Book: Нож Равальяка



Нож Равальяка

Жюльетта Бенцони

Нож Равальяка

Часть I

Человек в зеленом камзоле

Глава 1

Брачная ночь

— Неслыханно! Невообразимо! — восклицала графиня де Роянкур, торопясь вверх по лестнице вслед за мажордомом, который нес на руках лишившуюся чувств Лоренцу с тем же бесстрастным выражением лица, с каким нес бы поднос с бокалами. — Кому пришло в голову писать такие ужасы!

— С каких пор вы разговариваете сама с собой, Кларисса? — осведомился ее брат, барон Губерт де Курси.

Он вышел из своей комнаты как раз в тот миг, когда сестра, повернув на галерею, проходила мимо его двери, но Губерт, заслонив открытой дверью лакея с Лоренцой на руках, видел одну лишь Клариссу. — И что это за письмо, которым вы размахиваете?

— Возьмите и прочитайте! А я расскажу вам, как оно к нам попало. Наша милая Лоренца составляла букет в Зеленой гостиной. Кто-то из слуг в это время подметал крыльцо. Вдруг к крыльцу подскакал неизвестный, бросил под ноги слуге эту гадость и тут же стремглав ускакал прочь. Слуга, ни о чем не подозревая, принес письмо Лоренце, она прочитала его и лишилась чувств. К счастью, она была в гостиной не одна, сбежались слуги, позвали меня, и вот Шовен несет бедняжку в ее спальню!

Закончив с объяснениями, Кларисса поспешила вслед за мажордомом. Брат последовал за ней, и они вдвоем вошли в спальню и приблизились к кровати, над которой уже склонилась дама Бенуат, сведущая во всевозможных снадобьях и травах ничуть не меньше, чем домашний доктор семейства де Курси. Лицо дамы Бенуат выражало беспокойство: Лоренцу не привели в чувство ни пощечины, ни нашатырный спирт. Девушка по-прежнему была бледна, как полотно, и едва дышала.

— Потрясение было слишком велико, — озабоченно проговорила Бенуат. — Придется попробовать еще какое-нибудь средство.

— Какие у нее ледяные руки, — ужаснулась графиня. Она присела на противоположный краешек кровати и взяла Лоренцу за руку. — Нужно раздеть ее, растереть, согреть! Идите-ка в кухню и принесите кирпич, а заодно раздуйте посильнее огонь в камине! Она при смерти! Бегом, Шовен!

— Пока вы еще не спустились вниз, принесите-ка лучше сливовицу маршала де Монморанси! Она до того крепка, что, мне кажется, мертвого разбудит. Всякий раз, когда я пытаюсь проглотить глоточек, у меня слезы из глаз брызжут!

— Если бы Лоренца сейчас заплакала, мне бы стало спокойнее! А вы лучше бы сами сходили за целительной сливовицей. А мы пока разденем нашу девочку и уложим в постель.

— Да, конечно. Но она... Она еще жива? — спросил вдруг барон дрогнувшим голосом.

— Губерт! Она же дышит! Едва-едва, но дышит же!

— Хорошо! Я уже ушел! И сейчас же вернусь с адским напитком! Господи! Кто бы знал, как я за нее беспокоюсь!

Беспокоился не один барон. Пока горничные переодевали Лоренцу и осторожно укладывали ее в постель, Кларисса еще раз перечитала ужасное послание, по-детски надеясь найти в нем не замеченное сразу слово или какую-нибудь утешительную подробность. Но письмо вновь ударило наотмашь грубой прямотой, не разъяснив загадки. «Если ты выйдешь за него замуж, он умрет, как другие. Ты будешь принадлежать мне или никому!» Кто был автором этих строк, дерзко обратившимся к Лоренце с такой непозволительной интимностью? Или... Их написал очень близкий, слишком уж близкий человек?..

Вернувшись с бутылкой сливовицы, барон сначала осторожно заглянул в приоткрытую дверь и только потом вошел в спальню, прижимая к себе оплетенный сосуд и держа в руке маленький ликерный стаканчик.

— По-прежнему без сознания?

Кларисса кивнула.

— Бенуат отправилась за каким-то снадобьем.

— Предлагаю начать с маршальской водки Монморанси. А-а, я вижу, вы снова перечитали эту мерзость!

— Да. И меня смутил ее интимный тон.

— Обращение на «ты»? На это и рассчитано. Если только автор не итальянец: во Флоренции все на «ты», как когда-то в Риме.

— Тогда почему оно написано не по-итальянски?

— Дорогая моя Кларисса! Неужели вы сами не догадались, что письмо написано для того, чтобы наделать как можно больше шума? В нем взвешено каждое слово, и каждое слово должно ранить и убедить нас в том, что писал его любовник! А теперь возьмите-ка стакан, а я приподниму бедняжку.

Барон просунул руку под подушку и приподнял ее вместе с головой неподвижной Лоренцы, а его сестра тем временем осторожно поднесла к побелевшим губам девушки стаканчик со сливовицей.

— Вы уверены, что ваша гремучая жидкость не навредит ей?

— Попробуйте сами, и вы сразу оцените ее целебную силу.

Кларисса последовала совету брата и...

— Черт побери! — едва выдохнула она, внезапно покраснев, как помидор, и почувствовав, что волосы у нее на голове встают дыбом, а из глаз текут слезы.

— Ага! Я вас предупреждал! Убежден, что старичок Монморанси варганит свое адское зелье для редких избранных из слив-зелепух! Ну что? За дело? Наберитесь мужества, Кларисса!

Кларисса торопливо перекрестилась и влила несколько капель маршальской водки в рот Лоренцы. Результата долго ждать не пришлось. Девушка закашлялась, покрылась краской, веки ее дрогнули, и открылся затуманенный взор.

— Ну, что я говорил?! — радостно провозгласил барон. — Завтра же посоветую старому скряге коннетаблю продавать свою водку всем докторам и аптекарям нашего королевства! Ей-богу, он сделает на ней состояние!

Барон осторожно опустил подушку, на которой покоилась голова Лоренцы, и над девушкой тут же заботливо склонилась его сестра.

— Как вы себя чувствуете, дитя мое?

— Я?.. Не знаю...

Но стоило бедняжке увидеть в руках графини письмо, как она все вспомнила. На лице ее отразилось страдание, она горестно посмотрела на брата с сестрой и торопливо взялась за простыню, порываясь встать.

— Я немедленно уезжаю!

Барон Губерт удержал ее в постели и спросил, широко улыбаясь:

— Куда, скажите на милость?

В прекрасных темных глазах засветилась мольба.

— Туда, где мне, может быть, удастся обрести мир и покой. Во Флоренцию, откуда я не должна была уезжать.

— А зачем вы поедете во Флоренцию? — осведомилась Кларисса. — Разве вы забыли, что завтра у вас свадьба?

— Нет, не забыла. Но я думаю, вы поймете и простите меня. Этой свадьбе никогда не бывать. Из-за меня уже случилось немало несчастий. Если теперь несчастья обрушатся и на вас, я этого не перенесу.

Лоренца вновь попыталась подняться с постели. Но барон снова удержал ее и сел на стул возле кровати.

— Прежде чем мы сообщим о вашем решении Тома, чей ответ я угадываю заранее, давайте немного порассуждаем. Есть ли у вас хоть какое-то предположение, кто мог написать это скверное письмо? Оно могло быть написано только мужчиной.

— А почему не женщиной? — тут же возразила барону сестра. — Я, к сожалению, знаю многих представительниц прекрасного пола, способных на подобную низость.

— Согласен, я тоже с такими знаком, но был бы сильно удивлен... Письмо слишком жестко, чувствуется мужская рука. Остается только узнать, чья именно.

— Я не знаю ни одного мужчины, который получил бы от меня право обращаться ко мне на «ты», если только речь не идет о моих соотечественниках. Но с тех пор, как посол Джованетти уехал, у меня не осталось знакомых флорентийцев. Из тех, кто составляет свиту королевы Марии де Медичи, я не знакома ни с одним... Но этот человек, он...

— Что «этот человек»? Объясните.

— Кинжал в письме нарисован так точно, что нет сомнения: автор письма держал его перед глазами. Мне ли не знать этот кинжал, я сама привезла его во Францию.

— Неужели? А для чего?

— Великий герцог Фердинандо отдал мне его после гибели моего жениха, Витторио Строцци. Я надеялась, что, обретя этот кинжал, тень Витторио будет защищать меня. Кинжал исчез в тот самый день, когда мадам дю Тийе приехала за мной в посольский дом. Я могла бы сказать, что она не увезла меня, а похитила, с такой поспешностью она выполняла приказ королевы доставить меня в Лувр. Я увидела кинжал снова только вечером, после венчания, в руках господина де Сарранса: кто-то пытался убить его, но кончик кинжала сломался о кольчугу, которую господин де Сарранс не снимал после... нашей помолвки. Что было потом, вы знаете. Но думаю, именно этим кинжалом было совершено убийство после того, как я убежала из особняка де Сарранса. Оружие оказалось в руках некоего Бертини, предполагаемого убийцы, который отдал его починить оружейнику с улицы... кажется, Руа-де-Сисиль. Все это разузнал Грациан, слуга Тома. Но когда господин прево отдал приказ арестовать Бертини, стражники нашли его зарезанным вместе с любовницей. А кинжал исчез, и я предполагаю...

— ...что он оказался в коллекции вашего преследователя, который решил воспользоваться им, чтобы избавиться от Тома! Логично!

— Именно поэтому я и должна вас покинуть как можно скорее! Я так всех вас люблю и не могу позволить, чтобы над вами тяготела страшная угроза!

Кларисса уже открыла рот, чтобы возразить, но барон опередил ее.

— Дорогое дитя, наш замок, несмотря на лепнину времен Ренессанса, смягчившую его изначальную суровость, по-прежнему остался крепостью, и в один миг его можно превратить в надежное военное укрепление. К тому же все, кто в нем служат, и мы сами, я в этом уверен, не дрогнем, если нам придется защищать его. Помогут нам и все окрестные жители, они не раз укрывались за этими стенами, когда возникала такая необходимость. Что до Тома... Думаю, легко догадаться о его чувствах в отношении этого письма...

Дверь в спальню оставалась приоткрытой, и с лестницы отчетливо слышался торопливый топот сапог. Не прошло и минуты, как их обладатель появился на пороге.

— Ах, вот вы где! Что это за письмо, о котором мне сообщил Шовен? Лоренца! Какое зло вам еще посмели причинить?

Молодой человек, не заботясь о том, что оттесняет своего отца, опустился на колени перед кроватью и взял слабую руку Лоренцы.

— Боже мой! Как вы бледны, сердце мое! Между ним и девушкой опустилось письмо.

— И не без причины, — посетовала графиня де Роянкур. — Прочти письмо и скажи, что ты об этом думаешь. Кстати, Лоренца собирается нас покинуть.

Глаза молодого человека мгновенно пробежали по письму.

Взор его гневно вспыхнул, а рука крепче сжала руку невесты.

— Никогда! — твердо сказал он. — Никогда я не позволю вам уехать отсюда. Что же касается подлого ничтожества, которое смеет вас преследовать и воображать, будто вправе вам навязывать свою волю, я сумею выманить его из засады! И, поверьте, выбью из него охоту досаждать вам, отправив прямиком в ад!

— Король запретил дуэли, — прошептала Лоренца. Тома расхохотался.

— Эту он мне простит! Как прощает, впрочем, и остальным. Не проходит ночи и даже дня, как в разных уголках Парижа скрещиваются и весело звенят шпаги. Всем известно, что Его Величеству, нашему дорогому беарнцу, есть чем заняться, кроме дуэлей. Правда, вполне может случиться, что я не захочу марать свой клинок кровью этого подлеца. Не слишком себя утруждая, я помогу сэкономить веревку палачу, — и молодой человек сделал выразительный жест белой с тонкими сильными пальцами рукой.

— Если предпочитаешь марать руки, то какая разница, что послужит тебе орудием... впрочем, это твое дело, — проворчал барон. — Большой разницы я не вижу. Добрая пуля и удар кинжалом в грудь тоже прекрасно справятся с негодяем.

— Не говорите пустого, батюшка! Я же не разбойник, и вы тоже.

— Но ты рыцарь, так ведь? И иногда мне кажется, что ты куда старше меня! Но мне пришла в голову неплохая мысль. Пойдем-ка побеседуем где-нибудь в тихом уголке, а вы, Кларисса, тем временем позаботьтесь о том, чтобы наша нареченная встала на ноги. Завтра она вступает в законный брак, и ни о чем другом ей думать не положено!

Найти тихий уголок в замке, где готовились к свадьбе, оказалось непросто. Если уж в любимой бароном библиотеке репетировали музыканты, то что говорить о других покоях? Тихого уголка найти было невозможно, всюду кипела работа, всюду сновали и переговаривались слуги.

— Пойдемте в оранжерею, — предложил Тома. — Если только оттуда уже вынесли все горшки с цветами и кадки с деревьями, которые должны украсить дом.

— Тогда, может быть, пройдемся по саду?

— Сегодня утром слишком морозно. Красиво, конечно, когда иней блестит на солнышке, но мой ревматизм с холодом не в ладу.

— Боже мой! У вас ревматизм? И с каких же пор?

— М-мм, совсем с недавних! Пойдемте! Прогуляемся по саду. Я-то думал посидеть в часовне, но слышу, что там певчие, и у них никак не получается петь в лад!

Инею и холоду удивляться не приходилось, как-никак начинался декабрь. Учения в полку не позволили Тома освободиться раньше. Но он и не старался от них избавиться. С присущим ему тактом он обуздывал свое нетерпение, желая предоставить Лоренце время для размышлений. Поведение племянника привело Клариссу в недоумение, но Тома объяснил ей, что Лоренцу дважды торопили со свадьбой, не давая времени опомниться, а он хочет, чтобы она, не торопясь, освоилась с грядущей переменой. За свою деликатность он был награжден от растроганной тетушки поцелуем в лоб.

Между тем барон, завернувшись в теплую шубу, вышел в сад, и они с сыном двинулись по посыпанной песком дорожке вдоль пруда. Барон шел, опираясь на трость, неспешным размеренным шагом и молча, нахмурив брови, наблюдал за утиным семейством, которое, похоже, ничуть не смущалось наступивших холодов и спокойно плавало в еще не застывшей водной глади.

— Так о чем вы хотели поговорить со мной, отец?

— О проклятом письме, черт побери! Как ты думаешь, кто бы мог его написать?

— Знать не знаю! Я не знаком ни с одним флорентийцем из свиты королевы. Даже с Кончини, которого вознесли до небес. Он мне не нравится, и к тому же я не часто бываю при дворе.

— А тебе не приходило в голову, что его мог написать твой старинный дружок де Сарранс?

— Антуан? Я знаю, что он очень переменился, но надеюсь, не до такой степени.

— А почему бы нет? Я не забыл, как ты нам рассказывал, что он влюбился в Лоренцу с первого взгляда, как только увидел ее в Фонтенбло.

— Да, влюбился, причем до такой степени, что разорвал отношения со своей нареченной, мадемуазель де Ла Мотт-Фейи, и умолял короля отослать его куда-нибудь в дальние страны, лишь бы не присутствовать на свадьбе своего отца. Но все это в прошлом. Напоминаю вам, что он, вопреки очевидному, продолжает обвинять Лоренцу в убийстве и даже требует для нее казни! Согласитесь, очень трудно предположить, что он продолжает ее любить.

— Конечно, нам трудно это предположить, но не будем забывать, что он родной сын Гектора де Сарранса, а о Гекторе поговаривали, что он убил свою жену. Мужество и отвага не исключают жестокости, а для людей такого склада любовь означает нечто совсем иное, чем для прочих смертных. И вот пример: вы с Антуаном были друзьями неразлейвода, а что осталось от вашей прекрасной дружбы?

— Боюсь, что ничего.

— А почему? Не потому ли, что ты, взбежав на эшафот, где палач собирался казнить Лоренцу, объявил, что готов взять ее в жены? Так или не так?

— Так. Тогда он своим беспримерным бесстрастием внушил мне недоумение и даже испуг! Я же знаю, что, замешавшись в толпу, он тоже стоял на площади! Пришел посмотреть, как умрет на эшафоте юная семнадцатилетняя девушка, которую сначала отдали на поругание старому сатиру, который забил бы ее хлыстом до полусмерти, если бы она от него не сбежала!

— Вынужден заметить, сынок, что мы со «старым сатиром» ровесники, так что мне особенно «приятно» услышать выбранный тобой эпитет.

Тома от души расхохотался и взял отца под руку.

— Возраст — единственное, что вас роднит, а свой эпитет я забираю обратно.

— Спасибо за утешение. Так вот, возвращаясь к де Саррансу, ты уверен, что он не способен написать такое письмо?

— Полгода назад я отмел бы твое предположение без колебаний, но с тех пор он очень изменился! До этого я понимал все, что с ним происходило. Когда он вступал в бой, он становился яростным до безумия, таких воинов викинги в старину называли берсерками и считали посланцами богов, потому что они были непобедимы. Когда возбуждение ярости проходило, де Сарранс снова становился таким же, как вы и я. Но после того, как он дерзнул оскорбить непочтением самого короля, я не знаю, что и думать...

— Отправить бы его за эту дерзость в Бастилию! Де Саррансу очень повезло, что у короля Генриха в тот день было хорошее настроение. А что думает на его счет ваш полковник?

— Господин де Сент-Фуа не из тех, кто делится своими чувствами. Он распорядился, чтобы де Сарранса вычеркнули из списков полка, и больше не сказал ни слова. Но большинство товарищей отвернулись от Антуана. Насколько мне известно, он не слишком огорчился. Получив в свое распоряжение богатства Даванцатти, он прожигает жизнь с веселыми девицами и известными на весь Париж гуляками. Охотно играет в азартные игры в обществе бывшего крупье Кончини, а королева в отсутствие короля привечает их обоих. Его часто встречают у маркизы де Верней, но в этом нет ничего удивительного, он бывал у нее еще до того, как на сцене появилась Лоренца. Вот все, что мне известно об Антуане.



— Не так уж мало для человека, который не интересуется придворными сплетнями! А теперь скажи начистоту: ведь в глубине души ты допускаешь, что это проклятое письмо написал твой бывший друг?

Тома смущенно поежился.

— Допускаю... Хотя меня удивляет обращение на «ты»...

— А меня ничуть! Просто подленькая деталь, которая должна заставить нас поверить, будто он имеет право на обладание Лоренцой.

— Вы хотите мне дать понять, будто он...

— Не говори глупостей! Я сказал: еще одна подленькая деталь. В любом случае, если ты — что для меня непредставимо! — все-таки сомневаешься, то завтрашняя ночь даст тебе неопровержимые доказательства.

— Мне не нужны доказательства! Мне нужно знать, кто этот подлец, и клинок, чтобы проткнуть его насквозь. И все-таки, если хорошенько подумать, вряд ли письмо написал де Сарранс!

— Почему?

— В письме изображен кинжал. Допускаю, что им был убит де Сарранс-старший, но уверен, Антуан его не видел. А тот, кто так точно изобразил этот кинжал, несомненно, держал его в руках.

— Да, с этим не поспоришь. Возможно, ты и прав.

Уж не по милости ли солнца, осветившего радостным светом комнату Лоренцы, она проснулась утром после освежившего ее сна точно такой, какой была до получения ужасного послания: юной девушкой, думающей лишь о свадьбе с юношей, который пришелся ей по сердцу? Нет, скорее крепкая любовь окружавших ее людей и надежность замка, таившего за изящными контурами силу и мощь, прогнали мрачные тени прошлого. Несказанный покой снизошел на душу Лоренцы, когда после стольких превратностей, выпавших на ее долю, она почувствовала, что ее с любовью приняли в семью. И в какую семью!

Гийометта осторожно постучала в дверь, а потом озабоченно заглянула в комнату, Лоренца встретила служанку радостной улыбкой.

— Входи же! Чего ты испугалась?

— Я?.. Вы были вчера так несчастны...

— Вчера — не сегодня! Сегодня я страшно проголодалась!

Гийометта на секунду исчезла, без сомнения, чтобы подхватить поднос, который оставила на столике в коридоре, тут же вернулась с ним и подала Лоренце завтрак в постель.

— Так-то лучше, — удовлетворенно произнесла она. — А то мы все за вас так переживали!

— Я растрогана и благодарю всех за участие. Я...

Больше Лоренца ничего сказать не успела. В спальню с большей, чем обычно, предосторожностью заглянула мадам де Роянкур, тоже весьма обеспокоенная, но старавшаяся не подавать виду. Облегченный вздох, с каким она появилась на пороге, сказал больше, чем слова и речи. Ее тоже тревожило состояние будущей баронессы. Вид Лоренцы, обмакнувшей тартинку с медом в чашку с горячим молоком, показался ей самым обворожительным зрелищем на свете.

— Приятного аппетита, — пожелала она. — Я пришла вам сказать, что привезли ваше платье. Признаюсь, я уже начала волноваться, но оно наконец-то здесь!

— И каково оно?

— Великолепно! Я бы не хотела, чтобы королева Мария почтила нас своим присутствием, она так завистлива.

— Надеюсь не настолько, чтобы сразу же «одолжить» его у меня, чтобы заказать себе такое же? Королева Мария уже «одолжила» у меня драгоценности, которые до сих пор не вернула.

— Если мы заговорили о драгоценностях, то полагаю, это моя забота!

Раздался негромкий стук в дверь, и в комнату вошел барон Губерт в сопровождении лакея, который нес ларец и множество шкатулочек.

— Не иначе вам не дает покоя близкое Рождество, Губерт? — засмеялась Кларисса. — Жаль, что мы тут только вдвоем, а то разыграли бы трех королей с дарами![1]

Увидев в комнате будущего свекра, Лоренца поспешила подняться с кровати, накинув халат и обувшись в домашние туфельки. Появление барона очень ее растрогало.

— Милое дитя, — заговорил барон, в голосе которого звучали торжественные нотки, — вечером сего благословенного дня вы станете моей дочерью, и потому не может быть ничего естественнее, если я вручу вам скромные сокровища, принадлежавшие моей дорогой супруге Клер, матери Тома. Надеюсь, вы будете носить эти побрякушки с удовольствием...

— И чувством величайшей благодарности, — закончила Лоренца, едва не расплакавшись. — Я смиренно принимаю ваш дар как святыню, отданную мне на хранение, и надеюсь в будущем передать его с Божьей помощью детям, которые, полагаю, сумеют вернуть вам хоть частичку того счастья, которым вы одарили меня сегодня.

— Если вы скажете, что вы нас любите, то мы будем счастливы не меньше вас.

У Лоренцы перехватило дыхание, и она от души расцеловала барона и его сестру.

Упомянув о скромных сокровищах, барон Губерт проявил большую благонравность. Украшения, владелицей которых отныне стала Лоренца, были достойны принцессы, они были еще роскошнее тех, что она привезла с собой из Флоренции. Ожерелья, браслеты, серьги, подвески, фероньерки, зажимы, броши, аграфы, заколки сверкали и переливались всеми цветами радуги. Каких только драгоценных камней тут не было! Но по количеству преобладали бриллианты и жемчуг. А небольшую изящную корону из цветов, сияющих бриллиантами, будто специально изготовили для фаты новобрачной.

— Вот видите, — улыбнулась Кларисса, — если вы снова окажетесь при дворе, то будете блистать наравне с герцогинями.

— А разве могло быть иначе? — поддержал сестру барон. — Если Монморанси — первые бароны-христиане, то де Курси вторые, так было и так будет на протяжении веков. Но о чем вы задумались, дорогая?

Лоренца и впрямь задумалась, глядя на сверкающую выставку, занявшую весь стол и переливающуюся на солнце разноцветными огнями.

— Я думаю, разумно ли будет надевать эти чудесные украшения при дворе? Хотя, сказать по чести, я буду очень удивлена, если меня снова туда призовут, но не скрою, что оказаться там не имею ни малейшего желания.

— Если вы подумали о голубых глазах и проворных ручках нашей прекрасной государыни, то, наверное, у вас есть повод для опасений. Но поверьте, гораздо сложнее обобрать баронессу де Курси, чем молоденькую крестницу, только что приехавшую в Париж, где ее никто не знает. Некоторые из этих драгоценностей имеют славную историю! И потом, утешайтесь тем, что нашему дофину уже восемь лет, скоро его женят, и будем надеяться, что у будущей королевы не окажется страсти к коллекционированию, каковой отличается наша государыня. Впрочем, довольно болтовни. Мне кажется, всем уже пора приводить себя в порядок и готовиться к празднику. А вы, милая девушка, — проговорил барон, положив руки на плечи Лоренцы, — думайте сегодня только о себе, о том, чтобы быть красивой и... счастливой! Вы среди друзей, которые вас любят и всегда готовы защитить! От всех угроз и опасностей!


***


Свадьба, по желанию жениха и невесты, должна была быть самая скромная, в тесном кругу близких друзей и родственников. Однако, заглянув на минутку в зал, где накрывали стол для свадебного пиршества, Лоренца поняла, что гостей будет очень много, и с невольным недоумением взглянула на стоявшую рядом Клариссу. Графиня весело ответила ей, что приглашены только близкие друзья, владельцы соседних замков, знакомые друг с другом с детства. Исключен только замок Верней, они недавние соседи, и к тому же барон и она сама тоже не простили хозяйке оскорбительной бесцеремонности, с какой та распрощалась с Лоренцой.

— Значит, приедут только близкие? Так сколько же их?

— Не меньше двух тысяч. Приедет и дальняя родня, с которой мы видимся очень редко. А из близкой остался только мой деверь, маркиз де Роянкур, но я с ним поссорилась. Гостей было бы гораздо больше, если бы мы принимали нашего дорогого государя с его двором. Но сегодня мы будем праздновать в самом тесном кругу, — заключила графиня, с удовлетворением оглядывая сотни аккуратно расставленных приборов. — Разумеется, в риге тоже накрыты столы, и народу там будет ничуть не меньше. Наши крестьяне тоже придут потанцевать и повеселиться. Со вчерашнего дня помещение уже согревают жаровнями, и вам придется пойти туда и чокнуться с нашими крестьянами.

— Я сделаю это с большим удовольствием, но мне хотелось бы знать... свадьба будет такой же, как в Шантийи?

— Не шутите так, Лоренца! В Шантийи даже близких не звали! И угощение подавали такое, какое мы не подаем и крестьянам. Ничего не поделаешь, дорогая, человек или скуп, или щедр! А мы, черт побери, де Курси, и это известно всем!

Венчание было назначено ближе к полуночи, а ближе к вечеру случился немалый переполох, потому что в замок пожаловал герцог де Беллегард в сопровождении свитских дворян. Господина главного конюшего прислал Его Величество король, который поутру думал еще сам удивить своих верных де Курси приездом, он намеревался даже сам повести невесту к алтарю. Но... Потом поручил Беллегарду передать свадебные подарки: два хрустальных кувшина для воды, оправленных в позолоченное серебро с аметистами и бриллиантами, — и вместо короля повести невесту к алтарю. Это была большая честь, но барон Губерт оказался в щекотливом положении, и ему пришлось приложить все свои дипломатические способности, чтобы как-то все уладить. Дело в том, что по семейному уговору посаженым отцом невесты должен был быть маршал де Монморанси, и всем хорошо было известно, как он чувствителен и обидчив. Однако Провидение оказалось на стороне барона. Коннетабль вместо того, чтобы оскорбиться, вздохнул с облегчением, — его уже несколько дней мучил приступ подагры, подвела правая нога, а она была здоровее левой! — и он заранее мучился, представляя, как ему придется ковылять к алтарю.

Так что в замковую часовню Лоренца вошла, опираясь на руку главного конюшего Франции в роскошном золотом плаще и великолепном наряде из черного бархата с куньим мехом, на котором красиво выделялась золотая цепь ордена Святого Духа[2].

Часовня встретила их золотистым сиянием свечей и алтарем, украшенным белыми лилиями. Такие же лилии были вышиты золотыми нитями и жемчугом на переливающемся платье Лоренцы. Мелкие жемчужины и бриллианты сверкали на ее высоком кружевном воротнике, а кружевную фату поддерживала изящная бриллиантовая корона, которую она получила в подарок этим утром. Еще более усиливая блеск короны, в ушах невесты сияли длинные бриллиантовые серьги, зато прекрасную стройную шею не отягощало ни одно украшение.

Как не похожа была сияющая радостью невеста на прошлогоднюю страдалицу! Она была так хороша, что пресыщенный женской красотой красавец Беллегард, опустившись на одно колено, чтобы получить руку той, которую поведет к алтарю, воскликнул:

— Клянусь всеми ангелами рая, мадам, если вы скажете, что вы тоже ангел, я вам поверю! Никогда мои глаза не созерцали красоты более ослепительной, чем ваша!

— Наверное, это оттого, что я счастлива, господин главный конюший. Все дело в том, что я счастлива.

Слова о счастье сорвались с ее губ неожиданно для нее самой, и, произнеся их, она вдруг в полной мере ощутила, что на самом деле счастлива, вопреки всем письмам и угрозам. Она поверила, что никакие предостережения ей не страшны, что она надежно защищена стенами этого замка, дружбой его обитателей, любовью Тома, которая так ясно читалась в его взгляде и улыбке, когда он наблюдал, как она направляется к нему под торжественное пение органа и скрипок. И Лоренца от всего сердца поклялась своему мужу в любви и верности до самого смертного часа.

Ее любовь к Тома была новым для нее чувством и ничуть не походила на то, что она испытывала когда-то к Витторио. Юношеское увлечение пробудилось в ней под танцевальную мелодию бала и было похоже на радостное и доверчивое детское любопытство. Но трагические события развеяли его. Испытала она и плотское влечение к Антуану де Саррансу, когда взгляды их внезапно встретились. С ним она узнала бы все превратности страсти, исступления, обольщения... Но ярость и ожесточение, с которыми молодой де Сарранс требовал ее казни, избавили ее от наваждения. И теперь, избежав огромное количество опасностей и пережив столько горя, она свободно и радостно отдавала чистыми и незапятнанными свои душу и тело молодому супругу.

Когда Тома надел ей на палец массивное золотое кольцо и поцеловал с необычайной нежностью руку, что-то в ней сладко затрепетало. И она потянулась к нему, даря ему свои губы. Первым супружеским поцелуем они обменялись в часовне на глазах у всех, и окружающие смотрели на них ласково и растроганно.

Во дворе замка принарядившиеся крестьяне встретили молодых радостными возгласами и аплодисментами, а потом уселись праздновать за накрытые в риге столы, ожидая, когда молодые зайдут к ним, чтобы выпить за их здоровье.

Декабрьская ночь была тихой и ясной, небо вызвездило, как летом, и даже холод не слишком чувствовался из-за расставленных повсюду жаровен с пылающими углями. И все же заботливая рука набросила горностаевую накидку на плечи Лоренцы, когда она, опираясь на руку Тома, выходила из часовни. Обычай требовал, чтобы молодые держались за руки, но после поцелуя сияющий счастьем Тома нежно взял жену под руку и бережно поддерживал ее.

Казалось, счастье заполнило все уголки замка де Курси, его ощущали все гости, даже самые безучастные, для которых все свадьбы давно стали докучной светской обязанностью.

Под звуки скрипок приглашенные вступили в просторный зал, где в двух больших каминах весело горели толстые поленья, а запах дымка смешивался с аппетитными запахами кушаний. Стол радовал взор золотой посудой, массивными хрустальными бокалами, цветами и многосвечными канделябрами.

Все успели проголодаться и с большим удовольствием заняли свои места за столом.

— Господи боже мой! — воскликнула герцогиня Ангулемская[3]. — Вот это свадьба! Все вокруг так и дышит счастьем! Никакого сравнения с той, что была у нас в Шантийи несколько месяцев тому назад. Бедная наша Шарлотта, такая красавица, она, конечно, заслуживала лучшего.

— Что поделаешь, если у меня нет золотой посуды, — проворчал коннетабль, одарив невестку сердитым взглядом, чем вызвал у герцогини веселый смех.

— Золотая посуда у вас есть! Только вы не захотели ее доставать ради нищего Конде. И я вас прекрасно понимаю. Но главная беда не в этом, а в том, что у нашей дорогой девочки нет ни малейшей возможности стать счастливой.

— Нет сомнений, что с красавцем де Бассомпьером она была бы куда счастливее, — высказала свое мнение графиня де Роянкур. — Самое большое несчастье Шарлотты заключается в том, что король так безумно в нее влюбился. Кстати, что с их романом? Я знаю только, что в день Святого Губерта[4] Генрих, переодевшись в ловчего и закрыв один глаз повязкой, добрался до замка Мюре возле Суассона, надеясь, что он и одним глазом полюбуется своей ненаглядной.

— Дорогая графиня, ваши сведения сильно устарели, — объявил Беллегард. — Несколько дней тому назад, а точнее 27 числа прошлого месяца, принц Конде усадил супругу в карету, предложив ей совершить небольшую прогулку, и возле Ландреси неожиданно пересек с ней границу. Сейчас они в Голландии, где этот юный идиот попросил покровительства у эрцгерцога Альберта и его супруги инфанты Изабеллы Клары Евгении...

— Принц попросил убежища у врагов Франции? — оскорбился Тома. — Французский принц? Но это же предательство!

— Разумеется! В этом никто не сомневается, — процедил Монморанси. — У безумца достало сообразительности написать мне письмо с извинениями за то, что уехал, не попрощавшись. А что Его Величество, Беллегард?

— Король в гневе и в горе. Он тоже получил письмо. Конде заверяет его в своих верноподданнических чувствах, но пишет, что позволил себе уехать, желая сохранить свою честь и жизнь. Вы можете себе представить, какое впечатление произвело на короля это заявление? Он уже отправил войска к границе, намереваясь помочь немецким принцам... Если бы не Сюлли и не Вильеруа, которые неотступно молили короля образумиться, он бы уже осадил Брюссель. Нам грозит новая Троянская война, господа!

— А что поделывает новоиспеченная Елена?

— Она не уступает в безумстве влюбленному королю. Пишет ему душераздирающие письма, призывая на помощь и клянясь, что не будет принадлежать никому другому!

Последняя фраза напомнила Лоренце о другом письме. Благодаря успокаивающей близости Тома она о нем почти забыла. Муж почувствовал, как она напряглась, взял ее руку, крепко пожал и больше не выпускал. Тома улыбнулся Лоренце, и неприятное воспоминание съежилось и исчезло.

— Вы понимаете, — вновь заговорил Беллегард, — что напасть на Нидерланды — значит напасть на Испанию, императора и даже Папу, а для Франции, страны на три четверти католической, это немалое преступление. Папский нунций Убальдини и посол Венеции Антонио Фоскари всячески остерегают короля от неверного шага, но король настаивает на праве каждого на собственное мнение, что никому не кажется убедительным аргументом. Королева недалека от того, чтобы поверить, будто вышла замуж за антихриста. И вдобавок со всех сторон слышатся мрачные предсказания. Согласно им, король не увидит конца 1610 года, а год этот наступает через несколько дней.



Взволнованные голоса раздались со всех концов стола, каждый торопился высказать свое мнение по поводу услышанного. Посреди невероятного шума хозяин дома, вооружившись серебряным половником, размеренно стучал им по столу и громко повторял:

— Господа! Господа!

Гости наконец вняли его увещеваниям, и воцарилась тишина.

— Огорчен, что вынужден вас прерывать, — начал барон, — но все-таки считаю своим долгом напомнить, что мы собрались здесь, чтобы порадоваться счастью юных супругов, а не вступать в политические споры. К тому же среди нас дамы, а их нежный слух не привык к бряцанию оружия.

— Разве? — удивилась его сестра. — Мне кажется, я слышу его с колыбели!

— Охотно верю, но мне кажется, что герцогине Ангулемской и нашему дорогому коннетаблю не доставляет большой радости слушать всевозможные толки о деле, которое больно их задевает вот уже не один месяц. Так выпьем же за здоровье молодых! Музыка! — крикнул он, обратившись к оркестру, сидевшему в стороне на возвышении.

Гости зааплодировали, поднялись со своих мест, держа в руках бокалы, и стали весело чокаться. А потом с удовольствием принялись за потрясающее блюдо, которое внесли в зал: каплуны, фаршированные паштетом из гусиной печенки и трюфелями. Над этим изысканным кушаньем вился тонкий аромат свежей зелени. К каплунам подали чудесное вино — романею, к которой барон был неравнодушен. Все веселились от души и пировали на славу. В замке повсюду слышался смех, песни и музыка. После ужина предполагались танцы, но гости так охотно пили за здоровье молодых, короля, дофина — похоже, что королеву не слишком часто вспоминали в замке де Курси, что ноги кое у кого отяжелели, а кое-кто начал искать спокойный уголок, чтобы немножко вздремнуть.

Герцогиня Ангулемская и графиня де Роянкур подошли к Лоренце, собираясь проводить ее в брачные покои, где она должна была ожидать супруга, но тут вдруг в зал ворвался покрытый пылью человек с шапкой в руках и громко закричал:

— Послание от короля барону де Курси!

На пороге застыли растерянные слуги, не успевшие остановить посланца и объявить о нем.

Вторжение было столь неожиданным, что за длинным столом все мгновенно замолчали. Сама не понимая почему, Лоренца почувствовала леденящий ужас. Тома в сопровождении старого барона подошел к посланцу.

— Послание от Его Величества в такой поздний час? — удивился молодой барон.

— Я исполняю приказы, господин барон, я их не обсуждаю.

— А я вас не упрекаю. Подайте письмо.

Тома сломал печать и развернул послание. Оно было коротким и без всяких объяснений гласило, что король требует его немедленного присутствия. В глазах Тома померк белый свет.

— Этого не может быть, — сказал он. — Его Величество знает, что сегодня вечером у меня свадьба. Он даже оказал мне честь...

— Отправить меня, герцога де Беллегарда, главного конюшего Франции, в замок де Курси, чтобы повести невесту к алтарю! — горделиво заявил герцог. — Кто вручил вам это письмо? Сам король? — грозно спросил Беллегард посыльного.

— Нет. Господин де Беллекур, а он, как я полагаю, член Королевского совета, и он попросил меня поспешить. Я всего только посыльный.

— Я вижу. Но вижу и другое. Погодите минутку.

Де Беллегард взял барона Губерта под руку и отвел в сторону.

— Что ты об этом думаешь, барон? Не сошел же король с ума окончательно? В любом случае, я думаю, не стоит лишать наших голубков брачной ночи. Посмотри на свою невестку! Как она побледнела, и глаза у нее полны слез!

— К тому же у нас нет никаких подтверждений, что перед нами в самом деле посланец короля. Мы его задержим, я прикажу накормить его посытнее, напоить вволю, а потом он сам уляжется спать, где захочет.

— А завтра я сам доставлю Тома нашему дорогому сиру. Меня заинтересовала эта история, и я хочу разобраться в том, что происходит. Я рад, что мы с вами имеем одинаковое мнение по поводу этого происшествия.

Они оба подошли к посланцу.

— Вы выполнили свое поручение, дружок. Теперь можете отдохнуть и набраться сил, а завтра утром...

— Я должен лично доставить господина де Курси. И без промедления.

Де Беллегард никогда не отличался выдержкой и тут сразу же вспылил:

— Это мы еще посмотрим, кто что должен! Хотите знать, что я думаю, мой мальчик? Я думаю, что ваше поручение — полная глупость! Мадам?

Поспешившая к Беллегарду Лоренца торопливо заговорила:

— Не спрашивайте, по какой причине, господин герцог, но я уверена, что это письмо — обман. Если вы позволите этому человеку увезти... моего супруга, я больше никогда его не увижу!

— Черт побери! Вы отдаете себе отчет, мадам, в том, что вы говорите?

— Вообрази, я совершенно с ней согласен, — поддержал Лоренцу барон Губерт. — Моя невестка накануне свадьбы получила письмо с угрозами.

— Отец! — обратился к барону Тома. — Совсем не обязательно, что это письмо имеет отношение к предыдущему. Если король требует...

— Предположим. Но мне, видит Бог, очень трудно представить себе, почему у короля возникла такая срочная потребность тебя лицезреть. К тому же этот его или будто бы его посланец мог ведь и заплутаться или повстречаться с разбойниками, не так ли? В общем, наш добрый король спокойно обойдется без тебя до утра.

— А утром мы, не торопясь, отправимся в Париж и не забудем взять с собой посланца, за которым сейчас с удовольствием последит моя охрана. И как только Тома узнает, зачем его призывали к королю, я обязуюсь лично доставить его обратно в объятия очаровательнейшей супруги! За ее здоровье мы сейчас и выпьем в последний раз, прежде чем дамы проводят ее в обитель счастья! А мы через несколько минут составим почетный эскорт Тома! — заключил де Беллегард.

Лоренцу же избавили от почетного эскорта полузнакомых знатных дам с их хоть и доброжелательными, но все же пересудами, не желая напоминать ей о трагической ночи предыдущей свадьбы. Сопровождали молодую только ее новая родственница Кларисса де Роянкур, герцогиня Ангулемская и горничные. Старшие дамы бережно отвели младшую в самую красивую из опочивален замка, где по традиции проводили свою первую супружескую ночь бароны де Кур-си. В ней родился Тома, родился его отец, родились его дед и прадед.

Лоренце она сразу пришлась по душе. Может быть, потому, что она ничуть не походила на ту, где она претерпела столько мучений. Спальня особняка де Сарранса полумраком, темной обивкой стен и мебелью из черного дерева напоминала мрачную пещеру. В этой же в больших серебряных подсвечниках ярко горели красные свечи, освещая светло-голубые стены с мерцающей золотой ниткой и золотисто-голубые парчовые драпировки. Изящная светлая резная мебель хранила память об эпохе Ренессанса, большое венецианское зеркало приглашало к туалетному столику, на котором сияли хрустальные флаконы, всевозможные коробочки и безделушки из позолоченного серебра, гребешки и щетки. Яркий огонь полыхал в камине из синего с прожилками мрамора, и синие с красным ковры согревали натертый до зеркального блеска пол. Конечно же, были тут и цветы. Целая охапка белых гвоздик из оранжереи красовалась в большой китайской вазе, наполняя воздух пряным ароматом.

— Господин барон перестарался, — заметила дама Бенуат, кивнув на гвоздики, руки ее в это время водили по длинным волосам Лоренцы шелковым платком, чтобы они заблестели еще ярче, — к завтрашнему утру у наших молодых разболятся головы.

— Отворят окно, и не разболятся, — улыбнулась герцогиня.

— А с открытым окном они простудятся!

— Что за глупости, Бенуат, — покачала головой Кларисса. — Как мне известно, любовь — лучшее согревающее средство! А теперь ложитесь-ка в постель, моя дорогая.

— С вашего позволения, я предпочла бы дождаться моего супруга здесь!

Нет, Лоренца вовсе не опасалась, что Тома набросится на нее, как когда-то набросился де Сарранс, но инстинктивно избегала всего, что напоминало бы ей прошлое. Ее уже раздели, и она была в тонкой кружевной рубашке и шелковом белоснежном халате, который не составляло никакого труда сбросить. Отражение в зеркале говорило ей, что она необыкновенно хороша, и ей хотелось до последнего мига не разувериваться в этом. Она стыдилась своего тела. Не потеряв девственности, оно было истерзано хлыстом! И Тома видел его окровавленным, в ранах, посиневшим от холода, когда вытащил Лоренцу из реки! Еще и поэтому ей не хотелось торопиться, предлагая свое тело молодому мужу...

— Почему бы и нет, в конце концов, — уступчиво откликнулась герцогиня. — В старинном обычае укладывать молодую в кровать и обнажать ее прелести есть что-то... нечеловеческое, вы согласны со мной, Кларисса? Беленькая гусочка на блюде, которую предлагают съесть!

— Пожалуй, я с вами соглашусь, — со смехом отозвалась графиня.

— Я думаю, что нам пора пожелать Лоренце доброй ночи, пока мы не начали вспоминать всякие неприличности!

Дамы по очереди поцеловали Лоренцу, желая ей счастливой ночи, и вышли, продолжая смеяться, невольно погрузившись в игривые воспоминания, связанные с их юностью. Их веселое настроение окончательно успокоило Лоренцу. Если Кларисса может так весело смеяться, значит, приезд королевского посыльного, который, возможно, вовсе и не королевский, ее не встревожил. Она слишком любила племянника, чтобы остаться безучастной, если бы ему грозила опасность...

Лоренца поднялась со своего места и подошла к окну. Как оказалось, оно смотрело на пруд. В свете месяца серебристый, без единой морщинки, пруд казался зеркалом, светящимся безмятежным покоем. Лоренца загляделась на серебро воды и подумала, что теперь каждый вечер будет наслаждаться его безмятежностью. Совсем другую картину видела она вчера вечером со своей башни!.. Пруд будет ей другом, решила она. Ночь становилась морозней. Зябко поежившись, Лоренца поспешила к камину и протянула руки к огню, торопясь согреться. Отведя глаза от огня, она увидела Тома, который стоял у двери и пристально смотрел на нее.

Он любовался Лоренцой молча, не проронив ни слова.

— Вы давно здесь?

— Минуты две или три. Стараюсь убедить себя, что вы существуете на самом деле и не исчезнете, как видение, с первым лучом солнца.

— Нет, я не видение, и в вашей власти увериться в этом. Почему вы не подходите ближе?

— Потому что мне кажется, что вы не так счастливы, как я. Ведь я и надеяться не мог на такое счастье. Скажите же мне, что вас заботит.

— Идите ко мне, — прошептала она, протянув к нему руки. — На самом деле я счастлива так же, как вы. О! Тома! Что было бы, если бы господин де Беллегард не приехал к нам со своей свитой и подарками короля?

— Вы хотите знать, повиновался бы я приказу Его Величества? Мог ли незамедлительно последовать за его посланцем, так и не заключив вас в объятия? Спрашиваете, потому что напуганы письмом с угрозой? Нет, я не поехал бы, но дело не в угрозах. Я солдат, и мой долг быть верным и преданным королю. Но я мужчина, Лоренца... и я люблю вас! Расстаться с вами этой ночью было бы выше моих сил!

Он взял ее руки и поцеловал с таким жаром, что Лоренца невольно затрепетала. Страсть палила его огнем, но Тома всеми силами обуздывал ее. И Лоренца знала, что если она сейчас попросит оставить ее одну, Тома немедленно удалится, как когда-то обещал ей, несмотря на адские муки плоти. Недаром он пришел к ней не в халате, накинутом на голое тело, как это сделал старый де Сарранс, а одетый, сняв только один камзол.

Лоренца мягко отняла свои руки, Тома поднял на нее глаза, в которых она увидела внезапно появившуюся боль, но она ему улыбнулась и развязала бант, который удерживал у нее на плечах халат. Белый шелк соскользнул к ногам, она переступила через него и приникла к груди Тома, ощутив крепость и мощь его мускулов. Тома вздрогнул. Лоренца спустила с плеч и кружевное облако, но не успела вновь приникнуть к любимому, — он встал перед ней на колени и стал целовать ее ноги, живот, грудь, поднялся, покрыл поцелуями шею и прижался губами к ее губам. Одной рукой он поддерживал Лоренцу, а другой нежно ласкал ее. Он понес ее к постели уже истомленную, отвечающую тихими стонами на его поцелуи. Продолжая ее целовать, он разделся и теперь уже прижался к ней всем своим телом, и опять ласкал ее и томил, прежде чем, наконец, войти в нее. Краткая боль исторгла у Лоренцы только счастливый стон, так нежно, сдерживая свое желание, любил ее Тома.

Не разомкнув объятий, они уснули только на заре.

В эту ночь Лоренца узнала, что телесная любовь может быть несказанной сладостью, а не отвратительным, мучительным испытанием и что рядом с Тома ночи будут еще прекраснее, чем дни. Когда ее молодой муж уехал вместе с главным конюшим, повинуясь странному приказу короля, Лоренца почувствовала мучительную боль, словно они и впрямь стали отныне единым существом. Она знала, что любит Тома всем сердцем и ничто в мире не может разрушить ее любовь.

Дождавшись появления молодых, Кларисса незаметно наблюдала за ними. Темные круги под прекрасными глазами, руки, которые постоянно искали встречи и с трудом расставались, сияющее лицо Тома сообщили ей больше доверительных признаний и, если она заглянула в брачный покой, который еще не успели прибрать, то только для того, чтобы подтвердить свою уверенность в том, что Лоренца вступила в брак невинной. Кровь на простынях подтвердила ее уверенность. Оставалось только ждать плодов столь счастливого союза, а они могли обнаружиться и не через такое уж долгое время, и при этой мысли на глазах Клариссы заблестели слезы счастья. Она поспешила в домовую часовню, желая скрыть свое волнение и поблагодарить Бога Отца, Сына и Святого Духа, Деву Марию и всех святых за то, что они послали счастье молодой паре вместо той беды, которой могло бы все обернуться. Кларисса и сама очень любила мужа и на собственном опыте знала, что такое удавшийся брак, поэтому, помня об ужасном письме, которое ураганом влетело в их праздничный дом, поклялась, что будет всеми силами оберегать новорожденное семейное счастье.

Сотворив молитву и осенив себя крестом, она поднялась с колен и направилась к выходу, но вдруг застыла на месте. Остановила ее неожиданная картина: Губерт, преклонив колени на скамеечку и опустив низко голову, молился! А она чуть ли не до сегодняшнего дня с печалью задавалась вопросом: верит ли ее брат в Бога? В церковь он ходил лишь на панихиды, венчания, крестины и благодарственные молебны, не переступая даже порога их домовой часовни, к великому огорчению отца Фремие, их духовника. И вот сегодня ее брат в часовне и молится! Какая радость!

Кларисса двинулась к выходу чуть ли не на цыпочках, но ее брат, когда она проходила мимо его скамьи, перекрестился и встал.

— Да! Я молился! — пробурчал он. — Вы имеете что-то против?

— Избави бог, Губерт! Я просто очень удивилась... То есть, я хочу сказать, что у вас нет привычки...

— Не стоит объяснять. Впрочем, я не молился, я благодарил!

Кларисса, потупившись и с трудом удержавшись от улыбки, заметила:

— В самом деле, разница велика. И за что же, скажите, пожалуйста?

— К вам это не имеет отношения.

— Ну, так я сама вам скажу: Тома вас порадовал неожиданным сюрпризом. Он красивый мальчик, хорошо сложен, любит жизнь, любит женщин, и все у него в порядке, но вы не подозревали, что он способен за одну-единственную ночь, кстати, не такую уж и длинную, превратить испуганную, отчаявшуюся девушку в лучащуюся счастьем женщину, которую мы с вами увидели утром. Вчера она выходила замуж из дружеского расположения и благодарности. Может быть, еще из вполне естественного желания обрести защиту и покровительство, но сегодня она влюблена в него так же страстно, как и он в нее. Наши молодые супруги стали еще обожающими друг друга любовниками. Я угадала?

— Угадали. Нужно признать, что Тома оказался великим искусником, и я дорого бы дал, чтобы узнать, как он взялся за это нелегкое дело.

— В вашем возрасте да интересоваться подобными вещами... Но если у вас есть сомнения относительно вашей невестки из-за ее бурного прошлого, то могу вас успокоить: Тома в ее жизни первый, это несомненно.

Барон с облегчением вздохнул.

— Признаюсь, вы сняли с моей души камень. Мне было бы горько узнать, что старый де Сарранс все-таки добился своего. Несмотря на свой небольшой рост, он был силен как черт. Да и в позавчерашнем таинственном послании тон предполагал права обладания Лоренцой.

— Нет, к счастью, ничего подобного не было и в помине. Я думаю, что, если что-то подобное случилось бы, Лоренца вновь искала бы смерти, которая отринула ее в первый раз, позволив Тома ее спасти. Я в этом уверена.

— Так пойдем же к ней. День, я думаю, покажется бедняжке бесконечным... Впрочем, так же, как и нам.

День и вправду тянулся и тянулся. Слуги занимались уборкой, приводя в порядок покои замка после вчерашнего пышного празднества. Барон спрятался от хозяйственной суеты в любимую оранжерею, графиня де Роянкур отправилась в Шантийи поболтать немного с Дианой Ангулемской, а Лоренца решила пойти помолиться в часовню и поблагодарить Господа за ниспосланное ей счастье, на которое она даже и надеяться не смела...

Отдав вчера свою руку Тома, она была уверена лишь в одном: что не нарушит слова, которое дала ему без колебаний. Она решила, что будет принадлежать только ему, потому что он был ей приятен и, несомненно, достоин ее любви. И все-таки Лоренца ждала его появления в спальне со смутным беспокойством. В конце концов, все мужчины сделаны из одного теста, и проявления их любви должны быть у всех одинаковыми. Чтобы не огорчать мужа, ей придется набраться терпения и со всем смириться. Но потом...

Потом произошло чудо — его сильные руки оказались такими нежными, когда он прикасался к ней, лаская... А губы? От их прикосновений у нее по телу пробегала сладостная дрожь. Она словно бы таяла в его руках, сердце глухо билось, и ей хотелось только этих ласк, этих прикосновений... Ей хотелось открыться, отдаться тому, что должно было свершиться и стало таким желанным... В руках Тома ее тело стало волшебным инструментом, он извлекал из него изумительные и до того волнующие ощущения, что она вдруг услышала свой собственный лепет:

— Приди же, приди...

— Не будем торопиться, — прошептал он ей, — ты такая юная... ты совсем неопытная... я боюсь сделать тебе больно...

— И пусть... я хочу... хочу стать твоей!

Пройдет сто лет, но она не забудет того мгновения, когда одним движением бедер он вошел в нее. Боль растворилась в нежданном восторге от того, что, слившись, они стали одним существом. Еще трижды он брал ее, а потом они уснули, прижавшись друг к другу так тесно, что, проснувшись, снова любили друг друга... Утром Тома не стал будить Лоренцу, а сам встал и старательно облился ледяной водой. Он хотел быть готовым в любую минуту присоединиться к Беллегарду.

Лоренца вдруг застыдилась, что, стоя перед алтарем, воскрешает любовные восторги их страстной ночи, но, когда священник, вчера обвенчавший их, подошел к ней и спросил, не хочет ли она исповедаться, она повела себя не слишком благовоспитанно, рассмеявшись в ответ на его вопрос.

— Исповедоваться? В чем? В том, что мы с Тома жарко любили друг друга? Но вы сами благословили наш брак, желая, чтобы мы упали друг другу в объятия...

— Я благословил вас зачинать детей, чувствуя над собой взор Господа. Супругам не должно впадать в излишества, именуемые сладострастием. Сладострастие — большой грех!

Она подняла на него темные глаза, ставшие в этот миг огромными.

— Хотела бы я знать, где начинается грех... Священник нахмурился и недовольно поджал губы, превратившиеся в узкую брезгливую полоску.

— Вчера я изменил своему долгу пастыря, не обязав вас соблюдать ночи Товия, которыми должен начинаться каждый христианский брак.

— А что такое ночи Товия?

— Супружеская пара, желающая быть угодной Господу, проводит первые три ночи после венчания в молитвах. И только в молитвах! — властно произнес он и назидательно поднял вверх указательный палец. — Только после молитв супруги уступают голосу плоти, но до известного предела.

— Какого же? — прошептала Лоренца, приходя все в большее недоумение.

— Получив семя, супруга должна отстраниться от мужа и отдыхать. И оба они должны непрестанно молиться, чтобы Господь благословил их соитие, позволив зачать плод.

— Но невозможно же сразу узнать о зачатии!

— Возможно соитие и на следующую ночь, и в последующие ночи тоже, до тех пор, пока не свершится зачатие. Но каждую ночь соитие должно быть единственным. Мне кажется, вам обязательно нужно исповедаться. Сколько раз?..

Масленый взгляд священника, язык, беспрестанно облизывающий тонкие губы, вызвали в Лоренце отвращение, и она холодно ответила:

— Сказав, что мы жарко любили друг друга, я сказала вам все. Вам придется удовольствоваться этим признанием.

И она поспешила преклонить колени перед алтарем и перекреститься, а потом непринужденно направилась к выходу.

Душа Лоренцы кипела от негодования. Служитель Господа показался ей бесстыдным ханжой. Интересно, благодаря каким ухищрениям сумел он проникнуть в замок де Курси и стать хранителем душ его обитателей? Ни на одну секунду Лоренца не могла себе представить, что графиня де Роянкур открывает такому священнику душу. А уж барон Губерт и подавно!..

Графиня Кларисса еще не вернулась из Шантийи, так что Лоренца отправилась в оранжерею изливать свое негодование барону, который любовно опрыскивал водой кожистые темно-зеленые листья апельсиновых деревьев.

— Пожалуйста, не сердитесь на меня, но я не могу понять, каким образом такой священник мог стать вашим капелланом? Он так не соответствует ни замку, ни его обитателям!

— Вы очень деликатны в выражении своих чувств! Если бы его не привел к нам сам отец Фремие, который поехал к себе на родину в Бурбон лечиться водами, мы никогда бы его не приняли. Отец де Луна иезуит, а я никогда не любил иезуитов, но, поскольку он у нас ненадолго, возражать мы не стали. Конечно, мы предпочли бы, чтобы вас обвенчал другой священник, но народная мудрость гласит, что на безрыбье и рак рыба... Тома так стремился обрести свое счастье! И, кажется, обрел его, так что потерпите отца де Луна, пока не вернется наш славный Фремие!

— Обещаю, что потерплю... Если только он не будет требовать от меня исповедоваться каждое утро. Я не хочу, чтобы он омрачал мое счастье!

Отложив в сторону веничек, барон повернулся к Лоренце и взял ее плечи.

— Ваше счастье, — повторил он растроганно. — Какие волшебные слова слетели с ваших уст, дитя мое. Мне так отрадно их слышать! Вы в самом деле счастливы?

— Я? О да! Удивительно! Необыкновенно! Я и подумать не могла, что можно быть настолько счастливой! Тома...

— Ни слова больше!

Он расцеловал ее в обе щеки и снова взял веничек и ведерко с водой.

— А отцу де Луна повторяйте каждое утро: безгрешна! А я постараюсь узнать, долго ли еще будет наш дорогой Фремие бултыхаться в ваннах!


***


К великой радости всего семейства, карета господина де Беллегарда в тот же вечер доставила Тома обратно, а его рассказ всех очень заинтересовал. Мало того что король и не думал вызывать к себе молодого барона, но и посланец не числился среди курьеров государя. А господин де Беллекур вот уже две недели как уехал в свое имение в Ниверне. Сейчас посланец вынужден пользоваться гостеприимством Шатле, где с ним намерены поработать, дабы узнать побольше о нем и его хозяевах.

— Полагаю, что на моего друга д'Омона можно положиться, он сделает все, что необходимо, — произнес барон Губерт, прочитав письмо главного прево, переданное ему Тома. — Ему очень, очень не нравится эта история! Но одно несомненно: наш добрый король Генрих спас тебе жизнь, послав к нам Беллегарда в качестве посаженого отца твоей нареченной. Иначе ты непременно угодил бы в ловушку!

— Может быть, мне бы и следовало ввязаться в эту игру, взяв с собой отряд хорошо вооруженных людей, которые следовали бы за мной на разумном расстоянии.

— Не уверен, что это следовало делать. Расправиться со всадником в темноте на лесной дороге не составляет никакого труда.

— Все опасности и тревоги из-за меня, — горестно простонала Лоренца, сразу же забыв, какой счастливой чувствовала себя совсем недавно. — Если бы только я знала, кто мой враг!

Увидев ее отчаяние, Кларисса сочла необходимым вмешаться.

— Не из-за чего страдать и мучиться! Рано или поздно нам все станет известно, потому что король на нашей стороне. А сейчас думайте только о вашем счастье! И вообще вам давно пора спать! Отправляйтесь-ка к себе в спальню, ужин вам подадут туда. Для вас сейчас самое лучшее — побыть наедине!

— И мы тоже останемся наедине? — тоненько проскрипел барон, забавно подражая голосу сестры. — Мне кажется, вы, наши дорогие молодые, скоро будете считать нас двумя старыми перечницами.

— Не беспокойтесь, вам это не грозит, — весело откликнулся Тома, нежно обнимая жену за талию и увлекая ее к лестнице.

Кларисса, глядя, как быстро улетели голубки, взяла брата под руку.

— Не ворчите, дорогой. Или вам не хочется повозиться с внуками?

— Что за вопрос! А вы-то куда уходите?

— Пойду скажу Шовену, чтобы оставил поднос с ужином за дверью молодых. Хотя я уверена, что они долго не станут ее отпирать.

Графиня оказалась права! Едва затворив за собой дверь, супруги приникли друг к другу в поцелуе, и он был таким долгим и таким сладким, что у Лоренцы закружилась голова. Тогда Тома усадил жену за туалетный столик перед большим зеркалом, встал у нее за спиной и начал вынимать из высокой прически шпильки, булавки с жемчужинами и украшенные драгоценностями гребешки. Живое золото волос растеклось в его руках струящимся потоком, и он погрузил в него лицо, наслаждаясь ароматом. Высокий жесткий воротник платья Лоренцы мешал ему, и он его отстегнул, а потом принялся расстегивать и платье. Зеркало отражало их обоих, и Лоренца, поглядев на Тома, покраснела.

— Тома, — прошептала она, чувствуя и видя, как, спустив ей с плеч платье, он целует их, — а что, если я...

— Не продолжайте, мое сердечко, — шепнул он в ответ, целуя ее шею, — вы же не лишите меня радости освободить вас от одежды? Предупреждаю сразу: привыкайте к моим услугам, потому что я не намерен лишать себя такого удовольствия. И постараюсь не утомить вас однообразием, — добавил он, смеясь. — Так что думайте о чем угодно, молитесь или рассказывайте себе сказку, но не мешайте мне...

Лоренца не могла не рассмеяться, она протянула вверх руки и, запрокинув голову, притянула Тома к себе.

Глава 2

Нежеланные почести

Счастье!.. Прихотливый цветок разрастался, разворачивая все новые лепестки не только днем, но и ночью, пьяня молодых своим ароматом. К радости Тома и Лоренцы, после первого января выпало много снега, сильно похолодало, и соседние замки и деревеньки зажили маленькими островками, не сообщаясь друг с другом. В Шантийи Монморанси-младший задумал было устроить охоту на волков, но отец его высмеял.

— Я бы очень удивился, — сказал он, — если бы вы, сын мой, встретили у нас в округе хоть одного волка! Еще ваш дедушка истребил их столько, что случайно выжившие давно покинули наши негостеприимные земли, и теперь на десять лье вокруг не встретишь даже волчьего следа!

В Курси по целым дням в каминах гудел, полыхая, огонь, потому что Кларисса всегда зябла, а Губерта мучил ревматизм, хотя он никогда в этом не признавался. Чаще всего барон удалялся в свою любимую, тоже жарко натопленную, оранжерею и там смертельно скучал. Оживал он лишь во время обедов и ужинов, когда появлялись юные супруги. Они держались за руки, сияли улыбками и были так откровенно счастливы, что трудно было пенять им за их затворничество и за то, что никто на свете им больше не нужен...

Впрочем, они всегда были веселы, разговор в их присутствии сразу оживлялся, после ужина они охотно оставались поболтать в гостиной, хотя вскоре Лоренца уже нежно краснела, встречая красноречивый взор своего супруга, и они отсаживались друг от друга подальше, боясь пробегающих между ними искр. Их почтенным собеседникам не составляло труда догадаться, что влюбленные только и ждут, когда вновь окажутся друг с другом наедине.

— У меня такое впечатление, что и во время любви они хохочут, — заявил как-то барон, отважившийся среди ночи пройти босиком мимо спальни молодых и услышавший звонкий смех сына.

— Оставьте их в покое, — посоветовала Кларисса, от души забавлявшаяся тревогами барона. — Нет ничего печальнее сумрачной страсти, превращающей каждый шаг в трагедию. Наших молодых любовь переполнила радостью, а красота Лоренцы стала просто ослепительной. Вы не находите?

— Совершенно с вами согласен, она просто обворожительна. Но, имея в виду их усердие, нам, я думаю, нужно ждать двойню, а то и тройню.

— Попомните мое слово, вам придется удовольствоваться одним-единственным экземпляром! Я молюсь, чтобы Лори была уже в ожидании, когда Тома отправится в полк, ведь отъезд его не за горами. Тогда она будет куда меньше скучать!

«Лори» — так с нежностью стал называть Тома свою жену.

— Уж конечно! По утрам ее будет тошнить, она начнет отказываться от еды, и это очень развлечет и повеселит ее!

— Вы невыносимы, Губерт. Сами не знаете, чего хотите!

— Разумеется, я хочу стать дедушкой. Но Лори у нас такая красавица, что мне будет жаль, когда беременность испортит ее красоту.

— Мы будем за ней ухаживать, и красота ее не покинет, не беспокойтесь. Но вам тоже придется внести свою лепту.

— Я? Вы хотите, чтобы я...

— Нет, я не хочу, чтобы вы... Благодарение Господу, вы не похожи на старика де Сарранса! Я хочу сказать, что согласие наших молодых основано не только на счастливо совпавшей чувственности, но и на духовном родстве. О чем только они не говорят между собой!

— Откуда вы знаете? Вы подслушиваете у двери?

— Точь-в-точь как и вы, милый брат, точь-в-точь как и вы. У них схожие вкусы и чувство юмора, они оба хорошо образованы. Они любят природу, прогулки на свежем воздухе...

— Неужели? А я и не заметил!

— Они знают, что им предстоит скорая разлука, и дорожат каждой минутой близости. Что может быть естественней? К тому же оба не любят придворную жизнь.

— Чтобы ее любить, нужно иметь пристрастие к мученичеству. Хотя с нашим неунывающим Генрихом она стала, по крайней мере, терпимой.

— Сразу видно, что вы давно не бывали при дворе, мой друг. Герцогиня Диана сказала мне, что бегство Конде в Нидерланды привело короля в бешенство. Он собирает армию, намереваясь вернуть Шарлотту, и говорит только об этом. Отправляет письмо за письмом эрцгерцогу Альберту, а сам увеличивает налоги и, грозя смертной казнью, следит, чтобы молодые люди не дрались на дуэлях.

— Что это с ним?

— Говорит, что негодное развлечение вскоре лишит его дворянского сословия, пусть лучше молодежь со славой сложит головы под Брюсселем, чем истребляет друг друга из-за косого взгляда. Я уж не говорю о том, что творится в королевском семействе!

— А что там творится? Толстуха Мария подарила ему недавно дочку.

— Крошка Генриетта, судя по слухам, прелесть, такая славная. Генрих на нее наглядеться не мог, но спустя два дня отослал в Сен-Жермен к остальной малышне. Заметьте, что родительница ничуть не возражала. Среди всех своих детей она любит одного только маленького герцога Анжуйского, но когда король в карету вместе с малюткой посадил и ее, она пришла в ярость. Ярость еще больше овладела ею оттого, что король велел привезти не любимого ею дофина. Но дофину скоро исполнится девять, и его пора приучать к королевскому ремеслу.

— Раз там горят такие страсти, я думаю, о наших молодых пока вспоминать не будут.

Счастье продлилось еще два дня. Ни часом больше.

На третий потеплело, снег растаял, и дороги вновь стали пригодны для езды. Около полудня в ворота замка рысью влетел всадник и соскочил с лошади у крыльца. Это был полковой товарищ Тома, Анри де Буа-Траси, ставший его лучшим другом после того, как Антуан де Сарранс перешел в стан врагов. Кстати сказать, он был гостем на свадьбе.

Ростом немного ниже, чем Тома, Анри был подтянут и строен, одет всегда с иголочки, лицо его было тонко очерчено, небольшая острая бородка, живые карие глаза, изящный рот с великолепными зубами и... необыкновенно чувствительные ноги. Стоило кому-нибудь случайно наступить ему на ногу, он тут же выхватывал шпагу, а она в его руках была крайне опасным оружием. В остальном же это был самый веселый человек на земле!

В полдень, когда все сели за стол, для де Буа-Траси тут же поставили прибор. Он давно стал своим человеком в доме, так что буквально через несколько минут он сидел уже со стаканом в руке, промачивая сухое после дороги горло.

— Господин граф де Сент-Фуа, наш полковник, отправил меня за тобой, — объявил он Тома. — Ты нужен королю!

— Опять?

— Да, но на этот раз в самом деле. Именно поэтому меня за тобой и отправили.

— А что там с другим посланцем, тем, что приезжал в прошлый раз? — поинтересовался барон.

— Он умер, господин барон. Его нашли в камере отравленным. Конечно, это сделали для того, чтобы он не мог ответить на вопросы следствия. Так что по-прежнему неизвестно, кем он был послан и кто его хозяин.

— Ты знаешь, куда меня намерены отправить?

— Лучше спроси, куда отправляют нас, потому что мы едем вместе. Мы будем сопровождать одного из наших бывших начальников, маркиза де Праслена, он везет очередное конфиденциальное послание — письмо эрцгерцогу Альберту, с которым уже встречался ранее. Кроме достоинств воина, маркиз де Праслен наделен еще и способностями дипломата.

— Да, он действительно хороший дипломат, — признал барон Губерт, — я немного знаком с ним и полагаю, что догадываюсь, какова его миссия в Брюсселе. Судя по всему, он должен убедить Его императорское Высочество отпустить... или, точнее, дать возможность деликатно похитить и вернуть на нашу добрую старую родину прекрасную Шарлотту.

— Похищение было бы неблаговидным поступком, — с добродетельным видом сообщил де Буа-Траси, — тем более что мы там будем обладать полномочиями послов. Но, само собой разумеется, если принцесса де Конде захочет последовать за нами и будет настаивать на этом...

— Можете не сомневаться, что она будет настаивать, — подхватила графиня де Роянкур. — Ее тетя получает от нее письмо за письмом с просьбами прислать ей необходимую одежду. Конде увез ее, не дав возможности взять с собой хоть что-нибудь. У нее всего-навсего пара рубашек. Бедняжка на грани отчаяния.

— Ох, женщины, женщины, — вздохнул барон. — Неужели вы не понимаете, что все ее жалобы предназначены для короля и должны распалять его гнев? Подумать только, любимая среди лютого холода! Ей нечем прикрыться! Между нами говоря, эрцгерцогиня-инфанта Изабелла Клара прекрасно разбирается в оттенках знатности и никогда бы не оставила прозябать французскую принцессу, даже если бы ей и ее супругу очень хотелось, чтобы эта принцесса находилась подальше от их двора. Вы переночуете у нас, де Буа-Траси?

— Я бы с удовольствием, ибо ваше гостеприимство не знает себе равных, но, к сожалению, мы с Тома должны быть этим вечером в Лувре. Прошу простить меня, мадам, — добавил он, обращаясь к Лоренце, которую Тома успел снова взять за руку. — Я надеюсь, что когда-нибудь приеду к вам с доброй вестью и ваши прекрасные глаза посмотрят на меня как на друга.

Лоренца улыбнулась Анри, хотя сердце ее щемило от боли.

— Вы можете не сомневаться в моем дружеском расположении, потому что мой муж любит вас, — сказала она, вставая из-за стола. — Пойду соберу его вещи.

Тома и Лоренца вышли. Все остальные проводили их молчаливым взглядом. Барон Губерт издал веселый смешок.

— Вам по-прежнему по вкусу старая сливовица, де Буа-Траси?

— Ваша? Она незабываема!

— Тогда я распоряжусь, чтобы ее подали нам в библиотеку. Сливовица поможет вам скоротать ожидание.

— Ожидание? Вы полагаете, что оно...

— Может чуточку затянуться. Видите ли, мой милый, наши голубки вот уже две недели как не расстаются, и появляются только за столом, и то не всегда. А тут первая разлука!

—Значит, поскачем не рысью, а галопом, — философски заметил молодой человек. — Что тут скажешь? А она и впрямь удивительно хороша, — добавил он негромко, будто говоря сам с собой, конечно же, имея в виду Лоренцу, а не сливовицу.

Действительно, только два часа спустя на замковом мосту послышался топот лошадиных копыт, скакавших галопом...


***


Наступил час ужина, но ни Кларисса, ни барон не ждали Лоренцы, они жалели девочку, которая наверняка лежит сейчас ничком на кровати и заливается горючими слезами. Но Лоренца спустилась вниз, не опоздав ни на секунду, нарядно одетая и улыбающаяся.

— Как ваши апельсины, отец? — поинтересовалась она.

Барон просиял, взял Лоренцу под руку и повел к столу.

— Узнаем завтра, дружок, — ответил он. — Завтра будет виднее.

Он был доволен: что ни говори, а благородная кровь всегда дает о себе знать...


***


Только после отъезда Тома жизнь в Курси вошла в привычную колею с той только разницей, что после двух-трех ясных дней снова повалил снег и замки вновь стали изолированными островками, не пуская за порог своих обитателей. В уединенности было свое очарование. Посещений не ждали, двери в анфиладе гостиных держали закрытыми, а сами собирались в Голубой, где в камине всегда полыхал яркий огонь. Кларисса вышивала, а ее брат тем временем расширял кругозор Лори — свекор и новоявленная тетя охотно приняли ласковое уменьшительное Тома, — подбирая ей книги хороших авторов, а потом обсуждая с ней сюжет, героев, старинные обороты и перемежая критику с восхвалениями, что весьма забавляло вышивальщицу. Случалось, что все они даже обедали в библиотеке. Блюда привозили туда в специальных закрытых коробах лакеи, закутанные в теплые шарфы и шерстяные накидки, чтобы дорогой не замерзнуть. Владельцы замка не забывали о своих слугах: в отведенных им помещениях и караульне полыхали жаром большие жаровни.

Но были и неудобства — например, приходилось обходиться без новостей. Хотя кое-какие скудные новости доходили из Шантийи. Герцогиня Диана уехала в Париж, и, судя по ее отзывам, неблагополучная атмосфера при дворе стала и вовсе невыносимой. А что касается переговоров в Брюсселе, то о них совсем ничего не было слышно. Знали только, что маркиз Праслен и два его ангела-хранителя благополучно прибыли ко двору эрцгерцога.

Лоренца охотно проводила время у себя в спальне, где провела столько счастливых часов в объятиях Тома. Комната казалась ей необыкновенно просторной после того, как ее покинул высокий широкоплечий Тома с таким теплым голосом и таким звонким смехом!.. Лежа на кровати, она пыталась вновь ощутить аромат его кожи... За туалетным столиком она вглядывалась в зеркало, запомнившее столько ласк и поцелуев в то время, как Тома медленно раздевал ее... Сидя на медвежьей шкуре возле камина, где они не раз устраивались вместе, она грезила, глядя на отблески огня... Часы одиночества в спальне были сладостны и мучительны, они помогали Лоренце постигнуть всю безмерность ее любви к Тома. Страх, который по-прежнему внушала ей записка, полученная накануне свадьбы, она отгоняла от себя одной очень простой мыслью: если с Тома что-то случится, она его не переживет. Грех это или нет, но она уйдет вслед за ним. Но сначала своей собственной рукой покончит с убийцей!

Через некоторое время потеплело, вместо снега пошли дожди, дороги оттаяли, и по ним вновь стали скакать всадники и ездить телеги. Но в замке Курси никто не сдвинулся с места.

— Подождем, пока дороги высохнут, — вынес решение барон. — Нужно получить известие чрезвычайной важности, чтобы по уши погрузиться в грязь!

Каждый день он трудился в своей любимой оранжерее, надев болотные сапоги, накидку из домотканого полотна, вязаный колпак и взяв с собой трость, чтобы не поскользнуться. Работал он всегда в перчатках из толстой кожи. У барона были красивые руки, и он о них очень заботился. У каждого есть своя слабость, и этой слабости барона не шла на пользу его страстная любовь к розам.

Но вот однажды утром вновь ярко засветило солнце. И в этот же день в замок прискакал всадник, одетый в цвета королевы — синий и белый, — с письмом для баронессы де Курси. Письмо было от Себастиана Заме, суперинтенданта дома королевы, богатейшего банкира, приехавшего из Флоренции, который вдобавок был еще и другом короля, несмотря на то, что прекрасная Габриэль д'Эстре последний раз в своей жизни ужинала именно в его доме[5].

Вестовой уехал, не дожидаясь ответа и выпив лишь кружку горячего вина, которую ему поднесли.

Лоренца вертела в руках свиток пергамента с королевской печатью и никак не могла решиться его развернуть.

— Смелее! Чего вы ждете? — подбодрила ее графиня де Роянкур, сгорая от любопытства. — Можно подумать, что вы боитесь!

— Я и в самом деле боюсь. Королева меня возненавидела с первой встречи в Фонтенбло и была недобра ко мне. Прошу вас, — Лоренца протянула письмо, — прочитайте вы. А я лучше присяду.

— Вам плохо?

— От королевы я не жду ничего хорошего.

— На вид обычное официальное послание, — произнесла Кларисса и быстро сломала печать. Письмо было коротким, она быстро пробежала его глазами и протянула Лоренце: — В самом деле официальное. Королевская грамота о вашем зачислении в свиту Ее Величества королевы.

— Меня? В ее свиту? Ни за что! Я не хочу ехать ко двору!

Увидев отчаяние Лоренцы, графиня де Роянкур тоже перестала улыбаться. Она села возле молодой женщины и взяла ее за руку.

— Боюсь, у вас нет выбора, дружок. Вашего мнения не спрашивают, от вас ждут повиновения. И еще благодарности, выраженной надлежащим образом.

— Разве я не могу, например, заболеть? Ее толстое Величество очень боится заразы, достаточно прыщика, чтобы она от тебя шарахнулась, будто от прокаженной или чумной.

— Только агония позволит вам выиграть день или два, но не больше. Поверьте, если она хочет видеть вас у себя, то она непременно пошлет за вами.

— Но с какой стати? Она только и делала, что старалась меня уничтожить! Отказала даже в помиловании, когда меня приговорили к смертной казни! Она оставила при себе Гонорию, которую я никогда больше не назову своей тетей!

Кларисса взяла письмо, перечитала его и тяжело вздохнула.

— Я должна была подумать об этом раньше! Вы назначены свитской дамой не в качестве Лоренцы Даванцатти. Назначение подписано самим королем и...

— Королем? Но он же прекрасно знает, что я...

— Я сказала, что дело совсем не в вас, Лори! Король подчиняется традиции, и я должна была подумать об этом раньше. Баронессы де Курси, начиная с царствования Людовика VII и Алиеноры Аквитанской, которую дама де Курси спасла от смерти, на вечные времена получили почетную привилегию служить королеве Франции. Ваша покойная свекровь, очаровательная Клер, служила Екатерине де Медичи и Луизе де Водемон, супруге Генриха III, до того самого дня, когда та скончалась от болезни. Мадам де Гершевиль, статс-дама королевы Марии, прекрасно ее знала. И запомните, при дворе вы будете не на последних ролях. Если бы наши предки не держались так за свой титул барона, вы были бы уже герцогиней. Брат вам может рассказать обо всем этом куда больше меня. Он очень гордится нашими предками!

— Боже мой! Какое горе! — простонала несчастная Лоренца.

— Совершенно с вами согласна, когда речь идет о службе такой государыне, как наша. Но у вас есть, по крайней мере, утешение: с баронессой де Курси не посмеют обращаться как с любой из придворных дам.

— Если вы думаете, что знатность и традиции хоть что-то значат для королевы, вы ее плохо знаете. Она приложит все силы, чтобы отравить мне жизнь. А может отравить и меня! Боже мой! Как только представлю себе, что должна буду день и ночь находиться при ней неотлучно!

— Почему вы так решили? Свитские дамы служат по три месяца, если только они не статс-дамы и не гофмейстерины, а вы не то и не другое. К тому же, вполне возможно, королева не будет в восторге, увидев вас снова при дворе. Так что, вероятно, вы будете сидеть у себя дома или вернетесь в Курси, если вам захочется.

После слов графини мрачное лицо Лоренцы чуть-чуть просветлело. И все же она не могла с горечью не посетовать:

— У себя дома! Но у меня нет никакого дома! Она запрет меня в какую-нибудь дыру вместе с Гонорией и будет ждать, когда мы изведем друг друга!

Кларисса не могла удержаться от смеха.

— О чем вы говорите, дорогая! Губерт позаботится, чтобы у вас был дом! Наш парижский особняк пострадал во время религиозных войн, и мы не считали нужным приводить его в порядок. Разумеется, есть гарсоньерка Тома, но она, конечно же, вам не подойдет.

Громкий голос лакея, объявившего о приезде герцогини Ангулемской, прервал разговор.

— Вы обе чем-то очень взволнованы, — заметила герцогиня, снимая перчатки. — Надеюсь, не дурными вестями? — добавила она, в то время как обе дамы приветствовали ее с той почтительностью, какая положена Ее королевскому Высочеству.

— Именно дурными вестями, — со вздохом признала Лоренца, показывая злосчастную грамоту. — Меня причислили к свите Ее Величества королевы!

Диана Французская удивленно приподняла брови:

— А как может быть иначе? Вы же баронесса де Курси!

— Я только что все объяснила Лоренце, — сказала Кларисса, — и мы обо всем договорились, но есть одно затруднительное обстоятельство — мы пока не решили, где ей поселиться. Ведь Губерт не захотел отделывать заново наш особняк на улице Турнон, находя его уродливым. И я не могу с ним не согласиться.

— Пожалуй, он прав! Но я вас успокою. Я нашла для вас замечательное решение.

Две пары глаз вопросительно обратились к улыбающейся герцогине.

— Лоренца поселится у меня! Мой особняк на улице Паве[6] огромен, вы это знаете, Кларисса, и я в нем смертельно скучаю с тех пор, как Шарлотту выдали за этого ужасного Конде-младшего! А с Лоренцой мы будем жить просто чудесно! Особенно если и вы, дорогая Кларисса, тоже присоединитесь к нам. А как может быть иначе? Бедной Клер нет в живых, и вы должны будете представить вашу новую родственницу ко двору. Я буду вас сопровождать... И я заранее в восторге! Мы от души порадуемся похоронным минам завистников, с какими они будут созерцать вашу красоту, Лоренца! Надеюсь, вы принимаете мое предложение?

— С благодарностью, госпожа герцогиня, — с живостью отозвалась Лоренца, почувствовав, как с ее души свалилась неимоверная тяжесть.

Лоренца знала, что в роскошном, почти королевском дворце под крылом его весьма пожилой хозяйки ей нечего будет опасаться. Диане пошел семьдесят первый год, передвигалась она, опираясь на трость, но всегда сохраняла прямую спину и гордую осанку. Сеть тонких морщинок не скрывала великолепную лепку лица, сохранившего и в старости редкую красоту. Она дважды овдовела, похоронив и принца Фарнезе, и герцога Монморанси, и теперь доживала свой век в одиночестве, но никогда бы не потерпела ни малейшего неуважения к своей особе. Перед ней почтительно склонялись все. Даже Мария де Медичи. Хотя задыхалась от ярости при мысли, что госпожа Диана царственно поощряет страсть короля к своей слишком уж красивой племяннице!

Доброе согласие царило в гостиной, где сидели три женщины, когда туда вошел барон Губерт, оставив любимую оранжерею, чтобы поздороваться с гостьей, не забыв, разумеется, привести себя в порядок и вымыть руки. Его тут же посвятили в парижские планы, и... широкая улыбка, которой барон обычно встречал герцогиню, исчезла с его лица. Напрасно ему напоминали, что все баронессы де Курси служили французским королевам, барон не желал ничего слушать.

— Я считаю, что при существующих обстоятельствах должно быть сделано исключение! — настаивал барон. — Неужели можно себе без ужаса представить, что бедное дитя отправляется прямо в когти Ее отвратительного Величества? Эта людоедка справится с ней одним движением челюстей!

— Primo[7], я буду ее сопровождать, — постаралась успокоить барона сестра. — Secundo[8], Лоренца поселится в особняке герцогини Ангулемской, где ей совершенно нечего опасаться. Наш друг оказала нам любезность и предложила свое гостеприимство.

— Это более чем любезность! — воскликнул барон, улыбаясь герцогине, к которой стал питать некоторую слабость после того, как она овдовела во второй раз. — Но ей придется принять под свой кров и меня тоже.

— Вы хотите ехать? Но вы же ненавидите двор! — изумилась Кларисса.

— Именно потому, что я его ненавижу, — заявил барон. — Я хочу видеть собственными глазами, в какую трясину придется погружаться нашей милой девочке. И раз там нет Тома, то там должен быть я. И еще я воспользуюсь поездкой, чтобы заглянуть на улицу Турнон и посмотреть, что там делается с нашим чертовым домом.

— Нашли, право, время, — недоуменно проговорила Кларисса, пожимая плечами. — С чего вдруг? Неужели вы хотите опять в нем жить?

— Вы прекрасно знаете, что нет, но если Тома будет командовать отрядом или у него появятся другие обязанности в Париже, то ему и его супруге понадобится достойное жилище! Они же де Курси, черт побери! Итак, вы ничего не имеете против моего присутствия под вашей крышей, герцогиня?

— Не стоит спрашивать, барон! Я полагаю, что наше появление в Лувре будет сродни землетрясению. Но пока нужно немедленно заняться вашими туалетами, Лоренца! Думаю, у вас есть что надеть.

— Конечно! У меня есть даже драгоценности, доставшиеся мне от дам де Курси. Они великолепны, но я не хотела бы брать их с собой и носить.

— Почему?!

Лоренца рассказала, как ее перевезли в Лувр и как королева тут же пожелала увидеть ее наряды и в особенности шкатулку с драгоценностями, из которой забрала самые красивые с тем, чтобы их «скопировать».

— Вы их больше не увидели? Понятно... Но в драгоценностях де Курси вы можете появляться без опасений. Как бы ни была она нагла и глупа, она не осмелится наложить на них свою руку.

— Но их могут украсть! Я предпочитаю не рисковать. Во всяком случае, первое время. У меня и без драгоценностей будет немало поводов для волнений.

Барон Губерт рассмеялся.

— Да-а, теперь я вижу, с каким воодушевлением вы спешите ко двору! Но может быть, вы и правы. С Кончини и всей его кликой, правящей бал при дворе, осторожность, судя по всему, не помешает.

Барон отправился провожать герцогиню к карете, и та по дороге спросила у него:

— А позвольте узнать, сколько времени вы не были на улице Турнон?

— Уже не помню. Года четыре, а то и пять.

— Советую вам продать свой дом. Думаю, вам не понравится ваше теперешнее окружение. Три года тому назад ближайший к вам особняк де Гарансьеров был куплен Кончини. Он не только отделал его заново, но сделал это с роскошью. Той самой кричащей неприличной роскошью, какая отличает выскочек и какую не выносят люди со вкусом.

— Я в первую очередь! — воскликнул барон, огибая стену из красного кирпича. — Но как случилось, что меня об этом не предупредили?

— Если у дома меняется хозяин, нотариус не обязан оповещать соседей. А вы ни о чем не узнали, потому что совсем не интересовались своей собственностью. Поэтому я и говорю вам: раз ничего изменить нельзя, вам лучше продать ваш дом.

— Нет, никогда! Так вы говорите, что этот распутник посмел там поселиться? Ну так он наглотается пыли досыта, потому что я займусь ремонтом! Я сумею испортить жизнь бесстыжему проходимцу. Он узнает, что значит иметь под боком скверного соседа!

— Смотрите, как бы он не отравил жизнь вам! Вы знаете, что он веревки вьет из доброй королевы Марии?

— А меня почтил дружбой Его Величество король! Король! Вы меня понимаете?

— Успокойтесь, пожалуйста. Я все прекрасно понимаю! Но имейте в виду, что ясновидящие и ворожеи без устали предсказывают, что нашему дорогому Генриху не увидеть конца будущего года.

— Я слышал это предсказание. И смеюсь над ним так же, как Генрих!

— А я совсем не смеюсь! И не говорите мне, что я суеверна, суеверие — не моя слабость. Я скажу вам честно, я боюсь!

— Допускаю, что не без оснований. Но всегда считал, что лучший способ следить за врагом — это расположиться у его порога. Так я и сделаю, черт меня побери!

Не откладывая дела в долгий ящик, барон поспешил к себе в рабочий кабинет и написал письмо королевскому архитектору Луи Метезо. А через пять дней встретился с ним в особняке на улице Турнон. Когда-то Метезо работал в Курси, и теперь барон хотел, чтобы он привел в порядок их парижский особняк. Барон Губерт не собирался считаться с расходами, девизом должна была стать утонченная элегантность, которая указала бы его ближайшему соседу его место... То самое, какое на самом деле занимает и дом, притон разбогатевшего развратника, и его хозяин!

Притон для «разбогатевшего развратника» строил тоже Метезо и, прекрасно зная, с каким заказчиком в лице барона де Курси ему придется иметь дело, не мог этого скрыть, хотя признаваться ему было крайне неприятно.

— И что? — насмешливо улыбнулся барон. — Меня это нисколько не смущает. Главное, чтобы дом моих будущих внуков был гораздо красивее. И уверяю вас, это совсем не трудно сделать! Если вы сделали для выскочки итальянский торт, который ему по вкусу, то для меня найдете благородную чистоту линий, любимую французами. В расходах не стесняйтесь.

Что на это ответишь? Смирившись с длинной чередой бессонных ночей, архитектор принял предложение барона.


***


По приезде в Париж, вечером того же дня, Лоренца в сопровождении барона Губерта и графини Клариссы предстала перед главной статс-дамой королевы мадам де Гершевиль и принесла клятву послушания и верности, которую приносили все свитские дамы Ее Величества прежде, чем их подводили к королеве и они исполняли ритуал трех реверансов. Полтора года назад в Фонтенбло Лоренца уже сделала три реверанса королеве и сохранила об этом самые неприятные воспоминания. Но в этот вечер все сложилось иначе. Она чувствовала надежную поддержку графини и свекра, и ее представление стало нежданным триумфом, возместившим ей все унижения и обиды, которые она претерпела.

Никогда еще Лоренца не чувствовала в себе такой уверенности. Нарочитая простота ее платья из темно-зеленого бархата с белой атласной вставкой и высоким воротником из фламандского кружева служила лучшей оправой для великолепных украшений из ларца де Курси: три изумруда густого зеленого цвета, большой и два поменьше, сияли у нее на шее, поддерживаемые ниткой мелкого жемчуга. Четвертый изумруд светился в фероньерке на лбу, а переплетенные жемчужные нити терялись в живом золоте ее волос. На платье больше не было никаких камней, в ушах тоже, но каждую руку украшал жемчужный браслет, на одной из них сверкало обручальное кольцо, а на другой кольцо с изумрудом — пятым, — которое она получила при помолвке.

Только настойчивость барона Губерта убедила Лоренцу надеть эти драгоценности. До последней минуты она боялась за них, испытывая величайшее недоверие к королеве.

— Забудьте свои страхи! Никто в Лувре не посмеет с вас их снять! Медичи без ума от драгоценностей, но не до такой же степени. Запомните раз и навсегда: вы баронесса де Курси, и, стало быть, все обязаны относиться к вам с почтением. А я с большим удовольствием посмотрю на выражение лица Медичи, когда она увидит камни королевы Маргариты.

— Королевы Маргариты?

— Маргариты Прованской, супруги Людовика Святого. Она купила их у какого-то купца, приехавшего из Индии в Сен-Жан д'Акр. Конечно, камни дорого стоили, и Маргарита получила суровый выговор от своего святого супруга. Он был великим королем, но жить с ним было нелегко! Людовик напомнил ей без лишних слов, что они приплыли в Святую землю вовсе не за покупками! И королева с немалым огорчением продала их нашему предку Ангерану де Курси, который не видел ничего дурного в том, чтобы немного обогатиться во время крестового похода. Вернувшись из Святой земли, он женился и, конечно же, подарил эти великолепные изумруды своей молодой красавице-жене, а она отблагодарила его шестью великолепными малышами. Спешу вам сказать, что вы вовсе не должны на нее равняться. Нам двух или в крайнем случае трех будет совершенно достаточно... Впрочем, тут я вам не указ.

И барон оказался прав — стоило посмотреть на выражение лица королевы! Когда после двух реверансов Лоренца опустилась на одно колено, чтобы поцеловать край платья королевы, расшитого мелкими бриллиантами и жемчужинами, в котором Ее Величество казалась весьма крупной переливающейся звездой, Мария де Медичи буквально глаз не могла оторвать от изумрудов и предательски покраснела от зависти. В ответ на представление мадам де Гершевиль и короткую речь барона Губерта королева пробормотала что-то невнятное, зато король к ее приветственной речи прибавил очень теплое «добро пожаловать!» и от души расцеловал барона, Лоренцу и Клариссу.

Но это был единственный светлый миг за весь вечер. Атмосфера, царящая при дворе, в самом деле была гнетущей, если не сказать удушающей. Увидев герцогиню Ангулемскую, которая беседовала с графиней Роянкур, Генрих подошел к ним и спросил, чуть ли не со слезами на глазах, «нет ли вестей от его прекрасного ангела».

— Больше пока никаких, сир. Мы знаем только, что ей оказала гостеприимство инфанта Изабелла. Шарлотта сумела ей понравиться, и инфанта, благодарение Господу, добра к ней. Но в своих действиях Шарлотта не вольна, а Конде постоянно находится на границе... Поговаривают о войне, сир, — осмелилась заметить герцогиня.

Голубые глаза короля зажглись гневом.

— И правильно поговаривают. Пора разрешить вопрос юлихского наследства[9], и мы сделаем это одним ударом. А потом постараемся получить от Папы...

Король вдруг замолчал, глядя, не отрывая глаз, на пурпурный муар папского нунция Убальдини, который появился под руку с венецианским послом Фоскари, потом повернулся на каблуках и направился к господину де Сюлли, своему министру, увлекая за собой и барона Губерта. Три женщины продолжили неторопливую прогулку по галерее. В этот вечер не ожидалось ни концерта, ни бала. Никто не сел даже за карточные столы.

— Уж не в трауре ли мы сегодня? — невольно воскликнула герцогиня Ангулемская.

— Я думаю, вы не предполагали, что сегодня устроят праздник в мою честь, — улыбнулась Лоренца, ища глазами мадам де Гершевиль, чтобы узнать у нее, когда ей нужно будет приступить к своим обязанностям.

И тут она услышала насмешливый голос мадемуазель дю Тийе:

— Так, значит, вы вернулись и снова с нами? Примите мои поздравления и с вашим замужеством тоже! Вы счастливы, я надеюсь? Прекрасная фамилия, великолепный муж и огромное состояние! Чего еще желать?

— Вы можете продолжить: великая честь быть свитской дамой Ее Величества, — так же насмешливо подхватила Лоренца. — Правда, этой честью я обязана не королеве, а своей прекрасной фамилии, о которой вы упомянули. Ее Величество оказала мне весьма прохладный прием.

Дю Тийе пожала плечами:

— Вы ожидали другого? Никто не любит подчиняться необходимости.

— Стало быть, я могу надеяться, что в моих услугах будут нуждаться не слишком часто, — продолжила Лоренца, желая только одного: снова вернуться в замок де Курси.

— Не надейтесь, дорогая. Ваша служба начинается с завтрашнего дня. В ближайшее время королеве понадобятся все ее придворные. Нужно столько всего приготовить, будет столько примерок, столько репетиций! И на все у нас только два месяца! Королева хочет, чтобы это событие стало не просто блестящим, а незабываемым! Скорее всего, именно о нем она сейчас беседует с нунцием. Посмотрите только на ее улыбку и благоволение, которое она ему расточает!

— Ее Величество всегда добра к нунцию! Что в этом нового? — заметила герцогиня Ангулемская. Она отошла на несколько шагов от говоривших, отвечая на приветствие проходившей мимо пары. — А что за событие вы имеете в виду?

Мадемуазель дю Тийе засияла, будто салат после поливки.

— Я имею в виду коронацию, госпожа герцогиня! Коронацию, на которую наконец согласился Его Величество король! И он поступает мудро, поскольку собирается отправиться на войну...

— На войну? Чтобы заполучить хорошенькую женщину, о которой забудет через пару лет, — вздохнула графиня де Роянкур, пожимая плечами. — Эрцгерцог Альберт, я думаю, не настолько глуп, чтобы ввязываться в подобную авантюру. Он вышлет молодых Конде, тем дело и кончится.

— Вы прекрасно знаете, что дело не только в этом. Король хочет избавить фламандские земли от испанского ярма и ослабить Испанию на юге.

— Но, кроме фламандских земель, существует еще и Голландия, а Франция находится с ней в союзе, так же как с Англией и с немецкими принцами...

— За принцами стоит император, а он католик и тесно связан с Испанией, любимым детищем Папы Римского. А наша королева почитает Папу превыше всех! Посмотрите, как она беседует с кардиналом Убальдини!

— Странно, однако, — задумчиво проговорила Лоренца. — В прошлый раз, когда я еще была при дворе, все только и говорили что о браках, которые намерены заключить с испанским двором.

— Король о них и слышать не хочет! И поэтому так важно, чтобы наша королева была коронована! — заключила мадемуазель дю Тийе, уже раскаиваясь в том, что заговорила о коронации, увидев, как все три дамы нахмурились.

— Конечно, важно, — согласилась графиня де Роянкур. — Став регентшей... в случае если король не вернется... она тут же изменит политический курс и заключит все браки, которые король не желал. — По счастью, здоровье Его Величества не внушает ни малейших опасений. И потом, он столько сделал, чтобы наконец воцарился мир, что его можно назвать лучшим воином нашего времени, — добавила графиня Кларисса.

Однако герцогиня возразила:

— При этом Париж гудит от самых ужасных предсказаний относительно жизни короля. И Его Величество запретил приезжать сюда знаменитой предсказательнице Пасифае, которую его дражайшая половина не устает расхваливать.

Несмотря на давнюю привычку к словесным поединкам, мадемуазель дю Тийе, покраснев, прервала беседу:

— Извольте простить меня, госпожа герцогиня, и вы тоже, мадам, но я вижу, что госпожа де Гершевиль зовет меня.

И, простившись легким кивком, она смешалась с толпой придворных, провожаемая взглядами трех собеседниц.

— Мне эта новость не нравится, — заявила герцогиня Ангулемская. — А теперь позвольте мне тоже вас оставить. Я попробую узнать, как обстоят дела с посольством маркиза де Праслена.

Ответа долго ждать не пришлось, его принес барон Губерт, который вскоре присоединился к сестре и невестке.

— Маркиз де Праслен еще в Брюсселе вместе со своими сопровождающими, — сообщил он. — Это добрый знак. Король многого ждет от дипломатических способностей маркиза.

— А меня беспокоит дипломатия короля, — призналась сестра барона. — Он говорил с вами о коронации? Это же ужасно.

— Все о ней говорят, Кларисса. Король тоже.

— Как он решился на такое? Это же безумие!

Де Курси повернулся и подозвал лакея, который нес поднос с бокалами белого вина, подал бокалы своим дамам, взял себе, отпил несколько глотков и только тогда заговорил:— Я думаю, королю хочется спокойствия в своем доме. Его невыносимая половина преследует его скандалами и слезами, крича, что в его отсутствие она будет спокойна за свою жизнь только в том случае, если будет коронована. Никто не посмеет посягнуть на ее особу, зная, что будет четвертован на Гревской площади.

— И он поддался на эти глупые уловки? — возмутилась Лоренца. — Он же умнейший человек! Разве он не понимает, что рискует собственной жизнью? Как только королева будет уверена в своем регентстве, от Его Величества можно будет избавиться! Есть люди, которые только и ждут...

Барон Губерт крепко взял Лоренцу за локоть, отвел в сторону и нарочито громко сказал:

— Пойдемте полюбуемся новыми гобеленами в Квадратной гостиной. Говорят, они великолепны. — И тихим голосом добавил: — Замолчите, ради бога! Я прекрасно знаю, что вы имеете в виду разговор, который случайно услышали в лесу Верней, между камеристкой маркизы и человеком из Ангулема.

— А как об этом не думать? Ведь этот человек собирался вернуться после коронации, в которую тогда никто не верил, а теперь она вот-вот свершится!

— Как, вы говорите, звали этого человека? Лоренца задумалась и неуверенно произнесла:

— ...Найяк?.. Драйяк?.. Забыла, — смущенно прибавила она. — Ах, как это глупо!

— Не беспокойтесь, вы вспомните. А пока опишите мне его.

Описать внешность незнакомца было гораздо легче. Стоило прикрыть глаза, и тот странный человек вставал перед ее взором, как живой: здоровенный рыжий детина с клочковатой бородой в вылинявшем зеленом камзоле из грубой шерстяной материи, глаза которого горели странным беспокойным огнем.

— Он сказал, что его послал господин д'Эпернон?

— Да. И если я поняла правильно, то уже не впервые.

— Поскольку человек этот прибыл из Ангулема, а д'Эпернон там наместник, тут нет ничего удивительного. Удивительно другое: прекрасные отношения д'Эпернона и мадам де Верней. Когда вы жили у нее, вы видели там хоть раз д'Эпернона? Вы с ним знакомы?

— Нет...

— Тем лучше! Посмотрите вон туда — рядом с венецианцем стоит маленький сухонький человечек с высокомерным выражением лица, прямым носом, острой бородкой и скорбно поджатыми губами. Когда-то он был красив и сумел завоевать сердце короля Генриха III. Теперь ему за пятьдесят, он полысел, от былой красоты и следа не осталось, но он продолжает вести себя, как красавчик. Короля он ненавидит, но прилагает усилия, чтобы убедить всех, будто любит Его Величество. Он несметно богат, отягчен должностями, увешан наградами, словом, страдает всеми слабостями выскочки, но из-за своего высокомерия чаще всего выглядит смешным.

— Ну и портрет, — улыбнулась Лоренца. — Похоже, он вам не слишком нравится.

—«Не нравится» — чересчур мягко сказано. Он мне кажется омерзительным, и я убежден, что у нашего короля нет врага опаснее, чем этот жестокий и мстительный змееныш.

— Нет, я никогда не видела его у мадам де Верней. Зато во время моего заточения в ее доме я не раз встречала мадемуазель дю Тийе и очень удивлялась, зная, каковы отношения между королевой и той, что еще недавно была фавориткой.

— Она и вела все переговоры! Вот уже много лет она любовница д'Эпернона. А как зовут наперсницу мадам де Верней, вы знаете?

— Жаклин д'Эскоман. Она всеми силами старалась отправить обратно этого Равальяка... да, да, я вспомнила: Равальяк! Отправить его туда, откуда он приехал...

— Я попрошу сестру разузнать, что сталось с этой особой. Теперь о вас, дитя мое: вы стали частичкой этого мирка, опасного, как зыбучие пески в тумане. И я прошу вас быть крайне осмотрительной.

Лоренца нежно поцеловала свекра в щеку.

— Не беспокойтесь, я буду осторожна.

Лоренце не понадобилось много времени, чтобы понять, до чего скучны обязанности придворной дамы. Само собой разумеется, никаких дел не было, нужно было только наблюдать и сопутствовать течению дня Ее Величества королевы, отвечать, если к тебе обращались, и то и дело приседать и кланяться, да еще оказывать мелкие услуги, например, подавать платок или воду. Никакой собственной инициативы. Роль без слов с затверженными жестами. Гобеленам в королевских покоях было и то веселее, их то и дело теребили сквозняки, а Лоренцу окутывала только скука, скука и скука.

Приходить в покои королевы нужно было к восьми часам утра, в этот час раздвигался полог кровати, на которой почивала королевская чета, и королеве в качестве первого завтрака подавался бульон. Таково было правило. Но... В дни заседаний Совета Генрих поднимался в семь часов. А в другие дни супруга Генриха, которая обычно ложилась поздно и вообще-то любила поспать подольше, в восемь просто не просыпалась. Генриха сонливость супруги забавляла и сердила. Если дел предполагалось много, Генрих без стеснения сталкивал госпожу королеву с кровати, а сам при этом громко хохотал, но королева до вечера пребывала в дурном расположении духа.

Король уходил, и наступало время камеристок, Катерины Форцони и Катерины Сальваджи. Им не нужно было входить в опочивальню, они ее и не покидали, потому что спали в одной комнате вместе с королем и королевой, что бесило короля, потому что он ненавидел их обеих. Горничные подавали королеве ее дневную рубашку — шелковую или тонкую полотняную с золотой вышивкой, желтые или голубые шелковые чулки. Потом первую из многочисленных юбок. На выбор остальных королева никогда не жалела времени. Облачившись в домашний наряд, королева принимала казначея и интенданта, ожидавших ее распоряжений. Затем наступало время туалета: королева умывалась в хрустальном тазу, потом ей вытирали лицо и руки и мазали их кремом, помогающим сохранить белизну кожи, после чего на сцену выступала сеньора Кончини. Ей принадлежала привилегия причесывать королеву, выбирать платье, которое наденет Ее Величество, — а у королевы было великое множество платьев, — подбирать драгоценности (их тоже было у королевы немало, и коллекция ее непрестанно пополнялась), надушить королеву духами. Мадам Кончини смачивала духами волосы Ее Величества, ее шею и внутреннюю часть королевских перчаток. После чего оставалось только укрепить высокий воротник, чаще всего из венецианских кружев, и надеть на королеву туфельки.

Лоренца была единственной, с кем королева никогда не заговаривала, но сама Лоренца иногда вела беседы с другими придворными дамами, в том числе и с королевской любимицей Леонорой Кончини, которую все называли Галигаи по ее прежней фамилии. Еще Лоренца развлекалась, разглядывая фрейлин: все они были одеты в серебристые или золотистые платья одного фасона, на макушке у них были одинаковые банты, и скучали они тоже одинаково.

Затем, следуя установленному распорядку, королева отправлялась к себе в кабинет и давала утренние аудиенции. После чего все отправлялись слушать мессу в собор Сен-Жермен-Л'Осеруа, после чего королевская чета обедала в окружении придворных под звуки музыки. Потом... Если только король с королевой не были в ссоре. А такое случалось все чаще и чаще.

Прошла неделя, и Лоренца почувствовала, что вот-вот задохнется, что она больше не выдержит такой ужасной бессмысленной жизни!

— Не думаю, что я долго задержусь при дворе, — призналась она герцогине Диане, вернувшись вечером в Ангулемский дворец.

— Неужели королева хочет от вас избавиться? — поинтересовалась герцогиня.

С тех пор, как король воспылал страстью к ее племяннице, герцогиня стала нежеланной гостьей при дворе Ее Величества и не бывала там.

— Нет, дело вовсе не в этом. Королева меня просто не замечает, будто я стала прозрачной или обратилась в невидимку. К тому же она пребывает в прекраснейшем расположении духа. В ее покоях только и разговоров что о коронации, что ни день, только о ней и судачат. Ее Величество часами сидит с поставщиками, а они поют ей дифирамбы и расхваливают на все лады. А вот король очень мрачен.

— Его можно понять. Думаю, он локти себе кусает, что дал согласие на коронацию. Не говоря уж о том, в какую сумму эта церемония обойдется казне! Так вы сказали, что с вами никто не разговаривает?

— Изредка лишь некоторые дамы, среди них и мадемуазель дю Тийе, но она говорит со мной таким тоном, что мне кажется, будто она издевается!

— Ну, так повернитесь ко всем спиной! Меня удивляет только госпожа де Гершевиль, она очаровательная женщина.

— Соглашусь с вами. Она мне иногда улыбается, но у нее нет ни минутки свободной, так много у нее всевозможных обязанностей.

— А Галигаи?

— Она вообще ни с кем не разговаривает, только отдает приказы тем, кто находится в ее распоряжении, например, даме, заведующей гардеробом. Как только она заканчивает выполнять свои обязанности, она удаляется в свои покои и выходит оттуда, только когда ее позовут. Поговаривают, что она ведет с королевой долгие беседы... но ночью!

— А мужчины? Они тоже отвергают вас?

— Нет. Я получила благословение от главного капеллана, Его Высокопреосвященства де Бонци, он тоже флорентиец, и от других священников тоже. Думаю, вам известно, что в штате Ее Величества очень много священников. Меня торопят с выбором духовника, но признаюсь...

— Эти священники не вызывают у вас доверия? И вы правы. У меня нет никакой уверенности, что они соблюдают тайну исповеди. Не то чтобы я боялась огласки ваших страшных тайн, дитя мое, — засмеялась герцогиня Диана, — но все-таки предоставьте заботу о духовнике мне. Я постараюсь найти для вас необычного священника: честного, доброжелательного и неуязвимого. Вы видите короля?

— Каждый день, как все придворные. Он удостаивает меня улыбкой и добрым словом, но никогда подле меня не задерживается. Он проводит в покоях королевы лишь те минуты, что отведены этикетом. Даже по вечерам затворяется со своими советниками, и они обсуждают будущую военную кампанию. Говорят, что уже назначен день отъезда. Это случится девятнадцатого мая...

— А коронация назначена на тринадцатое... Значит, решение принято. Признаюсь, что до сегодняшнего дня я не верила, что война все-таки начнется. Тем более что маркиз де Праслен, де Курси и де Буа-Траси по-прежнему в Брюсселе...

— Может быть, они уже на пути в Париж? Признаюсь вам, госпожа герцогиня, что я очень обеспокоена. Посольство кажется мне необычайно долгим.

— Потому что вам очень не хватает вашего Тома?

— Да, очень. Тем более что он вернется и тут же снова отправится на войну...

На глазах Лоренцы показались слезы. Герцогиня Ангулемская наклонилась к ней и потрепала по щеке.

— Двору нечем вас порадовать, я понимаю. А посольство? Прошло уже два месяца, и посол мог бы уже вернуться. Однако эрцгерцог Альберт, исполненный сознания собственного величия, вполне может удерживать при себе французского посла против его воли. Не волнуйтесь о посольстве, дорогая. А больше вам нечего мне рассказать?

— Есть, — вспомнила молодая женщина, и лицо ее осветилось улыбкой. — Я имела честь встретить монсеньора дофина, он приходит каждое утро поздороваться с матерью в сопровождении гувернера, господина де Сувре. Но сегодня он со мной заговорил.

После нового года дофин Людовик, которому исполнилось девять лет, покинул замок Сен-Жермен, где воспитывались все королевские дети вместе с отпрысками фавориток, и переехал в Лувр, чтобы начать готовиться к своему будущему поприщу. Событие это очень его обрадовало. Он был нежно привязан к своим братьям и сестрам — Елизавете, Кристине, Николя, Гастону и Генриетте-Марии, которой недавно исполнилось пять месяцев, и инстинктивно ненавидел и открыто презирал незаконнорожденных: юных герцогов Вандомских от Габриэль д'Эстре, старший из которых в предыдущем году женился; детей Генриетты д'Антраг, Жаклин де Море и некой Шарлотты дез Эссар, которую никто никогда и в расчет не брал.

— И что же вам сказал наше будущее величество?

— Ждраште, мадам. Вы очень крашивы. Я думаю, что его красноречие пострадало оттого, что выпали молочные зубы, — смеясь, произнесла Лоренца. — Благодарение Богу, он пошел в отца — темноволосый, крепкий и живой, как он. Но, мне кажется, мать его не любит.

— Она никого не любит, кроме юного герцога Анжуйского, Гастон пошел в семейство Медичи. Это грустно, потому что Людовик обожает мать. Я тоже часто спрашивала себя, почему она так холодна с ним?

— Потому что любит только себя! И еще обоих Кончини, которые делают с ней все, что хотят! И это тоже очень грустно! Странная мать. Странная королева. Помоги, Господи, чтобы наш Генрих здравствовал еще долго-долго! Никто не знает, что произойдет с французским королевством без него.

Впоследствии Лоренца еще много раз повторяла про себя эту фразу...

Глава 3

Встречи на Луврском мосту

На следующее утро маленькая карета герцогини Дианы, как обычно, доставила Лоренцу к началу моста, который теперь надежно соединял берега старинного рва, когда-то окружавшего крепость Лувр. Она вышла, и ее подхватил нескончаемый поток людей, который после открытия городских ворот никогда не иссякал на мосту с тех пор, как крепость превратилась в королевский дворец. Только каретам принцев позволялось проезжать в Большой двор. Лоренца собиралась уже пройти через караульню, когда ее догнала задохнувшаяся от быстрой ходьбы женщина.

— Будьте милостивы, госпожа баронесса, выслушайте меня!

Лоренца тотчас узнала окликавшую ее особу. Маленького роста, сутулая, прихрамывающая, с тонким умным лицом, сейчас выражавшим отчаяние... Конечно, это была камеристка мадам де Верней.

— Мадемуазель д'Эскоман? У вас что-то случилось?

— Вы идете к королеве?

— Разумеется, но...

— Возьмите меня с собой, умоляю вас! Я должна рассказать Ее Величеству очень много важного!

— Но вы сами понимаете, что это невозможно. К королеве не входят просто так, даже в сопровождении ее придворной дамы. Такое право есть только у ее духовника и...

— Я побывала уже у иезуитов, но, похоже, там меня приняли за сумасшедшую! Но я не сумасшедшая. Клянусь вам!

— Я никогда не считала вас сумасшедшей. Но вы ведь из дома маркизы де Верней и, наверное, могли бы...

— Нет, я больше не принадлежу к ее дому! Я ушла, когда поняла, какие козни плетутся в замке и в Мальзербе! Я верная служанка Их Королевских Величеств! Вы знаете, что Мальзерб и замок — гнезда заговорщиков, откуда ведется переписка с Испанией и с Брюсселем?

— Помилуй бог, откуда же мне знать?

— Да ведь заговор возник не вчера! В прошлом году я сопровождала госпожу маркизу в церковь Сен-Поль, где она встречалась с герцогом д'Эперноном, которого должна была бы ненавидеть. Я находилась неподалеку и должна была никого не подпускать к беседующим, но я слышала... слышала ужаснейшие вещи!

— Разве вы не знакомы с мадемуазель дю Тийе? Мне кажется, вы могли бы ей передать...

— Я так и сделала, и она пообещала мне встречу с королевой... Но с тех пор ни разу со мной не заговорила. А Ее Величество нужно непременно предупредить — на жизнь короля готовится покушение! Назначена коронация... И человек из Ангулема вернулся! О господи! Я так говорю, что вы ничего понять не можете! Сейчас я вам все объясню...

Лоренца только было собралась сказать, что она знает, о ком идет речь, как вдруг к ним подошел офицер в сопровождении четырех солдат и поклонился, приветствуя Лоренцу.

— Прошу прощения, мадам, — сказал офицер, — но мы должны арестовать эту женщину!

Его рука опустилась на плечо несчастной, та закрыла глаза и простонала:

— Господи! Пощадите!

Солдаты уже повели ее прочь. Лоренца вступилась за бедняжку:

— Я баронесса де Курси, придворная дама королевы. В чем обвиняется эта несчастная женщина?

— Она бросила своего ребенка на Новом мосту.

— Своего ребенка? У нее есть ребенок?

— Да, у нее есть сын. Кормилица отказалась от него, потому что ей больше не платили, и эта женщина была вынуждена его забрать, а потом от него отделалась. Ее преступление заслуживает смерти. Приношу свои извинения, госпожа баронесса.

С щемящим сердцем Лоренца наблюдала, как удаляется печальный кортеж. Она по собственному опыту знала, что ожидает несчастных, против которых ополчается неумолимая судьба: тюрьма, допросы — ей самой повезло, она была избавлена от пыток! — а потом эшафот. Лоренца восхитилась мужеством этой женщины, услышав, как та снова крикнула ей:

— Предупредите короля! Человек в зеленом!

И больше ни слова. Несчастную повели очень быстро, но, к счастью, ее никто не бил, что немного успокоило Лоренцу. До чего слаба и хрупка узница! Может быть, стражникам тоже ведома жалость? Лоренце вдруг стало стыдно, что она так мало сделала для несчастной, и, подхватив юбки, она бросилась вслед за солдатами и догнала их, когда они входили на Новый мост.

— Одну минуту, господин офицер! Куда вы ее ведете?

Офицер ответил не сразу, с удивлением глядя на стоящую перед ним красивую даму в придворном платье.

— Я... Госпожа баронесса! Но почему вы спрашиваете об этом?

— Это касается только меня. Отвечайте же!

— В Консьержери, — сообщил офицер и указал на расположенный на краю острова Сите старинный замок с толстыми круглыми башнями.

— А почему не в Шатле?

— Думаю... В Шатле нет свободных мест. Прошу вас, мадам, не задерживайте нас больше!

— Еще одно слово! Ребенок? Что с ним сделали?

— А что с такими делают? Отнесли в больницу.

И он махнул рукой в сторону, где виднелись башни собора Парижской Богоматери.

— Благодарю вас. И попрошу вас еще об одной услуге, отдайте это главному тюремщику, — добавила Лоренца, вытащив два золотых из своего кошелька. — Я хочу, чтобы с ней хорошо обращались и прилично кормили. Она и сейчас очень слаба, так пусть сохранит хоть какие-то силы. — Она обернулась к арестованной и произнесла: — Будьте спокойны, я сделаю все от меня зависящее.

— Спасибо вам! Большое спасибо! Да благословит вас Господь!

Несчастную повели дальше, а Лоренца отправилась в Лувр. Ей очень хотелось, чтобы офицер оказался человеком честным и не прикарманил ее деньги.

— Вы хорошо сделали, что дали ему две монеты, — одобрил ее позади чей-то голос с тосканским наречием. — Одна была бы слишком сильным искушением. А второй будет вполне достаточно для благополучия этой женщины.

Лоренца обернулась и не могла удержать изумленного возгласа: перед ней стоял Филиппо Джованетти и, улыбаясь, смотрел на нее.

— Сьер Филиппо! Каким чудом вы в Париже? Великий герцог вновь послал вас во Францию?

— Нет, я обошелся без герцога. Я сам послал себя сюда. Мне никто не запрещал жить в Париже, и теперь я могу гулять, где мне вздумается. Однако не будем стоять на мосту. Я провожу вас в Лувр, откуда и следовал за вами.

— Вы направлялись к королеве?

— И на этот вопрос отвечу вам «нет». Хотя признаюсь, что с королем бы встретился с удовольствием.

— Уверена, что и Его Величество обрадуется, увидев вас снова. Он был очень рассержен тем, как с вами обошлись.

— Обошлись с великой заботой, можете мне поверить. Мне выделили двух сопровождающих, и они не расставались со мной до самого Марселя. Они со мной попрощались, только посадив меня на корабль. Вот моя карета, — произнес Джованетти, указывая на небольшую карету с опущенными шторами, запряженную двумя лошадьми. Она стояла совсем рядом.

Сьер Джованетти подвел к ней Лоренцу и помог ей сесть.

— Вам непременно нужно присутствовать сегодня утром во дворце? Вы дорожите своими обязанностями при Ее Величестве королеве? — осведомился Джованетти.

— Присутствую я или нет, королеве совершенно безразлично. Я для нее значу не больше стула или стола. Но... откуда вы узнали?

— Что вы стали баронессой де Курси и придворной дамой? Для опытного дипломата подобные сведения — детские игрушки, а поскольку я вернулся только ради вас...

— Ради меня? Неужели я имею для вас хоть какое-то значение?

— Вы в этом сомневаетесь? С того самого дня, как великий герцог Фердинандо отдал вас под мое покровительство, я старательно направлял вас прямиком в западню. В довершение вас извлекли из моей кареты, чтобы заточить в тюрьму, грозя вам чуть ли не казнью!

— Чуть ли не казнью! Меня приговорили к ней и даже отвезли на эшафот. И если бы не вмешательство того, кто стал моим дорогим супругом, меня бы уже не было на этом свете.

— Об этом я знаю, но я хотел бы осведомиться вот о чем: вы счастливы?

Лучезарная улыбка, обращенная к Джованетти, послужила для него самым ясным ответом, но Лоренца произнесла:

— Я и представить себе не могла, что можно быть такой счастливой! Ничего не прося взамен, Тома де Курси дал мне все, даже любящую семью, а главное — искреннюю горячую любовь. Вопреки всем угрозам он женился на мне, и признаюсь без тени стыда, что телом и душой я полностью принадлежу моему супругу.

Сомнений не было: юная Лоренца преобразилась в цветущую красотой молодую женщину, и бывший посол почувствовал болезненный укол в сердце. Он полюбил Лоренцу с их первой, давней, встречи и в этот миг страстно позавидовал мужчине, который сумел сделать этот несравненный цветок своим, но искусство дипломата в том и состоит, чтобы не обнаруживать свои чувства, и голос его звучал все так же ровно, когда он спросил:

— Неужели вы снова получили письмо с угрозами?

— Да. Накануне венчания я получила анонимное письмо, в котором вместо подписи красовалось великолепное изображение кинжала с красной лилией. Писавший предсказывал Тома смерть, если он посмеет жениться на мне, потому что я должна принадлежать только тому, кто написал это письмо. Тома же только посмеялся над этим посланием. Он обвенчался со мной, и неведомое чудовище уже ничего не сможет с этим поделать!.. Но вернемся к вам, сьер Филиппо! Давно ли вы в Париже?

— Всего-навсего несколько дней. Их хватило на то, чтобы устроиться и разыскать вас.

— Где вы поселились?

— По-прежнему на улице Моконсей. Я выкупил особняк у тосканской короны, а новый посол по имени Матео Ботти, маркиз Кампилья, прибыл сюда из Мадрида, где его высоко ценили. Он предан душой и телом королеве Марии и поселился в особняке Гонди, с которыми находится в большой дружбе, — сообщил Джованетти с горечью, не ускользнувшей от внимания Лоренцы.

— Иными словами, королева тоже послушна Испании и готова служить ей вопреки воле короля?

— Именно так! Точно так же, как д'Эпернон, маркиза де Верней и даже министр Вильеруа! Все они поддерживают королеву, которая любой ценой хочет заключить двойной брак с испанской короной наперекор решению своего супруга. Все, что кричала несчастная, которую взяли под стражу, правда. Но кто этот человек в зеленом?

— Ясновидец, прибывший из Ангулема, человек иезуитов, стремящийся во что бы то ни стало уничтожить короля. Его уговорили повременить до коронации Марии. Коронация состоится на днях, и, признаюсь откровенно, мне очень страшно. Эта церемония может привести к дурным последствиям. И, кажется, не напрасно о них толкуют: королю Генриху грозит страшная опасность. Его надо предупредить!

— Я бы сам охотно предупредил его, но не уверен, что меня примут в Лувре и тем более прислушаются... Через неделю после коронации король уедет на войну!

Карета подъехала к Лувру и остановилась у въезда на мост, чтобы дать возможность Лоренце выйти. Но она не тронулась с места.

— Я решила не появляться сегодня во дворце. Мое опоздание вызовет гнев у королевы, а короля сегодня я уже не увижу. Не будете ли вы так любезны довезти меня до дома, где я живу?

— До особняка герцогини Ангулемской на улице Паве? С удовольствием!

— Воистину, от вас ничего не скроешь!

— Но сначала я хотел бы заехать с вами на улицу Моконсей. Там есть для вас подарок.

— Подарок? От кого же?

— От кого же он может быть? От меня, конечно!

— Неужели? Вы мне что-то привезли?

— Нет. Я вам привез кого-то. Вы не догадываетесь, кого?

Глаза Лоренцы засияли.

— Бибиену?

— Браво! Добавлю, что, не возьми я ее с собой, она бы бросилась под колеса моей кареты. Скажу честно, что увезти ее обратно во Флоренцию оказалось чертовски трудным делом. Она не желала уезжать из Франции, и с меня семь потов сошло, пока я сумел ее образумить.

— Господи! Да что бы она стала делать здесь одна, без денег, не понимая ни слова из того, что говорят вокруг?

— Именно это мы и внушали ей вместе с великой герцогиней Кристиной. Но так и не убедили. Отчаявшись, я вынужден был поклясться, что непременно заберу ее с собой, когда буду возвращаться в Париж. В ожидании она начала учить французский. И представьте себе, примешивая церковную латынь и отдельные тосканские словечки, она теперь прекрасно управляется, ее здесь понимают.

Лоренца от души смеялась рассказу Джованетти и не заметила, как они доехали до улицы Моконсей. Едва карета остановилась во дворе особняка, как Лоренца выскочила из нее и тут же оказалась в объятиях своей дорогой кормилицы, которая со всех ног бежала к карете. Они не могли наглядеться друг на друга, целовались, говорили наперебой, снова целовались, смеялись и плакали. Джованетти смиренно ждал, усевшись на ступеньке крыльца. Войти в дом дамам почему-то не приходило в голову.

Наконец, когда они немного успокоились, сьер Филиппе взял их под руки и ввел в особняк. В просторной прихожей он отправил Бибиену быстренько собирать вещи, а Лоренцу провел в гостиную и предложил прохладительного. Лоренца запротестовала:

— Но я же могла пойти вместе с Бибиеной!

— Ни за что! Вы собирались бы до вечера! Вместо того чтобы заниматься делом, вы уселись бы друг напротив друга и принялись рассказывать, что с одной случилось и что с другой, а я, к сожалению, не имею возможности подарить вам весь день без остатка.

Лоренца не стала спрашивать, какие могут быть срочные дела у обыкновенного флорентийца в Париже. Это было бы невежливо. Зато она поинтересовалась Валериано Кампо, врачом, который выходил ее с таким искусством и преданностью после того, как Тома выловил ее из Сены и она лежала при смерти в особняке мадам де Верней.

— Разумеется, мы собирались приехать вместе, но незадолго до отъезда он упал с лошади и сломал себе ногу. Должен вам сказать, что замечательный врач оказался никудышным пациентом, он ругается с утра до ночи. Но он поклялся приехать, как только сможет ходить.

— Буду счастлива с ним повидаться, я обязана ему жизнью...

Наконец Бибиена собралась, и они все вместе отправились на улицу Паве. Зная, как велик похожий на небольшой дворец особняк герцогини Ангулемской, Лоренца не сомневалась, что увеличение штата прислуги ее гостьи на одну персону не смутит хозяйку. Скорее всего, она даже не обратит на ее кормилицу никакого внимания.

Тем приятнее ей было, что герцогиня Диана встретила Бибиену с большим радушием и отвела ей комнату рядом с комнатой Лоренцы. Гийометта отнеслась к незнакомке настороженно, но веселость дородной флорентийки оказалась заразительной.

Прощаясь с Лоренцой, Джованетти пообещал ей, что заглянет в городскую больницу и поинтересуется судьбой ребенка Жаклин д'Эскоман, о котором они не знали ничего, кроме того, что это мальчик. Обычно к одежде брошенных бедняжек прикалывали клочок бумаги, на котором было написано их имя, но они не знали ни имени, ни возраста, ни когда ребенок был оставлен матерью на Новом мосту.

— Случай нередкий, — вздохнула герцогиня Ангулемская, заинтересовавшись утренним происшествием. — Но, как видно, бедная женщина так мучительно расставалась со своим ребенком, что привлекла к себе внимание, и за ней начали следить.

—А что их ждет, таких малышей? — забеспокоилась Лоренца.

— Если они не груднички, их отправляют в Троицкий приют, который называют «Приютом синюшных детишек», потому что их всех там одевают в синее, и девочек, и мальчиков. В приюте их растят в страхе Божием и обучают разным ремеслам. А бывает, что малыша подхватит на этом мосту нищий со Двора чудес и из него вырастет вор и проходимец. Или его специально искалечат, чтобы добрые люди щедрее подавали.

— Какой ужас! — испугалась Лоренца. — Я поеду с вами, сьер Филиппо!

— И речи быть не может, — решительно возразила герцогиня. — Если за этой Эскоман следили, то вас и так заметили вместе с ней. И где?! Прямо перед Лувром! Я сама хочу туда поехать.

— Неужели вы в самом деле поедете? — растроганно переспросила Лоренца.

— Почему бы нет? Я отправлюсь туда не впервые, меня там хорошо знают. А вы сегодня уже себя скомпрометировали.

Взяв Джованетти под руку, герцогиня увлекла его за собой с немалой скоростью, которая делала честь ее ногам и возрасту. Лоренца с Бибиеной поднялись наверх, чтобы наговориться всласть вдали от любопытных ушей прислуги, хотя тосканский диалект сам по себе уже ставил преграду любопытству.

— Стало быть, вы теперь придворная дама королевы! — воскликнула кормилица. — Надо же! Не могу этому поверить! Она же вас возненавидела с первого взгляда!

— Не беспокойся, она ненавидит меня по-прежнему. Но с этим я ничего не могла поделать. Уже не один век у дам де Курси особое право принадлежать к узкому кругу придворных дам королевы Франции. Когда я вхожу в ее покои утром, она отвечает на мой реверанс кивком и никогда со мной не заговаривает. И должна сказать, что это великое благо. Она говорит такое, что мне трудно было бы удержаться от дерзости, а мне совсем не хотелось бы поссорить королеву с моей семьей: бароном Губертом, моим свекром, и его сестрой, графиней Клариссой.

— А с вами они как обращаются?

— Великолепно! Я их обоих обожаю!

— А... муж?

— Мужа я люблю, Бибиена! Так, как только возможно любить!

Щеки молодой женщины порозовели, темные глаза засияли, Бибиена больше ничего не спросила, но пообещала себе, что будет молиться за Тома. И тут вдруг она вспомнила еще кое о чем.

— А как ваша тетя? Что с ней сталось? Сияющее лицо погасло и окаменело.

— Я о ней ничего не знаю и не желаю знать.

Но это была не совсем правда. В день, когда Лоренца приступила к своим обязанностям при дворе, ей было не по себе. Она с беспокойством думала, как ей себя вести, когда она вдруг окажется лицом к лицу с Гонорией, которая предала и оклеветала ее. Но пока она тетушку не встретила, а сама поостереглась расспрашивать о ее судьбе. Больше всего ей хотелось, чтобы злобная жадная фурия отправилась обратно во Флоренцию и жила там на то, что еще осталось от богатств Даванцатти, из которых по завещанию Франческо, отца Лоренцы, ей причиталась некоторая доля.

— А вот я не уверена, что вы поступаете правильно. Всегда лучше знать доподлинно, где находятся твои враги. А она ваш враг, злобный и непримиримый. Но вы ведь встречаете у королевы Галигаи?

— Каждое утро, когда она приходит причесывать королеву и помогает ей выбирать наряды и украшения. Потом она удаляется к себе и больше не показывается.

— Ни с кем и словом не обмолвившись?

— Только с королевой и с поставщиками: портными, перчаточниками, сапожниками, парфюмерами и прочими им подобными. С придворными дамами — никогда. Иногда она появляется, закутавшись в черную вуаль, и поднимает ее только тогда, когда ей приходится работать, потом снова опускает. Галигаи — ночная птица, говорят, что она приходит поговорить с королевой, когда та ложится в постель.

— А король? Он разве не спит в одной постели с королевой?

— Не всегда. В последнее время его часто не бывает. Но в любом случае, если король появляется, Галигаи исчезает.

Стук колес въезжающей во двор кареты привлек внимание Лоренцы, и она подошла к окну. Вернулась домой герцогиня, но без Джованетти. Зато лакей вытащил из кареты и понес на руках в дом маленького белокурого мальчугана лет четырех или пяти, одетого в жалкие лохмотья. При взгляде на бледное истощенное личико малыша, который явно никогда не ел досыта, сердце Лоренцы сжалось от жалости.

— Пойдем со мной, — позвала она Бибиену. — Мне кажется, тебе будет чем заняться.

Подхватив юбки, Лоренца бросилась к лестнице и бегом спустилась вниз.

— Это он? — спросила она.

— Без сомнения, — отозвалась герцогиня Ангулемская. — Он был еще в больничном приюте. Мать оставила его на мосту вчера днем. Бедняжка! Одна кожа да кости.

— А в приюте его хотя бы накормили?

— Разумеется, но разве одного дня достаточно? Ваша Бибиена может им заняться. Я распоряжусь, чтобы приносили все, что ей понадобится.

— Как мне вас благодарить, госпожа герцогиня?

— Не будем об этом, дорогая. Смотрите, они уже прекрасно поладили!

В самом деле, мальчуган со вздохом облегчения приник к широким юбкам флорентийки, а та со слезами на глазах обняла его.

— Я хорошо буду за ним смотреть, — с чувством произнесла она.

Через секунду все глаза уже устремились на дверь, которая с грохотом распахнулась, и в нее влетел барон Губерт в такой ярости, что, казалось, из его ноздрей вырывалось пламя. Следом за ним торопилась графиня Кларисса, пытавшаяся его успокоить. Взгляд барона Губерта упал на невестку.

— А-а, вы здесь, Лори? А я думал, что вы во дворце! Не могли бы вы мне сказать, где сейчас король?

— К сожалению, нет. Сегодня утром я не была, как обычно, в Лувре. И...

— Может быть, вы знаете, госпожа герцогиня?

— Думаю, вам известно, что после бегства молодых Конде меня не терпят при дворе, разве что в присутствии короля. Но что вас привело в такой гнев? Откуда вы?

— Из собственного дома! Я проверял, как идут работы. И, представьте себе, сквернавец Кончини, бахвалясь перед своими мужланами, дерзнул отпустить насмешку в мой адрес. Я тут же взялся за шпагу, но появление двух лучников испугало их, и они сбежали. Думаю, вы догадались, какое еще ничтожество составляло ему компанию и ему подпевало? Клянусь всеми чертями преисподней, я сотру в порошок обоих! — проревел барон так громко, что перепуганный мальчуган заплакал. — Это что еще за ребенок? Ему, похоже, не весело.

— Этого мальчика мадам герцогиня приютила по своей доброте, — ответила Лоренца. — Я потом вам все объясню. А сейчас скажите нам, кто составил компанию наглецу?

Неприятное предчувствие уже подсказало ей имя, которое она приготовилась услышать. Кларисса догадалась о чувствах Лоренцы и решила пощадить ее.

— Не имеет значения, дорогая. У моего братца, как вы знаете, слишком длинный язык.

— Не имеет значения? Неужели не имеет значения? И это у меня слишком длинный язык? У меня? — возмутился барон. — Бог свидетель, что моя дочь не виновата в том, что носила фамилию...

— Это был Антуан де Сарранс, не так ли? — желая расставить точки над «i», спросила Лоренца. — Уже не в первый раз я слышу, как произносят это имя вместе с именем бывшего флорентийского крупье. С тех пор, как он имел бесстыдство оскорбить короля, похоже, он поставил себе целью измараться всей грязью, какая только возможна, поскольку король был слишком добр к нему. Говорят, он стремится во всем уподобиться своему отцу, — с отвращением заключила Лоренца.

— Старый Гектор был безжалостен и груб, но не был подл... Он не знал, что такое предательство. А я готов поклясться, что флорентийская клика, которая сгрудилась вокруг королевы, просто мечтает похоронить нашего Генриха!

— Нет сомнения, что ваш гнев более чем справедлив, отец. Конечно, вам необходимо поговорить с королем как можно скорее и с глазу на глаз.

Лоренца хотела взять свекра за руку, желая его успокоить, но тот без всякой любезности вырвал ее.

— Неужели вы думаете, что я унижусь до того, что буду жаловаться королю, как мальчишка, которого обидели? Тереть глаза кулачками? Вы могли так подумать, Лоренца? Так знайте...

— Дайте же ей слово сказать, Губерт! — возвысила голос его сестра. — У Лоренцы миллион оснований для беспокойства! Вы знаете, что за малыша мадам Диана только что привезла из больничного приюта?

— Не кричите так громко, я не глухой, — еще более возвысил голос барон. — Откуда мне знать, что это за малыш?!

Лоренца отважно вступила в горячий разговор.

— Вы помните, отец, что, когда я только приехала в Курси, я рассказывала вам о женщине, которая прогуливалась в лесу Верней со странным человеком, явившимся из Ангулема, и об их беседе, которая меня очень насторожила?

Барон ограничился кивком, и Лоренца продолжала:

— Этим утром, когда я направлялась в Лувр, та самая женщина бросилась ко мне, умоляла провести ее к королеве, чтобы открыть ей, какая страшная опасность угрожает ее супругу. Зная, насколько «теплы» мои отношения с Ее Величеством, я ответила, что это невозможно. Женщина рассказала мне, что в поместье Верней и в Мальзербе постоянно переписываются с Испанией и эрцгерцогом Альбертом. Что все семейство д'Антраг заодно с герцогом д'Эперноном и состоит в заговоре против короля, что человек из Ангулема уже приехал, а поскольку день коронации уже назначен, то... К сожалению, я не успела ничего ей ответить и пообещать, потому что подоспели лучники городской стражи, взяли ее под арест и повели в Консьержери.

— На каком основании? — удивился барон, слушавший теперь свою невестку с пристальным вниманием.

— Она бросила своего ребенка. Жаклин д'Эскоман, так зовут эту женщину, осталась без места и была вынуждена забрать своего ребенка у кормилицы. Та отказалась его держать у себя, потому что мать не могла ей больше платить. Но и у матери не было никаких средств к существованию, и вчера вечером отчаяние толкнуло ее на крайность, она оставила своего мальчика на Новом мосту.

— Дело серьезное. За это ей полагается смертная казнь.

— Вы думаете, она об этом не знает? Но она не видела иного выхода. Думаю, что она предпочла бы покончить с собой и бросилась бы вместе с ребенком в Сену, если бы не вменила себе в долг спасти короля! Она побывала у иезуитов, надеясь, что они передадут ее сведения отцу Котону, духовнику королевы, но ее выставили вон, не пожелав даже выслушать.

— Удивительно, что «добрые» отцы иезуиты дали ей возможность уйти!

— Не будем раздувать пожара! — воскликнула графиня Кларисса. — Они же, в конце концов, не убийцы!

— Спросите об этом у души казненного Жана Шателя[10], который едва не убил нашего короля несколько лет тому назад! Если верить слухам, то в иезуитском монастыре есть несколько келий, которые не уступят камерам в Шатле. — Барон повернулся к невестке: — А эта несчастная ничего вам больше не говорила?

— Она успела только повторить: «Предупредите короля!.. Человек в зеленом!..»

— Хорошо еще, что ей не заткнули рот кляпом!

— Я дала сержанту два экю, чтобы в тюрьме с несчастной обходились получше.

— Вы поступили очень разумно: хотя бы одна монета, безусловно, дойдет до назначения. Если бы вы дали только одну монетку, то она, скорее всего, оказалась бы в кармане стражника.

— То же самое мне сказал и сьер Джованетти и...

— Как? Он в Париже? Похоже, сегодня утром возле Лувра было очень много народу!

— Он вернулся в Париж как частное лицо и выкупил в свое владение бывший посольский особняк на улице Моконсей. Но главное — он привез мне мою любимую кормилицу Бибиену, вы ее видели, она повела малыша кормить на кухню. Кстати, я так и не знаю, как его зовут.

— Николя, — тут же подсказала вернувшаяся герцогиня. — Бедный мальчик! Если его мать погибнет на эшафоте...

— Он ничего не узнает, — пообещал барон. — Мы возьмем его с собой в Курси и вырастим из него... садовника! Ухаживать за салатом и выращивать розы никому не может надоесть, и к тому же деятельность садовников не подпадает под действие закона. Но это дело будущего, а пока я поспешу в Лувр. Вы правы, Лори: мне необходимо поговорить с королем. Заодно я повидаю мадам де Гершевиль и скажу ей, что сегодня утром вы плохо себя чувствовали.

И барон вылетел из дома, как порыв ветра.

— Храни его Бог, — заволновалась Кларисса, — только бы он не наделал глупостей! Когда Губерт впадает в гнев, он не владеет собой!

— Он уже успокоился, и гнев его остыл, — утешила ее Лоренца.

— Вы не знаете его так, как я. Могу вас уверить, что в глубине души гнев тлеет по-прежнему и может вспыхнуть в любую минуту. Если, не дай бог, он встретит кого-нибудь из этих двух несчастных, он способен на худшее.

— Что же нам делать?

— Молиться.

Небесные силы были в тот день на стороне графини де Роянкур. Когда барон вернулся, то выяснилось, что он не видел никого из тех, кого так желал повидать. Король уехал в Бастилию, где его ждал де Сюлли, чтобы вместе подсчитать доходы королевской казны и примерные расходы на будущую войну. Двух наглецов-обидчиков барон в Лувре встретить не мог. Молодому де Саррансу было запрещено переступать порог Лувра, а Кончини в присутствии короля Генриха стремился стать как можно более незаметным. Он старался держаться в тени королевы, а не распускать павлиний хвост в ярком свете дворцовых гостиных. Скорее всего, он дожидался своего часа, что отнюдь не служило спокойствию барона де Курси.

Зато барон увиделся с мадам де Гершевиль и передал ей извинения невестки, которая отсутствовала из-за легкого недомогания.

— Надеюсь, предвещающего счастливые перемены? — улыбнулась придворная дама.

— Видит бог, я понятия не имею и продолжаю довольствоваться надеждами.

— В любом случае я предупрежу наше грозное Величество. Королева никогда не заговаривает с донной Лоренцой и если обращается, то только с приказом, словно к служанке, чтобы унизить ее. Я буду очень удивлена, если завтра она примет ее милостиво, но сделаю все, что смогу.

— Вам не стоит особенно беспокоиться. Ничего хорошего Лоренца не ждет.

Но не ждала Лоренца и потока проклятий на французском и итальянском языках, который обрушился на ее голову, как только она вошла в королевскую опочивальню. Короля там уже не было. Это был день заседания Совета, и король, как обычно, встал в семь часов. Лоренца очень пожалела о его отсутствии, он бы сумел прикрыть рот своей неуемной половине.

Для начала Лоренцу обозвали лгуньей. Она солгала, сказавшись вчера больной, тогда как с утра была на мосту перед Лувром, разговаривала с какой-то жалкой простолюдинкой, которую вдобавок арестовала стража, а она, Лоренца, дала этой страже деньги!..

Королева говорила чистую правду, а Лоренца спокойно постаралась объяснить, что произошло во время встречи.

— С этой женщиной я познакомилась в доме мадам де Верней, и она умоляла меня провести ее к Вашему Величеству, чтобы сообщить Вам о существовании заговора, посягающего на жизнь короля...

— Еще одна скверная интриганская выдумка, но ею займутся господа судьи, раз эта женщина арестована. Если бы это была правда, то вы должны были бы немедленно бежать ко мне и сообщить мне об этом, а не прогуливаться с кавалером и не садиться к нему в карету! Могу себе представить, чем вы там с ним занимались!

Поток оскорблений невозможно было остановить. Лоренца, побледневшая от гнева, еще раз услышала, что она незаконнорожденная, что хитростью и коварством втерлась в честный благородный дом, что она порочная преступница, по которой плачет виселица, блудливая девка, доступная каждому встречному-поперечному, что живот ей надул какой-нибудь солдафон, с которым она спуталась, пока ее муж-простак отсутствует, впрочем, этот идиот получил только то, что заслуживал, раз вытащил распутницу из реки...

Чаша терпения Лоренцы переполнилась. Не обращая внимания на умоляющий взгляд мадам де Монталиве, с которой у Лоренцы сложились теплые отношения, и помощь мадам де Гершевиль, пытавшуюся всеми силами утихомирить разбушевавшуюся, брызжущую слюной мегеру, Лоренца высокомерно произнесла:

— Жаль, что принцесса столь благородного происхождения так дурно воспитана. В дальнейшем я не намерена отягощать ее своим присутствием. Я — баронесса де Курси и имею особое право служить королеве Франции, но отказываюсь от него...

— Стра-а-а-ажа! — истошно завопила королева. Два швейцарца, вооруженные протазанами[11], мгновенно появились на пороге.

— Что желает Ее Величество?

Дрожа от ярости, Мария ткнула в Лоренцу пухлым пальцем:

— Зашить эту женщину в мешок и бросить в Сену!

— Что-что? Ну-ка, еще разок? — раздался насмешливый голос короля, который незаметно вошел в оставленную открытой дверь. — Мы не так уж давно вытащили ее оттуда.

Дамы, окружив короля, склонились в низких реверансах, напоминая лепестки цветка, распустившегося на ковре.

Генрих приветствовал их кивком, махнул рукой, приказывая встать, и подошел к королеве поцеловать ее руку. Похоже, он был в превосходном расположении духа.

— Итак, я жду! Что тут у вас происходит? Скажите мне, дорогая, чем вас так огорчила мадам де Курси, что вы готовы обойтись с ней столь бесчеловечно?

— Она заправская лгунья и ответила оскорблением на заслуженный ею выговор, который я лично ей сделала.

Густые седые брови Генриха взлетели чуть ли не до середины лба, он с изумлением повернулся к Лоренце.

— Вас не было вчера во дворце. Неужели вы и в самом деле солгали, баронесса?

— Да, сир. Признаюсь, что солгала. Вчера утром, когда я подходила к Лувру, собираясь приступить к своим обязанностям, меня остановила одна несчастная женщина, умолявшая провести ее к королеве.

— Что ей было нужно от Ее Величества?

— Она хотела осведомить Ее Величество о заговоре, который посягает на жизнь короля.

Прекрасное настроение вмиг покинуло короля.

— И вы туда же! Неужели до самого отъезда на войну я обречен слушать эти бредни? Почему эта женщина обратилась к вам? Вы что, ее знаете?

— Немного, сир. Я встречала ее в замке Верней, там она была камеристкой и доверенным лицом маркизы, но потом маркиза рассталась с ней, и положение несчастной показалось мне настолько безвыходным, что я невольно прониклась к ней жалостью...

— Совершенно неуместной! — пророкотала Мария. — Баронесса забыла сообщить, что во время их беседы стража забрала эту женщину.

Генрих вновь повернулся к Лоренце:

— Это правда?

— Да, сир.

— Вам назвали причину?

— Да, сир. Ее обвиняют в том, что она оставила своего ребенка на Новом мосту. Но, потеряв службу, она не имела больше возможности содержать его и сама была так жалка, что я дала сержанту немного денег, чтобы в тюрьме с ней обращались получше.

— Но вашей Курси и этого было мало! — загремела королева. — Вместо того чтобы приступить к исполнению своего долга, она уехала в карете с мужчиной, а потом сослалась на никому не ведомое недомогание!

— С мужчиной?

— Я уехала с моим старинным другом, сир, и я удивлена, что персона, так пристально наблюдавшая за мной, не узнала сьера Филиппо Джованетти, который был нашим послом при дворе Их Королевских Величеств.

Мария, увидев новый повод для гнева и обвинений, с яростью подхватила:

— Так он посмел вернуться? Этот шпион! Этот распутник! Я же его выгнала! Ну, он еще узнает, что значит пренебрегать моими приказами! Ему это дорого обойдется! Я прикажу, чтобы его...

На этот раз терпение ее супруга лопнуло.

— Остановитесь, мадам! Французским королевством управляю я, и мне пока неизвестно, что меня лишили этого права. Зря вы вспомнили, что посмели бесчестно выгнать ценимого мною дипломата, который, если память мне не изменяет, служил вам верой и правдой и привез ради воплощения ваших хитроумных планов из Тосканы донну Лоренцу! — Король вновь обернулся к баронессе де Курси: — Сьер Филиппе сообщил вам причину своего приезда? И зачем он появился на Луврском мосту?

— Он приехал поприветствовать короля... и королеву, — торопливо добавила Лоренца. — И предоставить себя в распоряжение Их Королевских Величеств.

— Мы не нуждаемся в его услугах, — проворчала королева. — Новый великий герцог прислал нам Матео Ботти, человека известного своими заслугами, преданно заботящегося о дружбе между нами и нашим родным краем.

— И еще преданнее служащего императору, — сквозь зубы пробормотал Генрих и гораздо громче добавил: — В любом случае я хотел бы, мадам де Курси, чтобы вы сказали сьеру Джованетти, что я буду рад вновь увидеть его, и надеюсь, что его пребывание у нас не будет слишком коротким.

— Мне кажется, что оно может оказаться бессрочным, — сообщила Лоренца. — Я даже задумалась, не собирается ли он стать одним из ваших подданных, сир, потому что особняк на улице Моконсей, где он обосновался, он выкупил в личную собственность.

— Мне кажется, — недовольно заметила королева, — что вы, сир, и без того недовольны слишком большим числом флорентийцев в Париже.

Генрих IV почесал бородку и посмотрел на супругу с насмешливой улыбкой.

— Видите ли, мадам, я не причесываю всех флорентийцев под одну гребенку. Этот человек пришелся мне по душе. Мало того, что он весьма образован, он к тому же играет в шахматы как бог и настолько любезен, что время от времени позволяет у себя выигрывать. А теперь, баронесса, я советую вам удалиться, должным образом попрощавшись с Ее Величеством. Завтра утром вы приступите к своим обязанностям, и все будет забыто!

Лоренца присела и поцеловала руку Генриха, которую тот протянул ей, поклонилась королеве, глядя сквозь нее так, словно та была прозрачной, и направилась к двери, но у порога вдруг обернулась:

— С соизволения Ваших Величеств, еще одно слово, сир!

— Я вас слушаю.

— Барон Губерт де Курси, мой свекор, горячо желает, чтобы Его Величество король уделил ему несколько минут для беседы. До сегодняшнего дня ему не удавалось...

— Не будем больше заставлять его ждать! Сегодня я охочусь в Венсене. Передайте ему, чтобы присоединился ко мне в два часа у ворот Сент-Антуан!

— Благодарю вас, Ваше Величество.


***


На улицу Паве Лоренцу отвезла одна из дежурных дворцовых карет. В просторном дворе особняка она увидела другую карету, куда более роскошную, с кучером, лакеем, пажами и охраной. На одежде всех слуг красовались гербы Франции с короной, и все они, кроме седого кучера, были блондинами с волосами разной длины. Заинтригованная Лоренца догадалась, что у герцогини находится с визитом кто-то из королевского семейства, и собралась тихонько проскользнуть в покои, которые были отведены им с графиней Клариссой, но возле лестницы ее остановил мажордом Совгрен.

— Госпожа герцогиня просит мадам баронессу соизволить зайти к ней в Голубую гостиную.

— А господин барон тоже там?

— Он в библиотеке, госпожа баронесса.

— Пойдите и скажите ему от моего имени, что король охотится сегодня в Венсене и предлагает присоединиться к нему в два часа у ворот Сент-Антуан. Я не хочу заставлять герцогиню ждать меня.

Лакей распахнул двери Голубой гостиной, и Лоренца увидела герцогиню Ангулемскую, которая, уютно устроившись у пылающего камина, беседовала с дамой лет пятидесяти, пышной и туго затянутой в корсет, благодаря чему ее грудь переполняла декольте, окруженное чудесными кружевами. Дама была сверх меры насурьмлена и набелена, но держалась царственно, а ее платью из золотистой парчи, расшитому жемчугом, впору было бы позавидовать и самой Марии де Медичи. Золотистые волосы дамы были уложены буклями в высокую прическу, увенчанную жемчужной диадемой. Ее черные глаза под увядшими веками сохраняли живость, а черты лица хранили воспоминание о подлинной красоте.

— Входите, милая Лоренца, — проговорила герцогиня Диана, — я вас представлю «нашей» королеве Маргарите. Она оказывает мне честь, называя своей сводной сестрой, и я, как весь наш добрый народ, не устаю сожалеть о ней, особенно когда вижу ту, которая оказалась на троне.

Так, значит, вот какова прославленная королева Марго, дочь Генриха II и Екатерины де Медичи, против воли выданная за будущего короля Генриха IV накануне Варфоломеевской ночи?[12] Ее многочисленные любовные приключения стали известны всей Европе...

Королева Марго рассмеялась веселым молодым смехом.

— Если вы сожалеете, то я ничуть. Особенно о тех ночах, по счастью, немногочисленных, в которые делила ложе с нашим славным Генрихом. Во-первых, любовью он всегда занимался на скорую руку. Правда, может быть, я ему не слишком нравилась, потому что сам он совершенно не старался вызвать мой интерес, а во-вторых, от него страшно несло потом, а вы знаете, дорогая подруга, как я люблю духи и ухоженных мальчиков. Подойдите поближе, милая, я хочу получше вас рассмотреть, — добавила королева Маргарита, протянув Лоренце руку, унизанную кольцами, и та поцеловала ее. — Вы и в самом деле удивительная красавица. Как же случилось, что наш знаток и любитель дам ни разу не бросил вам платок?

Герцогиня слегка улыбнулась.

— Кто знает, может быть, он и надеялся раньше, что старый де Сарранс одолжит ему свою жену, но все обернулось иначе. По воле Неба, Генрих до безумия влюбился в мою племянницу, а Лоренца нашла свое счастье, выйдя замуж за Тома. Они по-настоящему любят друг друга.

— В любом случае из них получилась красивая пара. Тома великолепно сложен, и вы ему под стать. Вам повезло, что Генрих до безумия влюбился в юную Шарлотту. В их встрече есть что-то необычное, вы не находите, герцогиня? Я не сомневаюсь, что крошка Монморанси будет его последней любовью, а ведь в свое время другая Монморанси помогла нам с ним разлучиться. Вы помните красотку Фоссез, герцогиня?

— Франсуазу де Монморанси-Фоссё? Да, в самом деле, очень странное совпадение!

— Ей тогда тоже было пятнадцать, и мы ее называли Фоссез. А мне... Мне тогда... Господи, это же было... в 1578-м? Так, значит... Неужели тридцать два?[13]

— Глядя на вас, мадам, этому невозможно поверить, — успокоила ее герцогиня с едва заметной улыбкой, обращенной к Лоренце, но ее любезность прошла незамеченной: бывшая королева Наварры углубилась в воспоминания.

— Мы с Генрихом были обвенчаны уже не меньше шести лет, когда моя мать, Екатерина де Медичи, решила, что нам пора, наконец, стать настоящей супружеской парой, надеясь этим положить конец возникшей опасности. В самом деле, Генрих, глава протестантов и мой супруг, пошел настоящей войной против моего брата Генриха III.

— Мне кажется, что Генрих, ваш супруг, имел на это основания, ведь Ее Величество и думать позабыла отдать ему ваше приданое, — заметила Диана.

— Я не говорю о том, что у него не было оснований для недовольства, но он развязал войну. И тогда моя мать, под видом того, что хочет навестить несколько дружественных нам замков, усадила в карету и меня тоже и привезла в Нерак, где находился двор Генриха. Должна признать, что это было чудесное место: очаровательные сады на берегах реки Баиз, аллеи с зелеными сводами, в которых так сладко гулять вдвоем в звездные ночи...

— Воображаю, как обрадовался король появлению своей красавицы-супруги!

— Не будем преувеличивать, никакой чрезмерной радости король не выказал. Во всяком случае, когда мы приехали. Но моя матушка была великим политиком и прекрасно знала своего зятя, она не преминула привезти с собой несколько красоток из своего «летучего эскадрона»[14], среди которых были киприотка Виктория де Айяла, мы называли ее Дайэлла, Анна Ле Ребур и юная Фоссез с ангельским личиком.

— Точь-в-точь как наша Шарлотта!

— Но в ее голубых глазах таились все демоны чувственности!

— Естественно, что именно на нее пал выбор Генриха, и, посмотрите, как повторяется история: ему тогда было двадцать четыре года, но обращался он с этой девчонкой точно так же, как с Шарлоттой, называл ее «доченькой» и носился как с куклой. Усаживал к себе на колени, кормил сладостями, а сам потихоньку поглаживал многообещающие прелести. Эти галантные игривости меня поначалу даже забавляли, тем более что я увидела в окружении Генриха великолепного виконта де Тюренна, он смотрел на меня, прямо скажем, без большой почтительности, но зато очень заинтересованно. Нерак в то время был удивительно хорош, и мы могли бы жить там в мирных радостях и дальше, если бы мой царственный брат не надумал прислать в качестве подкрепления самого младшего брата в нашей семье д'Алансона для того, чтобы заключить, наконец, прочный мир.

— Но мира не получилось? — осведомилась Лоренца, которую вся эта история очень забавляла.

— Нет, не получилось. Хотя поначалу я обрадовалась, принимая у себя Франсуа, я очень любила своего младшего брата. Но у нас начались большие сложности, когда он тоже влюбился в пассию Генриха. А она, зная, как важно почитать принцев крови, должно быть, слишком часто ему улыбалась. Мой супруг потерял покой и пришел ко мне жаловаться, потребовав, чтобы я переговорила с братом и запретила ему охотиться в его заповедных лесах. Я поговорила с Франсуа со всей дипломатичностью, на какую была способна. Признаюсь, мне совсем не хотелось, чтобы Франсуа уехал, потому что вместе с ним нас бы покинул и некий барон де Шанваллон, который мне показался весьма приятным. После того, как я преуспела в своей миссии, мы весело отпраздновали День трех королей. Боб из пирога достался Генриху, и он протянул его Фоссез, которая поблагодарила его умирающим голосом. Мне тогда и в голову ничего не пришло, и я отплясывала, как безумная, с Шанваллоном к великой ярости бедняжки де Тюренна. Однако очень скоро наш рай превратился в ад. Пожалуйста, дайте мне чего-нибудь выпить, дорогая Диана!

— О-о, умоляю вас простить меня, что забыла о своих обязанностях хозяйки! — воскликнула герцогиня.

— Пустяки, — отозвалась Маргарита и залпом выпила бокал мальвазии, который подала ей Лоренца. — Однажды вечером, — продолжила она свой рассказ, — мадам де Дюра, старшая над свитскими дамами, пришла ко мне и совершенно спокойно объявила, что Фоссез уже несколько месяцев как беременна, что она надеется родить сына и даст возможность Генриху развестись со мной и жениться на ней.

— Боже мой!

— На этот раз мне нужно было постоять за себя. И главным моим противником был Генрих, а он явился ко мне с самым невинным видом и вкрадчиво заявил, что его «доченька Фоссез» страдает от желудка, у нее вздутие, и ей непременно нужно поехать на горячие источники, а я непременно должна составить ей компанию. Но я сама собиралась поехать полечиться в Баньер и отправила его куда подальше. Горячие источники никакой помощи не оказали, и, когда мы все снова встретились в Нераке, даже самым подслеповатым стало очевидно, что вздутие по-прежнему на месте и чувствует себя прекрасно. Охваченная самым нелепым сочувствием к этой девчонке, я предложила ей уехать на два последних месяца в Ма-д'Ажене, отдаленный замок, но она мне ответила, что прекрасно себя чувствует в Нераке и вовсе не беременна. Я не стала больше вмешиваться и предоставила ее собственной судьбе, но в один прекрасный день пришел Генрих и стал умолять меня поместить Фоссез в отдельную спальню, подальше от других моих фрейлин. Неотвратимый час пробил, и на следующую ночь эта глупая индюшка родила девочку, которая не прожила и часу. А Генрих в это время уехал охотиться в окрестности Нерака.

— Думаю, что вы успокоились. Не так ли? — улыбнулась герцогиня.

— Ничуть не бывало. Генрих снова пришел ко мне, причем только для того, чтобы передать жалобы роженицы. Она, видите ли, желала, чтобы ее перенесли в мои собственные покои ради «сохранения ее репутации»! Как вам это понравится? Ну не бред ли? Разумеется, я с возмущением отказалась и тем самым вызвала бешеный гнев Генриха. Индюшка продолжала всячески унижать меня в глазах супруга, а он впитывал каждое ее слово, будто это была апостольская проповедь. Дело дошло до того, что я написала обо всем матери. Она ответила мне: «Возвращайтесь и берите с собой Фоссез. Наварра поедет следом!»

— И он поехал?

— Нет. Думаю, что он несколько опасался гостеприимства своей свекрови, а главное, у него появилась новая любовь. Он влюбился в прекрасную Коризанду, графиню де Гиш, которая держала Генриха в ежовых рукавицах. Спесивая и жестокая, она и впрямь могла стать опасной соперницей. Когда я вернулась в Нерак, я сразу это заметила. Она, ни больше ни меньше, тут же попыталась меня отравить. Но приготовленный ею бульон вместо меня выпила служанка и тут же умерла, бедняжка. Тогда я решила бежать оттуда со всех ног. Тем более что как раз умер мой брат, герцог Алансонский, и Генрих стал наследником французского трона. Я укрылась в Ажене, который принадлежал лично мне, и никогда уже больше не бывала в Нераке.

В голосе Маргариты послышалась грусть, но Лоренца все же отважилась поинтересоваться:

— А что стало с Фоссез?

— Матушка позаботилась выдать ее замуж за некоего Франсуа де Брока, сеньора де Сен-Мар, и мы больше ничего о ней не слышали.

— А на кого она была похожа?

— Я же говорю, на вашу Шарлотту! Такая же молочно-белая кожа, такие же волосы цвета червонного золота, те же пятнадцать лет. С тех пор, как любовь Генриха перешла все разумные пределы, я не раз задавалась вопросом, уж не внесло ли свою лепту в его безумную страсть давнее воспоминание? Он снова готов на все, вплоть до войны, и, естественно, королева в трепете. Не скажу, что мне очень нравится наша королева, хотя она всегда принимает меня с большой любезностью, но я пережила то, что сейчас переживает она, и я ее понимаю.

— Но есть весьма существенная разница между прошлым и настоящим, — тихо сказала герцогиня. — Дофину Людовику исполняется девять лет, Мария — его мать, и ее вот-вот коронуют. Если кому-то и следует опасаться, то, скорее всего, Генриху.

— Ему-то чего опасаться, о, господи?! Народ его любит, и он пережил уж не знаю сколько покушений! Должна вам сказать, что везение играет огромную роль в нашей жизни!

Маргарита поднялась, собираясь распрощаться, и нечаянно, неловким движением высокого воротника, сдвинула свою прическу, которую тут же водрузила на место. После того как ее проводили и усадили в карету, Лоренца, удивленно раскрыв глаза, не могла удержаться и спросила:

— Неужели королева Маргарита носит парик?

— Ну разумеется, — отозвалась герцогиня Ангулемская. — В молодости она была ослепительной брюнеткой, но теперь считает, что светлые волосы делают ее моложе. Вы заметили, что у ее пажей волосы разной длины?

— Да, но...

— Это потому, что Марго по очереди стрижет им волосы для своих париков, — со смехом сообщила герцогиня. — У королевы Марго ничего не бывает просто так!

Глава 4

Убийство

Когда барон Губерт вернулся после охоты в Венсенском лесу, веселое расположение духа, присущее ему, его покинуло. Он выглядел необычайно озабоченным.

— Господи боже мой! — воскликнула Кларисса. — Что с вами произошло? Можно подумать, что вы кого-то похоронили!

В этот вечер герцогини Дианы не было дома, графиня с Лоренцой одни сидели в гостиной, где имели обыкновение дожидаться обеда или ужина. Кларисса вышивала, Лоренца проводила время за чтением.

— Нет, пока еще нет, но вы недалеки от истины, — тихо проговорил барон. — Ваша история обеспокоила меня, Лори, но сейчас, признаюсь, я всерьез напуган. Говорят, что дьявол лишает разума тех, кого хочет погубить, и я начинаю в это верить!

— А вы не могли бы рассказать нам, что произошло? Неужели король не пожелал вас выслушать?

— Нет, он меня выслушал, но расхохотался прямо в лицо и закричал: «И вы туда же? Да что же это такое?! Вот уже целую неделю мне твердят о какой-то дурацкой пророчице, которая кричит повсюду, будто сатана в виде верзилы в зеленом камзоле отнимет у меня жизнь сразу после коронации!»

— И он ничему не верит? Не прислушался к вашим словам?

— Нет. Заговор — если только он существует — задуман крайне коварно. Вот уже не один месяц маги и ясновидящие наперебой предрекают королю смерть. Похоже, что историю со здоровым молодцом в зеленом ему преподнесли как очередную нелепицу.

— Нелепица? Его смерть? Но это же безумие!

— Я согласен с вами. Должен сказать, что смеялся он слишком уж громко, и мне показалось, что в глубине души он все-таки побаивается. Но тут Жуанвиль с веселой улыбкой отвлек внимание короля, заговорив о его великой страсти, и я понял, что напрасно теряю время.

— А вы сказали ему о д'Эперноне и о том, что человек в зеленом прибыл из Ангулема?

— Как я мог это сделать? Бывший миньон стоял рядом с королем и не отходил от него ни на шаг. Он бы тут же бросил мне в лицо какое-нибудь оскорбление, а поскольку наш король несколько недель тому назад запретил дуэли... Своими словами я только восстановил бы против себя все ближайшее окружение короля, став для них главной помехой. Сам король настолько влюблен, что достаточно лишь упомянуть о его возлюбленной, как он забывает о всех своих черных мыслях. Вы только представьте себе, — добавил барон с насмешливой улыбкой, — он горит желанием воевать за нее, покрыть себя на ее глазах славой, завоевать в честном бою!

— А маркиз де Сюлли, первый министр короля, сейчас в Париже? — поинтересовалась Кларисса.

— Де Сюлли? Нет. Он сейчас очень занят, занимается войсками, которые вот-вот отправятся в поход. Я зашел к нему, возвращаясь из Венсена, но не застал.

— Значит, нужно зайти еще раз, упросить его выслушать д'Эскоман и добиться, по крайней мере, чтобы коронацию на время отложили.

— Полагаю, что де Сюлли и сам был бы рад отложить коронацию, он ее боится. И король тоже! Я глубоко в этом уверен. Беллегард слышал, как Его Величество ответил Бассомпьеру на его вопрос о каких-то деталях церемонии: «Чертова коронация! Она меня погубит!»

— И вопреки всему церемония все равно состоится?

— Да, раз король собирается лично возглавить свои войска. Дофину всего только девять лет, и кто-то должен возглавлять королевство до тех пор, пока он не достигнет возраста, когда способен будет самостоятельно править. Ах, если бы Тома поскорей вернулся!

Кларисса опустила вышивание на колени.

— Извольте объяснить, чем бы мог помочь в этом случае Тома?

— Он перетряхнул бы Париж и отыскал человека в зеленом. Вы, Лори, не успели узнать Грациана, слугу Тома, — в медовый месяц не до слуг, — а между тем это необыкновенно ловкий и сметливый малый. Париж он знает как свои пять пальцев и, походив по трактирам и тавернам, наверняка отыскал бы этого человека в зеленом камзоле, если бы вы его хорошенько описали. А если бы мы его нашли... то убрали бы потихоньку, и хоть одна забота с плеч долой! Вот по какой причине я горюю, что с нами нет Тома.

— А почему нам самим не взяться за поиски, отец? Вам и мне? В мужской одежде я вполне сойду за юношу, можете мне поверить! Скажите «да», умоляю! Я же своими глазами видела человека в зеленом!

— Не забывайте, что вы находитесь на службе у королевы, — напомнила Кларисса. — Она не из тех, кто предоставит вам отпуск.

— А ночью?

Лоренца испугалась. Ей показалось, что глаза барона сейчас выскочат из орбит.

— Вы хотите, Лори, вместе со мной ходить ночью по тавернам? Клянусь честью, вы теряете рассудок, дорогая. Если бы я согласился и Тома узнал об этом, он содрал бы с меня кожу собственными зубами.

— Тогда почему Тома не возвращается так долго?! — чуть ли не со слезами воскликнула в ответ Лоренца. — Если послы должны вручить письмо и получить ответ, им надо привезти его, а не сидеть там вечно! Или я чего-то не понимаю?

— В данном случае вы все понимаете правильно. Тем более что речь идет о небольшом посольстве, состоящем из военных, а не из дипломатов. Сегодня, когда после охоты мы уже вернулись в Лувр, я имел возможность перемолвиться несколькими словами с графом де Сент-Фуа, начальником обоих мальчиков. Он далеко не в восторге от недавно возникшей у короля мании превращать его лучших офицеров в послов, но насчет этой миссии у него есть кое-какие соображения...

— И какие же?

Барон с заговорщицким видом подозрительно огляделся вокруг, желая убедиться, что ничьи нескромные уши его не услышат, и прошептал:

— Письмо эрцгерцогу Альберту не более чем повод. На самом деле речь идет о том, чтобы выкрасть красавицу Шарлотту, и для такого предприятия молодые, крепкие, хорошо обученные военные, конечно, предпочтительнее хилых чиновников-дипломатов.

— Господи, спаси и помилуй! — в ужасе воскликнула Лоренца. — Если их схватят, кровожадный Конде-младший потребует их казнить!

— Насколько я знаю Конде-младшего, он потребует не казни, а денег... И как можно больше. А я, поверьте, готов заплатить любой выкуп, как бы велик он ни был, так что на этот счет вы можете быть спокойны, Лори. Однако вернемся к нашему плану поимки человека в зеленом! Мне кажется, вы изрядно рискуете. Вы могли бы набросать его портрет?

— Попробую. Его лицо нелегко забыть, хотя видела я его всего только раз. Он выше среднего роста, рыжий, борода и волосы торчком...

— Займитесь тотчас же портретом, прошу вас. И как только он будет готов, я совершу небольшое странствие по тавернам, где собирается самый подозрительный сброд.

— Не в одиночестве, надеюсь?! — опасливо воскликнула сестра барона.

— Я же не сумасшедший, Кларисса. Я возьму с собой Пуатевена и Бюиссона, самых крепких из моих слуг... И самых страшных!

После двух или трех неудачных попыток молодой женщине, наконец, удалось нарисовать портрет, более или менее похожий на человека из Ангулема, и она передала его свекру. Взяв портрет, барон со слугами переоделись и отправились бродить по злачным местам бедных кварталов: харчевням, трактирам и постоялым дворам.

Женщины погрузились в тревожное ожидание.

Понадобилась целая неделя, чтобы напасть на след того, за кем они охотились. Оказалось, что он останавливался на постоялом дворе «Пять рожков» на улице Сен-Жак. Но, к несчастью, накануне уехал, разумеется, не сказав хозяину, куда именно направляется.

Хозяин, однако, заметил, что не слишком горюет из-за отъезда этого постояльца, у него и лицо странное, и с другими жильцами он не сошелся. Платил, правда, щедро, но сейчас кого-кого, а путешественников в Париже хватает. Вся провинция прикатила в столицу!

— С чего вдруг?

— Коронация, с чего еще? Считанные дни остались!

— Господи! А ведь правда! — воскликнула Кларисса. — Вот только обычно коронуют королей и королев в Реймсе, а нашу королеву почему-то решили короновать в монастыре Сен-Дени. И я никак не могу понять почему?

— Торопятся. Город и собор в пять минут к такой церемонии не подготовишь. А вы помните, что король получил помазание в Шартре?

— Но в стране тогда шла война, и помазание в Шартре воспринималось более чем естественно. И каким замечательным событием был «торжественный въезд» короля в столицу! А что теперь? Королева выедет из Лувра, доберется до монастыря Сен-Дени, потом снова вернется в Лувр, а через несколько дней «торжественно въедет» в Париж? Смешно и нелепо. Почему тогда не короновать ее в соборе Парижской Богоматери? Вообще никуда ездить не надо!

— Все-то вам объясни, Кларисса! В Сен-Дени погребены короли, которые приняли помазание в Реймсе, таким образом создается некая преемственность. А в нашем великолепном соборе пока ничего подобного нет! А что сейчас творится в Лувре? — поинтересовался барон, обратившись к Лоренце.

— Полнейшее безумие, — вздохнула она. — Между двумя примерками, а у нас их по дюжине на день, потому что королева никогда ничем не бывает довольна, проводятся репетиции в соборе Сен-Жермен-Л'Осеруа и уроки по заучиванию формул и молитв, которые она должна будет произносить. Мы утопаем в бархате, шелке, горностаях, кружевах, драгоценностях и хаосе! В прямом смысле слова топчем ногами жемчуга и драгоценные камни. И все под нескончаемый поток ругани и упреков Его Величества. Кошмар!

— Охотно верю и сочувствую. А мы пока будем продолжать нашу охоту и, надеюсь, в конце концов изловим эту зеленую птицу.

За два дня до коронации стало известно, где «птица» свила гнездо, покинув постоялый двор «Пять рожков». Она расположилась куда ближе к Лувру, в гостиничке под названием «Три голубка» на улице Сент-Оноре. Но опять упорхнула. Вернее, хозяин постарался избавиться от странного постояльца с бессвязными речами. Желающих занять номер было хоть пруд пруди, и он посоветовал своему жильцу отправиться произносить речи куда-нибудь еще. Тот послушался. Но куда подевался? Кому это было известно?

— Такое отчаяние! Хоть волосы рви на голове! — простонал Губерт, закончив рассказ об очередной неудаче.

— Зная, сколько их у тебя осталось, с твоей стороны это было бы непозволительным расточительством, — заметила его сестра.

Вошел Бюиссон с запиской в руке, адресованной барону. Взглянув на нее, Губерт тут же успокоился. Записка была с постоялого двора «Пять рожков», где была оставлена небольшая сумма денег на тот случай, если... Хозяин извещал, что постоялец вернулся. Однако радость оказалась преждевременной. Очень скоро выяснилось, что неуловимый постоялец очень скоро снова исчез. За ним пришел человек, похожий на переодетого лакея, и с тех пор ни того, ни другого на постоялом дворе больше не видели.

— Я не вижу смысла в дальнейших поисках, — вздохнул барон, опустившись в кресло. — Наверняка те, кто хочет воспользоваться его услугами, сочли разумным спрятать его в менее людном месте, чем постоялый двор. Бессвязные речи этого безумца привлекают к нему внимание и возбуждают беспокойство.

— Осмелюсь попросить позволения у господина барона сходить в «Пять рожков» одному, — заговорил Бюиссон. — Может, хозяин опишет мне человека, с которым ушел зеленый постоялец. Не секрет, что порой слуги из знатных домов бывают между собой знакомы.

— Блестящая мысль! Сходите, мой друг! И дай вам бог удачи!

Однако, когда Бюиссон закрыл за собой дверь, барон со вздохом произнес:

— Я ни на что не надеюсь. Если его спрятали у д'Эпернонов, иезуитов или в доме мадам д'Антраг, мы все равно не сможем до него добраться. Он появится только в тот миг, когда нужно будет нанести удар.

После возвращения Бюиссона барон укрепился в своем мнении. Рассказ слуги был крайне неопределенным. Зато на всех произвела удручающее впечатление жалоба хозяина «Пяти рожков»: у него пропал самый длинный кухонный нож. Барон Губерт вскочил на ноги.

— Немедленно отправляюсь к де Сюлли! Он должен знать, к чему привели наши поиски! И возможно, ему придет в голову какое-то решение! В любом случае уж он-то меня выслушает!

Через несколько минут во дворе раздался стук копыт, который вскоре стих за воротами.

К несчастью, министра вновь не было у себя дома, и барон напрасно потратил время...


***


В четверг, 13 мая 1610 года, стояла чудеснейшая погода. На небе не было ни облачка, яркое солнце радостно заливало Париж, освещая улицу Сен-Дени, украшенную розами и полотнищами королевских цветов. По этой нескончаемой улице уроженка Флоренции Мария де Медичи будет доставлена с берега Сены в прославленную монастырскую церковь и получит там французскую корону. Главная героиня торжественной церемонии пребывала в лучезарном настроении, в каком, пожалуй, еще никогда не была. Хотя в этот день ей пришлось очень рано подняться, чтобы успеть прослушать мессу, причаститься, позавтракать и позволить придворным дамам облачить себя в синее бархатное платье, затканное золотыми с бриллиантами королевскими лилиями, с высоким золотым воротником и длинной горностаевой мантией. Королева сияла. Нужно признать, что Генрих достойно подготовил торжество супруги, на расходы не скупился, но чувствовал себя при этом, напротив, прескверно.

Когда спустя несколько дней флорентийский посол явился к королеве с выражением соболезнований, она говорила ему в присутствии свидетелей ее торжества:

— Все было как в раю, не правда ли, господа? Церемония моей коронации красотой своей напоминала божественную гармонию небес!

Как не описать ее?

В церкви были воздвигнуты девятнадцать рядов скамей, и на них в строгом соответствии со знатностью и титулами заняли свои места принцы и принцессы крови, кардиналы, епископы, коронные военные и так далее. Что касается принцесс крови, то беарнец надеялся на этом торжестве соединить полезное с приятным и потребовал присутствия на коронации принца и принцессы Конде, но в очередной раз получил молчаливый отказ. Зато в церкви присутствовала королева Марго, блистающая драгоценностями, словно оклад, и еще более белокурая, чем обычно.

Генрих, защищаясь от напастей судьбы незлобивостью, во время церемонии улыбался всем и каждому. Он наблюдал за праздником из застекленной ложи, сооруженной неподалеку от главного алтаря, где вместе с ним находились архиепископ Реймсский, герцоги д'Эпернон, де Беллегард, де Монбазон и де Рец, а также господа дю Белле, де Вик, де Курси... и де Праслен!

Вне себя от изумления, барон де Курси открыл уже было рот, но де Праслен опередил его:

— Нет, нет и нет! Вы не станете мне выговаривать, как только что выговаривал граф де Сент-Фуа, недовольный использованием своих офицеров не по назначению и требовавший их немедленного возвращения! Как и ему, я отвечаю вам, что они по-прежнему в Брюсселе и по-прежнему служат королю! Их деятельность — государственная тайна!

— Государственная тайна! Господи боже мой! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о вашей тайне! Миссия их состоит в том...

— Может быть, вы оба помолчите немного, — сурово предложил король, обернувшись. — Вы мешаете мне получать удовольствие!

Благородные дворяне застыли в растерянности. Удовольствие? Но ведь еще накануне Его Величество считал коронацию катастрофой?

Однако нельзя было отрицать, что эта коронация существенно отличалась от прочих. С самого начала никто не совестился нарушать суровый протокол. Посол Флоренции сцепился с голландским и венецианским послами, ухитрившись не только неучтиво толкнуть своих коллег, но еще и обозвав их «морскими животными». Те не спустили ему оскорблений и не остались в долгу. Послов пришлось разнимать. Едва только было покончено с этим недоразумением, как посол Венеции, здороваясь с послом Мадрида, обратился к нему запросто: «господин посол». Испанец, имя которого было дон Иниго де Карденьяс, претендовал на титул «превосходительства» и в ответ мазнул венецианца шляпой по лицу. У венецианца пошла носом кровь, и он в ответ двинул испанца кулаком по лицу.

Как только среди дипломатов, если только можно было назвать так этих господ, снова воцарился мир, подала свой голос архитектура: плита, которая закрывала вход в крипту, где покоились короли Франции, треснула, что вызвало крайнее негодование героини дня и необходимость срочно замазывать трещину. Но еще больше огорчил королеву самый главный момент церемонии. Мария только что получила от кардинала де Жуайеза помазание святым елеем, после чего ей вручили Скипетр справедливости. Дофин с сестрой Елизаветой, разодетые в атлас, затканный золотом, принесли столь вожделенную Марией корону, и кардинал возложил ее на склоненную голову Ее Величества. Но то ли потому, что Мария пошевелилась, то ли потому, что ее свежевымытые волосы были слишком скользкими, корона чуть было не упала, и королеве пришлось подхватить ее, чтобы она не оказалась на земле. Все очевидцы этого неприятного момента невольно замерли, но церемония все же завершилась без дополнительных неурядиц. Толпа, ожидавшая у входа, разразилась радостными возгласами, обращенными к королеве, и была вознаграждена дождем золотых монет с профилем той, что могла теперь стать регентшей в отсутствие своего супруга. Король первым назвал ее этим титулом, разумеется, в шутку, но никто не понял, почему Генрих то и дело повторял, показывая на дофина:

— Господа, вот он, король!

Лоренца, сидя среди придворных дам, наблюдала за церемонией с чувством неотступной тревоги и поделилась своими опасениями с графиней Клариссой, когда все они возвратились в Лувр, чтобы принять участие в празднестве.

— Вы можете считать меня суеверной флорентинкой, — сказала она, — но мне эта коронация очень не понравилась.

— Не думаю, что у флорентиек патент на суеверие, я целиком и полностью разделяю ваше чувство. Во всем, что там происходило, я вижу предзнаменование. Если Марии де Медичи суждено стать регентшей, для французского королевства это не будет благом. Однако пойдемте. У меня есть вопрос, который я хочу задать своему дорогому брату.

Они приблизились к барону, который в амбразуре окна беседовал с Беллегардом, держа в руке бокал с вином. Нисколько не заботясь о том, что прерывает мужскую беседу, графиня спросила брата:

— О чем вы говорили в Сен-Дени с господином де Прасленом? Глаза у меня уже не те, что были когда-то, но я узнала его с первого взгляда.

— В самом деле, в ложе короля присутствовал господин де Праслен, у которого я попытался узнать, где находится мой сын. Он ответил мне, что Тома по-прежнему в Брюсселе вместе с де Буа-Траси, поскольку порученная им миссия еще не выполнена.

— Тогда почему вернулся де Праслен?

В беседу вмешался Роже де Беллегард:

— Де Праслен возглавляет одну из четырех гвардейских рот и сегодня непременно должен был быть здесь, даже если дежурство несет полк де Витри. Но я полагаю, что он приехал за новыми инструкциями и скоро вернется обратно, потому что дела там обстоят по-прежнему плохо. Принцесса по-прежнему находится под строгим наблюдением во дворце эрцгерцога, но письма ее читать и перехватывать не осмеливаются, и она беспрестанно жалуется и зовет на помощь своего героя.

— Во всяком случае, не советую вам расспрашивать де Праслена, — вздохнул барон. — Он загородится от вас государственной тайной, как сделал это в моем случае.

— Государственная тайна! Слишком громкие слова для любовной истории.

— Которая, не больше и не меньше, привела к войне. Де Праслен, я думаю, поручил двум своим «помощникам» в ожидании прибытия короля продолжать наблюдения за жизнью дворца и за перемещениями прекрасной дамы. Не забывайте, что Его Величество отправится в путь в сторону Голландии 19 мая, и с ним будет довольно многочисленная армия, куда более мощная, чем ему понадобилась бы для освобождения Юлиха, — произнес главный конюший. — С королем отправится даже де Сюлли с казной в восемь миллионов.

— Значит, совсем скоро Мария де Медичи станет регентшей! Господи, спаси и сохрани!

— Не будем впадать в панику. Она получит титул, но не власть. Будет сидеть во главе Совета, назначенного королем. В Совете пятнадцать человек, и королева имеет право только на один голос, свой собственный. Так что не стоит так уж тревожиться, дорогая баронесса, — произнес де Беллегард, обращаясь к Лоренце. — Зато как приятно, что совсем скоро вы снова увидите своего мужа!

— Да услышь вас добрый Господь, господин Главный!

Однако Лоренце, говоря откровенно, вся эта история нравилась все меньше и меньше.

Подошел молодой человек и сообщил де Беллегарду, что его ищет король. Де Беллегард извинился и отправился к Его Величеству. Лоренца воспользовалась его отсутствием и взяла барона под руку.

— Из-за всей этой суматохи вы мне так и не рассказали, что вам ответил господин де Сюлли.

— Похоже, что вы не спали ночей совершенно напрасно. Очевидно, наши с вами разумные головы закрутил ветер безумия, потому что мои тревожные новости не заняли внимания господина министра и на две минуты. Он думает только о том, что ему предстоит отправиться в поход вместе с королем! Де Сюлли сообщил, что вести о покушении сыплются на него дождем со всех сторон и что для короля самое великое благо оказаться во главе своей армии, так как там его будут охранять куда лучше, чем где бы то ни было. Еще он заявил, что угрозы о покушении на короля «после коронации» вовсе не означают, что это случится буквально на следующий день, и «человеком в зеленом» они займутся после победы, когда Его Величество вернется вместе с принцессой в своем триумфальном кортеже, ну и так далее и в том же духе.

— Он сошел с ума? Или что такое с ним происходит?

— Думаю, что возможность овеять себя славой приятно щекочет его нервы. Вы только себе вообразите, что сам де Сюлли принимает участие в кампании в качестве генерала и хранителя казны, его сын будет командовать артиллерией, а его зять, герцог де Роган, швейцарцами, которых навербовали в четырех кантонах и которые только что изволили к нам прибыть! Надо сказать, что мы выступаем в поход с немалой армией, и Испанию, по крайней мере, если судить по бумагам, должны стереть в порошок.

У Лоренцы перехватило дыхание, она выдернула свою руку из-под руки барона, желая взглянуть ему в глаза.

— Честное слово, можно подумать, что и вы подпали под очарование военных труб? Вы не желаете мне случайно сообщить, что тоже отправляетесь воевать?

Барон посмотрел на невестку с иронической усмешкой.

— Эхе-хе! Не могу не признать, что соблазн велик! В нашем короле есть что-то подмывающее! Будь я на десяток лет помоложе и не имей я долга оставаться при своих дамах и оберегать их, не знаю, устоял бы я перед возможностью вновь скакать на коне за белым плюмажем «нашенского Генриха»! Но теперь вы можете быть спокойны, — продолжал он со вздохом, беря руку невестки, — прежде чем бежать на помощь «ангелу» Его Величества, я должен оберегать ангела Тома. А теперь нам всем пора отправляться спать. День для всех был очень и очень тяжелым.

— Только не для королевы. Она просто сияет.

— Потому что для нее продолжается волшебная сказка. Теперь она будет готовиться к своему «торжественному въезду» в столицу. Завтра вы займетесь приготовлениями вместе с ней, и это вам поможет отвлечься от тревоги.

— Сомневаюсь, что это мне поможет! — прошептала Лоренца.


***


Спала Лоренца беспокойно, беспрестанно думая о Тома, который остался теперь в Брюсселе только с де Буа-Траси, и их обоих там подстерегали на каждом шагу опасности. Когда она поутру пришла в Лувр и приступила к своим служебным обязанностям, она сразу заметила, что атмосфера как-то изменилась. Королева еще спала, и в покоях все говорили шепотом. Зато король проснулся, едва забрезжил свет. Морфея спугнула сова, что ухала чуть ли не всю ночь возле окна королевской опочивальни. Едва открыв глаза, король вспомнил обо всех дурных предзнаменованиях и, охваченный скверным предчувствием, расхаживал теперь по покоям, заложив руки за спину и немного ссутулившись. Время от времени он заговаривал с кем-то из присутствующих. Король ждал де Сюлли, но его пока не было. У министра расстроился желудок, и он не мог покинуть дом.

— И все же нам нужно с ним поговорить, — пробурчал король. — Если он не может приехать ко мне, то мне придется отправиться к нему.

Едва он успел произнести эти слова, как в покои вошел юный герцог Цезарь Вандомский, старший из детей Генриха от Габриэль д'Эстре, которого он прошлым летом женил на Маргарите де Водемон-Лоррен. Генрих очень любил этого привлекательнейшего шестнадцатилетнего юношу, упрекая его только в одном: почти нескрываемом пристрастии к лицам своего пола. Девушки юного герцога не воодушевляли. По всем остальным своим качествам безудержно храбрый и гордый юноша вполне мог стать королем, но он никогда бы не пошел против своего отца, которого очень любил. Этим утром герцог был очень взволнован.

— Я пришел умолять вас не выходить сегодня, сир! Речь идет о вашей жизни! Великая ясновидящая по имени Лабрус[15] предсказала, что вы умрете сегодня до захода солнца.

— Вы, что, заглянули в альманах?[16] Эта Лабрус, выжившая из ума безумица, принадлежит дому де Суассонов. Сейчас все только и говорят о моей смерти, но он хочет выделиться, назначив именно сегодняшний день! Смешно слушать!

— Нет ничего смешного. Напротив, все очень логично. До вашего отъезда в Брюссель сегодня — единственный день, когда нет никаких церемоний, а значит, нет и дополнительной охраны и вашей свиты. Сегодня до вас гораздо легче добраться.

— Ну-ка, поподробнее!

— Сегодня у нас четырнадцатое, завтра — суббота, пятнадцатое, и предстоит большая охота. В воскресенье, шестнадцатого, королеву ждет «торжественный въезд» в столицу. В понедельник моя сестра Катрин выходит замуж за Монморанси[17], и празднества продлятся до вечера вторника восемнадцатого числа, а на следующий день вы выступите во главе своей армии в поход.

— Но я хочу выйти! Сюлли болен и...

— Вы увидитесь с Сюлли днем позже, только и всего! Умоляю вас, отец, послушайтесь меня!

— Какой вы еще ребенок! Однако имейте в виду: если вы будете прислушиваться ко всем дурным слухам, вы никогда ничего не совершите!

Огорченный, но пока еще не впавший в отчаяние, Цезарь направился в покои королевы. Он не любил ее, но в этот день был готов на все, лишь бы помешать отцу покинуть Лувр. Королева едва его выслушала. У нее было столько дел и забот! Она как раз примеряла очередное парадное платье, но, будучи очень суеверной, слушая молодого человека, с испуганным видом трижды перекрестилась. Потом отправила его, сказав, что сделает все, что может, и тут же забыла и о короле, и обо всех предупреждениях. Огорченный и встревоженный герцог вернулся домой, ощущая с каждой минутой все большее беспокойство. А между тем...

Между тем человек в зеленом находился совсем рядом. Цезарь, проходя через ворота в Лувр, миновал его, не обратив никакого внимания. Непонятно, кто именно, но кто-то сказал ему пароль, и он теперь ждал своего часа, сидя между двух сводов на тумбе для подсаживания на лошадей, загороженный открытой створкой ворот. Время у него было...

В покоях королевы по-прежнему царила суета. Король со смутой и тревогой в душе продолжал расхаживать туда и обратно по кабинету. Когда настал час обеда, Генрих пообедал с присущим ему аппетитом, и, похоже, к нему вернулось свойственное ему хорошее расположение духа, хотя он и не принимал участия в разговорах окружающих.

Отобедав, король вновь принялся расхаживать по кабинету, потом решил отдохнуть и вытянулся на кровати, но заснуть не смог. Он осведомился у одного из охранников, сколько времени.

— Четыре часа, сир, — ответил ему охранник. — Погода великолепная. Почему бы Вашему Величеству не подышать свежим воздухом? Скучно сидеть взаперти.

— Ты прав, — откликнулся король. — Мне нужно навестить господина де Сюлли. Пойди и скажи, чтобы запрягали мою карету.

И Генрих отправился к королеве. В ее покоях его вновь охватили сомнения.

— Ехать мне или не ехать, дружок? — спросил он, целуя жену.

Мария посмотрела на него своими круглыми светлыми глазами навыкате.

— Вам, как видно, не хочется, так не ездите!

— Так-то оно так… Но я обещал навестить де Сюлли...

— Увидитесь с ним завтра!

— Вы сами знаете, завтра будет не до него. Я поеду!

Генрих вышел... Но очень скоро вновь вернулся.

— Сам не знаю, что со мной, но никак не могу решиться...

И он снова поцеловал жену, вопросительно прошептав:

— Так ехать мне или не ехать, дружок?

И в третий раз он повторил свой вопрос и опять поцеловал ее, что весьма насмешило старую маршальшу де Ла Шатр, возле которой сидела Лоренца с книгой в руках. Лоренце не читалось. Сердце ее щемила тоска. Она смотрела на двух стоящих перед ней людей. Судьба объединила их браком, короной, детьми... Но не любовью. Ее внимание было в первую очередь сосредоточено на растолстевшей рыхлой женщине — эта женщина вместо того, чтобы разом разрешить томящие ее супруга сомнения, безоговорочно удержав его подле себя, без малейшей теплоты ответила:

— Поступайте как знаете. Оставайтесь, если раздумали ехать.

Лоренца едва сдерживалась, чтобы не схватить обеими руками толстуху и как следует не встряхнуть ее, чтобы та опомнилась, вцепилась в своего супруга, удержала его! Но нет! Генрих еще походил по комнате и наконец направился к двери со словами о том, что скоро вернется, что будет отсутствовать не более часа. Госпожа де Ла Шатр принялась восклицать, что на самом-то деле король влюблен в королеву больше, чем когда бы то ни было, а Лоренца потихоньку выбралась из комнаты и догнала Генриха в прихожей.

— Сир! — умоляюще произнесла она, — отложите посещение господина министра, заклинаю вас! Сам Господь, я в этом убеждена, посылает вам сомнения.

Король рассмеялся, но смех его прозвучал фальшиво.

— И вы о том же, моя красавица? А вы знаете, что весьма приятно пробудить тревогу в таких прекрасных глазах? Может быть, вы и любили бы меня немного, когда бы...

— Не будем говорить об этом, сир! Нам не дано знать, что могло бы случиться, а теперь я очень счастлива и хочу от всего сердца, чтобы мой король тоже был счастлив. Поэтому я умоляю его... пусть он займется чем угодно, но только никуда не ездит!

— Я задыхаюсь в четырех стенах! Мне нужен свежий воздух!

— А не может ли на этот раз король удовольствоваться своим садом? Там куда приятнее, чем на улицах, и пахнет куда слаще! Не ездите в город, сир! Человек, приехавший из Ангулема, караулит свою добычу. Рыжий человек в зеленом костюме, который поклялся вас убить!

— Откуда вы это знаете?

— Я видела его, я слышала его слова, сир... В маленькой роще неподалеку от замка Верней. Он разговаривал там с доверенной помощницей маркизы. Говорил, что дождется коронации и тогда...

— Кто эта доверенная помощница?

— Демуазель д'Эскоман.

— Где она? Почему не пришла ко мне и не рассказала обо всем?

— Она пыталась это сделать, но тщетно. А теперь она арестована и находится в Консьержери.

— По какой причине?

— Она ушла от маркизы, никто не хотел ее выслушать, она впала в нищету, и ей пришлось оставить своего ребенка... на Новом мосту.

— Она совершила преступление, — помрачнев, произнес Генрих.

— Я знаю, сир, но меньшее, чем если бы вместе с малышом бросилась в Сену. И потом, она во что бы то ни стало хотела, чтобы ее голос был услышан, пусть даже такой слабый и тихий. Но все двери закрывались перед ней. Все, к кому она обращалась, не желали уделить ей внимания... Потому что они были участниками того же заговора, который она так хотела раскрыть.

— И кто же это был?

Лоренца не колебалась ни минуты. Главное было удержать короля, убедить его!

— Иезуиты, мадемуазель дю Тийе, мадам де Верней, герцог...

В этот миг человек, чье имя она готова была произнести, вошел в галерею с широкой улыбкой.

— А, вот вы где, сир! — воскликнул д'Эпернон. — А я-то вас ищу, намереваясь предложить навестить нашего министра в моем обществе. Погода так хороша! Извольте простить меня, мадам де Курси, я вас не заметил.

Генрих улыбнулся.

— Не заметили такую красивую женщину? Вам нужно заняться своими глазами, мой дорогой герцог.

Так вы решили поехать со мной? Чудесная мысль! Поверьте, дорогая баронесса, у меня будет великолепный эскорт. Добавьте сюда еще Монбазона и двух-трех офицеров. Мое окружение послужит надежной охраной.

Он взял руку Лоренцы и коснулся ее губами.

— Какая холодная! В таких случаях говорят — значит сердце горячее. Я увижусь с вами, как только вернусь, милое дитя мое... и мы с вами спокойно поговорим. Пойдемте, герцог!

Понимая, что больше она ничего не может поделать, Лоренца склонилась в реверансе, прошептав:

— С удовольствием, сир.

Со слезами, неведомо почему навернувшимися на глаза, Лоренца смотрела вслед удалявшимся по галерее мужчинам. Черный шелковый камзол короля резко контрастировал с пурпурным, затканным золотом плащом бывшего миньона Генриха III. Лоренца вздрогнула, ей показалось, она увидела, как струится алая кровь...

Прежде чем вернуться в покои королевы, она сделала несколько глубоких вдохов, стараясь обрести душевное равновесие. Когда Лоренца вернулась, королева прилегла на кровать отдохнуть и болтала со своей подругой, мадам де Монпансье, которая, похоже, на этот раз, как ни удивительно, была в хорошей форме... Все вокруг дышало покоем и непринужденностью. Королева пребывала в превосходнейшем настроении, вспоминая великолепие вчерашних церемоний и предвкушая пышный триумф, который ожидал ее послезавтра. Мадам де Ла Шатр вторила своей госпоже, и эта оживленная счастливая группа составляла контраст одинокой фигуре мадам де Гершевиль, которая стояла у окна и смотрела во двор.

Лоренца подошла к ней и увидела, что та наблюдает, как король садится в карету, приказав поднять все кожаные шторы, чтобы лучше дышалось. Генрих устроился в глубине между герцогом д'Эперноном и герцогом де Монбазоном. Господа де Лаварден и де Роклор уселись у правой портьеры, а господа де Мирбо и де Лианкур — у левой. Лианкур, первый конюший, осведомился, куда ехать.

— Увезите меня отсюда, — ответил король, что прозвучало невообразимо странно, и размашисто перекрестился...

Карета тронулась с места и исчезла из глаз двух наблюдательниц. Лоренца боязливо перекрестилась. Мадам де Гершевиль посмотрела на нее и перекрестилась вслед за ней.

— Вам страшно? — шепотом спросила она.

— Да. Я знаю, что человек в зеленом существует на самом деле. В прошлом году я видела его собственными глазами.

— Где?

— В Вернее.

— А-а.

Посмотрев друг на друга, они замолчали. Они прекрасно поняли друг друга.

После того, как король отослал господина де Праслена, карета исчезла под сводами ворот. Де Праслен вернулся к своим обязанностям капитана, и его вторая гвардейская рота должна была в этот день сопровождать короля. Но Генрих распорядился, чтобы карету сопровождали только несколько пеших лакеев. Он сказал, что на улицах Парижа и без того достаточно народа, имея в виду толпы зевак, которые уже глазели на триумфальные арки и прочие чудеса, которые воздвигались для «торжественного въезда».

Король попросил ехать через улицу Круа де Труар, но когда карета к ней приблизилась, он вдруг решил, что они поедут мимо кладбища Невинных. Генриху заметили, что к Арсеналу таким образом не проедешь, но король объявил, что, прежде чем ехать в Арсенал, он хочет навестить некую мадемуазель Рене Поле, известную под именем Львицы, великолепную рыжеволосую красавицу, чью внешность и ум расхваливали повсюду.

— Неужели, сир, вы собираетесь поехать к женщине? Сегодня?

— Почему бы и нет? Сегодня утром я виделся со своим сыном, герцогом Вандомским, у него есть все, чтобы нравиться самым разборчивым красавицам, но сам он предпочитает красавицам молодых людей. Мне пришло в голову сделать Львицу его любовницей. Перед ней никто не может устоять.

— В таком случае...

Они поехали по улице Феронри, похожей на узкую кишку, что тянется между стеной старого кладбища и постоялым двором «Сердце в короне», вывеска которого была вдобавок еще и проткнута стрелой. Неожиданно справа появилась повозка с винными бочками, а слева воз с сеном, которые перегородили дорогу. Лакеи, сопровождавшие карету, решили, что лучше бы им свернуть и проехать по кладбищу, но один из них взялся развести карету и повозки. Желая скрасить ожидание, д'Эпернон вытащил из кармана письмо и развернул его, собираясь прочитать королю. Чтобы лучше его слышать, король придвинулся к нему и обнял за плечи. Вокруг кареты не было ни единого человека. И тогда...

Человек в зеленом вспрыгнул на каменную тумбу, что стояла перед постоялым двором, уцепился одной рукой за оконный проем кареты, а другой ударил Генриха в грудь большим ножом. Удар пришелся прямо над сердцем, но рассек только кожу.

— Эй! Я ранен!

Убийца мгновенно нанес второй удар, потом третий. Они оказались смертельными...

После первого удара король поднял руку. Второй удар попал в легкое, третий рассек аорту. Третий удар задел и рукав герцога де Монбазона, который никак не мог понять, что происходит.

— Что случилось, сир? — спросил он в полном недоумении[18].

— Ничего, — отозвался король угасающим голосом. Изо рта его потоком хлынула кровь. Все было кончено.


***


Равальяк застыл в неподвижности. Совершив свой подвиг, он пребывал в экстатическом состоянии: наконец-то он совладал с Антихристом! Свитские дворяне накинулись на него. Один ударил эфесом шпаги в лицо, второй вырвал нож из рук убийцы и хотел вонзить ему в сердце. Его остановил властный голос д'Эпернона:

— Не убивайте его! За его жизнь вы отвечаете головой!

Около кареты уже столпился яростный и напуганный народ, и д'Эпернон снова крикнул:

— Король только ранен!

Свидетели свершившейся драмы бегали, искали хирурга, искали вино, чтобы промыть рану и привести короля в чувство. А в это время герцог д'Эпернон следил за одним: чтобы никто не похитил из его рук главное действующее лицо свершившейся трагедии.

Он распорядился опустить шторы и немедленно возвращаться в Лувр. Тяжелая карета выехала из узкого проулка и двинулась обратно, оставляя за собой кровавый след. В Лувр возвращались под шум все увеличивающейся толпы, вой которой вскоре превратился в сплошной яростный рев. Народ, столь любимый Генрихом, платил ему такой же любовью и сейчас в гневе и негодовании готов был разнести все вокруг. Напрасно в окно кареты кричали, что король только ранен, что он не умер, народ не верил лживым словам. Уже весь город обежал слух, что предсказанная трагедия свершилась.

Тело Генриха привезли в Лувр. Королева тем временем задремала, убаюканная нескончаемой болтовней мадам де Монпансье. Госпожа де Гершевиль и Лоренца, стоя у окна, увидели, как во двор въехала карета, окруженная взволнованной гневной толпой. В их глазах, когда они посмотрели друг на друга, застыл ужас, но они не успели вернуться к ложу королевы: дверь опочивальни от удара ноги широко распахнулась, и королева проснулась. Вошел Кончини.

— E ammazato![19] — бросил он и исчез.

В ту же минуту в небольшой опочивальне государя, которая находилась тут же, за стеной, послышался невообразимый шум.

— Пойдите и узнайте, милая, что там происходит, — попросила Мария мадам де Монпансье, и та поспешила открыть дверь в соседнюю комнату и сразу же в ужасе ее закрыла.

Мария с криком соскочила с кровати:

— Мой сын!

Королева бросилась к маленькой спальне, мадам де Монпансье старалась ее удержать, повторяя, что с сыном все в порядке. Королева ее не слушала и в маленькой спальне столкнулась с де Прасленом, который объявил ей:

— Мадам, все кончено!

И разрыдался. Королева грубо отстранила его локтем, увидела распростертое на кровати безжизненное тело, покачнулась и осела на пол. Мадам де Монпансье и Катерина Форцони попробовали перенести королеву в кресло, но она была такая тяжелая, что они смогли только волочить ее по полу. Тогда камеристка позвала на помощь. Беллегард и герцог де Гиз поспешили к королеве, но их опередил д'Эпернон. Он, однако, ограничился тем, что опустился возле королевы на колени и повторил, что, вполне возможно, король еще жив...

Двое остальных тоже встали на колени и тоже поцеловали руку той, что стала отныне регентшей.

Из глаз королевы полились слезы, она зарыдала в голос. Ей помогли подняться, она продолжала неудержимо рыдать. Успокоилась она только тогда, когда в опочивальню вошли канцлер Брюлар де Сийери, герцог де Вильеруа и президент Жонен, они хотели обсудить с королевой, что необходимо предпринять, какие отдать приказы, какие продиктовать письма.

— Король умер! Король умер! — причитала Мария. Но канцлер остановил ее:

— Нет, мадам, во Франции король не умирает никогда, и мы здесь для того, чтобы служить Людовику XIII, который отныне царствует над Францией и Наваррой.

Слезы королевы, наконец, иссякли. С тех пор они больше не появлялись на ее глазах. Ее Величество заговорила с канцлером, между тем как герцог д'Эпернон, не теряя ни минуты, отдавал приказ за приказом, которые могли обеспечить и упрочить его власть. Он был полковником, возглавлявшим пехотные полки, и тут же окружил Лувр войсками, чтобы слухи о кончине короля не просочились в город. Затем отправил своих подчиненных на Новый мост, улицу Дофины и набережную Больших августинцев, где заседал парламент[20]. Ничуть не интересуясь мнением начальника легкой кавалерии, он отправил от своего имени Бассомпьера с отрядом кавалеристов патрулировать улицы, а своего врага, герцога де Гиза, откомандировал наблюдать за порядком. Затем в сопровождении большого эскорта д'Эпернон явился в ратушу и приказал Жаку Сангену, прево города Парижа, запереть городские ворота и собрать городское ополчение. Обеспечив себе надежную военную поддержку, д'Эпернон явился в парламент и потребовал, чтобы вся полнота власти была немедленно передана регентше-королеве. В ином случае он грозил большими беспорядками в городе. Таким образом, герцог нейтрализовал все меры предосторожности, которые предусмотрел покойный король, постаравшись ограничить как можно жестче волеизъявления своей супруги.

Де Сюлли получил записку с советом сидеть дома, если он не хочет навлечь на себя несчастье. Трижды он пытался проникнуть во дворец, но его трижды туда не пускали: господин д'Эпернон не желал видеть его в Лувре. Тогда, обезумев от горя и ярости, де Сюлли заперся в Бастилии, окружив ее караулом и намереваясь всеми силами оберегать казну, которую он с таким тщанием собирал для своего государя!

К часу, когда наследник престола узнал о смерти своего отца, которого он так любил, бывший миньон сосредоточил в своих руках всю власть над королевством. Во всяком случае, он так полагал.

Тем временем в Лувре, напоминавшем крепость на осадном положении, лежало безжизненное тело короля, еще утром здорового и полного сил. Горе Марии де Медичи иссякало на глазах, она была совершенно спокойна, когда приказала перенести к ней в опочивальню постель ее сына Людовика. Но не потому, что хотела утешить мальчика, который, задыхаясь от бессильной ярости и рыданий, кричал:

— Будь с ним рядом я, я проткнул бы гадину своей шпагой!

Нет, постель перенесли не для того, чтобы мать утешала сына, которого не слишком любила. Перенесли ее потому, что отныне сын стал королем. Девятилетнего короля скоро помажут на царство, но до своего совершеннолетия он будет всего лишь олицетворением власти, а властвовать будет она! Впереди у нее пять великолепных лет, которые она проведет так, как ей хочется, делая то, что считает нужным, окружив себя людьми, которые ей по сердцу. Правда, пяти лет будет, пожалуй, маловато...

Мертвый король в крови, притворное горе королевы... Боль и гнев теснили сердце Лоренцы, и оно готово было разорваться. А когда друзья короля стали приходить и целовать руку толстой глупой индюшке, развалившейся в кресле, Лоренца почувствовала, что этого она не выдержит. В этом было что-то ужасное, невыносимое...

Лоренца подошла к мадам де Гершевиль, извинилась, сослалась на невыносимый приступ мигрени и попросила разрешения уйти. Главная статс-дама, с трудом удерживающая слезы, сразу поняла, что за головная боль мучает баронессу де Курси, и отпустила ее.

В передней Лоренца едва не столкнулась с дофином, который шел в сопровождении своего гувернера господина де Сувре. В порыве горя и сострадания она опустилась на колени перед маленьким мальчиком, но в смущении не нашла других слов и проговорила только:

— Сир! О, сир!

Обращение к юному королю она выбрала совершенно правильно. Людовик положил руку на ее склоненную голову.

— Вы очень горюете, мадам де Курси?

Она не смогла ответить из-за слез, душивших ее, и только кивнула.

— Я тоже, — прошептал он. — Но не думаю, что нас много...

Юный Людовик наклонился, поцеловал молодую женщину в лоб и продолжил свой путь.

Лоренца потом никогда не могла вспомнить, как ей удалось добраться до улицы Паве. Она протискивалась сквозь толпу неподвижно стоящих горожан, которых будто гром поразил. Люди не хотели, не могли разойтись по домам и задавали ей один и тот же вопрос:

— Говорят, он жив? Вы не знаете?

Прижимая к лицу платок, Лоренца отрицательно качала головой, и каждый толковал ее молчаливый ответ по-своему: «нет, Генрих умер», «нет, я ничего не знаю»... И, заглядевшись на золотоволосую красавицу в придворном наряде, люди невольно теснились, пропуская ее.

Наконец Лоренца добралась до Ангулемского дворца. Герцогиня Диана и Кларисса сидели в рабочем кабинете и не находили себе места от волнения.

Как только они увидели на пороге Лоренцу, — и в каком состоянии! — обе бросились к ней.

— Наконец-то вы вернулись! — воскликнула госпожа де Роянкур, обнимая ее и усаживая в кресло. — Мы в полном неведении и страшно волнуемся! Герцогиня Ангулемская уже несколько раз посылала слуг во дворец, но они вернулись ни с чем. Мы знаем только, что Лувр закрыт и охраняется крайне строго. Так что же там происходит?

— Дайте ей перевести дыхание, — посоветовала герцогиня, наливая в ликерный стаканчик водку. — Выпейте, дружок! Напиток вас поддержит, но будьте осторожны, он очень крепок.

Лоренца сделала маленький глоточек, закашлялась и решительно опрокинула стаканчик, сначала ее передернуло, потом она чихнула, а потом поблагодарила:

— Спасибо вам большое. Теперь мне гораздо лучше.

— Оставьте благодарности и расскажите, что происходит! Он жив или нет? Ой, только не плачьте больше!

— Нет! Он умер! Его принесли уже мертвым. И я видела, как те, что обычно сопровождали его, преклоняли колени перед королевой, воздавая ей королевские почести!..

На секунду мертвая тишина воцарилась в красиво убранной комнате, благоухавшей сиренью, стоявшей в вазах. Потом Кларисса прошептала с невыразимой грустью, преобразившейся в гнев:

— Мертв! Наш добрый король! На следующий же день после коронации... этой толстой коровы!

— Не нужно спрашивать, откуда нанесен удар! — подхватила герцогиня. — Она, я думаю, счастлива! Получила то, чего хотела!

— Полагаю, не стеснялась, выставляя горе напоказ?

— «Не стеснялась» — слишком мягко сказано! — со вздохом подтвердила Лоренца. — Она горевала по-итальянски. У нас нанимают специальных женщин-плакальщиц, чтобы они голосили, рвали на себе волосы, проливали потоки слез. Так вот, королева только не рвала на себе волосы, а так и рыдала, и голосила. А где отец, вы не знаете?

— Мы не видели его с самого утра, — отозвалась Кларисса. — Он промчался мимо нас, как буря, страшно спешил, и мы подумали, что, быть может, он торопится к королю.

— Если бы он был в Лувре, я бы непременно его увидела.

— Тогда один только бог знает, куда он отправился. В дурные дни и на него нападает дурнота, и я всегда боюсь, что он задумает что-то не то.

— Рано или поздно барон вернется, — снисходительно ободрила графиню Диана, — в такой день было бы странно, если бы Губерт просидел целый день в кресле.

Но в этот вечер барон не вернулся...


***


На следующее утро малолетнего короля и его мать — королева прятала лицо под траурной вуалью, которую все же оживляли небольшие жемчужинки, — сопроводили в парламент. Двигались они сквозь молчаливую, подавленную толпу. Парижане теперь точно знали, что им больше никогда не увидеть «нашенского Генриха», и это их не радовало.

С редким для своего возраста самообладанием юный Людовик ясно и отчетливо произнес небольшую речь, в которой поручал своей матери заниматься его дальнейшим образованием и принимать участие в управлении королевством.

После речи короля настал черед положенным по традиции церемониям, а после них начал произносить речь член парламента Сервен. Утопая в цветах красноречия, он говорил, говорил и никак не мог остановиться.

— Довольно! — внезапно прервал его громкий голос. — Не будем больше задерживать Ее Величество королеву!

Говорил Кончино Кончини, с вызывающей улыбкой на губах он позволил себе прервать члена парламента. И сразу же господин де Арлэ, президент парламента, подал свой голос:

— Вы не вправе говорить здесь, месье! Покиньте зал!

Пожав плечами и насмешливо улыбаясь, Кончини удалился, зато герцог д'Эпернон в этот миг впервые побледнел как смерть. Он заметил легкую улыбку и нежный взгляд, которым проводила наглого красавчика королева, и понял: все его многолетние труды пошли прахом! Он считал, что трудится себе на благо, но, оказывается, работал, сам того не подозревая, на красивого наглеца-итальянца! И сам теперь остался ни с чем...Два дня спустя на собственном горьком опыте и де Сюлли убедился, в чьих руках теперь находится власть. Он все-таки явился во дворец, решив скрепя сердце предложить свои услуги регентше. Королеве и супругам Кончини, составлявшим ей компанию, де Сюлли предложил сотрудничество и даже дружбу. Галигаи в ответ процедила:

— Мы не нуждаемся ни в помощи, ни в покровительстве, чтобы получать богатства и почести. Ее Величество осыпает нас милостями за нашу верную службу. Если господин де Сюлли желает что-то получить, то он больше нуждается в нас, чем мы в нем. Те, от кого зависели мы, будут теперь зависеть от нас!

Сказать яснее о том, что свершилось, было невозможно.

Королевство Франция, как и предсказывала главная ясновидящая, оказалось в весьма сомнительных руках...

Часть II

Время стервятников

Глава 5

Жизнь после смерти короля

— Если искать блох, — ворчливо бубнил себе под нос барон Губерт, — то признание королевы регентшей еще не состоялось, потому что парламент не может назначать регентов!

— А кто же их назначает? — поинтересовалась Лоренца.

— Принцы крови, моя дорогая. Но они пока никак себя не проявили...

— Ты не зря собрался искать блох, — насмешливо поджала губы Кларисса. — Наших блох днем с огнем не сыщешь. Конде по-прежнему в бегах, граф де Суассон[21] удалился в свои земли из-за глупого местничества. А принц де Конти, заика, ничего не слышит и вдобавок слабоумен. Хорошенькая семейка, ничего не скажешь. Они без труда скажут «аминь», и все будет кончено.

— Ты права, конечно, так оно и будет в ближайшем будущем. Но два первых, без сомнения, вернутся ко двору и в зависимости от того, как пойдут дела, смогут как-то повлиять...

— Губерт! Вы всегда были безупречным логиком и вдруг стали мечтателем! Конечно, они вернутся ко двору, но только затем, чтобы их купили! Скажите нам лучше, что стало с убийцей. Вас не было дома двое суток, так что вы наверняка все знаете. Его отправили в Консьержери?

— Нет. Его схватили незамедлительно и отправили в особняк де Рец, он ближе к улице Феронри. Не забывайте еще и о том, что д'Эпернон старался убедить всех, что король только ранен.

— Убийцу прячут где-нибудь в подвале?

— Ничуть не бывало! Каждый может пойти и взглянуть на него.

Я не лишил себя этого удовольствия. Никогда в жизни я не видел человека счастливее. Он беспрестанно повторяет, что исполнил миссию, которую на него возложил Господь, и смеется, показывая свои черные зубы.

— И горожане его еще не растерзали?

— Я не видел там горожан. Зато там очень много иезуитов, и один из них настоятельно советовал своему подопечному не возводить обвинений на всеми почитаемых людей. Там было и много людей из магистрата — Жанен, Буйон, Ломени, они допрашивают Равальяка с пристрастием, пытаясь дознаться, кто были его сообщники. Но он упорно твердит, что повиновался одному Господу Богу, даже когда ему раздробили большие пальцы на руках...

— Как вы ухитрились узнать столько необыкновенных подробностей? — осведомилась графиня. — Можно подумать, что вы там дневали и ночевали.

— Признаюсь, я пробыл там довольно долго... И еще мне помогал надежный наблюдатель. За деньги, разумеется.

— Но не оставят же его там ad vitam aeternam?[22] Теперь уже всему Парижу известно, что он убил короля!

— Вы снова совершенно правы. Сегодня его перевезли в особняк д'Эпернона.

— Зачем? — в один голос воскликнули изумленные женщины.

— Возможно, старый негодяй пригласил убийцу на ужин? — язвительно предположил барон. — Я бы дорого дал, чтобы услышать их разговор. Впрочем, успокойтесь, убийца пробудет там недолго, уже сегодняшнюю ночь он должен ночевать в Консьержери, там для него подготовили камеру.

В самом деле, ночью 15 мая убийца, по-прежнему невероятно гордившийся своим «подвигом», но уже немного успокоившийся, был перевезен из особняка д'Эпернона в Консьержери, где в одной из башен ему была приготовлена особая камера. Его усадили на стул, спеленав ему ноги и связав за спиной руки.

С тяжелым сердцем, с трудом преодолевая отвращение, Лоренца утром снова отправилась в Лувр, чтобы приступить к исполнению своих «обязанностей», совершенно призрачных, но неотменяемых. Она пришла в черном, как положено, и сразу же получила от королевы грубый выговор. Мария напомнила ей о необходимости исполнять свой долг, который состоял в том, чтобы день и ночь быть под рукой у Ее Величества на тот невероятный случай, если ее услуги понадобятся!

— Я понятия не имею, что за традиция мне тебя навязала, — выговаривала королева Лоренце, для большей доходчивости перейдя на свойственное флорентийцам «ты», — но я добьюсь, чтобы ты служила мне верой и правдой! И не думай, что мне твоя служба в радость! Я прекрасно бы обошлась без твоей тощей унылой физиономии!

Молодая женщина не могла удержаться, чтобы не возразить:

— Скорее, печальной, мадам! Мне кажется, что печальное выражение лица подобает нашей жестокой потере! Правда... Мадам де Гершевиль притворилась, будто подвернула ногу, и попросила Лоренцу помочь ей, таким образом помешав той сказать что-то весьма оскорбительное для королевы. Статс-дама даже негромко вскрикнула от боли, и Лоренца тут же обеспокоенно поинтересовалась:

— Господи! Уж не вывих ли у вас, мадам?

— Не думаю, — ответила мадам де Гершевиль со сбившимся дыханием, — но мне очень больно. Если Ее Величество соизволит разрешить вам проводить меня в ванную комнату, я думаю, от холодной воды мне станет легче...

— Идите, идите, голубушка! Делайте, что считаете нужным, — милостиво распорядилась королева, небрежно махнув рукой.

В ванной комнате мадам де Гершевиль позволила Лоренце намочить холодной водой салфетку и приложить ее к своей щиколотке, которая ничуть не нуждалась в подобном компрессе, а сама тем временем тихонько шептала Лоренце.

— Ради бога, придержите ваш язычок, баронесса! Неужели вы не поняли, что скорбь для нас — это вчерашний день? Прошло двое суток, и все уже переменилось. Несмотря на душераздирающие рыдания, королева с трудом скрывает свое величайшее удовлетворение, потому что теперь сможет жить так, как ей хочется, и никто не сможет ей помешать.

— Но ведь королева не просто вдова, она правит страной вместо своего малолетнего сына. Мне кажется, что это ко многому обязывает.

— Только не ее! Всеобщее благо, жизнь французского королевства не интересуют ее ни в малейшей степени. Она никогда не любила французов, а короля — меньше, чем кого бы то ни было. Множество вещей будут вас теперь изумлять до крайности, но умоляю вас, ни во что не вмешивайтесь. Поймите, что речь может идти даже о вашей жизни! А теперь поддержите меня, и мы с вами вернемся обратно.

Их возвращение прошло незамеченным. Королева распорядилась достать ларцы с драгоценностями и теперь раздумывала, сколько жемчуга можно нашить на траурные наряды без ущерба для образа скорбной супруги. «Торжественный въезд», которого она ждала с такой радостью, был теперь отменен, но ее ожидали похороны супруга, потом коронация маленького короля и еще множество церемоний, на которых она должна была выглядеть царственно и величественно! Наконец-то она сможет вновь взяться за дело, которое считала главнейшим в своей жизни: восстановить тесные связи с испанским двором, скрепив их двумя браками, на которые ни за что на свете не соглашался Генрих!

И вдруг Лоренца увидела то, о чем и подумать не могла как о возможном: держа в руках шляпу, весело поблескивая глазами, с улыбкой на устах под закрученными вверх усами, в покоях королевы, не объявляя о себе, появился сеньор Кончини. Что-то пробормотав, он подмел перьями шляпы пол, сделал несколько почти танцевальных шагов, кокетливо выделывая разнообразные па стройными ногами, и в экстазе опустился перед королевой на колени.

— Bellissima! Bellissima![23] — воскликнул он. — Кто не знает, что ослепительным блондинкам нужно одеваться только в чоурное. И носить на чоурном много-много драгоценностей!

— Льстец, — проворковала королева и протянула Кончини маленькую, необыкновенно белую, пухлую ручку, унизанную перстнями. Кончини жадно припал к ней.

Сцена выглядела необыкновенно комично, но Лоренца не могла не заметить, с какой мрачностью мадам де Гершевиль рассматривает рисунок на потолке. Беседа между королевой и Кончини была недолгой. Кончини перешел на итальянский, сделал несколько цветистых комплиментов и затем весьма твердым тоном напомнил, что сегодня день, когда собирается Совет, и королеве надлежит на нем присутствовать и подать свой голос. Ее Величество призналась, что совсем забыла о Совете и собралась отправиться туда немедленно, взяв с собой Кончини. Тот отказался, заявив, что пока ему нечего там делать. Королева настаивала, но Кончини убеждал ее в том, что еще слишком рано, не надо торопить ход событий, не надо ничего менять, хотя бы до тех пор, пока король еще не похоронен. А потом будет видно, кого стоит оставить, а с кем расстаться.

— Неужели оставим даже старого брюзгу де Сюлли?

— Его в первую очередь! Не забывайте, что у него ключи от сокровищницы! Когда ему нечего будет хранить, он и сам уйдет!

Получив необходимые наставления, Мария направилась к залу Совета, где ее уже дожидались Вильеруа, Жонен, Брюлар де Сийери, д'Эпернон и «брюзга» де Сюлли — словом те, кого в самом скором времени будут называть «старикашками» и одного за другим отправят в отставку. С королевой ушли мадам де Гершевиль и господин де Шатовье, почетный кавалер охраны, который присоединился к ним в прихожей. Кончини остался в королевских покоях.

Полюбезничав немного со стайкой фрейлин, до той поры словно бы замороженных, а теперь как будто проснувшихся, Кончини направился к Лоренце, сидевшей возле старой, наполовину глухой графини дю Со. Не желая, очевидно, чтобы все остальные поняли, о чем пойдет речь, он продолжал говорить по-итальянски:

— Какое несравненное удовольствие наконец-то увидеть вас, госпожа баронесса де Курси! Я уже так давно дожидаюсь этой минуты!

— Неужели? Не вижу для этого причины.

— Потому что вы едва со мной знакомы. Вернее, вовсе не знакомы! Иначе бы вы не сомневались, что видите в моем лице не только земляка, не только искреннего поклонника вашей красоты, но и друга.

— Друга?

— Конечно! Вспомните нашу первую встречу в коридоре на третьем этаже Лувра! У меня — увы! — не было иллюзий относительно чувств нашей дорогой государыни по отношению к вам, и я с глубочайшей печалью вынужден был наблюдать за крестным путем, которым вас вынудили пройти. Я был тем более удручен, что не в силах был вам помочь.

— Не вижу никаких оснований для того, чтобы вы помогали мне, — холодно ответила Лоренца. Этот человек с каждой минутой становился ей все более неприятным, к тому же густой и сладкий запах его духов вызывал у нее чуть ли не тошноту.

— Я назову вам причину: кроме того, что мы оба родились во Флоренции, царице всех городов, я еще почтительный обожатель всех прекрасных творений и живо чувствую боль, когда на них посягают.

— Разве вы не доверенное лицо королевы? Почему же вы не подсказали ей помиловать меня, когда меня отправляли на эшафот?

Кончини выразил на лице крайнюю степень огорчения, гримаса его показалась Лоренце весьма комичной, а он с тяжким вздохом продолжал:

— Я бы охотно сделал это, но вы заблуждаетесь, думая, что в то время я имел хоть какое-то влияние на королеву. Лоренца, такой возможностью обладает моя жена, но она так ревнива... Из всего этого вы можете сами сделать вывод. Теперь все переменилось.

— Ваша жена перестала ревновать?

— О нет, к сожалению. Но благодаря верной службе я дождался милости от Ее Величества королевы и полагаю, что отныне имею на нее куда больше влияния, чем раньше...

— С чем вас и поздравляю!

У Кончини сделалось такое грустное лицо, что Лоренца насмешливо спросила себя, уж не собирается ли он расплакаться?

— Я вижу, что вы не хотите меня услышать.

— А я не уверена, что должна знать то, что вы намерены довести до моего сведения.

— В самом скором времени я буду... всемогущим и не стану желать ничего другого, как поставить все свои возможности вам на службу. Возможно, по крайней мере, что я завоюю ваше дружеское расположение!

Неожиданное появление женской фигуры под черной вуалью, которая была не кем иным, как синьорой Кончини, избавило Лоренцу от необходимости отвечать. Синьора молча подошла к беседующим, поприветствовала молодую женщину коротким кивком, потом взяла супруга за рукав, объявила, что намерена поговорить с ним о серьезных вещах, прежде чем вернуться туда, откуда она явилась, и увела супруга за собой...

На несколько секунд в покоях воцарилась мертвая тишина, потом послышался веселый смех.

К своему великому изумлению, Лоренца увидела, что к ней подошла принцесса де Конти, которая до сих пор даже не смотрела на нее, словно баронесса де Курси была табуреткой в покоях королевы, а не придворной дамой. Принцесса де Конти вместе со своей матерью, герцогиней де Гиз, и мадам де Монпансье считалась близкой подругой Марии де Медичи. Столь же умной, сколь красивой, и столь же хитрой, сколь умной принцессе пришла когда-то в голову гениальная мысль отправиться в Марсель и встретить новую королеву, которая прибыла во Францию на роскошнейшей галере. Мария была тем более благодарна принцессе, что, весьма острая на язычок и отнюдь не всегда благожелательная, она умела развлекать и забавлять Ее Величество. Вот уже пять лет молодая женщина была замужем за принцем де Конти, глухим заикой, чью речь было весьма трудно понять, но который подарил ей титул королевского Высочества, сделав ее родственницей короля. Она родила ему дочь, которая не зажилась на свете, после чего уже больше не уделяла внимания мужу, позволяя себе всевозможные сердечные увлечения. Де Бассомпьер, который останется главной любовью ее жизни, был одним из них. Глубокое, но не выставляемое напоказ чувство было взаимным: он окружал себя любовницами, она — любовниками, но их связь оставалась нерасторжимой[24]. Они одинаково ценили искусства, литературу, образованность; де Бассомпьер говорил на пяти языках, в том числе на латыни и греческом, Мария-Луиза покровительствовала поэтам, так что после любовных объятий им было о чем поговорить, кроме погоды и придворных сплетен. В какой-то миг Генрих IV настолько увлекся Марией-Луизой, что даже помышлял о женитьбе на ней, но вскоре оставил эту мысль как неудачную: союз дочери Генриха де Гиза, Меченого, который стоял во главе Католической лиги[25], — с преемником Генриха III, убитого де Гизом в Блуа, а потом погибшего от руки одного из королевских сеидов, не пришелся бы по душе придворным.

Такова была та, что только что весело смеялась. Лоренца, зная ее язвительность, не сомневалась, что посмеялись над ней, и приготовилась дать отпор.

— Могу ли я поинтересоваться, что вас так развеселило, госпожа принцесса де Конти? — осведомилась она не слишком дружелюбно.

— Не вы, можете быть уверены! Могу признаться, что меня восхитило ваше мужество. Я оценила, как славно взялась за дело Галигаи, собираясь учинить скандал своему резвому супругу. На ее счастье, стены этого дворца отличаются немалой толщиной.

— Скандал из-за нескольких слов, с которыми он ко мне обратился? И которые я ничуть не приветствовала? Факт, что мы оба родились во Флоренции, на мой взгляд, вовсе не предполагает столь неприятной фамильярности.

— Меня бы удивило, если бы у вас было иное мнение. Вы слишком высокородны, дорогая. Но...

Мария-Луиза стала очень серьезной и подошла к Лоренце совсем близко.

— Поверьте мне и постарайтесь избежать каких бы то ни было разговоров с этим человеком! Смерть нашего доброго короля позволит ему осуществить все свои притязания, у него очень длинные руки, и они станут еще длиннее под благосклонным и даже более чем благосклонным, взором королевы!

— Но мне кажется, что жена удерживает его в границах приличия.

— Она от него без ума, и так же безумно его ревнует. Единственное, на что она согласится, это на любовную связь своего супруга с королевой, и я не преувеличу, если скажу, что она предана королеве всей душой, она ее первая советчица, тем более опасная, что держится всегда в тени. Из них двоих она более опасна. И если этот хам вздумает за вами ухаживать, вы окажетесь между двух огней.

— Не беспокойтесь, я мигом поставлю его на место!

— И на этот счет у меня нет полной уверенности, — продолжала принцесса все с той же серьезностью. — Пока был жив король, это и в самом деле было несложно сделать, но теперь глупость королевы и ловкость его жены наделяют его невиданным всемогуществом. Поэтому берегитесь. Он из тех, от кого можно ждать самого худшего!

— Благодарю вас, госпожа принцесса, — прошептала растроганная Лоренца. — Благодарю от всего сердца, но... Откуда столько участия?

— Я ценю мужество. До новых распоряжений мы ничего не будем менять в наших отношениях, но если вам понадобится помощь, то имейте в виду, что я живу неподалеку от Сен-Жермен-де-Пре, в крыле старинного замка, поскольку мой супруг получает доходы от этого аббатства. Они делают нас в некотором смысле независимыми. Если вы окажетесь в трудном положении, вы будете приняты в нашем замке. И передайте уверения в моих дружеских чувствах мадам де Роянкур. Скажу откровенно, что я очень ее люблю.

Не дожидаясь повторных слов благодарности, Луиза де Конти ободряюще улыбнулась молодой женщине и покинула королевские покои. Лоренца охотно последовала бы ее примеру, но тут вернулась королева. Государственные дела ее ничуть не интересовали, но она привела с собой д'Эпернона, с которым обсуждала казнь цареубийцы.

— По закону его должны четвертовать, мадам, — сообщил ей герцог. — Это достаточно суровая казнь.

— Недостаточно! Смерть моего супруга разбила еще и мое сердце, и он должен за это заплатить. Я хочу, чтобы он пережил сто тысяч смертей! Почему бы, например, не содрать с него заживо кожу? — предложила она так, словно предлагала выпить бокал вина. — Думаю, моему народу понравилось бы такое зрелище. И я тоже посмотрела бы на него с удовольствием.

Лоренца отметила про себя притяжательное местоимение «моему», и невольно скривилась от отвращения. Она знала злобный характер королевы, но не могла себе представить, до какой степени доходит ее жестокость. Не представлял себе этого и д'Эпернон, так как поспешил призвать Ее Величество к сдержанности, считая, что и предварительных пыток «испанским сапогом», который раздробил преступнику ноги, когда от него пытались добиться имен сообщников, вполне для него достаточно.

— Должна ли я понять ваши слова как утверждение, что пытать его больше не будут? — осведомилась королева.

— Именно так, — ответил герцог. — Данное дело не предполагает расследования, так как преступник был схвачен на месте преступления.

— Как жаль, — уронила королева.

Лоренца не чувствовала себя в силах и дальше присутствовать при подобном разговоре. Она задыхалась. Осторожно приоткрыв дверь, она выскользнула из покоев и спустилась в сад подышать свежим воздухом.

Через несколько минут она принудила себя вновь направиться к Большой лестнице, как вдруг увидела де Сюлли, который беседовал с полковником де Сент-Фуа, командиром полка легкой кавалерии. Де Сент-Фуа не скрывал своего недовольства.

— Поставьте себя на мое место, господин первый министр! У меня забрали лучших офицеров, передав их в распоряжение господина де Праслена, отправленного в Брюссель с особой миссией, и они до сих пор не вернулись обратно! В день коронации господин де Праслен мне ответил, что мои офицеры должны дожидаться прибытия короля. Но король убит, и теперь мне никто не может сказать, что сталось с господами де Курси и де Буа-Траси! И что прикажете мне делать?

— Вам что-нибудь известно об их секретном задании?

— В самых общих чертах. Они должны были подготовить бегство госпожи принцессы де Конде, когда король прибудет на место, чтобы она сразу же оказалась под его покровительством. Я надеюсь, что в Брюсселе известно, что король никогда уже туда не прибудет?

— Да, конечно, не сомневайтесь. До меня дошли вести, что в Брюсселе все безмерно счастливы, празднуют и служат благодарственные мессы за то, что Всевышний избавил их от Антихриста. Там нисколько не стесняются радоваться свершившемуся преступлению, и пиво в Бельгии течет рекой, — с горечью сообщил министр. — Вы знаете, что королева желает ввести в наш Совет папского нунция и посла Испании?

— Она сошла с ума?

— Нет. Это называется по-другому. Больше всего она хочет как можно скорее обвенчать нашего малолетнего короля Людовика с испанской инфантой и выдать свою дочь Елизавету за принца Астурии. Королева провозгласила, что нашим странам необходимо примириться ради славы Господней, не задумываясь ни на секунду, что Испания в этом случае будет править всей Европой и все труды нашего несчастного государя пойдут прахом!

— А его тело еще даже не отнесли в Сен-Дени! Какой позор!

— Добавьте к этому, что за речами королевы на Совете мы слышим голос Кончини!

— Но не должен же я узнавать о судьбе моих офицеров у этого... этого...

— Вы никогда не найдете подходящего определения для этого человека, — с горькой усмешкой утешил полковника де Сюлли. — Вы правильно сделали, что заговорили о судьбе своих офицеров со мной. Я постараюсь что-нибудь выяснить о них у Вильеруа. Но прошу вас, если вы что-то узнаете о них из других источников, не забудьте и обязательно сообщите мне, — голос его был полон печали.

Лоренца видела, как удалился офицер, с которым она не была знакома. Из-за этого офицера она не решилась приблизиться к де Сюлли и послушать, о чем говорили два сановника, но теперь она поспешила догнать министра, который, отягощенный горем и гневом, медленно направлялся к своей карете. Судя по выражению его лица, трудно было от него ожидать приветливости, но Лоренце он все-таки улыбнулся.

— Готов держать пари, — заговорил он, поздоровавшись с Лоренцой, — что вы зададите мне тот же вопрос, что и господин де Сент-Фуа минуту назад: где находятся ваш супруг и господин де Буа-Траси?

— Да, вы правы... И я прошу прощения за свой вопрос, потому что все верные друзья короля сейчас могут только скорбеть и печалиться.

— Вы тоже скорбите? Но, конечно, не можете не волноваться за своего Тома!

— Да, я тоже скорблю. Когда Его Величество вышел из покоев королевы, собираясь сесть в злополучную карету, я упрашивала его, я его умоляла не покидать дворца... Но король не желал ничего слушать. А я ведь знала, что человек в зеленом вовсе не сказка, что он существует на самом деле!

— Вы с ним были знакомы?

— Нет. Но я видела его неподалеку от замка Верней, он разговаривал с одной из камеристок маркизы, а потом на протяжении нескольких дней барон де Курси, мой свекор, разыскивал его по постоялым дворам Парижа...

— Ради всего святого, замолчите! Или — нет! Вот моя карета! Садитесь, и я отвезу вас домой!

— Но... королева?

— Еще один выпад с вашей стороны против Ее Величества... Или вы боитесь?

— Сказать по чести, не слишком, — с улыбкой успокоила министра Лоренца. — Похоже, я уже привыкла к выпадам.

— Я знал, что вы мужественный человек, — ответил ей министр и помог занять место в карете, дверцу которой открыл для них лакей. — В особняк герцогини Ангулемской, — распорядился он, обращаясь к кучеру. — А теперь расскажите мне все, что знаете.

Лоренца еще раз повторила рассказ о своем пребывании в замке Верней, о встрече с мадемуазель д'Эскоман, о ее аресте, об опеке над маленьким Николя и о поисках, предпринятых бароном де Курси-старшим. Де Сюлли выслушал ее, не прерывая, и, когда она закончила, горестно вздохнул.

— Почему я не узнал всего этого раньше!

— Барон де Курси не раз пытался вам об этом рассказать.

— Тогда мы отмахивались от очевидного. Но теперь, хоть вы ни в коей мере не причастны к этой истории, вы должны постараться, чтобы никто не заподозрил, что вы вообще что-то о ней знаете!

— И что же я должна делать?

— Немедленно отправить маленького Николя в Курси. А самой набрать в рот воды!

— Почему вы даете мне такие советы? — возмутилась Лоренца. — Я никогда не слыла легкомысленной болтушкой!

— Не обижайтесь, я прекрасно знаю вашу сдержанность, но я надеюсь, что в доме герцогини Дианы слуги не знают, откуда появился маленький мальчик? Со своей стороны, я постараюсь выяснить, по-прежнему ли его мать находится в Консьержери, и позабочусь, чтобы она ни в коем случае не была задействована в суде над Равальяком. Когда дело Равальяка будет закончено, я посмотрю, что можно будет для нее сделать.

— А вы не знаете, назвал ли убийца сообщников? Или вам уже не доставляют сведений?

Министр, скорчив неприятную гримасу, пробормотал:

— Не будем преувеличивать! Даже если я догадываюсь, что меня обходят стороной, я пока еще не освобожден от своих обязанностей и у меня не так уж мало преданных мне людей. Узнать о том, что происходит в тюрьмах, не слишком трудно. У меня сохранились друзья в парламенте, который будет судить убийцу. А что касается преступника, то он упорно повторяет все, что сказал с самого начала: он действовал один, потому что Божьему избраннику не нужны помощники, дабы исполнить волю Господа. Несмотря на тяготы заточения, он чувствует себя счастливым... даже при мысли о муках, которые его ожидают. Он убежден, что его наделили сверхъестественной силой. Известно еще, что когда его поместили в особняке Рец, его там навещали иезуиты. Я бы пожертвовал своей бородой, лишь бы узнать, для чего д'Эпернон поместил преступника на сутки в своем доме! Вот и все, что мне известно. Но факт, что убийца приехал из Ангулема, говорит о многом.

— Вы думаете, что герцог...

— Увяз в этой грязи по шею? В этом у меня нет никаких сомнений. Но одно дело быть уверенным, а другое — поймать с поличным. Герцог очень ловкий человек.

— Я думаю, что вы не менее искусны.

— У меня нет его хитрости. Я уж не говорю о ненависти, он ненавидел короля за то, что тот занял трон его обожаемого Генриха III. Но теперь д'Эпернон во власти тяжелейшего разочарования: он предпринял дьявольские усилия, чтобы открыть себе путь к власти, а теперь вынужден наблюдать, как день за днем возрастает могущество Кончини. Страдают не только его амбиции, смертельно уязвлена его гордость. Но вот мы и приехали. Последуйте моему совету незамедлительно. А я постараюсь узнать, где находятся ваш супруг и де Буа-Траси.

Вечером того же дня барон Губерт вернулся к себе в имение, забрав с собой Бибиену, которая была не слишком рада разлуке с Лоренцой, и маленького Николя. Кормилица согласилась уехать только на том условии, что оставляет Париж ненадолго, что в Курси непременно отыщется славная бездетная семейная пара, которая тем охотней возьмет к себе мальчика, что за него будут платить до тех пор, пока он не сможет пойти учеником к садовнику. Барон по-прежнему мечтал увидеть Николя садовником и, надо сказать, успел к нему привязаться.


***


16 мая, в день, когда должны были начаться празднества по поводу «торжественного въезда», начался суд над Равальяком под председательством господина де Арлэ. Три дня убийцу допрашивали с пристрастием, но не получили от него сведений о сообщниках даже тогда, когда пригрозили привезти из Ангулема его отца и мать и казнить их. Убийца был по-прежнему преисполнен гордостью, провозглашая, что нанес удар, повинуясь воле Божией, ради спасения французского народа, который, без сомнения, ему за это благодарен.

Однако он несколько растерялся, когда 27 мая его привезли для исполнения приговора на Гревскую площадь, и толпа встретила его появление разъяренным ревом. Цепочки солдат с трудом удерживали это бушующее гневом море, которое немного приутихло, узнав, какой немыслимо жестокой казни будет подвергнут убийца.

Нунций Убальдини отослал Папе Павлу V короткое сообщение о состоявшейся казни: «Привели в исполнение приговор над несчастным, который убил короля. Ему сожгли руку, которая совершила цареубийство, лили смолу и свинец на раны[26], а затем четыре лошади разорвали его на части. Он постоянно твердил, что подвигло его на убийство религиозное рвение, но в конце концов раскаялся в заблуждении, признав ошибку и свой грех, и умер «в святости» и стойко...»

После набожных восхвалений Господу Убальдини делает любопытную приписку:

«Странно, что в частных письмах, датированных 13 маем, доставленных королеве из Фландрии, говорилось, что король Франции был убит...»

За несколько дней до получения послания своего нунция Павел V, давая аудиенцию послу Франции, грустно сказал ему:

— Вы потеряли хорошего господина, а я доброго старшего сына.

Говоря это, Папа не кривил душой. Он, хотя и опасался, что реформированная церковь может широко распространиться во Франции, еще больше боялся гегемонии Габсбургов, не важно, укрепившихся с помощью испанского королевского дома или же благодаря императорскому дому Германии, поэтому он был весьма заинтересован в равновесии между Парижем и Мадридом. Убийство ужаснуло Папу тем больше, что убийца настаивал, будто совершил его во имя религии и церкви. Узнав, что принц де Конде находится уже в Милане и лелеет самые дерзновенные замыслы, Папа отправил к нему аббата д'Омаля, поручив ему отговорить принца от претензий на трон и убедить принести клятву верности Людовику XIII. Надо сказать, что де Конде не слишком противился и внял просьбе Папы Римского.

Во Франции между тем распространялись разнообразные слухи. Прево города Питивье повесился на завязках нижнего белья в камере Консьержери, куда его отправили после того, как, играя в шары в день смерти короля, он заявил о том, что вот сейчас короля убьют. Узнав о его смерти, жители Питивье и его окрестностей заключили с похвальным единодушием, что «смерть этого человека весьма на пользу господину д'Антрагу, его дочери, маркизе де Верней, и всему их дому».

Оставалась еще Жаклин д'Эскоман, но ее отправили в монастырь с суровым уставом еще до того, как Равальяка доставили в Консьержери. И это было к лучшему.

Тем временем тело покойного короля, первого из династии Бурбонов, приготовились доставить в склеп аббатства Сен-Дени.

29 мая гроб из Лувра перенесли в собор Парижской Богоматери. Духовенству собора пришлось вступить в серьезную перепалку с господами из парламента, которые требовали, чтобы гроб был доставлен к ним. Под бесстрастным взором Людовика XIII каноники собора препирались с судейскими. Дело чуть было не дошло до рукоприкладства, но среди парламентских тоже не было единомыслия, счетная палата враждовала со следственной, благодаря чему духовные одержали победу. В девять часов вечера гроб с телом покойного короля занял свое место на хорах, и около него провели ночь в бдении победители-каноники, горожане и беднота.

На следующее утро в сопровождении пышного кортежа, в котором приняли участие принцы крови, церковные иерархи, высшие сановники и придворные, знатные горожане и иностранные послы, переставшие на короткий миг враждовать друг с другом, тело короля понесли в аббатство. Процессия растянулась на улице Сен-Дени, фасады домов на которой были завешены черными полотнищами, а у дверей горели факелы, освещая то герб Франции, то герб Парижа. Народу было так много, что люди едва дышали. И вот, наконец, ворота аббатства Сен-Дени, где монахи королевской обители приняли прах покойного. Погребение было назначено на следующий день, поэтому часть сопровождающих расположилась ночевать в аббатстве, а большинство вернулось обратно в Париж.

На следующее утро, 1 июня, состоялись похороны. После отпевания гроб опустили в приготовленную могилу, куда потом спустился герольд. Он перечислял королевские регалии, и те, кто торжественно нес их, подходили к краю могилы и бросали знаки отличия на массивный гроб. Когда обряд был завершен, герольд из глубины могилы трижды провозгласил:

— Король умер! Король умер! Король умер! Молите Господа за его душу! — Затем, не двигаясь с места, радостно прокричал: — Да здравствует король Людовик XIII, милостью Божией король Франции и Наварры!

Его возглас подхватил голос в глубине церкви, запели трубы, рассыпалась барабанная дробь, послышались радостные крики, которым бесстрастно внимал маленький король, по лицу которого струились слезы.

Барон Губерт де Курси имел право сопровождать короля до самой могилы, и он оставался с любимым государем до последней минуты. Слезы текли и у него, и потекли еще горше, когда он увидел маленького мальчика, который держался так царственно и был так трогателен, стараясь что было сил сдержать свое горе...

Вернувшись вечером к «своим женщинам» в особняк герцогини Ангулемской, барон не стал таить от них своих опасений.

— Дадут ли ему возможность царствовать, когда он достигнет совершеннолетия? Не знаю...

— Что ты хочешь сказать? — встревоженно поинтересовалась сестра. — Надеюсь, ты не думаешь, что кто-то может...

— Расправиться с ним? Нет. Если с ним произойдет несчастье, народ, который его любит, возьмет приступом Лувр, чтобы отомстить убийцам. Нет, я не боюсь расправы, я боюсь, что маленького короля оставят в одиночестве, не дав возможности приблизиться к нему тем людям, которые могли бы дать ему образование и должным образом воспитать. Боюсь, что его забросят, и он зачахнет. Жирная Медичи, дорвавшись до власти, никогда с ней не расстанется. Хотя на деле эта власть будет принадлежать вовсе не ей, а обожаемым ею Кончини. Мы еще увидим — я предсказываю вам это, — как непомерно они возвысятся! Мать маленького короля, а она, заметим, не любит своего сына, как только окончится траур, будет жить в свое удовольствие, а ее камарилья займется государственными делами. И главной для нас станет Испания!

— Отец, — ласково обратилась к свекру Лоренца, — может быть, столь мрачные картины рисует вам горе из-за утраты любимого короля?

— Может быть, потому что утрата не дает мне жить и дышать! На наших глазах Генриха хладнокровно и расчетливо готовились убить, а мы ничего не делали...

— Вы к себе несправедливы! Сколько дней подряд вы разыскивали убийцу! Бедняжка д'Эскоман слабыми своими силами, рискуя жизнью, тоже пыталась предупредить об опасности! Пыталась предотвратить удар, который вот-вот должен был обрушиться...

— Но остальные! Что делали все остальные? Передавали друг другу дурные предсказания? Обсуждали их и смеялись? Я... я не сделал того, что должно! Мне нужно было находиться при короле неотлучно, защитить его, загородить своим телом! А он в самый страшный миг оказался между дураком де Монбазоном и дьяволом д'Эперноном! И вот теперь он в могиле. Народ не обманешь, он не зря воет от горя.

— Тем громче, что к горю примешивается и раскаяние за то, что роптали на него, верили дурным слухам, — тихо добавила герцогиня Диана. — Но вы, бедный мой друг, ничего не могли поделать.

— Именно это и приводит меня в бешенство! И теперь я бы очень хотел защитить юного Людовика...

— В самом ближайшем будущем ему нечего опасаться, — со вздохом произнесла Кларисса. — Чтобы власть жирной итальянки укрепилась, его должны короновать. А после коронации с Божьей помощью будем думать, чем мы сможем ему помочь.

— Кларисса права, — подхватила герцогиня. — Ведь вы и Лоренца по-прежнему приближены ко двору, в отличие от меня, хотя моя племянница уже не представляет собой опасности для той, кого мы вынуждены называть регентшей. Положимся же на волю Божию!

Губерт де Курси несколько раз тяжело вздохнул.

— Конечно! Конечно! Хотя у меня возникло впечатление, что Господь Бог предпочитает нам Габсбургов, неважно, откуда они — из Мадрида или из Праги[27]. По счастью, император занят главным образом алхимией, коллекционированием всевозможных редкостей и весьма туманными идеями. Что же касается Филиппа III, то он не унаследовал ни беспощадного ума Филиппа II, ни его политических взглядов. Но, скорее всего, вы правы. Может быть, Господь Бог только на время отвернулся от нас...


***


Когда Лоренца на следующее утро приехала в Лувр, чтобы приступить к своим «обязанностям», то без большого удивления отметила про себя, что трагедия, которая только что разыгралась, уже подошла к финалу. Конечно, старый замок по-прежнему был украшен траурными полотнищами, но среди них повеяло легкомысленным ветерком. Ведь и королева хоть и облачилась в черный вдовий наряд, который, по словам Кончини, необычайно шел к ее светлым волосам, но уже не противилась соблазну носить любимые драгоценности. Она пока еще избегала цветных камней и доставала из ларцов только жемчуг и бриллианты, которых становилось все больше и больше.

Пройдет еще немного времени, и послышится пение скрипок, сопровождающее обожаемые королевой балеты. Пока тело короля не покинуло Лувр, его присутствие во дворце оставалось весомым и ощутимым. Но вот кипучий беарнец присоединился к тем, кто до него носил корону с цветком лилии. Исчезла его могучая жизнетворная сила, его мечты, планы, его гений, который удерживал на расстоянии испанца и его эрцгерцогов с длинными зубами; исчезла его добрая воля, которая вернула мир и процветание стране, истерзанной религиозными войнами. Никогда больше не услышать его заразительного смеха. Никому больше не смеяться так весело, как смеялся он...

Войдя в покои Ее Величества, Лоренца с большим изумлением узнала от одной из камеристок, что госпожа регентша дает аудиенцию в кабинете короля, а все придворные дамы находятся в приемной перед кабинетом.

— В кабинете короля? — не поверила своим ушам Лоренца. — Разве так положено?

— Положено, не положено, какое это имеет значение? Королева так решила, и все этим сказано, — дерзко заявила другая камеристка.

— Но разве у нас нет короля, для которого предназначается этот кабинет?

— Мальчишка-то? Рано ему сидеть в кабинете. Да и неизвестно вообще, дойдет ли до этого. Он только и знает, что играть в солдатиков да печь пироги. Он же дурачок.

— Печь пироги?

— Ну да, — расхохоталась камеристка, — будет, по крайней мере, хорошим пирожником, раз не способен стать государем!

Баронесса де Курси, презрительно усмехнувшись, оборвала дерзкую особу:

— Хотела бы я знать, откуда у вас такая уверенность? Или регентша Франции набирает теперь себе советчиков из прислуги?

Пожав плечами, она продолжила свой путь, намереваясь присоединиться к остальным придворным дамам. Горестное чувство, которое охватило ее, как только она вошла в Лувр, теперь укрепилось. Все, что она услышала от служанок, напомнило ей о мрачных предсказаниях барона Губерта. Лоренца прочла немало книг, сидя в библиотеке замка Курси, и прекрасно знала, что существовали во Франции никуда не годные короли, отупевшие от бездействия, интриг злокозненных советников и порочного окружения. Власть в таких случаях прибирал к рукам какой-нибудь придворный, озабоченный собственным обогащением куда больше, чем благом королевства. Вот, похоже, какую судьбу готовили сыну беарнца, необычайного, незаурядного человека, каким он был даже в своих плотских страстях!

Войдя в приемную, где собрались придворные дамы и фрейлины, и где на этот раз было много придворных кавалеров, чему фрейлины были очень рады, Лоренца встретила улыбающийся взгляд принцессы де Конти, и та тотчас же подошла к ней.

— Ну и как? Что скажете? Мне кажется, это ново! И весьма неожиданно! А вы что думаете? — закончила она, оделив беглой улыбкой де Бассомпьера, которого осадила стайка фрейлин.

— У меня пока не было ни минуты на раздумья, — ответила Лоренца и в свою очередь спросила: — А где королева?

— Там, — ответила принцесса, указав подбородком на массивную двустворчатую дверь, возле которой стояли швейцарцы. — Но имейте в виду, дорогая, что теперь нужно говорить «мадам регентша». Ее Величество только что приняла испанского посла, а теперь с ней беседует посол Голландии.

— О господи!

— Вот именно. Я тоже так думаю.

В эту минуту двустворчатая дверь распахнулась и появилась Мария де Медичи в сопровождении голландского посла. Еще более величественная, чем всегда, с высоко поднятой головой, словно на ней красовалась корона, а не изящная диадема поверх вуали, она сделала два шага и остановилась, оглядывая придворных дам, склонившихся в низком реверансе. Взгляд ее остановился на Лоренце, и королева приказала:

— Мадам де Курси! Подойдите!

Тон не обещал ничего хорошего. Молодая женщина приблизилась, внутренне насторожившись.

— Что желает Ваше Величество? — спросила она, вновь склоняясь в низком реверансе.

— Мы желаем поставить вас в известность о том, что сообщил нам посол эрцгерцога Альберта, стоящий перед вами. Вы, кажется, тревожитесь о своем супруге?

— Да, мадам. Откомандированный по распоряжению покойного короля от полка легкой кавалерии вместе с господином де Буа-Траси в качестве сопровождающих господина де Праслена в Брюссель, он до сих пор не вернулся.

Маленький ротик Марии искривился в злобной усмешке.

— И скорое возвращение этим господам не грозит.

После этих слов Мария замолчала, и Лоренца не сумела дождаться конца паузы.

— Прошу Ее Величество меня извинить, но...

— Скажем, что эти господа отбывают заслуженное наказание, что случается с каждым, кто участвует в дурном деле.

— В дурном деле? Исполняя миссию, порученную королем? — изумилась Лоренца, чувствуя, как сжимается у нее сердце.

— Если вам больше нравится, я могу сказать иначе: исполняя дурную миссию. Как еще можно назвать попытку похищения принцессы де Конде, предпринятую во дворце самого эрцгерцога?

— Барон де Курси, так же как виконт де Буа-Траси, всегда только исполнял приказы своего начальства. Они сопровождали господина де Праслена, который отдавал им приказы.

— У господина де Праслена, как у человека осмотрительного, хватило ума вернуться, чтобы побывать на нашей коронации!

Вспыхнувшее в Лоренце негодование не сослужило ей хорошей службы.

— Господин де Праслен вернулся, чтобы во время церемонии в Сен-Дени занять подобающее ему место в свите короля. Офицеры, сопровождающие его, получили приказ остаться. Они не могли знать, что на следующий день короля не станет.

— Теперь легко так говорить! Но они, я уверена, действовали по собственному побуждению, желая выслужиться. Однако их схватили, когда они запустили руки по локоть в чужой мешок! И теперь они оба в тюрьме, бедняжки! Без большой надежды из нее когда-нибудь выйти, — добавила королева с величайшим удовлетворением.

— Но они французы, мадам!

— Без сомнения, и что из этого следует?

— Их судьба должна интересовать регентшу французского королевства. Они его защитники.

— Нет. Они ничтожные людишки, которых отрядили для грязных дел вроде шпионажа и похищения. Мы, само собой разумеется, не станем требовать выдачи... этого!

Презрительное местоимение хлестнуло молодую женщину, как пощечина, и она, быть может, бросилась бы в ярости на стоящую перед ней самодовольную толстуху, но, по счастью, ее ангел-хранитель послал ей достойную поддержку. К королеве приблизились де Бассомпьер вместе с полковником де Сент-Фуа, оба не скрывали своего огорчения услышанным.

— Мадам, — заговорил Бассомпьер, — перед вами граф де Сент-Фуа, полковник полка легкой кавалерии Его Величества, он бы очень желал, чтобы ему вернули двух его офицеров, чьи достоинства и службу он особенно высоко ценит.

— Вот как? А почему он не держал своих офицеров при себе, вместо того чтобы позволять им сомнительные похождения?!

— Разделяю мнение Вашего Величества, — холодно согласился де Сент-Фуа, — и в свой час я даже позволил себе сделать кое-какие замечания, но мои офицеры, точно так же, как и я сам, верные слуги короля, и когда король приказывает, мы повинуемся без лишних слов. Каков бы ни был приказ!

— Неужели? А если бы король приказал вам пойти и убить кого-нибудь, вы бы убили?

— Нет, потому что король Генрих никогда бы не приказал такой низости! Но отдать за него всю кровь до последней капли — да! И тысячу раз да! Я не перестаю сожалеть, что в тот скорбный день король отказался от сопровождения моих кавалеристов! Чудовище никогда бы не сумело к нему пробиться!

— Пути Господа неисповедимы, — вздохнула регентша, прикладывая воздушный платочек из батиста к сухим глазам. Потом, оглядев высокую и стройную фигуру графа де Сент-Фуа, она расплылась в улыбке. — Мы окажем честь вашей просьбе, господин полковник, и мы попросим вернуть нам... господина де Буа-Траси!

— Как? Только его? — недоуменно поинтересовался граф, никогда не преуспевавший в придворном «фехтовании». — А почему не де Курси вместе с ним?

— Потому что случай барона де Курси весьма отличен от случая его товарища. Некоторое время назад, при других обстоятельствах, барон де Курси пошел против решения двора и против данных нами приказов. Тюрьма послужит ему только на пользу, так как мы ему не доверяем.

— Но он самый честный и преданный офицер! — хором возразили Бассомпьер и де Сент-Фуа.

— Что ж, это ваше мнение. Что касается нас, то решение принято: или это будет господин де Буа-Траси, или никто! Вам понадобится от нас акт, господин посол? А вам, мадам де Курси, нам нечего больше сказать.

Королева повернулась на каблуках и направилась в королевский кабинет вместе с послом. Двустворчатая дверь за ними закрылась.

Лоренца подошла к двум придворным, которые пытались защитить Тома. Она поблагодарила их, стараясь всеми силами удержать слезы, которые готовы были политься у нее из глаз.

— Мы сказали лишь то, что думаем, — уверил ее Бассомпьер после того, как полковник простился с ними обоими и вышел. — Хотите, я провожу вас до кареты? По вашему выражению лица, мадам, я догадываюсь, что вам не слишком хочется здесь оставаться.

— Вы правы, господин де Бассомпьер. Мне не хочется задерживаться там, где меня постоянно осыпают оскорблениями и язвительными намеками. К тому же сейчас я должна известить обо всем своего свекра.

Она оперлась на предложенную Бассомпьером руку, и они направились к двери, ведущей к Большой лестнице, но тут их догнала принцесса де Конти.

— Одну минутку, кузен! Я скажу только два слова баронессе. Не отстраняйтесь, никаких секретов нет. Вы собираетесь сюда вернуться? — спросила она Лоренцу.

— До тех пор, пока мне не прикажут этого сделать, разумеется, не собираюсь. Имя, которое я ношу, не заслуживает того, чтобы служить забавой для этих людей.

— Я считаю, что вы правы, и прошу передать барону, что он может рассчитывать на поддержку всех членов нашего дома.

— Думаю, он будет этому рад, но разве вы не из близких друзей... регентши?

— Моя мать, герцогиня де Гиз, ближе к ней, чем я... По крайней мере, так все считают. Дело в том, моя дорогая, что она до крайности любопытна, а в ближайшем окружении Ее Величества только и можно узнать все новости. Что касается меня, то я, не отличаясь любопытством, всегда внимательно смотрю и слушаю, а это всегда полезно. Но мы с вами еще увидимся!

Лоренца с улыбкой поблагодарила принцессу де Конти, дружеское расположение которой немного согрело ее. Но, садясь в карету вместе с Бассомпьером, которого, как она знала, очень любил король Генрих, она ясно поняла, что его участие — участие дома де Гизов, настолько знатных, что они могли бы претендовать на корону — сейчас ровным счетом ничего не значит.

Очевидно, что примерно то же самое подумал и барон Губерт, когда Бассомпьер, настояв на том, что должен проводить до дома его невестку, рассказал, что произошло в королевских покоях. Барон поблагодарил его с особым достоинством, за которым скрыл свою уязвленность, но пока молодой человек сидел в гостиной, воздержался от каких-либо комментариев относительно поведения регентши. Однако как только тот ушел, барон дал волю своему испепеляющему гневу, хотя у него все-таки хватило выдержки ничего не сломать и не разбить в чужом доме. Кларисса и Лоренца с замиранием сердца следили, как тигриными шагами он меряет комнату, бормоча себе под нос что-то невразумительное. Наконец Лоренца отважилась тихо произнести:

— Даже если сделанный выбор глубоко несправедлив и причиняет нам боль, все-таки, я полагаю, возвращение господина де Буа-Траси принесет нам что-то хорошее. Во-первых, он нам друг, а во-вторых, я думаю, он нам сможет рассказать, в какой именно тюрьме содержится в качестве узника мой дорогой супруг, и тогда...

Барон де Курси резко остановился.

— О чем вы подумали?

— О том, как помочь ему бежать, разумеется! Отец! Вы владеете обширными землями, на которых живет немало людей! Даже в Курси у вас есть немало опытных воинов. Я думаю, для вас не составит большого труда собрать отряд, с которым мы сможем освободить Тома из тюрьмы, если будем знать, где он содержится. Я поеду с вами!

— Но вы говорите об открытом неповиновении, Лори! — обеспокоилась Кларисса.

— Уверяю вас, я прекрасно понимаю, о чем говорю. Но не хуже я знаю злопамятность королевской вдовы. Она не простила Тома за то, что он вырвал меня из рук палача и сделал своей женой. Она терпит меня среди своих придворных дам только ради удовольствия унижать и причинять мне страдания. Я знаю, что не могу рассчитывать ни на ее симпатию, ни на ее помощь. Бог знает, что может случиться с Тома, когда рядом с ним не будет больше друга, который может свидетельствовать в его пользу. А я хочу одного — вновь соединиться с тем, кого люблю. Без него моя жизнь теряет всякий смысл. Вы ведь меня понимаете?

— Еще бы мне вас не понять, — вздохнула Кларисса. — И что же? Вы намереваетесь вернуться в Лувр и...

— Это уже мое дело! — резко вмешался в разговор ее брат. — Не пугайтесь, — поспешил он добавить, — я не стану высказывать этой женщине все, что хотел бы сказать, но пусть она услышит голос самой старинной знати той страны, которой собирается править!

— Она заточит вас в тюрьму, — с горечью предрекла Лоренца.

— Не думаю.

Опасения молодой женщины, по счастью, не оправдались. Регентша приняла барона де Курси по окончании Совета, находясь в обществе де Вильеруа и де Сюлли, и выслушала его почти что благосклонно. Не стоило принимать так уж близко к сердцу все, что Ее Величество высказала своей юной родственнице, та заслуживает урока, так как ее поведение весьма часто граничит с дерзостью. Вполне естественно, что регентша потребует возвращения обоих узников. Никаких затруднений тут не ожидается, потому что отношения с Голландией приняли совсем другой оборот к общему благу обоих народов.

Но никакие улыбки регентши не успокоили барона.

— Я убежден, что она потребует освободить только де Буа-Траси, — бушевал он дома, не произнося вслух, что надеется от всего сердца, что его сыну удастся избежать удара, нанесенного исподтишка.

Но Кларисса тут же догадалась о его опасениях.

— Как только Анри вернется, мы вместе подумаем, как нам освободить Тома, — произнесла она.

Но де Буа-Траси не вернулся.

Глава 6

Обвинительница

— И мы ничего о нем не знаем! — горестно воскликнула Лоренца. — Конечно, я не хотела бы доставлять вам затруднения, но не вижу никого другого, кому могла бы доверить свою боль! Даже среди тех, кого могу считать своими друзьями!

Филиппо Джованетти улыбнулся с легким поклоном:

— Вы оказываете мне слишком много чести, донна Лоренца. Не знаю, достоин ли я ее!

— Прошу вас, не будем расшаркиваться друг перед другом, — вздохнув, попросила Лоренца. — Даже если вы теперь уже не посол, вы по-прежнему остались дипломатом. Дипломатия — это не умение, а призвание... Талант, если хотите. Разучиться ему невозможно. Если кто-то способен разобраться в политической неразберихе, то только вы!

— Где вы видите неразбериху? Наоборот, все предельно ясно: мы с вами присутствуем при перемене союзников и поспешном уничтожении всех планов, которые вынашивал король Генрих. Троянская война ради прекрасной принцессы и княжества Юлих отменяется. Если только маршал де Ледигьер, который находится со своим войском совсем недалеко от Юлиха, не нахлобучит на себя шлем и не скажет, что слыхом не слыхивал о том, что делается в Париже[28]. Маленький король должен был обвенчаться с савояркой[29], но теперь, нравится ему это или нет, его обвенчают с испанской инфантой. А вот эрцгерцог Альберт, которого мне трудно не заподозрить в причастности к убийству, которое так удачно уладило все его неприятности, спит теперь совершенно спокойно. Так что, как видите, никакой неразберихи нет.

— А какую позицию во всем этом занимает Флоренция?

— Флоренция? Она на стороне победителей. Как вы знаете, новый великий герцог женат на принцессе из дома Габсбургов и никогда не питал симпатии к Генриху IV, считая себя искреннейшим католиком и не доверяя искренности его обращения в католицизм.

— Иными словами, подданные великого герцога могут рассчитывать на самый дружеский прием при дворе эрцгерцога Альберта?

— Думаю, что да.

— А что, если... вы возьмете на себя труд проверить, так ли это? Совсем недавно вы говорили, что будете рады мне помочь.

Бывший посол не лишил себя удовольствия задержать взгляд на очаровательной гостье. Она была еще привлекательнее, чем обычно. Ей так шло легкое платье из фая, голубое с белыми кружевами, и задорная маленькая шляпка с пушистым страусовым пером. Наряд, который так прекрасно сочетался с солнечными днями начавшегося лета и так плохо — с ее тревогой и тоской. Никогда сьер Филиппо не любил ее так сильно, как в эту минуту, когда она пришла просить его посвятить себя заботам о другом мужчине, своем муже, кому отдалась душой и телом... Что ему оставалось делать? Он рассмеялся.

— Я не отказываюсь от своих слов, донна. Поеду в Брюссель, где у меня остались кое-какие знакомства, и постараюсь узнать, какая участь постигла вашего супруга.

— И господина де Буа-Траси.

— С какой стати? Вы его тоже любите?

— Разумеется, нет, — сухо ответила Лоренца, которой не понравилась внезапная жесткость тона Джованетти. — Но на эту галеру их посадили вдвоем, и они связаны тесной дружбой.

Он едва удержался, чтобы не спросить, уж не такая ли это дружба, как была когда-то у де Курси с Антуаном де Саррансом? Но все-таки удержался. Лоренца не смотрела бы на него так доверчиво и дружелюбно, если бы он напомнил ей о черных для нее днях.

— Каковы ваши отношения с королевой?

— Все те же. Она требует моего присутствия при дворе ради удовольствия говорить мне гадости. Напрасно я пытаюсь сохранять равнодушный вид, она прекрасно знает, что я места себе не нахожу из-за своего супруга, и наслаждается моим беспокойством. У меня такое впечатление, что я ее просто ненавижу!

— Вы все еще не уверены? А она между тем сделала все, чтобы вы ее возненавидели. И... никто из тех, кто окружает вас при дворе, ни разу не поспешил вам на помощь?

— Поспешил. Но меня это ничуть не обрадовало, скорее, наоборот.

— И кто же это?

— Сеньор Кончини. Похвалы, которые он мне расточает, выводят меня из себя еще и потому, что Гали-гаи они бесят точно так же, как и меня!

— О-о, я хорошо вас понимаю. Но неужели у вас не появилось друзей?

— Думаю, что могу назвать троих. Принцесса де Конти, ее брат, принц де Жуанвиль, и мадам де Монталиве. Мне кажется, что мадам де Гершевиль тоже ко мне благосклонна, она никогда ничего не говорит, хотя ее ободряющие улыбки мне очень дороги.

— Я рад, что мадам де Гершевиль расположена к вам. Ни у кого при дворе нет такого опыта общения с семейством де Медичи, как у нее, ведь в молодости она служила королеве Екатерине.

— Очень редко, но ей случается упоминать о ней, и она всегда говорит так, будто бы сожалеет о прошлом.

— Что же тут удивительного? Екатерина была необыкновенно умна. Настоящий прозорливый политик. И, разумеется, без тени жалости. Скажу больше... Как-то я слышал, что и Генрих упоминал о ней не без восхищения. Странно, да? Она ведь доставила ему столько неприятностей!


***


16 июля принц де Конде вернулся в Париж. Столичные жители встретили его угрюмо, принц не вызывал у них никаких симпатий. Надо сказать, что и принц не старался завоевать симпатии парижан: одетый с ног до головы в черное, он мрачно поглядывал по сторонам, покусывая нижнюю губу и бородку. Глядя на его ссутулившуюся фигуру, можно было подумать, что он ждет побоев. Между тем регентша послала сопровождать его великолепный эскорт: герцогов д'Эпернона, де Монбазона, де Буйона и де Беллегарда во главе двух сотен всадников.

В толпе одни отпускали шуточки насчет рогов, что прятались у него под шляпой, другие торопливо крестились, потому что астрологи предсказали, что в день его приезда прольется кровь.

Однако принц без приключений добрался до Лувра, и его проводили прямо в покои регентши, желавшей тем самым подчеркнуть, что речь идет о родственной встрече. Король ждал его, стоя возле матери. В покоях находился еще один принц крови, граф де Суассон, который откровенно и неприкрыто скучал. Присутствовавшим на аудиенции кардиналам, находившимся в это время в Париже, де Сюлли и нескольким приглашенным дворянам тоже было совсем не до веселья.

Сколь бы ни было это неприятно принцу де Конде, но он был вынужден преклонить колени перед Людовиком XIII. Несмотря на юный возраст, король выглядел весьма величественно. Без малейшей улыбки он поднял коленопреклоненного Конде, на секунду обнял его, сказав несколько приветливых слов, после чего принц встал на одно колено перед регентшей, и та приветствовала его с радостью, похожей на выражение симпатии. Разве не стоял перед ней отважный мужчина, который посмел открыто противостоять королю в его любострастных посягательствах на супругу?

Королева так была к нему расположена, что поселила его в особняке, когда-то принадлежавшем де Гонди, а потом подарила ему этот особняк, прибавив и еще небольшой подарочек в 300 000 ливров!

Ее щедрость тут же заставила призадуматься графа де Суассона и других принцев, более или менее открыто выражавших свою враждебность регентше, тогда как Мария де Медичи готова была осыпать их золотом, только бы они позволили ей спокойно властвовать.

Однако только один из присутствующих точно знал, чего ему ждать от будущего. Это был бедный де Сюлли. Он прекрасно понял, куда расточатся те миллионы золотом, которые он так старательно собирал и берег в Башне казны в Бастилии! Он ничего не мог поделать и пришел в отчаяние. И был прав.

Вскоре и Кончини получил немалую сумму, чтобы приобрести себе маркизат д'Анкр и крепости Перон, Руа и Мондидье. Стало быть, Галигаи стала маркизой! Но конца тратам не предвиделось. Скоро-скоро должна была состояться коронация юного короля.

И она состоялась 17 октября в Реймсе с подобающей пышностью. Но куда было коронации сына до коронации матери! Мария де Медичи не уставала рассказывать всем и каждому, как великолепно было ее торжество, рай небесный не мог быть прекраснее!.. Так, во всяком случае, она об этом рассказывала.

Надо признать, однако, что и в самом деле эти две коронации нельзя было сравнивать. Коронация в Реймсе была не столько церемонией, сколько таинством. Главным смыслом ее было не возложение короны, а помазание святым елеем, в реймсском соборе «исполнялся обряд, идущий из глубины веков, когда мирское тесно переплеталось с божественным... Помазанный святым елеем монарх открывался новой жизни, получал божественное величие... Ибо король Франции был не обычным государем, но воином Божиим, Его мечом. И в этом был главный смысл коронации»[30].

Величественный, торжественный и волнующий обряд нелегко выдерживал и взрослый человек, вынужденный долго стоять в тяжелых парадных одеждах. Однако ребенок, которому не исполнилось и десяти лет, выдержал его стоически, не обнаружив ни малейшего признака усталости. Эроар, личный врач Людовика, никогда не расстававшийся с ним, тревожился напрасно. Людовик был достойным сыном своего отца. И когда юный король получил из рук кардинала Жуайеза семь помазаний и кольцо в знак своего венчания с Францией, а потом с короной на голове, в тяжелой мантии, затканной золотыми лилиями, повернулся к толпе, держа в руке скипетр и жезл справедливости, толпа разразилась восторженными кликами.

— Господа, — с чрезвычайной серьезностью воскликнул барон де Курси, — перед нами король, который может стать великим! Если только ему не помешают...

— Что вы хотите этим сказать? — осведомился д'Эпернон.

— Только то, что сказал. Его окружает клика иноземцев, которой потворствует его собственная мать, она до совершеннолетия короля наделена огромной властью и будет править вместо него. И, вполне возможно, захочет управлять страной и дальше. Наш долг, благородные французы, блюсти интересы нашего короля!

— Мы будем их блюсти, — весело откликнулся де Бассомпьер. — Маленький король мне нравится!

После коронации последовало еще одно событие. Людовик пробудил восхищение даже в самых равнодушных, когда спустя четыре дня совершил паломничество в Корбени, неподалеку от Лана, чтобы помолиться там Святому Маркулю[31] и возложить руки на золотушных. Вместе с помазанием короли Франции получали дар исцелять гноящиеся язвы болеющих золотухой, а в те времена многие болели этой болезнью. Короли касались не здоровой кожи, а мокнущей язвы и говорили при этом: «Король прикасается к тебе, Бог тебя исцелит!»

На следующее утро после коронации больные потянулись к собору своего святого покровителя. Обычно больных приходило несколько десятков, но на этот раз исцелять должно было чистое дитя, далекое от всякой порчи, получившее помазание от Господа. Возле собора столпилась почти тысяча человек.

— Это невозможно! — в ужасе твердил Эроар, глядя на смердящих, одетых в жалкие лохмотья больных. — Он с ними не справится! Он слишком мал для такого испытания!

И вот поди ж ты!

Де Витри, капитан гвардейцев, при приближении короля приказывал больным преклонить колени и сложить руки. Он зорко следил за каждым, опасаясь дурной случайности, но все шло благополучно. Бледный, с каплями пота на лбу, маленький король шел, совершая над собой волевое усилие, невероятное для его возраста, приближался к больным, которые поднимали на него полные надежды глаза, и касался их лба, подбородка и щек. Четыре раза Эроар усаживал его отдохнуть, и четыре раза, набравшись сил, он вновь прикасался ко лбам и подбородкам несчастных до тех пор, пока перед ним не осталось ни одного золотушного.

Его мать не поняла, что, собственно, происходит, и продолжала болтать, расписывая великолепие собственной коронации, забыв о ее трагических последствиях. Когда сын подошел к ней, она спросила:

— Ну и как, сын мой? Вы могли бы проделать это еще раз?

— Да, мадам. Ради еще одного королевства!

Мария рассмеялась глупым смехом, но Кончини даже не улыбнулся. Ему не по душе был восторг, с которым приветствовал народ в эти дни юного Людовика. Для того чтобы его планы осуществились, а он всеми силами стремился к власти, Людовик должен был оставаться в тени и появляться на людях как можно реже. Мальчишка должен вернуться к своим играм, оловянным солдатикам и пушкам, охотничьим собакам и соколам, к изготовлению пирогов и булочек наконец! У него явный талант кондитера! И ни шагу дальше! Выскочка назвал его однажды «дитя малое», таким он и должен остаться навсегда! Его мать — уж это-то он знал доподлинно — этому не воспротивится. Наоборот! Будет рада. Ведь так славно, что ни с кем не надо делить свою власть!

Между тем и на коронации, и в Корбени присутствовал один молодой человек, духовное лицо. Ему исполнилось двадцать пять лет, по рождению он принадлежал к самой высшей пуатевенской знати (его отец, умерший очень рано, был при Генрихе III главным прево Франции) и к парламентской буржуазии. В наследство он получил епископство Люсон, о котором из-за его бедности говорили, что это «епископство-замарашка». Зато наследник был красив, элегантен, обладал острым умом, интуицией и большими политическими амбициями. Он хотел послужить своему королевству. На протяжении долгих часов он наблюдал за необыкновенно мужественным десятилетним мальчиком, о котором уже распускали странные слухи, говоря, будто он слаб и чуть ли не слабоумен! Ну нет! Ничего подобного! И молодой епископ подумал, что осуществить свои грандиозные планы (иногда он сам пугался их беспредельности) он смог бы, если бы стал наставником этого мальчика. Ребенок застенчив, он еще не оправился от ужасной кончины отца, которого обожал; не нашел никакого утешения у матери, равнодушной, тщеславной и глупой, преданной лишь своим флорентийцам, он безоружен и беззащитен. Но он сохраняет мужество и заслуживает, чтобы ему служили. Однако, чтобы к нему приблизиться, нужно сдружиться с Медичи и флорентийской кликой, которая держит ее под каблуком. Мысль о такой дружбе была ему противна, но...

Звали молодого епископа Арман-Жан дю Плесси де Ришелье.

В этот вечер у Ее Величества был музыкальный концерт. Хотя празднества в честь коронации Людовика положили конец трауру, королева, по совету Галигаи, пока еще сдерживала свою страсть к танцам и балету. Было благоразумнее, чтобы все вокруг еще хоть какое-то время считали, будто королева озабочена государственными делами, а не занята легкомысленными развлечениями.

Расположившись вокруг королевы в Большой галерее, придворные с серьезными лицами слушали итальянских музыкантов и певцов, приехавших из Бергамо. Голоса у них были чудесные — среди них звенел даже ангельский тенор-альтино — программа возвышенная, по большей части духовная, а не мирская, однако почти все, в особенности сидящие, мало-помалу погружались в сонное оцепенение. Только Мария де Медичи пребывала в восторге, и те, кто сидел к ней поближе, тоже изображали на лицах восторг, чтобы не попасть впросак, когда королева на них посмотрит. Одна мадам де Гершевиль потихоньку зевала, прикрывшись веером, имея мужество сохранять собственное мнение. Самые молоденькие из дворян переглядывались с фрейлинами и слегка улыбались.

Лоренца сидела возле старенькой маршальши де Ла Шатр, которая, изнемогая под грузом прожитых лет, опустила голову на грудь и тихонько похрапывала. Сама Лоренца хоть и любила музыку, но сейчас ее тоже не слушала. Она думала только о муже и еще о том, что так и не получила о нем никаких известий. Филиппо Джованетти не спешил с возвращением, прошло уже долгих три недели с тех пор, как он уехал, и Лоренца тревожилась с каждым днем все больше. Где? В каком подземелье далекой Голландии томится ее несчастный возлюбленный?

Мотет[32] закончился, раздались аплодисменты, дружные и неискренние, потому что все старались не отстать от королевы.

— Концерт наконец-то окончился? — осведомилась мадам де Ла Шатр, разбуженная громкими хлопками.

— Нет, мадам, осталось еще три номера.

— О господи!

Старушка-маршальша приготовилась вновь погрузиться в дремоту, но события приняли иной оборот. Кончини, стоявший со скрещенными на груди руками неподалеку от кресла королевы, подошел к ней и, наклонившись, заговорил на их родном языке:

— Мадам, почему бы вам не перенести конец концерта на завтра? Или отложить его на несколько дней?

— С какой стати? Разве эта музыка не божественна?

— Божественна, божественна... Но очень уж печальна. Мы все словно бы на похоронах, а Ваше Величество так молода... так прекрасна! Вам вредно предаваться печали! Пришло время, поверьте мне, очнуться от скорби, которая, безусловно, служит всей Европе примером, но погубит ваше здоровье! Жизнь должна вступить в свои права, мадам!

— Вы так думаете?

— Я в этом уверен. Поблагодарите музыкантов, скажите, чтобы отправлялись отдыхать, и пойдемте ужинать. Завтра утром у вас Государственный совет. А сейчас немного сладенького и бокал хорошего вина не повредят вам, мадам... Вы немного побледнели.

— Вы правы, я чувствую, что устала. Возьмите на себя все хлопоты.

Ко всеобщему удовольствию, концерт наконец-то закончился, и все придворные радостно направились в зал, где были накрыты столы. Лоренца не имела ни малейшего желания участвовать в трапезе и поспешила к мадам де Гершевиль, чтобы извиниться, как вдруг возле нее оказался улыбавшийся во весь рот Кончини.

— Госпожа баронесса! Надеюсь, вы не собираетесь нас покинуть?

— Вы угадали! Я очень устала... маркиз, — Лоренца вовремя вспомнила о титуле свежеиспеченного аристократа, который почитала неприличным. — И хочу как можно скорее вернуться домой.

— Вы повергаете меня в отчаяние! Но в таком случае не возвращайтесь домой одна!

— Разумеется, я не одна. Вокруг моей кареты достаточно слуг, чтобы я не опасалась нежелательных встреч.

— Конечно, конечно! Но вы знаете, есть один человек, который жаждет вас проводить!

Ловко отклонившись в сторону, Кончини пропустил вперед Антуана де Сарранса, который склонился перед ней в поклоне.

В первый миг у Лоренцы перехватило дыхание, она глазам своим не могла поверить и смотрела на молодого человека, словно тот явился из преисподней, однако мгновенно пришла в себя.

— Видеть вас при дворе, месье, для меня новость.

— Почему же? Король прогнал меня, короля больше нет, а у Ее Величества королевы-регентши нет никаких оснований считать своими давние ссоры супруга!

— Ссоры? Но вы оскорбили вашего короля!

— На всякий грех есть прощение, — отвечал Антуан с насмешливой улыбкой, которая до глубины души возмутила молодую женщину.

— Воля королевы! — холодно заметила она. — А я нисколько не желаю забывать, что совсем недавно вы настоятельно требовали казнить меня и считали преступницей вопреки самым очевидным доказательствам.

— Меня ослепила ярость, и горе, конечно, тоже. Вы должны понять, что я потерял отца.

— И что же теперь?

— Теперь?

Он смотрел на нее так, будто не понял вопроса, и Лоренце он показался вдруг необыкновенно смешон. Недоумевающий вопросительный взгляд, выражение нарочитой наивности на лице показались ей в высшей степени комичными. Словно перед ней стоял бесталанный актер, который плохо выучил свою роль.

— Я спрашиваю, что вам теперь понадобилось? — расшифровала она вопрос сухим нетерпеливым тоном.

— Мой друг Кончини только что сказал вам: я хочу иметь честь проводить вас домой.

— С чего вдруг, скажите на милость!

Де Сарранс сделал глубокий вдох, словно собирался броситься в воду:

— Вы хотите получить ответ во что бы то ни стало, мадам! Это неприлично... Вы должны понять меня! Вот уже давным-давно я стремлюсь поговорить с вами частным образом, что совершенно невозможно здесь, в Лувре! А приехать к вам в Ангулемский дворец...

— Вот этого я вам не советую. Я была бы крайне удивлена, если бы вас там приняли. Герцогиня Диана...

— По какой причине герцогиня закрыла бы передо мной дверь своего дома? Она со мной даже незнакома!

— Возможно. Но она не только знакома, но очень любит барона Губерта де Курси, моего свекра, и она не одобрила то немыслимое бесстыдство, какое вы себе позволили, посмеявшись над ним, после того, как убедились, что он один, а вы под надежным прикрытием этого господина, — Лоренца кивнула в сторону Кончини. — Более того, вы позволили лакеям смеяться над знатным аристократом, прекрасно зная, что он не только старше вас, но гораздо благороднее и родовитее! А когда он обнажил шпагу, вы убежали!

— Ах! — воскликнул Кончини, изображая на лице глубочайшее огорчение. — Мы тогда сами не знали, что творим! Видите ли, мы были несколько навеселе!

— Неужели? Но в таком случае приличия требуют, чтобы вы принесли свои извинения. Так что, господин де Сарранс, я не имею ни малейшего желания проводить время в вашем обществе. Ни теперь, ни в будущем!

Антуан побледнел как мел, ноздри его раздулись, и в глазах загорелся нехороший огонек.

— Имя де Сарранса, которое вы, кажется, презираете, вы носили сами! Или вы забыли об этом?

— На свое несчастье и очень недолго, к тому же я ни разу им не воспользовалась. Что поделать, если оно внушает мне ужас. А теперь, господа, я буду вам очень признательна, если вы позволите мне пройти. Тем более что вас ждут к ужину.

Однако молодые люди и не подумали пропустить ее.

— А если я решил непременно проводить вас и мне не важно, нравится вам это или нет? — упрямо воскликнул Антуан. Он уже протянул руку, чтобы схватить Лоренцу за запястье, но тут рядом с ними появилась еще одна пара.

— Неужели кто-то смеет принуждать вас поступать против вашей воли, дорогая? — раздался высокомерный голос принцессы де Конти.

— В таком случае ему придется объяснить мне причины своего поступка, — тут же спокойно продолжил ее речь де Бассомпьер. — Мы с принцессой друзья мадам де Курси, — добавил он, со свирепой улыбкой поглаживая свои светлые усы.

— Не стоит доходить до объяснений, — мягко проговорила принцесса, беря Лоренцу под руку. Кончини тут же исчез, будто растворился в воздухе. А принцесса продолжила: — Позволим господину де Саррансу отправиться ужинать. У меня же нет ни малейшего желания сидеть за столом. Эта музыка усыпила меня, так что я отправлюсь домой сразу же после того, как отвезу мадам де Курси. Господа!..

Что тут можно было сказать? Де Сарранс прекрасно понимал, что ему не по силам тягаться с дочерью покойного герцога де Гиза, ставшей к тому же близкой подругой королевы. Женщины направились к лестнице, а он, следя за ними глазами, изобразил прощальный поклон и, когда они исчезли, отправился в зал, где были накрыты столы для ужина.

По дороге Лоренца поблагодарила Луизу.

— Вы избавили меня от большой неприятности, принцесса, — сказала она со вздохом облегчения.

— Чего он хотел от вас? Выражение его лица было далеко не любезным, и я видела, что он собирался схватить вас за руку.

— Он хотел, чтобы мы поговорили с глазу на глаз. А для этого собирался проводить меня. Надеюсь, что в той или иной форме он намерен был извиниться.

— Способ, каким он собирался это сделать, мне кажется спорным. Не знаю, что он мог вам сказать, зная, что ваш муж в тюрьме. Мне кажется, он неудачно выбрал время. Или наоборот, слишком удачно. Будьте осторожны, Лоренца! До вашего приезда во Францию я всегда считала его обворожительным молодым человеком, но после этой ужасной трагедии, когда вы едва не погибли, не знаю, что и думать... Могу только сказать, что он все больше становится похож на своего отца. В моих устах это не комплимент.

— Могу я полагать, что он разочаровал разборчивую принцессу де Конти? — шутливо спросила Лоренца.

— Можете. Произошло именно что-то в этом роде. Он красив, обольстителен и на своем пути не встречал отказов. Даже я в какой-то миг думала о нем, но не дольше мига. Слишком уж он уверен в своей власти над женщинами, а я никогда не потерплю, чтобы надо мной кто-то властвовал. А теперь, мне кажется, он забыл о том, что время не стоит на месте... И о том, какими разрушениями чревата разгульная жизнь. Дружба с Кончини ему кажется безобидной, но она уже отметила его черной печатью.

— Но, как мне кажется, он должен был жениться. Хотя я что-то не вижу его нареченной среди фрейлин.

— Разумеется, ее больше нет среди придворных королевы. Я никогда ее особенно не любила, но в конце концов очень ей посочувствовала. Бедная де Ла Мотт-Фейи в самом деле заслуживает сострадания.

— Что же с ней случилось? Он женился на ней и, быть может...

Глядя на встревоженное лицо Лоренцы, Луиза де Конти рассмеялась.

— Вы подумали, что Антуан поступил с ней так же, как его отец с вами? Нет. Но, мне кажется, он поступил еще хуже. Сначала он сделал ей ребенка, а потом наотрез отказался жениться на ней. Категорически.

— И среди ее семьи не нашлось мужчины, который со шпагой отстоял бы ее честь?

— Там больше нет шпаг. Единственный мужчина в семье — хилый, едва живой дядюшка. Вся энергия клана сосредоточилась в виконтессе, ее матери. Она очень сильная женщина, поверьте. Мне рассказывали, что соблазнитель провел с ней не самый лучший час в своей жизни. Но король умер, и ей некому было пожаловаться.

— Но... А королева? Ведь девушка была ее фрейлиной!

Луиза посмотрела на Лоренцу с искренним недоумением.

— Вы были и остаетесь ее крестницей, ее родственницей, но она заставила вас пройти по всем кругам ада! Неужели вы до сих пор не поняли, что она бессердечная, что она не способна даже на самую обыкновенную жалость? Нет, она ничего не сделала для мадемуазель де Ла Мотт-Фейи и приняла де Сарранса с распростертыми объятиями, когда Кончини привел его к ней.

— И что же сталось с мадемуазель де Ла Мотт-Фейи?

— Будущей мамочкой? Ей поспешили подыскать супруга. И нашли. Не слишком молодого, довольно потрепанного, к тому же из магистратуры, но очень богатого. Она теперь мадам президентша д'Эпаленж и, я думаю, очень скоро родит. Признаюсь, что я хотела бы узнать, как сложится в дальнейшем ее жизнь, но здесь мы ее никогда больше не увидим. Право бывать при дворе осталось только у ее матери.

— Бедная девушка! Можно ей только посочувствовать!

— Совершенно с вами согласна. Но я рассказала вам об этом только для того, чтобы предостеречь: наш ненаглядный Антуан обладает даром обольщения.

— Благодарю вас. Но мне теперь не до обольстителей. Всевышний послал мне мужа, которого я люблю всей душой и не могу не тревожиться о его участи. А отношение к нему королевы никак не может меня успокоить!

— В этом случае я, к величайшему своему сожалению, ничем не могу помочь. И моя мать тоже, хотя она и мадам де Монпансье лучшие подруги королевы... французские, я имею в виду, потому что никто и никогда не заменит ей Галигаи... Но я плохо себе представляю, как вы могли бы подольститься к Галигаи.

— Даже если предположить, что я захотела бы сделать это, шаг этот был бы для меня весьма рискованным и вряд ли привел бы к добру. Галигаи караулит своего супруга, как сторожевая собака овцу, и не выносит, когда он заговаривает со мной. Именно поэтому я предпочитаю держаться в стороне от них обоих.

— Я понимаю ваши тревоги и все-таки желаю вам хорошенько выспаться. Вы уже дома. Передайте мои самые дружеские пожелания вашей тете.

Но, похоже, ни Лоренце, ни ее близким не суждено было в эту ночь рассчитывать на мирный сон. Едва она только вошла в Ангулемский дворец, мажордом Совгрен сообщил ей, что герцогиня желает видеть ее немедленно.

— В такой час? Ведь уже очень поздно!

— Позволю себе сообщить, что в этот поздний час госпожа герцогиня не одна. У нее господин барон, госпожа графиня и господин Джованетти.

Молодая женщина вздрогнула.

— Он здесь? Как же я не заметила во дворе его кареты?

— Он приехал верхом, госпожа баронесса, и мне кажется, проделал очень долгий путь. Я бы даже сказал...

Но Лоренца уже его не слышала. Сердце у нее сжалось от недоброго предчувствия, она подхватила юбки и бросилась к лестнице, ведущей в парадные покои.

Джованетти в самом деле сидел в гостиной. Он расположился в кресле в углу камина, напротив герцогини Дианы. Было заметно, что он очень замерз, ведь погода стояла промозглая и холодная. Когда Лоренца появилась на пороге, он постарался прийти в себя, отпив большой глоток горячего вина с пряностями. Запах пряностей наполнял гостиную, в которой все сидели молча. Лоренца вдруг поняла, что на

Джованетти направлено три пары удрученных глаз, и после радостного возгласа:

— Сьер Филиппо! Наконец-то вы приехали! — она тихо добавила: — Какие же новости вы привезли? Тома, он не...

— Нет! — воскликнул барон Губерт, с живостью поднимаясь со своего места и усаживая Лоренцу. — И думать об этом не стоит! Наш дорогой мальчик прекрасно себя чувствует. По крайней мере, мы все на это надеемся.

— Надеетесь? И вы полагаете, что такие надежды могут меня успокоить? Сьер Филиппо! Что вы уже сообщили? Почему не рассказали обо всем мне первой, ведь это я просила вас поехать в Брюссель!

Сьер Филиппо поставил чашу с вином на стол, вытер платком губы и изобразил некое подобие улыбки на своем лице.

— Именно вас я и пришел повидать, донна Лоренца. Но вас не оказалось дома.

— Да, правда! Простите меня! Так скажите же, что вам удалось узнать? И от кого? С кем вы виделись?

— С инфантой Изабеллой Кларой Евгенией и эрцгерцогом Альбертом. До того, как приехать послом во Францию, я был у них при дворе, исполняя некое поручение великого герцога Фердинандо. Они пожелали об этом вспомнить. Встреча с ними не входила в мои планы, потому что я хотел только узнать, где содержатся господин де Курси и господин де Буа-Траси. С этой целью я обратился к своему другу, банкиру Кривелли, он близок с Их Высочествами и их окружением. С его помощью я собирался получить необходимые мне сведения. Но он привел меня прямо во дворец Куденберг, где меня приняли с немалой обходительностью...

— Оставим любезности и перейдем к фактам, господин Джованетти, — попросил барон Губерт.

— Они незамысловаты. Двух французских дворян обвинили в попытке похитить принцессу де Конде и посадили в тюрьму. Известие об этом не сразу было отправлено в Париж, так как смерть короля спутала все карты... Объясню, что имею в виду, как ни трудно с этим примириться: гибель французского государя вызвала в Голландии, и особенно в Брюсселе, необычайный прилив радости. Они праздновали это событие не один день...

— Мы знаем, — прервала Джованетти графиня Кларисса. — И что потом?

— Потом об аресте известили регентшу. Она выразила глубокое удовлетворение, послав ответное письмо с тем же курьером. Однако два дня спустя, к величайшему удивлению Их Высочеств, к ним явился эмиссар от Марии де Медичи в сопровождении небольшого вооруженного отряда и попросил их соизволить вернуть обоих узников. Основания для ее просьбы были следующие: неприличная страсть ее супруга к юной Шарлотте была оскорбительна в первую очередь для нее. Поэтому ей и надлежит карать тех, кто стал соучастником этой постыдной авантюры. Посланец привез письмо, написанное рукой королевы, и эрцгерцог — впрочем, очень довольный таким поворотом событий — не увидел никаких оснований отказать королеве в ее просьбе. Он освободил двух молодых людей из тюрьмы и передал их эмиссару, который приехал за ними...

— Кому же именно? — поинтересовалась Лоренца.

— Вот это и есть самое интересное, — процедил сквозь зубы барон.

— Господину де Витри, капитану второй гвардейской роты, приехавшему в сопровождении двенадцати человек.

Молодая женщина взглянула на свекра, не скрывавшего своего раздражения.

— И что в этом странного? — удивилась она. — Господин де Витри, которого я не имею чести знать лично...

— Находится при Его Величестве короле со дня коронации, ни на шаг от него не отходит, как наседка за цыпленком, будучи предан ему бесконечно. И, скажите мне, пожалуйста, как в это же самое время де Витри мог оказаться посланцем регентши, которую терпеть не может, побывать в Брюсселе и забрать моего сына и его товарища?

— Он может не любить регентшу, но не может ей не повиноваться, — заметила Кларисса. — Мне кажется, что проще всего задать вопрос самому де Витри. Я, конечно, понимаю, что вы с ним принадлежите к разным поколениям, и вполне возможно, он не был знаком с Тома...

— Будучи близким к королю, нельзя было не знать де Курси! — возмутился барон. — Завтра я его повидаю, и, если он не захочет — или не сможет — поговорить со мной, отправлюсь к регентше!

— Если она сыграла с вами дурную шутку, она вас не примет, — вступила в беседу герцогиня Ангулемская.

— Она меня примет! Я останусь и буду...

— Не советую вам, барон! Если она в самом деле тайно послала господина де Витри в Брюссель, то вы только вызовете у нее приступ бешенства, и вряд ли это послужит на пользу обоим мальчикам. Вы только отяготите их участь. Повидайте сначала господина де Витри, и в зависимости от того, что он вам скажет, мы постараемся продумать, что будем делать дальше. Но прежде всего постарайтесь узнать, действительно ли письмо эрцгерцогу было подлинным.

— За подлинность я отвечаю, — тут же подхватил Джованетти. — Принц показал мне письмо. А теперь с вашего разрешения я позволю себе удалиться.

— Уже поздно, погода холодная, и вы еще не согрелись, — произнесла герцогиня с улыбкой. — Располагайте моим домом на эту ночь. Я уже распорядилась, и вас проводят в вашу опочивальню.

Бывший посол был утомлен до крайности и не заставил себя просить, поблагодарив, он последовал за слугой, которого тут же вызвали. Лоренца была довольна решением хозяйки дома. Она очень хотела поговорить с Джованетти и решила, что ей представится такая возможность завтра утром до того, как он отправится к себе на улицу Моконсей. Вслед за Джованетти поднялась и она, собираясь отправиться к себе. Но Кларисса задержала ее вопросом:

— И что же был за концерт?

— Несмотря на чудесные голоса, скука смертная.

— Так это скука потрясла вас до глубины души? Когда вы вошли, на вас лица не было.

— Мне незачем скрывать от вас что бы то ни было. На этом скучном концерте присутствовал некто...

— Кто же?

— Маркиз де Сарранс. Его привел во дворец Кончини с разрешения и одобрения королевы.

— От нее и в самом деле можно ожидать чего угодно! — возмутился барон. — Похоже, мы вскоре увидим при дворе всех, кого наш добрый король в свое время изгнал! Вы говорили с ним?

— Он говорил со мной, и тона его я не одобрила. Он предложил проводить меня, причем так настоятельно, что мне в какой-то миг показалось, будто он может и навязать мне это свое желание. При поддержке Кончини, с которым, похоже, он в наилучших отношениях. Если бы не вмешательство мадам де Конти и господина де Бассомпьера, мне бы пришлось подчиниться... или громко позвать на помощь!

— Зовите на помощь без стеснения! С такого рода... мужланами — по-другому я никак не могу их назвать! — другого выхода нет. Завтра я провожу вас в Лувр и поговорю с господином де Витри.

С этими словами барон поклонился дамам и отправился спать. Лоренца тоже поднялась в спальню. Но о том, чтобы заснуть, не могло быть и речи. Натянутые до предела нервы не позволяли ей надеяться на скорый приход мирного успокоительного сна, но она хотела, наконец, остаться одна и дать волю тоске и тревоге, которые принесли ей новые вести о Тома. Любимый! Где он в этот час? В какой тюрьме? Нет сомнения, что его увезли из Брюсселя совсем не для того, чтобы отпустить на свободу! То, что рядом с ним по-прежнему де Буа-Траси, немного успокаивало Лоренцу. Славный молодой человек ни сном ни духом не был замешан в ужасной истории ее замужества с де Саррансом-старшим. Только бы друзей не разлучили! Если это случится, можно ждать только худшего!

Забившись в глубину кровати, Лоренца лежала и смотрела широко открытыми глазами в темноту, едва освещаемую тлеющими углями камина. К ней вернулся ужас, точно такой же, как и накануне свадьбы с Тома, когда она получила записку, грозящую ее жениху смертью. Теперь она так любила своего веселого и нежного мальчика, сумевшего пробудить ее к жизни, открывшего ей телесные наслаждения, о которых она и не подозревала, подарившего удивительное чудо любви, возможность любить и быть любимой, брать и отдавать, взаимные ласки и счастливый смех, волшебное ощущение своих объятий, что никто и никогда не мог лишить ее подаренного им чудесного укрытия. Она любила своего мужа всем сердцем, всей плотью, всей душой и без него не могла представить себе жизни. Если ему грозит смерть, она уйдет из жизни вместе с ним, смерть соединит их так же, как соединила жизнь...

Встретившись в этот вечер с Антуаном де Саррансом, она испытала что-то вроде изумления, и на это было две причины. Во-первых, она была удивлена, заметив, как он красуется во дворце, из которого его изгнал сам король. Во-вторых, она поняла, что от огня, который вспыхнул в ней в день их первой встречи, ничего не осталось. Тогда на его пламенный взгляд она ответила таким же взглядом, и ей довольно долго казалось, что она любит его. Как-то, уже принадлежа Тома, она даже спросила себя, что почувствует, если когда-нибудь встретится с Антуаном. Теперь она знала точно: только отвращение. Слишком злобно он добивался ее гибели, чтобы она могла забыть выражение ненависти на его лице. Да, он по-прежнему был красив, но старение, следствие порочной жизни, — пусть едва заметное, но несомненное, — уже омрачило его лицо, делая его похожим на отца, каким тот был в ту ужасную ночь... И отец, и сын принадлежали царству темных страстей, Тома же светился светом живой любви.

Настало утро, и к ней прибежала Гийометта, которая принесла чашку горячего молока, развела в камине огонь и воскликнула:

— Боже мой! Неужели госпожа баронесса заболела?

Как видно, бессонная ночь не прошла для Лоренцы даром.

— Я бы не удивилась, если бы узнала, что больна. У меня совершенно нет сил. Сходи, пожалуйста, к госпоже де Роянкур и попроси отправить кого-нибудь к Ее Величеству с моими извинениями.

— Сейчас сбегаю. Заодно мы и доктора вам позовем!

— Не стоит, Гийометта. Мне достаточно будет просто спокойно побыть дома.

— Госпожа баронесса, как всегда, права. Тем более что погода на улице хуже некуда.

Не стоило открывать шторы, чтобы в этом убедиться: яростные порывы ветра горстями швыряли дождь со снегом в окна. Нет, Лоренце совсем не хотелось вставать с постели. Не хотелось даже идти на мессу, которую капеллан герцогини Дианы каждый день служил в домовой церкви. Ничего, раз она сказалась больной, так будет даже правдоподобнее. Но она все-таки спросила, поднялся ли уже сьер Филиппо Джованетти. Гийометта ответила, что не только поднялся, но уже и уехал, он покинул дворец, едва рассвело, оставив герцогине записку со словами благодарности. Лоренца очень расстроилась, она надеялась поговорить с ним с глазу на глаз, правда, улица Моконсей не так уж и далеко, и она могла бы съездить туда после обеда...

— Постарайтесь заснуть, сон вам не помешает, — посоветовала молоденькая горничная. — От теплого молока хорошо спится.

Лоренца и в самом деле зевнула во весь рот, бессонная ночь давала о себе знать. Она взбила как следует сбившиеся подушки, поудобнее устроилась и вскоре заснула.


***


Была суббота, 15 января 1611 года, и в тот самый миг, когда Лоренца мягко соскользнула в объятия Морфея, Жаклин д'Эскоман, которую не сочли нужным больше держать в тюрьме, явилась к королеве Марго. Королева Марго только что приехала из своего замка Иври, где она простилась со старым годом и встретила новый. Бывшая супруга Генриха IV искала себе развлечений, потому что недавно выставила за дверь очередного молодого любовника, который до этого развлекал ее, и поэтому обрадовалась своей бывшей камеристке, которую приняла по-домашнему. Королева Марго так и осталась сидеть у себя в спальне, примеряя очередной парик, пробуя новый чудодейственный крем против морщин, который только что получила от любимого аптекаря, болтая с Жийоной, своей горничной. Жийона служила ей еще до того, как она вышла замуж за беарнца, лет сорок уже, не меньше!

Бывшая королева Наварры смертельно скучала в этот час, и появление плохо одетой маленькой горбуньи, обещавшей поведать какую-то тайну, пробудило в ней интерес. Она приготовилась узнать что-то очень любопытное о мадам де Верней, к которой никогда не питала большой симпатии и у которой, как она помнила, служила д'Эскоман после того, как сама Марго не взяла ее снова к себе на службу.

— Откуда это вы приехали, милая, чуть ли не в лохмотьях?

— Из тюрьмы, мадам, куда меня отправили для того, чтобы я молчала. Мне случилось узнать об ужасном заговоре, посягающем на жизнь нашего доброго короля, и я приложила все свои силы, чтобы предупредить его и уберечь от последствий... Но никто не хотел меня выслушать. Меня отправили в Консьержери и туда же привезли отвратительного убийцу после того, как он сделал свое черное дело.

— До меня доходили какие-то слухи обо всем об этом, но теперь, когда короля нет в живых, я не совсем понимаю, чего вы хотите?

— Отомстить за него, Ваше Величество. Видеть, как чванятся во дворце и в городе те, кто отправил его в могилу, выше моих сил. Они должны заплатить за свое преступление, пусть даже я лишусь жизни!

— Кого вы имеете в виду?

— Я не знаю всех, потому что полагаю, их было гораздо больше, чем я думаю. Но троих я знаю наверняка.

— И кто же это?

— Господин герцог д'Эпернон, его любовница мадемуазель дю Тийе и маркиза де Верней. Вполне возможно, что и королева.

— Королева? Вы замахнулись слишком высоко!

— Не думаю. Разве не на следующий день после ее коронации, которой она так добивалась, нанес свой удар Равальяк? Я пыталась множество раз увидеться с Ее Величеством, но мне так и не удалось к ней приблизиться. Она всегда отказывалась принять меня, бедную женщину, но мне казалось, что больше всего она боится узнать правду, которая могла бы помешать коронации, которой она так желала.

— Кого вы просили устроить вам встречу с королевой? Мадам де Верней, у которой, как я слышала, вы стали доверенным лицом?

— Разумеется, не ее. Я бы обратила на себя только громы и молнии. Нет, я просила об этом мадемуазель дю Тийе, которую видела достаточно часто, потому что постоянно относила ей письма. Одно время я даже жила у нее. Я просила об этом мадам де Курси, которую сумела дождаться у входа в Лувр. Но во время нашего разговора с ней меня арестовали...

— Она на вас донесла?

— Нет, конечно, нет. Появление стражи ее крайне изумило, но она проявила ко мне немалую доброту, передав стражникам деньги, чтобы со мной в тюрьме не обращались слишком уж дурно.

— А почему вы обратились к мадам де Курси?

— Я часто видела ее в доме мадам де Верней в то время, когда ее обвиняли в убийстве ее старика-мужа. Она, бедняжка, не выглядела тогда счастливой!..

— А господин д'Эпернон? Вы тоже его видели у госпожи де Верней?

— Нет, но я присутствовала при их встрече в церкви Сен-Поль-Сен-Луи, примерно три года тому назад. Мне поручили следить, чтобы никто к ним не приближался и не нарушал их беседу. Разумеется, мадам де Верней была в маске, но поскольку сопровождала ее я, то какие у меня могли быть сомнения?

Королева Маргарита молчала, д'Эскоман тоже, затем Марго спросила:

— Готовы ли вы повторить сказанное вами перед третьими лицами... или перед судьями?

— Без малейших колебаний!

— Хорошо. Приходите сюда послезавтра.


***


Если в этот вечер Жаклин д'Эскоман вернулась в свою жалкую комнатенку возле Моста менял немного успокоенная и преисполненная надеждами, то о бароне Губерте, возвратившемся в Ангулемский дворец, этого нельзя было сказать. Он вернулся поздно, и все уже поужинали, не дождавшись его. Хотя аппетита ни у кого не было, ужинали из уважения к поварам герцогини, которая очень ими гордилась и всячески заботилась об их репутации. Дамы рассеянно грызли какие-то сладости, когда к ним присоединился барон Губерт, попросив для себя только бокал сансерского вина и кусочек пирога. Его лицо было так мрачно, что ни одна из трех дам не отважилась спросить его о новостях. Решилась в конце концов Лоренца, тревога ее дошла до крайнего предела, и ей показалось, что она сейчас умрет.

— Прошу вас, отец! — воскликнула она. — Скажите же нам хоть что-нибудь! Даже если вы должны сообщить нам худшее. Тома...

Больше она не могла произнести ни слова, в голосе ее послышалось рыдание, и старый сеньор вздрогнул. Он повернул к невестке голову, взглянул на нее, но, похоже, не увидел. Выпив бокал вина, он изобразил на лице подобие улыбки и сказал:

— Нет. Я не думаю. Нет.

Все три женщины воскликнули в один голос:

— И что же?

— Я, — начал барон, — только что побывал в Сен-Жермене, где встречался с господином де Витри, его рота сегодня дежурила и... Он никогда не был в Брюсселе и не передавал письма королевы. Он не мог поверить, что кто-то посмел воспользоваться его именем, и даже позвал господина де Сувре, гувернера нашего юного короля, чтобы тот подтвердил то, что я знал и без него: господин де Витри вот уже несколько недель неотлучно находится возле Его Величества короля. Впрочем, мне не нужно было никаких подтверждений, его гнев был вполне убедителен.

— Но кто мог воспользоваться его именем, привезя письмо от регентши в сопровождении вооруженного эскорта? — встревожилась герцогиня.

— Именно это мне и предстояло узнать. На обратной дороге я заглянул в Арсенал к де Сюлли. Я нашел его крайне удрученным. Он сказал мне, что со дня на день ждет отставки, и его почти совсем отстранили от дел. Разумеется, регентша пока еще не прогнала советников покойного короля, но теперь они служат лишь украшением Королевского совета. И все они пришли к одной и той же печальной мысли: если кого-нибудь из них вдруг спрашивают о каком-нибудь государственном деле, то не для того ли, чтобы поступить ровно наоборот? Между тем казна, хранящаяся в Бастилии, тает на глазах. Огромной суммой откупились от Конде, чтобы он вел себя тихо, не меньше собираются заплатить де Суассону, который надумал было немного побунтовать, но главные щедроты предназначаются Галигаи и ее муженьку Кончини. А де Сюлли не желает потворствовать подобному разбазариванию королевской казны!

— Его можно понять, — сочувственно произнесла Лоренца. — Но, скажите, что он вам посоветовал?

— Пойти к Медичи и объясниться с ней... если я вдруг настолько устал от жизни, что жажду встречи один на один с палачом!

Дамы невольно вскрикнули, услышав это вполне искреннее признание.

— И что вы намерены предпринять? — придя в себя, осведомилась Кларисса.

Губерт де Курси посмотрел на сестру с мрачной улыбкой:

— Не говорите со мной так, словно вы меня не знаете! Разумеется, идти на приступ!

Глава 7

Необычное судилище

Но, как видно, небеса не желали, чтобы Губерт де Курси увиделся с королевой. Как только он вошел в Лувр, то уже на лестнице услышал, как гневается в своих покоях Ее Величество. Давно она так не бесновалась. С тех самых пор, как король Генрих присоединился к своим предшественникам в склепе аббатства Сен-Дени, никто не слышал таких ужасающих раскатов ее негодующего голоса. Стекла в окнах дрожали, а в большом дворе солдаты и посетители застыли неподвижно, глядя вверх на балкон, так что казалось, что их кто-то заколдовал. И вдруг какой-нибудь стражник расплывался в широкой улыбке, неожиданно почувствовав себя как в старые добрые времена при беарнце!

Взбежав по Малой лестнице, которая вела в покои королевы, с живостью молодого человека, барон очутился в приемной, где, кроме швейцарцев, стоявших на карауле, находился только господин де Шатовье, придворный кавалер Ее Величества. Нахмурив брови, он, как и все остальные, внимательно прислушивался к происходящему за дверью, пытаясь понять смесь французского с итальянским, на какой говорила Мария де Медичи, находясь в пылу гнева.

И все-таки он приветливо улыбнулся, увидев входящего — с бароном они были давние знакомые.

— Подумать только! Де Курси! Зачем пожаловал? Надеюсь, ты не собираешься испрашивать аудиенции?

— Именно это я и собираюсь сделать, мой дорогой, вот только почему-то мне кажется, что время я выбрал не слишком удачно.

— Мягко сказано! Прислушайся-ка лучше!

— Прислушаться? Да тут и прислушиваться не надо! А кто стал причиной этой грозы?

— Д'Эпернон! Он у нее с четверть часа, но вот уже минут десять как она кричит во весь голос.

— И по какому поводу?

— Да кто же знает! Лучше сам послушай. Ты должен понять, у тебя как-никак невестка из Флоренции.

— С нами она говорит только по-французски... А у меня, сказать по чести, никогда не было способности к языкам...

В эту минуту дверь королевских покоев распахнулась, и из нее вышла мадам де Гершевиль, поспешившая тут же закрыть за собой дверь. Она направилась к табурету, опустилась на него и принялась обмахиваться носовым платком. Де Шатовье подошел к ней.

— Чем сумел господин д'Эпернон так прогневать королеву?

— Она прогневалась не на д'Эпернона, а на те новости, с которыми он явился. Королева Маргарита вчера вечером пригласила к себе герцога вместе с мадемуазель дю Тийе и мадам де Верней. Всем троим, загородив их занавесом, она дала возможность выслушать обвинения некой д'Эскоман, которую до сих пор держали под замком. Эта женщина обвиняла всех троих в том, что они вместе с испанцами готовили покушение на жизнь короля и направляли руку преступного убийцы.

— Боже мой! — воскликнул де Шатовье. — Но это же ужасно! И что же дальше?

— Эта женщина была вновь арестована и отправлена в Консьержери. Арестовал ее президент Жонен, он тоже слушал ее обвинения, но стоя за другим занавесом, и поспешил наложить на нее руку, чтобы вырвать из когтей д'Эпернона, который собирался ее просто-напросто задушить. Жонен спросил у арестованной, есть ли у нее доказательства, и она ответила, что есть. А когда он захотел узнать, что толкает ее на разоблачения, которые чреваты для нее только страданиями и муками, она ответила, что хочет успокоить свою совесть.

— Теперь гнев Ее Величества понятен. Полагаю, д'Эпернон проведет эту ночь в Бастилии? — предположил старый аристократ с ноткой надежды в голосе.

— И не надейтесь! Гнев королевы направлен на разоблачительницу, потому что герцог сообщил ей, что та бросила тень подозрения и на Ее Величество тоже.

— В таком случае ее гнев еще более понятен, — вздохнул барон Губерт. — В народе давно уже шепчутся, что убийство, последовавшее сразу за коронацией, явно связано с ее именем.

Статс-дама, не заметившая присутствия барона, удивленно обернулась к нему:

— И вы здесь, барон? Вы, наверное, сопровождаете свою невестку Лоренцу?

— Нет. Она все еще плохо себя чувствует, и я посоветовал ей...

— Остаться дома? Как вы меня порадовали! Постарайтесь, чтобы она пробыла дома как можно дольше. Женщина-разоблачительница знала и мадам Лоренцу, они встречались в то время, когда обе жили в доме госпожи де Верней, так что вашу невестку могут вызвать как свидетельницу. Суда теперь не миновать. И вы можете себе представить, какое впечатление это разбирательство произведет на народ!

— Меня удивляет, что будет суд. Куда дальновиднее было бы заставить ее замолчать, когда она еще сидела в тюрьме. Средств для этого, думаю, было немало.

— Но с той минуты, когда обвинение выслушал представитель магистрата, это стало невозможно.

— Согласитесь, что присутствие на этом разоблачении представителя магистрата тоже удивительно! — подчеркнул барон де Курси. — Разве королева Марго не могла ограничиться приглашением только троих гостей? То, что она, не колеблясь, пригласила Жонена, означает, что она испытывает определенное доверие к словам этой женщины... А женщина эта, нужно признать, обладает немалым мужеством.

— Совершенно с вами согласна. Возвращайтесь скорее домой, барон! Похоже, буря успокоилась. Я думаю, что Галигаи окоротила бушующие волны.В самом деле, истошные вопли стихли, и мадам де Гершевиль поднялась с табурета, собираясь вернуться в покои королевы. Барон удержал ее.

— Прошу вас, уделите мне еще одну минуту! Я, знаете ли, хотел бы подать жалобу!

— Жалобу?

— Да. И еще я хотел бы узнать, как поступили с моим сыном.

— Вы же получили ответ: он находится в тюрьме в Брюсселе.

— Ответ-то я получил! Но в Брюссельской тюрьме его больше нет. Туда явился французский офицер в сопровождении небольшого отряда и с письмом, собственноручно написанным регентшей. От имени Ее Величества он потребовал выдать ему узников, поскольку королева сама желает их наказать.

— Наказать? Но они ничего не сделали, кроме как исполняли полученный приказ!

— Данный покойным королем. Но это еще не все: отрядом якобы командовал господин де Витри.

— Но господин де Витри не отлучался отсюда ни на шаг.

— Я знаю. Он сам мне об этом сказал. А теперь, маркиза, делайте выводы.

Мадам де Гершевиль оставалась несколько минут в неподвижности, а потом тихо проговорила:

— Послушайтесь доброго совета: держите Лоренцу как можно дальше от этого дела, которое начинает очень дурно пахнуть. Лучше всего было бы увезти ее в Курси, молясь, чтобы она не покидала поместья!

— Я только этого и желаю для нее... Но еще я хочу отыскать своего сына! И вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понять, что ничто меня не остановит! У меня... он единственный!

На последнем слове голос барона дрогнул, и он тут же закашлялся, словно в горле у него запершило. Де Шатовье, наклонившись к нему, прошептал:

— Последуй совету нашего доброго ангела. Спрячь своих дам под кровом великолепного Курси. Я постараюсь тебе помочь...

Барон и мадам де Гершевиль взглянули на старика, не скрывая удивления. Он хитро улыбнулся.

— Если я, тень королевы, хожу бесшумно, не нужно считать меня ничтожеством, как считают многие. Меня никто не опасается. Я слышу многое, что говорится и перед покоями королевы, и внутри их, — шепотом сообщил он.

Мадам де Гершевиль не могла удержаться и рассмеялась:

— Вот уж что правда, то правда: в тихом омуте черти водятся!


***


В тот же вечер особняк герцогини Ангулемской опустел. Хозяйке пришлось вернуться в Шантийи, откуда пришли дурные вести о здоровье маршала де Монморанси. Старый коннетабль тяжело заболел и не сомневался, что находится при смерти. Он хотел собрать возле себя всех своих родственников. Ее друзья де Курси не пожелали гостить в особняке без хозяйки, чтобы не лишать герцогиню слуг, к которым она привыкла. Лоренца поначалу встревожилась, но, получив разрешение «удалиться на некоторое время от двора, чтобы поправить свое здоровье», которое ей передали через мадам де Гершевиль, вздохнула с облегчением.

— Ну, вот вы и свободны, хотя бы на какое-то время, — с удовлетворением произнес барон.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Подразумеваю то, что и следует подразумевать. На нашем острове мы перестанем быть поднадзорными. А если нам понадобится приехать в Париж, мы сделаем это без лишнего шума, одевшись скромно и незаметно. А главное, мы наконец-таки будем жить дома!

Дома! Этим все было сказано! Лоренца на мгновение даже почувствовала себя счастливой при мысли о том, что они возвращаются в замок, который она успела полюбить и где ей было так хорошо. Зимние холода ничего не значили. Напротив, хранимый лесами и водами, замок Курси был теплее и удобнее многих парижских особняков. А главное, в Курси все напоминало ей о Тома. И если его затянувшееся отсутствие причиняло Лоренце несказанную боль, то там, в родном ему месте, надежды станут живее и ощутимее. А уж уехать подальше от Лувра и не дышать его тяжелым отравленным воздухом было просто подарком судьбы. Не слышать больше крикливого голоса Медичи, обходившейся с ней как с простой служанкой, избавиться от «внимания» сладкого сеньора Кончини и встреч с де Саррансом! Воистину это было освобождением.

До того, как они покинули улицу Паве, Лоренца получила записку от Луизы де Конти: полковник де Сент-Фуа пренебрег бушующей бурей, которая его ничуть не впечатлила, и заявил регентше протест по поводу того, как обошлись с его лучшими офицерами, посадив их под стражу. Он потребовал их немедленного возвращения во Францию, ибо, возможно, у них и было какое-либо особенное поручение, но возможность выполнить его они утратили. А у эрцгерцога нет ни малейшего основания брать французских офицеров в плен. Ответа полковник пока не получил.

Де Курси вернулись в свое имение.

Прошло несколько дней, и ледяной ветер страха пронизал королевский двор, подняв в народе волну страстного любопытства и негодования.

Жаклин д'Эскоман, помещенная в Консьержери, беспощадно и открыто обвиняла мадам де Верней и герцога д'Эпернона в том, что они вместе с испанцами подготовили заговор, что через них испанцы были осведомлены обо всем, что говорилось на Королевском совете, что при их содействии было осуществлено убийство короля. Бывшая камеристка маркизы обвиняла ее в том, что она позаботилась об убийстве прево Питивье, у которого оказался слишком длинный язык. Д'Эскоман также сообщила, что не раз встречала Равальяка в доме госпожи де Верней, где ему подавали милостыню, равно как и в доме мадемуазель дю Тийе. На одной из очных ставок дело дошло чуть ли не до драки, и стражникам с большим трудом удалось разнять двух женщин, едва не вцепившихся друг другу в волосы... Страсти накалились до такой степени, что парламент, президентом которого был Ахилл де Арлэ, решил, что суд должен быть публичным. Парламент не мог поступить иначе, стремясь таким образом поддержать как авторитет суда, так и авторитет регентши, чье имя неоднократно звучало в показаниях.

Жаклин д'Эскоман до начала процесса, разумеется, содержалась в заключении. Но место ее содержания было известно, и при желании ее можно было навестить. Безусловно, не объявляя об этом громко и не обойдя мздой тюремщика.

И вот однажды вечером ее навестил один прелат. Жаклин д'Эскоман сочла его человеком весьма высокопоставленным, заметив под широким черным плащом фиолетовую сутану. Впрочем, он и не скрывал своего звания.

— Я епископ Люсонский, — представился он, подавая узнице руку для поцелуя. На руке блестело кольцо с аметистом. — Я пришел помочь вам в той мере, в какой позволяют мои возможности.

— Вы хотите исповедовать меня, монсеньор?

— Да, конечно... Но позже. Сейчас я хотел бы услышать от вас вашу историю, переданную как можно более точно. Я имею в виду без лжи.

— Я никогда не лгала. Да и зачем мне лгать, если меня ждет виселица?

— Возможно, из желания отомстить тем, кто сначала использовал вас, а потом выбросил на улицу.

— Нет. Я старалась только спасти короля, зная, что ему грозит большая опасность.

— Теперь он мертв. Что заставило вас, как только вы вышли из тюрьмы, обвинять всех на свете?

— Вовсе не всех на свете, монсеньор. Только виновных, потому что несправедливо, если они будут безнаказанно пользоваться плодами своего преступления, всеми благами, которые оно им принесло. Человек из Ангулема, четвертованный на Гревской площади, — только орудие в руках людей, куда более ловких, чем он.

— Между тем он умер, — и какой страшной смертью! — не выдав никого!

— Потому что верил, что он — орудие Господа. Его сумели убедить, что он Божий посланец. На Господа Бога не доносят. К тому же он был нетверд разумом. Экзальтированный фанатик свято верил, что освобождает народы от царства кривящего душой католика, сладострастника, отдавшего душу женщинам и сатане.

— Когда он шел на казнь, создавалось впечатление, что он приготовился к триумфу, думая, что народ встретит его приветственными криками... Но этого не случилось. И все-таки он не произнес ни слова. Почему?

— Потому что ему без конца внушали, что он не должен говорить ни слова, иначе он лишится воздаяния, которое уготовил ему Господь. Сравнятся ли несколько часов страданий с вечным блаженством избранных Господом?

— Понимаю. Ну а теперь расскажите мне вашу историю.

Изредка уточняя те или иные подробности, епископ слушал ее с глубочайшим вниманием, не прерывая. Д'Эскоман повторила еще раз все то, о чем уже не раз рассказывала. Она сказала, что из замка Верней посылались письма в Испанию и Голландию, что маркиза поддерживала связь с герцогом д'Эперноном, дружила с мадемуазель дю Тийе, рассказала о «голосах», которые слышал Равальяк, и о неутомимой коварной деятельности «добрых отцов» иезуитов.

— А королева? — спросил наконец епископ. — Вы думаете, что она знала об этих приготовлениях?

— Доказательств у меня нет... Но я уверена, что знала. Уверена, что существуют письма, посланные не самой королеве, но ее фаворитке, даме-чернавке, которая руководит всеми ее действиями. Больше всего заговорщики старались, чтобы убийство не произошло раньше коронации.

— Иными словами, Галигаи тоже причастна к заговору?

— И не она одна! Ее муж тоже! Он давным-давно имеет связи с Испанией и получает оттуда деньги.

Епископа Люсонского это ничуть не удивило, он улыбнулся про себя, но не стал делиться своими мыслями, и задал новый вопрос:

— Вы только что упомянули баронессу де Курси?

— Да, упомянула. Она не пожелала отвести меня к королеве, но, когда увидела, что стража схватила меня и повела в тюрьму, была ко мне очень добра.

— Вы познакомились с ней в доме госпожи де Верней?

— Да, но я не знаю, подозревала ли она о существующем заговоре. Вполне возможно, что да. Она умна, а нарочные с письмами приезжали все чаще и чаще. Впрочем, от нее постарались как можно скорее избавиться, и я думаю, что она не слишком огорчилась из-за этого. Конечно, она им мешала.

— Хорошо. А теперь я готов принять от вас исповедь.

— Мне нечего больше добавить к тому, что я уже рассказала вам, монсеньор. Только то, что я бросила на мосту моего маленького Николя, — прибавила она, и в голосе у нее зазвенели слезы. — Умоляю вас, поймите меня, я дошла до последней степени нищеты... Как бы я хотела узнать, что с ним сталось!..

Бедная женщина упала на колени и горько расплакалась. Монсеньор епископ Люсонский положил руку на ее склоненную голову.

— Я постараюсь что-нибудь узнать о нем, — пообещал он. — Пребывайте в мире, я отпускаю вам ваши грехи.

— Несмотря на то, что я не хочу примириться и продолжаю бороться?

— Никто вас не может принудить прекратить борьбу. Это касается только вас и Господа Бога.

Дав ей благословение, молодой епископ позвал тюремщика, и тот проводил его к выходу[33].

Спустя несколько дней Лоренце принесли приглашение явиться в суд. Неудивительно, что она ему не обрадовалась. С тех пор, как она приехала во Францию, она успела познакомиться с французским судом достаточно близко! Даже если на этот раз она не была обвиняемой, ей совсем не хотелось вновь оказаться перед людьми в красных и черных мантиях, которые будут донимать ее коварными вопросами. Она отправилась посоветоваться со свекром. Может, есть какая-нибудь возможность не являться в зал суда?

— Не думаю, — вздохнул барон. — Если вы скажетесь больной, то, во-первых, вам не поверят, а во-вторых, отправят сюда каких-нибудь очень важных судейских с вооруженным эскортом, чертом и дьяволом. И приедут к нам не в самом лучшем настроении...

— Вовсе не обязательно! — вмешалась в разговор мадам де Роянкур. — Я уверена, что они придут в прекрасное расположение духа после первого же обеда, угостившись вином из нескольких особенно любимых вами бутылочек.

— В своем ли вы уме, Кларисса? После такого обеда они у нас поселятся, и мы не будем знать, как их отсюда выкурить! Не беспокойтесь, я поеду вместе с Лори.

— Разумеется, и я тоже. Но где мы остановимся? Ваш несносный особняк все еще в лесах, а просить открыть для нас дом герцогини Дианы...

— Я бы не счел это неловкостью, но не вижу необходимости. Мы остановимся в хорошей гостинице, называется она «Гран-Сен-Мишель» и находится рядом с монастырем Больших августинцев, все судьи парламента располагаются там, когда во дворце на острове Ситэ идут работы. И потом мы же не на сто лет едем в Париж!


***


Войдя в назначенный день и час в огромный готический зал, где проходили судебные заседания, Лоренца почувствовала даже что-то вроде облегчения. Величественный великолепный зал счастливо отличался от зала суда в Шатле, где ей пришлось побывать в качестве подсудимой. Судьи под председательством президента господина де Арлэ восседали в глубине зала на высоких табуретах, которые были все-таки ниже королевского трона. Трон был пуст, но на нем лежали корона и жезл справедливости. Два стражника с алебардами охраняли подступы к трону, и каждому свидетелю и обвиняемому, прежде чем ответить, полагалось отвесить трону поклон.

Из-за величия окружающей обстановки фигурка обвиняемой, сидящей на столь памятном Лоренце табурете, выглядела особенно щемяще, хотя Жаклин д'Эскоман, насколько ей позволяла горбатая спина, старалась изо всех сил держаться прямо и достойно. Сейчас она сидела немного в стороне, лицом к лицу с прокурором, освободив середину для свидетелей, которых усаживали на табурет или в кресло, в зависимости от их чина и титула. Что же касается публики, расположившейся в другой стороне зала, то было заметно, что пускали сюда лишь избранных, а не кого попало с улицы.

Прозвучало имя баронессы де Курси, и Лоренца в серебристом бархатном платье и такой же серебристой с белым пышным пером шляпке на густых медных волосах медленно двинулась к судейскому столу, вызвав шепот восхищения, к которому вовсе не стремилась.

Она поприветствовала поклоном королевский трон, потом судей и опустилась на стул с высокой спинкой, который ей принесли. Сев, она посмотрела на узницу, которая следила за ней с боязливой, но все-таки улыбкой. Лоренца тоже ей улыбнулась, решив про себя сделать все возможное, чтобы облегчить ее участь, несмотря на записку, которую неизвестно кто, воспользовавшись сутолокой у входа в парламент, сунул ей за перчатку. Она попыталась понять, кто это сделал, и внимательно посмотрела по сторонам, но увидела за собой только свекра рядом с двумя незнакомцами, и видно было, что он ничего не заметил. Записка между тем была тревожной.

«Не вздумайте кого-либо обвинять. Помните о своем супруге» — вот что там было написано.

Сердце у Лоренцы сжалось, и она вынуждена была несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы унять в нем щемящую боль и думать только о несчастной, которая отважно жертвовала жизнью, лишь бы отомстить за смерть своего короля, хотя была одной из самых неприметных его подданных.

После того, как президент де Арлэ поблагодарил молодую женщину за то, что она приехала по их приглашению, слово взял прокурор Ла Гед.

— Госпожа баронесса де Курси, соизвольте сказать нам, знаете ли вы присутствующую здесь женщину по фамилии д'Эскоман?

— Сказать, что знаю, было бы преувеличением. Я видела ее много раз в доме маркизы де Верней, у которой она была камеристкой.

— А вы? Что вы делали в доме маркизы де Верней?

Голос прокурора звучал не только сухо, но и с легким оттенком пренебрежения, что мгновенно насторожило Лоренцу. Она поняла, что перед ней враг, но не побоялась вступить с ним в поединок.

— Я была ее гостьей, — спокойно ответила она.

— Простите, если мне приходится повторять ваши слова, но мне кажется, что «гостья» — тоже преувеличение. Я думаю, вы скорее прятались в доме маркизы...

Холодный голос президента прервал его:

— Не отвлекайтесь, господин прокурор. Соблаговолите избавить нас от вопросов не по существу. Мы здесь для того, чтобы услышать, что скажет нам баронесса де Курси относительно обвиняемой д'Эскоман, не так ли?

— Как вам будет угодно, господин президент. — Прокурор снова повернулся к Лоренце: — В каких отношениях вы были с д'Эскоман?

— У нас не было никаких отношений. Мы здоровались, обменивались незначительными фразами о погоде, о цветах в саду. Обычные любезности для живущих под одной крышей.

— Вы не говорили о том, что происходило в доме? Или о самой госпоже де Верней?

Лоренца посмотрела на прокурора с неподдельным изумлением:

— Не понимаю, как это могло случиться. Никогда не видела, чтобы гость обсуждал хозяина с его слугами. Мадемуазель д'Эскоман всегда была очень мила, всегда любезна и готова оказать услугу. Признаюсь, что я жалела ее... и жалею сейчас.

— По какой причине?

— Посмотрите на нее, господин прокурор. Она маленькая, хрупкая, жизнь никогда не баловала ее и не балует до сих пор!

— Кто в этом виноват? Никто не вынуждал ее возводить немыслимые обвинения против тех, кто давал ей кусок хлеба и кров!

— Никто. Кроме ее совести, может быть?

Эти слова нечаянно сорвались с языка Лоренцы. Воцарившаяся после них тишина сделала их особенно значимыми, она поняла, что ступила на скользкую почву, но пути назад не было. Ла Гед уцепился за них с нескрываемым удовольствием.

— Совести, вы сказали? Значит, вы считаете, что она права?

— Я не берусь судить, права она или не права. Каждый человек сам себе хозяин. Прав он или заблуждается — это его дело. А я большую часть времени в Вернее проводила в обществе мадам д'Антраг, она мало интересовалась политическими веяниями, зато очень заботилась о благе кустов и цветов.

Прокурор молчал, ища новую возможность подобраться к Лоренце, и вскоре нашел ее.

— Вам случалось видеть Равальяка у госпожи де Верней? Полагаю, вы знаете, о ком идет речь?

— Об убийце нашего доброго короля! Но я никогда его не видела.

— Как это никогда? — возмутился Ла Гед. — Надеюсь, ваше заявление — не насмешка над судьями?

— Ни в коей мере. Но ведь для того, чтобы понять, видела я его или нет, нужно знать, как он выглядел.

— Но Равальяка видели все! Не говорите мне, что вы не присутствовали ни на суде, ни на казни!

— Я не была там, — холодно заявила Лоренца, глядя прокурору прямо в глаза. — Я не страдаю нездоровым любопытством. Мне достаточно было знать, что он убил нашего короля... Зрелище разорванного на куски убийцы не умерило бы моей скорби.

— Вы не француженка по рождению! Такая скорбь с вашей стороны мне кажется преувеличенной.

Лоренца позволила себе роскошь стать язвительной.

— Думаю, вы не решитесь сказать такое Ее Величеству королеве, которой я довожусь крестницей! Но я бы послушала, что она вам ответила бы. Я искренне любила короля Генриха, потому что он был добр ко мне. А француженкой я стала, господин прокурор, благодаря моему замужеству, и не просто француженкой, а баронессой де Курси. У нас, — продолжала она, выделив слово «нас», — преданность королю никогда не скудела и не оскудеет. И отныне мы готовы верой и правдой служить Людовику XIII, нашему юному государю.

— Достойные слова! — послышался громкий голос барона Губерта.

— Хорошо. Допустим. Но мы удалились от главного. Если вы почти что не знали д’Эскоман, как случилось, что она, едва выйдя из тюрьмы, еще до смерти короля подошла именно к вам на мосту перед Лувром? Чего она хотела от вас?

— Она хотела, чтобы я провела ее к королеве, которую она собиралась поставить в известность о заговоре, грозящем смертью ее супругу.

— И что вы ей ответили?

— Что это невозможно. Она думала, что, если я принадлежу к кругу придворных дам, то могу провести во дворец...

— Неведомо кого...

— Любого, кто обратится ко мне с просьбой, — закончила молодая женщина. — Но мы не успели закончить разговор. Стражники подошли к ней и ее арестовали.

— Полагаю, вы узнали, по какой причине?

— Узнала, к своему огорчению. Не имея возможности прокормить своего ребенка, которого ей вернула кормилица, она оставила его на Новом мосту.

— На милость мошенников и воров со Двора чудес, которые сделают из него еще одного воришку!

Как претил Лоренце издевательский тон прокурора, равнодушного и бессердечного человека! И она тоже задала ему вопрос:

— У вас есть дети, господин прокурор?

На лице прокурора появилась презрительная улыбка.

— Разумеется. Но я не вижу, к чему...

— А вы знаете, что такое настоящая нищета, когда в доме нет ни единого ливра, и ты не можешь дать куска хлеба ребенку, который плачет и будет плакать до тех пор, пока хватит его слабых сил?

— Нищие просят дать им кусок хлеба. Что ей мешало стать такой же нищенкой? На церковной паперти ей бы помогли. Но она выбрала подлое решение, которое закон карает смертью.

— Не так просто присоединиться к нищим, господин прокурор. По крайней мере, на церковной паперти. Они все принадлежат к особому братству, и бедная женщина не могла бы безнаказанно нарушить их законы. Беззащитный ребенок скорее пробудит жалость.

— Откуда вы все это знаете?

— Господин прокурор, — вновь вмешался президент де Арлэ. — Не придирайтесь по мелочам. Мы сами все прекрасно знаем о нищих. Продолжайте.

Ла Гед недовольно передернул плечами и вновь повернулся к молодой женщине:

— Но вы поддерживаете эту женщину? Как мне передали, вы подали ей щедрую милостыню.

— Вам солгали. Я ничего ей не подавала. Я вручила некоторую сумму офицеру для того, чтобы в тюрьме ее прилично содержали.

— Возможно, что и так. Но вы не ответили на мой вопрос. Вы поддерживаете эту женщину?

— Я восхищаюсь ее мужеством и жалею от всего сердца!

— Я не об этом вас спрашиваю!

Президент взял лежащий перед ним деревянный молоток и несколько раз ударил им по столу.

— Мы удовлетворены! Суд благодарит вас, госпожа де Курси. До свидания.

Президент слегка поклонился. Лоренца, прощаясь, присела. Но прежде чем удалиться, спросила:

— Простите, господин президент, могу ли я вернуться в Курси? Или вы считаете, что я вам еще понадоблюсь?

— Нет, вы можете ехать, — ответил он с улыбкой. — Вы можете ехать. Еще раз благодарим вас.

Лоренца подошла к своим, которые ждали ее в глубине зала. Губерт предложил ей руку, и, когда она оперлась на нее, он ласково похлопал нежную ручку Лоренцы.

— Браво! — прошептал он. — Все прошло великолепно... Но вам повезло, что заседание ведет де Арлэ.

— Он президент, и мне кажется, что так и должно быть, — вмешалась Кларисса.

— Сейчас все не так, как должно быть. Ла Гед ведь не главный прокурор, он ставленник двора, и я бы ничуть не удивился, если бы ему удалось избавиться от де Арлэ!

— Заседание еще не закончено! Давайте послушаем!

Недовольный тем, что Лоренца выскользнула у него из когтей, прокурор принялся протестовать против слишком любезного, по его мнению, с ней обхождения и тут же без всякого перехода обрушился с гневной филиппикой на обвиняемую, требуя, чтобы суд немедленно отдал ее в руки палачу и тот «хорошенько поработал», добившись от нее правды. А потом сразу же предложил вынести обвиняемой смертный приговор.

— На каком основании? — поинтересовался де Арлэ.

— Оснований более чем достаточно! Разве вы не видите, что перед вами колдунья, способная обвести вокруг пальца кого угодно, как обвела она госпожу де Курси, которая не скрывала своего сочувствия к ней! Подобные женщины могут все: навести порчу, договориться с дьяволом, наложить заклятье, сварить приворотное зелье, яд, изготовить фальшивые монеты!

— Неужели даже фальшивые монеты? И что еще? Вы бредите, господин прокурор! Подобные досужие домыслы перед лицом королевского суда не делают вам чести. Особенно когда речь идет о столь серьезном и горестном событии, как смерть короля, по отношению к которому ваши речи выглядят черной неблагодарностью! Покиньте зал! Отправляйтесь домой и постарайтесь привести свою голову в порядок!

Герцог д'Эпернон счел момент подходящим, чтобы поставить в вину президенту излишнюю и недопустимую терпимость к преступнице. На что адвокат Сервен потребовал арестовать герцога. Герцог в ответ набросился на адвоката с оскорблениями и пообещал выпустить из него кишки. Поднялась шумная свара.

Она грозила стать всеобщей, но тут президент де Арлэ объявил заседание закрытым, напомнив, что других значительных персон будет допрашивать лично, в присутствии комиссии в ограниченном составе. Решение вызвало в зале ропот, но тут в помещение суда двинулись стражники с алебардами наперевес, и зал освободился без малейших возражений.

В тот же вечер де Арлэ пригласил к себе в особняк госпожу де Верней и допрашивал ее в течение пяти часов с такой суровостью, что бывшая фаворитка вышла из себя. И сразу же поехала жаловаться герцогу д'Эпернону. Герцог и без того был весьма встревожен, он выслушал ее очень внимательно, постаравшись скрыть тревогу и всячески успокоить гостью.

— Судейские крючкотворы верят, что им все позволено, если получили малую толику власти. Старый колпак хочет придать себе значимости. Но я собью с него спесь! И самым нехитрым образом!

Когда гостья уехала, герцог оделся точно так же, как в день смерти короля. В сапогах со шпорами и шпагой на боку, он вскочил на лошадь и в сопровождении четырех лакеев отправился к де Арлэ.

Президент увидел герцога в окно, ему не понравился подчеркнуто боевой вид гостя — не хватало только кирасы! — и он принял его в прихожей.

— Чему обязан вашим посещением? — осведомился он.

— Несмотря на позднее время, мне кажется, нам есть о чем поговорить наедине, — заявил герцог.

— Мне нечего вам сказать. Я вам судья!

Не ожидавший столь сурового приема, герцог сбавил тон.

— Но... я позволил себе приехать, будучи вашим другом.

— У меня нет друзей. Я буду вершить справедливость. Удовлетворитесь этим.

Президент повернулся на каблуках и направился в свой кабинет.

Кипя от гнева, тем более яростного, что он не мог его выплеснуть, бывший миньон, не потрудившись даже переодеться в более подобающий костюм, ринулся в Лувр, где, как обычно, был концерт, и попросил аудиенции у королевы с глазу на глаз.

Королева выслала к нему Кончини, и тот, увидев боевое облачение герцога, удивленно раскрыл глаза:

— Вы отправляетесь на войну, господин герцог?

— Я всегда на войне, находясь на службе Ее Величеству королеве. Передайте ей, что мне необходимо ее увидеть.

— Скажите мне. Я передам.

— Это невозможно. Я пройду к ней любой ценой!

Герцог уже отстранил итальянца, чтобы двинуться дальше, но тут появилась Мария де Медичи.

— Что за шум! Ничего не слышно! Чего вы хотели, герцог?

Придворный склонился в низком поклоне:

— Сказать вам несколько слов, мадам! Всего несколько слов! Но крайне важных!

— Говорите, но быстро, — и она сделала Кончини знак удалиться.

На следующий день она послала господина де Шатовье к президенту де Арлэ, желая узнать, что он думает относительно расследования.

— Скажите королеве, что бог распорядился дать мне жизнь во времена, когда можно увидеть и услышать такое, чего я и вообразить не мог!..

— Скажите лучше, господин президент, эта д'Эскоман обвиняет всех без всяких доказательств?

— Без доказательств? — воскликнул президент, воздевая руки к небу. — Да их огромное количество! Право, лучше, если бы их было поменьше!

Воцарилось молчание, которое прервал придворный кавалер королевы, смущенно пробормотав:

— И все-таки, господин президент, Ее Величество была бы довольна, если бы вы, памятуя о заслугах, которые герцог оказывал короне, соизволили обходиться с ним не так грубо.

— Передайте Ее Величеству, что я постараюсь. А если она распорядится, то допросы теперь будут тайными[34].


***


Из зала суда Лоренца вышла с тяжелым сердцем. Несмотря на лежащую в кармане записку, она упрекала себя за то, что скрыла свидание Жаклин с Равальяком в лесу Верней. Повернувшись к Клариссе, она спросила:

— Я думаю, где-то здесь неподалеку есть часовня. Я хотела бы пойти помолиться.

На ее слова отозвался барон Губерт.

— Если вы упрекаете себя, что не рассказали о встрече в лесу Верней, то делаете это совершенно напрасно.

— Обман всегда грех. Но мне передали еще и вот это, — произнесла Лоренца, вытащив из кармана клочок бумаги, который барон прочитал, нахмурив брови, а потом сунул его к себе в карман.

— Даже без этой записки следовало молчать. Своим признанием вы не помогли бы бедной женщине, зато навлекли бы подозрение на себя. Медичи была бы очень довольна, замазав вас этой грязью. Король мертв, и никто не должен знать...

— Знает господин де Сюлли! Я рассказала ему обо всем, и о ваших поисках тоже, отец!

— Де Сюлли — могила, да к тому же его, похоже, скоро лишат всех его обязанностей. Интересно, что же он вам сказал?

— Посоветовал, а вернее, даже приказал хранить молчание. Злое дело уже свершилось.

— Вот видите, Лори, вам не из-за чего мучиться. Должен сказать, что вы проявили большое присутствие духа. Вы по-прежнему хотите пойти помолиться?

— Да, меня гнетет еще одно несделанное дело. Когда речь зашла о брошенном ребенке, я увидела, как тяжко мучается из-за него бедная Жаклин. Я могла бы одним словом утешить ее горе и вернуть ей мужество... Нет, мне обязательно нужно помолиться!

Может быть, Лоренца говорила слишком громко? Но неожиданно рядом с ней звучный, но приглушенный голос произнес:— Разрешите мне сопровождать вас? Мне кажется, я смогу быть вам полезным. Я епископ Люсонский.

Барон и две его дамы взглянули на говорившего с нескрываемым удивлением. Молодой человек, высокий, стройный, если не сказать худой, выглядел серьезно и значительно в своей фиолетовой сутане. Он был красив: тонкое лицо, удлиненное «королевской бородкой», прекрасные глаза, чарующая улыбка.

— Не окажете ли вы любезность назвать свое имя... монсеньор, — обратился к нему барон.

— С удовольствием. Меня зовут Арман-Жан дю Плесси де Ришелье...

Лицо де Курси осветилось.

— Так вы один из сыновей великого прево Франции, а ваша бабушка из семьи Рошешуаров? Я знавал вашего отца... К несчастью, он умер в расцвете лет. Дочь моя, — добавил он, повернувшись к Лоренце, — мы можем вас доверить монсеньору Люсонскому. Идите, мы подождем вас здесь.

— Зачем вам ждать здесь? Пойдемте все вместе. Часовня достаточно просторна, чтобы исповедь не была слышна посетителям. А молитва никогда и никому не вредила, — заключил Ришелье с едва уловимой улыбкой.

Брат и сестра сели на скамью в нефе напротив главного алтаря, а епископ отвел Лоренцу в сторону.

— Расскажите мне, что вас мучает, мадам. Но сначала скажите, хотите ли вы, чтобы ваш рассказ стал тайной исповеди? Вы не знаете меня, и если вас это успокоит...

— Вы принадлежите церкви, мне этого достаточно.

— В наши дни это не слишком надежная рекомендация...

— Но я готова исповедаться.

Лоренца преклонила перед епископом колени, осенила себя крестным знамением и начала:

— Святой отец, я грешна...

И она не только сняла со своей души тяготивший ее камень, но доверила внимательному пастырю все, что случилось с ней до сегодняшнего дня. Не забыв сказать о том, что видела в Вернее. Поведала Лоренца и о спасении маленького Николя, и о своей беспрестанной тревоге о муже. Говорить ей было неожиданно легко, и, облегчив свою душу, она испытала удивительное чувство освобождения. Лоренца прочитала покаянную молитву и ждала отпущения грехов. Но прелат не спешил. Некоторое время он размышлял, а потом произнес:

— Нет сомнения, что откровения, которые вы поведали с моей помощью Господу, должны остаться тайной для всех. Но я просил бы вас позволить мне не хранить секрет, касающийся ребенка, которого вы взяли под свою опеку.

— По какой причине? — осведомилась, встревожившись, Лоренца.

— Я бы открыл его только мадам д'Эскоман. Я навещал ее в тюрьме и знаю, что судьба ребенка причиняет ей много страданий. Вы тоже это знаете. Позвольте мне успокоить ее. Я снова навещу узницу и посоветую ей сохранить известие о малыше в тайне. Вы согласны?

— Вне всякого сомнения! — воскликнула обрадованная Лоренца.

— Отпускаю вам ваши грехи. Идите с миром.

Выходя из часовни, Лоренца ощущала непривычный покой, она и в самом деле освободилась от угнетавшего ее чувства вины. Молодая женщина очень хотела помочь несчастной д'Эскоман, и мысль, что она не сказала судьям о разговоре в лесу Верней, очень ее терзала. Еще горше была мысль, что она не успокоила несчастную, рассказав ей о судьбе ребенка. Но теперь она передала все в руки пастыря, к которому, хоть и видела его в первый раз, испытывала полное доверие. В молодом прелате с бесстрастным лицом, кроме несомненной властности, чувствовалось и еще что-то — что именно, Лоренца затруднялась определить, — но это «что-то» было очень располагающим. Его голос, который был не только резким и властным, но и гибким, и теплым. Глубокий, светящийся умом взгляд, который становился еще проникновеннее от изредка мелькавшей улыбки...

— Сразу видно, что вам стало легче, — заметила Кларисса, когда Лоренца вернулась к родным.

— Гораздо легче! Этот монсеньор дю Плесси де Ришелье удивительный человек! Я бы хотела, чтобы мы с ним стали друзьями.

— Почему бы и нет, — откликнулся барон. — Мне говорили, что он необыкновенно умен, образован и сверх меры одарен, но все свои таланты поставил на службу своего безмерного честолюбия.

— Не вижу в этом ничего предосудительного, — вздохнула его сестра. — Он носит прекрасное имя, и я не отказалась бы увидеть его... в роли кардинала! Алая сутана ему очень пойдет. Ну, а мы куда теперь отправимся?

— Если у вас нет других желаний, я была бы счастлива вернуться домой, — проговорила Лоренца, беря тетю и свекра под руки. — Хорошо мне дышится только на берегу нашего озера. Хотя я прекрасно понимаю, что это неразумно и что там нам труднее получать вести о Тома... Один бог знает, как я беспокоюсь о нем, и все же...

Барон ставшим уже привычным жестом прикрыл своей рукой маленькую ручку, лежавшую на его рукаве.

— Я отвечаю за поиски, и будьте уверены, что мое молчание не означает бездействия. Вы совершенно правы, желая пожить в Курси. Воспользуйтесь пребыванием в нашем имении и полюбуйтесь посадками!

Лоренца так изумилась, что невольно отодвинулась, чтобы взглянуть барону в лицо.

— Неужели вы не поедете с нами?

— Увы, нет! Но я присоединюсь к вам очень скоро!

— В таком случае мы вас подождем, — предложила барону сестра.

— На постоялом дворе? Вы шутите, Кларисса! Поезжайте спокойно. Мне надо уладить одно глупейшее дело. Но мне будет гораздо приятнее думать, что вы в Курси.

— Вы собираетесь драться? Я угадала?

— Нет и нет! Черт побери, Кларисса! Перестаньте выдумывать бог знает что, стоит мне удалиться от вас на два шага! Чтобы вас успокоить, скажу, что меня ждет... я бы сказал, встреча с друзьями, если хотите, дискуссия...

— Что? Что?

— Дискуссия, обсуждение, спор... Господи! Когда же, наконец, наши светлые умы надумают собрать все слова французского языка под одной обложкой и истолковать их!

— И кто же будет участвовать в этом... споре?

— Кларисса! Не вынуждайте меня говорить, что это вас не касается! Лори, увозите тетю как можно скорее и присмотрите, чтобы она вела себя спокойно.

— А что, если я совершенно с ней согласна? — улыбаясь, спросила молодая женщина.

— А вы поступайте так, словно вы не согласны! Пообещайте немедленно, иначе я сам отвезу вас в Курси и тут же вернусь обратно. И вдобавок прикажу, чтобы за мной заперли все двери на два замка.

Барон даже покраснел от недовольства. Лоренца, тут же сообразив, что они с Клариссой его стесняют, поцеловала его в щеку.

— Не беспокойтесь, мы будем паиньками.

Час спустя Лоренца и графиня Кларисса покинули Париж.


***


Ни за что на свете барон не открыл бы своим дамам, что он задумал.

На следующее утро, облачившись в элегантнейший костюм из черного бархата с белейшим воротником-жерновом, украсив грудь синим бантом ордена Святого Духа и надев шляпу с белоснежным страусовым пером, которое удерживал аграф с бриллиантом, барон отправился в Лувр, где встретился с полковником де Сент-Фуа и капитаном де Витри. Поздоровавшись, трое мужчин быстрыми шагами поднялись по Большой лестнице и, остановившись перед дежурным офицером, сообщили, что регентша ждет их в одиннадцать часов.

И тотчас на колокольне Сен-Жермен Л'Осеруа колокола прозвонили одиннадцать.

Двери королевского кабинета растворились. Просторная комната была пуста, в ней находился только один секретарь, который тут же удалился, пробормотав что-то невразумительное. В следующую секунду Ее Величество королева в фиолетовой парче, сверкающей жемчугом и аметистами, торжественно вступила в кабинет. И тут же, словно в хорошо отрепетированном балете, три шляпы подмели пол.

— Вы просили меня о беседе, господа? — проговорила она, нахмурив брови. — Должно быть, речь пойдет о чем-то очень серьезном, если вы попросили аудиенции все втроем?

В тот же миг позади Марии появился Кончини и пододвинул ей кресло, в которое она опустилась. Трое мужчин одинаково неодобрительно тут же уставились на Кончини. Барон де Курси произнес вслух то, о чем все они подумали:

— Мы и в самом деле просили мадам регентшу уделить время для разговора всем троим, поскольку речь пойдет об одном и том же деле, но мы желали бы видеть ее... одну! — закончил он, сделав ударение на последнем слове.

— Почему же? Маркиз д'Анкр — один из ближайших моих советников, и к его мнению я часто прислушиваюсь.

— Вашему Величеству не понадобятся ничьи советы и мнения, потому что речь пойдет о преступлении, затрагивающем честь Вашего Величества.

— Мою честь? Что это значит?

— Разве не затрагивает вашу честь тот факт, что человек, назвавшись чужим именем, действовал при иностранном дворе от имени Вашего Величества и позволил себе похитить французских подданных. Это касается только королевы, и только ее одной!

Мария вдруг нахмурилась, взглянула по очереди на каждого из стоящих перед ней дворян, держащихся прямо, как буква «i», и взирающих на нее с одинаковой решимостью. Махнув рукой, она отослала своего фаворита и, дождавшись, когда он выйдет, недовольно процедила:

— Чужим именем? Каким же?

— Моим, Ваше Величество, — кланяясь, ответил де Витри.

— О каком иностранном дворе идет речь?

— О голландском, — уточнил барон де Курси. — Человек, назвавшийся господином де Витри, предстал перед эрцгерцогом Альбертом и эрцгерцогиней Изабеллой Кларой Евгенией с тем, чтобы получить у них французских пленников. По такому случаю у него имелось письмо, написанное и подписанное Вашим Величеством собственноручно.

— Письмо? Написанное собственноручно? Думаю, что доставила бы вам немалое затруднение, попросив мне его показать!

— Вот оно, мадам, — произнес барон и, поклонившись, протянул доказательство преступления. — Я заговорил о посягательстве на честь Ее Величества королевы, поскольку неизвестно, кто именно посмел подражать не только почерку, но и подделать подпись...

Внезапно побагровев, Мария смела письмо со стола.

— Глупость! Я этого не писала!

— Мы ни секунды в этом не сомневались, мадам, — бесстрастно заявил де Витри.

— Хорошо, что так. И каково же его содержание?

Можно было бы предложить королеве прочитать письмо, но она явно не собиралась этого делать, и тогда де Сент-Фуа заговорил:

— В письме предлагается отдать подложному капитану де Витри двух моих лучших офицеров, барона де Курси и шевалье де Буа-Траси.

— Опять эти двое!

— Да, мадам, опять. Они офицеры моего полка, и я отвечаю за их жизнь перед королем.

— Дурное дело влечет за собой дурные последствия.

— Не их дело судить, что хорошо, а что дурно, они выполняли приказ, и точка!

— А если ваш человек погибает на поле брани, вы приходите к королю с жалобой, полковник?

— Разумеется, нет. И я не заявлял протеста, когда мои офицеры стали узниками эрцгерцога, но их похищение бандой мошенников, главарь которой посмел присвоить себе имя гвардейского капитана, — оскорбление не только королю, но и Господу Богу, перед которым я тоже в ответе за своих людей.

— Чего же вы требуете?

— Мы требуем, чтобы бесчестное дело было отдано в руки господина великого прево Франции с тем, чтобы он пролил на него свет, а главное — отыскал господ де Курси и де Буа-Траси, поскольку я, будучи полковником отряда легкой кавалерии Его Королевского Величества, весьма дорожу ими, как и остальными моими людьми.

— Понятно, понятно. Мы посмотрим, что мы можем...

Внезапно за дверью послышались голоса. Кончини громко отчитывал кого-то:

— Отправляйтесь отсюда! Мальчишке нечего делать...

Створка двери отворилась, позволив увидеть за ней Людовика, которого ничтожество Кончини, к негодованию французских дворян, посмел не пускать, удерживая рукой. Все трое опустились на одно колено, и полковник, словно был перед своим полком, провозгласил:

— Господа! Его Величество король!

Затем он мигом вскочил на ноги, вплотную подошел к фавориту и оттеснил его от дверей королевского кабинета.

— Если вы еще когда-нибудь посмеете коснуться

Его Величества рукой, то будете отвечать за это мне! — прогремел он и плотно закрыл дверь.

Королева-мать поднялась со своего кресла. Она явно была рассержена и с трудом сдерживала гнев.

— Что вам угодно... сын мой?

— Я хотел поздороваться с вами, мамочка, и узнать, как ваше здоровье, которое меня тревожит. Добрый день, господа. Рад видеть вас и надеюсь, что привело вас сюда не слишком серьезное дело.

— Достаточно серьезное, сир! Мы все втроем озабочены судьбой моего сына, Тома, и Анри де Буа-Траси, которые таинственным образом исчезли.

Мальчик-король улыбнулся.

— В таком случае, господа, вы не могли принять лучшего решения, чем принести вашу жалобу мадам регентше! Я уверен, что ее благородное сердце откликнулось на вашу беду!

Он протянул руку для поцелуя каждому дворянину, поцеловал руку матери и удалился без тех неприятностей, которые сопровождали его приход. Правда, рядом с ним был господин де Витри, который проводил его и передал с рук на руки гувернеру, господину де Сувре, дожидавшемуся короля неподалеку от кабинета. Кончини будто испарился.

— Этому мужлану уже случалось дотрагиваться до короля? — с беспокойством поинтересовался капитан.

— Не стану отрицать и...

— Если такое повторится, немедленно сообщите мне. Но, поверьте, больше он уже никогда на такое не отважится!

— А... королева?

— И что же? Я начальник королевской охраны и отвечаю за неприкосновенность короля! Ясно? Пусть только попробует поднять на него руку, и я его убью!

С этими словами де Витри вернулся в кабинет. Там царило молчание. Опустившись в кресло, королева, поджав губы, взяла письмо и начала его читать. Потом гневным жестом разорвала на мелкие кусочки и бросила на ковер.

— Идите, господа! Я все сказала!

Они не обменялись ни словом, пока шли по дворцу. Во дворе де Сент-Фуа взорвался:

— Она лжет! Готов поклясться!

— Боюсь, что вы правы, — вздохнул барон, — но осмеливаюсь надеяться, что она все-таки говорит правду. Иначе нам никогда их больше не увидеть. Слишком велик риск, ведь они могут узнать мнимого Витри!..

Глава 8

Еще одно письмо...

Публичные заседания суда по делу д'Эскоман возобновились. И хотя президент де Арлэ считал, что было бы гораздо лучше выслушивать самых главных подозреваемых при закрытых дверях, народ не собирался мириться с тайнами этого процесса. Вместе с тем домашние допросы внушили немалый страх при дворе. Не трудно было догадаться, к чему они поведут: несгибаемый Ахилл де Арлэ уже не единожды показал примеры своей непредвзятости. Ему необходимо было помешать. И ему помешали.

29 марта нунций Убальдини писал Папе:

«Президента де Вердена назначили Главным президентом парижского парламента вместо де Арлэ, который в силу преклонного возраста — ему исполнилось восемьдесят лет — совершенно ослеп и оглох. Остальные президенты парламента ревниво отнеслись к его назначению, зато добрые католики очень хвалят королеву».

На самом деле де Арлэ не был ни глух, ни слеп, но Убальдини, находясь в Париже, прекрасно знал, что понтифик не приедет проверять эти сведения.

Однако, даже переменив председателя суда, д'Эпернону и де Верней не удастся заполучить голову обвиняемой. Процесс продлится еще четыре месяца, и вынесенный судом приговор будет свидетельствовать о том, что даже «покладистый» суд выказывал большие сомнения. Оставление ребенка и лжесвидетельство карались смертной казнью. Но д'Эскоман приговорили к пожизненному заключению. Для нее, вполне возможно, оно не было большим подарком: в Консьержери ее содержали в самой тесной и темной камере, и надежды выйти из нее у нее уже не было[35]. Для несчастной это наказание было, возможно, даже более жестоким, чем скользящая петля веревки или удар топора, но для всех французов, в том числе и тех, на кого пало подозрение, в частности, для герцога д'Эпернона, который чуть не сошел с ума от гнева, оно ясно говорило: суд не убежден, что обвинения были ложными. Так что удаление Ахилла де Арлэ мало чему помогло: подозрение так и осталось висеть в воздухе...

Но пока до приговора было еще далеко, и суд только собирался возобновить свою работу под руководством нового президента де Вердена.

А барон Губерт вернулся к «своим женщинам» в замок на берегу озера. Обитательницы замка были так счастливы его возвращению, что, увидев, как карета въезжает во двор, вышли встречать его на крыльцо. Но их радостные улыбки померкли, как только дверца открылась и барон вышел из кареты. Никогда еще они не видели его таким мрачным.

Тень улыбки появилась у него на лице, лишь когда он поцеловал сестру и невестку, но на вопросы отвечать отказался.

— Пойдемте в дом, — сказал он, беря их под руки. — Новости, которые я привез, не сообщают на ветру и на сквозняке.

Хозяина встречали мажордом Шовен и слуги, и все они мгновенно перестали улыбаться, увидев, до чего мрачен барон. Хозяева прошли в маленькую гостиную, где дамы любили сидеть днем и где все они собирались перед обедом и ужином. Здесь старый сеньор опустился в одно из кресел и попросил, чтобы ему принесли стаканчик «маршальской сливовицы», что тут же вызвало возражения у его сестры.

— Этой отравы?! — воскликнула она. — Вы, что, простудились?

— Нет, но она пойдет мне на пользу. Вам я тоже советую выпить.

Лоренца, побледнев, как смерть, опустилась на колени возле его кресла.

— Отец! Будьте милосердны! Если вы привезли... очень плохую весть, скажите сразу, не мучайте нас!

Барон погладил ее по щеке.

— Простите меня, я столько тяжкого передумал, пока ехал из Парижа! Но не бойтесь, речь не о Тома. Пока, по крайней мере, и надеюсь только на лучшее в дальнейшем. Поднимитесь, Лори!

Но как могла Лоренца отойти от него? Она не послушалась и уселась рядом с креслом на корточки, глядя, как барон обеими руками провел по лицу. Никогда еще она не видела у него таких усталых глаз...

— Я никуда не уйду, пока вы не скажете, — решительно заявила она.

— Новость короткая: в камышах на берегу Эско, неподалеку от Конде, нашли тело де Буа-Траси, его одного.

Лоренца вскочила на ноги и в один голос с Клариссой спросила:

— А Тома?

— Ни малейшего следа. Добавлю, что несчастный не утонул. Прежде чем бросить его в воду, его убили ударом кинжала... в спину.

— Где? Где все это произошло?

— Точно неизвестно, но нашли его в Конде, неподалеку от родовой крепости принцев.

— Вы хотите сказать, что виновник похищения принадлежит к окружению жалкого сеньора, за которого выдали замуж Шарлотту? — высказала предположение Кларисса. — Но зачем ему это? Не вижу смысла. Скажите лучше, как вы узнали об этом страшном происшествии.

— Фамильный замок де Буа-Траси расположен где-то между Валансьеном и Авеном. Один из людей гарнизона Конде узнал покойника. Капитан гарнизона послал сообщение полковнику де Сент-Фуа, полагая, что тому следует известить семью о смерти молодого человека. Не думаю, впрочем, что там большая семья. Кажется, только женатый брат. Впрочем, не уверен...

— Ну что ж, детям брата повезло. Но что же с Тома? Мы по-прежнему ничего о нем не знаем. Может, он...

Тревога барона вылилась в вспышку гнева.

— Что вы все время повторяете одно и то же! Вы думаете, я не стараюсь что-нибудь узнать? Я приехал для того, чтобы сообщить вам о случившемся и собраться в дорогу. Разумеется, я поспешу туда сам.

— И я тоже! — воскликнула Лоренца. — Я поеду с вами.

— Об это не может быть и речи! Это мужское дело, в нем нет мест для женщин!

— Я не женщина, а жена, и поэтому имею право знать!

— Вы узнаете все, когда я вернусь, — сурово проговорил барон. — Если бы ваша внешность, Лори, была незаметной и заурядной, не привлекающей к себе внимания, куда ни шло. Но посмотрите на себя в зеркало! Вы представляете собой общественную опасность, и у меня нет никакого желания тащить за собой в хвосте толпу мужчин, мечтающих завладеть вами. И при первой возможности уничтожить вашего супруга... В том случае, если он, конечно, еще жив.

— Я не знала, что вы можете быть жестоким, отец, — прошептала Лоренца. Слова барона ее больно ранили.

— Жаль, если вы так восприняли мои слова. Я считал, что мои слова свидетельствуют о моей привязанности к вам. Поймите же, во время моих поисков у меня будет немало забот и тревог, и я не хотел бы тревожиться еще и о вас. А здесь, в Курси, вы будете в безопасности. Здесь с вами ничего не может случиться...

— А если Конде решит осадить Курси? — насмешливо осведомилась Кларисса. — Войска у него хватит, он может себе это позволить.

— Не вам мне рассказывать, как можно покинуть этот замок под носом целой армии! А потом укрыться в Шантийи. Но довольно глупостей, Кларисса!

— Но в мужской одежде я не буду привлекать внимания, — упрямо настаивала на своем Лоренца.

— Это вы так думаете, но ваше мнение нуждается в доказательстве. Нет, Лори! Я не хочу брать вас с собой. Оставайтесь дома вместе с Клариссой. По крайней мере, у меня будет дочь, если вдруг окажется, что я лишился сына...

Не добавив больше ни слова, барон торопливо вышел с блестящими от подступивших слез глазами.

На следующее утро, едва занялась заря, барон покинул замок, взяв с собой только Фелисьена, своего личного слугу, вооруженного до зубов, впрочем, также, как и его господин. Единственная уступка, на которую согласился барон ради спокойствия женщин, состояла в том, что он надел под камзол кольчугу, в которой прошел все войны, отвоевывая королю его земли. Перед отъездом он сказал несколько слов капитану Сенклеру, который выстроил свой отряд в тридцать человек перед своим господином, поручив ему охрану и защиту замка. В случае необходимости к отряду капитана должны были присоединиться крестьяне близлежащей деревни.

Сестре барон отдал ключи от всех сундуков. Лоренца ни за что не захотела их принять.

— Принять ключи значило бы признать себя здесь хозяйкой, а я этого не хочу, — сказала она в ответ на удивленный взгляд свекра. — Если бы я подарила вам наследника, было бы другое дело, но сейчас в этом доме я только жена Тома. Я уж не говорю, что тетя Кларисса гораздо лучше разбирается в ведении дома, чем я. А я буду приглядывать за оранжереей. Благодаря вам там я смогу быть даже полезной, — успокоила она барона, мило улыбаясь.

— Оранжерею я вам доверяю целиком и полностью, — ответил барон, обнимая Лоренцу. — Уверен, что вы будете холить мои дорогие цветочки.

Барон всячески старался выказать свое хорошее настроение, заботливо вникая в хозяйственные мелочи, — так он отвлекался от мучительной тревоги, которая торопила его поскорее приняться за розыски. От той же тревоги сжимались сердца двух женщин, когда, обнявшись, они стояли на крыльце и наблюдали, как барон с легкостью опытного наездника вскочил на лошадь и рысью поскакал к воротам. Следом за ним отправился и Фелисьен.

— Что же нам теперь делать? — прошептала Лоренца.

— Ждать, моя девочка. С самых древних времен это удел супруг сеньоров-воинов. Ждать и... молиться. Думаю, вы не откажетесь пойти в часовню?

Лоренца согласно кивнула, хотя ей совсем не хотелось туда идти. Ожидание томило и раздражало ее. Мысленно она скакала рядом с Губертом по неведомым дорогам, торопясь и страшась узнать то, что должна узнать в тех северных краях, где славный и добрый де Буа-Траси нашел свою смерть. Есть ли хоть один шанс, что Тома избежал его участи?

Однако, помолившись у подножия алтаря, она почувствовала себя спокойнее. Слава богу, что отец Фремие вот уже три недели как вернулся, и Лоренца успела оценить его неистощимую веселость и доброту, которая переполняла его сердце. Лечение в Бурбон-л'Аршамбо пошло ему на пользу, и он вновь принялся за свои обязанности в замке и в деревне ко всеобщей радости прихожан.

Еще до света, по просьбе барона Губерта, он исповедал его и Фелисьена и отслужил мессу. Барон Губерт не слишком часто исповедовался. Он никогда не мог понять, почему церковь считает одним из смертных грехов чревоугодие, источник такого утонченного наслаждения. Достойный пастырь сочувственно относился к мнению барона, и на Пасху, когда исповедовались все окрестные крестьяне и все обитатели замка, в том числе и барон, не слишком расспрашивал его на этот счет, дабы вовсе не отвратить от таинства. Грехи барона были всегда одними и теми же, и на этот раз он тоже привычно их перечислил, а потом нашел нужным сообщить священнику следующее:

— Хочу сразу предупредить вас, святой отец: если мой сын, на мое несчастье, окажется убитым, я отыщу убийцу и убью его, ни секунды не колеблясь.

В ответ священник счел нужным задать сеньору вопрос.

— Во-первых, — проговорил он, — мы пока ничего в точности не знаем. А во-вторых, почему бы вам не передать убийцу в руки королевского суда?

— Король слишком молод, чтобы заниматься подобными делами, а те, кто вершат правосудие вместо него, не внушают мне доверия. И потом, никто не сделает этого дела так хорошо, как я сам.

— Без всякого сомнения. Но всегда оставляйте себе несколько минут на размышление. Вы не знаете, что уготовила вам судьба. И если вы и в самом деле отыщете убийцу, вполне может случиться, что Господь Бог удержит вашу руку.

— Не надейтесь! Если я разыщу убийцу, я убью его, кем бы он ни был. Но сначала задам ему несколько вопросов!

— Вы примените... пытки?

— Чтобы узнать, кто вручил письмо? Не колеблясь. Ну и где же отпущение? Отпускайте же! Я тороплюсь!

— Вы поставили меня в весьма сложное положение. Ничто не мешает мне отпустить вам прошлые грехи при условии, что вы в них раскаиваетесь, но ведь вы уезжаете с твердым намерением совершить человекоубийство!

— Ничего подобного. Я собираюсь отомстить за сына, если...

— Отмщение в руках Господа.

— Я не спорю, но у Господа столько дел по этой части, что нужно ему немножечко помочь. Разве вы не согласны? Решайтесь же!

— Сделаем так. Поскольку вы ставите свою жизнь под угрозу, я отпускаю вам грехи, в которых вы раскаялись. А что касается будущего... Там и посмотрим!

На том они и порешили.

Полчаса спустя после того, как Губерт де Курси покинул замок, достойный пастырь с отеческой заботой принял оставшихся в замке дам. Они вошли в часовню, поддерживая друг друга, и лица их источали такую скорбь, что сердце доброго священника переполнилось сочувствием.

— Не позволяйте страху завладеть вашей душой, — посоветовал он, провожая их к семейной скамье и готовясь отслужить для них еще одну мессу. — Не теряйте доверия к Господу Богу, Он знает все, Он видит все, Он все понимает. Он не может остаться равнодушным к горю, что томит ваше сердце.

Лоренца сидела молча, закрыв лицо руками, а Кларисса ответила со вздохом:

— Он так велик, а мы — пылинки. Он вынужден следить за множеством пылинок, рассеянных по земле, разбираться со множеством молитв, что устремляются к Нему каждую секунду. Он не может заниматься всеми сразу.

— Не могу поверить, что вы отчаялись! Вы, госпожа графиня? Где же ваша вера?

— Она со мной. Но одно дело вера, а другое — наши печальные обстоятельства.

— А вы, госпожа баронесса, разделяете мнение вашей тети?

— Целиком и полностью, отец мой. В особенности потому, что не сомневаюсь: несчастье в этот дом принесла я. Без меня он был бы гораздо счастливее.

— Никогда не говорите подобных нелепостей!

— Почему, если я так думаю? Посудите сами, после моего замужества я прожила всего только две недели с мужем, которого обожаю. И те достались мне как подарок, потому что в канун венчания я получила письмо, в котором Тома грозили из-за меня смертью. А теперь? Какой ужас мы переживаем теперь! Может быть, я лишилась Тома, а у меня нет от него даже ребенка? Если нам не суждено больше встретиться, я этого не переживу!

Услышав эти слова Лоренцы, священник всерьез рассердился.

— Извольте замолчать! Говорить такое у меня в церкви! — Лицо добряка, окруженное ореолом седых волос, покраснело.

— Но если именно так я и думаю?

— Нет. Говоря так, вы лжете себе, мне и Господу!

— Я лгу?

— Вполне возможно, сами того не желая. Вы сказали: «если нам не суждено больше встретиться», а это означает, что в глубине души вы все-таки надеетесь с ним встретиться... и вовсе не в раю. И это очень хорошо! Вы ведь воспитывались в монастыре?

— Да, в монастыре Мурати во Флоренции.

— Значит, вас там учили и смиряться с волей Господа, и полагаться на Него. Ну так вспомните об этом и молитесь, черт побери!

В ужасе от святотатства, сорвавшегося у него с губ, священник прикрыл рот рукой, подбежал к алтарю и простерся перед ним ниц. Лоренца тоже встала возле него на колени, губы ее тронула улыбка.

— Я виновата и хочу попросить у вас прощения, святой отец. Я вывела вас из себя, и мне очень стыдно. Конечно же, вы правы во всем!

С облегченной душой слушала Лоренца мессу, сидя рядом с графиней Клариссой, и на сердце у нее становилось все спокойнее и спокойнее.

После мессы Лоренца не пошла вместе с Клариссой в гостиную, сказав, что хочет спуститься в кухню.

— Зачем? — удивилась та. — Завтрак вам подадут через пять минут.

— Я не голодна. Мне хочется повидаться с Бибиеной. С тех пор, как мы вернулись, я как следует ее и не видела. Меня это удивляет. Я как будто перестала существовать для нее.

— Да, я тоже заметила некоторое охлаждение, но не решилась с вами об этом заговорить. У меня создалось впечатление, что заботы о маленьком Николя, которого ей доверили, вернули ей радости материнства.

— Вы так думаете?

— Ничуть не сомневаюсь. Пойдемте и убедимся вместе. Я провожу вас.

Когда они вошли в расположенную в подвальном этаже просторную кухню со сводчатым потолком, в которой вокруг двух огромных очагов суетились служанки и поварята, исполняя приказы главного повара Валентина, восседавшего на высоком стуле и указывавшего длинной палочкой на то, что нужно для приготовления того или другого блюда, они увидели и Бибиену. Она сидела возле массивного дубового стола, держа на коленях маленького мальчика, и кормила его кашкой из молока, хлеба и меда, открывая рот одновременно с ним. Картина была умилительная. Круглая мордашка малыша, которого Лоренца не видела со дня его спасения, уже не выглядела страдальческой, щеки у него порозовели, а темные глазки, очень похожие на материнские, весело блестели, так же как и каштановые кудряшки. Вокруг шеи ему повязали большую салфетку, а одет он был в темно-синее шерстяное платьице с белым воротничком. Время от времени он улыбался Бибиене, а она смотрела на него нежно и ласково.

— Не думаю, что нам нужно искать семью, которая его усыновит, — сказала Кларисса. — Если забрать малыша, бедная женщина будет в страшном горе.

— А ведь как она была недовольна, когда мы ей поручили Николя! Не будем сейчас их беспокоить. Я повидаюсь с Бибиеной позже. А мальчуган очень славный, и я никогда вас в полной мере не отблагодарю за то, что вы так благородно приютили мою Бибиену и малыша.

— Я вас не понимаю, Лори! Когда вы, наконец, привыкнете, что здесь вы у себя дома!

Дамы вернулись в гостиную. Лоренца, тронутая расположением Клариссы, нежно поцеловала ее. Она испытала странные чувства, увидев Бибиену, занятую малышом. Лоренца очень сожалела, что она не подарила этой славной семье сыночка. Иногда, думая об этом, Лоренца начинала тревожиться, все ли в порядке у нее со здоровьем. Как могло случиться, что страстный медовый месяц, который она провела в объятиях Тома, не принес желанных плодов? Может быть, они слишком пылко любили друг друга? Может быть, причина в их ненасытном чувстве? Или еще не настало время для зачатия? Она знала, что бог порой не сразу благословляет любящих супругов детьми. И все же втайне ее точил страх: что, если она — прекрасная, но бесплодная смоковница? И теперь, когда она ничего не знала о судьбе мужа, опасения ее превращались в безысходную тоску. Гектор де Сарранс, не успевший посягнуть на ее невинность, но исхлеставший хлыстом ее тело, мог нанести ей непоправимый вред. Сама она не могла судить об этом. Если бы здесь был Валериано Кампо, искусный врач сера Джованетти, вырвавший ее тогда из лап смерти, она бы без малейшего колебания задала ему мучивший ее вопрос. Но где он? Они могут никогда больше не увидеться, и она так и будет мучиться сомнениями... Тем более что...

Приезд герцогини Дианы прервал безрадостные размышления Лоренцы. Утомившись от постоянного недовольства коннетабля — он, конечно же, был самым несносным больным на свете, все, что бы ни делалось, было ему не по душе, — Диана приехала к друзьям посидеть немного в покое и пообедать. Любой обед был вкуснее и обильнее скудных невкусных обедов, подаваемых в Шантийи.

— От всех нас скоро останутся кожа да кости, — вздохнула герцогиня. — Разумеется, я не желаю ему самого плохого исхода, потому что, несмотря ни на что, люблю его. Я молюсь, чтобы он поскорее выздоровел и отправился в свой замечательный Лангедок, где он служит наместником, посмотреть, не стала ли там зеленее трава.

— А я-то думала, что обязанности наместника давно перешли к молодому герцогу Генриху! — воскликнула Кларисса.

— Молодой герцог, во-первых, слишком молод, а во-вторых, у него нет ни малейшего желания отправиться в изгнание на другой конец Франции! Жить в Париже нравится ему несравненно больше.

— А Шарлотта? С ней что?

— Бедная девочка! Она тоскует в особняке, который регентша подарила ее супругу и откуда она не имеет права выйти. Даже для того, чтобы поехать в Шантийи! Мне теперь вообще запретили ее видеть. Нет, решительно, у вас гораздо легче дышится!

— Почему бы вам не пожить у нас несколько дней? Мы с Лори были бы очень рады хоть немного отблагодарить вас за ваше гостеприимство в Ангулемском дворце.

— Я бы с радостью, но старый греховодник поднимет такой шум, что чертям жарко станет! Мы же с ним одного возраста и можем вместе предаваться воспоминаниям о временах нашей молодости. К тому же у меня есть и еще одно достоинство: я до бесконечности могу играть с ним в шахматы... Лучше скажите мне, почему я не вижу нашего дорогого барона?

— Как? Неужели вы не знаете?

— Откуда? Нашими лесами мы отрезаны от всего остального мира!

Графиня рассказала, куда и зачем уехал барон, и лицо герцогини погрустнело, она обняла Лоренцу за плечи.

— Бедные мои подружки! Как вам, должно быть, тяжело! А тут я еще со своими жалобами! Я сожалею, что я...

— Не говорите, что вы сожалеете о своем приезде к нам! Губерт уехал только сегодня утром, а мы уже бродим, как две неприкаянных тени, не зная, за что взяться и что нам с собой делать!..

— В таком случае я у вас погощу. Сейчас отправлю карету за своей горничной и кое-какими вещами и буду дожидаться вместе с вами возвращения нашего путешественника.

Вот это была отрадная новость! Несмотря на преклонный возраст, герцогиня Диана не утратила удивительного таланта, к тому же крайне редкого: она умела внушать веру даже самым отчаявшимся. Кларисса тоже обладала этим даром, но сейчас, когда речь шла о жизни племянника, которого она любила как родного сына, она не могла высказывать оптимистические надежды, они вряд ли показались бы кому-нибудь убедительными. И все же рядом с этими двумя надежными, умеющими любить женщинами Лоренце легче было на что-то надеяться.

Она в особенности оценила их обеих, когда две недели спустя после отъезда барона ей пришлось принимать самых что ни на есть неожиданных гостей.

В этот день все три дамы, как обычно в хорошую погоду, отправились на прогулку вдоль озера. Целую неделю до этого шли дожди, дул северный ветер, и вдруг неожиданно с утра выглянуло солнышко. День был просто чудесный, словно весна постаралась от души, чтобы все позабыли о ее недавнем дурном настроении, и разрисовала все вокруг самыми чудесными красками своей палитры. Зазеленела травка, фруктовые деревья, словно по мановению волшебной палочки, оделись цветами, будто белоснежной кипенью, и веселые синички затенькали, греясь на теплом солнышке.

Возвращаясь после длительной прогулки, женщины уже подходили к замку, как вдруг Кларисса, приложив руку к глазам, воскликнула:

— Что это у нас там происходит?

Из леска выехала карета, окруженная десятком всадников, и уже мчалась вдоль озера.

— Пока еще слишком далеко, чтобы различить на карете герб...

— Но поскольку я не узнаю кареты, вернемся лучше поскорее домой, — предложила герцогиня. — Интересно, что это они там делают?

Подъехав поближе, роскошная карета остановилась, из нее вышли двое мужчин и приблизились к воде. Они были слишком далеко, чтобы различить их лица, укрытые тенью широкополых шляп с перьями, однако было видно, что оба богато одеты. Дамы видели, как один из них широким жестом указал на замок, потом повел рукой в сторону служб и парка.

— Откуда взялись эти наглецы? — недоуменно проговорила графиня де Роянкур. — Они ведут себя так, словно наш замок продается, и один расхваливает его достоинства другому.

— Мне все это тоже очень не нравится, — присоединилась к мнению тети Лоренца. — Пойдемте домой. И если они подъедут к воротам замка, не станем принимать их. А если продолжат любоваться окрестностями, пошлем стражу и попросим их удалиться.

Кларисса отдала страже соответствующие распоряжения. Однако, едва только дамы расположились в своей любимой гостиной, находившейся в южной башне, как появился мажордом Шовен. На этот раз он не шел привычным вальяжным шагом, а чуть ли не бежал.

— Здесь сержант Ла Урлетт, и он спрашивает...

— Что он спрашивает? — невольно возвысила голос Кларисса. — Пять минут назад я дала ему все необходимые распоряжения.

— Да, конечно, госпожа графиня, но эти люди приехали от Ее Величества королевы и у них письмо для госпожи баронессы...

— Письмо от Ее Величества? Для меня? Ну хорошо... Пусть они передадут его вам. А я через несколько минут напишу ответ.

—Но они предполагают передать его вам лично в руки и... О господи! Да они уже здесь! — прошептал мажордом, поворачиваясь в сторону галереи, словно бы готовясь противостоять врагу.

В самом деле, по мраморным плитам внешней галереи уже громко стучали сапоги, и голос, не узнать который было невозможно, громко провозгласил:

— Пасалание королевы! Оно не ждет!

Кончини? Он в Курси и позволяет себе говорить таким тоном? Лоренца поднялась с кресла, но Кларисса ее опередила и, загородив собой молодую женщину, встала на пороге двойной двери. В голосе баронессы де Роянкур зазвенел металл.

— У вас нет оснований самовольно входить в благородный дом в отсутствие хозяина! Я полагаю, однако, что вам не было известно о его отсутствии, иначе бы вы никогда не позволили себе подобной дерзости. Но присутствует здесь хозяин или нет, порядок в замке одинаков. Позовите стражу, Шовен!

— Не будьте столь суровы, госпожа де Роянкур, — подал голос Антуан де Сарранс, появившись из-за спины флорентийца с насмешливой улыбкой. — Еще совсем недавно вы оказывали мне куда более любезный прием.

— Вы хотели сказать, тысячу лет тому назад? К тому же...

— Явите милость! Не гневайтесь. Маркиз д'Анкр, стоящий перед вами, еще не знает наших обычаев. Что поделать, он так тороплив. Умоляю вас извинить его и надеюсь, что теперь я вновь увижу вашу улыбку и вы порадуете нас достойным приемом.

— Об этом и речи быть не может, — отрезала Лоренца, встав рядом со своей тетей. — Вам, по крайней мере! Господин маркиз, — обратилась она к Кончини, — я охотно приняла бы вас, будь вы в одиночестве. Против вас я ничего не имею, мне не в чем вас упрекнуть, но господин де Сарранс — нежелательное лицо в этом доме. И он об этом прекрасно осведомлен. Отошлите его дожидаться в вашей карете, и вам окажут прием, достойный друга королевы.

Ничего удачнее Лоренца придумать не могла, широкая улыбка приподняла усы новоиспеченного маркиза д'Анкра.

— Конечно, конечно! Служение королеве прежде всего! Сделайте, что вас просит госпожа баронесса, caro mio![36] Никогда не нужно спорить с красивой женчиной! И со мной!

Тон Кончини оставался любезным, но в глазах вспыхнул огонек, который заставил де Сарранса попятиться, хотя тот уже приготовился протестовать, и, судя по всему, весьма энергично. Но что поделаешь? Антуан ограничился тем, что пожал плечами, повернулся на каблуках и вышел. Разумеется, не попрощавшись. Кончини с довольной улыбкой прошествовал в гостиную и, узнав герцогиню Ангулемскую, склонился в низком поклоне.

— Госпожа герцогиня! Вы видите перед собой вашего сулугу!

Зная, что герцогиня Диана была в замужестве принцессой Фарнезе, он тут же перешел на итальянский язык, чувствуя себя куда вольготнее в родной стихии. Приняли его необыкновенно любезно. Диана, так же как и Кларисса, тут же поняла, какую игру ведет Лоренца. Зная непомерное тщеславие этого щеголя и его столь же непомерное влияние при новом дворе, дамы польстили ему, оказав большее уважение, чем де Саррансу. Мало того, что ему предложили сесть, ему еще поднесли рюмку итальянского ликера, отчего гость расцвел. Наконец он вручил послание, о котором так громко предупреждал. Несколькими короткими ледяными фразами Мария де Медичи уведомляла баронессу де Курси о необходимости вновь приступить к исполнению обязанностей при дворе. Вернулся ее супруг или не вернулся, не имеет никакого значения для исполнения долга перед Ее Величеством. Лоренца похвалила себя за то, что приняла королевского посланца с такой любезностью.

— Господин маркиз, — заговорила она с печальным выражением лица, которое не сочла нужным скрывать, — мне очень приятно, что именно вы взяли на себя труд привезти мне это письмо, и я бы очень хотела вернуться к своим придворным обязанностям, но с тех пор, как было обнаружено тело господина де Буа-Траси, я не могу не думать, что та же судьба уготована и Тома де Курси, моему супругу...

— Но... его тела пока не нашли!

— Скажите откровенно, вас бы это успокоило?

— Ну-у... Не очень!

— Значит, вы меня понимаете! Поэтому я настоятельно прошу вас принять на себя роль моего ходатая перед Ее Величеством королевой. Жене, которая вот-вот может облачиться в траур, не место при дворе. Присущая королеве доброта подскажет ей, что все мои заботы должны будут принадлежать моему отцу и тете, которую вы видите перед собой, если вдруг у них, кроме меня, никого не останется. Потом... Потом будет видно, какая меня ждет судьба... Согласны ли вы передать королеве мой ответ?

Лицо Кончини выразило столько сочувствия, что дамам почудилось, будто он сейчас разрыдается, но он все-таки сдержался и сказал:

— Все очень понятно, и я охотно передам ваши слова. Можете не сомневаться, королева отнесется к ним очень внимательно.

— Я буду вам бесконечно благодарна, маркиз.

— Вы позволите мне иногда приезжать к вам с визитом? Мне хотелось бы, чтобы вы видели во мне своего настоящего друга.

— Я никогда не отказываюсь принимать друзей.

— Очень этому рад. Надеюсь быть вам тем более полезным, что Ее Величество только что назначила меня камер-юнкером королевского двора. Мадам, я при ваших ног, — последнюю фразу он произнес по-французски, намереваясь откланяться.

Кончини удалился, потрясенные женщины замерли в неподвижности. Потом заговорили одновременно:

— Камер...

— Юнкером...

— Королевского двора! Бред какой-то, — закончила ошеломленная герцогиня Диана. — Королева сошла с ума.

— Она еще и не на такое способна! В один прекрасный день он станет маршалом Франции, — язвительно произнесла Кларисса.

— Не преувеличивайте, голубка. Кроме форменной шпажки, Кончини никогда не носил никакого оружия.

— Вы забыли лопатку! Он же был крупье!

Все трое весело рассмеялись, и смех немного разрядил напряжение Лоренцы, ей было не по себе от того, как она осмелилась повести себя.

— Вы меня не очень осуждаете? — отважилась она спросить, и в голосе ее прозвучала робость.

— Мы скорее скажем, что горячо вас поздравляем! — воскликнула герцогиня Ангулемская. — Чтобы расколоть отряд врага на поле битвы, надо быть мастером! В вас говорит кровь Медичи, дорогая!

— Но... что скажет барон, когда вернется?

— Послушайте, Лори, вы, надеюсь, успели узнать, что барон не какой-нибудь идиот. А вы с большим присутствием духа сумели выйти из положения, которое могло вам грозить большой опасностью. Ни ваша тетя, ни я нисколько не доверяем ее массивному величеству. Она и пальцем не шевельнет, когда вас будут убивать в каком-нибудь глухом уголке Лувра. Вот только, когда Кончини приедет вновь, держите его на расстоянии, иначе Галигаи вас уничтожит.

— Как мне лучше вести себя с ним?

— Не расставайтесь с нами, дорогая. Вы выиграли битву, но не войну. Будем ждать продолжения.


***


Вскоре они получили подтверждение своим опасениям. На этот раз письмо привез дворцовый курьер, и новое королевское послание разрешало баронессе де Курси «оплакивать своего супруга столько, сколько ей покажется приличным, не забывая при этом своего долга перед короной». И ни единого слова сочувствия, не говоря уж о соболезновании. Регентша считала Тома де Курси мертвым, и никаких чувств у нее это не вызывало. Письмо было настолько сухим и жестоким, что Лоренца расплакалась. Оно еще более усилило ее горе, которое прибывало с каждым днем, по мере того как надежда убывала. Барон Губерт все не возвращался.

Однако ни Лоренца, ни Кларисса не облачались в траур. Они носили темные платья — коричневые, темно-зеленые, темно-серые, фиолетовые, — но не черные. Им казалось, что в тот день, когда они опустят на лица траурные вуали, надгробная плита ляжет на бедного Тома...

И вот наступил вечер, когда Губерт де Курси вернулся к себе в замок.

Он не привез с собой гроба, но глубокие морщины, что залегли вокруг его скорбных губ, говорили, что он бесконечно устал и потерял всякую надежду. Он с трудом соскочил с лошади, обнял сестру и невестку, которые сбежали с крыльца ему навстречу, и не произнес ни единого слова. Обо всем сказали его мокрые щеки, обе женщины вздрогнули, и он почувствовал их дрожь.

— Пойдемте в тепло, — предложил он. — Нечего стоять на ветру.

Обнявшись, они поднялись по ступенькам лестницы, прошли через анфиладу просторных комнат и остановились в маленькой гостиной. На глаза бедным женщинам невольно наворачивались слезы, и они тихонько их утирали. Барон Губерт опустился в кресло, обе женщины встали на колени возле него по обе стороны. Они были одни, герцогиня Диана накануне уехала в Шантийи. Вокруг царила тишина, и нарушал ее только потрескивающий в камине огонь. Тишина эта давила на Лоренцу, как могильный камень, и она не выдержала:

— Отец, прошу вас, скажите хоть что-нибудь!

— Что вы хотите от меня услышать? Не одну неделю я объезжал Конде и долину Эско и не нашел ни малейшего следа. По просьбе полковника де Сент-Фуа, приехавшего, чтобы забрать тело Анри де Буа-Траси и с почестями передать его семье, господин де ла Э-Сен-Пьер, командующий гарнизоном Конде от имени принца, внимательнейшим образом осмотрел всю округу, и тоже без малейшего результата.

— Говорили, что Анри де Буа-Траси был найден в речных камышах...

— Да, он получил удар ножом в спину! Подлый удар труса! Потом его столкнули в реку, но вода прибила мертвое тело к берегу. Может быть, из-за водоворота? Эско могучая река, особенно в Голландии, но в Конде она еще не отдалилась от своего истока и совсем невелика. Но там она может быть весьма капризной, а может переполниться от сильных дождей. Я ехал вдоль нее довольно долго и ничего не нашел. Все это более чем странно... Тома ведь плавал, как рыба. И я уверен, что он получил точно такой же удар, как его друг... — закончил барон дрожащим голосом.

На какое-то время все трое застыли, обнявшись и прижавшись друг к другу, словно малейшее движение могло их разъединить, словно у них было одно дыхание, одно сердце...

Кларисса заплакала первая. Она всегда была такой сильной, а тут, выскользнув из объятий брата, уселась на полу и горько-горько заплакала. Лоренца испуганно смотрела на нее и не решалась подойти и обнять. Тома стал сыном Клариссы, ему она отдала всю свою любовь. Теперь у нее ничего не осталось, кроме слез, и они текли потоком, словно она горевала одна, оставшись среди руин. Барон Губерт откинулся на спинку кресла, продолжая одной рукой обнимать за плечи невестку, и прикрыл глаза, может быть, стараясь удержать слезы. Ему это почти удалось, почти, потому что борода у него была слегка влажной.

И тогда Лоренца поднялась на ноги.

— Нет! — сказала она звучно. — Нет! Тома не умер! Я бы почувствовала... И сердце у меня бы разбилось! Я не знаю, где он, не знаю, что с ним произошло, но пока я не увижу его бездыханное тело, я не поверю в его смерть! И я буду досаждать Господу Богу своими молитвами до тех пор, пока он мне не вернет моего мужа!

Одобрительный шепот, донесшийся от двери, заставил ее взглянуть в ту сторону. Там столпились все слуги замка, дама Бенуат и Шовен стояли первыми. Лоренца им улыбнулась.

— Мы будем молиться вместе с вами! Мы будем искать молодого хозяина!

Лоренца почувствовала крепкое пожатие руки: барон Губерт стоял рядом с ней, вновь набравшись сил благодаря вспышке проснувшейся гордости.

— Храни вас Бог, маленькая дама, вы стали настоящей де Курси! Да, конечно, мы будем сражаться и дальше. Может быть, только ради того, чтобы Тома вечным сном спал у себя в замке.

— Нет! Даже слышать этого не хочу! Он не умер... Потому что я этого не желаю!

Дама Бенуат тем временем помогла Клариссе подняться, усадила ее в кресло и принялась обтирать ей лицо розовой водой, а Лоренца, взяв ее руки в свои, согревала их.

— Отец, — обратилась она к барону, который расхаживал взад и вперед по комнате. — Мне кажется, всем нам пора подлечиться маршальской сливовицей.

Сливовицу принесли, и они выпили по наперстку.

Как ни странно, Лоренца ощущала теперь такую уверенность, что в эту ночь даже спала.

Настало утро, и замок зажил привычной жизнью. Барон Губерт после завтрака, за неимением других срочных дел, отправился в свою любимую оранжерею. Даже в Париже ему сейчас нечего было делать. Прежде чем вернуться в Курси, он подал совместную с братом Анри де Буа-Траси и полковником де Сент-Фуа жалобу в парламент, прося отыскать и покарать убийц молодых королевских офицеров. Он также пообещал немалую награду тому, кто поможет доставить убийц в суд. Теперь оставалось только ждать, что будет дальше.

Лоренца делила свое время между свекром и тетей, она продолжала учиться ухаживать за цветами у барона Губерта и читала Клариссе, у которой очень ослабели глаза после бессонных ночей, проведенных в слезах, которым она предавалась в одиночестве. Обе женщины проводили много времени в часовне, но Кларисса находила больше утешения в молитвах, чем Лоренца. В сердце Лоренцы кипело еще слишком много желаний, чтобы она смиренно и безропотно могла покориться воле Божией. Она наотрез отказалась присутствовать на заупокойной мессе, которую священник собрался отслужить по ее супругу. Свекор поддержал ее. В первый раз добрый аббат Фремие увидел, как Лоренца показал коготки.

— Я не мешаю вам служить заупокойные мессы, сколько вам вздумается, они на вашей совести, но знайте, что меня вы там не увидите.

— Но как же ваши крестьяне, мадам? Они не поймут...

— Чего они не поймут? Что невозможно молиться за его бессмертную душу, если я — я, а не кто-то другой — не видела его бездыханного тела?! Я все объясню им, и они все поймут. А вы, если бы вы, святой отец, молили Господа Бога, чтобы Он хранил Тома, где бы он ни был, и однажды вернул его нам, то я пришла бы и присоединила свои молитвы к вашим в любой час дня и ночи!

— Но если такова воля Господа, дитя мое?

— Господь не мог пожелать, чтобы Тома исчез без следа! Я знаю, чувствую, что он жив!

Не сомневаясь, что барон на ее стороне, Лоренца вложила столько силы, уверенности и страсти в свои слова, что сумела убедить всех своих близких, в том числе и священника.

— Что там ни говори, а надежда — одна из главных наших добродетелей, — сказал священник Клариссе. — И молитва о возвращении кого-то никогда никому не приносила зла!

Добавить к этим словам было нечего, и замок Курси погрузился в ожидание, как погружаются в молитву.

Но вот однажды, спустя примерно месяц после возвращения барона, молодая баронесса получила письмо. Его точно так же бросили на землю, как зловещее предупреждение накануне свадьбы. С одной только разницей: вместо того чтобы галопом въехать во двор и бросить письмо на крыльцо, посыльный, очевидно, опасаясь, что его могут не выпустить, бросил его между двумя стражниками на подвесном мосту и ускакал сумасшедшим галопом к надежному укрытию — лесу, который окружал поместье.

Лоренца была в замке одна. Барон отправился в Шантийи по приглашению коннетабля. Очередной приступ подагры приковал коннетабля к креслу, и он щедро осыпал оттуда ударами трости слуг и проклятьями близких... Зная, что герцогиня Диана по-прежнему гостит в Шантийи, Кларисса поехала вместе с братом.

Молодая баронесса сидела в библиотеке и писала ответ принцессе де Конти, которая не только не забывала о ней, но всячески хотела развеять ее в горе и сообщала все придворные сплетни. И тут вдруг слуга с очевидной робостью подал ей на подносе письмо, запечатанное красной печатью. Едва взглянув на него, Лоренца узнала почерк, бумагу и почувствовала, что у нее перехватило дыхание, но если она и колебалась, то только секунду, потом протянула руку и взяла письмо. Но распечатывать не стала.

— Спасибо, Гонтран, — сказала она, с улыбкой глядя на взволнованное лицо слуги. — Вы можете меня оставить.

Она дождалась, пока Гонтран выйдет из комнаты, и тогда сломала печать, чувствуя, что руки у нее дрожат... Как и в прошлый раз, письмо было коротким. Вместо подписи снова был нарисован кинжал с красной лилией:

«Я предупреждал тебя, что он умрет, если посмеет на тебе жениться, и ты совершила большую ошибку, не поверив мне. Тебе остается только плакать... Но недолго! Я достаточно ждал, а ты красива, как никогда...»

Кровь глухо бухала в ушах. Лоренца откинулась на спинку кресла и, положив руку на грудь, ждала, пока колотящееся сердце хоть немного уймется. Послание лежало на маленьком бюро, сквозняк пошевелил его, и Лоренце показалось, что оно живет своей коварной жизнью, взгляд ее наполнился брезгливостью и отвращением. Ничтожество! Этот негодяй имел бесстыдство снова заявить о себе, признавшись, по существу, в совершенном преступлении! На этот раз Лоренца не испугалась, быть может, закалившись бедами, которые перенесла, быть может, защищенная верой в то, что любимый муж жив, верой, не покидавшей ее ни на секунду.

Довольно долго она сидела неподвижно, пока не почувствовала, что совершенно успокоилась. Тогда она встала, нашла в ящике ножницы и взяла письмо. Лоренца отрезала полоску, на которой был изображен кинжал, остальное свернула и положила в карман. Потом она поднялась к себе в комнату, взяла плащ и накинула его на плечи. Она собиралась выйти, но совсем недалеко.

Напротив оранжереи, за большой конюшней располагались мастерские, без которых в замке не обойтись. Там были кузница, пекарня, но Лоренца отправилась к оружейнику. Когда она вошла, тот трудился над гардой для шпаги. Она мало знала этого человека, никогда до этого не имея нужды в его таланте, но слышала, что он истинный художник. Барон Губерт, как все де Курси, всегда имел дело только с лучшими. Оружейник, родом из Савойи, бывал словоохотлив только тогда, когда выпивал не одну бутылку вина с Луарских виноградников, он очень любил это вино и специально его себе заказывал. Но такое случалось редко.

Лоренца влетела, словно порыв ветра, и удивила оружейника так, что он чуть было не подскочил на месте и отложил свою работу в сторону.

— Госпожа баронесса? У меня?

— Желаю вам доброго дня, метр Сервоз, и прошу прощения, если вас побеспокоила, но мне понадобилось ваше уменье. Я хотела бы, чтобы вы сделали мне вот такой кинжал, — объяснила она и положила перед ним клочок бумаги с рисунком. — Примерный размер я вам назову.

Мастер поправил очки, которые съехали у него с носа, когда он подскочил от неожиданного визита Лоренцы, и посмотрел на рисунок.

— Если кинжал нарисован точно, то, насколько могу судить, он сделан в Милане, хотя красная лилия говорит о Флоренции, откуда вы родом, госпожа.

— Я не знаю, откуда точно этот кинжал. Но он был у меня, когда я приехала из Флоренции. Потом его у меня украли, и я хотела бы иметь снова точно такой же.

— Охотно сделаю вам такой кинжал, дело только за камнями, которыми выложен рисунок.

— Он был выложен рубинами, но сойдет и красная эмаль. Я хочу уточнить, что заплачу за него сама и прошу вас держать мой заказ в секрете. Я скажу о нем только своему свекру и больше никому.

— На этот счет не тревожьтесь, госпожа баронесса. Надеюсь, вы будете довольны моей работой.

— Я уверена в этом, метр Сервоз, примите мою благодарность.

Простившись с оружейником, Лоренца спустилась к озеру и залюбовалась зеркальной поверхностью воды, отражавшей небесную синеву и белый замок. Гнев, захлестнувший ее, когда она получила отвратительное послание, тлел, но уже не полыхал. Когда враг нападет — спасибо, что он не сделал это сразу, а дал ей время поплакать, — она встретит его во всеоружии, кинжал будет с ней и днем, и ночью! Хорошо бы только знать, откуда ждать нападения...

Незадолго до возвращения барона и графини мажордом пришел к Лоренце и сообщил, что один из молодых конюхов просит позволения поговорить с ней, он хочет рассказать ей что-то очень интересное. Как раз в тот миг, когда незнакомец бросил свое послание с небрежностью, похожей на презрение, конюх прогуливал вдоль озера Цезаря, любимого коня барона Губерта. Цезарь был без седла и уздечки, но паренек птицей взлетел ему на спину и помчался за незнакомцем, стараясь, однако, держаться так, чтобы не быть замеченным. Он уже примерно представлял себе, куда поскачет незнакомец, но, только убедившись наверняка, галопом вернулся в Курси.

Однако Лоренца не успела узнать, где же именно конюх прекратил свою погоню, потому что в прихожей раздался громкий голос барона Губерта:

— Какой олух загнал беднягу Цезаря?! Он весь в пене и мог бы составить конкуренцию куску мыла в день стирки! Хорошо еще, что... Но что тут случилось?

Лоренца поспешила ему навстречу, взяла барона за руку и увлекла его за собой.

— Спросите сами, откуда приехал господин Флажи. Он только собирался мне об этом рассказать.

— Флажи? Он всегда был серьезным и толковым пареньком! Так расскажи, что случилось?

— Я доскакал до замка Верней и вернулся обратно, господин барон. Я прогуливал Цезаря, когда прискакал всадник и бросил письмо под ноги стражникам. Я поскакал за ним. Заслужу ли я ваше прощение, господин барон?

— Поскакали на неоседланном коне? Браво! К тому же вы совершили такой подвиг, стараясь услужить госпоже баронессе, так что я нисколько на вас не сержусь. А теперь оставьте нас. — И, повернувшись к Лоренце, спросил, дождавшись, когда паренек покинет их: — Опять письмо? И снова из тех же рук?

— Нет никакого сомнения, — ответила Лоренца, протягивая свекру письмо. — Не ищите изображения кинжала, оно сейчас у метра Сервоза. Я попросила сделать мне точно такой же, только заменить рубины эмалью.

Барон удивленно взглянул в глаза Лоренце:

— Зачем он вам?

— Как зачем, отец? Я думаю, вы прекрасно меня понимаете. Не стану же я сидеть сложа руки и ждать, чтобы это ничтожество исполнило свои угрозы! Если ему удастся схватить меня, он не насладится своей победой. Я не стану медлить, он получит удар кинжалом в ту же секунду. Как только я получу оружие, я больше не расстанусь с ним ни на одну секунду.

Барон улыбнулся своей невестке и положил ей руку на плечо.

— Надеюсь, мы не доживем до подобных крайностей, — ласково проговорил он. — Для того чтобы вам пришлось обороняться, нужно, чтобы я умер. Мстить должен я. Но хотелось бы узнать как можно точнее, кто сейчас в гостях у нашей дорогой маркизы.

— Не думаю, что у нее так уж много гостей, особенно после того, как герцог де Гиз отказался на ней жениться.

— Вы ошибаетесь, дорогая! Маркиза теперь в фаворе, она часто навещает регентшу, став одной из лучших ее подруг!

— Кто из них двоих сошел с ума? Или они обе одновременно?

— Они подружились с легкой руки герцога д'Эпернона. Ничто так не сближает, как совершенное вместе преступление...

За несколько умно распределенных золотых монет барон Губерт узнал все, что ему хотелось, а узнать он хотел, кто был в гостях у маркизы де Верней. Оказалось, что гостей было великое множество, так что выбор оказался затруднительным... Праздновали день рождения хозяйки замка. Кроме родственников — за исключением графа д'Оверня, который по-прежнему находился в Бастилии, — были приглашены д'Эпернон, непотопляемый Жуанвиль, вместе со своими друзьями Лианкуром и богатейшим Себастьяном Цзаметти, мадемуазель дю Тийе, Кончино Кончини — без жены, потому что она никогда никуда не выезжала — и еще несколько друзей, вроде маркиза де Сарранса, посла Испании, а также Филиппо Джованетти с его врачом Валериано Кампо, совсем недавно прибывших в Париж. Мадам д'Антраг, как только узнала о приезде доктора, сразу же обратилась к нему за консультацией...

— Жаль, что Равальяка нет в живых, — язвительно усмехнулся барон. — Он занял бы достойное место в этой компании, которая так радела о гибели короля. Весьма многозначительный день рождения.

— Интересно, с чего вдруг мадам де Верней пришло в голову праздновать свой день рождения? В зрелом возрасте обычно об этих датах целомудренно умалчивают. Или я не права? — вставила свое слово Кларисса.

— Права, конечно! В любом случае ясно одно: враг — один из ее гостей. Осталось догадаться, кто именно. Как вы думаете, Лори?

Молодая женщина, словно бы очнувшись ото сна, ответила барону улыбкой:

— Да, я тоже так думаю. Но больше всего меня удивляет присутствие там Джованетти. Что он делает в этом змеином гнезде?

— Не считайте, что я оправдываю маркизу, — вздохнула Кларисса, — но думаю, раз она пользуется услугами врача Джованетти, она не может не пригласить и его самого. Хотя бы ради того, чтобы не платить врачу за услуги. К тому же Джованетти по-прежнему в ранге посла, хотя и устранен от выполнения своих обязанностей. И потом, может быть, вы несправедливы к нему, дитя мое, ведь он, а не кто-то другой отправился в Брюссель и поговорил с эрцгерцогом. Кто знает, возможно, и сейчас, среди всех этих людей, он пытается что-то выяснить.

— Вы так думаете?

— Вполне возможно, — согласился с сестрой барон Губерт. — Мы узнаем, так ли это, если получим от него какие-то новости.

Но прошло несколько дней, а Джованетти так и не дал о себе знать. Настроение Лоренцы от этого не улучшилось. Неужели маркиза де Верней украла у нее того, кого она привыкла считать своим верным другом? Еще вчера она ни за что бы этому не поверила, но кто и в чем мог быть уверен в стране, где после смерти Генриха все перевернулось вверх дном, где насилие и предательство стали обыденностью? Неоспоримым оставалось одно: письмо отправили из замка Верней. И значит, написал его один из его обитателей или гостей. Но кто именно?

Лоренце стало спокойнее, когда еще несколько дней спустя метр Сервоз принес ей сделанный им кинжал. Он был превосходен! И похож как две капли воды на тот, который у нее украли. Даже рубины, изображающие лилию, были на месте, хотя Лоренца просила заменить их эмалью... А ножны были куда красивее и богаче. Не было сомнений, что барон Губерт навестил оружейника, и она поблагодарила свекра от всей души.

— Теперь я готова встретить врага во всеоружии, откуда бы он ни пришел, — с удовлетворением произнесла Лоренца и спрятала кинжал в карман юбки.

— Мы постараемся, чтобы вам не пришлось им воспользоваться, — снова пообещал своей невестке барон. — Но вы, Лори, должны дать мне одно обещание...

— Какое же?

— Вы не обратите его против самой себя, если у нас появится уверенность... что мы никогда больше не увидим Тома.

— Обещаю, — произнесла она, глядя барону в глаза. — Я надеюсь, что этот кинжал позволит мне рассчитаться с убийцей. Кем бы он ни был! А дальше пусть будет то, что захочет Господь!

Часть III

Испытание

Глава 9

Лицом к лицу

Так кто же мог написать письмо?

С тех пор, как перед Лоренцой лежал список гостей маркизы де Верней, она мучительно размышляла об этом. Чье улыбающееся лицо скрывало душу убийцы? Кто убил юного Витторио Строцци, маркиза де Сарранса и теперь... Неужели и Тома? Это должен быть один и тот же человек, потому что кинжал с красной лилией отмечал каждое его преступление. Но теперь она знала, что разит он не собственной рукой, а направляет руку одного... а может быть, и не одного убийцы. Трудно поверить, что флорентийский убийца убил и старого маркиза де Сарранса. Последний, кто воспользовался кинжалом, был Бруно Бертини, за свое преступление он дорого заплатил: ему перерезали горло в доме его любовницы Мопэн, прикончив заодно и ее. Но Бруно Бертини, который приехал во Францию вместе с Марией де Медичи, никак не мог оказаться во Флоренции и убить ее светловолосого жениха. Нет сомнения, что он принадлежал к подозрительной банде Кончини. Можно, конечно, предположить, что он приехал во Флоренцию, а потом вернулся обратно в Париж... Но откуда ему было знать, что царственная соотечественница поручила Филиппо Джованетти весьма деликатную миссию? С другой стороны, кто может поручиться за лукавый мир дипломатии, где тайные эмиссары обмениваются шифрованными посланиями и где окольные пути считаются самыми прямыми? Может быть, Джованетти ведет эту игру? Ведь старого де Сарранса пытались убить еще накануне свадьбы кинжалом, который Лоренца привезла из Флоренции и который у нее украли, когда из посольства она переехала в Лувр. Но Джованетти всегда был ей другом. Невозможно вообразить себе этого очаровательного, любезного, элегантного человека опасным убийцей, главарем шайки наемных головорезов! Неужели он стоял за спиной убийцы с кинжалом, когда оружие сломалось о кольчугу, которая защитила грудь старого воина? Одна мысль об этом наполнила Лоренцу ужасом... Хотя более чем вероятно, что Джованетти знал Бертини... Но для чего ему было проливать столько крови? Если причиной всему любовь к ней, то он мог просто увезти ее, когда она сама умоляла его об этом. Нет, это не Джованетти.

А если это Кончини? Бертини был из его окружения, и он не скрывает, что ему очень нравится Лоренца. О нем известно, что он способен на все, когда жаждет удовлетворить свое сластолюбие. Две смерти на улице Пули и жертва, павшая от руки Бертини, вполне могут быть оплачены из его кошелька. И кинжал с рубинами тоже может находиться у него. Но вот обвинить Кончини во флорентийском убийстве никак невозможно. Хотя — кто знает? Его жена, главная советчица королевы, уж наверняка делится с мужем своими самыми сокровенными замыслами.

Есть еще Антуан де Сарранс, который ненавидит ее смертной ненавистью. Ее, а заодно и своего бывшего лучшего друга Тома де Курси. Но представить себе, что он убил или нанял убийцу для своего собственного отца, было бы слишком. Да, Антуан влюбился в нее с первого взгляда, но поспешил попросить короля, чтобы тот отправил его подальше от Парижа, так он не хотел видеть, как Лоренцу обвенчают с его отцом и она станет его мачехой. Когда Лоренца проживала тот мучительный кошмар, Антуан находился в Англии...

Кроме этих троих, Лоренца не видела больше никого, кто бы мог так ожесточенно преследовать ее.

И еще одна тайна: кто мог назваться капитаном де Витри, иметь дерзость отправиться в Голландию и увезти оттуда обоих пленников, предъявив письмо Марии де Медичи, то ли поддельное, то ли настоящее? На счету этого человека смерть Анри де Буа-Траси и... неужели Тома тоже? Написавший письмо, похоже, не сомневается в ней...

Зато Лоренца никак не могла поверить в смерть своего мужа. Но, быть может, потому, что страшилась безнадежности?

И по мере того, как дни бежали за днями, в ее сердце стала закрадываться неуверенность.

Лоренца знала, что барон Губерт пообещал немалое вознаграждение тому, кто найдет убийцу, и тратил деньги, не считая, лишь бы добыть хоть какие-то сведения. Но пока все было напрасно. За деньгами приходили мошенники, которых проницательный барон тут же выводил на чистую воду. Пока несомненным оставался только один факт: фальшивый де Витри, его отряд и второй пленник исчезли без следа из Конде-сюр-л'Эско. Безжизненное тело де Буа-Траси было единственным доказательством их существования. Управляющий замком и солдаты, охраняющие маленький городок, клялись всеми святыми, что они никого не видели: ни отряда, ни чужаков, не слышали никакого шума. Ничего, кроме тела несчастного молодого человека, найденного в речных камышах.

Два раза Лоренца с одобрения барона Губерта принимала в замке Кончини, который не скрывал своего довольства началом новой дружбы, сулившей, быть может, нечто большее... Лоренца принимала гостя, одевшись в черное, Губерт удалялся в дальний конец оранжереи, а Кларисса следила за Кончини с бдительностью испанской дуэньи, изобразив на лице притворную улыбку. Фанфарон оказывал «молодой вдове» скромные знаки внимания, привозя цветы и сладости, которые потом радовали деревенских ребятишек. Он уверял Лоренцу в своей преданности и обещал сделать все, чтобы тело Тома могло упокоиться рядом со своими предками, и обещал отыскать фальшивого де Витри. Между тем результаты его стараний были скудными, а точнее, таковых не было вовсе, хотя, казалось, он преисполнен благими намерениями и власть его возрастает с каждым днем.

Кончини вовсе не хвастался, говоря о своей безграничной власти. Письма принцессы де Конти, с которой Лоренца поддерживала оживленную переписку, не оставляли у семейства де Курси никаких сомнений на этот счет. Ходили слухи, что Кончини стал любовником королевы, и он делал все, чтобы подтвердить эти слухи. В покои королевы всегда входил не стучась, а из ее покоев выходил, не приведя в порядок одежды и застегиваясь прилюдно. Мало этого, теперь он поселился в подаренном ему королевой доме на берегу реки, через которую был перекинут мостик, ведущий в королевский сад, и назывался этот мостик «мостом любви».

Придворные уже были настолько убеждены в их близости, что однажды граф дю Люд, услышав, как Мария де Медичи просит принести ей вуаль, дерзко пошутил:

— Лодке на якоре зачем еще и парус?[37]

Королева сделала вид, что ничего не слышит, зато фаворит улыбнулся с фатовским видом и покрутил ус. А его жена, прославившаяся своей ревностью, на этот раз пребывала в полном спокойствии.

«Надо сказать, — писала Луиза де Конти Лоренце, — что у этой дамы есть другие занятия. В ее лавочке чем только не торгуют: деньгами, доходными должностями, почестями, землей, богатыми особняками, и от всего она не забывает уделить себе небольшую толику. Думаю, что ее апартаменты трещат от золота и всевозможных сокровищ. По сути дела, ничего не изменилось: она и только она управляет регентшей, а властью, которую добывает ее супруг, тоже пользуется она. Как жаль, что вы так красивы! Нет, нет, я совсем не шучу, Бассомпьер думает точно так же, как я: не будь вы так красивы, вы могли бы с ней поладить! Вы же с ней землячки!..»

— Она избавила меня от тети Гонории, и я ей за это благодарна, — сообщила Лоренца Клариссе и герцогине, — хотя, может быть, это не послужило мне на пользу. Галигаи взяла ее под свое покровительство, потому что она была старая, злющая и смертельно меня ненавидела.

— А вы никогда не пытались узнать, что сталось с вашей тетей?

— Конечно, пыталась. Как только меня назначили придворной дамой, я стала расспрашивать о Гонории, но узнала только, что она вынуждена была уехать во Флоренцию и пользуется там теми крохами, которые у меня остались. Я не думаю, что нашлась бы почва, на которой мы сблизились бы с Галигаи. Еще труднее мне представить себе, что я льщу ей и перед ней заискиваю. Она внушает мне отвращение.

— А принимать ее супруга для вас большое развлечение? — осведомилась герцогиня.

— Нет, конечно! О господи! Вы сами прекрасно это знаете! А почему вы об этом спросили?

— Чтобы узнать, на какие жертвы вы готовы ради того, чтобы добиться своей цели. Но я согласна, вы слишком хороши собой, чтобы Галигаи пожелала видеться с вами. К тому же говорят, что она стала часто прихварывать...

Причина нездоровья была ясна. Или казалась таковой. Но как бы там ни было, где-то в уголке сознания Лоренцы отложилась мысль о возможном разговоре с драгоценной подругой Марии де Медичи. Новое письмо принцессы, повествующее совсем о другом, вдруг вытолкнуло затаившуюся мысль на поверхность.

«Только этого мне не хватало, — писала принцесса, — я оказалась в центре нелепой семейной ссоры, которая угрожает поджечь весь Париж, если не всю Францию. Вообразите, что на какой-то из людных улиц — а они все людные! — кучер моего супруга затеял ссору с другим кучером, который оказался кучером его родного брата, графа де Суассона. Граф сидел в карете и веселился от души. Что страшно не понравилось принцу, который, как всем известно, умом не блещет и вдобавок наполовину глух. Он рассердился и решил вызвать брата на дуэль. Граф, находя дело скорее забавным, рассказал все регентше и попросил ее вмешаться и послать к моему разъяренному супругу, чтобы успокоить его, в качестве посла моего брата де Гиза. Гиз вместо того, чтобы приехать к нам один или с несколькими друзьями, позволил уговорить себя своим дворянам, которые сочли, что ему грозит опасность, составить ему эскорт. Подумайте! Они поехали отрядом в шестьдесят человек! Конечно, подняли дьявольский шум. И когда они проезжали мимо особняка де Суассона, тот страшно возмутился и послал предупредить Конде. А этот дурачок, у которого в голове только ссоры и раздоры, увидел в этом случае великолепный повод устроить очередную потасовку, он собрал, ни много ни мало, двести сторонников, взял с собой де Суассона и отправился в Лувр, желая, чтобы регентша наконец покончила с «этим ужасным Гизом», который, стремясь изо всех сил к власти, не устает сеять мятежи, как в достопамятные времена Лиги. Через час весь двор разделился надвое: на сторону Гизов встали Вандомы, Неверы, д'Эпернон, Беллегард и Роган, а против него — Конде, Суассон и... Кончини, что явно свидетельствует о том, куда клонится сердце Ее Величества. И вот из-за глупого пустяка все мы ожидаем с часу на час восстания в Париже! Как я завидую спокойствию вашего прекрасного замка! Думаю, что я последую за своей матерью — герцогиней де Гиз, — она наслаждается покоем в своем замке д'О. Мадам де Монпансье, чья дочь вынуждена была выйти замуж за моего брата Гиза, тоже уезжает к себе в Сен-Фаржо. Наша любезная государыня, похоже, в одночасье лишится всех своих ближайших подруг и останется в обществе одной Галигаи. Бедную Гершевиль ждет невеселая жизнь. Она ненавидит Конде, как, впрочем, и всех остальных, не исключая и Галигаи... А я вдруг подумала, не воспользоваться ли вам образовавшейся пустотой, чтобы попытаться поговорить с вышеозначенной дамой? Тем более что у Галигаи сейчас приступ за приступом, а регентша терпеть не может болезней и не слишком приближает ее в эти минуты. Вполне может быть, что и она на несколько дней отправится в свой замок Монсо! Да! Чуть не забыла! Галигаи обратилась за помощью к врачу вашего друга Джованетти, который творит чудеса... Поверьте мне, вашей подруге, и подумайте!..»

Не говоря ни слова, Лоренца протянула письмо Клариссе, которая, хоть и без нетерпения, но молча ждала этого, следя за тем, как меняется лицо читающей невестки. Кларисса прочитала письмо и улыбнулась.

— Хоть и окольными путями, но до нас дошли весьма драгоценные сведения. И что же вы намерены делать?

— Сначала послать малыша Флажи в Верней, чтобы осторожно узнать, уехали ли оттуда оба флорентийца, и если они покинули Верней, то завтра же утром я отправлюсь на улицу Моконсей. Мне непременно нужно поговорить с Валериано Кампо.

— Неужели вы в самом деле хотите встретиться с этой женщиной, о которой точно знаете, что она вам враг?

— Но я никогда не была ее врагом. Если она так умна, как о ней говорят, она поймет, что меня не интересует то, что происходит в королевском дворце, что мне нет никакого дела до ее супруга и главное для меня — отыскать моего мужа. Живого или мертвого!


***


На следующий день, ближе к полудню, одна из карет замка де Курси с Орельеном, лучшим кучером, с Фелисьеном на козлах и юным Флажи на запятках — барон убедился, что паренек предан его невестке душой и телом, — величественно въехала во двор особняка Джованетти. Хозяин сбежал с крыльца по лестнице вниз, торопясь встретить гостью, и раскрыл руки, словно собирался ее обнять.

— Донна Лоренца! — с искренней радостью воскликнул он. — Какой счастливый сюрприз! Надеюсь, вы отобедаете со мной?

— Добрый день, сьер Филиппо. Простите мое весьма неожиданное появление, но мне необходимо с вами поговорить... о крайне важных вещах. А буду ли я обедать, обсудим позже.

— Тогда прошу ко мне в кабинет, — пригласил он, и вместо широкой улыбки на его лице появилась озабоченность. — С вашего позволения я последую первым.

В кабинете сьер Филиппо сел напротив Лоренцы, чтобы вдоволь ею налюбоваться. Лицо молодой женщины, при встрече озарившееся беглой улыбкой, теперь было не просто серьезно, а скорее даже сурово, а сама она в темно-зеленом бархатном платье, так красиво оттенявшем ее золотые волосы и нежную кожу, была еще прелестнее, чем при их последней встрече.

— Простите мне невольное воодушевление, но я так счастлив вновь видеть вас, что забыл... Вы, наверное, вовсе не рады.

— Это самое мягкое, что можно сказать о моих чувствах, и причина вам хорошо известна.

— Видит бог, не знаю!

— Почему вы ни разу не соизволили приехать в Курси?

— Я видел, какое впечатление на вас произвели привезенные мною новости из Брюсселя, и не хотел лишний раз навязывать вам свое общество.

— Друзья не могут что-то навязывать друг другу. А вы ведь были совсем неподалеку от Курси. Что вы делали у мадам де Верней в эти дни?

Джованетти удивленно поднял брови.

— Кажется, новости в долине Уазы разлетаются быстрее птиц. Я сопровождал доктора Кампо, чьими услугами воспользовалась мадам д'Антраг.

— Она заболела?

— Она стареет. А для женщин это худшая из болезней. Впрочем, и для мужчин тоже, — добавил он с иронической усмешкой. — Наш дорогой Валериано, скажем... улучшал ей настроение с помощью одного из своих магических зелий. По его мнению, самое главное, это примириться со своим новым состоянием.

— А вы помогали лечению?!

Тон у Лоренцы был едва ли не прокурорский. Джованетти с живостью отозвался:

— Святая Мадонна! Не смотрите на меня так, словно я совершил преступление. Отправляясь вместе с Валериано, я думал только об одном: о преступлении, жертвой которого стал король Генрих! Я ведь очень любопытен от природы, вы знаете...

— Как все дипломаты. И поэтому знаете много больше, чем простые смертные.

— Потому что не ленимся искать. Вынюхивать, как говорят о нас некоторые, и я именно это и делаю. Мне хотелось знать, как обстоят дела бывшей фаворитки теперь, когда короля больше нет, а бедная д'Эскоман навек погребена в темнице.

— Вы удовлетворили свое любопытство?

— И да, и нет. О! У меня не осталось никаких сомнений, что несчастная женщина сказала правду и права совершенно во всем. Все гости маркизы виноваты в свершившемся преступлении. И Мария де Медичи в том числе, она все знала и ничему не помешала.

— Кончини тоже причастен?

— Еще как! Он давным-давно получает деньги от испанцев!

— А господин де Сарранс?

Джованетти пристально посмотрел на Лоренцу.

— Вы знаете, что там был и де Сарранс? Должен сказать, что вы удивительно осведомлены. Относительно маркиза у меня нет никаких доказательств, но я готов поклясться, что и он тоже причастен к преступлению. Он так ненавидел короля! Это все, что вам хотелось узнать?

Лоренца повела плечами и наклонила голову:

— Вы сами сказали: короля больше нет. Оставим отмщение Господу Богу. На самом деле я хотела бы повидать мессира Кампо. Он остался в Вернее или... вернулся в Лувр?

Услышав ее вопрос, Джованетти не мог удержаться от смеха.

— Служба осведомления у вас выше всяких похвал.

— Вы сами прекрасно знаете, что при помощи золота можно узнать немало, а у барона нет недостатка в деньгах. Я полагаю, что Галигаи довольна нашим дорогим доктором?

— Я тоже так думаю. Вполне возможно, мессир Кампо даже займет место еврея Монтальдо. Галигаи стала гораздо лучше себя чувствовать и очень ему благодарна.

— Ну, хоть одна ободряющая новость! Лоренца замолчала, и в наступившей тишине Джованетти, не отрывая глаз, смотрел на Лоренцу. Наконец он прервал затянувшееся молчание.

— Может быть, вы все-таки скажете мне, чего же вы хотите? Я по-прежнему ваш друг... Даже когда гощу в замке мадам де Верней.

Лоренца сложила оружие и улыбнулась Джованетти.

— Я хотела бы, чтобы сеньор Кампо помог мне увидеться с Галигаи с глазу на глаз. И ничего больше.

— Вы поедете к ней? Неужели вы можете себе это представить?

— Могу. Мне необходимо встретиться с ней, а где это произойдет, мне все равно! В церкви, на Новом мосту, как она пожелает, но я должна с ней поговорить!

— Она никогда вас не любила. Ваша красота...

— Знакомый припев, — рассерженно заявила Лоренца. — Если я вдруг упомяну ее супруга, то только для того, чтобы ее успокоить. Я хочу поговорить с ней о своем муже и больше ни о ком! Говорят, она умная, мы должны понять друг друга!

Теперь замолчал Джованетти. По его лицу трудно было догадаться, что он думает о пожеланиях Лоренцы. Она продолжала:

— Я предпочла бы какое-то очень укромное место. Я боюсь пересудов. То, что я собираюсь ей доверить, слишком серьезно!

— Не сомневаюсь. Но, возможно, вы должны подумать... в случае, если будете удовлетворены... о благодарности. Известно, что она помогает довольно охотно, но...

— На определенных условиях? Конечно, я знаю об этом! И непременно поговорю со своим свекром о том, что мы сможем ей предложить.

— Я вижу, что мы понимаем друг друга. И вот какая идея пришла мне в голову: если она согласится на встречу, то почему бы не устроить ее здесь?

— Лучшего места не найти! У вас мы во Флоренции. Мне кажется, это должно ей понравиться.

— Надеюсь. Кстати, о Флоренции, вы знаете, что еще одна молодая девушка приехала оттуда, чтобы занять при дворе место фрейлины. Думаю, что вы с ней в каком-нибудь да родстве. Ее зовут Кьяра Альбицци.

— Какая счастливая весть! — с внезапной радостью воскликнула Лоренца. — Конечно, мы с ней родственницы, но к тому же в монастыре Мурати она была моей лучшей подругой. Кьяра моложе меня на два года, и, как я помню, она должна была стать монахиней. Ее это совсем не радовало. Интересно, что же случилось?

— Об этом я знаю не больше вашего. Но, наверное, какие-то причины были.

— Надеюсь, иные, чем те, которые отдали меня в руки де Сарранс-старшего!

— Может быть, регентша заботится о дворе будущей королевы?

О браках с королевским домом Испании только что договорились, договор был отпразднован, хотя народ вовсе не рад был испанской инфанте и еще менее хотел отдавать одну из французских принцесс будущему испанскому королю. Для народа был устроен пышный праздник на Королевской площади. Трехдневные конные состязания, состязания на копьях и иллюминация. Противники должны были галантно биться, чтобы завладеть «городом счастья». Празднество имело необыкновенный успех. Гизы и другие принцы, в том числе и Конти, появились на этом торжестве. Не откликнулись на приглашение Конде и Суассон. До Курси об этом дошли только смутные слухи. Охваченная беспокойством, Лоренца не стала скрывать свое состояние перед Джованетти.

— Если регентша вызвала Кьяру, чтобы иметь шпионку при дворе своей невестки, она ошиблась. Кьяра очаровательная девушка, но она никогда не даст согласия...

— Поскольку брак будет заключен лишь по достижении королем совершеннолетия, у нас есть еще время, чтобы об этом подумать.

Через несколько дней Лоренца вновь приехала на улицу Моконсей. После обеда она прибыла в особняк к назначенному часу и решила, что приехала первой, потому что не увидела во дворе ни одной кареты. Джованетти сам вышел ее встретить. Слуг вокруг не было видно.

— Входите, — пригласил он, протягивая Лоренце руку. — Она вас ждет.

— Уже? Как вам это удалось?

— Оставьте мне мои маленькие секреты. Но должен признаться, что это оказалось куда труднее, чем я предполагал.

Джованетти сам распахнул перед Лоренцой дверь комнаты, смежной с его кабинетом, в которой ничего не напоминало о делах: несколько удобных кресел, обитых генуэзским бархатом, два или три небольших столика, изящные безделушки, ваза с золотистыми ромашками, напоминающими по тону волосы Лоренцы, хотя на этот раз ее волосы были укрыты сеткой из темно-серой синели[38], под цвет платья, поверх которой был надвинут на лоб темно-серый бархатный ток с черным страусовым пером. В комнате горел камин, в котором потрескивали еловые шишки.

Галигаи расположилась в кресле рядом с камином, протянув к огню белые, достаточно изящные руки с кольцами на каждом пальце, кроме больших. Сияли бриллианты, жемчуг, бриллианты с жемчугом в одной оправе, крупный изумруд с геммой... Вся в черном и, по своему обыкновению, под черной вуалью, сквозь тонкий муслин которой видно было кружево воротника и нитка жемчуга с рубинами на шее, на которой висел большой рубиновый крест.

— Прошу меня простить, что не поднимаюсь, чтобы поздороваться с вами, но меня мучают сильные боли в ногах, стоит только мне пошевелиться. Мое болезненное состояние избавляет и вас от необходимости делать реверансы.

Голос Галигаи, глухой и хрипловатый, обладал своеобразной притягательностью, Лоренца думала об этом всякий раз, когда его слышала. Наверное, если бы она пела, аккомпанируя себе на гитаре, ее голос очаровывал бы слушателей...

— Моя благодарность к вам возросла в тысячу раз после того, как я узнала, сколь трудно вам было прийти на встречу со мной, донна Леонора!

— Вы обязаны нашей встречей моему любопытству, донна Лоренца. У нас нет никаких точек соприкосновений, кроме того, что мы обе флорентийки, и нам совершенно нечего сказать друг другу. Или я не права? Если вы ищете благорасположения, то вам лучше обратиться к маркизу д'Анкру, моему супругу. Я знаю, что вы с ним видитесь.

Тон был сухим, почти презрительным. При других обстоятельствах Лоренца заговорила бы так же высокомерно, но сейчас она должна была смирить себя и проявить терпение.

— Маркиз и в самом деле приезжал к нам, — Лоренца сделала упор на слово «нам». — В первый раз он привез письмо королевы и его сопровождал господин де Сарранс, которого я отказалась принять. Маркиз согласился с тем, что у меня есть для этого основания, и попросил де Сарранса удалиться, после чего мы приняли маркиза так, как того требуют приличия.

— Мы?

— Госпожа де Роянкур, моя тетя по мужу, и я. Маркиз приезжал еще два раза, но почти все время провел в нашей оранжерее, которая, безусловно, заслуживает его внимания.

— И больше ничего?

— Больше ничего. Мы с госпожой де Роянкур всегда принимаем маркиза вместе. Донна Леонора, я попросила вас о встрече не для того, чтобы говорить о вашем супруге, который, я сразу поняла, вам очень дорог. Я хочу поговорить о своем муже, которого люблю так же, как вы маркиза, и о котором вот уже много месяцев имею только самые безнадежные известия. Последняя весть, пришедшая из Брюсселя, была самой ужасной: его похитил отряд неизвестных людей под предводительством бесстыдного самозванца, назвавшегося именем капитана де Витри, а потом мой супруг исчез где-то близ Конде-сюр-л'Эско, где было найдено безжизненное тело его друга и товарища по заточению, шевалье Анри де Буа-Траси!

— Где нашли его тело?

— На берегу реки, неподалеку от замка принцев Конде.

— Кроме неизвестного, назвавшегося капитаном де Витри, я не вижу других загадок. Тело господина де Курси унесло течением.

— Но тогда мы бы его непременно нашли! Мой свекор отправился в те места, он искал его, но ничего не нашел. Никакого следа.

— Река не всегда отдает свою добычу.

— Да, я знаю...

— С каждым вашим словом мне все труднее понять, чего же вы от меня хотите. Я не умею воскрешать мертвых.

— Вы обладаете могуществом в другой области... И, может быть, даже более могущественны, чем королева, потому что она ничего не предпринимает без вашего совета. Поймите меня! Что-то подсказывает моему сердцу, что человек, которого я так люблю, не умер! Может быть, потому, что мне не было дано оплакать его тело, позаботиться о нем, как пристало безутешной супруге, предать его земле, в которой спят его предки, обняв в последний раз на прощание... Но что ж поделать, пусть будет так Если мне отказано в этой безрадостной процедуре, то я хочу — и это то, о чем я буду вас просить, — отмстить за моего мужа. Я хочу найти убийцу, еще более презренного оттого, что он выдал себя за честного и благородного дворянина. Я хочу убить его своей собственной рукой. Вы флорентийка, как и я, вы должны меня понять! Что бы вы сами делали на моем месте?

Свирепость внезапно промелькнула в тоне Лоренцы, и черная неподвижная фигура вздрогнула.

— Вы хотите, чтобы я помогла вам его найти?

— Если говорить точнее, я молю вас об этом, донна Леонора! Пусть преступник заплатит за свое двойное предательство, а я удалюсь в Курси и буду жить там горем и воспоминаниями, но не томимая неудовлетворенной жаждой мести.

Воцарилось молчание, и Галигаи прервала его, тихо промолвив:

— Я почти никогда не покидаю своих покоев в Лувре. По какой причине вы решили, что я могу отыскать этого человека?

— Потому что этот человек представил эрцгерцогу письмо, написанное рукой самой королевы. Когда королеве показали это письмо, она сказала, что не писала его. Но, глядя на почерк, не трудно было догадаться, что писала его все-таки королева.

— Подделки всегда существовали, — вздохнула Галигаи. — Думаю, для вас это не тайна. Но должна признать, что история и впрямь весьма волнующая. Возвращайтесь к себе, донна Лоренца. Я обещаю вам сделать со своей стороны все возможное, чтобы отыскать ключ к этой загадке.

— Моя благодарность будет столь же глубокой, как и наступивший в сердце покой.

— Ну, это мы еще посмотрим. Но... по сути, это мужское дело. Почему вы не обратились с ним к маркизу, моему супругу?

— Именно потому, что он мужчина! Мужчинам не понять страдающего женского сердца. А вы... вы гораздо умнее и тоньше господина маркиза.

Вуаль заглушала звук, который показался Лоренце легким смешком, но вновь зазвучавший голос был по-прежнему спокойным и ровным.

— Что вы сделаете, если узнаете имя того, кто убил вашего мужа? Вы донесете на него?

— Я? Донесу? За кого вы меня принимаете, донна Леонора? Я убью его, и убью своей собственной рукой! Я, видите ли, не доверяю судам в этой стране!

— Тем не менее суд вправе вас преследовать за убийство. Вам придется бежать.

— Возможно. А может быть, я останусь здесь... Без моего супруга жизнь не имеет для меня никакой цены. Хотя, — тут в голосе Лоренцы зазвучала меланхолическая нотка, — я была бы рада снова увидеть Флоренцию...И вдруг с удивлением услышала в ответ:

— Я тоже! Наступает миг, когда желание вернуться на родную землю и мирно наслаждаться своим богатством с такой силой томит меня, что я не могу заснуть. Но мой супруг не желает возвращаться.

Убежденная, что Галигаи говорит сейчас сама с собой, Лоренца не отреагировала на ее слова. Интуитивно она почувствовала: любой ее ответ будет воспринят как нескромность. Она поднялась со своего места и приготовилась уйти, но ее остановил вопрос, прозвучавший еще более глухо:

— А вы знаете, кто приказал убить Витторио Строцци, вашего жениха?

Молодая женщина не ожидала подобного вопроса, она остановилась, потом неуверенно ответила:

— Думаю, что это тот же самый человек, который убил маркиза де Сарранса.

— Нет, попытку убить его, которая не удалась из-за кольчуги, безусловно, осуществил тот же человек, но не само убийство.

— Вы знали, кто это сделал, и позволили послать меня на смерть?! — произнесла Лоренца дрожащим от гнева голосом.

Черная статуя повела плечом:

— А какое, собственно, мне до вас дело? Вы как нельзя лучше подходили для роли преступницы.

— В самом деле? Так, значит, Бруно Бертини, который нанес удар кинжалом, сделал это не по собственной воле, как я теперь понимаю? Так, может быть, вы откроете мне имя того, кто убил моего жениха?

— Разумеется. Это сделал наш друг Джованетти. — Лоренца зажала рукой рот, из которого рвался крик ужаса, а Галигаи продолжала: — Но не для собственного удовольствия, можете мне поверить. Он приехал во Флоренцию, чтобы увезти оттуда в Париж самую богатую наследницу, чтобы спасти от развода королеву Марию. И что же он узнает? Что наследница обручена и на следующий день должна обвенчаться. Пришлось действовать с головокружительной скоростью. Он как-никак дипломат.

— Необычный способ осуществлять дипломатическую службу... И вы считаете, что подобные манеры он демонстрировал и в Париже?

— Вполне возможно, он решился на убийство из-за угрызений совести. Брак, который был вам уготован, должен был сделать вас счастливой. Но обернулся кошмаром.

— Так Бруно Бертини работал на него? И завершил это страшное дело?

— Относительно завершения ничего не могу вам сказать. Об этом я ничего не знаю.

— Но что может быть логичнее? Теперь я вижу причину, по какой Джованетти хотел увезти меня с собой, когда был вынужден как можно скорее покинуть Париж!

— В самом деле, может быть, так оно и было. Его самого изгнали, и он не имел права вернуться и хоть как-то вам помочь...

— Но после того, как он пересек границу, он мог бы мне, по крайней мере, написать? Сделать хоть какую-то попытку спасти меня!

— Я уже сказала, что ничего об этом не знаю. Почему бы вам не спросить его самого?

Лоренца больше не слушала Галигаи. Она вновь опустилась в кресло, положила лицо на скрещенные ладони рук и задумалась.

— Но тогда второе письмо...

— Какое письмо?

— Письмо, полученное мной в Курси накануне венчания, из-за которого... Может быть, он и есть убийца, которого я ищу? Но ведь он вернулся во Францию незадолго до смерти короля?

— Повторяю, на этот счет я ничего не могу вам сказать. Именно это вы и попросили меня выяснить. Вы по-прежнему этого хотите или...

— Больше, чем когда-либо! — воскликнула Лоренца. — Я должна знать правду! Любой ценой! Но почему? Почему он это сделал?

— Возможно, по самой простой причине. Вам никогда не приходило в голову, что этот мужчина может быть в вас влюблен?

— Джованетти?! Влюблен в меня?! Но он мне в отцы годится!

— А я-то считала, что вы умны! Старый де Сарранс тоже мог быть вам отцом или даже дедушкой, но он воспылал к вам неудержимой старческой страстью, безумной и разрушительной.

Галигаи была права. Лоренца почувствовала, как внутри у нее все сжалось от боли, но она не подала виду, хотя и прошептала:

— Но я надеюсь, что это не был сын маркиза де Сарранса?

— Вас бы это огорчило? — бесстрастным тоном задала вопрос Галигаи. — Ну, так что же? Вы по-прежнему настаиваете, чтобы я искала ответ на вашу загадку?

Лоренца выпрямилась и поднялась с кресла. Глаза у нее были сухими, голос резким, когда она обратилась к черному призраку, чьи глаза блестели из-под траурной вуали:

— Ничего другого я не желаю! Мне нужна правда и только правда!

Одной рукой она подхватила юбку, другой открыла дверь и бегом побежала к своей карете, так что лакей едва успел откинуть ей лесенку.

— В замок, — приказала она. — Мы возвращаемся!

Карета задержалась возле ворот, и, пока их открывали, Лоренца увидела лицо Джованетти, заглянувшего в окно.

— Почему вы уезжаете с такой поспешностью? Не сказав мне ни слова?

Он хотел открыть дверцу, но Лоренца выдвинула еще один засов.

— Что я вам сделал? Ответьте, донна Лоренца!

Резким движением она опустила кожаную штору и не сказала ни слова. Ворота распахнулись, кучер подхлестнул лошадей, и карета с оглушительным грохотом выехала на улицу, которая, по счастью, была пустынной и тонула в серых вечерних сумерках.

Уверившись, что наконец-то никто ее не видит, Лоренца откинулась на подушки и горько заплакала. Она надеялась, что эта женщина, топтавшая ее гордость, подарит ей луч надежды! Но она нанесла ей новую рану. Джованетти! Друг, на которого, как ей казалось, она могла опереться при любых обстоятельствах, оказался убийцей! Пусть он действовал по приказу, пусть выполнял чужое поручение, это ничего не меняло в ее глазах... Она не испытывала к нему никакой благодарности за то, что он избавил ее от отвратительного де Сарранса. Бедный Витторио! Чудесный светлый мальчик, готовый открыть перед ней двери к счастью... С тех пор, как она приехала во Францию, она поняла, что во имя политики могут совершаться самые страшные преступления. В этой стране убили короля, чтобы разрушить дело его жизни, пробудив в убийцах старые обиды и раздув низменные страсти. Но она никак не могла себе представить, что посол мог хладнокровно уничтожить чудесного, прекрасного юношу лишь для того, чтобы выполнить порученную ему миссию. Как он мог так поступить?

И что? Теперь наступила очередь Тома?

Чем больше она размышляла об этом, тем тверже становилась ее уверенность. Факты связывались в нерасторжимую цепочку, и самым ужасным было то, что она сама попросила Джованетти поехать в Брюссель, сама напустила злобную, хищную птицу на любимого! Найти с десяток разбойников, поставить во главе отряда обнищавшего наемного рейтара и назвать его именем де Витри, было не таким уж сложным делом, тем более что капитан де Витри не отличался утонченностью и внешность имел довольно грубую. Золота у бывшего посла было довольно, а тот, кто имел его, мог перевернуть и небо, и землю. Даже письмо, написанное будто бы рукой Марии де Медичи, не составляло большой трудности. Уж кто-кто, а Джованетти прекрасно знал ее почерк! И найти человека, который бы подделал его, было совсем не трудно, как сказала Галигаи. А возможно, подделал его и сам Джованетти!

Да, все как нельзя лучше связывалось в единое целое. Даже последнее письмо она получила, когда Джованетти был в замке Верней. Но к кому же тогда ей теперь обращаться?

Лоренца переменила позу на сиденье кареты и вдруг почувствовала что-то твердое — кинжал, который она спрятала в кармане юбки! Она достала его, вытащила из ножен и несколько секунд пристально смотрела на узкий клинок. У нее возникло большое искушение приказать кучеру повернуть обратно, вернуться на улицу Моконсей и покончить с убийцей раз и навсегда.

Она уже наклонилась вперед, чтобы отдать приказ кучеру, но... Не сделала этого. Какое-то смутное ощущение или предчувствие удержали ее. Что именно, она не могла определить. Может быть, снова вмешалась интуиция. Было похоже, будто чья-то рука легла ей на плечо и отбросила обратно на подушки. Но если рассуждать разумно, сейчас ей и в самом деле лучше было не поддаваться никаким порывам. Благоразумие — правда, Лоренца не слишком жаловала это качество, — подсказывало: она, по крайней мере, должна дождаться ответа Галигаи. Из обычной вежливости или простой осторожности нужно было довести затеянную игру до конца. А наброситься на Джованетти в его собственном доме в одиночку, когда оттуда могла еще не уехать жена Кончини, было чистым безумием. Даже если Джованетти влюблен в нее, он вполне способен ее убить. Нет, пока нужно снова набраться терпения и ждать... Будь что будет!

И карета продолжала свой путь, галопом выехав за уже запирающиеся ворота Парижа.

Лоренца вспомнила тот вечер, когда Джованетти, можно сказать, похитив ее из особняка мадам де Верней, попытался увезти ее во Флоренцию. Но в тот раз ворота перед ними не распахнулись. Ее арестовали, и ночь она провела в камере замка Шатле. Тогда Джованетти в самом деле пытался ее спасти, и горе, когда его вынудили продолжать свой путь без нее, было неподдельным. Может быть, Галигаи не ошиблась, сказав, что сьер Филиппо любит ее?

За этой мыслью пришла вторая: а должна ли она целиком и полностью доверять женщине, у которой, как она сама призналась, нет никаких оснований чувствовать к ней, Лоренце, хоть малейшую симпатию? Пусть даже представленная ею цепочка фактов выглядела безупречно логичной, и с ней так удачно увязывалось все, что знала сама Лоренца.

Нет, благоразумнее всего было бы подождать.

Между тем пошел дождь, и до Курси они добрались поздней ночью. Госпожа де Роянкур встретила Лоренцу вне себя от волнения.

— Господи! Как же вы задержались, дорогая! — воскликнула она. — Я места себе не нахожу от беспокойства и все время упрекаю себя, что не поехала вместе с вами!

— Чего вам было опасаться? Я ездила... к другу.

Всегда прозорливая Кларисса на этот раз не обратила внимания на легкую заминку, с которой Лоренца произнесла последнее слово.

— Конечно! Но для того, чтобы встретиться с подругой! Вы хотя бы видели ее?

— О, да! И она пообещала мне попробовать узнать правду относительно того, кто же выдавал себя за капитана де Витри.

— Она говорила с вами, открыв лицо?

— Нет, но вуаль была из тонкого муслина, и я отчетливо различала ее черты, и в особенности выражение глаз. Вы знаете, я думаю, что это необыкновенная женщина.

— Я никогда этого не отрицала. Только не говорите мне, что она вас очаровала.

— Нет, этого опасаться нечего.

— Она дала вам понять, во сколько обойдутся ее услуги? — осведомилась Кларисса не без легкого оттенка презрения.

— Нет. Когда я коснулась вопроса благодарности, она ушла от ответа на него... Сейчас так поздно, разве вы не ужинаете? И где отец?

— Во-первых, мы никогда не садимся за стол без вас. И уж точно не делаем этого, когда беспокоимся из-за того, что вы так задержались. А во-вторых, брата нет дома.

Лоренца, стоявшая возле камина, протянув к нему руки, чтобы согреться, взглянула на Клариссу с удивлением. Что за странная фраза!

— Не будет ли с моей стороны нескромностью поинтересоваться... где он?

— Я... я не знаю, — отозвалась Кларисса, вновь разволновавшись, но тут же постаралась овладеть собой. — Вскоре после того, как вы уехали... к нему пришел какой-то человек, и они покинули замок вместе. Не спрашивайте меня, кто именно это был, я не могу вам этого сказать. А-а, Шовен! — тут же воскликнула она, увидев мажордома. — Нас зовут к столу?

— Если госпожа графиня и госпожа баронесса этого желают.

— Мы идем!

Взяв Лоренцу под руку, Кларисса собралась уже увлечь ее в столовую. Лоренца удивлялась все больше и больше. Поглядев на Клариссу, она осторожно спросила:

— А мы разве не помоем сначала руки?

В этот миг два лакея внесли тазики и полотенца. Кларисса, всегда с крайней тщательностью заботившаяся о чистоте своих изящных ручек, сейчас едва их ополоснула и направилась к столу. Лоренца последовала за ней, задав безмолвный вопрос Шовену, когда проходила мимо него, на что мажордом высоко поднял брови, изобразив полное недоумение. Теперь уже Лоренца не сомневалась: в ее отсутствие произошло что-то чрезвычайно важное. Но ей ничего не хотят об этом говорить. Что же случилось?

Ужин только подтвердил догадку Лоренцы. Обычно Кларисса, точно так же, как ее брат, гордясь кухней своего замка, предавалась за столом деликатному наслаждению едой, смакуя каждый глоток и не теряя при этом нити оживленного разговора. Но на этот раз она мигом проглотила суп, потом так же быстро справилась со вторым блюдом, и, оперевшись локтями на стол, уставилась на Лоренцу выжидающим взглядом.

— Надеюсь, вы мне расскажете, что вам поведала дама Кончини?

Лоренце очень хотелось ответить просьбой на просьбу, попросив сначала рассказать ей, что все-таки произошло в Курси в ее отсутствие, но она слишком любила Клариссу и не захотела ставить ее в неловкое положение.

— Я уже сказала, что она пообещала поинтересоваться судьбой Тома, но вот еще что... Она высказала мысль, что причиной всех наших бед Филиппо Джованетти.

— Что? Этот очаровательный человек и ваш, насколько я знаю, лучший друг? Она сошла с ума? Или вознамерилась поймать вас в ловушку? Не встречайтесь с ней больше!

— Трудно сразу поверить в это, я с вами совершенно согласна. Однако есть факты, которые трудно опровергнуть. Например, она утверждает, что по его приказу был убит Витторио Строцци, мой первый жених.

— И по какой причине?

— Чтобы выполнить миссию, которая была ему поручена и состояла в том, чтобы привезти мое приданое и меня во Францию для того, чтобы привлечь де Сарранса на сторону королевы. А меня в этот миг готовы были обвенчать. У него совсем не оставалось времени.

— Иисус сладчайший! Если бы все послы принялись убивать людей, которые не дают им возможности выполнить порученное, нас окружали бы могилы! Это все?

— Нет. Нападение на господина де Сарранса тоже было делом его рук.

— Если принять за правду первое, возможно и второе. Как-никак он был заинтересованным лицом.

— Да, конечно. Но кольчуга помешала смертоносному кинжалу, и тогда он послал Бертини довершить незавершенное: старый сатир был убит... После чего был уничтожен и Бертини, обеспечивая надлежащее молчание!

У графини пропал всякий аппетит. Она рассеянно тыкала вилкой в грибы в сметане и вдруг застыла, подняв вилку в воздух.

— Но столь многого от него не ждали, согласитесь! Неужели так далеко завело его чувство профессиональной ответственности? Что же... вы хотите сказать, что письма с изображением кинжала вместо подписи...

— Были от него! Так же, как подложное письмо эрцгерцогу... И отряд мнимого Витри, заполучивший моего супруга. Но не подумайте, что причиной всему стала профессиональная ответственность, он трудился из-за любви ко мне!

— Господи, помилуй! А ведь он был в Вернее, когда вы получили последнее письмо!

— Мне было так невыносимо больно поверить в это, что я уехала, не сказав ему ни слова. Я хочу все обдумать еще раз. Но чем больше я думаю, тем больше прихожу к выводу, что Галигаи права. И при одной только мысли о том, что я сама отправила его в Брюссель, чтобы освободить Тома и несчастного де Буа-Траси... Это... невыносимо! Я... Я убью его!

Лоренца опустила голову на руки, но не потому, что хотела скрыть слезы, а потому, что руки у нее задрожали. Кларисса встала, обошла стол, обняла ее за плечи, прижала к своей груди и стала баюкать, как малого ребенка.

— Нет... Никаких необдуманных шагов. Заклинаю вас, Лори, не принимайте никаких скоропалительных решений, о которых потом будете сожалеть всю жизнь. В конце концов, почему вы должны верить каждому слову этой страшной женщины? Быть может, у нее есть собственный интерес и она хочет отдалить вас от всех ваших соотечественников, которые составляли часть вашей прошлой жизни.

— Интерес? Но какой?

— Откуда мне знать? Всем известно, что с тех самых пор, как эта парочка пожаловала во Францию вместе с Марией де Медичи, у Галигаи только две страсти: богатство и ее муж, которого она тоже заполучила только благодаря собранному ею богатству. Наша тупая регентша предоставила ей неограниченную власть и возможность иметь все, что она пожелает. Даже самое немыслимое! Знаете, что мне сообщила сегодня после полудня герцогиня Ангулемская, когда приезжала за флакончиком успокоительного эликсира, который мне присылают монахини бенедиктинского монастыря в Роянкуре? Что Галигаи добилась для своего пустельги звания маршала Франции, которое освободилось после смерти господина де Фервака. Ни больше ни меньше! Коннетабль чуть не умер от гнева и беспрестанно повторяет, что Галигаи его уморит, чтобы вручить своему супругу клинок с королевскими лилиями! Маршал Франции! И кто? Подонок из игорного дома! Бесстыжий проныра! Но все должны ему кланяться! Если Кончини замешан в подлом брюссельском деле, его жена не может этим гордиться. И в ее интересах направить ваши подозрения на другого человека, далеко не столь могущественного, как они. Послушайте меня и ради всего святого тихо сидите на месте, пока Губерт не вернется... и...

Кларисса неожиданно замолчала. Лоренца, внезапно совершенно успокоившись, устремила на нее вопросительный взгляд.

— Вы считаете, что я не должна ничего предпринимать, не узнав его мнения? — тихо спросила она.

Лоренца почти физически ощутила, что Клариссу с новой силой охватило то же волнение, во власти которого она находилась весь вечер.

— Да, и мне кажется, что это совершенно естественно. Разве вы не носите наше имя? И прежде чем замарать его кровью, можно выслушать слово барона, не так ли?

Кларисса села рядом с Лоренцой, продолжая обнимать ее за плечи.

— В том, что Джованетти любит вас, у меня нет никаких сомнений. Нет, нет, не возражайте. Хоть я и немолода, но зрение у меня хоть куда, и мне достаточно было увидеть взгляд, каким он вас встретил, когда приехал в особняк герцогини Ангулемской, чтобы известить нас о результатах своей миссии...

— Так, значит, может быть правдой...

— То, что по его приказу убили вашего первого жениха? К сожалению, я это допускаю. Жизнь любого посла и эмиссара весьма сложна в наши дни, если не сказать больше. Порой они вынуждены применять самые необычные средства, чтобы выполнить требования своих государей. Вполне возможно, что Джованетти постарался сквитать счет в свою пользу неудавшейся попыткой убить де Сарранса, а потом и его убийством. Думаю, что он места себе не мог найти от ужаса, видя, что вы оказались в руках старого сластолюбивого мужлана. Но все остальное для меня звучит неубедительно. Нет! Ничуть! Никогда бы он не стал брать на себя такое!

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что он никогда бы не захотел снова сделать вас вдовой. Тем более зная, что вы обожаете мужа. Поверьте, для него это не секрет. В этой темной истории замешано много людей, Лоренца, думаю, что и Галигаи тоже, которую Джованетти прекрасно знает. Он был бы смертельно ранен, если бы узнал, что вы возненавидели его до такой степени, что готовы убить. Нет, моя девочка, Джованетти никогда бы не посягнул на жизнь Тома!

— Я позволю себе возразить вам только одно: вы слишком мало знаете этого человека, чтобы судить о нем. Ваши заключения мне кажутся преждевременными.

— Я немало прожила на этом свете, деточка, и накопила кое-какой опыт относительно мужчин. У Джованетти кошачье терпение. Он доволен ролью старого друга и провел бы всю жизнь у ваших ног, если бы война или дуэль отняли у вас мужа. Но он никогда бы не убил его сам и не нанял бы для него убийцу!

Кларисса рассуждала с большой убежденностью и настолько увлеклась, что не сразу заметила, с каким возрастающим недоумением смотрит на нее Лоренца. Когда графиня умолкла, молодая женщина тихо спросила:

— Если я вас правильно поняла, вы уверены, что Тома жив?

В этот миг в дверь тихонько постучали, и в столовую вошел Шовен, держа в руках потертую кожаную сумку.

— Госпожа графиня, — сказал он, — Грациан забыл ее. Нужно ли ее отослать с кем-нибудь из слуг?

— Нет! — взорвалась Кларисса, неожиданно разгневавшись. — Унесите это немедленно и уходите!

Но нежелаемое свершилось. Лоренца воскликнула:

— Грациан? Но разве не так зовут слугу Тома, которого я видела только один раз, в день нашей свадьбы, и который всегда занимался его квартирой в Париже?

— Да, его зовут Грациан, — согласилась Кларисса, отворачивая лицо от Лоренцы.

Но Лоренца тут же спросила:

— Так это тот самый Грациан, который отправился вместе с Тома, когда он уехал вместе с господином де Прасленом? И что же, если... Если он вернулся?

— Не стану отрицать, он вернулся, — вздохнула Кларисса. — Но умоляю вас, не расспрашивайте меня больше ни о чем! Я дала клятву!

— Кому? Какую клятву?

— Разумеется, брату!

— В таком случае, я думаю, он простит вам все клятвы, необходимости которых я не понимаю. Скажите мне хотя бы, где сейчас этот Грациан?

— Уехал! Он вернулся только за Губертом и... за помощью.

— Он, что же, знает, где находится Тома? И Тома? Он жив? Как он смел так долго отсутствовать? Почему столько месяцев...

Лоренца в возбуждении все более повышала голос, и Кларисса, не выдержав, зажала уши руками.

— Потому что у него не было возможности добраться до нас раньше! Он был ранен... И прошу вас, ради всех святых, не кричите, пожалуйста, так громко. Это меня пугает.

— Простите меня! И поймите! Я не живу с тех пор, как Тома уехал! И вдруг такое известие! Прошу вас, прошу, дорогая тетя Кларисса, скажите только, он жив?

— Да, но... Похоже, он стал совсем не таким, как прежде... Приехав к нам, Грациан вздохнул с облегчением, узнав, что не застанет вас...

— Но почему? Он изранен, искалечен, обезображен? Надеюсь, вы знаете, что никакое увечье не помешает мне любить его? И по какой причине не стали меня дожидаться? Разве не я первая имею право спешить ему на помощь, ухаживать и окружить любовью? Как вы могли судить обо мне так дурно? — закончила Лоренца со слезами на глазах. — Скажите мне, где он, и я отправлюсь туда немедленно.

— Памятью моего любимого усопшего мужа, я клянусь вам, что не знаю. Иначе, дождавшись вас, я бы вместе с вами отправилась в дорогу. Я знаю только одно: Губерт ни за что на свете не хотел, чтобы вы ехали.

— Я теряю голову! Не могу понять, в чем причина! Что с Тома? У него чума? Проказа?

— Не надо говорить о таких ужасных вещах, Лори! Повторяю вам, я тоже пока ничего не знаю.

Как могла она сказать бедной девочке, что муж ее потерял память и вот-вот женится, если уже не женился?

Глава 10

Колен

— Вот она, ферма, — сказал Грациан, показывая на постройки посреди поля, темные, маленькие, приземистые, похожие на бугорки земли.

Подскакав к Конде, всадники вдруг заметили, что на башне замка полощется боевое знамя с гербом принца. Супруг прекрасной Шарлотты, похоже, взбунтовался против регентши, стало быть, лучше было объехать замок стороной, чтобы не ввязываться с ним в пререкания. Тем более что барон считал принца безмозглым и злобным спорщиком. По совету Грациана они свернули в Рэмский лес, миновали его и теперь стояли на опушке и обозревали унылый, плоский пейзаж, который ничуть не красили сизые сумерки.

Карету барон оставил в Сен-Кантене на постоялом дворе «Оловянный горшок» и после того, как Грациан хорошенько отдохнул там, взял у хозяина двух оседланных лошадей, куда более быстрых и проворных, чем тяжелая карета.

Теперь барон, приподнявшись на стременах, вглядывался в сторону фермы. Всматривался он не в строения, а в худого высокого человека, пахавшего землю неподалеку от нее. Костлявый человек, впрягшись в плуг, тянул борозду, а другой человечек, поменьше ростом, нажимал на рукояти и покрикивал на худого, но что именно он кричал, отсюда слышно не было. Барону внезапно бросилась краска в лицо, и он загарцевал на месте:

— Печенка Папы Римского! Да это же он! Вперед!

Он помчался вперед бешеным галопом, Грациан бросился за ним, и через несколько минут они уже поравнялись с пахарями. Барон остановил лошадь, спрыгнул на землю, подбежал к долговязому тощему парню с плугом, снял с него упряжку и крепко обнял его.

— Тома! Тома! Сыночек! Наконец-то я нашел тебя!

Губерт де Курси целовал грязное лицо, но долговязый парень в рубахе и коротких штанах стоял неподвижно, но через пару секунд, наконец, подал голос:

— Прошу меня извинить, месье, но разве мы с вами знакомы?

Радость барона вмиг погасла, он замер, вглядываясь в лицо сына.

— Тома! Ты не узнал меня? Меня, своего отца? — Голос Губерта звучал печально, лицо тоже омрачилось.

— Я предупреждал вас, господин барон, — зачастил подоспевший Грациан. — Он и меня, меня тоже не узнал... Но я надеялся, что вас...

Теперь к ним приблизился и крестьянин. Он с подозрением глядел на пришлых чужаков.

— Эй вы, люди добрые! Что вам надобно от моего Колена?

Крестьянин был кряжистым, почти квадратным крепышом, в грязной шапке, из-под которой во все стороны торчали седые взлохмаченные волосы. А лицо? Лицо с широким носом, маленькими глазками и большим ртом. Большой рот должен был бы располагать к улыбке, но нет, он скорее напоминал щучий, причем той щуки, что упустила карася, которым собиралась позавтракать. Однако барон заговорил самым миролюбивым тоном.

— Твоего Колена, говоришь? — благожелательно переспросил он. — Думаю, произошла досадная ошибка. Я знаю, что молодой человек лишился памяти, но вот я памяти не лишился и утверждаю, что передо мной стоит мой сын.

— Чтой-то он на вас не похож, — глумливо заявил крестьянин.

— Да, куда больше он похож на своего предка по имени Ангеран де Курси. А я барон Губерт де Курси, и передо мной мой сын по имени Тома де Курси!

— А мне больше нравится звать моего паренька Коленом!

Исчерпав свои доводы, барон Губерт исчерпал и миролюбие.

— Ну и попляшешь ты у меня сейчас! — грозно заявил он, берясь за шпагу, и крепыш, испустив испуганный вопль, тут же попятился и спрятался за спину того, кого называл Коленом. Однако барон, вытащив шпагу, бросил ее молодому человеку, и тот сразу ее поймал.

— Посмотрим, забыл ли ты и это тоже? Шпагу мне, — обратился он к Грациану и, получив ее, скомандовал: — К барьеру!

Тома машинально встал в позу, но тут же вновь опустил шпагу.

— Если вы утверждаете, что вы мой отец, господин барон, то я никак не могу скрестить с вами шпагу.

— Не валяй дурака, Колен! Всыпь ему по первое число! Ты же знаешь, что ты мой племяш и...

— Я ничего не знаю. Я не помню ни моего имени, ни моей прошлой жизни. Вы, месье, стали называть меня Коленом и сказали мне, что я ваш племянник.

— Странное, однако, дело, любезный, — насмешливо заметил Губерт. — Впервые слышу, чтобы крестьянский парень звал дядюшку на «вы» и вдобавок еще и месье! Просто чудо из чудес!

— Может, и чудо, но дела это не меняет. Колен родной сынок моей сестры Мадлен. И он мне нужен!

— Чтобы тащить плуг вместо лошади? Он — лейтенант полка легкой кавалерии Его Величества Людовика XIII! Можешь огорчаться, но я его увожу! Вот, возьми в утешение, — и барон бросил к ногам крестьянина несколько золотых монет.

Тот поспешно сгреб их и тут же принялся громко вопить:

— Мы ведь принцевы, господина де Конде, и вашему королю неча у нас тут делать! Скоро к нам сюда придет наш король, принц де Конде! Ну-ка ко мне, ребята!

Из соседней рощицы и фермы заторопились люди, вооруженные палками, косами и серпами. Кряжистые, приземистые, с темными лицами, казалось, что они вышли из земли.

— Господин барон, — шепнул Грациан, — они нас окружают, и мне кажется, их немало.

В этот миг со стороны фермы прибежала крестьянка, она бросилась к Тома и обвила его шею руками. Крестьянка была молоденькой, достаточно миловидной, крепкой и здоровой.

— Я не дам вам забрать моего Колена! — возмущенно закричала она. — Мы с ним женимся на праздник святого Жана![39]

— Это правда? — спросил барон.

— Да, — подтвердил Тома-Колен. — Дядя Блез позаботился о нас, и после него нам достанется все его добро, — спокойно добавил он.

— И... ты любишь ее?

— Жанетту? Да, люблю.

Барон де Курси не был слабаком, но тут он почувствовал, что земля заходила ходуном у него под ногами. Все происходящее походило на дурной сон, и с каждой секундой он становился все страшнее. Ватага крестьян подходила ближе и ближе, раздраженная и враждебная. Один из крестьян гаркнул:

— Держись, Фирмен! Я послал Омера в замок, предупредить господина Конде!

Положение становилось все драматичнее. Губерт заговорил:

— Если ты собираешься воевать вместе с ними, Тома, то верни мне шпагу и возьми палку, как все эти босяки. А вам, правоверные христиане, — обратился он к крестьянам, — пока свадьбу еще не сыграли, не худо бы узнать, что Тома уже женат. Он обвенчан в церкви, как положено... Ты погубишь свою душу, мой мальчик, если ты выберешь здешнюю жизнь.

— Я не могу ничего выбирать. Не могу! Я же ничего не помню. Вот вы сказали, что я женат...

— Да, ты дал обет перед Богом, клянусь тебе. Твою жену зовут Лоренца.

— Лоренца! Красивое имя...

— А сама она еще красивее! Тома, из сострадания ко всем нам, поедем вместе с нами. Послушайся меня, а то будет поздно.

— Нет! — заблажила во весь голос девица, повиснув на шее несчастного беспамятного. — Он мой!

Ласково, но твердо Тома отстранил ее.

— Нет, я ничей, раз я все позабыл. Но я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь. Поэтому я уезжаю.

— Куда? Куда ты хочешь ехать? Я поеду с тобой!

— Нет. Похоже, что я солдат, и я поеду куда-нибудь воевать.

— Еще чего не хватало! — рассердился Блез. — Никуда ты не поедешь!.. Вот придут от Конде, скажут, где господин принц. Надо будет, пойдем к господину принцу с жалобой, а там уж что он скажет.

— Хорошая мысль, — подхватил барон, хотя перспектива иметь дело с непредсказуемым Конде вовсе его не обрадовала. — Уж меня-то принц знает. Я был у него на свадьбе.

И тут же подумал, что напоминать злосчастному принцу о его свадьбе вряд ли стоит. А Тома? Он ведь должен был принять участие в похищении жены Конде... Нет, встреча с принцем не сулила ничего хорошего.

А крестьян тем временем становилось все больше и больше. Каждую минуту откуда ни возьмись появлялся еще мужичок, и еще, а места вокруг, казалось, были пустынные. Даже угольщики пришли, выбравшись из нутра земли. А с бароном приехало от силы человек двенадцать. Крестьяне подходили все ближе, ближе, медленно подходили, но круг рано или поздно должен был замкнуться.

— Тебе лучше пойти домой, Колен, — посоветовал Блез. — Жанетта тебя проводит.

Девушка попыталась его увести, но Тома-Колен не согласился.

— Я не пойду, дядя Блез. Если вы собираетесь расправиться с этим дворянином, я буду его защищать. Я не знаю, кто я, но не убийца уж точно. И уверен, что вы тоже.

— Тогда скажи ему, чтобы убирался. И никогда больше к нам не приходил!

— Нельзя их отпускать, — запротестовал один из угольщиков. — Вернутся сюда с целой армией. Всех порешим, и дело с концом.

— Тогда и меня! — заявил Тома. — Дайте мне шпагу!

Барон Губерт хотел ему отдать свою, но Жанетта оттолкнула шпагу и вновь вцепилась в молодого человека, стараясь увести его к домишкам, повторяя сквозь слезы:

— Не имеешь права! Ты мой суженый, из наших, такой же горемыка, как мы!

Крики и слезы девушки помешали заметить, как к барону с крестьянами приблизился тощий босой человек в драной рясе с окладистой бородой. На шее у него висели четки, крупные, словно из орехов. Волосатой рукой он взял девушку за плечо и без малейшего, казалось бы, усилия оторвал от молодого человека. И вот она уже сидит на земле в нескольких шагах от толпы.

— Ты прекрасно знаешь, что соврала... И ты тоже, Блез, знаешь правду! Мы там все были, когда парня вытащили из воды.

— Не мешайтесь в наши дела, отец Атанас, — сердито огрызнулся Блез. — Было дело, он падал в воду, потому что оступился... Но это мой Колен, и все этим сказано!

— А его раны? Откуда у него такие раны? А одежда? Куда ты ее дел? Вытащить человека из воды — дело доброе. Не превращай его в злое! Бог смотрит на тебя, Блез.

— Пусть ненадолго отвернется! — проскрипел крестьянин.

Зря он это сказал. Все вокруг сняли шапки и начали креститься. Один из мужичков подал голос:

— Спору нет, вы правду сказали, отец Атанас, да ведь парень знать не знает, кто он таков. Так кому худо, коли Блез назвал его Коленом и взял в племянники?

— Это не было худо, пока никому не приносило беды, но вот приехал господин, называет его сыном, говорит, что он офицер на службе у короля, а что еще главнее, обвенчан перед лицом Господа. Может, и дети есть?

— Нет, — ответил барон.

Тут барон де Курси опустился на колени, осенил себя крестным знамением, взял крест, висевший на четках монаха, благоговейно поцеловал его и произнес:

— Благословен Господь, что привел вас сюда, святой отец! Что могу сделать, чтобы отблагодарить вас за помощь?

— Творите добро повсюду, где сможете, и, если вы знатный сеньор, близкий к регентше — наш король еще слишком мал, ему далеко до зрелости, — постарайтесь, чтобы к нам вернулся мир. Хозяин здешних земель подталкивает своих людей к бунту, твердя, что покойный король Генрих был антихристом и род его должен исчезнуть с лица земли!

— Его род? Конде сам из Бурбонов, как и король Генрих, как и теперешний король, маленький Людовик!

— Он вспомнит об этом, только когда потребует себе корону. А пока он восстановил на своих землях права сеньора. Уезжайте, вам пора. Я побуду с ними до тех пор, пока вы не уедете.

— А вы? Разве вам нечего опасаться?

Обеспокоенный взгляд барона обежал лица крестьян и остановился на Блезе. Тот походил на разъяренного сторожевого пса, которого посадили на поводок.

Странный монах улыбнулся:

— За меня не беспокойтесь. Здесь меня хорошо знают и понимают, что мне ничего не надо... Вернее, что я довольствуюсь малым. Я отшельник из Рэмского леса и, случается, помогаю здешним. Уезжайте с миром со своими людьми. Да, скажите, как вас зовут?

— Губерт де Курси... а это Тома, мой единственный сын, — сказал барон, протягивая руку молодому человеку и глядя ему в глаза. Тома протянул руку барону, но потом отпустил ее и повернулся к Блезу:

— Спасибо, метр Блез... и простите меня, если сможете. Я должен исполнить свое предназначение. Но вы спасли мне жизнь. Скажите Жанетте...

— Хватит! Убирайся! И чтобы ноги твоей больше здесь не было! — прорычал крестьянин.

Тома хотел было сказать, что они могли бы остаться друзьями, но в глазах того, кого считал своим родственником, прочитал такую злобную ненависть, что невольно вздрогнул. Барон заметил дрожь, пробежавшую по худому телу под грубой шерстяной рубашкой, и накинул молодому человеку на костлявые плечи свой плащ. С едва сдерживаемым гневом и болью барон смотрел на торчащие кости Тома, на его впалые щеки. Мальчик никогда не ел тут досыта, а у него всегда был такой хороший аппетит. Они еще что-то говорили о ранах...

— Куда он был ранен? — спросил барон. На его вопрос снова ответил отшельник:

— В голову, поэтому и память потерял. Еще он получил удар кинжалом в плечо, но рана была неопасной. Я лечил его травами, и раны зарубцевались. В остальном я бессилен. Теперь все в руках Божиих. Ему придется всему учиться заново.

— Не всему! Он по-прежнему владеет шпагой. Кстати, где его одежда? Сапоги? — задал вопрос барон, с недоумением глядя на грязные ноги Тома. — Почему он босой? — закричал он вдруг, обращаясь к крестьянину. — Сам ты в сабо, а он?!

— Он не хочет. Не может их носить.

— Так ведь он крестьянин, не так ли? — едко засмеялся барон. — Ну и где же его одежда?

— Выкинули, она никуда не годилась.

— Лучше скажи, что продал какому-нибудь разносчику! Чтобы не осталось ничего, что напоминало бы, кем он был!

Глаза барона загорелись гневом, он готов был стереть с лица земли подлого негодяя и уже взял его за шиворот, готовясь хорошенько вздуть. Но Тома вмешался:

— Прошу вас, месье...

— Ты всегда называл меня отцом, — проговорил барон внезапно осипшим голосом.

— Надеюсь, привычка ко мне вернется... Не наказывайте его. Он неплохой человек, а земля и люди здесь очень бедные. Войны разорили их.

— Ты помнишь войны?

— Отец Атанас говорил мне о них... А сапоги...

— В этих краях ни у кого нет таких больших ног, как у вас, господин барон, — со вздохом закончил Грациан, подводя к Тома оседланную лошадь, которую он привел из Сен-Кантена. При виде лошади глаза Тома загорелись. Он подошел к ней, вставил ногу в стремя и птицей взлетел в седло. Лошадь мгновенно подчинилась ему, и Тома загарцевал на ней. На лице Тома вспыхнула радость, и он пустил лошадь в галоп.

Губерт, торопясь вслед за сыном, наполовину опустошил кошелек, сунув деньги в руки отшельника, поцеловал его и, даже не взглянув на Блеза, вскочил на лошадь и бросился догонять Тома. Наконец-то он нашел своего сына! И хотя Тома никого не узнавал, главное было привезти его домой. Увидев Курси, Клариссу, а главное, любимую жену, Тома все вспомнит! Да может ли быть по-другому, когда Лоренца окажется в его объятиях? От их взаимной любви можно ждать самых великих чудес!


***


Тома было радостно скакать галопом, ощущать дующий в лицо ветер, чувствовать себя живым. Коленями он сжимал теплое и живое тело лошади, и его замерзшее тело тоже отогревалось. Он не знал, куда он скачет, не был уверен, что он тот, кем его называют, но одна уверенность у него все-таки появилась: он был хорошим наездником и теперь с удовольствием вернулся к этому своему умению. Счастливый трепет прошел по его телу, когда он ощутил в своих руках шпагу. Значит, он не мог быть крестьянским парнем по имени Колен, как уверял его дядюшка Блез, когда он открыл глаза в темной хижине.


***


Никогда еще Тома не чувствовал себя таким слабым и беззащитным. Он словно бы только что родился на свет, вот только боль, которую обычно испытывает мать, досталась ему. Голова, будто сжатая тисками, причинила ему мучительную боль. Плечо горело, и он к тому же чувствовал, что заледенел до мозга костей. Он не узнавал ничего, что видел вокруг себя, — стены из самодельного кирпича, циновка, на которой он лежал, земляной пол, грубая мебель, почерневший очаг, где едва теплился огонь. Были в хижине и люди, мужчины и одна женщина, которая им занималась, а потом все стало крениться, расплываться, и он снова погрузился во тьму, и сколько пробыл в ней, неведомо. Но вот он снова вынырнул на поверхность, увидел, как над ним наклонился бородатый монах и положил ему на лоб мокрую тряпку. В голове у Тома посветлело, и он спросил:

— Кто вы?

— Друг. А вы?

— Я?.. Не знаю...

— Как это? Вы не знаете, кто вы?

— Нет. Я пытался понять... Но... Я ничего не помню. Только холод. Мне было очень, очень холодно... У меня была тяжелая голова, и мне было так плохо!

— А сейчас? — спросил незнакомец, осторожно ощупывая пальцами его голову.

— Боль еще чувствуется, но не так, как раньше...

— Раньше — это когда?

— Не знаю. Что со мной случилось?

— Вас ранили в плечо и очень тяжело в голову. Вы упали в воду. Вы что-нибудь об этом помните?

— Да... воду... Она была ледяной. А больше ничего. Где мы сейчас?

— У меня. Вернее было бы сказать, у нас, потому как я тебя теперь точно признал.

Человека, который произнес эти слова, Тома тоже «признал», он был в комнате тогда, когда его укладывали на этот грязный матрас, где он лежал и теперь. Монах, похоже, взглянул на него с удивлением, а тот захохотал и хлопнул себя по ляжкам.

— И как я сразу не сообразил, растяпа? Это же точно Колен, сын моей сестры Мадлен, что живет в Турне! Она мне еще когда сказала, что пришлет сынка к нам на ферму помогать, потому как сама не знает, что с ним делать. Пошел парень по дурной дорожке.

Крестьянин чуть ли не орал во все горло и при этом громко хохотал. Раненый умоляюще обратился к нему:

— Прошу вас... Не кричите так... Моя голова...

— Подумаешь, голова, — буркнул тот в ответ, но все-таки понизив голос.

Монах с удивлением продолжал смотреть на крестьянина, потом отвел его в сторону, и Тома не слышал, что он ему говорил, разобрал только самый-самый конец:

— Ясное дело, он был солдат или что-то вроде этого. Мадлен все глаза себе выплакала из-за сынка, он сбежал и связался с какими-то разбойниками. А я вам сейчас дело говорю. Коли он ничего не помнит, то оно и к лучшему. Проживет у нас честным крестьянином, будет землю пахать. А уж Мадлен-то как обрадуется!

Отец Атанас что-то возразил крестьянину, но Тома услышал только его ответ:— Разве ж я говорю, что не изменился? Еще как! Вот я сразу-то его и не признал. Пять лет прошло, ясно дело, паренек стал другим, но теперь я точно вижу: это он. Так, что ли, Жанетта? Дочка моя вам не соврет.

Тома перевел взгляд на девушку, он и ее тоже помнил по своим туманным видениям. Девушка держала его за руку и сжимала так крепко, что он хоть и пытался освободить руку, но не смог. Силы в нем совсем не было...

— Точно, точно. Батюшка правду говорит. Это наш Колен, и я ему очень рада. Мы с ним крепко любили друг друга.

— А вот твоя тетка считала, что ты для ее сыночка не хороша. Зато теперь все у вас сладится.

Все и сладилось со временем, и со здоровьем у раненого стало получше. Вот только память к нему не возвращалась, он быстро уставал и сильно кашлял. Еды было мало, и его крупное мускулистое тело отощало и одрябло. Мало-помалу он привык к имени, которым его называли, и согласился быть тем, за кого его выдавали, хотя, думая о себе, он не считал себя этим Коленом. Была еще Жанетта, она выказывала ему благоговейное обожание. И он понемногу свыкся с мыслью, что они поженятся. Хотя он и чувствовал, что он совсем другой, чем окружающие его люди.

И манера говорить, и речь у них были разные. Дядюшка Блез и Жанетта говорили как будто совсем на другом языке, чем он сам, и он никак не мог к ним приспособиться. Другое дело отец Атанас, он употреблял те же самые слова, что и он, и они одинаково их выговаривали, но виделись они, к сожалению, очень редко. Дядюшка Блез терпеть не мог, если заставал их за разговором. Он тут же находил работу для своего «племяша». А потом вдруг появился паренек, одетый ничуть не лучше его самого, который назвал себя Грацианом и стал обращаться к нему «господин барон». Но пробыл он на ферме недолго. Блез набросился на него с кнутом и прогнал, крича, что не потерпит у себя нищих попрошаек, и пусть тот пойдет и повесится вместе с чертом и дьяволом!...

Потом появился господин де Курси, и «Колену» было приятно смотреть на него, хотя лицо его было ему так же незнакомо, как и лицо Грациана. Но как только ему дали лошадь, с какой радостью он вскочил на нее, почувствовав, что грязь так и отлетает от его задубелых подошв. Ему даже показалось, что туман внутри его головы словно бы чуточку рассеялся. И как это было приятно!


***


Скача за сыном, Губерт жевал ус, стараясь сдержать слезы. Грациан, который скакал рядом с ним, тоже плакал. Никогда еще столько противоречивых чувств не теснилось в груди барона Губерта. Конечно, барон был счастлив, что везет домой сына. Но, боже мой! В каком состоянии! Он знал, что не скоро забудет первое свое впечатление — изможденный грязный скелет в лохмотьях, впряженный в плуг, словно вьючное животное или раб! А рядом — грубый мужлан со злой ухмылкой, который пытался выдать Тома за своего родственника!..

Пока они сюда ехали, Грациан описал барону все, что пережил на ферме: свой ужас, когда рассмотрел, до какого состояния доведен его любимый хозяин, горе, когда понял, что видит перед собой тело, оставленное душой, отчаяние и гнев, когда почувствовал свое бессилие. Грациан и сам ослаб до крайности, и за душой у него не было ни гроша. И он побрел потихоньку в родные края, прося по дороге милостыню.

Конечно, когда Тома вместе с де Буа-Траси арестовали в Брюсселе, он дал Грациану деньги, но они давным-давно закончились. Поначалу Грациан берег эти деньги и даже устроился слугой в трактир как раз напротив донжона, где держали узников, он хотел разузнать, что с ними будет. Он даже подружился с одним из стражников, и тот рассказывал ему, как обращаются с заключенными. Грациан подумывал о том, чтобы отправиться в путь и предупредить господина барона, но боялся отлучиться от хозяина. Боялся, что в его отсутствие Тома приговорят к казни.

Но все шло тихо-спокойно, и Грациан уже решил, что на днях отправится в Курси, как вдруг прибыла закрытая карета с целым отрядом всадников, которыми командовал офицер с усами и бородой. И офицер, и солдаты были одеты в цвета французского короля. Через своего приятеля-стражника он узнал, что регентша потребовала доставить узников к себе. Тогда он распрощался с трактиром и отправился вслед за каретой. Поначалу бегом. Карета была тяжелая и ехала довольно медленно. Грациан прятался, стараясь, чтобы его не заметили. Потом он украл лошадь, но, видно, чем-то не понравился ей, потому что в чаще она его сбросила на землю. В конце концов он добрался до Конде как раз тогда, когда в речном тростнике нашли мертвое тело де Буа-Траси, и ни единого следа его товарища, которого, как видно, унесла река. Грациан этому слуху не поверил, он же знал, что хозяин плавает как рыба. И он искал его, искал...

— Как случилось, что мы с тобой не встретились? — удивился барон, когда бедный паренек начал рассказывать про свои поиски. — Я тоже вдоль и поперек изъездил Конде.

— Должно быть, тогда я уже лежал в хижине у отшельника. Он подобрал меня в лесу, полумертвого от усталости и голода. Отшельник меня выходил, рассказал, что сталось с господином Тома и где мне его искать. Я пошел на ферму, а что из этого вышло, господин барон уже знает. И тогда я отправился в Курси, чтобы предупредить вас. Отец Атанас дал мне сушеных яблок, немного дикого меда и хлеба. Местные жители приходят к нему лечиться, ну и приносят кто что сможет. Так вот я до вас и добрался.

Барон Губерт без конца расспрашивал его о мнимом де Витри, но Грациан никогда не видал настоящего, и ему не с чем было сравнивать. Он только мог еще и еще раз описать человека, который назывался этим именем, и больше ничего.

— Какой-нибудь проходимец, — со вздохом заключил барон. — Таких в наше время хоть пруд пруди. Самое главное — нужно узнать, кто отправил его за узниками!

«В любом случае это не главное, — думал про себя славный паренек, следуя по пятам за Тома по пикардийской равнине. — Главное, что хозяин с нами. Когда он вернется к себе домой и увидит свой замок, людей, которых знает с детства, и в особенности красавицу жену, чертовски будет жаль, если память к нему не вернется! Пусть хоть чуточку вернется! Всего какая-нибудь капелька! Только, наверное, надо бы сначала хозяина привести в порядок. Насколько это, разумеется, возможно. А иначе тетя Кларисса и красавица Лоренца упадут в обморок, как только его увидят!»

Барон думал примерно о том же самом. Как бы он ни спешил домой, но в Валансьене остановился на самом лучшем постоялом дворе, где все тут же принялись глазеть на Тома. Однако барон умел отдавать приказы, и в комнату наверху мигом принесли чан с горячей водой и мыло. Пока Тома отмывали, Грациан бегал по городу и покупал белье, достойную одежду, а главное, сапоги. Он один знал наизусть мерки своего хозяина. И вот, когда им принесли ужин, молодой человек выглядел куда более пристойно. Пришел брадобрей и побрил его, а потом подстриг слишком длинные волосы. Но когда он протянул молодому человеку зеркало, тот, взглянув на себя, огорченно покачал головой.

— Вот, значит, каков я, — прошептал он.

— Ты себя не узнаешь?

— Нет, но не только это меня огорчает. Очень уж я уродлив.

— Ты ожидал увидеть что-то другое? Разумеется, ты выглядишь ужасно, исхудал, как гвоздь. Но это все пустяки, ты очень скоро поправишься.

— Вы сказали, что я женат... и моя жена — красивая женщина?

— Очень красивая, и она очень тебя любит.

— Если я так изменился, боюсь, как бы она меня не испугалась. Может, мне лучше переждать где-нибудь, прежде чем ей показаться?

— Ты ее не знаешь. Она не из тех, для кого важны подобные мелочи. Она понимает, что время изменит вас обоих, что вы оба состаритесь, что ты можешь быть снова ранен, обезображен шрамом, но я поручусь бессмертием своей души за ее любовь. С тех пор, как ты исчез, она страдает...

— Вы только что сказали, что я солдат.

— Ты лейтенант полка легкой кавалерии Его Величества короля Людовика XIII, который пока еще малое дитя. Твой полковник, граф де Сент-Фуа, замечательный полководец, который однажды станет маршалом Франции, как и его дедушка.

— А не как вы?

И, хотя барону Губерту было не до смеха, он, не удержавшись, рассмеялся.

— Я огорчу тебя, но отвечу прямо: нет! У меня никогда не было военной жилки. Конечно, я воевал вместе с покойным королем Генрихом IV — да благословит его бог! — когда он бился, чтобы отвоевать свое королевство, и получил в боях несколько царапин, но как только воцарился мир, я вернулся в наше прекрасное имение Курси и стал растить розы. Между прочим, чтобы ничего от тебя не скрывать, с помощью твоей жены.

— Расскажите мне о ней. Ее зовут...

—Лоренца, но ты называл ее Лори. Она родилась во Флоренции, городе, который...

— Я знаю, где находится Флоренция.

— Знаешь? Но тогда...

— Да, память исчезла не до конца. Я по-прежнему верю в Бога и не забыл молитв, с которыми мы к Нему обращаемся. Я не разучился читать, писать, считать, владеть шпагой, ездить на лошади.

— Я вижу это!

— Но я забыл самого себя. Кто я такой? Я не помню своего детства, семьи, кого я любил, кого не любил...

— Неужели ты забыл свою тетю Клариссу...

— У меня есть тетя Кларисса?

— Она почувствует себя очень несчастной, если ты ее не узнаешь. После смерти твоей матери она заботилась о тебе. Лишившись очень давно мужа, она живет в Курси, где все ее любят... Начиная с меня и твоей молодой жены. Язычок у твоей тети может быть и злым, но сердце у нее доброе, а чувство юмора у нее просто чудесное. Мы частенько от души с ней смеемся.

— Я вижу, что мне несказанно повезло... пареньку, который считал себя простым крестьянином по имени Колен.

— О Колене забудь. Думаю, на сегодня достаточно разговоров. Тебе нужен отдых. Мне тоже. К тому же мне кое-что пришло в голову, и я должен это обдумать. Спокойной ночи, Тома!

— Спокойной ночи... отец! И еще раз спасибо!

— Тебе не за что меня благодарить! Разве ты не единственный мой сын?

Несмотря на усталость, барон Губерт еще очень долго не мог заснуть. После того, как он понял, что мозг его сына сохранил некоторые познания, у него затеплилась надежда. Кто знает, может быть, не все потеряно? Может быть, мрак, окутавший какие-то участки его мозга, со временем рассеется? Понять это может только настоящий, талантливый врач. Но где такого найти? Мало того, что хороший врач — вообще большая редкость, но и среди тех, кто слывут такими, немало шарлатанов. И все-таки одного он знает. Флорентиец Валериано Кампо, который спас жизнь Лоренце и о котором говорят, будто теперь им завладела Галигаи. А что, если Кампо именно тот доктор, который им нужен? В таком случае имеет смысл, прежде чем ехать в Курси, сделать остановку на улице Моконсей. И если понадобится, надолго.

К тому же барон хотел хоть немного смягчить удар, неизбежно грозящий «его женщинам». Он бы воспользовался этим временем, чтобы все подробно описать Тома, научить его всему, что он должен знать: как ему обращаться со своими родственницами, какие у них характеры, привычки, занятия...

Подумав о занятиях, барон позволил себе пошутить сам с собой: если Тома не забыл своих военных и гражданских занятий, можно надеяться, что он не забыл, как занимаются любовью. И кто знает? А вдруг он обретет себя в объятиях Лоренцы? Ее любовь, ее женственная прелесть разбудили бы и мертвого. Она пробудит в нем желание, в этом нет сомнений. Лично он... Довольно! Не ему, старику, давать волю бестолковому воображению. Стало быть, первоочередное дело: доктор-флорентиец, который обследует Тома. А дальше будет видно!

На этом барон Губерт прервал свои раздумья, задул свечу и наконец заснул.

Когда они добрались до Сен-Кантена, барон вновь пересел в карету к крайней растерянности своего сына.

— Неужели я в самом деле должен оставить свою лошадь и забраться внутрь кареты? — осведомился Тома с таким отчаянием, что барон не мог не рассмеяться.

— Должен тебе сказать, что ты никогда не любил карет!

— Правда?

— Еще какая! Ты всегда твердил, что только женщины и тяжелобольные могут путешествовать среди подушек, к тому же бархатных, на которых трясет в три раза больше, а едешь в три раза медленнее, чем на лошади. И я тебя понимаю...

— Ну, еще бы, — с удовлетворением ответил молодой человек

— Понимаю, но должен сказать, что мы с тобой будем проезжать Париж, где я хочу посоветоваться с доктором. Разумеется, самым лучшим. В Париже тебя хорошо знают, и я не хочу, чтобы стало известно, что ты вернулся, лучше ты будешь...

— Отсутствовать? Это слово вы подыскивали?

— Да. Скажу тебе сразу еще одно: с тех пор, как ты женился, над тобой нависла угроза. Ты к этой угрозе относился спокойно, но она мучает Лоренцу. История эта долгая, и потом я тебе ее расскажу. Расскажу до того, как ты увидишься с нашими дамами. Оставить тебя в неведении на этот счет — значит подвергнуть настоящей катастрофе.

— Неужели это так опасно?

— Суди сам. Коротко говоря: до того, как жениться на Лоренце, ты дважды спас ей жизнь: в первый раз вытащил из воды... Второй раз спас от меча палача. И если я добавлю, что эта драма связана еще и со смертью короля Генриха...

— Король был убит?

Губерт де Курси молча посмотрел на своего наследника, потом положил ему на плечо руку.

— Мне придется заново познакомить тебя с историей Франции, а заодно и с историей нашего семейства. Ради этого, я думаю, ты решишься потрястись в карете с десяток лье. Когда мы вернемся к себе в Курси, ты будешь скакать на лошади сколько захочешь.

— Хорошо.

И, больше не возражая, Тома уселся в карету.


***


Между тем в Курси Кларисса не знала, какому святому ей молиться и чем отвлечь несчастную Лоренцу. Бедняжка никак не могла понять, почему от нее скрывают, что произошло с ее любимым мужем и от какой болезни или раны он страдает. И она без конца пыталась выяснить, заходя то так, то этак, думая, что делает это деликатно, но в конце концов только рассердила свою добрую тетушку.

— Ради всего святого, Лоренца! Перестаньте меня мучить! Я больше не могу этого выносить! Вам сказали, что Тома жив, и удовольствуйтесь пока этим, черт побери! Разве этого недостаточно, чтобы вы успокоились?

— Да, я все понимаю... И прошу вас простить меня. Но я так хочу знать, что с ним! Где он? От чего страдает?

— Представьте себе, что я бы тоже очень хотела это знать! Но мне пока никто не сообщил об этом, и я не могу выдумать для вас какую-нибудь историю, чтобы вы, наконец, угомонились и оставили меня в покое!

Ни Кларисса, ни Лоренца не были злопамятны, они быстро мирились, но по мере того, как дни шли за днями, Лоренца мрачнела все больше и больше. Тем более что от маркизы д'Анкр тоже не приходило никаких вестей. Но вот наконец Лоренца получила письмо от Луизы де Конти.

«Весь двор — а точнее, избранные счастливцы — готовятся отправиться в путь. Мы едем в Бордо, где наш юный король вступит в брак с инфантой Анной. После чего мы проводим принцессу Елизавету до испанской границы, где она будет передана принцу Астурийскому и, когда бог призовет к себе короля Филиппа III, станет женой испанского короля и сама наденет корону. Не буду скрывать от вас, что путешествие меня мало радует. Я прекрасно знаю, сколько дурных сюрпризов сулит долгая дорога и те небезопасные места, где нам придется ночевать. Одно меня утешает: королева... Или регентша? После того, как король достиг совершеннолетия, не знаешь, как ее называть. После его женитьбы она уж точно станет королевой-матерью, что ей очень не нравится. Так вот она еще более недовольна, чем я, потому что вынуждена оставить Галигаи в Лувре. У Галигаи возобновились приступы, во время которых, как говорят, она извивается на кровати, мучаясь от удушья. Ее душит ком, который поднимается откуда-то изнутри. Еще она страдает от невыносимых мигреней, головную боль успокаивают петушиными потрохами, которые прикладывают ей к голове, кормя при этом гребешками других несчастных галльских птичек и еще почками ягненка. Пьет она только молоко, высасывая его прямо из груди кормилицы... Словом, ужас и ужас! Дошло до того, что супруг не желает делить с ней постель, и его можно понять! Поползли слухи, что ее мучает дьявол, которому она продалась, хотя монахи-августинцы пытались ее спасти, явившись к ней в своих рясах и со всевозможными святыми реликвиями. Известно также, что она призвала к себе врача-еврея Монтальдо и врача-флорентийца, который лечил вас и мадам д'Антраг и чьим именем она буквально теперь клянется. Но этих врачей нельзя взять с собой и привезти к принцессе, в чьей стране царит инквизиция. Они и вздохнуть не успеют, как их отправят прямиком на костер.

Добавлю, что ваше отсутствие вызывает большие сожаления. Иной раз совершенно неожиданные. Так, например, наш юный король позавчера осведомился, почему вас не видно. Наша дорогая старушка Ла Шатр, посопев, чихнув и хорошенько прочистив горло, объяснила, что вы в очередной раз лишились супруга, что, похоже, у вас это вошло в привычку, так что при дворе вам сейчас делать нечего. Ее ответ вызвал веселый смех, однако его невеликое величество объявил, что не видит ничего смешного в несчастьях, которые преследуют такую молодую и красивую даму. Его матушка как всегда мило и любезно посоветовала ему не лезть не в свое дело, но король, ко всеобщему удивлению, ответил: разве в самом ближайшем времени я не женюсь на инфанте? Разве я не должен позаботиться о ее окружении? Удивительно, не правда ли? Мой брат Жуанвиль выражает горячее желание посетить Курси. Он беспрестанно мне надоедает, прося, чтобы я привезла его к вам, и мне пришлось пообещать ему, но приедем мы только после венчания короля, то есть через несколько месяцев...»

Веселая болтовня принцессы де Конти обычно развлекала Лоренцу. Но на этот раз она ее огорчила. Если Галигаи в самом деле собиралась предпринять какие-то шаги, чтобы выполнить свое обещание, то при таком состоянии здоровья ждать от нее ничего не приходилось.

С другой стороны, Тома жив, а значит, имя мнимого де Витри не имело такого уж большого значения. Хотя... Убийца Анри де Буа-Траси не сомневался, что убит и Тома. Если он узнает, что промахнулся, то вновь начнет свою смертоносную охоту.

Лоренца дала прочитать письмо Клариссе, и она совершенно согласилась с Лоренцой.

— Если брат привезет Тома, — произнесла она, — в каком бы состоянии он ни оказался, мы должны будем прятать его до той поры, пока не узнаем, кто убийца.

Даже нашим самым дорогим друзьям, Монморанси и герцогине Диане, мы не должны ничего говорить. Любые наши слова, даже самые нечаянные и невинные, могут оказаться фатальными. Если Тома должен находиться в постели, то уберечь его будет легко. Для того, чтобы до него добраться, нужно будет взять замок приступом. Но если он на ногах!

— Воистину мы в ужасном положении, если сожалеем о том, что можем увидеть Тома здоровым! — с горечью заметила Лоренца. — Но пока мы ждем его, я должна кое-что сделать.

— Что именно?

— Объясниться, наконец, откровенно с сьером Джованетти! Я глубоко заблуждалась, когда не захотела поговорить с ним в тот день. Но я съезжу к нему теперь. Если Галигаи права и он влюблен в меня, он мне все скажет!

— Я так не думаю. Он хороший дипломат, а значит, человек изворотливый. Одним словом, все будет так, как захочет Господь Бог.

— Да, конечно. К тому же он флорентиец... Но я тоже! Так что пойду и скажу юному Флажи, чтобы он оседлал Вивиану и приготовился ехать со мной.

Услышав о намерении Лоренцы, Кларисса подняла настоящий бунт.

— И речи быть не может, — заявила она. — Я никогда не отпущу вас одну!

— Тогда я ничего не буду вам говорить!

— Я останусь сидеть в карете. Флажи пусть едет, но мы возьмем самую легкую карету, на козлах будут Орельен и два лакея.

— Очень удачная компания для визита инкогнито!

— А кто говорит о визите инкогнито? Разве мы не едем навестить нашего друга?

Если подумать, то Кларисса была права. На ее месте Лоренца поступила бы точно так же...


***


Когда дамы прибыли на улицу Моконсей, Флажи не удалось добиться того, чтобы их карету впустили во двор: мессир Джованетти только что вернулся домой, он очень устал и распорядился, чтобы его не тревожили ни под каким предлогом.

— Я — не предлог, — объявила Лоренца, появившись на ступеньке кареты и чуть ли не наступив на ногу мажордому, с которым, впрочем, не была знакома. — Передайте сьеру Филиппо, что баронесса де Курси не двинется с места, прежде чем не увидит его, больного, здорового и даже при смерти. И, стало быть, лучше позволить моей карете въехать к вам во двор!

Как видно, голос Лоренцы был не только звонким, но и громким: сам Джованетти появился на пороге дома. И сразу же заторопился к карете.

— Мадонна Лоренца! Какая радость видеть вас у себя! В прошлый раз вы уехали так скоро! И мне показалось, были так сердиты.

— Вам не показалось, я сердита и сейчас. И хочу откровенного и нелицеприятного объяснения... о чем и прошу у вас...

Она немного заколебалась, прежде чем добавить вежливую просьбу, но все-таки сказала, решив, что и ей не повредит применить немного дипломатии.

— Что бы ни привело вас ко мне, вы всегда были и будете желанной гостьей в моем доме. Но почему не выходит мадам де Роянкур?

— Потому что я хочу поговорить с вами с глазу на глаз и еще потому, что у графини мигрень, — сообщила Лоренца, а Кларисса, страдальчески улыбнувшись, слегка кивнула головой, отвечая на приветствие Джованетти.

Лоренца между тем уже вошла в дом и скорым шагом направилась к кабинету бывшего посла Флоренции. Войдя в кабинет, она не села, а, напротив, осталась стоять, гордо выпрямившись и спрятав руки в горностаевую муфту, повернувшись и глядя на дверь, которую старательно закрывал за ней хозяин.

Лоренце показалось, что Джованетти за эти дни постарел. Его лицо с желтовато-смуглой кожей выглядело смертельно усталым, было видно, что он был обессилен. Лоренца не стала его щадить, напротив, она поспешила воспользоваться этим фактом.

— Галигаи сказала при нашей встрече, что Витторио Строцци был убит по вашему приказу. Это правда?

Джованетти ни секунды не колебался.

— Не знаю, откуда она могла узнать об этом, но это правда. Кинжал с красной лилией принадлежит мне... Вернее, принадлежал.

— Почему вы это сделали?

— Разве причина не очевидна? Я приехал во Флоренцию за вами и должен был отвезти вас во Францию. Но я узнаю, что вас вот-вот обвенчают. У меня не было времени. Простите меня... Если сможете!

Джованетти совсем утонул в кресле и прикрыл свои обведенные синевой глаза дрожащей рукой.

— А письмо, проткнутое кинжалом, должно было отвадить других охотников. Я правильно поняла?

— Разумеется.

— С первым пунктом покончено. Перейдем ко второму: нападение на маркиза де Сарранса?

— Да, это тоже я. К несчастью, дело окончилось неудачей. И даже кинжал был потерян.

— Я знаю. Бертини подобрал его в той проклятой спальне. Убийство де Сарранса тоже ваших рук дело?

— Нет. И я об этом сожалею. В этом случае я, быть может, имел бы право на вашу благодарность, избавив вас от мучителя.

— Так на кого тогда работал Бертини?

— А вы не хотите присесть? Я не могу сидеть, когда вы стоите, а я не скрываю от вас, что очень устал.

Лоренца подошла к ближайшему табурету и села на его краешек.

— Я села. А теперь ответьте на мой вопрос: вы приказали зарезать маркиза де Сарранса?

— Нет! Клянусь честью, или тем, что от нее осталось! Я не знаю, на кого работал этот человек, с которым я тоже знаком не был. Он вполне мог работать и на самого себя. Известно, что из особняка унесли немало драгоценностей и золота. На этот счет лучше всего осведомиться у Кончини, убийца был одним из его верных слуг и охотно исполнял для него грязную работу.

— Вы сами сказали: был одним из верных слуг! Вы же не забыли, что кто-то убил Бертини вместе с любовницей. Но оставим на время эту историю и перейдем к письму.

— Какому письму?

— Я должна была бы сказать «к письмам», потому что их было два, и на каждом вместо подписи красовался кинжал с красной лилией. Первое я получила накануне своей свадьбы, и в нем говорилось, что, если я посмею выйти замуж, Тома постигнет та же участь, какая постигла двух моих предыдущих женихов. Второе... Вот оно! — сказала Лоренца и вытащила записку из-за обшлага. — Уточню, что его доставили из замка Верней. Как ни быстро скакал гонец, на этот раз один из конюхов моего свекра сумел проследить за ним. Добавлю, чтобы потом не забыть, что в тот день вы были гостем маркизы де Верней вместе с Кончини и маркизом де Саррансом. И я хочу знать, кто отправил гонца с письмом!

Кулак Джованетти опустился на дубовый письменный стол, от гнева его щеки порозовели.

— Я не имею никакого отношения к письму! Я там был — и уже говорил вам! — сопровождая Валериано Кампо и пытаясь узнать еще что-то о более чем странной смерти короля!

— Между тем почерк, которым написаны оба письма, тот же самый, каким была написана записка, найденная на теле Витторио Строцци.

— Что говорит лишь о том, что почерк подделывал один и тот же умелец. Даже я могу вам назвать в Париже пять или шесть артистов пера, которые могут воспроизвести любой почерк!

— Не сомневаюсь ни секунды. Вот только после того, как я получила это подлое письмо, мой супруг исчез, и теперь он, скорее всего, мертв точно так же, как и его друг де Буа-Траси, чье мертвое тело нашли совсем недавно. А теперь я прошу вас вместе со мной подивиться иронии судьбы — оба несчастных пленника исчезли вскоре после того, как я попросила вас побывать в Брюсселе.

— И вы сделали заключение, что убийца — я? Я, который...

Он внезапно замолчал. А Лоренца с жестокой усмешкой осведомилась:

— Почему вы остановились? Если мне по-прежнему следует доверять Галигаи, то вы должны были бы закончить так: который вас любит!

— Она вам так сказала?

— Да, сказала. Кроме своего лица, эта женщина ничего не скрывает от тех, кто умеет с ней говорить. Она многое мне открыла из того, что я хотела узнать. Но, похоже, вы собираетесь мне сказать, что на этот раз она солгала?

— Нет! Нет, это правда. Я вас люблю и никогда не думал, что смогу кого-нибудь так полюбить... Во всяком случае, полюбить настолько, что вам я желаю счастья больше, чем себе. Я не забываю о своем возрасте и всегда был готов удовольствоваться теплой дружбой. Что я могу сделать для вас, чтобы вы мне ее вернули?

На глазах Джованетти блеснули слезы, и он был так по-детски несчастен, что Лоренца его пожалела.

— Назовите мне убийцу моего мужа, а там будет видно. Я желаю вам доброго вечера, сьер Филиппо!

Лоренца спустилась вниз и села в карету, где ее ожидала Кларисса.

Глава 11

В неизвестности...

Покидая поутру Сен-Кантен под лучами неожиданно проглянувшего солнца, барон с трудом скрывал беспокойство, которое охватывало его, стоило ему взглянуть на сына. При встрече радость затмила все. Он был рад тому, что увозит Тома, что тот прекрасно держится в седле, и его землистый цвет лица он приписал въевшейся в кожу грязи. Но и сейчас, отмытый до блеска, одетый в новую изящную одежду, он выглядел ужасно. Вчера, когда его мыли, стала видна его неправдоподобная худоба и воспаленные рубцы от ран, которые лечили явно неумело. И сейчас барон спрашивал себя, не таится ли в теле сына какая-нибудь болезнь, которой необходимо срочно заняться? Время от времени Тома надсадно кашлял. Еще раз взглянув на него, барон изменил свои планы: не имело смысла терять время и ехать в Париж, где могло не оказаться врача-флорентийца. Врач Тома нужен был срочно, поэтому имело смысл остановиться в Санлисе.

Пять или шесть лет тому назад барон охотился вместе с королем и упал с лошади. Падение не причинило ему вреда, но он не смог увернуться от клыков кабана, тот пропорол ему бедро, и барон потерял немало крови. Генрих тогда распорядился отнести его к доктору Шанселье, который жил неподалеку от аббатства Сен-Венсен. Этот врач принадлежал к редкой по тем временам категории целителей: ему верили местные жители, и сам король мог подтвердить успешность методов его лечения.

Грациан чуть было в ладоши не захлопал от радости, когда барон сообщил ему о своем решении. Он тоже, ухаживая поутру за своим господином, обратил внимание на серый цвет его кожи и воспаленные раны. Радость, которую Тома испытал, покидая безотрадную крестьянскую жизнь, придала ему поначалу сил, но теперь они явно его оставили, хоть он и пытался всячески скрыть свою слабость. Карета была для него сейчас предпочтительней лошади, потому что вряд ли он смог бы продолжать путь верхом.

— Подлец Блез, может, и подобрал господина Тома, — заявил Грациан. — Но он экономил на нем, заставлял работать, как каторжного, и кормил впроголодь. Если бы господин барон задержался на пару дней, я не уверен, нашли бы мы молодого господина живым.

— Ты прав, Грациан. Но кого я не понимаю, так это девушки. Куда она смотрела? Ведь, похоже, она в самом деле любила Тома, и они даже собирались пожениться!

— Она могла подкармливать господина Тома тайком от своего злобного батюшки. Так наверняка и было. Не похоже, чтобы у нее отбоя не было от женихов на этой грязной ферме.

Когда карета остановилась возле дома доктора, Тома дремал. А когда захотел выпрыгнуть из кареты, ноги у него подкосились, и он непременно упал бы, если бы Грациан и барон не подхватили его под руки. Тома покраснел до корней волос, раскашлялся и принялся извиняться.

— Я, должно быть, слишком много спал! Мэтр Блез говорил...

— Если ты еще раз при мне произнесешь это имя, я поеду и растерзаю его! Он не заслужил золота, которое получил, потому что постыдно использовал тебя, но, слава богу, я положил этому конец!

— А где мы? — осведомился Тома, оглядывая улицу, по одну сторону которой тянулся сад, церкви и кельи аббатства, а по другую тесно прижались друг к другу как будто игрушечные домики.

— В Санлисе, у доктора Шанселье, лучшего из целителей, каких я знаю. Тебе нужен врач, мой мальчик. Если я привезу тебя в Курси в таком виде, твоя тетя и твоя жена упадут в обморок, как только тебя увидят!

— Но я...

— Ни слова больше! Кстати, вот и наш доктор!

Человек лет пятидесяти, высокий и крупный, вышел из дома. Служанка придержала ему дверь и протянула большую сумку из черной кожи. Заметив карету, доктор остановился на пороге, но Губерт уже торопился к нему вверх по ступенькам.

— Приветствую вас, доктор Шанселье. Вы, наверное, меня забыли?

— Господина барона де Курси? Вы незабываемы, господин барон, — улыбнулся доктор. — Чем могу вам служить?

— Мне — ничем, как вы видите, а вот моему сыну Тома, думаю, вы просто необходимы.

Брови Шанселье сошлись на переносице, а глаза прищурились.

— Да, я понимаю. Понимаю. Помогите ему подняться ко мне в кабинет. Годельева, покажите гостям дорогу, я сейчас осмотрю больного. Что с ним такое? — спросил он, входя в дом вместе с бароном Губертом.

Барон рассказал ему все как можно подробнее, и четверть часа спустя Тома уже лежал в одной из спален, которые врач специально держал для пациентов, нуждавшихся в особом уходе и которых он не мог доверить городской больнице. Шанселье закрыл за собой дверь, и осмотр начался.

Вышел доктор только через полчаса, не меньше, и вид у него был озабоченный. Он направился к себе в кабинет, где его дожидался барон, беспокойно расхаживая и заложив руки за спину.

— Ну, что? — осведомился Губерт. — Очень опасно?

— И да, и нет. Ваш сын молод и крепок, в противном случае его бы уже не было в живых. Раны воспалились из-за грязи, в которой он жил. Та, что в плече, причиняет ему постоянную боль, потому что сломана ключица. Ей не дали времени срастись, заставив его сразу же работать. Должен сказать, что ваш сын крайне терпелив и мужественен, потому что ему было очень больно действовать больной рукой.

— Если бы вы знали, в каком виде я его нашел! По уши в грязи!

— Охотно вам верю! И мытье тоже было поверхностным, но Годельева займется нашим больным. Рана на голове воспалилась также из-за грязи, к тому же организм крайне ослаблен из-за потери крови и голода. Желательно еще определить, до какой степени затронут мозг...

— Если бы узнать, в чем причина потери памяти! Но вот что странно, доктор, Тома не утратил привычных навыков: может скакать на лошади, владеет шпагой. Он сказал мне, что сохранил умение читать и считать, но воспоминания о том, что с ним было до купания в Эско, похоже, растворились в речной воде. Он помнит только, что его вытащили из ледяной ванны. А его хозяин, грубый мужлан, будто и не замечал ничего! Он принуждал его работать, словно вола, и еще собирался женить на своей дочери...

— В таких условиях ваш сын не дожил бы до конца года. Думаю, вас не удивит мое намерение оставить его у себя на некоторое время? Я хочу полечить его сам и понаблюдать за ходом болезни. Переселиться к вам я не могу, потому что у меня есть и другие больные. Курси не так далеко, и вы можете приезжать в любое время, когда пожелаете.

Барон понял, что должен вернуться один, и очень огорчился. Он посмотрел на врача и спросил:

— Вы надеетесь его вылечить?

— Если мне удастся нужное время продержать его в постели, то с помощью трав, которые растут в аптечном садике аббатства, я непременно его вылечу.

— А его память?

— К сожалению, это совсем другая история. Память может однажды к нему вернуться, а может не вернуться никогда. Но вы мало-помалу сможете научить его всему, что он позабыл.

— А что все-таки может вернуть ему исчезнувшие воспоминания?

— Не могу поручиться за совет, но думаю, что физический шок. Вполне возможно, что и эмоциональный. Мы слишком мало знаем о человеческом мозге. Вы мне сказали, что он женат?

— Да, и очень влюблен в свою жену, удивительную красавицу, которая отвечает ему горячей любовью. Мне будет очень трудно помешать ей приехать сюда со мной!

— Вполне возможно, она будет лучшим лекарем для него. Но ей нельзя приезжать сюда до моего разрешения. Его лихорадит, и температура может подняться еще выше. Та, что со временем может стать наилучшим лекарством, сейчас может принести большой вред. Но я попрошу вас оставить с ним его слугу.

— Разумеется, и я заплачу за содержание их обоих.

— Не беспокойтесь об этом, и если хотите переночевать здесь, то у меня есть свободная комната.

— Благодарю вас от всего сердца, но со мной еще люди, которых я тоже должен разместить. Мы остановимся на постоялом дворе «Королева Анна»[40], о котором у меня сложилось самое лучшее впечатление. А завтра перед отъездом я зайду попрощаться.

Кровати на постоялом дворе были и впрямь весьма удобны, но барон Губерт провел на мягкой постели нелегкую ночь: его мучили кошмары, и, просыпаясь, он хотел помчаться обратно в Конде и задать негодяю Блезу отменную трепку, которой тот заслуживал куда больше, чем полученных денег. Успокоился он, только дав себе клятву, что если Шанселье не спасет Тома, он вернется в Конде и повесит мерзавца на первом же попавшемся дереве в соседнем лесу, а девушке оставит приличную сумму денег, потому что она любила его сына и делала все, чтобы его спасти.

Когда барон поутру навестил доктора, тот его немного успокоил. Хотя температура пока не снизилась, больной неплохо проспал ночь. Его изнуренный организм в первую очередь нуждался в покое.

— Не стоит так волноваться, — улыбнулся врач, глядя на барона. — Ваш Тома крепко скроен и ладно сшит. Если у него не будет осложнений с позвоночником, очень скоро он выпрямится и расправит плечи. Кстати, о плече, я наложил ему повязку, но на сломанную ключицу невозможно наложить лубки. Пройдет не меньше месяца, прежде чем она срастется. Итак, терпение! Я пришлю вам Грациана, когда можно будет показать нашего молодца его молодой жене без того, чтобы она упала в обморок.

Терпение! Это слово на все лады повторял про себя барон, сидя в карете, которая везла его обратно в Курси. К сожалению, это была не та добродетель, которой обладала Лоренца. И его сестра Кларисса тоже. Их голоса, полные обиды и негодования, уже звенели у него в ушах.

Однако встреча была совсем не такой, какой он ее себе воображал.

Само собой разумеется, Лоренца и Кларисса услышали шум подъезжающей кареты и выбежали на крыльцо. Когда карета остановилась и они увидели, что Губерт вышел из нее один, Кларисса горестно вскрикнула, а Лоренца, повернувшись на каблуках, убежала обратно в дом, скорее всего к себе в спальню, чтобы там выплакаться.

Барон проводил ее удивленным взглядом.

— Что это с ней?

— Подумайте сами, Губерт! — воскликнула Кларисса, с трудом удерживая слезы. — Вы вернулись один. Значит...

Барон не упустил возможности разгневаться. Он воспользовался привилегией как следует покричать, чтобы сбросить напряжение всех этих мучительных для него дней.

— Это ровным счетом ничего не значит! Что за странная мания у вас, женщин, делать самые ужасные выводы, даже не дав человеку времени сказать «здравствуйте»! В конце концов, это просто невыносимо...

— Здравствуйте, Губерт, — сказала Кларисса, мгновенно успокоившись. — Какие новости? Где Тома?

— Успокойтесь, он жив и находится в надежных руках. А что касается всего остального, то наберитесь терпения. Во-первых, пойдемте в тепло. Лично я испытываю священный ужас при одной только мысли о разговорах под дождем!

Тучи в самом деле сгустились, и уже начал накрапывать небольшой дождь.

Барон взял сестру под руку, и они вошли в дом, а потом проследовали в их любимую гостиную, где барон со вздохом облегчения опустился в самое удобное кресло.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно проговорил он. — И когда только каретники перестанут набивать подушки в карете персиковыми косточками? У меня живого места на теле нет!

— Хватит морочить мне голову! — всерьез рассердилась Кларисса. — Я с радостью займусь всеми вашими застарелыми болезнями, как только вы ответите на вопрос: где Тома? — И она повторила: — Где То-ма? — отчетливо выделяя каждый слог.

— У врача, лежит в постели в Санлисе. Теперь он в надежных руках, и, к счастью, я подоспел вовремя. Отчасти я даже рад, что Лори убежала к себе поплакать. Вы гораздо лучше, чем я, сумеете сообщить ей, что случилось с Тома.

И барон очень коротко рассказал обо всем, что увидел на ферме Блеза.

— Негодяй воспользовался отсутствием у Тома памяти и забрал его себе в рабы. Вот только я не понимаю, почему он собирался выдать за него замуж свою дочь.

— Потому что он не только дурак, но и скупец и не хотел кормить лишний рот даром. А девушка, я думаю, влюбилась в Тома. Его появление было для нее большим везением.

— И все-таки для меня тут много непонятного. Когда я объезжал тамошние места в поисках Тома, я видел эту ферму. Но Тома я там не нашел. Стало быть, нетрудно сделать вывод: его прятали. А по какой причине?

—Вы сами назвали причину: крестьянину нужен был лишний работник, которому не надо платить. Как вы можете догадаться, отшельник за свое лечение взял с него не слишком дорого. Теперь расскажите мне, что у него с памятью. Он вас не узнал?

— Нет. Он помнит только, что его вытащили из Эско. Он понятия не имеет ни обо мне, ни о вас, ни о своей жене, ни о Курси. Ничего не помнит о своем полке и короле, словом, начисто забыл свое прошлое. Он не узнал даже самого себя, посмотрев в зеркало.

— Вы хотите сказать, что... он стал младенцем, которого нужно всему учить заново?

— Не совсем. Нет, нет, не совсем. Шанселье объяснил мне. Удар в голову задел участок мозга, который отвечает за личность Тома, но он по-прежнему умеет читать, писать и считать, владеет шпагой, умеет ездить на лошади. Если бы вы видели, Кларисса, что с ним стало, когда ему подвели коня! Как же он обрадовался, как ловко на него вскочил! Грязный, босой, худой, как скелет, он взлетел в седло и помчался по полю, как ветер. Только к вечеру я понял, что, несмотря на лечение отца Атанаса, Тома все еще болен...

Голос барона оборвался на слове «болен», скрывать свой страх за единственного сына он больше был не в состоянии. Губерт закрыл лицо руками и разрыдался глухо и тяжело. Это было так неожиданно, что Кларисса застыла, не зная, что делать и как помочь. Она не решалась даже приблизиться к брату, стояла и смотрела, как смотрят на грозу или пожар, сознавая свое полное бессилие...

Она не заметила, как дверь гостиной приоткрылась, не слышала, как вошла Лоренца, и заметила ее присутствие только тогда, когда та уже подошла к барону и положила руку ему на плечо, причем так легко, что тот ее даже не почувствовал.

— Отец, — прошептала Лоренца, — отвезите меня к нему.

Вот теперь барон вздрогнул, он услышал голос невестки, хотел встать, но беленькая ручка удержала его на месте.

— Вы слышали мой рассказ?

— До последнего слова. Я сразу же пожалела, что убежала, и вернулась, но не хотела прерывать вас. Не о чем плакать, раз он жив. Это самое главное. Теперь я все знаю и хочу быть с ним рядом, ухаживать за ним, держать за руку...

Барон поднял на Лоренцу глаза, в них была такая усталость... Как он не хотел говорить то, что сейчас ему придется сказать!

— Нет, Лори! Это невозможно. Не сейчас.

— Почему? Я его жена.

— Мы все это знаем, и доктор Шанселье тоже. Но он собирается лечить Тома по своей методе...

— И не хочет, чтобы ему мешала женщина, которая будет во все встревать?

— Приблизительно так. Постарайтесь понять, Тома не один месяц прожил полуголодным, в нищете и грязи, в полной зависимости от грубого мужлана, который был доволен тем, что отец Атанас поставил его на ноги. Ослабевший, кожа да кости, Тома исполнял день за днем непосильную работу, которую в другое время делал бы играючи, но теперь он надорвал последние силы, и раны у него воспалились. Если бы мы не забрали его, дни его были бы сочтены.

— Я все это прекрасно понимаю, но не могу уразуметь другого: чему помешает мое присутствие возле Тома? Он изнурен, измучен, едва дышит, у него воспалились раны, но тем больше я люблю его и...

— Господи! До чего же женщины несносны! — не мог удержаться от гнева барон. — Если бы вы дали себе труд дослушать меня до конца, вы бы узнали, что Шанселье оставляет вас как лекарство для второй части своего лечения.

— Ничего не понимаю.

— Что же тут непонятного? Но я объясняю: он хочет сначала поставить Тома на ноги, вернуть ему здоровье, и только тогда привести к нему вас, надеясь, что, увидев вашу красоту, он вспомнит и все остальное. Или вспомнит все, заключив вас в свои объятия. Черт побери! Вы в самом деле дурочка и для вас нужно ставить все точки над «1»? Так я поставлю! Вы часто видели умирающих, которым бы хотелось поскакать с красоткой?

— Господи! — вздохнула в негодовании Кларисса. Теперь барон обратил свой гнев на сестру:

— Разве я сказал что-то неприличное? Неужто вы к старости стали ханжой? На вас это не похоже!

— Никакой ханжой я не стала! Лечение вашего доктора, возможно, не лишено смысла, но, как простая скромная женщина, я хочу вас спросить: разве нежная, внимательная, ежедневная забота не приведет к такому же хорошему результату? К тому же...

— Что еще?

— Еще возможно, что наш любимый больной почувствует себя не лучше, а хуже...

— Хватит! Ничего подобного я не желаю слышать! Если больному станет хуже, Грациан тут же вскочит в седло и приедет за нами. И потом, Санлис совсем недалеко от Курси, Грациан будет приезжать к нам с вестями, — твердо объявил барон.

Он остыл и принял, наконец, непокорную Лоренцу в свои объятья, обратившись к ней совсем другим тоном:

— Лори! Поставьте себя на место Тома! На один короткий миг! Когда- он взглянул на себя в зеркало, он испугался. Не принуждайте его выдерживать в таком состоянии ваш взгляд! Даже в начале вашей семейной жизни он не считал себя слишком привлекательным для вас!

Слезы заблестели на глазах молодой женщины, и она прижалась головой к плечу своего умудренного жизнью свекра.

— Кажется, я поняла вас! Простите меня! Впредь я готова слушаться вас и во всем повиноваться!

Лоренца произнесла эти слова искренне, но как нелегко они дались ей! Узнать, что Тома так близко, и не иметь возможности поспешить к нему, ухаживать за ним, окружить своей нежностью, день за днем воскрешая их счастливую любовь. Ее жизнь могла бы вновь наполниться счастьем, но она дала обещание и теперь должна была только ждать новостей. Первые не были слишком уж ободряющими. Даже крепкое здоровье Тома пошатнулось из-за тяжких испытаний. Однако теперь, благодаря заботам о нем, кажется, можно было не опасаться самого страшного исхода.

Новости приходили каждые три дня. Барон готов был мчаться к Тома чуть ли не каждое утро, но его удерживала мысль, что никто не должен знать о том, что его сын жив. Пребывание Тома у доктора Шансе-лье должно было оставаться тайной, и поэтому только Грациан мог привозить в Курси новости о молодом хозяине. Кто обратит внимание на слугу? К тому же в случае опасности Грациан знал, как повести себя, чтобы не выдать своего молодого хозяина.

Но объяснить все эти непростые вещи женщинам, в особенности Лоренце, оказалось невозможным. Стоило Грациану появиться, на него обрушивалась такая лавина вопросов, что барон в конце концов стал уводить паренька к себе в библиотеку, чтобы тот мог посидеть в покое и немного отдышаться, прежде чем пуститься в обратный путь. Но вот пришел день, когда скромный Грациан выступил в роли провидения, привезя письмо от доктора Шанселье, в котором тот сообщал, что наконец выяснил, где находится корень зла, и теперь лечение приносит великолепные результаты. Все обитатели замка заплакали от радости.

— Теперь я смогу к нему поехать! — вскричала Лоренца, воспламенившись светом надежды.

— И речи нет, чтобы кто-нибудь из нас отправился в Санлис! — воспротивился барон. — Сколько раз нужно повторять, что мы не имеем права подвергать Тома опасности! Как только двор отправится к испанской границе, мы вздохнем куда свободнее и тогда...

В первый раз с тех пор, как Тома был найден, барон упомянул об окружающем их мире, которого сам все это время не переставал опасаться.

Ведь они до сих пор не знали, кто назвал себя именем де Витри. Этот человек, расправившись с Анри де Буа-Траси и с Тома, хотя, к счастью, Тома остался в живых, словно бы растворился в воздухе. Барон умолял Лоренцу не проговориться ни единым словом о том, что Тома жив, в письмах к подруге, принцессе де Конти.

— Не подумайте, что я не доверяю ей, дитя мое, — говорил барон. — Но письмо может попасть в чужие руки. Пусть убийца продолжает верить, что справился со своей задачей.

— Не беспокойтесь, отец. Я прекрасно все понимаю и не напишу ни слова о Тома, как бы ни была велика моя дружба к Луизе! В этих письмах мы без удержу болтаем друг с другом, но ее болтовня всегда куда любопытней моей.

Так оно в самом деле и было. Без писем принцессы де Конти обитатели Курси понятия не имели бы, что творится в Париже. Потому что даже из Шантийи они в последнее время не получали никаких сведений. Дело в том, что коннетабль вместе со своей подагрой, приступами гнева, сливовицей и близкими отправился в Лангедок, чтобы вершить дела и правосудие. Несмотря на преклонный возраст, герцогиня Диана отправилась вместе с ним.

А еще несколько месяцев тому назад стало известно, что регентша, обеспокоенная войной, которую исподтишка вели принцы, дала свое согласие на созыв Генеральных штатов[41] в надежде навести хоть какой-то порядок в том хаосе, который воцарился не только из-за мятежных принцев, желавших во главе с Конде вновь вернуть себе феодальные права, но и из-за ропота народа, раздавленного непосильными налогами. Ситуацией в стране было также недовольно и духовенство, опасающееся за свои доходы и теплые места, и озлобленная армия — генералы, офицеры и все другие военные, оскорбленные возвышением Кончини, ставшего маршалом Франции и не имевшего ни личных достоинств, ни заслуг перед страной. Дворянство было оскорблено нанесенным ему бесчестьем.

Но королева, используя остатки казны, которая хранилась в Бастилии и совсем недавно была еще полна, вскоре раздаст своим знатным врагам изрядные суммы, и хотя несносный принц Конде сочтет полученное недостаточным, все-таки ей удастся купить мир и, женив короля, привезти его жену, испанскую инфанту, в страну, которой уже не грозили мятежи.

Одно из писем принцессы чуть было не вызвало в Курси целую бурю. Оно повествовало о чуде, которое случилось с королевой Марго. Бывшая государыня простудилась на балу у регентши и до такой степени расхворалась, что все с часу на час ожидали ее кончины. Ее любовник, юный певец Вийяр, которого она осыпала всевозможными милостями, принял героическое решение: пойти и попросить ее выздоровления у Божьей Матери Победительницы неподалеку от Санлиса. И пойти туда он решил пешком!

«Привычки балованного мальчика были всем известны, так что его обет вызвал большое веселье. Предлагали даже держать пари. Но смех поутих, когда выяснилось, что Вийяр не только совершил паломничество, но что драгоценная больная сама ждала его перед святилищем на носилках, в окружении нескольких карет с сопровождающими ее женщинами. Их возвращение стало триумфом, сами можете себе представить каким!

Галигаи надумала тоже туда отправиться, но Ее Величество воспротивилась, сказав, что поскольку у нее нет любовника, то паломнический посох должен в этом случае взять ее супруг Кончини. Кончини ограничился недоуменным пожатием плеч: его величие не предполагало участия в подобных фарсах. На самом деле Кончини прекрасно видел, как с каждым днем растет число его врагов, и ему пришлось бы отправиться в этот путь в окружении целой армии, иначе он не вернулся бы оттуда живым».

Лоренца дочитала письмо, и глаза ее вспыхнули.

— Почему мне никто не сказал, что рядом с Санлисом существует место чудотворных паломничеств? Ведь Тома лечат в Санлисе?

— Трудно вам возразить, дорогая, — вздохнул барон. — Но скажу вам откровенно, что о чудесах возле Санлиса я слышу в первый раз.

— Однако Вийяр, очевидно, отправился туда не случайно?

— Когда-то... но очень, очень давно в этой церкви случилось, мне кажется, что-то подобное, — вспомнила Кларисса. — Хотя обычно Божью Матерь Победительницу молят об успехе. Но должна сказать, что это ближайшая от Парижа церковь Девы Марии.

— А какие есть еще?

— Божья Матерь Льесская возле замка Марше, который принадлежит герцогу де Гизу, брату мадам де Конти. Вот эта церковь очень знаменита. Даже покойный король и Мария де Медичи приезжали туда.

— А почему мы туда никогда не ездили?

— Все по той же самой причине, дитя мое. Чем меньше мы будем показываться на людях, тем будет лучше, до тех пор, пока Тома не вернется к нам. Или до тех пор, пока мы не узнаем, кто прячется за именем де Витри.

— Боюсь, что мы не узнаем этого никогда, — с горечью отозвалась Лоренца. — Если у Галигаи так плохо со здоровьем, то я буду последней из ее забот.

Кларисса не стала говорить, что она и секунды не рассчитывала на помощь этой женщины. Зато она высказала свое мнение относительно Вийяра: то ли в случае с ним и впрямь случилось неслыханное чудо, то ли королева Марго не так уж расхворалась.

— Неужели вы подвергаете сомнению могущество Девы Марии? — насмешливо осведомился Губерт. — Уж не стали вы на старости лет гугеноткой?

— Перестаньте говорить глупости. Все, что мы втроем можем сделать — да, да, и вы тоже, брат мой, и не смотрите на меня косо, — это вместе с нашим отцом Фремие отправиться в Льес и заказать благодарственный молебен, когда Тома вернется домой, в памяти или без нее. Признаюсь честно, что я буду жить спокойно только тогда, когда Тома окажется под защитой наших надежных стен...

— Неужели вы думаете, что я живу спокойно? Я бы тоже предпочел, чтобы Тома находился в стенах нашего замка, который спокойно выдержит любую осаду, но напоминаю вам, что я вовремя заметил его болезненное состояние, и небо послало мне доктора Шанселье, которому я обязан спасением обеих своих ног. Живым бы я его не довез. Но признаюсь откровенно, что каждый день, ложась спать, я места себе не нахожу оттого, что не могу забрать Тома домой! А еще больше меня мучает тот факт, что я не могу действовать открыто и у всех на виду! В другие времена я пошел бы прямо к королю и показал бы ему, что сотворили с моим сыном! Впрочем, при нашем добром Генрихе это темное дело давно бы уже прояснилось. Да что я говорю! До этого бы и не дошло, потому что у эрцгерцога было бы много других забот, и он бы не засадил в тюрьму благородных французских дворян! Жаль, что наш теперешний государь, несмотря на то что достиг совершеннолетия и вот-вот женится, не взрослеет. Он по-прежнему играет в игрушки, печет пирожные и дрессирует охотничьих соколов в обществе своего верного друга де Люиня.

— Не упрекайте его за это, — сказала Кларисса. — Не любимый матерью, которая думает только о себе и своем дорогом Кончини, бедный мальчик наслаждается хотя бы радостями почти что братской дружбы.

— Братской? Король Франции с жалким дворянчиком из провинции?

— Напрасно вы столь высокомерны. Де Люинь старше короля и делает его жизнь более сносной. Посмотрим, что будет, когда наш король вернется из Бордо после венчания. Хотя мы никогда не перестанем горевать о безвременной кончине Генриха.

— Даже мадам де Верней сожалеет теперь о его кончине, — сообщила Лоренца. — Мадам де Конти пишет, что маркиза, наконец, протрезвев, сказала принцу де Жуанвилю: «Будь наш малыш по-прежнему с нами, он схватил бы бич и выгнал торгующих кавалеров из храма!»

— Самое время сожалеть о нем, после того, как сделала все, чтобы привести его к кончине! Она еще заплачет о нем кровавыми слезами, но и это будет ей слабым наказанием за то, что она натворила, — с горечью произнес барон. — А Франция, которую Генрих сделал великой, стала посмешищем всей Европы и будет и впредь прозябать, если Небо не пошлет ей неведомо откуда гения! А если не пошлет, править ею будут разнаряженный в золото фанфарон и толстая стареющая индюшка, которая его боготворит, а мальчишка-король, который никогда не повзрослеет, будет прикрывать обоих своей мантией. Какой вывод? Франция пропала, дорогие мои! Что у тебя, Шовен? — обратился барон к мажордому, который осторожно проскользнул в дверь. — Нам прислали весточку? Мне показалось, что я слышал топот коня.

— Нет, весточку не прислали, но приехали к вам с визитом. Монсеньор епископ Люсонский спрашивает, можете ли вы принять его?

— Да, конечно! — радостно воскликнула Лоренца, не дожидаясь ответа барона Губерта, и тут же извинилась перед ним за свою поспешность.

Но она так обрадовалась возможности вновь увидеть молодого прелата, который облегчил ее душу в тяжкий миг после суда над несчастной д'Эскоман. Барон, однако, ничуть не оскорбился, он повернулся и сказал мажордому:

— Вы слышали, Шовен? Просите!

О принадлежности к церкви вошедшего скорым шагом гостя говорил разве что фиолетовый цвет его камзола и штанов, заправленных в высокие кавалерийские сапоги, они были серые, так же, как и перо на шляпе, и перчатки с крагами. Под шляпой, которую он снял, чтобы приветствовать хозяев, оказалась фиолетовая шапочка, прикрывавшая тонзуру.

— Как любезно с вашей стороны, монсеньор, проделать столь долгий путь, чтобы повидать нас, — проговорила Лоренца, преклоняя колени, чтобы поцеловать аметистовое кольцо прелата.

Приложилась к кольцу и Кларисса, сожалея про себя, что такой красавец-рыцарь вынужден был стать священнослужителем.

— Простите меня, барон, и вы, мадам, что приехал к вам так неожиданно, но дела меня призывают в аббатство де Ройомон, и я решил заехать в Курси. У меня к вам разговор, и я в восторге, что вижу здесь всех вас троих.

— Прием моих дам свидетельствует, что ваш восторг разделяют и они, а я к нему присоединяюсь, — с витиеватой любезностью ответил гостю барон и тут же посмотрел в сторону со свойственной ему насмешливой улыбкой, ища мажордома. — Эй, Шовен!

Шовен тут же появился с серебряным подносом, уставленным бокалами из массивного хрусталя, графином с вином и блюдом с печеньем.

— Шабли! — объявил барон. — Нет лучше вина, чтобы забыть о дорожной пыли! И выпить за ваше здоровье, монсеньор! Хоть мы и деревенские жители, но благодаря нашему другу (об этом написала принцесса де Конти) мы узнали, что после блестящей речи, которую вы произнесли на заседании Генеральных штатов, где вы представляли интересы первых двух сословий, мадам регентша назначила вас своим духовником. Хорошая и, главное, редкая новость в наши времена!

— Да, и я очень счастлив этим. Блюдя душевное здоровье нашей государыни, я надеюсь быть полезным и государству, которое находится в плачевном состоянии. Однако сейчас я хотел бы поговорить не об интересах государства, а о других, которые касаются непосредственно вас, хотя дело это весьма неприятное, за что я и прошу у вас прощения.

— Касается нас?

— Судите сами. Принц де Конде явился ко двору и принес жалобу на вас за насилие, учиненное в его землях и принесшее ущерб одному из его вассалов. Вы отняли у некоего Блеза его племянника по имени Колен, который был женихом его дочери Жанетты.

— Как женихом? — в недоумении воскликнула Лоренца.

— Успокойтесь, дочь моя, — обратился к ней барон. — Это мелочь, не заслуживающая внимания. А внимания заслуживает то, монсеньор, что злонамеренный смерд осмеливается жаловаться, а принц королевской крови из рода Бурбонов поддерживает его жалобу! Если кто-то и должен жаловаться, то это я... и моя семья. Потому что вышеозначенный Колен — не кто иной, как мой сын Тома, которого вместе с его другом Анри де Буа-Траси попытались убить в Конде-сюр-л'Эско, но Тома, по счастью, удалось избежать гибели. Это преступление было совершено неизвестным разбойником, который похитил двух этих молодых людей из Брюсселя, назвавшись капитаном де Витри.

— Простите меня, но я слышу от вас что-то очень странное. Такого просто не может быть. Молодой человек должен был, по крайней мере, сказать, кто он, и назвать свое имя.

— Он не мог этого сделать. Он потерял память. Он не знает, кто он такой. Его ранили в голову, и он забыл все, что было до того, как он погрузился в воды Эско...

— Боже мой! Какая невероятная история!

— Невероятная, но тем не менее правдивая. Скажу больше, так называемый дядюшка по имени Блез обращался со своим «племянником» крайне странно, если не сказать зверски. Он заставлял его работать, как вьючное животное, и при этом не кормил. Добавлю еще одно: племянник и дядя говорят на разных языках.

— Что вы имеете в виду?

— Так называемый Колен изъясняется, как вы и я, любезно и употребляя сложные обороты речи. Тогда как Блез и его дочь говорят на языке грубом и простонародном. Впрочем, чтобы добраться до истины, достаточно расспросить обо всем отца Атанаса, он отшельник и живет в Рэмском лесу, он помогал Блезу вытаскивать моего сына из воды и потом лечил его. Он знает все!

Епископ Люсонский нахмурил брови, что придало его лицу строгое и властное выражение.

— Вы сказали, отец Атанас? Да, теперь я припоминаю: в тех местах действительно поселился отшельник, вернувшийся к божественной бедности, которого весьма уважали в округе. Но, на вашу беду, он совсем недавно скончался.

Лицо барона сохраняло спокойствие, но руки его судорожно вцепились в подлокотники кресла.

— Скончался? И при каких же обстоятельствах?

— С полной достоверностью мне это не известно. Но, кажется, он изучал лечебные свойства какой-то неведомой травы...

На этот раз Губерт дал волю своему гневу.

— Скажите уж откровенно, что его просто отравили, а ведь он лучше всех в Пикардии понимал нужды простого люда! Я не сомневаюсь, что теперь о нас там не вспомнят добром, потому что его убили из-за нас. Подумать только, сразу после нашего отъезда!

— Относительно его смерти ничего вам сказать не могу, но постараюсь узнать. И, как ни странно вам это покажется, но я предпочел бы, чтобы вы проводили меня в комнату к вашему сыну. Он ведь в состоянии ответить хоть на какие-то вопросы?

— Я бы сам вам предложил это, монсеньор, но мой сын находится не в Курси. Я вез его домой, и по дороге его состояние показалось мне... внушающим беспокойство. Его лихорадило, и раны у него воспалились. К счастью, мы проезжали мимо дома очень хорошего врача, чей талант мне известен не понаслышке. Как-то во время охоты с королем Генрихом кабан пропорол мне ногу. Я мог умереть или остаться калекой, но, как вы могли заметить, прекрасно хожу и обязан этим доктору Шанселье. Тома остался у него. Память к нему не вернулась, но чувствует он себя с каждым днем все лучше, и я надеюсь, что скоро мы сможем забрать его домой.

— Такой искусный врач — большая редкость в наше время. Почему он не хочет перебраться в Париж, где лечат, как мне кажется, одни шарлатаны? Он бы составил себе состояние!

— Вполне возможно, но деньги его не слишком манят. Король Генрих хотел его увезти с собой, но он отказался. Ему хорошо там, где он живет.

— Удивительный, право, человек! Хотя, говоря откровенно, я могу его понять. Так как, вы сказали, его имя?

— Доктор Пьер де Шанселье.

— И где он живет?

Как ни короток был миг сомнения барона, от глаз Клариссы он не укрылся, и она не могла удержаться от смеха.

— Неужели вы, Губерт, можете сомневаться в человеке, принадлежащем семейству дю Плесси де Ришелье?

— Нет. Разумеется, нет. Доктор врачует в Санлисе, городе, находящемся в королевских владениях. Как только Тома вернется домой, я извещу вас, монсеньор. Чтобы у вас не оставалось никаких сомнений относительно личности моего сына, скажу, что опознать его может полковник граф де Сент-Фуа, командир полка легкой кавалерии, он начальник Тома и прекрасно его знает.

— В самом деле! Поручительство такого человека дороже золота! А теперь позвольте мне поблагодарить вас, барон, я достаточно вас утомил, и, думаю, настало время мне удалиться.

— Утомили? Вы? Что за неудачное слово! В этих стенах вы видите только своих друзей, — возразил барон с неожиданной для него дипломатичностью. — И по-дружески я дерзну вам задать один вопрос... Если только вы мне это позволите...

Епископ невольно поднял выше голову, и в его красивых темных глазах вспыхнул огонек, но он тут же смягчил свое недовольство редкой у него, но чарующей улыбкой.

— Не вижу причины отказать вам. Что вы хотели узнать, барон?

— Спасибо, монсеньор. Я хотел бы узнать, кому принц де Конде подал свою жалобу?

— Ее Величеству королеве.

— Кто говорит «королева», тот говорит «Кончини». Эхо войны, которую почти открыто ведет принц Конде, докатилось и до нашего замка. Я не думаю, что флорентиец мечтает порадовать принца Конде...

— Если вы мне позволите говорить откровенно, то я признаюсь вам, что изменил свое мнение об этом человеке.

— Неужели?

— Поймите меня правильно. Разумеется, я далек от мысли видеть в нем государственного деятеля, но при том влиянии, которое он имеет на королеву, он — единственный, на кого можно делать ставку, противостоя амбициям Конде. Так что будет прекрасно, если он почувствует свою значительность в таком незначительном деле.

— Вы считаете незначительным делом мою честь и жизнь моего сына?

— Простите меня! Я неудачно выразился. Я хотел сказать: в деле, не имеющем государственной важности. Интересы Франции для меня всегда стоят на первом месте. А что касается... маршала д'Анкра, то он всего-навсего красавчик, раздувшийся от сознания собственной важности, и думает только о своем богатстве, своих землях, своем могуществе, вполне возможно, мнимом... Но он уверен в нем до такой степени, что подумывает о том, чтобы расстаться со своей супругой.

— Развестись с Галигаи? Но он ей обязан своим положением! Богатством! Титулами! Он ей обязан всем! И зачем ему это?

— Мечтает жениться на одной из незаконных дочерей короля.

— Он сошел с ума! — воскликнула Кларисса.

— Если он еще не лишился разума, то, боюсь, потеряет разум в самое ближайшее время... К несчастью, юный король, на которого я возлагал столько надежд, похоже, решил никогда не расставаться с детством! Поэтому, если мы хотим, чтобы королевством правил кто-то другой, а не Конде, нужно направлять, но по возможности незаметно, раззолоченную марионетку по имени Кончини. Особенно тогда, когда эта марионетка перестала слушать, что нашептывает ему на ухо супруга, которую он больше не хочет видеть и встречается с ней все реже и реже.

— А королеву? Он с ней тоже редко видится? Говорят, что он ее любовник, а она с каждым годом стареет.

— Королева очень дорожит им, и он это знает. Он чувствует себя в Лувре, как дома, тогда как Галигаи все чаще проводит время в особняке на улице Турнон. А теперь, как мне ни жаль, я вас покидаю! Я и так у вас задержался!

— Так что же будет с жалобой принца де Конде? — поинтересовался барон.

— Все рассеется само собой, как только вы сможете появиться при дворе в обществе молодого барона. Там его хорошо знают. Известите меня, когда он вернется домой. Во-первых, я желал бы с ним познакомиться, а во-вторых, очень бы хотел узнать, что же на самом деле произошло в Конде-сюр-л'Эско. Там ведь убили знатного дворянина.

— И сделал это человек, присвоивший себе чужое имя. Должен сказать, что в этой истории есть и другие весьма знаменательные подробности.

Гость и хозяева распрощались с необыкновенной любезностью. Барон лично проводил епископа до ворот, и, полюбовавшись, как тот великолепно сидит на лошади, выразил ему свое восхищение.

— Я обучился верховой езде у знаменитого Плювинеля. У него учатся все, кто хочет стать отменным всадником. Юный король тоже его ученик, и весьма успешный. Мэтр находил у него большие способности и предрекал, что он станет лучшим всадником своего королевства. К сожалению, этого недостаточно, чтобы быть настоящим государем, но, по крайней мере, у нас будет красивая картинка. Признаюсь, я надеялся на большее, потому что успел узнать его как юношу неординарного мужества.

— В таком случае от Его Величества можно ожидать сюрпризов! В любом случае, монсеньор, будем надеяться, что королевство Генриха IV не станет таким же ничтожным, как фаворит королевы Кончини! Не хотелось бы, чтобы наша страна стала посмешищем для всей Европы! Принц Конде, несмотря на имя, тоже вряд ли послужит величию Франции.

— На все Божья воля!

С этими словами господин дю Плесси де Ришелье пришпорил своего коня и поскакал галопом со двора замка. Барон де Курси в задумчивости посмотрел ему вслед, вздохнул и вернулся к «своим женщинам», которых застал оживленно беседующими. Кларисса полыхала от гнева.

— С каких это пор принц из семейства де Конде служит на посылках у своего виллана и отвозит к трону его жалобу?! Да Конде всегда было наплевать на своих вилланов!

— Он затеял бунт и надеется таким образом привлечь на свою сторону народ. Мне кажется, что с его стороны это не так уж глупо, — ответил ей брат. — Вот только сам он не умен, и я очень хотел бы знать, кто ему подсказал такой ход.

— Тот, кто нас ненавидит, — вздохнула Лоренца. — Отец! Я успокоюсь только тогда, когда Тома вернется к нам в замок.

— Я тоже, — признался барон. — И с трудом удерживаюсь, чтобы не отправиться в Санлис и не забрать его домой. Последние новости были так хороши, что мне кажется, нам вполне можно доверить нашего дорогого выздоравливающего, чтобы мы о нем позаботились! Решено! Я отправлюсь в Санлис завтра утром!

Но назавтра барону не пришлось ехать в Санлис. Утром прискакал Грациан и привез долгожданное известие.

— Доктор Шанселье приглашает господина барона приехать и забрать месье Тома в конце недели.

— А почему не сейчас?

— Потому что доктор должен завершить лечение, и сделать это может только он. Но он отправил меня заранее, чтобы вы успели подготовиться к приезду молодого господина.

— Мы давным-давно готовы к его приезду, — тихо произнес барон. — И доктор об этом прекрасно знает.

— Я думаю, — сказал Грациан, глядя на Лоренцу, — что доктор думает в первую очередь о госпоже баронессе. Ведь она так долго не видела своего супруга.

— Тома теперь лучше выглядит, чем тогда, когда я оставил его у доктора? — осведомился барон.

— Конечно! Нет никакого сравнения!

— А-а... как с памятью? Она вернулась?

— Нет, к сожалению. Почему доктор и хочет, чтобы вы подготовились к встрече заранее...

— Я знаю, о чем он беспокоится, — улыбнулась Лоренца. — Передай доктору, что я жду моего супруга со дня его отъезда, и у меня достаточно любви, чтобы и дальше терпеливо ждать, когда он сможет ответить на мою любовь таким же чувством...

Глава 12

Павильон среди деревьев

До чего ужасная стояла погода! Самая что ни на есть осенняя — хмурая, пронизывающая, дождливая. В такую погоду никому не хочется выходить из дому, наоборот, так бы и сидел в теплом уголке у камелька в удобном кресле, поставив ноги на подставку для дров, держа в одной руке стакан, а в другой книгу. Но именно в этот день барон Губерт был счастлив покинуть свой дом. Счастлив, как никогда в жизни. Он смотрел в окно кареты — барон решил везти выздоравливающего в карете, а не верхом, и чтобы не растрясти его дорогой, приказал положить как можно больше подушек, — и ему чудилось, что его окружает небесная синева. Он улыбался деревьям, уныло роняющим листья, плачущему небу, домишкам с мокрыми крышами, редким прохожим, которых опасался забрызгать грязью, и приказывал Орельену ехать осторожнее, словом, барон улыбался всему, что встречалось ему в этот расчудесный день, который возвращал ему сына!

Барону стоило большого труда уговорить Лоренцу остаться в Курси. Она непременно хотела сопровождать его, но в конце концов согласилась, что встреча будет гораздо теплее и проникновеннее, если произойдет в родном для Тома доме, да и сама она будет не в плаще с капюшоном, а в красивом платье. Конечно, Шанселье содержит своих больных в прекрасных условиях, но Лоренца будет выглядеть гораздо красивее в их голубой гостиной.

На колокольне аббатства прозвонили полдень, когда карета, запряженная четверкой гнедых лошадей, и еще шесть всадников, сопровождавших ее, остановились перед домом доктора Шанселье. Стук подкованных копыт, звяканье шпаг, мужские голоса мигом привлекли внимание Годельевы, и она выглянула в окно.

— Господин барон! — удивленно воскликнула она. — А я-то думала...

Но закончить она не успела. Хозяин отстранил служанку и появился перед своими гостями сам.

— Как? Вы не в постели, барон?

— Почему я должен быть в постели? У вас странная манера здороваться, доктор! Вы же прекрасно знаете, что я...

— Входите, — сказал Шанселье, беря барона за руку и вводя его в прихожую.

Врач побледнел, и барон, предчувствуя недоброе, как-то ослабел. Не отпуская руки барона, врач провел гостя в свой кабинет и усадил его в кресло. Но барон тут же встал.

— Объясните мне, доктор, что все это значит? Где Тома?

— Если бы я только знал! — мрачно отозвался Шанселье. — Примерно два часа тому назад приехал благородный сеньор в карете в сопровождении слуг, точно так же, как вы, и сказал, что послан за моим пациентом. Еще он сказал, что вы прикованы к постели лихорадкой и послали вместо себя его.

— И вы ему поверили?

— А разве у меня были основания ему не верить? Он назвался вашим племянником и лучшим другом молодого барона. Само собой разумеется, барон Тома не выразил никакого удивления. Он сразу обеспокоился вашим нездоровьем и поспешил последовать за приехавшим.

— Тот, кто приехал, назвал свое имя?

— Да, это был господин де Витри. Ради всего святого, сядьте, господин барон! — добавил врач, усаживая Губерта обратно в кресло, видя, что тот вот-вот лишится сознания. — Вы едва держитесь на ногах. Годельева, принесите рому!

Де Курси одним глотком выпил спиртное. Лицо его вспыхнуло, и он протянул рюмку, чтобы ему налили еще одну.

— У меня никогда в жизни не было племянника, — сообщил глухим голосом барон. — Что касается де Витри, то так зовут капитана королевской охраны, его именем воспользовался убийца, покончивший с молодым де Буа-Траси и едва не лишивший жизни моего сына!

— Господи боже мой! — воскликнул врач, осеняя себя крестным знамением. — Но ведь молодой барон никого не узнает! Он последовал за ним без малейшего колебания!

— На этот раз я больше не увижу своего сына... Живым!

Что-то вроде всхлипа последовало за горькими словами, но глаза барона остались сухими. Он был не из тех, кто, забившись в угол, предается скорби. Барон предпочитал действовать. Выпив залпом третью рюмку, он полностью овладел собой.

— Где Грациан? — спросил он.

— Не знаю. Я не видел его здесь и полагаю, что похитители увезли его с собой или...

— Убили, так вы полагаете?

Шанселье пожал плечами, показывая, что бессилен дать ответ. Барон продолжал:

— Мне кажется, эти люди не полагаются на волю случая. А каков он был из себя... этот де Витри?

Описание сильно отличалось от того, какое уже получил барон. Тайна стала еще неразрешимее. Кому на этот раз понадобился Тома? Один вопрос повлек за собой другой. Откуда мог негодяй-убийца узнать, где скрывается молодой человек? Внезапно ужасная догадка молнией пронзила де Курси. Только один человек, кроме его ближайшего окружения, знал, где находится его сын. Молодой епископ Люсонский, который так понравился Лоренце и который сумел завоевать их доверие! Но неужели человек из столь благородной семьи мог унизиться до грязного шпионства? И кому служил этот доносчик? Марионетке Кончини, который взялся разыгрывать из себя короля Франции, и может послужить для честолюбца ступенькой на лестнице, ведущей к власти? Верится с трудом! Но у них у всех троих достало глупости заслушаться его красивых речей! И барон Губерт поклялся про себя всеми чертями ада, что если епископ приложил к похищению руку, то он заставит его дорого заплатить за такое коварство!

А пока нужно было как следует подумать. Подумать и понять. А еще вернуться в Курси, где... Барон слишком хорошо представлял себе, что его там ждет. Ярко освещенный замок — день ведь такой серый! — всюду благоухают цветы. Все, какие были в оранжерее, срезали и расставили по вазам. Разнаряженные слуги и две взволнованные до слез женщины в самых лучших своих нарядах. Он приедет и обратит свет во тьму, счастье — в горе и тревогу. Еще более жестокие и безнадежные, чем до сих пор!

По мере того как барон приближался к замку, в нем все яростнее разгорался гнев. Он и секунды там не останется! Что ему там делать? Проливать слезы, не вылезая из кресла? Что за глупость! Кто бы ни посягнул на жизнь его сына — пусть даже всемогущий временщик! — он заплатит за это жизнью! Барону хватит пяти минут, чтобы сообщить ужасную новость, и он сразу же отправится на охоту! Что же негодная карета, полная подушек, стоит на месте и не двигается?!

Барон приказал кучеру остановить карету, спешил одного из слуг, вскочил верхом на его лошадь и мигом умчался галопом в сторону замка. Слуга занял место барона в уютной карете, улыбаясь во весь рот, чем страшно разозлил кучера Орельена.

— Никак надумал понежиться на подушках? — сердито спросил он. — Вот и видно, что дурачок! Лучше держись обеими руками за сиденье, а то набьешь себе шишек на голове! Мы никак не можем допустить, чтобы господин барон опередил нас!

Кнут щелкнул, и упряжка понеслась вперед, а Орельен, стоя на ногах, будто греческий возница, подбадривал лошадей громкими криками. Карету трясло и качало, словно лодку в бурных водах. Возле кареты скакали только двое верховых, остальные умчались за бароном.

В Курси барон примчался на четверть часа раньше кареты и, соскочив с лошади, увидел, что замок наполнен темнотой. Он был настолько удивлен, что чуть было не упал, споткнувшись на крыльце. Барон вошел в просторный вестибюль и удивился еще больше: ни свечей, ни цветов, ни разнаряженных слуг. Тихо, полутьма, и в дальнем углу, сбившись в тесный кружок, о чем-то шепчется прислуга.

— Что случилось? — закричал он. — Говорите, что здесь происходит?

Еще не смолкло эхо от его крика, как, едва не плача, к нему подбежала сестра и приникла к его груди.

— Лори! — всхлипнула она. — Лори ушла!

Барон крепко взял Клариссу за плечи и отстранил от себя, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Ушла? Что значит ушла?

— Ушла, конечно, не по своей воле. Вернее было бы сказать, что не ушла, а ее похитили.

— Кто похитил? Каким образом?

— Кто? Мы по-прежнему не знаем кто! — внезапно приходя в ярость, возвысила голос Кларисса. — Каким образом? Прочитайте это письмо, и поймете! Где Тома?

— Его тоже похитили. Снова увез якобы де Витри. Негодяй назвался моим племянником и его лучшим другом. Наш мальчик последовал за мерзавцем с полной доверчивостью, потому что в его памяти не запечатлено ни одного лица. Дайте мне письмо и пойдемте отсюда. Не стоит стоять на сквозняке, а вам нужно прийти в себя.

— Сейчас речь не обо мне, читайте скорее письмо!

— Опять проклятый кинжал! Гром и молния! Да это же целый заговор!

И барон принялся читать письмо вслух: «Ты не пожелала меня послушаться, и теперь тебя ждет наказание! Если хочешь увидеть живым жалкое ничтожество, в которое превратился твой муж, ты должна точно выполнить все мои указания. Выйди из замка одна, будто собираешься прогуляться пешком. Дойди до опушки леса и углубись в него. Если кто-то посмеет следовать за тобой, он немедленно будет убит. Любой, кто окажется позади тебя, поплатится своей жизнью. Нас много, и мы стреляем без промаха. Ты углубишься в лес и будешь там ждать. Любое твое неповиновение или неповиновение кого-то из слуг замка повлечет за собой смерть Тома. Смерть придет к нему мучительным путем, и он будет молить, чтобы она пришла побыстрее. Поспеши! Я даю тебе четверть часа на то, чтобы ты вышла на дорожку к пруду. Как мне приятны эти минуты, когда ты двинешься навстречу своей судьбе! Но еще приятнее будут те, когда ты, по своей собственной воле, отдашься мне в руки».

Голос барона, по мере того, как он читал, становился все тише и тише. Он глотал слова, и в конце концов слышно стало лишь невнятное ворчанье, которое завершилось громоподобным проклятьем:

— Клянусь всеми чертями ада, что сдеру с негодяя шкуру! И не с мертвого, а с живого! Сколько времени прошло, как ушла Лори?

— Приблизительно час, я думаю. Что вы собираетесь делать?

— Искать убийцу! А для начала хотелось бы расспросить красавчика-монсеньора, который так подло предал моего сына!

— Епископа Люсонского? Вы с ума сошли! — вскричала Кларисса. — Откуда только такая мысль могла прийти к вам в голову?

— Не знаю, откуда, но я подумал именно об этом. Он один, кроме слуг замка де Курси и нас, знал, где находится Тома. И вот вам результат.

— Но для чего ему было затевать все это?

— Чтобы порадовать своего дорогого Кончини. Король, королева, все придворные сейчас направляются в сторону Испании. Он сейчас господин Парижа.

— Флорентиец и его жена уехали вместе с королевским поездом.

— Я бы очень удивился этому. Любовник Марии де Медичи на свадьбе ее сына? Испанцы не одобрили бы такой вольности.

— Говорят, что Кончини давным-давно на службе у испанцев.

— Тем более ему там нечего делать! А его жену, как вы знаете, черти мучают какими-то приступами! Нет, я уверен, что он остался в Париже, и его дорогой епископ вместе с ним.

— Но зачем Кончини Тома?

— Он подарит его голову королеве, которая его ненавидит за верную службу Генриху, а сам тем временем воспользуется беспомощностью Лори! Он не случайно приезжал к нам с визитами! Нельзя медлить ни секунды! Позовите мне Флажи и прикажите оседлать свежих лошадей.

— Флажи нет в замке. Когда Лоренца отправилась к своим палачам, я приказала ему и еще нескольким слугам выбраться через подземный ход. Может быть, ему удастся что-нибудь заметить... Хоть какой-нибудь след... Вы же знаете, он отличный охотник.

Барон Губерт смотрел на сестру, будто видел ее впервые.

— Клянусь честью, вы иногда поражаете меня своей гениальностью, Кларисса.

— Я ваша сестра, Губерт. Как только случилась беда, я сразу начала действовать.

— Но им же нужны лошади.

— Их всего трое. Им хватит лошадей с фермы.

Завернувшись в плотный плащ, надежно защищавший ее от дождя, Лоренца неторопливо шла вдоль пруда, удивляясь собственному спокойствию. По натуре она не была трусихой, и если сейчас и боялась, то только за Тома, который мог быть болен гораздо серьезнее, чем ей сказали, и которого их тайный враг собирался мучить. Им обоим предстояло тяжкое испытание, но оно не будет длиться вечно. Как только умрет Тома, она тоже расстанется с жизнью. Через несколько часов все будет кончено, и, быть может, умрет и тот, кого она привыкла называть «враг без лица». В складках своего платья она чувствовала успокоительную тяжесть кинжала и прекрасно помнила, как остры обе стороны его клинка. Красавец-кинжал был орудием мести, ключом к вечной жизни и залогом ее спокойствия.

Сказать, что Лоренца ни о чем не жалела, было бы неправдой. И поэтому она не раз оборачивалась к Курси, сказочному замку, где провела лучшие дни своей жизни. Пробежавшее время не лишило медовый месяц сладости и хмельной всепроникающей нежности. И этого враг, ожидавший ее в глубине леса, не мог у нее отнять. Даже если ему удастся заполучить то, чего он так долго жаждет: ее тело, которым стремится воспользоваться, заставив служить себе. Лоренца приготовилась продать себя как можно дороже. Она нанесет удар первая, как только окажется с глазу на глаз с убийцей. Слова в подобных случаях ни к чему. Кем бы ни оказался похититель, он — преступник с порочной душой и заслуживает только смерти.

Радовало ее — если только можно чему-то радоваться, готовясь к мукам, — что она, наконец, узнает, кто их враг. Обретет уверенность. Потому что, сколько ни думала, кто же он, никак не могла определиться в своем выборе...

Между тем Лоренца подошла к лесной опушке. Прежде чем углубиться в лес, она мысленно с любовью и нежностью обратилась к Клариссе и Губерту, ставшим для нее близкими, родными людьми. Пройдет немного времени, и они лишатся обоих своих детей. Останутся одинокими. Но у них хватило сердца, чтобы любить и ее, ту, с кем несчастье вошло в их дом.

«Господи! — взмолилась она. — Если одному из нас суждено остаться в живых, пусть это будет Тома! Неважно, что он болен, что лишился памяти. Отец и тетя сумеют снова научить его жить. Помоги мне спасти его!»

Она осенила себя крестным знамением и вошла под сень леса.

Поначалу она не видела ничего, кроме тропинки, усыпанной сухими листьями, что терялась в путанице кустов и деревьев. И вдруг почувствовала позади себя присутствие человека: мужчина в маске с пистолетом в руке взял ее за руку.

— Сюда!

Он подвел ее к другой тропинке, на которой их ждала карета с опущенными шторами. На облучке неподвижно сидел закутанный в плащ кучер, третий человек, тоже в маске, держал открытой дверь кареты. Он знаком приказал Лоренце сесть. Она повиновалась. Человек, который сопровождал ее, тоже поднялся в карету и сел рядом с ней.

— Поехали, — распорядился он.

Дверца кареты закрылась, и Лоренца оказалась в полутьме. Ночью тьма была бы полной, но сейчас тусклый свет проникал сквозь неплотно пригнанные кожаные шторы.

— Куда вы меня везете? — спросила она, не слишком рассчитывая на ответ.

Но ответ она получила.

— Сидите молча, не шевелясь. Одно движение, и я стреляю.

Тон сопровождающего был вульгарным, голос грубым, и говорил он, едва ворочая языком, словно был пьян. Лоренца позволила себе немножко посмеяться.

— Да что вы? А мне показалось, что ваш господин очень хочет со мной увидеться! И не с мертвой, а в добром здравии.

— Молчите, или я вас убью!

— Ну что ж...

Глупо было продолжать разговор. Положению Лоренцы трудно было позавидовать, так что неудивительно, что ей не захотелось иметь лишние неприятности. Она устроилась поудобнее и стала смотреть в щелку, стараясь понять, куда ее все-таки везут. За то время, пока она жила в Курси, она успела неплохо изучить окрестности замка и изрядную часть долины Уазы. Приглядевшись, она поняла, что везут ее в сторону Парижа. Однако, опасаясь ее сообразительности — этим грубиян оказал ей большую честь! — проехав еще с четверть часа, он приказал кучеру повернуть направо, потом налево, потом карета снова поворачивала то туда, то сюда и, похоже, сделала круг, но теперь уже Лоренца не могла понять, где север, где юг, где запад и восток. И когда они вновь двинулись по прямой, смотреть на дорогу больше не имело смысла. Да и вообще, имело ли смысл знать, где претерпит она свои крестные муки, а потом встретит смерть?

Рассудив так, Лоренца решила, что сейчас ей лучше всего заснуть, чтобы поберечь силы, которые вскоре ей очень понадобятся. И как ни странно, в самом деле заснула, несмотря на ухабистую дорогу.


***


А барон Губерт тем временем прискакал в Париж. Он прекрасно понимал, что того, кого он ищет, сейчас, когда во дворце нет королевы, в Лувре он не найдет. И отправился прямиком на улицу Тур-нон, где в вечерних сумерках особняк Кончини сиял всеми огнями, в отличие от его собственного, в котором не светилось даже слабого огонька. В какой-то миг барон прекратил в нем все работы. Если сын вернется, он сам возобновит их. Если же нет, то он продаст особняк, в котором у него уже не будет никакой нужды.

Ворота особняка флорентийца были широко распахнуты, и в них въезжала карета с опущенными шторами, сопровождаемая четырьмя всадниками. Барон поспешил вслед за ней, чтобы успеть въехать во двор, прежде чем ворота закроются. Но один из слуг схватил его лошадь за узду.

— Эй, господин хороший! Куда это вы? Тут вам не проходной двор, а владения монсеньора д'Анкра!

— Неужели монсеньора? А в следующий раз как прикажете к нему обращаться? Сир? Или Ваше Величество?

— Господин! Я прошу вас удалиться!

— А я хочу повидать вашего господина, каким бы титулом вы его ни именовали. Мое имя — барон де Курси, и я не привык ждать у двери. Доложите обо мне вашему хозяину!

— Прошу господина барона извинить меня, — заговорил другой слуга, сразу изменив тон, — но, к сожалению, это невозможно. Господина маршала нет дома.

— Трудно в это поверить, глядя на домашнюю иллюминацию! Но тогда доложите обо мне его супруге. Мне все равно.

— О! Господин барон!..

— Не в ваших привычках ставить слуг в затруднительное положение, господин де Курси! — послышался еще один голос.

Из дома, привлеченный громкими голосами, вышел какой-то человек и направился к ним. Барон узнал Антуана де Сарранса и, не испытав ни малейшей радости, нахмурился.

— Что вы здесь делаете? Или вы в самом деле здесь свой, как о вас говорят?..

Де Сарранс был без шляпы и отвесил барону насмешливый поклон.

— Говорят чистую правду. В доме маршала и маркизы веселятся, как нигде в Париже! Вы решили присоединиться к нашей веселой компании? Но мне кажется, вы уже вышли из возраста, когда любят пошалить.

— Прекратите говорить глупости! На самом деле мне нужен не сам Кончини. Я хочу поговорить с его новым верным другом!

— Верным другом?

— Я полагаю его таковым, поскольку Кончини отвел ему место среди святых отцов королевского дома. Будто у королевы мало своих священников, хотя этот говорит красиво... Да и собой весьма недурен.

— Я понял! Вам нужен молоденький Ришелье!

— Именно. Епископ Люсонский.

— Он вам чем-то досадил?

— Я бы ответил вам, что вас это не касается, но, поскольку очень спешу, предпочел бы получить от вас его адрес. Меня бы это устроило.

Де Сарранс расхохотался:

— С чего вы решили, что он мне известен? Оттого, что он обворожил Кончини и его супругу, он не стал мне близким другом. Я понятия не имею, где он живет. Может быть, мажордом будет вам полезнее?

Барону Губерту очень хотелось отвесить наглецу пощечину, но он не имел права терять драгоценное время на пустые стычки. Надменно передернув плечами, он произнес:— Благодарю вас... за услужливость. Я предпочту узнать адрес у донны Леоноры, судя по слухам, она очень набожна.

— Она вас не примет, у нее очередной приступ. Да и в любом случае адрес вам не поможет: вы не найдете дома епископа, поскольку он вместе с маршалом отправился... сам не знаю куда. Мне, однако, сказали, что я могу их подождать, чем я и собираюсь заняться. Вы не составите мне компанию?

— Ни вас, ни меня такое общество не порадует. Лучше я попрощаюсь с вами и заеду попозже.

Барон приготовился ждать столько, сколько нужно, но не в обществе этого молодого человека, который был ему симпатичен, когда он дружил с Тома и даже жил с ним под одной крышей. С тех прошло столько времени! Барон не простил ему ожесточения, с каким он добивался гибели Лоренцы, из-за чего погибла их дружба с Тома. А еще его наглости и глумливости. Поэтому он предпочел ждать возвращения Кончини в своем собственном особняке, хоть там было и крайне неудобно находиться.

Барон покинул безвкусное жилище временщика, которое именовалось теперь «дворцом д'Анкра», и отправился к себе. Ворота ему отворил сторож, славный малый, в прошлом солдат, охранявший дом в отсутствие барона. Жена сторожа, тоже симпатичная женщина, уже угостила сопровождавших барона слуг горячим вином, и барон подумал, что он и сам бы не отказался от стакана вина, приправленного пряностями.

Резкий толчок разбудил Лоренцу. Карета остановилась. Она огляделась затуманенным после сна взором, но вокруг было темным-темно. Ей приказали выходить, и она, спускаясь из кареты, непременно упала бы, но чья-то рука ее поддержала. Снаружи оказалось гораздо светлее. Все-таки ногу она подвернула, и боль разбудила ее окончательно. Выйти из кареты Лоренце помогла женщина, сколько ей лет — определить было невозможно, она походила на призрачную тень, в которой не было ничего запоминающегося, зато руки у нее были крепкие. Она же помогла Лоренце преодолеть несколько ступенек, что вели в дом, который пленница едва успела рассмотреть.

Одноэтажный дом был похож на небольшой замок с башенками и располагался посреди лужайки. Перед ним блестел маленький пруд, в центре которого был устроен мраморный фонтан в виде мальчика с рыбой в руках, изо рта которой била струя воды. К фонтану вела короткая дорожка, обсаженная деревьями. За лужайкой тоже теснились деревья, но это был уже не парк, а лес.

— Где мы находимся? — спросила Лоренца.

— Разве это важно? — ответила вопросом на вопрос женщина, и по ее акценту Лоренца сразу догадалась, откуда она родом.

— Вы тоже из Флоренции? — спросила она.

— Не из Флоренции, из Тосканы. Я провожу вас в вашу комнату. Она наверху, и там разведен огонь.

Прихожая не представляла собой ничего оригинального. Почти пустая, у противоположных стен друг напротив друга — четыре стула с высокими спинками и еще резной деревянный сундук, на котором стоял подсвечник с пятью свечами. В глубине — красивая деревянная лестница, которая вела прямо в темноту под потолком.

Лоренца невольно вздрогнула, но вовсе не от холода. Несмотря на безупречный вид горничной в белоснежном чепце и фартуке, от дома веяло запустением. Сундук в прихожей был весь в пыли... Они поднялись, горничная отворила дверь комнаты, и Лоренца увидела, что она выглядит почти уютно. В камине весело горел огонь. В глубине комнаты виднелась большая кровать с витыми колонками, застеленная шелковыми простынями и покрытая вышитым одеялом, паркет перед постелью согревал красный с синим узором ковер. Туалетный столик, на котором лежало все, что только могло понадобиться женщине, отличался изяществом, хотя явно принадлежал к прошлому веку. Повсюду горело множество свечей, а большой букет осенних ромашек придавал обстановке спальни даже что-то веселое.

— Я сейчас принесу вам поесть, — сказала женщина. — Вы, должно быть, проголодались.

— Нет, не проголодалась. Но я выпила бы немного вина.

— Сейчас я вам принесу. Перекусите и спокойно дождетесь ужина, который, я думаю, накроют прямо здесь. Боже мой! Какое сказочное платье!

Разговаривая с Лоренцой, женщина помогла ей снять плащ и увидела ее наряд. Дожидаясь Тома, Лоренца выбрала свое любимое черное бархатное платье с белой атласной вставкой. Она не надела высокого воротника, чтобы красивее выделялись обнаженные плечи и шея, которую обвивало мерцающее ожерелье из бриллиантов, изумрудов и рубинов, заканчивающееся в ложбинке на груди чудесной розой, сделанной из тех же камней. Когда Гийометта надела ей это ожерелье и поправила розу, слезы выступили на глазах Лоренцы. Она вспомнила ласковые руки Тома, которые бережно сняли с нее это ожерелье, и вместо розы она ощутила на своей груди его горячие губы. Как она надеялась, что, увидев ее в этом наряде, Тома из глубин своей омертвевшей памяти извлечет живое воспоминание и очнется! Но в этот вечер она надела любимое украшение в последний раз...

Не считая нужным что-то отвечать на восхищенное восклицание, Лоренца села поближе к огню и распорядилась, не глядя на горничную:

— Принесите мне вина!

Она не повернула головы и тогда, когда послышался легкий скрип двери, она только протянула руку и взяла с подноса стакан, продолжая следить за пляской языков пламени в камине.

— Вино аликанте должно прийтись вам по вкусу, — произнес мужской голос. — Нет ничего лучше для возбуждения чувств. Господи! До чего же вы неловки!

О какой ловкости можно было говорить, если Лоренца, вскрикнув, вскочила, выпустила хрустальный стакан из рук и он разбился? И кого же она увидела, обернувшись? Перед ней собственной персоной стоял Антуан де Сарранс!

— Так, значит, это вы, — устало произнесла Лоренца.

Антуан отошел на несколько шагов и остановился, оперевшись спиной о колонку кровати.

— Неужели вам это никогда не приходило в голову? Интересно, кого вы рассчитывали здесь увидеть?

Сквозь приоткрытую дверь комнат