сначала больше говорил человек в коричневом костюме, что тоже заставляло немало удивляться, так как Гарольд Дженнингс слыл разговорчивым человеком, и настолько, что иной раз это доходило до степени нескромной болтливости. В дверную щель Рейнольдс увидел, что Дженнингс сильно отличался от того человека, чью фигуру и лицо он запомнил по сотням фотографий. За два года отсутствия в Англии он изменился, пожалуй, больше, чем за десять предыдущих лет. Он казался меньше, каким–то осунувшимся, а на месте пышной копны белых волос осталось всего несколько прядей, едва прикрывавших лысеющую голову. Лицо покрывала нездоровая бледность, и только темные, глубоко сидящие глаза на покрытом глубокими морщинами исхудавшем лице не утратили огня и властности. Рейнольдс улыбнулся, сидя в темной комнате, подумал: что бы русские ни сделали с этим стариком, они не сломили его духа, такого ожидать было бы слишком.

Рейнольдс посмотрел на свои светящиеся часы, и Улыбка слетела с его губ. Время шло неумолимо. Он должен встретиться с Дженнингсом наедине, и как можно быстрей. С полдесятка вариантов, как это сделать, промелькнули перед ним буквально за минуту, но все они не годились, пришлось от них отказаться, как от нереальных или слишком опасных: он не должен рисковать. Несмотря на внешнюю дружелюбность человека в коричневом костюме, он был русским, и к нему необходимо было относиться как к врагу.

Наконец он придумал вариант, который мог иметь какие–то шансы на успех. Конечно, этот вариант тоже был уязвим, мог провалиться так же легко, как и успешно пройти. Но рискнуть было надо. Он бесшумно прошел в ванную комнату, взял кусок мыла, тихо прошел обратно, к большому шкафу, открыл зеркальную дверцу и стал писать на стекле.

Ничего у него не выходило. Сухое мыло скользило по поверхности зеркала и почти не оставляло следов. Рейнольдс беззлобно выругался, неслышно перешел к раковине, очень осторожно повернул кран, потекла тоненькая струйка воды. Он подержал в воде мыло, после чего оно стало писать на стекле так, как ему хотелось. Четкими большими буквами он начертал:

«Я из Англии, избавьтесь поскорее от сво го друга».

Бесшумно, стараясь, чтобы дверь не щелкнула, он открыл дверь ванной комнаты и выглянул в коридор. Коридор был пуст. Всего два шага до двери номера Дженнингса, тихий быстрый стук по деревянной притолоке, и он так же бесшумно вернулся обратно, как и выходил. Он поднял с пола фонарик.

Человек в коричневом костюме уже встал и подошел к выходу, когда Рейнольдс выглянул из полуоткрытой двери в ванную, прижав к губам палец и посигналив фонариком прямо в глаза Дженнингсу какую–то долю секунды. Этого было вполне достаточно. Дженнингс поднял глаза, вздрогнул, увидев в дверях лицо. Предупреждение Рейнольдса о молчании не смогло полностью подействовать. От неожиданности профессор вскрикнул. Человек в коричневом костюме оглянулся около открытой двери, недоуменно осмотрев коридор.

– Что–то не так, профессор?

Дженнингс кивнул:

– Это все моя проклятая голова. Вы же знаете, как она беспокоит меня… Там никого?

– Никого. Совершенно никого. Я бы мог поклясться… Вы плохо выглядите, профессор Дженнингс.

– Да. Извините меня. – Дженнингс растерянно улыбнулся и поднялся на ноги. – Полагаю, мне нужно немного воды и мои таблетки от мигрени.

Рейнольдс спрятался в шкафу за приоткрытой дверцей. Едва он увидел, как Дженнингс зашел в комнату, он тотчас широко распахнул ее. Дженнингс не мог не увидеть зеркало с написанной на нем строчкой. Он еле заметно кивнул, предупреждающе взглянул на Рейнольдса и спокойно прошел к раковине. Для старого человека, не привыкшего к такого рода неожиданностям, это было образцом выдержки.

Рейнольдс верно понял предупреждающий взгляд профессора и едва успел закрыть дверцу шкафа, как гость Дженнингса уже был в ванной комнате.

– Может быть, вызвать врача отеля? – обеспокоенно спросил он. – Тот с удовольствием вам поможет.

– Нет, нет. – Дженнингс проглотил таблетку и запил ее глотком воды. – Я знаю свою проклятую мигрень лучше любого доктора. Нужно выпить три вот эти таблетки и три часа полежать в полной темноте. Я действительно очень сожалею, Джозеф, наш спор ведь только начинал становиться интересным. Но если… вы меня извините…

– Конечно, конечно. – Спутник являл собой воплощение сердечности и понимания. – В любом случае мы должны все сделать, чтобы вы были здоровы и хорошо себя чувствовали к началу конференции в понедельник, на которой вам предстоит произнести вступительную речь. – Еще несколько проявлений симпатии, слова прощания, и человек в коричневом костюме ушел.

Дверь в номер щелкнула и закрылась, и в отдалении послышался легкий звук удаляющихся шагов. На лице Дженнингса отразилась смесь негодования и отчаяния. Он попытался что–то сказать, но Рейнольдс поднял руку останавливающим жестом, подошел к двери в номер, запер ее, вынул ключ, вставил его в дверь между коридором и ванной, обнаружив, что тот подходит, замкнул ее и закрыл дверь между ванной и номером. Только после всего этого он вынул портсигар, предложил профессору, который на это просто махнул рукой.

– Кто вы? Что вы делаете в моем номере? – тихо, но с явным страхом спросил профессор.

– Меня зовут Майкл Рейнольдс. – Он выдохнул облако сигаретного дыма, чувствуя, что ему необходимо покурить для успокоения. – Я покинул Лондон всего двое суток назад. Мне бы хотелось поговорить с вами, сэр.

– Тогда, черт побери, почему мы не можем поговорить в моем номере? – Дженнингс повернулся, чтобы уйти, но тут же дернулся назад, потому что Рейнольдс схватил его за плечо.

– Только не в номере, сэр, – отрицательно покачал головой Рейнольдс, – там, за вентиляционной решеткой над окном, – скрытый микрофон.

– Там… что? Откуда вы это знаете, молодой человек? – Профессор весь подался к Рейнольдсу.

– Я осмотрел номер перед вашим приходом, – извиняющимся тоном пояснил Рейнольдс. – Я появился буквально за минуту до вас.

– И вы нашли микрофон за такое короткое время? – Дженнингс не поверил и проявил бестактность, не скрывая этого.

– Я нашел его сразу. Это моя работа: знать, где искать подобные штуковины.

– Конечно, конечно. Кем вы еще можете быть? Агенты разведки, агенты контрразведки, все эти чертовы шпионы для меня одно и то же. Во всяком случае, из британской секретной службы.

– Популярная, хотя и ошибочная…

– Да, «розы называются иначе»! – Чего бы ни страшился этот маленький человек, определенно, он боялся не за себя. Огонь, о котором он так много слышал, горел в нем так же ярко, как и раньше. – Чего вы хотите, сэр?

– Вас, – спокойно ответил Рейнольдс. – Точнее, этого хочет британское правительство. Меня попросило британское правительство передать вам самое сердечное приглашение и выдвинуть самые…

– Необычно вежливо, должен сказать, со стороны британского правительства, я ожидал этого. Уже давно ожидал. Мои наилучшие пожелания британскому правительству, мистер Рейнольдс, и передайте ему от меня, чтобы оно шло к черту. Может быть, когда они туда доберутся, то найдут кого–то, кто поможет им строить их адские машины, но только не я.

– Страна нуждается в вас, сэр. И нуждается отчаянно.

– Последний призыв, самый возвышенный из всех! – с открытым презрением сказал старик. – Замшелый национализм. Дешевые фразы пустоголовых людей, привыкших размахивать флагами вашего фальшивого патриотизма, который в нашем мире годится разве что для детей, мистер Рейнольдс. Слабоумные карьеристы и те, кто целиком живет во имя войны, они так говорят. А я хочу работать только для мира во всем мире.

– Очень хорошо, сэр! – Дома, криво усмехнувшись, подумал Рейнольдс, серьезно недооценили доверчивость Дженнингса или недооценили тонкость русской идеологической обработки. В подобной обстановке слова звучали отдаленным эхом чего–то такого, о чем недавно говорил Янчи. Он посмотрел на Дженнингса. – Решение, конечно, целиком остается за вами.

– Что?! – Дженнингс удивился и не мог этого скрыть. – Вы это принимаете? Вы принимаете это так легко, хотя вам пришлось преодолеть такое расстояние?..

Рейнольдс пожал плечами.

– Я только посыльный, доктор Дженнингс.

– Посыльный? А что бы произошло, согласись я на ваше нелепое предложение?

– Тогда, конечно, я бы сопроводил вас обратно в Британию.

– Вы бы?.. Мистер Рейнольдс, вы соображаете, что говорите? Вы соображаете, что вы… что вам нужно было бы вывезти меня из Будапешта, из Венгрии через границу?.. – Он говорил все понижая и понижая голос, а когда поднял глаза на Рейнольдса, в них запечатлелся страх. – Вы не обычный посыльный, мистер Рейнольдс, – прошептал он. – Подобные вам люди никогда не являются просто посыльными. – Со внезапной ясностью до старика дошло, и рот его превратился в тонкую белую линию. – Вам никогда не давали задания приглашать меня в Британию. Вам приказали доставить меня обратно. Там не было никаких «если» или «возможно», не так ли, мистер Рейнольдс?

– Не кажется ли вам это довольно глупым, сэр? – спокойно ответил Рейнольдс. – Даже если я в своем положении мог бы позволить себе применить по отношению к вам принуждение, то оказался бы настоящим глупцом, если бы воспользовался подобным приемом. А я ведь не в таком положении. Ну, скажем, мы бы вытащили вас обратно в Британию со связанными руками и ногами. Но там–то не нашлось бы способа заставить вас работать против вашей собственной воли. Давайте не будем смешивать размахивающих флагами с секретной полицией страны–сателлита.

– Я ни на секунду не мог подумать, что вы сможете применить прямое насилие, чтобы доставить меня домой. – Страх все еще светился в глазах старика, страх и сердечная боль. – Мистер Рейнольдс, моя… моя жена еще жива?

– Я видел ее за два часа до своего вылета из лондонского аэропорта. – В каждом произнесенном Рейнольдсом слове была спокойная искренность, а ведь он никогда в жизни не видел миссис Дженнингс. – Она держится. На мой взгляд.

– Можете вы сказать, что она находится в критическом состоянии?

Рейнольдс пожал плечами.

– Ну, судить об этом – дело врачей.

– Ради Бога, человек, не мучайте меня. Что говорят доктора?

– Она все время находится в сознании. У нее небольшие боли, и она очень слаба. И если быть грубо откровенным, она может скончаться в любой момент. Мистер Бэтхерст говорит, что она просто утратила волю к жизни.

– Боже мой, Боже мой! – Дженнингс отвернулся и уставился невидящим взглядом в замерзшее стекло. Но он скоро повернулся с искаженным лицом и наполненными слезами темными глазами. – Я не могу поверить этому, мистер Рейнольдс. Я просто не могу этому поверить. Это невозможно. Моя Катерина всегда была борцом. Она всегда была…

– Вы не хотите верить этому, – прервал его Рейнольдс с холодной жестокостью. – Не важно, как вы себя обманываете, если это успокаивает вашу совесть, вашу драгоценную совесть, позволяющую вам продавать собственный народ со всеми потрохами в обмен на болтовню о сосуществовании. Вы чертовски хорошо знаете, что у вашей жены не осталось ничего, для чего ей стоит жить. Даже не осталось мужа и сына, которые для нее потеряны навсегда за «железным занавесом».

– Как вы осмеливаетесь говорить…

– Меня от вас тошнит. – Рейнольдс мгновенно ощутил вспышку презрения к себе оттого, что так поступает с этим беззащитным стариком, но он ее сразу же подавил. – Вы стоите здесь, произносите благородные речи, держитесь за свои замечательные принципы, а ваша жена в это время умирает в лондонском госпитале. Она умирает, доктор Дженнингс, и вы убиваете ее точно так же, словно стоите у ее постели и душите собственными руками.

– Прекратите! Прекратите! Ради Бога, прекратите! – Дженнингс зажал уши ладонями и горестно качал головой, как отчаявшийся человек. Он провел руками по лбу. – Вы правы, Рейнольдс. Только небо знает, как вы правы. Я отправлюсь к ней завтра, но дело не только в этом. – Он сокрушенно покачал головой. – Как вы можете просить незнакомого вам человека делать выбор между находящейся в безнадежном состоянии женой и единственным сыном? Мое положение невозможно. У меня есть сын…

– Мы знаем все о вашем сыне, доктор Дженнингс, мы не совсем уж так бесчеловечны, – тихо и убежденно проговорил Рейнольдс. – Вчера Брайан был в Познани. Сегодня днем он будет в Штеттине, а завтра утром – в Швеции. Мне только нужно получить по радио подтверждение из Лондона, и мы можем отправляться. Безусловно, в ближайшие сутки.

– Я не верю этому, я не верю этому. – Надежда и недоверие боролись на старом и морщинистом лице, ставшем от этого еще более жалким. – Как вы можете говорить…

– Я ничего не могу доказать и не обязан ничего доказывать, – устало ответил Рейнольдс. – Со всем уважением к вам, сэр, но что, черт побери, случилось с вашим могучим интеллектом? Вы, конечно, знаете, что правительство хочет только одного: чтобы вы снова работали на него. И вы знаете, кроме того, что им известен ваш строптивый характер. И вы знаете, что, если вы вернетесь домой и обнаружите, что ваш сын по–прежнему остается пленником в России, правительство никогда не сможет заставить, вас на него работать, пока вы живы. А это самое последнее, чего бы им хотелось.

Медленно проникался Дженнингс сознанием того, о чем сообщил ему Рейнольдс. И когда проникся, то это отложилось в нем глубоко и прочно. Рейнольдс видел, как новые чувства на глазах завладели душой профессора и тут же отразились на его лице. Видел, как решительность постепенно сменяет беспокойство, печаль и страх, и ему захотелось вдруг рассмеяться вслух от наступившего чувства облегчения, ощущения того, что напряженность в его душе от исхода этой операции была сильнее, чем он предполагал. Дело было сделано. Еще пять минут, еще несколько вопросов, и профессор, окрыленный надеждой увидеть жену и сына в ближайшие несколько дней, готов будет бежать в эту же ночь, сию минуту, так, что его надо, может быть, будет сдерживать. Рейнольдс настойчиво объяснил, что нужно все продумать, и еще важнее сначала получить известие о побеге Брайана. Это немедленно вернуло Дженнингса на землю. Он согласился ожидать дальнейших указаний, повторил несколько раз адрес дома Янчи, пока не заучил его наизусть, согласился никогда не пользоваться этим адресом, только в чрезвычайных обстоятельствах. Полиция могла уже засечь этот дом, насколько понимал Рейнольдс. Профессор обещал продолжать работу и вести себя как обычно.

За то короткое время, что они пробыли вместе, настолько глубоко изменилось его отношение к Рейнольдсу, что он попытался даже убедить его выйти с ним из отеля «Три короны», но Рейнольдс отказался. Было всего половина восьмого, и у него оставалось еще много времени до встречи в кафе «Белый ангел», но он слишком долго уже в этот вечер испытывал судьбу. В любой момент спрятанный в шкафу, связанный охранник мог прийти в себя, начать колотиться в дверь, или проверяющий начальник мог прийти и обнаружить его отсутствие. Он ушел немедленно через окно номера профессора с помощью пары связанных вместе простыней, позволивших ему достаточно низко спуститься, чтобы иметь возможность ухватиться за подоконник окна первого этажа. Еще до того, как Дженнингс поднял вверх простыни и закрыл окно, Рейнольдс уже бесшумно спрыгнул на землю и исчез в темноте и снеге.

* * *

Кафе «Белый ангел» находилось на восточном берегу Дуная, в районе Пешта, напротив острова Святой Маргариты. Рейнольдс вошел в промерзшие двери кафе, когда колокол ближайшей церкви пробил восемь раз. Удары колокола глухо донеслись сквозь снежную пелену.

Контраст между внешним миром перед вращающимися дверями и внутренней обстановкой был резкий и полный. Один шаг через порог – и снег, холод, промозглая тьма и молчаливая пустота безжизненных улиц Будапешта волшебным образом превращались в тепло, яркий свет, веселье, взрывы смеха, разноголосье. Здесь, в битком набитом, прокуренном зале маленького кафе, мужчины и женщины находили выход своему естественному стремлению к общению и желанию отрешиться от железных реальностей внешнего мира. Сначала удивленный Рейнольдс просто обомлел от всего этого шума и гама, от этого оазиса света и тепла в мрачной серости полицейского государства. Но он сразу же сообразил, что коммунисты – неплохие психологи – должны с неизбежностью не только разрешать существование подобных мест, но и положительно поощрять их. Если люди хотят собираться в компании, общаться друг с другом, невзирая на все запреты, они так и делают, то намного лучше для самого государства, чтобы они собирались открыто, пили кофе, вино, портер под внимательным взглядом некоторых доверенных слуг государства, чем они то же самое будут делать тайно, по углам, вынашивать заговоры против режима. Отличные предохранительные отдушины, сухо подумал Рейнольдс. Он остановился на миг у входа и не спеша двинулся вперед. Два стола возле входа были сплошь заняты русскими солдатами, которые пели, смеялись и стучали от удовольствия стаканами по столам. Они довольно безобидны, решил Рейнольдс. Именно поэтому кафе было избрано для встречи. Никто не станет искать западного шпиона в питейном заведении для русских солдат. Это были первые русские, каких видел в своей жизни Рейнольдс, и он счел за лучшее не болтаться вблизи них.

Поэтому прошел в глубь кафе и увидел ее почти сразу, сидевшую в одиночестве за маленьким столиком на двоих. Одета она была в перехваченное поясом пальто с капюшоном, описанном управляющим отеля, но сейчас капюшон был откинут, пальто у шеи расстегнуто. Их взгляды встретились, но она не подала и виду, что узнала его. Рейнольдс сразу же оценил ее осторожность. Поблизости было с полдюжины столов, за которыми пустовало несколько свободных мест. Он остановился в раздумье, за каким из них устроиться, чтобы сидящие не обратили на него внимания. Потом он подошел к столу Юлии:

– Позволите сесть за ваш столик?..

Она взглянула на него, подчеркнуто показав взглядом на маленький пустой столик в углу, опять посмотрев на него, и демонстративно отвернулась, ничего не сказав.

Рейнольдс услышал сдавленное фырканье за спиной, когда садился. Столик он при этом подвинул поближе к ней. Усевшись, спросил шепотом:

– Что–то не так?

– За мной следят. – Она повернулась к нему с враждебным и неприветливым видом.

Клянусь небом, подумал Рейнольдс, она знает, как себя вести.

– Он здесь? – спросил он, и она еле заметно кивнула. – Где?

– На скамейке у двери, возле солдат.

Рейнольдс даже не пытался взглянуть в ту сторону.

– Опишите его.

– Среднего роста, в коричневом плаще, без шляпы, узкое лицо с черными усиками. – Она выглядела все еще неприветливо, и этот вид резко контрастировал с ее словами.

– Мы должны избавиться от него, но не здесь, на улице. Выходите первой, я следом. – Он протянул руку, потрепал легонько ее плечо, наклонился и осклабился. – Я пытаюсь вас подцепить. Вроде бы я сделал вам непристойное предложение. Как вы отреагируете?.. – сказал он громко.

– Вот так. – Она размахнулась свободной рукой и внезапно дала Рейнольдсу такую громкую пощечину, что на миг все в кафе перестали шуметь.

Все поглядели в их сторону, а Юлия, схватив сумку и перчатки, встала и быстро пошла к выходу, не глядя по сторонам. Как по команде, снова послышались смех и разговоры. Рейнольдс знал, что смеялись над ним. Он поднял руку и потрогал пылающую от пощечины щеку. Молодая девушка, раздраженно подумал он, разыграла сцену с излишней натуральностью. Поморщившись, он покачнулся на месте, и как раз вовремя, чтобы увидеть опустевшую крутящуюся дверь, в которую только что вышла девушка, и человека в коричневом плаще, спокойно поднявшегося со своего места у двери, бросившего предварительно на стол мелочь. Коричневый плащ последовал за девушкой, не дав крутящейся двери даже остановиться. Рейнольдс тоже был на ногах; приняв обиженный вид, он демонстративно подчеркивал своим уходом, что не желает оставаться там, где его опозорили. Он знал, что все глядят на него. Он поднял воротник пальто, и опустил поля шляпы, и опять услышал смешки в свой адрес. Когда он подошел к двери, крепкий русский солдат с раскрасневшимся от смеха и выпивки лицом поднялся, что–то сказал Рейнольдсу, похлопав того по спине достаточно сильно, чтобы Рейнольдс ускорил шаг, и согнулся пополам от смеха над своей собственной остротой. Чужой для русских, незнакомый с русскими обычаями, Рейнольдс не имел понятия, как в таких случаях он должен реагировать: испугаться или разозлиться. Он сдержался, ограничившись гримасой, которая выражала нечто среднее между овечьей улыбкой и волчьим оскалом, сделал шаг в сторону и поспешил выйти из кафе.

Снегопад прекратился, и не представляло труда заметить как девушку, так и следившего за ней человека. Свернув влево от кафе, они медленно шли по улице, Рейнольдс последовал за ними, стараясь держаться как можно дальше от человека в коричневом. Так они прошли ярдов двести, потом еще столько же, повернув при этом пару раз за угол. Юлия остановилась на трамвайной остановке, у магазинных витрин. Ее тень скользнула в дверь рядом с навесом от дождя трамвайной остановки. Рейнольдс проследовал мимо, присоединившись к девушке в этом стеклянном убежище.

– Он позади нас, в дверях. – Она нервно глянула через плечо. – Мы должны быть осторожными. Он из АВО.

– Уверен, все люди из АВО опасны только по виду, – грубо сказал Рейнольдс. – В нашем распоряжении не вся ночь. – Он задумчиво посмотрел на нее, потом поднял руки, схватил за воротник. – Предлагаю изобразить, как я вас буду душить. Это должно объяснить, почему вы не кричите, не зовете на помощь. У нас и так слишком пестрое общество.

Тень, которая следовала за Юлией, попалась на эту уловку. Нужно быть уж совсем бесчувственным, чтобы не попасться на нее. Следивший увидел, как мужчина и женщина, пошатываясь, вышли из–под навеса трамвайной остановки, как отчаянно сопротивлялась женщина, стараясь вырваться из рук, схвативших ее за горло, и не колебался. Он бесшумно побежал по утоптанному снегу с дубинкой в правой руке, замахнувшейся для удара. Но так же бесшумно, как бежал, он рухнул на мостовую, когда девушка предупреждающе вскрикнула, а Рейнольдс, обернувшись, ударил бегущего в солнечное сплетение и ребром ладони по шее. Рейнольдс проворно сунул в карман дубинку, которая представляла собой обшитую брезентом сплошную свинцовую трубку, усадил человека под навесом трамвайной остановки на стоящую там скамейку, взял девушку за руку, и они заспешили по улице дальше.

У Юлии от холода стучали зубы, и они должны были отыскать место, где бы могли поговорить без помех. Оставалось единственное такое место – открытое кафе.

И Юлия предложила пойти на остров Святой Маргариты. Часть его, как говорила она, была запрещена для посещения и проверялась патрулями с определенного времени, но к этому распоряжению все относились не слишком серьезно. Патрулировали остров обыкновенные полицейские, а не сотрудники секретной полиции и отличались от сотрудников АВО так же, как мел от сыра. Рейнольдс замерз, как и девушка, поэтому с готовностью согласился пойти сюда, на эту веранду у площадки с гранитными блоками и дорожно–ремонтными машинами, обслуживающий персонал которых исчез с наступлением холодов. Место это по своей уединенности показалось им идеальным.

Здесь Юлия рассказала о последних событиях, происшедших в доме Янчи. Двое неустанно наблюдавших за домом совершили одну ошибку, ставшую для них последней. Они стали слишком самоуверенны и решили, что могут прогуливаться непосредственно мимо гаража, а не по противоположной стороне улицы. И вот однажды, увидев приоткрытую дверь гаража, они позволили любопытству заглушить чувство осторожности и забрались туда. Там их ожидал Шандор. Кто они были, информаторы или кадровые сотрудники АВО, так и осталось невыясненным, ибо Шандор ударил их головами друг о друга несколько сильнее необходимого. Сейчас они находились под замком, запертые на ключ. И теперь Рейнольдс может не опасаясь посетить дом, обсудить окончательный план похищения профессора, но сделать это не ранее полуночи. Янчи особенно, подчеркивал это.

Рейнольдс, в свою очередь, поведал о том, что с ним произошло.

* * *

Юлия сильно дрожала. Рейнольдс удивленно смотрел на нее. На веранде летнего кафе, куда они забрели, было темно и тесно, но зато здесь можно было укрыться от холода и пронизывающего ветра. Через пальто он ощущал теплоту девичьего плеча у своей руки; Рейнольдс взял ее руки в свои, когда она сняла перчатки, чтобы растереть и как–то восстановить кровообращение. Но девушка вырвала руки, словно ее коснулся огонь.

– Что случилось? – озадаченно спросил Рейнольдс. – Пальцы все еще не согрелись?

– Не знаю… Да… конечно… я не замерзла… – Она поежилась. – Это от вас… Вы слишком жестоки… Я боюсь таких бесчеловечных людей.

– Боитесь меня? – недоверчиво спросил Рейнольдс. – Дорогое дитя, я бы не тронул и волоска на вашей голове.

– Не называйте меня ребенком! – воскликнула она с внезапным раздражением и тихо, спокойно добавила: – Я знаю, что вы этого не сделаете.

– Тогда… какого дьявола? В чем я провинился?

– Ни в чем. В этом все и дело. Это не то, что вы делаете, а то, что вы не делаете. Вы не показываете… Вы не проявляете ни чувств, ни эмоций, ни интереса или любопытства. О да! Вы достаточно заинтересованы в выполнении своей задачи. Но методы… то, как вы это делаете, для вас не имеет никакого значения, лишь бы выполнить задачу. Граф говорит, что вы просто машина, механизм для выполнения определенной работы, без всякого проявления человеческой индивидуальности. Он говорит, что вы единственный человек, которого нельзя напугать. Он таких людей опасается. Вообразите, Граф опасается!..

– Воображаю, – вежливо пробормотал Рейнольдс.

– Янчи сказал то же самое. Он утверждает, что вы и не смертны, и не находитесь вне морали, вы просто аморальны. Просто в вас заранее вложили пробританские и антикоммунистические установки, сами по себе не имеющие никакой цены. Он говорит, что ваш выбор убить или не убить решается не на основе правильности такого действия, а просто на основе рациональности, выгодности. Он считает, что вы такой же, как сотни молодых людей, каких он встречал в НКВД, в войсках СС и тому подобных организациях. Людей, которые слепо подчиняются и слепо убивают, не задаваясь вопросом, правильно это или нет. Единственная разница, говорит мой отец, в том, что вы не убьете кровожадно. Только одно это различие и есть.

– Я нахожу друзей, где бы я ни появлялся, – пробормотал в растерянности Рейнольдс.

– Ну вот. Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Вас нельзя касаться. Вот хотя бы сегодня вечером. Вы, как бесформенную кучу тряпья, швырнули человека в шкаф в отеле, связали и забили ему рот кляпом. Оставили его там задыхаться. Возможно, он там и задохнулся… Вы ударили другого и оставили его замерзать на снегу. При таком холоде он не протянет и двадцати минут. Вы…

– Я мог бы застрелить первого, – на этот раз спокойно ответил Рейнольдс, – у меня был пистолет, и с глушителем, как вам известно. И вы думаете, что этот парень с дубинкой не оставил бы меня замерзать на морозе, если бы ему удалось опередить меня?

– Вы просто прибегаете к софизмам… И, хуже всего, этот бедный старик – профессор… Вас не волнует ни один из ваших поступков, главное – чтобы он вернулся в Британию, не так ли?.. Теперь он думает, что его жена при смерти, а вы ведь знаете, как на самом деле обстоят дела, и доводите его чуть ли не до сумасшествия, беспокойство и горе его не знают границ!.. Вы заставляете его верить тому, чего нет на самом деле. Вы хотите внушить, что он будет виновен в ее смерти. Зачем, мистер Рейнольдс? Зачем?..

– Вы знаете зачем. Потому что я отвратительный, аморальный, лишенный каких бы то ни было эмоций механизм. Такой же, как чикагский гангстер, который беспрекословно выполняет все, что ему поручат. Вы только что утверждали это, не так ли?

– Я, наверное, напрасно трачу свои усилия, мистер Рейнольдс? – Ее ответ был каким–то ровным, безжизненным.

– Ни в коем случае, – усмехнулся в темноту Рейнольдс. – Могу вас слушать всю ночь. И уверен, что вы не говорили бы с такой откровенностью, если бы не предполагали существования некоторой доли надежды переубедить меня.

– Кажется, вы надо мной смеетесь? Да?

– Противный самодовольный тип, – признался Рейнольдс, взял ее внезапно за руку и прошептал: – Тише. И не шевелитесь.

– Что?.. – Только одно слово успело сорваться с ее губ, и Рейнольдс крепко закрыл рот Юлии ладонью.

Она стала непроизвольно вырываться, но сразу же затихла, тоже услышав скрип шагов по снегу. Они сидели замерев, чуть ли не дыша, пока три полицейских медленно проходили мимо заброшенной веранды летнего кафе по извилистой дорожке, вьющейся между пляжами, полянками и рощицами дубов.

– Кажется, вы утверждали, что эта часть острова Святой Маргариты всегда пустынна?.. – злым шепотом спросил он. – Что сюда зимой никто не приходит?..

– Так всегда было раньше, – пробормотала она. – Я знала, что полицейские здесь патрулируют, но не могла себе представить, что они доходят и сюда. Впрочем, в ближайший час они не вернутся, уверена в этом. Парк большой. Им потребуется немало времени на его обход.

– Вы действительно не предназначены для подобных испытаний, мисс Иллюрина, – тихо сказал он. – Для таких ситуаций годятся очень немногие люди. Вы ведь не потому находитесь здесь и ведете подобную жизнь, что это вам нравится?

– Нравится?! Господи, кому может нравиться такая жизнь! В ней нет ничего, кроме страха, голода и репрессий, а для нас это еще означает бесконечную смену жилья и постоянное опасение слежки: вдруг она уже идет за нами. Нужно быть все время начеку, чтобы не заговорить там, где нельзя, чтобы не заулыбаться в неподходящий момент.

– А вы, если бы представилась возможность, не перешли завтра на Запад?

– Да нет, нет, я не могу, не могу, понимаете?..

– Все дело в вашей матери?..

– Моя мать… – (Он почувствовал, как она невидяще уставилась в темноту.) – Моя мать мертва, мистер Рейнольдс.

– Мертва?.. – удивился он. – Но ваш отец этого не говорил.

– Знаю, что он этого не говорил, – нотки теплоты появились в ее голосе, когда она заговорила об отце. – Бедный дорогой Янчи! Он никогда не поверит в это. Она была мертва уже тогда, когда ее забирали. У нее был туберкулез, целиком было поражено одно легкое, она не прожила бы и пары дней после ареста. Но Янчи никогда этому не поверит. Он перестанет надеяться лишь тогда, когда перестанет дышать.

– Но вы поддерживаете в нем веру…

– Да. Я живу рядом с ним, потому что у Янчи, кроме меня, ничего не осталось в этом мире. Вот почему я не могу его покинуть. Но если бы я попросила его об этом, он завтра же переправил бы меня через австрийскую границу. Он не потерпел бы, чтобы я рисковала ради него своей жизнью, поэтому–то я и говорю ему, что жду возвращения матери.

– Понимаю… – Рейнольдс не знал, что сказать, и задумался, а мог бы сам поступить так, как эта девушка, если бы чувствовал то же, что и она. Он неожиданно вспомнил, что ему показалось, будто Янчи равнодушен к судьбе своей жены. – Ваш отец… и в самом деле разыскивал мать?..

– Вам кажется, что нет, верно? Он обычно, неизвестно почему, производит такое впечатление. – Она помолчала. – Вы этому не поверите… Никто этому не верит, но это так. В Венгрии девять концентрационных лагерей, и за последние восемнадцать месяцев Янчи побывал в пяти из них только ради поисков матери. Побывал… И, как понимаете, снова выбирался оттуда. Это кажется невероятным, скажите?

– Невероятно!.. – тихим эхом отозвался Рейнольдс.

– Он тщательно проверил тысячу… больше тысячи коллективных хозяйств. Вернее, тех, что были до Октябрьского восстания коллективными хозяйствами. Он не нашел ее и там. Он ее никогда не найдет, но он все время продолжает искать… Он будет продолжать ее искать, но так никогда и не найдет.

Что–то в ее голосе привлекло внимание Рейнольдса. Он протянул руку и легко дотронулся до ее лица. Щеки были мокрыми. Она не отвернулась.

– Я говорил, что подобная обстановка не для вас, мисс Иллюрина…

– Юлия. Просто Юлия. Вы никогда не должны произносить эту фамилию. Даже в мыслях не должны ее вспоминать… Почему я говорю вам все это?..

– Кто знает… Но скажите мне больше. Расскажите мне о Янчи. Я слышал о нем немного, но этого мало…

– Что я могу вам сказать? Вы говорите «немного»! Но столько же и я знаю о своем отце. Он никогда не говорит о прошлом. Он даже не станет объяснять, почему не хочет об этом говорить. Наверное, как я думаю, он живет ради людей и помогает всем тем, кто не может сам себе помочь. Это я однажды от него слышала. Думаю, его терзают воспоминания. Он слишком много потерял. И убивал слишком много…

Рейнольдс промолчал, а девушка продолжала:

– Отец Янчи был коммунистическим лидером Украины. Он был настоящим коммунистом и хорошим человеком. Вы можете быть одновременно и тем и другим, мистер Рейнольдс?.. В 1938 году все известные коммунисты Украины умерли в тайных пыточных камерах секретной полиции Киева. Тогда–то все и началось. Янчи казнил палачей и некоторых судей, но слишком многое было против него. Его схватили, отправили в Сибирь, шесть месяцев он провел в подвале транзитного лагеря во Владивостоке, ожидая, когда растают льды и его на пароходе отправят дальше. Полгода он провел в темноте и полной изоляции, не видя ни одного человеческого существа. Кормили его объедками, корками и помоями. Опускали еду через люк. Все охранники знали, кто он такой. Он должен был медленно, очень медленно умирать. Там не было одеяла, постели, а температура – намного ниже нуля. Последний месяц ему перестали давать воду, но Янчи выжил, облизывая наледь на железной двери своей камеры. Они начинали понимать, что Янчи уничтожить невозможно.

– Продолжайте, продолжайте. – Рейнольдс все еще крепко держал руку девушки в своей, но оба об этом забыли. – А после этого?..

– Потом пришел грузовой пароход и перевез его на Колыму. Никто не возвращается с Колымских гор, но Янчи вернулся. – В голосе девушки появился страх, когда она говорила то, о чем наверняка много думала. – Это было худшее время в его жизни. Он никогда не рассказывал, что там происходило. Но уверена, что на свете есть и еще кто–то живой, знающий о случившемся. Я только знаю, что порой он просыпается ночью с посеревшим лицом и повторяет: «давай… давай…» и «быстрей… быстрей…». Это что–то связанное с санками… он и сегодня не может слышать звук колокольчика на санях. Вы видели, что на руках у него нет пальцев. Пальцы – излюбленное место, за которое привязывали узников к аэросаням. Это прием НКВД или ОГПУ, как это тогда называлось. Иногда узников подтягивали слишком близко к аэросаням, и тогда их лица… – Она помолчала немного и продолжала дрожащим голосом: – Думаю, вы согласитесь, что Янчи повезло. Его пальцы. Только его пальцы… И его руки… Эти шрамы на его руках. Знаете, как они появились, мистер Рейнольдс?

Он покачал в темноте головой, и, казалось, Юлия почувствовала это движение.

– Волки, мистер Рейнольдс. Голодные сумасшедшие волки. Охранники ловили их в капканы, запирали, морили голодом и бросали в яму человека и волка. У человека были только руки. У Янчи были только его руки. Поэтому все его тело и руки покрыты сплошными шрамами.

– Это немыслимо… это невозможно… – тихо и глухо шептал Рейнольдс, словно пытаясь убедить себя в том, что все происходило, как хочет он, а не как было на самом деле.

– В горах Колымы все возможно. Это еще не самое худшее. Это ерунда по сравнению с тем, что потом случилось там с ним. Какие–то ужасные, чудовищные, жестокие вещи, о которых он мне никогда не рассказывал.

– А его ладони? Следы распятия на его ладонях?..

– Это не следы распятия. Картинка из Библии неверна. Невозможно распять человека, вбивая гвозди в ладони рук… Янчи сделал что–то немыслимое. Не знаю что. Поэтому они отвезли его в тайгу, в дикий лес. В середине зимы сняли с него всю одежду, прибили его к двум деревьям, росшим рядом, и бросили одного. Они знали, что понадобится лишь несколько минут, чтобы ужасный холод или волки… Он бежал, Бог знает как, но он бежал. Нашел свою одежду там, где ее бросили, и ушел с Колымских гор. Вот тогда все ногти и все последние фаланги пальцев были им потеряны. И на ногах он тоже потерял все пальцы… Вы видели, как он ходит?

– Да. – Рейнольдс вспомнил странно–напряженную походку, подумал о лице Янчи, о доброте его и бесконечном милосердии и попытался совместить это выражение лица с теми поистине нечеловеческими испытаниями, какие пришлось перенести старику. Но слишком велик был контраст. Его воображение отказывалось совместить подобное. – Я бы не поверил, Юлия, если бы мне рассказали такое о любом человеке, пережить так много… Его невозможно уничтожить!

– Я тоже так думаю… Ему потребовалось четыре месяца, чтобы добраться до Транссибирской магистрали в месте пересечения дороги с рекой Леной. Совершенно обезумев, он остановил поезд. Долго находился в беспамятстве, но в конце концов поправился и вернулся на Украину. Это было в 1941 году. Он пошел в армию и через год стал майором. Янчи оказался в армии по той же причине, по какой и большинство украинцев: они все ждали подходящего «случая, чтобы повернуть свои штыки против Красной Армии. Случай представился после нападения Германии… – Девушка долго молчала, потом спокойно продолжила: – Мы теперь знаем, но тогда не знали, что русские говорили всему миру. Они говорили о длительной кровавой битве на Днепре, о выжженной земле, об отчаянной обороне Киева. Ложь, ложь, все ложь! И до сих пор в мире еще не знают правды. – (Он почувствовал, как смягчился ее голос.) – Украинцы принимали немцев с распростертыми объятиями. Им оказали самый замечательный прием, какой когда–либо оказывался армии. Им приносили еду и вино. Украсили улицы. Засыпали солдат ударных частей цветами. Украинские полки, украинские дивизии массами переходили на сторону немцев. Янчи говорил, что в истории не случалось никогда ничего подобного. Вскоре у немцев была армия в миллион русских, которые сражались под немецким командованием. Под командованием советского генерала Андрея Власова. Янчи был в этой армии. Он дослужился до звания генерал–майора и был одним из ближайших помощников Власова. Он сражался вместе с этой армией до тех пор, пока немцы вновь не отступили к его родной Виннице в 1943 году. – Юлия умолкла, долго молчала, потом опять заговорила. – Янчи изменился именно после Винницы. Он поклялся, что никогда снова не будет сражаться, он поклялся, что никогда снова не будет убивать. И он сдержал свое обещание. Вплоть до сегодняшнего дня.

– Винница?.. – полюбопытствовал Рейнольдс. – Что же произошло в Виннице?

– Вы… вы никогда не слышали о Виннице?..

– Никогда.

– Господь милостивый, – прошептала она, – я думала, что весь мир слышал о Виннице.

– Извините, не слышал. Что там случилось?

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте меня! – (Рейнольдс услышал протяжный нервный вздох.) – Кого–нибудь другого спросите. Не спрашивайте меня, пожалуйста! Не спрашивайте меня…

– Хорошо, хорошо, – торопливо и удивленно сказал Рейнольдс. Он почувствовал, как девушка вздрагивает от безмолвных рыданий, и неловко потрепал ее по плечу. – Оставим. Это не важно.

– Спасибо, – сдавленно сказала она. – Это почти все, мистер Рейнольдс. Янчи отправился навестить свой старый дом в Виннице. Русские поджидали его там. Им долго пришлось сидеть в засаде… Его поставили командовать украинским полком, состоявшим из задержанных дезертиров. Им вручили устаревшее оружие и не дали никакой военной формы, заставили пойти в безумную атаку на немцев. Это случилось с десятками тысяч украинцев. Он был захвачен в плен немцами. Он бросил оружие и перешел на их сторону. Его узнали. Остаток войны он провел с генералом Власовым. После войны Украинская освободительная армия разделилась на несколько групп. Некоторые из них, верьте этому или не верьте, все еще существуют. Именно тогда он встретил Графа. С тех пор они больше не расставались.

– Он действительно поляк, верно? Я имею в виду Графа.

– Да. Именно там, в Польше, они и встретились.

– Вы знаете, кем Граф является на самом деле?

Он скорее представил, чем увидел, как она в темноте отрицательно покачала головой:

– Янчи знает. Один Янчи. Мне известно только, что после отца это самый замечательный человек, каких я только знала. И между ними существует какая–то странная связь. Думаю, потому, что у обоих руки слишком обагрены кровью и ни один из них вот уже сколько лет никого не убивал. Они преданные своему делу люди, мистер Рейнольдс.

– Он в самом деле граф?

– В самом деле, насколько мне известно. Он владел большими угодьями. Озерами, лесами, огромными пастбищами в местечке, носящем название Аугустов, рядом с границами восточной Пруссии и Литвы. Вернее, там, где когда–то были границы. Граф воевал с немцами в 1939 году, затем ушел в подполье. Немцы долго его не могли поймать, а потом все же схватили. Они решили, что будет очень забавно, если заставить польского аристократа зарабатывать на жизнь каторжным трудом. Знаете, что это за труд, мистер Рейнольдс? Это уборка тысяч трупов из Варшавского гетто после того, как с гетто покончили танки. Граф вместе с группой других заключенных убил своих охранников и присоединился к польской армии Сопротивления генерала Бура. Вы помните, что произошло. Маршал Рокоссовский остановил свои русские армии под Варшавой и позволил немцам и польскому Сопротивлению сражаться до смерти в канализации Варшавы.

– Помню, люди говорили, что это была одна из самых жестоких битв войны. Конечно, поляков всех уничтожили…

– Почти всех… остатки, и среди них был Граф, отправили в газовые камеры Аушвица. Но германские охранники позволили почти всем сбежать. Никто не знает почему. Но перед тем немцы заклеймили пленников. У Графа номер выжжен под мышкой. – Она поежилась. – Это ужасно.

– И тогда он встретил вашего отца?

– Да. Они оба были в армии генерала Власова, но не оставались там долго. Бессмысленные бесконечные убийства довели обоих почти до безумия. Банды, которые раньше маскировались под русских, останавливали польские поезда, садились в них, заставляли пассажиров выходить и расстреливали всех, у кого были членские билеты коммунистической партии. А ведь многие из ехавших не имели иного выбора, как держать при себе эти партбилеты, если они сами и их семьи хотели выжить. Поэтому уцелевшие ушли в Чехословакию и присоединились к словацким партизанам в Верхних Татрах.

– Я слышал об этих людях даже в Англии, – подтвердил Рейнольдс. – Это были самые свирепые и наиболее независимые бойцы Центральной Европы.

– Думаю, Янчи и Граф согласятся с этим, – сказала Юлия с жаром, – но они и из Чехословакии очень скоро ушли. На самом деле словаки не были заинтересованы воевать за что–то. Они воевали просто ради того, чтобы воевать. Когда им все надоело, они начали воевать между собой. Поэтому Янчи и Граф перебрались в Венгрию. Они здесь уже более семи лет и большую их часть прожили не в Будапеште.

– А сколько времени вы сами живете тут?

– Столько же, как и они. Первое, что сделали Граф с Янчи, – это приехали за нами на Украину. Они забрали нас с матерью и через Карпаты и Верхние Татры добрались сюда. Как ни странно это звучит, но для меня это оказалось самым замечательным путешествием в моей жизни. Лето было в самом разгаре. Сияло солнце. Граф и Янчи знали всех, повсюду имели друзей. И я никогда не видела маму такой счастливой.

– Да… – Рейнольдс постарался отвлечь внимание девушки от этой темы. – Остальное я знаю. Граф сообщает, над кем нависла опасность гильотины, и Янчи их спасает. Я разговаривал только в Англии с десятками людей, которых Янчи спас от смерти. Странно, но среди них нет ненавидящих русских. Все они хотят мира. Янчи всех их убедил молиться за мир. Он даже пытался обратить в свою веру и меня.

– Я говорила вам, – сказала Юлия сердечно, – он замечательный человек. – Она помолчала минуту–другую и неожиданно спросила: – Вы ведь не женаты, мистер Рейнольдс, не так ли?

– А какое это имеет значение?.. – Рейнольдс был озадачен таким поворотом разговора.

– У вас нет жены, нет любимой, не правда ли? Вообще у вас нет девушки… И, пожалуйста, не говорите «нет» и «не беспокойтесь, никто не посягает на вашу личную свободу», потому что это прозвучит грубо, жестоко и несколько вульгарно. Лично я не считаю, что вам присущи такие качества.

– Да я даже рта еще не успел раскрыть, – возразил Рейнольдс. – А относительно вашего вопроса скажу, что вы угадали. Его любому нетрудно отгадать. Мой образ жизни и женщины – это взаимно исключающие друг друга понятия. Несомненно, вы это тоже вполне понимаете.

– Я знаю это, – тихо сказала она, – но я знаю также, что два–три раза за этот вечер вы отвлекли меня от… от разговора на неприятные темы. Бесчеловечные монстры обычно не беспокоятся о подобных тонкостях. Сожалею, что так назвала вас, но если бы я этого не сделала, то не узнала бы, как была не права. Я ошибалась и узнала об этом раньше Янчи и Графа, которым еще только предстоит переменить свое мнение о вас. Если бы вы только знали, как много значат эти два человека для меня! Обычно они всегда оказываются правыми, а я ошибаюсь. Однако на этот раз я узнала правду раньше них.

– Не сомневаюсь, что вам ясно, о чем вы говорите… – вежливо начал Рейнольдс.

– Представьте выражение их лиц, когда я расскажу, что сегодня вечером целых десять минут рука мистера Рейнольдса обнимала меня, – с наигранной застенчивостью сказала она, но в голосе проскальзывали искорки смеха. – Вы обняли меня за плечи, когда подумали, что я плачу… Да, впрочем, я и в самом деле плакала, – призналась Юлия. – Ваша волчья шкура становится слишком тонкой, мистер Рейнольдс.

– Господи Боже мой!

Рейнольдс на самом деле удивился, обнаружив, что обнимает девушку за плечи и чувствует прикосновение ее волос к ладони своей окоченевшей руки. Смешавшись, он пробормотал невнятные извинения и только было собрался убрать руку, как вдруг замер в полнейшей неподвижности и рука его крепче сжала плечи девушки, а губы приблизились к самому ее уху.

– Мы не одни, Юлия, – прошептал он.

Он скосил глаза и убедился в том, что уже подсказал ему чрезвычайно обостренный слух. Снегопад прошел, и он отчетливо увидел, как к их убежищу бесшумно приближаются трое. Он заметил бы их и раньше, в сотне футов, если бы так не расслабился. Второй раз за эту ночь Юлия ошиблась относительно полицейских. Но на этот раз от них невозможно было скрыться. Бесшумное приближение их являлось несомненным подтверждением того, что те знали, что здесь кто–то есть.

Теперь Рейнольдс не колебался. Правой рукой он обнял Юлию за талию, наклонился и поцеловал. Сначала она инстинктивно попыталась оттолкнуть его и отвернуть лицо, напрягшись всем телом в его объятиях, но сразу же успокоилась, поняв в чем дело. Ведь она была дочерью своего отца и быстро схватывала суть происходящего. Она обняла его рукой за шею.

Потянулись томительные секунды. Десяток, другой… Полицейские не спешили выдать себя, а ему все труднее становилось думать о них… Впрочем, для него эти объятия не были неприятны. Он почувствовал, как рука девушки обняла его крепче, когда вспыхнул мощный луч фонаря и веселый низкий голос произнес:

– Клянусь небом, Штефан, меня не интересует, что говорят люди. С молодым поколением у нас все в порядке. Ты только посмотри, на термометре двадцать градусов мороза, а эти молодые будто на пляже Балатона в самый разгар жаркого лета. Эй, не торопись, молодой человек! – Крупная рука протянулась из темноты вслед за лучом фонаря и толкнула Рейнольдса, поднявшегося на ноги и прислонившегося к стене. – Что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что ночью здесь запрещено находиться?

– Я об этом знаю, – виновато пробормотал Рейнольдс, изобразив некую смесь страха и смущения. – Извините… Нам больше некуда пойти.

– Чушь!.. – зарокотал веселый голос. – Когда я был в вашем возрасте, молодой человек, не было лучше места, чем в уютных уголках за занавесками в «Белом ангеле». Всего несколько сотен метров отсюда.

Напряжение Рейнольдса несколько ослабло. Этого человека наверняка не было необходимости бояться.

– Мы были в «Белом ангеле»…

– Покажите ваши документы, – потребовал другой голос жестко и холодно. Злобный и мелочный голос был настойчив. – У вас они имеются?..

– Конечно они у меня есть, – ответил Рейнольдс совершенно спокойно. Он сунул руку во внутренний карман куртки и нащупал рукоятку пистолета, когда снова раздался голос первого полицейского.

– Не будь глупцом, Штефан! Ты все проявляешь бдительность. Начитался всяких ужасных триллеров. Или ты, может быть, думаешь, что он является западным шпионом, засланным сюда для выяснения вопроса, насколько можно ожидать сотрудничества от молодых девушек Будапешта, если опять начнется восстание? – Он расхохотался, наклонился, похлопав себя по бедру, очень довольный своей остротой. Потом медленно выпрямился. – Кроме того, он такой же житель Будапешта, как и я. Вы сказали «Белый ангел»?.. – внезапно задумчиво спросил он. – Выйдите–ка сюда вы оба.

Они напряженно поднялись, вышли. Луч фонаря обшарил их и уперся прямо в лицо Рейнольдса, и тому пришлось зажмуриться.

– Это он. Точно, – весело объявил полицейский. – Это тот, о котором нам рассказывали. Погляди–ка, у него на щеке все еще видны отпечатки каждого пальца… Нет ничего удивительного, что ему не хочется возвращаться туда опять. Странно, что ему там чуть челюсть не выбили. – И он направил луч фонаря на моргающую Юлию. – Похоже, что и она это могла сделать. Сложена как боксер. – Он не обратил внимания на возмущенное хмыканье Юлии и, повернувшись к Рейнольдсу, наслаждаясь собой, погрозил ему указательным пальцем. – Вам необходимо быть осторожным, молодой человек, – преувеличенно торжественно, не без юмора посоветовал он. – Красивая у вас девушка, как вы сами знаете, но, если она такая толстушка в двадцать лет, подумайте, что из нее получится, когда ей перевалит за сорок… Вам следовало бы посмотреть на мою жену. – Он снова захохотал и махнул рукой, показывая, что отпускает их. – Давайте отсюда, дети мои. В следующий раз, если попадетесь, вас ожидает кутузка.

Через пять минут они расстались на мосту, как раз когда опять повалил снег.

Рейнольдс взглянул на светящийся циферблат.

– Девять. Через три часа я буду на месте.

– В таком случае мы будем ждать вас. У меня как раз хватит времени, чтобы рассказать, как я чуть не выбила вам челюсть и как холодная ледяная вычислительная машина обнимала и, затаив дыхание, целовала меня целую минуту.

– Тридцать секунд всего–то, – возразил Рейнольдс.

– Не меньше полутора минут. И я им сначала не скажу, по какой причине. Не могу дождаться, чтобы насладиться их видом после моего рассказа.

– Вы можете рассказывать им все, что хотите, – усмехнулся Рейнольдс, – но не забудьте сообщить, как вы будете выглядеть в сорок лет.

– Этого не скажу, – возразила она, стоя так близко к нему, что он заметил веселые искорки в ее глазах. – После всего происшедшего между нами, – торжественно сообщила она, – это значит меньше, чем рукопожатие. – Она поднялась на цыпочки, провела легко губами по его щеке и торопливо исчезла в темноте.

Целую минуту Рейнольдс глядел ей вслед, задумчиво потирая щеку, потом добродушно ругнулся про себя и отправился в противоположную сторону, наклонив голову и надвинув поля шляпы на глаза, чтобы защититься от снега.

* * *

Не замеченный никем, Рейнольдс добрался до своего номера в отеле, забравшись туда по пожарной лестнице. Было двадцать минут десятого. Он очень замерз и сильно проголодался. Включив обогреватель, удостоверился, что никого не было в его номере, пока он отсутствовал, вызвал по телефону управляющего, который сообщил, что никто к нему не наведывался и никаких писем не приходило, что конечно же тот будет счастлив принести обед даже в такой поздний час. Управляющий пояснил, что шеф–повар как раз собирался отправиться спать, но посчитает за честь показать мистеру Рейнольдсу, как надо готовить экспромтом. Рейнольдс довольно грубо ответил, что для него имеет значение быстрота приготовления, а кулинарное искусство может подождать до следующего дня.

Он быстро прикончил обед и большую часть бутылки «Сопрони» как раз после одиннадцати часов и собрался уходить, хотя до встречи оставался еще почти час. Однако если на «мерседесе» Графа расстояние до места встречи было бы преодолено за шесть–семь минут, то пешком на это потребуется времени гораздо больше, тем более что придется идти не прямым путем.

Он сменил рубашку, галстук и носки, снятую одежду аккуратно свернул и уложил в чемодан, чтобы ничего не оставлять в этом номере, который он больше никогда не увидит. Он потеплее оделся для предстоящего путешествия в зимнюю ночь, вставил в замочную скважину входной двери ключ и опять покинул номер по пожарной лестнице. Уже спустившись вниз, он услышал, как где–то настойчиво трезвонит телефон, но не придал этому значения, потому что звонок мог раздаваться из любого другого номера.

Рейнольдс появился на улице у дома Янчи через несколько минут после полуночи. Он шел довольно быстро, но все же успел промерзнуть, хотя и остался доволен тем, что совершенно определенно не обнаружил за собой слежки на всем пути от отеля. Теперь остается одно: лишь бы Граф вовремя пришел…

Улица была пустынной. Дверь гаража, когда он подошел к ней, оказалась открытой, как об этом и договаривались заранее. Не замедляя шага, он уверенно прошел в темноте помещения, повернул к двери в коридор у противоположной стены. Едва он сделал шаг, как внутренность гаража внезапно осветилась, а железные двери за его спиной захлопнулись.

Рейнольдс остановился с опущенными вниз руками, не касаясь одежды, и медленно огляделся. Во всех углах гаража с карабинами в руках стояли внимательные и улыбающиеся сотрудники АВО. Все в высоких фуражках и длинных, перетянутых ремнями шинелях. В их принадлежности к АВО не приходилось сомневаться, тупо подумалось Рейнольдсу, в подлинном ошибаться невозможно. Выражение неумолимой жестокости стояло в глазах этих садистов, по трупам прокладывающих свой путь в секретные полиции коммунистических стран всего мира.

Был тут еще и пятый человек. Маленький, стоящий у двери в коридор, с тонким темным интеллигентным еврейским лицом привлек внимание Рейнольдса и завладел им. Едва Рейнольдс посмотрел на него, как тот убрал в кобуру пистолет, застегнул ее, сделал два шага вперед, улыбнулся и шутовски поклонился:

– Как я полагаю, передо мной капитан британской секретной службы Майкл Рейнольдс. Вы очень пунктуальны, и мы искренне и высоко это ценим. Мы в АВО не любим, когда нас заставляют ждать.

Глава 6

Молча и неподвижно стоял Рейнольдс посередине гаража. Ему казалось, что он стоит тут уже целую вечность, переживая внезапность и горькое сознание происшедшего, торопливо пытаясь осмыслить причину появления АВО и отсутствие своих друзей. Но на самом деле он находился в таком состоянии считанные секунды, стараясь изобразить страх, расширив глаза и раскрыв рот. Отвисшая челюсть как нельзя более натурально подчеркивала его внезапные чувства.

– Рейнольдс, – пробормотал он так, как с трудом произнес бы это имя любой венгр. – Майкл Рейнольдс… я не знаю, кого вы имеете в виду, товарищ… Что произошло?.. Почему здесь эти карабины?.. Клянусь, я ничего не сделал, товарищ… я клянусь… – Он прижал руки к груди, умоляюще сжимая пальцы, пока они не побелели, а в дрожащем голосе не зазвучал откровенный страх.

Два охранника, которых видел перед собой Рейнольдс, сдвинули мохнатые брови и поглядели друг на друга с медленным и удивленным восхищением. Но и тень сомнения не коснулась темных довольных глаз маленького еврея.

– Амнезия… – добродушно пояснил он. – Шок, мой друг. Вот почему вы забыли свое собственное имя. Однако это была замечательная попытка с вашей стороны. Если бы я не знал и не сомневался, кто вы есть на самом деле, то я бы, как и мои люди здесь, не знающие про вас ничего, был склонен бы более чем наполовину вам поверить. Британская шпионская служба оказывает нам большую честь, посылая сюда своих лучших людей. Впрочем, я бы и не ожидал ничего иного, кроме лучшего, когда… э… имеется в виду возвращение, скажем так, профессора Гарольда Дженнингса.

Рейнольдс ощутил в глубине желудка какую–то сосущую пустоту и горький привкус отчаяния во рту. Боже, это даже хуже того, чего он сначала боялся. Если они знают об этом, значит, знают все, а это – конец всему. Однако глупое и испуганное выражение так и застыло на его лице, словно приклеенное. Внезапно он затрясся, словно от ужаса перед темной бездной, и затравленно огляделся вокруг.

– Позвольте мне уйти! Позвольте мне уйти! – почти завизжал он. – Я ничего не сделал. Я говорю вам – ничего! Ничего! Я житель Будапешта, товарищ. У меня есть документы. У меня есть партийный билет. Я вам сейчас их покажу. Сейчас покажу… – Рука потянулась во внутренний карман куртки, но тут же замерла от единственного слова офицера АВО, хлестнувшего его, словно хлыстом, хотя произнесено оно было холодно, спокойно и сухо.

– Стоп!

Рейнольдс остановил руку как раз у отворота куртки и медленно уронил ее. Маленький еврей улыбнулся:

– Очень жаль, что вы не проживете так долго, чтобы уйти на пенсию из секретной службы своей страны, капитан Рейнольдс. Очень жаль в самом деле, что вы пошли в эту службу. Я убежден, что театр и кино лишились замечательного великого актера. – Он посмотрел куда–то за плечо Рейнольдса на стоявшего в дверях гаража человека. – Коко, капитан Рейнольдс собирался продемонстрировать нам пистолет или какое–нибудь другое оружие нападения. Освободите его от лишнего груза, дабы он не исполнил этого намерения.

Рейнольдс услышал позади себя стук тяжелых сапог по бетонному полу и невольно вскрикнул, когда ему в спину прямо над почками ударил приклад винтовки. В голове закружилось, он зашатался, но сквозь красную пелену боли почувствовал, как тренированные руки обыскивают его одежду, а маленький еврей что–то бормочет извиняющимся тоном.

– Вы должны простить Коко, капитан Рейнольдс. Он очень прямолинейный в своих подходах человек. Однако опыт научил его обыскивать пленников, и это небольшая демонстрация того, что так гораздо эффективнее, чем просто пригрозить. – Его голос неуловимо изменился. – А… экспонат первый… И что любопытно, бельгийский автоматический пистолет калибра 6,35. Да еще с глушителем! Ни того ни другого невозможно достать в нашей стране. Без сомнения, все это вы нашли на улице… А кто–нибудь узнает это?..

Рейнольдс с трудом напряг глаза. Офицер АВО подбрасывал в руке дубинку, отобранную Рейнольдсом у напавшего на него несколько раньше этим вечером человека.

– Думаю… да… думаю, да… полковник Гидаш…

Сотрудник АВО, которого начальник назвал Коко, попал в поле зрения Рейнольдса. Настоящая гора, а не человек. Рейнольдс это теперь отчетливо увидел. Ростом в шесть футов и четыре дюйма и соответствующего сложения, со сломанным носом и жестоким лицом. Громила взял в руки дубинку, почти скрывшуюся в его огромной, покрытой черными волосами лапе.

– Она принадлежит Герпеду, полковник. Вне всякого сомнения. Видите, вот на ручке его инициалы. Моему другу Герпеду… где ты ее взял? – заорал он на Рейнольдса.

– Я нашел ее вместе с пистолетом, – равнодушно ответил Рейнольдс. – В свертке на углу улицы Бродешадор и…

Он увидел, как мелькнула дубинка, но слишком поздно, чтобы уклониться от нее. Удар дубинки отбросил его к стене, и он сполз по ней на пол. Он попытался встать на ноги, глаза заволокло тьмой, с разбитых губ капала на пол кровь. Он почувствовал языком, что передние зубы зашатались.

– Ну, Коко… – успокаивающе и с упреком сказал Гидаш. – Верни–ка это все назад… Благодарю… Капитан Рейнольдс, вам остается во всем винить только себя. Нам еще неизвестно, является ли Герпед другом Коко или он был его другом. Он уже находился на пороге смерти, когда мы нашли его на той трамвайной остановке, где вы его оставили. – Протянув руку, Гидаш потрепал по плечу осклабившегося гиганта, стоящего рядом. – Но не ошибитесь в оценке моего друга, мистер Рейнольдс. Он не всегда такой. Можете судить по его имени. Правда, оно не его собственное, это кличка знаменитого клоуна и комика, о котором вы, несомненно, слышали. Уверяю вас, Коко может быть в высшей степени забавным… Я видел, как его коллеги корчились от смеха в подвалах на улице Сталина, когда он применял интересные вариации своей… э… техники.

Рейнольдс промолчал и ничего не ответил на этот монолог. Ссылка на камеры пыток АВО, полная свобода, которую предоставлял полковник Гидаш этому садистскому уроду, не являлись ни случайными, ни не связанными между собой. Гидаш пытался нащупать слабость в психике Рейнольдса, точно оценивая реакцию и сопротивление к тому или иному подходу к нему. Гидаш был заинтересован только в определенных результатах, которые необходимо было достигнуть самыми быстрыми методами. Если бы он убедился, что жестокость и насилие дают скорые плоды или являются пустой тратой времени в отношении человека, подобного Рейнольдсу, то, не колеблясь, применил бы или, напротив, отказался бы от них, чтобы искать более утонченные методы. Гидаш выглядел опасным, довольно умным и озлобленным, но в нем не чувствовалось склонности к садизму, которую Рейнольдс, напротив, отчетливо видел в темных тонких чертах лица Коко. Тот подозвал одного из своих людей.

– Пройдите на угол улицы к телефону–автомату. Вызовите сюда автомобиль. Они знают, где мы находимся. – Он улыбнулся Рейнольдсу. – К сожалению, мы не могли поставить машину прямо перед входной дверью. Это бы вас насторожило. А?.. Не так ли, капитан Рейнольдс? – Он взглянул на часы. – Машина будет здесь в ближайшие десять минут, не более. Но этот десяток минут можно провести с пользой. Может быть, капитан Рейнольдс заинтересуется возможностью написать и подписать отчет о своих последних действиях. Не вымышленных, конечно. Проведите его внутрь.

Они провели его внутрь, поставили напротив стола, пока Гидаш усаживался за ним и направлял лампу прямо в лицо Рейнольдсу. С расстояния менее двух футов свет слепил его даже сквозь закрытые глаза.

– Мы запоем, капитан Рейнольдс. Потом запишем слова песни для благодарной аудитории или, по крайней мере, для народного суда. Вас ожидает справедливый суд. Разные там экивоки, прямая ложь и даже попытка тянуть время на пользу вам не пойдут. Быстрое подтверждение уже известного нам может сохранить вам жизнь. Мы бы предпочли избавиться от того, что неизбежно будет считаться международным инцидентом. Мы знаем все, капитан Рейнольдс. Все. – Он покачал головой, словно удивляясь своим воспоминаниям. – Кто бы мог подумать, что ваш друг… – Он щелкнул пальцами. – Я забыл его имя… этот квадратный тип с плечами, напоминающими амбарную дверь… Кто бы мог подумать, что у него такой приятный певучий голос. – Гидаш взял лист бумаги из ящика стола и положил перед собой. Рейнольдс увидел, что бумага исписана каким–то текстом. – Строки довольно неровные, что вполне объяснимо обстоятельствами, но пока и это сойдет. Думаю, у судьи не возникнут трудности с прочтением записи.

Невзирая на глубоко саднящую боль в боку и разбитом рту, Рейнольдс почувствовал прилив бодрости и, наклонившись, выплюнул кровь на пол, стараясь не показать выражение своего лица. Теперь он знал, что никто не заговорил, потому что АВО никого из них не поймала. Видимо, им все же удалось подобраться довольно близко к Янчи и его людям, иначе они не заметили бы работающего в гараже Шандора… Гидаш слишком много уже тут наговорил, чего не стоило бы делать.

Рейнольдс был уверен, что Шандор не мог знать достаточно много из того, что хотелось бы узнать Гидашу. В любом случае они начали не с Шандора. По крайней мере, не тогда, когда бы у них в руках оказались девушка и Имре. Да Гидаш и не был похож на человека, забывающего чье–то имя, особенно имя, которое он узнал лишь сегодняшним вечером. Кроме того, сама мысль, что Шандор заговорил под физическими пытками, а на другое у них просто бы не хватило времени, просто не укладывалась в голове. Гидашу никогда не приходилось, мрачно подумал Рейнольдс, попадать в объятия рук Шандора и никогда не пришлось глядеть при этом в его добрые непроницаемые глаза с расстояния шести дюймов. Если бы они подвергли Шандора пыткам в этой комнате, то сомнительно, чтобы стены тут так и остались на своих местах.

– Допустим, вы начнете рассказ с того, как вам удалось проникнуть в страну, – предложил Гидаш. – Каналы были заморожены, мистер Рейнольдс?

– Проник в страну?.. Каналы?.. – невнятно и тяжело переспросил Рейнольдс распухшими губами и медленно покачал головой. – Боюсь, что не знаю… – Он прервался на слове, отпрыгнул в сторону, гибко извернувшись, потому что в спине и боку вновь возникла невыносимая боль. И все же успел заметить в тени, где скрывался Гидаш, едва уловимый кивок в сторону Коко и движение глаз, лишь позже осознавая, что Гидаш как раз и хотел, чтобы он то и другое заметил. Обрушившийся сверху кулак Коко прошел мимо, лишь кольцо с печаткой сделало жгуче тонкую царапину от виска к челюсти, но Рейнольдс, когда гигант потерял равновесие, не допустил ошибки.

Гидаш вскочил на ноги с пистолетом в руках, два охранника вбежали с карабинами на изготовку. Рейнольдс перенес всю тяжесть тела на одну ногу, ощущая другую так, будто сломал ее, а Коко катался по полу, хватая ртом воздух. Гидаш понимающе улыбнулся.

– Вы сами вынесли себе приговор, капитан Рейнольдс. Обычный житель Будапешта лежал бы сейчас там, где катается от боли несчастный Коко. Здесь в школах не учат каратэ. – С холодным удивлением Рейнольдс сообразил, что Гидаш намеренно спровоцировал этот инцидент, равнодушный к последствиям для своего подчиненного. – Я узнал все, что мне нужно. Отдаю вам должное и понимаю, ломать вам кости будет пустой тратой времени. Улица Сталина ждет вас, капитан Рейнольдс, и некоторые другие, более утонченные формы допроса.

Через три минуты они все разместились в грузовике, подъехавшем к гаражу. Гигант Коко с посеревшим лицом, все еще тяжело дышавший, вытянулся на задней скамье, а полковник Гидаш с двумя охранниками, сидя вокруг, охраняли сидевшего на полу спиной к кабине Рейнольдса. Четвертый охранник расположился в кабине рядом с водителем грузовика.

Удар, визжащий звук, швырнувший всех на пол грузовика с сидений, причем один из охранников упал на Рейнольдса, – все это случилось спустя двадцать секунд, когда они стали поворачивать за ближайший угол.

Удар без всякого предупреждения, которое бы дало хоть полсекунды, чтобы подготовиться к нему. Просто завизжали тормоза, послышался скрежет металла о металл, шины грузовика со скрипом протащились по утрамбованному снегу и самортизировали о кромку тротуара на противоположной стороне улицы.

Они еще валялись на полу грузовика, приходя в себя от неожиданности, и еще не сделали ни одного движения, а двери грузовика распахнулись, вспыхнул свет, внезапно осветивший темную внутренность фургона, и следом, через мгновение, вспыхнули еще два фонаря. Два длинных ствола зловеще сверкнули в свете фонарей, и низкий хриплый голос приказал всем заложить руки за голову. Снаружи раздался тихий голос, стволы и два фонаря отодвинулись в сторону, и в человеке, который, спотыкаясь, вошел в луч света, Рейнольдс опознал сотрудника АВО. За ним почти сразу появился еще один, потерявший сознание, мотор грузовика вновь заработал, и они опять были в пути. Все это не заняло и двадцати секунд с начала и до конца. Рейнольдс мысленно восхитился сноровкой и четкой эффективностью работы профессионалов подобного рода.

В том, кто это такие, он ни минуты не сомневался, но и при всем том, лишь на секунду поймав взглядом держащую один из стволов руку, изуродованную, всю покрытую шрамами, руку с необычной сине–фиолетовой отметиной в середине, мелькнувшую на миг руку, лишь после этого он почувствовал теплую и успокаивающую волну облегчения, нахлынувшую на него. Только в тот момент, не раньше, он мог почувствовать, как был напряжен, как, словно металлические струны, натянуты все его нервы. И уже потом он в состоянии был подумать о всех тех ужасах, которые ожидали менее везучих, – тех, кого допрашивали на улице Сталина.

Снова заныло в боку и заболели разбитые губы. Боль усилилась, потому что теперь его не сковывал страх за ближайшее будущее. Но зато сейчас он вновь мог думать о настоящем. Тошнота волнами накатывала на него, в голове кружилось, и толчками пульсировала кровь. Он понимал, что стоит ему самую малость расслабиться, и тут же сознание покинет его. Но для этого еще не настало время. Позже.

Сжав зубы, чтобы не застонать, с посеревшим от боли лицом, он спихнул свалившегося на него охранника, перешагнул через него и забрал его карабин. Он положил оружие на скамью слева от себя и подтолкнул в глубину фургона. Невидимая рука подхватила карабин и отправила его в темноту. Туда же последовали два других карабина и пистолет Гидаша. Свой пистолет Рейнольдс взял из куртки Гидаша, сунул его обратно в свою куртку и сел на лавку напротив Коко.

Через несколько минут они услышали, что двигатель машины затихает и грузовик тормозит. Стволы в задней части фургона вновь поднялись на несколько дюймов, и хриплый голос посоветовал всем соблюдать абсолютную тишину. Рейнольдс вынул автоматический пистолет, навинтил на него глушитель и прижал ствол к шее Гидаша.

Остановка была короткой. Вопрос со стороны неизвестного. Быстрый резкий ответ. Внутри фургона не слышны были слова, различимы лишь интонации говоривших. Затем, по–видимому, было получено разрешение, зашипел выходящий из тормозов воздух, и они опять отправились в путь. Рейнольдс облегченно откинулся назад на своем сиденье и вновь положил пистолет в карман. На шее Гидаша осталась глубокая красная отметина от глушителя пистолета – болезненный знак от напряженного, рвущего нервы момента.

Они притормозили еще раз. И вновь автоматический пистолет уперся в то же место на шее полковника АВО, но теперь задержка оказалась еще короче. Больше они не останавливались, катили по извилистой гладкой дороге. Приглушенный звук двигателя, как понял Рейнольдс, говорил о том, что они выехали из пригородов Будапешта и теперь дорога шла по сельской местности. Рейнольдс знал, что в городе обычно звук двигателя отражается эхом от ближайших зданий и звучит громче. Он заставлял себя не заснуть ненароком, цеплялся за ускользавшие нити сознания, для чего постоянно напрягал взгляд и старался рассмотреть внутренности фургона. Его глаза привыкли к темноте. В тусклом свете фонаря он уже мог различить две фигуры в низко надвинутых на глаза шляпах. Оба незнакомца, сгорбившись, сидели неподвижно со стволами и фонариками в руках. В их напряженной сосредоточенности чувствовалось что–то почти нечеловеческое. Рейнольдс впервые стал по–настоящему понимать, как Янчи и его друзьям удалось выжить и просуществовать такое длительное время. Снова и снова Рейнольдс поглядывал на лежащих у своих ног людей и видел недоуменное выражение их лиц, волны страха, охватывающие их время от времени, дрожание рук, затекших от длительного неудобного держания их на затылке. Один лишь Гидаш оставался всю дорогу совершенно неподвижным, с каменным и лишенным всякого выражения лицом. Невзирая на хладнокровное отношение к страданиям других, этот человек имел в характере нечто, как признался себе Рейнольдс, что было достойно удивления и даже восхищения. Без какого–либо намека на страх и жалость к самому себе Гидаш воспринял свое нынешнее положение с той же отчужденной холодностью, какая была ему присуща и в момент торжества. Один из людей в задней части фургона направил луч фонарика на кисть своей руки, возможно, чтобы посмотреть на часы, хотя на таком расстоянии Рейнольдсу трудно было определить это. Потом человек заговорил низким голосом, с приложенным ко рту платком, закрывающим нижнюю половину лица. Такой голос мог принадлежать кому угодно.

– Всем снять обувь, но по очереди. Положить обувь на первую скамейку.

На миг Рейнольдсу показалось, что полковник Гидаш собирается отказаться выполнять приказания, – сомнений в том, что у него хватит мужества поступить так, не было, – но пистолет Рейнольдса ткнулся в него, поторапливая и показывая явную бесполезность любого сопротивления. Даже Коко уже вполне пришёл в себя, чтобы, опираясь на локоть и помогая себе обеими руками, снять ботинки за какие–то тридцать секунд.

– Отлично, – сухо произнес человек у двери фургона. – Теперь, джентльмены, снимите шинели. И будет достаточно. – Человек помолчал, наблюдая за выполнением своего приказа. – Благодарю… Теперь внимательно слушайте. Мы сейчас едем по очень тихой и пустынной дороге. Скоро мы остановимся в маленькой хижине у дороги. Ближайшее жилье в любом направлении отсюда – не ближе трех миль. Если вы это жилье попытаетесь искать без обуви в одних носках, то, скорее всего, отморозите ноги, прежде чем найдете его, и совершенно определенно, что обе ноги вам впоследствии ампутируют.

Не сочтите это какой–то драматической угрозой, просто предупреждаю вас. Если же у вас имеется желание попробовать так поступить, то – ради Бога! С другой стороны, – продолжал человек, – в хижине сухо, ветер не продувает и там есть достаточный запас дров. Так что можете вполне поддерживать там теплоту. Утром мимо обязательно проедет какая–нибудь крестьянская телега.

– Зачем вы все это делаете? – спокойно и почти со скукой в голосе спросил Гидаш.

– Зачем вас оставляют в безлюдной местности? Это вы имеете в виду? Или речь о том, что мы пощадили ваши ничего не стоящие жизни?..

– И то и другое…

– Вы могли бы и сами достаточно легко догадаться. Ведь никто не знает, что у нас имеется принадлежащий АВО грузовик. Если вы не окажетесь у телефона, то никто не будет знать об этом, пока мы не доберемся до австрийской границы. Этот грузовик сам по себе является надежным документом по всему маршруту. Что же касается ваших жизней, то с вашей стороны такой вопрос вполне естествен. Те, кто живут мечом, должны ожидать, что от меча они и погибнут. Но мы не убийцы.

Почти сразу, как человек кончил говорить, грузовик остановился. Через какое–то время послышались шаги и задняя дверца распахнулась. Рейнольдс увидел двух людей, стоящих на дороге на фоне занесенных снегом стен маленькой хижины. После приказа «выходить» Гидаш и его люди выбрались из машины, помогая все еще с трудом передвигавшемуся Коко. Рейнольдс услышал легкий щелчок, когда подняли капот для проверки двигателя, но лица рассматривающего двигатель человека он не увидел – просто какое–то серое пятно в темноте. Он выглянул из задней дверцы, увидел последнего из людей АВО, которого загоняли в хижину, увидел, как за ними заперли дверь, вновь услышал щелчок на этот раз опускаемого капота, и почти сразу же три фигуры забрались в фургон, и грузовик вновь уже был в пути.

* * *

Вспыхнул свет. Все торопливо снимали с лиц прикрывавшие носовые платки, и Рейнольдс услышал, как Юлия охнула, посмотрев на него. Это довольно понятно, сухо подумал Рейнольдс, если лицо его выглядело таким же, каким он его ощущал. Первым заговорил Граф:

– У вас такой вид, мистер Рейнольдс, словно вы попали под автобус. Или это, или вы полчаса развлекались с нашим добрым другом Коко.

– Вы знаете его? – хрипло и невнятно спросил Рейнольдс.

– В АВО все знают его. И половина Будапешта тоже с ним лично познакомилась. Он находит себе приятелей, где бы ни появился. Что, кстати, произошло с нашим большим другом? Кажется, он не был в обычном для себя добром расположении духа?

– Я ударил его.

– Вы ударили его?.. – Граф удивленно поднял бровь. Для любого другого человека это движение брови было равнозначно огромному удивлению. – Даже дотронуться пальцем до Коко является само по себе поразительным достижением, но нанести ему боевой удар…

– О, прекратите! – устало и расстроенно попросила Юлия. – Посмотрите на его лицо. Мы должны что–то сделать.

– Оно и в самом деле некрасиво, – признался Граф, потянувшись за своей фляжкой на боку. – Тут поможет только универсальное средство.

– Скажите Имре, чтобы он остановился, – глубоким, низким и властным голосом сказал Янчи. Он внимательно посмотрел на закашлявшегося Рейнольдса, когда жидкость обожгла тому рот и горло, и он поперхнулся. От кашля выступили слезы на глазах, которые он вытирал после очередного приступа. – Вы сильно ранены, мистер Рейнольдс? Куда?

Рейнольдс сказал ему, и Граф выругался.

– Мои извинения, дружище, я должен был сам сразу это понять. Этот чертов Коко… Давайте выпьем еще немного «барака». Он продирает горло, но это помогает.

* * *

Рейнольдс не обманывался, полагая, что в лице Янчи и Графа он имеет самых лучших в мире помощников, однако надежды на полный успех у него не было, скорее наоборот: очень мало шансов было в этом деле для выигрыша. Кто предупрежден, тот вооружен. Он вспомнил о тайном микрофоне в номере Дженнингса с глубоким раздражением, которое не скоро пройдет. Коммунисты были на самом деле прекрасно предупреждены. У них имелась возможность перекрыть все дороги. Они могли проверять все машины, въезжающие и выезжающие из Будапешта. Они могли упрятать профессора в недоступную зону, в тюрьму или концентрационный лагерь в сельской местности. Они даже могли отправить его обратно в Россию. И помимо всего этого, был еще один важный момент, придающий особый нюанс всей проблеме: ему ведь ничего не известно, что произошло с молодым Брайаном Дженнингсом в Штеттине. Балтийский порт, мрачно подумал Рейнольдс, мог быть прочесан в тот день так, как его редко прочесывали раньше. И достаточно было всего лишь маленького просчета, совсем малой потери бдительности двумя агентами, ответственными за безопасность парня, у которых не имелось возможности узнать о сигнале тревоги, о том, что сотни сотрудников польской госбезопасности будут обыскивать каждую дыру и каждый закоулок в городе. Любая малейшая оплошность с их стороны приведет к полному провалу всей задуманной операции. Такие мысли крайне угнетали, почти сводили с ума. А ему приходилось лежать здесь и беспомощно ожидать, как расставляются сети в тысяче миль от него.

Жжение в его спине постепенно утихло. Острая режущая боль оставила, его внимание привлекло странное пощелкивание за окном. С каждой минутой это пощелкивание становилось все четче и все чаще. Рейнольдс уже не мог сдержать своего любопытства. Более того, ему срочно нужно было умыться, ибо когда они прошлой ночью приехали, то он, совершенно обессиленный, просто рухнул в постель и сразу же уснул. С чрезвычайной осторожностью он вытянул ноги, спустил их с кровати и сел. Натянул брюки от своего серого костюма, уже изрядно помятые за те три дня, которые прошли со времени его отъезда из Лондона. Сконцентрировавшись, поднялся на ноги и проковылял к маленькому окошку, расположенному над умывальником.

Его глазам предстал удивительный спектакль. Скорее, не весь спектакль, а лишь его главное действующее лицо. Человек под окном, просто юнец, выглядел так, будто возник из какой–то музыкальной комедии. В вельветовой шляпе с высоким пышным плюмажем, в длинном развевающемся плаще, который заменила желтая скатерть, в роскошно вышитых высоких сапогах со сверкающими серебряными шпорами, бросающимися в глаза своей ослепительностью даже на белом снежном фоне. И в самом деле, колоритная фигура в этой мрачной серой коммунистической стране, просто ослепительная.

Его занятие было столь же невероятным, как и внешний облик. Затянутой в перчатку рукой он держал длинный тонкий кнут. Легко и привычно двигая кистью, он заставлял подскакивать лежащую в пятнадцати футах пробку, а потом отбрасывал ее футов на десять в сторону. Потом опять заставлял пробку подпрыгивать и возвращаться точно на прежнее место. Подобным образом он манипулировал с десяток раз, хотя Рейнольдс так и не увидел, как кнут касается пробки, ибо удар был слишком быстр, чтобы глаза успели его заметить. Точность удара молодого человека была фантастической, а сосредоточенность абсолютной.

Рейнольдса так захватило это представление, что од даже не услышал, как за его спиной бесшумно отворилась дверь. Он услышал ошеломленный возглас: «О–о!» – и резко развернулся у окна и тут же сморщился от боли, которая ножом пронзила его спину.

– Прошу прощения, – смущенно сказала Юлия. – Я не знала…

Рейнольдс улыбнулся.

– Входите, все в порядке. Я вполне готов. Вы должны помнить, что мы, агенты, в любой момент готовы развлекать любую женщину, особенно в своей спальне. – Он взглянул на поднос, поставленный ею прямо на кровать. – Для поддержки сил инвалида?.. Вы очень любезны.

– Инвалид чувствует себя хуже, чем сам признает. – Голубое шерстяное платье с пояском и белыми полосками на рукавах и вокруг шеи очень ей шло, а блестящие золотистые волосы, аккуратно причесанные, выглядели так, словно их натерли снегом. Она легко коснулась кончиками пальцев, свежими и прохладными, его спины. Он услышал легкий вздох. – Нужно позвать доктора, мистер Рейнольдс. На вашей спине оттенки всех мыслимых цветов: красные, синие, фиолетовые… Нельзя это все оставить просто так. Ваша спина выглядит ужасно. – Она его легко повернула к себе и взглянула в покрытое щетиной небритое лицо. – Вам необходимо лечь в постель. Вам очень больно, правда?

– Только когда я смеюсь, как сказал пробитый гарпуном кит. – Он отодвинулся от умывальника и кивнул в окно. – Кто этот циркач?

– Я могу и не смотреть, – рассмеялась она. – Я слышу. Это Козак. Один из людей моего отца.

– Козак?..

– Так он себя называет. Его настоящее имя Александр Мориц. Он считает, что мы об этом не догадываемся, но мой отец знает о нем все. Впрочем, он знает все почти о каждом. Парнишка считает, что Александр слишком интеллигентное имя, и поэтому называет себя Козаком. Ему всего восемнадцать.

– А к чему этот комедийный наряд?

– С вашей стороны это полное невежество, – сказала она с упреком. – В его наряде нет ничего комичного. Наш Козак настоящий сикош, вы бы сказали – ковбой. Он из Усты, степной земли к востоку от Дебрецена. Там они именно так и одеваются. Козак олицетворяет собой еще одну сторону деятельности Янчи, о которой вы пока не слышали. Он кормит голодающих людей, – спокойно сказала она. – Когда наступает зима, мистер Рейнольдс, многие люди в Венгрии голодают. Правительство забирает у крестьян слишком много мяса и картофеля. У них очень большие продуктовые налоги. Особенно плохо приходится людям в зерновых районах, где правительство забирает все. Однажды было так плохо, что жители Будапешта снабжали хлебом деревню. Вот Янчи и подкармливает таких голодных. Он решает, с какой правительственной фермы нужно забрать скот и куда его направить. Козак туда этот скот и перегоняет. Он только прошлой ночью перешел границу.

– И это так просто?

– Да, для Козака. У него особенный талант обращаться с животными. Большую часть скота он пригоняет из Чехословакии. Граница всего в двадцати километрах отсюда. Козак набрасывает на них маску с хлороформом или дает им выпить дешевого самогона. И потом полусонных животных ведет через границу. Они ему не доставляют хлопот, это все равно как если бы мы с вами перешли через улицу.

– Какая жалость, что невозможно так же обращаться с людьми, – сухо заметил Рейнольдс.

– Именно этого и хочет Козак: помогать Графу и Янчи переводить через границу людей. Конечно, не угощая их хлороформом. Он скоро займется этим. – Юлия несколько секунд невидящим взглядом глядела в окно и потом посмотрела на Рейнольдса своими голубыми глазами, в этот момент мрачными и неподвижными. Она начала было говорить: – Мистер Рейнольдс, я…

Рейнольдс знал, что она сейчас скажет, и поспешил прервать ее.

Не нужна была особая проницательность, чтобы догадаться, что их решение не отказываться от встречи с Дженнингсом было вызвано лишь тяжестью прошлой ночи. Он ожидал, что Юлия непременно обратится к нему, знал, что об этом она хотела сказать ему с того самого момента, как вошла в комнату.

– Попробуйте называть меня Майклом. Мне кажется довольно сложным все время соблюдать официальный тон. Тем более когда я разговариваю полураздетым.

– Майкл… – Она медленно произнесла его имя, и у нее оно прозвучало как «Михай».

– Майкл, я убью вас, – пригрозил он.

– Очень хорошо. Майкл.

– Михай, – передразнил он и улыбнулся. – Вы собирались что–то спросить?..

На мгновение карие и голубые глаза встретились. И девушка заранее знала ответ на свой вопрос, даже не задавая его. Ее изящные плечи на секунду поникли, будто испытали поражение. Она отвернулась.

– Ничего, – безжизненным голосом сказала она. – Я узнаю относительно доктора. Янчи просил вас спуститься, через двадцать минут.

– Господи, ну конечно же! – воскликнул Рейнольдс. – Радиопередача! Я совершенно об этом забыл.

– Это уже кое–что. – Она едва заметно улыбнулась и прикрыла за собой дверь.

…Янчи медленно поднялся, выключил радио и посмотрел на Рейнольдса:

– Думаете, это плохо?..

– Достаточно скверно. – Рейнольдс уселся на стуле поудобнее, чтобы не так болела спина. Ему нелегко дались усилия умыться, одеться и спуститься вниз, хотя он и бодрился. Боль не отпускала его. – Мне совершенно точно было обещано, что сегодня в радиопередаче прозвучит условная фраза.

– Может быть, они уже приехали в Швецию, но не успели сообщить об этом вашим людям?.. – предположил Янчи.

– Опасаюсь, что это не так. – Рейнольдс был уверен, что утром они наконец услышат по радио условную фразу! Он очень расстроился. – Все было для этого готово. Связник из консульства в Гетеборге постоянно готов к встрече с ними.

– Ах так… Но если эти агенты так хороши, как вы о них говорите, то они могли что–то заподозрить и затаиться в Штеттине на день–другой. До тех пор, пока, как вы говорите, не спадет жара…

– На что еще мы можем надеяться… Боже мой, подумать только, что я мог попасться на эту удочку с микрофоном в душе! – горько произнес Рейнольдс. – Что теперь поделаешь?

– Ничего. Нужно только запастись терпением и ждать, – посоветовал Янчи. – Впрочем, это касается нас, а вам нужно просто лечь в постель без всяких споров. Я видел слишком много больных и раненых, чтобы распознать больного просто по внешнему виду. За врачом послали. Это мой давний многолетний друг. – Он улыбнулся, увидев недоумение на лице Рейнольдса. – Мы можем полностью ему доверять.

Через двадцать минут доктор вместе с Янчи поднялся в комнату к Рейнольдсу. Крупный, сильный, краснолицый, усатый человек с профессионально бодрым голосом, который неизбежно вынуждал пациентов подозревать худшее. Весь его вид излучал непоколебимую самоуверенность. Практически он не отличался от докторов в любой части света. Как и многие другие эскулапы, он высказывался слишком категорически и не старался скрывать свое собственное мнение.

Он безостановочно ругал «этих проклятых коммунистов» с самой первой минуты, как вошел в комнату.

– Как вам удалось так долго выжить здесь, – улыбнулся Рейнольдс, – если вы столь категорично высказываете свое мнение?..

– А–а… все знают, что я думаю об этих чертовых коммунистах. Они не осмеливаются нас тронуть, потому что мы незаменимы, мой друг! Особенно хорошие врачи. – Он прижал стетоскоп к уху. – Не то чтобы я уж очень хороший специалист, но весь фокус заключается в том, чтобы убедить их в своей незаменимости.

Врач был к себе не совсем справедлив. Осмотр был квалифицированным, тщательным и быстрым.

– Будете жить, – объявил он. – Возможно, у вас и было внутреннее кровотечение, но очень незначительное. Сильное воспаление и весьма заметные следы от ударов. Такому больному нужен постельный режим, Янчи, если вы не возражаете. Эффективность этого средства, которое я вам рекомендую, – продолжал он, – находится в прямой зависимости от боли, которую оно вызовет. Не исключено, вы будете подпрыгивать до потолка от боли, «но завтра вам станет лучше. – Он взял в горсть сероватой мази, размазал по спине тонким слоем. Этому рецепту, – пояснил он, – сотни лет, и я его всегда выписываю. А пациент всегда доверяет врачу, который пользует своих больных старым добрым лекарством, кроме того, это практически все, что «эти чертовы коммунисты» нам оставили.

Рейнольдс сморщился, когда почувствовал, как жидкая мазь впитывается в кожу, и его бросило в жар, даже на бровях выступили капельки пота. Доктор удовлетворенно хмыкнул.

– Что я вам говорил! Завтра станете как огурчик. Еще проглотите парочку этих белых таблеток, мой мальчик, и они окончательно снимут боль. И еще эту синюю. Она даст вам возможность заснуть. Если не заснете, то через десять минут действие мази прекратится. Уверяю вас, все лекарства быстродействующие.

Лекарства такими и оказались. Прежде чем заснуть, Рейнольдс еще услышал, как доктор опять ругал «этих чертовых коммунистов», когда спускался по лестнице. Он проспал почти двенадцать часов подряд.

Глава 7

Когда он проснулся, то увидел, что уже наступил вечер, но на этот раз окно занавесили и зажгли маленькую керосиновую лампу. Он проснулся сразу, как привык это делать, не двигаясь и не меняя позы. Его взгляд остановился на Юлии, которая смотрела на него так, как никогда до этого. Это продолжалось целый долгий миг. Она почувствовала, что он проснулся, и от неожиданности покраснела, убрав с его плеча руку, которой пыталась его разбудить. Он поднял руку и взглянул на часы, словно ничего особенного не заметил.

– Восемь часов! – Он резко сел в кровати, но не испытал, к своему удивлению, никакой боли.

– Вы себя лучше чувствуете, правда? – улыбнулась она.

– Лучше? Это чудо! – Он ощутил, что боль совсем исчезла, хотя спина и горела, будто в жару. – Сейчас восемь часов, – с сомнением повторил он. – Я проспал целых двенадцать часов!..

– Действительно, так. У вас и лицо стало выглядеть получше, – сказала она спокойно. – Ужин готов. Принести сюда?

– Я спущусь вниз через пару минут, – сообщил Рейнольдс.

Так он и сделал. В маленькой кухне весело горел огонь в очаге. На столе уже был накрыт ужин на пятерых. Шандор и Янчи приветствовали его и были рады узнать, что чувствует он себя лучше. Они познакомили его с Козаком. Тот пожал ему руку, кивнул, улыбнулся и снова молча принялся за свой суп. Пока он ел, не сказал ни одного слова, уткнувшись в тарелку, и Рейнольдс поэтому видел лишь его черные мадьярские волосы, зачесанные назад. Лишь когда он проглотил последнюю ложку, поднялся бросив пару слов Янчи, и вышел, Рейнольдс успел рассмотреть его открытое красивое юношеское лицо с плохо скрываемым выражением злости на нем.

Это выражение явно предназначалось ему, Рейнольдсу, на этот счет у него не оставалось никаких сомнений. Через секунду после того, как за ним захлопнулась дверь, на улице взревел мотор мощного мотоцикла, который стремительно удалился. На улице опять стало тихо. Рейнольдс поглядел на сидевших за столом.

– Пожалуйста, не могли бы вы мне объяснить, что я такого сделал, что ваш молодой друг просто пытался испепелить меня взглядом?

Он взглянул на Янчи, но тот был занят разжиганием своей трубки. Шандор смотрел в огонь, задумавшись о чем–то. Наконец ему весьма раздраженно все объяснила Юлия. Она это делала с таким недовольством, которое обычно ей было не свойственно, что Рейнольдс удивленно на нее взглянул.

– Очень хорошо. Если эти два труса не хотят вам все объяснить, то, видимо, придется это сделать мне. Козак раздражен одним вашим присутствием здесь. Видите ли… он… ну… он считает, что он меня любит. Меня, которая старше его на целых шесть лет!

– Что такое шесть лет, в конце концов, – рассудительно сказал Рейнольдс, – если вы…

– О, помолчите! Однажды ночью он допил оставленную Графом бутылку вина и признался мне в любви. Я удивилась и смутилась, но он такой милый мальчик, что мне не хотелось огорчать его. Поэтому по глупости я что–то сказала, вроде того, что надо подождать, когда он подрастет… Он был в бешенстве…

Рейнольдс удивленно поднял бровь.

– Что все это… о чем, собственно, речь?..

– Не ведите себя, как ничего не понимающий… Он думает, что вы… ну… его соперник в борьбе за мою благосклонность.

– Пусть победит лучший, – торжественно произнес Рейнольдс.

Янчи поперхнулся дымом трубки, а Шандор прикрыл лицо своей массивной ручищей. Однако каменное молчание главы застолья заставило Рейнольдса подумать о том, что предмет для остроумия мог бы быть и какой–нибудь другой. Молчание затянулось. Он постарался выглядеть непринужденно и взглянул на Юлию с любопытством, не обнаружив на лице девушки ни гнева, ни смущения, которые он ожидал увидеть в ответ на свою шутку. Юлия прекрасно владела собой. Она уперлась подбородком в ладонь и рассматривала Рейнольдса задумчиво и чуть насмешливо, что его несколько обескуражило. Не впервые ему приходилось напоминать себе, что в высшей степени глупо недооценивать дочь такого человека, как Янчи.

Наконец она встала из–за стола, чтобы убрать посуду. Рейнольдс обратился к Янчи:

– Насколько я понимаю, мы слышали, как уехал Козак. Куда он отправился?..

– В Будапешт. У него там назначена встреча с Графом на окраине города.

– Что?.. На таком огромном и мощном мотоцикле, мотор которого слышен за мили вперед? И в такой броской одежде, которая каждому мозолит глаза тоже с немалого расстояния?..

– Это всего лишь легкий мотоцикл. Козак просто недавно снял глушитель, чтобы как можно больше людей знало о его приближении… В нем сильно развиты тщеславие и юношеский максимализм. Однако громкий звук его мотоцикла и яркость одежды для него являются лучшей защитой. Он так выделяется, что никому даже и в голову не придет в чем–либо его заподозрить.

– Сколько времени он будет добираться до Будапешта?

– По хорошей погоде ему потребуется на ве