Book: Неслучайная сопричастность



Неслучайная сопричастность

Кот Басё



(Светлана Лаврентьева)


Неслучайная сопричастность









Краснодар – Санкт-Петербург

2012


От автора



Данная книга представляет собой временной срез происходящих внутри и вокруг автора изменений и является частной, субъективной точкой зрения на эти изменения. Цель представленных в книге текстов – перевести количество изменений в качество их осмысления...

Светлана



Неслучайная сопричастность


Содержание


От автора


Неслучайная

Весталка

Однажды

Свет мой, скажи...

Я сейчас...

Desert Rain

Это был дракон...

Что мне мораль твоя...

Город встречает тебя дождем...

Он одинок...


Я иногда не чувствую ничего...

Мсье Дюран. Другу

***

Его кочевое племя...

Я боюсь себе признаваться в этом...

Я все знаю, мой справедливый Бог...

Давай это будет город...

Это, верно...

Он не знает...

Утро крадется медленно...


Над перевалом зарево...

Через пару дней...

Мы составляем маршруты интуитивно...

Я живу в этой клетке...

Временное

10 дней

For past

А теперь скажи мне...

Состояние неприсутствия...

Ни тела ее, ни миндального молока...


Облако алое...

Я хочу быть слабой...

Полуостров выжжен упрямым солнцем

Бэкстейдж ("Пять оргазмов назад...")

Если б ты знал...

Так пахнет ребенок...

Она сегодня была в золотом и белом...

Сутки проходят в сумерках...

Я бы спросила, какого хрена...

Колыбельная


Дождь перестанет...

Нет ничего во мне, кроме...

Расскажи мне сказку...

Вот дом мой и двор...

Я хотела сказать...

Я составлю список...

Что со мной не бывает...

А на кухне чай остыл...

Не пиши мое имя...

Спи, мой хороший...


Империя уличной девкой лежит под нами...

и вот за полгода я потеряла счет...

Вот именной револьвер...

уравнение с двумя неизвестными

Тише, за нами крадутся...

Гора в окружении гор...

Почему есть зима без снега...

Стой же передо мной...

Он говорит о том, как проходит день...

Если ты не выдержишь этот бой...


Вот справа море...

Ничего не бойся...

***

Снега не будет...

Я устал...

А теперь послушай...

Там, де нема тобi...

…я хочу ее нервной...

Не хочу словами...

У него были сеть и лодка...


Всё поменялось...

Я иду по лестнице, лифт молчит...

Я обнулю все счетчики...

Завтра в прошлом...

Если сидеть за столиком у окна...

Переломы зимы

Там, подо льдом...

Он просыпался медленно...

Вечерами включают лампы...

Её от меня отделяет дверной проем...


Правило

Появляется он

Ловец жемчуга

Я не знаю, кем мы с тобою стали...

Я смотрю на них...

Да, господин мой...

Когда наступает утро...

Первым всегда просыпается чуткий слух...

Я пойду

Ты только представь, как я буду ее любить...


Если тебе надоест дорога...

Мне все кажется, Бог живет высоко в горах...

Я продолжаю смотреть на небо...

Каждый день становится неслучайным...

За окном апрель...

Если кончиком языка провести по нёбу...

И отныне мне не страшно услышать «нет»

Наша дорога становится слишком узкой...

Утро в росе...

Они связаны...


Да, черт возьми, вот так...

Склон обрывая, мы пальцы сбивали в кровь...

Знать о твоей агонии...

Все по воле Его...

Мы меняемся местами

Вот она стоит у воды, и на коже ее песок

Снайперское

Невнимательный школьник...

Не хочу

Вода. июль 2012


На безымянном правой...

Я пропустила жизнь сквозь этот год

Причисляясь к поэтам, не быть поэтом

Наступило время ноябрьских бабочек на траве

Я бы хотела носить в себе часть тебя

Все, что есть в обозримом будущем...

Я опять наклоняю земную ось

Они спят в пещере...


Библиография

Acknowledgements

Copyright information

* ==== *


Неслучайная


***

Слишком яростно, слишком ясно начинаешь по ней скучать. Неслучайная сопричастность обостряется по ночам. Мысли множатся на виденья, поворачиваются вспять. Продолжение совпадений, не дающих спокойно спать. Это карма. Духовный голод по запретности общих тем. Ночь за ночью огромный город перемешивает людей. Люди встретились. Стрелки встали. Не смотри туда, не смотри, там змея начинает танец, поднимается изнутри, позвоночник послушной флейтой отвечает на этот зов… Слишком жаркое нынче лето. Время – спицами в колесо, слишком яростно, слишком ясно. Ты услышан – считай, спасен. Неслучайная сопричастность как всегда, объясняет все.


Просветление – лишь сноровка вырываться из круга дней. Бодхисаттва, татуировкой проступающий на спине.


Весталка


***

Старшая жрица знает: закон жесток. Храм на холме над Римом от солнца бел. В храме огонь скрывается, как цветок. Я берегу огонь глубоко в себе. Старшая жрица знает: он был здесь. Был. После заката храм для мужчин закрыт. Где-то внизу ожидали его рабы, ночь опускалась на выступы римских крыш. Он говорил мне, что наша богиня – сон, он доставал из складок одежды нож… Он обещал мне: «Ты пэри, а я песок, я замету дорогу, и ты уйдешь». «Там, на востоке, – звал он, – лежит страна, скалы ее спускаются в темный Понт… Там, на свободе, ты сможешь сама узнать, как твой огонь заходит за горизонт в сизые сумерки… Рим – это вечный тлен. Все ваши храмы не стоят душистых трав…»

В храме темно. Песок заметает след.

Старшая жрица знает, что он был прав.


Однажды


О тебе, пожалуй, не стоит писать ни строчки, потому как в словах обоим ужасно тесно. Поскорее бы время сдвинулось с мертвой точки. Что за точкой – мне доподлинно не известно.

Я порой предполагаю – в порядке бреда – что за точкой начинается шум прибоя… Я же чувствую, я чую, иду по следу, небо в море отражается голубое… Ты сидишь у края мира, у кромки моря, прикурив, глядишь на воду заворожено… "Между прочим", – говоришь ты, – и я не спорю, ведь к чужим мужьям не приходят чужие жены. Если ты стоишь сейчас за спиной и слышишь, если я сижу и знаю, о том, что будет, значит, мы намного дальше, намного выше, не мужья, не жены, даже почти не люди. "Между прочим", – говоришь ты, но губы сжаты, все слова идут потоком, минуя воздух, – "мне не важно, как узнала ты, как пришла ты. Я придумал мир, и мир для тебя был создан. Дольше века я прождал тебя у прибоя, Длился день, клубился дымом над вечным морем…"

Море в небе отражается голубое. Я все чувствую, я чую. И я не спорю.


О тебе нельзя, конечно, писать ни строчки. Только думать – осязаемо и детально.


Но однажды время сдвинется с мертвой точки.


Как известно, мысль слишком материальна.


Свет мой, скажи...


Свет мой, скажи, почему я тебя встречаю там, где закат невидим, но осязаем? Город похож на пагоду, замечаешь? Укрыта земля циновками из сизаля, в мерцающих стеклах, как в озере, карпы кои, луна золотым пером плавники обводит… Свет мой, скажи мне, что это? Что такое необъяснимо сильное происходит? Чаши поют, не пели уже полгода. Ветер попутный все время – куда ни шел бы. Город похож на пагоду, там, у входа девушка ждет, звенит изумрудным шелком. Свет мой, скажи, почему мы все это видим? Как совпадаем – мыслями, снами, днями? Тысячи нитей, тысячи тонких нитей нас обвивают, прочно соединяя. Город похож на пагоду или гору, пирамидально острую. Он так близко, что хаос в моей голове принимает форму Зеленой Тары, сидящей на лунном диске.


Я сейчас...


Я сейчас попробую рассказать тебе, сколько ночью путей открывают избранным. Полумесяц светится указателем над мостами, садами, дворами, избами. Я хожу здесь так часто, я знаю явственно все, что может привидеться и почудиться, но когда я встречаюсь с тобою, ясный мой, мне становится тесно на этих улицах. Небо сонное, юное, в звездных ссадинах… Что-то есть в тебе, милый, чертовски сильное... Мне придется все это рассказать тебе. Только ты, пожалуйста, не проси меня.

Потому что все тайное обязательно, обретая форму, теряет истину…


Мы идем по касательной.


По касательной.


Месяц светится. Ветер играет с листьями.


Desert Rain


Здесь жарко, здесь время течет песком, скрипит на зубах, попадает в поры … Ты держишь меня – раскаленный склон, смирившийся, ставший моей опорой. Песок осыпается, и шаги сливаются с шорохом змей в пустыне. Я чувствую силу твоей руки, отныне я знаю ее, отныне ты сам состоишь из моих шагов, касаний, оттенков гортанной речи, и я, разбудившая твой огонь, смотрю, как идет по барханам вечер, сменяющий утро, как здесь, в песках, рождаются и умирают души. Я ветер, дыхание, я легка, сегодня  я знаю, как ты мне нужен, как пальцы в песок погружая, ждешь идущего жара, знакомой дрожи…


Я ветер, дыхание...


Я твой дождь.


Держи меня крепче.


Ты можешь.


Можешь.


Это был дракон...


Это был дракон, и дракон смотрел, как мы входим в воду у диких скал, размывая пределы привычных тел, начинаем молча пересекать эту линию солнца… Ты слышишь звон? Не цикады, не ветер, не плеск волны, - это смотрит закатно на нас дракон, и от взгляда внутри начинает ныть что-то древнее, дикое, что-то сверх объяснений и сущностей… Мы стоим на границе земной и небесной сфер, на пороге древней, как мир, любви. И скала за спиной так отвесна, что в темноте у подножья ее светло.

Перед нами штиль. Между нами шторм.

И вода зеленая, как стекло.


Догорает костер. Этот берег пьян. Нерожденное слово внутри болит.


Ночь тепла и огромна.


Драконы спят.


И портовый город плывет вдали.


Что мне мораль твоя...


Что мне мораль твоя, если это медь прозвенела в устах невежды? Да, у меня золотое лето, да, я вхожу в него без одежды, да, я пишу о нем – так, что прочим – праведным, честным, елейно – скользким не отобрать у меня ни строчки, не осознать никогда, насколько это отчаянно, сильно, нервно– видеть насквозь, не касаясь кожи… Что мне рассказы твои, неверный, если мой Бог без меня не может, если Он создал меня из пепла, голосом стал моим колокольным, чтобы я пела ему и пела так, чтобы вам становилось больно. Что мне мораль, если ваши лица лгут изощренней любого слова…


Мне в протестантском раю не спится.

Перечитали бы Гумилева.


Город встречает тебя дождем...


Город встречает тебя дождем – сильным, безумным, сродни потопу, словно на небе освобожден Бог, и его беспокойный топот каплями, брызгами – по стеклу, по тротуарам, бордюрам, крышам… Это дороги к тебе плывут, чтобы ты смог оказаться ближе. Дождь проникает сквозь поры, сквозь прошлые жизни, чужие песни, так выливают над спящим воск, так пополняют запасы пресной влаги, так молча идут вдвоем, так открывают замки ключами… Город встречает тебя дождем. Город встречает тебя. Встречает.


Он одинок...


Он одинок.

Как странник или рыбак, как ловец человеков, гадающий, что же делать с добытым уловом, с чужим бездыханным телом, с улыбкой, застывающей на губах. Он пилигрим, скиталец, мятежный дух, он ищет крупицы жизни, осколки света… Но это проклятие – вечно идти по следу и не решаться выбрать одно из двух. Он мог бы стоять на вершине, смотреть, как мир рождается заново, слушать рассветный ветер…


Здесь мертвое море. Он тянет из моря сети, наполненные невидимыми людьми. Однажды он встретит того, кто идет к нему по глади воды, не тревожа ее покоя… И небо над ними бескрайнее и такое глубокое, словно навек отменили тьму. Он слушает голос, становится невесом, он все отпускает, свои постигая тайны.


Его одиночество – тысячи лет скитаний – оставленной сетью падает на песок.


Я иногда не чувствую ничего...


Я иногда не чувствую ничего, кроме усталости. Даже твое инферно, магнитные бури где – то над атмосферой, томление духа и возмущенье вод не вызывают во мне ни имен, ни лиц, ни ощущений причастности… Я не помню, бывает ли что-то значительней и огромней вот этого дерева, что пропускает лист сквозь створку окна… Я вижу внутри листа деление клеток, движение жизни в тонкой среде… Остальное проходит по строчкам током, спускается в землю и замирает там.




Мсье Дюран. Другу


Друг мой, ты знаешь, сегодня такие ставки,

Что не играть опасней, чем проиграться.

От рукояти трости и до булавки

Белого золота, что украшает лацкан,

Я на кону. Как вышло – не помню даже,

Только, поверь, отчетливо понимаю:

Это такая партия, где неважно,

Играю ли я, или в меня играют.

Друг мой, ты будешь сердиться, и даже очень:

Ведь я обещал не подходить к рулетке.

Но нынче игра не похожа на сотни прочих.

А это бывает редко.

Чертовски редко.


***


«Я убью тебя», – рычит он. Она смеется. У нее браслеты звонки, а ночи жарки, за ее цветастой юбкой весь табор вьется, у нее глаза ребенка, душа цыганки. «Хэй, потише, – говорят ему, – Осторожно! Да она танцует так, что себя забудешь!» Острие ножа привычно ласкает кожу, и костер горит, и весело спорят люди. Он следит за каждым шагом, за каждым взмахом, у него в запястье шаг ее пульсом бьется, он запомнил, как она говорит и пахнет, а она глаза отводит и не дается.

Он стоит в тени, ножом вырезает что-то. Беспокойный месяц бродит по ветхой крыше. У костра она танцует свою свободу. «Я люблю тебя», – рычит он. Она не слышит.


Его кочевое племя...


Его кочевое племя разбило стан. Ее кочевое племя ушло на юг. Он сросся с седлом за месяцы, он устал, как странники и бездомные устают от вечных скитаний. Его небольшой народ готовился к ночи, сбрую снимал с коней. Костры разгорались. Он чувствовал, что живет на древней земле, в границах ее огней. Он чувствовал, как становится невесом, огромные звезды качались над головой. Он спал у костра и видел чудесный сон о том, что отныне не было ничего. Он видел другое племя, иная речь звучала напевно, будто бы наяву, но он не успел запомнить и уберечь в себе ее имя – льющийся долгий звук. Наутро он встретил старейшину и спросил, о чем этот сон и что он ему сулит. Старейшина молвил: тебе не хватило сил почувствовать сердце этой чужой земли.


Здесь море ночами тихое, и звезда следит, как эпохи из глубины встают.


Его кочевое племя разбило стан.


Ее кочевое племя ушло на юг.


Я боюсь себе признаваться в этом...


Я боюсь себе признаваться в этом,

Но слова принимают твои черты.

В этом имени, видимо, столько света,

Что невольно хочется темноты.


Я все знаю, мой справедливый Бог...


Я все знаю, мой справедливый Бог –

От короткой ломки, до адских мук.

Я иду, покорная, за тобой,

Понимая заранее, что к чему.

Больше нет ни имен, ни времен, ни мест.

Я иду возрождаться в глухую боль.

Мои бесы живут у меня в уме,

Я держу их. Пока не приходит Бог.


Давай это будет город...


Давай это будет город. Приморский, южный, в котором начало осени незаметно, в котором свободно, поскольку уже не нужно себе объяснять привязанность к километрам, зависимость от дороги и направлений, желание стать раскованным и крылатым… Давай это будет город блаженной лени, осеннего солнца, горького шоколада, спокойных прогулок, тропинок, любимых песен, играющих кошек, целующих небо чаек… Давай это будет город как – будто – вместе, такой долгожданный, странный, необычайный, чтоб все – до детали – вписалось в его окружность – ворчанье прибоя, листва на скамейке в сквере… Давай это будет город приморский, южный, в который, ты тоже уже начинаешь верить.


Это, верно...


Это, верно, черт начинает счет,

Перекрестьем гор разделяя нас.

Мы с тобой действительно ни при чем.

Двое суток врозь – такова цена.

Двое суток без. Понимаешь, бес?

Не сойти с ума, не найти покой.

Потому что там, за горами, лес.

Этот лес действительно далеко.

А за лесом даль, синева листа,

Корабли идут, не боятся волн.

Там и ночь светла, только ты устал,

И тебя не радует ничего.

Столько звезд вокруг – даже ветер стих,

Словно мир вот – вот остановит бег.


Свет очей моих, боль ночей моих,

Я все время думаю о тебе.


Он не знает...


Он не знает о тех, кто приходит ночью. И, узнав, откроется им едва ли. Ему кажется: я небольшой источник, утоляющий жажду на перевале. Мои струи чисты, холодны и звонки, моя песня в горах отдается эхом. Он становится рядом со мной ребенком, чтобы вырасти. Вырасти и уехать. Он пытается лгать мне, не лгать мне или в тишине погружает в меня ладони. Он не знает о тех, на прибрежном иле оставляющих след, – трёхударный дольник – приходящих во имя Отца, и Сына, и Святого духа на этот берег. Он не знает, что каждое слово – символ перемен, которым придется верить.


Утро крадется медленно...


Утро крадется медленно, не спеша, свет проникает в ткань, попадает внутрь комнаты, разделенной на первый шаг, на ожиданье шороха, на минуту перед прыжком, на тело прыжка, на взмах лапы над спящим, на тонкое покрывало, на искушение первой сойти с ума, сбросить его и все, что оно скрывало, видеть так явственно, тысячами пружин сдерживать дрожь, предчувствуя голос силы в том человеке, что некогда был чужим, но, приручив, проснулся невыносимо близким… Дыхание. Сотни живых лучей будят тебя, теплом проходя сквозь кожу. Утро лежит, урча, на твоем плече. Ты его гладишь нежно и осторожно.


Над перевалом зарево...


Над перевалом зарево –

едешь на запад медленно.

Рифмы пришли и замерли,

время лениво – летнее,

справа составы топчутся,

слева залив туманится.

Когда этот день закончится,

что нам с тобой останется?

Звуки и голосам во мне

Древними бредят тайнами.

Нас ожидает самое

Трудное испытание.


Через пару дней...


Через пару дней вернётся да не отпустит. Через пару дней сломается и срастётся. Это осень нас приводит в такое чувство, без которого сентябрь не удаётся. И попробуй с ней, бесовкой, не согласиться, и попробуй обмануть её ненароком. Осень в небо поднимается легкой птицей и следит, следит всевидящим зорким оком. Всё с ней в сговоре теперь – и земля, и воздух, и на всё её осенняя будет воля. Привыкай к её внезапным метаморфозам, от блаженства до безвыходной острой боли. Она любит своенравничать, огрызаться, присылать тебе записки с пометкой «cito», появляться в старых книгах, где на форзацах очередность дней рассказана в римских цифрах. Она любит невоспитанно, дерзко, буйно острым солнцем выцарапывать на перилах имена людей с которыми Осень Будет. Впрочем, я тебе об этом не говорила.


Мы составляем маршруты интуитивно...


Мы составляем маршруты интуитивно, стараясь на картах не оставлять следов. Стрелка на юг указывает строптиво, слово на юге не строили городов, словно на юге тихо и безмятежно – море и небо, горы и облака… Стрелка в упор указывает на нежность, доступную только влюбленным и дуракам. Мы два идиота – так проще смотреть на эту безумную силу, живущую вопреки /приличиям, разуму, сотне чужих советов/, подобную руслу беснующейся реки, на силу, подобную зареву над песками, горячему снегу, упавшему на цветок…

Пересекая город, мы пресекаем возможность не чувствовать этот святой поток . Мы два самолета, идущие на сближенье. За нами следят уверенно и давно.


Господи, дай мне сил продолжать движенье.

Господи, дай ему слабости быть со мной.


Я живу в этой клетке...


Я живу в этой клетке.

Живу в этой клетке.

В клетке.

От стены до стены в ней два с половиной шага –

если идти как раньше, не задевая

лапой о лапу, чтобы продлить движенье.

У меня есть вода и пища.

Воды и пищи

никогда не бывает мало,

но я не слишком

благодарен за это – я помню, что вкус добычи

приправляют охотой…

А здесь даже воздух пресен.

Я живу в этой клетке.

Вот наступает вечер,

я ложусь на песок, смотрю на людей и листья.

Мой хозяин приходит, гладит меня сквозь прутья.

Я смотрю на него.

Смотрю на людей и листья.

Что ты знаешь о воле?

Вот наступает вечер,

я лежу неподвижно, пока не заноет тело.

Я живу в этой клетке.

Живу в этой клетке.

В клетке.


Временное


Минута – это тридцать спокойных слов, размеренных, чутких, не сжатых в одно дыханье, долгое эхо всплеска – пока весло, перевернувшись, медленно обсыхает. Минута – это вспышка над грозовым раскатистым фронтом… Приветливый и пологий, наш склон в переплете камней и сухой травы… Три поцелуя быстрых, один глубокий, десять касаний пальцами – сверху вниз и сразу обратно, не соблюдая пауз. Минута приходит, как с моря приходит бриз, которого ждал уставший от штиля парус.


Ты так расточителен… Время течет песком, уходит сквозь пальцы, пока ты находишь повод.

Минута, в ладонь упавшая лепестком, лежит, как жемчужина перед лицом слепого.


10 дней


Десять дней до того, как наступит ночь. Десять дней, задыхаясь от света, город будет биться в агонии слов и нот, адресов, перекрестков и светофоров. Десять дней… Невозможное. Не – твое. Неприсутствие, несовпаденье… Впрочем, десять дней, проведенные не вдвоем, – это плата за силу грядущей ночи.


For past


Я не звала вас, сударь. Не надо паник.

И не ищите знаков больших и малых.

Вас не пытались вспомнить, поскольку память

больше не держит тех, от кого устала.

Будьте спокойны, сударь, идите мимо,

Сударь, идите лесом, полночным часом…

Я не звала вас. Я не звала вас, милый.

Вы не нужны, поскольку не сопричастны.


А теперь скажи мне...


А теперь скажи мне, что наступает утро

без звонков и спешки, совести и приличий,

за туманом небо, тихое, как запруда,

по нему кругами расходится веер птичий.


Нет ни времени, ни памяти, ни препятствий.

Просто осень. Наконец, задержав дыханье,

начинаешь в этой осени растворяться,

совпадая с опадающими стихами.


И не надо ни доказывать, ни бороться –

Обрываешь лист и греешь его руками.

И на берег неба снова выходит солнце –

Из обрывков судеб складывать оригами.


Состояние неприсутствия...


Состояние неприсутствия равнозначно

Обнулению чисел, зависимости /как в детстве/

От обещанной встречи... Возможности жить иначе

Не дано по причине десятка несоответствий.


Ни тела ее, ни миндального молока...


Ни тела ее, ни миндального молока не делай пределом близости.


Плоть слепа. Проси, чтоб она вела тебя, дурака, вела за собой, легко, по своим стопам, по запаху терпкому, по золотому дну, вела осторожно, бережно, не спеша… Проси ее быть сильнее. В ее плену ты сам отвечаешь за каждый неверный шаг. И всё, что ты выберешь, будет твоим, пока она продолжает распутывать свой клубок… В ладонях ее прохладные облака, ты к ним прикасаешься молча горячим лбом.


Ни тела ее, ни миндального молока не делай пределом близости.


Облако алое...


Облако алое, словно под ребра Бога солнце мечом вошло обоюдоострым. Древней рекой течет под тобой дорога, ты одинокий, дикий плавучий остров, кем-то оставленный, кем-то забытый, кем-то необретенный, пропущенный мимо сердца… Время твоё измерено в километрах, в импульсах мысли, взглядах и мегагерцах. Время твоё измерено. Где ты? Как ты? Что происходит там, за твоим обрывом? Строит река пороги и перекаты, на глубине огромные бродят рыбы. Влажные листья склеены темным соком, острая тень скользит по песку как стилос… Облако алое, словно под ребра Бога солнце мечом вошло и остановилось.


Боль нерожденным словом скребется в горле.


Свет над тобой становится невозможно


Нежным…


И кажется, ты обретаешь корни или к речному дну прирастаешь кожей.


Я хочу быть слабой...


Я хочу быть слабой, рассветной, сонной, в беспокойных пальцах сжимая простынь, становится нежной и невесомой, вспоминать, как это чертовски просто – отдаваться истово – телу, взгляду, оставаться соком, который сладок…

Я хочу быть слабой, когда ты рядом.

Я хочу быть слабой. Хочу быть слабой.


Полуостров выжжен упрямым солнцем...


Полуостров выжжен упрямым солнцем, желтой степью выпущен на свободу. Есть немного хлеба, вода в колодце, скоро он вернется, добудет воду. Рядом бродят кони, шуршат травою, на крыльце играют босые дети... Скоро он вернется, нас будет двое, только мы не знаем, что делать с этим. Только мы не знаем, что делать, если на рассвете нет ни степи, ни дома, если голос больше не помнит песни, если все действительно по-другому.


То ли кровь беснуется, то ли память.

Приплывает облако, спит на крыше…

Рыжий конь щекочет ладонь губами.


Мы не будем больше об этом, слышишь?


Бэкстейдж ("Пять оргазмов назад...")


Пять оргазмов назад мы были едины духом. Два оргазма назад мы стали едва знакомы.


Это небо закрепили, оно не рухнет, это слово где-то в горле не встанет комом. Потому что всё – бэкстейдж, запасные сцены, черновик сюжета плюс километры пленки, каждый взгляд в тебя становится эпицентром урагана, зарождающегося в легких. Я боюсь с тобой дышать невпопад, некстати, я слежу, чтоб звуки лишние не мешали. Но опять не слышен выстрел в последнем акте. И ружье, пожалуй, вовсе не заряжали.


А художник-оформитель рисует лодку,

и весло, и тень вечернюю на озерах.


Это просто такая странная перемотка,

рекурсирвная истерика режиссера.


Если б ты знал...


Если б ты знал, как устроено это сердце.

Ты ничего не знаешь, ты можешь только

Слышать поверхность кожи, мембрану тела,

Ритм, перкуссию, соло дискретных звуков.


Дай-ка мне скальпель.


Так пахнет ребенок...


Так пахнет ребенок – медом и молоком, так пальцев во сне касаешься, улыбаясь, так знаешь к любимому телу секретный код и каждую ночь набираешь его губами. Так веришь в бессмертие. Так умираешь, так рождаешься заново, чтоб оставаться рядом… Так из реки выходишь, пока река еще не шумит предчувствием водопада. Так делаешь выбор. Так делишь себя на жизнь, на скорби и радости, на менуэт и скерцо, так слышишь внутри десятки живых пружин, сжимающих сердце. Сжимающих это сердце.


Мой Бог столько лет окружает меня людьми. Так трудно быть Богом, который в ладони держит мой маленький рай, мой внутриутробный мир, мою безусловную слабость, земную нежность.


Она сегодня была в золотом и белом...


Она сегодня была в золотом и белом,

С инеем на ресницах.

Постель принимает форму любого тела.

Кроме того, что снится.


Сутки проходят в сумерках...


Сутки проходят в сумерках, в сутках есть

сумерки утра и вечера, их примет

не отличить, но тот, кто пребудет здесь,

знает, что не положено перемен.

Думай об этом молча. Тогда ответ

Знаешь заранее. Все, что узнал потом,

Только стирает оставленный кем-то след.

Поэтому я не люблю оставлять следов.

В комнате тихо, хотя барабанит дождь.

Море штормит, выгибает хребет дугой.

Я почему-то уверен, что ты придешь.

Если не ты – непременно придет другой.

Вода начинается выше гранитных плит,

Не подчиняясь поставленным берегам.

Это край земли, и маяк на краю земли.

Я седой смотритель этого маяка.


Луч в воде ночной серебряный, как блесна.

Корабли бросают гавани в октябре.

Если вдруг решишь вернуться и осознать,

Захвати мне кофе и сигарет.


Я бы спросила, какого хрена...


Я бы спросила, какого хрена в чужих деревнях на стенах, в окнах слепых и зыбких появляются ссылки на мои истории…

Но мы не об этом спорили, правда?


Послушай, я расскажу тебе сказку – сказку. Послушай, я напишу тебе песню – песню. Послушай, ты знаешь, что рядом со мной опасно. От этого всем становится интересней. Послушай, я ведьма, а может не ведьма вовсе. И выкрала сердце и время заговорила. И ворон летел, и над вороном длилась осень, и ты объяснял, а я тебя не просила. И лес продолжался за окнами, за домами, спускался в овраги, карабкался на уступы, а я собирала все то, что лежит меж нами – случайными фразами, взглядом, сердечным стуком. И все эти мелочи можно б легко оставить, и мимо домов пройти, возвращаясь к людям, но в этой глуши я вижу сквозь щели ставен слова, без которых уже ничего не будет. Здесь мертвые земли, на них не родятся травы. На стенах сырая плесень чужих историй. Скажи мне, хороший, кто дал тебе это право – делить неделимое с теми, кто недостоин?


Послушай, я расскажу тебе сказку – сказку.

Послушай, я напишу тебе песню – песню.


Октябрь неласков к путникам. Так неласков, что день ото дня становится интересней.


Колыбельная


Спи, мой хороший, спи, у тебя ключи. Дверь я тебе нарисую, была б стена. А что происходит с нами – о том молчим, ибо не ведаем, кто направляет нас.


Дождь перестанет...


Дождь перестанет на третий день. Дождь перестанет по воле высших сил или слабостей… У людей нет перспективы себя не слышать. Вот и послушаем, что внутри. Зарево , крики, толпа, дорога… В каждом из нас догорает Рим, в каждом из нас распинают бога. По мостовым рассыпают жизнь – гулкой капелью прозрачных бусин.

Если ты любишь меня, держи руку на пульсе.


Дождь перестанет на третий день.


Нет ничего во мне, кроме...


Нет ничего во мне, кроме жгучего желания выжить в проклятой осени. Мы отступаем по воле случая, раненых сдали, убитых бросили, мы отступаем, и листья ворохом наши следы укрывают намертво, пахнет морозом и мокрым порохом, лес заключает идущих камерой, в каждом овраге тропинка рушится, с каждой минутой слабеют сильные…



Осень приходит сюда за душами. Если я вдруг не вернусь – прости меня.

Ночи холодные – в легких каплями, пальцы едва разжимаешь, трогая в левом нагрудном кармане маленький заряд с часовым механизмом встроенным. Молча иду, под ногами месиво, в ветки вплетается мгла туманная… Осень, я знаю, что встречу здесь тебя. Я не умею себя обманывать. Я вспоминаю – на кромке времени, там, где просветом лесная просека, люди мои на прощанье пели мне – ибо любовь не боится осени.

Слышу дожди твои злые, дикие, вижу, как замерло вдруг за ними все. Заряд с часовым механизмом тикает. Что ты стоишь? Подходи, обнимемся.


Расскажи мне сказку...


Расскажи мне сказку о том, что я все смогу, что однажды ночью, стоя на берегу, руку твою сжимая в своей ладони, я увижу, что мир не рушится и не тонет, что не рвутся цепи, не падают якоря… расскажи мне сказку, правды не говоря, расскажи мне сказку сильнее того, что есть… не бывает чудес иных, кроме тех чудес, что мы сами себе напишем и создадим.

Расскажи мне, что я остался здесь не один.


Вот дом мой и двор...


Вот дом мой и двор, заросший травой и терном, ограда давно просела и обветшала, вот старая яблоня, ствол ее будет черным, когда разойдется облако над пожаром. Вот книга моя… Сынок, я читаю книгу, осенние сумерки путают мне страницы, я знаю ее наизусть, я уже привыкла, что книга моя мне часто ночами снится. Вот шаль… Эта шаль ко мне перешла от бабки, и нет ничего теплее и мягче шали, смотри, сквозь узор пропущены две булавки – чтоб люди недобрым взглядом не помешали. Вот свечка горит… Ругаешь меня за свечку, а с ней, между тем, уютнее и спокойней. Сегодня у нас такой неспокойный вечер, сырая мгла деревья туманом кормит, вот скрип половицы – словно зашел прохожий, и ждет у порога, и говорит о чем-то…

Я знаю, что Она на меня похожа.

Найдешь Ее весной – передай ей чётки.


Я хотела сказать…


Я хотела сказать… А впрочем, я слишком много говорю невпопад, особенно по утрам... У тебя тут, смотри, дорога. Твоя дорога. Этот кофе, определенно, не может врать. Я хотела сказать… довольно. Я всем довольна, не гадаю, что будет, и берегу слова. И спасибо, что мне так больно, когда мне больно, я особенно остро чувствую, что жива.


Я составлю список...


Я составлю список своих подобий, живых надгробий, видимых искажений, каждого провожу по календарю: «Не желай моего пути, я уже горю, я проживаю секунды под напряженьем, ты запомни то, что я тебе говорю».

Мои тени невменяемы, к сожаленью.

Я себе, пожалуй, отблески сотворю.


Что со мной не бывает...


Что со мной не бывает – не убивает, а что убивает – становится драгоценным, я прячу его, как мякоть, под плотной цедрой, поэтому меня и не убывает.


А на кухне чай остыл...


А на кухне чай остыл, недопитый чай, этот год почти прошел, если верить дате… И молчат они, и ангелы их молчат. Помолчи и ты, не стоит напоминать им. Если ты уйдешь, я буду сидеть, пока в тишине шаги не станут перерождаться в шорох неба, что царапают облака, не умея безболезненно расставаться. По ночам в подъезде беспомощен, как слепой, в темноте слова похожи на птичий клекот…

Если ты сейчас оступишься – Бог с тобой. Продолжай спускаться, до выхода два пролета.


Не пиши мое имя...


Не пиши мое имя, оно состоит из тех отличительных знаков, коими отмечают переживших блокаду времени в пустоте и оставивших одиночество за плечами. Не пиши мое имя пером моего крыла на осеннем асфальте, сумрачном перепутье, не пиши мое имя. Я у тебя была, чтобы ты оказался там, где меня не будет. Там и воздух иной, и зима наступает так, словно цвет отменили и сделали воду пресной, там другая с тобой просыпается по утрам, смотрит в твой объектив, смеется, повысив резкость диссонанса, смущаясь, пытается что-то снять, неумело целует родинку на ключице…

Не пиши мое имя. Не вспоминай меня.

Слишком многое может осенью приключиться.


Спи, мой хороший...


Спи, мой хороший. Я снюсь тебе, и пока сон твой глубок, и полночь стоит на страже, я напряженным кончиком языка каждую венку твою обвожу и глажу, запоминая изгибы и находя в коже упругой теплые точки неги…

Так небо, устав от осени и дождя, к земле приникает, мечтая о первом снеге.


Я пробую снег.


Империя уличной девкой лежит под нами...


Империя уличной девкой лежит под нами, мы входим в нее с востока, неутомимо вторгаясь все глубже… И я измеряю днями шаги по знакомым пыльным дорогам Рима. Мы не были здесь полгода, как псы окраин, границы ее охраняли, беря на веру законы Империи, где человек играет лишь роль человека в доспехах легионера.


Привал. Отдыхаем. Прохладно и склон пологий, и тень от оливы уже приникает к склону так нежно, что кажется, вечер продлится долго, и Боги сегодня рассеяно – благосклонны. Садись ко мне ближе, Руфус. Вино весною особенно резвое, так и танцует в жилах, и ласки волной проходят, и тело ноет – ведь каждый из нас по-своему заслужил их. Мы славно устроились – нам не мешают песни, от нас далека палатка центуриона, и ветви кустарника нас укрывают… Здесь мы свободны от Рима и римского легиона.


О, Боги!.. Не ночь, а пламя в ночном обличье, и плотью о плоть легко высекаешь искру, и тело дрожит, сжимаясь, и стоном птичьим, летая, душа ему отвечает извне… Я взял тебя, Руфус! Я взял тебя вместе с Римом, но что мне тот Рим, когда под руками вечность, которую держишь так, что проходит мимо весь мир, не касаясь слабости человечьей. Я взял тебя нежно, двигаясь осторожно, я шею твою горячим дыханьем глажу, я жду тебя, жду тебя, словно впустил под кожу собратьев костра, который стоит на страже и греет нас…


Руфус! Целуй меня сильно – сильно, пускай поцелуй ложится на мне печатью… Я ждал этой ночи, я о тебе просил, я… О, Боги! Сейчас мне хочется прокричать им, что я отрекаюсь – от Рима и всех провинций, от нашей центурии – что мне ее победы?.. Я слишком люблю тебя, чтобы остановиться. Я взял тебя вместо Рима, который предал огню… Засыпая, я буду держать в объятьях тебя, понимаешь? Зачем мне еще дороги, когда мои ноги устали перечислять их, поскольку границы Империи на востоке почти бесконечны… Давай повернемся к югу, найдем поселенье, где пара рыбацких хижин ютитья над морем… Мы выдержим друг без друга не больше недели, Руфус… Мы стали ближе, чем воздух и легкие…


… шаг отдается гулко, мощеные улицы тянутся друг за другом, скрывая с трудом в кварталах и переулках бесчисленный мусор, пыль, суету и ругань огромного города… День, разобрать наречья почти невозможно – площадь полна народа, и в этом потоке теряется чет и нечет шагам, обещаньям, времени дня и года…


Я волк, потерявший брата. Я одиночка. Вдали Колизей, и тучи над ним все гуще...


Ну здравствуй, гроза, рожденная прошлой ночью!


Ave, мой Цезарь, привет тебе от идущих.


Римское


Тут громко и яростно, кровь и пыль, чужие знамена летят под ноги. Зенит. Горизонт начинает плыть, над пыльной дорогой... Мои дороги совсем не похожи на те, что ты привык измерять, не спеша, шагами. Здесь люди, собой подперев кресты, становятся каждую ночь богами, здесь псы так свирепы, что этим псам легко человека считать добычей. Зачем я вернулся? Не знаю сам. Война безнадежно вошла в привычку. Тут жарко и весело, как в аду, и, кажется, аду от нас не легче. Когда я вернусь, я тебя найду под старой оливой… И будет вечер, и сыр, и вино, молодое, как весенняя нежность твоя и свежесть… Когда ты уснешь на моих руках, неловко закутавшись в край одежды, я буду беречь твой спокойный сон от мыслей тревожных, от шума мира, я буду смотреть, как, взорвав песок, мои легионы проходят мимо, я буду любить тебя так, что Рим, упавший в долину, осядет пылью… Подошвы сандалий единый ритм чеканят для тех, про кого забыли и кесарь, и боги, и друг и брат. Порядок простой: убивай и празднуй.

Зачем я вернулся?...

Ты знаешь, ад вдали от любви возвращает разум.


***


А тот, кто словами дышит, к словам ревнует,

поскольку они бессовестны и упрямы.

– Она напилась, и я за нее волнуюсь.

– Здесь нет поворота, значит, поедем прямо.


и вот за полгода я потеряла счет...


… и вот за полгода я потеряла счет разбитым дорогам, окраинам, перелескам, ночному туману, обрывам, речному плеску, и что там у нас случалось с тобой еще? Я знаю, что мир всегда окружен кольцом заправок, мостов, машин, непонятных знаков, и каждый маршрут по-своему одинаков, и каждый игрок становится подлецом. На холоде стекла туманятся и звенят, и время срывается из-под колес, как гравий...

Я выйду, пожалуй. А с Тем, кто тобою правит, попробуй бороться как-нибудь без меня.


Вот именной револьвер...


Вот именной револьвер, нашивки и прочая ерунда...

Мой командир, я почти отрекаюсь... Сегодня, по крайней мере,

я честен перед собой, а это мне засчитают там,

если, конечно, я не напрасно когда-то во что-то верил.


Я бы просил Вас не делать ставок и не искать причин. Дело не в страхе (какие страхи у тех, кто отсрочил смерть)... Просто сегодня я вдруг услышал, как сын обо мне молчит, а я так привык, что меня встречает его беззаботный смех. Просто сегодня я вдруг заметил в любимых глазах тоску – словно я жив, но еще немного – и потеряю жизнь... Я стал, отдаваясь войне всецело, на мирное счастье скуп. Пора, пожалуй, исправить это, у времени одолжив. Мой командир, я не знал дороги, кроме дорог огня, я прикрывал Вас, всегда бесстрашно первым бросаясь в бой… Просто сегодня меня убили, и Бог воскресил меня. И я вернулся домой, чтоб дома побыть наконец собой.

…Вот над порогом висит подкова – счастье согнув дугой, вот я сижу у окна и слышу, как засыпает двор, где-то война моя ждет, не зная, что я без нее другой, не обреченный идти на выстрел, не помнящий ничего. Где-то война моя, там, за лесом – заревом над рекой. Мой командир, я люблю Вас... Впрочем, нельзя изменить себе.


Вот именной револьвер... Сегодня пуля идет легко.

Сейчас она встретится с Вашим сердцем и остановит бег.


уравнение с двумя неизвестными


Неизвестное первое тщательно маскирует следы присутствия временных переменных, делая вид, что известно и постоянно.

Неизвестное первое не допускает мысли, что вторым неизвестным проводятся ежедневно те же расчеты, приемы, перестановки с целью оставить знак равенства неизменным, уравновесив чаши противодействий.


Да, приметы – это полная ерунда,

но от них в глазах туманится и рябит.

За тобою одиночество по пятам

ходит вот уже которые ноябри.


Ноябрь циничен, резок, непредсказуем, ноябрь опасен – финка за голенищем… Становишься все уверенней и безумней, приходишь владыкой мира, уходишь нищим. Любовь твоя сжимается, словно карлик, дрожит на ветру – прижать и укрыть плащом бы…

Но это ноябрь, тридцатидневный Гарлем. Таким, как вы, не место в его трущобах.


Говорят, Капитан забыл двадцать тысяч лье

и вернулся на берег… Если они не врут,

отвези меня к морю, туда, где земной рельеф

переходит в рельеф спины и горячих рук.


Тише, за нами крадутся...


1.

Тише, за нами крадутся тени, вооруженные до зубов неотвратимостью совпадений, определяющих не-любовь, не –понимание, не-возможность слышать себя в городской глуши… Мы одиноки и осторожны. Однажды мы все-таки убежим.


2.

– Что это?

– Это дорога, по ней проходят такие, как мы… Их тела у обочин часто встречают идущих – деревом или камнем, или дорожным знаком… Дорожным знаком становится тот, кто преодолел дорогу, но испугался последнего поворота.

– Куда мы идем?

– Мы идем, безусловно, к морю, ведь все живое идет безусловно к морю – к началу начал, к истокам перерожденья. И мы идем, чтоб стать, наконец, собою, остаться без кожи, без твердой тяжелой кожи, проснуться нагими, родившимися из пены, из розовой влаги, из шелковых нежных тканей.

– Послушай, ветер…

– Послушай поющий ветер, спустившийся с гор, играющий на свирели уставшему страннику, спящему беспокойно, во сне проводящему теплой своей ладонью по телу любимой женщины… Слушай ветер.


Когда наступает утро, вода вскипает, в серебряном море, в огромной его купели… В нее погружается каждый сюда входящий.

С востока на купол неба садится солнце.


Гора в окружении гор...


Гора в окружении гор, над горой орлы. Дорога на склоне дает понемногу крен. Я знаю, что камни уже начинают плыть. Я старше, чем корни дерева на горе. В ущелье дома рассыпаны, как зерно – как будто однажды, не удержав в горсти, их уронили на складки земли сырой, и после дождя позволили прорасти. Вы каждую осень, оставив в домах детей, слепых стариков, юродивых и больных, идете за мной, идете на гору к тем, кто лечит вам раны, поет и толкует сны. Гора в окружении гор, над горой орлы. Дороге на склоне остался последний дождь. Я знаю, что камни уже начинают плыть, я вижу на глине слепки чужих подошв. Зима приближается – временем для всего, монах Шаолиня спускается с Шао-ши … И падает снег, и снег переходит в звон, и этот звон идет из моей души. Я был у подножия, слушая вашу боль, хранил тишину, не пробуя выбирать. Зима приближается, я расстаюсь с собой, чтоб обрести себя высоко в горах. Пора успокоить мысли, простить, понять, пора, указав на сердце, его постичь. Идущим со мной – терпения и огня, идущим за мной – решимости не идти.


Гора в окружении гор, у нее взаймы другие вершины берут по утрам туман.

Я месяц, родившийся первенцем у зимы. Я старше, чем разрешившаяся зима.


Почему есть зима без снега...


Почему есть зима без снега и снег без нас?

Почему по ночам быстрей остывает чай?

Почему я не верю больше стихам и снам,

почему я кричу, когда я хочу молчать?

Почему между нами не было ничего,

Что могло бы нас заполнить и удержать?

Почему я бегу от этого каждый год,

Почему меня заносит на виражах?

Почему с одним безумно и хорошо,

а другие мной любимы издалека?

Почему никто до сих пор меня не нашел?

Почему никто до сих пор меня не искал?


Стой же передо мной...


Стой же передо мной, вижу тебя насквозь, знаю, зачем пришел, да будет тебе светло. Крест за моей спиной, в каждой ладони – гвоздь, запекшийся шрам, как шов, пересекает лоб. Братья мои ушли, сестры мои молчат, так подойди ко мне и подними копье, гаснет закат вдали, и острие в лучах плавит густую медь и в подреберье льет. Ты мне не враг, не друг – нет у меня врагов, нет у меня друзей – только земная твердь. Яд принимать из рук радостно и легко – чтобы любить вас всех, можно и умереть. Крепче копье держи, Аve тебе, солдат! Окончивший этот бой – благословен вовек.


В чашу ложится жизнь, льется в купель вода.

Когда умирает бог – рождается человек.


Он говорит о том, как проходит день...


Он говорит о том, как проходит день, не замечая, что это проходит сам он. Женщины, не рожающие детей, сходят с ума, превращаясь в голодных самок, тени врагов стоят в глубине пещер, острое слово костью пронзает горло, нет ничего важнее простых вещей, нет ничего желаннее сна и корма. Старое небо с рассветом начнет седеть, мертвые земли жестоки и нелюдимы . Он говорит о том, как наступит день, не понимая, что время необратимо.


Если ты не выдержишь этот бой...


        – Ты когда-нибудь просеивал песок?

       Пол кивнул утвердительно.

       – А мы, Гессерит, просеиваем людей, чтобы найти человека.



Если ты не выдержишь этот бой,

не помогут ни травы, ни ворожба.

В этот час с тобой происходит боль.

Твоей шеи касается Гом Джаббар.

Так любовь всегда обрекает быть,

Память предков оставив в своих мирах,

Этим страхом на острие иглы

И литанией, что убивает страх.


Вот справа море...


Вот справа море, в море растет трава, в окно машины тянутся камыши, и ночь уже вступает в свои права, и я решу, что ты еще не решил. Теперь не важно, ангел ты или черт, и кто кого однажды сведет с ума. Когда тебе становится горячо, то на стекло ложится густой туман. Вот так, в тумане, двигаться и дышать, твое дыханье чувствуя изнутри, пока луной, родившийся в камышах, на небо поднимаются январи. Вот слева море в зарослях диких трав, на сотни миль поблизости не души, теперь не важно, кто из нас был не прав, ведь я решила, все, что ты не решил.


Ничего не бойся...


Ничего не бойся, отдай мне страх,

я его в себе растоплю, как снег,

что не выпал пока ни в одной из стран,

где у нас друг друга сегодня нет.

Я с тобой, моя девочка, чтобы там

ни случилось – мы справимся, на двоих

нам отмеряно больше, чем суета

городов, построенных на крови.


***


На этот раз – не подводить итогов,

Не осуждать земную кутерьму.

Пожалуй, глупо требовать у Бога

Того, что можно сделать самому.


Снега не будет...


Снега не будет, не будет снега, и не рассчитывай. Пей и пой. Кони устали уже от бега, путники ночью спешат домой, каждый находит предлоги, чтобы сесть у огня, смаковать вино. Только тебе по ночам – сугробы, белые сани да снежный звон, только тебе не сидится смирно, верно, осколок оставил след – как она время проводит с милым, что происходит в ее земле, кем она станет, когда растает, с кем она встретить тогда весну?.. Знает сочельник чужие тайны, вот и не может никак уснуть, ходики старые шумно дышат, шаркают стрелкой, уже отстав… Там, у нее, даже воздух выше, там у снежинок иной состав, там ослепительный звездный холод, белая вьюга, в ее шелках шепотом, шепотом стынет голос и засыпает уставший Кай…


Город рождественской дышит негой, месяц становится желт и юн.

Снега не будет. Не будет снега.

Что ты, не бойся.

Садись к огню.


Я устал...


Я устал идти по пустыне, устал, устал, осыпается день песчинками и скрипит под ногами его бездонная пустота, неизвестная, как загадочный манускрипт. Я не знаю, что там, за барханом, не знаю, где притаился охотник, где умирает лев… Я мечтаю о сне и отдыхе, о воде, о высоких деревьях в далекой своей земле. Я иду по пустыне, и тени в песке шуршат, и земные вопросы, кажется, решены. Ты идешь за мной следом, и каждый неверный шаг отдается во мне предчувствием тишины.


А теперь послушай...


А теперь послушай. Я тебе говорю.

У нее будет комната – та, что окном на юг.

Будет письменный стол, в бокале холодный брют.

Будет пара любимых брюк.


Будет платье в шкафу – брюссельские кружева,

в этом платье по телу пальцами вышивать…

В этом платье она чужая, она жена.

А без платья она жива.


У нее будут дети и кошки, стихи и сон,

у нее будет море с утра и на коже соль,

каждый шаг ее будет спокоен и так весом,

словно стоит еще двухсот.


У нее будет теплый дом, а за домом лес,

будет женщина-рысь, что ночами с ладони ест…

У нее не будет тебя, понимаешь, Бес?

А пока только ты и есть.


Там, де нема тобi...


Там, де нема тобi, там тобi не треба.

Эта зима отзывчива и легка.

В газетах писали – кто-то разрезал небо

И выпустил облака.

В газетах писали – небо неудержимо

Срывается вниз, касается нас крылом…

Что-то кольнуло в сердце, прошло по жилам

И холодом обожгло.

Не думать об этом, кажется невозможно.

И вспорото небо над крышами наших стран…

Но страх убивает силу, а сила в том, что

Сон убивает страх.


Завтра она проснется и плед откинет,

посмотрит в окно на мир и его людей.

Завтра она попробует вспомнить имя…

Но помешает день.


…я хочу ее нервной...


…я хочу ее нервной, читающей между строчек, одичавшей от одиночеств, сукой…

Рыжей. Неласковой. Ласковой. Осторожной. С крыши на крышу карабкаться с ней и прыгать, говорить с ней звериным рыком, змеиной кожей по телу ее струиться, переливаясь, и брать ее, не касаясь, и трогать криком влажные легкие…


Сегодня она…

живет на окраине города, в самом центре безмолвия, все бесценней сейчас для нее слова… за каждое – целовать, за каждое отдавать или отдаваться, ей тридцать четыре… двадцать… семнадцать часов до встречи со мной. Она загадана, решена и вписана мной в словесную ДНК. Я жду ее, а пока…


…пока происходит то, что всегда идет

перед началом нового. Постепенно

расходятся эти стены,

ломая лед,

лужи собравший за ночь под хрупкий купол.

Пока признаваться глупо.


Любить Её.


Лунатик


От меня до тебя протянулась нить,

на которую кем-то нанизан звук.

Я не знаю, как тебе объяснить,

что сейчас происходит у вас внизу.


Не хочу словами...


Не хочу словами. Слова, как черт,

искушают силой опасных чар.

Я хочу уткнуться в его плечо,

и молчать.

У него были сеть и лодка...


У него были сеть и лодка. Ни сеть, ни лодка не могли рассказать о нем, оставаясь вечно бессловесными сетью и лодкой… Его улова не хватало на то, чтоб просто наполнить вечер. Он сидел на хребте у лодки, смотрел, не видя, плавники старых весел в песок упирались костью. Сеть всегда задевала ветку, с которой листья облетают еще до того, как наступит осень. Он сидел на хребте у лодки, курил, и локоть прижимался к крылу... От крыльев ломило спину. У него были сеть и лодка. Ни сеть, ни лодка не могли рассказать того, что необъяснимо.


Всё поменялось...


Всё поменялось, естественно. Не вокруг,

не в адресах, домах, телефонных книгах,

не в именах людей, не в священных ликах

странных богов, поставивших нас в игру.

Все поменялось глубже. Внутри меня

нет ничего, что было бы вам знакомо.

Год переждав, очнувшись от зимней комы,

любовь моя, уставшая изменять

собственной тени, живет, наконец, легко,

не замирает, не истекает соком…

Любовь моя не думает о высоком,

поскольку она действительно высоко.


Я иду по лестнице, лифт молчит...


Я иду по лестнице, лифт молчит,

зимний вечер тянется сквозняком.

Я всегда теряю свои ключи.

И всегда открываю ее тайком,

И войдя в нее, замерев на миг,

Ощутив, что больше пределов нет,

Оставляю там, за порогом, мир,

Ничего не знающий обо мне.


Моя мать не поет мне песен, она молчит


Моя мать не поет мне песен, она молчит, но ее ладонь всегда призывает сон. Моя мать, как ручей, который глубок и чист, и на дне его лежит золотой песок. Иногда по ночам мне слышится: «танд хартаАй, подрастай поскорее, а я тебя сберегу, я узнала твою судьбу по степным ветрам, по бараньей лопатке, кобыльему молоку». Иногда по ночам мне видится Сырдарья, белый соболь и белый кречет на рукаве… Мать с отцом тогда встревожено говорят, из небесного ока падает лунный свет. У отца усталость в голосе: «Эта жизнь появилась первой, с ней появилась боль». Мать руки его касается: «Тэмуджин, покровительство неба пребудет теперь с тобой».

Рядом кони бродят, темные от росы, и тепло идет от войлочных мягких стен. Я наследник меркитского плена, я старший сын. Я лежу в колыбели и слышу ночную степь.


Я обнулю все счетчики...


Я обнулю все счетчики через час. Время на паузу, память в перезагрузку, по умолчанию – двадцать восьмое, русский язык, на котором труднее всего молчать. День изменения, день отходящих вод, изгнания в мир, принятия мира духом, день обостренного зрения, вкуса, слуха, день, о себе не помнящий ничего, кроме рождения…


Завтра в прошлом...


Завтра в прошлом, измененном из настоящего,

Перейдя в другое время, в ином режиме

Ты проснешься только частью происходящего,

Никогда не сидевшей справа в его машине.


Если сидеть за столиком у окна...


Если сидеть за столиком у окна – видно шаги прохожих, живот трамвая, который похож на живот ощенившейся ночью суки. Соски колес царапают рельсы, словно хотят накормить их… Но рельсы слепы, и капли искрами падают между окном и камнем.


Надо менять все, милый, пока не поздно. Как можно быстрее, желательно – до рассвета.


Переломы зимы


Переломы зимы заживут к весне, перестанут болеть на дожди и ветер. Я люблю тебя там, где растаял снег, за который мы оба с тобой в ответе. Я люблю тебя там, за порогом всех городов, проспектов, безликих зданий, я люблю тебя там, где ложится степь под шаги идущего… Мы устали от холодных улиц, застывших лиц, неслучайных встреч по случайным датам, эмигранты, живущие без земли, на которой создали их когда-то. Нас сломали. Становится все ясней, предрассветный воздух, светлея, стынет.

Переломы зимы заживут к весне. Мы проснемся свободными и святыми.


Там, подо льдом...


Там, подо льдом, остывает дом, оставленный нами дом.

И все происходит над ним, пока он на дне.

Идти по льду и не оставлять следов.

И знать, что иного нет.


Он просыпался медленно...


Он просыпался медленно, тяжело,

кутался в одеяло, наполнен дремой,

но холод уже вонзался ножом в живот,

холод пустых квартир, нежилых районов,

холод оставленных, проклятых в час зимы,

сонных, растерянных, не совладавших с нею…

Он начинал движение по прямым

всех коридоров в поисках объяснений.

Он обезумел. Он видел лицо, и жест,

и ворот рубашки, что будет вот-вот расстегнут…

Его одиночество билось на этаже

огромной бабочкой в сетке замерзших стекол.


Вечерами включают лампы...


Вечерами включают лампы дневного света,

продлевая агонию, не отпуская в мир.

И бесстрастные тени ходят за нами следом,

заставляя друга друга чувствовать не-людьми,

не едиными телом и духом, не частью силы,

совершающей благо и знающей, что права. 

Каждый вечер теперь пропускается через сито

равнодушия к обстоятельствам и словам.

Кто решает за нас, задумайся? Холод стекол

наполняет неделю, она продолжает год.

И они наблюдают, как пустота растет там,

между нами разливается молоком.

И ложится зима, и становится нам забвеньем,

отреченьем становится, временем всех разлук.

Ты позволил им стать сильнее и откровенней,

чем положено тени, пляшущей по стеклу.


Вечерами включают лампы дневного света.

Вечерами всегда особенно тяжело.

Я люблю тебя так отчаянно, что об этом

не умею сказать…

Давай разобьем стекло.


Её от меня отделяет дверной проем...


Её от меня отделяет дверной проем.

Она замирает в нем, она остается в нем –

в него прорастать пшеничными волосами.

Меня от нее отделяет десяток фраз,

не сказанных нами, но создающих нас,

Меня от нее


отделяет


одно


касанье.


Правило


Встречаются четверо. Делятся пополам.

Становятся парами. От перемены мест

меняется сумма. Сумма добра и зла,

которую каждый должен держать в уме.


Появляется он


Появляется он. И ты по ночам не спишь. Я тебя берегу, его не пускаю в дом. Только на этот раз я чистейший спирт, хотя правильней быть, как прежде, святой водой. Появляется он, и ты говоришь мне: «Будь, перейди нам дорогу, вычитай, упроси, сделай так, чтобы я не видела этих букв, потому что мне опять не хватает сил». Появляется он. Я слышу твои слова. Я стою между вами, время собой замкнув. Только я не стена, а брошенный котлован, я обрыв и камни, тянущие ко дну. Появляется он. И ты начинаешь плыть. Я держу нас собой, держу на излом ребра. Понимаешь ли ты, что мир состоит из плит, под которыми нам приходится умирать? Появляется он. Я знаю, к чему ведет это всё – без иллюзий, что дело пойдет на лад.


Только на этот раз я твой личный черт. C памятью Бога, прошедшего через ад.


Ловец жемчуга


Глубина, глубина – подо мной, надо мной, во мне.

Я ныряю за жемчугом, жемчуг лежит на дне.

Ничего, кроме моря, нет.


У меня вместо сердца соль, вместо кожи соль, я ловец жемчужин, я изможден и стар. Сорок лет мое солнце царапало горизонт. Я был глубже солнца. Я от него устал. Каждый день начинался со вдоха, и каждый вдох становился последним, пока надо мной вода поднимала свой купол, меня принимая в дом, из которого я всегда уходил сюда. Я всплывал на поверхность, но знал, что однажды сам задержусь в глубине, зарывшись в песочный шелк. Я искал жемчужину чистую, как слеза человека, который однажды ее нашел.


В это день на рассвете вода начинала петь. И подводные духи вышли из донных нор. Этот день был особенным – так говорил мой дед. Только раз в сорок лет открывалось такое дно. Я не знал, почему мои легкие пили так, что входивший в них воздух казался живым огнем. Я проник в мое море, как проникает сталь, и достиг его дна, остался лежать на нем. Мои пальцы песок пропускали, пока песок не открыл ее тело, хранящее там, внутри, между плотными створками свой драгоценный сок, согревающий то, что некогда создал риф. Я касался ее осторожно, не зная, как удержать ее… В памяти каждая из секунд отмечалась волной, идущей издалека, сквозь уставшие легкие к стонущему виску.


У меня вместо сердца соль… вместо кожи соль…

В моих легких вода, и я растворяюсь в ней.

Я барьерный риф, морской бесконечный сон…

Я держу жемчужину.

Я остаюсь на дне.


Я не знаю, кем мы с тобою стали...


Я не знаю, кем мы с тобою стали

Друг для друга, отмерив пути словам.

Ты мой сплав неземного огня и стали,

Из которого я научусь ковать

Для себя оружие или кольца,

Острый стих или песню моей струны…

Без тебя мне многое удается,

Но с тобой я сам становлюсь иным,

То ли кровь роднит, то ли память предков,

Заставляя видеть сквозь тень времен.

В твоем имени вписана божья метка,

И поэтому я продолжаюсь в нем.

Обещай мне быть, как бывает небо –

Облака и птицы, и первый гром…

Я не знаю, кем я с тобою не был,

Потому что создан твоим пером.


Я смотрю на них...


Я смотрю на них, и чувствую их одним.

Неделимый мир, и я его боль и часть.

У меня внутри пульсируют наши дни.

Дни, которые сбываются по ночам.


Да, господин мой...


– Да, господин мой. Да, моя госпожа.


За меня заплатили сто тысяч на Sacra via.

У меня непокорный нрав и огонь в крови, но...


за меня решают, кому мне принадлежать.


Когда наступает утро...


Когда наступает утро на тонкий лед, его покрывая причудливой сетью трещин, меняются звуки и оживают вещи, и кожа теплей становится под бельем, под шелком и кружевом, в маленьком тайнике, который ладонь накрыла, как мягкий купол...

Она собирает сказки, стихи и кукол.

А я собираюсь солнцем в ее руке.


Когда наступает утро, среди снегов, в пуховых сугробах, в постельной метели белой я теплым лучом опять проникаю в тело, которое пахнет розовым молоком. Она говорит о песнях и облаках, и пристально смотрит, и замирает рядом...

А я выгибаю спину под этим взглядом,

чтоб быть ее кошкой и влагу ее лакать.


Когда наступает утро, она встает, скользя босиком, небрежно укрывшись пледом, проходит на кухню, и я отправляюсь следом, чтоб видеть, как день рождается из нее.

Посуда звенит, и звон отдается в нас, и я наблюдаю за каждым движеньем легким.

И солнце проступает на фотопленке.


И кофе горячий, и за окном - весна.


Первым всегда просыпается чуткий слух...


Первым всегда просыпается чуткий слух.


Где-то упала капля. На глубине трава начинает себе пробивать тропу – из-под земли, насквозь прошивая снег. Снег исчезает, водой расходясь по шву. В темную почву следом впечатан знак. Я поднимаюсь и чувствую, что живу в новой весне, которой еще не знал.


Шаг осторожный. В пещере еще зима. В утро выходишь и сумраку смотришь вслед. Лапы тяжелые медленно разминать, узким зрачком вбирая прохладный свет. Сила приходит с воздухом. Воздух чист. С шумом вдыхать и морщиться от росы. Вот на тропе следы протянулись – чьи? Если пойдешь по следу, то будешь сыт.


Почва сырая, в ней утопает бег. С первой охотой снова приходит вкус легкой добычи, чью кровь получил в борьбе с черной зимой, распластанной на снегу. Кровь опьяняет, по жилам идет тепло. С каждой минутой становишься все сильней. Время в тебе, как сросшийся перелом, ноет о том, что прошлого больше нет.


Где-то в пещере, в каменной пустоте,

где так темно, что красок не рассмотреть,

выступом острым среди бессловесных стен

вдруг замирает

и застывает

смерть.


Бежать по долине быстрей, чем приходит звук, пьянеть от свободы и припадать к земле. Я поднимаюсь и чувствую, что живу новой весной, ворвавшейся в этот лес.

У нас впереди бессонные сотни лун и тропы, в кольцо сжимающие холмы…


Первым всегда просыпается чуткий слух.


Я слушаю вас, свободные от зимы.


Я пойду


Я пойду туда с тобой или без тебя,

Потому что я решила туда пойти.

Передай привет ребятам, таких ребят

Мне уже не повстречается на пути.

Если будут что-то спрашивать про меня –

Запрети.


Да, еще цветы остались. Цветы полей.

И запомни: я звала их по именам.

И не трогай ничего на моем столе,

И не стой, не стой задумчиво у окна.

Вот февраль уходит в прошлое, в феврале

Я одна.


Дверь за мной запри на ключ, поменяй замок,

У меня ключи останутся – ну и пусть.

Я сейчас спокойно переступлю порог,

За которым начинается новый путь.

Ты бы мог сказать мне что-нибудь, ты бы мог…

Или пнуть.


Да, минутку… Я оставила… Скажем, плащ.

Или зонт /какие мелочи, все равно/

Ты того… Нормально будет все, ты не плачь.

Не сойти с ума попробуй с такой весной.


Собирайся, сволочь, нас еще ждут дела.

Ты со мной.


Ты только представь, как я буду ее любить...


Ты только представь, как я буду ее любить –

ее, что сумеет услышать меня весной.

Снег исчезает, как будто снимают бинт,

земля проступает, и тает последний слой,

и в воздухе влага – дыхание, словно пар,

выходит из почвы, клубится среди ветвей…

Ты только представь: весна – это время пар.

Весна – это время черных котов и ведьм.

Весна – это время отчаянных, время «Ч»,

священное время прошедших путем зимы.

Ты только представь: не будет привычных черт,

и каждое слово отныне меняет смысл.


Ты только представь: весна отдается мне,

и ветер приносит песни издалека,

и рыжее жаркое солнце, живая медь,

медовая женщина

спит

на моих

руках.


Если тебе надоест дорога...


Если тебе надоест дорога, можешь сойти с пути. Стать собирателем терпких ягод или седым вождем, жить на окраине леса, слышать ястреба, что летит туда, где никто ни о ком не знает и никого не ждет. Днем к тебе будут ходить за словом и за отваром трав, ночью шептать твое имя детям, что не ложатся спать. Ты оправдаешься всем, что скажешь, зная, что ты не прав в том, что не стало однажды нашим, в том, что тогда не спас.

Если тебе надоест дорога, можешь замедлить шаг, стать придорожным замшелым камнем, пнем, верстовым столбом… Пыль оседает, следы скрывая, мыши в траве шуршат, ястреб, в когтях унося добычу, мох полоснет крылом.


Где-то она обретает силу, где-то среди вершин.

Горы впускают ее под сердце и выпускают в мир,

где у огромного моря дышат легкие той души,

что разделила одну дорогу между двумя людьми.


Если тебе надоест дорога, просто закрой глаза.

Каждый идущий приходит к цели. Над перевалом гром. 

Перед рассветом темнеет небо.

Старый шаман сказал, что над дорогой кружился ястреб и обронил перо.


Мне все кажется, Бог живет высоко в горах...


Мне все кажется, Бог живет высоко в горах.

Расскажи мне, что тебе видится с высоты? Я иду к тебе, научи меня не остыть. Я боюсь тебя, помоги мне не слышать страх. У тебя здесь покой – ни людей, ни имен, ни слов. Только небо и птицы, ныряющие в него. Ты плывешь легко, в облака опустив весло, задеваешь колокол, и раздается звон. У тебя здесь тишь да божия благодать, поднебесный купол, обетованный рай. Только там, под тобой, до самой земли – вода. И не видно тебя, как часто не умирай. Разреши мне рассказать тебе о других – о бескрылых, не отмеченных чистотой, одиноких – тех, кому не подал руки ни ты сам, ни переменчивый ангел твой. Что им делать, если речь заглушает плеск твоего весла, рождающего дожди? Ты всегда высоко в горах, на твоей земле из двоих идущих выживет лишь один. Что им делать, если ты не подашь им знак? Как понять, что кроме бога, никто не свят? Отпусти меня – вернутся к ним и узнать, как смертельно им тоскуется без тебя.


На земле костры, и время горит в кострах, люди жмутся друг к другу, греют ладони, ждут.


Бог нас любит, но Бог

живет

высоко

в горах.


Он стоит на вершине и слушает пустоту.


Я продолжаю смотреть на небо...


Я продолжаю смотреть на небо, слушать, как ты молчишь. Небо в закате, таких закатов я еще не встречал. Я наконец-то поверил в чудо, я, как ребенок, чист. Когда я забыл, что бывает больно, ты начала молчать. Если мы едем на север, значит, мы оставляем юг. Где-то на юге такое море, что не хватает сил. Компасы сходят с ума, скрывая, как я тебя люблю. Может быть, ты дорожишь словами, но я тебя не просил.


Мы сходили с ума в ожидании этого ветра,

задыхались беззвучно, по каплям теряя тепло...

Но закончился март – за 15 минут до рассвета.

Ветер встал на крыло.


Ничего не жди, все тянется, как обычно.

Выходные плавно перетекают в будни.

Мы же сами не свои, потому о личном

бесполезно говорить.

Говорить не будем.


Каждый день становится неслучайным...


Каждый день становится неслучайным,

обреченным на значимость без  причин.

У меня внутри умирают чайки.

Умирают чайки, а ты молчишь.


Один произносит: у нас подрастает сын. Он слишком похож на меня, чтобы быть твоим. Мы будем жить вечно. Вот, я завел часы. Утром поговорим. Второй произносит: пусть ты родишь мне дочь, она будет слишком твоя, чтобы стать моей. Мы будем встречаться редко, и в этот дом никто не найдет дверей. Другой произносит: есть первый и есть второй. Не будет ни сына, ни дочери, буду я, я сила твоя,  я тело твое и кровь, ты выживешь без меня? Они говорят, настойчиво говорят. Они беспокойны и слишком напряжены. Они звукоряд, пронзительный звукоряд…

А хочется тишины.


Мы смотрим на воду вместе, залив еще по-зимнему чист и кажется бесконечным. В кафе нам приносят книгу, в которой счет кофейным зерном рассыпан на чет и нечет. Я слушаю, как ты дышишь. Скажи, зачем нам счастье дается, когда мы его не ценим? На сваях причала чайки. Случайных черт почти не осталось, все вылилось слишком цельным.


За окном апрель...


За окном апрель – черноглазый турок – обещает холить да целовать. А внутри такая температура, что невольно плавишься на слова. У весны-то нынче восточный профиль, выбирает, гордая, где и с кем. Обжигаясь, пьешь ее крепкий кофе, по-турецки сваренный на песке. Начинаешь петь да слагать легенды, в складки юбки тянешься за ножом. И уже заранее знаешь, с кем ты и рабыней будешь, и госпожой.


Роксолана

*Не смотри в глаза мне, брось меня и забудь,

оставайся непреклонен и неделим.*

Господин мой, я уже на пути в Стамбул.

Я не помню иной земли.


Если кончиком языка провести по нёбу...


Если кончиком языка провести по нёбу, мое имя сорвется с губ, как случайный вздох. Мое имя – глина покорная, из нее бы мы лепили нежный лепет, любовный вздор, мы шептались бы ночами, потом молчали, приникали в тишине головой к плечу… Гумберт Гумберт, мы действительно одичали.

Тебя нет со мной, и я тебя не хочу.


Время страны разделяет неудержимо, время нервно обрывает любую нить. Помнишь, я тебе однажды не разрешила выбрать то, что нас могло бы соединить? Разве можно ждать другого от одиночек, женщин, созданных случайно, не из ребра.

Почтальон принес конверт, на конверте почерк незнаком, и сразу имя не разобрать.


У меня здесь утро сонное, сад туманный и в саду беседка, влажная от росы. Я совсем большая выросла, стала мамой. Ты не знаешь: у тебя подрастает сын. Я читаю твое письмо и кусаю губы, в каждой строчке ложь, чужой каблучок стучит. Я устала от всех твоих девочек, Гумберт Гумберт.

А тебе пора устать от моих мужчин.


Нас с тобой уже давно ничего не держит, нас с тобой уже давно ничего не ждет. Гумбер Гумберт, я сняла тебя, как одежду, как чужое платье, которое вечно жмет. Но остались письма. Письма приходят редко. Эту связь не обесточить, не устранить.


Мне все кажется, ты заходишь в библиотеку, открываешь книгу и смотришь поверх страниц.


И отныне мне не страшно услышать «нет»


И отныне мне не страшно услышать «нет»,

потерять тебя и снова остаться нищей.

Так из дома уезжаешь на пару дней,

а вернувшись, видишь дымное пепелище.

И плевать, кто курил в постели, поскольку нет

Ни постели, ни дома.


Наша дорога становится слишком узкой...


Наша дорога становится слишком узкой,

теперь мы идем не рядом, а друг за другом.

Я пропускаю тебя перед скользким спуском,

ты по привычке еще подаешь мне руку.


Утро в росе...


Утро в росе на солнечной полосе, птицы над лесом с песнями гнезда вьют. Лису сказали, что приручают всех, избранных – приручают и предают. Лис истомился, ждал – ну скажи, когда? Возле норы следы – это он следил, как на рассвете маленькая звезда встала на Млечный путь и сошла с пути. Лис приникал к земле, обыскал весь лес – каждый сырой овраг и замшелый пень. Мальчик сидел на старом сухом стволе. Лис, замирая, слушал, как мальчик пел. «Вот он пришел ко мне и другого нет. Вот я лежу у ног, сторожу его. Я на земле прождал его столько лет, что рассказать уже не хватает слов. Мальчик мой слишком солнечен, чист и юн, что-то поет на сказочном языке. Избранных – приручают и предают. Кто из нас будет кем?».

Голос у мальчика звонок и взгляд лучист – маленький принц, лелеять да обнимать. Мальчик смеется: «Не я тебя приручил, не мне тебя предавать».


Они связаны...


Они связаны швартовым в один портовый безымянный город, спрятанный в полумгле. В этом городе давно ничего святого не осталось, кроме  кладбища кораблей. Здесь суда приют находят, ложась на отмель, их оплакивают волны за рубежом. Оказалось, что никто ничего не отнял, и от этого печально и хорошо. Каждый раз, встречаясь взглядами у причала, начиная путь к погасшему маяку, он все думает о том, как она молчала, когда шаг его укладывала в строку. Она думает о том, что, не сбившись с курса, невозможно осознать глубину потерь. По следам вода идет и сверкает тускло, возвращаться им приходится по воде. Корабельный остов тянется, словно остров. Это память, разъедающая металл, говорит о тех, кого забывать непросто, и надежно прячет тех, от кого устал. А они идут по краю и  повторяют ежедневную неизбывную ерунду.


Их суда песок царапают якорями.


Неужели я  когда-нибудь потеряю?


Неужели я когда-нибудь обрету?


Он выходит на берег в сумерках...


Он выходит на берег в сумерках, где-то в начале мая. Не расчехляет удочки, не заботится об улове. Обещает не думать, ловит себя на слове. Говорит с водой, вода его понимает. Он сидит на краю, осыпается вместе с берегом по крупицам, рассматривает песок, пропускает его сквозь пальцы, повторяет: «Нельзя бояться, нельзя бояться, не будешь бояться – и этого не случится».


Вода каждой каплей чует, как он боится, и начинает медленно испаряться.


Да, черт возьми, вот так...


Да, черт возьми, вот так и никак иначе. По-другому не получается, не поется. Или я притворялась немой, или ты – незрячим, но теперь нам обоим за все это воздается. Вот сидим с тобой на разных концах потока, наблюдаем за изменчивостью  мейнстрима, не касаемся друг друга, не бьемся током, объясняем только то, что необъяснимо. Если речь заходит о прошлом – меняем тему, если речь заходит о будущем – замолкаем. Речь вообще ходила раньше, куда хотела, потому сидит сейчас под семью замками.  Мы хандрим от слов и сердимся на погоду, раздражительны, опасливы, нелюдимы. Мы друг друга принимаем – в угоду году, так упрямо нас скреплявшему воедино.  Мы встречаемся за чаем, с привычной ленью рассуждаем, как однажды вернется сила. Два ворчливых старика на краю Вселенной, не заметившие смерти, что приходила.


Склон обрывая, мы пальцы сбивали в кровь...


Склон обрывая, мы пальцы сбивали в кровь, мир становился отвесным и каменистым. Кто из нас был сорвавшимся альпинистом? Мягкую землю каждому приготовь. Нам оставалось – яростно верить в жизнь, кожу сдирая, в скалу упираясь лбами, воздух хватая запекшимися губами, мы говорили друг другу: – Держи! Держи! Когда не осталось ни выступов, ни ветвей, когда на канат над пропастью время вышло, кто первым ослабил хватку и не услышал, как порохом вспыхнуло солнце в сухой траве?


Садишься к костру, смеешься и ешь с ножа, и слушаешь дождь, набросив брезент на плечи.


Коснувшись земли, почувствуй, как дышит Вечность.


И вспомни о тех, кого ты не удержал.


В невесомости словам не осталось шанса...


В невесомости словам не осталось шанса.

Одиночество неминуемо. Не имея

Под ногами опоры, учишься не держаться,

привыкая к этой чертовой перемене.


Знать о твоей агонии...


Знать о твоей агонии, но не сметь ей

Вторить, пока не чувствуешь изменений.

Выпьем за всё. Ведь всё, как синоним смерти,

Весомее самых личных местоимений.


Вечернее


Я говорила с тем, кто мог бы меня купить, но не потратил, в сущности, ни гроша.

Я говорила с тем, кто мог бы меня убить, но не достал при мне своего ножа.

Не было ни обладания, ни потерь, ни осознания встречи добра и зла.

Я говорила с тем, кто молчал. Теперь я чувствую, как он слаб.


Все по воле Его...


Все по воле Его, а значит, по нашей воле, ибо в Нем нас больше, чем тех, кто Его не знает. Каждый день наполнен нами, как алкоголем. Это лето Господне, оно происходит с нами. Мы блаженные, мы странники, одиночки – нами правит  беспричинное беспокойство. У тебя есть все, но ты ничего не хочешь, все слова приобретают дурное свойство становится то ли вещими, то ли вещью, приготовленной заранее для обмена на другую вещь, которой уже обещан новый дом, обозначающий перемены.

Привыкаешь отпускать, не держать корнями, отделяешься пунктиром, межой, полоской.

Только лето Господне  нас  снова соединяет.

Плавит и выливает горячим воском.


Мы меняемся местами


Мы меняемся местами. Когда устанем,

мы замрем друг в друге – не умножая жалоб.

Я люблю тебя любовью дамасской стали –

обнаженным лезвием, влажны и острым жалом.

Убивая ревность нежностью, Бог неверных

выбирает опрометчиво верным в пару.

Наслаждение входить в тебя соразмерно

наслаждению держать тебя под ударом.


Вот она стоит у воды, и на коже ее песок...


Вот она стоит у воды, и на коже ее песок, по воде плывут корабли, проплывают чайки, в доме на берегу исчезает сон, закипает чайник.


В доме на берегу он успевает родиться и повзрослеть, однажды увидеть первую седину, стать абсолютно белым и встретить смерть. Смерть говорит ему: «Подойди к окну». Он подходит к окну, удивляясь, что может двигаться и смотреть, открывает раму, сдувает с фиалок пыль. Смерть стоит у него за плечом, он твердит ей: «Смерть, все это время я никуда не плыл. Мой мир – это бабочка между закрытых рам. Моя лодка рассохлась и сети мои пусты. Все это время я рождался и умирал, а там стоит девушка у воды».

Смерть ему шепчет: «Кто приходил с утра?» . Он отвечает: «Ты».


В доме на берегу рассвет и сонная тишина, они спят, соприкасаясь бронзовыми плечами. Смерть его крестит: «Я тебе не нужна», выходит, включает чайник.


Он просыпается у распахнутого окна, улыбается каждой птице, что замечает.


Снайперское


И мы едем с тобой уверенно в никуда, ибо сотни дорог не приводят к единой цели. И меняются лица, рушатся города, по словам идет тишина, по следам – вода, и понятно, что мы у Господа на прицеле. Его оптика совершенна, ее зрачок нас увидит и в райских кущах, и в адских копях – в общем, каждый из нас отмечен и обречен, и мы едем туда, где действительно горячо…


Он вспоминает о том, что не сделал копий, и стоит, перекинув винтовку через плечо.


Невнимательный школьник...


Невнимательный школьник пишет «вместе» через пробел. Мы попадаем в пространственно-временные отношения... Я могла бы сказать тебе, что ни в чем никогда не бывает твоей вины, но белая ветка черемухи из окна заливает весной исписанную бумагу, невнимательный школьник сейчас заменяет нас, разделенных пробелом, на множество тайных знаков – ожидание звонка, перекличку нот, отражающихся эхом в пролетах лестниц…


Ты пойми, ему решительно все равно, как в его тетради написано это «вместе».


Не хочу


Не хочу. И нежелание совершенно – золотым сеченьем, с точностью эталона создаю себе важнейшее из решений – не искать улитку, ползущую вверх по склону, не стоять за поворотом, в глубинах леса, чье-то будущее видя особым зреньем... Не хочу, поскольку больше не интересно знать о том, что не является откровеньем. Не хочу. Идите с миром – его осколка, помещающегося в выемке надключичной, – слишком мало, чтобы вынести вас за скобки, слишком много, чтобы выписать это в личных, сотворенных из упрямых местоимений, острых фразах, злых занозах, следах на коже... Не хочу /и равнозначное: не умею/ состоять из безымянных и безнадежных. Вы слепые, вы не видите, что открыто, что дано вам, отступающим в нерешимость. Нет нужды спускаться вниз, торопить улитку, если ты проделал путь на свою вершину.


Вот рассвет уже касается горных склонов, положивших острый локоть на перешеек...


Засмотревшийся на волны – уронит слово.

Не хочу. И нежелание – совершенно.


Вода. июль 2012


– Мама, кругом вода!

– Да, мой хороший, да, там, под водой, беда, под водой искрят оголенные провода.

– Мама, она все выше!

– Смотри, смотри, лампа в воде горит, светится изнутри. Вода прибывает. Бог с тобой говорит.

– Мама, воды все больше, все льет и льет!

– Спи, мой хороший, земля свои слезы пьет.


Утром настанет другой високосный год.


Не наш високосный год.


На безымянном правой...


На безымянном правой я носила его кольцо.

На безымянном левой – ее колечко.

Когда мы с тобой расстанемся, будет нечего

Отдать тебе, назвав тебя подлецом.

На память останется сущая ерунда:

Рисунки в моем блокноте, цветок бумажный…

Мне нечем тебя запомнить, и это важно.

Поэтому мы не расстанемся. Никогда.


Неслучайная сопричастность



Я пропустила жизнь сквозь этот год


Я пропустила жизнь сквозь этот год, прошедший под знаком борьбы за твое решенье. Сопротивляясь источнику напряженья, преодолев мучительный перегон, остановившись под августом, где в тени столбик термометра выше своей границы, я собираюсь просто освободиться. Как говорится, пора перерезать нить. Пока ты учил меня верить и выживать, пока в моем сердце сжималась твоя пружина, любимые девочки стали совсем большими и научились, как я, приручать слова. Пока я гадала, когда ты изменишь курс, искала фарватер, ловила попутный ветер, пока я искала ответ и была в ответе, мой Бог растворял нас и пробовал соль на вкус. Мы были едины и думали об одном, но это единство наполнило нас едва ли. …И если ты помнишь, мы даже не целовались с тех пор, как отправились в плаванье за руном.


Дорога обратно похожа на долгий сон – портовые улочки, кассы, перрон вокзала. Я буду молчать, поскольку я все сказала. Я все отдала тебе, как ты просил, Ясон. Я выйду под августом, там где в садах среди прохлады и зелени зреют земные соки. Я буду послушным стеблем, лозой высокой…


Устанешь скитаться в сумерках – приходи.


Причисляясь к поэтам, не быть поэтом


Причисляясь к поэтам, не быть поэтом –

Парадокс, освоенный мной вполне.

Да, я сплю со стихами, но я при этом

Просыпаюсь верной /куда ж верней/

Прозе жизни, которая, как ни ахай,

Ни ямбись хореем через стопу,

Обжигает холодом, бьет с размаха,

Оставляет в текстах следы от пуль.

Зашиваю, латаю, скрепляю нитью,

По канве петляя привычным швом.

А канва – всегда череда событий,

Заставляющих помнить, что ты живой.

Попроси отречься – не дрогнет мускул,

Не качнется в рифму небесный свод.

Для меня поэзия – это мускус,

Феромон, животное вещество.

У меня ни тюрьмы, ни сумы, ни крова,

Не ищу ни омута, ни огня.

А стихи – религия полукровок,

Выходящих побуквенно из меня.


Наступило время ноябрьских бабочек на траве


Наступило время ноябрьских бабочек на траве. Луна звучала как гонг, хотя не являлась гонгом. Я учился видеть истинный смысл вещей, находить ответ. Учитель вел меня так, как ведут ребенка. Учитель вел меня по саду монастыря. «Вот это камень», – говорил он. Я видел камень. «Камень сказал». Но камни не говорят. Чтобы постичь, я касался его руками. Он отзывался под пальцами влажным мхом, под ним проступали трещины и уступы. Эхо, живущее в камне, искало ход. Я касался камня, оно отвечало стуком. Я понимал, что в камне сокрыта суть глубинного эха, гудящего в недрах гулко. Я слушал камень, держал его на весу, пытаясь найти в породе источник звука…


Наступило время ноябрьских бабочек на траве.

Учитель замедлил шаг, наклонился к камню.


«Это просто камень и он абсолютно нем. До тех пор, пока ты не коснулся его руками».


 Это август, его понимают сады и птицы


Это август, его понимают сады и птицы,

понимает берег, поднимающий выше реку.

Земля отдает плоды, стараясь освободиться

от всего, что было связано с человеком.


Я бы хотела носить в себе часть тебя


Я бы хотела носить в себе часть тебя. Носить в себе часть тебя. Знаешь, как происходит счастье: однажды утром ты понимаешь: мир – это просто утварь, усталые книжки спят, и игрушки спят, и город, и небо… Не спится тебе одной, поскольку внутри становится жизнью больше. И гладишь рукой живот, и твердишь до дрожи, до мокрых ресниц: «Родной, – говоришь, – родной, вот я состою из тебя, растворив в себе мирское, неверное, нервное, неживое. Ты сердце мое, ты острое, ножевое движение жизни, новый ее побег. Когда ты родишься, я дам тебе имя, в нём великая сила будет, земная жалость. Ты создан из капли, чтоб все на тебе держалось: огонь и земля, терзаемая огнем. Когда ты родишься, за каждый твой робкий шаг я буду платить отчаяньем и печалью, я буду платить бессонницей и молчаньем отточенного ночами карандаша. Но все это будет призрачно и легко в сравнении с тем, что явственно ощутимо – вот жизнь, рожденная нами, и мы едины, и мы создаем вселенную и закон».


Я бы хотела носить в себе часть тебя, носить в себе часть тебя. На свет отпускать сквозь боль, разрывая кожу. Но нам суждено вынашивать невозможность

крыльев, которые больше не полетят.

Игрушки устали, пора завершить игру. И книжки уснули, и даже герои книжек.

Вот так, моя радость, я тебя не увижу.


Ты не родишься.


Я в тебе не умру.


Все, что есть в обозримом будущем...


Все, что есть в обозримом будущем – снято нашим настоящим в режиме нервного напряженья. Я плохой сценарист, и я знаю, что будет дальше. И от этого тяжелей принимать решенье. Остается следить, в иллюзию объектива погружая детали, которые станут тканью наших чувств, что теряют резкость и перспективу, – остается следить за взглядами и руками, сохранять названия улиц, припевы песен, попытаться запомнить запах, утратить запах… Очень сложно держаться вместе, держаться, если нас давно разделили с тобой на восток и запад. Нас с тобой нанесли на карту и стерли с карты – на одной параллели два города-побратима. Я опять начинаю работать архивом кадров. Верный признак того, что осень необратима.


Я опять наклоняю земную ось


Я опять наклоняю земную ось, начинаю в мелочи видеть знак. Как мне раньше легко без тебя спалось, пока ты об этом совсем не знал, пока ты стоял за чертой меня, был подобен бликам в стекле витрин. А теперь нельзя ничего менять. Потому что ты глубоко внутри.


Они спят в пещере...


...или я убью тебя, или ты станешь членом стаи. Ибо стая моя из тех, кого я не смогла убить. Ты будешь спать в пещере, и я стану приносить тебе корм и беречь твой сон. Ты станешь членом стаи. Но ты никогда, никогда, никогда уже не будешь добычей. Наша охота закончится.


Они спят в пещере, и я берегу их сон. Я берегу их сон. Они малые и большие, но все похожи друг на друга – кареглазы и смуглокожи, их дыханье осыпается, как песок. Они спят в пещере, и каждому, кто войдет под ее могучий свод, нарушая святость, я ударом лапы перешибу девятый, прямо к сердцу подступающий, позвонок. Они спят  в пещере, я по ночам не сплю. По ночам не сплю, слежу за долиной темной. Я же слышу, знаю, чувствую – мир огромный, в нем есть место океану и кораблю, в нем есть место водопаду и тишине, долгожданной тишине, поглотившей голос…

Там внизу, в лесах, я слышу шаги другого.


Он идет сюда и думает обо мне.


___________


Неслучайная сопричастность


Неслучайная сопричастность


Неслучайная сопричастность


Библиография


   "День от субботы" Кот Басё (Светлана Лаврентьева);

Published by docking the mad dog, Краснодар – Санкт-Петербург, 2011. Электронная книга в формате epub, fb2.


Аннотация книги "День от субботы"

Вашему вниманию предлагается сборник стихов от автора Кот Басё (Светлана Лаврентьева, Краснодар). 99 текстов, несколько иллюстраций.

Прекрасное владение русским языком. Всё цветное, очень чёткое, но поток образов более насыщенный, чем в обычном видео, потому что нет привнесенного извне видеоряда и голоса за кадром. Читатель видит всё и почти участвует в происходящем лично. Носитель информации – экран монитора или электронного ридера исчезает, растворяется в образах и событиях. Да, потом можно перечитать ещё раз, постараться увидеть качество рифм, покатать их, как леденцы на языке. Заметить качество слога, отдельные детали. И часто так и приходится делать, потому как первое прочтение происходит на одном дыхании. Речь очень естественная, без цветистых вычурных метафор, без раздражающих попыток "говорить красиво". У Кота Басё мне ни разу не довелось столкнуться с позёрством или никчемным пафосом. Я безумно жалею, что придирчивость автора к своим текстам оставила за рамками данного издания еще очень много замечательных стихов. Кто уже читал Кота Басё – меня поймёт, а для кого знакомство было первым – найдет и другие стихи в интернете.

Некоммерческое издание – подарок заинтересованным читателям от правообладателя.

Николай Мурашов (в сети – docking the mad dog)

______________


Неслучайная сопричастность



Acknowledgements


Электронная книга подготовлена с любезного разрешения автора.


Дизайн обложки: Николай Мурашов

Фотография на обложке: Татьяна Зубкова

Иллюстрации: фотоработы Татьяны Зубковой, Валерия Покотилова

Редактор: Светлана Лаврентьева


Страница автора в сети:

http://stihi.ru/avtor/cotbace


Издание электронной книги в формате epub (publisher),

конвертация в fb2:

Николай Мурашов (docking the mad dog)

2012


Неслучайная сопричастность


Copyright information


Тексты данной электронной книги защищены

(cc) Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs 3.0 Unported License.


Вы можете свободно:

делиться (You are free: to Share) – копировать, распространять и передавать другим лицам данную электронную книгу при обязательном соблюдении следующих условий:

– Attribution (Атрибуция) – Вы должны атрибутировать произведения (указывать автора и источник) в порядке, предусмотренном автором или лицензиаром (но только так, чтобы никоим образом не подразумевалось, что они поддерживают вас или использование вами данного произведения).

– Некоммерческое использование (Noncommercial use) – Вы не можете использовать эту электронную книгу или отдельные произведения в коммерческих целях.

– Без производных произведений – Вы не можете изменять, преобразовывать или брать за основу эту электронную книгу или отдельные произведения.

http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/deed.ru


Любое из перечисленных выше условий может быть отменено, если вы получили на это разрешение от правообладателя.

 -------------------


Licensed under the Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs 3.0 Unported License.

To view a copy of this license, visit http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/ or send a letter to Creative Commons, 444 Castro Street, Suite 900, Mountain View, California, 94041, USA.


 You are free:

to Share – to copy, distribute and transmit the work

Under the following conditions:

Attribution – You must attribute the work in the manner specified by the author or licensor (but not in any way that suggests that they endorse you or your use of the work).

Non-commercial – You may not use this work for commercial purposes.

No Derivative Works – You may not alter, transform, or build upon this work.


Any of the above conditions can be waived if you get permission from the copyright holder.


Thank you for respecting the work of this author.


Неслучайная сопричастность

= * =



home | my bookshelf | | Неслучайная сопричастность |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу