Book: Кинжал с красной лилией



Кинжал с красной лилией

Жюльетта Бенцони

Кинжал с красной лилией

Часть I

Королевский подарок

Глава 1

«Посольский багаж»

Лоренца стояла на носу галеры, закутавшись в широкий черный плащ и крепко придерживая его на груди рукой. Все ближе был неведомый Марсель, но она смотрела на него без радости, хотя и с облегчением. Странствие, начавшееся в Ливорно, показалось ей бесконечным. Опасаясь встречи с пиратами, которые по-прежнему наводняли Средиземное море, несмотря на разгром при Лепанто в 1571 году, три флорентийские галеры медленно плыли вдоль берега, где можно было бы быстро и надежно найти укрытие. Они останавливались и в Портофино, и в Генуе, и в Алассио, и в Сан-Ремо, и в Антибе, и в Тулоне. Это каботажное плавание имело свои преимущества — экипаж и пассажиры питались свежими продуктами, а гребцы-каторжники могли передохнуть.

Гребцам, надо сказать, выпало тяжкое испытание, — попутный ветер ни разу не сопутствовал им, что было необычно для сентября. Парусов не ставили, и сто двадцать гребцов — рабы, каторжники и пленные турки, скованные по трое, — гребли без устали длинными красными веслами, изъеденными солью. Утром их спины блестели на солнце от пота, а вечером они покрывались вспухшими красными рубцами от бича надсмотрщика. Хотя несчастных время от времени окатывали морской водой, зловоние, исходившее от них, выносить было трудно, не помогали даже шарики с благовониями, которые носили с собой пассажиры. А как ужасно обращались с каторжниками-флорентийцами и пленниками мальтийских рыцарей! На галерах если кого и ценили, то здоровяков: они могли пригодиться в бою с пиратами. Зато жизнь изнуренных голодом и побоями рабов ни во что не ставили! Смотреть на них Лоренце было невыносимо, и она выходила на палубу только тогда, когда галера приближалась к очередному порту.

В этот вечер она впервые оказалась одна на балкончике носовой башни. Посол герцога Фердинандо Медичи во Франции, мессир Филиппо Джованетти, заботам которого герцог поручил Лоренцу, обычно всегда сопровождал ее и внимательнейшим образом следил, чтобы она была закутана в плащ и не снимала с головы капюшона.

— Достаточно взора ваших больших черных глаз, чтобы добавить страданий этому жалкому сброду, — твердил он Лоренце. — Увидев червонное золото ваших волос, они лишатся последнего разума!

За столь неожиданное проявление христианского милосердия Лоренца благодарила посла беглой дежурной улыбкой. Если бы мессир Филиппо осмелился, он надел бы на нее еще и очки, но он не посмел этого сделать. Сегодня посол не вышел, его приковала к постели жесточайшая мигрень, и его личный врач, Валериано Кампо, облегчал ему страдания, прикладывая к глазам холодные примочки. Последователь Галена[1] был счастлив находиться у постели мессира Филиппо, это избавляло его от необходимости сидеть у изголовья ненавистной донны Гонории, тетушки и компаньонки юной Лоренцы. Гонория, едва ступив на галеру, заболела морской болезнью, а эту болезнь, к сожалению, не вылечишь никакими примочками. Толстуха, и в здоровом состоянии всегда сердитая и ворчливая, облегчала себе приступы тошноты пронзительными криками, руганью и проклятьями. Успокаивалась она только на остановках, и врач в надежде на несколько минут благодетельного отдыха отваживался давать своей пациентке несколько капель вина с порошком белладонны. От этого снадобья она ненадолго успокаивалась, но потом чувствовала себя еще хуже, проливала слезы потоками и клялась, что, как только ступит на твердую землю, отправит своего мучителя на костер.

И вот наконец земля! Галеры следовали друг за другом, огибая позолоченные солнцем острова, на одном из которых одиноко тянулась вверх башня небольшой крепости. Лоренца, глядя по сторонам, вздохнула, признав, что страна, где ей, может быть, придется жить до скончания дней, могла оказаться куда менее живописной.

Марсель, вознесшийся короной над синевой моря, напоминал узкими разноцветными домиками на фоне горы, часовенкой на вершине, портом, обнявшим устье реки Ласидон, и мощными стенами укреплений миниатюры, которыми монахи украшают свои драгоценные рукописи. Зато окружающая природа ничем не отличалась от той, к которой привыкла юная путешественница.

И это показалось ей хорошим предзнаменованием, хотя посол успел предупредить ее, что путь от залитого жарким солнцем Прованса до столицы Генриха IV Парижа будет долгим. В Париже разрешится ее участь, она будет носить другое имя, о котором предпочитала не вспоминать, потому что это означало, что отныне она всего лишь пешка в политической игре, которую ведет великий герцог Фердинандо Тосканский, ее дядя.

Но пока еще она звалась Лоренцой Даванцатти. Ее мать, Мадалена, умершая, когда Лоренце едва исполнилось четыре года, принадлежала к дому Медичи, будучи незаконной, но признанной дочерью Козимо де Медичи, первым получившим корону великих герцогов Тосканы. Ее отец, Бернардо Даванцатти, умерший от горя, лишившись любимой красавицы-жены, был дворянином старинного рода и оставил большое состояние, которым банкиры Медичи управляли с завидной честностью, что в те времена случалось нечасто.

У сироты, кроме трех дядей со стороны матери, двух законных сыновей Козимо, Франческо и Фердинандо, сменивших один другого на троне тосканских герцогов, и одного незаконного сына, Джованни Медичи, была еще родственница со стороны отца, его родная сестра по имени Гонория Даванцатти. Некрасивая, со скверным характером, Гонория так и осталась старой девой, несмотря на кругленькую ренту, оставленную ей братом в завещании. В том же завещании она получила право жить в их родовом дворце и на вилле во Фьезоле вместе со своим будущим супругом и всеми потомками. Сколько, казалось бы, соблазнов! Но не нашлось ни одного претендента, который пленился бы ее богатством и знатностью.

Фердинандо и его супруга Кристина Лотарингская, воспитанная при французском дворе своей бабушкой Екатериной де Медичи, поступили очень разумно, доверив воспитание сироты монастырю Мурати, где достаточно долго пробыла и сама Екатерина. Вопреки мрачному названию монастыря девочке там было хорошо: чудесный просторный сад на берегу Арно, благодушные монахини, в большинстве своем образованные и знатные женщины, если и грешившие чем-то в своей монашеской жизни, то разве что мелкими придирками. Лоренца многому у них научилась. Но особое расположение она снискала у матери-настоятельницы, которой напоминала ее маленькую дочку, после смерти которой она и приняла постриг. Мать Мария-Анунциата носила фамилию Строцци, одну из самых знатных во Флоренции. Когда Лоренце исполнилось шестнадцать, мать-настоятельница подумала, что ее мужем может стать Витторио Строцци, один из трех ее племянников. Она была уверена, что молодые люди понравятся друг другу и станут самой красивой парой Флоренции. Подумала она и о том, что Лоренца и Витторио были равны друг другу по богатству, и в случае их брака можно было быть спокойным, что наследство Лоренцы останется в стенах города красной лилии[2].

Мать-настоятельница поделилась своими раздумьями с великой герцогиней Кристиной, с которой они были близкими подругами, а та поговорила о будущем Лоренцы со своим супругом. И вот примерно за три месяца до того, как галеры отплыли из Ливорно, Лоренца оставила свою келью в монастыре Мурати и поселилась во дворце Питти.

На одном из ночных празднеств, какие умеют устраивать только во Флоренции, она повстречала Витторио.

Благодаря продуманной стратегии молодые люди впервые увидели друг друга возле фонтана, устремлявшего вверх сверкающий струистый сноп, рассыпающийся потом прозрачными каплями. Лоренца заметила устремившегося к ней ангельски прекрасного светловолосого юношу. Тонкие черты его лица дышали приветливостью и весельем, а вместо крыльев за плечами поблескивал затканный серебром синий плащ, прекрасно оттеняющий его синие глаза. Юноша не мог скрыть своего восхищения красавицей, которую в первый миг принял за божество цветущего сада, так прекрасно было это юное существо в нарочито строгом атласном платье, с облаком золотисто-огненных волос, перехваченных обручем из золотых лавровых листьев с каплями жемчуга и изумрудов. А как радостно и доверчиво смотрели ее темные, бархатные, чуть удлиненные глаза!

Потрясенный необычайным видением, юноша молча опустился на одно колено.

— Сон я вижу или земную девушку?

— Нет, мы с вами не во сне, — с веселой приветливостью ответила она. — Но вас я сначала приняла за ангела.

В тот же вечер великий герцог объявил об их помолвке, и все небо расцвело разноцветными звездами фейерверка. Свадьба — незачем было откладывать событие, которое сулило всем только счастье, — должна была состояться через месяц. Но в канун ее солдаты барджелло обнаружили на рассвете бездыханное тело Витторио с кинжалом в сердце...

Великая герцогиня Кристина взяла на себя труд сообщить эту ужасную весть Лоренце. Когда она вошла в ее покои, Лоренца вместе со своей кормилицей Бибиеной занималась приятнейшими хлопотами: наблюдала, как складывают ее приданое в сундуки из сандалового дерева, чтобы переправить их во дворец Даванцатти, где намеревались поселиться новобрачные. Как только был объявлен день свадьбы, во дворец отправились искусные ремесленники, которым было поручено обновить столь долго пустовавшие помещения. В этом дворце жила одна тетушка Гонория, которая тут же собралась переселиться во Фьезоле, не уставая при этом беспрестанно жаловаться, хотя на ее покои никто и не думал посягать.

Надо сказать, что швеи, вышивальщицы, белошвейки, сапожники и ювелиры потрудились для будущей счастливой жизни молодой пары с не меньшим усердием, чем обойщики и позолотчики, и спальня Лоренцы напоминала сейчас сказочную пещеру из «Тысячи и одной ночи». Сама Лоренца, держа в руках букет и наслаждаясь ароматом цветов, которые каждый день посылал ей жених, излучала неподдельную радость жизни. На пальце у нее сиял и искрился большой квадратный изумруд, подаренный Витторио. Сердце Кристины сжалось при мысли, что сейчас она погасит это восхитительное сияние радости и заставит плакать прекрасные девичьи глаза...

Белокурая, полноликая герцогиня походила чертами лица на свою грозную бабушку, от которой унаследовала необыкновенно красивые руки и изящную стопу, но внучка обладала еще и живостью, изяществом и сострадательным сердцем, чем не могла похвастаться королева Екатерина. Лоренца наклонилась, собираясь поцеловать великой герцогине руку, но та обняла ее и усадила рядом с собой на кровать, застланную голубой парчой.

— Ты очень любишь своего жениха? — спросила герцогиня.

— Может ли быть иначе? — отозвалась с улыбкой Лоренца. — Он такой очаровательный!

— Да, конечно, но можешь ли ты представить себе жизнь без него?

Лоренца, посерьезнев, задумчиво сдвинула брови.

— Не знаю, ведь я никогда не жила с ним вместе. Но... Уж не принесли ли вы мне дурную весть, донна?

Кристина про себя отдала должное сообразительности юной девушки и поняла, что не стоит ходить вокруг да около. Она знала: перед ней особа высокой пробы.

— Дурную, слишком мягко сказано, дитя мое. Наберитесь мужества, Витторио убили этой ночью.

Сидящая рядом с герцогиней девушка не вскрикнула, не заплакала, она окаменела. Слезы польются потом, а сейчас Лоренца лишь несколько раз в недоумении повторила:

— Убит? Как это? Почему?

— Никто пока не ведает, почему. Как? Ударом кинжала, когда он выходил из дворца Риччи, где весело распрощался с холостяцкой жизнью. Барджелло сказал, что он умер мгновенно и не мучился. Убийца нанес один-единственный удар в спину и сразу попал в сердце.

— В спину? Какая подлость! — произнесла Лоренца с отвращением. — Витторио не заслужил такой смерти!

Она встала и направилась к открытому окну, откуда был виден чудесный сад, где они встретились с Витторио. Проходя мимо Бибиены, которая, как это принято среди крестьянок, уже громко голосила и била себя кулаком в грудь, будто винилась в случившемся, Лоренца протянула ей цветы, которые по-прежнему держала в руках:

— Отнеси в часовню, я не могу на них смотреть.

И застыла у окна, не сводя глаз с зеленой лужайки, обсаженной кустами и деревьями со статуей посередине. У нее не было сил ни пошевелиться, ни заплакать. Она чувствовала не боль, а странную пустоту. Страдание не перехватило ей горла, не стеснило сердца, оно обесцветило все вокруг, сделало серым и тусклым. Светлый, смеющийся ангел вместе с поцелуями и песенками, которые сочинял для своей невесты, унес на небеса все мечты, все надежды, оставив на земле ту, что отдала ему руку, пообещав принадлежать навеки. Что еще можно было сказать?

Герцогиня подошла к девушке, собираясь поцеловать ее, и увидела, что по неподвижному лицу текут, сбегая к уголкам губ, слезы. Она ласково провела рукой по щеке несчастной Лоренцы и удалилась...

В последующие дни девушка не покидала опочивальни, последовав совету герцогини, которая порекомендовала ей не выслушивать фальшивые соболезнования придворных. Теперь Лоренца не знала, как ей жить дальше. Она и помыслить не могла о том, чтобы переселиться во дворец Даванцатти без Витторио. Как беззаботно и весело жила бы она в нем с милым и любящим мужем! А теперь остаться с глазу на глаз с Гонорией? Тетушка, лишившись главенствующей роли во дворце Медичи, потому что Кристина, которая ее терпеть не могла, без околичностей заявила, что прекрасно справится со всеми обязанностями сама, не замедлит взять бразды правления в свои руки. Лоренца с радостью уехала бы во Фьезоле, если бы знала, что будет жить там одна. Но уговорить тетушку ограничить свою жизнь семейным дворцом на берегу Арно было утопией. И что же тогда? Снова вернуться в монастырь? Как бы ни дорожила Лоренца проведенным в монастыре детством, она не хотела становиться монахиней, да и жить там ad libitum полувдовой-страдалицей тоже не желала. День сменился ночью, ночь — днем, и Лоренца поняла, что, как ни велико ее горе, утрата жениха не заслонила для нее весь мир, сподвигнув на героическое самоотречение. В день, когда Витторио предали земле, она вернула отцу молодого человека кольцо с изумрудом, которым так гордилась и которое носила так недолго. Словом, вопреки своему несчастью, Лоренце хотелось жить. Но где? И как?..

Она мучительно размышляла об этом, когда к ней явился мажордом и сообщил, что Его высочество великий герцог желает с ней побеседовать. Лоренца последовала за мажордомом, не задав ни единого вопроса, а если бы и спросила о чем-то, то вряд ли бы получила ответ. Мажордом был исполнен собственного достоинства и перемещал свои внушительные телеса с медлительной важностью, которой волей-неволей вынуждена была подчиниться и девушка, следуя за ним по парадным покоям дворца. Они миновали залы Сатурна, потом Юпитера, Марса, Аполлона, Венеры, пока не дошли наконец до зала Попугаев, где перед портретом герцогини Урбино кисти Тициана великий герцог любовался бронзовой статуэткой Джамболоньи, которую ему только что доставили.

В пятьдесят девять лет Фердинандо де Медичи отличался значительной полнотой и, безусловно, величественностью, которой, вполне возможно, был обязан тем годам, когда носил кардинальский пурпур. Второй сын Козимо де Медичи, он стал великим герцогом Тосканы после трагической смерти своего брата Франческо, отравленного вместе с его второй супругой Бьянкой Каппелло, которую флорентийцы прозвали венецианской колдуньей, не простив ей смерть Иоанны Австрийской, первой жены герцога. До вступления на престол Фердинандо жил в Риме, построив себе чудесную виллу Медичи, и наслаждался праздной и роскошной жизнью просвещенного мецената. Он не был посвящен в священнический сан, и поэтому с легкостью скинул с себя кардинальское облачение, чтобы сочетаться браком с Кристиной Лотарингской. Массивное лицо герцога, обрамленное коротко подстриженными седыми волосами, удлиняла острая бородка и свисающие усы, пронзительный взор Медичи смягчился улыбкой, когда он наклонился к присевшей в реверансе девушке, помогая ей встать. Герцог усадил Лоренцу подле себя с такой бережностью, словно это была статуэтка из тонкого фарфора.

— Как твое сердечко, милая Лоренцина?

Она подняла на него грустные глаза.

— Сказать по правде, сама не знаю, монсеньор. Я в растерянности, можно сказать, в отчаянии. Я как будто побывала в дивном сне. Мне снился сад, полный душистых роз и музыки, но, когда я проснулась, кругом царили тьма, холод и тоска. И о себе мне сказать нечего, — ответила она с подкупающей прямотой.

— Я понимаю тебя, но спросил о твоем сердце, потому что хочу узнать, разбито оно смертью жениха или может еще возродиться?

— И этого я не знаю. Я чувствовала себя возле него счастливой, но не уверена, что мое чувство было настоящей любовью. Я ведь знала его слишком мало.



— Может, оно и к лучшему. Мы с великой герцогиней надеемся, что ты не попросишь у нас разрешения затвориться в монастыре. Хотя и такое решение могло быть возможным.

— Я не понимаю, о чем вы, монсеньор.

— Сейчас поймешь. Клинок, пронзивший тело Витторио, пригвоздил к нему вот такое послание...

Фердинандо выдвинул один из ящиков бюро из черного дерева, украшенного накладками из слоновой кости, и достал из него небольшой бумажный свиток и кинжал, от которого невольно отшатнулась девушка.

— Тот самый?

—Да. Ты не можешь не согласиться, что он красив. Посмотри, у него на гарде[3] цветок лилии из рубинов. Оставил его, по всей видимости, человек богатый и могущественный. Или тот, который хочет уверить нас в своем могуществе, раз осмелился украсить орудие своего преступления эмблемой нашего города. А теперь прочитай послание.

Преодолев отвращение и испуг, девушка прочитала: «Каждый, кто посмеет посягнуть на руку Лоренцы Даванцатти, не уйдет от меня живым». Это объявление войны не было удостоено подписью. Послание произвело на Лоренцу гнетущее впечатление, и она поспешила вернуть его герцогу.

— Это какой-то сумасшедший, — произнесла девушка с отвращением. — Впрочем, его угрозы не имеют ни малейшего смысла, потому что я никогда не выйду замуж.

— Ты слишком молода, чтобы давать подобные зароки. У нас во Флоренции было немало молодых людей, которые завидовали твоему выбору. Остается узнать, кто способен не отступить перед опасностью, чтобы получить твою руку...

— Мою руку или мое богатство? Сколько бы их ни было, я никого не хочу знать. После Витторио мне никто не будет по душе.

— Все может измениться. Ты так еще молода! Пока все уважают твое горе, но должен предупредить, что молодые люди при дворе вскоре будут жестоко соперничать между собой... И возможно, не только молодые...

— Разве это не охладит их? — спросила Лоренца, указывая на кинжал.

— Не все флорентийцы трусы. К тому же твоя красота способна пробудить страсть, которую не усмирит никакой убийца. Не скрою от тебя, что все это очень меня заботит. В нашем городе пролилась кровь, того и жди беспорядков.

— Почему не начать поиски убийцы?

— Барджелло уже занялся розысками, и надо сказать, весьма умело. Семья Строцци тоже ищет, но поиски займут время, а...

— Простите меня, монсеньор, но разве не проще Вашему высочеству сказать мне прямо, чего от меня ждут? Хотя, мне кажется, я догадалась: я должна вернуться в монастырь Мурати. И что? Я больше никогда оттуда не выйду?

— Ничего подобного! Напротив, я хотел бы, чтобы ты вышла замуж. Но не во Флоренции!

— А где же?

— Во Франции. Своим замужеством ты окажешь драгоценную помощь нашей внешней политике.

— Я?

— Да, ты. Позволь мне все объяснить. Филиппо Джованетти, наш посол при дворе короля Генриха IV, вернулся за несколько дней до гибели твоего нареченного. Его послала к нам королева Мария, наша племянница. Она ждет от нас помощи.

— Помощи? Королева? Но что может ей грозить?

— Развод. Король Генрих намеревается отправить ее обратно к нам, не желая больше терпеть ее дурной характер.

— После стольких лет брака? Разве она не родила ему детей?

— Четверых. Последний родился этой весной. Но это не мешает королю думать о разводе, потому что жена превратила его жизнь в ад.

— Ему понадобилось довольно много времени, чтобы это заметить.

Восемь лет тому назад король Франции и Наварры Генрих IV взял себе в супруги Марию де Медичи, племянницу Фердинандо, сделав самый мудрый шаг в своей жизни. После смерти Генриха III, последнего Валуа, который имел смелость назначить его своим преемником, ему пришлось мечом завоевывать свое королевство. Сложность была еще и в том, что король был протестантом-гугенотом, а страну по-прежнему раздирали войны между католиками и протестантами. Ради завоевания Парижа Генрих обратился в католичество, а банк Медичи не раз выручал его, одалживая деньги. Дружба Лоренцо Великолепного с Людовиком XI, связавшая Францию с Флоренцией, продолжилась и укрепилась благодаря браку Генриха И с Екатериной де Медичи, а потом благодаря замужеству Кристины Лотарингской с Фердинандо. О приданом, которое давали за Марией де Медичи, нищий монарх мог только мечтать — шестьсот тысяч экю! Правда, две трети этой суммы Генрих уже задолжал герцогу Тосканскому. Однако, ко всеобщему удовольствию, все сладилось, и в 1600 году Мария в сопровождении внушительной свиты отправилась в Париж, везя с собой множество сокровищ. Даже галеру, на которой она плыла, украшали драгоценные камни. Можно себе представить восторг марсельцев! Слухи о сокровищах распространялись с быстротой молнии, ее называли новой царицей Савской и встречали восторженными кликами во всех городах, встречавшихся на ее пути.

Обо всем об этом Лоренца прекрасно знала, стены монастыря проницаемы в гораздо большей степени, чем принято думать. К тому же она присутствовала при венчании по доверенности в Дуомо. Ей в то время едва исполнилось девять лет, но великолепие церемонии произвело на нее неизгладимое впечатление. Ее крестная стала всемогущей королевой, а теперь вдруг ее вознамерились отослать, словно не угодившую служанку? Немыслимое дело! Лоренца прямо высказала свое мнение, добавив, что Папа никогда такого не позволит! Фердинандо улыбнулся:

— Не думаю, что громы и молнии Папы остановят Генриха. Он католик разве что кончиком языка, к тому же совсем недавно король Англии Генрих VIII довел свое королевство до раскола, пожелав избавиться от своей супруги Екатерины Арагонской, чтобы жениться на придворной красавице Анне Болейн, которая разбудила его страсть.

— Короля Франции тоже обуяла страсть?

— Он в этом состоянии пребывает постоянно. Его любовницам давно потерян счет, но что особенно печально, — он частенько попадает под их влияние. До того, как он женился на Марии, он был страстно влюблен в необыкновенно красивую девушку по имени Габриэль д'Эстре, она родила ему троих детей, которых он признал. Генрих даже собирался на ней жениться, но она скоропостижно скончалась накануне свадьбы.

— Удар кинжалом?

— Нет, трудные роды и яд... Генрих горько ее оплакивал. Но потом он встретил другую. Генриетта д'Антраг, которую он превратил в маркизу де Верней, была, может быть, не столь красива, но куда более соблазнительна и пикантна, обладая и умом, и остроумием, которые использовала с дьявольской ловкостью. Генрих подписал обещание жениться на ней, если в ближайшее время она родит ему сына. В это же время начались переговоры о браке с моей племянницей. По счастью, новорожденный долго не прожил, и Генрих женился на Марии. С тех пор он мечется между двумя женщинами, а они открыто ненавидят друг друга. Мария устраивает Генриху чудовищные сцены, частенько забывая, что он король, и министру де Сюлли приходится то и дело уговаривать обоих и мирить. Но на этот раз Мария перешла все границы, и Генрих твердо решил от нее избавиться. Мне только что донесли, что он отправил Папе письмо с просьбой о разводе. Вот до чего мы дожили!

Введя Лоренцу в курс происходящего, великий герцог замолчал. Лоренца тоже не произносила ни слова, обдумывая услышанное, но наконец решилась заговорить:

— Монсеньор, я польщена доверием, которое Ваше высочество изволили оказать мне, сообщив все подробности. Но не понимаю, чем могу быть полезна? Разве что...

Лоренца не могла удержаться от непроизвольной гримаски, которая была куда красноречивее слов, и Фердинандо рассмеялся.

— Неужели ты вообразила, что я собираюсь отправить тебя соблазнять короля Франции? Ты ошибаешься, милая Лоренца. Я чту текущую в наших жилах кровь, а она у нас с тобой одна.

В этот миг створки дверей распахнулись, и в зал вплыла весьма озабоченная герцогиня. Фердинандо нахмурил брови, что не помешало ему пойти навстречу жене, подать ей руку и проводить ее до кресла. Кристина поблагодарила его мягкой улыбкой:

— Простите мое вторжение, сеньор супруг, но я узнала, что вы позвали к себе Лоренцу, а вам известно, как она дорога мне, и...

— И я должен был пригласить на эту аудиенцию и вас? Не беспокойтесь, я еще не сказал Лоренце ничего важного, только успел изложить причины, из-за которых наши отношения с Францией могут испортиться, чего мы очень бы не хотели.

— Равно как и возвращения нашей милой Марии, — подхватила Кристина, которая, судя по кислому выражению лица, не слишком-то жаловала королеву Франции и не могла или не хотела этого скрывать. — Тогда придет наш черед жить в аду, и, может быть, нам стоит подумать о другой резиденции... несколько более отдаленной?

Великий герцог безудержно расхохотался:

— Я так же, как и вы, не слишком желаю возвращения Марии. Но, как мне кажется, мы с Джованетти отыскали средство... Если только Лоренца пожелает дать свое согласие, — добавил он, взглянув на девушку.

— Надеюсь, вы не предложите мне соблазнять французского короля, — отозвалась Лоренца, глядя на своего дядюшку подозрительным взглядом.

— В каком-то смысле, безусловно, я хотел бы просить тебя об этом, — с улыбкой подтвердил он, — но не в том, в каком ты предполагаешь. Скажу коротко: я хотел бы выдать тебя замуж за сына маркиза Гектора де Сарранса, старинного боевого товарища короля, его верного друга и советчика, к мнению которого, наряду с министром де Сюлли, Генрих прислушивается больше других. Отношения королевы Марии и де Сарранса взрывоопасны из-за несносного характера Марии. И совершенно напрасно, потому что де Сарранс ненавидит маркизу де Верней...

— И вы полагаете, что, соединив Лоренцу узами брака с его сыном...

— Выдав замуж за его сына крестницу королевы, — уточнил Фердинандо. — Да, я уверен, и Джованетти, кстати, тоже, что де Сарранс будет вынужден защищать интересы королевы перед ее супругом. С тем большим пылом, что деньги имеют для маркиза огромное значение.

— Он беден? — осведомилась Кристина.

— Нельзя сказать, что беден, хотя король никогда не был излишне щедр к своим друзьям. Скорее, он скуп. А о таком богатстве, как у тебя, Лоренца, можно только мечтать.

— И вы хотите, чтобы я вышла замуж за сына этого скряги? — возмутилась Лоренца. — А что, если он похож на своего отца?

— Нет! Совершенно не похож. Я уверен, что он достоин твоей руки, Лоренца: молод, красив, отважен, горд, и, по мнению нашего посла, один из самых приятных собеседников. Я искренне уверен, что ты не только будешь с ним счастлива, но и спасешь от позора свою крестную и наш союз с Францией. К тому же, вполне возможно, брак поможет тебе забыть об этом, — герцог взял в руки кинжал с красной лилией. — Убийца хочет, чтобы Лоренца и ее состояние остались во Флоренции. Графиня де Сарранс, французская подданная, большая часть состояния которой будет по-прежнему находиться в ведении нашего банка, будет интересовать его меньше.

— Напрасно вы так думаете, — возразила великая герцогиня. — Красота Лоренцы может толкнуть мужчину на любые безумия.

— Не стану спорить, но все страсти со временем стихают. Все, кроме страсти к золоту. Теперь, Лоренца, ты знаешь обо всех наших затруднениях.

И если не желаешь для себя какой-либо другой судьбы, можешь послужить интересам Флоренции... И, повторяю, у тебя появляется шанс стать счастливой.

Счастливой? Нет, счастья она уже не ждала, но другие горизонты, другая жизнь пробудили в Лоренце любопытство, она не хотела закончить свои дни среди монастырских стен, и неожиданное предложение показалось ей вполне приемлемым. Она была согласна, но...

— С одним условием, если Ваше высочество соизволит дать свое согласие.

Фердинандо приподнял бровь. Он был не из тех, кто любит, чтобы ему выставляли условия.

— С каким же?

— Я хотела бы увезти с собой вот это, — ответила Лоренца, показав на кинжал с рубинами. — Мне почему-то кажется, что в стране, куда я поеду, он может мне пригодиться.

— Двор французского короля — не темный закоулок, — обиженно заявила Кристина.

— О-о, я имела в виду совсем другое! У всех нас во дворцах есть оружие, но я прошу дать мне этот кинжал, столь пугавший меня до моего согласия, потому что мне кажется, что кровь Витторио будет меня защищать.

— Он твой, — произнес великий герцог и протянул кинжал Лоренце.

Через несколько дней Лоренца вместе с послом покинула Флоренцию. Из Франции на родину посол приехал по суше и очень быстро, однако великий герцог пожелал, чтобы путешествие его племянницы было как можно более безопасным и для нее, и для ее сундуков с приданым.

К несчастью, пришлось взять с собой и тетушку Гонорию. Старая дама настоятельно этого потребовала, настаивая на своем праве сопровождать племянницу в соответствии с правилами приличия. К тому же она не могла допустить, чтобы знатная барышня плавала по морям в виде «посольского багажа». Кроме того, она хотела повидать королеву Марию, которую помнила маленькой девочкой и, как она утверждала, «очень любила», что могло бы помочь наладить между ними отношения. Лоренца не проявила большой радости при этом известии, но тетушка пригрозила, что отправится коротким путем посуху, чтобы самой оповестить французский двор о ее приезде.

— Бог знает, что она там будет рассказывать, — вздохнула великая герцогиня, успокаивая возмущенную девушку. — Я бы с удовольствием сопровождала тебя сама и заодно повидалась бы с родственниками, но это невозможно. А Гонории только заточение может помешать отправиться во Францию, ты сама это понимаешь. Будем надеяться, что она не устроит там какого-нибудь скандала, из-за которого твой будущий супруг откажет ей от дома и отправит обратно к нам. Хотя для тебя это было бы неплохим выходом из положения.

Пришлось смириться и с тетушкой. Лоренца со страхом думала об их долгом совместном путешествии, но, благодарение Богу, морская болезнь приковала Гонорию к кровати, избавив всех от ее присутствия. Лоренца навещала ее утром и вечером, а в остальное время вместе с доктором ею занималась Бибиена, которой ничто не портило настроения, потому что Нона, старая камеристка Гонории, страдала так же, как ее хозяйка.


***


Лоренца как раз рассматривала башни, охраняющие вход в порт, в который входили галеры, когда услышала у себя за спиной голос Джованетти:

— Как вам нравится Франция, мадонна? Она удивленно обернулась.

— Вы поправились?

— Как видите. Когда к Валериано Кампо обращаются с тем почтением, какого заслуживают его глубокие познания, выясняется, что он великолепный врач. Ваша тетушка тоже убедилась бы в его искусстве, если бы слушалась его советов, а не проклинала бы его с утра до ночи.

— Он ухитряется усыплять ее, а это уже немало.

— Только для того, чтобы дать поспать и нам тоже. Не будь этого, он позволил бы ее нутру выворачиваться, сколько душе угодно, он ведь мстителен, имейте в виду.

— А как же знаменитая клятва Гиппократа? — По его мнению, всему есть разумный предел. Существа, которые можно считать язвами на теле человечества, оказываются за этим пределом. Надо признать, что донна Гонория весьма удачный образчик созданий именно такого рода.

— Вы спрашивали о моих впечатлениях... Природа похожа на тосканскую, а город выглядит красивым. Но мы ведь в нем не остановимся, не так ли?

— Нет, к сожалению. У Парижа свое очарование, король всячески старается украсить свою столицу, но климат там совсем другой. Будем надеяться, что, когда мы туда приедем, погода будет хорошей. Впрочем, столицу мы посетим позже, потому что королевский двор сейчас не в Париже.

— А где же?

— Охотится в Фонтенбло, я полагаю. Но поверьте мне, дворец необыкновенно красив.

— И там я увижу того...

— Кому предназначают вашу руку? Да, именно там. В последнем письме, которое я получил, говорится, что отец вашего будущего жениха благосклонно отнесся к предложению Его высочества великого герцога и пообещал позаботиться о том, чтобы король расположился к его будущей невестке.

— Иными словами, этот человек согласен служить нелюбимой им королеве в обмен на мое богатое приданое?

— Не совсем так, мадонна. Маркиз де Сарранс пользуется доверием короля и не слишком жалует королеву, находя ее глупой и неприятной, что в некотором роде справедливо. Зато маркизу де Верней, фаворитку, он просто ненавидит. По его мнению, она очень опасна, однако, дорожа дружбой короля, он держится в стороне и от той, и от другой партии. Если хотите, его нужно чуть-чуть подтолкнуть, и он откроет в Марии де Медичи множество добродетелей и достоинств, каких до сих пор не замечал, и постарается лишить ее соперницу всякой власти. Мысль о том, что маркиза де Верней может стать королевой Франции, доводит его до исступления. До поры до времени он не затевал ссоры с королем, потому что тот мог сослать его в замок в Беарне, где каждая трещина вопиет о нищете. Возможность обрести, я бы сказал, такую золотую невестку добавит ему решительности, и он вступит в бой. Он нуждается в поддержке...



— И что же, я его поддержу? Сын похож на него?

— Нисколько. Они настолько разные, что злые языки поговаривают, будто покойная маркиза Елизавета имела связь на стороне, причем ее избранник был куда более привлекательным, чем король. Отец небольшого роста, суров и сед, а сын похож на рыцаря из романа о короле Артуре. Общее у них только одно — отвага. Они оба отличаются феноменальной смелостью, которую проявляли сотни раз и на дуэлях, и в битвах. Когда я уезжал из Парижа, решался вопрос о том, чтобы дать отцу полк, а впоследствии сделать его маршалом Франции.

— Сколько лет...

— Антуану де Саррансу? Двадцать семь или двадцать восемь, я думаю.

— Если он так привлекателен, то почему до сих пор не женат?

Джованетти замолчал, но только лишь на секунду.

— О его привлекательности очень скоро вы сможете судить сами, — сказал он, пожав плечами. — А не женат потому, что сам не хотел этого. Желающих выйти за него замуж немало, но он считает, что торопиться ни к чему.

— Полагаю, что у него есть любовница?

— Я бы удивился, если бы это было не так. Он из тех, кто живет с аппетитом — и аппетит у него прекрасный, и, уверяю вас, никогда не пропадает. Славный, во всех отношениях достойный молодой человек. По чести сказать, мадонна, я уверен, вы будете прекрасной парой, и у вас действительно есть шанс стать по-настоящему счастливой.

— Я уверена в своем счастье куда меньше, чем вы, сьер Филиппо! В конце концов, посмотрим... Тем более что мы еще не у подножия алтаря и...

— Не пугайте меня, мадонна! Если вы колеблетесь, лучше было бы все высказать сразу, а не ждать, пока мы приплывем во Францию!

— А разве я не вправе выражать сомнений?

Джованетти осторожно перевел дыхание, метнув из-под тяжелых век острый пронзительный взгляд. Лоренца поняла, что он встревожен, она научилась читать его взгляды во время нескончаемых шахматных партий, которыми они услаждали себе долгое путешествие. Ей не хотелось доставлять беспокойство Филиппо, он сумел внушить ей симпатию, это Гонория ни во что не ставила посланника великого герцога, обращалась с ним свысока и всячески стремилась унизить его, может быть, втайне желая, чтобы он стал такого же маленького роста, как и она.


***


— Похож на задремавшую цаплю! — объявила Гонория, как только увидела Джованетти.

И нельзя сказать, что была совсем неправа. Филиппо Джованетти в самом деле был худ и долговяз, все его члены были длинными — ноги, руки, нос. Годы, а было ему уже под пятьдесят, немного согнули его, и в сырую погоду он ходил, опираясь на трость. Вместе с тем черты лица у него были правильными, глаза — живыми и умными, а улыбка не лишена обаяния. Сейчас он готовился ответить на вопрос, заданный Лоренцой. И ответил, дав себе несколько секунд на размышление.

— В принципе, да, вы вправе сомневаться.

— Но только в принципе.

— Говорить с вами одно удовольствие, мадонна. Вы ловите на лету все оттенки речи, что будет великим достоинством при дворе, где вам придется жить. Безусловно, за вами остается право сказать «нет», но я не устаю умолять вас не забывать о значимости этого брака для дипломатии. Если вы откажетесь от него, то, вполне возможно, вернетесь во Флоренцию в свите разведенной королевы, которая никогда не простит вам этого. В этом случае ваша судьба будет незавидной. Вы не можете себе представить, до чего Ее Величество может быть неприятна в определенных обстоятельствах.

— Как, например, в отношениях с королем?

— Именно. Я охотно признаю, что женщине, особенно такой гордой, как Мария, трудно переносить язвительные насмешки любовницы, которая бесстыдно злоупотребляет своим положением, но кто, в конце концов, королева Франции?! И разве оскорблениями и упреками можно добиться от короля коронации в реймсском соборе, чего, собственно, и хочет королева? На мой взгляд, бесстрастное ледяное презрение гораздо достойнее и действеннее в подобных случаях. К несчастью, приходится признать, что умом Бог Марию обделил. Впрочем, очень скоро вы сами все увидите.

— Могу я хотя бы рассчитывать на ваши советы и участие? Я чувствую, что буду очень нуждаться в них.

Джованетти взял ее за руку.

— Я не надеялся услышать от вас такой вопрос, — чрезвычайно мягко упрекнул он девушку. — Но, если король Генрих не прогонит меня или великий герцог не призовет к себе, я буду помогать вам своими советами столько, сколько вы пожелаете, мадонна. А теперь, мне кажется, настало время нам готовиться к высадке на берег.

«Мария Сантиссима» в окружении своего эскорта встала на два якоря напротив мощной крепости-аббатства Сен-Виктор, где когда-то был аббатом один из Медичи, ставший потом Папой Климентом VII. Папа еще раз вернулся в это аббатство, чтобы благословить брак своей племянницы Екатерины со вторым сыном Франциска I.

На пристани уже шумела толпа, готовясь приветствовать вновь прибывших. Марселю давно были известны флаги и герб Флоренции, но не только потому, что у города красной лилии были здесь торговые склады, а потому, что он до сих пор не мог забыть удивительной галеры, украшенной драгоценными камнями, которая восемь лет назад привезла для Франции еще одну королеву. Прибывшая в этот день галера была куда более скромной, но гостей встречал лично сам вигье вместе с Анжело Росси, представителем дома Медичи, в чьем доме путешественники собирались ненадолго остановиться. Джованетти очень спешил.

Лоренца поблагодарила капитана за благополучное путешествие и была представлена двум нотаблям Марселя. Оба южанина дуэтом принялись петь хвалы белизне ее кожи, похожей на слоновую кость, великолепию волос, впрочем, старательно заплетенных и спрятанных под кружевной наколкой, черным бриллиантам глаз, нежным лепесткам губ... Они так увлеклись, что посол весьма сухо им напомнил: свои хвалы они обращают к девице из благородного дома, привыкшей к скромности. В эту минуту из своей каюты вышла поддерживаемая с двух сторон Бибиеной и Ноной донна Гонория, и концерт был окончен. Самый изощренный льстец не придумал бы, как воспеть бульдожье лицо, пожелтевшее от нескончаемых рвот и ставшее еще более отталкивающим на фоне белого воротника; злобные, цвета яблочных семечек, глазки и фигуру, похожую на кубышку, обернутую черным шелком, которой никакой корсет не помог бы обозначить талию. Как только галеру перестало качать, Гонория обрела присутствие духа и присущее ей высокомерие: она едва кивнула в ответ на смущенное приветствие нотаблей, смерив мужчин недовольным взглядом, и произнесла недовольным тоном:

— Я буду крайне удивлена, если что-то придется мне по душе в этой стране варваров. Нужно лишиться разума, чтобы расстаться с Флоренцией и отправиться в северные края, от которых, кроме ревматизма, ничего не дождешься. Я сейчас очень хотела бы улечься в настоящую кровать... Если только вы знаете, что это такое!

Анжело Росси принялся ее успокаивать, обещая, что очень скоро она будет лежать в самой лучшей кровати, а Лоренца, смущенная бестактностью тетушки, попыталась извиниться за нее, сославшись на тяготы путешествия. И тут же услышала гневный голос:

— Не смей вмешиваться! Знатные дамы не нуждаются в мнениях юниц вроде тебя! Тебе бы на коленях меня благодарить за то, что я пошла на невыносимые страдания, чтобы ты явилась сюда по-человечески, а не в качестве «посольского багажа» сьера Филиппо.

Щеки девушки вспыхнули от гнева. Похоже, ей придется еще тяжелее, чем она думала.

— Будьте справедливы, тетя Гонория, я никогда не требовала от вас подобных жертв ради...

— Ради того, чтобы кокетничать с мужчинами, как поступала твоя матушка!

Ну, это уж слишком! Темные глаза метали молнии.

— Как вы смеете? О моей матери, которая носила имя Медичи!

— Она была незаконнорожденной! Ты поступишь разумно, если не будешь упоминать о ней.

Посол счел, что настало время вмешаться.

— Уверен, — начал он сурово, — что подобные разговоры не будут одобрены при французском дворе. И поэтому вынужден умолять вас, донна Гонория, никогда больше не вести подобных бесед, иначе...

— Иначе что? — надменно осведомилась Гонория.

— С величайшим сожалением я буду вынужден приказать вашим камеристкам отвести вас обратно в каюту, чтобы вы там дождались, когда галера отплывет в обратный путь. Капитану Росси я передам письмо для великого герцога.

— И вы дерзнете?

— Без малейшего колебания. Его высочество желает, чтобы его племянница была окружена почтением и дружеским расположением. Стало быть, мой долг неукоснительно исполнять его волю. Надеюсь, я ясно выразился? Полагаю, что вы меня поняли.

Ответ ему не понадобился, лицо старой ведьмы откровенно выразило недовольство и растерянность. Она передернула плечами.

— Сколько шума из-за пустяка! Ну, так и быть. Помогите-ка мне избавиться от этого гроба! И pronto!


***


В Марселе так же, как в Ливорно, понадобились носилки и две пары крепких рук для того, чтобы донна Гонория смогла покинуть корабль. Джованетти, проводив ее, подал руку Лоренце и спустился вместе с ней на пристань, он не хотел, чтобы Лоренцу сочли свитой старой мегеры. На пристани гостей ждал паланкин. Не очень-то хотелось Лоренце сидеть в нем рядом с тетушкой. По счастью, путь от порта Ласидон до улицы Друат был недолгим, Анжело Росси жил в красивом доме в одном из самых древних кварталов старого города, неподалеку от складов с товарами.

Когда они добрались до места, Лоренца вышла из паланкина, а лакеи понесли старую госпожу на второй этаж, где для нее и для Ноны была отведена опочивальня. Лоренца задержала Филиппо Джованетти внизу у лестницы.

— Могу я узнать у вас, каким образом мы будем добираться до Парижа? — осведомилась она.

— В карете, разумеется. Нам предстоит проехать добрых двести лье.

— И кто будет сидеть в карете?

— Вы, две камеристки и донна Гонория.

— А вы?

— С вашего позволения, я проделаю этот путь верхом.

— Вы получите мое позволение при одном условии: вы достанете лошадь и для меня. Неужели вы думаете, что я выдержу столько времени наедине со своей тетушкой? Боюсь, ни она, ни я не останемся в живых.

— Вы ездите верхом, мадонна?

— Езжу и очень хорошо. В мужском седле или амазонкой, безразлично. Дело только в одежде.

Посол удивленно поднял брови, но при этом улыбнулся:

— Интересные науки преподают в монастыре Мурате!

— Не в монастыре, а на нашей вилле во Фьезоле. У нас там есть старичок конюх, он и обучил меня искусству верховой езды. Я вас удивлю, не сомневайтесь.

— Вы меня уже удивили. И очень обрадовали возможностью путешествовать в вашем обществе. Я сейчас же отправлюсь к Росси и попрошу его достать седло для амазонки. Но признаюсь, не отваживаюсь и думать, что сказала бы донна Гонория, если бы увидела вас в мужской одежде. Боюсь, она скончалась бы от апоплексического удара.

— Вы уверены? Если бы я тоже была уверена в таком эффекте, то непременно бы облачилась в мужской костюм.

Посол от души рассмеялся, но девушка смотрела на него совершенно серьезно, и он постарался рассеять ее мрачность.

— Сделаю все, что возможно, — пообещал он. — Быть вашим спутником на протяжении нашей долгой дороги будет для меня истинным наслаждением. Особенно, если нам будет светить солнышко. Полагаю, что дождь примирит вас с каретой?

— Не примирит даже ураган. Все, что угодно, только бы не оставаться дни напролет с глазу на глаз с тетушкой! Выслушивать ее стоны и проклятия, ее придирки к каждому «да» и «нет», лишь бы со мной поссориться? Посмотрите, какой будет поток обвинений, когда она увидит, что я отказалась от ее общества! Но мне хватило нашего морского путешествия!

— Однако по прибытии в Париж вам придется жить с ней под одной крышей, вы не забыли об этом? Или вы думаете, что королева пригласит вас жить во дворце? В каких отношениях вы с Ее Величеством? Я полагаю, она вас любит.

— Ничего не могу сказать вам на этот счет. Мне было восемь лет, когда она уехала во Францию. А до этого она не демонстрировала своей привязанности. При встречах трепала по щечке и дарила на Рождество и Новый год по луидору[4], вот, пожалуй, и все. Она была взрослой, — кажется, ей было двадцать семь, я — маленькой. А вот кого она обожала, так это свою компаньонку — Леонору Дори, или Доси, которая отправилась с ней во Францию. Откуда она взялась, неизвестно, но помнится, что родовитого старичка без потомков уговорили ее удочерить, чтобы она могла занять достойное место среди окружения принцессы. Полагаю, она по-прежнему возле королевы?

— Синьорина Галигаи, ставшая синьорой Кончини? Не сомневайтесь, они неразлучны.

— Неужели она вышла замуж? Красотой она не отличалась — сухопарая, смуглая, темноволосая!

— И, тем не менее, вышла замуж за самого красивого из тех флорентийцев, что приехали в Париж вместе с королевой. И самого порочного тоже... Будьте осторожны с этой парой, они имеют огромное влияние на свою госпожу. Сам король Генрих их побаивается, а уж он не из трусливых. Он не раз пытался от них избавиться, но встречал такие громы и молнии, что, в конце концов, махнул на них рукой. Однако к вашему приезду, я думаю, они отнесутся благосклонно, кто как не они понимают, что, если их покровительница отправится в изгнание, они поедут вместе с ней.

— Иными словами, вы стараетесь не только для королевы Марии, но и для них?

— Об этих людях я и не помышляю, — отозвался Джованетти с чуть слышным оттенком суровости. — Я на службе у Его Высочества великого герцога Тосканского и больше никому не служу!

— Прошу меня извинить! Я не хотела вас обидеть.

Посол успокоил девушку улыбкой и проводил ее до самой опочивальни, где уже хозяйничала Бибиена, готовя своей госпоже горячую ванну. Опустив в воду мешочек с душистыми травами, старушка сказала своей любимице:

— Наконец-то вы избавитесь от корабельной вони! Да и я с вами заодно. В каюте донны Гонории стояло такое зловоние, будто от протухшей падали. Но теперь мои испытания позади, — заключила она с улыбкой на лице.

— Не совсем, — с ощущением внутренней неловкости сообщила ей Лоренца. — Я попросила сьера Джованетти достать мне лошадь и дальше поеду верхом. Лучше уж дождь и ветер, чем карета и донна Гонория... ну, и ты, конечно, тоже... Интересно, куда это ты отправилась?

Круглое лицо кормилицы с двойным подбородком и колечком волос на середине лба напоминало сердечко, но сердечко это выглядело сейчас очень грозным. Бибиена вытерла руки передником, опустила засученные рукава и направилась к двери.

— Искать крепкого мула. Лучше я приеду в Париж с задницей, продубленной, как старая кожа, чем сойду с ума от желания придушить эту старую ведьму! А такое ведь может случиться, и тогда вам придется заказывать мессы за мою несчастную душу после того, как меня вздернут на виселице!

После этих слов Бибиена хлопнула дверью.

На следующее утро Лоренца в светло-серой амазонке, отделанной розовыми атласными лентами и венецианскими кружевами, в бархатной серой шляпке с пером цапли, надежно укрепленной на ее блестящих косах, гарцевала на лошади. В ее глазах читался вызов, а посол с улыбкой смотрел на нее, пустив свою лошадь шагом. Они направлялись к воротам, ведущим из Марселя. За ними следом на упитанном муле, достойном самого епископа, трусила Бибиена. А за ней катила тяжелая карета, где расположились донна Гонория с верной Ноной. Нона старательно шевелила губами, погрузившись в молитву и стараясь отсрочить бурю, которая, судя по мрачности старой дамы, неминуемо должна была разразиться при первой возможности. Донна Гонория и слова не вымолвила, узнав, что племянница ускользнула от ее опеки на все долгое путешествие, во время которого она рассчитывала получить хоть какое-то удовольствие, читая девушке нотации. Не нужно было долгого знакомства со старушкой, чтобы догадаться, — гроза разразится вот-вот или чуть попозже...

Глава 2

Господа де Сарранс: отец и сын

В то время как Лоренца скакала по дорогам Франции, наслаждаясь чудесной погодой, а солнышко трудилось изо всех сил, чтобы украсить травой и цветами следы недавних войн между католиками и протестантами, в Фонтенбло двое мужчин совершали неспешную прогулку вокруг большого партера, ведя оживленную беседу. И хотя один был на много лет моложе другого и на целую голову выше старшего, сходство их не оставляло никаких сомнений: молодой Антуан де Сарранс был сыном своего отца. У них были одинаковые удлиненные лица, высокие лбы, орлиные носы. Даже разрез глаз был у них одинаковым, хотя цвет разным — зеленый у молодого и серый, в тон поседевших волос, у старшего. И еще одно несходство: старший носил усы и бородку точь-в-точь, как у короля Генриха, своего давнего кумира, а красивое мужественное лицо младшего было гладко выбрито. Надо сказать, что брился младший оттого, что на его левой щеке после одной из дуэлей остался шрам, и, когда лицо покрывалось щетиной, белая полоска шрама некрасиво выделялась. Поэтому молодой человек отказался от мужской красы, бороды и усов, к которым и раньше не питал большой симпатии. У красавца офицера легкой кавалерии было и еще одно основание гладко бриться — он щадил нежную кожу своих очаровательных любовниц. Ввиду их несметного количества молодой де Сарранс был вынужден частенько обнажать шпагу, что приводило в неистовство его начальника, графа де Сент-Фуа.

— Если вы так страстно желаете быть убитым, де Сарранс, — шипел он, — переводитесь в пограничный полк, там ваша смерть, по крайней мере, чему-нибудь да послужит! Если же офицеру выпала честь охранять жизнь Его Величества короля, он не должен калечить его подданных, тем более из-за такого незначительного повода, как сходство вкусов в отношении женского пола!

Надо сказать, что поводом для оживленной беседы, а точнее, горячего спора, потому что отец и сын были схожи и неистовыми характерами, являлась как раз особа женского пола.

— Не изображайте из себя глупца, сын мой! Я уже сто раз объяснял вам важность этого брака и не буду объяснять в сто первый! Но, мне кажется, вы меня не хотите слышать!

— А я сто раз отвечал вам, что люблю мадемуазель де Ла Мотт-Фейи, что она меня тоже любит, и мы ничего другого не желаем, как подарить вам множество внуков, которых вы так ждете.

— Довольно! Внуков вы мне народите с другой мадемуазель! Ваша де Ла Мотт-Фейи совсем недурна собой, но за душой у нее и трех су не найдется, а в моих планах— восстановить замок Сарранс. Благодаря флорентийке я смогу это сделать, и, если уж вы так мечтаете о многочисленном потомстве, у него, по крайней мере, будет крыша над головой!

— Сказать по чести, я не узнаю вас, дорогой отец! Предок Элоди сражался под Мансурой вместе с Людовиком Святым! А извольте сказать мне, чем занимались предки флорентийки! Если хотите, я скажу вам сам! Они искали пастбища для овец в окрестностях Флоренции!

Маркиз Гектор побагровел от гнева.

— Что за чушь! Она из семейства Медичи! Племянница великого герцога Фердинандо и внучка нашего покойного короля Генриха II. И я еще раз вам повторяю, что Медичи, вне всякого сомнения, обладают самым большим состоянием в Европе...

— Согласен, она племянница, но по побочной линии. Вы хотите, чтобы я женился на девушке с нечистой кровью?

— По побочной линии была рождена ее мать, и она была признана. А это все меняет. Вы прекрасно знаете, что в наши дни полосе, перечеркивающей герб[5], никто не придает значения. К тому же она крестница нашей королевы.

— Нашей королевы?! — воскликнул Антуан со смехом. — Как вы стали, однако, почтительны! А мне-то казалось, что вы ее ненавидите!

— Не я один, но что значат наши чувства в сравнении с теми бедами, которые ожидают Францию, если король, ее супруг, с ней разведется? Как вам известно, Папа в родстве с королевой, он не замедлит отлучить короля от церкви и наложит на всю Францию интердикт[6]. Я не изменил своего мнения, она неисправима, но как-никак она мать детей нашего короля.

— Но не всех! Есть маленькие Вандомы, есть крошка Верней, словом, целая веселая семейка, которую растят вместе с дофином во дворце Сен-Жермен. Я бы сказал, что король делает все возможное, чтобы во что бы то ни стало поддерживать дурное настроение своей дорогой супруги.

— Так вы согласны со мной или нет?

— Согласен ли я с вашим теперешним мнением? Потому что совсем недавно вы говорили...

— Я прекрасно знаю, что я говорил! Ответьте мне на один только вопрос!

— Какой же?

— Вы в самом деле хотите, чтобы место королевы на троне заняла эта Верней? Можно себе представить, что скажет в таком случае наш народ... А еще существеннее, как на это отреагируют королевские дворы Европы!..

— Не преувеличивайте! Королева Елизавета Английская— родная дочь Генриха VIII, а он ради хорошенькой потаскушки повернулся к Папе спиной и устроил в Англии церковный раскол.

— Не спорьте со мной! И думайте — черт побери! — о том, что делается во Франции! Я вообще не понимаю, с какой стати обсуждаю с вами эти вопросы! Я уже заступался за королеву перед Его Величеством королем, и, мне кажется, не без успеха. Теперь очередь за вами, выполняйте свою часть договора! Флорентийка приедет в самое ближайшее время, и вы женитесь на ней, потому что таков мой приказ! И нечего привередничать, говорят, она очень хороша собой.

— Но не так хороша, как Элоди! И люблю только ее!

— Будь проклята эта упрямая ослиная башка!

С этими словами Гектор де Сарранс замахнулся тростью и обрушил ее на голову сына, за первым ударом последовали другие. Отец был вне себя от гнева, сын бросился бежать, но через несколько шагов остановился и обернулся.

— Не испытывайте моего терпения, досточтимый батюшка! — с угрозой в голосе проговорил Антуан. — Я ведь могу и ответить.

— Этого еще не хватало! Пока я еще в силах заставить себя уважать, негодный мальчишка!

Трость снова готова была пуститься в пляс, но громкий хохот остановил маркиза.

— Кого ты хочешь убедить, Сарранс, что твой сынок — маленький мальчуган, которому можно помочь поркой?

Великолепный, как всегда, господин де Беллегард, полное имя которого было Роже де Сен-Лари, герцог де Беллегард и де Терм, а титул — главный конюший Франции, вышел из-за шпалеры, надеясь своим появлением разрядить драматическую обстановку. Но даже если бы он постарался остаться незамеченным, не увидеть его было невозможно. Несмотря на свои сорок семь лет, он оставался первым красавцем двора и поражал роскошью своих нарядов, — вот и сейчас он был в костюме из коричневого бархата, отделанном серебряной вышивкой и венецианскими кружевами, с плюмажем из коричневых и белых перьев на шляпе. Господин Главный благоухал амброй, имея пристрастие к этому запаху еще со времен покойного Генриха III, бывшего, как известно, самым утонченным государем в мире. Генрих III очень любил Беллегарда и, умирая, поручил его со слезами на глазах своему преемнику. Самое удивительное, что преемник, самый неэлегантный государь в мире, благоухающий sui generis запахом чеснока, подружился с ним, и тот стал одним из его вернейших соратников. Благодаря неподражаемому самообладанию и удивительно счастливому характеру Беллегард сумел с непревзойденной элегантностью расстаться со своей невестой — ослепительной Габриэль д'Эстре, освободив дорогу королю. Такое не забывается.

Старинная дружба связывала Беллегарда и с Гектором де Саррансом. Раздосадованный отец оставил в покое трость и обратил к некстати появившемуся другу гримасу, которая должна была сойти за улыбку:

— Я мог бы попросить тебя, господин Главный, не вмешиваться не в свое дело, но мой сыночек довел меня до крайней степени! Только и делает, что досаждает мне!

— И чем же он тебе досаждает? Добрый день, Антуан!

— Не хочет жениться на той невесте, которую я ему предлагаю! Любит якобы другую!

— Да неужели? И кого же он любит?

— Малышку Ла Мотт-Фейи! И я призываю тебя в судьи, подтверди — кожа да кости и ни лиара за душой!

— Отец несправедлив, господин Главный, — громко запротестовал юноша. — Ей всего шестнадцать, и с возрастом она округлится. Но она очаровательна, и к тому же...

— Ты ее любишь! Это старая песня... Но вы должны были бы сообщить об этом королю, который, кстати сказать, послал меня за тобой, маркиз! Его Величество вернулся с охоты и пребывает в превосходном настроении.

Морщинистое лицо старого воина внезапно покрылось краской.

— Король? Но ведь он не знает...

— О твоем приватном договоре с королевой? О, святая простота! Тебе уже столько лет, а ты до сих пор не понял, что при королевском дворе полным-полно шпионов и доносчиков, а отпуск, полученный Джованетти, непредвиденно затянулся! Однако, вместо того чтобы толочь воду в ступе, отправляйся поскорее к королю. Как ты знаешь, он ждать не любит.

— Где он?

— У себя в Оружейной комнате. А я тем временем погуляю с твоим сыном. Надеюсь, он поделится со мной своими любовными переживаниями, а я расскажу ему о... Флоренции!

Беллегард превосходно знал город красной лилии. В 1600 году именно его король послал на заключение брака по доверенности с Марией де Медичи, и он довез новую королеву до Лиона, где была назначена встреча молодых супругов.

Король действительно дожидался маркиза в Оружейной, но занимался вовсе не оружием, а писал, вернее, что-то лихорадочно строчил, сидя за покрытым бархатной скатертью круглым столиком в центре комнаты. Когда в Оружейную вошел его старинный друг и соратник, Генрих не оставил своего занятия, произнеся только своим густым теплым баритоном с гасконским акцентом:

— Садись, располагайся! Я освобожусь через секунду.

Гектор молча повиновался, но не мог удержать лукавой улыбки. Судя по полыхающим щекам Генриха и торопливо бегающему перу, король писал своей фаворитке Верней страстное послание, что вошло у него в привычку.

Пылкий любовник был невысокого роста, зато строен и крепок, ему исполнилось пятьдесят пять, волосы его лишь слегка тронула седина, а вот короткая бородка клинышком была совершенно белой. Большую часть своей жизни король провел в седле под солнцем, дождем и ветром, они выдубили ему лицо, иссекли морщинами, но яркие синие глаза из-под кустистых бровей смотрели живо и весело и часто вспыхивали огоньком. Он улыбался улыбкой фавна, показывая безупречные зубы, которые сохранил с юности, точно так же, как и жизненную энергию, она по-прежнему била в нем ключом. Даже когда подагра пригвождала его к креслу, он все равно не терял своей эмоциональности.

Наконец Генрих отбросил перо, посыпал песком послание, стряхнул, запечатал и положил перед собой, даже не собираясь писать адрес, и тогда уже повернулся к маркизу.

— Теперь поговорим! Не приехала еще эта набитая золотом флорентийка, которую моя жена хочет выдать за твоего сына?

Маркиз ожидал всего, но только не этих слов, и от неожиданности чуть не подавился слюной.

— Однако, сир... — промямлил он. — Я не предполагал...

Генрих расхохотался памятным всем его приближенным звучным и громким смехом.

— Не предполагал чего? Что я знаю, по какой причине ты стал расточать похвалы моей супруге, которую всегда терпеть не мог и внезапно полюбил только недавно? Что мне неизвестно, почему, даже не попрощавшись, исчез Джованетти? Согласись, необычное поведение для посла. Ну, что ты так растерянно улыбаешься? Я сейчас тебя успокою — ты был прав, и я на тебя не сержусь.

— Я бесконечно счастлив слышать это из ваших уст, сир!

— Да, так оно и есть. Нам пришлось бы тогда возвращать приданое, и бедный де Сюлли заболел бы с горя. К тому же у нас дети. Самое лучшее — сделать ей еще одного. Девять месяцев спокойствия не так уж мало. Но признаюсь, в этот раз она перешла все границы и вывела меня из себя. Я привык к ее воплям и ругани, но она посмела дать мне пощечину. А с таким трудно смириться.

Де Сарранс постарался разыграть полное неведение, что ему не слишком удалось.

— Не могу возражать, случай крайне серьезный. Я понятия не имел, что Ее Величество королева дошла до такой крайности!

— Лжец! Я не сомневаюсь, что ты прекрасно об этом знал. Как, впрочем, и все остальные. Но у тебя достало... мужества! Да, да, все-таки именно мужества — встать на ее защиту, когда я готов был бросить ее в Сену. Ну и что тебе посулил Джованетти? Золотые горы?

Гектор с невольным чувством вины опустил голову.

— Самое большое состояние во Флоренции после состояния Медичи. Это что-то да значит для такого малообеспеченного человека, как я.

— Не преувеличивай! Я как-никак подарил тебе особняк неподалеку отсюда и плачу воинское жалованье.

— Но мой замок в руинах!

— И ты построишь его из золота, старая лиса! А если девица не слишком уродлива, то...

— Говорят, что она к тому же еще и красавица. Но возникло одно непредвиденное и крайне огорчительное обстоятельство.

— Какое же?

— Мой сын Антуан не желает на ней жениться. Его сердце, видите ли, принадлежит другой!

— И кому же?

— Малышке де Ла Мотт-Фейи, придворной даме королевы.

— Никогда не обращал внимания. И что она из себя представляет?

— Маленькая, светленькая, с хорошеньким личиком, тихая и скромная, как мышка, без единого су за душой, если только Ее Величество не даст ей приданого.

— Как тебе известно, Ее Величество никогда не отличалась щедростью в отношении своих придворных дам. Обещаю повидать твоего сына и поговорить с ним.

— Бесполезно. Он твердит, что дал ей слово.

— Да неужели? Без твоего согласия и моего одобрения? Не имел никакого права. Пусть женится на той, кого для него выбрали, а другая будет любовницей.

— Сир! Об этом не может быть и речи! Это чистая юная девушка, которая может отдаться только после венчания.

— Все они так говорят. Поначалу. Если она любит твоего сына, пусть даст ему возможность жениться в соответствии с его интересами, а потом утешит его. Ему очень понадобится утешение, если он женится на дурнушке. Большое состояние и красота редко сопутствуют друг другу. Но довольно об этом. Перестань себя мучить. Надо сначала посмотреть, кого привезет нам Джованетти. Кстати, вот что я подумал: а почему бы тебе самому не жениться на крестнице королевы?

— Мне? Ваше Величество хочет надо мной посмеяться? Меня очень устраивает положение вдовца, и желания до конца своих дней исполнять капризы какой-то девчонки, только потому, что она богата, нет ни малейшего.

Генрих от души рассмеялся, встал с табурета и дружески положил маркизу руку на плечо.

— Поступай как знаешь. Но теперь я могу тебе признаться: одно серьезное решение я все-таки принял. Когда ты пришел ко мне просить за Марию — отошлю я ее или нет, еще не знаю, — я понял, что должен закончить роман с мадам де Верней. Теперь нет речи о том, чтобы я на ней женился.

— Ну и ну, — едва выдавил из себя изумленный де Сарранс. — Неужели вы все-таки решились окончательно порвать с ней? Если мне не изменяет память, я слышал о подобном намерении уже много, много раз.

— Решился! И объясню, почему, мой добрый друг: я ее больше не люблю!

— С трудом могу поверить. А что произошло, осмелюсь вас спросить?

— Ничего... Или почти ничего. Однажды утром я проснулся и вдруг понял, что больше не хочу ее... И даже видеть ее не могу. Она тоже причинила мне немало неприятностей. А я ее слишком часто прощал. Простил даже подлый заговор ее братьев, которые покушались на мою жизнь! Ведь они хотели убить меня и посадить на трон вместо дофина маленького Вернея, нашего общего сына. Теперь мне кажется, что я был безумцем...

— И вы мне ничего не сказали об этом? — с огорчением осведомился маркиз. — А ведь не так давно вы оказывали мне честь своим доверием.

— Ничего не изменилось, успокойся, я по-прежнему тебе доверяю. Просто мне нужно было в этом удостовериться.

— А господину де Сюлли вы ничего на этот счет не говорили? Он же ваш главный посредник при размолвках с королевой.

— Посреднику я ни слова не сказал! Он бы тут же побежал к Марии, она тотчас же бы успокоилась, а я хочу, чтобы она как следует поволновалась. И потом, я не собираюсь лишать тебя обещанного богатства. Ну, теперь ты все знаешь, и мы можем идти обедать!

Де Сарранс указал Его Величеству на письмо, оставленное на столе.

— А вы ничего не забыли, Ваше Величество?

— Ты о записочке? Она предназначена другой даме... Но с этим можно подождать. Видишь ли, самое ужасное, что я чувствую в сердце отвратительную пустоту, а пустоту я ненавижу. Когда я пишу всякие глупости, у меня появляется иллюзия...


***


Тем временем Беллегард учил уму-разуму Антуана.

— Уж поверь мне, во Флоренции очень много красивых женщин.

— Но не все! Посмотрите на нашу королеву. Толстая, без талии, глаза навыкате... Впрочем, я не собираюсь обсуждать ее внешность, поскольку это было бы неподобающе.

— Согласитесь, что это не самый характерный пример. Медичи все красавцы, но в этом случае примешалась кровь Габсбургов и все испортила, как-никак мать Марии звали Иоанной Австрийской. Габсбурги к твоей нареченной не имеют ни малейшего отношения. И потом, поверь мне, прекрасное приданое помогает забыть о любых изъянах.

— Не могу не согласиться с вашим мнением, но эту девушку я не полюблю. Я люблю другую.

— Никто не просит тебя любить ее, тебя просят на ней жениться, чтобы твой отец мог наконец восстановить свой любимый замок.

— Если король сделает отца маршалом Франции, — а я очень на это надеюсь, — у него появится возможность совершить задуманное.

— Не очень-то на это рассчитывай. Государь щедр по отношению к простым людям, своим любовницам и по необходимости к Ее Величеству королеве, хотя она гораздо богаче него. А в остальных случаях он весьма прижимист. Но не в отношении армии, конечно.

— Вот именно! И маршал Франции...

— Это честь, а не звание, имей в виду. Но вернемся к твоим сердечным делам. Кажется, у тебя было немало любовниц, прежде чем ты влюбился в эту юную особу.

— Да, немало, но ни на одной из них я не хотел жениться, а сейчас только и мечтаю — видеть эту девушку своей женой.

— Женой, которая через год или два тебе наскучит. Особенно если будет рожать тебе детей. Первенец украшает мать, зато другие дети обычно отнимают у женщин красоту. А если вдобавок вы будете стеснены в средствах... Надеюсь, ты сам догадываешься, что тебя ждет.

— Простите меня, господин Главный, но боюсь, что вы так и не узнали, что такое любовь! — воскликнул Антуан с самоуверенностью молодости, благоразумно не упоминая множества любовных связей главного конюшего, который пользовался необыкновенным успехом у женщин.

Господин Главный мог бы посмеяться над наивностью подобного заявления, но не стал этого делать. Он, напротив, стал необыкновенно серьезен и пристально посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Узнал! И что бы ты ни думал, любил... Самую прекрасную девушку на свете. И думаю, что она тоже любила меня.

— И что же случилось? Родители вам отказали?

— Нет. Она даже стала моей невестой, но... Король влюбился в нее с такой сумасшедшей страстью, что умолил меня — можешь себе это представить? — умолил меня удалиться. Ее звали Габриэль д'Эстре.

— Может ли быть такое? Она что, вас разлюбила?

— Да нет... По крайней мере, говорила, что не разлюбила. Но она очень быстро поняла, что может получить от короля все, что захочет. Что может даже стать королевой Франции. И это чуть было не случилось...

— И вы продолжаете служить королю, не тая дурных мыслей?

— Конечно! Видишь ли, я ведь и короля тоже люблю. Но, разумеется, иначе. Я им восхищаюсь — его мужеством, стремлением всегда оставаться на коне, невероятной жаждой жизни и гениальностью, благодаря которой он сумел завоевать враждебно настроенную к нему Францию. Он научил народ любить себя, делами убедив его в том, что хочет сделать его жизнь лучше, вернуть спокойную и безбедную жизнь после стольких лет горя и разорений. А главное, он хочет мира!

Внезапно изменив тон, Беллегард добавил:

— Сказать по чести, вот я о чем подумал. А с тобой может приключиться подобная история, если твоя флорентийка окажется достаточно красивой... Сердце короля сейчас свободно.

— Я никогда не уступлю Его Величеству ту, которую избрало мое сердце. Разве только если король найдет для нее другого супруга...

Неспешная прогулка подошла к концу. Собеседники, сделав круг, вновь оказались напротив замка. Беллегард остановился и внимательно вгляделся в лицо стоящего перед ним высокого молодого человека.

— Твой отец прав! — со вздохом сказал он. — У тебя и впрямь голова беарнского мула. А беарнские мулы самые упрямые. Не надо мне было мешать ему, пусть бы как следует поучил тебя тростью.

— Не думаю, что это что-то бы изменило.

Беллегард кивнул на прощание и направился в сторону дворца. Близился час ужина, и он спешил занять свое место среди приближенных короля. Его место было среди самых близких, тех, что стояли вокруг стола, за которым вкушали с серебряных тарелок разные лакомые блюда Их Величества. Король беседовал со своим ближним кругом, отпуская порой весьма игривые шутки. Королева не принимала участия в застольных беседах и не терпела шуток короля. Она предпочитала слушать музыку, поэтому пятнадцать музыкантов старались играть так, чтобы заглушить громкий голос короля и взрывы его хохота.

По счастью, публике, которую допускали созерцать застолья государей, — хотя не такой многочисленной, как в Париже! — было приказано хранить молчание, иначе бы королевский зал, где проходили ужины, напоминал бы ярмарку.

Для Антуана единственным смыслом этих ритуальных пиршеств была возможность полюбоваться своей возлюбленной, которая стояла вместе с другими придворными дамами за стулом королевы. Но радость лицезрения пробуждала новые мечты, и он отправлялся мечтать в нарядный парк, надеясь, что, быть может, белокурая Элоди улучит минутку и появится чудесным видением среди деревьев...

Обширный постоялый двор, носящий название «Терновый венец», был, без всяких сомнений, самым любимым и людным местом в небольшом королевском городке. Славой своей он был обязан в первую очередь кухне, заправлял которой хозяин и повар Пьер Бонномэ, а во вторую очередь чистоте и уюту комнат, занималась которыми его тучная супруга Жюльена. Популярности постоялого двора немало способствовало и соседство с домом, где обычно расселялись иностранные послы в том случае, если им было позволено сопровождать государя в его загородную резиденцию. Мэтра Бонномэ приглашали обслуживать стол дипломатов и их окружения, а также тех государственных чиновников, которые следили за порядком в посольском доме.

В настоящее время дом уже довольно долго пустовал, потому что последний его обитатель, испанский посол дон Педро Толедский, предпочел вернуться в Париж после очередной схватки с королем. Король и испанский посол откровенно недолюбливали друг друга, и схватки между ними происходили чуть ли не ежедневно: посол надеялся договориться о браке между детьми испанского и французского королевских домов, а король такого брака не желал. Однако по отношению к испанскому двору Генрих вел себя дипломатично, зато с трудом скрывал отвращение к надутому и спесивому идальго. Так что в пустующем посольском доме все окна были темны, и не горело даже маленького свечного огарочка, а «Терновый венец» был залит светом и переполнен людьми.

Между тем — бог знает, почему, — некий молодой человек, сидящий за столом у окна харчевни, не сводил глаз с посольского дома, поедая потихоньку огромный омлет с гренками, за которым последовала еще и курица, обглоданная до последней косточки и сдобренная пинтой доброго кларета. Но какой бы долгой и обильной ни была трапеза молодого человека, его синие глаза неотрывно взирали на темный дом. Почему?

Да потому что Тома де Курси был страшно любопытен, и об этом знали все его знакомые, хотя любопытство его было обычное, житейское, а вовсе не маниакальное. Но в этот вечер им овладело странное предчувствие, внутренний голос подсказывал ему, что в посольском доме непременно что-то произойдет.

И он не ошибся! Когда Тома де Курси приступил к своему любимому сыру бри, перед воротами посольского дома остановилась карета, эскорт всадников и фура с багажом. Один из всадников соскочил с лошади и подергал цепь, привязанную к столбу, на ее звон тут же прибежал слуга с факелом, вызвав на лице Тома широкую довольную улыбку. Наконец-то флорентиец вернулся, а в карете — Тома готов был побиться об заклад — сидела та самая богатая наследница, за которой он ездил за Альпы.

Между тем слуге с факелом никак не удавалось отворить тяжелые ворота, потому что дул сильный ветер и швырял пламя ему в лицо. Он позвал на помощь кучера, но тот, утомленный долгим переездом, казалось, спал на ходу и не слышал его просьб. Один из всадников уже спешился, намереваясь прийти слуге на помощь, как вдруг отодвинулась кожаная штора кареты, в проеме показалось разгневанное женское лицо, и полился поток французских проклятий с явственным итальянским акцентом. Эта картина вызвала у Тома невольный вскрик ужаса, — до того уродливой показалась ему эта женщина, но ему стало еще хуже, когда он услышал, как посол призывает сеньору Даванцатти к терпению.

Быть такого не может! Неужели эта старая ведьма — сколько ей лет? Видно, немало! — станет женой Антуана? Разумеется, это не мать невесты и не какая-то ее родственница, потому что известно, что девица круглая сирота. Размышления Тома прервал звонкий смех одного из всадников, он невольно взглянул на него, но между широким плащом и шляпой с красным пером различил только красивые темные глаза и белоснежные зубы. Тяжеленные створки ворот наконец приоткрылись, и всадники с каретой въехали во двор. И опять на улице ни души, ночь — полноправная хозяйка.

Аппетит у Тома безнадежно испортился, но вино из кувшина он допил, расплатился по счету и отправился в обратный путь во дворец. Было уже поздно, и друга, который вообще-то собирался поужинать вместе с ним, уже нечего было ждать. Да Тома и не ждал его, зная, что Антуан ловит каждый миг, чтобы увидеть хоть издали царицу своих мечтаний, а она, будучи фрейлиной королевы, непременно должна присутствовать на ужине Их Величеств. Возможно даже, если королевский ужин закончился, влюбленному удалось увлечь Элоди ненадолго в парк на романтическую, но такую короткую прогулку, где он сможет прошептать ей несколько нежных признаний, а она выслушает их, опустив глаза и нервно поводя плечами, пробормотав в ответ два-три слова, смысл которых нескромное чужое ухо никогда не поймет. Тома был уверен, что не ошибается, потому что не слишком стеснялся, наблюдая за влюбленной парой. Причина для этих наблюдений была самая основательная: ему очень не нравилась юная Элоди с ее постной рожицей и видом недотроги. Это казалось верхом жеманства при дворе, где соленые словечки были расхожей монетой. Он не находил ничего хорошего в ее манере моргать ресницами и смотреть снизу вверх с такой красноречивой робостью, что эта робость могла быть только наигранной. Да, спору нет, она была хорошенькой: светлые кудряшки, голубые глазки, маленький алый ротик и лицо в форме сердечка... Но Тома никак не мог взять в толк, благодаря какой алхимии Антуан, который держал в своих объятиях самых восхитительных и соблазнительных женщин королевского двора, мог влюбиться — до полного слабоумия — в эту хрупкую финтифлюшку! Да еще неизвестно, на самом ли деле она такая хрупкая или только притворяется.

— Она ангел, — твердил де Сарранс всякий раз, когда де Курси отваживался затронуть эту тему. — Она не похожа на других девушек, они все кокетки, дерзки на язык и думают только об удовольствиях... Элоди обладает всеми добродетелями, необходимыми для супруги...

— Кроме самого основного. Ты с ней спал?

— Тома! Да как ты смеешь?

— Я не смею, я интересуюсь. Сколько ей лет?

— Думаю, что пошел шестнадцатый.

— В таком случае, есть еще надежда, что она подрастет.

— Подрастет? Тебе кажется важным ее рост?

— Еще бы! Ты видел себя в зеркале вместе с ней? Если ты женишься на Элоди, то и впрямь можешь говорить, что она твоя половина. Перед брачной ночью позаботься, чтобы ее соборовали, потому что, навалившись на ее тщедушное тельце, ты раскатаешь ее, как блинчик. А если она выживет после твоих разрушительных атак, тебе придется молить Бога, чтобы она рожала только девочек. Мальчишка, если ему придется расти в таком тесном животике, будет или карликом, или просто-напросто разорвет его.

Антуан не мог удержаться от смеха.

— Ты, как всегда, все преувеличиваешь! Из нас двоих на южанина больше похож именно ты! А ведь ты из северных краев.

Замки, где родились эти два молодых человека, и в самом деле находились в двух разных концах Франции. Один, Антуан, появился на свет в Беарне, где родился и Гектор, и король Генрих; другой, Тома, — в долине Уазы. Оба они выросли без матерей и встретились десять лет назад в привратницкой Лувра, где сидели, дожидаясь своих отцов и готовясь стать пажами, чтобы потом, достигнув нужного возраста, перейти в легкую кавалерию. Схожие по фигуре — оба высокие, широкоплечие, длинноногие, — они ничуть не походили друг на друга лицом: Тома крупными чертами и гривой рыжих волос напоминал льва, Антуан же острым костистым профилем был похож на помесь орла с волком. Разные у них были и характеры, но именно это и помогло им сдружиться настолько крепко, что молодые люди могли без опаски сказать друг другу абсолютно все, чем Тома и воспользовался.

— Какая разница, где кто родился, — отозвался он, — я просто-напросто следую логике. Люби ее, если любится, но жену подбирай себе по росту.

Нетрудно было догадаться, что брак с флорентийкой был Тома по душе. Сам он обладал немалыми доходами, а его друг постоянно был стеснен в средствах: содержание, которое выделил ему отец, было необычайно скудно. Выгодный брак положил бы конец его прозябанию. Вот поэтому-то Тома и ожидал с таким нетерпением прибытия флорентийского посла.

И дождался. Теперь, добравшись до казарм легкой кавалерии, которые располагались в служебных постройках замка, он поднялся к себе в комнату, которую делил с другом, рухнул на стул и задумался. По его сведениям, на свете существовала только одна сеньора Даванцатти, потому что на титул графини де Сарранс претендовала лишь одна-единственная обитательница Флоренции. Но неужели можно предположить такое безумие и счесть старую мегеру из кареты той самой невестой, которую прочат за Антуана? Если это и правда будущая невеста, Антуан расхохочется сватам в лицо и только крепче уцепится за свою худосочную Элоди!

Вспоминал он невольно и стройного изящного всадника, чей силуэт и большие черные глаза мелькнули перед ним в свете факелов, вспоминал его звонкий, удивительно живой и веселый смех, который до сих пор звучал у него в ушах. Юноша явно был из близкого окружения посла, иначе он не мог бы себе позволить так откровенно смеяться над разговором Джованетти со старой мегерой. Кто знает, возможно, это... его интимный друг? Джованетти старый холостяк, а во Франции любовь к юношам называют итальянским пороком! Кто ведает о тайных пристрастиях посла...

Углубленные размышления Тома прервал вошедший Антуан, на лице его было написано такое страдание, что Тома всерьез забеспокоился.

— Что случилось? У тебя такой вид, будто ты только что предал земле нашего Господа!

— Господа? Нет, не Господа. Но, похоже, я похоронил самую светлую свою надежду.

— Какую же? Тебя разлюбила Элоди?

— О нет! Бедный ангел! Но она только что со слезами на глазах сказала мне, что нам никогда не принадлежать друг другу. Королева объявила ее матери с присущей ей и хорошо нам известной грубостью, что требует прекратить всякие отношения между мной и Элоди, иначе она отошлет мать и дочь подальше от двора. Мадам де Ла Мотт-Фейи попыталась объяснить Ее Величеству, что нас связывает глубокое чувство, которому церковь готова дать благословение, но кубышка с деньгами резко прервала ее, добавив, что речь идет о государственных интересах. Представь себе, не больше и не меньше, как об интересах Франции! Любопытно, чем наша любовь и брак могут повредить Франции? Мы с Элоди такие незначительные персоны!

— Чтобы повредить сложный механизм достаточно песчинки! И не строй из себя святую простоту, Антуан! Ты прекрасно знаешь, что королева, опасаясь развода, постаралась заручиться поддержкой самого близкого и доверенного друга короля — то есть твоего отца, — предложив ему для тебя руку самой богатой наследницы Тосканы. Твой отец добросовестно выполнил ту часть договора, которая зависела от него, а Джованетти вернулся сегодня вечером в Фонтенбло.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, потому что видел его собственными глазами. И даже скажу когда — полчаса назад, не больше!

— И он привез с собой...

— Да, он сопровождал карету, в которой кто-то ехал. Какая-то дама, — осторожно уточнил Тома.

— Ты что же, следил за посольским домом?

— Можно сказать и так. Устав тебя ждать в «Терновом венце», где, замечу, мы должны были с тобой встретиться, я уселся ужинать за стол у окна, откуда и наблюдал за маленьким кортежем, — прибыла покрытая пылью карета, фура с багажом и Джованетти собственной персоной, который и вошел в посольский дом.

Антуану стало еще хуже, он отстегнул шпагу и повалился на кровать.

— Уже! Какой ужас! Что же мне теперь делать? Я так надеялся, что она не приедет!

— Кроме бегства, которое сделает тебя дезертиром, открытого бунта, который приведет на эшафот, я не вижу другого выхода. Только брак! В конце концов, это всего-навсего несколько неприятных минут, которые нужно преодолеть.

— Сразу видно, что ты никогда не был на моем месте! — с тоской и обидой проговорил Антуан. — А что будет с моим хрупким ангелом? Что с ней станет после такого предательства?

— Если она обнаружит здравый смысл и рассудительность, ее тоже, вполне возможно, выдадут замуж за какого-нибудь старикашку, у которого больше денег, чем способностей к деторождению. И тогда вы сможете любить друг друга, сколько вам вздумается. И все будут довольны и счастливы. Даже Ее Величество королева. Кстати, с каких это пор ты стал называть ее кубышкой с деньгами? Неужели и ты заделался подпевалой мадам де Верней?

Антуан покраснел, что случалось с ним нечасто.

— Признаюсь, что нанес ей визит... И просил ее воспользоваться своим влиянием на короля...

— И заступиться за тебя? Браво! Вот уж умный поступок, ничего не скажешь! Твоя Элоди превратила тебя в идиота, честное слово!

— Прошу тебя, выбирай, пожалуйста, выражения! Прекрасная Генриетта в самом деле обворожительная женщина, и все знают, что король очарован ей.

— Был, мой дорогой! Твои часы опаздывают, друг любезный! Король больше не любит прекрасную Генриетту. Он больше не видится с ней и не шлет ей любовных посланий. Теперь он увлечен красавицей Морэ!

Антуан пожал плечами, поднялся с постели и подошел к полке, на которой расположил свой винный погребок. Налив себе стакан вина, он сказал:

— Они расстаются не в первый раз. Их размолвкам потерян счет, но король всегда возвращается к Генриетте еще более влюбленный в нее, чем прежде.

— Я буду очень удивлен, если он вернется на этот раз.

— А я нет. И прекрасная Генриетта тоже. Она приняла меня с чарующей любезностью и даже приглашала навещать ее, сказав, что всегда будет рада принять меня.

— И у себя в постели тоже? — насмешливо осведомился Тома. — Ставлю голову об заклад, что ты пришелся ей по вкусу!

Антуан взял шляпу и подошел к двери.

— Нравится это тебе или нет, но я непременно повидаю мадам де Верней. А пока попробую справиться с напастью своими силами.

— И куда ты собрался?

— К Джованетти. Я должен поговорить с этой девушкой до того, как мы встретимся с ней в присутствии короля, потому что при Его Величестве мы с ней не сможем объясниться.

— А ты знаешь, сколько сейчас времени?

— Это не имеет ни малейшего значения. Посол должен быть готов принимать посетителей в любой час дня и ночи.

Антуан уже выходил из двери, когда Тома схватил его за рукав.

— Погоди! Я пойду с тобой! Хочу быть уверен, что ты не наделаешь всяких глупостей.

Четверть часа спустя Антуан дернул колокольчик у посольского дома, заспанный голос осведомился, что нужно господам, после чего слуга отправился доложить послу, что два королевских офицера срочно желают переговорить с Его превосходительством.

Ворота распахнулись, и всадники въехали во двор. Слуга с факелом проводил ночных гостей по темному коридору до кабинета посла, и юноши остались ждать в удобно обставленной, но безликой комнате, предназначенной для череды постоянно сменяющихся хозяев. Филиппо Джованетти появился спустя недолгое время. Он был еще в дорожном костюме и не скрывал, насколько обременителен для него этот несвоевременный визит нежданных гостей.

— Господин де Сарранс? Господин де Курси? Могу я узнать, что привело вас ко мне в столь поздний час? Я только что приехал...

— Я знаю, — подхватил Тома. — Я как раз ужинал в «Терновом венце» и видел, что вы приехали. Прежде всего примите наши искреннейшие извинения за весьма неподобающее вторжение, но мой друг хочет сообщить вам нечто крайне важное до того, как вы увидитесь с Его Величеством королем.

— Неужели ваш друг онемел и доверил вам труд говорить вместо него? — осведомился посол с ноткой высокомерного пренебрежения, которая не ускользнула от Антуана.

— О себе я буду говорить сам, — тут же заявил молодой де Сарранс с той же ноткой высокомерия. — Господин де Курси наблюдал, как вы сопровождали карету, и я поспешил с вами встретиться, чтобы побеседовать относительно персоны, прибывшей в этой карете.

— Продолжайте, — ободрил его Джованетти, в глазах которого загорелись насмешливые искорки.

— Я знаю, что по просьбе Ее Величества королевы вы приняли на себя тяготы путешествия во Флоренцию, чтобы привезти оттуда некую девушку... которая предназначается мне в жены. Но прежде, чем мы будем представлены друг другу в присутствии короля или королевы, а возможно, и их обоих, я хотел бы заранее известить вас, что меня хотят принудить к союзу, противному моему сердцу, поскольку я люблю другую девушку, которая соизволила дать обещание стать моей супругой. Мой отец не желает меня слышать... Думаю, что и король не пожелает. Но я ни за что не хотел бы ранить прилюдно нежное создание, проделавшее такой долгий путь ради того, чтобы приехать сюда. Поэтому мне кажется, что для всех нас было бы лучше, если бы отказ исходил от нее, а не от меня. Мы с ней никогда не встречались, и у меня нет никаких оснований ей понравиться...

Не привыкший к долгим речам, Антуан остановился, чтобы перевести дыхание. Итальянский посланник отвернулся, желая скрыть невольную улыбку, и несколько раз кашлянул:

— По какой причине вы решили, что в карете находится мадемуазель Даванцатти?

— Де Курси заметил ее. Кажется, она была очень недовольна и...

— Он вам ее описал?

— Нет, сударь, не сказал ни слова.

— Почему же вы не стали описывать невесту, господин де Курси? — поинтересовался посол.

— Простите, господин Джованетти, но я подумал, что в этом нет никакой необходимости, поскольку де Сарранс все равно не собирается на ней жениться. Кому нужны лишние неприятности? — добавил он неизвестно к чему относящуюся фразу. — Дама была в карете одна. И вы называли ее мадонна Даванцатти.

— Да, в самом деле, так оно и было. И вы прекрасно сделали, что доверились мне, господа. Я не замедлю сообщить о вашем посещении... и о выраженных вами чувствах донне Лоренце. Мы с ней вместе подумаем, как лучше вести себя при возникших обстоятельствах, не разгневав при этом Их Величеств. Доброй вам ночи, господа.

— Я никогда не сумею достойно отблагодарить вас, Ваше превосходительство, — произнес счастливый Антуан, низко кланяясь. — Вы вернули меня к жизни.

— Я только попробую, господа, только попробую.

Антуан, вскочив в седло, почувствовал, что беспросветный мрак рассеялся. Разумеется, отец придет в ярость, но зато он сам обретет возможность жить тихо и счастливо со своей нежной подругой, о которой так долго мечтал. И все обошлось без больших усилий. Флорентиец, похоже, очень славный человек.

И тут же он повернулся к своему спутнику, задав ему неожиданный вопрос:

— В самом деле, — спросил он, — почему ты мне ни слова не сказал, какова путешественница? Она действительно хороша собой?

— Ничего подобного! Урод уродом и невероятных размеров. Страшна, как смертный грех, и к тому же гораздо старше, чем о ней говорили. Теперь понятно, почему самое большое богатство во Флоренции, после дома Медичи, разумеется, до сих пор не нашло себе господина. Если бы Джованетти отказался тебя выслушать, я бы тебя предупредил.

— Однако это странно! Если она крестница королевы, ей не должно быть больше... Давай-ка посчитаем! Марии де Медичи сейчас не больше тридцати шести лет...

— Она могла стать крестной матерью еще в колыбельке. Ты же знаешь, в княжеских домах такое случается.

Де Курси вздохнул и заговорил с большим воодушевлением.

— Впрочем, что такое красота, как не наше умонастроение? Девушка может казаться красавицей одному и совсем не нравиться другому. Права старинная поговорка: «На вкус и цвет товарищей нет».

— Совершенно с тобой согласен, тут и спорить не о чем.

— Вот именно. Но, кстати, я бы на твоем месте не слишком радовался.

— Почему это?

— Да потому что совершенно неизвестно, захочет ли эта девица вернуться несолоно хлебавши обратно во Флоренцию со своими деньгами. Ты ведь можешь ей и понравиться. Ты совсем не дурен собой, дорогой мой!

— Не преувеличивай. Я не Аполлон, к тому же ты сам только что сказал, что «на вкус и цвет...». Но не беспокойся, я постараюсь быть как можно более неловким и неуклюжим.

Некоторое время приятели ехали молча, потом Тома снова вздохнул и подвел черту под их беседой.

— В общем, поживем — увидим. А сейчас срочно в постель! Не знаю, как ты, а я умираю, как хочу спать.


***


Между тем в посольском доме визит двух ночных гостей не прошел незамеченным, и, когда Джованетти поднялся по лестнице на второй этаж, он увидел Лоренцу, которая стояла у окна, выходящего во двор. С распущенными по плечам волосами, придерживая рукой на груди накидку из белого шелка, как придерживала широкий черный плащ, она наблюдала, как Джованетти преодолевает последние ступеньки.

— Который из них? — спросила она. — Лев или волк?

Филиппо рассмеялся. Нет сомнений, что Лоренца была дочерью Евы, праматери любопытных, и лукавить с ней он не собирался. Зато хотел выяснить, слышала ли она их разговор.

— Волк. И вы должны были сами догадаться, если слышали нашу беседу.

Она снисходительно улыбнулась.

— Я слышали имена, которые вы назвали. А что до беседы, то я не большая охотница подслушивать. К тому же я рассчитываю на вас и думаю, что вы мне все расскажете. Так чего же они хотели?

— Прежде чем ответить, я хотел бы задать вам вопрос: как он вам показался? Привлекательным, не так ли?

— Не слишком, но могло бы быть и хуже. В нем есть что-то возбуждающее тревогу, что придает ему своеобразное обаяние. Может быть, дело в шраме? И голос у него красивый. Должно быть, небезынтересно заняться приручением подобного дикаря, — продолжала она даже с некоторой долей мечтательности.

Посол мгновенно понял, что девушка не осталась равнодушной к де Саррансу, и его это, к собственному удивлению, почему-то страшно рассердило.

— Не знаю, появится ли у вас такая возможность, мадонна, — сухо ответил он и добавил с откровенной дерзостью: — Он не хочет на вас жениться.

— Так вот о чем он хотел с вами поговорить!

— И не только. Он хочет, чтобы отказ исходил от вас.

— От меня? По-моему, он повредился в рассудке.

— Возможно, так оно и есть. Дело в том, что он влюблен в другую девушку и хочет видеть ее своей женой. Однако ни король, ни его отец не одобряют его намерений.

— Но в таком случае разве не должен он подчиниться?

— Безусловно, должен, тем более что он на службе у короля, но он из породы твердолобых упрямцев, и характер у него ничуть не лучше, чем у его батюшки, маркиза Гектора. Их упрямство известно каждому. К чести Антуана, нужно сказать, что ему всегда удавалось высказать все, что он считал нужным в лицо своему отцу и при этом обойтись без оскорблений.

— Понятно, понятно. А... второй? Лев?

— Тома де Курси. Он друг Антуана еще с тех времен, когда они были пажами, его alter ego. Они оба служат в легкой кавалерии и, можно сказать, неразлучны.

— Орест и Пилад?

— Да, если хотите. Кстати, я сейчас вам сообщу одну подробность, которая вас очень позабавит. Тома, лев, тоже приложил руку к отказу своего друга от свадьбы с флорентийской дамой.

— Расскажите, расскажите, мне очень хотелось бы, чтобы меня позабавили.

— Извольте. Когда мы сегодня вечером подъехали к посольскому дому, Тома ужинал в харчевне, которая расположена по соседству. Он видел нас в окно, и недовольство донны Гонории, безусловно, привлекло его внимание. Заметил он и то, что она в карете одна, поскольку вы предпочли гарцевать в мужском костюме после того, как вышло из строя ваше дамское седло.

— И что же?

— А то, что он принял ее за вас.

— Ее? Вы хотите сказать... он решил, что его друг должен жениться на Гонории?

— Именно, именно. Согласитесь, что это забавно.

Гневные искорки, которые мерцали в темных глазах Лоренцы, засветились весельем, и она рассмеялась безудержным звонким смехом. Ей было так смешно, что говорить уже расхотелось. Даже вернувшись к себе в спальню, она продолжала смеяться. Ближайшие дни обещали ей много забавного.

Глава 3

Один только взгляд...

Королева Мария очень любила дворец в Фонтенбло, он чем-то напоминал ей родную Италию. Приматис, который построил этот дворец для Франциска I, был итальянцем, и королева знала об этом. Кроме того, ее сердце радовали великолепный парк, зеркала прудов, вольеры, лес и Сена, что текла совсем неподалеку... Здесь ей нравилось куда больше, чем в Лувре, по-средневековому мрачном, несмотря на значительные переделки, предпринятые семейством Валуа, и в особенности Екатериной де Медичи, которые продолжал и Генрих IV.

Королева до сих пор не могла забыть ужаса, который охватил ее, когда она после своего венчания в Лионе, где остался ее супруг Генрих, была доставлена в Париж и впервые обходила старый дворец, в котором ее никто не ждал, — темный, зловещий, с расшатанной мебелью, поблекшими росписями, посекшимися драпировками, едва освещенный тусклыми светильниками. Она сочла тогда, что с ней сыграли дурную шутку, и от обиды расплакалась. Недолго думая, она отправилась жить в особняк к Гонди, старинному семейству флорентийских банкиров, приехавших во Францию в свите Екатерины де Медичи. Немного придя в себя и обжившись, она взялась за дело и распорядилась начать работы по переустройству Лувра. Она была богата, знала, чего хотела, и, когда король после ратных трудов вернулся под семейный кров, он не мог не оценить свершившихся перемен — полные роскоши покои стали наконец достойной обителью королевского семейства.

После долгих лет войны Генриху IV удалось заключить мир. Долгожданный и надежный мир, и народ, благосклонность которого Его Величество вынужден был завоевывать собственной шпагой, был ему за него признателен, надеясь, что вслед за миром вернется и благосостояние. Генрих распорядился пристроить к Лувру длинную галерею, которая соединила его с дворцом Тюильри. И тогда же он построил несколько новых зданий в Фонтенбло, своем любимом поместье, где позволял себе беззаветно предаваться страсти к охоте. С тех пор царственная чета из года в год переезжала обычно на сентябрь и октябрь в Фонтенбло. Случалось, что Мария приезжала туда одна и весной...

В то утро погода радовала теплом и солнышком. В легком шелковом платье и большой шляпе из итальянской соломки с лентами из тафты королева отдавала распоряжения старшему садовнику, но тут к ней подошла одна из ее придворных дам и сообщила, что тосканский посол просит Ее Величество уделить ему несколько минут для беседы. Марию обрадовал приезд Джованетти, она распорядилась, чтобы его провели к вольеру с птицами, куда она вскоре подойдет.

— Ну, что сьер Филиппо? — закричала она, с радостью перейдя на родной итальянский и привычное во Флоренции «ты». — Ты к нам с хорошими новостями? Привез мою крестницу?

— Да, она здесь, Ваше Величество, и готова исполнить вашу королевскую волю. Однако должен сказать, что нашему счастью помогло большое несчастье.

— О чем ты?

— Если бы я приехал во Флоренцию двумя неделями позже, неизвестно, где бы я нашел вашу крестницу. Дело в том, что она собиралась замуж.

— Неужели? А сколько же ей лет?

— Только что исполнилось семнадцать. И она обворожительна.

— За кого же она собралась замуж? Я-то думала, что она еще в монастыре.

— За молодого Витторио Строцци. Его Высочество герцог помог молодым людям встретиться во время празднества у себя в саду, и они влюбились друг в друга с первого взгляда. Свадьба должна была состояться спустя неделю после моего приезда, но накануне свадьбы жених был убит. Его нашли на пороге дома, где он, прощаясь с холостяцкой жизнью, устроил для друзей праздник, с кинжалом в сердце. В записке на его груди говорилось, что такая судьба ждет каждого, кто задумает претендовать на руку донны Лоренцы.

Голубые глаза навыкате — наследие Габсбургов! — широко раскрылись.

— Виновник найден?

— Нет, Ваше Величество. И великий герцог Фердинандо отнесся в высшей степени благосклонно к возможности отправить девушку во Францию, дав ей возможность выполнить вашу волю и оказаться в безопасности.

— Матерь Божия! Моя крестница, должно быть, плачет днем и ночью!

— Донна Лоренца разумная девушка, Ваше Величество. К тому же помолвка произошла так быстро, слишком быстро, я бы сказал, что она, я полагаю, не успела еще глубоко привязаться к жениху. Но вернуться в монастырь она не захотела.

— Вот это хорошо! Думаю, она не останется в проигрыше. Я не знала молодого Строцци, но тот, кого я ей предназначила, весьма привлекателен. Стало быть, все к лучшему.

Джованетти открыл было рот, чтобы выразить сомнение в этом заключении королевы, но, подумав секунду, предпочел промолчать. Он достаточно изучил Ее Величество и знал, что она неумна, вернее, весьма ограниченна, надменна, вспыльчива, упряма, сварлива, злопамятна... Но при этом ею достаточно легко управлять, если знать, как взяться за дело. Внутренний голос подсказал ему, что не стоит сообщать Марии о ночном визите в посольский дом. Но все-таки он отважился и спросил:

— А Ваше Величество не предполагает, что молодой де Сарранс может быть влюблен? Он, как я знаю, пользуется большим успехом у женского пола.

Маленькой пухлой ручкой королева небрежно отмахнулась от предположения Джованетти.

— Стоит ли об этом думать! Еще одна особа женского пола не должна его испугать. К тому же он получит в свое распоряжение недурное состояние. Чего ему еще надо? Ты, кажется, сказал, что она хорошенькая?

Сьер Филиппо прекрасно знал, что при королеве нельзя хвалить красоту других женщин, и уже сожалел, что назвал Лоренцу обворожительной. Это слово вырвалось у него непроизвольно, и впредь он решил высказывать свое мнение с большей осторожностью.

— Так оно и есть, Ваше Величество, — весьма сдержанно подтвердил он. — Королева будет довольна своей крестницей.

— А-а... король?

Джованетти прекрасно понял, что имела в виду королева, но предпочел изобразить наивную неискушенность.

— И король тоже, я думаю, — сказал он, словно не ведал, каковы аппетиты беарнца.

На самом деле, он и сам задавал себе тот же вопрос, но не решался на него ответить. Да и зачем? Каждому дню — своя забота. Если Генрих удостоит юную флорентийку страстного взора, пусть молодой де Сарранс сам решает, что ему делать. Он выполнил данное ему поручение, и остальное его не касается. Сьер Филиппо вновь вернулся к официальному тону.

— Могу я осведомиться у Ее Величества, на какой день и час будет назначено представление донны Лоренцы... и ее тети? — добавил он поспешно.

— Тети? Что еще за тетя?

— Донна Гонория Даванцатти, сестра отца донны Лоренцы. Она не хороша собой и не любезна, но она единственная родственница вашей крестницы и сочла необходимым сопровождать ее, дабы были соблюдены все приличия. Я не мог отказать ей и привез с собой. Она также без конца повторяла, что жаждет увидеть принцессу, которая носит теперь корону королевы Франции и которой она так восхищалась в юности. Она жаждет выразить вам свою преданность.

— Донна Гонория... Что-то не припоминаю... Ах, да, вспомнила! Она страшна, как смертный грех!

— Осмелюсь сказать, как все смертные грехи вместе взятые. И характер у нее с годами ничуть не смягчился. К моему величайшему сожалению, она настоящий дракон. Думаю, куда свирепее любой испанской дуэньи.

— И при этом она нам предана? — осведомилась Мария с едва заметной улыбкой.

— О своей преданности вам она напомнила мне сотню раз, не меньше.

— Ты хорошо сделал, что взял ее с собой. Ее присмотр за моей крестницей принесет ей только благо. А после свадьбы супруг распорядится ее судьбой по своему желанию. Что касается представления донны Лоренцы, то ты знаешь, что мы даем аудиенцию в конце дня после нашей прогулки и перед ужином. В это время и приходите. А теперь я хочу остаться одна. Но я довольна тобой, сьер Филиппо.

После таких слов полагалось только отвесить поклон и удалиться.


***


Овальная гостиная, располагавшаяся неподалеку от покоев королевы, благодаря отсутствию углов и чудесным гобеленам — Мария де Медичи обожала гобелены и вешала их повсюду — была, пожалуй, самой приятной комнатой во дворце. Кроме тех дней, когда устраивались балы, Их Королевские Величества удостаивали в ней аудиенции тех, кого хотели принять не так торжественно и официально, как в тронном зале. После ужина король и королева тоже обычно возвращались в овальную гостиную и играли там в карты. Золото тогда здесь текло рекой.

Сердце Лоренцы затрепетало, когда она, опираясь на руку посла, вошла в овальную гостиную через позолоченные двери с яркой росписью. Наряды присутствующих в гостиной сверкали еще ярче. Она слышала смех и обрывки разговоров, перед глазами у нее мелькал пестрый калейдоскоп, в котором она не могла различить ни отдельных людей, ни лица, наверное, все-таки от волнения, и видела перед собой одну королеву, которая показалась ей совсем непохожей на ту Марию, какую запомнили ее детские глаза... Намного ниже ростом, — но ведь сама Лоренца очень выросла с той поры! — королева в голубом парчовом платье, расшитом жемчугом, выглядела необыкновенно величественно, но при этом была некрасива и непривлекательна. Светлые завитые волосы были уложены высоко надо лбом, на ее очень бледном лице — тяжелый подбородок, голубые глаза навыкате и упрямый рот с тонкими губами. Природа отказала ей не только в изяществе, но и в доброте. Нелегко испытывать привязанность к высокомерному монументу. Мысль о том, что отныне ее судьба в руках этой недоброй и неумной женщины, заставила Лоренцу вздрогнуть. Между тем дворецкий громко провозгласил ее имя, и она медленно двинулась между двух рядов придворных, мгновенно замолчавших и с любопытством уставившихся на вновь прибывшую гостью. От Джованетти не укрылся ее испуг.

— Вы дрожите? — прошептал он, едва шевеля губами. — Вам страшно?

— Да... Нет! Сама не знаю.

— Я вас поддержу, не бойтесь. Пора.

Накануне Джованетти объяснил Лоренце, как она должна себя вести. И вот она низко присела в реверансе и благословила про себя руку, которая поддержала ее и помогла подняться. Теперь ей предстояло упасть перед Ее Величеством ниц и поцеловать подол ее платья. В тишине, нарушаемой лишь едва слышным шепотом, Лоренца медленно двигалась вперед, чувствуя себя, будто в кошмарном сне. Сьер Филиппо отпустил ее, и она уже приложилась губами к тяжелому подолу с жемчужинами, когда вдруг услышала громкий веселый голос, говорящий с заметным акцентом:

— Черт меня побери! Это, я думаю, ваша крестница, милочка! Да она прехорошенькая! Как замечательно, что вы настояли на том, чтобы ее привезли сюда! С вашего позволения, я ее поцелую! По чести сказать, я вижу, что нам повезло!

Сильные руки подняли Лоренцу, и ее лицо оказалось в непосредственной близости от мужского бородатого лица, она почувствовала прикосновение бороды и запах чеснока. Король!

Он отстранил ее от себя, чтобы рассмотреть получше, и пришел в такой откровенный восторг, что узкие губы его супруги превратились в ниточку, а дамы вокруг Лоренцы зашептались, загораживаясь веерами, которые в такой прохладный вечер и нужны-то не были, ну, разве только для того, чтобы отгонять нежелательные запахи. Не было сомнения, что дамы ворковали между собой, интересуясь, не означает ли появление на сцене этой ослепительной красавицы окончательную отставку мадам де Верней. Королева, должно быть, подумала то же самое, потому что после нескольких приветственных слов, произнесенных холодно и без тени улыбки, она так же холодно и жестко проговорила:

— Да, сир, это моя крестница. Она приехала сюда по моему приглашению для того, чтобы вступить в брак. Путешествие было долгим, и я думаю, ей не терпится увидеть того, кого я предназначила ей в супруги.

— Конечно, милочка, конечно! Вы, как всегда, правы! Антуан де Сарранс! Иди-ка сюда и полюбуйся чудесным подарком, который посылает тебе Господь Бог!

— Сир! — тут же возвысила голос рассерженная Мария. — Извольте уважать правила и обычаи. Мы здесь не в доме какого-нибудь нищеброда!

— А вы не будьте столь высокомерны и не пренебрегайте нищебродами! Они такие же Божьи дети, как вы и я. Эй, Сарранс!

Антуан, стоявший рядом с Тома в нескольких шагах от короля, попытался стряхнуть с себя волшебные чары, которые сковали его, как только в зал вошла юная флорентийка. До ее прихода он любовался своей Элоди, которая, опустив глаза, скромно стояла в стайке фрейлин королевы. Тома энергично ткнул приятеля локтем в бок, прошептав восторженное ругательство, чтобы вернуть его на землю. Антуан очнулся и испытал такое потрясение, какого в жизни еще не испытывал. Ослепительная красавица, которую посол вел к королеве, могла прибыть только из царства мечты. Без единого драгоценного украшения, в строгом платье из золотистой парчи с белой атласной вставкой по флорентийской моде, без уродливых испанских фижм, делающих массивной самую стройную фигуру... Ничто не украшало лилейную шею, тонкие запястья... Только на высоком лбу сияла большая каплевидная жемчужина, а тонкая золотая цепочка, которая ее поддерживала, терялась среди блестящих золотых волос, заплетенных в тугие толстые косы и уложенные короной. Глаза красавицы были опущены, тени от бахромы длинных темных ресниц легли на бледные, с едва заметным румянцем, щеки.

Голос короля и новый толчок Тома, который бормотал что-то невнятное про несправедливость судьбы, пробудили Антуана, и он наконец откликнулся:

— К вашим услугам, сир!

Девушка повернула к нему лицо, и он увидел улыбку в темных миндалевидных глазах, самых прекрасных, какие только бывают на свете... Но Антуана опередили. Ближе к королю стоял его отец, он преградил сыну дорогу и встал перед королем на одно колено:

— Сир, — произнес маркиз де Сарранс-старший громким голосом, — я молю Ваше Величество быть милосердным к моему сыну!

— Милосердным? А разве он нуждается в моем милосердии?

— Мадемуазель необыкновенно хороша собой, но сердце моего сына уже занято, и с его стороны было бы бесчестно принять руку столь прекрасной дамы, приехавшей из таких дальних краев. Простите его, сир! И вы тоже, мадемуазель, — обратился он к Лоренце, вспыхнувшей от гнева.

Король тоже негодующе нахмурил брови.

— Мне, кажется, вы что-то говорили мне об этом... Но я, слыша теперь ваши слова, очень недоволен.

Маркиз поднялся на ноги и обратился к королю:

— Желая смягчить обиду, нанесенную донне Лоренце... и Ее Величеству королеве, я прошу ее руки для меня самого!

— Отец! — протестующее воскликнул Антуан, не решившись ничего добавить к этому восклицанию.

Элоди стояла в нескольких шагах от него, позади Марии де Медичи, и еще несколько минут назад он влюбленно взирал на нее... Но это было в прошлой жизни!

А Гектор де Сарранс тем временем продолжал, готовый на все ради красавицы, которая воспламенила ему кровь.

— Я вдовец, как известно Вашим Величествам, нахожусь в добром здравии и в таком же, как ваш, сир, не в обиду вам будет сказано, возрасте, — я способен еще удовлетворить невинную девушку и обрести счастливые плоды своих усилий. Так пусть мой сын женится на той, кого любит, и все будут счастливы.

— Только не я! Я не согласна!

Отказ Лоренцы прозвучал необыкновенно громко и отчетливо, вызвав неодобрительный шепот придворных. Но что ей было до их перешептываний? Скандал ее ничуть не пугал. После того, что ей поведал Джованетти, она решила во что бы то ни стало завоевать сердце того, о ком слышала столько похвальных слов. Она хотела этого, она уже об этом мечтала. А вот делить постель со стариком — ни за что! В следующую секунду она преклонила колени перед застывшей от изумления королевской четой.

— С позволения Ваших Королевских Величеств я прощаюсь и возвращаюсь во Флоренцию! Мессир Джованетти, — обратилась она к послу, поднимаясь с колен, — не будете ли вы столь любезны, чтобы проводить меня?

Посол, не зная, как ему себя вести, все-таки сделал шаг по направлению к Лоренце, но тут вмешалась королева с присущей ей прямотой и грубостью:

— Я запрещаю вам делать это, сьер Филиппо! Союз с семейством де Сарранс готовился по моему желанию, и я не вижу причин, по которым он бы не состоялся. Пусть моя крестница выходит замуж за отца, это не имеет ни малейшего значения. Свадьба состоится, как только мы вернемся в Париж. А в ожидании свадьбы моя дорогая крестница поживет здесь вместе с моими придворными дамами. Надеюсь, сир, мы с вами одного мнения? — обратилась она к своему супругу, сверля его взглядом, что обычно страшно раздражало короля, но на этот раз он кивнул, одарив Лоренцу благожелательной улыбкой. Он успел позабыть о несогласии Лоренцы, увлекшись созерцанием девушки, и не трудно было себе представить, что он при этом думал. Выйдя замуж за Антуана, прелестное дитя окажется вне досягаемости, а соединившись со старичком Гектором, оно станет гораздо доступнее и сможет наполнить жизнью его сердце, которое опустело с тех пор, как он отдалился от мадам де Верней...

Мария де Медичи хоть никогда не блистала умом, но не была и блаженной дурочкой, ее ревность всегда была начеку, и она мгновенно поняла, какая ей грозит опасность.

— Сьер Филиппо, — ласково обратилась она к послу, — утром вы мне сказали, что донна Гонория Даванцатти сопровождает свою племянницу?

— Сопровождает, Ваше Величество, но мне показалось, что королева...

— Очень ей рада! Мы не нуждались в ее присутствии при нашей первой встрече, но она нам будет необходима, как только наша крестница поселится во дворце. Отправьте за ней немедленно. Их багаж можно доставить завтра. Вы можете удалиться, любезная крестница. Мадам де Гершевиль, — повернулась она к своей главной фрейлине, — извольте проводить донну Лоренцу в наши апартаменты и постарайтесь найти для нее уголок, где она будет спать. Здесь мы немного стеснены, но... Что у вас еще?

Вопрос был обращен к Лоренце, которая, забыв о гордости, опустилась перед королевой на колени.

— Я прошу прощения у Ее Величества и молю королеву дать мне разрешение вернуться во Флоренцию. Я согласилась на брак, предложенный Их герцогскими Высочествами только потому, что надеялась найти замену моему погибшему жениху, которого любила. Но поскольку теперь речь идет о совершенно другом человеке, я прошу разрешения уехать. Во Флоренции я вернусь в монастырь Мурати.

— Не досаждайте мне своими неуместными просьбами, милая! Я повторяю вам, хоть не люблю говорить одно и то же: вы останетесь здесь и выйдете замуж за маркиза. Если же нет, то мы увидим вас не в монастыре, а в Бастилии, как непокорную мятежницу, какой вы и станете в этом случае. Уведите ее, Гершевиль! Аудиенция затянулась!

Фрейлина ласково взяла Лоренцу за руку, чтобы помочь ей подняться.

— Пойдемте, — проговорила она. — Не стоит противоречить Ее Величеству.

Больше мадам де Гершевиль не сказала ни слова, но несчастная девушка прочитала в светлых глазах этой немолодой приятной женщины понимание и сочувствие и позволила себя увести, потому что в этот день ничего иного она сделать уже не могла. Побежденная, но не смирившаяся Лоренца покинула Овальную гостиную, а Гектор де Сарранс с невероятным самодовольством принялся отвечать на поздравления придворных, вызывая их раздражение и неприязнь.

— Поглядите-ка на него, — сказал Жуанвиль, младший брат герцога де Гиза, Беллегарду. — Ну просто павлин, распустивший хвост.

— Хотя его перышки сильно пооблезли. Но ему есть чему радоваться: получить ослепительную красавицу и огромное состояние! Мне очень интересно, что думает на этот счет его сын. Судя по выражению его лица, он не в восторге от подобного развития событий. А должен был бы сиять от счастья. Он только что мне признался, что любит малышку де Ла Мотт-Фейи и хочет на ней жениться.

— Да, но тогда он еще не видел прекрасной Лоренцы! Юница, которую вы назвали, очень мила, но ей никогда не сравниться с великолепной флорентийкой. И, как мне кажется, бедняга стал жертвой непредвиденного удара судьбы — влюбился с первого взгляда. Что ж, такое случается...

— Будь я на месте маркиза Гектора, я бы так не чванился, он, видно, позабыл, что рядом с Капитолием находится и Тарпейская скала. Я даю ему не больше двух месяцев на то, чтобы у него выросли рога.

— Благодаря сыну?

— О нет! Если судить по лицу Антуана, он скорее способен на отцеубийство. Благодаря королю,

мой дорогой. Наш вечно юный кавалер смотрел на крошку, как кот на сметану. Разве только усы не облизывал.

Принц де Жуанвиль был не единственный, кто обратил внимание на выражение лица Генриха. Антуан, попавшийся в собственную ловушку, разумеется, не видел ничего, зато де Курси не пропустил ни единой мелочи. Пока де Сарранс-старший оповещал короля о своем намерении вступить в брак, Тома, воспользовавшись всеобщим оцепенением, поспешил увести своего друга подальше, чтобы тот нечаянно вырвавшимся словом или жестом не совершил чего-то неподобающего.

Как только прекрасная флорентийка появилась на пороге, де Курси почувствовал: быть беде. Он слишком хорошо знал своего друга, его пылкое и страстное сердце и не мог себе представить, что Антуан равнодушно и холодно отстранит от себя столь великолепно цветущую юность. Тома никак не мог понять влюбленности Антуана в маленькую де Ла Мотт и его упорного желания именно ее видеть своей женой. Никто не спорил, юная Элоди была очаровательна, но как холодная куколка, как статуэтка. По мнению Тома, этому хрупкому изваянию явно не хватало небольшой доли жирка. Антуан обычно предпочитал цветы более жизнеспособные и яркие. Де Курси плохо представлял себе жизнь Антуана с хорошенькой безделушкой, которая в скором времени окончательно высохнет. С появлением Лоренцы все в один миг переменилось, и Тома сразу различил темные грозовые тучи, которые стали сгущаться на горизонте, предвещая множество осложнений.

Отойдя в сторону, Антуан поднял на друга потерянный взгляд:

— Скажи мне, я, может быть, сплю? Скажи, что я сейчас проснусь от этого кошмара, или я сойду с ума!

— Нет, мой дорогой, от этого кошмара ты не проснешься. Скорее всего, это обворожительное создание в ближайшем будущем станет твоей мачехой.

Глаза молодого человека вспыхнули огнем.

— Как ты смеешь это говорить! Разве ты не понимаешь, что со мной произошло нечто ужасное!

— Ты думаешь, я ничего не заметил? Она ведь понравилась тебе?

— Понравилась? Это жалкое слово совсем неуместно, когда молния зажгла пожар. Разве мог я себе представить, что она так хороша собой? Особенно после твоего насмешливого рассказа. Но где были твои глаза, — о, Господи! — когда ты наблюдал за приездом Джованетти? Перезрелая девица, страшная, как семь смертных грехов. И я тебе, как последний дурак, поверил! Ты что, слишком много выпил тогда?

Если и был у де Курси запас терпения, то очень небольшой, это качество никогда не было его главной добродетелью. Он, как тисками, сжал рукой запястье Антуана.

— Замолчи! Я тебе рассказал только о той, кого видел в карете. Мегера сердилась и ругалась, а я вдруг услышал звонкий смех молоденького всадника, он был рядом с послом и показался мне настолько красивым, что я даже заинтересовался, уж не питает ли сьер Филиппо слабость к красивым юношам. Какой же я был идиот! Наверняка это была флорентийка, переодетая в мужское платье. Да ты прав, все это неимоверно глупо.

Антуан не успел ответить, к ним подошел маркиз де Сарранс и похлопал сына по плечу.

— Ну-с, ваша милость де Сарранс-младший, теперь, я полагаю, вы счастливы? Я избавил вас от брака, который был вам так неприятен, и мы будем богаты. Теперь вы можете жениться на вашей Элоди, даже если она не принесет вам ни лиара. Я дам вам свое благословение. Не стану медлить и попрошу ее руки, чтобы нас обвенчали в один и тот же день. Чудесная мысль, не правда ли?

Тома видел, как побледнел Антуан, и уже задержал дыхание, ожидая неведомо чего, но его друг сумел совладать с собой и ответил:

— Нас никто не торопит, отец. Не стоит спешить. Я боюсь, что и вы несколько опередили события, поддавшись вашему желанию... мне помочь... Девушка на добрых тридцать лет вас моложе, и...

Маркиз в ответ только рассмеялся, глаза его сощурились, и Тома с неприятным холодком в груди понял, что отец прекрасно понимает смятение сына и наслаждается им со сладострастием демона.

— И что из того? Пойдите и спросите короля, пугают ли его нежные юницы? Меня — нисколько, и я вскоре дам этому подтверждение, увеличив наше семейство. Телесная юность, я думаю, принесет добрые плоды.

Тома бросился в бой, желая поддержать друга. Он тоже рассмеялся, притворяясь, что сказанное его очень развеселило.

— Ничего другого не остается, как поверить вам, маркиз. Но будьте настороже, сударь! Боюсь, как бы король не захотел разделить с вами праздник. Ни для кого не секрет, что красота вашей будущей супруги тронула его сердце. Он смотрел на нее с такой нежностью... К тому же, говорят, что сейчас король совершенно свободен.

Гектор не только не поддержал шутливого тона Тома, напротив, он ощерился и злобно процедил:

— Вот уж чего я ему не советую. Будьте уверены, мой мальчик, что я сумею сохранить то, что мне принадлежит.

— Пока еще не принадлежит, — пробормотал с отчаянием Антуан. — Разве вы забыли, что донна Лоренца вам отказала и заявила, что собирается уехать во Флоренцию.

— Не беспокойтесь, очень скоро она изменит свое мнение! Об этом позаботится королева. Так что вы, сын мой, спокойно наслаждайтесь своим счастьем. И не беспокойтесь, я его вам обеспечу.

В последних словах маркиза де Сарранса прозвучала скрытая угроза, он повернулся на каблуках и отошел, насвистывая охотничью песенку. Молодые люди молча смотрели ему вслед. Они оба поняли, что, попросив руку Лоренцы, этот немолодой уже человек повиновался не столько желанию поправить финансовое положение семьи и получить царское приданое, сколько очень понятному, но бесконечно более примитивному животному зову: матерый самец пожелал завладеть самой красивой женской особью в стаде. Богатую или бедную, он жаждет Лоренцу для собственного ложа и ни перед чем не остановится, чтобы завладеть ею. Чудесная красота юной девушки разожгла в нем страсть без любви, которая в его возрасте может оказаться опасной и грозной.

— Что ты собираешься делать? — с беспокойством спросил Тома друга.

— А что я могу? Ну, разве что проткнуть себя клинком, чтобы не убить отца.

— Перестань! Ты не можешь думать о таком!

— Могу! Клянусь тебе, что могу! И мне кажется, что я схожу с ума. Прости, но мне нужно выйти на свежий воздух. Я задыхаюсь.

Секунду спустя его уже не было в Овальной гостиной — ни на кого не глядя, нечаянно толкнув одного или двух молодых людей, когда пробирался сквозь толпу придворных, Антуан исчез. Будь обиженные более воинственного нрава, не избежать бы ему двух дуэлей. Но могучее телосложение Антуана и его репутация бретера заранее умеряли желание вступить с ним в драку.

Тома понял, что друг сейчас не способен внимать доводам рассудка и проводил его сочувственным взглядом. Он и сам бы не отказался пойти подышать свежим воздухом в парк, а не оставаться в душном помещении, наполненном разнообразными запахами духов, которыми старались замаскировать другие, менее приятные ароматы. Но вот потянуло еще и едой: как видно, вот-вот должен был начаться королевский ужин. Однако запах пищи не пробудил у Тома аппетита, хотя его отсутствием он никогда не страдал. Но сейчас его затошнило, и он все же решил пройтись по парку. Расстояние между садом Дианы и садом Прудов, партером и большим парком[7] было достаточно велико, поэтому Антуан не мог обвинить друга в том, что тот его преследует.

Тома направился к лестнице, как вдруг услышал женский голос, который окликал его:

— Месье де Курси! Месье де Курси!.. Одно только слово, прошу вас!

Придерживая двумя руками нескладную юбку с фижмами по уродливой испанской моде, юная Элоди торопилась к Тома. Лицо ее раскраснелось, она была вне себя от волнения, и не удержи ее Тома, она влетела бы прямо в стену.

— Где... где... Антуан? Я хотела сказать... месье де Сарранс?

— Понятия не имею, мадемуазель, — совершенно искренне ответил Тома. — А вы, я вижу, очень взволнованы.

— И есть причина! Я так... так счастлива!

— Неужели до такой степени? Тогда не спешите так, успокойтесь.

— Не могу! У меня нет времени. Я должна увидеть его... сказать ему...

— Господи, Боже мой! Что же вы хотите ему сообщить?

— Маркиз де Сарранс, его отец, только что попросил моей руки у моей матери. Мы с Антуаном поженимся! И нам не нужно будет беспокоиться о будущем, потому что сам он женится на богатой флорентийке! Замечательно, не правда ли?

Голубые глазки девушки сияли радостью, и, когда она начала говорить, у Тома от сочувствия к ней сжалось сердце, — ее счастье могло разбиться, не дожив до рассвета, но ее последние слова умерили сострадание: разве думают о деньгах, когда исполняется мечта, которая казалась недостижимой?

— Примите мои поздравления и пожелания всяческого благополучия, мадемуазель! А что касается де Сарранса, могу вам только сказать, что... господин Главный увел его куда-то, взяв под руку, так как собирался сообщить ему нечто очень важное, — солгал Тома, желая обеспечить Антуану покой хотя бы на этот вечер. Ведь его друг очень в нем нуждался, чтобы хотя бы сообразить, на каком он находится свете. — Думаю, что ему уже сообщили вашу новость и...

— Как ее могли сообщить, когда все произошло всего десять минут назад?

— А вы разве не знаете, что главный конюший всегда в курсе всех новостей? Они доходят до него гораздо раньше, чем сами заинтересованные лица? Но он собирался сообщить Антуану нечто другое и очень, очень важное.

— Что может быть важнее нашей свадьбы? Или вы считаете это событие незначительным?

«Уж и обиделась, — отметил со вздохом Тома. — Как же ослепила Антуана влюбленность, если он не заметил, что она не только сухая, но и пустенькая!»

— Ничего важнее и быть не может, — примирительно проговорил он вслух. — Как вы знаете, мы живем с Антуаном в одной комнате, я дождусь его, и как только он придет, буду иметь удовольствие сообщить ему, что вы его искали. Нет сомнения, что он появится у вас, едва дождавшись рассвета! А этот вечер, я думаю, вам лучше всего провести возле королевы. Она будет очень рада поздравить вас с вашей свадьбой.

— Вы так считаете?

— Уверен, — подтвердил Тома с широчайшей улыбкой. — Не будете же вы блуждать всю ночь по дворцу и городу! Это было бы неприлично. Что скажет об этом Ее Величество?

Ни для кого не было секретом, что Мария де Медичи относилась к своим фрейлинам, как к мебели, но все также знали, что если ей пришло в голову позвать какую-нибудь даму, то той лучше было бы оказаться на месте.

— Без сомнения, вы правы, месье де Курси. Пожалуй, вернусь на свое место. Примите мою благодарность.

— Мои наилучшие пожелания!

Они раскланялись и разошлись каждый в свою сторону: Элоди отправилась в просторную переднюю, где обычно накрывали ужин для короля с королевой, а Тома спустился вниз по лестнице и стал расспрашивать об Антуане швейцарцев, которые ее охраняли. Ему непременно нужно было его отыскать и предупредить о свалившемся на его голову «счастье», чтобы он успел приготовиться к свиданию и не наделал глупостей. По счастью, оказалось, что Антуан отправился в сад Дианы, который находился неподалеку и куда выходили окна покоев королевы.

Там он и сидел на каменной скамье возле статуи нимфы, уперев локти в колени, положив подбородок на сомкнутые ладони и не сводя глаз со слабо освещенных окон. Он подстерегал тень, чудесный силуэт, но ни один из мелькавших там не походил на ту, что так внезапно вырвала его сердце из хорошеньких ручек Элоди. Он не мог забыть волшебного взгляда. Единственного, которым они обменялись, но сколько в нем таилось обещаний! Шаловливое лукавство в темных глазах Лоренцы вдруг сменилось сиянием радости. В этот сладостный миг они доверились друг другу с той же неоспоримостью, как если бы бросились друг другу в объятия. Но едва только протянулась между ними нить, как ее тут же оборвали нелепые обстоятельства и мечта уступила место уродливой, издевательской действительности: возлюбленная будет его мачехой! Воистину, если бы он не умирал от горя, он бы умер со смеху.

Антуан заметил, что у него текут слезы, когда их промокнул чужой платок.

— Ты истерзал себе сердце, — сказал Тома шепотом. — И боюсь, тут не обошлось без моей вины. Если бы я не рассказал тебе о приезде кареты с уродом-тетушкой, ты бы повел себя по-другому.

— Не преувеличивай! Я был уверен, что, кроме руки Элоди, мне ничего на свете не нужно. Тебе не в чем себя упрекнуть. Упрекать я могу только самого себя.

— Спасибо на добром слове, но от этого не легче ни тебе, ни мне. Я хочу, чтобы ты все-таки опустился на землю, поэтому, слушай: твой отец попросил для тебя руки вышеозначенной Элоди, и она вместе с ее матушкой пребывают в несказанной радости.

— Как? И ее мать тоже? Она, я понимаю, но ее мать...

— А я не понимаю, почему тебя это удивляет. Теперь ты окутан золотым ореолом приданого, которое скоро получит твой отец. Из полуголодного претендента ты стал завидным женихом.

— Но сам-то я больше не хочу жениться. Двойное венчание, которое так радует сердце моего отца, внушает мне ужас. У меня остается только один путь спасения: уехать как можно дальше!

— Ты намерен дезертировать? Ты? Но ты же солдат!

— Я намерен переменить только род войск. Меня устроит любой пограничный форт. Но как можно дальше отсюда.

— Король принес нам мир, мой дорогой. Нигде больше не воюют. И значит, ты умрешь с тоски в захолустье.

— От тоски или от разбитого сердца... Но я надеюсь, что, рано или поздно, мы снова будем воевать...

Не сводя глаз от освещенных окон, Антуан поднялся со скамьи.

— Я нелепейшим образом собственными руками лишил себя посланного мне шанса на счастье. Мне и расплачиваться за это. Завтра я попрошу аудиенции у короля.

Когда Антуан де Сарранс говорил таким тоном, его друг знал, что тот не собирается обсуждать принятое решение. Да и решение это было правильным. В двухстах, а то и в трехстах лье отсюда он будет избавлен от нежелательных встреч, а значит, и от душевных терзаний.

— Тебе виднее, — согласился Тома. — И возможно, ты прав. Времени у тебя мало, и действовать нужно без промедлений. А до этого необходимо выспаться. Завтра у тебя будет немало треволнений, и хорошо бы избежать объяснений... несвоевременных.

— Неужели ты думаешь, что я способен уснуть?

— Если хочешь наслаждаться снами, не вижу другого способа.

— А ты? Ты не идешь со мной?

— Приду немного позже... Хочу еще кое-что выяснить. Потом тебе расскажу.

Тома не мог объяснить толковее, почему решил остаться в парке. Ведь он сам задумал поговорить с королем, избавив друга от возможного монаршего гнева. При всем благодушии Генриха он мог не одобрить непостоянство, которое, как эпидемия, обрушилось на семейство де Саррансов.

Антуан, бросив последний взгляд на освещенные окна покоев королевы, медленно побрел в сторону казарм, а Тома отправился на поиски государя.

И нашел его без труда. Вечер на этот раз был посвящен карточным играм, которые Генрих обожал, даже если проигрывал значительные суммы, за что на него страшно гневался министр де Сюлли. Тома подошел к государю как раз во время игры. На удивление, Генрих выигрывал и находился поэтому в великолепном расположении духа. Тома поднял глаза к раззолоченному потолку, благодаря небо за удачу, и приготовился к долгому ожиданию. Но долго ждать не пришлось. Партия вскоре подошла к концу. Король встал и собрал свой выигрыш.

— Продолжайте без меня, господа! У меня есть еще дела...

Все остались сидеть на своих местах, а король неспешно направился к дверям, обмениваясь по доброй своей привычке благожелательным словечком то с одним, то с другим своим приближенным. Тома, увидев, как король двигается по залу, поторопился выйти первым, чтобы дождаться его в прихожей.

— Сир! Могу я попросить вас уделить мне минутку для разговора? Если не теперь, то непременно до завтрашнего утра?

Удивленный король приподнял мохнатую бровь.

— Де Курси? В такой поздний час? Идемте, вы проводите меня и расскажете, что вас мучает. Но говорите быстро и без околичностей.

— Благодарю вас, сир. Завтра утром Антуан де Сарранс...

— Де Саррансы? Опять они? Не много ли их на один-то вечер?

— Конечно, много, и я прошу за это прощения, сир, но бывают непредвиденные обстоятельства. Так вот: завтра Антуан придет просить Ваше Величество отправить его в пограничный полк... Как можно дальше от Парижа!

— Он что, с ума сошел? Именно в тот миг, когда отец устроил его судьбу и он может жениться на своей возлюбленной?

— В это трудно поверить, сир, но именно этого брака он теперь больше всего не хочет. Как только он увидел крестницу королевы, он...

— Можете не продолжать, я все понял! Мадемуазель де Ла Мотт-Фейи не выдержала сравнения.

— А месье де Сарранс-младший не может выдержать мысли, что донна Лоренца станет его мачехой. И он ничего другого не просит, как служить королю... но как можно дальше отсюда! Добавлю только, что маркиз уже попросил руки мадемуазель Элоди для своего сына.

— Старый потаскун не терял времени даром! И я его понимаю: нужно быть каменным, чтобы не затащить к себе в постель это чудо красоты, к тому же вместе с таким состоянием! К несчастью, я не могу помешать ему жениться. Для Гектора де Сарранса мой запрет был бы оскорблением, которого он не заслужил. На его месте я вел бы себя точно так же.

— В таком случае, Ваше Величество, помогите сыну! Пусть он будет как можно дальше от здешних мест, когда этот брак свершится.

В голосе молодого человека звучала неподдельная скорбь, и веселые искорки, что мерцали в глазах короля, погасли.

— Бедный мальчик! А если представить себе, что его тещей станет мадам де Ла Мотт-Фейи! Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

— Позвольте мне просить Ваше Величество оставить в тайне мое вмешательство.

Услышав новую просьбу, король рассмеялся:

— Я бы очень хотел получить вас в услужение для себя лично, мой дорогой! Вы прекрасный друг!

И король отправился дальше, а Тома зашагал в сторону казарм, не слишком успокоенный, но чувствуя, что свалил со своих плеч немалую тяжесть.


***


Антуан, следя за мельканием теней в окнах покоев Марии де Медичи, не знал, что суетятся там фрейлины и камеристки, а Лоренца всего лишь миновала королевские покои. Мадам де Гершевиль прекрасно знала, что найти место для прекрасной флорентийки не так-то легко, но когда Ее Величество отдавала приказ, вступать в объяснения не полагалось. Можно было только повиноваться...

Или делать вид, что повинуешься.

Дело в том, что дворец Фонтенбло был тесноват для множества самых различных вещей, без которых не могла обойтись Мария де Медичи. Каждый год, отправляясь в летнюю резиденцию, она приказывала доставить ей на баржах по Сене бесчисленное количество сундуков с нарядами и «необходимыми» мелочами, табуреты и скамеечки, все святыни из ее молельни, любимые гобелены и ковры, матрасы для камеристок и служанок, и множество другого скарба, без которого она не мыслила себе жизни. Если все это изобилие прекрасно размещалось в необъятных покоях старинного Лувра, то «в деревне», куда переезжал весь двор, о таком просторе приходилось только мечтать. К тому же, когда королева приглашала к себе своих подруг — герцогиню де Гиз, принцессу Конти или мадам де Монпансье, она настоятельно просила их привозить с собой все, что им необходимо.

В конечном счете, как бы старательно ни искали в королевских покоях свободного места, найти его было невозможно, разве если только загородить проход... Мадам де Гершевиль знала об этом лучше остальных, но говорить об этом с королевой было бы неосторожно. Для очистки совести фрейлина поручила отыскать свободное пространство Катрин Форцони, любимой горничной королевы, и, оставив Лоренцу на ее попечение, вернулась в Овальную гостиную.

Когда мадам де Гершевиль в нее входила, Филиппе Джованетти из нее выходил, и она попросила его немного задержаться: у нее не было сомнений, что его подопечной придется вернуться в город вместе с ним. И в самом деле, не прошло и нескольких минут, как она подвела к нему Лоренцу, избавленную хотя бы от тяготы постоянного пребывания на глазах у королевы.

— Ее Величество возвращает вам свою крестницу, господин посол. Королева вспомнила, что мы возвращаемся в Париж через два дня, и устройство нашей гостьи доставило бы ей слишком много хлопот. Мы же не можем уложить ее спать на лестничной площадке или под лестницей! Вы привезете нам ее... на будущей неделе, — и фрейлина очень по-доброму улыбнулась Лоренце.

— Счастлив исполнить ваше распоряжение, мадам. Предыдущее решение показалось мне слишком поспешным и немного меня обеспокоило. Я опасался, что чувство растерянности в чужом месте, неизбежное после долгого путешествия, только усугубится в подобных обстоятельствах. Донна Лоренца нуждается в отдыхе, чтобы прийти в себя...

— И не только после долгого путешествия! — со вздохом добавила фрейлина, понизив голос. — Бедная девочка! — проговорила она, погладив по щеке Лоренцу, которая стояла с отсутствующим видом, неподвижная, как статуя, не проронив больше ни слова после своих речей на аудиенции. — Разве она не вправе рассчитывать на совсем иную судьбу?

— Совершенно с вами согласен, мадам, — подхватил посол. — Я намерен завтра же попросить аудиенции у короля и...

— Не рассчитывайте чего-то добиться. Де Сарранс — давний боевой товарищ короля, его наперсник и к тому же земляк, они оба из Беарна. Король никогда не нанесет ему такого оскорбления. Поверьте, я тоже в отчаянии. Лоренца и молодой Антуан были бы такой восхитительной парой!

Только усевшись в карету, девушка обрела дар речи:

— Я счастлива, что возвращаюсь с вами, сьер Филиппо, но буду еще счастливее, когда получу возможность уехать обратно во Флоренцию! И чем скорее, тем лучше!

Лоренца говорила решительно и жестко. Джованетти забеспокоился.

— Мадонна! Боюсь...

— Нечего бояться! Я не переменила своего решения и отказываюсь выходить замуж за этого старика! Пусть он забирает мое приданое, раз оно ему так нужно, но мне пусть позволят вернуться к себе домой!

— Но вы же знаете, что вернуться невозможно, мадонна! Их Величества дали свое согласие, и вам уже нет пути назад! Ваш отъезд разрушил бы всю политику великого герцога Фердинандо!

— Извольте мне объяснить, какое отношение лично я имею к политике герцога Фердинандо? Желаемая цель достигнута: король не развелся со своей супругой. Я понимаю, что господин де Сарранс стремится получить вознаграждение за свои старания, и согласна оплатить его услуги. Он хочет денег, и он их получит. Если он желает жениться, то почему бы ему не взять в супруги тетю Гонорию? Мне кажется, они одного возраста...

Как ни был озабочен Джованетти, он не удержался от хохота.

— Что смешного я сказала? — сердито осведомилась Лоренца.

— Вы, как малое дитя, мадонна! Неужели вы всерьез можете думать о подобном браке? Да, они одного возраста, и приданое у вас и у нее примерно одинаковое, но я могу предсказать, что произойдет, если маркизу предложат донну Гонорию в качестве невесты. Он откажется от нее с той же решительностью, с какой отказались от него вы.

Джованетти помолчал и продолжал уже без малейшей шутливости:

— Я внимательно наблюдал за тем, что происходило сегодня в Овальной гостиной. И если вчера мы с вами говорили о брачных предпочтениях молодого де Сарранса, направленных совсем в иную сторону, то сегодня, едва он вас увидел, он отказался от них и готов был получить вашу руку. Но отец опередил его.

— Вы так думаете?

— Я в этом уверен. Я видел, как он смотрел на вас. Но, к несчастью, маркиз тоже на вас смотрел.

— И что же?

— Неужели я должен расставлять все точки над «1»? Как только маркиз вас увидел, он захотел именно вас, а не ваше приданое!

— Но это же смешно!

— Да нет, не смешно, его как раз можно понять. Вы необыкновенно хороши собой, дитя мое. И боюсь, что в глазах вашей крестной матери даже слишком хороши. В ее взгляде, когда подвел вас к ней, я не увидел ни малейшей симпатии. Зато просьба маркиза пришлась ей по душе.

— С какой стати?

— Потому что маркиз будет беречь вас для одного себя и не позволит вам участвовать в придворной жизни, где царят весьма вольные, если не сказать больше, нравы.

Лоренца молчала, обдумывая сказанное многоопытным сьером Джованетти. И вдруг ей пришла в голову замечательная мысль.

— А маркиз знает, что подвергает себя большой опасности? И вы, сьер Филиппо, знаете, как погиб мой возлюбленный жених?

Джованетти ответил не сразу.

— Убит кинжалом, как я слышал.

— Да, и убийца оставил записку, грозя смертью каждому, кто отважится на мне жениться.

— Я ничего не знал об этом, — торопливо ответил посол, отводя глаза. — Может быть, именно по этой причине Их Высочества так охотно позволили вам уехать и увезти с собой ваше немалое приданое. Они полагали, что за пределами Флоренции угроза потеряет свою силу.

— Но, может быть, и этого жениха постигнет та же печальная участь, а мне, с приданым или без него, все-таки придется вернуться во Флоренцию, — с сухим язвительным смешком предположила Лоренца. — Мне кажется, вы должны предупредить маркиза де Сарранса.

— Неужели вы думаете, что подобная угроза может заставить отступить старого вояку? Бесстрашие отца и сына вошли при дворе в поговорку. Оно у них в крови, они любят вызывать огонь на себя. И я думаю, что отца позабавила возможность позлить сына, она придала особый вкус его желанию завладеть вами.

— Я полагаю, вы шутите.

— Нисколько. Тут уж, поверьте мне, не до шуток.

Лоренца в гневе поджала губы, отодвинулась в глубь кареты и не проронила ни слова до тех пор, пока они не приехали в посольский дом. Выйдя из кареты, она попрощалась с сьером Джованетти, сухо пожелав ему спокойной ночи и отказавшись от ужина, который по его распоряжению могли бы принести ей из «Тернового венца». Войдя к себе в спальню, Лоренца тут же улеглась в кровать, не ответив ни на один вопрос сгоравшей от любопытства Бибиены.

Она хотела все понять и хорошенько обдумать.

Но ее занимала только одна мысль: послезавтра король с королевой должны отправиться в Париж, где, — как она горячо надеялась, — возможностей избавиться от нежеланного брака у нее появится гораздо больше.


***


Антуан собирался попросить у короля аудиенции после того, как закончится заседание Совета. Он чувствовал себя прескверно. Молодой человек вовсе не хотел выглядеть сумасшедшим или слабоумным в глазах государя, которым восхищался и которого любил всем сердцем. Ему было настолько не по себе, что, приблизившись к покоям короля, он даже осведомился у господина де Сюрьена, главного королевского камердинера, о настроении Его Величества. Очевидно, он совсем лишился душевного равновесия, если обратился к человеку, которого всегда терпеть не мог, считая его несносным надутым спесивцем.

— Как себя чувствовал Его Величество поутру? — спросил он Сюрьена.

— Вы имеете в виду, когда вышел из спальни королевы?

— Ну-у, может быть... Да.

— Как обычно.

— А как обычно?

— Ни весел, ни печален.

Но как раз тусклое безразличие не было свойственно королю Генриху, он был участлив и впечатлителен, и выражение его лица менялось чуть ли не каждую секунду. Король был жаворонком, он любил обещания нового дня. Даже когда жена досаждала ему ночью ссорами, он радовался утру, словно новый день был для него возможностью убежать от нее...

Антуан поблагодарил Сюрьена кивком головы и отправился к дверям зала Совета поджидать короля. Генрих вскоре появился вместе с министром Вильеруа, вторым, после де Сюлли, своим главным советчиком. Они что-то горячо обсуждали. Сердце Антуана упало: настроение короля, похоже, было хуже некуда, и он сразу подумал, уж не удалиться ли ему, чтобы не тревожить беарнца. Однако Генрих его заметил и, странное дело, сразу как будто подобрел. В. глазах его запрыгали веселые огоньки.

— А-а, де Сарранс-младший! Пойдемте-ка со мной! А письмом Папе мы займемся с вами сегодня вечером, перед ужином, — обратился он к Вильеруа, кивнул и пошел вперед скорыми шагами, настолько скорыми, что Антуан, несмотря на свои длинные ноги, едва за ним поспевал. Король направился в Оружейную и по дороге здоровался то с одним, то с другим из своих придворных, говоря: «Служу такому-то», «служу такому-то».

Войдя в Оружейную, король уселся на высокий стул, взял в руки пистолет с серебряной насечкой, который лежал рядом на столике, и стал его рассматривать. Потом повернулся к своему спутнику:

— Что-то вы скверно выглядите, мой мальчик! Но я не сомневаюсь, что вы пришли поделиться со мной своим счастьем.

— Счастьем? — переспросил молодой человек с выражением неподдельной муки на лице, ему и в голову не могло прийти, что король надумал немного позабавиться.

— А чем еще? Ваш батюшка вам на радость женится на той, на которой вы жениться не хотели, так что вы можете повести к алтарю мадемуазель де Ла Мотт-Фейи, без которой, как я слышал, жить не можете. Правильно я догадался?

Генрих говорил, а Антуан становился все более бледным. Он пытался найти слова, которые объяснили бы сложившуюся ситуацию, но они никак не приходили ему в голову.

— Так что вы мне скажете? — осведомился король, вперяя в юношу сверкающий взгляд.

В отчаянии несчастный встал на колени, но головы не опустил и смотрел королю прямо в глаза.

— Все не так, сир... И я прошу за это у короля прощения... Я пришел просить Его Величество отправить меня в какой-нибудь пограничный полк, любой, какой он пожелает, но только как можно дальше от Парижа и по возможности тот, где быстрее всего начнутся боевые действия...

— Иными словами, вы хотите отправиться туда, где у вас будет больше шансов быть убитым. Я правильно вас понял? Но вы единственный сын у отца, вы должны заботиться о продолжении вашего рода.

— Со вчерашнего дня господин маркиз больше во мне не нуждается. Он сам рассчитывает дать жизнь многочисленному потомству и...

Антуан опустил голову, чтобы скрыть злые слезы, что закипели у него на глазах, но не мог удержаться и шмыгнул носом.

— Поднимитесь с колен, — приказал король. Антуан встал с безрадостной покорностью, которая тронула сердце короля. Он и сам был подвержен непредвиденным приступам страсти и прекрасно представлял себе, что сейчас испытывает несчастный юноша. Когда король заговорил, тон у него стал гораздо мягче.

— Ты и представить себе не мог, что судьба сыграет с тобой такую злую шутку, — покачав головой, сказал он. — Еще вчера единственным твоим желанием было жениться на хорошенькой девице, которая, однако, не идет ни в какое сравнение с той, на которой ты жениться отказывался, не так ли? Венера собственноручно пронзила твое сердце стрелой любви, перед тобой уже готовы были открыться ворота рая, но тут твой отец... из преданности своему потомку лишил этого потомка райских кущ. Я прекрасно понимаю причину твоего поспешного и необыкновенно настоятельного желания уехать подальше от королевского двора. Ты слишком честен, чтобы вызвать на дуэль первого встречного и дать ему пронзить себя шпагой.

— Сир, — едва слышно вымолвил Антуан, чувствуя, что возрождается к жизни. — Откуда король мог догадаться, что...

— Читать в людских сердцах и видеть человеческую суть — прямая обязанность государя, если он хочет править по-настоящему. Я не позволю обречь тебя на бесславную смерть в каком-нибудь глухом углу моего королевства. Завтра месье де Бовуар отправляется в Англию, где будет представлять нас при королевском дворе короля Якова. Ты будешь отвечать за его безопасность. Представлять интересы Франции в Лондоне не такое уж легкое дело.

— О, сир! Вы вернули меня к жизни!

— Минуточку! (Король внезапно заговорил очень суровым тоном.) Само собой разумеется, что перед отъездом ты зайдешь к мадемуазель де Ла Мотт-Фейи и попрощаешься с ней. О тайном отъезде не может быть и речи.

Прекрасно понимая, как неприлично уезжать, не попрощавшись, Антуан все-таки предпочел бы обойтись без свидания с Элоди. Сомнения, очевидно, сразу же отразились у него на лице, потому что Генрих очень сухо повторил:

— Ты понял, что я тебе сказал?

— О да, сир. Я непременно с ней увижусь.

— Часто мужество нам требуется вовсе не в схватке с врагом, — заключил король с легкой улыбкой. — Если тебе это поможет, то можешь сказать, что король возражает против вашего брака.

Антуана бросало то в жар, то в холод, и он уже не знал, что ему и думать. На всякий случай он отважился спросить:

— А если она спросит, по какой причине?

— С каких пор государь должен отчитываться о своих решениях? Приготовься проститься с мадемуазель и со своим отцом, — заключил Генрих и протянул Антуану руку, которую тот поцеловал, задыхаясь от радости, и потом, пятясь, двинулся к двери. На пороге Антуан остановился, чтобы перевести дыхание — ему не хватало воздуха, он задыхался, словно пробежал долгую дорогу. Он еще не верил своему счастью. Король так великодушно пошел ему навстречу, что он готов был плакать от радости. Любопытный взгляд стоящего у лестницы швейцарца остерег его от излишней чувствительности. Антуан выпрямился, надел шляпу и, положив руку на эфес шпаги, покинул покои короля. Он направился к покоям королевы, где камеристка ему сообщила, что Ее Величество прогуливается со своими дамами в парке, желая перед отъездом в Париж насладиться как следует его красотами, так как в столице она ничего подобного не увидит. Дамы прогуливались по большому партеру. Мария де Медичи, по своему обыкновению, увешенная драгоценностями, как чудотворная икона, неспешно шла под руку со своей лучшей подругой герцогиней де Монпансье, в девичестве Катрин де Жуаез, любя ее за кротость нрава и мягкость характера. У герцогини был только один недостаток: она была мнительна и всегда чрезмерно опасалась за свое здоровье. Стоило ей чихнуть, как ей казалось, что началась предсмертная агония. Трудно было себе представить, как она справилась с родовыми муками. Но как бы там ни было, у нее была дочь, которую Мария де Медичи любила и баловала, предназначая в жены своему второму сыну. Что, впрочем, было не так уж удивительно — крошка была самой богатой наследницей Франции.

Государыня с подругой шли маленькими шажками следом за Альбертом и Маргаритой, супружеской четой карликов, которую королева повсюду возила с собой. За королевой следовала свита — придворные дамы и фрейлины, среди которых мадемуазель д'Юрфе, мадемуазель де Сагон и мадемуазель де Ла Мотт-Фейи. Девушки шли последними и шепотом обменивались своими наблюдениями, которые их необыкновенно смешили. Увидев их, Антуан чуть было не повернул назад. Известие, которое он намеревался сообщить, не могло быть передано в присутствии насмешниц, им можно было поделиться только с глазу на глаз с Элоди. Но юноша не сомневался, что король сочтет его бегство малодушием... Он высунулся из-за аккуратно подстриженной шпалеры и помахал шляпой, надеясь привлечь внимание своей бывшей возлюбленной. Через минуту она заметила шляпу, шепнула два слова своим приятельницам и подбежала к Антуану, стоящему за кустом сирени.

— Наконец-то вы появились, месье де Сарранс! По чести сказать, я не знала, что и думать! Вместо того чтобы радоваться вместе со мной прекрасным новостям, вы исчезли! Разве месье де Курси не сказал вам, что я вас ищу?

— Я его не видел, — солгал Антуан, — так что он ничего не мог мне сообщить.

— И где же вы были?

Сухой неприязненный тон очень удивил молодого человека. До этого Элоди говорила с ним с такой ласковой кротостью, держалась так сдержанно и застенчиво, что он боялся и думать, что станет с ее сердечком после его измены. Но этим утром она была совсем другой. Уверенная в себе, и даже властная, она откровенно наслаждалась победой, на которую не могла даже надеяться, так как еще вчера рука ее возлюбленного предназначалась богатой незнакомке. А теперь флорентийка станет его мачехой!

— Не в казарме. Господин де Беллегард хотел поговорить со мной.

— Но не всю же ночь вы проговорили, я полагаю? Так, значит, ваш друг де Курси ничего вам не сказал? Невероятно, просто невероятно! Весь двор уже знает новость, и только вам ничего не известно! Ах, Антуан, а я-то надеялась, что уже вчера вечером мы с вами обменяемся нашим первым поцелуем в знак помолвки!

Антуану в ее словах почудилась горькая нотка, и ему самому стало очень больно и досадно.

— Это было бы... преждевременно.

— Преждевременно?

— Умоляю вас, Элоди, не смотрите на меня так. Мой отец, как я понимаю, не ко времени поторопился. Я искал вас, чтобы сообщить вам о моем предстоящем отъезде. Я сопровождаю в Англию месье де Бовуара, который назначен послом при дворе короля Якова I. Поверьте, я и сам крайне огорчен, но таков приказ короля.

— Что вы будете там делать?

Огорчение на хорошеньком личике, дороже которого еще вчера у Антуана не было ничего в мире, больно отозвалось в его сердце, и он вновь почувствовал себя негодяем. Он ненавидел положение, в какое попал и которое сам же создал...

— Не знаю. Я солдат и повинуюсь приказу короля.

— Простите, если мой вопрос покажется вам нескромным, но могу я узнать, когда вы вернетесь? День венчания еще не назначен. Я подожду вашего возвращения.

— Не знаю и этого. Мне не сказали, сколь длительно будет мое отсутствие.

Господи! Как же трудно отвечать на ее вопросы! Но Антуан не хотел отгородиться от Элоди королевской волей, как позволил ему Генрих, боясь, что рана будет смертельной для девушки. На глазах у нее уже блестели слезы.

— Однако, мне кажется, вы не слишком беспокоитесь о скором возвращении! — воскликнула она горестно, но за ее печалью таилось негодование. — Что с вами случилось, Антуан? Вы стали совсем другим!

Элоди была права. Но если объяснить ей, что все изменил один только взгляд темных лукавых глаз, она будет смертельно ранена. Во всяком случае, ее гордость, без сомнений, будет уязвлена. Поэтому лучше юлить и лгать, а потом положиться на то, что жизнь рассудит по-своему. Нужно отложить окончательное объяснение. Хотя бы на время. У красивых девушек нет недостатка в поклонниках, это известно каждому!

— Нет, Элоди, я не переменился. Но брак моего отца ставит меня в сложное положение, потому что я не могу себе позволить жить на средства его новой супруги.

— Но ее богатство будет принадлежать вашему отцу! А вы его единственный наследник, так что тут нет ничего противоестественного.

— Мой отец, как вы слышали, желает иметь других наследников. Прежде чем помышлять о женитьбе, я должен добиться определенного положения при дворе и перестать быть только сыном маркиза де Сарранса!..

Вместо горького всхлипа, которого он так боялся услышать, последовал царапнувший его смешок.

— А мне что прикажете делать? Ждать, когда вы станете маршалом Франции, послом или еще бог знает кем?

— Мне странно слышать ваши слова, Элоди. Спросите совета у вашей матери...

— Моей матери? Но при чем тут она?

— Не доходя в своей враждебности до крайности, ваша мать не одобряла нашего брака.

— Какая мать не желает для своей дочери наибольшего благополучия? К тому же до того, как маркиз объяснился, она не считала вас серьезным претендентом на мою руку, поскольку вы должны были жениться на этой... купеческой дочке.

— Племяннице великого герцога Тосканы и крестнице королевы! Вам не откажешь в высокомерии. Но я твердо стоял на своем и никогда не отказывался от вас, не так ли?

— Именно поэтому я так удивлена! Ведь больше нет никаких препятствий! Ваш отец попросил моей руки, мы можем обвенчаться хоть завтра, и вы отплывете в Англию. Но я полагаю, что вы просто надо мной издеваетесь. А я не из тех, кем можно безнаказанно играть.

К сожалению, Элоди и тут была совершенно права, и Антуан не мог с ней не согласиться. И находил ее обиду правомерной.

— У меня и в мыслях не было ничего подобного, — устало вздохнул он. — Я вас так... — И внезапно осознав, что готов сказать непоправимое, с его губ чуть было не сорвалось: «я вас так любил», успел поправиться: — Всегда почитал, что и помыслить не мог такого. Я говорю вам истинную правду: король отправляет меня в Лондон.

— Ничего не объясняя? И у вас не нашлось ни слова возражения?

Антуан почувствовал, что без последнего довода не обойтись, и выдавил из себя:

— Раз уж вы настаиваете, я скажу вам: король не желает нашего брака.

Изумление лишило Элоди на несколько секунд речи, но это короткое мгновение показалось Антуану вечностью. Наконец она спросила:

— Основание?

— Спросите у него сами. Мне он ответил, что короли не обязаны отчитываться о принятых решениях.

Воцарившееся молчание давило тяжелее каменной плиты. Они стояли друг напротив друга, но между ними разверзлась пропасть. Молодые люди не двигались, но пропасть углублялась и расширялась, и внезапно последовал взрыв, вмиг уничтоживший прошлое.

— Я вас ненавижу, Антуан де Сарранс! — произнесла мадемуазель де Ла Мотт-Фейи. — Ненавижу и буду ненавидеть до последнего дня своей жизни.

Элоди повернулась и убежала.

Глава 4

Флорентийцы в Париже

День был холодным и серым. Накануне было еще тепло, но за одну ночь все переменилась. Сначала подул северный ветер, а потом зарядил мелкий нескончаемый дождь, напитав все вокруг промозглой сыростью. Ливень хотя бы быстро кончается, а эта нудная морось все сеяла и сеяла. Низкое хмурое небо, казалось, горько плакало, и Лоренца, подъезжая к столице королевства Франции, готова была плакать вместе с ним.

Стиснутый черным поясом средневековых стен, Париж, еще хранящий следы последней осады, —той самой, которую предпринял его теперешний господин, чтобы завоевать его, — напоминал толстуху, которая задыхается в слишком узком корсете и готова с минуты на минуту лопнуть. Издалека был виден дым городских труб и слышен негромкий, но отчетливый шум, который складывался из гомона людских голосов, скрипа повозок, цоканья лошадей, и кто знает, чего еще. На лесистых холмах вокруг города виднелись то мельница, то деревенька с виноградниками; а городские предместья, дотянувшиеся до подножия этих холмов, были тем самым избытком, что выплеснулся из-за тугих стен столицы.

Миновав заставу у ворот Сен-Жак — солдаты охраняли их без всякого рвения, с привычным безразличием глядя и на входящих, и на выходящих, — наши путешественники поехали дальше по мощеной улице вдоль суровых фасадов каменных домов, в которых располагались учебные заведения и многочисленные храмы. Узкие темные переулки, вливаясь в эту улицу, наполняли ее грязью и вонючими помоями; в дождь эта жуткая смесь стала еще жиже, ее отвратительный смрад заполнил пространство. Зато в конце грязевой артерии виднелись башни огромного храма, красивого и величественного собора Парижской Богоматери. Но разве можно было сравнить эту столицу с той, что тут же нарисовало воображение Лоренцы? Она увидела Флоренцию такой, какой любовалась ею из своего сада во Фьезоле: черепичные крыши — солнце утром золотило их, а к вечеру делало огненными — купол Дуомо, колокольни, сады. Конечно, повозок и людей на улицах здесь было больше, чем во Флоренции, зато пыль там была просто пылью, не превращаясь в грязь и зловонные лужи, а в воздухе веяло что-то чудесное, неповторимое, создавая особую атмосферу! Слезы навернулись на глаза Лоренцы. Неужели ей придется жить в этом сером тошнотворном городе?..

В этот миг из окна кареты высунулась голова донны Гонории.

— Страх господень! Это и есть Париж? Неужели мы так долго ехали, чтобы поселиться в этом болоте?

Лоренце для полного счастья как раз не хватало пронзительно крикливого голоса тетушки! Она резко повернулась в седле.

— Если вы оказались здесь, дорогая тетя, то только потому, что сами этого пожелали. И, к большому вашему счастью, можете уехать отсюда, как только захотите. Я бы очень хотела быть на вашем месте!

— Не волнуйтесь, мадам, — поторопился вступить в разговор Джованетти, причем самым мирным тоном. — Не судите по первому впечатлению. Да еще в дождливый день. Когда мы доберемся до Сены, вы увидите, что Париж гораздо красивее, чем вам сейчас кажется, и что король делает все, чтобы его столица была прекрасной.

В самом деле, чем дальше они ехали, тем больше видели строек и лесов, рабочие, несмотря на дождь, старательно трудились и даже напевали что-то или насвистывали. Дома строили, обновляли, украшали, а когда путники подъехали к реке, внезапно вышло солнце и осветило величавый собор Парижской Богоматери и старинные замки на острове Ситэ. Солнечные лучи коснулись и башен средневекового Лувра, украшенного новой галереей, которая должна соединить его с пока еще недостроенным дворцом Тюильри. И еще великолепный мост без всяких — вот неожиданность! — домов на нем, радующий глаз изящными решетками и кипящей на нем жизнью.

— Новый мост! — объявил своим спутницам посол. — Король открыл его два года тому назад, а Большую галерею Лувра — этой весной. Его Величество любит свой город, он заплатил за него дорогую цену, и теперь делает все, чтобы он стал красивейшей столицей Европы. Признаюсь, я здесь прекрасно себя чувствую... Особенно в хорошую погоду.

— Ну, еще бы, вам угодить не трудно, — проскрипела донна Гонория. — Лучше скажите, куда вы нас везете. Я, надеюсь, во дворец?

— В отсутствии Ее Величества? Не надейтесь. Обрадованная новому поводу для недовольства, донна Гонория тут же им воспользовалась.

— Но Ее Величество покинула Фонтенбло вчера! Она что, отправилась в путь пешком?

— Нет, мадонна, Ее Величество плывет на лодке, — ответил посол, едва сдерживаясь от смеха. — Путешествовать по воде гораздо приятнее, Сена в отличие от дороги плавно несет свои воды. К тому же королевская лодка оборудована всеми удобствами. Вот только плывут они медленнее, чем скачет лошадь.

— Так куда же мы едем? На постоялый двор?

— Ни в коем случае! После того как Мария де Медичи стала королевой, великий герцог разместил свое посольство неподалеку от Лувра в красивом особняке в тупике Моконсей. Смею надеяться, вам там будет хорошо.

— В тупике? Нечего сказать, удачное место для посольства!

— Стоит ли обращать внимание на подобные пустяки! Главное, что уличка очень славная, застроена новыми красивыми особняками, и только одна башня там столетней давности. А теперь, мадонна, будьте внимательны, а то не оберетесь неприятностей, — мы въезжаем на Новый мост, где весь город назначает встречи.

И действительно, мост был запружен пестрой и яркой толпой. Лоренца ехала шагом и с большим любопытством поглядывала по сторонам. Зевак влекла на мост его новизна. Монахи просили здесь милостыню. Дворяне, окруженные свитой слуг, могли покрасоваться. Громко крича, предлагали свои услуги торговцы птицами, брадобреи, зубодеры, гадалки, шарлатаны, продающие всевозможные снадобья, а также другие разнообразные умельцы. Тут же толкались и воришки, срезающие кошельки. Девы радости старались завлечь горожанина посолиднее, а те недовольно, но с заблестевшими глазами отталкивали их. Школяры горланили развеселые песни. И среди всей этой толпы не спеша продвигались всадники и кареты. Перепуганная донна Гонория приказал опустить кожаные шторы в карете, зато Лоренца в мужском костюме подражала Филиппо Джованетти и поддерживала его игру: отвечала веселой улыбкой на заигрывания девиц и шутки юношей, кланялась тем, кому кланялся посол. Она поймала на лету румяное яблочко, которое бросила ей с шутливыми словами, смысл которых она не поняла, толстая торговка со щеками краснее яблок.

— Должен заметить, вы пользуетесь успехом, — улыбнулся сьер Филиппо. — Надеюсь, что это хорошее предзнаменование.

— Мне надо кинуть ей монетку?

— Ни в коем случае. Вы обидите славную женщину, она вовсе не бедна, просто отдала дань вашей красоте.

Лоренца послала торговке воздушный поцелуй и крепкими белыми зубами впилась в сочную мякоть. Ее недавние дурные впечатления рассеялись, и, не ожидай ее впереди ненавистный брак, она согласилась бы пожить среди славных, по-детски простодушных людей, которые, даже не зная ее, выражали ей свою благосклонность.

По мосту путешественники ехали медленно, зато потом очень быстро добрались до нужного им тупичка. Тупик Моконсей и в самом деле выглядел очень достойно.

Лет сто тому назад король Франциск I приказал разделить на участки обширную территорию, принадлежавшую герцогам Бургундским, тогда-то возник и этот тупик. От тех давних времен уцелела в нем только узкая и высокая четырехугольная башня, на вершине которой устроил себе спальню Жан Бесстрашный, надеясь спастись от кинжала мстителей за смерть своего кузена и соперника герцога Орлеанского. Двадцатиметровое сооружение казалось ему надежной защитой. Почерневшая от времени башня в окружении светлых, недавно построенных особняков производила особенно зловещее впечатление. Среди новых построек выделялся зал для представлений, где выступала труппа «Беззаботные ребята», внося в тихий и чопорный квартал некоторое оживление.

Посольский особняк был невелик, но отделан со вкусом. Роспись потолков, обивка стен, мебель и домашняя утварь, судя по всему, предназначались для человека, желавшего окружить себя атмосферой, привычной для Флоренции, но без женской любви к побрякушкам, что очень понравилось Лоренце: она тоже терпеть не могла всевозможных украшений и безделушек Отведенная ей спальня была проста и достаточно просторна, чтобы ее не стесняло присутствие Бибиены, которой здесь же поставили походную кровать. Зато Гонория, по своему обыкновению, была крайне недовольна, простой и строгий стиль ее раздражал, и она твердила, что не привыкла спать в караульне. И хотя племянница намекнула ей, что она, как ей свойственно, все преувеличивает, Гонория отправилась жаловаться к Джованетти. Тот посоветовал ей привыкать к суровой обстановке: в особняке де Саррансов давным-давно живут только мужчины, и вряд ли ее там ждет большой комфорт. Похоже, донна Гонория еще не успела задуматься о своем будущем, и обрисованная перспектива показалась ей настолько ужасной, что она немедленно лишилась сознания. У нее была своя манера падать в обморок, мало похожая на то, что происходило в этом случае с другими женщинами, — для начала она закатывала глаза, так что видны были только белки, потом разводила руки, словно собиралась плавать, и наконец грохалась навзничь, прекрасно зная, что благодаря обилию юбок не ударится и не расшибется. Румянец при этом по-прежнему красовался на ее щеках.

Сьер Филиппо с минуту понаблюдал за этим необыкновенным явлением, потом потянул шнурок сонетки и приказал позвать с нижнего этажа доктора. Валериано Кампо обустраивался в отведенных ему небольших комнатках, но, услышав просьбу, поднялся наверх немедленно, испустив, однако, тяжкий вздох: его спокойной жизни пришел конец...

По Франции доктор, несмотря на ломоту в костях, путешествовал верхом, что помогло ему держаться на значительном расстоянии от стихийного бедствия по имени Гонория, изводившего его во время плавания. В Фонтенбло он занимался сбором гербария, уходил в лес с рассветом и возвращался к ночи, правда, собирал при этом больше грибы, чем лекарственные травы. Но в особняке ему некуда было спрятаться...

Поднявшись в кабинет посла, доктор оглядел лежащую на полу «страдалицу» и воздел глаза к потолку. Потом осведомился у сьера Филиппо, не сомневаясь, что будет услышан не только им:

— И долго у нас пробудут эти дамы?

— До дня свадьбы... Если только их не поселят в Лувре, что было бы вполне естественно. Но когда мы представлялись королеве, у меня не возникло ощущения, что она жаждет видеть донну Лоренцу в своей свите. Ее Величество не блещет умом, но в наблюдательности ей не откажешь, она сразу заметила, какими глазами смотрел ее супруг на гостью из Флоренции. Надеюсь, ты не оставишь ее у меня в кабинете, чтобы я спотыкался и падал? — осведомился сьер Филиппо, указывая на бесформенную тушу на ковре.

Валериано Кампо ответил на вопрос, вызвав двух слуг покрепче, которые отнесли донну Гонорию в постель. В спальне доктор, не потрудившись даже освободить толстуху от тугого платья, звонко отшлепал ее по щекам и сунул под нос ароматическую соль. Эффект был сногсшибателен. Страдалица мгновенно села, словно внутри у нее сработала пружина. Со всей силы она закатила доктору ответную оплеуху.

— Кто тебя научил, деревенщина, так ухаживать за благородными дамами? Ты не врач, а тупой осел!

— А мне показалось, что я применил волшебное средство, — ответил доктор, едва заметно усмехаясь. — Вы, я вижу, пришли в себя, и я позволю себе удалиться.

— И речи быть не может! Мне нужна ваша помощь!

— Теперь вам может помочь только камеристка. Но если вам снова станет плохо, мое лекарство опять не придется вам по душе.

— Что за лекарство?

— Кувшин холодной воды, который опрокидывается на голову. Впрочем, я советую вам выпить перед сном липового чаю.

У дверей доктор столкнулся с Ноной, которая пыталась проскользнуть мимо него незамеченной, но он остановил ее и сунул в руку маленькую коробочку.

— В липовый отвар положите две гранулы этого лекарства. Ваша госпожа прекрасно выспится... Как, впрочем, и вы. И все остальные в доме тоже.

Забавное происшествие не ускользнуло от внимания Лоренцы, но она поостереглась в него вмешиваться. Чудачества тетушки ее ничуть не забавляли, если только можно назвать эти выходки чудачествами. Пока Бибиена рылась в сундуке, ища платье, которое Лоренца могла бы надеть на ужин, девушка смотрела в окно на маленький садик, освещенный половинкой луны, и грустила. Сад терял листья, а она иллюзии. Когда она встретила взгляд Антуана и поняла, что он готов кинуться ей навстречу, будущее показалось ей совсем не безнадежным, но тут же все превратилось в зловещий фарс.

Здесь, под кровом посольского дома, она чувствовала себя почти в родной Флоренции, что придавало ей уверенности, но очень скоро все переменится. Вместо мужественного красавца, который мог бы стереть у нее из памяти милого Витторио, ее отдадут, лишив всех богатств, потому что она вдобавок должна еще и заплатить за свой брак, старику, который не сводил с нее похотливого взгляда... Сколько же времени у нее до свадьбы? Два дня? Или три? А может, немного больше, потому что королеве наверняка понадобится несколько дней, чтобы обустроиться в Париже. Но уж не больше недели, это точно. Нет никаких сомнений, что старому чудовищу не терпится получить обещанную плату за услуги, он жаждет запустить руки в золото Даванцатти и заполучить — да как он смеет! — ее в свою постель.

— Никогда! — стиснув зубы, поклялась Лоренца. — Никогда он ко мне не прикоснется! Лучше уж я...

Но что она может сделать? Умереть? Ее молодость и жажда жизни вовсе не хотели смерти. Убить? Убийство привело бы ее на эшафот, и смерть стала бы только более страшной...

В столовой за столом с гостеприимным хозяином она сидела одна, — Гонория потребовала, чтобы до прописанного ей липового чая ей принесли ужин в спальню. Джованетти из-за позднего часа распорядился принести все, что можно, из соседней харчевни, но Лоренца едва прикасалась к поданным блюдам. За столом все сидела молча, и послу не составило большого труда догадаться, почему. Когда подали десерт, состоявший из сливового компота и печенья, он взмахом руки отослал слугу, посмотрел на свою юную гостью, вздохнул и взял хорошенькую белую ручку, бессильно лежащую на скатерти.

— Вы приводите меня в отчаяние, дитя мое, — сказал он с удивительной нежностью. — Может ли что-то развеять мрачные тучи на вашем челе?

Лоренца быстро взглянула на него исподлобья.

— Зачем задавать вопрос, ответ на который вы прекрасно знаете? Избавьте меня от бесчеловечного союза, и тучи рассеются.

— Если бы я только знал, как за это взяться! Но и я вместе с вами оказался в ловушке.

— С той только разницей, что не вам платить по счетам. А я-то думала, что дипломат может разрешить все проблемы на свете!

— Как бы это было прекрасно! Но мы простые смертные, мадонна, и возможности наши ограничены.

— Не могли бы вы, по крайней мере, выиграть хоть немного времени? С тем, чтобы сообщить о происходящем герцогу Фердинандо? Брак, на который я дала согласие, сильно отличается от того, который меня ждет. Вы это знаете, и он тоже должен знать об этом! Пошлите ему курьера, черт возьми! — добавила в сердцах Лоренца.

— Если бы был хоть один шанс на успех, поверьте, курьер был бы уже в пути... Но наступает зима, а вы знаете, как долг путь от Парижа до Флоренции.

— Вы хотите сказать, что меня обвенчают раньше, чем герцог получит письмо.

— Именно так, мадонна.

— Тогда помогите мне бежать! Или еще лучше! Пусть я буду вашим курьером!

— Вы не представляете себе, о чем просите. Курьер — это ремесло и очень тяжкое. Вы не доберетесь живой до Флоренции.

— Готова заключить пари, что доберусь! В любом случае, даже если со мной случится несчастье, оно не будет страшнее того, что мне грозит! Умоляю вас, позвольте мне уехать... Или сбежать, если вам так больше нравится. Побег обладает тем неоценимым преимуществом, что снимает с вас всякую ответственность.

— Если бы дело было только в моей ответственности, я не колебался бы ни секунды. Послов не отдают в руки палачей. Все, чем они рискуют, это западня на углу темной улицы, удар кинжалом, нанесенный невидимой рукой, но я этого не боюсь. Я боюсь за вас — мысль о том, что вы окажетесь на улицах незнакомого города, опасного даже для самих горожан, в стране, о которой вы ничего не знаете, плохо понимая язык простонародья, внушает мне ужас. Поверьте, далеко вы не уедете, и ваша гибель при неизвестных обстоятельствах и, вполне возможно, мучительная — неизбежна. Ваша просьба повергает меня в дрожь. Прошу вас, не настаивайте.

— А меня повергает в ужас и дрожь мысль о том, что я окажусь в постели отвратительного старика! И вы это прекрасно знаете! И что вы можете мне предложить? Вы, называющий себя моим другом?

С этими словами она убрала свою руку, которую держал сьер Филиппо. Этот жест его огорчил, и он, погрузившись в размышления, проговорил со вздохом:

— К сожалению, я ничего не могу вам обещать. Но я сделаю еще одну попытку и поговорю с Его Величеством королем. Без большой надежды на успех, скажу прямо, потому что вы ему понравились, и он ни за что не захочет, чтобы вы уехали. Но он человек благородный, великодушный и, возможно, сжалится, поняв ваше горе.

Темные глаза Лоренцы загорелись гневом.

— Жалость! Горе! Речь идет о торговой сделке, и только! О больших деньгах! И мне кажется, что я, оставляя мое немалое приданое в обмен на свободу, тоже проявляю благородство и великодушие.

Если старику нужно больше, пусть женится на Гонории!

— Прошу вас, не будем больше толковать о донне Гонории. Этот вариант мы уже обсудили. Что за ребячество, право!

— Простите мне ребячество, я не так уж давно рассталась с детством!

Лоренца прижала ладони к щекам, стараясь изо всех сил не расплакаться перед сьером Филиппо Джованетти, но, чувствуя, что не справится, отодвинула рывком стул и убежала в спальню. Посол не пытался ее удержать и не последовал за ней, понимая, что его попытки успокоить девушку ни к чему не приведут. Но состояние Лоренцы — бьющейся в клетке пойманной птички — его обеспокоило, и он послал слугу за доктором.

Валериано Кампо страшно устал и, поужинав супом с половиной курицы, приготовился ложиться спать. Однако пришлось снова срочно застегивать камзол.

— Какая опять во мне нужда, сьер Филиппо? По мне, так в доме все спокойно, и донна Гонория...

— Речь не о ней, а донне Лоренце. У нее так расстроены нервы, что можно опасаться худшего.

— Ее нервы расстроены не без причины. Она трагическим образом лишилась накануне свадьбы жениха, в которого была влюблена. Потом ее уговорили вступить в новый брак с молодым человеком, чьи достоинства могли бы помочь ей забыть случившееся, она проделала долгое путешествие, и в качестве мужа ей предлагают старика, который годится ей в дедушки! У кого хочешь расстроятся нервы.

— Я все это прекрасно знаю, — горько отозвался Джованетти. — И завтра же отправлюсь во дворец, чтобы еще раз поговорить с королем.

— Пустая трата времени. Старый де Сарранс друг детства короля, он всегда при нем, и Его Величество ни за что на свете не лишит его лакомого кусочка, тем более что он уже впился в него своими оставшимися зубами.

— Ты нашел верное слово! Я и сам это вижу и позвал тебя, чтобы попросить присматривать за бедняжкой.

— Но вряд ли я могу быть ей чем-то полезен. Попроси присматривать за ней Бибиену. Она как-никак спит с ней в одной комнате, а я нет, к моему большому сожалению.

Посол внимательно посмотрел на доктора — живые глаза на узком лице с бородкой поблескивали, губы насмешливо улыбались. Они знали друг друга много лет и крепко сдружились, несмотря на то, что доктор был лет на двадцать старше дипломата.

— Неужели и ты влюбился?

— У донны Лоренцы столько достоинств, что она заставит о себе мечтать и слепого, а у меня, как ты знаешь, по-прежнему острое зрение. Впрочем, шутки в сторону. Чего ты от меня хочешь?

— Во-первых, чтобы, прибегнув к помощи кормилицы, ты сумел успокоить донну Лоренцу, но так, чтобы она об этом не знала. Судя по тому, как виртуозно ты справляешься с донной Гонорией, думаю, для тебя не составит труда найти нужное средство. Во-вторых, если свадьбы не избежать, а лично я в этом не сомневаюсь, — хорошо бы... как бы правильнее выразиться? Хорошо бы найти возможность умерить пыл супруга.

— Ты хочешь, чтобы я его отравил? Другого средства я, честно говоря, не вижу.

— За свадебным столом, например... Но, конечно, без крайностей. Иначе во всем обвинят ее, и лекарство окажется страшнее болезни... А ты не знаешь такого снадобья, которое...

— Способствует мужской немощи? — закончил Валериано без обиняков. — Или, как говорят местные жители, «пережимает яички»? Конечно, такие снадобья есть. Во время свадебного застолья он, конечно же, будет много пить, и, помимо снадобья, спиртное внесет в это дело свою лепту. Но почему ты думаешь, что таким образом ты окажешь услугу юной супруге? Мы же не можем каждый день давать ему лекарство? Он примется за свое не в эту ночь, так в следующую. Позволю себе сказать, что таким образом мы просто-напросто заставим его взять разгон, чтобы лучше прыгнуть. К тому же мы рискуем, что он обвинит ее в колдовстве со всеми вытекающими из подобного обвинения последствиями. Мужчина, уязвленный в своем мужском достоинстве, становится опасен. Ты ведь знаешь об этом?

— Особенно де Сарранс, учитывая его преклонный возраст. Что же делать, господи!

— Ты только что назвал единственную возможность: еще раз попытаться попросить о милости короля. Как он ни привязан к другу детства, но он единственный, кто способен отобрать у него лакомство. Не отбирая приданого, разумеется... — И совсем другим тоном доктор спросил: — Могу я задать тебе нескромный вопрос?

— Мы с тобой друзья. О каких нескромностях может идти речь? Конечно, спрашивай.

— Ты принимаешь интересы донны Лоренцы близко к сердцу? Намного ближе, чем положено дипломату?

Джованетти отвел взгляд, и Кампо понял, что не ошибся в своих предположениях.

— Можешь не отвечать, — сказал он. — Мне кажется, что сейчас самое время дать тебе один совет... Он может тебе помочь.

— Какой же? Говори скорее!

— Ты знаешь об этом и без меня, но погрузился в бездну отчаяния и забыл обо всем. Хочешь ее спасти и не можешь. Но только потому, что забыл, кем ты являешься... А главное, кого ты здесь представляешь. Ты вооружен, черт возьми! Так воспользуйся своим оружием!

— Что ты хочешь сказать?

— Что ты представляешь в Париже Фердинандо де Медичи, богатого и могущественного властителя. У него мощный флот на Средиземном море, тогда как морские силы Франции не насчитывают и галеры. Ну так сядь и поразмысли: как великий герцог, а главное, великая герцогиня отнеслись бы к повороту, который приняли здесь события. Главную часть своей миссии ты выполнил — Генрих не развелся со своей мегерой. Но наши повелители могут оскорбиться той участью, которую навязали их юной родственнице. А они к ней очень привязаны. Она лишилась жениха, а теперь ей навязывают брак, который не имеет ничего общего с тем, который ей был обещан. Не забудь, что Франция — должница Флоренции, и ее посланник имеет право проявить суровость, не его дело кланяться и молчать.

— Ты так думаешь?

— Мне снится сон или ты живешь, как во сне? Ты разве забыл, что донна Лоренца громко и ясно перед всем двором отказалась дать согласие на брак, к которому ее хотят принудить. С этой минуты ты должен защищать ее интересы, а не стоять в стороне! Ты ищешь бог знает какие нелепые средства, чтобы избавить ее от когтей старика Сарранса, тогда как твой долг заставить всех услышать голос твоего повелителя. Или донна Лоренца выходит замуж за молодого Антуана, или ты увозишь ее обратно на родину! Разумеется, оставив недурное возмещение в утешение старому скряге.

— Но ты сам сказал, что Генрих ни в чем не может отказать этому скупердяю!

— Конечно, но распоряжаться он может только тем, что принадлежит ему. Ну же! Очнись, черт побери! Ты выполняешь важное поручение. Так постарайся его выполнить и не позволяй, чтобы тебе мешали!

Джованетти несколько минут молчал. Похоже было, что он пробуждается от ночного кошмара.

— Боже мой! Ты прав, тысячу раз прав! Но почему ты не пришел ко мне со своим советом раньше?

— Я был уверен, что ты не нуждаешься в моих советах. Как-никак, ты посол, а не я. Я допускаю, что ты пришел в замешательство, ошеломленный непредсказуемостью развернувшихся событий, но пора уже прийти в себя.

— Клянусь кровью Христовой, я как будто опомнился ото сна. Вот только...

— Вот только что?

— Что, если король вернется к своему первоначальному намерению?

— Отправить куда подальше толстуху Марию? Слишком поздно! Они только что помирились. Так что не думай об этом. К тому же король был очень рад приезду крестницы своей супруги...

— Нашел чем меня утешить! Думаю, что Генрих спит и видит, как будет делить ее со своим боевым товарищем.

— Ты не уполномочен заниматься его снами. Ты обязан следить за точным выполнением договора, вот и все! Могу я теперь отправиться спать?

— Да. Конечно. Но сначала загляни к донне Лоренце и постарайся сделать все, чтобы она хорошо поспала хотя бы этой ночью... А потом спокойно ждала будущего.

— Непременно загляну! А ты тоже постарайся поспать. На свежую голову сражаться легче. Если хочешь, могу тебе помочь.

— Нет, спасибо. Ты снова прав, мне нужна свежая голова... Честное слово, я готов отправиться к королю немедленно. Наверняка он уже у себя. Вот уж кто не станет еле-еле тащиться по реке.

— Пойди и как следует выспись, я приказываю тебе как врач. Тебе необходимо набраться сил, а наш вечно юный повеса, можешь быть уверен, воспользуется свободной ночью, когда его супруга плывет по реке под музыку, чтобы уединиться с какой-нибудь красоткой.

Тяжело вздохнув, Джованетти показал на дверь своему чересчур проницательному другу.

— Отправляйся спать! Ты не представляешь себе, до какой степени человек, который всегда прав, может действовать на нервы!


***


Но Филиппо Джованетти до утра не сомкнул глаз. Всю ночь он думал, как ему повести разговор с государем, который никогда еще не был с ним грозен благодаря тому, что вот уже много-много лет отношения Тосканы и Франции были безоблачными. Но на этот раз он вынужден будет противоречить королю, а значит, может навлечь грозу, и не только на себя...

Неизбежной грозой повеяло в воздухе еще явственней, когда Джованетти увидел на верхней площадке лестницы, которая вела в покои короля, выходящего из них своего испанского собрата, дона Педро Толедского, полыхающего гневом. За ним, как обычно, следовала свита его мрачных советников, одетых в черное с ног до головы, но с большими, величиной с мельничное колесо, белыми плоеными воротниками. Эти воротники лишали руки важных сеньоров доступа к собственной голове, и поэтому, несмотря на всю свою важность, сеньоры были вынуждены постоянно прибегать к чужим услугам по самым мелким надобностям — вытереть нос, почесать голову... Лицезрение испанских коллег обычно очень веселило флорентийского посла, но на этот раз он даже не улыбнулся. После беседы с этой компанией гробовщиков король, верно, изрыгает пламя от гнева! Но его несколько успокоил веселый смех, которым его встретил король, когда он вошел к нему в кабинет.

— Входите, входите, мессир Джованетти, — закричал Генрих в ответ на приветствие посла. — Славное лицо! Как раз то, что мне нужно, чтобы вернуть себе хорошее расположение духа, после того, как насмотрелся на вытянутые лица этих иберийцев.

— На мой взгляд, не такие уж они вытянутые, — мягко возразил флорентиец.

— Значит, у нас разные взгляды, — улыбнулся король. — Наш диалог с доном Педро длится вот уже несколько месяцев и отличается поразительным однообразием. Он требует из раза в раз одного и того же: брака дофина с инфантой и брака моей дочери Елизаветы с принцем Астурийским. А я бесконечно отвечаю ему «нет», что ни в малейшей степени его не обескураживает. На этот раз он, как видно, был не в духе, потому что пригрозил мне войной между нашими двумя странами.

— Даже так! И... могу я узнать, что Ваше Величество ему ответили?

— Ответил, что если его господин на такое отважится, то моя задница скорее окажется в седле, чем его нога в стремени. Однако что привело вас ко мне!

Посол герцогства тосканского послал еще одно проклятие в адрес идальго, который опередил его. И без того нелегкая миссия сеньора Джованетти стала еще тяжелее после угроз испанца. Итальянца не обманул веселый смех Генриха. Он достаточно хорошо его знал, чтобы расслышать за веселостью недовольство. Джованетти глубоко вздохнул и собрал свое мужество в кулак.

— Сир, — начал он со всей кротостью, на какую был способен, — я весьма опасаюсь, что буду вам столь же неприятен, как и сеньор Педро Толедский.

— Вы? Да не может того быть! Вы один из немногих, кого я всегда выслушиваю с удовольствием. Так что вас беспокоит?

— Еще один брак, сир! Я очень опасаюсь, что мне придется просить Ваше Величество позволить увезти донну Лоренцу Даванцатти обратно во Флоренцию.

Веселые огоньки в глазах Генриха погасли, как будто кто-то задул свечу.

— Мне казалось, что мы обо всем договорились. Что заставило вас изменить свое мнение?

— У меня есть две причины. Во-первых, письмо, которое я получил сегодня утром из дворца Питти, — солгал он с важностью, которая должна была внушить доверие к его лжи. — Великий герцог и, разумеется, великая герцогиня выражают надежду, что, отправив сюда свою юную родственницу, они вернут ей радость жизни, которой лишила ее трагическая смерть жениха. Его высочество выражает настоятельное желание, чтобы юная особа не обманулась в своих ожиданиях и чтобы ее красота и богатство принесли ей то счастье, каким наслаждаются все ваши подданные...

— Письмо с вами?

— Нет, сир. Ваше Величество понимает, что речь идет о внутренней переписке, и мой господин затрагивает в письме много других вопросов.

Джованетти почувствовал, что краснеет, но, по счастью, Генрих не смотрел на него. Он даже повернулся к послу спиной, сделав несколько шагов к окну, выходящему на Тюильри. Несколько минут прошло в молчании, потом Джованетти услышал:

— Ваш господин... намекает на недовольство в случае, если девушку не устроит ее участь?

— Прямых слов на этот счет не высказано, но великий герцог и великая герцогиня считают счастье девушки необходимым условием состоявшегося договора.

— И вы пришли просить меня позволить ей вернуться во Флоренцию? Что говорит о том, что она несчастлива?

— А как она может быть счастливой? Король, я уверен, не забыл, что донна Лоренца сразу же выразила свой протест и отказалась от предложенного ей брака.

— И продолжает от него отказываться?

— Со все возрастающей настоятельностью. Донна Лоренца умоляет меня отправить ее на родину. Разумеется, без приданого. Она понимает, что в каком-то смысле обманывает надежды претендента на ее руку и готова оставить ему солидное возмещение. В конце концов, господин де Сарранс искал в первую очередь богатства, не так ли?

— Изначально — да, вне всякого сомнения. Но теперь дело обстоит иначе. Красота юного создания не оставила маркиза равнодушным, он пал жертвой ее привлекательности, которой его сын пренебрег...

— Пренебрег? У меня возникло совсем другое впечатление о его чувствах, когда в гостиной появилась донна Лоренца. Я знаю, что он был влюблен в другую девушку, но затем...

— Затем он взял свое слово обратно и, если можно так выразиться, сбежал в свите моего посла в Лондон... Где, вполне возможно, влюбится в какую-нибудь юную леди. Что поделать, молодой человек любит женщин, и я вынужден признать, что до сих пор он не встречал отпора. Гектор де Сарранс знает своего сына, и ваша подопечная...

— Из семьи Медичи по матери, сир. Мне ее доверили, но она никак не может быть моей подопечной.

— Пусть так! Но донна Лоренца должна быть признательна маркизу за то, что избежала унижения быть отвергнутой публично.

— Его Величество прекрасно знает, что ничего подобного бы не произошло. Лицо молодого человека засветилось, как только он ее увидел, и он уже сделал шаг к донне Лоренце. К несчастью, его отец, стоявший к ней ближе, оказался проворнее. И вот возможное и близкое счастье растоптано в прах!

Генрих резко повернулся на каблуках и вперил в посла взгляд, внезапно загоревшийся гневным огнем.

— Флорентийцы любят высокопарный слог и театральные представления! Что, собственно, эта юная особа ставит в упрек маркизу? Он что, слишком стар для нее?

Филиппо побледнел. Вопрос был ловушкой и вызовом одновременно — король заговорил о возрасте, но он сам был в возрасте маркиза.

— Нет, сир. Ни в коей мере. Она и не думает ни в чем его упрекать. Разве только в том, что он не тот, кто был ей обещан, кого она увидела и кто ей пришелся по сердцу. Нельзя не признать, сир, что Лоренца Даванцатти — флорентийка до кончиков ногтей. А богатство и могущество нашего города зародилось благодаря коммерческим сделкам гениального Козимо Старшего...

— Вы считаете необходимым упоминать его имя здесь, господин посол? — со смешком осведомился король.

Но Джованетти уже не мог остановиться и с увлечением продолжал:

— Флоренция расцвела еще пышнее при наследнике Козимо, не менее гениальном Лоренцо Великолепном, чьей дружбой до такой степени гордился один из французских королей, что подарил для герба Лоренцо цветок лилии. Все это вселило во флорентийцев уважение к данному слову!

В ответ король весело рассмеялся.

— С тех легендарных времен Флоренция поразительно изменилась. Теперь там предпочитают действовать кинжалом или шпагой, а не гусиным пером. И во времена смут близкие и дальние родственники охотно убивают друг друга.

— Как во всех других городах и странах, сир... Но донне Лоренце всего-навсего семнадцать. Она получила воспитание в монастыре, и пока еще верность данному слову для нее свята.

В ту же минуту дверь королевского кабинета распахнулась во всю ширь, и на пороге появилась королева, прежде чем слуга успел возвестить о прибытии Ее Величества. Королева так спешила, что при каждом ее шаге с платья осыпались дождем жемчужинки и со стуком падали на пол. Лицо ее победно сияло, и при одном только взгляде на это сияние Джованетти забеспокоился. Беспокоился он не зря: королева прекрасно знала, о чем ведут речь посол и король.

— Она права, — провозгласила королева, — но никто не нарушал своего слова. Ей было обещано, что она выйдет замуж за де Сарранса, и она получит в мужья де Сарранса! Причем главу этого дома! И чем скорее, тем лучше. Я думаю, что это случится уже через три дня!

Изумленный Генрих молчал, зато запротестовал сеньор Филиппо:

— Да позволит мне Ее Величество заметить, что вряд ли стоит так уж торопить события. Я как раз только что сказал королю...

— Я прекрасно знаю, что вы только что сказали королю, сьер посол. Я предвидела это и приняла свои меры. Мадемуазель дю Тийе уже отправилась к вам в особняк с каретой и повозкой для багажа, чтобы привезти ко мне донну Лоренцу. Теперь она будет находиться в королевских покоях, и мы будем готовиться к венчанию...

— Вы могли бы прежде поговорить со мной... милая, — произнес Генрих, которому, похоже, такая спешка тоже была не по нраву.

— О чем? — удивилась королева. — Мы же все обговорили в Фонтенбло, и напоминаю вам, что там в моих покоях просто не было места для крестницы. Но теперь наконец все в порядке, — заключила она с большим удовлетворением.

— А-а... мадемуазель дю Тийе не услышала никаких возражений? — задал вопрос флорентиец.

Мария де Медичи смерила его уничтожающим взглядом.

— Каких еще возражений? И на каком основании?

Может быть, проникнувшись сочувствием к бедняжке, король поспешил на помощь дипломату:

— На том основании, что наш дорогой Гектор не понравился вашей крестнице, и она хочет вернуться во Флоренцию... оставив в качестве возмещения свое приданое!

— Тоже мне основание! Вы мне, что ли, нравились, когда мы с вами венчались? Но, тем не менее, я всегда была вам верной и преданной женой. Что касается Лоренцы, то она обязана повиноваться мне, как повиновалась бы родной матери! Через три дня она будет обвенчана, и ее брачная ночь состоится здесь. Маркиз сейчас отделывает свой парижский особняк, чтобы поселить в нем жену.

Не добавив больше ни слова, величественная королева повернулась на каблуках и приготовилась исчезнуть точно так же, как появилась, однако Джованетти, придя в ярость от собственного бессилия, не сдержался и сказал:

— Надеюсь, что мадемуазель дю Тийе взяла на себя труд увезти также и донну Гонорию! Лично я отказываюсь в дальнейшем предоставлять ей кров. С величайшим почтением вынужден напомнить Вашему Величеству, что донна Гонория уполномочена представлять семью донны Лоренцы.

— Гонория? А она-то тут при чем? Что мне с ней делать?

— Хотелось бы, чтобы вы отвели ей подобающее место, — снова вмешался в разговор король, которому нравилось противоречить своей супруге. — Вам придется смириться с ее присутствием, милая. И де Саррансу тоже: она неотъемлемая часть наследства. Так что как-то уладьте и это дело!


***


Филиппо Джованетти возвращался к себе, в тупик Моконсей, в очень дурном расположении духа, но когда он вошел в дом, настроение его не улучшилось. Слуги суетились, наводя порядок после неожиданного визита людей королевы. Визит был столь скоропалителен, что по последствиям оказался сродни урагану. Мадемуазель дю Тийе, очевидно, крайне спешила, и, не разбираясь, забрала вещи, как те, что принадлежали Лоренце, так и те, что принадлежали Гонории. Гонорию перевозить к королеве не предполагалось, но она сказала свое веское слово, добавив сумятицы, и отправилась во дворец в ночной рубашке и чепчике, закутавшись в широкий плащ с капюшоном.

Не желая мешать слугам заниматься своими делами, сьер Филиппо Джованетти отправился в кабинет и увидел там доктора, сидящего у камина и пытающегося оживить в нем огонь.

— Не беспокойся, сюда никто не входил. Я лично об этом позаботился, — сообщил доктор, не повернув головы и продолжая возиться с камином.

— Посмели бы они! Но мне кажется, что эта женщина, став королевой, считает, что ей все позволено. Она могла бы забрать Лоренцу, соблюдя хотя бы приличия...

— Думаю, они опасались твоего внезапного возвращения. Если я правильно понял, предпринятая тобой попытка ни к чему не привела.

— Она могла бы удастся, если бы не явилась толстуха Мария, даже не предупредив о своем появлении и трубя о своей победе. Свадьба состоится через три дня в Лувре, где пройдет и первая брачная ночь, после которой де Сарранс-старший получит право запереть на ключ в своем парижском особняке супругу, слишком красивую, чтобы королева желала ее видеть при дворе. Бедное дитя! В какую ловушку я ее заманил! Если бы я только знал!

— Да, ты старался на совесть. Кстати, похитители — иначе их не назовешь — спеша поскорее и без помех обделать свое дельце, позабыли, а точнее, не нашли то, что лежало под подушкой Лоренцы.

И Валериано протянул на ладони кинжал, украшенный лилией из рубинов, от которого погиб Витторио Строцци. Джованетти хоть и был удивлен, но удивления своего не обнаружил, разве что чуть-чуть приподнял левую бровь.

— Как кинжал оказался у Лоренцы! Должно быть, она попросила его у великого герцога, другого объяснения я не нахожу. Но зачем?

— Как воспоминание о женихе, которого она любила... А, может быть, как средство защиты... Или же как способ избавиться от нежеланной участи...

Худощавое лицо дипломата внезапно побледнело.

— Обратить кинжал против себя самой? Нет! Невозможно! Она же любила юного Строцци до безумия! Она верит в Бога и боится Его!

— Вполне вероятно, что, когда она просила отдать ей кинжал, девушке казалось, что она действительно любит юного Строцци. Однако прошло время, и многое изменилось: увидев Антуана де Сарранса, она не без удовольствия стала думать о будущем браке.

— Но о браке с Антуаном речь больше не идет, и кто знает, о чем она думала, положив кинжал себе под подушку? Я хочу знать твое мнение — что ты об этом скажешь?

— Скажу, что, возможно, вмешалась сама судьба, помешав ей из-за спешки забрать его с собой. А ты помнишь, что убийца Витторио угрожал любому, кто отважится посягнуть на руку донны Лоренцы?

— Угроза касалась женихов из Флоренции. Во всяком случае, таково было мнение великого герцога Фердинандо.

— Которому это убийство помогло укрепиться в его замечательной идее, — заметил Валериано. — Было бы вопиющей глупостью дать возможность наследнице Даванцатти выйти замуж во Флоренции, когда супруга Генриха IV так нуждалась в ее приданом. Не смотри на меня так! Ты прекрасно знаешь, сколько испытаний прошла наша дружба и как она надежна! Я не сомневался, что и ты причастен к этому делу, и всецело одобрял твои действия. Поверь, я никогда бы не стал возвращаться к прошлому, если бы вдруг не нашел кинжала. Обстоятельства сложились так, что я задался вопросом: а не может ли он послужить нам снова? Мне кажется, что кинжал мог бы стать орудием, восстанавливающим справедливость по отношению к донне Лоренце. Он помешал ей стать счастливой, так почему бы ему не помешать ей стать несчастной?

Джованетти наклонился к огню, пытаясь согреть руки, которые у него вдруг заледенели. Он пристально смотрел на доктора, словно ища подтверждения истины, которая и без того была ему известна. Он не сомневался в их дружбе, которая в самом деле прошла множество испытаний на прочность.

— К сожалению, мы не во Флоренции, где у нас полно знакомых и за деньги мы без труда находим именно того человека, который нам поможет. Здесь у нас куда меньше возможностей... И к тому же за нами, вероятно, следят...

— Не вижу причины устанавливать за нами слежку. Ты выполнил порученную миссию, девушка находится у королевы. Но даже если кто-то занят слежкой, то следят за тобой. Кого интересует какой-то лекарь?

Видя, что Валериано взял кинжал и засунул его себе за пояс, Филиппо забеспокоился:

— Что ты собираешься с ним делать? Я должен тебе напомнить...

— Что именно? Клятву Гиппократа? Врач не имеет права способствовать смерти? Я согласен целиком и полностью, но я не собираюсь пачкать руки больше, чем испачкал их ты. Я старше тебя, сьер Филиппо, и Париж я знаю гораздо лучше, и, если ты располагаешь запасом звонких помощников, я отправлю их по правильному адресу.

Посол подошел к тайнику, который приказал сделать в стене, как только купил особняк от имени великого герцога Тосканского, взял из ларца горсть золотых монет, положил их в кошелек, затянул завязки и передал его Валериано.

— Как ты думаешь, этого достаточно?

— Полагаю, что да. Негодяям не так уж легко живется. Теперь остается только узнать точный текст записки, оставленной на теле убитого Строцци. Важно, чтобы он был совершенно таким же.

Не говоря ни слова в ответ, посол уселся за стол и, изменив почерк, написал записку. Передавая ее Кампо, он произнес:

— Будь предельно осторожен. Лоренца мне дорога, не стану от тебя таиться...

— Твою тайну я разгадал, как только мы поднялись на борт корабля в Ливорно.

— Но ты мне дорог не меньше!

— Можешь на меня положиться! Я больше кого бы то ни было дорожу своей шкурой, хотя она далеко не первой молодости. Когда ты сказал, должно состояться венчание?

— Через три дня. Точнее, через три ночи, потому что по традиции ровно в полночь в церкви Сен-Жермен-Л'Осеруа эта нелепая пара должна получить благословение.

— Стало быть, если де Сарранс будет прощаться со своим вдовством, то пригласит своих друзей на его погребение послезавтра. Остается узнать, где состоится встреча.

— Если только она состоится. Говорят, он скуп, как еврей-ростовщик.

— Даже в ожидании золотого дождя, который на него польется? Ты смеешься, сьер Филиппо! Если он откажется от пирушки, он уронит себя в глазах двора. Тем более что он должен пригласить на нее короля, король обожает такие праздники. Остается только выяснить, где они будут веселиться.

— Поскольку тайна не государственная, я смогу тебе ее разгласить. Но прошу тебя еще раз, будь предельно осторожен. Удар будет нанесен во имя Флоренции, значит, судебные власти тут же обратятся к нам. Не стоит оставлять убийцу в живых...

Глава 5

Дама под черной вуалью

Лоренца с первого взгляда поняла, что будет ненавидеть мадемуазель дю Тийе до конца своих дней. Властность, с какой эта дама посмела обойтись с ней самой, обращение со слугами флорентийского посольства, как с рабами на завоеванной территории, полное пренебрежение к вещам Лоренцы и унижение, какое была вынуждена претерпеть донна Гонория, которой эта дама не дала даже времени на то, чтобы одеться, — все привело Лоренцу в негодование. А чего стоило ее обращение «милочка моя», словно она была служанкой! Эта элегантно одетая, невысокая сухопарая брюнетка в возрасте не имела никакого права так обходиться со знатными дамами из Флоренции, и Лоренца, как только уселась в карету, которая должна была везти их в Лувр, и, оказавшись рядом с мадемуазель дю Тийе, не скрыла от нее своего удивления:

— Я с трудом верю, что Ее Величество королева, моя родственница и крестная мать, приказала вам забрать меня и мои вещи с такой неприкрытой грубостью, с какой вы все это проделали!

— Грубостью? При чем здесь грубость, глупышка? Когда королева приказывает, ее приказ должен быть исполнен немедленно. Если бы я позволила собирать вас вашим служанкам, мы бы не управились и до вечера.

— Но это не основание для того, чтобы так обращаться с донной Гонорией, ее достоинство и возраст...

— Относительно нее я не получила никаких распоряжений, так что она может чувствовать себя счастливой, потому что я все-таки везу ее во дворец...

— Вместе со слугами и багажом? Это оскорбительно!

— Я так не считаю. Впрочем, ее могут тут же отослать обратно, если она не придется по нраву Ее Величеству. И я не удивлюсь, если отошлют. Ну и карга! С какой радости, черт возьми, вы отяготили себя ее присутствием?

Этот вопрос Лоренца и сама себе задавала не один раз, но ни за что на свете не стала бы обсуждать его с такой беззастенчивой и бесцеремонной особой. Из чувства собственного достоинства и самолюбия. Лоренце хотелось во всем ей противоречить.

— Донна Гонория Даванцатти — сестра моего покойного отца, единственная родственница, которая у меня осталась с отцовской стороны.

— Скажу прямо, вам тут нечем гордиться. На ваше счастье, вы ничуть на нее не похожи, и это к лучшему. А теперь покончим с упреками. Вы отвлекаете меня и мешаете думать. Со своими жалобами обратитесь к Ее Величеству... Если у вас достанет мужества, конечно, да и говорить я бы вам советовала совсем в другом тоне. Она вас не слишком любит!

Лоренца чуть было не ответила, что и она не слишком любит королеву, но удержалась, сообразив, что, быть может, эта дю Тийе только и ждет от нее подобного признания, не преминет сообщить о нем королеве, и тогда жизнь Лоренцы окончательно превратится в ад.

Не услышав ответа Лоренцы, ее спутница наклонилась к ней, чтобы получше рассмотреть выражение ее лица.

— Можно подумать, что нелюбовь королевы вас не удивляет? Разве добрая крестная мать не должна испытывать нежности по отношению к малому дитятке, которое она знала с купели?

Лоренца пожала плечами.

— Между моим крещением и свадьбой моей крестной матери, на которой я имела честь присутствовать, несмотря на свой нежный возраст, мы с ней ни разу не виделись. Трудно проникнуться любовью при таком количестве встреч.

— Ну, так будьте уверены, моя милочка...

— Я не ваша милочка и не ваша горничная! Мои предки издавна носят на своем щите герб.

Она приготовилась выслушать саркастическую реплику своей спутницы, но мадемуазель дю Тийе весело рассмеялась, а потом посмотрела на Лоренцу с улыбкой. И улыбка была просто очаровательной.

— Браво! Характера у вас не отнять, но постарайтесь не слишком его демонстрировать. Если я вам сказала, что королева вас не любит, то только для того, чтобы вас предупредить об этом. Вы слишком хороши собой, чтобы ей понравиться, и я буду очень удивлена, если после вашего замужества вы будете часто появляться при дворе.

— У меня нет никакого желания появляться при дворе. Я хочу вернуться к себе во Флоренцию.

— На самом деле? Но если бы вы взялись за дело разумно, то обеспечили бы себе блестящее будущее. Нет никакого сомнения, что вы очень нравитесь королю!

— Но он мне нравится не больше господина де Сарранса! — воскликнула Лоренца в отчаянии. — Мне семнадцать лет, мадам! И кто в моем возрасте может мечтать о том, чтобы принадлежать старику?!

— Говорите, пожалуйста, потише, прошу вас! И оставьте манеру постоянно говорить о своих чувствах и о том, чего вам хочется и чего не хочется. Имейте в виду, что это опасно.

— Если бы вы знали, до какой степени подобные опасности мне безразличны!

— Но не мне, поскольку я слушаю ваши откровения. Двор — опасное место, где произнесенные слова могут оказаться смертельными и для губ, которые их произнесли, и для ушей, которые их выслушали. Если вы хотите жить — просто-напросто жить, понимаете? — научитесь молчать. Или, по крайней мере, точно знайте, с кем можно говорить, а с кем нет.

Все великолепие мадемуазель внезапно померкло, она выглядела весьма обеспокоенной. Лоренца вновь пожала плечами.

— Вы испугались? Но кто и в чем вас может обвинить? Лакеи?

— Перестаньте наконец говорить глупости! Я не желаю вам никакого зла и должна признаться, что обманывалась на ваш счет. Теперь я спрашиваю себя...

— Я не могу понять, почему...

— И не пытайтесь понять! Следуйте моему совету: когда вы окажетесь перед своей крестной, будьте почтительной и покорной. Помните в первую очередь о том, что она королева. Все свои жалобы забудьте. Ими вы добьетесь только усиленной слежки за собой, а за вами будут следить до того, как передадут с рук на руки вашему супругу. После свадьбы королеве не будет до вас никакого дела, потому что она надеется никогда больше вас не видеть благодаря старому Гектору, который согласен держать вас под замком. Так они между собой условились. Как вы понимаете, долго вам принуждать себя не придется, — заключила она с удовлетворением, которое в один миг уничтожило у Лоренцы проблеск симпатии, возникшей благодаря недавней улыбке своей спутницы.

— Я постараюсь о себе позаботиться, — процедила Лоренца сквозь зубы, и больше они уже не сказали друг другу ни слова до самого Луврского дворца.

Во двор, куда они въехали, было позволено въезжать только принцессам, но могла ли не пропустить караульная служба карету, принадлежащую Марии де Медичи? Остановилась карета у особой королевской лестницы, которую охраняли гвардейцы в сине-белой форме.

Старый Лувр подавлял величием издалека, но вблизи терял три четверти своего великолепия из-за серых, тусклых и грязных стен.

Вновь прибывшая гостья не успела спросить себя, как может мириться с подобным убожеством Мария де Медичи, столь привязанная к роскоши. Хотя, впрочем, в уголке двора, похоже, все-таки начинались какие-то ремонтные работы... Лоренца, выйдя из кареты, сделала всего три шага, переступила порог, и дворец, словно по волшебству, превратился в сказочное жилище фей. Флорентийская роскошь и французский вкус украсили старинное здание мраморными лестницами, коврами, стенными росписями, зеркалами, мраморными и бронзовыми статуями, позолоченной мебелью, одели слуг в богатые ливреи. Роскошь Фонтенбло не могла сравниться с роскошью Лувра. И надо всей этой роскошью витал запах кухни, пожалуй, не слишком уместный.

— Их Величества изволят кушать, — сообщила мадемуазель дю Тийе. — Я провожу вас в отведенные вам покои. Вас приютит одна из подруг королевы на время до вашей свадьбы, впрочем, не ведая об этом...

Покои королевы занимали ту часть Лувра, что выходила окнами на Сену, а на следующем этаже располагались комнаты, где имели право располагаться особы, которых королева почтила своей дружбой: принцесса де Гиз со своей дочерью, принцесса де Конти или мадам де Монпансье. Еще один этаж был в распоряжении фрейлин и свитских дам, если их собственные жилища находились вдалеке от Лувра. Отдельные покои были отведены молочной сестре королевы.

— Вы тоже располагаете здесь апартаментами? — осведомилась Лоренца, полагая, что и дальше будет находиться под опекой мадемуазель дю Тийе.

— Нет. Я живу неподалеку от Лувра, а вы до вашей свадьбы займете две комнаты, принадлежащие мадам де Монпансье, самой доброй и очаровательной дамы. Но ее сейчас нет в Париже. Вам будет здесь удобно. Постарайтесь только не слишком шуметь.

— Не понимаю, зачем бы я стала шуметь. Но почему шуметь нельзя?

— Потому что вашей соседкой будет фаворитка Ее Величества.

— Вы хотите сказать, любовница короля? — уточнила, совершенно растерявшись, Лоренца.

— Да нет же, маленькая дурочка! При чем тут король? Фаворитка королевы. Определение, быть может, слишком яркое, но по-другому не скажешь, — заявила мадемуазель дю Тийе с неприятным смешком. — Дама из ваших мест, тощая, смуглая карлица, страшная, как семь смертных грехов, не снимающая никогда черной вуали, которая делает эту фигуру еще более зловещей.

— Неужели она так уродлива? — спросила Лоренца, которая прекрасно поняла, о ком шла речь, но хотела узнать, что думает об этой даме фрейлина.

— Вуаль предназначена не для сокрытия ее уродства, а для того, чтобы избежать сглаза. Дама понимает, что ее не любят, и боится, а вуаль помогает ей спрятаться от посторонних взглядов. Обычно она проводит время в своих покоях — говорят, что их роскошь неописуема, — и выходит только вечером, когда придворная жизнь затихает. По внутренней потайной лестнице она спускается, чтобы повидать королеву, и они подолгу беседуют наедине. О чем они говорят, — неизвестно, но бывает, что поутру королева меняет свое мнение на противоположное относительно какой-либо проблемы. Этому никто не удивляется. Все знают, что мадам Галигаи крепко держит Ее Величество в своих руках.

— Как такое возможно? Разве не духовник — главный советчик моей крестной матери?

— Одно не мешает другому. Когда уходит духовник, появляется советчица-вдохновительница. Зачастую поздней ночью. И что более всего удивительно, — она ведает нарядами королевы.

— Простите меня, но я чего-то не понимаю. Разве король не проводит ночь со своей супругой?

— Да... конечно, но он мало спит. Он играет, навещает очередную любовницу, беседует с министрами. В общем, он ложится очень поздно, и его жена поэтому поздно встает.

— И как же зовут даму под вуалью?

— Ее зовут дама Кончини. Ей удалось женить на себе самого красивого юношу из тех флорентийцев, что приехали сюда с королевой, и она самая старинная подруга нашей государыни.

Гостья и провожатая как раз проходили мимо покоев Кончини, дверь в которые в этот миг распахнулась и оттуда вышел элегантный молодой человек, одетый по последней моде в бархатный костюм гранатового цвета с серебряным шитьем.

Темноволосый, с закрученными вверх победительными усиками и огненными глазами, он засиял улыбкой, обнажая белейшие и безупречные зубы. Он отдал дамам поклон с грацией профессионального танцовщика.

— Мадемуазель дю Тийе! Какая приятная встреча! Да еще в таком очаровательном обществе! Полагаю, что вижу ту самую мадемуазель, о которой говорит весь свет и на которой старику де Саррансу выпало немыслимое счастье жениться? В самом деле, большая несправедливость отдать такую красавицу старикашке и...

— Думайте о том, что говорите, сеньор Кончини! Этот старикашка может отрезать вам уши, если вас услышит...

— Он не услышит! Скажу вам больше, вполне может статься, что уши однажды отрежу ему я! Сделать вдовой такую красавицу! Великое искушение!

— Чудесная мысль! Советую обсудить ее с вашей супругой. Пойдемте, дорогая, не будем терять времени...

Откланявшись, молодой человек скрылся за поворотом галереи, и мадемуазель дю Тийе воскликнула:

— До чего же бесцеремонен, однако! Никогда не могла понять, что хорошего нашла королева в этом фате! Король ненавидит обоих и не раз пытался от них избавиться, но королева поднимает такой крик, что Его Величество тут же прячет свое пожелание в долгий ящик. Король вынужден исполнять все требования, какие нашептывает карлица на ухо его супруге. Мало того, что он согласился на этот брак, он снабдил их деньгами и дал разрешение карлице получить главную должность при дворе Ее Величества. Чего только не сделаешь ради мира в семье!

— Но, кажется, совсем недавно Его Величество собирался разводиться с моей крестной, и я вижу, что развод избавил бы его от многих неугодных ему людей. Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю, зачем я тут понадобилась.

Они успели войти в комнаты, отведенные Лоренце, и мадемуазель дю Тийе, остановившись на полдороге, бросила на девушку странный взгляд, словно впервые ее увидела. Помолчав немного, она заявила:

— А вы сообразительней, чем я думала.

— Вы мне льстите, мадемуазель. Должна я вас поблагодарить за доброе мнение?

— Если хотите, но постарайтесь, чтобы никто не заметил вашей смышлености. Особенно Ее Величество королева. В окружении вашей крестной безопаснее слыть дурочкой, чем умницей.

— Вы уже сообщили мне, что королева меня не любит, так что я ничего не могу испортить...

— Может, и так... Но главное, что терпеть она вас будет совсем недолго. Итак, здесь вы пробудете до вашей свадьбы. Располагайтесь. Сейчас слуги принесут ваши сундуки, а потом вам подадут завтрак, потому что вам не позволено выходить отсюда. И очень скоро вас навестит сама королева.

С этими словами мадемуазель дю Тийе удалилась, громко шурша платьем из тафты. Но упреки с жалобами полились рекой:

— И это называется гостеприимством государыни? Две комнаты, две кровати и больше никакой мебели? Конечно, когда эти конурки заставят сундуками, выйти мы отсюда не сможем! Нам придется между ними на цыпочках пробираться!

Вполне возможно, донна Гонория была на этот раз права, но Лоренце, усталой, словно она бегом обежала весь Париж, не хотелось вступать в разговоры, и она сухо уронила:

— Я бы с удовольствием вернулась в посольство и освободила бы для вас место, но увы!

— Если вы предлагаете вернуться туда мне, то я ни за что не отправлюсь в эту жалкую крысиную нору! Но я не премину поговорить с самой королевой. Эта дама, не знаю, уж как ее там...

— Мадемуазель дю Тийе.

— Пусть будет дю Тийе. Так вот эта дю Тийе исполнила все распоряжения Ее Величества хуже некуда!

Донна Гонория ругала слуг за нерадивость до тех пор, пока не принесли завтрак. Едой она тоже осталась недовольна и нашла, что ее слишком мало. Что, впрочем, было правдой, так как завтрак был рассчитан на одну персону. Но поскольку у Лоренцы совсем не было аппетита, ее тетушка смогла основательно подкрепиться, копя силы для визита августейшей особы. Так что, когда дверь открылась и на пороге появилась объемистая фигура Марии де Медичи, донна Гонория, не теряя ни секунды, бросилась ей в ноги.

— Ах, мадам! Ах, Ваше Величество! Как добра королева, соизволив прийти к нам! Ее Величество своими глазами убедится, какими ничтожествами нас сочли, как дурно и недостойно выполнили ее распоряжения! Осмелиться стеснить нас в этих жалких двух комнатах!..

Большие голубые глаза королевы остановились на донне Гонории с откровенной неприязнью.

— Ну так возвращайтесь туда, откуда приехали! Во дворец вас никто не приглашал!

— Но я...

— Выйдите отсюда. Вы загораживаете мне свет! Где ты, Лоренца?

— Здесь, Ваше Величество, — отозвалась молодая девушка, выходя из-за полога кровати.

— Я желаю, чтобы на моих глазах достали содержимое твоих сундуков! Мне нужно убедиться, что у тебя есть все необходимое и ты будешь достойно выглядеть на венчании и свадьбе.

— Ее Величеству не о чем беспокоиться. Великая герцогиня Кристина сама наблюдала за приготовлениями к будущей свадьбе, и я полагаю, что у меня ни в чем нет недостатка.

— Вот это мы и проверим! Начинаем! И пусть служанки поторопятся!

Все, что последовало за приказанием, выглядело настоящим кошмаром. Бибиену, Нону и донну Гонорию выставили за дверь, а две камеристки королевы принялись опорожнять сундуки и содержимое огромных дорожных кофров. Лоренца мгновенно сообразила, что речь идет вовсе не о том, хватает ли ей всего необходимого для свадьбы, королева просто-напросто хочет знать, какие богатства прибыли из Флоренции. Каждый наряд был развернут и показан Марии, а она не уставала восхищаться искусством флорентийских мастеров, откровенно сожалея, что не втиснется ни в одно из этих восхитительных платьев. После платьев перешли к ларцам с драгоценностями, которые тоже нужно было как следует рассмотреть. Кроме прекрасных украшений, которые Лоренца получила по наследству от матери, чета великих герцогов одарила ее великолепными подарками перед предстоящей свадьбой с Витторио и не забрала их обратно. Лоренца вернула семье Строцци только кольцо с изумрудом, подаренное ей на обручение, и те украшения, которые подарил ей Витторио.

Осмотр длился не минуту и не две... Мария де Медичи с горящими глазами и трепещущими ноздрями брала одно украшение за другим, любовалась ими, прикладывала к груди ожерелья, примеряла браслеты и кольца. Когда все было внимательно осмотрено, Ее Величество отложило в сторону парюру из розового жемчуга с мелкими бриллиантами, два браслета на правую и левую руки из изумрудов, сапфиров и жемчуга и застежку для накидки в виде букета цветов из разноцветных драгоценных камней.

— Я забираю у тебя эти драгоценности, — преспокойно заявила королева. — Они так хороши, что я хочу иметь точно такие же и отдам ювелиру, чтобы он сделал их копии. Надеюсь, у тебя нет на этот счет возражений. У тебя достаточно красивых вещей, и без этих ты пока обойдешься.

И, не ожидая ответа Лоренцы, у которой горло перехватило от подобной дерзости, — она прекрасно понимала, что если и увидит свои украшения, то только во сне! — королева уложила свою добычу в один из ларчиков, передала его мадемуазель дю Тийе и удалилась, оставив позади себя невероятный беспорядок. На пороге, однако, Ее Величество обернулась.

— Ты будешь обвенчана послезавтра вечером. До этого дня ты не покинешь своих покоев. Тебе будут приносить все, что может тебе понадобиться.

И Ее Величество выплыла вместе со своими придворными дамами, которые продолжали обсуждать наряды Лоренцы, словно побывали на показе мод.

Лоренца осталась наедине с Бибиеной, которая пребывала в ярости, не имея возможности сказать ни единого слова, пока Мария де Медичи самовластно распоряжалась достоянием ее госпожи.

Теперь, цедя сквозь зубы проклятия, она складывала платья, плащи и накидки, нижние рубашки, пояса, чулки и другие всевозможные мелочи женского обихода, наваленные на кровати. Лоренца помогала ей, стараясь обуздать душивший ее гнев. Она ненавидела толстую грубую женщину, которая занимала престол королевы Франции, не имея даже представлений о законах гостеприимства, столь дорогих для сердца каждого благородного флорентийца. И это одна из Медичи!

Когда последний сундук был закрыт, Лоренца сказала:

— Ну что ж, придется подумать, как нам устроиться на ночь. У нас только две кровати, и ты, Бибиена, ляжешь со мной, а донна Гонория с... Но где же донна Гонория? Господь ведает, что я никогда ее не любила, но и она не заслуживает подобного постыдного обращения!

— Я думаю, что она так и стоит за дверью, — откликнулась Бибиена. — Я слышала, как она плакала.

— Боже мой! Да где же она?

Лоренца выбежала за дверь. Донна Гонория в самом деле сидела на узкой резной скамье, украшавшей вместе с позолоченными деревянными светильниками длинную галерею, куда выходили двери покоев. Гонория, сгорбившись и закрыв лицо руками, была похожа скорее на узел с бельем, чем на благородную даму. Она плакала навзрыд, а рядом с ней стояла женщина, закутанная с головы до пят в черную вуаль, и что-то тихо ей говорила. Когда Лоренца к ним приблизилась, женщина под вуалью выпрямилась, и Лоренца увидела у нее в руках кубок.

— Я хочу, чтобы она выпила хотя бы несколько глотков успокоительного, но мне кажется, она меня даже не слышит, — произнесла дама.

— Очень жаль, — отозвалась Лоренца и добавила: — У вас такой удивительно красивый голос!

Она была так поражена присутствием незнакомки, что не могла быть неискренней. А голос незнакомки был и в самом деле чарующим — теплый, глубокий, низкий и вместе с тем ласкающий, он лился и завораживал. Может быть, влияние этой женщины на Марию де Медичи объяснялось ее необыкновенным голосом? Может быть, благодаря ему подруга ранней юности королевы по-прежнему была ей так дорога?

— Вы ведь Леонора Галигаи, не так ли? — осведомилась Лоренца.

— Я была Галигаи, теперь я Леонора Кончини, — горделиво отозвалась женщина. — Мне показалось необходимым и естественным прийти на помощь даме, родившейся во Флоренции.

Разговор двух женщин прервал очередной всплеск отчаяния Гонории. Потом она подняла голову, перестала плакать, посмотрела на одну и другую собеседницу, перевела дыхание и протянула руку к кубку — золотому! — который ей протягивала Галигаи.

— Как утешительно встретить наконец в этой варварской стране человека, который достойно обращается с благородной дамой... Тогда как королева... а она ведь дочь Тосканы!.. Она меня, можно сказать... да, она меня похитила из дома мессира Джованетти, не дав мне времени даже одеться... А когда меня привезли сюда... Меня выставили за дверь, как жалкую судомойку! Меня! Даму Даванцатти! Что со мной будет? Господи, боже мой, чего мне ждать?..

И она снова принялась рыдать и жаловаться на судьбу, хотя чем дальше, тем меньше ее горе вызывало сочувствия.

Лоренца попыталась успокоить свою несчастную тетушку.

— Стоит ли так горевать, тетя Гонория! Мы сумеем устроиться, тем более что речь идет всего лишь о каких-то двух днях, — проговорила она не без горечи. — Вы займете одну из кроватей и ляжете вместе с Ноной...

— Никогда в жизни я не буду спать вместе со служанкой!

— Ну, тогда вместе со мной, — смиренно предложила Лоренца.

— И с тобой никогда! Я хочу иметь свою собственную постель! Для меня одной!

— Вы позволите мне взглянуть на ваши покои? — спросила дама Кончини.

Она вошла в их комнаты и тут же вышла обратно. Заговорив, она подняла свою траурную вуаль, и Лоренца увидела вульгарное лицо с длинным носом, выдающимся вперед подбородком, маленькими подвижными черными глазками и искусственными завитушками, выкрашенными в светлый цвет несомненно для того, чтобы скрыть раннюю седину. Большой рот и желтоватый цвет лица, свидетельствующий о дурном здоровье, дополняли портрет. Вполне возможно, что долгое расположение Марии де Медичи к этой женщине объяснялось ее непривлекательной внешностью...

— Не понимаю, как Ее Величество королева могла поселить вас здесь! — вздохнула она. — Тут едва хватает места для одной персоны. И если вы согласитесь принять мое гостеприимство, донна Гонория, то я буду счастлива предложить вам комнату, более достойную вас, чем этот сарай...

— Неужели? Как это любезно с вашей стороны! Но что скажет Ее Величество?

— Не думайте об этом. Я беру на себя заботу все уладить с королевой. Можете быть уверены, что уже завтра утром она поймет свою неправоту. Если вы сочтете нужным прислать еще и служанку, донна Лоренца, то ей тоже найдется постель.

Лоренца не без удивления смотрела вслед двум дамам, которые удалились, оживленно беседуя, словно были давным-давно знакомы, а ведь донна Гонория на протяжении всего путешествия, как только слышала от Джованетти о фаворитке королевы, выражала пренебрежение, если не сказать презрение к ничтожной простолюдинке.

Простолюдинку звали Леонора Дори, ее отцом был гробовщик, а матерью прачка, которая удостоилась чести стать кормилицей крошки Марии. Девочку пригласили в покои для развлечения маленькой госпожи, которая после тяжкой болезни страдала меланхолией. Живая, веселая гостья очень скоро стала необходима малоподвижной мрачной Марии. Они сдружились до такой степени, что, когда стали поговаривать о браке Марии де Медичи с королем Франции, она задумалась, каким образом облагородить свою подругу. Но Леонора сама о себе позаботилась. Благодаря попустительству Марии она успела составить себе недурное состояние и нашла для себя приемного отца, старичка из древнего и благородного рода, живущего в страшной нищете. Сам Карл Великий посвятил когда-то предка Гвидо Галигаи в рыцари, а теперь Гвидо за кругленькую сумму был счастлив удочерить безродную Леонору. Став Леонорой Галигаи, дочь гробовщика и прачки обзавелась гербом и длинной чередой предков и могла с высоко поднятой головой шествовать в свите будущей королевы Франции.

С тех пор незаметно, но неуклонно фаворитка управляла жизнью Марии, не забывая позаботиться о том, чтобы росло ее собственное состояние. Влюбившись до безумия в красавца Кончини, она сумела склонить его к браку, быть может, благодаря тому, что могла добиться от своей госпожи всего, чего хотела. Ловкий молодой интриган счел, что такая жена будет самым выгодным и удобным инструментом в его руках и поможет ему добраться до невиданных высот, на какие он никак не мог рассчитывать, прибыв в Париж вместе с двумя тысячами зубастых итальянцев, составивших свиту новой королевы. Со своей стороны он приложил все усилия, чтобы тоже стать любимчиком королевы, после чего супружеская чета почувствовала себя в силах противостоять всем напастям, не исключая даже гнева короля, который ненавидел обоих и горел желанием отправить их за Альпы. К сожалению, постоянные влюбленности короля на стороне ставили его в невыгодное положение, они вызывали бешеную ярость Марии, справиться с которой умела только Леонора.

Когда страсть короля к злокозненной Генриетте д'Антраг, маркизе де Верней, наконец угасла, он внезапно обрел полноту власти, и Мария чуть было не оказалась в роли разведенной жены. Однако Леонора стояла на страже интересов своей госпожи и посоветовала ей купить дружбу самого близкого друга Генриха, его старинного боевого товарища, предложив ему в невестки девушку с богатым приданым. И тогда министр де Сюлли, тоже старинный друг Генриха, которому были поручены финансы страны и от которого король постоянно требовал дополнительных услуг на свое немалое хозяйство, понял, что Его Величеству никогда не избавиться ни от толстой банкирши, ни от Кончини, и что Его Величество, храбрец, каких мало, этой компании даже несколько побаивается.

Лоренца уже на следующий день после переезда в Лувр сумела оценить влиятельность дамы под черной вуалью. Когда она погибала от тоски у себя в спальне, куда ей только лишь приносили еду, не более, к ней вдруг среди дня прибежала совершенно преобразившаяся донна Гонория. Из черной бездны отчаяния она вознеслась до сияющих высот удовлетворенной гордости.

— Само небо послало нам соседство с донной Леонорой! — обрадованно заявила она. — Сегодня утром она повела меня к королеве, Ее Величество оказала мне ласковейший прием и даже извинилась за то, как со мной обошлись. Вчера королева очень плохо себя чувствовала...

— Плохо себя чувствовала? — переспросила Лоренца. — Что-то я этого не заметила, когда она с жадностью рылась в моих сундуках и даже отобрала у меня часть моих драгоценностей.

— Что за недостойные мысли вас посещают, дорогая! Ведь Ее Величество сказала вам, что желает их только скопировать. Но даже если королева задумает их себе оставить, то это будет, по моему мнению, лишь скромное вознаграждение за те хлопоты, какие вы ей доставили...

— Я ей доставила хлопоты? Что за чушь! Я, напротив, покончила со всеми ее хлопотами, потому что король отказался от мысли...

— С ней развестись? Глупая сказка! Об этом не было и речи. Просто королева по своей доброте душевной решила поправить нищенское положение, в котором ее супруг оставил своего ближайшего друга, и предложила ему брак с вами...

— Я хотела бы послушать, как вы поделитесь этим вздором с мессиром Джованетти.

— С мессиром Джованетти? Да этот идиот ничего не понял!

— У меня не возникло впечатления, что он идиот. И его слова не расходились с тем, что мне сообщил Его высочество великий герцог.

— Мало ли чего они наговорят! Джованетти хотел благородно выглядеть. Если ему был до крайности необходим ваш брак, то скажите на милость, почему он явился вчера утром к королю и просил позволить вам вернуться во Флоренцию?

— Оставив мое приданое в качестве компенсации, чтобы старичок не потерял все разом?

— Старичок? Вы так говорите, потому что он не ветрогон вроде своего сынка! Он... я бы сказала, в расцвете сил!

— Если он вам так нравится, тетя, я бы вам посоветовала выйти за него замуж. А свое приданое я дарю вам в подарок.

— Перестаньте говорить глупости! Господин де Сарранс желает вас видеть своей женой, и это его право. А королю не стоило бы вмешиваться в это дело и делать предложения... оскорбительные для королевы. Именно из-за этого она так плохо себя вчера чувствовала, и ее можно понять!

— Оскорбительные? Интересно, по какой причине?

— Да потому что король хочет залучить вас в свою собственную постель! Ее Величество прекрасно все понимает и на этот счет не ошибается! Так что сидите здесь и ждите, пока не придут вас одевать для церемонии венчания. А потом вы будете находиться в распоряжении своего супруга, и его долгом станет охранять свое достояние! Его долгом и моим тоже!

— Почему же вашим?

— Потому что, как и положено, я буду жить в особняке де Сарранса. Королева придает огромное значение тому, чтобы я находилась подле вас. В этом случае она будет совершенно спокойна, что ее супруг не будет тереться возле ваших юбок.

Гнев и отвращение поднялись смутной волной, перехватив горло Лоренцы, помешав ей горько расплакаться. У нее было ощущение, что расписной, украшенный золотом потолок опустился и придавил ее. Но, кроме отвращения, она испытывала стыд за вечно недовольную и злобную Го-норию, которая вмиг позабыла и свое положение, и гордость, согласившись по наущению низкой простолюдинки на роль соглядатая в благодарность за питье из золотого кубка и предоставленную ей комнату. По своим душевным качествам Го-нория совсем не походила на своего брата, благородного дворянина Франческо Даванцатти, отца Лоренцы, о котором Флоренция хранила память как о самом достойном из своих горожан. Лоренца никогда не любила Гонории — и, пожалуй, она была единственной, кого девушка не любила, — но теперь, когда родная тетя посмела объявить себя ее тюремщицей, у нее возникло желание плюнуть ей в лицо.

— Какая перемена! — проговорила она с презрительной улыбкой. — Вы помните, какими словами вы называли сеньору Галигаи, когда мы покидали Флоренцию? Самыми мягкими из них были шлюха, отброс человечества, чертово отродье. А теперь вы стали... Но кем, собственно? — облагодетельствованной ею рабыней, ее дорогой подругой, горячей обожательницей? Вы, Даванцатти!

Лучившаяся радостью мегера побагровела под обвиняющим взглядом черных глаз, который пригвоздил ее к невидимому позорному столбу. В ответ донна Гонория пожала плечами, надеясь, что ее жест сойдет за снисходительное пренебрежение.

— Людей должно ценить по той пользе, которую они могут нам принести. Признаю, что я была слишком простодушна, доверяя злым слухам, которые ходили у нас в городе. Леонора вполне располагает к себе. Только низкие души собирают все сплетни, которыми живет улица. Привязанность королевы говорит о многом, и я посоветовала бы вам относиться к мадам Кончини соответственно. Благодаря ей наша бедная государыня так по-христиански переносит обиды, которые не устает наносить ей супруг, этот еретик, этот...

— Если Мария де Медичи королева, то только благодаря этому еретику, поскольку он король.

И я в свою очередь тоже дам вам совет: вам следует быть к нему немного почтительнее.

— Но он мне не нравится! Почитаешь тех, кто заслуживает почтения, и...

Но донне Гонории не пришлось завершить свою речь. Лоренца, не в силах больше выносить присутствие злобной ханжи, взяла ее за руку и вывела за дверь, несмотря на громкие протесты. А, закрывая дверь, не забыла повернуть красивую позолоченную ручку из бронзы, заперев ее на замок И тогда уж, не противясь более своему горю, бросилась на кровать и заплакала. Слезы все лились и лились, и Бибиена села рядом со своей несчастной девочкой, обняла ее и стала баюкать, ничего не говоря и только гладя по головке, как утешала ее, когда та была малюткой.

Прижавшись к большой и теплой груди кормилицы, Лоренца мало-помалу успокоилась, и ее сердце перестало трепетать, как испуганная птичка. Прошло еще несколько минут, и она поднялась, взяла из рук Бибиены батистовый платочек, вытерла нос и глаза и с отчаянием посмотрела на свою кормилицу.

— Надеюсь, ты все слышала?

— Думаю, она специально кричала так громко.

— Злобная гарпия окончательно и бесповоротно встала на сторону моих врагов. Я не должна тешить себя иллюзиями, здесь меня ждут только горе и беды. Королева возненавидела меня, не успев даже познакомиться...

— Она тщеславная, глупая и злая. А ты такая красивая! И к тому же на глазах у всех посмела пойти против ее воли, отказавшись выйти замуж за противного старика.

— Конечно, промолчав, я поступила бы разумнее. Завтра вечером я стану его собственностью, и он запрет меня у себя в доме под охраной Гонории... Жизнь моя превратится в ад. Если бы я могла сбежать! Но никто не хочет мне помочь! Я умоляла мессира Джованетти дать мне возможность вернуться во Флоренцию, но он отказал мне...

— А ведь он тебя любит...

— С чего ты взяла?

— Говорю я мало, но глаз у меня зоркий, и он меня еще не подводил. Говорю тебе: он тебя любит!

— Но его любовь никоим образом не проявляется. Думаю, что куда больше он боится потерять свое место. Не забывай, что за мной его послала наша ужасная королева.

— Я уверена, что он всей душой хочет тебе помочь. Иначе тебя не увезли бы с такой поспешностью из-под его крова. И как раз в тот самый миг, когда он говорил с королем. К тому же, если я правильно поняла, он пытался убедить его, что старику лучше от тебя отказаться.

— Но король есть король, черт побери! Он может отдать приказ! Но он не хочет! Мне не на кого рассчитывать, кроме самой себя. Так что завтра...

— Что ты собираешься делать? Не пугай меня!

— Не стоит пугаться. Я воспользуюсь единственным оружием, которое у меня есть. Кстати, ты не знаешь, где кинжал с красной лилией? Он лежал у меня под подушкой. Когда к нам явилась сухопарая мадемуазель, она устроила такой беспорядок, что, боюсь, я его забыла...

— Зачем тебе кинжал, который уже причинил тебе столько зла?

— Пусть избавит меня от тех, кого мне приготовило будущее. Он послужит мне защитой, понимаешь?

— Ты обратишь его против других или против самой себя? Кинжал — мужское оружие, и оно всегда мне внушало страх.

— Тебе внушали страх кинжалы, а мне внушают страх люди, которых я вижу здесь! Мне кажется, что при этом дворе нужно опасаться всего и всех. Я думаю, что мой кинжал остался у мессира Филиппо. Завтра ты сходишь и принесешь его.

— Если меня отсюда выпустят. Ты заметила, что в обоих концах галереи несут охрану гвардейцы? Они ведь не зря там стоят!

— Ну, так узнаем, зря или не зря! Подай мне плащ, перчатки, оденься сама, и мы попробуем выйти.

— Я уверена, что нас отсюда не выпустят.

Как оказалось, Бибиена была права. Только они приблизились к выходу, солдаты скрестили протазаны, загораживая проход. Лоренца попробовала настоять на своем, говоря, что направляется в церковь, но солдат, хоть и с улыбкой, возразил:

— Сожалею, мадам, но приказ есть приказ: вы не можете покинуть дворец ни под каким предлогом.

— Мне не позволено даже молиться?

— Почему бы вам не помолиться у себя в комнате? Господь Бог повсюду с нами, — благочестиво добавил он, глядя на нее с нескрываемым восхищением и воздавая дань ее чудесной красоте.

— А моя служанка может выйти? Мне нужно сделать кое-какие покупки.

— Она сделает их завтра или послезавтра. К сожалению, у меня приказ, мадам, и если я не подчинюсь ему, меня жестоко накажут. И с противоположной стороны вам скажут совершенно то же самое.

— Но я же не одна живу на этом этаже!

— Сейчас вы живете здесь одна. Герцогини де Монпансье нет в Париже, а сеньора Кончини пользуется особой лестницей, которая ведет прямо в покои Ее Величества. Почему бы вам не обратиться к мадам Кончини? Она тут заправляет и дождем, и солнцем, — посоветовал гвардеец, понизив голос до шепота.

— Именно поэтому я к ней и не обращусь, — ответила Лоренца. — Благодарю вас, месье...?

Вопросительная интонация предполагала ответ. Молодой человек покраснел, поправил шляпу, но глаза у него засияли, и он ответил:

— Д'Ушье! Матье д'Ушье, готовый всегда к вашим услугам, мадам, но только не при этих обстоятельствах. Поверьте, я бы так хотел вас порадовать!

Сомнений в его искренности не было, и все-таки Лоренца вынуждена была вернуться в свое временное пристанище. Тогда она решила заняться поисками и с помощью Бибиены принялась вновь перекладывать все вещи в надежде отыскать кинжал. Они снова пересмотрели содержимое сундуков и убедились, что кинжал отсутствует. На секунду Лоренца загорелась мыслью попросить Матье д'Ушье зайти к ней после дежурства, но тут же от нее отказалась: молодой человек не один стоял на посту в конце галереи, и лицо его товарища сохраняло каменное выражение во все время их разговора. Она вовсе не хотела создавать молодому человеку проблемы, последствия которых могли быть довольно опасными.

День тянулся, никто не навещал юную флорентийку, а из слуг, что приносили завтраки и обеды, нельзя было вытянуть ни единого слова. Дама под черной вуалью вместе с королевой, как видно, решили окружить свою гостью стеной молчания.

Прошла ночь, настало утро, и оно ничем не отличалось от предыдущего. Только во второй половине дня, ближе к вечеру, на пороге появилась мадемуазель дю Тийе, возглавляя целую процессию слуг и горничных.

— Сегодня вечером вас обвенчают, — сообщила мадемуазель, остановившись посередине комнаты и не считая нужным утруждать себя проявлениями вежливости. — Пора вас одевать. В каком из сундуков лежит ваше подвенечное платье? Очень хорошо. Завтра все ваши сундуки переправят в особняк маркиза де Сарранса, куда проводят и вас, как только церемония завершится.

— Мне говорили, что первая ночь пройдет в Лувре.

— Да, так предполагалось, но ваш будущий супруг решил иначе, он не желает выставлять вашу супружескую жизнь напоказ и хочет, чтобы она протекала вдали от посторонних глаз. Сейчас особняк готовят к торжественному событию. Вы сможете длить вашу брачную ночь, сколько пожелаете. Растянуть ее на много-много дней. Что вполне возможно, если видеть пыл...

— Где находится этот особняк?

— Вы хорошо знаете Париж?

— Совсем не знаю, но, тем не менее, хотела бы...

— В таком случае, не понимаю, чем вам это поможет, но все-таки отвечу: на улице Бетизи. Совсем недалеко от церкви, где вас будут венчать. Вы отправитесь туда под надежной охраной, и, стало быть, бедняжка де Сарранс будет избавлен от очередной неприятности.

— Какой неприятности? Прошу вас, мадам, не говорите загадками! Из вас каждое слово нужно вытягивать клещами! — в нетерпении воскликнула девушка.

Шарлотта дю Тийе ничуть не обиделась на слова Лоренцы и даже рассмеялась.

— На самом деле, пустяки: вы чуть было не овдовели, не успев обвенчаться.

— О чем вы говорите?

— Вчера вечером какой-то злоумышленник, которого не сумели отыскать, вознамерился убить вашего нареченного, когда он пешком возвращался к себе домой в сопровождении одного только слуги. Ему всадили кинжал в спину! Должна вам сказать, что, судя по этому событию, вы очень опасная женщина! Кинжал пригвоздил еще и записку, написанную на итальянском языке, и в ней было сказано, что все, кто претендуют на вашу руку, обречены на смерть... Полно, дорогая! Возьмите себя в руки! С чего это вы так побледнели?

При этом известии ноги у Лоренцы подкосились, и она едва не упала в обморок. Мадемуазель дю Тийе потрепала ее по щеке.

— Говорят, что во Флоренции уже убили одного молодого человека, за которого вы собирались выйти замуж. По счастью, де Сарранс слышал флорентийскую историю и принял меры предосторожности, не желая стать второй жертвой.

— Он... Он жив?

— Живехонек! И стал еще проворнее. Ваш посол рассказал ему о флорентийском происшествии, и он хорошенько приготовился: стал носить под камзолом кольчугу, длинную, от шеи до колен. А теперь пойдемте готовиться. Для начала вы примете ванну, а потом вас умастят ароматными маслами, чтобы нежность вашей кожи и аромат вашей юности заставили позабыть вашего супруга о пережитом им скверном приключении. Нет сомнения, что злодея рано или поздно поймают, и он заплатит за свое преступление казнью на эшафоте. Кто знает, возможно, в тот самый миг, когда старый козлик оседлает свою козочку.

Несмотря на то что Лоренца провела при дворе довольно мало времени, она успела заметить, что язык здесь куда солонее, чем во дворце Питти, и сейчас представшая перед ее глазами картинка была настолько отчетлива и мерзка, что ей пришлось прикрыть лицо руками, чтобы немного прийти в себя. Итак, таинственный убийца, который навсегда разлучил ее с Витторио, последовал за ней и во Францию и продолжил свою зловещую деятельность. К несчастью, его удар оказался не смертельным. Да, к несчастью. Лоренца не боялась себе признаться, что, будь де Сарранс убит, она была бы настолько же счастлива, насколько была несчастна, когда убили Витторио. Она избавилась бы от ненавистного брака, пусть бы даже ценой мрачной тени, которой покрыла бы ее жизнь страшная угроза...

Одно ее утешало: убийца, несомненно, ее соотечественник, не был пойман. Он по-прежнему оставался на свободе, и, значит, ей было на что надеяться... Теперь он подготовится лучше, зная, что де Сарранс позаботился о своей безопасности. Но от свадьбы ее уже никто не избавит, и она станет добычей старика, потому что весь двор будет присутствовать на церемонии и молодых супругов проводят до порога спальни...

Все, что потом происходило с Лоренцой, было похоже на дурной сон, от которого некуда было убежать, потому что действительность была не лучше. Лоренцу искупали, умастили маслами, надушили, одели и причесали, после чего отвели к королеве, где ее появление произвело фурор. Она была одета в атласное белое платье, расшитое золотом, в котором собиралась встать рядом с Витторио Строцци в Дуомо и поклясться ему в вечной любви и верности, и была, несмотря на смертельную бледность, так хороша, что у всех, кто смотрел на нее, дух захватывало.

Широкая, по флорентийской моде, юбка Лоренцы была без уродливых фижм и завершалась сзади небольшим шлейфом. Большой воротник в виде веера из великолепных кружев с золотой нитью служил чудесным фоном для ее лебединой шеи, а кружевная вставка, что шла от шеи к нежной девичьей груди, не стесненной корсетом из китового уса, вся была расшита жемчужинками. Гребни и заколки с жемчугом поддерживали пышные блестящие волосы, заплетенные в косы и забранные под золотую сетку, тоже украшенную жемчужинами. Из-под гребней спускалась короткая кружевная вуаль. Кроме серег, ни одно украшение не мешало любоваться изяществом шеи, груди и плеч. Не было украшений ни на запястьях, ни на пальцах, ни на поясе — великолепное платье и дивная фигура не нуждались в дополнительных прикрасах.

Скованная безнадежным отчаянием, Лоренца не видела никого из тех, с кем вынуждена была здороваться, и даже перед королем и королевой присела в низком реверансе, как сомнамбула. Она искала только одно лицо — лицо Джованетти — и не могла его найти. Кортеж тронулся в путь, и она механически заняла свое место между двумя женщинами, которые должны были вести ее к алтарю: тетей Гонорией, надувшейся от гордости в муаровом епископском пурпуре с аметистами и жемчугом, и мадам де Гершевиль, представляющей королеву. Церковь Сен-Жермен-Л'Осеруа, где было назначено венчание, находилась не слишком далеко от Лувра, но Лоренца была благодарна чьей-то неведомой руке, набросившей на ее плечи плащ, который согрел ее, заледеневшую.

На улице было сыро и холодно, но путь был недолог, и вот она уже вступила в церковь, сияющую горящими свечами, где ждал ее будущий супруг, к которому ее подвели донна Гонория и мадам де Гершевиль. В этот миг туман, который с утра окружил Лоренцу, словно кокон, внезапно рассеялся. Неужели ее и в самом деле отдадут этому седому старику, который смотрит на нее с вожделением, не считая нужным даже его скрывать?

Между тем маркиз Гектор де Сарранс позаботился о своей внешности ради такого торжественного случая. Обычно он одевался с такой же небрежностью, как и король, но на этот раз облачился в бархатный камзол и штаны до колен золотисто-коричневого цвета, отделанные атласным сутажом в тон. Его голова покоилась на высоком плоеном воротнике, как на блюде. Волосы ему коротко подстригли, бородку тоже привели в порядок и расчесали, а улыбка, с которой он смотрел на ту, что сейчас окажется у него в руках, обнажала явно почищенные зубы. От маркиза пахло амброй, и ее сладковатый запах окончательно вернул Лоренцу на землю, заставив несколько раз чихнуть, что вызвало приглушенные смешки у собравшихся. Но вот уже священник в облачении алого цвета приблизился к жениху с невестой, за ним следом мальчики из хора, один с кадилом, дымящимся ладаном, другой с подносом, на котором лежали кольца. Орган смолк, чтобы все могли расслышать священные клятвы.

Гектор громко и решительно выразил свою волю и желание взять в супруги мадемуазель Даванцатти, но когда пришел черед Лоренцы и будущий супруг повернулся к ней, в ответ он не услышал ни слова. Молчание оказалось тем весомее, что в церкви стояла гробовая тишина, — все затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово.

Священник насупил брови и кашлянул, надеясь привлечь внимание невесты, которая не сводила глаз с алтарного креста.

— Извольте посмотреть на меня и отвечать, мадемуазель, — произнес пастырь не без суровости. — Берете ли вы в мужья присутствующего здесь Гектора-Людовика-Жозефа, маркиза де Сарранса? Клянетесь ли быть ему...

В этот миг Лоренца повернула к Саррансу голову и сказала «нет», негромко, но решительно. Однако ответ не удовлетворил священника, и он проговорил:

— Я не расслышал. Извольте повторить, мадемуазель.

Лоренца посмотрела ему прямо в глаза и готова была сказать свое «нет» еще раз, но тут чья-то властная рука опустилась ей на затылок и принудила наклонить голову. От неожиданности и небольшой боли она произнесла легкое «а-а», которое вместе со знаком согласия вполне могло сойти за «да»... Священнику было этого достаточно, и через несколько минут Лоренца была отдана навечно Гектору де Саррансу. Девушка обернулась, пытаясь рассмотреть, кто наклонил ей голову, но увидела только пеструю толпу, которая стояла, устремив глаза на пылающие свечи алтаря. Ловушка, куда ее заманили, захлопнулась, и ее воля, ее желания да и она сама уже ничего не значили. Чужаки лишили ее всего: богатства, имени, собственного мнения. Через несколько часов за ней закроются двери дома этого человека, который не отпускает ее руки с той минуты, как надел на нее кольцо. Она несколько раз пыталась отнять у него руку, но он крепко держал ее во время всей процедуры венчания, впрочем, совсем недолгого, а когда оно окончилось, взял еще крепче, чтобы под руку с молодой женой, с гордо поднятой головой выйти из церкви.

Возле храма, несмотря на поздний час, собралась небольшая толпа горожан, которые криками приветствовали новобрачных, короля и его придворных, — королева уже удалилась в Лувр — и бедным была роздана щедрая милостыня. Все эти бедняки ликовали, и ни одному из них не пришло в голову, что у прекрасной новобрачной, укутанной фатой, глаза переполнены слезами.

Под звуки веселой музыки новобрачные и гости дошли до ярко освещенного особняка де Сарранса, но Лоренца не увидела своего нового жилища: едва переступив порог, она лишилась чувств, упав на цветы, которые бросили ей под ноги...


***


Ей показалось, что она умирает, и сладостное чувство освобождения охватило ее, но забытье, к несчастью, продолжалось недолго. Когда Лоренца открыла глаза и увидела множество склонившихся над ней женских лиц, она поняла, что по-прежнему находится на грешной земле. Женские лица по большей части были незнакомыми, дамы что-то говорили, перебивая друг друга. Едкий запах нюхательной соли щекотал ей ноздри, чья-то рука трепала ее по щекам. Какой-то пронзительный голос громко распорядился:

— Извольте отойти подальше, мадам, вы ее задушите!

Лица исчезли, вместо них появилась Бибиена и стала смачивать ей виски душистой водой, бормоча вполголоса все, что она об этом думает, и надо сказать, что ничего хорошего она не думала. Затем Лоренце влили в рот что-то очень крепкое и сладкое, оно обожгло ей горло, но она окончательно пришла в себя.

Как горька ей была действительность, к которой она вернулась! Лоренца лежала на кушетке перед пылающим камином в комнате, обитой темными деревянными панелями, под потолком с красными, черными и золотыми кессонами[8]. Над огромной кроватью, застеленной шелковыми простынями с вышивкой, на витых колоннах распростерся балдахин такого же цвета. Между монументальной кроватью и лежащей на кушетке Лоренцой прогуливались взад и вперед дамы, болтая между собой, словно находились в гостиной. Они рассматривали убранство спальни, трогали резные панели и витые подставки ламп. В воздухе пахло свежей краской. Из внутренних покоев дома слышались громкие крики пирующих, кто-то пел, кто-то хохотал, кто-то нещадно ругался, а музыканты мужественно вели мелодию, стараясь взять верх над хмельным гамом.

Приподнявшись с помощью Бибиены, Лоренца увидела перед собой мадемуазель дю Тийе, которая стояла, сложив на груди руки, и не сводила с нее глаз. Как только Лоренца приподнялась, мадемуазель тут же воскликнула:

— Она очнулась, мадам! Думаю, мы можем приступить к переодеванию. Супруг не замедлит появиться. Месье де Терм должен проследить, чтобы он не пил больше, чем положено.

Не обращая внимания на запреты сердитой Бибиены и слабое сопротивление Лоренцы, дамы принялись раздевать ее — одна отстегнула воротник, другая принялась расстегивать крючки на платье и сняла его, третья занялась нижними юбками, еще кто-то туфлями и шелковыми чулками, снимая расшитые жемчугом подвязки. В конце концов, Лоренца осталась укрытой лишь плащом своих волос... Причесывала ее Бибиена. Торопясь и нервничая, она невольно дергала пышные пряди и причиняла Лоренце боль.

Но вот молодую даму заставили встать и надели на нее длинную рубашку из кружев и полупрозрачного муслина, который совсем не скрывал ее красоты. На свое несчастье, бедная Лоренца должна была еще терпеть восхищенные или игривые замечания этих дам, которые обращались с ней словно с куклой, а не с живой, страдающей женщиной. Разговор вертелся в основном вокруг радостей старичка де Сарранса, который получит несказанное удовольствие от обладания такой свежестью и красотой. Лоренца закрывала лицо ладонями, чтобы гарпии, собравшиеся на ее тризну, не видели, как она плачет. Но настал миг, когда мелодичный, но властный голос освободил ее от пытки.

— Довольно, мадам! Имейте уважение хотя бы к невинности и покиньте спальню! Сейчас мы покинем ее все, даже донна Гонория и кормилица. Такова воля маркиза.

Когда женская рука взяла руку Лоренцы, чтобы подвести ее к постели, та подняла глаза и узнала мадам де Гершевиль. Фрейлина ласково ей улыбнулась и протянула платок.

— Они скорее глупы, чем злы, — негромко сказала она. — Хотя не скажу, что глупость избавляет от злости. Точнее всего было бы сказать, что они вам завидуют.

Как ни страдала Лоренца, улыбка тронула ее губы.

— Завидуют? Я уступила бы свое место любой, кто пожелал бы его занять... И была бы счастлива!

— Охотно вам верю. Если мои слова могут послужить вам утешением, то повторяйте себе, что при французском дворе, точно так же, как при любом другом, браки по любви можно посчитать по пальцам.

— Но все-таки... Мой мог бы быть браком по любви!

— Я знаю. Постарайтесь больше не думать об этом. Ложитесь и быстренько укройтесь простыней. Король и его свита уже поднимаются по лестнице, сопровождая вашего супруга.

Лоренца тут же поняла, что имела в виду фрейлина и не заставила ее еще раз повторять свой совет. Фрейлина наклонилась к ней и поцеловала в лоб.

— Мужайтесь! Подумайте, что все могло быть гораздо хуже. Де Сарранс совсем не дурной человек... если разобраться.

Звуки лютни и поющие голоса приближались. Дверь распахнулась. Инстинктивно Лоренца натянула простыню до подбородка и вцепилась в нее, пытаясь совладать с внезапной дрожью.

Король вошел, держа под руку маркиза, который сменил свой костюм из золотистого бархата на халат в красно-черных разводах. Вопреки ожиданию оба были куда трезвее, чем можно было предположить, но король весело улыбался, а маркизу, судя по выражению лица, было явно не по себе.

— Прекрасная дама! Вот ваш супруг, я привел его! — воскликнул Генрих, произнося слова с приятным гасконским акцентом. — Будьте с ним нежны и приветливы. Мне кажется, черт побери, что он немного вас побаивается, а ведь он никогда и никого не боялся! Мадам де Гершевиль, я ваш покорный и преданный слуга. Позвольте предложить вам руку, и я провожу вас к королеве.

— Я удостоюсь такой чести? С великой радостью, сир!

— Так пойдемте и оставим маркиза и маркизу наедине, надеясь, что их свидание будет полно нежности. Никаких реверансов, мы уже ушли!

Секунду спустя дверь закрылась, а смех и пожелания счастья зазвучали глуше. Какое-то время они еще слышались, но гости вскоре вышли на улицу, и в доме стало совсем тихо. Лоренца осталась одна с человеком, которому ее продали. Заледеневшими руками она вцепилась в простыню так, что у нее побелели пальцы...

Глава 6

Страшная ночь

Прислонившись к витой колонке кровати, Гектор долго смотрел на бледную перепуганную Лоренцу, которая никак не могла унять дрожь, цепко схватившись за белое полотно простыни. Но смотрел он на юную жену особым взглядом. Без всякого сомнения, он был пьян, но не слишком, чтобы потерять контроль над собой, и сейчас откровенно наслаждался страхом, который внушала его персона молодой супруге. Языком он беспрестанно облизывал сухие губы. Он был похож на волка, что притаился за деревом и заранее наслаждается ужасом ягненка. Глаза его, сверкавшие из-под кустистых бровей, светились злобой, которая не имела ничего общего с вожделением.

Внезапно он наклонился, схватился за край простыни и резко дернул ее. Простыня разорвалась, а Лоренца, не дав волку времени наброситься на добычу, соскочила с кровати и спряталась за красным бархатным занавесом ближайшего из окон. Она не представляла себе ни силы маркиза де Сарранса, ни его ловкости... Одним прыжком он настиг ее, выдернул за руку из убежища, сорвал рубашку и отшвырнул Лоренцу к камину, она упала и больно ударилась о плиточный пол.

— Дрянь поганая! — просипел маркиз. — Надеялась избавиться от меня, подослав убийцу? Ты мне за это заплатишь сполна, змея подколодная! Кинжал ведь твой, не так ли?

Перед глазами Лоренцы заблестел кинжал с красной лилией, острие его было погнуто. Не сомневаясь, что сейчас этот кинжал вонзится в нее, Лоренца инстинктивно подалась назад, но позади нее полыхал огонь камина, его жар заставил ее отпрянуть, и она оказалась у ног Гектора. Супруг схватил ее за волосы и поволок по полу к ступеням, что вели к кровати. Ударившись о ступеньку затылком и спиной, Лоренца едва не потеряла сознание. Гектор снова дернул ее за волосы, наклонился и, дыша в лицо запахом вина, прохрипел:

— Ты мне за все заплатишь, гадина! Говори, твой кинжал?!

От боли на глазах Лоренцы выступили слезы, едва шевеля губами, она ответила:

— Великий герцог Фердинандо... отдал его мне... Им был убит Витторио Строцци, мой любимый жених... Но я его потеряла... Не я направила его против вас...

— Не ты, так твой пособник! Твой любовник, как я понимаю! Сколько их у тебя было, подлая грязная шлюха?

— Ни одного! Никогда! Но, имея такое мнение обо мне, зачем вы взяли меня в жены?

— Сейчас я проверю твои слова! Дело нехитрое!

Он сбросил с себя халат. Тело у него было жилистое, волосатое, с обилием шрамов и рубцов. С тщеславной улыбкой маркиз выставил вперед фиолетовый отросток, похожий на отвратительную змею... Охваченная ужасом, Лоренца протянула руку, схватила кинжал, который уронил на пол маркиз, и помчалась к двери, забыв о своей наготе. Дверь оказалась заперта: супруг заблаговременно позаботился запереть ее и спрятал ключ в карман своего халата. Он приблизился к беглянке с недоброй улыбкой.

— Если надеешься убежать от меня, то напрасно!

Лоренца приставила кинжал к ямочке у себя на шее.

— Один только шаг ко мне, и я убью себя!

Шага вперед он не сделал, наоборот, даже отступил назад, и Лоренца почувствовала что-то вроде торжества: ее решимость умереть стерла улыбку с губ ненавистного маркиза. Но торжество ее продлилось недолго, жгучая боль обожгла ее, и она выронила кинжал. Позади маркиза стоял сундук, на котором лежал хлыст — сплетенная из ремней плетка. Маркиз взял ее и наотмашь хлестнул Лоренцу. Она вскрикнула. На нее обрушился новый удар, опоясав ее огненной лентой... Еще одна огненная лента, еще... Защищая лицо, Лоренца закрыла его руками, защищая грудь, пригнулась. А маркиз хлестал и хлестал с громким хохотом, выкрикивая площадные ругательства, на губах у него выступила пена, похоже, он обезумел и готов был на смертоубийство. Вся в крови, Лоренца попыталась обрести иллюзорную защиту — заслониться занавесом, что висел у двери. Но тут рука ее нащупала бронзовую статуэтку, которая стояла на полке. Лоренца схватила ее и из последних сил швырнула в палача, когда он вновь занес хлыст, чтобы обрушить на нее... Ей показалось, что она видит сон: обезумевшее чудовище покачнулось, потом упало. Бронзовая фигурка попала ему в висок. Воцарилась мертвая тишина.

Сама себе не веря, Лоренца не сводила глаз с лежащего у ее ног маркиза, ее колотила дрожь, зубы стучали. Кровь, что выступала у нее на животе и груди, она машинально вытерла лоскутом простыни. Постепенно всем ее существом завладела одна-единственная мысль: нужно бежать, любой ценой необходимо выбраться из этого ужасного дома, который пугал ее не меньше распростертого на полу тела. Вполне возможно, тела мертвеца, но у Лоренцы недостало мужества убедиться, так ли это. Главное сейчас было найти одежду и одеться. Неважно, во что, лишь бы скрыть кровоточащую наготу. Но, кроме халата маркиза, она ничего не нашла, глупые курицы, которые ее раздевали, унесли с собой все, оставив только атласные туфельки. Нашлась еще парадная ночная рубашка. Она была разорвана, но ею еще можно было воспользоваться. Лоренца поспешно завернулась в рубашку, а сверху накинула халат маркиза. В кармане халата она обнаружила ключ. Завязав потуже пояс и завернув рукава, она обулась, подошла на цыпочках к двери, отперла ее, приоткрыла и стала прислушиваться, пытаясь понять, что творится в доме.

Кроме громкого храпа перепившего гостя, которого свалил сон по дороге, она не услышала ничего. Даже позвякивания фарфоровой и серебряной посуды. Слуги, судя по всему, тоже отправились спать, отложив наведение порядка на утро.

С бьющимся у горла сердцем Лоренца добралась до лестницы и спустилась по ней вниз, не встретив ни одной живой души. Свадебные гости покинули дом маркиза, как только проводили новоявленного супруга в брачные покои. Остались только те, кто уснул прямо под праздничным столом и в пиршественном зале, да так крепко, что растаскивать их по домам было просто невозможно... Свечи в канделябрах почти выгорели, и с минуты на минуту готовы были погаснуть.

Не было никого и во дворе. Кареты разъехались, ворота были заперты, но никому не пришло в голову закрыть на засов боковую калитку. С невероятным чувством облегчения Лоренца открыла ее, переступила порог и тихонько закрыла. Ей пришлось постоять секунду, прислонившись к стене и дожидаясь, пока уймется расходившееся сердце.

Когда оно перестало колотиться в ушах и в горле, она бегом бросилась по незнакомой улице. Города она совсем не знала и понятия не имела, как ей добраться до тупика Моконсей, где находился единственный дом, который мог стать ей прибежищем после того, как она, вполне возможно, убила своего мужа... Джованетти она верила безоглядно. Он был единственным другом Лоренцы, и, быть может, понимая серьезность произошедшего, он сможет укрыть ее до тех пор, пока не появится возможность увезти ее из Парижа. Но в какую сторону ей идти?

После всего, что претерпела Лоренца, трудно было ждать от нее ясных и четких решений. Ее гнало вперед страстное желание оказаться как можно дальше от своей тюрьмы и палача. Она свернула на одну улицу, потом на другую, надеясь встретить какого-нибудь прохожего и спросить, в какую сторону ей идти. Но час был слишком поздний, — на колокольне неподалеку прозвонили половину третьего — и улицы были темны и пустынны.

Внезапно Лоренца заметила женскую фигуру, которая вышла из дверей дома и направилась как раз в ее сторону. Лоренца бросилась к ней.

— Прошу вас, мадам, помогите! Я хотела бы попасть в тупик Моконсей. Где он находится?

Женщина испуганно вскрикнула и выставила вперед два пальца, защищаясь от злых сил, которые, как она сочла, на нее напали.

— Иди своей дорогой, демон, — буркнула она, торопливо и мелко крестясь. — Я добрая христианка.

— Я тоже, и из христианского милосердия скажи мне, как попасть в тупик Моконсей.

— Иди вон туда, — махнула женщина рукой в сторону, противоположную той, в какую шла сама. И убежала без оглядки.

Лоренце тоже стало страшно, она сообразила, что в своей странной одежде, с лицом, наверняка испачканным кровью, и с распущенными волосами она похожа на ведьму, и вряд ли кто-то станет ей помогать. Теперь она думала об одном: где бы ей спрятаться? Тело у нее болело, в горле пересохло, она дрожала от ужаса в темном незнакомом городе, но продолжала идти, куда глаза глядят, сворачивая с одной улицы на другую и, возможно, блуждая по кругу, пока наконец темный каменный лабиринт не вывел ее к широкой ленте реки и необозримому небу над ней. Сена... Лучик надежды забрезжил перед Лоренцой — сейчас она поймет, где находится и куда ей идти. Ей показалось, что она узнала башни собора Парижской Богоматери, но тут позади нее раздался громкий мужской хохот, потом пьяные восклицания, несколько голосов затянули вразнобой застольную песню. Шум и гам приближался. Внезапно Лоренца расслышала:

— Гврю те, я ее видел! Счас поимеем! Лупи вперед!

Лоренца споткнулась о булыжник, упала, поднялась, саднило избитое тело, болела ушибленная нога... Крики ее преследователей были уже совсем рядом. И тогда, собрав последние силы, в порыве безнадежного отчаяния Лоренца побежала прямо к реке и, повинуясь своему страху, перекинула ноги через парапет, перекрестилась и прыгнула в воду.

Вода обожгла несчастную холодом, но он притупил боль, и после отчаянного бега Лоренце почудилось в прохладе Сены что-то дружественное. Сил у нее больше не было, плавать она не умела. Подумав, что смерть будет для нее наилучшим выходом, Лоренца покорилась судьбе и Сене, и река сомкнула над ней свои воды...


***


— Вы уверены, что это она?

— Нет никакого сомнения, мадам. Лицо, волосы...

— И вы говорите, что этой ночью ее обвенчали?

— В церкви Сен-Жермен-Л'Осеруа, а свадьбу праздновали в особняке де Сарранса.

— С трудом верится. Она должна быть сейчас в постели и исполнять сладострастные прихоти старого сатира. А она! Да вы только посмотрите, в каком она состоянии. Можно подумать, что ее хлестали кнутом!..

— Сейчас главное ее отогреть! Иначе она умрет, если уже не умерла!

— И вам тоже нужно согреться! Вы промокли насквозь.

— И счастлив, что подоспел вовремя! Хорошо, что заметил, как она прыгнула в реку...

Никогда еще Лоренце не было так холодно! Ее била неудержимая дрожь, и она догадалась, что осталась в живых, потом почувствовала, что ее освобождают от всего мокрого и заворачивают в жесткую, но теплую ткань. Она открыла глаза и увидела два склонившихся над ней лица. Одно красивое женское с блестящими украшениями в волосах, которые сверкали при пляшущем свете факела, другое — молодого человека, по его волосам стекала вода, и он, скорее всего, был ее спасителем. Лоренце показалось, что молодого человека она уже где-то видела... Но тут он принялся с удвоенным усердием ее растирать, и от невыносимой боли у Лоренцы покатились слезы.

— Осторожнее, — остановила молодого человека дама. — Вы же не лошадь соломой вытираете!

— Неужели я не понимаю! Но ей необходимо согреться, иначе...

— Самое лучшее было бы обогреть ее возле огня, но где его взять? Уж точно не у нее дома. Если таковы последствия брачной ночи, то...

— А почему бы не во флорентийском посольстве? Посол ее друг, и говорят, что у него великолепный врач.

— Поскольку мы не знаем, что именно произошло, мы можем ей навредить этим шагом...

— Ну, тогда к королеве. Она ее крестная мать.

— К толстой банкирше? Вы что, ее совсем не знаете? Или спите наяву, мой друг? В этой кубышке не найдется ни грана сострадания, она просто-напросто откажется ее принять. Нет, я думаю, что самый лучший выход для несчастной девушки — это отправиться ко мне. Там ей будет обеспечен необходимый уход, моя мама понимает во врачевании ничуть не меньше лекарей, но я попрошу вас, месье де Курси, сохранить ее местопребывание в тайне. Никто, до новых распоряжений, не должен знать, где бедняжка находится.

— Даю вам слово, мадам. Думаю, что это самое разумное решение. До тех пор, пока мы не будем знать, что произошло в особняке де Сарранса...

— Как только вы узнаете, что там произошло, будьте любезны приехать ко мне и все рассказать. Вы не можете себе представить, какое наслаждение мне доставит гнев короля, который он обрушит на маркиза, если маркиз в самом деле, как мы и предположили, довел свою юную супругу до такого состояния. До меня дошел слух, что, помогая де Саррансу жениться на сияющей золотом флорентийке, король собирался и сам погреться у этого огонька. Меня очень забавляет, что желанная птичка окажется у меня в клетке.

«Не сомневаюсь», — подумал про себя Тома, и, закутав как следует беглянку в покрывало, уложил ее в карету. Маркиза де Верней — Генриетта де Бальзак д'Антраг — не считалась при дворе в списке самых добрых и милосердных, особенно когда речь шла об отношении к молодым и хорошеньким девушкам. У любовницы короля, которая сумела прибрать его к рукам после смерти Габриэль д'Эстре, характер был деспотический, и с ее влиянием нельзя было не считаться, несмотря на возникший слух, что Генрих готов ее оставить. Сама маркиза де Верней никак не могла этому поверить, получив от короля столько подтверждений его слабости по отношению к ней, столько различных уступок и даже прощение двух заговоров, которые другим стоили бы головы, потому что они преследовали цель устранить короля и дофина ради восхождения на трон Гастона де Вернея, сына, подаренного маркизой Генриху. Благодаря рождению этого сына она надеялась стать королевой Франции. Притязания на королевский трон не казались маркизе преувеличенными, потому что Габриэль, предыдущая возлюбленная Генриха, непременно стала бы королевой, если бы смерть не унесла ее накануне венчания, а ведь народ ненавидел ее не меньше маркизы. Генриетта тоже чуть было не увенчала свою голову короной. Влюбленный Генрих подписал обещание жениться на ней, если она родит ему в ближайший год сына. К несчастью, шаровая молния, влетевшая в спальню будущей матери, вызвала преждевременные роды, и ребенок родился мертвым. Генрих, уже не раз пожалевший о своей опрометчивости, поспешил сочетаться законным браком с Марией де Медичи, но Генриетта сохранила подписанный им опасный документ...

Никто не мог поспорить с тем, что она внушила королю безумную страсть, хотя и по внешнему виду, и по характеру была полной противоположностью и Габриэль, и Марии. Брюнетка, в отличие от двух блондинок, она обладала живостью и пикантностью, была смешлива и искушена в любовных играх, но при этом отличалась придирчивостью, бессердечием, эгоизмом и готовностью всегда отпустить язвительную реплику.

Тома, как и все при дворе, знал особенности маркизы и счел подвигом с ее стороны то участие, которое она проявила к несчастной Лоренце, которую он вытащил на берег. Вокруг не было ни единой живой души, только мадам де Верней со своими слугами — она возвращалась с ночного празднества, устроенного той, кого вся Франция называла королева Марго...

Отказавшись от предложенного гостеприимства мадам де Верней, Тома де Курси наблюдал за удаляющимися факелами маленького кортежа, который вскоре растворился во тьме. Возвращаться к товарищам, которых оставил, заметив женскую фигурку, бежавшую к Сене, он не стал. Тома как раз вышел с приятелями из таверны, и эта женская фигурка заставила забиться его сердце чуть быстрее, а почему, он и сам не знал. Ему и теперь не верилось, что на его долю выпал счастливый случаи спасти ослепительную красавицу, которая нанесла такую рану сердцу его друга Антуана...

Кровь застыла у него в жилах, когда он вместе с мадам де Верней увидел, до какого состояния довел маркиз де Сарранс свою молодую супругу. А кто еще, кроме него, мог это сделать? Кто, кроме него, имел право обнажить в эту ночь волнующую грацией и совершенством красавицу? Тома не нужно было даже закрывать глаза, чтобы увидеть перед собой красные полосы, оставленные хлыстом на белой, как снег, нежной коже... Немыслимое счастье, которое свалилось на старика, видно, свело его с ума... Если бы де Курси не промок насквозь, он бы непременно отправился на улицу Бетизи, чтобы узнать, что там происходит. Но Тома был разумным молодым человеком и в противоположность своему другу Антуану редко следовал первому порыву своих чувств. Сейчас он прежде всего хотел бы переодеться в сухое платье. А уж потом отправиться в особняк маркиза. Он не сомневался, что найдет грубое животное, упившееся вином и жестокостью, спящим посреди разоренной спальни. И тогда он решит, как обойтись с бесстыжим чудовищем. Достойнее всего было бы, конечно, расправиться с ним с клинком в руке... Но в глубине души Тома грела мысль о более суровом наказании, которого заслуживает подобная жестокость. С каким бы наслаждением он расквасил ударом кулака длинный нос, подбил похотливый глаз, который так бесстыже посмел воззриться на Лоренцу в Фонтенбло! А почему бы не удушить его? То, что маркиз приходился отцом его другу, нисколько не смущало Тома. Он считал, что долг каждого честного человека уничтожать зло, где бы он его ни встретил. После расправы он сумеет объясниться с Антуаном, а маленькая флорентийка будет, по крайней мере, в безопасности...

Де Курси быстро добрался до дома. Он жил рядом с монастырем августинцев в очень удобной квартирке, которую снимал за весьма умеренную цену у бывшего прокурора Шатле господина Реньо де Вильепинт, с которым находился в прекраснейших отношениях. Его хозяин, пожилой вдовец без детей, жил в том же доме в бельэтаже, распределяя свои заботы между библиотекой, которую не уставал постоянно обогащать, соревнуясь со своим другом Пьером д'Этуалем, и погребом, где черпал любовь к жизни и живость ума, которыми имел право гордиться и гордился!

До отъезда Антуана Тома делил с ним эту удобную квартиру, наполненную прекрасным воздухом, — окна ее выходили в небольшой садик, — которая состояла из двух спален, небольшой общей комнаты и мансарды, достаточно просторной, чтобы разместить там двух слуг, но занимал ее один Грациан, слуга Тома, служивший обоим молодым господам. Скаредность Гектора де Сарранса не давала возможности его сыну обзавестись собственным слугой. После поспешного отъезда Антуана в Англию Тома остался единственным хозяином квартиры. Но это его вовсе не радовало. Ему очень не хватало друга. Но он утешался мыслью, что Антуан не останется на всю жизнь по ту сторону Ла-Манша.

Однако этой ночью, переодеваясь с помощью Грациана, а переодеться ему нужно было с головы до ног, Тома вдруг подумал, что, как бы ни желал он вновь повидаться с Антуаном, лучше бы его друг приехал тогда, когда драма, первый акт которой только что разыгрался, не только завершилась, но и хорошенько была всеми позабыта. Другое дело, если Тома придется оставить на полу проткнутое шпагой бездыханное тело де Сарранса-старшего. Честь потребует дать отчет в совершенном де Саррансу-младшему, что, безусловно, охладит пыл дружбы, которой Тома так дорожил...

Грациан, пикардиец, как его хозяин, и к тому же его молочный брат, среди множества разнообразных достоинств обладал одним, необычайно ценным: он умел хранить молчание даже тогда, когда сгорал от любопытства. А если уж ему становилось невмоготу, он задавал вопросы, но самые простые и обыкновенные, однако невинные только на первый взгляд, а сам уж потом делал из ответов соответствующие выводы. Во время переодевания Грациан поостерегся о чем-либо спрашивать своего хозяина. Судя по мрачному лицу, господин не снизошел бы до желанных ответов. Но когда смена одежд завершилась и Тома, уже весь в сухом, стоял посреди комнаты, Грациан, обмахнув щеткой шляпу, подал ее хозяину и с безразличным видом спросил:

— Господину барону сегодня на дежурство?

— Нет, — ответил Тома, по-прежнему погруженный в свои мысли.

— В таком случае господину барону не нужна шляпа, и я совершенно напрасно подал ее.

— Что ты сказал?

— Сказал, что сейчас уберу вашу шляпу.

— Нет, подай мне ее.

— Прошу прощения у господина барона. Если он вновь собрался уходить, то, конечно, ему необходима шляпа.

— Да, я в самом деле намерен выйти. Который теперь час?

— На колокольне Сен-Андре еще и пяти не звонили.

— Ну, разумеется!

После этого загадочного восклицания Тома взял шляпу, но не надел ее, а подошел к окну, чтобы взглянуть на небо, потом походил в раздумье туда-обратно по комнате, надел в конце концов шляпу и вышел, бормоча себе под нос:

— Я должен пойти и увидеть все собственными глазами. Я не буду спокоен, если не узнаю...

С этой, еще более загадочной, фразой он закрыл за собой дверь.

Поведение молодого господина было столь необычным, что Грациан, пораскинув минуту-другую мозгами, тоже надел шапку, накинул теплый плащ, взял палку и, старательно заперев квартиру, отправился вслед за хозяином, что было сделать совсем не трудно: высокую широкоплечую фигуру трудно было потерять даже в предрассветном сумраке.

Друг за другом они миновали Новый мост. Приближающийся день уже разгонял с него нищих, всегда готовых раздеть и ограбить припозднившегося прохожего. Двое их собратьев, один из «Ордена ножа», другой из «Добрых самаритян» затеяли между собой драку, что вошло в обычай у этих мошенников, когда вокруг не было чем поживиться. Мелкие воришки, готовые обчистить карманы прохожих, исчезали, как только скудел поток горожан, перетекающий с одного берега Сены на другой. В этот час самым оживленным местом была городская водокачка, названная Самаритэн, в память о доброй самаритянке, которая напоила Христа. К водокачке за водой приходили все водоносы, чтобы потом разбрестись по городу.

Перейдя мост, хозяин и слуга — слуге приходилось бежать рысцой, чтобы успевать за широким шагом хозяина — направились прямиком на улицу Бетизи и сразу поняли, что там не обошлось без происшествия. Два всадника и четыре пеших лучника из королевской стражи не подпускали небольшую толпу зевак к особняку де Саррансов. Ворота во двор особняка были открыты, и было видно, что в особняке горит свет и ходят люди. Тома двинулся к воротам, но один из лучников преградил ему дорогу.

— Прошу меня извинить, благородный дворянин, но проход закрыт. Господин д'Омон, прево Парижа, пожаловал сюда и приказал, чтобы никто его не беспокоил.

— У меня и в мыслях не было его беспокоить, но поскольку господин прево — друг моего отца и мой добрый друг тоже, пойдите и сообщите ему, что я хотел бы с ним повидаться.

— Ваше имя?

— Барон де Курси, из полка легкой кавалерии Его Величества короля. Прево знает, что я принадлежу к близким друзьям семьи маркиза де Сарранса.

— Подождите минуточку.

Лучник побежал бегом и быстро вернулся.

— Входите, лейтенант. Господин прево вас ждет!

Господин прево не просто ждал, он шел навстречу господину лейтенанту, и его поспешность говорила о его крайней озабоченности.

— Поистине, вас послало мне само небо, де Курси! Я полагаю, вы были этой ночью на свадьбе маркиза де Сарранса?

— Нет, я был на дежурстве, — солгал Тома, который отказался почтить своим присутствием свадьбу, находя ее малодостойным событием. — А что тут произошло?

— Я надеялся, что это вы мне расскажете, что произошло. Но пойдемте, посмотрим!

Он подвел Тома к лестнице, поперек которой лежало обнаженное и залитое кровью тело Гектора де Сарранса. На лбу у мертвеца багровела огромная шишка, горло было перерезано от уха до уха. Как любой солдат, побывавший в боях и повидавший поля сражений, де Курси не был неженкой, но и он не остался равнодушен к ужасному зрелищу. Впечатление произвела не страшная черная рана, а выражение лица покойника, лежащего с широко открытыми глазами. Его лицо искажала ненависть.

— Ужасно, не правда ли? — прошептал д'Омон. — Кто мог так расправиться с человеком в его брачную ночь? Но есть и еще одно обстоятельство...

— Какое же? — поинтересовался Тома.

Из чувства сострадания он закрыл покойнику глаза, чем немного смягчил злобное выражение его лица.

— Юная супруга маркиза исчезла. А значит, на нее первую падает подозрение!

— На слабую девушку, почти подростка? Тогда как маркиз был известен как доблестный и отважный воин? Да такого быть не может! У нее не хватило бы сил на подобное убийство, — ответил Тома, который готов был поручиться за свои слова головой. — Я скорее думаю, что убийца похитил ее. Вы нашли орудие убийства?

— Нет, и оно исчезло. Пойдемте со мной и осмотрим спальню, где проходила эта невероятная брачная ночь. Но сначала я распоряжусь, чтобы покойника отнесли в Шатле.

Подошли слуги с носилками. Гектора де Сарранса положили на них, покрыв большим куском полотна, и понесли в покойницкую, которая находилась в замке Шатле, где вершилось правосудие.

Проход на второй этаж был свободен, и прево с бароном заторопились наверх, перешагивая через ступеньки, чтобы не угодить в лужи крови.

Не было никаких сомнений, что брачные покои стали подмостками трагедии. Простыни, свисавшие с кровати, были разорваны, мебель опрокинута, на пологе, занавесах и ковре темнели пятна крови, а хлыст, лежавший на сундуке, был насквозь пропитан кровью, которая еще не до конца засохла. Однако Тома все-таки обошел спальню и тщательнейшим образом осмотрел ее. Присущее ему от природы любопытство и дар наблюдательности заставляли примечать каждую мелочь. Ему нетрудно было представить себе Лоренцу, которая пыталась спрятаться от сыплющихся на нее ударов хлыста, и отвращение, смешанное с гадливостью, подкатывающее к ее горлу. Старый Гектор, выглядевший так достойно, был на самом деле редкостным чудовищем. В памяти Тома всплыли давние слухи, которые ходили при дворе и которым он тогда постарался не придавать значения из чувства дружбы к Антуану. Слухи эти скоро смолкли сами собой — никто не хотел иметь дело с маркизом де Саррансом, — но поначалу обиняками и намеками знающие люди давали понять, что маркиза Элизабет, мать Антуана, умерла при подозрительных обстоятельствах...

Благодарение Господу, новая жена осталась жива, но кто знает, какие мучения она испытала? И как ей удалось сбежать? Взгляд Тома упал на бронзовую фигурку, валявшуюся на полу. Он поднял ее и осмотрел, кровавых следов на ней не было. Вспомнив шишку, вздувшуюся на лбу возле виска маркиза, Тома подумал, что тяжести этой фигурки вполне хватило бы, чтобы оглушить здорового мужчину, даже если удар нанесла юная девушка. Скорее всего, благодаря этой фигурке Лоренце и удалось спастись. А вот страшная рана была нанесена не в спальне, а на лестнице, потому что вся лестница в отличие от спальни была залита кровью. Как же все-таки произошло убийство? Оглушенный маркиз попытался преследовать Лоренцу? Охваченный яростью, широкоплечий крепкий вояка имел все преимущества перед слабой девушкой. Тома никак не мог себе представить, что до смерти напуганная, избитая до крови девушка могла броситься на своего палача и раскроить ему горло. Каким образом? Где, черт побери, она могла отыскать оружие, которым могла бы нанести такую рану? Нет сомнения, что дело не обошлось без третьего. Но кто он был? Откуда взялся?

— Ну-с, каково ваше мнение? — осведомился прево, который не мешал Тома осматривать спальню и молча наблюдал за ним.

Тома, как всегда, когда вопрос ставил его в затруднительное положение, вместо ответа задал встречный вопрос:

— Кто вас известил о происшедшем в столь ранний час?

— Ночной караул. Его внимание привлекли крики служанок, они, зная, что после вчерашнего празднества им предстоит очень много работы, встали затемно. Потом слуги, без сомнения, прихватив с собой кто что мог, разбежались.

— Может, стоит разыскать их? Может, среди них мы отыщем убийцу?

Разговаривая, прево и де Курси вновь спустились на первый этаж. Тома, воспользовавшись явной растерянностью прево, незаметно прихватил с собой окровавленный хлыст. До хлыста ли было прево? Спустившись в просторный вестибюль, они увидели высокого мужчину, стоявшего в дверях, которые вели в длинную анфиладу комнат. Мужчина едва держался на ногах, его красивый серебристый камзол был залит вином. Пьяный гость смотрел перед собой затуманенным взором, помахивая пустой бутылкой. Заплетающимся языком он проговорил:

— Эй, вы там... Выпить... подайте... Тут... больше... ни капли...

Очевидно, столь сложная речь исчерпала его последние силы, он сполз по стене и остался сидеть на полу, однако бутылки из рук не выпустил. Минуту спустя он уже спал, уткнувшись носом в расстегнутый камзол.

— Кто это? — поинтересовался прево.

— Понятия не имею. Но вполне возможно, он здесь такой не один.

Переступив через вытянутые ноги пьяницы, прево и де Курси вошли в парадный зал. День уже наступил, и при его свете был виден стол в виде буквы U, на котором царил неописуемый беспорядок. На скатертях, покрытых самыми причудливыми пятнами, валялись объедки, увядшие цветы, пустые бутылки и разбитые стаканы. Двое мужчин храпели в унисон, положив головы на скрещенные руки, друг напротив друга, еще трое спали под столом.

— Что здесь творилось ночью? — задал вопрос д'Омон с невольной гримасой отвращения. — Я не раз видел последствия свадебных пиршеств, но такого не встречал никогда. Скажу по чести, это ни на что не похоже. Если к тому же здесь были дамы...

— А на что похоже то, что мы видели в спальне и на лестнице? Нужно узнать, что за гости были приглашены на эту бесподобную свадьбу, и расспросить каждого из них. Возможно, мы что-нибудь от них узнаем...

— Я немедленно отправлюсь к королю, — сказал прево. — Де Сарранс был его старым боевым товарищем, и я полагаю, что Его Величество заходил сюда, чтобы выпить за его здоровье перед тем,

как отправиться во дворец. Известие его не порадует.

— Кого может порадовать такое известие! Я вам не завидую, господин прево. Я вам еще нужен?

— Нет, благодарю вас. Но может случиться, что я приглашу вас засвидетельствовать то, что мы с вами увидели здесь вместе.

— Всегда к вашим услугам, господин прево.

Стражники растолкали запоздалых гостей и отправили пьяниц на улицу, после чего заперли дом и встали у дверей. Тома, спрятав хлыст под широким плащом и относительно успокоившись, отправился домой. Убийство Гектора де Сарранса изменило картину, и Тома хотел все хорошенько обдумать.

Само собой разумеется, он ни на секунду не заподозрил в преступлении Лоренцу. В том состоянии, в каком он вытащил ее из реки, она вряд ли была способна драться со своим палачом на лестнице, а потом раскроить ему горло от уха до уха. Искать нужно было совсем в другом месте. Но где?

Первым делом Тома решил отправиться с визитом к мадам де Верней. Во-первых, чтобы узнать о самочувствии беглянки, а во-вторых, чтобы обсудить с маркизой дальнейшие шаги и поведение. Маркиза, решив забрать к себе Лоренцу, настаивала на том, чтобы никто об этом не знал. Каково бы ни было положение маркизы при дворе и какой бы она ни пользовалась репутацией, она проявила милосердие и благородство, дав кров несчастной израненной девушке, и не должна была пострадать из-за своих добрых дел. Предупредить маркизу о том, что положение оказалось еще хуже, чем они предполагали, Тома считал делом первой необходимости.

Дома Тома встретил Грациан, который едва дышал, но хозяин был столь озабочен, что ему было не до слуги. Он потребовал подать ему завтрак, кое-что переменил в своем туалете и отправил Грациана седлать ему лошадь, после чего уехал, не сказав куда.

Если чаровница Генриетта не находилась у себя в замке в маркизате де Верней, расположенном возле Санлиса, то жила в родовом особняке д'Антрагов на улице Кутюр-Сен-Катрин в квартале Марэ. Это был изящный и красивый дом, который она вскоре оставит, чтобы переехать в еще более великолепный на Королевской площади. Сейчас она жила в особняке только со своей матерью. Ее отец, граф д'Антраг, держался вдалеке от Лувра, где его присутствие находили нежелательным. После последнего семейного заговора он больше не покидал своего замка Мальзерб. И должен был быть счастлив, что слезы и ласки его дочери — впрочем, тоже замешанной в этой истории, — сохранили ему голову.

Мать маркизы, урожденная Мария Туше, была весьма незаурядной личностью. Пленительная блондинка, дочь орлеанских буржуа, она сумела удержать в своих сетях Карла IX, опасного своими приступами дикой ярости. Только она умела справляться с этими припадками и даже сделала из своего имени прелестную анаграмму: «зачаровываю все». Сын, которого она родила королю, Карл, граф Овернский, пошел нравом в отца и был столь же неуравновешен и опасен в ярости, как и тот. Угрюмый, одержимый манией убийства, он дважды посягал на жизнь Генриха IV, и, несмотря на все просьбы его пленительной сестры, король не даровал ему свободы. Карл занимал одно из помещений в крепости Бастилия, и было не похоже, что он скоро покинет тюрьму. И, наконец, последний член семейства, — младшая сестра Генриетты, Мария, в противоположность черноволосой сестре светловолосая прелестница, стала возлюбленной юного красавца Бассомпьера, любимца короля. Плод этой страстной любовной истории округлил сейчас талию Марии, и это дитя долгие годы будет отравлять жизнь своего отважного и легкомысленного родителя. Мария д'Антраг жила отдельно от матери и сестры.

Особняк старших дам д'Антраг с небольшим двором и садом производил необыкновенно приятное впечатление: обе дамы обладали отменным вкусом. Слуга провел Тома в просторную комнату с высокими окнами, обитую темно-зеленым бархатом. За окнами виднелся фонтан, в этот ранний час молчаливый, и небольшая лужайка с пожелтевшей травой, усыпанная золотистыми листьями, медленно и молчаливо слетавшими с большого вяза.

Ждать Тома пришлось недолго. Маркиза появилась почти тотчас же, протянула ему руку с чарующей улыбкой, а другой указала на стул.

— Вы поспешили принести мне новости? Надеюсь, что хорошие.

— К несчастью, нет. Положение куда хуже, чем мы могли себе представить. Но могу ли я узнать, мадам, каково состояние... вашей гостьи?

— Оно тоже вряд ли вас порадует. У бедной девушки жар и лихорадка, наш доктор сидит сейчас у ее постели и выглядит весьма озабоченным. Однако расскажите, с чем вы пришли ко мне.

— Расставшись с вами, мадам, я отправился домой переодеться, после чего отправился в особняк де Сарранса и нашел его охраняемым городской стражей. Прево города Парижа, господин д'Омон, добрый знакомый моего отца, находился там и позволил мне войти...

— Что там произошло, если понадобилось присутствие прево?

— Господин де Сарранс убит. Я видел его на лестнице, залитого кровью, вытекшей из перерезанного горла.

Прекрасные синие глаза маркизы расширились от ужаса.

— Горла?.. Но кто это совершил? Вы думаете, что ... она?.. — проговорила маркиза, устремив глаза на плафон и внимательно его разглядывая.

— Мы знаем, в каком состоянии была Лоренца, у нее на такое не хватило бы сил. Она вам ничего не рассказывала?

— Рассказывала. Когда она пришла в себя, то поведала мне, что этот зверь обвинил ее в покушении на его жизнь, сообщив, что остался жив только благодаря кольчуге. Что потом он хотел взять ее силой, а она пыталась спрятаться от него. Тогда он взял хлыст и начал ее избивать. Лоренца пыталась от него защититься, и, к счастью, ей под руку попалась бронзовая фигурка, которой она в него швырнула. Де Сарранс упал, и она смогла убежать... Но, насколько я поняла, она воспользовалась вовсе не бронзовой фигуркой, а кинжалом?

— Нет. Я забыл вам сказать, что на лбу у трупа был виден след от удара чем-то тяжелым. Она сказала вам правду, но нашелся кто-то третий, кто довершил начатое ею дело. Если верить донне Лоренце, то де Сарранс упал в спальне?

— Да, но...

— А мы нашли его на лестнице, которая находится довольно далеко от спальни. Я забрал из спальни хлыст, пропитанный кровью, которым истязал донну Лоренцу этот страшный человек. Могу я повидать вашу гостью?

— Попозже. Ей дали опия, чтобы она немного поспала. Нам никак не удается ее успокоить. Однако какая жуткая история!..

— Именно поэтому я и поторопился известить вас о ней. Ночью вы выразили пожелание оставить место пребывания донны Лоренцы в тайне...

— А сейчас я хочу этого еще больше! — воскликнула мадам де Верней, внезапно крайне обеспокоившись. — Будем смотреть правде в глаза, друг мой, в Лувре найдется много желающих обвинить донну Лоренцу в преступлении! И если станет известно, что она у меня, меня обвинят в том, что я укрываю убийцу. И тогда я могу оказаться рядом со своим братом в Бастилии... Я поставила себя в ужасное положение! Господи! Какую же глупость я совершила, когда вздумала о ней позаботиться!

У дверей в комнату раздался негромкий смех.

— Надеюсь, вы не попросите месье де Курси взять нашу гостью на спину и снова бросить в воду? Опомнитесь, дочь моя, и возьмите себя в руки! Я знаю, у вас достаточно сил, чтобы бороться.

Дама лет шестидесяти вошла в комнату. Она немного хромала и опиралась на трость с золотым набалдашником. Черное бархатное платье с белым кружевным воротником и манжетами оттеняло и подчеркивало красоту ее лица, выглядевшего необыкновенно свежим, несмотря на несколько тонких морщинок.

Бывшая фаворитка Карла IX улыбнулась молодому человеку и уселась в кресло, обтянутое гобеленом. Генриетта дернула плечиком.

— Да, у меня достаточно сил, матушка, но я не вижу никакого смысла ломать копья ради девицы, которая никем мне не приходится и, больше того, которую я вправе откровенно ненавидеть. Ведь ею и ее приданым Флоренция заплатила за то, чтобы король оставил при себе эту толстую гарпию Марию!

— Девушка тут ни при чем. Она, бедняжка, и не думала, что ее везут во Францию на погибель. А что касается вас, моя дорогая, то я удивляюсь, как ваш утонченный ум не подсказал вам, что вам предоставляется возможность проявить подлинное величие души.

— Признаюсь, что я не совсем понимаю, что вы имеет в виду, матушка.

— Сейчас объясню... Сколько времени король не дает о себе знать?

— Понятия не имею, — процедила Генриетта, бросив взгляд на Тома, который почувствовал себя лишним при этом семейном разговоре. — И какое, собственно, это имеет значение?

— Я рада, если это не имеет никакого значения. Но если вы меня послушаетесь, то возьмете ваше лучшее перо и напишете ему письмо с просьбой навестить вас...

— Я? Чтобы я его попросила! Да вы грезите, матушка!

— Для того, чтобы обсудить чрезвычайно важное дело. Попросите сдержанно и смиренно, — продолжала мадам д'Антраг, словно и не слышала возмущенного восклицания дочери.

— И что, по-вашему, я должна с ним обсуждать?

— Все, что произошло сегодняшней ночью. Разве вы поступили не благородно, приютив у себя ту, чье богатство отняло у вас последнюю надежду стать королевой? Ту, о которой говорили, будто, отдавая ее де Саррансу, наш дорогой Генрих намеревается положить ее в свою постель... вместо вас? Вы продемонстрируете королю свои качества, о которых он раньше не ведал, и это может многое изменить... Особенно, если вы дадите ему возможность увидеться с вами, не раня его самолюбия. Нужно признаться, дочь моя, что вы доставили королю много неприятных минут. Но я готова поклясться, что, увидев вас, он не устоит.

— Вы так думаете? — спросила Генриетта в раздумье. — А если он захочет увидеть эту девушку, которая ему так понравилась?

— Она в таком болезненном состоянии, что вы ничем не рискуете. Господин де Курси, — обратилась она к Тома с очаровательной улыбкой, — вы ведь служите в легкой кавалерии, и мне кажется, очень дружите с Антуаном де Саррансом?

— Так оно и есть, мадам, брат не был бы мне так близок.

— И, если я правильно поняла ваши слова, у вас в настоящее время находится хлыст, которым свадебной ночью этот странный супруг избивал несчастную девушку?

— Вы правильно меня поняли.

— Король к вам расположен, я полагаю?

— Всегда, когда случай предоставлял мне возможность увидеть Его Величество, король удостаивал меня благосклонным приемом.

— Я очень рада. И думаю, вы не откажетесь оказать нам услугу и отнести Его Величеству письмо, о котором я только что говорила. Естественно, не скрывая и вашей роли в драме сегодняшней ночи. Быть может, король пожелает нанести нам визит немедленно и в вашем обществе. Ведь вы согласитесь показать ему этот хлыст?

— Не вижу никаких неудобств в вашей просьбе, мадам... Напротив, мне кажется это наилучшим решением. Вместо того чтобы ломать голову над участью донны Лоренцы, мы просто последуем распоряжениям Его Величества.

Пожилая дама улыбнулась еще очаровательнее, а ее синие глаза — точь-в-точь такие, как у дочери, — засияли ярким светом.

— Вы все поняли! — воскликнула она. — И вы тоже, надеюсь, дочь моя?

— Я немедленно напишу письмо, — ответила та. — Если вы только согласны немного подождать, барон. Но вам сейчас принесут испанского вина, чтобы ожидание не показалось слишком долгим.

Полчаса спустя, положив письмо в карман, Тома приготовился вскочить на лошадь, но тут вдруг увидел принца де Жуанвиля, который был, как знал Тома, своим человеком в этом особняке.

Самый младший из лотарингских принцев мало отличался от остальных членов своего семейства, принадлежа к счастливым натурам, чуждым всякого притворства, которые живут, как велит им природа, не заботясь о мнении других. Быть может, потому что не в их природе о чем-либо задумываться. Простодушный, чуждый интриганства[9], он был, сам того не подозревая, истинным эпикурейцем, любил померяться силой и получал неизъяснимое удовольствие от поединков со своими современниками как на дуэлях, так и на войне, но кровожадностью при этом не отличался. Больше всех на свете он любил короля, и его верность венценосной особе была нерушима — что было большой редкостью среди лотарингских принцев, — точно так же преданно он любил женщин. Две эти любви странным образом переплетались в его сердце, и он получал особое удовольствие, становясь любовником тех красавиц, которых Генрих удостаивал своей милости. Поэтому-то мадам де Верней случалось иной раз искать у него утешения, когда беарнец начинал брыкаться. И при этом ей не приходилось слишком уж принуждать себя — принц был молод, высок ростом, хорошо сложен, светловолос и голубоглаз, с тонкими чертами лица. Он нравился дамам не меньше своего друга Бассомпьера, тоже лотарингца и тоже любителя женщин, вместе с которым Клод де Жуанвиль приехал ко двору французского короля.

Молодые люди относились друг к другу весьма сердечно. Они были одного возраста и ценили достоинства друг друга, что в воинской среде можно было считать дружбой.

— Подумать только! Де Курси! — игриво воскликнул Жуанвиль. — Здесь я вас вижу в первый раз!

— Потому что я впервые здесь появился. Один мой друг дал мне поручение для мадам де Верней.

— Друг? Надеюсь, не Антуан де Сарранс. Полагаю, что Антуан еще ничего не знает.

— О чем?

— О трагедии, которая разыгралась, приятель.

— Какой трагедии?

— О смерти де Сарранса-старшего. Его юная и прекрасная супруга прирезала его в брачную ночь. Слух об этом облетел Париж со скоростью ветра. Между нами, ничего удивительного, что она так поступила, но никто не знает, где она и что с ней сталось... Не сомневаюсь, что история очень заинтересует маркизу, а я обожаю заинтересовывать красивых женщин.

— Король знает об этом?

— Этого я не знаю. Об этом происшествии мне рассказал Буа-Траси. Он проходил по улице Бетизи, направляясь в Оружейный зал Гоше, где я с ними встретился. Квартал взбудоражен до крайности. И мне хочется, чтобы наша дорогая Генриетта узнала об этом именно от меня.

— Насколько я знаю, она не имеет отношения к этому семейству?

— Ни малейшего, но дамы любят узнавать новости раньше своих подруг. И потом, я думаю, что эта новость может... в некотором смысле ее порадовать. Так что бегу...

И Жуанвиль исчез за дверями особняка д'Антраг, помахав приятелю на прощанье. Де Курси вскочил в седло, крайне огорченный услышанным. Если новость уже известна всему Парижу, особенно важно, чтобы король узнал правду как можно скорее. От этого может зависеть жизнь Лоренцы.

В это утро Тома сопутствовала удача — улицы против обыкновения были почти пустынны, и только возле Лувра, как обычно, толпился народ. Передав поводья своей лошади конюху, де Курси осведомился о короле, полагая, что он на заседании Совета. Но ему ответили, что Его Величество покинул заседание, так как его срочно вызвала к себе супруга... Уходя, король тяжело вздохнул, не сомневаясь, что Мария намеревалась угостить его очередной семейной сценой.

И все-таки Тома отважно направился к покоям королевы. Но едва он вошел в переднюю, как истерические вопли подтвердили, что опасения короля были отнюдь не беспочвенны. Его «лучшая половина» орала во всю мощь своих голосовых связок, примешивая итальянские слова, когда ей не хватало французских, так что в этой гремучей смеси трудно было что-то разобрать.

Де Курси остановился, соображая, как ему лучше поступить, и тут он увидел мадам де Гершевиль, она вышла из покоев королевы и была до крайности взволнована. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и вынуждена была несколько раз глубоко вздохнуть, переводя дыхание. Тома решительно направился к ней.

— Простите за беспокойство, мадам, но мне срочно нужно увидеть Ее Величество. Дело чрезвычайной важности.

Фрейлина подняла на молодого человека укоряющий взгляд.

— Вы хотите поговорить с Ее Величеством именно в эту минуту? Вы слышите, как громко она кричит? Не думаю, что вы выбрали удачное время для своего визита.

— Простите меня, я оговорился. Я хочу сказать несколько слов Его Величеству королю. Мне сказали, что он в покоях королевы.

— Разумеется, он здесь... Несчастный! Если бы он не пришел сюда, мы вряд ли бы сумели помешать королеве и она ворвалась бы в кабинет в разгар Совета! Хотя в чем тут его вина!

Нужно, чтобы случилось что-то из ряда вон выходящее, чтобы первая фрейлина королевы, чье безупречное и сдержанное поведение всегда было образцом для остальных дам, позволила себе такую откровенность.

— Простите, если покажусь вам нескромным, но я был бы бесконечно благодарен, если бы вы соизволили сообщить мне, о чем идет речь.

— Как, месье де Курси, вы не знаете, что произошло этой ночью в особняке де Сарранса? Вы, самый близкий друг де Сарранса-младшего?

Тома перешел на шепот, чтобы слышала его только мадам де Гершевиль.

— К несчастью, знаю... И должен повидать короля именно по этому поводу, если возможно. Разумеется, без свидетелей.

— То есть вы хотите сказать, что я должна... вернуться на поле боя? — прошептала фрейлина, слегка улыбнувшись.

— Если только это вас не слишком затруднит...

— Нет... Нисколько. Я думаю, что разрядка более чем уместна. Я не назову вашего имени и ограничусь тем, что сообщу о... о посланце... Но откуда, Господи, Боже мой?

— От Папы Римского! — засмеялся Тома.

— Иисус сладчайший! Только не от Папы! В этом случае первой вам навстречу выбежит королева, чтобы на коленях принять папское послание. Я лучше скажу, что посланец... из Англии! Королева не выносит англичан, по ее мнению, от них разит еретичеством. Но вы не ждите короля здесь, а отправляйтесь в большую галерею. И молитесь там за меня.

Мадам Гершевиль с большой осторожностью вновь отворила дверь покоев королевы, выпустив оттуда поток проклятий, который, похоже, с каждой минутой становился все мощнее. Затем все стихло. Тома быстренько выскользнул из прихожей и чуть ли не бегом направился на галерею.

Не прошло и двух минут, как в конце галереи появился Генрих со сбитым набок воротником и всклокоченными волосами, словно его только что трепала буря. На ходу он приводил себя в порядок. Лицо его вытянулось, когда он узнал де Курси.

— Мне сообщили о посланнике из Англии, а я вижу здесь вас, де Курси. Что это значит?

— Что мадам де Гершевиль и я воспользовались первым предлогом, чтобы я мог передать Его Величеству королю это чрезвычайно важное послание, — ответил молодой человек, доставая письмо и опускаясь на одно колено.

Смуглые щеки Генриха порозовели, когда он узнал знакомый почерк. Нервным движением он сломал печать, быстро прочитал короткое письмо и снова обратил свой взор на де Курси.

— Вам известно, по какой причине эта дама хочет меня видеть?

— Да, сир. И если я могу себе позволить высказать свое мнение, то мне кажется, было бы очень желательно, если бы Его Величество принял приглашение этой дамы. Речь идет о крайне важном деле. Думаю, о том самом, какое вызвало такой страшный гнев Ее Величества.

— И мадам де Верней что-то знает об этом?

— Без всякого сомнения, сир. Я уверен, что король будет удовлетворен теми сведениями, которые получит от маркизы.

— Откуда, черт подери, она может знать об этой истории больше, чем другие?

— Потому что приняла в ней участие... из чисто христианского милосердия.

— Из христианского милосердия? Маркиза? Вы смеетесь надо мной, де Курси!

— И в мыслях не имел, Ваше Величество!

Король пронзил подозрительным взором стоявшего перед ним навытяжку де Курси.

— А ведь он говорит правду! — заключил Генрих. — Ну что ж, это хорошо. Поедемте со мной.

Часть вторая

Между Сциллой и Харибдой

Глава 7

Запутанный клубок

Король поручил Тома распорядиться о карете. Она должна была быть закрытой, и подать ее нужно было к маленькой дверце в тыльной стороне дворца, дабы избежать любопытных взоров. Хлопоты о карете были очень кстати де Курси, заодно он зашел в конюшню и забрал из своей седельной сумки плащ, в который был завернут хлыст. Король уселся в карету один, посадив рядом с собой только Тома, что тронуло молодого человека до глубины души, — он почувствовал себя доверенным лицом Его Величества.

Ехали в полном молчании. Генрих знал о своем громком голосе и о том, что у кучера могли быть ушки на макушке. Его молодой компаньон держал данное самому себе слово: король должен был услышать всю правду из уст мадам де Верней. Он сообщил лишь о том, что, покидая особняк, встретил принца де Жуанвиля. Король нахмурил брови, но промолчал. Однако, когда они подъехали к особняку, распорядился:

— Пойдите и узнайте, здесь ли еще принц?

Молодой человек сначала поспешил заглянуть в конюшню, но не увидел там крупного гнедого жеребца лотарингца. Успокоенный Генрих, — принц был опасен лишь своей легкомысленной болтовней, — вылез из кареты и взбежал по лестнице, направившись прямо в будуар Генриетты, куда вошел, как свой, не стучась. Но дверь за собой не закрыл, что позволило Тома, который скромно остался ждать в галерее, видеть все, что происходило в комнате.

Внезапное появление короля не застало маркизу врасплох. Она тщательно подготовилась к визиту Его Величества, к великому огорчению принца де Жуанвиля, которому было уделено всего несколько минут. Все остальное время маркиза посвятила выбору туалета и остановилась на домашнем, без фижм и высокого ворота, платье из бледно-голубого бархата, который так хорошо оттенял яркую синеву ее глаз. Узенькая кружевная оборка обрамляла рукава и глубокий вырез, от которого у любого мужчины закружилась бы голова. Высоко подобранные волосы были заплетены в толстую косу, и она, спускаясь к ложбинке меж грудей, словно бы для того, чтобы прикрыть их, лишь подчеркивала чернотой воронова крыла белизну нежной шеи и упругих полушарий. Как решил про себя Тома, искусная Генриетта не столько оделась, сколько разделась в тех пределах, которые позволяли приличия, сохраняя при легкомысленном наряде необыкновенную серьезность и даже важность. Поднявшись навстречу Его Величеству, маркиза едва удержалась от довольной улыбки: король явно возбудился, он дышал прерывисто, а щеки его вспыхнули. Глядя на короля, она медленно проговорила:

— Входите, месье де Курси. Вы, должно быть, уже сообщили королю часть той истории, которую Его Величество должен был узнать.

— У меня было слишком мало времени, мадам, — ответил, внезапно охрипнув, молодой человек.

— Да, я поняла это. Вы сделали все, чтобы король как можно скорее появился в моем доме. Соблаговолите сесть, Ваше Величество, — добавила она и указала на просторное кресло.

— Я сел. И что же вы хотели мне сказать?

— Хотела сказать, что вчера вечером, а точнее, этой ночью я возвращалась с праздника, который устроила королева Маргарита, и возле Нового моста меня остановил барон де Курси. С него потоком текла вода, потому что он только что искупался в Сене. Он держал в своих объятиях почти обнаженную девушку. Выходя из таверны, он заметил, как эта девушка бежит к реке, куда она и бросилась, ни минуты не колеблясь.

— И эта девушка...

— Была, без всякого сомнения, той, на которой совсем недавно женился маркиз де Сарранс. Должна сказать, что состояние ее было весьма плачевным. Поглядев на нее, я поняла, что мой долг, поскольку она осталась в живых, оказать ей помощь, и привезла ее к себе.

Забыв и о недовольстве, и об игривых мыслях, которые невольно забродили в голове Генриха, он обратился в само внимание.

— Мадам де Сарранс? Вы хотите сказать, она здесь?

— Да, сир. У нее жар и лихорадка, болезнь лишила ее сознания. Я бы попросила короля соизволить подняться и взглянуть на нее. Моя мать сидит возле ее постели.

— Я не соизволяю, я прошу вас дать мне возможность посмотреть на нее!

Они поднялись на следующий этаж и вошли в спальню, где благодаря опущенным шторам царил мягкий полумрак. Мадам д'Антраг сидела возле постели больной, в руках у нее был платок, и она осторожно вытирала им пот, струящийся по лицу Лоренцы. По-прежнему без сознания, Лоренца металась по подушке, бормоча бессвязные слова. Бывшая фаворитка Карла IX встала со своего места и молча поклонилась вошедшему королю.

Ее дочь тем временем раздвинула шторы, потом быстрыми шагами вернулась к постели и, сняв с больной одеяла, отодвинула их к изножью кровати.

— Посмотрите сами, сир. Что вы об этом думаете?

Желая показать королю следы хлыста на теле Лоренцы, на бедную девушку не стали надевать рубашку. Следы плетки больше не кровоточили, но вздулись и покраснели.

— Черт, дьявол и все его присные! — выдохнул король в ужасе. — Кто же ее так отделал?

— Ее ласковый супруг, сир. С помощью вот этой вещицы, — проговорила маркиза, беря хлыст из рук Тома, который машинально протянул ей орудие пытки, не в силах оторвать глаз от прекрасной обнаженной Лоренцы. Кровавые рубцы не могли скрыть нежной грации юного тела. Король удостоил хлыст беглым взглядом, и глаза его вновь обратились к Лоренце. Та, которая когда-то была Мари Туше, поспешила укрыть больную. Не стоило позволять Генриху слишком долго созерцать ужасную картину — конечно, она была ужасна, но и притягательна. Король при этом вздохнул, и всем был понятен смысл этого вздоха. Волей-неволей глаза короля обратились к окровавленному хлысту, он смотрел на него с отвращением.

— Откуда он у вас?

— Из брачного покоя, где супруг, очевидно, выронил его, когда бронзовая фигурка попала ему в голову, и он упал, что позволило его несчастной жертве убежать, прикрыв разорванную в лохмотья рубашку халатом, принадлежащим, по всей видимости, палачу. Скорее всего, она обезумела от страха и боли, и, не зная, где ей искать спасения, решила броситься в Сену.

— Бедное дитя! Но, если я правильно понял, мертвое тело ее супруга было найдено на лестнице?

— И это свидетельствует о том, что удар бронзовой фигуркой не был смертелен. Очевидно, что он устремился в погоню за беглянкой...

— Нагнал ее на лестнице, и она...

— Нет, сир, — твердо заявил Тома. — Откуда ей было взять оружие? Откуда набраться сил, чтобы перерезать горло крепкому мужчине? Разве могла она потягаться силой с маркизом? Избитая, вся в крови!

— Какая бы ни была на ней кровь, Сена всю ее смыла.

— Она пробыла в Сене всего несколько секунд. Осмелюсь напомнить Его Величеству, что я прыгнул почти одновременно с ней. По зрелом размышлении я предположил, что, возможно, оглушенного ударом маркиза вытащили на лестницу, а потом уже убили. И сделал это профессиональный убийца. Вполне возможно, на галерее остались следы, которым я не уделил должного внимания...

Мрачное лицо Генриха осветилось насмешливой улыбкой.

— Черт побери, мой мальчик! Я задаюсь вопросом: что вы делаете в моей легкой кавалерии? Мне следовало бы передать вас в штат господина д'Омона и посоветовать ему создать специально для вас должность Главы полиции. У вас очевидный талант!

— Я не уверен, что это дело пришлось бы мне по душе, сир! Я предпочитаю охранять безопасность короля и его семьи.

— Тогда вы не ошиблись в выборе профессии. Однако вернемся к этой ужасной истории. Каким бы он ни был, Сарранс, но мне тяжело потерять друга детства, да еще при таких обстоятельствах. Но, как я понимаю, вы предполагаете, что там действовал настоящий убийца?

— Без всякого сомнения, сир, — вмешалась мадам де Верней. — Но до тех пор, пока его не поймали, встает вопрос, что делать с мадам де Сарранс... Впрочем, я охотно оставила бы ее у себя. Скандал уже, похоже, принял немыслимые размеры. Подумайте, господин де Жуанвиль приехал мне сообщить о случившемся, едва рассвело!

— Вы правы, дружок, скандал действительно немыслимый, — кивнул головой король, вдруг повеселев. — Пойдемте и все обсудим в ваших покоях, предоставив покой вашей больной. Кстати, о больной, — обратился король к матери маркизы, — я уверен, что вы прекрасно умеете ухаживать за больными, но мне кажется, бедняжка в таком тяжелом состоянии, что вам было бы легче, если при ней находился бы еще врач.

— Разумеется, сир, но при одном условии: он должен быть искусен и молчалив. А такие встречаются нечасто.

— У мессира Джованетти есть великолепный врач. Он не очень-то охотно делится им, но я имел случай убедиться в его достоинствах и готов пригласить его к вам на помощь... Объяснив ему, что он должен молчать, пока не получит новых приказаний. Думаю, мессир Джованетти не станет чинить препятствий. Тосканский посол очень привязан к донне Лоренце. И сейчас, полагаю, умирает от беспокойства.

Мари вздохнула с облегчением, услышав обещание короля, она вовсе не хотела, чтобы их гостья скончалась у нее на руках.

— Я буду просто счастлива, сир. Не скрою, ее состояние очень меня беспокоит. Жар не спадает, мучительные приступы кашля...

— Не волнуйтесь! Врач будет у вас еще до вечера.

Генрих кивком головы попрощался с Мари и взял под руку Генриетту. При взгляде на нее глаза у него заблестели особым блеском, и он повлек ее к лестнице, ведущей в ее покои.

— Подождите меня в карете, де Курси, — распорядился король. — Ваше терпение не подвергнется долгому испытанию.

Генрих открыл дверь покоев, пропустил туда свою спутницу и уже прижал ее к себе, обняв за талию, а свободной рукой закрыл дверь.

Что оставалось Тома, как не повиноваться? Вопреки всем решениям, которые, как утверждал король, он для себя принял, он вновь поддался соблазну. Тома нисколько не сомневался, что трагедия, которая произошла этой ночью, вновь вернула короля в цепкие руки той, которую он будто бы разлюбил, и сейчас эти двое будут говорить вовсе не о Лоренце. Если вообще будут о чем-то говорить...

Тома ничуть не сомневался, что разговоров вообще не последует. Увидев, что передняя пуста, он отважился неслышно приблизиться к дверям спальни, — надо сказать, что они были прикрыты неплотно, — и услышал воркующий голос Генриетты после нежного смешка:

— Стоит ли так торопиться? Вы рискуете разорвать мое любимое платье!

— А мое любимое тело у тебя под платьем. Никогда еще ты не была так хороша! Я ума лишился, когда отказался от тебя, моя овечка!

После чего послышались совсем иные звуки. Тогда Тома на цыпочках удалился. Он уселся в карете и стал ждать короля, испытывая довольно неприятные чувства, потому что живот у него подводило от голода. Из таверны в конце улицы аппетитно пахло жарким, и Тома охотно навестил бы это заведение, если бы не боялся, что Генрих вернется раньше него...

Ему пришлось ждать не меньше двух часов, прежде чем появился улыбающийся король — глаза у него сияли, и благоухал он не чесноком, как обычно, а жасмином. Победа мадам де Верней была полной и безоговорочной. Строптивый любовник вновь надел на себя ярмо. Оставалось только узнать, какую цену придется ему заплатить за свое отчуждение, которое длилось не один месяц.

Усевшись на сиденье, Генрих откинулся на спинку и прикрыл глаза, мысленно возвращая себе особенно сладостные минуты. Тома, глядя на разомлевшего Генриха, не осмелился задать вопрос, который едва не срывался с его губ: что будет с Лоренцой? Но если любовник был во власти сновидений, то король не дремал. Внезапно Тома услышал:

— Я везу вас в Лувр, чтобы выдать бумаги, которые вам понадобятся. Этим вечером вы отправитесь в Лондон.

— Его Величество отправляет меня в Англию?

— Разумеется. Кто деликатнее вас сумеет сообщить Антуану де Саррансу, что произошло этой ночью? Вы привезете его с собой и проводите до моего кабинета. Я не желаю, чтобы он наслушался неведомо чего!

— Благодарю вас, сир! За него и за себя! А могу я осмелиться задать вам вопрос: что вы решили относительно донны Лоренцы?

— Пока она так больна, перевозить ее невозможно. Мы, мадам де Верней и я, думаем, что ей лучше находиться там, где она находится сейчас, чем неведомо где. Мадам де Верней даже высказала мысль, что, когда донне Лоренце станет получше, ее можно будет отвезти в одно из ее поместий — Мальзерб или Верней.

— И... с ее тетушкой?

— Этой гарпией? Нет, конечно. Как только тетушка узнала о том, что произошло, она принялась кричать во все горло и обвинять племянницу во всех смертных грехах. Я дорого бы дал, чтобы от нее избавиться.

— А не могли бы вы поручить послу Джованетти озаботиться ее отправкой во Флоренцию? Мне кажется, это его прямая обязанность? Или нет?

Счастливая улыбка исчезла с лица Генриха, и он сказал, не скрывая горечи:

— Если бы это было так просто! Старая лиса сумела подружиться с мадам Кончини. И обе они не теряли времени и заручились поддержкой королевы. Думаю, вы слышали, как Ее Величество надрывалась поутру.

— Трудно было не услышать, хотя так же трудно было понять, чего Ее Величество хочет.

— Королева хочет, чтобы бедная девушка, чья главная беда в том, что она ее крестница и вдобавок писаная красавица, была отправлена в Бастилию или в Шатле. По ее мнению, донну Лоренцу следует судить, а потом повесить.

— Не больше и не меньше?

— Ее Величество не отказалась бы и от более красочного зрелища, костра, например! И, разумеется, ее богатство должно вернуться к ее несчастной тетушке, единственной наследнице!

— Как это единственной наследнице? Неужели донна Гонория претендует на наследство маркиза Гектора? Я немного разбираюсь в законах: Антуан де Сарранс — единственный наследник своего отца, разумеется, наряду с вдовой.

— Вот почему вдова и должна исчезнуть. Тогда останется один Антуан, а он, насколько я его знаю, откажется от этих денег, залитых кровью, несмотря на свою бедность.

— Как это отвратительно! — воскликнул возмущенный до глубины души Тома. — Нужно, чтобы какой-то человек, достаточно могущественный и обладающий властью, вмешался и помешал этому коварному плану!

— Я подойду на эту роль?

Охваченный негодованием де Курси позабыл, где находится и с кем разговаривает.

— Вы? — переспросил он. Генрих расхохотался.

— Да, я. Я ведь, знаете ли, король.

Тома покраснел от смущения, но король шутливо похлопал его по плечу.

— Мы попробуем уладить это дело ко всеобщему благополучию. Я отправлю посыльного к Джованетти, а вы поскачете в Булонь.

И в самом деле, не прошло и двух часов, как Тома де Курси с письмом короля в кармане, с необходимыми грамотами и деньгами, которые помогут ему первому получать лошадей на почтовых станциях и как можно скорее добраться до Па-де-Кале, выехал галопом из старинных ворот Сен-Дени и поскакал дальше, крича: «Служба Его Величества!» Несмотря на дурную погоду, которая грозила ему неспокойной переправой через Ла-Манш, молодой человек испытывал неожиданное чувство легкости. Камень, который лежал у него на сердце с той минуты, как он вытащил несчастную Лоренцу из воды, похоже, стал не таким тяжелым. Девушка, которую любил Антуан, находилась теперь в безопасности, ей окажут помощь и будут о ней заботиться, а сам он торопится к другу, чтобы сообщить, что его ждет в Париже.

Пошел дождь, но Тома и внимания на него не обратил, потому что не было для него ничего слаще, как лететь быстрее ветра по полям и лугам на любимом коне, чувствуя, что слился с ним воедино. К тому же он никогда еще не был в Англии. А для Тома, любопытного, как монастырская привратница, не было ничего дороже новых впечатлений. Словом, день казался ему настоящим чудом, а от будущего он ждал еще больше разнообразных чудес...


***


Лоренца по-прежнему находилась между жизнью и смертью и никак не могла избавиться от преследующего ее кошмара. В жару, без сознания, она вновь и вновь чувствовала обжигающую боль ударов хлыстом, а потом жуткий страх перед черной пропастью, куда толкала ее невидимая рука. Оторвавшись от телесной оболочки, душа ее вела изнуряющее сражение с призраками страха и отчаяния. Она вновь и вновь переживала ужасную ночь своей свадьбы, страшась злобного супруга. Огромный, обнаженный, он представал перед ней яростным демоном, изрыгающим проклятия, и хлестал ее бичом, разрывая кожу. А потом она бежала и бежала нескончаемыми темными улицами, слыша за собой хохот и грубые голоса... И вдруг ледяная пропасть. А после нее обжигающая печь. И кашель. Приступы мучительного, выворачивающего наизнанку кашля...

Долгое время для Лоренцы не существовало ни рассветов, ни сумерек. Она с трудом пробиралась по узкому темному проходу к слабо мерцающему вдалеке свету. Иногда ей казалось, что она слышит какие-то голоса. И она все карабкалась в темноте к зыбкому огоньку, но безуспешно, потому что, сколько бы ни продвигалась она вперед, свет от нее по-прежнему отдалялся.

Но однажды вечером ей вдруг стало легче. Бедная больная вынырнула наконец из потемок помраченного сознания. Она стала различать вещи, человеческие фигуры; взгляд ее оглядел окружающее пространство, которое было совсем ей незнакомо. Лоренца поняла, что лежит на большой кровати с золотистым пологом, что перед кроватью находится камин, в котором горит огонь. У ее изголовья сидит незнакомая дама. У этой седовласой особы нежное розовое лицо, ее голубые глаза смотрят на кого-то, кто стоит по другую сторону кровати и держит руку Лоренцы.

— Ну, что? — спрашивает дама.

— Жара больше нет, и я уверен, что очень скоро наша больная... Но посмотрите! Она открыла глаза!

Вторая фигура — Лоренца видела только длинную черную одежду — наклонилась над ней, и она увидела лицо с небольшой бородкой и квадратную шапочку. Она сразу узнала того, кто над ней наклонился.

— Доктор... Кампо?

— Dio mio! Вы меня помните?

— Конечно...

— Как вы себя чувствуете?

Лоренца пошевелилась, проверяя, вернется ли к ней обжигающая боль, но почувствовала только неприятные ощущения в спине.

— Жива... — прошептала она. — А мне... мне казалось, что я уже умерла...

Между темной бородкой и усами блеснули белые зубы — доктор весело улыбнулся.

— Живы благодаря Господу и милым дамам, которые приняли на себя труд заботиться о вас, а труд был немалым. Мы очень за вас боялись.

— Где я?

Дама, которая на несколько минут отлучилась, подошла с небольшим светильником.

— Вы у меня дома, — ответила она с улыбкой. — Меня зовут графиня д'Антраг, а привезла вас сюда моя дочь, маркиза де Верней, после того, как господин де Курси вытащил вас из Сены.

— Из Сены? О, господи! Так значит, я на самом деле тонула?

Бедную Лоренцу снова начала бить дрожь. Увидев это, хозяйка ласково положила ей руку на плечо.

— Успокойтесь, теперь все позади. Вам нужно окончательно прийти в себя и набраться сил. Сейчас я распоряжусь, чтобы вам принесли бульон и еще что-нибудь полезное. Доктор лучше, чем я, расскажет, что с вами произошло.

Поставив подсвечник у изголовья кровати, она ласково погладила Лоренцу по щеке, улыбнулась ей и ушла, но девушка продолжала дрожать. Она смотрела на Валериано Кампо застывшими от ужаса глазами.

— Я лежу... Сколько уже времени?

— Две недели. Когда меня пригласили к вам, скажу честно, я не надеялся вас спасти. У вас было воспаление мозга, и вы могли умереть каждую минуту. Но болезнь была закономерным следствием того, что с вами... произошло. И только благодаря молодости и отменному здоровью вы справились со всеми напастями.

— И что же со мной произошло?

Кампо уселся на край кровати и взял обеими руками руку Лоренцы.

— Вы действительно ничего не помните? Вас обвенчали с маркизом де Саррансом и...

— О, я помню! Помню! Это было чудовищно!..

Страх расширил прекрасные черные глаза, перед которыми вновь появились жуткие картины брачной ночи.

— Может быть, мы поговорим обо всем позже, — предложил доктор. — Вы еще так слабы...

Он собрался подняться, но Лоренца удержала его.

— Нет! Будет лучше, если я буду говорить. Мне кажется, я успокоюсь, если... смогу освободиться от этого кошмара.

— Тогда подождите минутку. Капелька кипрского вина придаст вам сил.

Лоренца медленными глотками пила золотистую жидкость и чувствовала, как ее окутывают волны тепла. После того как лихорадка ее оставила, она все время зябла. Бледные щеки больной слегка порозовели. Она отдала доктору стакан и со вздохом откинулась на подушки. Глаза у нее закрылись, но она тут же открыла их. Картины, которые она вспомнила, были одна страшнее другой. Нужно было от них избавиться во что бы то ни стало.

— Вы даже представить себе не можете, что это была за свадьба. В церкви чья-то рука силой заставила меня склонить голову, когда спрашивали моего согласия, а я всем своим существом отвечала: нет! Потом процессия направилась в особняк де Сарранса на праздник, но гостями были в основном мужчины. Дам было всего несколько и вовсе не те, которых я видела рядом с королевой, сама королева тоже не пришла. Явился только король. А мне в этот миг стало совсем плохо, и я лишилась сознания. Я пришла в себя в спальне, куда меня перенесли. Дамы принялись раздевать меня. Они смеялись и отпускали замечания, говоря обо мне и о том, что этот человек...

Голос Лоренцы сразу охрип, а лицо исказила гримаса отвращения. Врач взял ее за руку, крепко сжал и не отпускал, стараясь внушить больной крепость и стойкость, но молча, не говоря ни слова. Лоренца несколько раз кашлянула и продолжала рассказ:

— Меня уложили в постель, а потом он... он пришел с королем и целой компанией пьяных мужчин, но все они сразу же ушли. Он тоже немало выпил. Глаза у него горели, но совсем не от вина... Они горели от ненависти. Он сорвал меня с кровати, бросил на пол и оскорблял, обвиняя в том, что я хотела его убить. Он размахивал передо мной кинжалом... тем самым, которым был убит Витторио и который дал мне великий герцог. Кончик его погнулся, ударившись о кольчугу, которая была на нем надета во время недавнего покушения... Потом он собрался овладеть мной... он был... ужасен... Но мне удалось вырваться, я подобрала кинжал и пригрозила, что убью себя... Вот тогда он схватил хлыст и начал меня избивать... Плетка обрушивалась на меня раз за разом, пока я не упала, но, падая, я схватилась за какую-то вещь и швырнула ею в Сарранса. По счастью, он упал. Передышка дала мне возможность опомниться. Я думала лишь о том, чтобы убежать и спрятаться в доме мессира Джованетти, но у меня не было никакой приличной одежды. Дамы унесли мое платье. На полу лежал только его халат. Я надела его, вышла на улицу, а потом заблудилась... Мне было так больно... Когда я увидела реку, я поняла, что это судьба... Позади меня слышались голоса... Мне показалось, что меня преследуют... И я бросилась в воду... Что было дальше, я не знаю.

— И этого достаточно, — прошептал Кампо.

Доктор не забыл, в каком гневе был посол, когда он пришел к нему и сообщил, что покушение на де Сарранса не удалось. Джованетти в ярости клял его за то, что он не сумел найти достойного исполнителя, и доктору пришлось признаться, что действительно он не смог отыскать нужного человека и решил собственноручно покончить с женихом донны Лоренцы, но кинжал не смог пробить кольчугу, а ему пришлось бежать, чтобы не быть схваченным. Он не успел подобрать упавший кинжал, не оставил записки... Никогда еще доктор не видел мессира Филиппо в таком состоянии.

— Если ее не найдут, я удушу тебя своими собственными руками, — прохрипел он, и Кампо, глядя на искаженное лицо Джованетти, посочувствовал другу, который был так мучительно влюблен. Он не обиделся на него, не рассердился, он только старался быть как можно незаметнее, пока не пришел тот благословенный час, когда понадобились его услуги, и карета тайно отвезла его в особняк мадам д'Антраг.

Разумеется, он не сказал об этом Лоренце. Не сказал и о чувстве безысходности, которое овладело им, когда он увидел, в каком состоянии находится больная. Он не отходил от ее постели ни днем, ни ночью, с ожесточением отвоевывая каждую секунду ее жизни и утешаясь одной-единственной мыслью: пусть рукой другого, но данная самому себе в день свадьбы Лоренцы клятва была осуществлена. Хотя он не думал, что осуществится она так скоро, в брачную ночь... Никто и не предполагал, что эта ночь, проведенная с грубым мужланом, будет для девушки радостной, но представить себе, что новобрачный окажется вдобавок истязателем и палачом?.. Видя состояние Лоренцы, Кампо благодарил про себя того, кто воздал де Саррансу за его злодеяния по справедливости. И обещал себе помочь мстителю, если он вдруг подвергнется опасности...

Вернулась мадам д'Антраг, за ней следовала служанка с подносом, и в спальне запахло чем-то вкусным и ароматным.

— Я вижу, что нам и впрямь стало лучше, — с удовлетворением отметила мадам д'Антраг. — Теперь главное — набираться сил. А вы, мессир Кампо, заслужили отдых. Вы не знаете, дорогое дитя, что доктор был неотлучно рядом с вами с тех пор, как приехал к нам.

— А разве могло быть иначе? Я прежде всего врач, мадам, а наша пациентка, во-первых, моя соотечественница, а во-вторых, к ней невозможно не привязаться. Я от всего сердца надеюсь, что, как только она поправится, мне выпадет величайшая радость отвезти ее во Флоренцию. Надеюсь, что именно об этом попросит наш посол короля, поскольку господина де Сарранса больше нет в живых.

— Но, тем не менее, она по-прежнему остается его женой... Вернее, вдовой. Они ведь были повенчаны.

— Надеюсь, теперь возможно аннулировать этот брак. В момент, когда донна Лоренца должна была дать согласие, она приготовилась ответить «нет», но чья-то рука силой наклонила ей голову. Такой брак не может быть признан действительным.

— Не нам разрешать подобные вопросы, а Рим находится не близко. Хочет того или нет донна Лоренца, но теперь она маркиза де Сарранс со всеми правами и прерогативами, которые дает этот титул и положение, и в качестве таковой она является подданной французского короля.

— Если король хочет ей добра, а как я слышал в этом доме, он его хочет, то он не откажет нашему послу в его просьбе. У покойного есть наследник. Брак отца сделал его богатым. Стало быть, нет никаких оснований для того, чтобы не отпустить донну Лоренцу на родину.

— Я была бы так счастлива вернуться, — прошептала девушка, которую хозяйка дома поила с ложечки бульоном. — Я бы всю жизнь хранила благодарную память о тех, кто спас меня и принял в своем доме, но только в родной Тоскане мне бы удалось... возможно, удалось... забыть о том, что я пережила.

— Но сейчас давайте думать о том, чтобы поправиться. Пока вы похожи на тень прежней Лоренцы. Вам не выдержать тряски в карете и долгой дороги. Я даже не уверена, что вы доберетесь до Сен-Жермена. А уж до Флоренции! Поправляйтесь, а там будет видно.

— Вы бесконечно... добры, мадам... Мари рассмеялась.

— Вы так думаете? Не слишком обольщайтесь. Я редко слышала в своей жизни подобные комплименты. Вы просто пришлись мне по душе.

— И я этим счастлива. Могу ли я позволить себе задать вам вопрос? Не знаете ли вы, где Бибиена, моя кормилица? В день свадьбы ей не разрешили остаться в особняке де Сарранса, и она должна была прийти туда только на следующее утро.

— Поверьте, ничего не могу вам сказать об этом. Я впервые в жизни слышу это имя. Но вы, доктор, должны знать кормилицу донны Лоренцы?

— Конечно, я ее знаю, но меня вот уже две недели нет в особняке Тосканского посольства. Мадам графиня уделит мне несколько минут для разговора наедине?

Графиня кивнула, потом взяла доктора под руку и увела в соседнюю комнату, которая оказалась бельевой.

— Что вы хотите у меня узнать?

— Каково сейчас настроение при дворе? Все это время я боролся со смертью донны Лоренцы, и мне было не до земных дел.

Улыбка на лице старой дамы погасла.

— Там обстоятельства складываются не в пользу донны Лоренцы. Похоже, она стала личным врагом толстой банкирши, и та не устает поносить свою крестницу, считая ее убийцей старого де Сарранса и не собираясь ничего и никого выслушивать. К несчастью, она находит все больше и больше сторонников. Слишком красивая и слишком богатая Лоренца каждый день приобретает новых врагов, и очень скоро найдется немало людей, которые потребуют ее казни. Вдобавок ко всему у королевы в руках опасное оружие: старая тетка Лоренцы исходит ядом, говоря о племяннице, а банкирша с ней не расстается.

— Но это все касается королевы... Но есть ведь и король! Он знает правду. Почему он не заставит замолчать злопыхателей? Я знаю, что он часто бывает здесь, и, поскольку вы не бываете в свете, полагаю, что придворные новости вы узнаете от короля.

— Да, в некотором роде это так. Но посещения короля должны оставаться для всех тайной. Если разнесется слух, что король вновь воспылал страстью к моей дочери, его жизнь превратится в ад. А если станет известно, что Лоренца находится у нас в доме, мы все можем подвергнуться большой опасности. Кроме того, у нашего короля сейчас много забот на поприще политики, а до сегодняшнего дня никто — даже вы — не знал, выживет ли милая девочка или нет, поэтому король просто-напросто ждет...

— Ждет известий, будет она жить или нет? Искренне вас уверяю, она будет жить.

— Не сомневайтесь, что мы передадим королю эту новость.

— И как, вы думаете, он поступит, не желая обнаруживать свою вновь вспыхнувшую страсть? По моему мнению, самое разумное было бы вернуть нам донну Лоренцу, чтобы мы смогли вывезти ее на родину... Мы бы сделали это тайно. В крайнем случае, можно было бы устроить у нас на дороге засаду, и тогда бы она уж точно исчезла бы навсегда.

— Что за ужасы вы говорите! Если вы думаете, что Генрих способен на такое коварство, то только потому, что вы совсем его не знаете. Разумеется, он ждет результатов вашего лечения, но еще и возвращения барона де Курси, которого отправил в Лондон за его другом Антуаном де Саррансом. Король хочет, чтобы Антуан до приезда в Париж узнал правду о гибели своего отца из уст своего ближайшего друга. Барон вытащил Лоренцу из воды, он самый надежный и достоверный свидетель. Как только с Лоренцы будет снято обвинение, ее можно будет отправить в другое убежище, оттуда она и появится, не навлекая ни на кого опасности... И не привлекая внимания к любовной связи моей дочери.

— Когда уехал барон де Курси?

— В тот самый день, когда вы прибыли к нам.

— Мне кажется, что ему уже пора вернуться... Хотя погода стоит не из лучших, но все-таки уже пора!


***


В тот самый миг, когда Валериано Кампо произнес эти слова, всадник, залепленный грязью до такой степени, что невозможно было различить ни цвета его сапог, ни плаща, свалился — по-другому не скажешь — с лошади во дворе Лувра... Он проделал долгий путь верхом под проливным дождем, его плащ и шляпа промокли насквозь. Усталость валила его с ног в прямом смысле слова. Оказавшись на земле, всадник пошатнулся и ухватился было за своего коня, но подоспевший конюх увел его, и путешественник чуть не повалился на человека, который спускался по лестнице, выходящей во двор. Возмущению его не было пределов.

— Черт побери, месье! Вы пьяны или не в себе? — возвысил он голос и в следующее мгновение узнал всадника. — Де Сарранс? Откуда вы в таком ужасном виде?

Смертельная усталость туманила Антуану голову, и все-таки он узнал графа де Сент-Фуа, своего полковника, и, зная, насколько он чувствителен к внешнему виду и осанке своих подчиненных, постарался выпрямитьcя и расправить плечи.

— Из Булони, господин полковник. Примите мои извинения... я крайне спешу повидать короля...

— Так спешите, что не хотите видеть никого другого? Ну, так, мой дорогой мальчик, у вас будет время обсохнуть и даже поспать: короля нет в Лувре.

— Но я должен увидеть его!

Голос его сорвался на крик. Сент-Фуа нахмурил брови.

— Извольте говорить потише, месье! Если Его Величество нашел необходимым отправить вас вместе со своим послом в Англию, это не значит, что вы перестали быть одним из моих офицеров. Поэтому я вправе позаботиться о вас и советую вам успокоиться — короля сейчас нет в Париже, и... Нет, он не в Сен-Жермене и не в Фонтенбло, — добавил он, проследив за взглядом молодого человека, который сразу же невольно взглянул на конюшни.

— Где же он тогда?

— Даже если бы я знал, не сказал бы вам. Вы в болезненном состоянии, Сарранс, но у вас есть смягчающие обстоятельства. Поэтому вместо приказа я даю вам совет: отдохните. Завтра будет день, и вы...

В тоне полковника звучала непривычная нотка. Граф — человек холодный, властный и обычно высокомерный, говорил на этот раз с сочувствием, и Антуан не мог не испытать к нему благодарности. Сострадание он заметил и в голубовато-серых глазах начальника и даже в жесте, когда тот на секунду положил ему на плечо свою руку.

— Спасибо, господин полковник, — тихо проговорил Антуан.

Высокий подтянутый граф уже направился к воротам, но внезапно обернулся.

— Послушайте, а по какой причине вы один, без барона де Курси?

— Де Курси?

— Да, де Курси. Вы ведь приехали из Англии?

— Да, из Англии... Но я его не видел.

— А между тем Его Величество отправил его к вам на следующий же день после случившейся трагедии...

— Нет, месье, мы с ним не встретились.

— Иначе вернулись бы вместе! Еще одна тайна, с которой придется разбираться. Нужно мне попросить короля, чтобы он не искал больше гонцов среди моих кавалеристов. У него есть целый штат послов и курьеров, которые только и знают, что разъезжать по его поручениям.

В крайнем недовольстве полковник подошел к лошади, которую ему вывели из конюшни, вскочил в седло и выехал со двора, отвечая по дороге на приветствия солдат.


***


Оставшись в одиночестве, Антуан решил отправиться к себе на квартиру и вдруг услышал тихое пение скрипок. Он поднял голову и увидел освещенные окна покоев королевы. Все знали, что Ее Величество обожает музыку, и, значит, в этот вечер у нее в покоях был концерт. К тому же королева никогда не ложилась рано спать. Если короля не было в Лувре, рассказать Антуану о том, что произошло, могла бы только королева. И даже, может быть, гораздо подробнее, чем король. Разве Лоренца Даванцатти не была ее крестницей? Он было подумал, что, прежде чем идти к королеве, следовало бы переодеться, но сил на это у него не было, к тому же ему показалось, что улица Бар находится на другом конце света. Он отошел от Большой лестницы и направился к Лестнице королевы, которую одолел, несмотря на усталость, чуть ли не бегом... В конце концов, письмо, которое заставило его покинуть Лондон, было написано по приказанию королевы!

В передней он увидел почетного кавалера господина де Шатовье. Кавалер был занят весьма неприятным разговором с двумя фрейлинами, мадемуазель де Сагон и мадемуазель де Сен-Нон, которые собирались улизнуть тайком из королевских покоев, но кавалер обнаружил их намерения, и теперь они оправдывались, приводя всевозможные и весьма сомнительные причины, которые суровый страж не желал слушать. Появление Антуана внесло приятное изменение в неприятную ситуацию, тем более что обеим красавицам расхотелось бежать на свидания. Молодого человека встретили соболезнующими возгласами, изъявлением сочувствия и уверениями в дружбе, тем более искренними, что, несмотря на усталость и измученный вид, он по-прежнему оставался одним из самых привлекательных молодых людей при дворе.

Господин де Шатовье не сразу, но сумел заставить замолчать обеих щебетуний, и тоже обратился к Антуану:

— Я разделяю ваше горе с большим пониманием, чем эти вертихвостки, мой друг. Вы бы хотели быть принятым королевой?

— Именно этого я и хотел бы, месье, и благодарю вас за догадливость. Только боюсь, что я некстати. У Ее Величества сегодня концерт.

— Для вас концерт не помеха. Королева уже неделю назад отдала приказ, чтобы вас проводили к ней немедленно, как только вы появитесь.

— И мы вас тотчас отведем к Ее Величеству, — подхватила мадемуазель де Сагон.

— Потому что Ее Величество ждет вас с величайшим нетерпением. Идемте с нами, — завершила речь подруги вторая фрейлина.

Одна дама взяла его за правую руку, другая — за левую, и они уже собрались направиться в покои королевы, но тут снова вмешался кавалер:

— Милые дамы, пожалуйста, успокойтесь! Доложить Ее Величеству о госте должен я. Но я не запрещаю вам составить компанию господину де Саррансу.

Разрешение не нужно было повторять дважды, и девушки, продолжая держать Антуана за руки, потащили его к банкетке и усадили между собой.

— Какая ужасная история!

— И как мы вам сочувствуем! Ваш отец был убит таким страшным образом!

— Кто бы мог ожидать такого зверства от хрупкой девушки!

— Она же благородного происхождения! И так прилично держалась!

— Прилично держалась! Какое уж тут приличие! Да вспомните Фонтенбло! Она посмела громко и вслух отказаться от будущего супруга!

У Антуана гудело в ушах, и девичьей болтовни он не слушал. К счастью, кавалер де Шатовье быстро вернулся и освободил его от собеседниц.

— Пойдемте, господин де Сарранс. Ее Величество отправилось к себе в спальню и примет вас там... Без вас! — добавил он, видя, что две резвушки, крепко вцепившиеся в Антуана, приготовились идти с ним вместе. Услышав слова кавалера, обе разом вздохнули и выпустили свою жертву. Потом посмотрели друг на друга.

— Что будем делать? — спросила Луиза де Сагон. — Присоединимся к остальным?

— А что нам остается, если королева собирается принимать его у себя в спальне? Если бы мы знали заранее, могли бы спрятаться в кабинете. А теперь делать нечего, придется вернуться в гостиную и держаться как можно ближе к двери.

— При музыке мы ничего не услышим!

— Кто знает! Когда она начинает орать, рядом можно стрелять из пушки, и все равно ее будет слышно.

Девушки беседовали, а господин де Шатовье вел Антуана по королевским покоям. Чтобы обойти гостиную, за которой располагалась спальня королевы, он повел его через покои короля, потому что оттуда, через тот самый кабинет, в котором так хотели спрятаться фрейлины, можно было пройти в спальню Ее Величества.

Несколько минут спустя Антуана ввели в самую роскошную комнату королевского дворца. Выглядела она необыкновенно пышно и торжественно: золотом сияли резные панели на стенах, радовали взор яркие краски расписного потолка, в обширном алькове, отделенном от остального пространства комнаты серебряными витыми колонками, возвышалась великолепная кровать с синим парчовым пологом. Два окна этой комнаты выходили во внутренний двор, два других — на балкон с видом на Сену. Со стен смотрели портреты семейства Медичи. Повсюду были расставлены открытые ларцы, ларчики и шкатулки с драгоценностями — королева обожала их до безумия. Сейчас она восседала возле маленького бюро из китайского лака, украшенного инкрустациями из серебра, перламутра и жемчуга, которое было подарено ей несколько месяцев назад иезуитами. Ее стул был изготовлен из серебра, на сиденье лежали подушки такого же ослепительно синего цвета, как и ее блестящее платье из плотного шелка, отделанное золотым кружевом, и с таким же кружевным высоким воротником. Пальцы королевы были унизаны кольцами с бриллиантами и сапфирами, руки украшены браслетами. На обширной груди покоилось ожерелье, а в волосах сияла диадема. Ее природная величавость в соединении с торжественным нарядом делала ее необыкновенно царственной.

Антуан приветствовал королеву низким поклоном и приготовился опуститься на колено, чтобы поцеловать край ее платья, но она с улыбкой остановила его:

— Поднимитесь, господин де Сарранс, и займите место вот на этом табурете. Вы так утомлены, что на сегодняшний день мы забудем о церемониях. Кавалер де Шатовье, позаботьтесь, чтобы нас не беспокоили.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — прошептал Антуан, опускаясь на табурет, в то время как кавалер встал у дверей в гостиную. — Доброта Вашего Величества смущает меня, ведь я пришел не вовремя и досаждаю вам...

— Не извиняйтесь! Вот уже три или четыре дня я жду вашего возвращения. Я надеялась, что, как только вы получите мое письмо, вы сразу же отправитесь в путь.

— Так письмо было от Вашего Величества? Но...

— Да, оно без подписи, сознаюсь вам. Я писала его не без предосторожностей. Думаю, король не одобрил бы того, что я взяла на себя ответственность за ваше возвращение во Францию... Впрочем, он сам должен был бы вас вызвать. Вы не встретили его курьера?

— Нет, мадам. Но мне до сих пор не верится тому, о чем я прочитал в письме!

— Я так вас понимаю! Ужасная история! Такое и вообразить себе невозможно! — добавила она, содрогнувшись так натурально, что на груди у нее звякнуло ожерелье.

— Неужели все, что вы мне написали, правда? Неужели в брачную ночь мой отец был убит своей молодой супругой?

— Вы в самом деле переутомились, де Сарранс. Я же вам только что сказала, что сама продиктовала это письмо. Неужели вы смеете сомневаться в моих словах? Боюсь, что вы вынудите меня сожалеть о том, что я...

Голос королевы стал сухим, губы поджались. Если суждение Ее Величества не принималось как евангельская истина, королева приходила в ярость.

— Спаси меня, Господь! Я ни в чем не сомневаюсь, — поспешил уверить ее Антуан. — Но умоляю вас о милости рассказать мне, как все произошло.

— Расскажу с охотой: поутру, после брачной ночи, тело вашего отца обнаружили на лестнице его особняка, где он лежал, залитый кровью. Эта девица перерезала ему горло, прежде чем убежать.

— Убежать? Но куда же она убежала?

— Мы узнаем это, если нам удастся ее отыскать. А что она могла еще сделать, кроме как спастись бегством? Сидеть и спокойно ждать в брачных покоях, когда придут ее арестовать?

Картина, которую нарисовала королева, была так ужасна своей неприкрытой жестокостью, что Антуан отказывался ее принять. Чтобы удивительная девушка, о которой он не переставал мечтать, оказалась способной варварски убить только что обвенчанного с нею супруга? Все восставало в нем против этой мысли...

— Но, возможно, виновна не она? — отважился он предположить. — Убийца мог ее похитить, желая ею завладеть... Ведь она такая красавица!

Худшее, что мог сделать Антуан, это упомянуть о красоте Лоренцы. Королева вспыхнула от гнева.

— Да вы, кажется, защищаете ее?! А ведь она убила вашего отца! Какой стыд! Позор! И если я, ваша королева, утверждаю, что она убийца, вы осмеливаетесь опровергать мои слова?! Тогда я должна вам напомнить, что ее предыдущий жених был тоже убит, правда, накануне свадьбы!

— Но не ее же рукой...

— Но, вполне возможно, за ее деньги. Во Флоренции нетрудно найти наемного убийцу... В Париже, впрочем, тоже. И раз вы требуете, чтобы были расставлены все точки над «1», я скажу вам, что ее вина несомненна. Есть свидетель, и этот свидетель здесь.

Королева дернула сонетку, и перед ней мгновенно появился слуга, которому она приказала привести в ее покои донну Гонорию Даванцатти.

— Ее родственницу? — переспросил Антуан. — Она находилась с нею?

— Само собой разумеется, — высокомерно подтвердила королева. — Ваш отец охотно принял достойную женщину в свой дом, чтобы она наблюдала в нем за хозяйством, к чему эта молодая дурочка явно была неспособна. Она все видела, говорю вам! Впрочем, вот и она!

Гонория вошла, едва передвигая ноги, ее поддерживала мадам Элеонора Кончини, на этот раз не скрывая лицо вуалью. Гонория была в глубоком трауре, лицо ее было еще желтее, чем обычно, она беспрестанно моргала, мяла свободной рукой носовой платок и то и дело подносила его к дрожащим губам.

— Подайте стул донне Гонории, — властно распорядилась королева и тут же смягчившимся голосом пригласила: — Садитесь, моя хорошая. Поверьте, что я в отчаянии, подвергая вас новым страданиям, но что поделаешь? Представляю вам маркиза Антуана де Сарранса, сына несчастной жертвы. Он желал бы из ваших уст услышать то, что вы доверили сначала донне Леоноре, а потом мне...

— О-о, это было ужасно! Я прекрасно знала, как высокомерна, жестокосердна и безжалостна эта девушка, но чтобы она совершила такое... Я думала, что умру...

— Но вы ведь даже не были знакомы с моим отцом, — произнес Антуан, не в силах избавиться от ощущения, что скорбь Гонории несколько театральна и явно преувеличена. — Его смерть, пусть даже самая ужасная, не могла стать для вас таким безысходным горем.

«Свидетельница» взглянула на него, и в ее взгляде мелькнула растерянность.

— Да, конечно, не спорю... Но ведь убийцей стала дочь моего покойного обожаемого брата... И мне нестерпимо было видеть, как она... убивала так варварски и жестоко... того, с кем ее соединили перед лицом Господа! Она положила черное пятно позора на всю свою родню... на всех своих предков...

— Я полагаю, что предки видели на своем веку не одно убийство, — заметил Антуан. — Но для того, чтобы быть свидетельницей совершенного убийства, вы должны были находиться в супружеской спальне?

Гонория, чьи жалобы были прерваны без излишнего сочувствия, взглянула на Антуана без всякого доброжелательства.

— Мне нечего было делать в супружеской спальне, и я удалилась в свою комнату, чтобы не участвовать в оргии, которая бушевала внизу. Там кричали и пели, но я, несмотря на страшный шум, все-таки услышала вопли, которые доносились из опочивальни молодых. И я решилась пойти и посмотреть, что там творится. Зрелище, открывшееся мне, было так ужасно, что я потеряла сознание... Они сцепились, но, когда я пришла в себя, вокруг уже было тихо. Ваш отец, страдалец, лежал на полу с перерезанным горлом, а она, орудие Сатаны, исчезла... Ужасная, невыносимая картина!

— И что же вы сделали, увидев все это? Позвали на помощь?

— Я?.. Я была не в силах никого звать. Вид крови так напугал меня, что я снова лишилась чувств.

Не знаю, сколько я пролежала в беспамятстве, но когда очнулась, тихо было уже повсюду. Пьяные гости или покинули дом, или заснули. Я позвала, но ни один слуга не пришел мне на помощь... Я была одна... Одна... рядом со страшным покойником. И тогда я убежала оттуда...

— Вы отправились на поиски молодой супруги?

— Этой убийцы? Пусть она сгорит в аду, я не хочу ее больше знать! Я вернулась к Леоноре и поспешила обрести покровительство и защиту нашей доброй, всеми обожаемой королевы. Я сама была едва жива, когда донна Леонора нашла меня... можно сказать, у своих дверей. Она взяла на себя труд предупредить королеву. А королева с ее ангельской добротой... приняла так близко к сердцу мое отчаяние... мой стыд...

— Ну, ну! Успокойтесь, — пробурчала королева, похлопывая ее по руке. — Вам нечего стыдиться, и я запрещаю вам даже думать о каком-то позоре. Если вы приходитесь ей тетей, то я — ее крестная мать, и к тому же она тоже приходится мне племянницей.

— Ваше Величество не может быть в родстве с дочерью незаконнорожденной! — прошелестела Гонория. — И я вижу на ней пятно от этой незаконной связи, можете мне поверить!

— Осмелюсь спросить, ведутся ли поиски пропавшей? — задал вопрос Антуан, его угнетала пустая, как он считал, болтовня, в то время как произошла такая немыслимая трагедия.

— А как могло быть иначе? — едко парировала королева. — Полагая, что она укрылась в Тосканском посольстве, я призвала к себе мессира Джованетти, но он поклялся всеми святыми, что ничего не знает о беглянке. И подтвердил свое искреннее желание нам помочь, разрешив людям прево обыскать его резиденцию.

— Но, может быть, ее все-таки похитил убийца?

— Сколько раз вам можно повторять, что она и есть убийца! — возвысила голос королева, которая с каждой минутой все больше сердилась. — Раз она задумала убийство, то подготовила и какое-то убежище для себя!

— Она слишком юна для подобных замыслов и к тому же совсем не знает Парижа.

— У нее, я думаю, был определенный адрес! В моей свите много ее соотечественников. В большинстве своем это честные, порядочные люди. Но, очевидно, есть и другие. Кто знает? Лично я, Ее Величество королева, утверждаю, что она продумала все — вплоть до оружия, которым воспользовалась! Согласитесь, кинжал — странная вещица в ларце невинной девушки!

— А я могу подтвердить, что она действительно привезла с собой из Флоренции красивый кинжал с рукоятью, украшенной красной лилией, выложенной из рубинов, — вновь вступила в беседу Гонория. — Моя верная Нона видела его в дорожном сундуке Лоренцы. Великий герцог Фердинандо передал ей этот кинжал после того, как был убит ее жених. На убитом нашли записку, грозящую смертью каждому, кто отважится на ней жениться. Какие еще нужны подтверждения?

Однако молодой человек продолжал сомневаться:

— Возможно, вы и правы, мадонна, но все-таки, как ни стараюсь, я никак не могу поверить, что все происходило именно так. Мой отец такой же, как и Его Величество король, искусный и опытный воин, он участвовал во множестве сражений, его могучая сила была известна всем. Его супруга при высоком росте была тонка, субтильна и, уж конечно, гораздо слабее него. Я не могу себе представить, что в их поединке она могла взять верх!

Воцарившееся молчание прервал сердитый возглас королевы:

— Вы глухой? Идиот? Или просто упрямец? Донна Гонория только что вам сказала, что своими собственными глазами видела, как они дрались. Мне ее свидетельства было достаточно, и я не вижу причины, по какой вы смеете думать иначе! В любом случае, аудиенция закончена. Вы можете удалиться!

Антуан вспыхнул от обиды, слова королевы показались ему оскорбительными. Поклонившись, он направился к двери, но заметил, что из гостиной в спальню королевы вошла мадам Кончини, которой было позволено входить к Ее Величеству, словно к себе домой. Антуан терпеть не мог всесильную выскочку, которая день ото дня становилась все влиятельнее и богаче. И он вовсе не обрадовался ее желанию принять участие в его семейной трагедии.

— Наша обожаемая государыня вдруг стала недобра к маркизу де Саррансу? Да, мы знаем, что донна Гонория видела, как дрались супруги, но ведь она не скрывает, что лишилась сознания и пришла в себя, когда все уже было кончено. Почему бы не предположить, что именно в это время на помощь прекрасной Лоренце пришел ее любовник, которого этот брак привел в бешенство, отнимая у него и любовницу, и богатство? Любовник, который уже заявил о себе во Флоренции, убив Витторио Строцци? Это предположение мне кажется более обоснованным. Как только со стариком супругом было покончено, убийца забрал свою красавицу и отправился в тайное гнездышко, которое, разумеется, было приготовлено заранее.

Речь мадам Кончини Антуан выслушал со смесью отвращения, гнева и, как ни странно, удовлетворения. Ее версия была более правдоподобна. Вспыхнувшие от гнева щеки Марии де Медичи побледнели, и она обратила к вошедшей лицо, освещенное ласковой улыбкой.

— Я всегда считала вас самым умным человеком во Флоренции, дорогая Кончини. И полагаю, что на этот раз вы как никогда близки к истине. Мы вернемся к вашему предположению и обсудим его... Как только господин де Сарранс удалится...

Получив новое и такое же нелицеприятное приказание покинуть дворец, Антуан вновь поклонился и приготовился выйти. Но в тот самый миг, когда он уже переступал порог, королева окликнула его:

— Еще одну секундочку, господин де Сарранс! Мы чуть было не забыли вам сказать, как безмерно нас огорчила ужасная гибель вашего отца...

— Благодарю вас за участие, Ваше Величество. И право, не стоит...

Антуан вновь оказался во дворе Лувра и чувствовал, что холод проник ему в кости и оледенил сердце. Оказаться обязанным проныре, которую он инстинктивно презирал, было для него унизительным, но при этом ее версия казалась наиболее близкой к истине. Он сожалел, что сразу отправился к королеве, а не к себе на квартиру. Куда лучше было бы отдохнуть и дождаться аудиенции у короля. Его Величество, вне всякого сомнения, все расставил бы по своим местам...

И Антуан, уже не медля и не задумываясь, вскочил на лошадь и поспешил на улицу де Бар.

Глава 8

Луч надежды

Тревожное ощущение пустоты, которое возникло у Антуана, когда полковник де Сент-Фуа сообщил ему о длительном отсутствии — если не сказать исчезновении! — его друга Тома де Курси, усугубилось, стоило ему подъехать к их дому. Конечно, по вечерам он обычно не сиял огнями, но все-таки окна были освещены, в каждой комнате горели хоть одна-две свечи. Ярче других светились окна хозяина, а в квартире, где жили молодые люди, в маленькой общей комнате, которую было бы слишком самонадеянно именовать гостиной, если не зажигали свечей, то разводили огонь в камине. Сейчас все было темным-темно.

На шум во дворе вышел из конюшни конюх с факелом и вставил его в металлическое кольцо на столбе. Разглядев гостя, он искренне обрадовался.

— Господин де Сарранс! Как я рад вас видеть! — И позвал погромче: — Грациан! Ну-ка иди сюда!

— Что тут у вас случилось? Куда все подевались?

— Кроме господина барона, все на месте. Вот только господин прокурор заболел, лежит в постели с высокой температурой, спальня у него выходит в сад, а в других комнатах света не зажигают, экономят свечи. Наконец-то мы узнаем от вас новости о господине де Курси. Жаль, что он не приехал вместе с вами, господин де...

— Да, очень жаль. Он ведь уехал ко мне в Лондон? И когда же он уехал?

— 15 ноября, господин Антуан, — отозвался Грациан, выходя из кухни. — На следующее утро после страшного преступления, жертвой которого стал маркиз де Сарранс. Король отправил его на всех парах в Лондон, чтобы вы узнали новость от него, а не по почте.

— Ты знаешь, какой дорогой он поехал?

— Ну... Я думаю, самой короткой... Той, значит, что проходит...

— Хорошо, поговорим позже. Камин наверху горит? Я продрог до костей.

— Нет, но я его разожгу в одну секунду. Там все готово. Когда мои господа отсутствуют, а погода стоит холодная, я по целым дням сижу на кухне. Кстати, господин Антуан, а вы ужинали?

— У меня не было времени поесть. Постарайся найти мне что-нибудь перекусить. У меня нет сил добираться до таверны.

— Сейчас заставлю потрудиться тетушку Пелу, они с господином прокурором всегда горюют, что их славные постояльцы редко оказывают честь их кухне.

Минут двадцать спустя Антуан сидел возле горящего камина, а на столе перед ним дымился капустный суп, стоял пирог с голубями и сыр. Грациан не поленился и принес ему бутылочку сансерского вина из погреба.

Утолив голод, Антуан позвал Грациана, который хлопотал, расстилая постель в его спальне.

— Найди себе стакан, садись и поболтаем, — предложил молодой хозяин, указывая слуге на табурет.

— Да что вы, господин Антуан!

— Не валяй дурака и рассказывай! Не сомневаюсь, что твой хозяин побывал на этой проклятой свадьбе!

— А вот и не побывал! Но с другой стороны, да... То есть я хочу сказать, что был он только в церкви. А потом я уж не знаю, что он делал, но только вернулся он домой около четырех часов утра, и вода стекала с него ручьями...

— Наверное, той ночью шел дождь.

— Ни капли не упало. Наоборот, подмораживало. Но мне он и словом не обмолвился, что там с ним приключилось. Переоделся, походил туда-сюда по комнате и снова ушел.

— А куда ушел, не сказал?

— Ничего не сказал и пошел пешком, а не поскакал на лошади. А я за ним побежал.

Усталое лицо Антуана осветила насмешливая улыбка.

— Похоже, что за это время даже ты чертовски изменился! Но продолжай.

— Мы дошли до особняка вашего батюшки, и я увидел, что, несмотря на ночное время, там полно народу и стоит стража. Но господин Тома вошел внутрь.

Грациан войти в особняк не мог, но еще постоял среди зевак и любопытных, которые рассказывали друг другу самые фантастические истории. Однако все сходились в одном: старик был убит, а его молодая жена похищена. И еще все толковали о том, что господин прево города Парижа прискакал в особняк с величайшей поспешностью.

Слуга ждал хозяина, толкаясь среди зевак, глядя во все глаза, слушая во все уши, но ничего не происходило. Из дверей вышел только один из гостей, который был пьян настолько, что едва держался на ногах. Несколько минут толпа веселилась, глядя на добродушного пьянчужку, — тот нежно прижимал к груди пустую бутылку и, моргая, с широкой улыбкой смотрел на толпу.

— Пить хочется, — доверительно сообщил он. — Очень даже хочется... А нечего... — Он показал на пустую бутылку, икнул и продолжил: — Ну и вот... Пойду себе...

Отвергнув с комическим высокомерием помощь, предложенную одним из лучников, он потоптался на месте, а потом побрел в сторону Бастилии — ее грозный, тяжелый силуэт вырисовывался в предрассветном тумане.

— Не спрашивайте, с чего вдруг, но я взял и пошел за ним следом, — продолжил свой рассказ Грациан. — Может, потому, что обычно знатные господа, напившись, не бывают такими добродушными. Он брел, спотыкаясь до улицы Фоссе-Сен-Жермен, где было уже не так мало прохожих, и тут вдруг перестал шататься и хвататься за стены, а пошел совершенно обыкновенной походкой и повернул за угол, на улицу Пули. Он пошел так быстро, что мне пришлось побежать, чтобы не потерять его из виду. До угла я домчался в ту самую минуту, когда он скрылся в воротах довольно красивого особнячка, а когда я подошел поближе к дому, он уже выехал оттуда на лошади и в черном плаще. Направился к мосту Менял, а мне, коль скоро я решил возвращаться домой, тоже было в ту сторону, так что еще какое-то время я шел за ним следом. Но прохожих здесь было мало, он пустил лошадь галопом, и скоро я потерял его из виду. Только я вернулся, а тут и господин Тома! Понятно, что я еще не отдышался. Но он на меня никакого внимания не обратил, потому что был озабочен до крайности. Опять не сказал мне ни слова, и снова собрался уходить, но на этот раз взял лошадь и сказал, что едет в Лувр к королю... А когда вернулся, велел собрать ему дорожный мешок. Сказал, что едет к вам в Англию... И больше я о нем ничего не знаю, — закончил Грациан, и глядя на него, нельзя было не понять, что он очень встревожен.

— Я беспокоюсь не меньше твоего, — вздохнул Антуан. — Где он, как ты думаешь?

— До тех пор, пока вы не приехали, я думал, что он с вами.

— Хочешь отправиться по его следам в Булонь?

— Почему бы нет? Хозяин — человек видный. А коли хотел попасть в Лондон в самый кратчайший срок, то беспременно лошадей менял на каждой станции. Думаю, его след отыскать вполне возможно.

— Я тоже так думаю, тем более что искать мы будем вдвоем. На двоих и удачи больше. Но сначала мне непременно нужно побывать у короля, потому что не кто-нибудь, а именно Его Величество отправил в путь де Курси. И я попрошу у него разрешения отправиться на поиски Тома. Я солдат, и, кроме полковника, только Его Величество вправе распоряжаться мною. А тебе, пока мы не уехали, я бы порекомендовал прогуляться в сторону улицы Пули. Твой пьяница, который протрезвел словно по мановению волшебной палочки, очень меня заинтересовал. Постарайся разузнать, кто он такой, если он живет в том особняке, куда заглянул только на минутку.

— Я туда уже ходил. Дом принадлежит благородной девице, правда, уже несколько увядшей, по фамилии Мопэн. Она пользуется некоторой известностью благодаря своим талантам и принимает довольно много поклонников. А вот узнать, кого она принимает, не так-то просто, потому что она скрытная и не болтает с кем ни попадя.

— Где ты все это выведал?

— В таверне, что находится неподалеку от ее дома. Хозяин хорошо стряпает, и к нему ходят слуги из всех соседних особняков. Но надо отдать им должное: о соседях они не судачат.

— А кто тебе все это рассказал?

— Одна служанка, которой я имел честь понравиться. Она расположилась ко мне еще больше, когда сунул ей в руку несколько монеток. Но если мы хотим узнать еще что-то, нам нужно будет понравиться самой мадемуазель. А я, как вы понимаете, туда не вхож. А господину Антуану, значит, кажется, что я не зря тратил время на этого притвору?

— Да, я думаю, что этот притвора очень даже любопытен. Но сейчас для нас главное отыскать твоего хозяина. А до этого мне хорошо бы выспаться. Завтра утром я отправлюсь к королю!

Но и на следующий день Антуану не было суждено увидеть Его Величество. Когда утром он явился в Лувр, выяснилось, что к Генриху прискакал курьер, и он тут же сел на лошадь и отправился в Сен-Жермен: заболели дофин Людовик и старший из сыновей покойной Габриэль д'Эстре, красавчик Цезарь. Прежде чем сесть в седло, король заглянул к своей супруге и спросил, не хочет ли она его сопровождать, не сомневаясь, впрочем, какой получит ответ. Даже не привстав с кровати, Ее Величество крикнуло, что она ни за что на свете не хочет подцепить неведомую заразу и что курьера, который будет привозить ей новости, она допустит в свои покои не раньше, чем он будет вымыт с головы до ног. Ей необходимо заботиться о своем здоровье и здоровье их младшего сыночка, Гастона, герцога Анжуйского, которому едва исполнилось десять месяцев. Королева никак не могла решиться и отправить его в замок, где жили с няньками и кормилицами другие дети, по причине, может быть, не безусловной, но для нее существенной — она его обожала, чего нельзя было сказать о четырех старших. Их она навещала по воскресеньям и чаще всего потому, что на этом настаивал Генрих. Единственным объяснением подобной черствости мог быть только гнев, который постоянно тлел в сердце Марии де Медичи из-за того, что ее детей, Людовика, двух его сестер и младшего брата Николя, воспитывали вместе с тремя детьми прекрасной Габриэль и ненавистным отпрыском той, кого королева называла не иначе как «маркиза-шлюха». Не забудем еще и юного графа де Море, сына прекрасной и очень глупой Жаклин дю Бюэй!

Огорченный Антуан отправился в корпус, где располагался полк легкой кавалерии, собираясь попросить у своего полковника новый отпуск. Его товарищи — Буа-Траси, Сагон и Босе — сдержанно, но с большим сочувствием выразили ему соболезнования. Поблагодарив, он отправился в кабинет начальника. Полковник был занят, он писал письмо, но отложил перо в сторону, чтобы ответить на приветствие своего подчиненного.

— Вы выглядите ничуть не лучше, чем вчера, де Сарранс! Намереваетесь приступить к службе?

— С вашего соизволения, еще нет, господин полковник. Я хотел бы попросить у вас отпуск...

— Опять?! Не будь вы в столь тяжких обстоятельствах, я бы спросил, не хотите ли вы, чтобы ваш отпуск стал бессрочным? По какой причине на этот раз вы просите отпуск?

— Тома де Курси исчез...

— Вы думаете, я не знаю этого? Как только я увидел, что он не вернулся с вами, я тут же стал думать, кого послать на поиски. Де Курси один из лучших моих солдат.

— Я знаю, что вы благосклонны к де Курси. А для меня он ближе брата, и я крайне обеспокоен его исчезновением. Я просил бы вас, господин полковник, позволить мне отправиться на его поиски. Мы с ним так дружны, что мне кажется, я буду удачливее в этом деле, нежели любой другой из моих товарищей!

— Я тоже так думаю. И поэтому согласен дать вам отпуск. Но сначала хочу узнать, какие вы отдали распоряжения относительно похорон вашего отца.

Антуан вспыхнул и опустил голову. Ни единого раза за все это время он не подумал о похоронах. Уезжая в Англию, он был страшно зол на своего отца, и, получив известие о его страшной смерти от руки убийцы, пережил потрясение, но не почувствовал горя. Он всегда восхищался силой отца, но никогда не испытывал к нему нежных чувств. Вполне возможно, в раннем детстве он и был как-то к нему привязан, но после того как трагически погибла его мать — ее сбросила обезумевшая лошадь, и она разбилась, ударившись головой о камень, а было ей всего двадцать пять лет, — Антуан отдалился от отца. Он не мог простить ему равнодушия, с каким тот отнесся к потере, которая должна была бы повергнуть его в глубочайшее горе, лечь тяжелым камнем на сердце. Как прекрасна и нежна была молодая маркиза! Но супруг не проронил ни единой слезинки, когда ее опустили в склеп под плитами часовни в Саррансе. Маленькому Антуану было семь лет, и он чуть не умер от горя.

Проницательный взор полковника внимательно следил за выражением лица молодого человека, который всеми силами пытался справиться со смущением. Маркиз Гектор в свое время прославился ратными подвигами, и современники продолжали следить за его деяниями и в мирной жизни. После смерти Элизабет де Сарранс шепотком поговаривали, что несчастный случай был лишь отчасти случайным... И потому смущенное молчание молодого человека было для полковника де Сент-Фуа таким многозначительным.

— Ничто вас не торопит, — сказал полковник, прервав нависшую тишину. — Король распорядился положить тело вашего отца в гроб и опустить его в крипту собора Сен-Жермен-Л'Осеруа. Так что похороны могут состояться и после того, как вы выполните мое поручение: отыскать следы вашего товарища Тома де Курси. — Он написал несколько строк, поставил подпись, приложил личную печать и протянул листок юноше. — Отправляйтесь в путь. Я извещу о вашем отъезде Его Величество.

— Благодарю вас, полковник!

Голос Антуана прозвучал довольно хрипло, зато положенный по уставу поклон позволил скрыть слезы признательности, которые выступили у юноши на глазах, когда он понял, насколько добр тот, кто казался ему всегда холодным и равнодушным.

Он заторопился к себе на квартиру, чтобы собраться в дорогу. Путь его лежал мимо Сен-Жермен-Л'Осеруа, и Антуан решил зайти в собор. Самое естественное сыновнее почтение требовало, чтобы перед отъездом из Парижа он простился со своим покойным отцом.

Когда он вошел под синие с золотыми лилиями своды, которые были не так давно построены и обязаны своим появлением набожности Марии де Медичи, месса уже подходила к концу, священник причащал горстку прихожан, что стояли на коленях перед алтарем. Антуан давно не исповедовался и поэтому не подошел, чтобы получить гостию. Напротив, он встал за колонну и там дождался последнего благословения. Потом он дождался, пока прихожане разойдутся, и тогда уже, взяв у входа свечу, спустился в крипту.

Он сразу же увидел то, что искал: стоящий на козлах гроб, покрытый черным с серебряной бахромой покровом, поверх которого лежал герб де Саррансов. По обе стороны гроба теплились две большие свечи, освещая стоящую в головах чашу со святой водой и кропило. Тут же стояли две скамеечки для преклонения колен, чтобы пришедшие могли помолиться, и большой подсвечник для свечей, в котором, однако, не горело ни одной. Антуан зажег свою, поставил ее в подсвечник и преклонил колени, но не мог припомнить заупокойной молитвы, только привычные, каждодневные приходили ему на ум. Он помолился, как умел, а потом сел возле гроба, где покоился тот, кому он обязан был жизнью. Он надеялся, что, успокоившись, почувствует к отцу любовь и нежность. Но не почувствовал ничего. В памяти не возникло ни одного воспоминания, которое растрогало бы его сердце. Антуан чувствовал только смутную горечь и сожаление, что не может узнать ответы на вопросы, которые его мучили. Хотя бы на один, самый главный: что же произошло в ночь чудовищной свадьбы? Как решилась юная прекрасная девушка на ужасный поступок, который ее освободил от этого брака? Да, она не хотела принадлежать маркизу и объявила об этом во всеуслышание перед всем королевским двором, но ее принудили. Достаточное ли это основание для убийства? По чести говоря, если бы он не услышал свидетельства старушки Гонории, он охотнее склонился бы к версии вмешательства отчаявшегося любовника. Он и сам был на такое способен, если бы женихом не был его отец... Еще бы! Как только он увидел Лоренцу, в нем вспыхнуло бешеное желание завоевать ее. Оно было так неодолимо, что молодой человек вынужден был бежать, лишь бы не присутствовать на венчании, после которого она должна была стать добычей похоти Гектора, который даже не считал нужным скрывать ее...

Сочтя, что выполнил свой сыновний долг, Антуан встал с табурета и перекрестился, собираясь покинуть собор. Позади него стояла женщина под вуалью, тонкий полупрозрачный муслин позволил Антуану узнать Элоди де Ла Мотт-Фейи, в руках она держала цветы.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом девушка подошла, положила букет на погребальный покров, сотворила короткую молитву и приблизилась к Антуану.

— Я прихожу сюда каждый день, — прошептала она.

— Почему?

— Ради встречи, которая наконец произошла сегодня. Я не сомневалась, что вы исполните свой сыновний долг, как только вернетесь. Здравствуйте, Антуан.

— Здравствуйте, Элоди! Но все-таки почему вы приходите к маркизу? Он ведь для вас никто...

— Он попросил моей руки, чтобы вложить ее в вашу. Я обязана ему своим самым большим счастьем... Пусть оно продлилось всего несколько коротких минут...

Она подняла на юношу голубые глаза, исполненные горестной нежности, и Антуан почувствовал, что тень былой любви промелькнула в его сердце. Он не мог не признать, что синеглазая Элоди была обворожительна в синем бархатном плаще с капюшоном, отделанным белым мехом.

— Мне казалось, вы были столь же счастливы, когда я говорил вам о своей любви, — заявил Антуан с присущей мужчинам великолепной безответственностью.

— Да, так оно и было, но вы помните, сколько нас разделяло препятствий! Казалось, что весь мир восстал против нашей любви, и вдруг в один миг все переменилось, и добрый маркиз де Сарранс склонился перед моей матерью, прося ее согласия на наш союз. А потом все вновь распалось по вине исчадия ада, которое могло бы стать и вашей женой. Но он, наш герой и ваш спаситель, он почувствовал опасность и решил уберечь вас от нее! Он все взял на себя! Не побоялся чар злой ведьмы, но не смог с ними справиться... И вот он мертв! Вы можете гордиться им, дорогой Антуан! А я никогда его не забуду... И вы тоже, правда?

— Опасности, что я его забуду, нет, не сомневайтесь в этом, — произнес Антуан, не без удивления выслушав панегирик своему батюшке из уст своей бывшей невесты. — Но я бесконечно тронут вашим благочестивым образом мыслей и попечением, которым вы окружили усопшего.

— Мое попечение так естественно, — прервала она его. — Разве не должна была я стать ему дочерью?.. И мне кажется, что не все еще потеряно.

Она приблизилась к Антуану и положила свою маленькую ручку в перчатке ему на запястье.

— Что вы имеете в виду? — с невольным опасением задал он вопрос.

— Самый естественный ход событий. Вы стали жертвой колдовства, от которого ваш отец освободил вас. И все, что было между нами, может вновь вернуться и быть таким же, как было прежде. Залогом этого стала наша сегодняшняя встреча. Поверьте, ваш отец, глядя на нас с небес, помог нам встретиться...

Антуану стало немного не по себе. Его утягивали в смутные дебри мистицизма. Если он позволит Элоди продолжать, то оглянуться не успеет, как встанет под венец. Пора было отчетливо, по-военному поставить точку.

— Полагаю, вы преувеличиваете могущество моего отца, — скептически отозвался он. — Что касается меня, то я пришел сюда, желая убедиться в том, что все необходимое для погребения сделано. Оно состоится, к сожалению, только после моего возвращения.

— Возвращения? Неужели вы снова уезжаете?

— Да, именно так.

— И куда же, можно узнать?

— Туда, куда меня посылают. Я солдат, Элоди, и у меня есть начальники. Я повинуюсь их приказам. А у вас я искренне прошу прощения.

Он на ходу поклонился ей и поспешно направился к лестнице, но Элоди снова окликнула его:

— Антуан!

— Осмелюсь добавить, что я весьма спешу.

— Тем хуже! Нам еще нужно столько сказать друг другу!

— Придется подождать. И думаю, что для вас это не будет большим огорчением. Ведь во время нашей последней встречи вы сообщили мне, что ненавидите меня, и ваша ненависть продлится до конца ваших дней.

— Отчаяние и гнев стали причиной безумных слов. Вы прекрасно знаете, что ничего подобного нет у меня в сердце. Идите, а я пока помолюсь за вас... Вернее, за нас. Чтобы ваш великодушный отец попросил доброго Господа и его ангелов избавить вас от чар, во власти которых, как я вижу, вы по-прежнему находитесь.

Девушка наконец повернулась к нему спиной, преклонила колени на одной из молитвенных скамеечек и опустила лицо к сомкнутым ладоням. Антуан промолчал, понимая, что все его слова не смогут пробить столь несгибаемое упорство. Он пожал плечами, быстро поднялся по ступенькам лестницы, перекрестился перед алтарем, на котором горела свеча, а потом поспешно покинул церковь, опасаясь еще какой-нибудь нежелательной встречи. Однако вполне благополучно добрался до дома.

Час спустя через ворота Сен-Дени выехал из города и Антуан, но по городским улицам он промчался галопом, распугав кумушек, кур и уток, зевак и даже караульных. В последнюю минуту он решил не брать с собой Грациана. Славный паренек очень расстроился, но Антуан постарался его утешить, сказав, что дает ему чрезвычайно важное поручение: он должен следить за домом на улице Пули, и чем больше узнает о его обитателях, тем лучше.

Три недели спустя Антуан вновь проехал через ворота Сен-Дени, но в обратном направлении, и был он необыкновенно мрачен и встревожен. Молодой человек добрался до Булони кратчайшей дорогой, а в Булони расспросил каждого корабельщика и лодочника, которые способны были переправиться через Ла-Манш, не везли ли они в Англию рыжеволосого дворянина, рослого и плечистого, забыть которого было невозможно... Но никто такого не помнил.

В придорожных постоялых дворах, церквах и монастырях на его расспросы тоже отвечали, что не видели такого человека. Похоже, Тома, едва только выехал за стены столицы, пересел на небесное облако...

Со смертельной тоской в душе Антуан отправился с докладом к полковнику де Сент-Фуа, который, едва услышал первое слово, разгневался.

— Исчез? Никто не видел? Великана с голосом, который похож на раскат грома? А что уж говорить о его смехе! Король ни за что вам не поверит!

— Вполне возможно, у Тома не было поводов смеяться. Могу только добавить, что я в отчаянии, господин полковник!

— Понимаю вас и разделяю ваши чувства. Завтра приступите к исполнению служебных обязанностей. Его Величество я предупрежу. Однако вашим товарищам ни слова. Я, как и вы, не могу поверить в фатальный исход. Для всех вы ездили в Булонь с поручением, о котором рассказывать не положено. Согласны?

— Да, господин полковник. Я и сам не позволяю себе думать о худшем. Не хочу закрывать дверь надежде.


***


За три прошедшие недели Лоренца окончательно вернулась к жизни. Но возвращалась она к ней очень медленно. Душераздирающий кашель мало-помалу поддался воздействию травяных отваров и препротивной сладковатой микстуры, и Лоренца стала спокойнее спать по ночам. Раны на теле тоже понемногу заживали и болели гораздо меньше благодаря примочкам, которые накладывал Кампо, и бальзаму, изготовленному по его собственному рецепту. Бальзамом очень заинтересовалась мадам д'Антраг, и ей удалось выведать его состав благодаря своей милой любезности, ореховым пирожным с медом и яблоками и сделанной из тех же яблок водки, которая нравилась доктору до безумия. Бальзам, по утверждению Кампо, должен разгладить на шелковистой коже девушки все следы зверских избиений. Во времена, когда шпаги, кинжалы и другие всевозможные клинки начинали плясать из-за любого пустяка, подобное целебное средство было настоящим божьим благословением!

— Не знаю, как в вашей стране, — призналась хозяйка дома доктору, — но французы обнажают шпагу из-за косого взгляда или чиха...

— У нас поступают еще хуже, по такой же весомой причине просто перерезают горло.

— Охотно верю, но тот, кому удается остаться в живых, поднимается с постели с такими шрамами и рубцами, что кажется, будто его перепахали, будто землю!

Подобная болтовня развлекала выздоравливающую, но не приносила ей главного, в чем она больше всего нуждалась: душевного покоя и успокоения мыслей. Воспаление мозга, от которого она чуть было не умерла, давало о себе знать ночными кошмарами и приступами тоски, граничащей с отчаянием. Что с ней станется, когда она покинет этот дом, ставший для нее, благодаря заботам мадам д'Антраг, надежным прибежищем? Больше всего на свете Лоренца хотела бы увидеть голубое небо и холмы Флоренции, но случится ли это когда-нибудь?..

От мадам де Верней, никогда не страдавшей излишней деликатностью, Лоренца узнала, что весь город считает ее убийцей собственного мужа, что ее тетушка подольстилась к королеве, вошла в ее ближайшее окружение и во весь голос обвиняет племянницу, утверждая, что сама была свидетельницей убийства. Хотя, на самом деле, если она и находилась в особняке Саррансов, то совсем недолго. Маркиза ничего не скрыла от бедняжки, она даже сообщила ей, что королева лично дала ход делу против «своей недостойной крестницы, позора всей семьи».

— Но ведь кроме вас, мадам, моей спасительницы, есть и еще два человека, которые знают правду: господин де Курси и Его Величество король, от которого, как вы мне сами говорили, вы ничего не утаили.

— К сожалению, молодой де Курси исчез совершенно непонятным образом. Король отправил его в Англию к вашему пасынку, чтобы он лично все ему рассказал, но Антуан де Сарранс вернулся, так и не встретив его по дороге. Сейчас Антуан отправился на поиски де Курси. А ведь барон — ваш главный свидетель, даже если не присутствовал во время драмы на улице Бетизи.

— Не он один. Вы тоже надежный свидетель, мадам.

— Я видела куда меньше него. И потом, должна вам сказать, что толстая банкирша ненавидит меня так же сильно, как я ее презираю, она боится, что я лишу ее трона.

— А... король?

— Никто пока не знает, что король вновь нашел дорогу к нашему дому, скрепил ненадолго ослабевшую связь и по-прежнему меня любит. Если бы его ослица знала, что вы находитесь у меня и что король ко мне вернулся с еще большей пылкостью, чем раньше, она подняла бы такой рев, что об этом знал бы не только весь Париж и вся Франция, но вся вселенная. Она вполне была бы способна подослать к нему убийцу, например, своего Кончини или еще какого-нибудь подлеца из итальянской шайки, которую она привезла с собой и которой покровительствует.

— А если де Курси не вернется?

— Лучше об этом не думать. Но когда немного потеплеет, я хотела бы вас отправить в мой замок де Верней или в Мальзерб, к моему отцу.

— А разве не проще помочь мне вернуться к себе домой?

— И на что вы там будете жить? Вы лишились всего, моя дорогая. Все, что вам принадлежало, кроме ваших платьев, принадлежит теперь молодому де Саррансу. Но я не уверена, что вы получите и платья, потому что они остались в Лувре. Драгоценности уж точно не получите, потому что, как я слышала, они очень понравились вашей очаровательной крестной мамочке.

— Вы забыли, что у меня есть мой семейный дворец и вилла во Фьезоле. Мне трудно себе представить француза, который стал бы в них жить.

— Француз может их продать.

— Недостойный поступок. Согласно нашим законам вдова получает часть принадлежащего ей имущества, если у нее есть дети. А если детей нет, то все целиком.

— По французским законам тоже. Если только вдова не умирает на эшафоте, что вполне может случиться с вами, если кто-то вознамерился прибрать ваше состояние к рукам. В этом случае вашей тетушке не на что будет претендовать, и все ваше имущество отойдет короне.

— Никогда великий герцог не совершит такой низости!

— Вы не даете мне договорить, — упрекнула Генриетта свою гостью с едва заметной улыбкой. — Оно отойдет французской короне, так как ваш брак сделал вас французской подданной, — вот что я имела в виду, дорогое дитя. А кто говорит «корона», тот имеет в виду толстую Медичи, и вас это касается больше других, потому что вы ей в некотором смысле родственница. Можете быть уверены, что королева знает законы. Точно так же, как Галигаи, которая неустанно тянет с нее деньги и земли. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему это милейшее общество так обласкало вашу тетушку. Кстати, как ее зовут?

— Гонория Даванцатти. Мой отец приходился ей братом, но если бы вы увидели его, мадам, то вы бы этому не поверили. Она безобразна, а он хорош собой, она злая и жадная, а он щедрый и великодушный.

— В семье не без урода, как говорится, такое случается. Я знаю тому множество примеров, однако вернемся к вам...

— Простите, но мне пришла в голову одна мысль. Теперь, когда мне стало гораздо лучше, мессир Кампо вернулся в дом господина Джованетти. Как я полагаю, господину Джованетти трудно было бы прийти сюда, но...

— Конечно, прийти сюда ему просто невозможно. Толстая мегера, я уверена, глаз с него не спускает!

— Но его можно было бы попросить известить великого герцога Фердинандо и великую герцогиню Кристину о положении, в котором я оказалась. Я могу рассчитывать на их расположение, и они найдут средство оказать мне помощь и дать возможность вернуться на родину. Даже если теперь у меня нет ни дуката, я могу отправиться в монастырь, где выросла.

— Да, конечно, можно было бы попробовать. Наши дипломатические отношения с Тосканой сейчас безоблачны, и было бы обидно, если бы вы вдруг стали причиной раздора.

— Но с какой, собственно, стати? Цель, ради которой я приехала во Францию, достигнута: король примирился со своей супругой, а молодой де Сарранс получил мое приданое. Остальным моим состоянием распоряжается банк Медичи...

— Бессмысленно обсуждать это, — прервала Лоренцу маркиза де Верней, из-за нетерпеливости пренебрегая вежливостью. — Пока мы будем прятать вас здесь, а когда позволит погода, вы поедете к моему отцу в Мальзерб. Это имение находится на юге от Парижа, тогда как Верней на севере. Если вдруг возникнет необходимость дать вам ключ от полей и равнин, в Мальзербе для этого будет больше возможностей.

— Что значит ключ... от полей и равнин?

— Это значит предоставить вам возможность бежать, понятно? Все вам приходится объяснять!

Лоренца больше не проронила ни слова. Она понимала, что стала хозяйке в тягость. Женщина, которую она считала доброй и милосердной, поселила ее у себя только для того, чтобы заставить любовника, задумавшего ее оставить, вернуться к ней. Она сумела вернуть себе любовника и теперь заботилась только о том, чтобы больше он с ней не расставался. Немощная «подопечная» все больше стесняла маркизу, она стала даже опасной, потому что исчез Тома де Курси, который мог засвидетельствовать, что деяние маркизы было благородным и великодушным... И маркиза не скрывала своего недовольства, что отражалось в манере ее поведения... Лоренца теперь стала чем-то вроде ненужной мебели, и Генриетта охотно избавилась бы от нее, но ее мать противилась этому. Мари «зачаровываю все» была и в самом деле доброй женщиной, она привязалась к несчастной «соломенной вдове». Об искренности ее расположения свидетельствовала ее заботливость. Мари пересмотрела весь свой гардероб, чтобы найти для Лоренцы подходящую одежду. Они были одного роста, хотя Мари значительно полнее. Мари нашла для гостьи не только белье, но и переделала по ее фигуре два своих зимних платья. Лоренца также получила от нее домашние туфли и туфли на выход. Размер ноги у них тоже оказался одинаковым, и это было большой удачей для бедняжки.

Короля Лоренца больше ни разу не видела. Она знала, что приходил он часто, и порой даже среди ночи, но его любовница заботилась не о том, как помочь Лоренце, а о том, чтобы они не встретились. С тех пор как больная стала поправляться, это стало главной заботой Генриетты.

А Лоренца, узнав, что при дворе и в городе она слывет убийцей, испытала жесточайшее потрясение. Оно было еще мучительнее открытия, что она обречена на нищету, стала приживалкой, ее терпят из милости. Чем она досадила всем этим людям, что они, не задумываясь, обвинили ее в жесточайшей бесчеловечности, страшном убийстве лучшего друга короля, смелого воина и героя? Безвыходность ее положения становилась для нее все очевиднее, и она с болью думала о сыне своей «жертвы», красивом юноше, которого она готова была полюбить и в которого она, возможно, даже влюбилась, обменявшись с ним в Фонтенбло одним-единственным взглядом. Неужели и он присоединит свой голос к хору, который будет требовать для нее казни, когда в один прекрасный день она вновь появится перед людьми? А король? Неужели король, чью доброту все прославляют, отдаст ее под суд, а потом позволит подняться на эшафот только для того, чтобы избежать семейных сцен?

Но, может быть, все-таки стоит поговорить с ним?

Конечно, стоит... Но каким образом?

Как ей выйти из этого дома, где она знакома только с отведенной ей комнатой? Даже когда она встала на ноги, ей не позволили переступить ее порог, не разрешили сделать и трех шагов по саду, обнесенному высокой оградой, опасаясь, что кто-то из многочисленных гостей дам д'Антраг может узнать ее. Хотя мадам де Верней и считалась как будто «в отставке», возле ее дверей по-прежнему останавливалось немало карет, за которыми невольная узница наблюдала из окна. Чаще приезжали мужчины, знатные и влиятельные аристократы. Благодаря Мари, приходившей каждый день посидеть с ней, Лоренца стала узнавать принца де Жуанвиля и его старшего брата, герцога де Гиза. К великому неудовольствию короля, герцог де Гиз осмеливался претендовать на руку Генриетты. Король злился, а красавица не уставала подтрунивать над ним.

— Разве я не вправе подумать о своей судьбе и устроить свою жизнь? Ведь рано или поздно вы меня оставите!

— Гиз мой заклятый враг! За исключением простака Жуанвиля, все Гизы меня ненавидят. А вы прекрасно знаете, как я вами дорожу!

— В таком случае обеспечьте мне положение, которого я заслуживаю, иначе я могу уступить соблазну стать герцогиней де Гиз!

Приезжали иногда и женщины, но гораздо реже, и узница ни одну из них не знала. В одно прекрасное утро одна из посетительниц привлекла ее внимание. Из кареты выходила мадемуазель дю Тийе, и Лоренца едва не вскрикнула от изумления. Что делает эта дама у ярой ненавистницы королевы? Ни для кого не была тайной взаимная ненависть двух женщин. Они никогда не называли имен друг друга, а пользовались лишь уничижительными или даже бранными прозвищами. Между тем мадемуазель дю Тийе находилась у королевы Марии почти в таком же доверительном положении, как и Галигаи. Так что же означает ее визит?

Лоренца не могла расспросить об этом Кампо, потому что доктор уже навестил ее сегодня и уехал к себе в посольский особняк...

На беду Лоренцы, мадам де Верней застала ее на наблюдательном посту, пришла в ярость и отругала свою «подопечную». Неужели она еще не поняла, что ни за что на свете не должна подвергаться риску быть узнанной? Если кто-то заподозрит ее присутствие у нее в доме, в дурную историю окажутся замешанными все! И чем больше проходит времени, тем опаснее становится положение!

— Никто! Вы меня слышите? Никто не должен знать, что мы взяли вас под свою крышу! Даже слуги! Почему вы думаете, мы предоставили вам в услужение старуху Мадлен, оглохшую и почти немую? Именно поэтому. Она и знать не знает, кто вы такая.

— А кто я такая для остальных?

— Бедная девушка, которая из-за пережитых несчастий пыталась покончить с собой и которую по доброте душевной приютила у себя моя мать.

— И которую навещает личный врач посла из флорентийского посольства? Тоже по доброте душевной? Не слишком ли много душевной доброты?

Генриетта сощурила глаза, и синева между черных ресниц блеснула лезвием.

— Доктор приходил к нам и до вашего появления. Естественно, что он наблюдает появившуюся в доме больную. Но вы правы, что обратили на его визиты мое внимание. Когда он должен к вам прийти следующий раз?

— Думаю, завтра. А впрочем, не знаю.

— Больше он не придет. Я дам ему знать, что вы окончательно выздоровели и что мы отправили вас за город, на свежий воздух!

Лоренца с трудом удержалась, чтобы не напомнить о дожде со снегом, которые тяжело переносятся в Париже и вряд ли могут помочь поправить здоровье за городом, но все-таки удержалась, страшно коря себя за неуместное замечание о докторе Кампо. Укоряла она себя и за отсутствие благодарности к маркизе, которая — неважно, из каких соображений, — но все-таки приютила ее у себя и спасла в самый трагический и опасный момент ее жизни. Но что она могла поделать, если красавица маркиза в отличие от ее матери не внушала ей симпатии? Да и она сама не пользовалась расположением мадам де Верней. Однако Лоренца не могла изменить сложившуюся ситуацию.

Прошло два дня, и мадам де Верней, вернувшись в особняк д'Антраг после того, как добрую часть дня провела где-то в городе, поднялась прямо к Лоренце. Девушка, сидя у камина, грела у огня руки.

— Я не думала, что все пойдет так быстро, — проговорила маркиза, задыхаясь, потому что чуть ли не бегом одолела два лестничных пролета. — Оставаться вам здесь больше невозможно! Завтра, как только откроют ворота, вы отправитесь в Мальзерб. Разумеется, под чужим именем. Вы будете... будете... Об этом надо еще подумать! Но здесь вы представляете собой слишком большую опасность!

— Что произошло?

— Великий герцог Фердинандо умер, и толстая гадина требует немедленного отъезда Филиппо Джованетти. Он уже лишился звания посла, хотя другой на его место, разумеется, еще не назначен.

— С чего вдруг такая спешка? Он всегда добросовестно служил интересам королевы, и мой приезд служит тому доказательством.

— А ее требование доказывает другое: не так уж она им и довольна! Отставка Джованетти свидетельствует о том, что проводимая им политика осталась в прошлом. Юный принц, новый великий герцог, женат на принцессе из дома Габсбургов. Это означает, что Флоренция теперь сблизится с Германской империей и повернется спиной к Франции.

Лоренца ничего не могла ответить на рассуждения маркизы. От печального известия у нее больно сжалось сердце. Она была привязана к Фердинандо, который всегда обращался с ней с дружеской теплотой... И Кристина тоже...

— Что станет с прекрасными замыслами великой герцогини? Принц еще слишком молод, чтобы иметь твердые взгляды и убеждения!

— Полагаю, что за него будет думать его супруга. Во всяком случае, направлять его мысли в желательную для нее сторону.

Да, вероятнее всего, так оно и будет. Некрасивая, высокомерная, с сильным характером, Мари-Мадлен Австрийская, сестра наследника императора, сумела приобрести большое влияние на девятнадцатилетнего юношу. Он был очень религиозен и любил искусства, но не обладал ни житейской сметкой своего отца, ни духом свободы, который наперекор всем стихиям послужил бы ему опорой пробив императора-протестанта, лишь на словах обратившегося в истинную веру, и против его политики: император желал сближения с принцами прирейнских княжеств и освобождения Фландрии от испанского ига.

— Стало быть, королева Франции изгоняет посла, который служил ей верой и правдой?

— Ей нет ни малейшего дела до интересов Франции, она мечтает о сближении с католической Испанией и с Папой... А впрочем, вам-то какое дело до всего этого? В Мальзербе вас никто искать не будет, поживете там, а потом посмотрим, что мы еще сможем сделать...

— Но... я думаю, Его Величество король тоже может сказать свое слово в отношении посла. Насколько я знаю, правит все-таки не его супруга.

— Разумеется, нет, но я пока не знаю, что король думает по поводу посла, зато знаю совершенно точно, что король сейчас очень бережно относится к своей супруге.

— С чего вдруг, господи боже мой?

— Она беременна, и этим все сказано! — со злостью заявила маркиза. — А вы дайте себе труд собраться и будьте готовы к отъезду! С рассветом вы отправитесь в Мальзерб.

— Я уеду непременно, но только не в Мальзерб!

— Не будем начинать все сначала! — возвысила голос рассерженная Генриетта. — Какое имеет значение, в Мальзерб или куда-то еще, когда спасаешь собственную шкуру!

В слово «шкура» было вложено столько высокомерия, что Лоренца тоже загорелась гневом.

— А с чего вы решили, что я намерена ее спасти? — с не меньшим высокомерием осведомилась она.

— Не поняла, что вы хотите этим сказать?

— Прекрасно поняли, — заявила девушка, садясь на кровать. — Я хочу сказать, что у меня нет никакого желания жить дальше.

— В ваши годы и с вашей красотой?! — воскликнула маркиза с искренним изумлением. — Да вы с ума сошли, честное слово!

— Ничуть. Просто я пресытилась необходимостью прятаться. Я всегда, до последнего вздоха, буду вам благодарна за кров и за то, что вы меня выходили, и не скажу ни единой душе, что вы причастны к моей истории. Я не способна отплатить за добро злом. Но поскольку мое присутствие стало для вас стеснительным и опасным...

— Не преувеличивайте!..

— Скажите, сделайте милость, что меня ждет в Мальзербе? Ваш отец, я уверена, не придет в восторг от моего приезда!

— Вы его не знаете. Впрочем, я тоже не знаю, от чего он приходит в восторг. Вы будете жить там, как живут в деревенских замках. Конечно же, на положении госпожи.

— Но без будущего! Обездоленная, не имея за душой даже самой малой малости! Меня снова будут терпеть из милости. Спасибо, но такой жизни я себе не желаю. Я так жить не хочу!

— А чем отличается такая жизнь от жизни в монастыре, к которой вы совсем недавно стремились?

— Очень многим. В монастыре пребываешь в мире с Господом и с самой собой. Я не знаю, сколько времени мне осталось еще оставаться на этой земле, но хочу иметь возможность жить с высоко поднятой головой... Не боясь солнечного света!

— Если вы окажетесь в Бастилии, света там будет не слишком много!

— Тем хуже для меня! Я не боюсь рисковать. Я поеду в Лувр и потребую, чтобы суд воздал мне по справедливости. Я не убивала маркиза де Сарранса! Он обезумел и забил бы меня до смерти, если бы я не швырнула в него статуэткой, а он бы не упал, что помогло мне убежать. Потом я бросилась в реку...

— На ваше несчастье, тот, кто вытащил вас из воды, исчез.

— Я не верю, что навсегда!

Дверь внезапно распахнулась, и в комнате появилась взволнованная мадам д'Антраг, а следом за ней озабоченный Валериано Кампо. Он коротко кивнул и тут же заговорил:

— Мессир Джованетти послал меня за вами, донна Лоренца. Он не хочет уезжать без вас.

Лоренца вскрикнула от радости.

— Неужели? Значит, он меня не бросил?

— Вас это удивляет? Но мы должны поторопиться. Надевайте как можно скорее мужскую одежду, в которой вы приехали, вот она, я вам ее принес. А потом хорошенько закутайтесь в плащ. Погода холодная, а вы после тяжелой болезни.

Переодевание не заняло и пяти минут, хотя руки Лоренцы дрожали от волнения. Какое счастье иметь хоть одного, но верного друга! И отправиться вместе с ним в родные края! Что ей зима, холод, лед, дурные дороги и даже ее потерянное богатство, наряды и драгоценности! Она снова увидит Флоренцию! И если новые правители не станут ее друзьями, то великая герцогиня Кристина, она уверена, встретит ее ласковыми объятиями!

Четверть часа спустя, поцеловав обеих женщин, которые вернули ее к жизни, Лоренца Даванцатти торопливо шагала рядом с доктором по узким парижским уличкам, а сверху на них сыпался мелкий снег.

— Я бы мог приехать за вами с каретой, — извиняющимся тоном проговорил доктор Кампо. — Но мы привлекли бы к себе ненужное внимание. Вы не устали? Дорога не так коротка, как хотелось бы.

— Будь я при смерти, я бы все равно последовала за вами. Впервые за столько дней я вышла на улицу, и вы представить себе не можете, до чего это сладостно! А как скоро мы тронемся в путь?

— На рассвете. Мессир Джованетти хочет первым выехать из ворот Сен-Жак, как только они откроются. В посольстве все готово, ждут карета и повозка для багажа. Но теперь повозка поедет налегке. Да и карета тоже, поскольку мы будем лишены приятного общества вашей тетушки.

— Она поселилась в Лувре?

— Позволю себе сказать: основательней, чем когда-либо. Она и Галигаи стали неразлучны.

— Объясните мне, почему? Чего хорошего она может там дождаться?

— Она дожидается вашего богатства. Антуан де Сарранс официально отказался от состояния, которое было вашим приданым. Теперь она терпеливо ждет, надеясь, что королева не присвоит его себе целиком на правах вашей родственницы.

— Но как она сможет ей помешать?

— Не она, а Галигаи. Эта дама веревки вьет из нашей толстой Марии, которая, должен вам сказать, уже прибрала к рукам ваши драгоценности... Эти три милые женщины образовали славное змеиное гнездышко.

— Вы меня не удивили, — отозвалась Лоренца, думая совсем о другом, и тут же произнесла вслух то, чем были заняты ее мысли: — Так значит, господин де Сарранс отказался от моего приданого? Как это благородно с его стороны.

В ее голосе прозвучала такая нежность, что доктор невольно насторожился. И обругал себя за то, что поторопился с известием. Бог его знает, что могла вообразить себе милая девушка, но сейчас не время мечтать, она не должна увозить отсюда ни надежд, ни сожалений.

— Возможно, и благородно, — пробурчал он. — Но, на мой взгляд, по-другому и быть не должно. Как он может взять хоть монетку от той, что убила его отца?

Удар он нанес наотмашь. Удар был настолько сильным, что Кампо тотчас же пожалел и об этом, слишком уж горестно прозвучал трепещущий голосок.

— Он тоже так считает? Вместе со всеми?

— Почему бы ему так не считать, раз Тома де Курси, который мог бы рассказать ему правду, пропал неизвестно куда.

— Да, конечно...

Больше ни доктор, ни Лоренца не произнесли ни слова. Впрочем, довольно скоро они добрались до тупика Моконсей, и Лоренца убедилась, что в особняке Джованетти все готово к отъезду. Поздороваться с Джованетти она не успела, утонув в объятиях кормилицы, что со всех ног побежала ей навстречу.

— Mia bambina!.. Mia bambina![10] — повторяла Бибиена, плача в три ручья.

Смех смешивался у старушки со слезами. И Лоренца, едва живая от крепких объятий, залитая слезами и обласканная потоком нежных слов, тоже то смеялась, то плакала. Опасаясь, как бы трогательная сцена не затянулась до утра, посол позволил себе навести порядок.

— Перестаньте плакать! У вас впереди тысячи лье и сколько угодно времени для разговоров! Добро пожаловать, мадонна! Вы не можете себе представить, как я счастлив, что снова вижу вас!

— Я тоже, сьер Филиппо! — воскликнула Лоренца, протягивая ему руку, которую он задержал в своих руках. — Я и не надеялась на такую радость! Так мы едем?

— Не медля ни секунды! Если только вы не хотите что-то съесть или выпить.

— Разумеется, не хочу. Я хочу только одного: как можно скорее покинуть эту страну!

Джованетти подвел Лоренцу к карете, помог ей сесть и устроиться на подушках, прикрыл ноги меховой накидкой. Потом настала очередь Бибиены, и кормилица заняла место возле своей любимицы. Как же она была счастлива! Так счастлива, что больше даже не плакала. Наконец Джованетти сел в карету сам и, после того как к ним присоединился Валериано Кампо, приказал кучеру трогаться. Кучер развернул лошадей, и карета, выехав из ворот, выехала из тупика Моконсей, одетого с утра белейшим снежным покровом, который ноги прохожих и колеса транспорта превратили за день в грязь. Джованетти улыбнулся Лоренце.

— Снег долго не пролежит. Не так уж сейчас и холодно. Он нам не будет помехой.

— Что за помеха снег! Простите, что возвращаю вас к нашим общим делам, но хочу спросить вас: вы говорили с королем?

Джованетти помрачнел.

— Нет, и очень об этом сожалею. Его Величество находится сейчас в Булони, в наместничестве — лучше сказать, в одном из наместничеств — герцога д'Эпернона, желая положить конец возникшим там волнениям. А королева, едва узнав о смерти дяди, тут же решила отправить меня во Флоренцию с изъявлением ее соболезнований. Но, как я понимаю, возвращаться мне не придется.

— Вы уезжаете без одобрения короля? Но чем же вы так досадили Ее Величеству?

— Ничем, разве только своей верной службой, доставив вас в Париж. Она надеется, что великий герцог Козимо II будет проводить политику в соответствии с ее вкусами, сделав своими союзниками Испанию... и Папу. Она всегда подчеркивает, что она — преданная дочь Папы Римского, у которого испросила для себя прощение за брак с гугенотом-безбожником.

— Который давно стал католиком и занимает престол Франции, что мне кажется весьма существенным.

— Разумеется. К тому же она, а не кто-то другой хотела этого брака. Ей предсказала его монахиня Пасифая, провидица из Сиены, и она не выходила замуж до двадцати семи лет, отказывая всем претендентам. Мария хотела занять французский престол и управлять им так, как она считает нужным.

— Разве для этого король не должен умереть, оставив Марию регентшей? Но мне кажется, он не может пожаловаться на свое здоровье!

— А между тем все только и толкуют, что о его скорой смерти, в которую, надо сказать, верится с трудом. Королева сейчас одержима новой идеей, она хочет, чтобы ее короновали по всем правилам. Тогда она точно станет регентшей. Но кто из друзей Франции может пожелать такой королевы? Для Франции это будет катастрофой.

— Могу себе представить... Но вернемся к вашему отъезду. Королева не боится гнева своего супруга?

— Она скажет ему, что пошлет за мной без промедления и притворится, что плачет... Или будет кричать в три раза громче него... Она прекрасно понимает, что новая беременность и смерть великого герцога избавили ее от угрозы развода. Смотрите, вот уже и городские стены!

В самом деле, слабый свет будущего хмурого дня обозначил на посветлевшем небе толстые старинные башни, похожие на две перечницы. Сторожа-вратники суетились, отмыкая тяжелые засовы, а они с трудом поддавались, громко скрежеща. По обе стороны ворот их открытия уже дожидался народ, больше его было по ту сторону подъемного моста, где орала и шумела ватага студентов. Как видно, они бражничали в каком-нибудь из деревенских кабачков и теперь всеми силами поддерживали в себе боевой дух, ожидая сурового наказания от надзирателя своего лицея.

Ворота растворились, Джованетти отдал распоряжение кучеру трогаться, но тут дверцу кареты приоткрыла рука офицера королевской стражи.

— Вы монсеньор Джованетти, бывший посол великого герцогства Тосканского?

— Почему бывший? Я был и остаюсь послом великого герцога Тосканского, лейтенант, до тех пор, пока мой повелитель не освободит меня от моих обязанностей. Что вы хотите?

— От вас лично ничего, но я желаю знать, кто едет в карете вместе с вами?

— Мой секретарь и кухарка.

— Кухарка? В одной с вами карете? Мне кажется немалой странностью совместное путешествие со слугами!

— А мне нет, — резко отрезал рассерженный Джованетти. — Я дорожу ее редким талантом и забочусь о ней.

— Впрочем, это ваше дело! А мы посмотрим на вашего секретаря, — заявил лейтенант, подозвав к себе своего подчиненного с фонарем, чтобы осветить внутренность кареты. Он взял фонарь и направил дрожащее пламя свечи на лицо Лоренцы, наполовину скрытое черным капюшоном зимнего плаща. Довольная улыбка зазмеилась под лихими усами лейтенанта.

— Боюсь, что вам, господин Джованетти, придется впредь обходиться без услуг секретаря, — заявил он.

— По какому праву вы вмешиваетесь в мои дела? — возмутился Филиппо. — У меня на руках его паспорт...

— Не трудитесь искать! Именем короля я требую вас последовать за мной, госпожа де Сарранс, в девичестве... Даванцатти, — хоть и с затруднением, но все-таки произнес лейтенант.

Лоренца, тяжело вздохнув, уже приготовилась выполнить распоряжение лейтенанта, но Джованетти удержал ее.

— По какому праву вы требуете, чтобы мадам следовала за вами?

— Она обвиняется в убийстве маркиза де Сарранса, с которым была обвенчана. У меня распоряжение об ее аресте, и я должен сопроводить ее в Шатле. Выходите, мадам, не устраивайте историй.

Джованетти по-прежнему загораживал дверь кареты.

— Об этом не может быть речи, лейтенант! Карета принадлежит мне, и на тех, кто находится в ней и путешествует вместе со мной, распространяется право дипломатической неприкосновенности. Мадам находится на территории Флоренции!

— Говорите, что хотите, но она подданная короля Франции, — объявил рассерженный офицер. — И я обязан выполнить полученный мною приказ, который гласит, что мадам де Сарранс запрещено покидать границы Франции! Не вынуждайте меня применять силу!

— Я тоже думаю, что вам не стоит трудиться и применять силу, лейтенант, — вмешалась в разговор Лоренца. — Я готова следовать за вами. Прощайте, мессир Филиппо. Мне никогда не забыть вашей дружбы. Поезжайте спокойно.

— Уехать без вас? Никогда! Я немедленно возвращаюсь к себе в посольство!

— Ничего подобного, — прервал его лейтенант. — Вы, покинув Париж, продолжите свое путешествие. Мне приказано в случае необходимости снабдить вас эскортом. Особняк в тупике Моконсей больше не находится в вашем распоряжении. Счастливого пути!

В этот миг очнулась Бибиена, онемевшая от горя при виде катастрофы, грозившей ее девочке.

— Я пойду с донной Лоренцой, — воскликнула она, и, поспешив за любимой bambina, увлекаемая собственной немалой тяжестью, едва не вывалилась из кареты. Лейтенант поддержал ее и водворил на место жесткой рукой.

— Вы никуда не пойдете и поедете дальше. Я лишил господина посла его «секретаря» и не хочу лишать его еще и кухарки! Кучер, трогай! Удачного путешествия!

Все рухнуло. Пришлось подчиниться приказу. Лоренце связали руки и подвели к мулу, на который помогли сесть. Карета выехала из ворот Сен-Жак. Пока она не растворилась в рассветном тумане, вслед ей смотрели полные слез глаза той, что стала жалкой арестанткой...

Глава 9

Перед судом...

И среди ясного дня замок Шатле на острове Ситэ выглядел достаточно грозно, а уж в предрассветных сумерках был просто зловещим. Высокая темная стена с двумя мощными круглыми башнями, ворота, за воротами располагался глухой квадратный мощеный двор, все три этажа донжона заняты тюремными камерами. Мрачные сводчатые галереи ведут из крепости и на правый берег Сены — через узенькую уличку Сен-Лефруа к мосту Менял — и на левый к улице Сен-Дени.

Несколько столетий назад замок оборонял Париж, расположившийся на острове, но с тех пор город разросся. А когда король Филипп Август огородил столицу крепостными стенами, Шатле окончательно лишился военного значения. Окрестные горожане, хоть и жили рядом с замком поколение за поколением, так и не привыкли к мрачному соседству. Да и как привыкнешь, если всем известно, что темная и мрачная крепость перед их глазами — светлый рай по сравнению с тем, чего глаза не видят. Дело в том, что в землю уходило еще четыре или пять этажей с темными карцерами и страшными каменными мешками, куда не было доступа ни свету, ни воздуху, зато воды Сены, особенно во время приливов, чувствовали себя там, как дома. Но самым страшным местом тюрьмы Шатле была так называемая «яма». По форме она напоминала воронку, узника спускали туда на веревках при помощи шкива, и несчастный не мог там ни сесть, ни лечь из-за наклонных стен. Он был вынужден удерживаться на ногах только стоя. Но его мучения не длились слишком долго — в изнеможении от усталости он рано или поздно падал в колодец, к которому вела воронка и в глубине которого текла Сена.

Перед стражниками, сопровождавшими Лоренцу, поднялась двойная решетка, и все они вошли в сводчатую узкую галерею, которая привела их в небольшую комнатку, где располагалась судебная канцелярия. Там всегда горели свечи, потому что и днем в ней было темно, как ночью. Два чиновника встречали нового узника, один записывал имя и фамилию в толстенную книгу, другой со свечой в руке внимательнейшим образом осматривал его, сосредотачиваясь в первую очередь на лице. Его обязанностью было запомнить преступника, чтобы в случае побега, а потом и поимки он мог бы его опознать. Их называли «физиономистами», но когда на этот раз физиономист принялся осматривать Лоренцу, писарь умерил его пыл:

— Будет тебе, оставь ее в покое! Такую красавицу вовек не забудешь, коли раз увидишь! Ведите в камеру!

— В какую? — осведомился тюремщик, который выступал в роли хозяина на этом мрачном постоялом дворе. — Она может заплатить за постой?

В зависимости от полученной платы здесь можно было худо-бедно устроиться.

— Веди на второй этаж. Платит дворец.

— По какой такой причине?

— Да она мадам из знатных... Видать, из ближайших к королеве. Понять не могу, чего ее к нам притащили. Должна в Бастилии быть.

— Ну, раз направили...

В изнеможении и отчаянии от нежданного удара, который превратил ее из беглянки в узницу в тот самый миг, когда перед нею распахивались ворота в мир свободы, Лоренца закрыла глаза и позволила тюремщику вести себя, куда ему вздумается. Тот, решив, что она спит на ходу, встряхнул ее, но не слишком грубо, и добавил:

— Гляди, куда ноги ставишь.

Она послушно стала смотреть себе под ноги. Тюремщик вел ее, держа за конец веревки, которой были связаны ее руки, по очень крутой лестнице вверх. Ступени были высокие, каменные, стертые посередине ногами множества узников и тюремщиков. В конце концов, перед Лоренцой открыли «комнату», узкую и длинную клетушку, свет в нее падал из узкой щели под потолком, в которую видно было только небо. В клетушке стояла грубая каменная скамья, покрытая циновкой, ни которой лежали два скатанных одеяла. Маленькая скамеечка, ведро с водой и кувшин — вот и все, что тут было. Еще Лоренца увидела на стене две цепи с железными браслетами на концах и посмотрела на них с ужасом, но тюремщик ими не воспользовался. Напротив, он даже развязал ей руки, и, когда она, подняв глаза, с удивлением посмотрела на тюремщика, покачал головой, сделав гримасу, которая, очевидно, должна была означать улыбку.

— На вид вы не силачка, а дрожите-то как!..

— Замерзла.

— А вы лягте и одеялами накройтесь. Вода в кувшине чистая, я вам еще хлебца кусочек принесу.

— Спасибо, не беспокойтесь понапрасну. Я не хочу есть.

— Есть надо, а то вмиг загнетесь. Тюрьма, она сил требует.

— Думаете, стоит стараться? — с горечью спросила Лоренца, потом сделала из одного одеяла себе подушку и прилегла, накрывшись вторым одеялом поверх плаща.

— Поспите, — посоветовал тюремщик, и она послушно закрыла глаза.

Тюремщик вышел и унес с собой фонарь. Лоренца услышала скрежет ключа в замке, потом лязганье засова, и в ее камере стало совсем темно. Однако сон не шел к разбитой усталостью Лоренце. В голове у нее огненным вихрем крутились мысли, и она никак не могла разобраться, что же произошло...

По сути, она должна была бы быть довольна. Еще вчера вечером она твердо решила, что предаст себя в руки правосудия и потребует, чтобы была восстановлена справедливость. Но происходящее так отличалось от того, что она себе вообразила! Она представляла, что вернется в Лувр, потребует аудиенции у короля, и Его Величество воздаст ей по справедливости, положив конец недостойным слухам, обвиняющим ее в смерти маркиза де Сарранса. Даже мертвого де Сарранса она не удостаивала именем супруга! Ведь после исчезновения Тома де Курси только король знал всю правду об этой истории. Конечно, ее знала еще и мадам де Верней, но Лоренца ни за что на свете не призвала бы ее в свидетели. Королева ненавидела Генриетту — и не без причины, — и со стороны Лоренцы было бы черной неблагодарностью так расплатиться с ней за гостеприимство. Лоренца хотела выйти из заточения на свет божий. Она и подумать не могла, что окажется в полной тьме, в тюремной камере, где стараниями ее злобной крестной матери может остаться забытой навсегда...

Но до того, как мечты превратились в страшную гнетущую действительность, случилось чудо, она вдохнула глоток свежего воздуха, вспорхнула на крыльях надежды: она вновь была готова стать «багажом» своего дорогого посла! Уехать без пышности, с которой приехала, но зато в родную Флоренцию!..

К горестным мыслям присовокуплялся не менее горестный вопрос: как случилось, что королевская стража ждала их у ворот Сен-Жак? У Лоренцы не возникало сомнений: кто-то знал, что Джованетти ее увозит... Если только приказ о срочном отъезде посла не был ловушкой... Если только за Джованетти не следили, чтобы поймать именно ее?.. Трудно понять, был ли у нее недруг, который ее выдал, или она попалась в расставленный силок... Но в любом случае, ее схватили, воспользовавшись отсутствием короля, а значит, она обречена на худшее...

Не в силах заснуть, Лоренца попробовала молиться, но и молиться не смогла, такой ничтожной, такой раздавленной она себя чувствовала! Бог был всемогущ, а она— жалкая песчинка, и какое Всемогущему дело до пыли, до праха? Как могла она надеяться, что он снизойдет до нее, расслышит ее мольбу среди бесчисленного множества песнопений, прославляющих его мощь и силу?

О том, что настало утро, Лоренца узнала по приходу тюремщика, он принес ей горячего супа и кусок хлеба, и она приняла их с благодарностью. Несмотря на плащ и одеяло, она промерзла до костей и ощущала как великое благо возможность греть ледяные руки о грубую глиняную миску с чуть ли не кипящим супом.

— Ешьте, пока горячий, — посоветовал тюремщик. — Супчик вас подкрепит. А я вам тут в кружку еще винца налил.

— Спасибо... Вы обо всех арестантах так заботитесь?

— Нет. Даже о тех, кто денежки платит, так не забочусь. Но вы такая молоденькая... И за эту ночь еще больше осунулись...

— Я тяжело болела и еще не до конца выздоровела...

— Скоро вас поведут к господину прево города Парижа. Как вы думаете, выгорит ваше дело?

— Я думаю, что все должно обойтись. Но с вашей стороны очень любезно так заботиться обо мне. И все-таки скажите, с какой стати?

— Вы мне напомнили одну девушку... Вот только имя ее я запамятовал, но она была не из знатных, просто бедная девушка... Примерно ваших лет и тоже красивенькая. Ее отдали в руки палачу, а преступление-то совершила не она. Только узнали об этом поздновато. Вот какие истории, бывает, приключаются, — сообщил он, грустно покачивая головой. История Лоренцы не была веселее, но все-таки она улыбнулась тюремщику.

У него было доброе сердце, даже если он помогал ей по каким-то личным мотивам.

— И как же она умерла?

— На виселице. Я же сказал вам, она была из простых. А вы, ясное дело, имеете право на плаху... Впрочем, у вас еще будет время обо всем поразмыслить, когда вам вынесут приговор.

Похоже, он не сомневался, каким будет приговор... Сказал и ушел. И тогда Лоренца спохватилась, что не спросила даже, как его зовут...

Где-то около полудня к узнице явились стражники с алебардами, чтобы отвести ее на другой конец сводчатой галереи, где находились резиденция прево и Зал заседания суда. Когда-то там сидели еще и чиновники министерства финансов, но господин де Сюлли перевел их в одну из башен Бастилии, которая с тех пор стала именоваться Сокровищницей.

Лоренцу ввели в большую комнату на первом этаже, узкую и длинную, с одним-единственным узким окном, прорубленным в толще стены. Света к тому, что сочился из окна, добавляли два горящих факела, прикрепленных к стене железными скобами, и два канделябра, стоящих на столе, за которым сидели три человека. Тот, что находился в середине, занимал подобие небольшой кафедры, приподнятой над остальными, и у него над головой висел герб Франции с геральдическим корабликом Парижа. Это был прево со своими двумя помощниками, все они были одеты в черное, и перед ними лежали какие-то бумаги.

Сбоку у окна, в самом светлом месте комнаты, за высоким столиком стоял четвертый человек и что-то писал, а возле него пятый, тоже в черной одежде, он держал объемистый бумажный свиток. Один из этих двоих был секретарем суда, а второй прокурором по фамилии господин Женен. В помещении находились еще два солдата в красной с синим форме, какую носят городские стражи порядка. Солдаты охраняли маленькую дверцу в глубине комнаты. Больше в комнате никого не было. Заседание суда должно было проходить при закрытых дверях.

Конвой хотел усадить узницу на деревянный табурет, специально предназначенный для подсудимых, который стоял напротив прево на большом открытом пространстве. Но Лоренца отказалась сесть, не желая занять место обвиняемой. Ей развязали руки, и она машинально стала потирать их, словно хотела счистить с них грязь. Осознав, что она находится перед судьями, от которых зависит ее жизнь, она задержала дыхание, стараясь справиться со страхом, который внезапно овладел ею. Ей было очень холодно, но она прилагала неимоверные усилия, чтобы не дрожать, Лоренца не хотела, чтобы эту дрожь сочли проявлением малодушного страха.

Приступили к чтению обвинительного акта.

— Перед нами, королевским прево Жаном д'Омоном, и судом, заседающим в замке Гран-Шатле, предстала Лоренца Даванцатти, рожденная в городе Флоренция, в Тоскане, 27 октября 1581 года от благородных родителей. Она обвиняется в убийстве ночью 3 декабря благородного сеньора Гектора Людовика Гастона, маркиза де Сарранса из Беарна, с которым она была соединена узами христианского брака, — прочитал прево и спросил, устремив на узницу суровый взгляд: — Признаете ли вы свою вину?

Поединок начался, и Лоренца мгновенно обрела все свое мужество.

— Я не убивала господина де Сарранса, — ответила она.

— Как в таком случае получилось, что его нашли рано утром на лестнице его собственного дома под номером шесть по улице Бетизи с перерезанным горлом, и при этом оружие, при помощи которого у него была отнята жизнь, исчезло.

— Я ничего об этом не знаю. К этому времени я уже убежала из этого дома.

— Так утверждаете вы. Но нормально ли, чтобы молодая супруга покинула дом своего мужа в брачную ночь?

— Разумеется, нет. Но в этой истории не было ничего нормального.

— Ну, так расскажите нам обо всем. Мы здесь для того, чтобы вас выслушать.

— По распоряжению Его высочества Фердинандо I, великого герцога Тосканы, и его супруги Кристины Лотарингской я была привезена в эту страну для того, чтобы выйти замуж за графа Антуана де Сарранса, сына маркиза. Однако маркиз потребовал, чтобы я вышла замуж за него, и, несмотря на мой отказ, меня вопреки моей воле повели к алтарю. Даже у подножия алтаря я сказала «нет», но кто-то, находящийся сзади, наклонил мне голову, и это было принято как согласие.

— Кто же это был?

— Я не знаю. Я была слишком потрясена и подавлена, чтобы оборачиваться и смотреть, кто это сделал. После венчания все направились в особняк на улице Бетизи, чтобы сесть за праздничный стол, после чего дамы отвели меня в спальню и сняли с меня подвенечное платье... Потом пришел господин де Сарранс. Он был довольно сильно пьян и пребывал в ярости. Он швырнул меня к подножию кровати и обвинил в том, что я хотела его убить, потом схватил хлыст и принялся избивать. Он впал в неистовство и забил бы меня до смерти, если бы я, спасаясь от его ударов, не схватила случайно бронзовую фигурку и не бросила в него. Он упал, потеряв сознание, я воспользовалась этим и убежала. Я была вся в крови, мне было невыносимо больно, я была в отчаянии... Я бежала по темным незнакомым улицам, пока не достигла реки... И бросилась в нее...

— Но, как видно, не долго в ней пробыли, иначе не находились бы здесь перед нами, не так ли?

— Да, меня вытащили из воды.

— Кто вас вытащил?

— Тот, кто видел, как я в нее упала. Господин де Курси, друг молодого графа де Сарранса.

— Удивительное совпадение! В самом деле, чудо из чудес, и мы с нетерпением ждем продолжения. Что же было дальше? Что сделал господин де Курси? Он отвел вас к себе?

— Разве мог он лечить меня и за мной ухаживать? Он доверил меня одной из своих знакомых дам... Я не знаю ее имени, но она ухаживала за мной.

— И за все это время вы так и не узнали, кто она такая? Это, по меньшей мере, странно.

— Что тут странного? Она не хотела, чтобы я знала ее имени. Мне отвели уединенную комнатку, и за мной присматривала глухонемая служанка. Хозяйка не хотела, чтобы кто-то знал, что я нахожусь у нее.

— По какой причине? Она не хотела, чтобы узнали, что она укрывает преступницу?

— Может быть, и так. Она знала, что меня разыскивают. Но почему вы не расспросите обо всем господина де Курси?

— Он исчез. Еще одна странность, не так ли? Однако продолжайте! Чем дальше, тем интересней!

— Но не для меня! И вот совсем недавно моя хозяйка сообщила мне, что великий герцог Фердинандо умер и что посол Филиппо Джованетти возвращается во Флоренцию. Я умолила ее достать мне мужскую одежду, чтобы иметь возможность незамеченной добраться до посла, который всегда был дружески ко мне расположен. Он как раз собирался покидать Париж, и я попросила его взять меня с собой. Он согласился, но, очевидно, за ним следили. Все, что было дальше, вы знаете...

— Мы знаем не самое интересное. Давайте-ка лучше вернемся к вашей брачной ночи, когда произошло столько необыкновенных событий. Вы утверждаете, что ваш супруг, убежденный в том, что вы желали ему смерти, избил вас до крови?

— Если бы я не остановила его, он бы меня убил.

— Подобное обращение должно было оставить следы?

— Так оно и есть. Думаю, что часть рубцов не изгладятся до моей смерти.

— Так покажите их нам! Раздевайтесь! Лоренца залилась краской.

— Прямо здесь? Перед... А нельзя ли было бы... позвать сюда каких-нибудь женщин?

— В суде нет женщин, но... Хорошо, мы освидетельствуем вас несколько позже. Итак, вам удалось лишить маркиза сознания. И где же это произошло?

— В спальне.

— В таком случае, как вы объясните, что его нашли распростертым и залитым кровью на лестнице? Лестница находится довольно далеко от спальни.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? Я же убежала.

— Унеся с собой оружие, которым вы воспользовались, так как оно не было найдено.

— Его унес с собой убийца, а не я!

— Да, конечно, как же мы не сообразили! Значит, вы продолжаете утверждать, что убийца, который перерезал маркизу горло, вовсе не вы?

— Не я. Я нечаянно попала бронзовой фигуркой маркизу в голову, больше я к нему не прикасалась.

— Вы утверждаете, что он был только без сознания, когда вы убежали?

— Да, он был без сознания, но он был жив... И лежал на полу в спальне. Клянусь всемогущим Господом, который сейчас меня слышит!

— Осторожнее с клятвами, клятвопреступничество карается законом! Гораздо лучше было бы чистосердечное признание. Раз вы признались, что нанесли маркизу удар в голову, почему бы вам не признаться и в остальном? Вы ведь знаете, что у нас есть средства, которые заставят вас заговорить!

Лоренца почувствовала, как по спине у нее пробежала ледяная дрожь.

— Знаю... Но я говорю правду и ничего, кроме правды, сказать не могу.

— Посмотрим, посмотрим. Эй, стража!

Два солдата тут же подошли к несчастной Лоренце и повели ее к той самой низенькой дверце, возле которой только что стояли. За дверцей оказалась лестница и вела она в темноту. Бедняжка, догадываясь, что ее там ожидает, невольно остановилась на пороге, не желая переступать его. Но что она могла поделать своими слабыми силами с двумя сильными мужчинами? Они подтолкнули ее и свели вниз. Лоренца оказалась в каменном мешке. Тьму его освещал сочащийся сверху из узкой щели слабый свет, несколько горящих факелов и красноватое пламя печки, сделанной в углублении стены и прикрытой решеткой, сквозь которую были просунуты всевозможные железные инструменты: длинные пруты, щипцы и клещи. От одного взгляда на них Лоренца покрылась холодным потом. Она поняла, что погибла. Как не признаться в самых страшных преступлениях, если истину будут у тебя вырывать раскаленными клещами?

Кроме печки Лоренца увидела еще и большое колесо с шипами, и тяжелую доску между двумя лебедками, к которым тянулись веревки, чтобы вытягивать руки и ноги несчастной жертвы. Увидела она и каменную скамью, покрытую тонким кожаным матрасом, на котором бурели подозрительные пятна, а рядом со скамьей стояли ведра с водой и разной величины воронки. Два молодца в красной одежде и масках, скрестив на груди мускулистые руки, дожидались распоряжений. Одному из них и передали несчастную девушку, он раздел ее донага, уложил на кожаный матрас и принялся привязывать руки и ноги.

— Мы начнем с допроса с помощью воды, — сообщил прокурор, — это не так болезненно и следов никаких не остается.

В это время в подземелье спустились судьи. Жан д'Омон подошел к несчастной, наклонился к ней и приказал:

— Посветите мне!

Один из заплечных дел мастеров поднес факел поближе. Прево, нахмурив брови, сказал:

— Эта женщина сказала правду, утверждая, что была жестоко избита кнутом. Следы хлыста видны до сих пор. Посмотрите — здесь, здесь и там тоже...

Не прикасаясь, его рука указывала на живот, бедра, руки. Другие судьи, подойдя, тоже наклонились, рассматривая рубцы.

— Однако свидетель, который присутствовал при происходящем и которого мы выслушали, не упоминал ни о чем подобном, — заявил один.

— Вполне возможно, что побои были нанесены не рукой супруга, — высказал предположение второй.

— Возможно, и так, но они были нанесены в ту самую ночь, о чем свидетельствует то, что они еще не вполне зажили, — веско произнес прево. — Этого достаточно, чтобы отложить допрос. Мы вернемся к нему после очной ставки со свидетелем, если понадобится. Развяжите ее и отведите в камеру.

Пыткой для Лоренцы был стыд — ее раздели грубые мужские руки, на ее обнаженное тело смотрели мужчины... Как только ее развязали, она поспешно стала надевать на себя рубашку, но у нее так дрожали руки, что она никак не могла попасть в рукава. Еще труднее ей было справиться со штанами. Один из палачей, как видно, пожалел ее и помог поскорее прикрыть наготу. Прево, обменявшись несколькими словами со своими помощниками, уже подошел к лестнице, собираясь уходить. Лоренца окликнула его:

— Прошу вас, господин прево!

— Чего вы хотите? — спросил он, обернувшись.

— Я хотела бы попросить позволения переодеться в женскую одежду.

— А где ваша одежда? В особняке де Саррансов, я полагаю?

— Нет. В особняке осталось только мое подвенечное платье. Маркиз распорядился, чтобы в эту первую ночь в доме не было ни моих служанок, ни моих сундуков с вещами. Все должно было быть мне доставлено на следующий день. Мои вещи, я полагаю, по-прежнему в Лувре, в небольших апартаментах, что были отведены мне по соседству с синьорой Кончини. Там должны быть и мои драгоценности.

Прево недовольно поморщился, но все-таки сказал:

— Неужели вам не дали женского платья в том убежище, где вы нашли приют?

— Конечно, дали. Я была одета в очень милое скромное платье, но мне не предоставили возможности взять его с собой, когда взяли под арест. Оно в карете сеньора Джованетти... Я приехала сюда богатой, и вот, что у меня теперь осталось, — с горечью заключила она, оглядев себя.

Если бы Лоренца в этот миг взглянула на господина прево, то уловила бы в его глазах проблеск сострадания, но она была слишком оскорблена в своей женской стыдливости, чтобы смотреть мужчине в глаза.

— Будьте спокойны. Я позабочусь, чтобы вам доставили то, в чем вы нуждаетесь, — пообещал прево.

— Благодарю вас, господин судья, благодарю от всего сердца.

Слабый голосок узницы звучал еле слышно, она говорила бесцветно и без всякого выражения. Жан д'Омон покачал головой, не скрывая жалости к этой несчастной.

— Сегодня больше не будет никаких допросов, — пообещал он. — Отдохните, насколько сможете, и... да поможет вам Бог!

Прево поговорил с ней ласково, и этой малости Лоренце было достаточно, чтобы почувствовать себя более спокойно. Вернувшись к себе в камеру, она вытянулась на тощем тюфяке, поплотнее завернулась в одеяла и заснула... мертвым сном.

Проснулась она глубокой ночью. Тюремщик заходил к ней, но она его не слышала, а он принес ей ужин и простер свое благоволение до того, что оставил ей зажженный фонарь. На табурете лежал еще и сверток с одеждой. Лоренца поспешила съесть суп, он был еще теплым, лотом принялась за хлеб и сыр и выпила капельку вина. Затем она осмотрела одежду, опасаясь, как бы ей не принесли платье какой-нибудь служанки сомнительной чистоты. Но сразу же успокоилась: белье, нижние юбки и платье из темно-зеленого сукна с высоким воротником и белыми манжетами были ее собственными, точно так же, как и чулки, туфли из тонкой кожи и даже перчатки. Может быть, это было не самое элегантное платье ее гардероба, но оно, без всякого сомнения, принадлежало ей, и Лоренца расплакалась от радости. Но когда она обнаружила положенные заботливой рукой кусок мыла, полотенце и гребешок, то оказалась на вершине блаженства... Лоренца не могла себе представить, кто был ее благодетелем, но не сомневалась, что этот кто-то не желал ей зла.

Она с удовольствием подумала о том, что утром переоденется, а пока умылась водой из кувшина и расчесала растрепанные волосы. Заколок и гребней для прически у нее не было, и она заплела косу, перекинув ее через плечо. Теперь она чувствовала себя несравненно лучше. Просто невероятно, сколько радости может принести тебе умывание и твое собственное платье! Но для того, чтобы так радоваться этим незначительным вещам, нужно оказаться на самом дне горя и нужды.

Когда тюремщик снова появился в камере, держа в руках положенный на день хлеб и миску с супом, жидковатым, но зато с кусочком мяса, он остановился в восхищении.

— Ну и красавица же вы! — сказал он искренне. — И как вас можно считать убийцей?

— А я никого и не убивала.

— Здесь все так говорят. А сами кого-нибудь укокошили. Никто ни в чем не виноват. Даже самые отпетые. А вы... Странное дело, но вашим словам почему-то верится... Будем надеяться, что и судьи тоже захотят вам поверить.

— А мне снова придется предстать перед судом?

— Уж в этом вы не сомневайтесь!

И действительно, едва пробило три часа, как появились стражники и снова повели ее в Зал суда. За столом сидели те же самые судьи, но теперь их было не трое, а пятеро. Лоренцу это не обрадовало: ей придется переубеждать еще двоих.

Но, как ни странно, сегодня она чувствовала себя гораздо спокойнее.

Жалость прево послужила ей хорошей поддержкой, хотя в другие времена и при других обстоятельствах Лоренца, почувствовав нечто подобное, оскорбилась бы, но сейчас, оказавшись среди чужаков, которые единодушно считали ее преступницей, она дорожила любым проявлением симпатии. И на этот раз она больше, чем когда-либо, в ней нуждалась, потому что в полутьме зала толпилось множество народа и стражники, держа алебарды наперевес, удерживали его на месте. Народ был настроен недоброжелательно и даже враждебно, судя по шуму, который поднялся, как только Лоренца вошла в зал.

Первым взял слово прокурор.

— Женщина! — обратился он к подсудимой с большим высокомерием, ничуть не заботясь о вежливости. — Вчера по приказу господина д'Омона, прево города Парижа, который возглавляет наше заседание суда, вы были избавлены от пытки, которой должны были подвергнуться, так как, по крайней мере, в одном пункте сказали нам правду. Но правдивость и других ваших заявлений должна быть подтверждена, так как убийство достопочтенного сеньора Гектора, маркиза де Сарранса, было засвидетельствовано человеком, заслуживающим наивысшего доверия. В показаниях этого человека у нас нет оснований сомневаться, так как речь идет о единственной вашей родственнице, сеньоре Гонории Даванцатти. И ее мы теперь и выслушаем.

Лоренца почувствовала у себя на шее ледяную руку смерти. Только Господь Бог знает, что наговорила судьям злобная гарпия, но, уж конечно, ее слова были не в пользу Лоренцы. И если судьи верят ей, то Лоренца обречена. Безысходность ситуации пробудила в девушке отвагу.

— Она не единственная моя родственница, — заявила она. — У меня есть другая, неизмеримо выше нее, потому что Ее Величество королева Франции — моя крестная мать.

— Вы в родстве с Ее Величеством по крови, но не по закону, а это большая разница.

— В земном мире, может быть, и есть какая-то разница, но не в небесном перед лицом Господа. Только ему ведома вся правда...

— Мы тоже надеемся ее узнать. Извольте ввести в зал суда вышеозначенную даму. И без промедления.

Секунду спустя в зал, как будто на сцену, совершила выход донна Гонория. Все затаили дыхание, и она, запыхаясь и еле передвигая ноги, направилась в центр комнаты среди полнейшей тишины. Вся в черном, она шла, опираясь на палку, поддерживаемая одной из камеристок Марии де Медичи. Маленькими шажками синьора Даванцатти доплелась до кресла, которое поставили ей неподалеку от подсудимой и напротив судей. В руке она держала большой белый платок с черной каймой и то и дело отирала им лицо, которое за это время пожелтело еще больше. Казалось, в любую секунду она отдаст Богу душу. Ответив неопределенным кивком на приветствие прево, она тяжело опустилась в кресло и с такой страстью впилась в нюхательную соль, флакон с которой подала ей камеристка, что расчихалась до слез.

— Мадам, — обратился к ней с поклоном прокурор. — Извольте посмотреть на ту, что предстала сегодня перед нашим судом, и скажите, действительно ли это ваша племянница.

— Да, это моя племянница, на мое несчастье и на несчастье всей нашей семьи, для которой она стала стыдом и позором. Но я давно знала, что такое может случиться, и по этой причине решила сопровождать ее во Францию... надеясь своими слабыми силами помешать ей навредить себе... хотя меня одолевают тяжкие болезни... и я от них едва не скончалась во время невыносимо тяжелого переезда... Вы и представить не можете, как...

— Напротив, мы все себе прекрасно представляем, мадам, и просили бы вас вернуться к тому предмету, который нас сейчас занимает. Вы сообщили Ее Величеству королеве, которая довела это известие и до нашего сведения, что вы будто бы присутствовали при убийстве маркиза де Сарранса, который благодаря свершившемуся брачному союзу стал вашим племянником...

Услышав это заявление, которое отнюдь не молодило Гонорию, так как маркиз Гектор был старше нее, она так скривилась, что Лоренца чуть было не рассмеялась, хотя уж кому-кому, а ей было вовсе не до смеха.

— В ту ночь, после того как новобрачную проводили в спальню и все дамы удалились, я по-прежнему оставалась в доме.

— Не может такого быть, — возразила Лоренца. — Маркиз приказал, чтобы в эту ночь в особняке не было никого, кроме него и меня. Он удалил даже слуг и не разрешил быть со мной никому из моего окружения. В особняке не было ни единого человека, кроме тех, кто, напившись, не мог подняться на ноги. Я уточняю, что и донна Гонория должна была после венчания вернуться в Лувр.

— А я утверждаю, что вместе с другими дамами пришла в особняк де Сарранса и, когда они удалились, спряталась в одной из спален.

— Для чего вы это сделали? — удивился прево. — Вы хотели убедиться в осуществлении брачных отношений?

— Нет. Я опасалась за бедного де Сарранса... Вы, возможно, не знаете, но до приезда во Францию эта девица была обручена, однако в канун венчания ее жених после пирушки, на которой он распростился со своей холостой жизнью, был заколот кинжалом. И такая участь была уготована каждому, кто надумал бы соединить свою жизнь с этой змеей.

В зале поднялся шум, но прево восстановил тишину, пригрозив, что публику могут вывести из зала.

— Продолжайте, — обратился он к Гонории. — Стало быть, вы спрятались в спальне. И что же было дальше?

— После того как дамы ушли, мужчины продолжали пить и веселиться, а потом проводили супруга до дверей спальни и тоже разошлись. Я воспользовалась тем, что никого не было, и покинула свое убежище, чтобы иметь возможность как можно лучше слышать...

— Что же вы хотели услышать? — спросил прокурор. — Поцелуи и ласки, которыми обмениваются новобрачные, не производят особого шума.

— Ни о каких ласках речь не шла. Я слышала, как маркиз обвинял молодую супругу в том, что она хотела его убить. Начиналось то же самое, что было во Флоренции, понимаете?

— Да, и что же было дальше?

— Послышался шум борьбы, потом крики, маркиз в ярости схватил хлыст и принялся наказывать убийцу. Она громко вопила, потом все стихло, и тогда я приоткрыла дверь спальни: бедный маркиз лежал на полу. Очевидно, он потерял сознание от удара каким-то тяжелым предметом. Она стояла возле него на коленях, в руках у нее был кинжал... Вид у душегубицы был совершенно безумный, она смеялась. Да, она смеялась...

— Неужели вы не вмешались?

— Я? Но вы же видите, как я слаба, монсеньоры. Мне стало смертельно страшно. Я удалилась на цыпочках, молясь про себя Господу, чтобы она не услышала моих шагов, но девчонка была слишком занята своим страшным делом, чтобы что-то слышать... Мне посчастливилось покинуть дом маркиза, никого не встретив, и я поспешила вернуться в Лувр! О! Я могла сто раз умереть, пока добралась до дворца...

— В Лувре вас кто-нибудь видел?

— Стража, я полагаю. Если только стражники были трезвыми. Но главное, что меня встретила мадам Кончини, придворная дама Ее Величества и самая близкая ее подруга. Она проявила ко мне участие, успокоила меня и отговорила идти к вам, господин прево, сразу на рассвете, чтобы сообщить о случившемся. Она сказала, что это будет глупо, поскольку можно обратиться к нашей доброй королеве, которая заменяет короля в его отсутствие. Больше я ничего не знаю, господа, и прошу позволения удалиться. Я бесконечно устала, но я не могла не выполнить своего долга... Как бы мучителен он не был.

Тут заговорила Лоренца, и голос ее был полон презрения:

— Мучителен? Долг? Кто этому поверит? Вы сейчас наверху блаженства: можете безнаказанно и при всех оскорблять меня и чернить преступлением, которого я не совершала. Но я хотела бы знать, осмелитесь ли вы поклясться на крови Христовой, что рассказали сейчас правду?

— Я всегда говорю правду.

— Я не об этом, поклянитесь на...

— Довольно, — вмешался прокурор Женен. — Мы собрались здесь, чтобы выслушать показания свидетельницы, которая, по моему мнению, заслуживает самого большого доверия, а не для того, чтобы участвовать в семейных дрязгах. Мадам Даванцатти, вы рассказали нам все, что вам известно об этом деле?

— Надеюсь, что да... Если я что-то и забыла, то только по причине своего волнения и горя, за что прошу меня извинить...

— Волнения и горя у тебя, злая женщина, будет еще больше, когда на твоей совести будет моя смерть, — проговорила Лоренца. — Моей жизни недолго длиться, и я о ней не жалею, но тебя — запомни мои слова — ждут вечные муки, потому что ты предстанешь перед судом Господа и...

— Довольно, — прервал ее прокурор. — Мадам, вы можете удалиться.

— Подождите! — Голос прево прозвучал так громко и сурово, что в зале вмиг воцарилась мертвая тишина.

— Мне кажется, — продолжал Жан д'Омон с той же непреклонностью, — что вы, господин прокурор, забыли о присутствующих здесь судьях. Насколько мне известно, вы здесь не один.

— Прошу мне простить избыток усердия, досточтимый господин прево, но я вижу, что свидетельнице больше нечего нам сообщить.

— Вы могли бы спросить ее, кому достанется мое богатство после моей смерти, — снова подала голос Лоренца.

— Прямому наследнику маркиза де Сарранса, его сыну.

— Как мне сообщили, он от него отказался.

— Кто вам это сообщил?

— Посол Флоренции, вместе с которым я собиралась покинуть Париж... оставив здесь все, что мне принадлежало. Итак, я повторяю: если господин де Сарранс отказался от весьма значительного богатства, которое мне принадлежало, кому оно должно достаться... как не моей дражайшей тетушке? На это она и рассчитывает!

Возмущенные возгласы Гонории перекрыл стук жезла, которым прево стучал по столу.

— Замолчите! Вы напрасно так возмущаетесь, мадам! Имущество осужденной на смерть, — если таковое выносится, — отходит во владение короны!

— Меня известили и об этом, но я готова поклясться, что синьора делает все, чтобы получить свою долю! Настояв на своем путешествии во Францию, синьора сопровождала не меня, а богатство Даванцатти, второе по величине во Флоренции после богатства Медичи...

— Заставьте ее замолчать, — вопила Гонория, вне себя от ярости. — А еще лучше заставьте признаться в содеянном и отправьте на плаху! Пытайте ее, пытайте! И она скажет вам правду!

Внезапный приступ тошноты заставил Лоренцу побледнеть. Эта женщина приходилась ей родней, одна и та же кровь текла у них в жилах, она была родной сестрой ее отца, но ненавидела ее до такой степени, что желала ей пыток и плахи? Надеялась насладиться страданиями и слезами Лоренцы?

Тут снова раздался голос прево:

— Еще раз напоминаю, что главный судья здесь — я! И мне принадлежит право выносить решения. Прошу вас покинуть зал, мадам!

— Но вы ведь вынесете ей смертный приговор, которого она заслуживает?

— Не заставляйте меня повторять, кто здесь судит и выносит приговоры! Не вы, это уж точно. Но ваше свидетельство будет принято во внимание.

Прево не произнес во всеуслышание: «к большому сожалению», но его сожаление читалось во взгляде, которым он проводил свидетельницу, направившуюся к выходу. В зале снова поднялся шум, и прево опять потребовал тишины.

Антуан успел войти в зал перед самым закрытием дверей и стоял в глубине его, не произнося ни слова. Ему достаточно было того, что он видел. Взгляд его был прикован к тоненькой фигурке в зеленом платье, которая стояла, выпрямив спину, перед столом с судьями. Лоренца и сегодня, так же как накануне, — но Антуан об этом не знал, так как не был на предыдущем заседании суда, — с презрением отстранила от себя скамейку, считая ее чем-то вроде позорного столба, ту самую скамейку, на которой обычно сидели, сгорбившись, воры и убийцы из простонародья.

Придя сюда, Антуан надеялся избавиться от чар, пленником которых стал в Фонтенбло, но не тут-то было. Бледная, хрупкая — говорили, что Лоренца была тяжело больна, — она показалась ему еще прекраснее в простом скромном платье. Ее единственным украшением была золотая коса, перекинутая через плечо и спускавшаяся ниже талии. Лоренца в глазах Антуана стала не только красивее, но еще желаннее. Он не мог простить ей страшной смерти своего отца, но мог понять охвативший ее безрассудный ужас. Когда старик увидел ее в постели, укрытой лишь пеленой золотых волос, он, конечно же, воспылал страстью. И если она оказала ему хоть малейшее сопротивление, стал грубо принуждать ее и мог дойти даже до насилия. Если верить словам ее тетушки, он бил ее хлыстом.

Внезапно Антуан признался себе в одной очень странной вещи: когда Гонория рассказывала ему в присутствии королевы о том, что видела в ужасную брачную ночь, речи о хлысте не было. И рассказ был совсем другим. Гонория тогда сказала, что потеряла сознание. Когда? До убийства или после? Так что же было на самом деле? Когда Гонории предложили уйти, он хотел было последовать за ней, но не смог выбраться, толпа притиснула его в угол, потому что люди стремились пробраться вперед и напирали на стражников... Но Антуану хотелось и другого: ему хотелось знать, что будет дальше, будут ли еще свидетели и неужели Лоренцу действительно подвергнут пыткам, чтобы вырвать у нее признание?

Пыток для преступницы желало большинство присутствующих, хотя никто не имел права видеть, как будут пытать бедную девушку. Но, как сказала одна толстуха, сладострастно закатив глаза, что, по крайней мере, можно будет слушать крики и по ним судить, сильно ли пытают преступницу.

— Если пытают водой, то вообще ничего не услышишь, — недовольно пробурчал ее сосед. — Преступник захлебывается потихоньку и ничего кроме «глю-глю» издать не может.

«Интересная» беседа была внезапно прервана. Прево поднялся со своего места и объявил, что суд удаляется на совещание, а обвиняемая должна возвратиться в свою камеру. Кто-то отважился и крикнул:

— А что, пыток не будет?

Губы д'Омона неприязненно скривились, и прокурор счел нужным ответить публике:

— Суд в них не нуждается.

— А ее казнят?

— Вы узнаете, каков будет приговор.

— Узнаем, конечно, но ведь король может ее помиловать. Говорят, она ему понравилась.

— Король в отъезде. И довольно болтовни. Все немедленно вон отсюда, или вас вытолкает стража!

Зал пустел медленно, люди расходились недовольными. Спектакль показался им слишком коротким, но делать было нечего, приходилось повиноваться суду и страже. Утешались лишь тем, что вскоре последует продолжение и флорентийская колдунья — такое прозвище дали парижане Лоренце — получит по заслугам. В душе Антуана боролись противоречивые чувства — он понял, что безумно жаждет обладать Лоренцой, но не мог простить ей исчезновения и даже возможной гибели своего самого близкого друга, который был к тому же еще и самым отважным кавалеристом у них в полку.

После суда Антуан отправился пообедать в трактир, поскольку полковник освободил его от службы до окончания судебного дела, желая избавить от любопытства, хотя и доброжелательного, его однополчан.

Начался ноябрь, пронизывающий холод пробирал до костей. Снега, однако, не было, но никто о нем не горевал. По счастью, не было и гололеда, главного виновника сломанных рук и ног, потому как парижане наконец-то перестали выливать помои в окна. Сена покрылась тонким слоем льда. В общем, в это время года самым лучшим и уютным местом было местечко у камелька в своем родном доме.

Именно так и проводил время Грациан. Стоя на коленях перед камином, он жарил каштаны. Мадам Пелу, кухарка, принесла ему несколько горстей, увидев, что он вернулся домой с посиневшим от холода носом. К каштанам она добавила еще и кувшин вина с корицей, которое оставалось только подогреть. Вручив свой подарок, добрая душа сказала Грациану:

— Поделишься с господином Антуаном, когда он вернется. Пусть немного порадуется. Мне кажется, он сильно осунулся с тех пор, как вернулся.

Осунулся! Слишком мягко сказано! Страшная смерть отца, возможная казнь женщины, которую он то ли любил, то ли ненавидел, исчезновение ближайшего друга Тома де Курси — вот что занимало мысли нового маркиза де Сарранса. И от них можно было с ума сойти, а не то что осунуться. Больше всего Антуан страдал из-за Тома. У него, спокойного и уравновешенного, взиравшего на все вокруг с высоты своего немалого роста, находились ответы на все вопросы и решения всех задач. В нем было столько жизненной силы! И что же с ним сталось?..

Грациан, пододвигая кресло своему только что пришедшему домой господину поближе к огню и насыпая ему в миску горячих каштанов, искоса наблюдал за ним.

— Похоже, я напал на след, — с заговорщицким видом сообщил он.

Антуан дул на обожженные пальцы и, не поняв, в чем дело, спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Улицу Пули, а что же еще? Мне удалось поладить с горничной Мопэнши. Так вот мужчина, который там бывал, — уроженец Флоренции, и зовут его Бруно Бертини, он сердечный друг мадемуазель и живет на ее харчах бесплатно. Похоже, она от него без ума. Днем он из дома почти что не выходит, разве что к своему земляку, сеньору Кончини, который живет в доме неподалеку от Лувра. Зато вечером непременно отправляется в один из притонов на острове Ситэ. А то идет прямиком к оружейнику, на улицу Руа-де Сисиль. Я однажды последовал за ним и увидел, что Бертини отправился вместе с хозяином в заднюю комнату. Я подошел к ней поближе и сделал вид, что заинтересовался ножами, выложенными на столе. Бертини пришел за кинжалом, который отдавал в починку. Некоторое время они спорили, потому что оружейник из-за сломанного острия заменил у кинжала клинок, а Бертини считал, что нужно было просто сточить конец на точиле и заострить его. Бертини злился из-за немалого расхода, а хозяин огорчался и доказывал, что не мог схалтурить с таким великолепным кинжалом. Он даже развернул сверток, желая показать, до чего он хорош. И, правда, кинжал — просто загляденье! А рукоять украшена цветком, выложенным из красных камешков.

— Рубинов или карбункулов?

— Я в драгоценных камнях не силен. Они были ярко-алые, как свежая кровь. Потом оружейник снова заговорил, но уже тихо, так что я расслышал только самый конец. Он сказал, что клинок было необходимо поменять, потому что после удара, который он выдержал, от следующего он бы непременно сломался.

— И чем закончился их разговор?

— Бертини в конце концов заплатил оружейнику и вернулся домой. Если честно, я не понимаю, чего он так долго препирался с этим оружейником. Если он из компании Кончини, то средства у пего есть.

Антуан промолчал. Грациану очень хотелось знать, как отнесется к его рассказу хозяин, он долго ждал, но все без толку, а потом, обиженный, принялся за каштаны. Про себя он подумал, что его отважная слежка на холоде и добытые им сведения заслуживают хотя бы похвалы. Господин Тома не стал бы его томить и непременно сказал бы, какой он молодец! При мысли, что он, Грациан, никогда больше не увидит своего доброго и славного хозяина, паренек чуть не расплакался. Золотой хозяин, одно слово! Служить до конца своих дней господину Антуану Грациан не хотел. Спору нет, он и к месье Антуану привязался, но не так, чтобы очень, так что большого смысла оставаться при нем он не видел. Если господину Тома не суждено вернуться, Грациан отправится обратно в Курси. Там он родился, и даже если господин де Курси-старший, батюшка молодого барона, не отличался мягким нравом, особенно во время приступов подагры — он уж, право слово, был куда добродушнее Саррансов, и отца, и сына. Поведения и поступков этих людей Грациан не понимал...

А между тем Антуан мрачнел на глазах.

Дело было в том, что вновь выплывший на поверхность кинжал с красной лилией, обнаружившийся у итальянца из подозрительного окружения Кончини, был в его глазах несомненным подтверждением вины Лоренцы. И если верить даме Гонории, — а не верить ей не было никаких оснований, — не кто иной, как Лоренца привезла его из Флоренции после гибели своего жениха. Необычный, прямо скажем, сувенир для девушки из благородного семейства! К тому же, по словам той же Гонории, Гектор упрекал свою молодую жену в попытке убить его накануне свадьбы так же, как и молодого Строцци. А каков этот Бертини! После своего черного дела у него хватило хладнокровия вернуться в зал свадебного пиршества и улечься там среди пьяниц, а потом выйти из особняка на глазах прево, шатаясь и неся какую-то околесицу, чтобы не возбудить подозрений. Вывод можно было сделать только один: Бертини, без малейших сомнений, был человеком, преданным своей землячке... А почему бы и не ее любовником? Бесспорно, именно он помог бежать Лоренце после того, как она была наказана — заслуженно, в конце концов! — рукой своего справедливо разгневанного супруга. И даже если рассказ мадам Гонории звучал по-разному в зале суда и в покоях королевы, суть его была одна и ей можно было поверить!

— Каков он собой, этот Бертини? — с внезапной резкостью спросил Антуан.

Углубившийся в свои размышления Грациан едва не подпрыгнул от неожиданности и, чуть было не рассыпав каштаны из жаровни, поспешил поставить ее на край камина.

— Да как сказать? Тамошний человек. Я имею в виду, что волос у него много, глаза черные, как вороново крыло, усы торчат и маленькая бородка.

— Почти все, кого привезла с собой королева, черные, кудрявые с усами и бородкой. А ты не можешь еще что-нибудь о нем сказать?

— Что, например?

— Не знаю, — разозлился Антуан. — Высокий он? Маленький? Худой? Толстый? Красивый? Уродливый? Сколько ему лет, например?

— Ах, вот вы о чем? Ну, я сказал бы, мужчина он хоть куда — довольно высок, хорошо скроен, руки, ноги ладные, вид представительный. Я же говорил вам, что живет он на даровых харчах у Мопэнши, которая известна своей скупостью. Видно, он пришелся ей по вкусу...

—Да, я что-то такое слышал от своих приятелей...

— Ну, так почему бы вам не нанести ей визит? Я уверен, она не будет против провести часок за беседой с таким красавцем, как вы, месье Антуан. Если кто и знает что-то о флорентийце, то только она. А уж сколько всего можно узнать на подушке, если с нужного конца за дело взяться!

— Черт побери, ты прав! Я подумаю...

Глава 10

Небо нахмурилось...

Лоренца узнала, что должна умереть.

Приговор был объявлен ей накануне вечером самим прево, который взял на себя труд лично преодолеть крутую каменную лестницу тюрьмы, чтобы избавить ее от появления в Зале суда. Его сопровождали четыре лучника, но он оставил их за дверью и вошел один в камеру к девушке. По лицу прево было видно, что миссия, выпавшая на его долю, его совсем не радует.

— Я бы очень не хотел быть вестником дурных новостей, — произнес он сдержанно, — но я принес дурную новость и, поверьте, сообщаю ее с тяжелым сердцем...

Лоренца поднялась и шагнула ему навстречу, но почувствовала, что ноги у нее подкосились и она вот-вот упадет.

— Меня... казнят? — прошептала она.

— Как ни прискорбно, да. Несмотря на все мои старания, потому что я не верю в вашу виновность. Мне даже удалось вчера вечером получить аудиенцию у королевы, и я просил ее помиловать вас. Ей дано такое право в отсутствие короля, но Ее Величество не пожелало меня выслушать, сказав только одно: чем знатнее персона, тем более тяжко преступление, совершенное ею. И раз вы доводитесь ей крестницей, она желает всем подать пример...

— Какая возвышенная душа! И когда же состоится казнь?

— Завтра утром вас отвезут на Гревскую площадь, где вы будете обезглавлены рукой палача.

Произнося эти слова, прево сделал несколько шагов и встал так, что загородил спиной окошко в двери, за которым остались стоять лучники.

— По правилам вы должны выслушать приговор, стоя на коленях, но здесь я вправе распоряжаться и поступаю так, так считаю нужным. Поэтому сядьте.

— Благодарю вас. Значит, я приму смерть от топора?

— Нет. От меча. Во Франции только благородное оружие может коснуться головы человека из аристократического рода. Палач необыкновенно искусен, вы не будете страдать... Только... от страха.

Что ж, обещание звучало успокаивающе, и все-таки по спине Лоренцы пробежала дрожь.

— Я слышала, что перед казнью нужно перенести...

Она не договорила, но Жан д'Омон понял ее и продолжил:

— Допрос с пристрастием? Вы будете от него избавлены, равно как и от публичного покаяния в одной рубашке на площади перед собором Парижской Богоматери. Я добился для вас хотя бы этой милости, убедив королеву, что народ может разжалобиться, глядя, как вы молоды и красивы. А король может и разгневаться, когда вернется. Как ни любил он маркиза де Сарранса, он может выразить недовольство подобным решением.

— А известно, когда он вернется?

— К сожалению, нет. Именно из-за этого такая спешка. Верьте мне, я всерьез и глубоко огорчен.

— Я вам очень благодарна... Вы только что сказали, что не верите в мою вину. Почему?

— Просто потому, что, глядя на вас, вижу: у вас не достало бы на такое сил. Бросить в маркиза тяжелый предмет — да, могли бы, но перерезать горло? Нет.

— Сын... моей жертвы... разделяет вашу убежденность?

— Не знаю. Он ни разу не зашел ко мне... Впрочем, как и Тома де Курси, сын моего хорошего знакомого. Тело убитого мы, можно сказать, обнаружили вместе с Тома... Но с тех пор он исчез. С его отъезда прошло уже столько времени, что я стал сомневаться: жив ли он? Тома отстаивал бы вас с яростной убежденностью...

— Ну что ж, мне не повезло. И остается только молиться Господу Богу и Божьей Матери, чтобы Они сжалились надо мной...

Чувствуя, что сейчас расплачется, Лоренца закрыла лицо руками. Прево, понимая, что сейчас ей лучше всего остаться одной, хотел как-то ее утешить и приободрить, и протянул было руку, чтобы погладить по плечу, но не решился и ушел, не сказав больше ни слова. За его спиной заскрипели засовы, эхо от тяжелых шагов стражников стихло на лестнице. Лоренца опустилась на скамью и горько заплакала.

Плакала она долго. Она плакала не о том, что жизнь ее оказалась так коротка, она оплакивала свои мечты, которые не сбылись, и то, что ее красота оказалась не даром Божьим, а проклятьем. На своем пути со стороны мужчин она встречала только желание, но не увидела той сердечной любви, которую умеют пробудить к себе девушки, может быть, не столь щедро одаренные красотой, но зато располагающие к себе милым нравом. А Витторио? Разве он не любил ее? Но теперь Лоренца сомневалась и в этом. Кто знает? После радостей близости, сохранил бы он по отношению к ней верность и любовь? В Гекторе де Саррансе она пробудила лишь отвратительную похоть. Если бы он хоть немного любил ее, разве стал бы так жестоко избивать? Он бы убил ее, если бы ей не удалось убежать... Антуан? Тот единственный взгляд, которым они обменялись, видимо, разжег в них костер взаимной страсти. Да, этот взгляд озарил их, как молния, но разгореться пожару не было суждено, он так и остался ослепительной вспышкой фейерверка, потухшей под потоками дождя... Но не в ее сердце! Один только Бог знает, как пришелся ей по душе этот мужественный красавец! При одном воспоминании о нем ее сердце начинало колотиться, как птица в клетке. Она и самом деле будет любить его до самой смерти, пронеся свою любовь как тяжкий крест, потому что тот, кого она полюбила, в ужасе от нее отшатнулся. Он ничего не предпринял, чтобы избавить ее от навалившегося на нее кошмара, и, кто знает, может даже присоединит свой голос к враждебным крикам толпы на площади, призывающим на ее голову проклятие небес? А как отнеслась к ней родня, единственная, какая осталась у нее? Тетя, ни секунды не колеблясь, стала ее обвинительницей, пойдя на чудовищную ложь! А крестная мать так же, без малейшего колебания, согласилась на ее смертную казнь! Ее лишили даже тех, кто проявил к ней дружбу и симпатию. Исчез славный Тома, который спас ее. Изгнан, будто нищий попрошайка, посол Джованетти, который, как выяснилось, был очень к ней привязан. Дамы д'Антраг, затаившиеся в своем особняке, молча ожидали развития событий. Даже король, именем которого ее обрекут на казнь, уехал в дальние края. Она оставляет позади себя пустыню, в которой горстка людей с озлоблением своры собак будет делить и расхищать ее богатство.

Отвращение и гнев высушили слезы Лоренцы. Она встала и остатками воды смыла следы слез. Тюремщик загремел засовами и вошел, неся ей еду. Взглянув на нее, он воскликнул:

— Господи, Боже мой! До чего вы себя довели! Вы погубите свою красоту, если будете столько плакать. Пожалейте себя!

— Вы полагаете, что моя красота чего-то стоит? Завтра в этот час мою голову отделят от тела, а потом и то и другое бросят в яму!

— Я знаю... и это ужасно, но если бы я обладал хоть малой долей подобной красоты, я бы постарался сохранить ее до последней минуты. Имейте в виду, что простые люди очень чувствительны к тому, как обреченный идет на казнь. Его могут осыпать оскорблениями и руганью, если он дрожит и не скрывает своего страха, а могут упасть на коле-

ни и молиться за него, если он держится мужественно. Держитесь! И съешьте, пожалуйста, обед, который я вам принес, — добавил он, приподнимая салфетку, которой не часто пользуются в тюрьме. — Сегодня у вас наваристый суп, рагу из гуся, яблоко и стаканчик вина. А завтра после причастия вам дадут стакан горячего молока.

Лоренца подняла на тюремщика изумленные глаза.

— С чего вдруг вы мне принесли все это? Вам так велели?

— Да. Так распорядился господин прево. Но я и сам чем-нибудь вас побаловал бы!

Господин прево! Главный судья, который верит в ее невиновность! Вот он ее единственный друг, не считая тюремщика, который пожалеет о ней, когда ей отрубят голову! Хорошо, что он есть. В ее положении друг — большое утешение. И Лоренца пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы вести себя достойно и не разочаровать господина прево.

— Поблагодарите его от меня. И вам тоже большое спасибо!

— Да не за что! Ешьте, пока горячее.

Ни за что на свете Лоренца не огорчила бы этого доброго человека, и постаралась съесть все, что он ей принес. Тюремщик с довольным видом наблюдал за ее обедом, и его радость была для нее утешением.

— Ну, что? — спросил он, когда она закончила. — Получше стало?

— Конечно. Гораздо лучше.

— А теперь постарайтесь поспать. Священник придет завтра в восемь часов утра.

Поспать? Она бы очень хотела заснуть... Лоренца боялась долгих ночных часов, проведенных наедине с собой, когда лежишь и слушаешь, как бьется твое сердце, которое палач вот-вот заставит замолчать. Не желая поддаваться тоске и отчаянию, Лоренца стала вспоминать чудесный сад своего любимого монастыря Мурате, в котором цвели олеандры, мирт, жасмин и розы. Они наполняли воздух благоуханием, а из окна кельи можно было наблюдать за извилистыми поворотами реки Арно... Сад во Фьезоле тоже был очень хорош. Окруженный невысокой стеной из светлого камня, он тянулся почти до города, радуя глаз серебристыми оливами. А несравненная красота садов Боболи! Они окружали дворец великого герцога и были украшены многочисленными фонтанами, рассыпающими свои алмазные струи; бассейнами, в прозрачной воде которых плавали золотые рыбки; беломраморными статуями, выступающими из темной зелени...

Воспоминания мало-помалу стали грезами, а грезы — сном: Лоренца, сама того не заметив, заснула.

Ее разбудило осторожное прикосновение к плечу. Серый утренний свет проникал в оконную щель, монах в коричневой рясе стоял возле ее постели.

— Приближается назначенный час, дочь моя, — тихо проговорил он. — Я брат Варрава и пришел, чтобы помочь вам. Я хочу приготовить вас к встрече с нашим Спасителем.

Монах был стар, и его светлые глаза смотрели на Лоренцу с сочувствием. Лоренца поспешно поднялась и постаралась прибрать волосы, которые растрепались во время сна.

— Я в вашем распоряжении, отец мой. Мне, право, неловко, что я так заспалась, вместо того чтобы как следует приготовиться к исповеди.

— Добрый сон — дар Божий. Говорят, крепкий сон свидетельствует о чистой совести. Так ли это, дочь моя?

Лоренца опустилась на колени на холодные плитки пола, а монах, осенив себя размашистым крестом, присел на краешек скамьи. Девушка молитвенно сложила руки и склонила голову.

— Простите, отец мой, совершенные мной грехи. Но перед вами, воплощением Господа, перед которым мне нужно ответить за прожитую жизнь, я клянусь вечным спасение души, что никогда никого не убивала. Я не убивала господина де Сарранса, который нещадно избивал меня своим хлыстом. Я швырнула в него бронзовую фигурку, которая попалась мне под руку, и он потерял сознание. Поэтому я смогла убежать. Но не я перерезала ему горло!

— Вы сами не делали этого, конечно, но есть мужчины, которых можно было подкупить, и они выполнили это скверное дело. Вы ведь богаты.

— Была богата, но теперь я нищая. Нет, я никого не подкупала.

— Продолжайте ваш рассказ.

И Лоренца продолжила свою исповедь. Она вспоминала обо всех прегрешениях, которые совершила за свои семнадцать лет, даже когда была ребенком. Она старалась ничего не забыть и не утаить и признавалась даже в грешных мыслях. Рассказала она и о ненависти к своей тете, донне Гонории, и еще к королеве, которые сделали все, чтобы погубить ее.

— Простите их и раскайтесь, дочь моя.

— Трудно это сделать, когда тебе причинили столько зла.

— Я знаю, но тем дороже будет ваше прощение для Господа, а вашей душе оно принесет мир и покой.

— Неужели вы в это верите?

— Конечно, верю! С помощью Господа нашего Иисуса Христа и его кроткой Матери все возможно. Помолимся с вами вместе.

Монах произнес первые слова молитвы, которую Лоренца тоже знала наизусть, но это была очень длинная молитва, и, когда к ним вошел тюремщик, они все еще обращали свои слова к Господу. Глядя в глаза, полные тоски, какие подняла на брата Варраву Лоренца, он дал ей отпущение грехов in articulo mortis, потом гостию, которую принес в дарохранительнице под плащом, потом благословил ее.

— Идите с миром, дочь моя. Я буду с вами рядом до вашей последней минуты.

Внезапно Лоренцу охватила дрожь, но она все-таки привела в порядок свое платье, расчесала густые волосы и заплела их в косу, потом накинула плащ и, почувствовав, что немного успокоилась, подошла к страже, которая ждала ее возле лестницы. Они спустились в галерею и увидела там тележку, запряженную лошадью. Ей связали руки и помогли сесть. Потом дождались брата Варраву, и тележка загрохотала по булыжным камням мостовой.

Дорога от Шатле до Гревской площади была недолгой, но за это время, несмотря на хмурое небо и сгустившиеся тучи, на площади уже собралось немало народа, и любопытные продолжали стекаться со всех сторон. Лоренцу судили обычным городским судом, как любую горожанку, но собравшиеся знали, кто она такая, и ее сопровождал шумок, выражающий удовлетворение. Это усугубляло ее подавленность. Лоренца не сводила глаз с неба, хотя и оно готово было расплакаться дождем, и ни одной птички не сновало под низкими тучами. Она утешала себя тем, что очень скоро мучениям ее наступит конец и она наконец-то станет свободной, чего она так желала, уезжая во Францию вместе с Филиппо Джованетти. Однако как трудно было поверить, что яростными криками и пожеланиями смерти встречает ее тот же самый народ, который вначале был так приветлив и благожелателен по отношению к ней. Может быть, здесь, на площади, вместе со всеми кричит и та самая торговка, что кинула ей румяное яблоко, которое она с таким удовольствием съела?

Тележка со смертницей медленно катилась сквозь толпу вслед за лучниками, которые освобождали ей дорогу. Однако по мере продвижения тележки что-то менялось. Когда она повернула на улицу Бушри, в церкви Святого Иакова загудел погребальный звон. Унылые звуки словно бы призывали всех успокоиться, и толпа действительно мало-помалу смолкла. Послышался голос:

— Она ведь совсем молоденькая, красивая и вдобавок богатая! Вот за что ее убивают!

— Окажи уважение смерти, — окоротил его другой.

Воцарилась тишина, в которой особенно громко слышались скрип колес и набат колокола, будто билось в горе огромное сердце. Тележка еще не въехала на Гревскую площадь, а Лоренца уже увидела эшафот, воздвигнутый между площадью и городской ратушей. Обтянутый черной тканью куб возвышался над морем чепчиков и шапок. Человек в красной одежде и красной маске стоял на нем, оперевшись двумя руками о меч с широким клинком. Неподалеку от эшафота на выстроенной возле ратуши трибуне сидел прево с судьями и эшевенами[11]. По-прежнему мерно бил колокол. Он замолкнет, как только ее голова скатится в корзину.

Лошадь остановила тележку возле ступеней. Монах помог осужденной сойти, но, несмотря на связанные руки, Лоренца сама, без его помощи стала подниматься по крутой лестнице. А монах с небольшим распятием в руках следовал за ней. В глазах у него блестели слезы, и он, не переставая, молился.

Взойдя на эшафот, прямая, с гордо поднятой головой, Лоренца твердым шагом подошла к палачу, он преклонил перед ней колено, чтобы получить от нее прощение.

— Мне не за что вас прощать, — сказала Лоренца. — Но я хотела бы попросить вас развязать мне руки, чтобы я могла соединить их в молитве.

Палач, в прорези маски которого видны были только глаза, в знак согласия опустил веки, потом взял с пояса нож и перерезал веревку. Лоренца задала еще один вопрос:

— Вы отрежете мне косу?

— Нет. Достаточно, если шея будет обнажена. И поэтому я всего лишь оторву воротник вашего платья...

В этот миг на улице Бушри поднялся невообразимый шум, который заглушил даже мерное биение колокола: всадник, крича во всю силу легких «Дорогу! Дорогу!», пробивался через толпу, которая инстинктивно расступалась перед ним. Чуть ли не галопом доскакал он до эшафота, прыжком соскочил с лошади, взлетел по лестнице и крикнул на всю площадь:

— Не прикасайтесь к этой даме, палач! Я — Тома, барон де Курси, беру ее в жены и клянусь именем Иисуса Христа, что она невиновна!

Лоренца, теряя сознание, оперлась на отца Варраву, чтобы не упасть. Толпа вмиг разразилась ликующими криками.

Барон воскресил полузабытый древний закон, позволяющий избавить мужчину или женщину от казни в том случае, если найдется невеста или жених, согласные соединиться с обреченным узами брака. Но при этом тот, кто брал за себя обреченного, лишался всего своего имущества. На это можно было пойти только от большой любви. Закон этот был мало-помалу забыт, так как им очень редко пользовались, но его никогда не отменяли, так что обратиться к нему было вполне возможно...

Конечно, и на эшафоте, и среди судей наступила минута растерянности, но вот уже Жан д'Омон направился к лестнице в сопровождении стражников с алебардами, которые должны были прокладывать ему дорогу и наводить порядок в толпе. А толпа, охваченная восторгом и ликованием, уже готова была ринуться к эшафоту и разнести его в щепки.

— Мы немедленно отправляемся в городскую ратушу, — во всеуслышание объявил прево, — и в мире и тишине обсудим случившееся. Я еще не знаю, господин барон, позволит ли закон осуществить заявленное вами желание, но вы являетесь важным свидетелем. В силу вашего отсутствия мы не могли воспользоваться вашими показаниями. И вполне возможно, смертный приговор будет отменен, если вы сумеете привести доказательства невиновности приговоренной. И мне кажется, вы должны еще позаботиться о донне Лоренце, которая или вот-вот лишится сознания, или уже без чувств.

Прево сказал совершенную правду, старичок монах, непривычный к тому, чтобы держать в своих объятиях дам, упавших в обморок, находился в крайнем смущении и не знал, что делать со своей подопечной. Тома, глядя на него, невольно рассмеялся, подхватил Лоренцу на руки и скорее слетел, чем спустился с эшафота, и тут же исчез в портале ратуши, в то время как палач неторопливо вкладывал широкий меч в ножны.

Тучи на небе сгустились, вот-вот должен был пойти дождь, но толпа застыла, не собираясь расходиться, — по всей очевидности, люди хотели дождаться окончания захватывающей истории и ничуть не жалели о том, что казнь так и не состоялась. К казням они привыкли, а тут было что-то новенькое!

Конечно, были среди толпы и огорченные, они пришли посмотреть на кровь, которая не пролилась. То там, то здесь вспыхивали стычки, но они служили разрядкой натянутых до предела нервов и разогревали мускулы, что тоже было не лишним в холодный осенний день.

Затерянного среди волнующейся толпы Антуана де Сарранса будто ударило молнией. Если бы он не прислонился к фонтану, что совсем недавно был построен по приказанию Генриха на месте старинной виселицы, он бы, без сомнения, упал, точно так же, как та, на чью смерть он пришел смотреть. С ее смертью он надеялся избавиться от чар, жертвой которых он стал и которые по-прежнему держали его в плену.

Надвинув на глаза шляпу, завернувшись в темный плащ, он, так и не сомкнувший глаз всю ночь, с рассветом занял пост возле галереи Шатле, охваченный лихорадочным возбуждением и тоской.

С тех пор как он увидел Лоренцу тем проклятым вечером в Фонтенбло, она завладела его душой и сердцем. Он всегда был победителем и редко встречал на своем пути неприступных дам, но почувствовал себя покорным ребенком, встретив взгляд темных бархатных глаз. И готов был броситься с радостной покорностью навстречу судьбе, чтобы получить этот дар небес, но путь ему преградил соперник, и этим соперником стал его отец!

Каким уродливым и смехотворным оказалось его положение! Юная девушка, созданная для сердечной любви и сладостных утех, должна была стать его мачехой. Что могло быть нелепее? По счастью, король отправил его в Англию, но ее прекрасный образ последовал за ним, он не оставлял его в сновидениях, возникал и на дне стакана, когда он пытался обрести недолгое забвение, напившись допьяна... Стремясь забыть ее, он попытался найти даму сердца при английском дворе, но не было ни одной, похожей на Лоренцу... В церквах у подножия алтарей он молил Спасителя избавить его от нестерпимой пытки. И тут пришло письмо, призывающее его на родину: юная и прекрасная супруга старого воина убила его, перерезав ему горло, словно свинье на бойне. И он тут же пустился в путь, находясь во власти новых мучений и чувств, постыдных для человека чести. Втайне Антуан испытывал радость оттого, что Лоренца избежала ласк старика и что сам он избавился от неизбежного лицезрения спальни, куда удалялась так мало подходящая друг другу пара. Он радовался тому, что сам он был спасен от жажды убийства...

По пути в Париж Антуан почти уверил себя в невиновности Лоренцы, но его отвлеченные умозаключения разлетелись в прах перед ужасающим свидетельством очевидицы, близкой родственницы Лоренцы, и уверенности в ее вине королевы, которая тоже доводилась ей родственницей. Надежда вновь вспыхнула благодаря сведениям, добытым Грациана. Но когда в руках этого Бруно Бертини Грациан увидел кинжал с красной лилией, Антуан окончательно и бесповоротно поверил в то, что прекрасные руки Лоренцы обагрила кровь Гектора де Сарранса. Она ударила его отца бронзовой фигуркой в висок, а негодяй, притворившийся пьяницей, тут же и довершил дело. То, что убийство было совершено не ее руками, не избавляло ее от вины. Флорентиец действовал по ее наущению. И, вполне возможно, был ее любовником.

Антуан, хотя и обнаружил несоответствия в рассказе донны Гонории, почувствовал странное удовлетворение, когда Лоренце был вынесен смертный приговор: все разрешилось, скоро всему конец. Колдунья исчезнет, и он, освободившись от чар, вновь станет прежним Антуаном и со временем обо всем позабудет. Но он не мог не увидеть последних минут ее жизни...

Молодой человек подобрался почти к самому эшафоту, чтобы ничего не мешало ему жадно любоваться стройной прямой фигуркой. Он не сводил с нее глаз, шепча про себя слова любви, которые никогда не произнесет вслух, желая ее ободрить и внушить мужество. Он даже решил, что после казни подойдет к палачу и попросит продать ему золотистую косу, которая так красиво лежала вдоль ее шеи, и эта коса станет его самым дорогим сокровищем, которое он унесет с собой в могилу...

А может, после ее кончины он окончательно сойдет с ума? Успел же он позабыть, что пришел сюда ради того, чтобы избавиться от своего наваждения... Кто знает? Он жаждал, чтобы ее тень стала его неразлучной спутницей и сопровождала его до того самого дня, когда они чудесным образом встретятся в мире ином... Антуан со странным умиротворением наблюдал, как Лоренца поднимается на эшафот, как произносит слова прощения палачу... И вдруг, как в тот вечер в Фонтенбло, реальность уступила место сну. Неведомо откуда появился бешеный всадник, криками проложил себе путь в толпе, встал рядом с Лоренцой и объявил о своем праве взять ее в супруги, а потом унес в своих объятиях... И этим всадником был не кто иной, как его друг Тома!

Неизвестно, сколько еще времени простоял бы потрясенный Антуан, глядя на пустой эшафот, если бы не услышал обращенный к себе женский голос:

— Вам дурно, месье?

Он вздрогнул, поднял голову и, увидев немолодую женщину с кротким лицом в монашеском куколе, привычно обнажил перед монахиней голову.

— Простите, что вы сказали?

— Я спросила, не стало ли вам дурно? Вы бледны, как полотно.

— Ах, это? Нет, ничего... Я недавно был болен.

— Согласитесь, это место мало подходит для выздоравливающего. Хотя, может быть, эта несчастная молодая женщина приходится вам родственницей?

Почему незнакомка задала ему этот вопрос? Антуан нахмурил брови.

— Нет... Нет, я просто проходил мимо... А вы как тут оказались? — осведомился он с внезапной резкостью.

— Я пришла сюда молиться. И Господь сотворил чудо. Благословенно будет Его имя во веки веков! Он избавил невинную жертву от жестокой и несправедливой участи!

— Откуда вы знаете?.. Я имею в виду, знаете, что она невиновна?

— Знаю прекрасно, достаточно на нее посмотреть. Теперь будем надеяться, что Господь Бог пошлет ей счастье, которое она с таким трудом заслужила. Я буду за нее молиться. И за вас тоже, — добавила она, склонив к плечу голову и глядя на него с состраданием. — Пусть Господь пошлет вам возможность разобраться с самим собой. Вы в этом очень нуждаетесь.

Она кивнула ему и неторопливо направилась в сторону Сены, но, похоже, ее хорошо знали в этом квартале, потому что люди подходили к ней улыбаясь и почтительно ее приветствовали. Монахиня все более отдалялась, а Антуан обратился с вопросом к женщине, что стояла, скрестив на груди руки, и смотрела ей вслед с радостной улыбкой.

— Простите за беспокойство, вы знаете... эту даму?

Женщина испепелила его взглядом.

— Она не дама, она святая! Она приходит сюда, когда здесь страждет невинная душа. Ее зовут сестра Доктрове.

— Она монахиня?

— Была монахиней, но безбожники-гугеноты сожгли ее монастырь, который стоял на Луаре. С тех пор она живет в приходе собора Парижской Богоматери у своего брата-каноника... Но чаще всего ее можно встретить на улице. Всегда ласковая, всегда с улыбкой... И такое иногда говорит!

— Что же она такое говорит?

— Советы дает очень важные. Но спрашивать ее без толку, никогда не ответит. Говорит, если только... ей повелено свыше. А вам она что-то сказала?

— Да, в общем-то... Но мало. Сказала, что та, которую собирались казнить, была ни в чем не повинна.

— Ну, так можете быть уверены, что так оно и есть. И вы считаете, что вам мало сказали? Имейте в виду, что сестра Доктрове никогда не ошибается!

— В таком случае ее должны постоянно приглашать в Лувр. Говорят, что королева крайне...

— Сестра Доктрове никогда туда не ходит.

— Почему?

— Потому что во дворце видят и слышат то, что хотят увидеть и услышать. Такое действие оказывает на людей власть. А сестре дано видеть истину. Доброго вам дня, мсье!

И женщина, как и сестра Доктрове, тоже пошла себе не спеша, но только в другую сторону. Антуан посмотрел ей вслед и двинулся к ратуше.


***


Нельзя было сказать, что в ратуше царили тишина и спокойствие. В то время как Тома понес Лоренцу, лишившуюся чувств от нежданного потрясения, в привратницкую, чтобы поручить ее заботам жены привратника, эшевены и судьи обступили Жана д'Омона, требуя дать им ответ, откуда взялся такой закон! Из-за древности этого закона никто о нем слыхом не слыхивал! Прево обвиняли в том, что он превысил свои полномочия, решив единолично, без совета с другими судьями, не только прервать казнь, но и отменить смертный приговор. Все говорили перебивая друг друга, и до согласия было далеко.

— Кто слышал о таком законе? Откуда он взялся? — кричал один из эшевенов. — Ах, это закон времен Гуго Капета? А почему не времен Фарамона?

— Лично я считаю, — заявил первый помощник прево, — что пылкий молодой человек отряхнул бы от пыли любой пергамент, лишь бы спасти жизнь осужденной, в которую, без всякого сомнения, влюблен. Решил одним ударом убить двух зайцев и вознамерился вступить в брак, когда труп маркиза де Сарранса еще не остыл в могиле.

— А я утверждаю, что это стыд и позор! — провозгласил третий в тот самый миг, когда в зал входил городской голова, именуемый «прево купцов», которого звали господин Жак Санген.

Считая, что казнь молодой иностранки его не касается, он на ней не присутствовал, но невообразимый шум, поднявшийся под окнами его скромного кабинета, заставил его выйти, чтобы разобраться в том, что здесь происходит. Сангену было под пятьдесят, характер у него был мирный, зато голос зычный, что служило ему немалым подспорьем при беседах с возбужденными горожанами.

— Всем молчать! — провозгласил он с порога, да так раскатисто, что все разом замолчали.

Затем он отозвал в сторону Жана д'Омона, своего хорошего знакомого, и попросил объяснить, что происходит. Получив необходимые разъяснения, объявил:

— Нравится вам это или нет, господа, но парижский прево имел полное право приостановить казнь. Во-первых, необходимо разобраться с законом, к действию которого прибег господин де Курси...

— Прево мог бы сделать это и позже, — недовольно пробурчал прокурор Женен.

— Вы хотите сказать после того, как голова девушки была бы отрублена? — поинтересовался Жан д'Омон. — У вас любопытное представление о справедливости, господин прокурор. А как быть с заявлением барона о невиновности осужденной? И его, кстати, разделяю. Мы вынесли решение, подчинившись большинству голосов, но я не изменил своего мнения.

— Неужели вас не убеждает свидетельство человека, который все видел своими глазами? Что вам еще нужно? — возмутился прокурор.

— У меня возникли сомнения относительно этой свидетельницы. У нее очень много оснований быть заинтересованной в гибели племянницы.

— Ей поверила сама королева! А поскольку речь идет о ее крестнице, то на ее мнение можно положиться. Раз уж Ее Величество отказало ей даже в помиловании...

— Что это еще за история? — прогремел Сан-ген. — Помилование может выносить король, и только король! За исключением тех случаев, когда он отправляется на войну. Но сейчас Его Величество уехал всего на несколько дней и никому не передавал своих полномочий. Стало быть, королева вовсе не должна была решать вопрос о помиловании. К тому же она и не коронована. Другое дело, что она могла потребовать отложить казнь до возвращения своего супруга.

После этих слов вновь поднялся страшный шум. Каждый высказывал свое мнение, но мощный бас Сангена перекрывал все голоса, как перекрывает гудение главного колокола слабый звук подголосков. На этот раз тишины попытался добиться Тома де Курси, он взял деревянный молоток председателя и застучал им по столу со страшной силой. Со стороны Тома это было дерзостью, но таким образом ему удалось добиться относительной тишины.

— Господа, — начал он с величайшим спокойствием, — я прибыл сюда не только для того, чтобы помешать вам совершить убийство, но и для того, чтобы ответить на ваши вопросы. О трагической ночи в особняке маркиза де Сарранса мне известно гораздо больше, чем вам!

— Именно поэтому мы недоумеваем, почему вы не появились у нас раньше? — не без язвительности заметил раздосадованный прокурор.

— Меня задержали определенные обстоятельства. Насколько вам известно, король отправил меня с поручением в чужие края, но несчастный случай вынудил меня провести какое-то время в замке, где мне оказали помощь и гостеприимство.

— С каким поручением? — осведомился один из судей.

— Я сказал уже, что поручение мне было дано Его Величеством королем, а значит, распространяться о его сути я не имею права. Добавлю также, что, вместо того чтобы препираться, я бы на вашем месте подождал, когда вернется Его Величество, и только тогда распорядился бы жизнью донны Лоренцы. Потому что если король, вернувшись, узнает, что она была казнена без его на то соизволения, то те, кто отдал ее в руки палача, узнают на собственной шкуре, что такое королевский гнев.

— Неужели Его Величество может быть не согласен с собственной супругой? Я бы очень удивился, если бы это было так!

— Ваше удивление объясняется тем, что вы никогда не бываете при дворе. Иначе бы вы знали, что четыре месяца тому назад наша добрая королева едва не получила развод!

— Родив четырех детей? — раздался чей-то недоверчивый голос.

— Разве дети могут помешать разводу? Потомство, естественно, никак бы не пострадало, зато король избавился бы от скандалов, которыми супруга ежедневно портит ему жизнь. Донну Лоренцу с ее богатым приданым привезли во Францию именно для того, чтобы ближайший друг короля встал на сторону королевы и обеспечил ей надежную поддержку.

— Но красавица не захотела выходить за него замуж и убила его! — торжествующе заключил Женен.

Тома поглядел на него с насмешливым состраданием:

— Вас, черт побери, с места не собьешь! А если я сообщу вам, что в то самое время, когда господин де Сарранс прощался с жизнью, я вытащил его молодую супругу в полуобморочном состоянии из Сены? Что вы на это скажете?

— Лично я? Я сказал бы, что она решила покончить с собой, придя в ужас от совершенного преступления!

— Рай Господень и все святые! — воскликнул Тома и набрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжать яростно отстаивать свою правоту, подкрепляя ее новыми доводами, но тут между спорящими встал Жан д'Омон.

— Господа, господа, прошу вас, прекратите спор. Настало время рассмотреть дело вдумчиво и спокойно.

— Не забывайте, что вы в ратуше, а не на ярмарочной площади, — поддержал д'Омона Санген. — Немного доброй воли и терпения! Как я понимаю, при теперешнем положении дел нам необходимо дождаться возвращения Его Величества короля, а возвратится он уже очень скоро, так что пока мы отложим исполнение приговора. А до тех пор молодой даме придется вернуться в тюрьму...

— Чтобы умереть там от холода... или еще от чего-нибудь? — возмутился Тома, выходя из себя. — Я напоминаю вам, что удержал меч палача своим желанием жениться на осужденной.

— Вы же офицер, — остановил его д'Омон. — Для женитьбы вам нужно разрешение вашего полковника... И еще короля. И, конечно же, вашего отца!

— За своего отца я ручаюсь. Если мне придется оставить военную службу, я оставлю ее. Мы с донной Лоренцой поселимся в нашем имении, и она наконец сможет жить в тишине и покое.

— Значит, вы откажетесь от королевской службы?

— Вы прекрасно знаете, что нет. Как только начнется война, я тотчас воспользуюсь своим правом защищать Францию и быть убитым ради него! Но я не хочу, чтобы донна Лоренца возвращалась в тюремную камеру.

— С ней там обходились... вполне прилично.

— Я уверен, что тюремных приличий маловато для знатной дамы. И повторяю, что готов жениться. Сейчас же! Немедленно! Пусть придет священник, а вы все станете свидетелями, — весьма дерзко добавил барон де Курси.

— Но нужно еще услышать согласие той, кого вы желаете получить в супруги, — подал голос мэтр Фюльжан, один из судей.

Тома в ярости повернулся к нему:

— Вы стали бы колебаться, выбирая между достойной жизнью и позорной смертью?

— Я? Ну... я... Я хочу сказать, что супружеская жизнь не всегда бывает раем... как хотелось бы, — со вздохом заключил Фюльжан, который, как видно, имел на этот счет немалый опыт.

— Полагаю, что после всего, что она вынесла, побывав в руках де Сарранса, она не обольщается насчет рая. Я буду обращаться с ней с почтением. И если двор отвергнет ее, она сможет достойно жить — я подчеркиваю — жить! — в нашем замке де Курси вместе с моим отцом и тетей.

— По закону, к которому вы прибегли, в случае женитьбы вы лишаетесь всего вашего имущества, — напомнил прево.

— У меня и так ничего нет. Все принадлежит моему отцу, а он, после Его Величества короля, самый благородный дворянин из всех, кого я знаю. И если вдруг Франция больше не будет нуждаться во мне, я буду служить Венеции или... Папе! Есть еще возражения?

Жан д'Омон, желая образумить пылкого юношу, положил руку ему на плечо.

— Успокойтесь, мой друг. Вы знаете, что я тоже близкий друг господина де Курси, и уверен, что в вашем доме донна Лоренца обретет покой. Но вы все-таки должны дать нам время, поскольку закон давно не применялся, а дело очень серьезное...

— А я требую, чтобы вынесенный приговор был приведен в исполнение! Призовите немедленно палача и казните убийцу маркиза де Сарранса!

Бледный, как мел, с гневными сверкающими глазами, Антуан, держа в руке шпагу, вышел на середину зала. Он выглядел как безумец. Тома не мог ошибиться, он уже видел однажды, как в битве глаза Антуана загорелись опасной яростью, и он превратился в настоящую машину смерти, неподвластную велениям разума. И он тут же поспешил к другу, надеясь, что сумеет остановить его. В этом состоянии сын маркиза де Сарранса мог, не переводя дыхания, нанизать на шпагу одного за другим всех членов городского совета и всех судий прево.

— Успокойся, Антуан! Ты сейчас в бреду и сам не знаешь, что говоришь!

— Ты так считаешь? — злобно усмехнулся Антуан. — Зато ты все хорошенько продумал, когда потребовал отдать тебе эту женщину в жены! Она пришлась тебе по нраву, не так ли? С того самого первого дня? Смерть моего отца была тебе очень кстати! Да, может быть, ты ей и поспособствовал?

Кулак Тома со скоростью пушечного ядра и с той же силой ударил Антуана в подбородок, но крепостью молодые люди были примерно равны, так что Антуан хоть и покачнулся и выронил шпагу, но остался стоять на ногах. Секунду спустя оба уже сцепились и катались по полу, стараясь придушить друг друга. Но поединок длился недолго. Санген оглушительно рявкнул: «Стража!», прибежали шесть молодцев, и хоть и не без труда, но растащили сцепившихся друзей. Стражникам удалось даже удерживать их на некотором расстоянии друг от друга.

— Я убью тебя! — пообещал Антуан. — Если только она не расправится со мной, как со своим женихом из Флоренции и с моим отцом!

— Она не убивала твоего отца, олух! Кто-то другой перерезал ему горло, а она убежала, исхлестанная хлыстом старого негодяя, потеряв рассудок от ужаса и боли, и бросилась в Сену.

— Неужели? А ты-то откуда это знаешь?

— Я сам вытащил ее из воды полумертвую. Тут как раз по набережной проезжала дама в сопровождении своих слуг и увезла с собой несчастную, чтобы оказать ей помощь...

— Ах, вот оно что! Просто рука провидения! И как же зовут эту даму?

— Тебя не касается! Зато тебя касается то, что король тут же был извещен обо всех событиях!

— И за все это время король ни словом не обмолвился в ее защиту? Видно, ты очень хотел заполучить эту шлюху, если пустился на подобные лживые россказни!

— Я никогда не осквернял себя ложью! — прорычал Тома. — И ты немедленно ответишь мне за свое оскорбление!

— Не желаю ничего лучшего, как стереть тебя в порошок, фальшивый грош!

— Довольно! — грозно провозгласил Жан д'Омон. — Уведите обоих безумцев и поместите их в Шатле! Иначе они весь Париж предадут мечу и огню. И непременно разместите их в разных камерах. А я тотчас же отправлю курьера с письмом к Его Величеству королю!

— А почему бы не начать с курьера, который отправится с известием к королеве? — спросил Женен. — Мне кажется, произошедшее касается в первую очередь ее.

— Нет! — прогрохотал прево. — Может случиться так, что, когда король вернется, ответ придется держать и королеве. И если он будет в гневе, то не поздоровится ни вам, ни мне, и я вас уверяю: мы с вами переживем нелегкие минуты...

— Это я вам обещаю! — проревел Антуан, которого стражники тащили к выходу вслед за его новоявленным врагом. — Я молчать не собираюсь и могу вам сказать...

— Ровным счетом ничего! Я-то стреляный воробей, а вы всего-навсего желторотый юнец. Несколько дней тюрьмы освежат вам голову и обогатят ее новыми мыслями.

— Очень сомневаюсь! А с преступницей, что вы... Но конец его фразы растаял в коридоре ратуши.

— Именно этот вопрос, касающийся донны Лоренцы, я и хотел обсудить с вами, господа, и предлагаю сделать это в нашем тесном кругу. Если только господин городской голова согласится еще какое-то время потерпеть нас в своих владениях, — и Жан д'Омон вопросительно посмотрел на Сангена.

— Оставайтесь, сколько вам будет угодно, — тут же откликнулся Санген. — Располагайтесь, господа! — И он указал на табуреты вокруг большого стола, за которым обычно проходили заседания городского совета.

Толпа на площади все еще не расходилась и, как только появилась стража с двумя новыми узниками, разразилась криками. Санген поспешил закрыть окна, — несмотря на холодную сырую погоду, они были открытыми, наполняя свежим воздухом вместительное помещение.

— Итак, господа, — заговорил, усевшись, Жан д'Омон, — какое мы примем решение относительно донны Лоренцы?

Никто и вообразить себе не мог, что в это время происходило в Лувре.

Король возвращался в Париж в отвратительнейшем настроении, что случалось с ним чрезвычайно редко. Ему в очередной раз пришлось ставить на место богатейшего и ненасытного герцога д'Эпернона, одного из миньонов Генриха III, который постоянно интриговал в пользу испанцев. Возвращался король не спеша, и вдруг услышал звон большого колокола церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри. Генрих поинтересовался, по кому звонят, и ему тут же сообщили, что «казнят жену — убийцу несчастного маркиза де Сарранса». Король закричал что есть силы Бассомпьеру:

— Галопом! И остановить казнь немедленно!

Юноша умчался быстрее ветра, а король, войдя в Лувр, ринулся в покои королевы. Мария по своему утреннему обыкновению выбирала украшения к наряду. Она сидела перед открытой шкатулкой с драгоценностями и вытаскивала то одно, то другое, будто конфетки из коробки. Она ничуть не обеспокоилась, увидев перед собой супруга, бурей ворвавшегося в спальню, и только поспешила закрыть ларец.

— Это вы дерзнули отправить несчастную Лоренцу на эшафот? — гневно прорычал Генрих.

— Вы могли бы со мной поздороваться, — спокойно промолвила королева.

— К черту любезности! Отвечайте!

Мария де Медичи подняла на мужа глаза и поджала губы.

— Я никуда ее не отправляла. Ее судили и вынесли ей смертный приговор. Я только отказала ей в помиловании.

— Право миловать принадлежит только королю! Вы не имеете на это права! Неужели вам не стыдно? Пролить кровь, которая течет и в ваших жилах!

— Ее кровь испорчена незаконным рождением. Я исполнила свой долг, и ничего более.

— Вы вообще не смели ничего исполнять! Я знаю, почему вы пошли на это преступление... Ибо это преступление! Бедняжка вовсе не повинна в том, в чем ее обвиняют.

— Неправда! — завопила королева невероятно пронзительным голосом, который всегда приводил Генриха в ярость. — Есть свидетельница этого преступления. Она собственными глазами видела, как преступница перерезала горло...

— Кто это видел?

— Родная тетя Лоренцы, донна Гонория Даванцатти!

— Эта гадина? Как это на вас похоже! Вы всегда доверяете речам самых поганых сплетниц! Она и секунды здесь не останется! Немедленно арестовать ее!

— Вы не имеете права!

—Я имею все права, не смейте забывать об этом! И запомните: если Бассомпьер, которого я отправил на Гревскую площадь, не успеет вовремя, если голова донны Лоренцы уже лежит в корзине, ваша чертова флорентийская клика сегодня же вечером покинет Париж! Навсегда!

Мария вновь повернулась к своим драгоценностям, улыбнувшись, как ей казалось, лукавой улыбкой.

— Вы не в первый раз грозите мне изгнать их...

— Вполне возможно, и я очень сожалею, что не исполнил свои угрозы. Но на этот раз я клянусь крестом моей матери, что все будет именно так. Все вон — и Кончини, и вся банда мерзких распутников!

— Но... флорентийцев здесь не меньше двух тысяч человек!

— Неужели так много? Ну, значит, изгнание принесет пользу обществу. Атмосфера в Париже оздоровится и мои финансы тоже. Молитесь, если хотите себе помочь! Больше вам ничего не остается!

Мария никогда еще не видела своего супруга в таком гневе. В конце концов, до нее дошло, что на этот раз его решение и в самом деле бесповоротно. Она издала жалобный стон, потом зарыдала в голос, что не вызвало ни малейшего сочувствия у ее супруга, давно привыкшего к подобным утомительным сценам.

— Мадам де Гершевиль, — спокойно обратился он к фрейлине.

— Что желает Его Величество?

— Постарайтесь успокоить королеву... Но не оставляйте ей ни малейшей надежды, что я изменю свое решение. А я распоряжусь, чтобы ко мне немедленно позвали мессира Джованетти.

Король направился к дверям. Но мадам Гершевиль его задержала.

— Но... сир... Мессира Джованетти уже нет в Париже.

— Он уехал? Не попрощавшись с Его Величеством королем?

— Дело в том, что... Ее Величество королева отослала его в тот самый день, когда мы получили известие о смерти великого герцога. Ваше Величество тогда только-только уехали в Булонь...

— Что вы там плетете? — подала голос королева. — Он сам захотел немедленно уехать. Страшно торопился и можно даже понять, почему хотел увезти с собой эту девицу...

— Он никогда бы не уехал сам, не повидав короля Франции! — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, произнес король. — Но мы уладим и это дело!

И король вышел, громко хлопнув дверью, как любой супруг, который с удовольствием бы поколотил жену, так она его разозлила...


***


Лоренцу освободили. Бассомпьер вихрем примчался на площадь, потом в ратушу, где и объявил, что Его Величество король вернулся и вынес свой вердикт, после чего мадам де Сарранс препроводили в монастырь госпитальерок Сен-Жерве, располагавшийся неподалеку от ратуши. Настоятельница его приходилась родственницей Жану д'Омону. В монастыре Лоренца могла рассчитывать на помощь, конечно же, необходимую бедняжке, которая перенесла арест, тюремное заключение, дорогу на эшафот и чуть ли не казнь. Вмешательство in etxtremis де Курси, разумеется, пролило бальзам на исстрадавшуюся душу, но слишком близки были ужасы брачной ночи и все, что за ней последовало...

Настоятельница, мать Мадлен Божественное Милосердие, не зря носила такое имя. Когда ей привели только что избежавшую плахи Лоренцу, которая не была в силах даже говорить и только смотрела исстрадавшимися глазами, мать Мадлен первым делом приказала приготовить ей горячую ванну, потом напоила успокоительным отваром из трав и уложила в отдельной келье. Постель была жесткая, монашеская, зато простыни были чистые, и по сравнению с тюфяком в Шатле она показалась Лоренце невероятно удобной. Счастливо вздохнув, она вытянулась на кровати и почти мгновенно заснула.

Проснулась она на следующее утро, проспав много часов подряд самым сладким сном, какой только дано было ей изведать. А когда проснулась, то увидела склоненное к ней лицо мадам д'Антраг, которая внимательно на нее смотрела.

— Ну, вот, — с удовлетворением произнесла гостья. — Вы и на этот раз вырвались из лап смерти. Как вы себя чувствуете, моя дорогая?

— Кажется, хорошо... — отозвалась Лоренца, приподнимаясь. — По-моему, никогда еще я не спала так сладко... А вы... вы причинили себе такое беспокойство, мадам, придя меня навестить! Более того, вы подвергаете себя опасности!

— Ни малейшей! — весело откликнулась мадам д'Антраг. — Очень многое изменилось после... вчерашнего дня! — нашла она верное слово, избежав нежелательного упоминания о том ужасе, который был отвращен поистине чудом.

И, хотя мадам д'Антраг не упомянула о казни, бедная Лоренца тут же вспомнила об эшафоте, о тюрьме, о своем приговоре и спросила со смертельной тоской:

— Я должна опять вернуться в...

И замолчала, не в силах выговорить ужасное слово. Возлюбленная — ах, как давно это было! Карла IX — от души рассмеялась.

— Забудьте об этом! Я же вам только что сказала, что все совершенно переменилось. Вообразите, в тот самый миг, когда чудеснейший Тома де Кур-си заявил о своем намерении взять вас в супруги, в Лувр вернулся король. Он услышал колокол, поинтересовался, о ком он звонит, и, похоже, — как я жалею, что не видела этого собственными глазами! — впал в невероятный гнев. Он приказал арестовать вашу отвратительную тетку и, по словам милого Жуанвиля, который больше всего на свете любит рассказывать о том, чему не был сам свидетелем, пообещал вымести из Парижа всю фло... итальянскую клику своей жены, если только Бассомпьер опоздает и не спасет вас. Наш возлюбленный король даже вернулся к мысли о разводе со своей супругой. Сейчас при дворе очень неспокойно.

— А-а... какое он принял решение относительно меня?

— Пока еще никакого, но всем нам назначена встреча на завтрашний день. Я пришла к вам, чтобы узнать, как вы себя чувствуете, и сообщить, что приеду завтра за вами после обеда. Его Величество решил собрать всех, кто принимал участие в ваших злоключениях, и прояснить наконец все обстоятельства. Само собой разумеется, туда приглашена и моя дочь, мадам де Верней, и вы не можете себе представить, как мы обе этому рады. Впервые за долгие годы она и толстая банкирша окажутся в одном зале дворца. Это будет... великолепно! — радостно заключила она и захлопала в ладоши, словно была юной девушкой и собиралась на первый в своей жизни бал.

— Там будут присутствовать господин де Кур-си и господин де Сарранс?

— Может ли быть иначе? Вы не знаете, но вчера они колотили друг друга, как два неотесанных извозчика, и, чтобы хоть как-то их утихомирить, прево д'Омон отправил их обоих в Шатле, но из предосторожности в разные камеры.

— Господи! Только этого не хватало! — горестно воскликнула Лоренца. — Они же друзья чуть ли не с детства! Выходит, что я поссорила их!

— Не принимайте близко к сердцу, дорогая! Эта история стара, как мир. Петушки живут дружно, но стоит появиться курочке, как они затевают войну. И не думайте печалиться по этому поводу, — проговорила мадам д'Антраг, поднимаясь со стула. — Лучше помолитесь как следует за того, кто дважды спас вам жизнь. Если бы судьи послушались второго, лежать бы вам уже под землей. Думайте в первую очередь о себе, милочка. Кстати, я принесла вам платье, чтобы завтра вы выглядели как положено. Вы как-никак вдова, и черное будет вам к лицу!

С этими словами Мария д'Антраг поцеловала Лоренцу в лоб, ласково погладила ее по голове в знак ободрения и оставила наедине со своими мыслями.

Часть третья

Гроза над Лувром

Глава 11

Оскорбление

По зрелом размышлении Генрих решил, что дело Лоренцы, деликатное со многих точек зрения, лучше слушать не в стенах Лувра. Слишком уж много задует сквозняков и столкнется подводных течений. И он попросил у своего друга де Сюлли предоставить ему помещение для встречи в Арсенале. Де Сюлли не только возглавлял артиллерию, не только исполнял должность министра финансов, но был к тому же главным посредником и примирителем в королевском семействе и эти свои обязанности исполнял едва ли не чаще других.

Арсенал был для де Сюлли и командным пунктом, и домом родным. Этот маленький дворец, расположенный неподалеку от Бастилии, был отреставрирован Генрихом в 1594 году и теперь выполнял функции несгораемого шкафа Франции. От Сены его отделяла чудесная аллея вязов, его окружал восхитительный сад, и в хорошую погоду королевская чета любила устраивать там пиршества. Иной раз случалось, что королева просила предоставить ей в этом дворце Большой зал, чтобы устроить в нем спектакль. Балеты она обожала и в дворцовых представлениях обычно исполняла главную роль...

Природа не наделила Максимильена де Бетюн, маркиза де Рони и герцога де Сюлли элегантной внешностью, столь необходимой для дипломатов. Он был толст, к своим сорока шести годам совершенно облысел, зато носил густую длинную бороду, глаза у него были голубые и холодные, а характер отвратительный, но работать он мог круглосуточно, и благодаря его трудам разоренная религиозными войнами Франция стала процветающей страной. Вне сферы его влияния оставались лишь вопросы внешней политики, которыми ведал ненавидимый им герцог де Вилеруа. Де Сюлли считал это своим временным недосмотром и надеялся в один прекрасный день его исправить.

С двенадцати лет он подружился с Генрихом, и дружба их оставалась нерушимой. Время от времени они ругались и ссорились, но все бури и испытания прошли вместе.

В красивую гостиную, располагавшуюся рядом с кабинетом герцога де Сюлли, слуга ввел дам д'Антраг, дочь и мать, которые сопровождали донну Лоренцу. Лоренца на этот раз была в черном бархатном платье, отделанном черным мехом, лицо ее скрывала черная вуаль, прикрепленная булавками к уложенным короной золотым волосам. При необходимости вуаль можно было легко откинуть. Лоренца была бледна, но не дрожала. Все три дамы заняли места, которые им были указаны, по правую руку от кресел, приготовленных для Их Величеств. По левую сторону стояло множество стульев. В камине горел огонь.

Де Сюлли вошел в гостиную сразу же вслед за дамами с обычным для него высокомерным видом. Мать д'Антраг он приветствовал с некоторой теплотой, зато дочь обдал ледяным холодом. Ей он был обязан множеством бессонных ночей, проведенных в поисках убедительных доводов, которые могли бы склеивать опять и опять разбиваемое ею вдребезги королевское супружество. Лоренцу он видел впервые, потому что не был в день ее представления королевскому двору в Фонтенбло, и удостоил девушку подобием улыбки.

— В самом деле, — вынес он свое суждение после того, как внимательно на нее посмотрел.

Мадам де Верней уже приоткрыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но тут в гостиную вошли Жан д'Омон и Жак Санген в сопровождении судей, а вместе с ними Тома де Курси и Антуан де Сарранс, но уже не в качестве узников, хотя лица их явно побледнели после пребывания в камерах Шатле. Взгляды обоих юношей сразу же обратились в сторону Лоренцы, но если Тома послал ей радостную улыбку, то Антуан удостоил мрачной злобой, от которой Лоренца хоть и вздрогнула, но почувствовала, что в ней воспрянул боевой дух. К сожалению, оказалось, что молодой де Сарранс был ничем не лучше своего отца! Тот же ужасный характер и та же жестокость, недаром он по-прежнему желает ей смерти... Только Господь Бог знает, что бы с ней сталось, попади она в руки этого красавца!

Появление королевской четы отвлекло ее внимание от Антуана. Все присутствующие склонились в низком поклоне.

— Ваш покорный слуга, господа! — в ответ поприветствовал всех король с присущей ему веселой живостью. — Мадам, целую ваши ручки. Дорогой де Сюлли, спасибо тебе, что приютил нас и дал возможность разобраться наконец с событиями, тем более печальными, что ожидалась от них одна только радость.

— Хорошенькая радость, — язвительно заметила мадам де Верней. — Невинная дева семнадцати лет вступает в брак с грубым варваром, который годится ей в дедушки!

Королева, занятая размещением в кресле своего обширного наряда из коричневого бархата, расшитого золотом, жемчугом и отделанного мехом куницы, обратила в сторону мадам де Верней ядовитый взгляд:

— А эта-то что здесь делает?

Генрих улыбнулся своей любовнице и ласково похлопал по пухлой ручке жены.

— Будьте попокладистей, дорогая, и постарайтесь выказать хоть немного любезности. Мадам д'Антраг и ее дочь пожелали прийти сюда, чтобы дать свидетельские показания относительно той драмы, которая так занимает наше внимание.

Но Мария с энергией, противоречащей благовоспитанности, громко воскликнула:

— Они сыграли свою роль в этой мерзкой истории? Ничуть не удивляюсь!

— Важную роль! — сурово подчеркнул Его Величество. — Что делает им честь, потому что речь идет о милосердии.

— Милосердная Верней? Это что-то новенькое, и я хотела бы знать...

— Мадам, — прервал речь королевы де Сюлли, постаравшись, чтобы голос его звучал как можно более миролюбиво, — нам предстоит обсудить дело столь важное и столь трагическое, что хотелось бы, чтобы ваше внимание было целиком сосредоточено именно на нем. Все мы знаем, что на прошлой неделе состоялся судебный процесс под председательством господина прево города Парижа, и завершился он вынесением смертного приговора. Благодарение Господу, казнь не состоялась, так как в последнее мгновение появился главный свидетель.

— Интересно узнать, почему этот свидетель так долго не появлялся, — недовольно проскрипела королева. — Где прохлаждался этот посланник небес?

— Полагаю, вы ответите нам на этот вопрос, господин де Курси, — обратился к барону де Сюлли.

Тома встал и поклонился.

— Меня задержала нелепая случайность, которая не делает мне чести. Его Величество король отправил меня в Лондон, чтобы я как можно скорее привез в Париж сына маркиза де Сарранса, но моя лошадь, пустившись в галоп, столкнулась с телегой, груженной камнем. Лошадь умерла сразу, а я, раненный в голову, много дней пролежал без сознания.

— Где это произошло? — поинтересовался министр.

— Неподалеку от Бове, господин герцог.

— Очевидно, вас кто-то лечил? Кто и где вас лечил?

Тома внезапно смутился, и его смущение заметили все.

— Да, конечно, мне оказывали помощь. В замке неподалеку от города.

— Что это за замок? — поинтересовался король. — Я уверен, что у него есть название.

— Разумеется, есть, сир, но я покорнейше прошу Его Величество позволить мне не называть его и поверить на слово.

— Но почему, господи, прости?

— Сир! — снова недовольно проскрипела Мария. — Вы нарушаете ваш обет! Разве вы не пообещали вашему духовнику, отцу Котону, что никогда больше не будете божиться?

— Вы нашли самый удачный момент, чтобы мне о нем напомнить! — рассердился Генрих. — Так объясните, черт возьми, де Курси, почему вы отказываетесь назвать нам замок, где вас выходили?

— Из деликатности, сир. Поверьте, как только я поднялся на ноги, я сбежал, — признался молодой человек, смутившись и покраснев до ушей. — Прошу понять меня... Речь идет о даме!

В глазах у Генриха загорелись озорные огоньки, и его громкий смех разом разрядил напряжение, витавшее в воздухе.

— Если ты стал ее любовником, то не думаю, что это большая трагедия. И что? Она тебя так замечательно... лечила, что ты забыл обо всем?

— О, все было совсем не так! Она и в самом деле меня лечила и делала это замечательно, но когда я выздоровел, она не хотела меня отпускать. Она... она хотела, чтобы я на ней женился, и я находился под замком до тех пор, пока не придумал, как мне удрать. Мне даже пришлось украсть лошадь!

Теперь уже смеялся не один Генрих. Недовольна была только королева, всем своим видом она демонстрировала, что оскорблена в лучших чувствах.

— Хорошенький способ выразить благодарность. Что же, она была так уродлива, эта бедняжка?

—Да нет, вовсе нет! Но, я думаю, она была вдвое меня старше. По меньшей мере вдвое, я думаю.

— А я думаю, что мы удовлетворимся данным ответом, — заявил де Сюлли. — И вернемся к той ночи, когда был убит маркиз де Сарранс, и вы расскажете нам, что видели и что делали.

Тома обрел присущие ему спокойствие, краска сошла с его лица, и он рассказал, как пыталась покончить с собой донна Лоренца, как он вытащил ее из воды, как повстречался с мадам де Верней, как мадам де Верней решила доверить несчастную заботам своей матери, которая как никто умела врачевать самые болезненные раны.

Само собой разумеется, королева и тут нашла, к чему придраться:

— Почему вы не принесли ее в Лувр? У меня о ней позаботились бы не хуже, мой личный врач и мадам Кончини...

Ее вмешательство в очередной раз страшно рассердило ее супруга:

— Только не говорите мне, что вы сами стали бы за ней ухаживать! Вы, такая набожная, стали бы заботиться о самоубийце? Позвольте мне вам не поверить. Вы бы просто-напросто ждали, когда смерть сделает свое дело и заберет ее. А ее добрая тетушка всячески бы способствовала смерти бедняжки! Кстати, где эта тетушка? Я, кажется, приказал ее арестовать?

— Ваш приказ невозможно было выполнить, сир, мой супруг! Донна Гонория потеряла сознание, и я ее доверила...

— Немедленно приведите ее в сознание и доставьте сюда!

— Но...

Впервые за время заседания Марии де Медичи стало не по себе.

— В чем же дело?

Мария покашляла, поерзала на месте, нервно порылась в рукаве, ища носовой платок, нашла его, деликатно промокнула им ноздри и наконец снизошла до ответа:

— Этим утром моя дорогая Галигаи нашла ее комнату пустой. Донна Гонория незаметно прошла по покоям так, что никто ее не заметил. Похоже, она... исчезла!

— И она тоже?! Сто чертей и один дьявол! Мне кажется, исчезновения становятся у нас дурной традицией! Отыскать ее немедленно и чем скорее, тем лучше!

Прокурор Женен, до сих пор не проронивший ни слова, заговорил:

— Не будем придавать большого значения отсутствию донны Гонории, сир. Все ее показания у нас записаны.

— Но в них нет ни слова правды, — со вздохом произнесла Лоренца. — Она не переступала порога особняка де Сарранса. Ее не было среди дам, которые меня сопровождали...

— Ничего удивительного, она же пряталась! В любом случае, Ваши Величества, — продолжал Женен, обращаясь к королевской чете, — все, что сообщил нам барон де Курси, ни в чем не противоречит показаниям донны Гонории.

— Напрасно вы так считаете! — запротестовал барон. — Когда я нашел донну Лоренцу, она находилась в таком состоянии, что было очевидно, что она никак не могла справиться с таким крепким человеком, каким был маркиз. Маркиз де Сарранс обладал недюжинной силой, и он нанес весьма серьезные раны своей молодой супруге, когда хлестал ее.

— Вы забыли об одной подробности... Обвиняемая сама в ней призналась: она бросила в маркиза бронзовую фигурку и сделала это с такой силой, что он лишился сознания. Бесчувственному человеку легче легкого перерезать острым лезвием горло! После чего обвиняемая вполне могла убежать из особняка и броситься в Сену, очевидно, в ней заговорили раскаяние или угрызения совести. А может быть, она испугалась наказания за совершенное преступление — утонуть легче, чем подняться на эшафот.

— Что вы об этом знаете? — в ярости воскликнул Тома. — Вы что, уже испробовали и то, и другое?

На этот раз к гневу Тома примешивался и страх. Прокурор говорил так весомо и логично, что гнусный рассказ Гонории снова выглядел совершенно правдоподобно. И хотя Лоренца утверждала, что Гонория не присутствовала на свадебном пиру и вообще не появлялась в особняке, вполне можно было допустить, что она спряталась и... Как бы там ни было, но прокурор вновь перетянул чашу весов в сторону вины. Достаточно было взглянуть на насмешливую улыбку королевы, нахмуренные брови короля, обеспокоенные лица дам д'Антраг, торжествующее лицо прокурора... Все молчали, и в тишине раздался усталый голос Лоренцы:

— Но я не убивала маркиза де Сарранса. Клянусь спасением моей бессмертной души! Я не повинна в этом кровавом преступлении!

— Я вам верю! — воскликнул король, стукнув кулаком по подлокотнику кресла. — Я знаю, что ужас и отчаяние могут придать сил и подтолкнуть слабое существо искать спасения в бегстве, но никогда не слышал, чтобы под их влиянием человек опускался на колени и хладнокровно перерезал горло лежащему без чувств человеку. Вы же едва дышали, когда я вас увидел...

Генрих не успел закончить фразы. С воинственным блеском в глазах, с гневно раздутыми ноздрями его «ласковая» супруга воздвиглась, как монумент.

— Так вы ее видели? А где вы ее видели, как не у этой женщины?! — провозгласила она, протянув указующий перст в сторону мадам де Верней.

— И что тут такого? Что тут противоестественного? Когда де Курси рассказал мне о событиях той страшной ночи, я пожелал все увидеть своими собственными глазами, и, стало быть, донну Лоренцу я мог увидеть только там, где она находилась. Де Курси не отходил от меня ни на шаг, так ведь, барон?

— Да, я все время был рядом с Его Величеством, — солгал Тома с той уверенностью, которая всегда выглядит крайне убедительно. — Вернувшись в Лувр, я получил приказ немедленно отправиться в Англию и привезти оттуда господина де Сарранса, а главное, сообщить ему правду о том, что произошло до того, как до него дойдут слухи злопыхателей, которые уже начали распространяться по городу. Что касается донны Лоренцы, то она едва дышала и с минуты на минуту готова была угаснуть.

С редкой непринужденностью звучно кашлянув, королева вернулась на поле сражения.

— Неужели мадам д'Антраг обладает столь глубокими познаниями в медицине, что способна поставить на ноги умирающую? — спросила она.

Мелодичный голос пожилой дамы послужил приятным контрастом грубому тону Ее Величества.

— Нет, я не настолько сведуща в медицине, мадам, да и случай был исключительный. Но мы обратились к флорентийскому послу, мессиру Джованетти, он располагал услугами замечательного доктора Валериано де Кампо, который и лечил нашу гостью. О его медицинских талантах вы можете судить сами, взглянув на нее.

— К несчастью, он находится слишком далеко, чтобы дать нам свои показания, — гневно произнес король. — Хотел бы я знать, по какой причине вы в один миг отослали достойного Джованетти, который, надо сказать, служил вам верой и правдой! Отослать, даже не спросив моего мнения!

— Его отозвали. Новому великому герцогу никогда не приходились по душе его взгляды.

— Да неужели? И сколько же лет было теперешнему великому герцогу, когда вы и мессир Джованетти покинули Флоренцию? Восемь лет? Или уже девять? Я бы сказал, что свою политическую линию он начал вырабатывать удивительно рано.

Почувствовав, что в воздухе сгущаются тучи и вот-вот разразится семейный скандал, герцог де Сюлли отважно встал между противниками.

— По какой бы причине ни уехал Джованетти, сейчас это уже не имеет значения. Мы же здесь собрались, чтобы вынести окончательный приговор по делу об убийстве маркиза де Сарранса. Я искренне полагаю, что мы можем снять вину с донны Лоренцы. Убить маркиза она не могла.

— Но она могла подослать убийцу!

Головы присутствующих повернулись к Антуану, который поднялся со своего места, одержимый совершенно очевидным желанием жестокой мести. Сердце бедной Лоренцы упало. Что случилось с этим человеком, которого она полюбила с первого взгляда и который тоже ее полюбил, ведь она чувствовала это?! Почему он стал самым отъявленным ее врагом и обвинителем?

— Кто вам подсказал подобную бредовую идею? — осведомился де Сюлли с резкостью человека, который терпеть не может, когда ему противоречат. — Вы ничего не видели. Вы находились в Лондоне!

— Зато здесь был Тома де Курси, как он только что сообщил нам! Так почему бы ему не быть тем, кто...

Закончить свое предположение он не успел. Охваченный праведным возмущением, Тома со всей силы двинул Антуана в челюсть, да так, что сбил его с ног, и тот свалился на ковер. Тома продолжил бы драку, если бы присутствующие в зале стражники не удержали его.

— Думаю, что этого достаточно, де Сарранс? — сурово проговорил король. — Теперь, я надеюсь, вы откажетесь от своего обвинения?

— Нет, сир. Но я хотел сказать совсем другое. Мы до сих пор занимаем с де Курси одну квартиру, и у нас один слуга на двоих, который, собственно, является слугой барона...

И Антуан рассказал, как Грациан последовал за своим хозяином к особняку де Саррансов в то утро, когда обнаружилось убийство, как он стал преследовать удивительного пьяницу, который очень скоро протрезвел и привел его на улицу Пули, где, как выяснилось, он и жил. Как Грациан стал следить за этим человеком и видел, что тот отдал оружейнику в починку кинжал, украшенный красной лилией, и оружейник сделал этому кинжалу новый клинок. Человек был недоволен выполненной работой, находя, что она обойдется ему слишком дорого, и не хотел платить за нее...

— Известно имя этого человека? — прервал его рассказ де Сюлли.

— Бруно Бертини. Он флорентиец и, замечу, кстати, очень недурен собой и пользуется успехом у женщин.

Лоренца возмущенно вскинула голову.

— На что вы пытаетесь намекнуть? Я с этим человеком не знакома. И никогда его не видела!

— Не обязательно видеть того, кому даешь поручение! Одно совершенно неоспоримо: Бертини провел всю ночь в доме моего отца. Когда он из него вышел, его одежда была залита вином, что было отличной уловкой для того, чтобы скрыть пятна крови, а кинжал, который он отдал чинить оружейнику, прибыл в Париж в ваших сундуках, мадам! Сломался кинжал потому, что однажды уже был применен против моего отца, и случилось это накануне вашей свадьбы, и клинок погнулся, наткнувшись на кольчугу, которая в тот раз спасла маркизу жизнь. Вы сами рассказали, что несчастный отец показал вам этот кинжал и наказывал вас хлыстом, потому что вы покусились на его жизнь.

— Да, показывал и обвинял, но это значит, кинжал не мог быть в руках того, кто...

— Он мог подобрать его в опочивальне после того, как вы убежали...

— Выходит, что человек, которого я якобы подкупила, заранее предвидел все, что произойдет, и спокойно ждал, пока чудовище хлестало меня хлыстом, не обращая внимания на мои крики и не придя мне на помощь?

— Среди криков других пьяниц он мог не расслышать ваших.

— До какой же степени нужно меня ненавидеть, чтобы вообразить, будто я, испуганная, обезумевшая от боли и страдания, способна взять кинжал и...

— Я повторяю еще раз, что не считаю, будто вы это сделали собственными руками, но уверен, что вы подкупили этого человека.

— Когда и где я могла увидеться с ним? Я никогда раньше не бывала в Париже, меня привез сюда мессир Филиппо Джованетти, и между нашим приездом и проклятым венчанием прошло всего-навсего три дня, которые я провела в Лувре под стражей. Когда я могла найти в чужом городе человека, который, как я понимаю, прибыл в свите королевы девять лет тому назад, убедить его совершить убийство, передать ему кинжал и еще заплатить? Из каких денег, у меня уже не было ни лиара!

— Он был вашим земляком. Вы могли быть знакомы и раньше.

— Я воспитывалась в монастыре Мурати во Флоренции, а не в притоне. Там не могло быть наемных убийц!

— Он присутствовал на свадебном пире, значит, он не просто какой-то проходимец. Он мог быть другом вашей семьи.

Возмущенный возглас Лоренцы перекрыл голос короля, Генрих очень сухо проговорил:

— Вы говорите глупости, Антуан де Сарранс, и вам должно быть за это стыдно. Подобное озлобление недостойно благородного дворянина. Мы будем благодарны вам, господин прево, если вы как можно скорее отправите стражу за Бертини и приведете его сюда.

— Люди с ордером на арест уже отправлены, сир. Улица Пули совсем недалеко отсюда, и дом мадемуазель Мопэн давно у нас на заметке. Пока мы ожидаем, я осмелился бы спросить у короля, каково его мнение относительно воскрешения господином де Курси древнего закона Гуго Капета, я имею в виду изъявленное им на эшафоте желание взять в супруги донну Лоренцу?

— Я не даю своего согласия! — взревел Антуан. — Хочет она того или нет, но она вдова моего отца, и я единственный, кто вправе распоряжаться ее судьбой.

— Интересные новости, — пророкотал в ответ де Сюлли. — Пресловутое преступление сделало вас наследником вашего отца, иными словами, владельцем приданого его супруги, но к ней самой вы не имеете никакого отношения.

— Я не хочу ее приданого!

— Хотите или не хотите — воля ваша, но участь вдовы вправе решить только король, она его подданная, и этим все сказано.

— Если мое мнение еще что-то значит, — произнесла Лоренца с непередаваемой печалью, — то я от всей души благодарю барона де Курси за его благородное предложение, но не хочу, чтобы он жертвовал своим будущим и чуть ли не честью из-за своего милосердного сердца. Я освобождаю его от данного им слова.

— Даже если ваше решение вновь вернет вас в руки палача? — задал вопрос прево.

— Даже в этом случае, господин прево. Если судить по тому, что довелось мне пережить, выйдя из монастыря, я не создана для счастья, более того, я уже начала думать, что я... приношу несчастье. Двое мужчин заплатили жизнью, высказав желание взять меня в жены. Оба они мертвы, и я... я больше не хочу, чтобы меня винили в чьей-то смерти.

— Не печальте себя такими мыслями, — успокоил ее Тома с широкой улыбкой. — Я отлично могу о себе позаботиться и был бы счастлив получить право заботиться о вас, — добавил он, внезапно став очень серьезным. — Клянусь вам, и вы мне поверьте, что дело вовсе не в милосердии...

— Мы охотно верим тебе, Тома, — злобно выкрикнул Антуан. — Если бы у осужденной красовался на спине горб, нос был крючком, а глаза косили, ты бы вряд ли проявил бы такое благородство! Понадобилось, конечно, похвальное, я бы сказал, бахвальное мужество, чтобы заполучить в свою постель такую красавицу... Пусть даже несколько попорченную полученным наказанием!

— Сир! — воскликнула Лоренца. — Я умоляю вас, защитите! Это невыносимо!

И, залившись слезами, Лоренца бросилась в ноги государю:

— Отдайте господину де Саррансу мою голову, сир, раз он жаждет моей казни! Он вправе ненавидеть меня, веря, что я убила его отца, но оскорблять меня он не имеет права!

Ее отчаяние было так красноречиво, что мадам д'Антраг поспешила к ней, обняла и тоже, встав на колени, обратилась к королю:

— Сжальтесь над ней, сир, умоляю вас! Она слишком молода, чтобы выносить такие ужасы!

Пожав плечами, Мария де Медичи процедила с усмешкой:

— Комедия!

Генриетта де Верней издала оскорбленное «ах!», присоединилась к двум женщинам, но при этом осталась стоять.

— Ни для кого не секрет, что у вас нет сердца... мадам! — язвительно бросила она королеве. — Единственное, что вы умеете, это рисоваться, украсившись пудом драгоценностей! Но не таковы тяготы, достойные королевы Франции! А у Его Величества короля я прошу разрешения увезти мадам де Сарранс снова к нам. Она достаточно наслушалась сегодня разных речей, и, если вы все-таки решите предать ее смерти, то она, по крайней мере, дождется этого кошмара в тишине и покое. Но в этом случае я оставляю за собой право высказать все, что я думаю о вашем справедливом суде! Пойдемте, мама! Мы возвращаемся домой! — завершила мадам де Верней свою речь и наклонилась, чтобы помочь Лоренце подняться.

Королева разразилась проклятиями, зато Генрих с внезапным блеском в глазах расхохотался.

— Сердитесь, маркиза, сердитесь! Нельзя сказать, что вы совсем уж неправы. Конечно, есть предел тому, что может вынести столь юная особа! Но, быть может, стоит оказать хоть капельку почтения Ее Величеству королеве? Как вы думаете?

— Что посеешь, то и пожнешь, сир, — ответила маркиза, плавно делая изящнейший реверанс и сопроводив его убийственным взглядом в сторону королевы. — Что же касается меня, то нет предела моему уважению к моему королю! Уважению и любви, — закончила она почти что шепотом.

— Я очень скоро поспешу к вам с новостями, — прошептал он в ответ, лаская ее взглядом. И тут же, возвысив голос, властно произнес: — Сопроводите дам до их кареты, оказав им должное почтение!

Три дамы покинули зал, где воцарилась мертвая тишина. Но тихо там было недолго. Сначала послышались частые вздохи разобиженной королевы, потом она начала приглушенно рыдать, что предвещало скорый припадок, на какие Ее Величество была большая мастерица. Король тут же повернулся к жене, похлопал ее по руке и позвал:

— Мадам де Гершевиль!

Фрейлина появилась в одно мгновение.

— Что изволите, сир?

— Проводите королеву в Лувр! Она плохо себя чувствует... Дает себя знать ее положение!

Когда у Генриха появлялся вот такой особый тон, Мария знала: настаивать бесполезно, и предпочла поддержать предложенную им игру. Со страдающим видом она оперлась на руку мадам де Гершевиль, не потеряв, однако, ни капли своего величия, и вышла в сопровождении хозяина дома, который почтительнейшим образом ее сопровождал. Дожидаясь, пока де Сюлли вернется, Генрих обратился к двум юношам:

— Теперь поговорим по душам! Я хочу получить от вас искренние и прямые ответы. Маркиз, вы в самом деле уверены, что донна Лоренца виновата?

— Совершенно уверен, сир. Она не совершила убийства своими руками, но я полагаю, что Бертини был ее орудием, может быть, за плату, а, может быть, из преданности. Мы не знаем, что это за человек, но мы знаем, что красота донны Лоренцы обладает властью и способна пробуждать в мужчинах страсть. Мы не раз уже в этом убеждались.

— Да, начать хотя бы с вас! Мне это во сне привиделось, или вы, в самом деле, умоляли меня отослать вас куда-нибудь подальше, лишь бы не присутствовать на веселой свадьбе вашего отца с той, о которой до этого вы и слышать не хотели, будучи «безумно» влюблены в другую?

— Вы не ошибаетесь, сир. Все так и было. Как только я увидел донну Лоренцу, мне показалось, что с моих глаз спала пелена!

— Сто чертей и один дьявол, мой мальчик! Но с тех пор, как мне кажется, вы их крепко зажмурили и вдобавок надели шоры, чтобы, не дай бог, они не открылись. Неужели вы теперь всерьез хотите, чтобы она лишилась головы, и требуете совершить это любой ценой? Вы случайно не повредились умом, маркиз де Сарранс?

Тон короля был суровым. Антуан живо возразил:

— Я не повредился умом, сир! Но уверен, что меня околдовали. Флоренция, говорят, необычный город. Ходят слухи, что девушки там увлекаются магией и прибегают к колдовству.

Изумленный Тома хотел было возразить, но король вдруг начал смеяться и сквозь смех проговорил:

— Вы можете себе представить, как королева оседлала метлу и, надев островерхий колпачок, полетела на шабаш?.. Нет, вы только подумайте! Летит на метле... Хотя от высоты у нее бывают головокружения! А какой величины должна быть эта метла!..

Король заходился от смеха под изумленными взорами Жана д'Омона, прокурора Женена и Тома де Курси, но они, глядя на Его Величество, и сами тоже залились веселым смехом. Не смеялся один де Сарранс. Над ним явно издевались, и, если бы смеялся не государь, он бы тут же потребовал объяснений. Но теперь он вынужден был пуститься в объяснения сам, сказав, что Ее Величество, разумеется, вне подозрений, зато ее сернокислая придворная дама, знаменитая Леонора Галигаи, страшная, как смертный грех, которая шмыгает по королевским покоям под черной вуалью, будто злокозненная тень, без сомнения, обладает колдовскими чарами.

Генрих перестал смеяться.

— На этот раз вы попали не в бровь, а в глаз. Порой и на меня навевает жуть эта женщина! Но должен вам заметить, что между этим исчадием ада и очаровательным ребенком, которого вы с таким ожесточением хотите сжить со света, нет ни малейшего сходства. Придет время, и вы разберетесь в своих чувствах, мой мальчик!

Король повторил те же слова, что сказала ему странная сестра Доктрове, с которой Антуан повстречался на Гревской площади. А она была совершенно уверена в невиновности Лоренцы...

Король же, обратившись к Тома, продолжал:

— Перейдем теперь к вам, Тома де Курси! Вы многое взяли на себя в этом деле. Уверены ли вы, что повиновались лишь чувству сострадания, когда объявили о своей готовности взять в супруги ту, которая лишилась бы головы в следующую минуту?

Тома задумался на секунду, потом, поглядев прямо в глаза королю, ответил:

— Не знаю, сир!

— Ну, надо же! — язвительно пробормотал Антуан.

— Или вы замолчите, Сарранс, или я снова отправлю вас в Шатле. А вы, Курси, постарайтесь объясниться более ясно. Я задам вопрос по-другому: любите ли вы донну Лоренцу? Любите ли душой и телом?

Тома опустился перед королем на одно колено.

— Простите меня, сир, если не могу ответить вам иначе, чем ответил. Когда я узнал о преступлении, что должно было свершиться на Гревской площади, когда увидел ее в руках палача, который уже собирался отрубить ей голову, жалость и сострадание захлестнули меня, без всякого сомнения, но еще меня охватил священный ужас, словно сейчас должны были уничтожить святого ангела. Мне показалось, что если она погибнет, то земля лишится солнечного луча. И тогда мир уж точно станет для меня другим, я не смогу спать по ночам...

Тома неожиданно обратился к Антуану:

— А что испытывал ты, когда, затерявшись в толпе, смотрел, как вершится несправедливейшее и нелепейшее преступление? Когда готовы казнить несчастное дитя, которым посмели воспользоваться как обменной монетой, с кем обращались постыднее, чем с рабыней, кого обвинили в страшных злодеяниях, не пожалев ее юности и мстя за один только грех — ее красоту?

— Я жаждал освобождения. Надеялся, что, умерев, ее образ перестанет преследовать меня повсюду.

— Но преследуют как раз мертвые, а не живые!

— Она и сейчас преследует меня! Она разрушила мою жизнь и жизнь моего отца!

— Погодите одну минуту!

Встал Жан д'Омон, которому, подойдя на цыпочках, что-то сообщил шепотом слуга. Прево поклонился королю и сказал:

— Прошу прощения, сир, за мое вмешательство, но мне только что сообщили о новой трагедии.

— Еще одной? Что же произошло на этот раз?

— Стражники, которые были посланы на улицу Пули арестовать сьера Бертини и забрать кинжал, встретили там отряд ночного караула. Бертини и мадемуазель Мопэн, его любовница, были этой ночью убиты в своей постели. Зарезаны оба, и он, и она. Кинжалом, которого не нашли. Возможно, тем самым, что мы надеялись изъять.

Де Сюлли, вернувшийся в комнату, проводив Ее Величество королеву и ее фрейлину, внимательно взглянул в лицо каждого, кто услышал эту ужасную новость. На всех без исключения лицах был написан ужас. Де Сюлли подошел к королю, который спросил его:

— Вы слышали новость, господин министр?

— Да, сир, и клянусь честью и совестью, что, по моему мнению, это двойное убийство целиком и полностью освобождает от обвинений... мадам маркизу де Сарранс, на которой они до сих пор лежали. Она ни в чем не повинна.

— Я придерживаюсь такого же мнения, господа, — произнес король, обращаясь к собравшимся судьям. — У вас есть еще какие-нибудь замечания?

— Никаких, сир, — с поклоном ответил Женен. — Мы не видим больше состава преступления и закрываем дело.

Судьи поднялись и направились к двери во главе с прево, откровенно обрадованные столь неожиданным исходом, громко говоря и перебивая друг друга. Де Сюлли был вынужден им напомнить:

— Не забывайте, однако, что ваш долг отыскать того, кто совершил два бесчеловечных убийства.

— Я займусь поисками лично, господин министр, — успокоил его прево. — Но должен сказать, что впервые в жизни весть об убийстве принесла мне радость.

— Я разделяю ваши чувства, — одобрительно заявил король. — И прежде чем вернуться в Лувр, заеду к дамам д'Антраг, чтобы сообщить им хорошую новость. Юной Лоренце незачем терзаться. А вы, Сарранс, что думаете на этот счет? Вы ничего не хотите нам сказать?

— Откровенно говоря, я не знаю, что сказать, сир.

— Неужели? У меня такое впечатление, что вас по-прежнему мучает подозрение.

— Но... никто не отменял обвинения донны Го-нории, которая исчезла, словно по волшебству. Убийство Бертини и его любовницы... могло быть простым совпадением... и не иметь никакого отношения к смерти моего отца...

Возмущению Тома не было предела, и он не дал Антуану договорить. Побледнев от ярости, верный друг едва не удушил приятеля, сгребя в кулак воротник его камзола.

— Ей-богу, я готов тебя придушить, — прогремел он. — Что тебе сделала донна Лоренца, что ты так ее возненавидел? Ты терпеть не мог своего отца, ты проклинал его за то, что он украл у тебя из-под носа сокровище, хотя за несколько часов до этого отказывался от него?

Они вновь покатились по ковру, но не прошло и секунды, как министр и король разняли их и поставили на ноги. Однако противники по-прежнему кипели от ярости.

— Ты распоследний идиот из всех, каких я только видел! — продолжал греметь Тома. — Неужели ты не понимаешь, что Бертини убили для того, чтобы он не выдал истинного убийцу?

— Мои размышления тебя не касаются, — огрызнулся Антуан.

— Еще как касаются! Если ты не видишь очевидного!

Вырвавшись из державших их рук, бывшие друзья схватились вновь. Силы у них были примерно равные, и трудно было предположить, чем могла бы закончиться эта схватка. На этот раз их разняла стража... Антуана держали трое, но это его ничуть не образумило.

— Если ты вообразил, что она достанется тебе, то ошибаешься, — проорал он. — Сначала я тебе кишки выпущу!..

Король встал перед обезумевшим юнцом.

— И сразу после этого я отправлю вас на эшафот, маркиз.

— Конечно, если король покровительствует таким людям!

— Я не оказываю покровительство никому, кроме невинных. А что касается вас, то у меня есть большое желание отправить вас поразмышлять в Бастилию, пребывания в Шатле вам явно оказалось недостаточно.

— Надеюсь, с ним вместе, — процедил Антуан, пренебрежительно мотнув головой в сторону Тома.

— Нет. Его гнев был вызван вашими словами. Но и он заслуживает сурового наказания, и я передам господина де Курси в руки полковника де Сент-Фуа. Имейте также в виду, что я официально запрещаю вам все провокации, которые могут привести к поединку. За неповиновение моим приказам вы окажетесь на Гревской площади, как раз там, куда вы так хотите отправить нашу несчастливую красавицу.

Тут Антуан в порыве безудержной ярости, с которой он так и не научился справляться, бросил с наглой ухмылкой:

— А вы имеете намерение уложить ее в свою постель на следующий день после свадьбы! Но с моим отцом такое...

Словесный поток остановила пощечина. Генрих влепил ее со всего размаху, и щека наглеца стала пунцовой.

— Черт меня подери, если бы вы не были королем, — проговорил Антуан, сжимая кулаки.

— То что бы вы сделали?

— Отправил бы вас к праотцам!

— И оказались бы все на той же Гревской площади... Но вас казнили бы с помощью четверки лошадей!

— Вы посмели дать мне пощечину! Мне, дворянину!

Тома в ужасе попробовал вмешаться.

— Ты болен! Опомнись!

— Не вмешивайся не в свое дело! Он унизил меня!

— Дворянин, который оскорбляет своего государя, для меня уже не дворянин, — отчеканил Генрих. — Он изменник.

— Сейчас или никогда! Настало время отправить меня в Бастилию!

— Нет! Отправляйтесь на все четыре стороны, господин де Сарранс! Я не хочу вас больше видеть. У вашего отца был отвратительный характер, но он был человеком верным. Мне не кажется, что это ваш случай. Возвращайтесь в свое поместье!

— Изгнан с пощечиной! Король меня балует!

— Считайте за большое счастье, что остались на свободе!

— Сир, — запротестовал де Сюлли. — Позвольте ему отведать Бастилии. Понадобится совсем немного времени, чтобы он образумился.

Обезумев от гнева и попранного самолюбия, де Сарранс сломал свою шпагу о колено и бросил обломки к ногам короля.

— Не меняйте своего решения, сир! Свобода имеет свои преимущества! И думаю, станет еще отраднее, если к ней присовокупить наследство моего отца, включающее, само собой разумеется, приданое красавицы мачехи! Нужно быть последним идиотом, чтобы от него отказаться!

Антуан выбежал из комнаты, где воцарилась гнетущая тишина. Нарушить ее осмелился Тома:

— Антуан сейчас не в себе, сир. Ничем иным нельзя объяснить его поведение. Я знаю его чуть ли не с детства и не могу поверить тому, что пришлось нам всем здесь увидеть и услышать. Боюсь, что в его состоянии виновен я. В конце концов, я ведь первый задел его. Но я... я не смог вынести, он без конца повторял, что хочет смерти...

— Той, кого вы любите, де Курси? И это так естественно! Если вы по-прежнему хотите жениться на донне Лоренце, то женитесь.

— Для меня женитьба на этой девушке была бы несказанным счастьем... Но после того, что она вынесла, ей вряд ли захочется вновь пойти под венец...

Тома в один миг стал таким застенчивым и несчастным, что на уста Генриха вернулась улыбка.

— Сегодня и очень скоро я буду у мадам д'Антраг и обещаю выяснить, что думает донна Лоренца о вашем предложении.

— Благодарю вас, сир! Но я просил бы Его Величество передать донне Лоренце, что я желаю лишь права защищать ее от врагов, количество которых, будем надеяться, уменьшится... Что буду ей братом! Даю свое слово!

Беарнец высоко поднял брови, а в глазах его заиграли шальные огоньки.

— Будете братом? Черт меня побери! Мне кажется, вы хватили лишку! Или у вас немыслимо твердый характер. Между нами говоря, я не знаю такого, кто выдержал бы подобное положение...

— Но все объясняется просто: я понял, что люблю ее. Признаюсь, прискакав на эту ужасную площадь, я готов был на все, что угодно, лишь бы вырвать ее из рук палача.

— В некотором смысле, это чистое рыцарство.

— Не знаю... Но теперь я знаю совершенно точно, что больше всего на свете хочу, чтобы она улыбнулась... Улыбнулась мне и положилась на мою защиту.

— Я же сказал: рыцарство чистой воды! Добродетель иных времен, но меня радует, что она встречается до сих пор! А вас, де Сюлли?

— Вопрос не так прост, сир, учитывая жизнь при дворе...

— Как бы там ни было, но я обещаю быть вашим посредником, мой мальчик!

Министр прочистил горло, посопел и наконец отважился задать вопрос:

— А вам обязательно именно сегодня вечером наносить визит этим дамам, сир?

— Ну, разумеется! Я же вам уже сказал. И потом...

— Что потом?

Генрих ткнул своего министра в бок.

— Вы не думаете, мой милый, что я заслуживаю за сегодняшний день небольшого вознаграждения?


***


— Надеюсь, вы не будете плакать до скончания века, — проговорила мадам де Верней, увидев, как Лоренца, сидевшая напротив нее по другую сторону камина, снова потихоньку вытерла слезу.

Девушка невольно вздрогнула.

— Простите! Я... я плачу и сама не замечаю... Нервы, я думаю...

— Оставьте ее в покое, дочь моя, — вступилась за гостью мадам д'Антраг. — После крестного пути, какой выпал ей на долю, выслушать еще все то, что она выслушала, — поневоле заплачешь. А ожесточение, с каким преследует ее молодой Сарранс, и вовсе непонятно.

— Совершенно с вами согласна. Молодой человек сам не знает, чего хочет. То он умолял короля, чтобы Его Величество отослал его в далекие страны, лишь бы не быть бессильным свидетелем свадьбы своего престарелого отца с той, которая воспламенила ему сердце. То во что бы то ни стало требует казни девушки, в которую влюблен. А до этого ни за что не хотел жениться, твердя, что безумно любит другую. Обидно смотреть, ведь он так хорош собой! — вздохнула мадам де Верней, и в ее вздохе таилось что-то похожее на сочувствие. Мари д'Антраг взяла Лоренцу за руку.

— Можно, конечно, и его пожалеть, доченька, но мне кажется, этой девочке досталось куда больше. Однако положимся на нашего короля...

При этих словах король неслышно вошел в гостиную и с улыбкой обратился к мадам д'Антраг:

— Приятно слышать, мадам, что вы такого хорошего мнения о короле. Надеюсь, вы мне скажете, чего от него ожидаете?

— Моя мать уверена, сир, что вы образумили молодого маркиза де Сарранса.

— К сожалению, это невозможно, моя дорогая, потому что как раз разума он и лишился. У него не осталось его ни капли, и он отрицает очевидное. Люди прево отправились арестовать господина Бертини и вернулись с сообщением, что предыдущей ночью он был убит вместе со своей любовницей. Теперь вина с вашей подопечной снята окончательно и бесповоротно...

— Господи! Как я рада, сир! — вскричала Лоренца. — Неужели я свободна? Неужели могу вернуться во Флоренцию?

Генрих молча смотрел на нее: ему так не хотелось снова причинять боль этому несчастному ребенку!

— Да, вы свободны, но что вы будете делать во Флоренции, где нет больше Фердинандо и Кристины? Кристина Лотарингская удалилась от двора и живет на одной из вилл, принадлежащих Медичи. К сожалению, ваше наследство к вам не вернется. Новый маркиз де Сарранс... который больше не является моим приближенным, решил удержать его за собой. Он по-прежнему убежден в вашей виновности. Простите, что вынужден умножить ваши беды, — сказал король, беря Лоренцу за руку. Сочувствие короля обеспокоило маркизу, и она поторопилась завладеть второй рукой своего любовника, которого не собиралась ни с кем делить.

— Вот новая загадка! — сказала она. — С чего вдруг вы разжаловали де Сарранса?

— Объяснение простое, сердце мое. Желторотый юнец перешел все границы и оскорбил меня. Я дал ему пощечину и выгнал.

— Почему вы не отправили его в Бастилию? — возмутилась Генриетта.

— Я ударил его, а он дворянин. Не будь я королем, он бы вызвал меня на поединок. Мне показалось, что справедливее будет отстранить его от службы.

— И все-таки! Не стоит давать повода...

Лоренца больше не слушала. Из сказанного королем она запомнила одно: Антуан по-прежнему считает ее виноватой. Это было так невероятно, что трудно было в это поверить.

Голос разгневанной маркизы звучал все пронзительней, и не услышать ее слов было невозможно, тем более что она обнимала Лоренцу за плечи.

— И что же станется с бедной девочкой? Она потеряла все из-за махинации, затеянной вашей толстой несушкой!

— Все, кроме любви благородного сердца! Тома де Курси повторил свое предложение и хочет жениться на вас, дитя мое.

— Мне не нужно ничьей жалости!

— Это не жалость, а любовь, причем самая чистая. Де Курси — старинный и знатный род. Их баронский титул стоит герцогской короны, они богаты и не ищут невесты с приданым. Тома единственный сын. Барон Губерт до сих пор скорбит о своей покойной супруге, хотя и не рыдает с утра до вечера. В своем великолепном замке на реке Уазе... кстати, неподалеку от Вернея, — уточнил он, обратившись с улыбкой к своей любовнице, — он живет вместе с сестрой и предпочитает заниматься садом и книгами, а не тосковать и печалиться. В один прекрасный день вы можете почувствовать себя там счастливой.

— А будут ли они счастливы со мной? Я никому не приношу счастья.

— Вам просто не везло, и только! Мне жаль, что к вашим бедам приложил руку и я, не говоря уж о моей супруге. Замужество сделает вас очень знатной дамой и, быть может, искупит все ваши несчастья!

— Если таково мнение короля... Но в браке есть сторона...

— Которая вас пугает? Успокойтесь! Курси вас любит настолько, что готов быть для вас братом. Он поклялся мне... И у меня есть все основания ему верить. Впрочем, никто вас не торопит. Подумайте.

С этими словами король повернулся к Генриетте и обвил рукой ее талию.

— Что, если мы посвятим часок друг другу, мое сердечко? Забыть обо всех государственных заботах в ваших объятиях — единственное, о чем я сейчас мечтаю. И мне так легко забыть о них, когда со мной рядом вы.

— Неужели вы говорите правду? А мне кажется порой, что все обстоит совсем иначе.

— И я бываю не в себе, но вы знаете меня лучше, чем я сам, и знаете также, что вы... несравненны!

Генрих привлек к себе молодую женщину, поцеловал в шейку, и они удалились, тесно прижавшись друг к другу и уже не обращая никакого внимания ни на мадам д'Антраг, ни на Лоренцу. Но ни та, ни другая словно бы и не заметили их ухода: мадам д'Антраг привыкла к подобным сценам, а Лоренца была слишком занята своими мыслями.

Если бы сейчас в особняк д'Антраг заглянул прорицатель и предсказал Генриху, что завтра в этот час он будет целиком и полностью исцелен, — и к тому же навсегда! — от своей страсти, которая не отпускала его столько лет, возвращая после любых бурь в объятия мадам де Верней, король бы ему ни за что не поверил.

А между тем...

Глава 12

Последствия любви с первого взгляда

У Генриха с утра было дурное настроение.

Скорее всего, из-за того, что ночью он совсем не спал. А если спал, то слишком мало!

Вернулся он поздно, успокаивая себя надеждой, что Мария видит уже десятый сон, но его ждал сюрприз: его супруга сидела на кровати перед блюдом с засахаренными фруктами, а Леонора Кончини, не прячась на этот раз под вуалью, что-то говорила ей с доверительным видом, показывая документы, которые, судя по выражению ее лица, были очень важными. Увидев короля, Кончини тут же опустила вуаль и исчезла, словно по волшебству, незаметно спрятав и бумаги.

Генриху страшно хотелось спать, и он поостерегся задавать какие-нибудь вопросы, отодвинул поднос к изножью кровати и со вздохом облегчения улегся. Напрасно он понадеялся, что уснет. Его царственная супруга открыла рот, но совсем не для того, чтобы положить туда сливу, которую держала кончиками пальцев, а для того, чтобы устроить супругу грандиозную сцену. У нее все было наготове с того самого мига, как она удалилась из гостиной де Сюлли. Сейчас все пошло в ход — и «пародия на правосудие», имевшая место в Арсенале, и присутствие «развратницы-маркизы» на этом собрании, и ее «постыдная связь» с Генрихом. Не обошла она и «преступное» попустительство убийце, которую он не замедлит уложить к себе в постель, если уже не сделал этого!..

Попытавшись, но тщетно, превратить мстительное соло в примирительный дуэт, Генрих встал, надел халат и домашние туфли, взял под мышку подушку и отправился досыпать на свою половину, где все лампы были уже погашены. Впрочем, спать ему оставалось совсем немного.

Недосыпание явно мешало ему работать в это утро. К тому же и погода была прескверная — холодная, темная, снежная. Когда он изучал последнее донесение своего посла из Испании, музыка, затопившая дворец, ворвалась к нему в кабинет, и настроение Генриха из дурного стало убийственным. Балет! Идиотский балет «Нимфы Дианы», который королева репетировала, чтобы показать его на Масленицу в Большом зале Арсенала. Только этого ему не хватало!

Мария просто с ума сходила по этим балетам, где первая роль всегда отводилась ей — денежная кубышка в роли Дианы, каково это?! — зато все остальные роли распределялись между самыми красивыми и знатными барышнями.

Рваный ритм музыки заполонил королевский кабинет и настырно лез Генриху в уши, поэтому он решил прогуляться и позавтракать с де Сюлли. В сопровождении капитана королевской охраны господина де Монтеспана и своего друга Беллегарда, главного конюшего, которого они прихватили по дороге, Генрих шел, сцепив руки за спиной и втянув голову в плечи по галерее, где порхали, репетируя, милые барышни. Генрих шел, углубившись в свои мысли, как вдруг Беллегард воскликнул:

— Взгляните, сир! Мадемуазель де Монморанси само очарование!

Король поднял глаза, и мир в один миг рухнул. Нимфы, лишь слегка задрапированные прозрачными туниками, как раз потрясали в этот миг дротиками, делая вид, что собираются их метнуть. Генриху показалось, что он видит перед собой белокурого ангела, его синие глаза и алые губы улыбались, а дротик полетел прямо в королевское сердце... Король пошатнулся от удара и, возможно, даже упал бы, если бы Беллегард не подхватил его.

— Вам плохо, сир?

— Нет... Я сражен... Ослеплен... Сожжен единственным взглядом... Проводи меня ко мне в кабинет!

Через несколько минут, вновь обретя ясность мыслей, Генрих попытался понять, что с ним произошло. Никогда еще он не испытывал ничего подобного. И хотя дротик восхитительной красавицы не коснулся его буквально, он все-таки был на самом деле сражен и околдован, он, пятидесятипятилетний мужчина, беззаветно влюбился в дитя четырнадцати лет от роду. Было над чем посмеяться! Генрих попытался истолковать свое влечение более достойным и простительным образом: Шарлотта была дочкой коннетабля де Монморанси, одного из старинных друзей Генриха, он знал ее еще младенцем (даже если в глаза никогда не видел), и любовь, так внезапно вспыхнувшая в нем, могла быть только отцовской!..

И словно бы для того, чтобы укрепить короля в этой иллюзии и напомнить ему о его годах, тем же вечером с ним случился сильнейший приступ подагры, который уложил его в постель на добрых две недели. Предоставив де Сюлли и Виллеруа разбираться с государственными делами, Его Величество позволил себе немного помечтать и распорядился, чтобы Бассомпьер и Граммон читали ему вслух «Астрею» Оноре д'Юрфе, последнюю литературную новинку, пользовавшуюся небывалым успехом. Роман повествовал о платонической любви, о пастухах и пастушках, влюбленных и деликатных. Генрих, лежа на постели с увлажненными глазами и еще не ведая всей силы своей страсти, старался себя уверить, что его нежность к Шарлотте исключительно отцовская... О чем он не замедлил сообщить ей, когда она вместе со своей тетей, герцогиней Ангулемской, пришла навестить во время болезни.

К несчастью, несмотря на юный возраст, Шарлотта была уже просватана. И кто был ее женихом? Молодой красавец Бассомпьер, которого Генрих так любил!

Мысль о ее браке доставила королю столько мук, что когда он встал на ноги, то не удержался и спросил у самой Шарлотты, рада ли она предстоящему замужеству с этим молодым человеком. Если она ответит «нет», то король лично положит конец притязаниям юнца.

Юная Шарлотта, услышав от короля во время его болезни признание в любви, не только не посмеялась над старичком за его пылкую страсть по отношению к ней, но, напротив, почувствовала гордость и была полна готовности на нее ответить. На вопрос же короля она, потупив глаза, печальным голосом сказала:

— Такова воля моего отца, сир, и у меня нет оснований думать, что с избранным им женихом я буду счастлива...

Эти слова были произнесены с величайшим смирением, им сопутствовал вздох и скорбный взгляд прелестнейших синих глаз. Генрих запылал, будто стог соломы. После мучительной ночи и бесплодной борьбы со страстью и ревностью, он призвал к себе поутру нареченного «чуда красоты» и сказал ему примерно следующее:

— Вы знаете мое расположение к вам и вашей семье. Мне показалось, что я до сих пор не слишком заботился о вашем процветании. И я решил женить вас на мадемуазель д'Омаль и восстановить ради вас герцогство д'Омаль. Вы будете герцогом, мой дорогой!

— Сир, — пролепетал изумленный Бассомпьер, — неужели вы собираетесь вручить мне сразу двух жен?

Генрих глубоко вздохнул и продолжил свою речь:

— Послушай, я хочу поговорить с тобой откровенно и по-дружески. Я до безумия влюблен в мадемуазель де Монморанси, и от этого я пребываю в тоске и отчаянии. Если ты женишься на ней и она будет любить тебя, я тебя возненавижу. Если она будет любить меня, ты возненавидишь меня.

Генрих добавил, что хочет выдать Шарлотту замуж за своего племянника, принца Конде, и оставить ее при дворе как фрейлину королевы, чтобы она стала «утешением его последних дней». Юный Конде был беден, как церковная мышь, и наверняка не откажется получить сто тысяч франков годового дохода с тем, чтобы беспрепятственно отдаваться своей охотничьей страсти, потому как охота ему гораздо дороже дамского общества.

Эта хитроумная идея была недурна, хоть и шита белыми нитками. Юный Конде — господин принц, как называли его при дворе, потому что он единственный имел право на этот титул, — открыто отдавал предпочтение молодым людям, а не девушкам. В отношении него Генрих мог быть совершенно уверен, что брачная ночь с юной чаровницей будет пастушески-платонической и ничто не помешает ему самому сорвать свежий цветок, который так его воспламенил...

Хотя идти до цветка было еще довольно далеко. Бассомпьер, добросердечный и покладистый юноша, справившись с первоначальным потрясением, сказал своему господину, что всегда желал найти возможность доказать ему свою преданность, и теперь такая возможность ему представилась: он отказывается от своего замечательного союза и девушки, которая так ему нравится. Генрих со слезами на глазах обнял молодого человека. Оставалось привести в исполнение вторую часть задуманного.

Времени терять не стали. В тот же вечер, когда король играл в кости с Беллегардом, сидевшим возле его изголовья, к нему была вызвана герцогиня Ангулемская с племянницей. Когда они вошли, им было велено приблизиться, и король вполголоса сообщил им о своем решении.


***


Шарлотта, покраснев до ушей, но со счастливой улыбкой, выразила готовность повиноваться решению короля, и герцогине ничего не оставалось, как повторить слова племянницы. Генрих почувствовал, что у него вырастают крылья и он возносится на небеса, но, на его несчастье, Шарлотта, встретив в спальне короля Бассомпьера, передернула плечиками с презрительной гримаской... А у того в ушах еще звучали суровые укоры герцога д'Эпернона, упрекавшего его за проявленную им преступную слабость. Состарившись, бывший миньон Генриха III жаждал слыть образцом всяческих добродетелей и быть самым богатым и самым влиятельным человеком во Франции. Подкупленный испанцами, он ненавидел короля, зато пользовался доверием у королевы, что делало его человеком небезопасным, поэтому с его мнением нужно было считаться. Бедный Бассомпьер, почти что публично пригвожденный к позорному столбу, вернулся домой в таком отчаянии, что два дня не мог ни есть, ни пить, ни спать...

А король на глазах молодел. Он готовился к апофеозу своей любовной карьеры, которая удалась ему, как никакая другая. На представлении балета «Нимфы Дианы» в Большом зале Арсенала он откровенно сиял, разодетый в шелка и бархат, умытый, завитый, благоухающий не привычным чесночным запахом, а мускусом и амброй. Надо сказать, что именно этими благовониями пользовался и Бассомпьер, что немало способствовало его успеху у женщин.

Счастливый король, усевшись в кресло, мог беспрепятственно любоваться изящными движениями очаровательной Шарлотты, едва прикрытой прозрачной туникой. Генрих был в таком восторге, что на следующий день приказал явиться к нему поэту Малербу и заказал ему стихи, прославляющие красоту его возлюбленной...


***


А в это время в Вернее, куда отправилась маркиза, ожидая длительного визита своего вновь завоеванного — и, как она думала, уже навсегда — любовника, были начаты работы по украшению замка. Изначально замок строился Андруэ де Серсо для Жака де Буленвилье в предыдущем веке, а закончен был герцогом Немурским. Маркиза, ни о чем не подозревая, задумала превратить свой замок в поистине королевский, сделав его прибежищем возродившейся любви. И в самом деле, разве воздух не благоухал весной?

Когда Генриетта давала волю своей природной веселости, — а сейчас она веселилась, как никогда, — она становилась самой очаровательной хозяйкой для своих гостей. Лоренца проводила с ней и с ее матерью радостные и спокойные дни, понемногу приходя в себя после преследующих ее кошмаров тюрьмы и эшафота. Какое счастье, что с нее сняли все обвинения и подозрения! Сам король в присутствии королевы, министров, Жана д'Омона и всего двора объявил о ее невиновности и прочитал письмо с извинениями, обращенное к милосердной подруге, которая спасла Лоренцу, выходила ее и теперь предоставила ей убежище в своем замке Верней, чтобы ни в чем не повинная Лоренца могла вкусить там мир и покой и по возможности позабыть о своих несчастьях...

После того как ее честное имя было восстановлено, Лоренца могла вновь почувствовать себя собой и вернуться к радостям, присущим юности. Наконец-то благодаря расторопности и сочувствию мадам де Гершевиль ей привезли ее наряды, как бы «по распоряжению» королевы, однако ларца с драгоценностями в сундуке не оказалось. Но Лоренца, побывавшая на краю гибели, о них не печалилась. Ей хотелось во что бы то ни стало позабыть о черных днях, которые выпали ей на долю, и снова стать такой, какой она и была: семнадцатилетней девушкой, готовой радоваться самым простым вещам — голубому небу, земле в лучах весеннего солнца, нежным листочкам на ветвях деревьев, возвращению ласточек, утренним трелям жаворонка и песням садовников, которые они распевали, работая в красивом парке.

О будущем она не хотела и думать. Она дорожила покоем, который воцарился у нее на душе. Может, она сумеет забыть о саднящей ране, нанесенной ей презрением и ненавистью Антуана де Сарранса., ее пасынка, поскольку она стала вдовствующей маркизой де Сарранс. Что за язвительная насмешка! Она старалась забыть и об этом нелепом титуле.

Неомраченное блаженство, каким наслаждались обитатели Вернея, оказалось недолгим, его нарушил невиннейший визит Клода де Жуанвиля, который приехал, как он любил говорить, «поболтать со своими дамами». Жуанвиль приехал с самой неожиданной и невероятной новостью. Как бы ни был недалек и простодушен этот молодой человек, он не мог не догадываться, что новость не просто не понравится хозяйке дома, но вызовет настоящую бурю. Однако он считал своим долгом поставить своих очаровательных подруг в известность относительно последних событий в Лувре. И не скрыть своего негодования — негодования истинного лотарингца — из-за оскорбления, нанесенного королем милейшему Бассомпьеру. Подумать только, разорвать его помолвку с мадемуазель де Монморанси!

— Они были бы такой чудесной парой, — искренне вздыхал он. — И ради чего расторгли их помолвку? Ради того, чтобы отдать ее младшему Конде, у которого нет ни лиара, о рождении которого ходят странные слухи, который зол, как пес, и вдобавок терпеть не может женщин! Но все это небеспочвенно! Дело в том, что Его Величество без памяти влюбился в невесту! Неслыханно, не правда ли?

— В самом деле, невероятно, — проговорила Генриетта глухим голосом, который должен был бы насторожить Жуанвиля. Но увлеченный своим повествованием славный молодой человек, вместо того чтобы пощадить свою собеседницу, не упускал ни малейшей подробности. Гнев Генриетты возрастал с каждой секундой. Мадам д'Антраг наблюдала за ними обоими и тщетно искала средства остановить Жуанвиля. Но Генриетта вдруг совершенно неожиданно успокоилась, а Жуанвиль перешел к заключительной части своего повествования:

— При таких обстоятельствах можно ждать, что брак молодого Конде будет отменен церковью как неосуществленный, король тоже разведется и сделает свою возлюбленную королевой!

— Очередную возлюбленную, — издевательски подхватила Генриетта подозрительно сладким голосом. — А как вы думаете, согласится на развод та, что сидит на троне уже десять лет и сейчас носит под сердцем шестого ребенка?

— Разумеется, она будет протестовать. Но поскольку в семейной жизни все идет только к худшему...

— Все идет только к худшему! А при теперешних обстоятельствах...

— Вы ничего не знаете. Королева сейчас в слабой позиции, потому что король предложил ей что-то вроде договора.

— Договора?

— Именно! Он сказал, что готов навсегда отказаться от любовниц, если она отошлет в Италию супругов Кончини и не будет выписывать из Сиены монахиню сестру Пасифаю, которая, не уставая, пророчит королю близкую смерть.

— И что же?

— Королева туманно пообещала не торопиться с Пасифаей, но наотрез отказалась расстаться с Кончини.

— Уже не в первый раз. Но почему король снова на них рассердился?

— Он постоянно подозревает их в чем-то. Сейчас Его Величество твердо убежден, что не кто иной, как Галигаи помогла исчезнуть донне Гонории Даванцатти и надежно укрыла ее в каком-то убежище, — сообщил Жуанвиль, повернувшись на этот раз к Лоренце.

— Но зачем им это нужно? — прошептала она, огорченная необходимостью возвращаться к тому, о чем всеми силами старалась забыть.

— Ничего не могу вам сказать на этот счет, но всем известно, что супруги Кончини всегда имеют серьезные основания для своих действий и всегда действуют только ради собственной выгоды. Однако, дорогая маркиза, почему вы встали? — обратился он к мадам де Верней. — Вы хотите меня прогнать?

— И в мыслях не держу, оставайтесь, сколько хотите, и развлекайте здесь милых дам. А я возвращаюсь в Париж. Мама, возьмите на себя труд и предупредите Эскоман, что я заберу ее с собой. Мне понадобится ее помощь.

— Надеюсь, вы не собираетесь устроить сцену королю?

— Я? Неужели вы так плохо меня знаете? Эти радости я предоставляю толстой банкирше. Я с ним даже не увижусь. Вы же знаете, что в Лувре я не самая дорогая гостья. Но я хочу вам напомнить, что дорогой Бассомпьер подарил моей младшей сестре Марии маленького мальчика и официально обещал на ней жениться. Так что если эту чудесную помолвку расторгли, я буду последней, кто о ней заплачет. По справедливости, Бассомпьеру есть за что ответить, он получает по заслугам, и ничего больше.

Через полчаса мадам де Верней уже выехала в сопровождении той самой Эскоман, о которой говорила матери. Лоренцу, когда она попала в первый раз в особняк д'Антраг, прятали ото всех, и она не видела ни одной из служанок Генриетты, но теперь сразу обратила внимание именно на эту. Жаклин д'Эскоман была бы очень хорошенькой, если бы не небольшой горб на спине и легкая хромота. Но зато у нее были живые умные карие глаза и застенчивая улыбка, которая очень ей шла.

До тех пор, пока она не попала в дом маркизы де Верней, жизнь обходилась с ней не добрее природы. Дочь секретаря суда, она вышла замуж за сьера д'Эскомана, солдата гвардии, который бил ее, продавал всем желающим, а потом бросил без единого су с ребенком, которого ей пришлось отдать кормилице. Чтобы выжить, ей нужно было поступить на службу к какой-нибудь знатной даме. Ее изворотливый ум был словно создан для любовных интриг, она умела видеть, слышать и молчать.

Сначала она предложила свои услуги королеве Марго, но долго в ее доме не задержалась. Любовные связи королевы — несмотря на преклонный возраст, она не лишала себя любовных утех, — не выходили за стены ее маленького парижского замка и замка побольше в Иври, где у нее под рукой всегда было несколько красивых белокурых недорослей. Их светлые волосы она приказывала коротко стричь и заказывала из них себе парики. После королевы Марго Жаклин нашла себе место в доме младшей сестры мадам де Верней, той самой Мари-Шарлотты д'Антраг, весьма очаровательной особы, которую поймал в свои силки красавец Бассомпьер. Там Жаклин исполняла все обязанности субретки: молча доставляла записки, устраивала свидания, выслушивала доверительные излияния, и ее госпожа была ею очень довольна. Генриетта позаимствовала Эскоман у сестры, но не вернула ее обратно. Для нее, имеющей вкус к более сложным интригам, такая помощница стала ценным приобретением. К тому же она не была лишена остроумия, могла развлечь собеседника.

— Не по душе мне ее скоропалительный отъезд, — сокрушалась мадам д'Антраг, глядя с высокого балкона вслед удаляющейся карете. — Что за глупость пришла вам голову рассказывать ей во всех подробностях о новом увлечении короля? — принялась упрекать она Жуанвиля, удобно расположившегося в кресле и попивающего маленькими глотками поданную ему ратафию[12].

— Нет деликатных способов извещать о подобных вещах, — уверенно заявил молодой человек, — а сказать ей о таком событии было необходимо. Сколько времени она не виделась с королем?

— Вы знаете это не хуже меня! С того самого дня,