Book: Свидетели Времени



Свидетели Времени
Свидетели Времени

Чарлз Тодд

«Свидетели Времени»

Купить книгу "Свидетели Времени" Тодд Чарлз

Глава 1

Остерли, сентябрь 1919 г.

Доктор Стивенсон отошел от постели больного, дыхание которого стало настолько слабым, что движение груди, приподнимавшей тонкое одеяло, уже практически прекратилось. Единственным признаком еле теплившейся жизни было беспокойное шевеление исхудалых пальцев, ухватившихся за край одеяла, — они непрерывно исполняли ритмичное постукивание, напоминавшее барабанную дробь. Дважды молодая женщина, сидевшая около него на постели, пыталась остановить эту беспокойную игру пальцев. Она накрывала их своими руками, но стоило их убрать, движение возобновлялось, пальцы отца снова начинали постукивать по одеялу, как у барабанщика, заученно повторяющего знакомое упражнение. Вздохнув, она прекратила попытки остановить их и выпрямилась.

Худое, измученное лицо больного было изборождено глубокими страдальческими морщинами, их еще больше подчеркивала отросшая местами щетина, контрастом выделялись обветренные загорелые лоб и нос. Кустистые седые брови нависали над впалыми веками. И все же в теле, обессиленном болезнью и возрастом, оставались еще силы, и сейчас в нем шла упорная борьба за остатки жизни. Старик не сдавался, потому что не привык сдаваться перед трудностями.

Доктор поймал взгляд одного из сыновей, оба стояли неподалеку, их лица оставались в тени, потому что настольная лампа была занавешена легким шарфом, и кивком отозвал их в сторонку, чтобы его слова не мог слышать больной. Молодая женщина, сидевшая на постели, не шелохнулась — она не хотела знать, о чем они станут шептаться.

На дом обрушился еще один порыв ветра, он сопровождался усилением дождя, струи воды громко и настойчиво стучали по стеклам и карнизам. Шторм задержался на побережье, как часто здесь бывало, и не торопился перемещаться в глубь материка. Вот уже несколько часов он не давал возможности жителям городка высунуть нос из дома.

Старший брат наклонился, чтобы лучше расслышать тихие слова доктора.

— Он спокойно и мирно отходит. Я больше ничего не могу для него сделать. Но может быть, он хотел бы позвать мистера Симса? Да и вашу сестру утешило бы в какой-то степени его присутствие.

Мистер Симс был местным викарием.

Младший с готовностью отозвался:

— Я сейчас за ним схожу, — и пошел к двери.

Когда он проходил мимо лампы, легкий платок, наброшенный на абажур, шевельнулся от движения воздуха, и свет упал на его лицо, по которому текли слезы. Сестра сжала руку брата, утешая. Старший сказал:

— У него была длинная жизнь. У нашего Па. Хотя, по правде говоря, мог бы пожить еще. Всего шестьдесят четыре. Мы ожидали, что он еще пять-десять лет не оставит нас. Его отец, наш дед, умер в восемьдесят с хвостиком. А дядя Тед в свои шестьдесят шесть выглядит молодцом. — Он покачал головой.

— Ваш дядя Тадеуш обладает бычьим здоровьем, — согласился доктор Стивенсон, — скорее всего, он перешагнет и годы вашего деда. Но у вашего отца было больное сердце, и это разрушило его.

Хетти Болдуин, дочь его домоправительницы, нашла себе хорошего мужа в лице Мартина Бейкера, старшего сына. Доктор взглянул на лицо умирающего Герберта Бейкера, изможденное, высушенное бессонницей и болезнью. Мартин такой же, как отец, — богобоязненный, привязанный к семье, с сильным чувством долга. Мартин и Хетти были хорошей парой.

— Все в руках Божьих. Он каждому определяет свое время. И Он милостив к вашему отцу, избавляя в конце от мучений. — Доктор пытался найти слова утешения. Он кивнул в сторону постели и посоветовал: — Надо дать отдохнуть Элли, хоть немного. Она почти не отходит от него со вчерашнего утра. Мы ее позовем, в том случае… Иначе она сама свалится, если продолжит и дальше так сидеть и смотреть на отца.

— Я пытался, но безуспешно. — Мартин повернулся к окну и чуть отдернул штору. Струи дождя колотили по стеклу, рамы сотрясались под порывами ветра, шквал шел за шквалом. Ужасная ночь. В такую ночь страшно умирать. Он снова задернул штору. — Нельзя никак ей помочь? — спросил он у доктора.

— Я оставлю для нее несколько таблеток снотворного. После его ухода, когда все будет кончено, растворите в воде и дайте ей. И еще, Мартин, нельзя, чтобы Дик нес гроб. Его плечо еще не зажило, ключица никогда не будет такой, как прежде. Все еще существует опасность потерять руку, если он не будет осторожным. Военные хирурги не волшебники, хотя сделали все, что могли, надо поберечься.

— Я помню об этом.

— Молодец! — Доктор одобрительно похлопал Мартина по плечу и снова подошел к постели.

Он дотронулся до рук Элли, сжатых на коленях. Они были холодными и дрожали.

— Твой отец ничего не чувствует сейчас. Отдохни или хотя бы позволь Мартину набросить на тебя шаль.

Она кивнула, не в силах говорить.

Голова больного на подушке повернулась налево, потом направо. Вдруг Герберт Бейкер открыл глаза, его взгляд остановился на лице дочери. Раздался скрипучий голос:

— Я хочу настоятеля.

Доктор наклонился и ободрил:

— Мы уже послали Дика за мистером Симсом.

— Я хочу настоятеля, — повторил старик уже с раздражением.

— Но он сейчас придет, папа. — Элли с трудом сдерживалась, чтобы не зарыдать. — Ты слышишь меня? Он вот-вот будет здесь.

— Настоятеля, — услышали они, — а не викария.

— Герберт, — сказал мягко доктор, — позволь, я приподниму тебе голову, а Элли даст воды…

Герберт устремил на доктора взгляд — темные, провалившиеся глаза умоляли.

— Я хочу настоятеля.

Умирающий сказал это ясным голосом, не давая себя отвлечь.

Дверь спальни распахнулась, и показался мистер Симс, которого сопровождал Дик.

— Я встретил викария, он как раз направлялся к нам, — сказал Дик из-за спины священника, — шел узнать, не нужна ли его помощь.

Мистер Симс — высокий, худощавый, молодой, пожалуй, был немногим старше Дика.

— Я как раз навещал миссис Кворлс и решил, что зайду к вам, прежде чем идти домой, — объяснил викарий.

Герберт Бейкер умирал уже сутки, и весь город знал, что конец близок. Осталось в лучшем случае несколько часов. Симс уже заходил два раза перед этим. Он подошел к Элли, взял ее за руку и сказал мягко:

— Эллен, как ты думаешь, найдется для нас всех по чашке чаю? Не мешает согреться немного в такую ночь.

Она застенчиво покраснела.

— Чай? О, конечно. Я только что поставила чайник на огонь.

Разгладив одеяло на груди отца, она с неохотой покинула комнату. Симс сел на ее место на постели и внимательно взглянул на больного.

— У тебя была хорошая жизнь, Герберт Бейкер. Ты был женат на хорошей женщине, она была преданной женой и прекрасной матерью. Оба твоих сына вернулись живыми с войны и оба имеют работу. Господь был добр к тебе.

— Спасибо, викарий. И вы прочитайте за меня молитву, когда уйдет настоятель.

Викарий посмотрел на доктора, потом с недоумением на Мартина.

— Он попросил послать за настоятелем. Только что, перед вашим приходом. Я не знаю почему…

— Отец Джеймс — единственный настоятель в Остерли, — сказал Дик. — Но ведь он католик…

— Да, да, его. — Голос Герберта Бейкера вдруг окреп, а в глубине потухших глаз зажегся огонек надежды.

— Что ж, если папа так хочет, надо его ублажить, — сказал Мартин. — Дик, сходи спроси, может ли прийти отец Джеймс.

Дик замешкался, ему было неловко перед викарием, он виновато взглянул на мистера Симса, как будто потворствовал ереси. Но тот лишь кивнул ободряюще, и Дик вышел.

— Вы останетесь? — спросил Мартин викария.

От постели прошелестело:

— Останьтесь.

Изможденное лицо Герберта вновь стало страдальческим, как будто он последние силы израсходовал на слова.

— Я пойду пока на кухню, — сказал викарий. — Кажется, Эллен нуждается в ободрении и чашке чаю больше других. — И, поднимаясь с постели, добавил мягко: — Не бойся, Герберт, я буду рядом.

Герберт кивнул и закрыл глаза. Ветер вдруг стал стихать. Теперь слышался лишь шум дождя по крыше, равномерный, больше похожий на летний. Доктор Стивенсон сказал викарию:

— Он в полном рассудке. Но умирающие часто имеют причуды, и лучше ему уступить.

— Я знаю. Видел одного на войне, так он пожелал быть похороненным вместе со своей собакой. Только собаки-то у него не было. Но когда он умер и его пришли хоронить, его руки были сложены на груди так, как будто он держал на груди маленькую собачку. Странное утешение, но кто может знать, что у Герберта на уме?

Викарий вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Послышались голоса, он говорил с Эллен, потом оба спустились вниз, и в комнате наступила тишина. Мартин посмотрел на отца и спросил у доктора:

— Он не будет мучиться?

— Он уйдет легко. Сначала остановится его сердце. Потом дыхание. Но перед этим он заснет, чтобы больше не проснуться. Я не ожидал, что он так долго будет бодрствовать. Думал, что наступила последняя стадия.

Герберт, видимо, услышал их голоса и снова спросил слабым голосом:

— Пришел настоятель?

— Еще нет, папа. — Мартин присел на кровать. — Дик уже пошел за ним.

Он накрыл руки отца своими, не в силах выразить словами горе, как все простые люди. Но тепло его пальцев, видимо, успокаивало умирающего. Мартин прочистил скованное спазмом горло.

Молчание затягивалось. Спустя четверть часа в дверях появился отец Джеймс — маленький лысеющий человек средних лет, за ним маячил Дик. Отец Джеймс поприветствовал доктора кивком. Потом подошел к Мартину и пожал протянутую руку. Его руки были холодными в этот непогожий вечер.

— Мне сказали, что ваш отец послал за настоятелем. — Его лицо выражало участие.

— Сам не понимаю, почему он так поступил…

— Это не важно. Я поговорю с ним в любом случае, — мягко ответил отец Джеймс, чтобы разрядить неловкость ситуации. Он подошел к кровати и наклонился над Гербертом.

— Мистер Бейкер, — произнес он. — Герберт? Это отец Джеймс. Чем я могу тебе помочь?

Глаза Бейкера открылись, моргнули. Казалось, он с трудом сфокусировал взгляд, увидев перед собой белый клерикальный воротник, выделявшийся на черном одеянии.

— Отец Джеймс, это вы?

— Да.

Тонкая исхудалая рука поднялась из-под одеяла, отец Джеймс взял ее, и пальцы больного цепко ухватились за его руку.

— Пусть они выйдут. Только вы и я.

Отец Джеймс взглянул на встревоженные лица обоих сыновей, потом на доктора Стивенсона. Все трое кивнули в знак согласия и вышли, слышно было, как их шаги удаляются по коридору в сторону лестницы.

Отец Джеймс ждал, пока шаги стихнут, тем временем оглядывая обстановку, чтобы получить представление о человеке, который сейчас умирал. Он, конечно, знал членов этой семьи, хотя редко обменивался с ними парой слов.

Большая комната прямо под карнизом крыши была обставлена простой, но добротной мебелью. На полу вытертый ковер. Картина какого-то доморощенного художника изображала волны, восход солнца и корабли. Морской вид был выполнен хотя и непрофессиональной, но твердой рукой. Наверное, семья гордилась картиной, раз поместила в рамку и повесила на стену. Единственное окно выходило на улицу. Ставни опущены из-за непогоды, шторы задернуты.

Дом походил на все другие дома в этом городке, простой и аскетичный, типичный дом рабочего человека. Расцвет Остерли остался в прошлом, задолго до рождения Герберта Бейкера. Хотя никто здесь не голодал, люди трудились в поте лица, зарабатывая на кусок хлеба.

Священник снова повернулся к постели и увидел фотографию женщины на столике рядом с изголовьем. Дождь почти прекратился, и вдруг новый порыв ветра так сотряс дом, что замигал свет лампы. Кто это? Жена Герберта Бейкера? Она умерла перед войной, кажется, а снимок сделан лет за десять до этого. Дочь, Эллен? Явное сходство. Те же темные волосы, милое лицо, распахнутые глаза, доверчиво глядевшие в камеру.

Отец Джеймс присел осторожно на край постели, где сидели до него Эллен и викарий, и сказал своим глубоким, проникновенным голосом, которым наградила его природа:

— Я здесь. Мы одни перед Богом. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, скажи, что я могу для тебя сделать?


Примерно полчаса спустя отец Джеймс спустился вниз и нашел всю семью, доктора и викария в маленькой викторианской гостиной. Чай был подан и разлит по чашкам, но едва они притронулись к нему, как ветер снова сотряс дом, снабдив появление священника почти театральным эффектом.

Все лица повернулись к отцу Джеймсу, когда он остановился на пороге. На них читалось ожидание с легкой примесью любопытства. Тишина стала напряженной. Отец Джеймс откашлялся, прочистив горло, прежде чем заговорить:

— Ваш отец сейчас отдыхает. Он сказал мне, что хочет быть похоронен мистером Симсом в соответствии с собственной верой и необходимыми атрибутами заупокойной службы. Я лишь немного его утешил, постарался, как мог, облегчить его уход. Если позовет меня еще, дайте знать. А теперь простите, но мне надо идти. Уже поздно…

Его поблагодарили и предложили чаю, он сел и выпил немного теплого чая, из вежливости. Доктор Стивенсон заметил словно бы отсутствующее и несколько напряженное выражение в его глазах, но отнес это к непривычной обстановке — ведь отец Джеймс находится среди людей иного вероисповедания. Им много раз приходилось разделять подобное долгое ожидание, и доктор всегда находил в настоятеле союзника, сильного и верного в утешении и последнем напутствии людей, отправлявшихся в мир иной, равно как и в соболезновании и утешении родственников. Впрочем, даже они не могли привыкнуть к смерти, хотя научились принимать ее как неизбежное завершение жизненного пути.

Отец Джеймс и сейчас нашел соответствующие случаю слова для детей Герберта, его глубокий, проникновенный голос, казалось, примирял их с неизбежностью. У Эллен, Дика и Мартина были усталые, измученные лица, но голос отца Джеймса, убедительный и умиротворяющий, придавал им силы. Они услышали, что их отец примирился с Богом и не изменил вере. Эти простые люди и сами не могли понять, почему так смущены внезапным желанием отца, им показалось странным позвать католического священника. И отец Джеймс, понимая это, говорил так:

— Ваш отец не стал легкомысленным и не поменял веру. Перед кончиной мы все ищем утешения, нуждаемся в Божьей милости, как дети перед Отцом. Я старше викария. Возможно, это имело значение для Герберта. — Он улыбнулся через стол молодому мистеру Симсу.

Около стула викария крутился пятнистый белый спаниель, ожидая, когда тот его погладит и почешет за ухом. Мистер Симс с некоторой застенчивостью, как будто извиняясь, объяснил:

— На фронте было то же самое. Они были все так молоды, большинство из них. Но уже имели такой опыт, что я не соответствовал. И я посылал некоторых к капеллану, который был по возрасту им как отец, так было для них лучше. — И потом поменял тему: — Вы должны благодарить Бога, что шторм не испортил осеннего праздника урожая в церкви Святой Анны. Это было как благословление.

— Мартин ходил на церковный базар с Хетти, — сказала Эллен, — он купил новый поводок и щетку для Тэнзи. — Слабая улыбка промелькнула на ее бледном лице. — Папа был еще вполне здоров.

— Так и было, — отозвался викарий, улыбнувшись в ответ, — он был как кремень каждую весну в день Святой Троицы. Я всегда был рад с ним поговорить.

Как только позволили приличия, отец Джеймс поднялся и попрощался. Мартин проводил его до двери, еще раз поблагодарил, и священник вышел в ночь. Дождь опять прекратился, и только порывистый ветер сопровождал его на пути к дому.

Доктор Стивенсон снова поднялся в спальню к больному — священник оказался прав. У Герберта Бейкера был умиротворенный вид, он отходил в мир иной. И вскоре тихо умер в окружении детей. Дочь Эллен всхлипывала негромко, а сыновья смотрели в страхе, как отец сделал несколько отрывистых вдохов, потом словно шелест слетел с губ — и все было кончено. Викарий, сидя рядом, молился за душу Герберта Бейкера.

Похороны были устроены по всем правилам, и кучер Герберт Бейкер отправился к праотцам, сопровождаемый добрыми словами соседей: они знали его как честного, прямодушного человека без пороков, без особых талантов, за исключением преданности и верности.


Спустя неделю после похорон доктор Стивенсон поздним вечером вернулся к себе в старинный флигель и увидел у двери отца Джеймса.

— Приятная встреча! — обрадованно воскликнул Стивенсон. — Входите, только позвольте сначала налью себе выпить, а потом я к вашим услугам. Первый ребенок редко спешит появиться на свет. Этот заставил нас ждать всю ночь и следующий день до вечера, так что я пропустил время завтрака и ланча.

Он вошел в дом, пригласив священника следовать за собой в кабинет. Там стоял запах смеси воска и дезинфекции, немедленно вызвавший у отца Джеймса приступ чиханья. Он поспешно вытащил из кармана платок и чихнул в него три раза подряд. Потом улыбнулся доктору, объяснив:



— Слышали бы вы меня в церкви, когда там натирают скамьи и исповедальню. Слава Богу, что кадило с ладаном меня не беспокоит.

Кабинет доктора был небольшой, стены приятного голубого цвета. Три стула для посетителей и одно удобное кожаное кресло для самого доктора располагались перед широким письменным столом. Отец Джеймс занял свое привычное место. Стивенсон достал бутылку спиртного, посмотрел вопросительно на священника, но тот отказался.

— Нет, благодарю. У меня еще один вызов к женщине, обладающей характером непредсказуемым и вспыльчивым. Если учует запах шерри, моя репутация будет поколеблена.

Стивенсон ухмыльнулся.

— Как же она тогда причащается у вас?

— Вино для причастия освящено, из винограда изгнан дьявол.

Доктор рассмеялся и налил себе шерри.

— Да, люди иногда удивляют своими причудами и странностями.

— Знаете, я пришел к вам именно по такому поводу, — сказал священник.

— О? Даже так? — Стивенсон отхлебнул из стакана, с удовольствием чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Хотел спросить вот что — Герберт Бейкер был в здравом уме, когда позвал меня перед смертью?

— Бейкер? Ну, это было довольно странно, согласен с вами. Но он умирал от сердечной недостаточности, и его мозг не был затронут болезнью. Насколько я мог судить, он до конца сохранял ясную память. У вас есть причина сомневаться? — Доктор был доволен собой и предпочитал видеть в своих пациентах только хорошее.

— Нет. Но меня нечасто приглашают в дом, где живут прихожане мистера Симса. И наоборот. Тем более викарий уже был там, когда я пришел. Это было так необычно, что заставило меня над этим задуматься. Герберт Бейкер, на мой взгляд, был вполне адекватен, хотя, конечно, очень слаб физически, что понятно. Но кто знает, что движет людьми в последний момент жизни?

— Кстати, насчет поведения одной из ваших прихожанок, — вспомнил вдруг доктор. — Вы заговорили о людских странностях, и я подумал про нее, потому что как раз хотел поговорить с вами об этом. Дело в том, что эта женщина отказывается принимать пилюли, убейте меня, если я понимаю почему!

Священник улыбнулся.

— С ней действительно нелегко. Я могу предположить, что, как только наступает временное облегчение, она бросает их принимать. Потом снова начинает себя плохо чувствовать и поспешно глотает две сразу. У нее доброе сердце, но иногда отсутствует здравый смысл. Я бы посоветовал на вашем месте поговорить с ее мужем. Она прислушивается к его советам, он для нее как светило, вокруг которого она вращается.

Мужа, торговца скобяными товарами, считали самым мрачным человеком в Остерли.

Стивенсон рассмеялся:

— Она видит его глазами любящей женщины. Но надо что-то делать. Она серьезно больна и должна принимать эти пилюли. — Он посмотрел на вино, золотившееся в его стакане. — У меня был один пациент, он говорил, шерри — солнечный свет Испании, заключенный в бутылку. Никогда не был в Испании. Мне трудно выкроить даже пару свободных часов. Но согласитесь, в вине видна игра солнца. — Он допил шерри и спросил: — Как там поживает ваша тройня?

Отец Джеймс просиял. Тройня родилась у его младшей сестры, они жили в другом городке.

— Сара справляется с помощью двух нянь, которых я нашел для нее, да и все члены семьи помогают. Я сам тоже как-то дежурил ночью, когда пришла моя очередь. Кажется, эти дети станут настоящим кошмаром годам к восьми. Их отец в двенадцать был чудовищем.

Стивенсон заметил:

— Разве мы не все таковы? Ответственность придет позже. И скорее, чем мы думаем.

Лицо священника смягчилось.

— Вы правы. Что ж, пойду. Вам нужен отдых, вид у вас такой, как будто вы в нем очень нуждаетесь.

Проводив до двери и глядя вслед отцу Джеймсу, Стивенсон подумал, что ему самому пригодился бы такой же совет.


Прошло две недели после похорон, и доктор давно уже выбросил из головы странное поведение Герберта Бейкера. В тот вечер доктор сопровождал жену в гости к друзьям. Это был обычный очередной совместный ужин, они часто собирались, у всех по очереди, и сами приглашали. Доктор всегда старался поддерживать необходимый энтузиазм в общении, насколько было возможно. В круг друзей входили восемь пар, он знал их давно. Им всем было привычно и уютно друг с другом, у них было много общего, хотя большинство можно было отнести к его пациентам. Жена доктора вместе с другими женами заседала во всяких женских комитетах. Они устраивали церковные базары, выставки цветов, организовывали сбор продуктов для бедных, весенние праздники, занимались благотворительностью, навещали больных, приветствовали вновь прибывших в Остерли и представляли собой особую группу избранных.

С чего начался разговор и кто его начал, доктор уже вряд ли мог вспомнить. Кто-то за столом задал вопрос, кто-то ответил, его жена подхватила тему, и вдруг он сам уже рассказывал о пациенте, который перед смертью решил в следующей жизни заручиться поддержкой и викария, и священника-католика.

— Это старик Бейкер? — спросил кто-то. — Моя жена видела, как отец Джеймс выходил из его дома в ту ночь, когда лило как из ведра. Он прощался с Мартином. Я сказал, наверное, она ошиблась — Бейкер шестнадцать лет был звонарем у Святой Троицы и верным ее прихожанином.

Ричард Куллен заметил:

— Но он проявил предусмотрительность, на всякий случай. Кто там сказал, что Париж стоит мессы?

Они заспорили, был ли это Генрих Четвертый или кто-то другой, и Герберт Бейкер снова был забыт.


Поздним вечером второго октября отец Джеймс вернулся в старинный готический особняк, предназначенный для настоятеля церкви Святой Анны. Он вошел через незапертую дверь в кухню, где, к его удовольствию, на столике у окна была оставлена гореть лампа, и одобрительно втянул носом запах жареного бекона. Заглянув в духовку, он увидел жаркое, приготовленное ему на ужин, и приоткрыл крышку — мясо успело немного подсохнуть, но выглядело аппетитно. Экономка, помощница по хозяйству, миссис Уайнер, всегда помнила, что человек нуждается не только в духовной пище. Рот священника наполнился слюной. Это было его любимое блюдо — бекон с луком.

Закрыв духовку, отец Джеймс устало выпрямил затекшую от долгого сидения у постели тяжелобольного прихожанина спину. Стул у кровати был слишком низкий и поза неудобной. Он прошел по коридору мимо небольшой гостиной и музыкальной комнаты, которую превратил в приемную для прихожан. Священник уверенно передвигался в темноте, привычно ориентируясь в знакомой до мелочей обстановке. Достигнув передней, он услышал, как в гостиной начали отбивать время часы, и остановился, прислушиваясь и держась рукой за перила лестницы.

Чистые серебристые звуки боя напомнили ему дом, где он вырос, — эти часы были семейной реликвией. Вспомнилось прошлое: смех матери и отца, когда собиралась вся семья — дети у ног родителей слушали сказку на ночь, обязательный ежевечерний ритуал. Ему стало вдруг грустно и одиноко, он прожил жизнь холостяка. Марка убили на войне в боях при Сомме, Джудит умерла от испанки вместе с так и не родившимся ребенком. Зато Сара родила тройню, и теперь он радовался и ждал, когда веселые детские голоса и шумные игры оживят покой и тишину этого дома. Впрочем, им всего-то пока от роду три месяца. Он улыбнулся своим мыслям. Да, миссис Уайнер, благослови ее Бог, наверное, сразу уволится, когда здесь появятся трое шалунов.

Бой часов еще раздавался в тиши, когда он поднялся наверх, в свои комнаты. В кабинете было темно, но в спальне горела лампа. Он прошел туда, чтобы снять верхнюю одежду, положить сумку и вымыть руки перед ужином. Вернувшись в кабинет, слабо освещенный лунным светом, он не заметил темной фигуры, застывшей в глубокой тени у стены, где стоял небольшой алтарь. В лунном свете на мгновение на груди священника сверкнула золотая цепь. Заметив, что шторы не до конца задернуты, отец Джеймс подошел, чтобы их задвинуть. Он поднял руку, чтобы потянуть тяжелую бархатную портьеру, справился с одной половиной и хотел задвинуть вторую, когда темная фигура отделилась от стены и мгновенно оказалась за его спиной. В руке у незнакомца было тяжелое распятие, которое всегда стояло на алтаре между двух высоких тонких подсвечников. Распятие взметнулось вверх и с силой опустилось на лысую голову, в бледном свете луны казавшуюся неестественно белой, как будто с тонзурой. Удар пришелся в цель, священник охнул и стал оседать на пол, как бесформенная куча старой одежды. Распятие снова взметнулось, сверкнув в свете луны, и опустилось второй раз. Тело с неприятным стуком ударилось об пол, но тем не менее последовал и третий удар по окровавленному черепу.

Потом темная фигура отступила, распятие выпало из руки в перчатке. И убийца принялся методично и не спеша крушить все вокруг.


На следующее утро прибыла полиция, вызванная обезумевшей от горя и ужаса миссис Уайнер. Полицейские отметили нетронутый ужин в духовке, темную лужу крови у головы священника, тело которого лежало около окна, и полный разгром в комнате — весь пол был забросан бумагами, ящики столов выдвинуты и опустошены. Жестяная коробка, где хранились деньги, вырученные от церковного базара, была вскрыта ножницами, содержимое исчезло. Напрашивался вывод, что отец Джеймс вернулся домой и подвергся нападению грабителя, а значит, был случайной жертвой, а не целью.

Вероятно, грабитель орудовал в спальне, и священник, услышав шум, поднялся наверх, а когда понял, что происходит, поспешил к окну, чтобы позвать на помощь соседей, ведь рядом жила большая семья и было много взрослых мужчин. Секундное дело — отодвинуть задвижку, поднять раму и крикнуть. Но грабитель уже заметил его из спальни, смежной с кабинетом, и, схватив первое, что попалось под руку, — а именно распятие, ударил сзади священника по голове, чтобы его остановить. Потом сам испугался содеянного и, чтобы окончательно замести следы, нанес еще два удара и убежал, прихватив деньги. В кустах сирени на мокрой земле нашли отпечатки ботинка — один каблук был стоптан, на подошве — дырка. Из чего следовал еще один вывод — преступление совершил какой-то отчаявшийся бедняк.

Но, как нарочно, соседский дом, обычно набитый шумными обитателями трех поколений, в эту роковую ночь стоял пустой — вся семья уехала в Восточный Шерман, чтобы познакомиться с девушкой, на которой собирался жениться один из сыновей. Вряд ли вор мог это знать.

Впрочем, если бы соседи были дома и поспешили на помощь, у грабителя все равно хватило времени забрать деньги и скрыться. Хотя кто-то из них мог его увидеть и дать потом описание.


Жители Остерли, независимо от того, были они прихожанами отца Джеймса или нет, все без исключения были потрясены случившимся. Они собирались небольшими группами, качали головами, обсуждая ужасное кровавое преступление, и все отказывались верить, что такое могло произойти. Слишком необычным и страшным было убийство настоятеля церкви Святой Анны. Многие женщины плакали, их глаза покраснели от слез. Детей усмирили, отослали по комнатам, не отвечая на их вопросы. Какое злодейство — убить священника! Ничего подобного не случалось даже в далеком прошлом Норфолка и уж конечно на памяти живых. Зато теперь об Остерли заговорит вся Восточная Англия.

Мистер Симс занимался теперь не только своими прихожанами, но и прихожанами отца Джеймса, в ожидании замены, которую должен был прислать епископ из Нориджа. Он выслушивал каждого, снова и снова, каким хорошим и добрым человеком был отец Джеймс, как всем помогал, в том числе и деньгами. Кто и зачем убил такого человека?

По городу поползли слухи, все стали коситься друг на друга, охваченные общей подозрительностью. Но постепенно люди стали приходить к выводу, что убийца не мог жить среди них, скорее всего, он откуда-то пришел. Исключено, что это мог сделать кто-то из местных.

Мистер Симс подумал, что, возможно, вернувшись домой, отец Джеймс застал там грабителя, увидел его и узнал, тот испугался, что священник не сохранит тайну, и убил из страха быть выданным.

Нанеся удар, он осознал, что произошло, и ударил еще и еще, чтобы заставить отца Джеймса молчать наверняка. Пока не найдут убийцу, невозможно угадать, что в действительности происходило той ночью.

Симс пытался сделать вид, что не замечает, какие вымыслы охватили город. Но и сам не мог не думать о том же. Человеческая природа у всех одинакова. Оказывается, он не отличался от своего соседа ничем.

Он был на войне и знал, что человек из страха может убить. Убить, чтобы остаться жить самому. Там убивали и воспринимали это как зло, неизбежное для окопов. Может быть, и тот, кто напал на священника, тоже бывший солдат, настолько ожесточившийся, что ему было все равно, чью жизнь он забрал.

И самое страшное, что один житель Остерли вполне подходил под этот критерий. Но Симс пытался не думать об этом, особенно о том, что убийца может убить снова.

Викарий всячески гнал грешные мысли, он не имел права сомневаться. Даже солдат, много убивавший, не сможет поднять руку на священника!

Убийца взял деньги приходской кассы, но насколько их хватит, прежде чем он снова выйдет на охоту? В ту ночь, впервые за девять лет своего пребывания в Остерли, викарий запер на ночь двери. Дом стоял за высокой стеной, перед обширной лужайкой, окаймленной деревьями, такими древними, что они видели не одно поколение его предшественников. Викарий гордился, что продолжает их дело служить церкви. Сейчас дом казался огромным, а его уединенность казалась пугающей и напоминала об опасности и уязвимости.

Он уговаривал себя, что поступает правильно, запирая двери своего дома, — предосторожность не помешает. Но его не покидало сожаление и горечь при мысли, что даже сан и одеяние священнослужителя больше не являются защитной броней, и клирик так же подвергается опасности, как простой прихожанин.

Глава 2

Лондон, октябрь 1919 г.

Бреясь утром, Ратлидж порезался и негромко выругался.

Его сестра Франс, сидевшая у окна на обтянутом цветным ситцем стуле, поморщилась, но ничего не сказала. Когда он снова выругался, она не смогла сдержаться.

— Дорогой, разве обязательно скоблить свое лицо самому? Может быть, позволишь это сделать мне? Наверняка я лучше с этим справлюсь. — Она старалась говорить легко и непринужденно, чтобы его не раздражать.

Но он покачал головой:

— Если я собрался вернуться на службу, то должен все делать сам.

Ратлидж получил увольнение после недавнего ранения и находился дома до полного выздоровления. День тащился за днем, они были похожи как две капли воды.

Ратлидж не выдерживал, ему казалось, что он скоро сойдет с ума.

Франс посмотрела на повязку на его груди, на все еще бездействующую руку, прижатую к телу.

— Почему Ярд позволяет тебе вернуться, хотя ты еще не поправился? Ведь существуют же какие-то правила. Ты с трудом справляешься с пуговицами рубашки, я помогаю тебе надеть ботинки. Разве полуодетый полицейский пригоден для службы, разве он полноценный представитель закона?

— Заткнись, Франс!

— Ну да, я понимаю, что тебе неприятно слышать, когда я упоминаю об этом. Но прости, ты, по-моему, действуешь поспешно и непродуманно.

Он отложил бритву, сполоснул лицо водой и потянулся за полотенцем, при этом уронив бритву на пол. На этот раз он тоже выругался, но уже про себя.

Хэмиш тут же вмешался, как всегда активизировавшись, когда Ратлидж давал волю гневу: «Ты совершаешь безумие, а думаешь, что подвиг».

Ратлидж отозвался вслух:

— Я сойду с ума окончательно, слоняясь изо дня в день по этим комнатам.

Это могло послужить ответом обоим.

Франс поняла брата по-своему.

— Но ты можешь посидеть в саду, ведь погода уже позволяет, или пройтись, что тебе мешает?

Она привезла его из госпиталя и наняла сиделку на первое время, а потом взяла на себя обязанности одевать, раздевать его и терпеливо выносить все его замечания и брань. Приходилось терпеть — с раненым тигром всегда трудно. Она навсегда запомнила, как испугалась, когда приехала за братом и увидела его в первый раз. Ее охватил страх, что она не довезет его живым до дома, так он был плох. Она только начала привыкать, что война закончилась, он остался жив. После четырех лет кровопролитной бойни. Она думала, что, хотя работа в полиции несет определенный риск, полицейских все-таки не убивают. Не должны убивать.

Она старалась быть терпеливой, сдерживалась, прощала.

Ратлидж понимал невысказанную тревогу сестры и ее усилия удержать его как можно дольше у себя дома и не хотел ее обижать заявлением, что ему будет лучше в своей квартире, где он может ругаться сколько угодно, расхаживать по ночам или просто сидеть с закрытыми глазами и пережидать приступ. Ему пора начинать самому о себе заботиться.

Он поднял бритву и ухмыльнулся:

— Франс, ты самая выдержанная женщина из всех, кого я знал, тебе нет равных, ты умеешь справиться с трудной ситуацией. Но поверь, сейчас мне уже хочется побыть без свидетелей собственной слабости.



Сестра улыбнулась:

— Отец был такой же. Когда он болел, ему хотелось заползти куда-то в нору и там отсидеться, подальше от всех, пока не станет легче. Маму это доводило до отчаяния. — Ее улыбка угасла. — Но вернуться на службу, разумно ли это сейчас?

Ратлидж посмотрел на нее. Франс мало знала о том, что ему пришлось пережить на войне. Кое-что он рассказывал, но далеко не все. Она знала, что его контузило взрывом снаряда. Вот только понятия не имела о его душевных страданиях, о том, что он принес с собой с Западного фронта живой голос мертвого человека — капрала Хэмиша Маклауда. Не знала, что это такое — дать приказ расстрелять человека или послать измученных людей снова в атаку на верную смерть. Не видела все эти полуразложившиеся трупы, не знала, каково это — видеть, как раненый друг умирает на твоих глазах, крича от боли. Ничто не смоет память об этом. Она заперта в его мозгу, как в бутылке, вся эта кровь, жестокость и смерть. Не знала Франс и о его ночных кошмарах, которые днем мозг пытается запрятать подальше, чтобы держать демонов, завладевших памятью, взаперти, иначе, освободившись, они убили бы его.

На вопросы друзей: «Ну, расскажи, как там было, на войне?» — он подыскивал истории, для каждого свою, в зависимости от того, кто спрашивал. Иногда отшучивался, внося юмор в рассказы о непролазной мокрой грязи окопов, вроде того, как надо было исхитриться побриться в таких условиях, чтобы маска от противогаза прилегала плотно к лицу. Рассказывал он и о подвигах, свидетелем которых становился, или о самоотверженности медсестер. А еще о фронтовой дружбе. О братстве людей, которых сближала война, несмотря на различное происхождение и убеждения, и которые не имели и не могли иметь ничего общего в мирной жизни. Но полной правды — никогда и никому, только частично и выборочно. Ему казалось, так будет лучше для всех.

«Ты сам себе придумал свои страдания, это не раны войны», — напомнил ему Хэмиш.

Вынужденное заключение дома после служебного ранения оживило эти воспоминания, они воскресли и сделали его уязвимым. Всплыло в памяти все, что он пытался поглубже запрятать, воспоминания выползали, несмотря на его сопротивление, и снова толкали в пучину отчаяния, безнадежности, с которыми он так долго боролся. Отстраненный от работы, которая позволяла забыть о прошлом, когда он валился с ног от усталости и мог спать без сновидений, Ратлидж снова оказался беспомощным перед воспоминаниями. Служба требовала постоянной сосредоточенности, усмиряла Хэмиша, загоняла его голос в глубину мозга и удерживала там какое-то время, так что Ратлидж даже мог немного побыть в мире и согласии с собой.

«Это было до Шотландии», — напомнил тут же Хэмиш в ответ на его мысли.

До Шотландии… Эти слова рефреном звучали в его голове день и ночь последние три недели. Сделав над собой усилие, он отогнал Хэмиша и сказал сестре как можно беспечнее:

— Знаешь, в работе есть спасение. Заваленный бумагами стол, неотложные дела отвлекут и помогут мне скорее прийти в норму. Я отстранен докторами от работы временно, а не приговорен как навсегда нетрудоспособный. Все заживет и в свое время. Все равно осталось несколько дней до моего официального выхода.

Франс была одной из тех редких женщин, которые знают, когда остановиться. Она понимала, что дальше убеждать бесполезно.

— Ладно, иду на компромисс. Договоримся так: ты сам завтракаешь и обедаешь, но вечером приходишь ко мне на ужин. Таким образом, я буду спокойна, что ты все-таки раз в день питаешься нормально. Посмотри, какой ты худой…

Но не отсутствие аппетита, как было сейчас, и не неправильное питание до ранения, когда он вообще забывал поесть, делало его худым. Причины были другие. И главная — Хэмиш. Война. Невозможность забыть послевоенную Англию, переполненную ранеными и инвалидами войны. Они выжили в окопах и лишениях, но теперь не знали, радоваться ли им, что остались живы, когда видели, как люди смущенно отводят от них глаза. Людям не хотелось вспоминать войну, они не знали, что сказать этим инвалидам. Война кончена. Все старались о ней забыть. Но как быть с лесом крестов в полях Фландрии? И с теми человеческими обломками, с которыми не известно что делать. Он сам видел их на улицах — без рук, без ног, слепых, отравленных газом, непрерывно кашляющих. Он представлял себя на их месте и, хотя сам вернулся целым, разделял их горе. Он видел, как каждое утро один такой бедолага, опираясь на свои култышки, пытается пробраться сквозь толпу. Был еще один, предпочитавший ходить по ночам из-за обезображенного ожогами лица, которое устал днем прятать под шарфом. Наверное, сбитый пилот.

А сам он пережил не только войну, но и Шотландию.

«Придется пережить. Я не дам тебе умереть», — отозвался Хэмиш.

Отогнав мысли о войне, Ратлидж согласился ужинать у сестры. Перспектива быть на ногах целый день его самого пугала — выдержит ли он? Но надо же начинать, и чем скорее, тем лучше. Главное, это хотя бы приструнит Хэмиша с его Шотландией.

Ратлидж не желал думать о Шотландии.

Она преследовала его, пока он выздоравливал после ранения. Она завладевала всеми его мыслями. Она особенно мучила, когда он задыхался в поту от боли в самые темные ночные часы, когда физические силы находились на самом нижнем пределе.

При слове Шотландия в памяти возникали фразы, лица, звуки волынок, проливной дождь, промокшая насквозь одежда. Так было в минуты слабости, когда некуда деваться и не остается ни сил, ни воли к сопротивлению, когда боль становилась особенно нестерпимой, и он скрывал ее, чтобы доктор не увеличил дозу лекарств, узнав о его страданиях.

Он не хотел возвращаться в Шотландию. Слишком много шотландцев полегло на фронте, в окопах, он сотнями посылал их под пули, которые косили их на нейтральной полосе. Прямо под пулеметные очереди, бесчеловечно и безжалостно. Они падали, кричали от боли. И он шел по лужам крови тех, кто не мог подняться, их последние слова и вина за их смерть жгла раскаленными угольями его совесть. Но Ярд не спрашивал его согласия, командируя его в Шотландию. Почти месяц прошел с той поездки. И сейчас не хотелось вспоминать об этом.

На его столе лежали письма крестного — Дэвида Тревора, жившего недалеко от Эдинбурга. Нераскрытые.

Он не хотел их читать, по крайней мере, до тех пор, пока окончательно не придет в себя, не вернется в Ярд, и работа займет все его мысли и время, навязав другие проблемы. Он не хотел знать, чем там все закончилось. Иногда ночью молился, чтобы все это оказалось лишь сном. И лгал самому себе, повторяя — я должен был остаться.

Хэмиш день и ночь напоминал ему об этих письмах, но Ратлидж игнорировал этот голос, доводивший до головной боли. Когда он поправится, совсем поправится, он их прочтет. Будь проклят Хэмиш!

И будь проклята Шотландия!

Увидев, как смотрит на него Франс, он поспешно отогнал мысли о Шотландии и вернулся в реальность, пока сестра не стала спрашивать, о чем он думает.

Кроме всего прочего, Ратлидж не хотел признаться даже самому себе, что она права. Он и сам не представлял, как будет жить один, ведь он не сможет справляться с одной рукой на перевязи, особенно на кухне, это еще труднее, чем держать бритву. А Франс с удовольствием готовит для него, она просто счастлива, хотя притворно сердитая и ворчит, что он похож на пугало.

— Давай-ка помогу тебе с галстуком. А потом мне надо бежать, я приглашена сегодня в гости, но мне нечего надеть и придется пройтись по магазинам. — Сестра улыбнулась и, подойдя к шкафу, открыла дверцу и выбрала галстук. — Вот этот, по-моему, вполне подойдет к твоему серому костюму.


Старший суперинтендент Боулс был не в восторге от появления Ратлиджа. Он его всегда терпеть не мог. Даже мечтал, чтобы Ратлидж умер от заражения крови. И намекал сослуживцам, что инспектор очень глупо подставился под пули, тем самым показав свою некомпетентность. Но для старшего суперинтендента оставалась надежда, что инспектора подстрелят снова, и на этот раз пуля найдет цель наверняка.

Уже шли разговоры о повышении Ратлиджа. Боулс всячески его оттягивал, приговаривая: «Слишком быстро. Он еще не проработал в Ярде после возвращения и полгода. Дайте человеку встать на ноги!»

Поприветствовав Ратлиджа с фальшивым энтузиазмом, Боулс сразу усадил его за разбор отложенных судебных дел. По крайней мере, не свалится в обморок где-нибудь на улице, занимаясь расследованием. Бумажная работа в офисе не столь обременительна. Боулс так начальству и сказал: «Подождите, пока человек поправится. Тогда и примется за настоящую работу».

Ратлидж вообще-то пока ничего не имел против бумажной работы. Разборка дел и отчет по каждому документу требовали сосредоточенности, Хэмиш вынужден будет временно заткнуться. Хотя, безусловно, это нудное занятие.

Второй задачей было укрепление физической формы. Мышцы нуждались в восстановлении и нагрузке. И Ратлидж начал каждодневные пешие прогулки. Чтобы позавтракать, шел в паб, выбранный только потому, что был расположен через несколько улиц от Трафальгарской площади. Ланч — в другом пабе, на одной из улиц недалеко от Тауэра. Он делал большой круг, который приводил его обратно на набережную Темзы. Франс, наивно полагавшая, что брат пользуется метро, ничего не говорила, когда по вечерам видела перед собой его серое от усталости лицо. Но одна мысль, что надо спуститься под землю и находиться там долгое время зажатым в тесной толпе, вызывала холодный пот. Ратлидж не забыл еще, как был засыпан землей и похоронен заживо.

Когда он вышел на работу в Ярд в первый день, его ноги подкашивались от слабости, но он заставил себя подняться по лестнице через две ступеньки по давней привычке. Даже в уик-энд он не хотел сидеть дома и отдыхать. На третий день он уже мог идти по улице, не представляя опасности для городского транспорта, в такой же степени, как и городской транспорт для него. На пятый, после обеда, он почувствовал, что дыхание становится глубже, и он мог уже отдышаться настолько, что даже начал замечать, что происходит вокруг. Его ноги снова слушались. Они больше не пугали возможностью в любой момент подкоситься, что его раздражало больше, чем рука на перевязи.

Посередине Уайт-Холл был сооружен Мемориал павшим, и перед тем, как вернуться в Ярд, Ратлидж решил его осмотреть. Целью создателей, видимо, была простота мемориала, но он показался ему неубедительным и не отражал в полной мере кровь, сотни тысяч погибших и множество разрушенных судеб. Удрученный, Ратлидж повернул к церкви Святой Маргариты, постоял на углу Бридж-стрит, глядя на Большого Бена и на голубей, кружившихся в небе. Не хотелось возвращаться в тесный, пыльный, плохо освещенный кабинет, и он решил пройтись по мосту через Темзу.

Хэмиш молчал. Впрочем, его все равно нельзя было бы расслышать из-за ветра, шума начавшегося дождя и шелеста шин проезжавших по мосту машин.

Миновав церковь, Ратлидж услышал позади веселые громкие голоса, которые привлекли его внимание. Он обернулся. Молодые женщины в элегантных черных костюмах ждали подругу на ступенях церкви. Она только что вышла из подъехавшего автомобиля, помахала рукой и начала подниматься по лестнице. Ветер подхватил и взметнул подол ее пальто.

Он узнал походку прежде, чем услышал ее голос, весело зовущий подруг. Это была Джин…

Она присоединилась к группе, послышались новые восклицания, смех — на мгновение он увидел в бледном свете ее лицо, перед тем как они вошли в церковь. Щеки ее были розовыми от радостного волнения.

Ее свадьба состоится в церкви Святой Маргариты через две недели.

Ему сказал об этом Джейсон Уэбли, который навестил его в госпитале в конце сентября. Помявшись, Джейсон спросил:

— Слушай, старик, не знаю, слышал ли ты уже? Джин назначила дату венчания в конце следующего месяца. — И, помолчав, добавил: — Она пригласила Элизабет на свадьбу. Элизабет спросила у меня, что делать, и я сказал, что, наверное, ты не стал бы возражать.

— Нет, конечно, — солгал Ратлидж.

На самом деле его это расстроило и задело, но не потому, что он завидовал счастью Джин, а потому, что она нанесла ему глубокую рану, отняла у него кусок жизни. Он помнил тот день. Примерно семь месяцев назад, когда она сообщила ему, в очередной раз дежуря около его постели в госпитале, что хочет разорвать помолвку. Он видел страх в ее глазах — страх оказаться на всю жизнь привязанной к инвалиду. Он еще был плох, молчалив, опустошен, весь в плену ночных кошмаров, которых ей было не понять, и она думала, что он никогда не станет прежним. И придется строить семейную жизнь на жалости, а не на любви. Хэмиш сказал: «Она сбежала».

Это действительно было похоже на бегство. Но Ратлидж не ожидал такого предательства, как не ожидаешь внезапной пощечины. Ему нужен был уход, доброта, понимание, чтобы началось постепенное возвращение к жизни. Джин не могла выбрать момент хуже — сказать человеку, что порывает с ним, человеку, которому клялась в любви и верности. Хотя бы подождала недели две или месяц. Утешала бы и обнимала из простого милосердия, даже если ее слова уже были ложью.

Она выбежала из палаты с нескрываемым облегчением, что сбросила эту ношу, благодарная, что он ее отпустил. А к августу обручилась с дипломатом и уже предвкушала жизнь в Канаде, где ее будущий муж получил пост.

Ей хотелось жить счастливо и безоблачно, вдали от последствий войны, забыв о ее ужасах, как будто они были лишь плохим сном. «Пустышка, — говорила о ней Франс. — Женщина, которая никогда не сделала бы тебя счастливым».

Глядя на церковь, в которой она только что исчезла, он подумал, что, несмотря ни на что, ему повезло, что он не женился на ней тогда, в золотистом угаре 1914-го, когда война казалась лишь романтическим приключением, связанным с подвигами и славой. Она так уговаривала его сыграть свадьбу, он был красив в новенькой форме, ей кружили голову нашивки и возможность обвенчаться с героем, отправлявшимся на фронт. Но разум подсказал ему, что она слишком молода и хороша собой, чтобы неожиданно оказаться вдовой…

Он думал, как бы складывались их отношения в течение тех семи месяцев, когда, наконец, его выписали из госпиталя и он все еще находился в плену своих кошмаров и физической немощи. Кончилось бы тем, что, в конце концов, они возненавидели бы друг друга. И тогда, возможно, она пожалела бы, что пуля, полученная им в Шотландии, не прикончила его, дав ей свободу и положив конец мучениям.

Хэмиш заметил: «Ей идет черное».

Она мужественно выдержала шепотки за своей спиной, разговоры о потерянной любви, которой никогда и не существовало.

И все же он испытал мимолетное чувство утраты, когда увидел, как она исчезает в дверях церкви. Она не почувствовала ни его взгляда, ни направленных на нее мыслей. Она не заметила его присутствия и не обернулась. И он вдруг почувствовал себя совсем одиноким.


К концу недели успехи были значительными. Теперь он выгодно отличался от того инвалида, который сыпал проклятьями, роняя из рук бритву на глазах сестры. Боль в груди и плече стала не такой острой, перешла в тупую, ноющую, и ее можно было терпеть и не думать о ней постоянно. Он уже по нескольку часов мог обходиться без перевязи, поддерживавшей руку, хотя повязка на груди еще не была снята.

«Еще неделя, — думал он, — еще неделя, и я буду снова в форме».

Ужины у сестры становились все реже, несмотря на всю любовь к ней, специально приготовленные к его приходу разнообразные блюда, на ее сдержанное, тактичное поведение — она не задавала вопросов, хотя они сами собой напрашивались. Конечно, она беспокоилась за него. И вероятно, ей было трудно улыбаться и скрывать свою тревогу. Иен прекрасно понимал ее еще и потому, что перед войной было все наоборот — именно он беспокоился о сестре. И прекрасно видел теперь все скрытые знаки ее беспокойства. Как она тщательно избегает трудных тем в разговоре — того, что случилось в Шотландии; приближавшейся свадьбы Джин, встреч с заждавшимися друзьями. Он достиг уже того состояния, когда совместные ужины становились в тягость. И стал избегать их, потому что в любой момент мог сболтнуть лишнее, просто чтобы не молчать в ответ на невысказанные вопросы сестры. Например:

— Слушай, я сам знаю, что Дэвид недоумевает, почему я ему не отвечаю. Но пока я еще не могу читать его письма, и не спрашивай почему. Мне тяжело их читать. А что касается Джин, я желаю ей счастья, и мое сердце вовсе не разбито. Да, я одинок, но мне пока не хочется встречаться с дюжиной твоих друзей и подруг. И ради бога, оставим это!

Хэмиш напоминал: «Но ты и сам плохая компания, тем более для новой подружки. Возьми да и напейся, сразу станет легче!»

Совет был неплох.

Но в пятницу появились дела поважнее, напиться не удалось. Старший суперинтендент Боулс после консультации с полицейским врачом сделал выводы и пошел к Ратлиджу.

— Есть одно дело, которое очень беспокоит епископа. Убили одного из его священников. Католический священник убит в провинции Норфолка, в Остерли.

— Священник?

Ратлидж был удивлен. Хотя в глазах закона убийство священника не отличалось от убийства продавщицы или лавочника. Приговор один — виселица. Но в глазах общества человек, облаченный в сутану, защищен уже своим саном. Он не должен и не может стать жертвой нападения.

Хэмиш напомнил, что когда-то священников сжигали на кострах. Но это были другие времена. А сейчас на дворе 1919-й.

Боулс покачал головой.

— Эта война смешала все понятия, — сказал он, сев на своего излюбленного конька. — Что могло хорошего получиться, если женщины делали мужскую работу, а это противоестественно. Низы общества вдруг вообразили себя равными с верхами. Еще не такое увидим. Общество расколото, большевизм гуляет на свободе. И вот теперь убили священника.

Он взглянул на бумагу, которую держал в руке.

— Убит собственным распятием, которое стояло на алтаре в его доме при церкви Святой Анны. Местная полиция не поймала негодяя, пока не поймала. Вполне вероятно, это сделал какой-то ненормальный или грабитель. Епископ удручен, можно понять, почему он хочет помощи Ярда.

— Что мог искать грабитель? — спросил Ратлидж. Для ограбления, безусловно, имелись более привлекательные места, ведь всем ясно, как бедны приходы в тяжелые послевоенные годы.

— Там была небольшая сумма, собранная во время церковного базара на осеннем празднике урожая. А это означает, что о деньгах знали все на мили вокруг и что они находятся в доме священника.

— Это расширяет границы поиска, — согласился Ратлидж. — У священника есть экономка? Как случилось, что она не заметила грабителя?

— Она уже ушла, закончив все дела. А сам священник должен был в это время быть в церкви на исповеди, но оставил уведомление, что его вызвали к постели умирающего, поэтому он будет позже. И грабитель решил, что у него масса времени. Но случилось так, что отец Джеймс, вернувшись, пошел не в церковь, а прямо в дом, поднялся в свой кабинет. И грабитель запаниковал. К сожалению, такое часто случается и может произойти с любым домовладельцем.

Действительно, такое случается.

— Пришло сообщение от главного констебля Норфолка с просьбой послать из Ярда человека, но это будет скорее политический шаг. Показать наше участие, встретиться с епископом и взглянуть на место происшествия. Вы поговорите с епископом или с его помощником, убедите его, что местная полиция действует правильно, и, когда он будет уверен, что все возможные шаги предприняты, вернетесь в Лондон. Меня информирует местный инспектор Блевинс, о нем хорошо отзываются, он вполне компетентен, у него прекрасная репутация человека с головой. Дело займет несколько дней, не больше. Кстати, погода в октябре там стоит хорошая.

Ратлидж вспомнил, что погода там в это время сырая, но ничего не ответил.

Хэмиш сказал: «Хорош отпуск. Смотри, чтобы этот человек не подставил тебя. А главное, он не хочет держать тебя в Лондоне».

«Скорее всего, хочет отвлечь внимание на меня, чтобы у Блевинса были развязаны руки и он воспользовался ситуацией», — подумал Ратлидж.

Хэмиш хмыкнул: «Как уже было в Шотландии?»

Боулс тем временем продолжал:

— Если выедете сейчас, будете на месте уже сегодня вечером. Есть вопросы? — Он кивнул на множество бумаг, разложенных на столе Ратлиджа. — Этим займется Паркер.

— Я уже почти все закончил. Собирался передать сержанту Уильямсу. Он знает, что в какую папку положить, а что передать офицеру, ответственному за расследование.

— Пришлю за ними Уильямса. Есть поезд в десять тридцать. Можно успеть, если поспешите. — И Боулс в ободрительной улыбке ощерил зубы, напомнив крокодила. У Боулса заодно были такие же немигающие желтые глаза.

— Очень хорошо. — Ратлидж встал, взял у шефа бумаги, сунул их под здоровую руку и пошел открыть ему дверь.

— Докладывать вам по телефону?

— Нет необходимости. Это просто визит вежливости, вам не придется самому там работать.


Доктор Флеминг снял повязку с груди Ратлиджа, осмотрел рану, потыкал и пощупал — эти манипуляции заставили пациента поморщиться, и кивнул, удовлетворенный результатом:

— Вам дьявольски повезло. Инфекция не проникла глубоко. Но все-таки не помешает пока заклеить пластырем. Меры предосторожности не будут лишними. Как самочувствие?

Ратлидж взглянул вниз, на неровный выпуклый красный шрам.

— Могу дышать почти свободно, но не смогу противостоять и шестилетнему ребенку.

Флеминг хмыкнул:

— И не надо. Постепенно восстановитесь. Все будет хорошо, не надо волноваться. Что касается руки, то не поднимайте первое время ничего тяжелого, не давайте ей большой нагрузки. За двадцать лет своей практики я знаю, что Природа — самый лучший целитель, надо только ей дать шанс. Наша ошибка в том, что мы этого не понимаем и частенько не даем ей этого шанса.

Ратлидж знал, что это любимая сентенция доктора Флеминга.

— Поездка несерьезная, — заверил он врача.

— Кого пытаетесь обмануть? Я бы на вашем месте ехал поездом. Для мышц груди поездка за рулем будет преждевременна и затруднительна.

Но Ратлидж покинул Лондон на своем автомобиле. Последствия шока и клаустрофобия все еще не прошли. Он не мог представить себя сидящим в битком набитом людьми поезде, упираясь в колени соседей напротив. Могло кончиться конфузом — не исключено, что он вскочил бы и заорал, чтобы дали воздуха.

К тому времени, как он достиг Нориджа, грудь так болела, что он вспомнил про мать Природу. Хэмиш ему тут же попенял, что он сам виноват, не воспользовавшись советом доктора.

Ратлидж нашел отель на окраине города и остался отдохнуть на ночь, понимая, что вечернее оживленное движение по улицам не для него. Хэмиш, который всю дорогу изводил его, наверное, тоже утомился и за ужином притих.

Ратлидж буквально валился с ног от усталости и сразу уснул. Хэмиш никогда не преследовал его во сне — его голос звучал лишь в часы бодрствования, как горькое напоминание о кровавых событиях на Сомме в 1916-м, где погибли не сотни и даже не тысячи, а сотни тысяч. Ими пожертвовали, бросая в атаку за атакой. Да и он сам был погребен заживо, засыпан землей при попадании снаряда, но его спас запас воздуха, который был в одежде мертвого человека, упавшего на него сверху. Потом ему повторяли вновь и вновь, что именно капрал Хэмиш Маклауд спас ему жизнь. Кровь, запекшаяся коркой на лице и руках капрала, была свидетельством расстрела из английских ружей, а не вражеских, и именно Ратлидж отдал приказ его расстрелять, что произошло прямо перед тем, как вражеский снаряд накрыл их атакующий клин. Шок и контузия были так велики, что Ратлидж не мог сразу ответить, что капрал был расстрелян за неподчинение приказу в ночь перед наступлением.

Ратлидж промолчал, но память и голос Маклауда отныне преследовали его постоянно. Людей послали в атаку, не дав отдыха, а его поставили перед выбором: либо сохранить жизнь человека, либо исполнить служебный долг. Все происходило перед усталыми, измученными солдатами, которые не отказались выполнить приказ и подняться из окопа на верную смерть. Хэмиш был расстрелян, но погибли и все остальные. Три года спустя Ратлидж все еще не мог избавиться от чувства вины.

Она глубоко въелась в его плоть и кровь, в его душу. Стала его второй натурой.

Он потом воевал еще два года, несколько раз упрямо и целенаправленно рисковал жизнью, шел на пулеметное гнездо, из которого лился свинцовый дождь, во весь рост поднимался в атаку. Он искал смерти — и вышел невредимым, без царапины на теле, но с надломленной психикой.

Снова и снова его награждали, называли героем, ведь он не боялся смерти.

В этом заключалась горькая ирония судьбы.

Глава 3

На следующее утро Ратлидж шел по улицам Нориджа, разыскивая нужный адрес. Это был небольшой дом за новой католической церковью, который казался гораздо старше, чем дома по соседству. Мрачное викторианское здание с остроконечной крышей, казалось пронзавшей низко бегущие облака. За домом небольшой сад. Ратлидж шел под мелким моросящим дождем, серым туманом окутавшим землю. На деревянной табличке золотыми буквами было выведено «Приемная Епископата». Он приподнял дверной молоток в виде огромного латунного кольца, отпустил, и раздался устрашающий адский стук. Ратлидж огляделся по сторонам в ожидании, когда ему откроют. Несколько рабочих стояли в яме у дороги, лопатами выкидывая наверх зловонные комья мокрой земли из неисправного канализационного коллектора. Вокруг собрались мальчишки и с любопытством заглядывали в яму. Прохожие отворачивались и прятали носы в платки. На углу стояли две женщины, увлеченные разговором, подолы их юбок были такими же темными от дождя, как зонты над их головами. Мужчина, который проходил мимо сточной канавы с собакой на поводке, с силой потянул ее прочь, когда она остановилась, принюхиваясь. Никто не обращал внимания на человека, стоявшего в ожидании у двери ректория. Дождь, все усиливаясь, делал свое дело, разъединяя людей и заставляя спешить по домам.

Хэмиш, чьи предки были ярыми последователями Писания и передали ему эту веру, был напуган перспективой войти в это гнездо папизма и идолопоклонства, что рассмешило Ратлиджа, и он заверил шотландца, что его душа в полной безопасности.

«Ну да, откуда тебе знать, ведь твоя англиканская церковь немногим лучше этой!»

Дверь открыла экономка, ее рыжие волосы были седыми у корней, лицо в веснушках, что говорило об ирландской крови. Она окинула визитера взглядом с ног до головы и, когда он назвал себя, спросила:

— Вы больны?

Ратлидж улыбнулся.

— Я по официальному делу.

— Тем не менее вы выглядите так, что вам необходима чашка чаю. Бедный епископ тоже еще не завтракал, все пишет отчеты. Входите же.

Она приняла у него пальто и шляпу, пощелкала языком, с сожалением глядя на промокшую материю, и аккуратно повесила пальто на стул, чтобы просушить. Потом повела инспектора по коридору в самый конец. К немалому удовлетворению Хэмиша, в коридоре не было ниш с изображениями святых, как и отвратительного запаха ладана, чего он опасался. Только небольшое распятие над входом — и больше никаких признаков, что здесь могут претендовать на чью-то душу.

Открыв дверь в комнату в глубине коридора, экономка пропустила Ратлиджа вперед. За окнами, выходившими в сад, лил унылый серый дождь, от этого краски дня поблекли. С небольшого персикового дерева стекали струи воды. В комнате у дальней стены стояло высокое бюро с распахнутыми дверцами и заваленной бумагами наклонной столешницей для письма, там же — стол и удобные кресла, повернутые к неяркому свету, проникавшему из окон. В одном из них с раскрытой книгой на коленях сидел человек в простом одеянии священника и глядел на мокрые цветочные клумбы за окном. Он поднял голову, когда экономка громко объявила имя гостя.

Ратлидж тут же с иронией заметил Хэмишу, что человек в кресле совсем не похож на ловца душ. Комната напоминала больше кабинет ученого — место уединения и раздумий.

Хэмиш промолчал.

Отложив книгу, человек в сутане встал, пересек комнату и протянул руку:

— Вы ведь из Лондона? Проделали большой путь. Бриони, принесите нам чаю.

Экономка взглянула на него с улыбкой:

— Чайник давно уже на плите, — и прикрыла осторожно за собой дверь.

— Я монсеньор Хольстен, — продолжал высокий человек с лицом эстета и проницательным взглядом полицейского — цепким и понимающим. Пенсне на длинном аристократическом носу, лицо волевое, даже по-своему красивое. Но рука оказалась мозолистой, а рукопожатие сильного физически человека. Пригласив Ратлиджа садиться, Хольстен вернулся к своему креслу, положил закладку в книгу, закрыл ее и отложил в сторону. — Мне поручили с вами поговорить от имени епископа Каннингема. Он уехал по неотложным делам. Так, значит, вы из Скотленд-Ярда. Должен сказать, что я очень рад вас видеть. Смерть отца Джеймса нас всех встревожила. Что вы можете сообщить по этому делу?

Ратлидж улыбнулся:

— Я приехал послушать вас.

— Ну да, конечно. Что ж, начнем, пожалуй, не будем ждать, пока нам принесут чай. Дело на первый взгляд кажется простым. Грабитель был застигнут отцом Джеймсом на месте преступления. Он пришел украсть деньги, собранные перед этим на празднике урожая. И деньги действительно пропали.

Монсеньор Хольстен спохватился, что повторяет полицейский отчет, и попытался пересказать все своими словами:

— Обычно в это время дня отец Джеймс находился в церкви на исповеди и не должен был пойти к себе в кабинет. Грабитель испугался, вдруг услышав его шаги на лестнице. По словам инспектора Блевинса, вероятно, он запаниковал, схватил распятие с алтаря в кабинете и ударил им отца Джеймса. Это все, что полиция смогла объяснить. — Проницательные голубые глаза смотрели на Ратлиджа, в них была настороженность.

— С первого взгляда это похоже на правду, — согласился Ратлидж, — но вы и епископ не удовлетворены таким объяснением. Почему? Есть что-то еще в этой истории, о чем неизвестно полиции? Какие-то обстоятельства, при которых его нашли?

— К сожалению, ничего такого нам не известно. — Монсеньор Хольстен скупо улыбнулся. — За исключением того, что если целью было ограбление, то непонятна причина жестокости поступка. Ведь отец Джеймс был очень отзывчивым и добрым и обязательно бы помог этому человеку, если бы тот обратился к нему, он никогда никому не отказывал. Пугает еще и то… — Он замолчал на мгновение, потом продолжил: — Я разговаривал с епископом после полученного отчета полиции и пытался объяснить сам себе, почему преступление в Остерли так тревожит меня. — Он поправил очки, как будто так яснее мог видеть свои собственные чувства. — Когда я смотрел на тело отца Джеймса, то безусловно испытал шок. Это была утрата, такая большая и невосполнимая утрата. Но кроме шока, как бы яснее выразиться… Мною овладел какой-то первобытный страх…

Хэмиш, до сих пор молчавший, встрепенулся при этих словах.

— Вы потеряли друга, это вполне понятное чувство, монсеньор, оно охватывает любого, если удар нанесен по близкому человеку. — Ратлидж помолчал и добавил:

— Отец Джеймс умер без исповеди, вероятно, был без сознания, и понятно, что это легло тяжелым грузом на вашу душу.

— Да, я все это беру во внимание. Разумеется. Но здесь нечто большее. Бог знает как много раз, теперь и не сосчитать, присутствовал я у постели умирающих. Так же как врач, я должен свои эмоции запрятать подальше ради самосохранения, чтобы продолжать свою работу. — Монсеньор Хольстен взглянул вниз, на свои руки. — Я допускаю, что для бедного человека даже небольшая сумма от благотворительных пожертвований может казаться огромной. Но удары были нанесены жестоко и как-то исступленно. Напуганный, застигнутый на месте преступления человек мог действовать подобным образом. Даже если собственные действия внушали отвращение, он совершал их, руководствуясь инстинктом, вынужденный себя обезопасить. И все же я не могу себе представить такого человека. Ведь если бы он пришел открыто за помощью…

— Возможно, существовали причины, по которым он не мог явиться открыто. Или убедил себя в том, что грабеж совершить легче. Тогда не надо давать обещание вернуть деньги и не придется их отрабатывать.

— Да, да, я и в этом с вами соглашусь. Но подумайте о двух вещах — вор знал о расписании отца Джеймса, был хорошо осведомлен, иначе почему бы он выбрал именно это время суток? И конечно, он знал, что деньги находятся наверху, в кабинете. Он ведь не перерыл весь дом в поисках, а прошел прямо в кабинет! И уж без сомнения знал, где искать — в ящике стола, что логично. Деньги и лежали там. Зачем крушить все в комнате, если он легко нашел деньги? Ведь если бы он просто взял их из ящика, у него осталось бы время ускользнуть из дома незамеченным, прежде чем отец Джеймс вернется с исповеди, и тогда никто не мог бы сразу догадаться, что деньги украдены, могло пройти несколько дней.

— Видите ли, логика редко сопутствует грабителям. Тот, кто проникает в дом, обычно торопится, боится, что его застанут на месте преступления. И если он убил в приступе паники, то потом в оправдание жестокости содеянного захотел сделать вид, что сумма обманула ожидания, деньги оказались слишком ничтожными, и поэтому его охватила ярость.

Хэмиш заметил: «Да он не терял времени — все обдумал, вцепился как собака в кость, и не отступится, пока не найдет разгадки…»

Монсеньор Хольстен покачал головой:

— Я привык размышлять только на религиозные темы. И когда применяю свою логику к убийству, то нахожу одни вопросы. Никакого объяснения.

— Не бывает простых убийств, — сказал ему Ратлидж. — Но насколько я понял, вы хотели мне подсказать, что отец Джеймс был убит кем-то из своих прихожан? Возможно, но маловероятно. И уж наверняка полиция всех проверила.

Чело монсеньора Хольстена просветлело.

— Боюсь, есть еще кое-что, на что надо обратить внимание епископа. У отца Джеймса на груди был старинный золотой образ святого Джеймса на цепочке, подарок от семьи при его посвящении в сан. Да и подсвечники на алтаре стоят немало, как и распятие, которое послужило орудием убийства. Они были старинными, думаю, принадлежали церкви Святой Анны еще с ранних 1700-х. Почему грабитель не испытал искушения взять их? Если он так отчаянно нуждался, что пошел на убийство? Еще одна минута понадобилась бы на то, чтобы сунуть крест или подсвечник в карман. — Брови монсеньора Хольстена вопросительно поднялись, как будто призывая Ратлиджа его опровергнуть.

— Вероятно, потому, что вор боялся, что эти вещи будет труднее сбыть, чем горсть монет.

— Я тоже думал об этом. Но ведь их можно переплавить, и, если знать места, где потом металл возьмут, все равно сумма выручки была бы значительной. И еще — снова и снова я думаю вот о чем — если бы ему были нужны деньги, и только, он мог бы просто оттолкнуть отца Джеймса, который ни о чем не подозревал, и скрыться, пока тот не опомнился, ведь в комнате было темно. Ясно, что отец Джеймс не мог разглядеть его лица. Неужели легче было взять на душу такой ужасный грех, как убийство, да еще святого отца?

«Запаниковал», — сказал Хэмиш.

Дверь распахнулась, и появилась Бриони с подносом в руках, за ней по пятам следовал огромный кот тигровой расцветки. Она поставила поднос на стол, ближе к локтю монсеньора Хольстена, взглядом проверила, все ли принесла, и покинула комнату — за ней последовал кот, с важным, самодовольным видом. Ратлидж вспомнил своего кота и поспешно отогнал видение — белый кот лежит в пустой комнате и ждет возвращения хозяина.

— Это не кот принадлежит дому, — сказал монсеньор Хольстен, с довольной усмешкой поймав взгляд инспектора, — а дом принадлежит Брюсу. Если я правильно помню его генеалогию — его прапрапрабабка жила здесь еще до того, как появился епископ, и я тоже. — Он налил чаю, сначала Ратлиджу, потом себе. Подвинул гостю кувшинчик со сливками, сахарницу и две тарелки — одну с маленькими бутербродами, вторую — с ломтиками кекса.

Ратлидж обдумал сказанное монсеньором Хольстеном. Если вор был со стороны, то есть не имел отношения к церкви, то мог вполне удовольствоваться подсвечниками и крестом. Этот же знал точно, где найти деньги. И Хольстен, хотя прямо этого не сказал, считал, что человек был из прихода церкви Святой Анны.

Под глазами священника были тени, скорее не печали, а тревоги. Когда он приступил к чаю, Ратлидж спросил:

— Полиция уже допрашивала прихожан? Они были осведомлены лучше посторонних, что сумма, собранная на празднике, находилась в доме отца Джеймса, и даже знали место, где она хранилась.

— О, разумеется. Их допрашивали дважды. Ясно, что в каждом приходе, католическом или протестантском, всегда найдется паршивая овца в стаде, а то и несколько. Таких допрашивали дополнительно. Но эти люди не совершают убийств — так, могут украсть по мелочи. Даже могут ограбить, если обстоятельства вынуждают. По крайней мере, в приходе отца Джеймса есть трое таковых — у одного больная жена, у другого — голодные дети и большая семья, а третий известен своей пагубной страстью к лошадиным скачкам. И им любая сумма всегда кстати. Но инспектор Блевинс считает, что ни один из них не способен на убийство. Он говорит — ни у одного духу бы не хватило.

— Может быть, инспектору Блевинсу надо было заинтересоваться теми, у кого был свой балаган на ярмарке, или теми, кто крутился тогда на празднике, чтобы раздобыть денег. Они потом и вернулись в дом настоятеля, потерпев неудачу ранее, на базаре.

Кекс был очень сытный, много яиц и изюма. Франс сказала бы, что он питательный и придаст сил.

— Да, местные власти подумали об этом. Разыскивают всех, у кого были шатры на ярмарке, и незнакомых, привлекших внимание своим поведением и обликом. Но нелегко это сделать. Во время праздника урожая эти люди разъезжают, перемещаясь с места на место, посещая сотню деревень и городков.

Ратлидж доел кекс. Его худощавый собеседник уничтожил три куска, наверное, этого требовал организм, чрезмерно тративший нервную энергию из-за тревоги, которая им завладела. Он, кажется, и не заметил калорийности.

— Давайте вернемся к первому нашему предположению. Перевернем его с ног на голову таким образом: представим, что целью было убийство настоятеля, а ограбление лишь прикрытием, — предложил Ратлидж.

— Полиция отвергает эту версию. Они доложили епископу, что ни у кого в Остерли не было причин для убийства отца Джеймса, потому что у него не было врагов. — Голубые проницательные глаза выжидательно уставились на Ратлиджа.

Полиции часто приходится допрашивать близких и друзей жертвы, которые полны нетерпения поскорее найти объяснение случившемуся и получить ответы на свои вопросы. Но у Ратлиджа создалось впечатление, что монсеньор Хольстен не пытается понять мысли инспектора из Лондона, а сам осторожно его подводит к какой-то неясной цели.

И он решил его подтолкнуть:

— Думаю, что настало время, чтобы вы, наконец, выложили мне все свои догадки. И всю историю, как она вам представляется.

Хольстен улыбнулся:

— Вы всегда считаете, что вашему собеседнику есть что скрывать, инспектор?

— Можно и так сказать, но мне кажется, вы и сами не очень верите в выводы полиции.

— Дело не в этом. — Хольстен вздохнул, повернул голову, глядя какое-то время на пелену дождя за окном. — Знаете, бывает внутреннее чувство, от которого нелегко избавиться. Интуиция, если хотите. Вам приходилось испытывать такое? — И когда Ратлидж кивнул, продолжил:

— Долго и тяжело раздумывая, я не мог избавиться от примитивного чувства — голого страха. Не только из-за убийства отца Джеймса, но и страха за свою собственную жизнь. Поэтому я уговорил епископа просить Ярд принять участие, мои ощущения мне это настоятельно рекомендовали. Что, если здесь спрятано гораздо больше, чем можно увидеть, руководствуясь просто внешними фактами? Что, если это убийство не под силу местной полиции, им для этого недостает опыта и возможностей? Что, если убийца способен их перехитрить и они никогда не найдут его? — Он помолчал и сказал сдавленно: — Вероятно, именно меня пошлют в церковь Святой Анны, пока не найдут замену отцу Джеймсу. Я не хочу стать очередной жертвой!

Глава 4

Ратлидж задумчиво смотрел на священника, его мысль усиленно работала, взвешивая все, что он только что услышал. И что осталось невысказанным.

— Вы ведь боялись с самого начала, что отца Джеймса убили не из-за денег, не так ли? Давайте предположим, что вы правы. Если ограбление было лишь завесой, чтобы пустить полицию по ложному следу, и если вы боитесь, что можете стать очередной жертвой, я прихожу к неизбежному заключению — вы что-то услышали или узнали…

Монсеньор Хольстен прервал инспектора с горячностью:

— Я был в той комнате, когда тело отца Джеймса еще находилось там, до того, как его унесли. Там витали в воздухе злоба и дух насилия, понимаете, о чем я? Опасаюсь, что убийца не до конца удовлетворил свою жажду убийства. Или ваша профессия притупила восприятие смерти, которое стало привычным? Может быть, сейчас, когда сотни тысяч жизней унесла война, смерть одного человека, пусть даже и священника, не заслуживает особого внимания?

— И война, и убийство отвратительны, — ответил угрюмо Ратлидж. — Я к ним так и не привык. Вы описываете атмосферу преступления, не мотив, так?

Монсеньор Хольстен покачал головой:

— Что-то зловещее оставалось тогда в комнате. Свет горел, полицейские суетились вокруг, дух умершего давно покинул тело, но насилие и ярость там остались. — Он помолчал. — Как священник, я не мог подобрать ключа к мыслям убийцы. Но боюсь, что, испытывая страх перед этим чудовищным поступком, перед человеком, который только что забрал жизнь, я теряю веру и предаю Бога. — Он поставил чашку на стол.

— Вы послали за Скотленд-Ярдом, чтобы он помог вам восстановить веру в Бога? Но там этому не учат, — сухо ответил Ратлидж.

— Я не этого от вас жду. Мне нужны ваш опыт, ваши знания, чтобы понять, как и почему это преступление было совершено. Я хочу быть уверен, что подозреваемый, которого заберет полиция завтра, или через неделю, или через год, — действительно виновен. Будет нетрудно найти человека, для которого ничего не стоит украсть и который нуждается. И всю вину взвалить на него. Я должен быть уверен, что ошибки не произойдет!

Священник опять ушел от прямого разговора.

«Он скользкий как рыба», — заметил Хэмиш.

— Вы сами достаточно опытны и умны, монсеньор, и пошли далеко в своих размышлениях. Если это была не кража, если отец Джеймс знал о чем-то, что послужило причиной убийства, он мог сказать вам об этом. Значит, в доме настоятеля было нечто, что искал убийца. И поскольку не успел найти, вы боитесь, что он явится туда снова. И если вы встанете на его пути, он поступит с вами так же, как с отцом Джеймсом. Что, скажите мне, могло находиться в доме настоятеля такого, что унесло его жизнь, и, возможно, не его одного? Что подвергло его такому риску?

— Если бы я знал ответ, — возмущенно ответил монсеньор Хольстен, недовольный, что его обвинили в укрывательстве фактов, — нам не о чем было так долго разговаривать. Я бы сразу сообщил о том, что знаю, инспектору Блевинсу!

— Из чего следует, что я остаюсь с первоначальной версией полиции, а именно: имело место ограбление, и грабитель был застигнут врасплох. И это мог совершить житель Остерли. Если я доложу это своему начальству, то я должен его убедить, что Ярд здесь только теряет время. Тот факт, что убит священник, естественно, имеет вес, иначе меня просто не послали бы в Норидж. Но практика нашего дела показывает, что местная полиция знает куда больше о своих жителях, чем посторонний, даже из Ярда, и скорее может разыскать убийцу.

— Я вам предоставил всю информацию, которой владел. — Аскетическое лицо священника тем не менее выражало сомнение. — Больше не могу ничего добавить. Хотел бы сам знать больше. И я не солгал вам, снова повторяю: отец Джеймс был добрым, хорошим человеком, тружеником, человеком веры и глубоких убеждений. Я считаю своим долгом перед ним найти того, кто его убил. Если есть малейшая возможность, я ее должен использовать, и все сделаю для этого.

Хэмиш пробормотал: «Священника могут убить за то, что он знает тайны исповеди».

Это было так.

Ратлидж допил чай, поблагодарил и поставил пустую чашку на поднос.

— Есть еще путь, по которому можно идти. Священник несет тяжелое бремя своих обязанностей, груз ответственности иногда бывает непосильной ношей. И вполне вероятно, что отец Джеймс мог при выполнении своего долга столкнуться с чем-то таким, что оказалось ему не под силу. Если вы знаете эту тайну, может быть и не предполагая этого пока, вы рискуете — кто-то может подумать, что вам известно больше, чем это есть на самом деле, и тайна окажется раскрыта.

— Это возможно. Священник может узнать многое, слушая исповеди различных людей, и сделать свои выводы о том, что происходит в приходе, даже если это касается преступления. И не важно, как много правды будет в признании, он может по кусочкам восстановить всю картину, недосказанную на исповеди, и узнать правду. Неверный муж, клерк, который обманывает нанимателя, или кто-то распространяет слухи, ранящие другого, или приемный отец, а ребенок в семье не знает, что он неродной… Поэтому слова, произнесенные на исповеди в тот момент, когда человек обращается к Богу, надеясь получить прощение и облегчить душу, становятся нелегким грузом для священника. Наш долг — сохранить таинство исповеди и защитить человека, сохранив его тайну. И отец Джеймс никогда не нарушил бы эту клятву.

— Но если мужчина или женщина, признавшись на исповеди, потом пожалели о вырвавшемся признании?

— Конечно, он или она могли потом сожалеть. Но Бог знал о поступке задолго до того, как они признались, а священник поклялся хранить тайну.

— Но не всегда, на практике бывают исключения.

Монсеньор Хольстен снял пенсне и потер переносицу.

— Не всегда, — согласился он. — Но мужчина или женщина после своего признания, если сомневаются, могут поменять приход и, оставив священника, который узнал правду, найти другого, кто примет его как нового прихожанина, как говорится, с чистого листа. Священников не убивают из-за исповеди. Это перевернуло бы устои церкви еще сотни лет назад, если бы вошло в практику. — Монсеньор Хольстен водрузил пенсне на место, поправил, чтобы оно сидело прямо, сделал попытку улыбнуться, но потерпел неудачу. — Вы знаете, что отец Джеймс первые годы войны был на фронте капелланом, там подхватил жестокую дизентерию и был отправлен домой в семнадцатом? Может быть, правда скрыта там? — Он снова взглянул в окно на сад. Как будто хотел найти ответ среди деревьев, кустов и травы. Или боялся увидеть там кого-то.

Хэмиш опять вмешался: «Он ведет себя, как человек с отягощенной совестью».

Ратлидж мысленно ответил Хэмишу: «Или сомневается, но боится высказать мне свои мысли».

А вслух произнес:

— В таком случае не вижу причины для вас опасаться за свою жизнь.

Монсеньор Хольстен отвернулся от окна и посмотрел на Ратлиджа:

— Я уже говорил. Это первобытное чувство страха, примитивное, когда волосы встают дыбом в темном углу церкви или в доме, когда темно за окном и я один. Иногда в освещенной комнате с незадернутыми шторами, когда боишься взглянуть в окно, чтобы внезапно не встретить взгляд того, кто смотрит на тебя из темноты. Понимаю, что это все игра воображения. Ведь по своей природе я не пуглив. Но после этого случая стал бояться.

— Вы не были в тех частях, где служил капелланом отец Джеймс?

— Никогда не был во Франции. Во время войны я работал здесь, встречал раненых, когда прибывали суда. Большинство из них страдали от боли так, что сил хватало лишь на то, чтобы принять сигарету или немного утешения, что Господь их не оставил. Но в этом преступлении кроется загадка. — Монсеньор Хольстен покачал головой. — Вы, вероятно, правы, мои подозрения и страхи лишены логики. Но должен быть ключ к разгадке, почему отец Джеймс был убит, равно как и объяснение моему собственному страху. — Он вздохнул. — Простите. Вы очень умный человек, инспектор Ратлидж. Вы сможете всему этому отыскать объяснение, меня заверили, что Ярд пришлет одного из своих лучших сотрудников.

На том беседа была окончена.


Ратлидж остановился поговорить с экономкой Бриони, которая проводила его к выходу. В доме было тихо, сюда не проникали ни шум дождя, ни удары лопат по камню.

— Я понял, что об отце Джеймсе все были хорошего мнения, — сказал он.

— Это был черный день, когда его убили! Не могу до сих пор опомниться от потрясения, которое тогда испытала. Хорошего мнения? Да все его любили и уважали. — Она взяла со стула пальто и шляпу Ратлиджа и прижала их к груди жестом отчаяния. — Можете спросить любого.

— Люди всегда говорят хорошо о покойниках, — мягко сказал Ратлидж. — Даже священник только человек, и иногда не без слабостей.

— Если так, мне о них не было известно! Говорю вам, отец Джеймс был великодушный, терпеливый человек. И никто не скажет ничего плохого о нем. Если к нему приходили, жалуясь на тяжелое положение, он помогал, никогда не отказывал в помощи, сам давал деньги, и не было нужды его убивать за них! Это сделал жестокий человек и безбожник, который не думает о спасении души. — Женщина взглянула на инспектора с надеждой, как будто ждала, что он скажет что-то утешительное и немедленно укротит ее отчаяние.

— То есть не католик? Это вы хотели сказать?

— Не католик, не протестант. Ни один верующий человек никогда не пойдет на убийство служителя церкви. Я хочу вам сказать вот что — тот, кто убил отца Джеймса, не нуждался и не был голоден. Он все рассчитал и позаботился о собственной безопасности, ведомый дьяволом. Он или она. Женщины иногда бывают еще более жестокими. Неужели этих людей так много вокруг нас, что полиции трудно выследить его или ee? Уже прошло несколько дней после смерти отца Джеймса. И что сделала полиция? Я бы сказала, что это просто насмешка!

— Коллеги наверняка пытаются сделать все возможное.

— О, что касается пытаются, я с вами согласна. Но они не слишком-то умны. — Экономка открыла входную дверь, выпуская инспектора в дождь и липкую грязь, которая растекалась около сточной канавы. — Грабеж, воровство, поджог или нападение — тут они найдут виновника, потому что он делал это раньше. Но это не требует ума, не так ли? Просто они знают, где искать.

— В этом случае надо найти человека, кто тратит деньги, которых раньше у него не было, то есть украденные у отца Джеймса, — отозвался Ратлидж.

Бриони строптиво вздернула голову:

— У отца Джеймса была семья, не знаю, говорили ли вам? В августе его сестра принесла своему мужу тройню, и отец Джеймс помогал ей управляться с детьми. Кто теперь подменит ее, когда она свалится с ног от усталости и бессонных ночей, если хоть один малыш заболеет? Вы можете поговорить с миссис Уайнер. Это экономка отца Джеймса. И одна из самых порядочных женщин на свете. Она расскажет, как вошла в кабинет и он лежал там, уже окоченевший, в луже крови. Кровь была повсюду. А ведь грабитель мог в это время находиться в соседней комнате и убить ее тоже! Если вы хоть немного успокоили сейчас монсеньора, то было бы с вашей стороны великодушно поехать и поговорить с ней тоже. Всего несколько часов езды отсюда.

— Где можно ее найти? — Ратлидж взял у Бриони пальто и шляпу и шагнул под дождь. Лицо сразу покрылось липкой влажной пленкой дождевого тумана.

— Она по-прежнему каждый день приходит в дом у церкви, как делала всегда при жизни отца Джеймса. Не представляю, как эта бедная женщина может там находиться одна, после того, что произошло. Входить в пустой дом. Это ее долг, так она говорит. Как если бы отец Джеймс был жив. Городок называется Остерли. Они, наверное, вам сказали в Лондоне? Это по дороге на север, к морю, не так уж далеко отсюда. — Бриони смотрела Ратлиджу прямо в глаза. — Понимаю, что куда легче взять и укатить обратно в Лондон, вы ведь уже выполнили свой служебный долг. Многие так бы и поступили. Но почему-то мне кажется, что вы не из таких людей!

И с этими словами, пожелав ему всего доброго, она закрыла дверь.


Ратлидж крутанул заводную рукоятку и, когда мотор взревел, поспешно сел в автомобиль, спасаясь от дождя. Но не тронулся с места, а, сам себе удивляясь, долго сидел в раздумье, вспоминая слова Бриони, положив руки на руль и чувствуя работу двигателя.

Он не имел ничего против того, чтобы оказаться вовлеченным в расследование подробностей жизни и смерти священника. Но в его задание это не входило. Оно было другим.

Поезжайте в Норфолк и успокойте епископа, заверьте, что местная полиция делает все, что в ее силах. И что она действует грамотно и сама справится.

Но здесь от него ждали другого: что он сотворит пару чудес — с ходу объяснит причину убийства и найдет самого убийцу.

Он не завидовал местному инспектору Блевинсу, которому приходилось работать в атмосфере всеобщего недоверия, когда все отказывались воспринимать это убийство как обыкновенное, каким оно по сути и было, а хотели видеть мистику и загадку.

Обдумывая сейчас все сказанное монсеньором Хольстеном и экономкой Бриони, он был заинтригован и тронут их отношением к убитому.

Хэмиш успокоил: «Это пройдет».

Возможно. Но Бриони очень постаралась, чтобы ему трудно было уехать со спокойной совестью.

И вместо того, чтобы поехать на юг, в Лондон, он развернулся и покатил на север, в Остерли.


Еще в школе, на уроках географии, при изучении карты Великобритании, учитель советовал, как легче ее запомнить. Весь остров напоминал очертаниями человека, скачущего верхом на свинье. Его высокая шляпа — север Шотландии, ее гористая часть. Голова и туловище — средние и нижние области Англии. Голова свиньи — Уэльс, передние ноги — полуостров Корнуолл, задние ноги — холмистые долины Кента. А задняя часть туши — большая выпуклость — Эссекс, Суффолк и Норфолк, которые выпячиваются в Северное море.

Эту картинку они находили занимательной, рисуя бесконечное число раз свинью и ее наездника, развлекаясь и не осознавая, что эти усилия не проходят даром и таким образом навсегда в их головах отпечатается география родной страны.

Покрывая теперь расстояния от Нориджа до Остерли, глядя, как капли дождя собираются в струйки и стекают по лобовому стеклу, он пытался избежать настойчивых попыток Хэмиша вовлечь его в дебаты по поводу интервью с монсеньором Хольстеном. Ратлидж не хотел сейчас углубляться в размышления, делать выводы из слов Хольстена и экономки. Первоначальная решимость, как и предсказывал Хэмиш, постепенно таяла, и вместо нее приходили на смену сомнения в правильности собственного решения. Ведь он еще официально не был допущен к работе, и его заданием было только съездить в Норфолк и успокоить епископа. Ничего не говорилось о возможности его поездки на север.

У старика Боулса разольется желчь, если он по собственной прихоти расстроит местного инспектора и навлечет гнев начальника полиции графства на головы Ярда и его представителя. В то же время Ратлидж понимал, что, хотя ему и удалось немного успокоить монсеньора Хольстена, тот, скорее всего, не удовлетворится положением дел, поверхностное участие Ярда его не устроит, и епископ все равно не даст им отвильнуть и переложить дело на местные власти. И если его визит в Остерли поможет поднять авторитет инспектора Блевинса, убедить в его способности разобраться самому в убийстве, а также даст понять, что Ярд Блевинсу вполне доверяет, то не последует дальнейших официальных придирок.

Но Хэмиша убедить было труднее. «Да тебя беспокоит совсем не этот труп! — тараторил он. — Ты все еще не можешь выкинуть из головы Шотландию. Ты не хочешь вернуться в Лондон и приступить к работе, потому что не готов взглянуть в лицо жизни».

— Но с меня сняли повязку, и, как только я вернусь, доктор выпишет меня.

«Это не одно и то же — освободиться от бандажа и примириться в душе с Шотландией».

— Когда вернусь в Лондон, я покончу и с этим.

«Ты уверен? Тогда почему сейчас едешь на север?»


Дорога из Нориджа к Остерли вела через гряду округлых холмов и была весьма живописной. В крохотных долинах ютились редкие деревеньки, с каменными или кирпичными домиками. Все еще свежая трава зеленела на склонах холмов под прикрытием лесополос, и на них паслись многочисленные стада толстых овец, к зиме они отрастили густую шерсть. Все было так не похоже на Францию с разрушенными домами и торчавшими из руин каминными трубами вдоль всей линии фронта. Сейчас Ратлидж даже забыл, что была война, как будто вернулся вновь в 1914-й, словно здесь ничего не изменилось. Но на самом деле изменилось и никогда не станет прежним.

Для Хэмиша это была благодатная земля — мирная и богатая, где жить гораздо легче, чем в скалистых горах Северной Шотландии. Но именно суровость жизни, по мнению Хэмиша, и делала из шотландцев прекрасных воинов.

— Норфолк тоже прославился своими хорошими солдатами, — напомнил ему Ратлидж. Но для Хэмиша это были разные вещи: одних хорошо научили, а у вторых это было в крови, впиталось с молоком матери.

Даже когда они сидели в траншее, Хэмиш любил приводить исторические примеры на эту тему. Некоторые относились к двенадцатому веку, когда шотландцы проявили особую отвагу. Их образ жизни, по мнению Ратлиджа, никогда не сделает человека процветающим, но придает гордость и силу духа плюс врожденную храбрость.

Мили бежали одна за другой. Дорога, сделав очередной поворот, нырнула между двух холмов, и взору Ратлиджа открылись просторы болот, в это время года окрашенные зимней палитрой цветов — красно-коричневым, желтым и золотистым. Он съехал к обочине у развилки и долго любовался ландшафтом — надо признать, что небольшая Англия тоже имеет свою, своеобразную красоту.

Дорога раздваивалась — направо к Кли, налево к Ханстентону. Она тянулась по кромке болот, пропадая вдали. Ратлидж поехал налево, и вскоре северо-западный ветер принес крики чаек с гряды дюн вдоль берега моря. Через несколько миль он въехал на окраину небольшого городка, скорее деревни, распластавшегося под огромным колпаком серого неба, вобравшего цвет невидимой воды болот.

Небо сейчас не было похоже на знаменитое «Небо Констебла». Художник изобразил горизонт с широкой грядой облаков, пронизанных светом, природу, где жили сельские люди, простоту и неприхотливость их дней. Фермерские дети удили рыбу, усталые лошади тащили нагруженные повозки, каждый был занят своим повседневным трудом, не замечая величия неба над головой.

Сейчас небо казалось пеленой, укрывшей землю и море, которого не было видно. Оно было скрыто за болотами, образовавшимися на соленой и скользкой почве, которую море оставило, отступая. Эта часть Норфолка вела давнюю борьбу с ветром и водой, часто изменявшими прибрежную линию. В одном веке деревня стояла на берегу, а в следующем — уже в милях от моря.

Проехав разбросанные вдоль дороги дома, он въехал в Остерли. Слева, высоко над дорогой, на травянистом холме, стояла огромная, отделанная кремнем церковь. Наверное, ее построили в те времена, когда здесь процветали торговля шерстью и овцеводство. В Норфолке много таких соборов, отображающих времена расцвета в прошлом. Насколько Ратлидж помнил из истории, Остерли в Средние века был одним из пяти главных портов Англии, и многие местные богачи, ударившись в религию, строили церкви, увлекаясь высокими окнами и башнями, демонстрировавшими не только величие веры, но и оборонительную мощь. Повернув на подъездную дорогу к церкви, он направился вверх на холм, чтобы взглянуть на церковь вблизи. Табличка у ворот сообщала, что это церковь Святой Троицы.

Какая-то женщина вышла из дверей церкви и, заслонив глаза рукой, стала смотреть на верхние окна башни. Ветер трепал подол ее юбки и пальто. У Ратлиджа сложилось впечатление, что она молода, стройна и привлекательна. Красота сквозила в линии плеч, движениях головы и шеи, хотя рука скрывала черты лица.

«Наверное, неплохой вид с башни, — сказал Хэмиш, — церковь стоит очень высоко».

— С моря ее тоже видно. В Линкольншире многие века использовали церкви в качестве маяков.

Женщина вернулась в церковь. Франс понравилась бы ее шляпа. Темно-красная, с серебристыми голубыми перышками сбоку, придававшими элегантность. Ратлиджу захотелось выйти из автомобиля и зайти в церковь, чтобы рассмотреть женщину поближе. В это время на холм поднялся мужчина, не по дороге, а со стороны церковного двора, и тоже зашел внутрь. Рабочий, судя по одежде, — в тяжелых башмаках и комбинезоне. Наверное, женщина ждала его.

Ратлидж оглядел местность.

Впереди, перед капотом автомобиля, дорога обрывалась, уходя в небольшую рощу. За рощей пряталось несколько домов, виднелись лишь верхушки крыш с каминными трубами, поодаль стоял большой амбар.

Он не рискнул к ним подъехать, побоявшись, что застрянет в грязи. Наискосок от дороги находился дом викария, наполовину скрытый за каменной стеной, туда вела узкая подъездная дорога. Дом стоял среди высоких больших деревьев, явно очень старых.

Ратлидж развернулся и поехал вниз к главной дороге. Повернул направо по Уотер-стрит, знак указывал, что там находится полицейский участок.

Он остановился около него и пошел представляться инспектору Блевинсу. Но на двери висело объявление, что тот отбыл по делам, и был указан номер полиции в Шермане, чтобы можно было связаться с ним в экстренном случае. Ратлидж открыл дверь и заглянул внутрь. Пустая приемная показалась ему местом неуютным для ожидания.

«Как долго его придется ждать?» — ворчливо заметил Хэмиш, и Ратлидж закрыл дверь.

Сев в автомобиль, он подумал, что есть время осмотреть город и повидаться с миссис Уайнер. Это будет более приемлемо для Боулса как продолжение задания, которое заключалось в успокоении епископа, а не во вмешательстве в дела местной полиции. Уотер-стрит привела его к набережной, которая оказалась короткой, и вновь вернула на главную дорогу. Он поехал по ней снова, чтобы иметь представление о размерах Остерли. Город казался вполне процветающим, во всяком случае, Ратлидж не заметил здесь безобразных проявлений нищеты, как и показной роскоши.

С десяток коротких улиц от моря вели в глубь материка, одна из них — Шерман-стрит, наверное, соединяла Остерли с соседней деревней, исчезая за холмом. Дальше простирались фермерские поля. Он поехал в противоположную сторону и вскоре увидел вторую церковь, вероятно, это и была церковь Святой Анны.

Дорога повернула налево и пошла вдоль болот, простиравшихся до горизонта.

Хэмиш молчал, наверняка его тоже потряс великолепный вид. Ратлидж свернул на обочину, на каменистую площадку для машин, чтобы лучше рассмотреть ландшафт. Травяной покров болот лежал плотным коричнево-золотистым ковром, по которому из-за порывов ветра иногда пробегали волны; небольшие деревья по краю болот клонились к земле. Утки, дикие гуси, чайки криками наполняли воздух. Вдали белела полоска морской пены. Дикая красота захватывала, казалось, перед ним первозданная природа, до которой еще не добрался человек.

Хэмиш сказал: «Подожди, дай время».

Из травы поднялся сокол, пролетел ярдов двадцать и, хлопая крыльями, бросился вниз на невидимую, зазевавшуюся добычу. Потом поднялся снова, неся в когтях что-то небольшое и темное. Мышь?

Последовал новый порыв ветра с моря, стало слышно, как волны накатываются на берег. Потом снова воцарились тишина и покой, но они давили, только усиливая одиночество.

Косяк гусей от моря пролетел в сторону Остерли.

Провожая их взглядом, Ратлидж вспомнил слова поэмы, написанной Мэннингом:

Гуси летели в ночи, на фоне луны,

Прямо на меня, как черная стрела.

Но я шел, спотыкаясь в темноте,

Под луной я был одинок, печален и все еще от моря вдали.

Поэт написал об отчаянии человека и его борьбе с одиночеством.

И здесь, на болотах, глядя на косяк гусей, Ратлиджу вдруг показалось, что море все-таки скоро появится перед ним. Вернулась надежда, и настроение поднялось.

«Это ненадолго, — сказал Хэмиш. — Все лишь мираж и иллюзия».

Глава 5

Не отвечая Хэмишу, он еще простоял минут десять, глядя на необозримые болота. Но чары уже были разрушены, и картина снова казалась безжизненной.

Он вышел из машины, чтобы завести двигатель. Под ногами были камни — круглые, белые, раскалываясь, они внутри поблескивали. Множество городов вдоль Северного моря были построены из такого камня, твердого и надежного в сердцевине.

Заведя двигатель, он вернулся на водительское место и снова вспомнил Бриони. Она сказала, что местная полиция ничего пока не смогла сделать, не продвинулась ни на шаг в поимке преступника. Почему до сих пор никто в Остерли не дал показаний, которые могли помочь установить причину смерти священника. Такое преступление должно было немедленно вызвать взрыв возмущения, заставить людей выйти из домов, даже ночью. Недоверчиво косясь на соседа, припомнить на первый взгляд незначительные события, которые иногда помогают полиции сложить мозаику, восполнив недостающие кусочки. Например: «Я видел там человека…» Или: «Я слышал то-то и то-то, пока ждал в очереди у зеленщика…» Или: «Отец Джеймс как-то говорил мне…»

В провинции процветает любопытство к личной жизни соседей, жители, как правило, любят подглядывать, сплетничать, но не станут рассказывать приезжему или даже местному инспектору полиции о том, что им известно. Личная жизнь соседа защищена их молчанием. Но только на первый взгляд, потому что такая защита иллюзорна.

Ратлидж развернулся и поехал обратно.

Может быть, они молчали, потому что сомкнули ряды вокруг убийцы, стараясь выгородить его?

«Не похоже», — с сомнением сказал Хэмиш.

— Но именно это могло являться причиной обращения епископа за помощью в Скотленд-Ярд.

Он доехал до поворота и направился ко второй церкви. Она была меньше Святой Троицы, ее тонкий шпиль, как тонкий палец, указывал в серенькое небо. Отделанная кремневой галькой, она долгое время выдерживала ветры с моря. Под простотой строения проглядывала вечность. Она выдержала суровые времена и испытания, как стойкий воин. Черная дощечка с потертыми золотыми буквами подтверждала, что это действительно римская католическая церковь Святой Анны. Позади нее, за низкой каменной стеной, виднелось церковное кладбище; надгробные памятники веками медленно заполняли его пространство и подбирались уже к самой церкви. Еще сотня лет — и надгробия достигнут апсиды.

Рядом с церковью стоял дом настоятеля — кирпичный, викторианской постройки, с флером экстравагантности, как будто оказался здесь случайно, высадившись как-то в сильный шторм, и решил остаться навсегда. Как экзотическая птица, залетевшая в северные края и полюбившая суровый климат больше, чем теплый родной дом. Неподходящее место для убийства.

Ратлидж оставил машину во дворе церкви и, собираясь постучать в дверь, уже поднял кольцо, когда женщина, проходившая мимо с детской коляской, сказала:

— Миссис Уайнер ушла за покупками. Думаю, должна вернуться где-то через час.

Он поблагодарил и в третий раз повернул назад в город, решив на набережной найти подходящее место и перекусить, поскольку завтракал уже давно, в Норидже.

Остерли был построен из местной кремневой гальки с облицовкой кирпичом вокруг окон и дверей. Камешки торчали из стен, казалось, они прилипли к ним, как голодные пиявки. В этих домах чувствовалась добротность и надежность, устойчивость к морскому климату и штормам.

Он нашел улицу, которая вела к гавани, но сделала непредвиденную петлю и только потом вывела на узкую улочку, спускавшуюся к набережной. Теперь в городе стало многолюдно, повсюду были люди, а около лавок и магазинчиков стояло множество различного вида экипажей и повозок. Лошади, опустив головы, дремали в ожидании. Но внимание Ратлиджа было приковано к гавани, куда он наконец добрался.

Там, где когда-то была бухта, взору явились скользкие илистые берега, покрытые травянистой ряской. Булыжники мостовой, покрытые жидкой грязью, являли взору свое средневековое величие. Гавань, куда когда-то причаливали торговые суда с товарами, рыбацкие шхуны, сети которых были полны камбалы, трески и макрели, теперь напоминала тихую заводь, вода наполняла ее только в высокий прилив, а потом снова отступала. На набережной можно было видеть жалкие три суденышка, вытащенные на берег и брошенные там гнить. Еще пара лодок засела в жидкой грязи в ожидании, когда их столкнут в воду.

Направо, за болотами, виднелась подступавшая к ним полукруглая гряда песчаных дюн. Когда-то они заслоняли Остерли от штормов, делая бухту безопасной. Но песок постепенно стал доминировать, вода отступала, оставляя мелководье, лужи и неглубокие озерца. Дюны стали побеждать. Теперь они служили прибежищем для многочисленных морских птиц. Голубизна моря манила, просвечивая сквозь гряду дюн, и казалось, что, прислушавшись, можно услышать, как бьются о берег волны.

Слева, там, где высокий мыс вдавался в море, еще оставалась прибрежная полоска, которая наверняка привлекала рыбаков и купальщиков.

Вдоль набережной выстроились поставленные тесно, бок о бок, небольшие дома, магазины и единственная гостиница. На всех фасадах окна и двери окаймляли прямоугольники кирпичной кладки, служившей защитой от штормовых ветров, как обязательный атрибут приморских городов.

Небогатые, но и не бедные, они в большинстве своем не менялись в течение века и скорее являли собой прочность среднего класса — станового хребта Англии. Строгая викторианская мораль и ответственность за империю являлись характерными чертами их жителей.

Автомобиль Ратлиджа был практически единственным. Здесь еще два-три стояли около гостиницы.

Толстый дикий гусь копался клювом в липкой грязи около берега, а его товарищ внимательно наблюдал, вытянув шею. Первые предвестники зимы. За чертой города, справа от гавани, к востоку, насколько было доступно глазу, тянулись болота. Ратлидж так давно здесь не был, что успел забыть их притягательную красоту.

Внизу к причалу подплывала лодка. Гребец хорошо знал, куда направить ее нос, чтобы попасть в полосу воды. Его белокурые волосы взмокли от пота, пока он пробирался к берегу. В лодке сидел английский сеттер. Высунув язык, он смотрел на приближавшийся берег. Ратлидж вышел из машины, спустился по ступенькам и, подождав, когда лодка подплывет, поймал конец, который мужчина ему бросил.

— Спасибо!

— Не стоит благодарности, — отозвался Ратлидж.

Мужчина вылез из лодки. Среднего роста, с волевым лицом, серые глаза цвета зимнего моря, подтянутый и ловкий. Он окликнул пса, устремившегося наверх в радостном возбуждении.

— Стой, ты, торопыга! — Мужчина посмотрел на Ратлиджа и объяснил: — У него больше прыти, чем у меня. Ему ведь не пришлось грести последнюю пару часов. Этот пес способен добежать до дома и вернуться, прежде чем я пройду половину пути. — Он произнес это с веселым возмущением, при этом его речь была правильной, без местного акцента.

— Вы можете плавать так далеко? — Ратлидж кивнул в сторону далекого мыса.

— О да. Там неплохо. Волны шумят, птицы галдят, их суета радует.

Он поднялся по лестнице на набережную и пошел вверх по Уотер-стрит, сеттер бежал за ним какое-то время, потом вырвался вперед и помчался, как брошенный с силой мячик, вынуждая хозяина ускорить шаг. Пожилая женщина, выйдя из магазина, около которого ее ожидала запряженная лошадью повозка, окликнула мужчину:

— Эдвин? Хочешь, я тебя подвезу?

Мужчина остановился, кивнул и, подозвав свистом собаку, полез в повозку. Ратлидж слышал, как он засмеялся, когда женщина позволила мокрому псу залезть в повозку вместе с хозяином.

Ратлидж заметил паб под названием «Пеликан» в дальнем конце набережной. Хозяйка только что закончила мыть тротуар перед входом и теперь вытряхивала коврик, о который посетители вытирали ноги. Это была белокурая, полногрудая женщина средних лет с добродушным лицом.

Дети катили по улице обруч, разбрызгивая грязь, чем вызвали негодующие взгляды двух хорошо одетых мужчин, беседующих под навесом булочной. Кот сидел на подоконнике, совершая туалет и не обращая внимания на терьера, которого вел мимо старик с тростью. Старик сказал что-то хозяйке, и та рассмеялась.

Паб — вот место, где можно узнать о жителях и прощупать их настроения.

Ратлидж оставил автомобиль в конце набережной и подошел к «Пеликану».

Хозяйка уже была внутри и теперь вытирала столики. Ее лицо порозовело от напряжения — так добросовестно она терла. Когда он вошел, она улыбнулась:

— Чем могу помочь, дорогуша?

— Я не слишком рано для ланча?

— Бекон и бифштексы еще не готовы, но что-нибудь придумаем. Могу подать хлеб с сыром и пинту эля.

— Отлично.

— Садитесь у окошка, пока полюбуйтесь видом. — И, передернув полными плечами, женщина добавила: — Если вам нравится смотреть на болота. Мне они надоели, вообще не терплю все ползучее, в том числе и людей, которые подкрадываются незаметно. И я права.

Он сел у окна и стал смотреть на болота. Стая диких уток прилетела и опустилась в высокую траву. Хозяйка скрылась на кухне, оттуда донеслось звяканье посуды. Когда глаза привыкли к тусклому освещению, Ратлидж заметил, что в пабе находится не один. В углу сидел человек с газетой в руках.

Трудно было сказать, читает он или просто это предлог, чтобы не разговаривать.

В качестве декора «Пеликан» имел все необходимые атрибуты приморского паба: железный якорь в одном углу, несколько моделей судов, подвешенных к потолку, несколько китайских фарфоровых тарелок на полках. Фигурки птиц всех цветов и размеров, стоявшие на широких подоконниках, как будто пытались найти способ пролететь через стекло.

Чучело большого серого гуся, чуть траченное молью, виднелось в дальнем конце стойки, на его шею была водружена табличка, рекламировавшая норфолкский эль.

Здесь было еще много любопытных вещей с разных концов света. Огромное, ручной чеканки медное блюдо из Марокко или Турции, висело над каминной полкой, из него легко можно было накормить большую семью. Маленький деревянный слоник, на нем была бархатная попонка с колокольчиками по краю. На другой стене скрещенные кинжалы в ножнах и по соседству устрашающая маска из черной Африки с узкими прорезями глаз и рта.

Это придавало пабу эксцентричность, наверное, здесь не один моряк расстался с сувенирами, оплачивая свой счет.

Хэмиш прокомментировал: «Этот гусь очень неаппетитен, он не вызывает желания у человека выпить».

Хозяйка принесла ланч — ломти свежеиспеченного хлеба, острый английский сыр чеддер, горчицу и пикули. Ставя все это на стол, она сказала:

— У нас обычно в это время уже много народу, но сегодня ярмарка в Восточном Шермане, и большинство посетителей не вернется в город до двух часов.

Она принесла пинту эля и спросила, стараясь завести дружескую беседу:

— Вы у нас в городе по делу?

Ратлидж ответил утвердительно, и она еще поболтала несколько минут, рассказала, что родилась в Ханстентоне и приехала в Остерли с мужем, который погиб на пожаре, а она с двумя дочерьми осталась жить здесь. Казалось, она не замечала человека с газетой, как будто он был частью декорации — слоном или маской.

— Я был потрясен, узнав, что здесь неделю назад убили священника, — сказал Ратлидж. — Ваш город совсем не похож на место, где такое может произойти.

Хозяйка покачала головой:

— Я бы тоже никогда не поверила. Многие из нас тяжело переживали, поверьте. Я теперь не выпускаю девочек из виду и на ночь запираю двери. Если он убил священника, то не остановится и перед детьми. Я просто дрожу, когда думаю об этом. Такое совершил дьявол, а не человек. Не могу спокойно спать с тех пор.

Ратлидж уже хотел задать ей следующий вопрос, как двери распахнулись, и вошла группа мужчин, громко приветствуя хозяйку. Им удалось продать на ярмарке в Шермане парочку баранов, и теперь они в подробностях, наперебой принялись рассказывать об этом. Подавая им эль, женщина терпеливо и с милым выражением лица выслушивала историю с баранами и хвастовство такой удачей. Но в энтузиазме чувствовалась некая фальшь, как будто мужчины пытались смехом и шутками скрыть напряжение и искали разрядки. Их смех был излишне громким, нарочитым. Хозяйка — Бетси, так ее звали, усадила их с пинтами праздновать успех.

Ратлидж решил, глядя на их одинаковые большие носы, что это отец и сыновья. Он закончил ланч под их непрерывное шумное веселье. Тем временем паб наполнился новыми посетителями, прибывшими с ярмарки со своими новостями. Ратлидж уже понял, что это будет единственной темой для разговоров сегодня — кто что продал или не смог продать, какие были цены и сплетни. Человек с газетой за угловым столиком не пошевелился и, кажется, еще ни разу не перевернул газетный лист. Его никто не приглашал присоединиться к празднику или вместе выпить.

Расплатившись по счету, Ратлидж покинул паб.

«Этот город не похож на тот, что имеет темные тайны, — сказал Хэмиш. — И они не смотрели на тебя, незнакомца, с подозрением».

Интересная деталь. Удачный день на ярмарке их воодушевил, но, когда эйфория спадет к вечеру, они снова начнут оглядываться и бояться темноты. Ему приходилось бывать в подобных городках и деревнях, где молчание висело как тяжелый влажный туман, им были подернуты враждебные лица, ничто на свете не могло их отвлечь от своего страха и подозрительности. А здесь, кажется, решительно отказывались считать свой город обителью зла. Почему так?

Там, где Уотер-стрит поворачивала к главной дороге, около зеленной лавки, стояли две повозки. Мальчик из лавки мясника нес пакет покупок в сопровождении женщины в черном платье с небольшой кремовой отделкой на воротнике и манжетах. Пожилая женщина вышла из зеленной лавки с большой корзиной и повернула к главной дороге. Он подумал, что это может быть миссис Уайнер. Но спросить было некого.

«Здесь чувствуется запах моря, — сказал Хэмиш, — наверное, зимой здесь холодно. Дует сильный восточный ветер».

— Иногда, — согласился Ратлидж, — когда штормит.

Он вернулся к полицейскому участку. Записка все еще висела на двери. Он направился к церкви Святой Анны. Подъехав, остановился, вышел из машины и стал смотреть на дом настоятеля. Купола и башенки, позолота на резьбе придавали зданию легкомысленный вид. Кажется, если бы у художника было место на фронтонах, он непременно добавил бы к ним фантастические фигуры. Но в целом впечатление было приятным.

По соседству с домом настоятеля стоял внушительных размеров каменный дом с небольшой стеклянной теплицей, окна ее запотели от испарений. Наверное, хозяина не было в ту ночь, когда был убит отец Джеймс. Окна дома священника через небольшую лужайку смотрели на окна большого соседского дома, а с противоположной стороны — на дорогу через большую лужайку. Может быть, отец Джеймс увидел там кого-то, кто мог услышать его крик о помощи? Например, крестьянина, который, припозднившись, шел с полей, или констебля, патрулировавшего свой район?

Хэмиш сказал: «Так сложилось, что соседи отсутствовали. Или убийца выбрал специально время, когда они уехали».

— Возможно, — ответил Ратлидж. — Если он вел наблюдение за домом несколько дней.

Следующие три дома, более современной постройки, стояли полукругом ближе к тому месту, где когда-то, в годы процветания, скорее всего, находился порт. Может, это были здания таможни. На табличке у входа одного из них он прочитал, что здесь сдаются комнаты. Напротив, через улицу, было еще пять домов из камня, скорее добротных, чем современных.

По короткой дорожке Ратлидж прошел к двери дома настоятеля и обнаружил, что дверной молоток был тоже данью причудам — в виде маленького гроба. Он поднял и опустил его, тяжелый стук возвестил о приходе гостя. Хэмиш, отвечая на его удивление такой эксцентричностью, высказал предположение, что когда-то дом принадлежал владельцу похоронного бюро.

Ратлидж не успел ему ответить, потому что дверь открылась, и маленькая седовласая женщина в черном платье сурово спросила, что ему надо.

Он объяснил, кто он такой, и протянул удостоверение. Она взглянула и, с облегчением вздохнув, отступила, приглашая его войти в темный холл. Там было две двери по обеим сторонам широкой лестницы из красного дерева. В конце небольшого коридора виднелась третья дверь. Женщина открыла ту, что была справа, и пригласила войти в комнату. Это оказалась небольшая гостиная, выдержанная в самых приятных пропорциях, с высокими окнами с видом на церковь. Ему было предложено присесть на удобную софу. Обставлена комната была старой мебелью, но хорошо сохранившейся, благодаря заботливому уходу. Высокий, почти до потолка, камин украшала облицовка из дуба с резьбой в виде птиц, листьев деревьев и папоротника. Вероятно, камин был более старинный, чем мебель. Запах лимонного воска исходил от недавно натертого пола и всех деревянных поверхностей, отполированных до блеска. Не было заметно и следов пыли на широких листьях комнатного растения, стоявшего в углу. Оно почему-то не понравилось Хэмишу.

«Более безобразного азиатского ландыша мой глаз еще не встречал», — проворчал он.

Ратлидж мысленно с ним согласился. Цветок казался не к месту, но тем не менее за ним хорошо ухаживали.

Миссис Уайнер встала перед ним с видом строгой школьной учительницы и произнесла:

— Я правильно поняла? Вы сказали Скотленд-Ярд. То есть вы из Лондона?

— Да, все верно.

Позади нее, на каминной полке, стояли фарфоровые часы, издававшие приятное на слух тиканье.

Миссис Уайнер прикрыла на мгновение глаза.

— Я молилась в ожидании ответа. И он пришел.

Ратлидж, не поняв ее, уточнил:

— Я не пришел с ответом, что убийца пойман.

— Нет. Вы приехали его искать. И это главное.

— Я приехал, потому что епископ Каннингем просил Ярд заняться этим делом.

— Как он и должен был поступить! Это было неслыханным преступлением! Неслыханным! Я смотрела, как отец Джеймс лежит там, и понимала, что такое не мог сделать обычный грабитель. Но инспектор Блевинс, кажется, не понял этого. Или не захотел. Мне даже начинает казаться, что ему хотелось, чтобы дело выглядело как обычное ограбление. Что сюда забрался вор, чтобы стащить деньги, собранные на празднике. Но это было не так. И теперь, когда вы здесь, наконец-то дело сдвинется. Я на это надеюсь.

Ратлиджу стало неловко от выражения напряженного ожидания на лице миссис Уайнер.

— Но почему вы так уверены, что убийца не был обычным вором?

— Потому что это не так! Мне все равно, что они говорят. Никто не станет зверски убивать человека из-за такой ничтожной суммы и при этом оставлять образ на его груди ценой более пятидесяти фунтов! Я думаю, что это была месть! Кто-то пришел его убить.

Интересное мнение.

— Но что мог совершить отец Джеймс, чтобы вызвать такую ярость?

— Вот вы и найдете ответ, — ответила миссис Уайнер с горячностью. — Послушайте, я служу экономкой здесь с самого начала, с тех пор, как отец Джеймс приехал сюда. А это более десяти лет. Он был хорошим человеком и замечательным священником. Неравнодушным и очень отзывчивым. Хорошие люди часто имеют врагов, не подозревая об этом. — Женщина, повернув голову, взглянула в сторону двери, как будто ждала, что кто-то подойдет и позовет ее. — Я никогда не забуду тот ужас, который испытала и испытываю до сих пор, когда увидела его в луже собственной крови. Его рука была уже ледяной, когда я до нее дотронулась, и я заплакала от жалости. — Она снова сурово посмотрела на Ратлиджа. — Его убил монстр. Это было возмездием отцу Джеймсу за противление жестокости, злу и греху. И вы вспомните мои слова, если по-настоящему займетесь делом.

Хэмиш заметил: «Она верит в то, что говорит, и она не удовлетворится никакими объяснениями, пока не найдут убийцу».

Он мысленно ответил: «Она по-своему сильно его любила. И разумеется, по ее понятиям, его действительно мог убить только монстр, чудовище в человеческом обличье, ничто другое ее не устроит».

А вслух спросил:

— Вы точно знаете, что деньги были здесь? Те, что собрали на ярмарке?

— Разумеется, я знала. В тот же вечер, когда закрылась ярмарка, отец Джеймс отдал их мне со словами: «Заприте их в моем столе, Рут. Я дам вам ключ, а сам пока пойду умоюсь». Он был одет клоуном, развлекал детей на ярмарке, и краска все еще была у него на лице.

— Он часто так поступал? Отдавал вам деньги, чтобы их убрать?

— Когда просил, я делала. Он мне доверял, — просто ответила миссис Уайнер.

— Ящик стола был взломан?

— Да, он был взломан варварски, хотя там был маленький замочек, совершенно бесполезная вещица, просто на всякий случай, если кто-то заглянет посторонний. Но ни разу еще не было случая, чтобы кто-нибудь что-нибудь украл, ни полпенни. В доме никогда не запирались двери, не было ни запоров, ни засовов. Говорю вам — он доверял людям. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то сюда может вломиться.

— Как ни печально, но так все и происходит. Грабители пользуются доверчивостью. Что же касается меня, то я здесь не имею властных полномочий, миссис Уайнер. За исключением того, чтобы взглянуть, как идут дела, и заверить епископа, что делается все возможное, чтобы отыскать убийцу отца Джеймса.

— И каким образом, ответьте мне, вы собирались убедить епископа, если и пальцем не пошевелили, чтобы поправить инспектора Блевинса и пустить по верному следу? — Старая женщина подняла брови, ее взгляд выразил презрительное недоумение.

— Но дело в том, что Ярд… — начал было Ратлидж и тут же замолчал.

Ее явно не интересовала политика, проводимая Скотленд-Ярдом, как и его роль за пределами Лондона. Подобно Бриони из Нориджа, ее горячо интересовало одно — найти причину такого неслыханного убийства, получить ответы на свои вопросы.

Он разочаровал миссис Уайнер, о чем ясно свидетельствовало выражение ее лица.

Пытаясь сгладить впечатление, Ратлидж сказал:

— Вот вы только что упомянули, что доброта всегда находит врагов. Не могли бы вы назвать кого-то, кто мог затаить обиду и имел причину, чтобы отомстить отцу Джеймсу?

— Не будьте глупцом, — отрезала миссис Уайнер, — если бы у меня был список таких людей, я давно бы передала его инспектору Блевинсу. Никогда не слышала, чтобы отец Джеймс отозвался о ком-то плохо. Он умел слушать, а выслушав, не осуждал, просто искал возможность помочь. Он был хорошим человеком и всегда всем помогал. Искал в людях только хорошее, но, к сожалению, не всегда находил. Вы же знаете, есть такие люди — двуликие, улыбаются и соглашаются с вами, а за спиной дурно о вас говорят. Он знал это, разбирался в людях не хуже любого хорошего полицейского.

Ее оценка человеческой натуры нашла одобрение у Хэмиша: «Точно сказано, вот помню, один занял у отца денег и не отдавал, говоря, что не может вернуть долг, потому что разорен. А это не было правдой. Он просто скрывал прибыль».

— Вы приходили в этот дом каждый день? Как он вел себя за последние недели? Как всегда? Или чем-то был обеспокоен? — спросил Ратлидж.

В глазах женщины промелькнул испуг. Это было неожиданно, как будто страх был запрятан глубоко, и она не хотела его показывать. Помолчав немного, она ответила:

— Иногда, по утрам, его постель оказывалась нетронутой. И он часто стоял в кухне у окна, которое выходит в сад позади дома. Чай остывал, но он не замечал. А в то последнее утро, когда я вошла, он обернулся так, как будто не ожидал меня увидеть. А я пришла, как всегда, в свой обычный час, но он как будто потерял счет времени.

— Как вы думаете, его беспокоили проблемы прихода?

— Если бы они были, я бы о них знала. Но он ходил несколько раз к доктору, и я начала думать, уж не болен ли он — рак или что-то еще серьезное. И, узнав, теперь он постоянно об этом думает.

— Доктор местный?

— Да, доктор Стивенсон. Я больше ничего не могла придумать. Вполне возможно, доктор сообщил ему плохую новость. Я ждала, что он мне сам расскажет, но он молчал. И вдруг его убили. Господи, прости и спаси мою душу, но, когда его опускали в землю, мне вдруг пришла в голову мысль, что теперь ему больше не надо беспокоиться о болезни.

— А были заметны какие-то симптомы? Кашель, жалобы на боль. Может быть, он принимал лекарства, которые раньше вы не видели?

— Нет. Если бы что-то подобное было, я прямо спросила бы его об этом. Нет, чувство было такое, что его что-то глубоко тревожит. Когда я первый раз увидела его у окна, как он стоит и смотрит в сад, я спросила, о чем он думает, не случилось ли с ним что-нибудь? И он ответил: «Нет, Рут, со мной все в порядке». Но было не в порядке. Он был сам не свой.

— Может быть, совесть?

Миссис Уайнер даже рассердилась, окинув Ратлиджа неодобрительным тяжелым взглядом.

— Такие, как отец Джеймс, не могут иметь нечистую совесть. Я скорее поверю, что мой собственный сын безнравственный и нечестный человек, а он работает клерком в уважаемом банке в Лондоне!

Глава 6

Сразу за поворотом на Уотер-стрит он увидел дом доктора Стивенсона с маленькой табличкой.

Затормозив, решил зайти. Оставил автомобиль на дороге около дома и позвонил в дверь. Не лишним будет проверить опасения Рут Уайнер.

Дверь открыла женщина в белом фартуке, с волосами аккуратно забранными в узел. Строгая прическа придавала ей суровый вид, который опровергали добрые глаза. Ратлидж представился и спросил, может ли он переговорить с доктором.

— Но доктор сегодня больше не принимает.

— Я не на прием. Это по поводу полицейского расследования. — И он показал ей удостоверение.

Она колебалась, не зная, как поступить. Ратлидж улыбнулся, и она сказала с тенью сомнения:

— Он у себя в кабинете, пишет медицинский отчет, чтобы отослать в Лондон. Если я вам разрешу войти, вы не задержите его больше чем на несколько минут? Почта ждать не станет.

Она провела его по коридору в кабинет доктора, где тот писал за столом, на котором были разложены бумаги. Доктор Стивенсон поднял голову и, увидев позади медсестры Ратлиджа, недовольно сказал:

— Я сегодня больше не принимаю. Конни, разве вы не предупредили?

— Я не на прием, — объяснил Ратлидж. — Я из полиции, меня прислал Скотленд-Ярд.

— Ярд, говорите? — Доктор внимательнее взглянул на посетителя. — Ладно. Могу вам уделить несколько минут. Но не больше. — Он отложил ручку и откинулся на спинку стула, вытянув перед собой руки.

Ратлидж сделал вывод, что хотя доктор резковат, но не бездушный сухарь. Он с интересом рассматривал инспектора.

Когда сестра вышла, прикрыв за собой дверь, Стивенсон заметил:

— Хоть вы и не пациент, должен сказать, что вид у вас нездоровый. — И показал на стул, приглашая садиться.

— Это неудивительно. В меня стреляли несколько недель назад.

— При исполнении служебного долга?

Ратлидж кивнул.

— Тогда это все объясняет. У вас одно плечо выше другого, как будто оно потеряло подвижность. Что привело вас в Остерли? Дело отца Джеймса?

— Мы заверили епископа, что все, что в наших силах, будет сделано для расследования этого трагического случая.

— Тогда вам надо говорить с инспектором Блевинсом, а не со мной.

— Меня привело сюда дело, которое касается медицины. — Ратлидж с интересом оглядел полки, набитые медицинскими журналами и книгами.

Доктор нетерпеливо переложил перед собой бумаги.

— Если вы хотите знать мое мнение, то я не могу поверить, что кто-то из моих пациентов мог совершить подобное убийство. Я ничем не смогу помочь. Если бы у меня были хоть малейшие сомнения, я бы сразу выложил их инспектору Блевинсу.

Ратлидж улыбнулся.

— Пациент, о котором я хочу спросить, — сам отец Джеймс. Вы были его доктором. Мне сказали, что он был очень задумчив последнее время. Незадолго перед смертью что-то явно его беспокоило. Его экономка считает, что он мог быть серьезно болен, но скрывал это от нее. Если не собственное здоровье его так тревожило, мы поищем другую причину.

— Не вижу, как его беспокойство может помочь вам найти убийцу. Но могу заверить, что отец Джеймс был абсолютно здоров. Так, небольшие проблемы время от времени, тонзиллиты, но ничего серьезного, проходило с помощью коробочки леденцов от горла. Они ему помогали.

— И все-таки он приходил к вам несколько раз незадолго до смерти?

— И в этом нет ничего удивительного. Религия и медицина часто идут рука об руку. Я общаюсь со священниками так же часто, как с похоронным бюро. Люди, испытывая боль или страх, ищут утешения, церковь и медицина помогают по мере сил.

Ратлидж промолчал, и Стивенсон, приняв это молчание как нежелание принять его объяснения, добавил:

— Но вы правы. Пару раз в последнее время его привела ко мне не болезнь. Собственная или прихожан. Он спрашивал об одном моем бывшем пациенте. По имени Бейкер. Отца Джеймса позвали к постели Бейкера, когда тот умирал. После его смерти отец Джеймс приходил ко мне поинтересоваться, был ли Бейкер в последние минуты своей жизни психически здоров. У меня не было никаких причин сомневаться в адекватности Бейкера.

— Он из прихожан отца Джеймса?

— Вообще-то нет. Наверное, это и вызвало у настоятеля вопрос о душевном здоровье Бейкера, хотя он не вдавался в подробности. Дело в том, что Бейкер был приверженцем англиканской церкви, но почему-то захотел исповедаться у католического священника, а не только у своего викария. И семья пошла навстречу. Надо отдать должное отцу Джеймсу — он пришел, хотя погода была ужасной, бушевал шторм. Та ночь была одной из самых ненастных за последний год. А спустя несколько часов Герберт Бейкер умер — естественной смертью, могу за это ручаться. И его завещание было самым обыкновенным, ничего неожиданного. Кстати, я сам присутствовал при его составлении несколько лет назад. Никто из детей Бейкера не выражал своего недовольства, насколько я знаю. Здесь не было оснований для тревоги, я так и сказал отцу Джеймсу.

— Тем не менее он приходил поговорить с вами о Бейкере не один раз.

Доктор взял со стола ручку, как будто показывая посетителю, что ему надо вернуться к работе.

— Я только что объяснил, что Бейкер перед смертью настоял на том, чтобы привели католического священника из церкви Святой Анны. Викарий был с ним рядом в тот момент, когда он умер. К тому времени отец Джеймс уже ушел, он пробыл не более получаса. Это не обычный случай, хотя я много раз присутствовал у постели умирающих и видел много необычного. Мартина Бейкера послали за священником, раз просил отец, и это было сделано.

— Как вы считаете, что могло так отягощать его совесть, почему он повел себя столь странно, пригласив сразу двух священнослужителей? — Ратлидж задал вопрос небрежно, как будто в продолжение разговора, из простого любопытства.

— Не думаю, что что-то большее, чем юношеские прегрешения. Старый Бейкер служил много лет звонарем при Святой Троице и, скорее всего, не хотел, чтобы викарий изменил о нем свое мнение в худшую сторону. Я знаю много случаев, когда перед концом человека начинали мучить недостойные поступки, совершенные в юности.

— После всего, что я узнал об отце Джеймсе, у меня не сложилось впечатления, что его стали бы излишне тревожить признания Бейкера о грехах молодости.

— Отец Джеймс частенько меня удивлял своим отношением к людям, своим искренним сочувствием и страстным желанием помочь заблудшим душам. Я всегда восхищался им. — Доктор снял с ручки колпачок. — Я уделил вам гораздо больше времени, чем мог. Мне необходимо срочно закончить отчет. Один из моих пациентов находится в Лондоне и ждет операции. Я должен отправить свое заключение.

— Всего только два вопроса, прошу вас. Вы знаете хоть одного человека в городе, кто мог затаить обиду или злость против отца Джеймса?

— Это просто невозможно. Вот его предшественника, аристократа по происхождению, уважали, но не любили. А отец Джеймс был таким искренним и добрым человеком, таким открытым, он выполнял свой долг от всего сердца и никогда никого не осуждал. Я не был его прихожанином, но слышал, что он читал проповеди так задушевно и интересно, что дерево могло запеть.

— Мне известно, что он был капелланом на фронте и его отослали по болезни. Тяжелая дизентерия.

— Да, она перешла в хронику, и он умер бы в течение месяца, если бы его не отправили домой, где чистая вода, нормальная еда и покой сделали свое дело. Отец Джеймс очень переживал и рвался на фронт. Но монсеньор Хольстен из Нориджа его приструнил, напомнив, что Господь, а не отец Джеймс решает, где ему лучше служить. И как ни странно, это оказалось правдой. Когда разразилась эпидемия испанки, он был моей правой рукой. Половина больных осталась в живых только благодаря отцу Джеймсу. Он проявил необычайную выносливость, как будто был сделан из железа.

Ратлидж поблагодарил Стивенсона и уже у двери обернулся и спросил:

— А когда умер Бейкер? До или после осенней ярмарки у церкви Святой Анны?

— День или два после. Я помню, как викарий говорил что-то о погоде, о том, что разразившийся шторм не испортил праздник. Рад был вам помочь. А теперь — прощайте.

Хэмиш ворчал, пока Ратлидж покидал дом доктора: «Если не свое здоровье беспокоило священника накануне смерти и не признания этого человека, Бейкера, что тогда не давало ему спать? Что-то произошло на ярмарке у церкви?»

— Да, я и сам думал об этом. Иногда люди приезжают издалека на такие праздники. На ярмарках и базарах можно что-то продать или купить. А еще там балаганы и заезжие артисты, веселье и хорошая еда.

«Люди и на похороны едут издалека».

— Но ярмарка привлекает их больше. Кстати, когда хоронили Бейкера, то не отец Джеймс проводил службу на похоронах, это сделал викарий.

Глядя на улицы Остерли, где бледный рассеянный солнечный свет отражался от кремнистых стен домов, Ратлидж думал, что завтра утром уедет в Лондон. Назад, к своему столу в Ярде, заваленному бумагами, к нераскрытой почте, ждавшей дома в гостиной, и не будет запаха болот и криков чаек над головой. Он решил, что местная полиция лучше знает своих людей, так что ему больше здесь делать нечего.

Но так ли это? Какая бы причина ни пряталась за зверским убийством священника, под каким бы предлогом преступление ни совершилось, кто-то слишком ловко скрыл следы.

Преступник очень умен или ему просто повезло?

Хэмиш тут же с насмешкой заметил: «Для человека, который не хочет быть вовлечен в расследование, ты задаешь слишком много вопросов».

— Я просто пытался как можно лучше разобраться, чтобы быть уверенным, что страхи епископа не имеют оснований.

Но было ли это правдой? Из опыта Ратлидж знал, как часто расследование заходит в тупик, когда полиция не умеет правильно задать вопросы. Или не видит перед собой очевидных фактов или улик, которые могли бы пролить свет на преступление. На первый взгляд незначительные связи между людьми могут оказаться решающими, но их не принимают во внимание. И большинство ошибок происходит из-за человеческого фактора — отказа быть объективным.

Как-то старый сержант в Скотленд-Ярде сказал ему, только начинающему свою карьеру:

— Никто не свободен от чувства вины. Но если ты ищешь правду — надо идти до конца.

Некоторые детали в этом деле вызывали любопытство, например реакция тех людей, кто был близок к отцу Джеймсу. Они начисто забывали о краже как о причине преступления, уверовав в то, что здесь скрыта настоящая трагедия и только этим можно объяснить такое убийство. Что у человека, а скорее чудовища, убившего отца Джеймса, мог быть дьявольский умысел. Никто не хотел верить в очевидное, что даже маленькая сумма могла привлечь обыкновенного грабителя.

Но если не кража, то что? Бывают преступники, которым ничего не стоит лишить жизни человека.

Хэмиш отозвался: «А если убийца охотится только за священниками? И теперь готовит новое нападение».

Значит, не кража денег, и не греческая трагедия, а маниакальное стремление убивать священнослужителей? Ратлидж задумчиво взглянул на церковь, возвышавшуюся над дорогой. Тогда где и когда будет нанесен следующий удар? Неужели уже намечена следующая жертва?


Поскольку полицейский участок находился недалеко от дома доктора, Ратлидж решил проверить, не вернулся ли инспектор Блевинс. Оставив автомобиль там, где он стоял, Ратлидж дошел до участка пешком.

На входной двери все еще висело прежнее объявление, и он уже хотел уйти, намереваясь немедленно вернуться в Норидж. Но в это время изнутри послышались возбужденные голоса. Ратлидж повернул ручку, дверь была не заперта. Раз там есть кто-то из полицейских, он может оставить для инспектора Блевинса сообщение, хотя бы из вежливости.

Перешагнув порог, он попал в настоящий хаос. Огромного верзилу с трудом удерживали на стуле два констебля, а он, вырываясь, поливал отборной руганью инспектора и сержанта, стоявших напротив и слушавших его проклятия с выражением крайнего неодобрения на лицах.

Когда Ратлидж вошел, констебли невольно повернули головы, чтобы взглянуть на него, и в этот момент, наверное, ослабили хватку.

Инспектор, тоже взглянув на Ратлиджа, спросил:

— Вам что здесь надо? — и потом констеблю: — Франклин, смотрите, что делаете, черт возьми!

— Инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда…

В это время, воспользовавшись моментом, верзила вскочил со стула, как кит, выпрыгивающий из воды. Хэмиш прокричал предостережение. Но великан уже вырвался из рук констеблей и, как разъяренный бык, устремился к двери, при этом плечом ударив в грудь Ратлиджа, не успевшего увернуться. Как будто дюжина огненных мечей пронзила его грудь. От дикой боли он согнулся пополам, но инстинктивно выставил вперед ногу, верзила споткнулся и с ужасным грохотом рухнул на пол. Полицейские что-то кричали, все сразу. Шум стоял неимоверный.

Констебли, как обезьяны, ловко уселись на верзилу. Инспектор Блевинс, тяжело дыша, непрерывно ругался.

— Не стойте столбом, сержант, помогите им! — крикнул он, и сержант, пожилой человек, присоединился к констеблям, но толку от него было мало, и Блевинс распорядился: — Да стукните вы его, если не можете справиться!

Чей-то тяжелый кулак врезал верзиле по голове, и он обмяк.

Ратлидж, прислонившись к стене, пытался вобрать в легкие воздух, но это было слишком болезненно. Постепенно он смог тихонько дышать, голова кружилась. Сержант приказал констеблям крепко держать верзилу на всякий случай и пошел к столу за наручниками.

Наконец, вчетвером полицейские подняли его и поволокли из комнаты, а он, уже придя в себя, сыпал проклятиями в их адрес. Скованный наручниками, он лягался изо всех сил, пытаясь тяжелыми башмаками попасть в стражей порядка.

Блевинс вернулся, тяжело дыша и потирая ушибленное бедро.

— Проклятый бык! Ратлидж, вы сказали? Из Ярда? Что вы хотите? Вас привела смерть настоятеля?

И когда Ратлидж кивнул, он наклонился и стал собирать с пола разбросанные со стола бумаги.

— Вы как раз вовремя. — Блевинс указал кивком в ту сторону, куда утащили верзилу и откуда доносилась ругань. Там находилась камера, в которую водворили смутьяна. — Вот подозреваемый по делу настоятеля. На ярмарках работал силачом. Скажу вам, его представление впечатляет — он один тащит сцепленные повозки против целой упряжки лошадей; поднимает скамью с сидящими на ней по краям двумя молодыми леди, кидает гири, которые не под силу поднять обычному человеку. Очень популярен среди дам и молодежи. Зовут его Уолш.

— Что связывало его со священником? — Ратлидж с трудом пересиливал рвущую боль, мозг отказывался работать, легкие горели.

— Выяснились некоторые обстоятельства. Миссис Уайнер была удивлена, когда Уолш появился в день ярмарки в доме настоятеля и на ее вопрос, что ему тут надо, заявил, будто бы ищет, где можно умыться. Во всяком случае, он так сказал. Она его, естественно, прогнала, хорошенько отругав. К счастью, она потом вспомнила об этом случае и рассказала сержанту Дженнингсу. И когда полиция схватила Уолша на очередной ярмарке в соседнем городе, у него оказалась новая повозка для своего снаряжения. Мы только что его доставили сюда.

— Но ведь в новой телеге нет ничего подозрительного?

— Он купил ее спустя два дня после убийства настоятеля, заплатил мелкими купюрами и монетами.

Блевинс указал Ратлиджу на стул, на котором только что удерживали Силача, а сам сел за стол дежурного сержанта. Рука инспектора была в крови, ею была запачкана манжета.

— Проклятый ублюдок! Зубы как у стального капкана.

Ратлидж сел. Острая боль в груди переросла в тупую, ноющую. Он сделал осторожную попытку вдохнуть глубже.

Деньги обычные для ярмарки. Столько и в таком виде он мог собрать за свое представление на ярмарках.

Блевинс внимательно на него посмотрел:

— Послушайте, мы только в самом начале пути. Я послал людей расспросить, где эта новая повозка была куплена, узнать, когда он ее заказал. Другие мои люди отслеживают весь путь и действия Уолша в тот день и ночь, когда был убит отец Джеймс. Такой человек, как Уолш, нигде не может остаться незамеченным. Половина сил полиции графства отдана в мое распоряжение, чтобы отыскать след убийцы. Один местный лорд даже назначил приличное вознаграждение тому, кто даст информацию, которая поможет его арестовать. Отца Джеймса все любили. Мы делаем все, что в наших силах!

Ратлидж примирительно сказал:

— Не сомневаюсь и отлично вижу это. Вы, на мой взгляд, прекрасно держите все нити в своих руках. Но епископ Каннингем был так встревожен случившимся, что обратился в Ярд за помощью. Монсеньор Хольстен обрадуется, узнав, что вы уже задержали подозреваемого.

— Это понятно. — Блевинс устало потер глаза. — Он был другом отца Джеймса. Хотите правду? Это первая ниточка, за которую нам пока удалось зацепиться. И если не он убил настоятеля, Уолш то есть, то почему он устроил такую драку? Оказывал сопротивление и здесь, и в городе, где его взяли?

«Потому, — сказал Хэмиш, — что у этого человека могли быть другие секреты от полиции, не имеющие отношения к убийству».

— Значит, вы не хотите, чтобы я вмешивался, — подытожил разговор Ратлидж, — тогда я уезжаю. И оставляю дело вам.

Несмотря, однако, на свое решение вернуться в Лондон, он сомневался в его правильности. Трудно уехать, зная, что не оправдал надежд тех людей, которые смотрели на него как на спасителя, не доверяли местной полиции и ждали ответа на свои вопросы. И арест Уолша вряд ли их успокоит.

Хэмиш на это заметил: «Они были не правы — и Бриони, и миссис Уайнер, и монсеньор Хольстен — дело не в тайной трагедии. Причина банальная — новая телега».

Блевинс задумчиво смотрел на лондонского инспектора, явно что-то обдумывая. И вдруг сказал, немало удивив Ратлиджа:

— Вы сделаете мне одолжение, инспектор, задержавшись у нас на день-два? Пока мы не разберемся с Мэтью Уолшем — Силачом. — И, помолчав, добавил: — Меня тоже глубоко задела смерть отца Джеймса. Я был одним из его прихожан, видите ли. И мне трудно оставаться беспристрастным в этом деле, чтобы верно сделать вывод — виноват Уолш или нет. Мною движет злость и желание самому прикончить убийцу.

— Вы говорили об этом с главным констеблем?

— Он сказал, что мои личные чувства не имеют значения, надо смотреть в лицо фактам. Но скажите вы мне, как я могу спокойно вести дело, если мечтаю увидеть, как станут вешать этого негодяя!

— Вы, наверное, хорошо знали отца Джеймса. Расскажите о нем, — попросил Ратлидж.

— Уже немолод. Но был на фронте, капелланом во Франции. Прошел ад при Сомме и там старался подбодрить всех солдат, любой веры, даже индусов, насколько мне известно. Любой мог зайти к нему в палатку и поговорить обо всем. Я имею в виду открыть душу и получить совет и утешение. — Он окинул взглядом Ратлиджа. — Вижу, вы тоже воевали?

Ратлидж кивнул.

— Я так и подумал, когда увидел, как вас согнуло, когда Уолш врезал вам плечом в грудь, старая рана долго заживает. Половина из нас там, на фронте, боялись, что скоро умрут, а половина знала, что мы уже мертвы, потому что не было надежды пройти через это и выжить. Но я ни разу не слышал, чтобы отец Джеймс говорил, что это был его долг. Что мы все должны защищать Англию. Или другие подобные слова… — Блевинс вдруг оборвал себя и виновато улыбнулся, вспомнив, где находится. — Он никогда не относился к нам равнодушно, не поучал, просто помогал молиться, чтобы мы побороли страх. Я раньше, до Соммы, редко обращался к Богу. Только когда это требовали условности. Но отец Джеймс научил нас молиться и обращаться за помощью к Нему, чтобы дал нам силу пережить страх смерти. И это единственное, что спасало нас, когда мы шли в атаку под градом пуль. Я шел, и все внутри меня переворачивалось, винтовка дергалась в руках, но я громко молился, так что слышал себя. И я был не один такой.

— Да, так было.

Ратлидж и сам слышал, как люди молились в подобных случаях. Произнося слова молитвы — смесь мольбы, обещания, покаяния, — они как будто пытались вступить в сделку с высшими силами, чтобы вымолить себе жизнь. Он и сам так поступал. Позднее он молил освободить его от воспоминаний о войне.

Блевинс покачал головой.

— Вот каким человеком был отец Джеймс. И какой-то проклятый негодяй всего из-за нескольких фунтов убил его. Убил саму доброту, саму щедрость, сочувствие и любовь к людям — все уничтожил за горсть монет. — Он замолчал. Лицо его оставалось бесстрастным, лишь глаза выражали страдание.

Хэмиш прошептал: «Он очень обеспокоен…»

— Не вижу причин, чтобы вам отказать, — сказал Ратлидж. — Я останусь до тех пор, пока это будет вам необходимо.

В конце концов, Боулс дал ему несколько дней, чтобы выполнить довольно оригинальное задание. А епископ и тем более не станет возражать.

— Здесь есть гостиница, в Остерли. Конечно, не по стандартам Лондона, но вполне приличная. Хозяйка очень приятная особа, и еда хорошая. Я заеду позже, узнать, как вы устроились. Надо дать Уолшу время успокоиться, прежде чем допрашивать его.

Ратлидж понял, что разговор окончен и пора уходить. Инспектору тоже надо дать время успокоиться.

Хэмиш согласился: «Он неплохой полицейский. Если видит собственные слабости».

Ратлидж встал.

— Я оставил вещи в Норидже. Съезжу туда сегодня вечером и вернусь утром. Хочу взглянуть на кабинет отца Джеймса, если не возражаете, перед тем как мы станем допрашивать Уолша.

— Миссис Уайнер вам покажет. Думаю, что она с тех пор ни разу не открывала туда дверь, и в спальню тоже. Очень переживает, для нее это тяжелый удар. Все винит себя за то, что не осталась подождать его возвращения. Но так всегда и бывает, верно?

— Да, жалеть впоследствии о том, что мог и не сделал, — весьма обычное дело. — Ратлидж поблагодарил инспектора и ушел.


Он вернулся в Норидж, позвонил в Ярд, оставил сообщение для сержанта Гибсона, что задерживается. Не прошло и получаса, как ему позвонила Франс и сообщила, что у общих друзей родилась дочь и что все здоровы и счастливы.

Она всегда умела вытащить информацию о брате у сержанта Гибсона. Суровый старый сержант был мягче воска в ее руках.

До обеда оставался час. Ратлидж сел в самое удобное кресло и прикрыл глаза. Рана ныла, мстя за непривычную нагрузку, усталость охватила все тело, но он не мог уснуть от переутомления. Покой не приходил. Слишком много времени за рулем, слишком большая нагрузка на рану, да еще вновь травмированную. Но он ни о чем не жалел. Вдали от Лондона он чувствовал себя свободным. Здесь никто не знал ни о его прошлом, ни о том, что случилось совсем недавно.

В какой-то момент он все-таки уснул, и тишина в комнате сменилась шумом сражения, выстрелами, отдаленными раскатами артиллерии, стрекотом пулемета, поливающего свинцовым дождем людей, бегущих в атаку. Под ногами грязное месиво, скользкое и черное. Он вдруг упал, еще не понимая, ранило или потерял в грязи ботинок. И остался лежать, не имея желания вставать, надеясь, что умирает. Раздался громкий голос капрала Маклауда, который спрашивал, что с ним. Он с трудом поднялся, не понимая, почему такая тяжесть в груди и когда ему успели ее перевязать. Было очень тяжело дышать и на бегу выкрикивать своим солдатам команды. Он видел вражеское пулеметное гнездо, откуда шла стрельба.

Слыша звучные шлепки пуль вокруг себя, крики раненых, молитвы, злую ругань тех, кто, поборов страх, шел вперед, он вел на смерть своих людей. Им дали неверные координаты пулеметного гнезда, и поэтому его не смогли накрыть вовремя, погасить смертоносный дождь. Наконец в адском шуме он каким-то непостижимым образом расслышал выстрел снайпера, потом еще один и третий. Пулемет захлебнулся и затих…

Глава 7

Ратлидж поужинал в небольшом уютном ресторане на первом этаже отеля. Большинство посетителей были местными жителями, и он вспомнил, что сегодня суббота. Шляпки вышли из моды, но тем не менее женщины носили их с достоинством, а костюмы были довоенного покроя и плохо сидели, как будто молодые люди, потеряв лишний вес во время войны, так и не вернулись к прежней форме. Парочки, сблизив головы, говорили тихо, временами умолкая, как будто не знали, что еще сказать друг другу. Годы войны оставили брешь в отношениях людей, которую нелегко было залатать.

Интересно, о чем Джин станет говорить со своим канадским дипломатом даже в том случае, если давно с ним знакома.

Когда дверь из паба, расположенного в холле, распахнулась, Ратлидж невольно заглянул туда, и ему показалось в этот короткий миг, что он узнал человека, стоявшего у камина со стаканом в руке, — кажется, по цвету напитка это было виски с содовой. Но когда дверь открылась в следующий раз, человека там уже не было.

Он уже видел его однажды у причала в гавани. Его звали Эдвин…

Еда в отеле была простая, но хорошо приготовленная: морковный суп, жареная баранина с картофелем, с дополнительным гарниром на выбор — капуста и лук, и яблочная тарталетка на десерт.

Компанию ему составил только Хэмиш, и мысли Ратлиджа невольно вернулись к отцу Джеймсу.

Почему непредвиденная смерть должна иметь такое вселенское значение? Она всего лишь следствие человеческой жестокости, преступления, совершаемого без сожаления и угрызений совести. Почему она должна непременно сопровождаться фанфарами, как в «Гамлете»? В Лондоне Ратлиджу приходилось видеть много бессмысленных и жестоких убийств. Но друзья отца Джеймса не хотели мириться с обыденностью преступления и мучительно искали ответ. По их мнению, здесь не было ограбления, но нечто большее, даже сверхъестественное и загадочное. Сейчас, когда подозреваемый в убийстве грабитель пойман, остается лишь сопоставить факты, найти свидетелей и передать дело в суд.

Хэмиш тоже считал, что дело можно считать закрытым: «Если Силач — убийца, то следствие завершится без тебя».

Он согласился. Но оставались сомнения.

Если убил Уолш, мотивом была кража. Надо было заплатить за новую повозку. Он явился за деньгами, собранными во время праздника урожая на церковном базаре, а отец Джеймс наверняка его узнал. Его трудно не опознать даже в темной комнате при лунном свете — фигура верзилы выдала бы его. Если Уолш был застигнут врасплох на месте преступления, он действовал спонтанно, не думая в тот момент, что долг священника прощать, а не выдавать.

Но почему все-таки друзья отца Джеймса не хотели примириться с банальным грабежом? Может быть, они что-то скрывали и не сказали инспектору из Скотленд-Ярда всей правды?

Хэмиш тут же вмешался и тоже поинтересовался, почему протестант, который, судя по всему, был в прекрасных отношениях со своим викарием, вдруг обратился к католическому священнику? В представлении Хэмиша, яростного поборника своей церкви, это было немыслимо. И еще, почему отца Джеймса так беспокоило состояние душевного здоровья того, к кому он был приглашен для исповеди?

Закончив ужин, Ратлидж пошел в холл выпить чаю. Устроился за уютным столом в углу у широкого окна-эркера, выходившего в темный сад. Глядя на отражение, искаженное стеклом двухсотлетней давности, он подумал, что картина выглядит зловеще. Стул стоял под таким углом, что правое плечо Ратлиджа в стекле было затемнено бархатной шторой, и казалось, что кто-то стоит за его спиной… Вздрогнув, он отвернулся от окна. Даже чашка с горячим чаем не могла согреть руки, которые сковал ледяной холод, как если бы вдруг он увидел в стекле чье-то окровавленное и обвиняющее лицо.

Хэмиш вновь вмешался, но потрясенный Ратлидж не смог сразу ему ответить.

Тайна исповеди обязательна в католической церкви. В англиканской же молчание исповедника не связано суровой клятвой и не так строго соблюдается.

Было что-то на совести умиравшего Бейкера, что мучило его настолько серьезно, что он потребовал исповеди у католического священника, потому что не хотел рисковать, признаваясь викарию.

По словам доктора Стивенсона, викарий Симс хорошо знал семью Бейкеров, и тем не менее…

«Ясно, что грехи были не мелкими. Но что он тащил грузом через всю жизнь до самой смерти?» — спросил Хэмиш.

Ратлидж с ним согласился. Грех вроде неверности, невозвращенного долга, в котором мог признаться перед смертью Бейкер, не заставил бы отца Джеймса отправиться к доктору и спрашивать о психическом здоровье умершего. Кроме того, психическое состояние человека, сознавшегося в грехе, даже в преступлении, но давно забытом всеми, не вызовет сомнений в его здравом рассудке. Умирающий человек все равно уже вне власти закона. Правосудие в своем роде уже свершилось.

Доктор Стивенсон вспомнил, что отец Джеймс спрашивал о завещании…

Что, если один из наследников не имел прав на него?

«А это, — отозвался Хэмиш, — уже серьезная причина».

Или всю жизнь жил под другим именем.

Какой секрет открыл отцу Джеймсу Бейкер? Что один из детей на самом деле не имеет прав на наследство?

И это заставило отца Джеймса ночами расхаживать по дому и, забыв обо всем, часами смотреть в окно? Может быть, он боролся между долгом и клятвой священника о тайне исповеди? А монсеньор Хольстен подозревал о его мучениях и о той тяжелой ноше, которую несет его друг, отец Джеймс? Интересная дилемма — что делать с грехом, высказанным на исповеди, тяжким и заставляющим священника сомневаться в своем обете молчания.

Но если было завещание, был и нотариус, который его составил. Именно он сможет дать ответ, были ли темные истории в этой семье. Если же их не было…

«Тогда вернемся к войне, — решил Хэмиш без особого энтузиазма. — Ты знаешь лучше других, какие секреты приносят домой солдаты или что может открыть на исповеди тот, кто идет в бой и не ждет возвращения».

Ну и задача! Все равно что найти иголку в стоге сена.

Но такую иголку мог отыскать отец Джеймс…

Может быть, это произошло на ярмарке?


На следующее утро Ратлидж поехал обратно в Остерли. Хэмиш непрерывно бубнил в его мозгу.

Ратлидж плохо спал в эту ночь, никак не мог найти удобное положение. Ноющая боль в груди и мышцах, отвыкших от нагрузки, не давала уснуть. Франс бы сейчас обязательно сказала: «Я тебя предупреждала».

Действительно, так уж получалось в результате, что каждый раз, как только он немного воодушевлялся и чувствовал себя сносно, обязательно опять попадал в неприятную ситуацию. Плохому самочувствию способствовал Хэмиш, на которого плохо действовала сырая, ненастная погода. Он становился агрессивен и болтлив.

Если Хэмиш не сравнивал зеленую холмистую землю Норфолка с голыми скалами и долинами Шотландии, то переходил к обсуждению обстоятельств, окружавших смерть отца Джеймса, перебирал подробности разговора с монсеньором Хольстеном или с инспектором Блевинсом. И Ратлидж не мог избавиться от своего навязчивого компаньона, от которого мог спасти только крепкий сон.

Ратлидж давно пришел к заключению, что зловредный дух Хэмиша не нуждался в отдыхе.

В это утро, борясь с головной болью, следствием непрерывных тяжелых мыслей, он очень обрадовался, когда неяркий столб солнечного света пробил толщу облаков, заодно приподнимая темную завесу в его голове. Даже Хэмиш обрадовался перемене и неожиданно сказал: «Не очень-то хочется возвращаться в Лондон. Удивляюсь, как люди живут в больших городах. Они напоминают стадо на ярмарке».

Ратлидж согласился со своим мучителем. Его кабинет в Ярде такой крошечный, что вызывал клаустрофобию, особенно когда за окном темно и льет дождь и он оказывается отрезанным от мира, вынужденный томиться в духоте, пропитанной табаком и сырой шерстью. В такую погоду старик Боулс непредсказуем, как Хэмиш.

И еще ему не хотелось возвращаться под бдительное око Франс. Хотя сестра пыталась скрыть тревогу за него и делала вид, что все в порядке, даже шутила, но он не обманывался, зная ее. Ратлидж вдруг сказал громко, разговаривая сам с собой по привычке, от которой не мог избавиться:

— Я пробуду здесь еще день. Это не повредит делу.

Встречный грузовик, направлявшийся в Норидж, обдал капот автомобиля потоком грязной воды. Ратлидж смотрел, как дворники сгоняют грязь с лобового стекла, чему помогает начавшийся моросящий дождик, сменивший временное прояснение.


Въехав в город, Ратлидж увидел, как народ спешит к церкви Святой Троицы на службу. Некоторые лица были ему знакомы — фермер с сыновьями, который удачно продал на ярмарке барана, молодая женщина, которую он заметил в первый день у церкви, хозяйка из «Пеликана», двое мальчишек, бежавших с обручем по Уотер-стрит. Семейные воскресные традиции здесь соблюдались — люди шли, приветствуя друзей, поглядывая на высокую башню церкви, и это было очень по-английски.

У него было странное чувство, что он вернулся домой.

Констебль, дежуривший в участке, сообщил, что инспектор Блевинс отправился к мессе и оставил сообщение, что ждет лондонского коллегу после ланча.

«Где месса, там и священник», — сказал Хэмиш, когда Ратлидж шел к автомобилю.

Он поехал к церкви Святой Анны. Дождик прекратился, солнце то и дело проглядывало, заливая слабым рассеянным светом город. Остановившись на площадке около церкви, он сидел в машине и пытался расслабить напряженные мышцы груди, массируя плечо и предплечье. Он почти достиг результата, когда служба кончилась, и прихожане начали выходить из церкви.

Наблюдая за ними, он мысленно прикидывал, кто из них мог вызывать подозрение инспектора Блевинса до того, как схватили Уолша. Наверняка Блевинс перебирал многих перед тем, как начать расследование.

Немного погодя вышел и монсеньор Хольстен.

Он встал в дверях. Покидавшие церковь люди, в основном семьями, останавливались, и каждому он уделял внимание, внимательно выслушивал. Ратлидж, наблюдая за происходящим, сделал вывод, что монсеньор Хольстен знает большинство из них, но находит слова и для тех, кто ему незнаком. Для человека, облеченного высоким саном, у него была на удивление дружеская, располагающая манера общения. Среди прихожан был и инспектор Блевинс, он тоже остановился и сказал что-то монсеньору Хольстену, отчего у того просветлело лицо. Самыми последними к нему приблизились три пожилые женщины в черном, они завершали процессию желающих приложиться к руке священника. И он каждой уделил внимание, с каждой поговорил, наклонив голову, чтобы расслышать самую старую из них, согбенную, опиравшуюся на палку. Она что-то спросила, и он покачал головой.

Хэмиш сказал: «Сам не знает, кто будет замещать отца Джеймса».

— У меня такое чувство, — ответил ему Ратлидж, — что монсеньор Хольстен сам останется, пока полиция не закончит дело.

Когда женщины в черном двинулись прочь, монсеньор Хольстен собрался вернуться в церковь, но в этот момент заметил сидевшего в машине Ратлиджа и сделал ему знак приблизиться.

Ратлидж, выйдя из автомобиля, пошел к церкви.

— Рад встрече, — сказал священник, — пойдемте со мной, поговорим, пока я буду переодеваться.

Ратлидж пошел за ним.

— Вижу, что вы сами проводите службу. Епископ еще не определился с решением, кого послать сюда вместо отца Джеймса? Или вы останетесь здесь?

— Епископ пока ждет, не появятся ли новости из полиции. Не хочет спешить, но долго мы не сможем тянуть. Я могу только приезжать сюда на службу, но здесь нужен постоянный приходской священник, это придаст людям уверенность, что жизнь идет своим чередом и справедливость восторжествовала.

Они двинулись по главному проходу.

— Это очень красивый храм, — монсеньор Хольстен обвел рукой церковь, — хотя строгий и простой. Отец Джеймс говорил, что зодчий убрал все излишества, чтобы царила вера. И это правда — решена задача красоты в простых пропорциях и строгом убранстве. Это послание тем, кто будет здесь служить. К сожалению, это вымирающий приход, большинство молодых людей покидают побережье, потому что здесь нет для них работы. И епископу надо искать молодого энергичного священника, который сможет вдохнуть новую жизнь в приход и заменить отца Джеймса до того, как деятельное население уйдет в Норидж или другие города, более крупные. Вы сами видели, сколько сегодня на службе было людей кому уже за сорок.

— Да, я заметил. Ваши доводы должны убедить епископа. Продуманный совет? Или скорее просьба к Всевышнему удержать вас в безопасности в Норидже?

Открывая дверь в ризницу, монсеньор Хольстен улыбнулся:

— Вы правы. Я не против того, чтобы приезжать сюда проводить службы. Но не хочу быть здешним настоятелем.

— Должен сказать, что с поимкой Уолша напряжение начнет спадать, — успокоил его Ратлидж и добавил: — Но это займет некоторое время.

Монсеньор Хольстен покачал головой:

— В этом доме все еще остается что-то наводящее на меня ужас, что не даст мне спать по ночам.

— Например, атрибут в виде гроба вместо обычного дверного молотка? — спросил шутливо Ратлидж.

Монсеньор Хольстен снова улыбнулся в ответ:

— Причуда одного из викторианских священников. Напоминание — прах к праху… О том, что ждет каждого из нас. — Он снял облачение и аккуратно сложил в небольшой раскрытый чемодан на столе. — Я удивился, увидев, что вы все еще здесь, инспектор. Думал, уже в Лондоне как исполнивший свой долг.

— Я и собирался уехать, но инспектор Блевинс попросил меня остаться на день-два. Хочет убедиться, что этот Уолш и есть тот самый преступник. Они взяли его только вчера, и надо его допросить и выяснить все детали.

Монсеньор Хольстен кивнул:

— Инспектор Блевинс говорил с епископом вчера вечером. Он сказал, что рано делать выводы, но появилась надежда. И епископ Каннингем просил держать его в курсе.

— Блевинс и сам тоже заинтересован в скорейшем выяснении всех обстоятельств дела. — Ратлидж наблюдал, как монсеньор Хольстен положил сверху в чемодан освященные облатки и закрыл крышку. Когда они выходили из ризницы, он продолжил: — Я сейчас еду в гостиницу, чтобы снять номер. Вы не присоединитесь ко мне за ланчем?

Монсеньор Хольстен вздохнул:

— Я бы с радостью, но мне надо быть в Норидже, у меня сегодня вечером служба. Если будете еще здесь в следующее воскресенье, то с радостью приму ваше приглашение.

— Если буду. Где вы оставили автомобиль?

— Позади дома настоятеля. Послушайте, если вы задерживаетесь здесь на некоторое время, не могли бы выполнить мою просьбу? Боюсь, что инспектор Блевинс слишком занят. Я был бы очень признателен вам.

— Разумеется, слушаю вас.

— Держите меня в курсе всего, что происходит.

И монсеньор Хольстен, подняв руку в прощальном приветствии, поспешно обогнул апсиду и исчез в церковном дворе.

«Он просто сбежал», — сказал Хэмиш.

— Да. Не знаю, почему он так напуган, но у него сейчас вид человека, который боится собственной тени. Он и меня пригласил войти с ним в церковь, потому что боялся оставаться там один. Кажется, Хольстен совсем не уверен, что против Уолша найдутся неопровержимые улики.

«Да, он боится привидений, но плод ли это его воображения, или они на самом деле существуют?»

— Хотел бы я знать.

Ратлидж вернулся к своему автомобилю.


Когда-то гостиница в Остерли стояла на берегу, прямо у моря, пока оно не отступило. Теперь в ней предлагались только самые необходимые удобства путешественникам и семьям торговцев, которые приезжали на ярмарки. Ратлидж подумал, что это единственное пристанище на многие мили вокруг, куда местные жители могли поместить гостей.

Трехэтажная гостиница находилась на Уотер-стрит, там, где дорога идет вдоль гавани, и была построена из местного камня. Ее окна смотрели с одной стороны на заболоченную гавань, с другой — во двор, где постояльцы оставляли автомобили и лошадей.

Навстречу Ратлиджу вышла женщина, он определил ее возраст ближе к пятидесяти, с волосами забранными в тугой узел на затылке и открытым взглядом ясных серых глаз. Ратлидж осведомился о свободной комнате.

— На ночь?

— На несколько дней.

Женщина кивнула, обрадовавшись перспективе иметь такого гостя.

— Есть прекрасный номер с видом на море, разумеется, если у вас хорошее зрение, — добавила она с улыбкой. — Что привело вас в Остерли? У нас мало отпускников в это время года.

— Я здесь по делу, — улыбнулся Ратлидж в ответ. — Скажите, а когда море ушло?

— Это случилось раньше, чем я могла бы запомнить. Где-то в ранних годах прошлого века. Хотя говорят, что шторма с девяностых снова подмывают почву, и мы можем ждать возвращения воды в ближайшие десять-двадцать лет. Было бы неплохо! — В ее голосе было больше надежды, чем уверенности. — Мы подаем завтрак в семь и позже, если захотите. Только заранее сообщите, если будете и обедать. Обычно ланч в половине первого, а ужин с семи до девяти. Потом повар уходит домой. Можно также поесть в «Пеликане», когда мы закрыты. Это паб в конце набережной.

Хозяйка повела его вверх по лестнице, ступени были покрашены зеленым в тон ковровой дорожки, протянутой в коридоре второго этажа. По стенам, в ряд, висели фотографии в золоченых дубовых рамках, запечатлевшие Остерли в те времена, когда сюда еще приезжали купальщики.

Фотографии уже выцвели, но были очень интересны — вот женщины в черных шелковых платьях и шляпах прогуливаются по берегу с зонтами от солнца, пряча лица. Маленькие суда заходят в гавань, где куда больше воды, чем теперь. Вот гордый рыбак со своим уловом. На более ранних разгрузка каботажного судна. Ящики, коробки и тюки на берегу, прямо перед «Пеликаном». А рядом мальчишки полукругом сгрудились вокруг пары тюленей на песке, чьи гладкие блестящие головы подняты вверх воинственно и настороженно. На следующем снимке заболоченная часть гавани кажется пока лишь полоской водорослей и травы, более широкой на востоке. Западная часть еще свободна, но бессильна перед грядущим вторжением наносов ила и песка.

Увидев интерес Ратлиджа к фотографиям, хозяйка сказала:

— Мой дед делал эти снимки. У него было хорошее чутье и верный глаз. Ему повезло тогда с тюленями, они очень редко заходили так далеко на юг.

Она остановилась перед семнадцатым номером и открыла дверь.

Это была светлая комната, свет вливался из двух окон. Большая, хорошо обставленная: кровать из красного дерева, туалетный столик с зеркалом и комодом. В углу умывальник. Два удобных кресла около стола перед одним окном, письменный стол перед вторым.

«Лучшая комната в отеле», — пробормотал Хэмиш.

— Я миссис Барнет, — представилась хозяйка. — Если меня нет у стойки в холле или в кабинете прямо за ней, значит, я на кухне или ушла на рынок. Оставьте записку, если меня не найдете.

— Обязательно, спасибо.

— Вы будете обедать? Сегодня воскресенье и «Пеликан» закрыт. Иначе придется поехать в другой город.

— Если вам не трудно, не откажусь.

— У нас еще одна гостья кроме вас, и она остается на ланч. Сегодня погода неблагоприятна для прогулок по окрестностям. Но думаю, что во второй половине дня прояснится.

Миссис Барнет еще раз обвела взглядом комнату и, удовлетворенно кивнув, вышла, закрыв за собой дверь.

Ратлидж подошел к окну. Отсюда можно было видеть воду вдали, тонкую полоску с пенящимися волнами, набегающими на берег и тускло поблескивавшими на солнце; птиц, бегавших по отмели. Болотистая жижа, заполняющая бухту от мыса слева до огромной береговой дуги справа, служившей естественным волнорезом, была испещрена небольшими неглубокими протоками с еле заметным течением. Это было все, что осталось от судоходной когда-то гавани.

Помня фотографии в коридоре, Ратлидж понимал, что те здания, которые раньше предназначались для торговли дарами моря, — лавки, рыбные базары, таверны — давно стали бесполезными.

Хэмиш заметил: «Море отбирает жизнь. Шторма бушуют на побережье Шотландии. Люди тонут, корабли пропадают. Тяжелая жизнь, суровая. Не то что здесь…»

— Они сумели найти другое ремесло. Норфолк — край овцеводства. Занимаются фермерством, торгуют или просто переезжают и находят себе применение в других местах.

Он еще постоял около окна, любуясь видом. Окна были распахнуты, в комнату врывались крики чаек. Легкий бриз начал разгонять дождевые облака. Воздух был свеж и чист, с привкусом соли; стены зданий искрились кремнем в теплом солнечном свете.

Ратлидж заметил старика в лодке, который греб к берегу, стараясь попасть в протоку. Он работал веслами умело, руки двигались ритмично, в движениях чувствовался опыт. Рукава видавшего виды свитера были закатаны по локоть, и на руках перекатывались сильные мускулы. Он вдруг ощутил зависть к старику, потому что сам любил воду.

Хотя порт исчез и не было видно даже маленьких лодок, но крики чаек обнадеживали, они кружились над одинокой лодкой и над полоской далекой отмели. Интересно, можно ли пешком добраться до далекой косы слева.

Ратлидж выпрямился и, отогнав посторонние мысли, вернулся в настоящее. Надо было принести вещи — чемодан лежал в багажнике. Пальцы бессознательно потирали грудь: он провел слишком много времени за рулем, снова растревожив больное место. Проклятый Уолш! Впрочем, сам виноват, надо было успеть увернуться.


Было уже почти половина первого. Багаж подождет, решил Ратлидж. Он вымыл руки и вытер расшитым полотенцем с начальными буквами гостиницы, украшенным по краям вязью незабудок. Миссис Барнет заботилась о комфорте своих гостей.

Он слышал, как в коридоре открылась дверь другого номера и сразу закрылась. Раздались приглушенные ковром шаги. Ему не хотелось сейчас ни с кем разговаривать, и, посчитав до двадцати, он вышел, запер свою дверь и спустился вниз. В холле стеклянные двери были распахнуты, за ними он увидел длинный обеденный зал с двадцатью примерно столиками, покрытыми белыми скатертями и лежавшими на них зелеными салфетками. Но были сервированы только два из них, около высоких длинных окон. За одним сидела женщина и ела суп, перед ней лежала книга, которую она читала. Он увидел лишь склоненную темноволосую голову.

Ратлидж сел за другой стол, спиной к женщине, и стал смотреть в окно. Здесь не было обычной веранды с летними столиками, где гости могли сидеть и смотреть на море. Такие веранды характерны для южного побережья Англии, где больше солнца и тепла. Цветы, подсушенные октябрьскими ветрами, но сохранившие цвет, стояли в вазах у входа. Обеденный зал, украшенный вычурными канделябрами, был вполне уютным. Когда-то здесь было полно посетителей, их обслуживал большой штат прислуги. Сейчас, кажется, со всем сразу умела справляться одна миссис Барнет. Она вышла в зал через крутящиеся двери кухни с подносом, где стоял суп и корзинка со свежим хлебом.

С улыбкой поставив еду перед Ратлиджем, она сразу ушла, не навязываясь на разговор. Суп был превосходен — из баранины, с овощами. Ратлидж вдруг ощутил голод и ел с аппетитом, в то время как Хэмиш разглядывал улицы.

Там, в бледном рассеянном солнечном свете, как тени, скользнули мимо несколько редких прохожих. Сквозь дождливую дымку на севере уже проглядывала полоска голубого неба, которая постепенно разрасталась. Ратлидж увидел, как мимо прошел инспектор Блевинс, на ходу раскланиваясь с молодой женщиной, которая вела за руку маленькую девочку. Широкоплечий человек, похожий больше на кузнеца, чем на рыбака или фермера, потому что в его тяжелые руки въелась несмываемая чернота, разговаривал с худым человеком с бледным лицом учителя. Трое рабочих, явно стесненные воскресными костюмами, были увлечены разговором, стоя посреди улицы, вот они уступили дорогу фермерской телеге, и она, прогремев колесами, завернула за угол.

Хорошо одетый мужчина лет шестидесяти пяти вошел в гостиницу и сразу прошагал в обеденный зал с хозяйским видом, его манеры соответствовали властному выражению лица.

— Сьюзен? — позвал он.

Через мгновение появилась миссис Барнет, и Ратлидж заметил, как в ее глазах промелькнуло недовольное выражение, когда она увидела, кто пришел. Она подошла к незнакомцу и довольно прохладно поздоровалась. Ратлидж, с аппетитом поедая суп, невольно слышал их разговор.

— Я задерживаюсь в городе, надеюсь, ты найдешь для меня что-нибудь перекусить.

— Милорд, но это невозможно — нет сервированного столика.

— Да-да, я знаю, надо было предупредить. Но я не ожидал, что задержусь так надолго. Теперь до трех вряд ли уеду. — Он огляделся. — Я присоединюсь к тому джентльмену у окна, и таким образом тебе не надо будет накрывать стол отдельно. — Он еще раз оглядел практически пустой зал и подошел к Ратлиджу. — Могу я присоединиться к вам, сэр? Таким образом я избавлю от лишних хлопот миссис Барнет, если вы позволите.

За его широкой спиной миссис Барнет скроила недовольную гримасу.

— Вопрос в том, сможет ли миссис Барнет найти для вас на кухне что-нибудь, — ответил Ратлидж. — Если да, буду рад вашей компании.

— Сьюзен? — Человек взглянул на хозяйку, и она кивнула, кажется призвав на помощь всю свою радушность. Интересно, не собственный ли ланч она вынуждена была отдать? — Тогда все устроилось, — сказал мужчина и, пока миссис Барнет ходила за тарелками и приборами, поставил стул напротив Ратлиджа. — Меня зовут Седжвик. Я живу в Восточном Шермане, недалеко от Остерли. Но домой ехать обедать далеко. Вы здесь остановились?

Он тяжело опустился на стул.

— Ратлидж. — Они обменялись рукопожатиями над серебряными солонкой и перечницей. — Я здесь на пару дней. По делу.

— Да, это единственное, ради чего сейчас сюда приезжают. Бизнес, но не отдых. Когда-то этот город славился рыбными базарами и местами для купания.

Миссис Барнет поставила перед ним суп.

— Спасибо, дорогая! И не надо церемоний. Мистер Ратлидж доел суп, так что не надо тянуть со вторым.

Миссис Барнет встретилась глазами с Ратлиджем, и ему показалось, что она с удовольствием вылила бы суп на голову мистера Седжвика.

— Я подожду, — сказал ей Ратлидж, и она скрылась на кухню.

Седжвик с жадностью принялся за суп.

— Я проголодался, — объяснил он между ложками. — Сегодня встал рано и завтракал давно, часов в шесть. Это ваш автомобиль стоит у входа? Четырехместный?

— Да, мой.

— Младший сын купил такой же, за год до начала войны. Восхищался потом двигателем. Покрывал расстояние из Лондона за приличное время и никогда не доставлял ему хлопот. — Он скупо улыбнулся. — Я вот в полной зависимости от своей подагры, не очень-то приятно вести машину, когда ломит и сводит ноги.

Разговор от моторов перешел на безработицу, потом на обсуждение мирного договора, который был недавно подписан.

— Он не стоит затраченной на него бумаги, а французы мстительны, как черти. Гунны гордятся жить и здравствовать под их каблуком. — Седжвик покачал головой и ответил сам себе: — Политика грязное дело. А такие глупцы-идеалисты, как Вильсон в Америке, или слепы, или слишком себе на уме. Впрочем, как и в Париже.

Миссис Барнет принесла жареный бекон с гарниром: морковь и картофель. Плюс сезонное блюдо — запеченный, еще дымящийся лук, прямо из духовки. Она предложила Седжвику горчичного соуса, и он не отказался, а потом вздохнул и, улыбаясь, сказал:

— Никто не может сравниться с миссис Барнет в приготовлении горчичного соуса. Она никогда не расскажет секрет его приготовления. Я стараюсь запомнить те дни, по которым она его готовит. Попробуйте, вам понравится.

Когда она отошла, он заметил:

— Вы, кажется, знакомы с нашим побережьем.

— Приезжал сюда пару раз. У моего друга была лодка, он держал ее к западу отсюда, но это было до войны. Теперь он больше не может плавать.

Рональд подвергся газовой атаке, и его легкие были повреждены.

— Сам я никогда не был заядлым моряком, — сказал Седжвик. — Но один из моих сыновей обожает море и вывозит меня время от времени на прогулку. — Он улыбнулся. — Не люблю качку, вы понимаете.

Этот общительный человек принадлежал к тому типу англичанина, который может поддерживать беседу с незнакомцем с полчаса, а то и более, не посягая на его личное и не открывая своего. Но острый взгляд из-под нависших седых бровей сказал Ратлиджу, что этот господин не так прост, каким хочет выглядеть.

К концу обеда Ратлидж составил о нем представление. Акцент оксфордский, голос хорошо поставлен, речь джентльмена, лондонец, но не из Вест-Энда, несмотря на тяжелые золотые часы, солидный перстень и костюм, сшитый, вполне вероятно, одним из лучших лондонских портных.

Когда они закончили десерт — пирог с ягодами — и Сьюзен Барнет принесла чайник, чтобы налить им по второй чашке, женщина, сидевшая за спиной Ратлиджа, направилась к выходу. Седжвик вежливо поклонился, когда она проходила мимо, и проводил ее глазами до двери.

— Интересная молодая особа. Религиозного типа. Она была на званом ужине у доктора и очень хорошо рассуждала на тему средневековых духовых инструментов. — Он говорил о ней с некоторым снисхождением. И, как будто прочитав мысли Ратлиджа, добавил: — Старая дева, разумеется. — Тем самым определил ее место в обществе исходя из своих представлений.

— Вы так думаете? — Ратлидж смотрел, как женщина пересекает холл. Мелькавшие из-под платья стройные лодыжки, сверкающие черные волосы и прямая спина определенно не вязались со словами мистера Седжвика.

Допив вторую чашку, Седжвик извинился и, прежде чем покинуть отель, прошел на кухню к миссис Барнет.

Ратлидж тоже поднялся из-за стола, положил салфетку около пустой чашки и вышел в холл. За лестницей оказалась еще одна небольшая гостиная, дверь туда была широко открыта. Он увидел там соседку, она читала книгу. Ее поза и выбор места говорили о том, что она не расположена к разговорам.

Он повернулся и, идя из гостиницы, направился вниз по улице к набережной. С Северного моря дул пронзительный ветер, трава на дюнах ходила волнами. Единственная лодка, которую он заметил из окна, уже пришвартовалась к мокрой стенке причала, и отпечатки мокрых грязных ботинок старика прослеживались вверх по улице.

Хэмиш тут же заметил: «У убийцы священника ботинки были старыми и дырявыми».

— Да, помню. У Силача, мистера Уолша, были ботинки с подковками. И у него огромный размер.

Глава 8

Вместо того чтобы занести свой чемодан в гостиницу, Ратлидж поехал в дом настоятеля церкви Святой Анны. Туманный воздух был насыщен влагой моросящего все утро дождика, пронизан призрачным, слабым светом солнца. Легкий ветерок ерошил его волосы. Он поднял и опустил оригинальный дверной молоток, оповещая громким стуком о своем приходе. Вскоре появилась миссис Уайнер, настороженность на ее лице сменилась облегчением, когда она узнала инспектора. Поздоровавшись с ним, она сказала:

— Я подумала, что кто-то хочет видеть монсеньора Хольстена.

— Надеюсь, я не помешал вам обедать.

— Нет, я уже закончила. — Она хотела провести его в гостиную, но он остановил ее:

— Я хотел бы осмотреть кабинет отца Джеймса, если это вам не доставит хлопот.

Она посмотрела в сторону лестницы:

— Если вы не возражаете, я бы не хотела подниматься туда. Я до сих пор не могу пережить то, что увидела там в то утро. Я что-то совсем расклеилась… — Глубокая печаль в ее голосе тронула инспектора.

— Вам, наверное, стало легче, когда вы узнали, что инспектор Блевинс задержал подозреваемого в убийстве.

— О да, — вежливо согласилась миссис Уайнер. — Я сама рассказала констеблям, что Силач являлся в дом. Но я и подумать не могла… Он казался, не знаю, как лучше выразиться, он выглядел так, как будто стеснялся своих размеров и боялся что-то нечаянно разрушить. Идите наверх, взгляните, от этого хуже не будет, а может быть, поможет делу. Поднимитесь по лестнице, вторая дверь направо.

«По направлению к окнам, которые выходят на соседний дом», — уточнил Хэмиш.

Ратлидж поблагодарил миссис Уайнер и стал подниматься, отметив про себя, как приглушены шаги по ковру, их невозможно услышать наверху, если специально не прислушиваться.

На лестничной площадке он обернулся. Экономка все еще стояла в дверях гостиной. На ее лице застыли глубокая печаль и страх — нежелание знать, что там, наверху. Потом она повернулась и ушла, как будто подчеркнув, что отстраняется от того, что он собирается сделать.

За второй дверью направо находилась большая комната с рядом высоких окон. Тяжелые бархатные шторы были задернуты, не пропуская дневной свет. Ратлидж вспомнил слова монсеньора Хольстена о том, что в этой комнате притаилось зло. Он не ощутил этого зла, но пустая полутемная комната показалась ему как будто застывшей в ожидании.

Хэмиш отозвался: «Это не из-за трупа, его давно унесли. Просто дух того, что произошло, остался…»

— Возможно, — отозвался он, помедлил на пороге, потом закрыл за собой дверь, прошел, ступая по ковру, к окнам, протянул руку, раздернул тяжелые шторы, и их кольца с негромким стуком скользнули по карнизу красного дерева.

Свет ворвался в комнату, и вместе с ним исчезло нечто необъяснимое, наводящее страх, если оно здесь присутствовало.

Он увидел, что стоит на ковре в том месте, где ворс был светлее, с него пытались смыть кровь, натекшую из раны на голове отца Джеймса. Тяжелая обязанность женщины, сейчас скорбившей внизу. Он отступил немного и посмотрел на окна.

Если священника ударили сзади именно на этом месте, он наверняка в это время смотрел в окно, стоя спиной к убийце. Ратлидж подошел, дернул шпингалет и выглянул в окно — оно выходило прямо на окна соседей, он даже видел в одном из них старую женщину в кресле с вязаньем.

Все описывали отца Джеймса как пожилого, но очень крепкого мужчину. Он вполне мог оказать сопротивление, но Уолш громаден и очень силен. Даже если бы помощь подоспела вовремя, что мог сделать один из сыновей соседа? Понадобилось четверо полицейских, чтобы скрутить Уолша. Скорее всего, к тому времени, когда они добежали бы, священник уже был бы мертв.

«Если бы он испугался грабителя, то позвал бы на помощь, — сказал Хэмиш. — В это время его взгляд был прикован к окну».

— Да, именно так поступил бы и я на его месте. А если убийца был ему знаком, то отец Джеймс наверняка попробовал убедить его уйти по-хорошему.

«Легче ударить по голове сзади, когда жертва на тебя не смотрит, — указал Хэмиш. — Когда мы били штыком, то не смотрели на лица. Бей, поверни и вытащи. Спина с ремнями перед тобой, а не пара глаз».

Но почему он отвернулся? Почему смотрел в окно, а не на грабителя?

Только если он был слишком доверчив к людям.

Вот, смотри, я повернулся спиной и даю тебе возможность уйти. Вернешь деньги, когда сможешь, есть ведь и другие, которые нуждаются не меньше тебя…

Но, думая или говоря так, отец Джеймс не понимал еще, что ему угрожает. А может быть, понимал, зная, что в панике грабитель мог не поверить словам? Значит, это был расчет? Успокоить того, кто стоял рядом, показать, что ему доверяют и что не придется отвечать за свой поступок.

А может быть, грабитель не хотел убивать и сказал отцу Джеймсу: «Отвернись, и я уйду». Но потом потерял контроль над собой.

Ратлидж надеялся на свою интуицию, но она на этот раз молчала.

Итак, осмотр комнаты. Он повернулся и стал медленно изучать кабинет. Не только ящик стола был взломан, виднелись и другие следы разрушения.

Если священник поймал преступника в тот момент, когда он, взломав ящик, брал деньги, и предложил ему просто уйти, то когда же преступник тут все крушил? Вероятно, до того, как отец Джеймс поднялся наверх. Непонятно только, зачем он это делал.

Если комнату перевернули вверх дном после смерти священника, тогда почему бы не задержаться и не обыскать весь дом; где много других вещей, гораздо более ценных, чем жалкая коробка с мелочью.

Почему грабителя удовлетворили всего десять-пятнадцать фунтов, хотя он мог взять больше? И зачем Уолшу было убивать священника? Взял деньги и убежал.

Хэмиш снова подсказал: «Когда ты вошел в комнату, первым твоим желанием было отдернуть шторы».

Или задернуть их. Ратлидж взглянул на окна.

Да, возможно, отец Джеймс не видел преступника и не разговаривал с ним. Он прошел к окнам и стал задергивать шторы, оказавшись спиной к убийце, и тот сразу нанес удар сзади, воспользовавшись моментом. Значит, отец Джеймс не имел возможности уговорить его уйти.

Из кабинета можно было пройти в спальню. Он заглянул туда — простая обстановка: жесткая узкая кровать, в изголовье на стене деревянное распятие. Шкаф между окнами, низкий комод в ногах кровати. Небольшая книжная полка, рядом стул. Ратлидж просмотрел названия книг, в основном религиозного содержания. Биографии Дизраэли, Уильяма Питта Сесила — первого министра Елизаветы I. И поэзия — Теннисон, Браунинг, О.А. Мэннинг.

В спальне была еще одна дверь. Ратлидж открыл ее — там оказалась ванная комната. Заглянув и туда, он вернулся в кабинет. Взломанный стол, небольшой диван и два стула около камина. В углу, ближнем к двери в спальню, алтарь. На нем начищенные до блеска два высоких подсвечника. Полиция забрала в качестве главной улики распятие, использованное как орудие убийства. На деревянной поверхности алтаря остался след — распятие было тяжелым. Одного удара могло хватить. От силы двух.

«Он мог прятаться между стеной и алтарем, — сказал Хэмиш, — если в комнате не горел свет».

Ратлидж осмотрел стену за алтарем. Попробовал встать в угол. Там вполне мог поместиться довольно плотный человек. Но Уолш?

«А твой священник из Нориджа? — Хэмиш невзлюбил монсеньора Хольстена. — Может, он поэтому и не может вернуться на место, где совершил преступление».

— Если преступник прятался здесь, а отец Джеймс сразу пошел к окну, убийце пришлось бы сделать несколько шагов. Даже такому, как Уолш. И отец Джеймс мог услышать их, насторожиться и обернуться. И тогда удар пришелся бы не в затылок, а в висок.

«А почему монсеньор Хольстен так боится оставаться один в церкви?» — настаивал Хэмиш, пока Ратлидж продолжал обследовать комнату.

— Не знаю. Может, боится, что кто-то после исповеди проберется незаметно в ризницу и станет там ждать конца службы.

Ратлидж, стараясь не слушать Хэмиша, продолжал рассуждать. Даже если было темно, священник не мог не заметить учиненного в комнате беспорядка. В тусклом свете, проникавшем сквозь шторы, были бы обязательно видны белые листы бумаги на полу. И кто стал бы идти через разбросанные бумаги и книги к окну? Наверное, он окликнул бы с порога: «Кто здесь?» И остался бы стоять на месте, выжидая.

Движение у алтаря немедленно привлекло бы его внимание. А если убийца вооружился заранее?

Ратлидж подошел к взломанному столу и стал осматривать его. Это было сделано варварски, торчали куски расщепленного дерева. Он взглянул на замочек — миссис Уайнер права: чтобы его сломать, не требовалось крушить стол.

«Но может быть, грабитель торопился и боялся, что его застигнут», — предположил Хэмиш.

— У него не было причины бояться. Миссис Уайнер уже ушла, а отец Джеймс обычно находился в церкви в это время.

Кто может сказать, что в действительности здесь произошло? Здесь были двое. Жертва, которая уже никогда ничего не расскажет. Правду можно вытащить только из убийцы. А следы, оставленные им на месте преступления, помогут объяснить мотив. Легко можно понять, почему Блевинс так обрадовался, заперев в подвал Уолша. Во-первых, Силач был замечен около дома священника. Второе — он обладал сверхчеловеческой силой. Третье — ему нужны были деньги, чтобы заплатить за повозку.

Ратлидж снова оглядел комнату, и мысли его перенеслись к монсеньору Хольстену. Почему Хольстен так хотел привлечь к расследованию Ярд? Чтобы найти то, о чем он уже знал, но не мог рассказать? Или, наоборот, защитить кого-то, отвести от него подозрение, ведь местная полиция могла выйти на след, а инспектор из Лондона, не зная жителей Остерли, мог упустить исключительно важную деталь, которую заметит инспектор Блевинс.

Но что, если сам монсеньор Хольстен станет следующей жертвой, именно по причине того, что знает, кто убийца? Как скоро полиция найдет связь между двумя жертвами? Конечно, маньяк, убивающий священников, — это за пределами понимания. Вот если он убьет и третьего — сомнения отпадут. Даже если третий выбран будет случайно, наобум. Запутывать след — признак изворотливого ума.

«Может быть, этот третий уже у него на примете», — сказал Хэмиш.

— Согласен. Тогда понятно, почему так боится монсеньор Хольстен.

Ратлидж снова посмотрел на окна.

Если преступник разгромил тут все уже после убийства, тогда ничего не насторожило священника, когда он вошел. Ящик письменного стола был вне поля его зрения.

Он вспугнул убийцу, ни о чем не подозревая. Или убийца притаился и ждал.

И тогда это меняет дело.

Монсеньор Хольстен прав в одном. Существует нечто странное в атмосфере преступления, порождающее много вопросов. Например, были шторы задернуты или открыты? Лампа на столе горела? Где стоял убийца? Когда комната подверглась разгрому? Видел священник лицо убийцы? Или его ударили до того, как он успел что-то заметить и почувствовать опасность? Пришел сюда убийца за деньгами или причина была другой?


Миссис Уайнер была на кухне, когда Ратлидж спустился вниз. Она глядела в окно на кусты сирени, позади которых виднелся церковный двор.

Когда инспектор вошел, она обернулась.

Ратлидж спросил, где нашли след ботинка, и она указала на большой куст со стороны лужайки, ветви его поднимались дугой вверх, и под ними вполне можно было укрыться и наблюдать за домом.

Он спросил экономку, оставляет ли она лампу зажженной, когда уходит домой.

— Той ночью не оставила, если вы об этом спросили. Я сама об этом думала. Я не знала, когда вернется отец Джеймс, и не хотела, чтобы лампа горела зря, если он задержится надолго. — Помедлив, она спросила: — Вы думаете, это могло иметь значение?

— Уверен, что нет. Но как полицейский я восстанавливаю картину происшедшего. А как насчет штор? Вы задернули их, уходя?

— Они были задернуты, — твердо ответила женщина, — я всегда так делаю, за исключением летних ночей, когда светло до десяти.

— Что отец Джеймс обычно делал, когда возвращался? Входил через эту дверь или с парадного входа?

Ратлидж успел оглядеть тем временем кухню. Приятная комната с зелеными, в цвет ранней весны, стенами, занавески на окнах бледно-розовые. Слишком по-женски, интересно, миссис Уайнер сама подбирала цвета? Она была здесь хозяйкой. Огромная плита тщательно начищена, как и вся немногочисленная мебель. Над столом висела лампа. В мойке не было грязной посуды. Небольшой коврик у двери для ног. Он тоже был безукоризненно чистым.

— Отец Джеймс всегда заходил отсюда, — ответила экономка. — Оставлял свой велосипед в сарае. Снимал и ставил обувь у двери на коврик, вешал пальто на крючок, если оно промокло. Он ходил по дому в носках, никогда не оставался в грязных ботинках, всегда был аккуратен. Потом поднимался к себе, умывался и вешал пальто там, если оно было сухим. Если ужин не был готов, работал в кабинете, а если ждали посетители, спускался в гостиную и с ними беседовал.

— Кто-то знал о его привычке входить через заднюю дверь?

Экономка улыбнулась:

— Не удивлюсь, если половина наших жителей поступают так же. К задней двери приходят торговцы, соседка приносит излишек испеченного хлеба или банку маринованных овощей. Или джема, который только что сварила. Никто из взрослых не пойдет через переднюю дверь в грязных башмаках. Даже дети, если идет дождь. Наверно, в Остерли не найти кухни, которая заперта, хотя ключ всегда висит на гвозде у двери. Никто не думал…

Ее лицо внезапно сморщилось, улыбка переросла в гримасу боли.

— Он был мне как сын. Я так переживаю, что не знаю теперь покоя. — Она отвернулась и, когда немного успокоилась, сказала: — Если у вас все, я бы хотела пойти домой. Я и так задержалась.

Ратлидж тепло поблагодарил ее и направился к парадной двери. Услышал вслед, как миссис Уайнер громко всхлипнула, но не стал возвращаться. Это ее личное горе, тут он не мог ее ничем утешить.

Надо помнить, что он находится в Остерли не для расследования, а с заданием успокоить епископа. И еще о том, что здесь он чужак, стучавший у парадной двери вместо того, чтобы пройти через кухню. Он приехал ненадолго, и, скорей всего, его миссия завершена.

Глава 9

Двадцать минут спустя Ратлидж пришел в полицейский участок к инспектору Блевинсу, который сидел в своем тесном кабинете, перед ним на столе стоял открытый термос с горячим чаем, от которого шел пар. Инспектор пил чай, а в руке держал бутерброд.

— Опоздал с ланчем, — объяснил он, указывая на пакет с бутербродами. — Сказали, что на болотах раздаются выстрелы, а стрелять там запрещено. Я провел час, прочесывая проклятые заросли, разыскивая этого идиота. Жена сжалилась и принесла мне сюда чай и бутерброды. Хотите?

— Спасибо. Я поел в гостинице. Разве бродить по болотам не опасно?

— Надо хорошо знать местность, вам этого делать не рекомендую, легко заблудитесь, и тогда придется искать вас.

Дружеское предупреждение.

Закрыв термос, инспектор задумчиво посмотрел на Ратлиджа, потом отвел взгляд.

— Есть еще кое-что, — помолчав, сказал он и провел рукой по волосам. — У отца Джеймса были две сестры — Сара и Джудит. Джудит умерла во время эпидемии испанки. Сара вышла замуж, у нее маленькие дети. Этим утром сюда поступил звонок от ее мужа, Филиппа Херста. Я встречался с ним пару раз. Спокойный и надежный. Он передал, что перезвонит после мессы. Позвонил прямо перед тем, как этот идиот стал стрелять на болотах.

Блевинс отставил термос.

— Интересный был разговор. Оказывается, в детстве любимой сказкой Джудит была сказка про Джека Великана. Отец Джеймс читал ей много раз эту сказку, и в ее глазах он был героем. — Блевинс замолчал, казалось избегая слишком щекотливой и неприятной темы.

Ратлидж ждал.

— Из Франции отец Джеймс часто писал сестрам, и одно письмо Сара хорошо запомнила, хотя он писал его Джудит. В нем говорилось, что он встретил этого Великана, и даже картинку нарисовал — маленький отец Джеймс рядом с огромной фигурой. И еще всякая чепуха касательно сказки.

— Вы хотите сказать, что Уолш и был тем Великаном?

— Господи. Да нет же! Он просто шутил, вспоминая детство. Великаном мог быть любой, пенджабец, например. Многие горцы имеют высокий рост. Но я хочу через Военный комиссариат проверить, был ли Уолш во Франции и мог ли там встречаться с отцом Джеймсом. Им это не понравится, придется искать, но, если это правда, мне надо знать. Не хочу выглядеть потом дураком на суде. Хотя, если подумать, если он и был там, это мало что меняет.

— Вам надо снова расспросить людей о той ярмарке. Разговаривали ли там Уолш и отец Джеймс, как старые знакомые?

— Но каким образом Уолш мог узнать отца Джеймса, если тот нарядился клоуном, чтобы развлекать детей, и лицо у него было раскрашено?

— Отец Джеймс сам мог вспомнить Уолша.

Хэмиш вмешался, напомнив Ратлиджу: «Миссис Уайнер говорила, что отец Джеймс пришел с ярмарки и сразу пошел умываться, отдав ей собранные там деньги».

— Так все очень просто — надо спросить самого Уолша.

— Да вы его не знаете! Он будет изрыгать ругань и проклинать меня. Легче узнать в комиссариате, чтобы не позволить этому хитрому ублюдку избежать обвинения.

— Сара Херст все еще хранит то письмо?

— Не могу сказать, где оно. Просто Херст вспомнил и решил нам позвонить.

— А если Уолш искал именно письмо у священника? Ведь это в порядке вещей — хранить письма тех, кто дорог.

— Конечно нет! Откуда ему было знать о существовании письма? Это ложный след, и я не собираюсь по нему идти. И потом, если отец Джеймс и узнал что-то плохое об Уолше, он не стал бы говорить сестре, верно? Забудьте. Я вам рассказал о письме просто так, чтобы обменяться мнениями.

Хэмиш вспомнил о размышлениях накануне ночью относительно Норвича.

Иголка в стоге сена. Так вот, не исключено, что эта иголка сама отыскала отца Джеймса спустя год после окончания войны.

— Понимаю вашу точку зрения, — успокоил Блевинса Ратлидж и сменил тему: — Я был в доме священника, осмотрел его кабинет.

— И ничего нового не увидели, так? Миссис Уайнер тщательно отскоблила ковер. Наотрез отказалась, чтобы констебль сделал это за нее. «Это мой дом и мой долг», — сказала она.

Блевинс доел последний бутерброд и сложил салфетку. В углу ее была вышита готикой буква Б, увитая веточкой сирени.

— Ящик стола был взломан просто варварски.

— Да, можно было легко сломать замочек. Тут не требовалось сил. Это правда. Но я думаю, что тот нежный цветок, что сидит сейчас у нас в камере, не привык рассчитывать усилия.

— Значит, версия такова: Уолш явился за деньгами, которые ему были очень нужны, чтобы заплатить за новую повозку. Но после ярмарки прошло несколько недель. К тому времени церковные деньги могли быть уже потрачены — розданы нуждающимся, употреблены на церковные нужды, мало ли чего еще. Почему Уолш был уверен, что деньги по-прежнему целы и хранятся у отца Джеймса?

— Я сам об этом думал, — ответил Блевинс. — Но, как правило, деньги на нужды церкви идут не из сбора на базарах. Все пожертвования прихода хранятся в банке и снимаются со счета по мере надобности. Кроме того, осенняя ярмарка никогда не приносит большой выручки. Хотя в этом году, впервые после войны, она была значительнее, чем раньше. Мужчины вернулись с войны, да и молодые женщины, которые тоже воевали. — Он замолчал.

Замолчал и Ратлидж. Так тяжело сознавать, что мужчины в расцвете сил ушли и никогда уже не вернутся. На фронте они об этом не задумывались. В Остерли тоже много потерь — в их числе сын мясника и племянник миссис Барнет. А некоторые остались калеками и учатся теперь плести корзины для продажи. Один из лучших парней Остерли вернулся слепым. Два мальчика из церковного хора остались сиротами, их мать умерла от испанки, а отец погиб на войне. Жители поговаривают о том, чтобы соорудить памятник всем, кто погиб на войне.

Ратлидж вспомнил о мемориале в Лондоне. «Вечная память павшим», — было написано на нем. Каждый ноябрь к нему возлагают венки и читают молитвы по тем, кто не вернется домой. Никогда.

Он опечалился, вспомнив о тех, кто пропал без вести. Они все еще лежат на полях Фландрии, зарытые так глубоко в изрытую снарядами землю, что даже фермерский плуг не обнаружит их. Ботинки могут дольше сохраниться или каски, но со временем даже кожа разрушается, а железо ржавеет и рассыпается. И спустя несколько лет их покроют пшеница, горошек или виноградники. Ни деревянных крестов, ни мраморной плиты. Слышат ли они благодарные молитвы тех, кто ныне жив? И сколько времени эта благодарность продлится?

Он очнулся. Блевинс в это время продолжал говорить:

— …Отец Джеймс пережил войну и эпидемию испанки. Храбрым был, но не бравировал храбростью. Любой скажет вам — он многих сумел вернуть на путь исправления. Но не Уолша. С ним не было шансов. Не знаю, как в вашей практике, но в моей такие гиганты — всегда недоумки. Зато эти чудовища обладают взрывным темпераментом. Отец Джеймс мог совершить фатальную ошибку, желая усовестить его.

— Безусловно, в ваших рассуждениях есть смысл, — согласился Ратлидж. — Но если говорить об Уолше… Я думал о размере следа, оставленного под кустом сирени. Он ведь был небольшим?

Кажется, этот вопрос вызвал раздражение Блевинса.

— Да, тот след потонет в следе от лапы Уолша, — неохотно подтвердил он. — Мы сняли его отпечаток и теперь, конечно, станем примерять каждому подозреваемому. Вы ведь понимаете, что это означает?

На этот раз Ратлидж предоставил Блевинсу самому ответить на свой вопрос.

— Это говорит о том, что у Уолша мог быть сообщник небольшого роста.

Хэмиш, долгое время не подававший голоса, не вытерпел: «Сумма, которую стащили, явно мала для двоих».


— Так у Силача был помощник на представлении? — Ратлиджа удивил тот факт, что никто из свидетелей и жителей ни разу не упомянул об этом. — Но это означает, что Уолш должен был ему полностью доверять.

— Нет, нет, он один работал на представлениях, насколько нам известно, — отозвался Блевинс. — У него нет денег, чтобы нанять помощника. Правда, несколько месяцев назад с ним работала женщина, говорят, она ему была нужна для того, чтобы молодые леди не отказывались садиться на скамью — их пугал Уолш, чему я не удивляюсь, а она их уговаривала. Но кража со взломом — совсем другое дело. Здесь нужен тот, кто будет стоять на стреме. Сообщник спрятался под сиренью, и его не могли видеть ни со стороны церкви, ни соседи.

Кажется, Блевинс был в этом убежден. Ратлидж оставил пока эту тему.

— Как насчет других мест, где были представления Уолша? Происходили там подобные происшествия?

— Я об этом тоже думал. Пока мы работаем с подозреваемым, но не добились от него ничего, кроме проклятий. Не хотите его допросить?

— Что ж, думаю, вреда не будет.

— Мы на него надели кандалы, чтобы немного притих.

Инспектор взял ключи и повел Ратлиджа к камерам.

— Его не здесь будут судить, — сказал Блевинс, отпирая дверь. — В середине следующей недели мы отвезем его в Норидж. Здесь мы больше привыкли к пьяным дебоширам, мелким кражам, мужьям, которые занимаются рукоприкладством время от времени и никак не поддаются, не хотят учиться на своих ошибках. А те убийцы, что за несколько лет появлялись, были сами так напуганы тем, что совершили, что не представляли угрозы окружающим. Но Уолш — другое дело. Этот человек опасен.

Когда Блевинс открыл дверь в камеру, они увидели Уолша, сидевшего на железной койке. На лице кровоподтек, руки и ноги скованы, кандалы соединяла тяжеленная цепь.

Он выжидающе посмотрел на полицейских. Блевинс сказал:

— Ты уже встречался с инспектором Ратлиджем. Чуть не сбил его с ног. На твоем месте я бы больше не пытался. Он из Лондона.

У Уолша на лице появилось удивление.

— Меня заберут в Лондон?

— Это зависит от твоего поведения. Инспектор хочет допросить тебя. По поводу смерти настоятеля.

Пользуясь замешательством Уолша, Ратлидж спросил его добродушно, как будто пытаясь завязать дружеский разговор:

— Вы когда-нибудь использовали помощника в своих представлениях?

Уолш удивленно поднял брови:

— У меня была одна женщина несколько недель назад. Взял, чтобы заставить молодых леди охотнее садиться на скамью. Они сначала смотрели, как Айрис на нее садится. Но это не помогло. А что вы хотите знать?

— Я подумал, что мужчина-помощник был бы полезнее, чтобы помогать грузить тяжелую скамью и всякие ваши реквизиты на повозку.

Уолш усмехнулся:

— Я могу поднять все сразу один, и вас в придачу. Снимите с меня кандалы, и я продемонстрирую. — Он поднял руки вверх, и тяжелая цепь звякнула, но ее вес не произвел на Силача впечатления.

Ратлидж улыбнулся в ответ:

— Тогда не понимаю, зачем вам понадобился еще кто-то для убийства священника. Это потруднее, чем справиться с несколькими лошадьми? Удивляет и тот факт, что для этой цели была выбрана женщина. Она могла вести наблюдение, но вряд ли остановила бы жертву на пути к дому. И как вы могли ее уговорить, ведь денег там было недостаточно и для одного.

Ухмылка пропала, Уолш сердито отозвался:

— Я никого не убивал, ни с помощью, ни без помощи! За исключением войны, где мне за это платили. Все полицейские глухие или вы просто плохо делаете свою работу?

Ратлидж спокойно продолжил:

— Вы купили себе новую повозку.

Он чувствовал за спиной закипавшего гневом Блевинса. Но его целью было вызвать Уолша на хвастовство, чтобы прояснить картину.

— На деньги, которые сэкономил на Айрис. Старая телега была трухлявой рухлядью, простояла в сарае все время, пока я был на войне. Надо было срочно менять.

— Если не вы убили отца Джеймса, то кто? Вы были тогда на ярмарке, не заметили кого-нибудь, кто хотел разжиться легкими деньгами?

— Карманников, вы имеете в виду? Их там двое было. Но констебль быстро их прогнал. Те, кто грабят дома, не ходят по церковным базарам, для них полно приглашений. Если надо выбрать цель для грабежа, то будьте любезны — они везде, на витринах магазинов, на столбах, на досках объявлений, все эти проклятые призывы к грабежу. Дело за малым — выбрать подходящий дом и подождать, когда хозяева куда-нибудь уедут.

— Мы обязательно примем к сведению ваши наблюдения, — пообещал Ратлидж. — Скажите, а где сейчас Айрис? Вы не подскажете нам, где ее найти, мы хотели бы ее расспросить об убийстве отца Джеймса.

Уолш пожал плечами:

— Может, в Лондоне. Откуда мне знать? Она не помогла делу, и я ее уволил. Она, конечно, не была от этого счастлива, но бизнес есть бизнес.

— Как ее полное имя?

— Айрис Кеннет, во всяком случае, она мне назвалась так. Может, это имя не настоящее. Она по профессии зазывала, знаете, из тех, что стоят перед шатром и уговаривают зайти. Работала до меня у предсказателя по имени Буонотти-Барнаби, так он себя называл. Итальянец, уехал домой, пошел воевать и не вернулся. Она была безработной, я ее и взял.

— Что ты пообещал ей, Уолш? — спросил Блевинс. — Что снова возьмешь на работу, если поможет? Или был кто-то еще, у кого был должок перед тобой?

В мощной груди Уолша заклокотало гулко, как в бочке. Звук означал хихиканье.

— Я должен был ей пообещать жениться, чтобы уговорить! Но я не из тех, кто женится! Пока, во всяком случае!


Закончив допрос Уолша, они вернулись в кабинет Блевинса.

— Его трудно понять. Но готов биться об заклад, что он виновен! — подытожил Блевинс. — Самоуверенный наглец!

— А как вы думаете, Айрис Кеннет была его сообщницей?

— Нет, след под кустом слишком велик для женщины.

— Это так. Но набитый тряпками носок башмака будет прекрасным отводом глаз. Женщина в мужских ботинках.

Блевинс, чувствуя, что такое простое дело вдруг раздувается до чудовищных размеров, сдался:

— Посмотрим, что Лондон нам ответит по поводу этой Айрис Кеннет.


Небо совершенно очистилось от облаков и было ярко-голубым, погода сменилась к вечеру на ясно, даже ветер стих. В солнце не хватало августовского тепла, но было приятно подставить лицо под его лучи. Ратлидж возвращался из полицейского участка обратно в гостиницу. Повинуясь импульсу, он прошел на набережную и постоял там, глядя вдаль через заболоченную гавань на далекое море. Он дико устал, и ему хотелось сейчас выпить и расслабиться. Особенно мешало напряжение в груди и плече. Но он знал, что лучше не обращать внимания на боль.

«Ты плохо спал прошлую ночь, — напомнил Хэмиш. — Нечистая совесть, а?»

— Нет, дело не в этом. — Ратлидж не хотел вступать в спор со своим мучителем.

«Ты переживаешь не только по поводу Шотландии. Этот болотный город, и то, что здесь произошло, гнетет тебя».

Это было не так. Но Ратлидж предпочел промолчать.

И на этот раз за Хэмишем осталось последнее слово: «Да, ты не спал прошлую ночь. Ты сам знаешь, что не сможешь спать до тех пор, пока не позволишь себе жить снова».

Позволишь себе жить снова. Пытаясь игнорировать Хэмиша, он шел по набережной к тому месту, где узкий проход позволял маленьким суденышкам подплывать к причалу. С болот поднялась стая диких птиц, она кружила над прибрежными зарослями, выбирая место для ночлега. Он наблюдал за ними некоторое время. Длинные вечерние тени уже ложились на болота, поверхность которых перекатывалась под ветром волнами желто-оранжевого и красно-бурого цветов.

«Завтра будет ясно», — заговорил снова Хэмиш. Как сельский житель он обладал хорошим чутьем на погоду.

Ратлидж вернулся к гостинице, достал из автомобиля, поставленного на площадке рядом с клумбой поздних цветов, чемодан.


Ближе к ужину он спустился вниз. Миссис Барнет поприветствовала его и провела к столику в середине зала под мягким светом люстры. С любезной улыбкой выразила надежду, что его день был удачным, и он не менее любезно подтвердил, что это так.

За столиком, где Ратлидж обедал, сейчас сидел мужчина, его толстая трость была повешена на стул напротив. Миссис Барнет склонилась над ним, пока он расправлялся с сыром, и до Ратлиджа долетел обрывок разговора:

— …в Остерли. Непогода на Северном побережье частое явление.

Она улыбнулась:

— Я видела пару раз сестру Дэвис, и всегда в дождь.

Стеклянные двери между обеденным залом и холлом были открыты. Кажется, в воскресный вечер у горожан гостиница пользовалась популярностью. Они приходили ужинать. С десяток пар сидели за столиками около окон и две семьи за большими столами, поставленными вдоль стены под канделябрами. Приглушенный смех и негромкие разговоры придавали уют просторному залу. Как непохоже на время ланча, когда здесь были только два посетителя — Ратлидж и женщина с книгой.

Кажется, сегодня она не ужинала.

Ожидая суп, Ратлидж от нечего делать сбоку рассматривал мужчину, с которым разговаривала миссис Барнет.

Что-то в очертаниях его головы, профиля привлекло его внимание. Мужчина был молод, лет тридцати на вид. От силы тридцати двух, но на лице пролегли глубокие складки, старя его раньше времени. Член семьи лорда Седжвика? Фамильное сходство очевидно, но черты более мягкие.

«Не нахожу, — вмешался Хэмиш, — кость не та».

— Верно. Если только его худоба не следствие болезни, которая иссушила тело.

Он был выше коренастого лорда Седжвика, с длинными руками и ногами.

Позже, уже за супом, Ратлидж видел, как мужчина с тростью сложил салфетку, положил на столик, и лицо его приняло довольное и спокойное выражение, как будто он получил от ужина удовольствие. Но он медлил, как будто ему не хотелось вставать и идти в гостиную, чтобы выпить там чаю.

И тут же из кухни вышла миссис Барнет, подошла к столику, сняла трость со стула и подала ему. Он взялся за большой, слоновой кости набалдашник и тяжело оперся на трость всем весом. Потом выпрямился, переводя дыхание. Ратлидж отвел взгляд, но перед этим успел заметить выражение глубокой печали на лице миссис Барнет.

Обменявшись словами любезности с ней, мужчина прошел в холл, опираясь на трость, но хромота не была сильной, он шел неуверенно, как будто от долгого сидения затекли ноги и теперь к ним возвращается подвижность.

Подошла миссис Барнет, взяла пустую тарелку и поставила перед Ратлиджем бифштекс. Он спросил:

— Этот человек, с тростью, он родственник лорда Седжвика?

Она кивнула:

— Артур. Его старший сын. Он был ранен в спину на войне, и рана была такой тяжелой, что думали, он не выживет. Но он снова ходит. Просто чудо. Здесь так трудно найти медсестру. Последняя сестра была из Лондона и не привыкла жить в провинции.

— Наверное, семья Седжвика достаточно хорошо платит, чтобы компенсировать это неудобство.

Миссис Барнет покачала головой, улыбаясь:

— Они бы так и делали. Но Артур не живет в Западном Шермане с отцом, только приезжает сюда, когда нуждается в операции или реабилитации. Его дом в Йоркшире, и мне говорили, что в сравнении с тем местом наш Остерли почти Париж!


Ратлидж заканчивал ужин, когда дверь гостиницы распахнулась и в холл решительным шагом вошла женщина. Она тут же направилась к стойке, за которой миссис Барнет подсчитывала итоги дня. Большинство семей из обеденного зала уже переместились в гостиную. Ему показалось, что незнакомка хочет узнать, нельзя ли поужинать, но после того, как она что-то сказала миссис Барнет, та, удивленно подняв брови, взглянула в его сторону.

«Кажется, новость, что ты полицейский, уже облетела город», — сказал Хэмиш.

Женщина, проследив за взглядом миссис Барнет, поблагодарила ее и направилась в зал. Остановившись перед столиком Ратлиджа, она негромко спросила:

— Вы из Лондона? Из Скотленд-Ярда?

Ратлидж поднялся с салфеткой в руке.

— Да. Инспектор Ратлидж. А вы?..

— Мое имя Присцилла Коннот. Прошу вас, сядьте и закончите ужин. Но не могли бы вы поговорить со мной потом в гостиной? Я вас не задержу надолго. — Голос женщины был почти умоляющим, как будто она боялась, что он откажет.

«Она очень взволнована», — сказал Хэмиш.

Ратлидж ответил, стараясь не слушать Хэмиша:

— Да, я уже заканчиваю. Может быть, присоединитесь?

— Нет! Благодарю, у меня очень личное дело… — Оглядев почти пустой зал, она покачала головой, тем самым подкрепив свой отказ.

— В таком случае я буду через несколько минут.

— Благодарю вас! — Присцилла Коннот развернулась и быстро пошла прочь по направлению к гостиной.

Хэмиш спросил, когда Ратлидж снова сел на место: «Ты ее знаешь?»

— Нет. Но если она узнала, что я из Скотленд-Ярда, значит, живет в Остерли.


Быстро покончив с десертом, Ратлидж направился в гостиную. Но там оставалось лишь одно семейство, последнее, до сих пор задержавшееся в зале.

«Она не стала ждать, — сказал Хэмиш, — как будто приняла неправильное решение и передумала».

Ратлидж направился в холл и в дверях встретился с миссис Барнет, которая сказала:

— А, вот вы где. Я отвела мисс Коннот в маленькую гостиную. — Она указала на закрытую дверь за лестницей. — В большой гостиной сейчас еще народ, и я подумала, что вы захотите поговорить наедине.

— Благодарю, — улыбнулся Ратлидж. — Не могли бы вы принести нам туда чай минут через пять?

— Буду счастлива, инспектор. — В голосе хозяйки прозвучали холодные нотки.

Хэмиш заметил: «Ага, все уже знают, кто ты такой».

С его анонимностью было покончено. На отношении к нему миссис Барнет это уже сказалось, и скоро подобная отстраненность передастся остальным. Отныне любые его вопросы будут встречены настороженно.

Присцилла Коннот сидела перед небольшим камином, уставившись неподвижным взором в пустой очаг. Она встала, когда он вошел, в ее глазах заметалась неуверенность, стоит ли с ним разговаривать, брови озабоченно сдвинулись, она прикусила губу.

Высокая, тоненькая, черные волосы, забранные назад, начали седеть на висках. Лицо, на котором застыло такое выражение, как будто она постоянно испытывает боль, было не лишено привлекательности.

Поверх темно-серого платья на ней было пальто такого же цвета с золотой брошью на воротнике. Простота и скромность покроя почему-то навевали мысли о трауре. На шляпе, тоже серой, но светлее тоном, маленькие перышки с левой стороны тульи.

Такой наряд уместен в любой обстановке.

Хэмиш что-то бормотал, но Ратлидж расслышал только окончание фразы: «гордячка…»

Мисс Коннот произнесла сдавленно:

— Надеюсь, я не помешала вам и не испортила ужин.

Он улыбнулся:

— Нисколько. Я взял на себя смелость и попросил миссис Барнет принести нам сюда чаю. — И, стараясь немного разрядить обстановку, добавил: — Вы живете здесь, в Остерли, мисс Коннот?

Он пригласил ее присесть. Она опустилась в кресло с прямой спиной, как будто проглотила палку, и напряженно ждала, пока он усаживался в другое кресло у камина.

— Да… Но я родом не из Норфолка, из Хэмпшира.

— Я был поражен тем, как заболочена гавань.

— Море отступало постепенно в течение десятилетий…

Мисс Коннот замолчала. Стены маленькой уютной комнаты, казалось, давили на нее, она все время беспокойно озиралась, ее руки находились в постоянном движении.

Она смотрела по сторонам, избегая смотреть в лицо Ратлиджа. Наконец глаза ее остановились на каминной полке с коллекцией фарфоровых тарелок. Открылась дверь, и появилась с подносом миссис Барнет, она принесла чай для двоих. Мисс Коннот явно испытала облегчение при ее появлении и обрадовалась.

Ратлидж поблагодарил миссис Барнет. Она поставила поднос на столик около локтя мисс Коннот и вышла. Когда дверь за ней закрылась, Ратлидж предложил:

— Хотите, я разолью сам?

Она, вздрогнув, подняла на него глаза:

— Да, если не трудно. Я… — и впервые на ее лице появилась слабая улыбка, а щеки слегка порозовели, — наверное, уроню чайник!

Он налил ей и себе чаю, спросил, сколько положить сахару, и протянул ей чашку.

Она откинулась на спинку кресла, обхватив обеими руками чашку, как будто грея их. После короткого молчания она, наконец, заговорила:

— Я пришла сюда спросить кое о чем, для меня необыкновенно важном. Прежде заглянула к инспектору Блевинсу, но он уже ушел домой, так сказал дежурный констебль. Мне не хотелось его беспокоить. Я не очень в ладах с его женой.

— Не знаю, чем могу вам помочь… — начал было Ратлидж, но она резко оборвала его:

— Это не государственный секрет! Я просто должна знать, этот человек, которого сейчас держат в полиции, он действительно убил отца Джеймса? Констебль предложил спросить у вас.

Теперь ясно, как она его нашла.

— Инспектор Блевинс действительно считает, что убил он. Это так.

— А что думаете вы?

Он ответил вопросом:

— Вы знаете Мэтью Уолша?

Она удивилась:

— Это его имя? Нет, понятия не имею, кто он такой.

— Он приезжал на ярмарку выступать на представлениях.

— О, я помню его. Он произвел впечатление. Почему они решили, что именно он убил отца Джеймса?

Мисс Коннот сделала глоток, и Ратлидж испугался, что она выронит чашку, так дрожали ее руки.

— Почему вы беспокоитесь за него?

Она как будто удивилась:

— Я за него беспокоюсь? Нет. Нет. Он меня совершенно не интересует. Я просто хочу знать, кто убил отца Джеймса, и все. Это очень важно для меня. Поэтому я и спросила.

— Вы прихожанка церкви Святой Анны?

— Я посещаю мессу. Но вы не отвечаете прямо на мой вопрос. Найден убийца отца Джеймса или нет?

— Мы не уверены, — сказал Ратлидж и увидел, как на лице женщины мелькнуло неуловимое выражение. Разочарование? Он не был уверен. — Но есть достаточно веские причины, чтобы считать, что убил Уолш. Впрочем, также есть невыясненные обстоятельства. Следствие и суд разберутся.

— Но я хочу знать! Я не могу ждать, пока тянется судебное разбирательство.

— Почему? Вы так любили отца Джеймса?

— Я его ненавидела! — вдруг выпалила она.

Ратлидж неожиданно вспомнил слова миссис Уайнер, что священника убили из мести.

— Это сильно сказано. Если вы его так ненавидели, то почему хотите знать, кто его убил, найден преступник или нет?

— Потому что я не хотела, чтобы его убивали! — воскликнула мисс Коннот с яростью. — Он разрушил мою жизнь, и я хотела, чтобы его за это повесили!


Ратлидж был потрясен.

Присцилла Коннот поставила чашку на поднос с такой силой, что расплескала чай.

— Мне не надо было приходить! — Она вскочила. — Не верьте тому, что я наговорила. Просто расстроилась, вот и все. Все в Остерли расстроены случившимся. И напуганы. Уже поздно, мне надо идти.

Он тоже встал.

— Нет. Я думаю, вы сказали правду. И поэтому сейчас должны все объяснить.

— Я просто хочу, чтобы нашли убийцу, это все! И подтвердили, что этот человек, как, вы сказали, его зовут?

— Уолш. Мэтью Уолш.

— Да, что Уолш и есть убийца. Но вы так и не сказали, считаете ли его виновным.

Она раскраснелась, и казалось, что сейчас расплачется. Неожиданно он почувствовал жалость.

— У нас пока нет достаточных доказательств. Только косвенные улики. Инспектор Блевинс ждет ответ на свой запрос, который может прояснить ситуацию. И пока держит Уолша под замком, до выяснения обстоятельств.

— О боже… Что ж, по крайней мере, вы откровенны. — Мисс Коннот огляделась в поисках сумочки, которая лежала на полу около ее стула, нашла взглядом и подняла.

— Простите, что прервала ваш ужин, инспектор, я живу одна, мне не с кем поговорить, вот иногда и теряю контроль над собой.

— Почему вы ненавидели отца Джеймса?

Она вздохнула, сдаваясь, провела рукой по лбу.

— Это было в далеком прошлом и не имеет отношения к полиции. Еще до того, как он стал священником. Я очень верила ему и как-то пришла за советом. Он его охотно дал, и я ему последовала. И разрушила свою жизнь, потеряла все, что любила. Он был таким заботливым, понимающим, нельзя было не поверить. И вот этот обманщик стал священником. Сколько еще жизней разрушил он своими советами, уверенный в своей правоте, непогрешимости и таланте убеждать. Но все это время я должна была жить, несмотря ни на что, и меня поддерживала только ненависть к нему. А теперь у меня ее отобрали! У меня ничего не осталось. И тот, кто его убил, заодно убил и меня.

Она быстро прошла к двери, и Ратлидж, глядя на ее бескомпромиссно прямую спину, позволил ей уйти.


Поднимаясь по лестнице, он вдруг вспомнил монсеньора Хольстена. Спустился снова в холл, нашел телефон в нише за стойкой и позвонил в Норидж.

Когда ему ответил запыхавшийся Хольстен, он назвал себя.

— Простите, я спешил ответить на звонок. Есть новости?

— Боюсь, что нет. Но у меня появилась одна загадка. Вы знакомы с Присциллой Коннот? Что вам о ней известно?

Монсеньор Хольстен задумался.

— Коннот? Что-то не припомню.

— Прихожанка церкви Святой Анны.

— Она была на мессе?

— Я не видел. Высокого роста, худая, с седеющими висками, темноволосая.

— Нет. Не могу вспомнить ни лицо, ни имя. Это важно? Вы можете спросить у миссис Уайнер, она наверняка знает.

— Может, это и не так важно, — с деланой беспечностью сказал Ратлидж. — Дело в том, что мисс Коннот давно знала отца Джеймса, и его смерть расстроила ее больше, чем других.

— Священники тоже имеют друзей, как и все остальные. Это не должно вас удивлять. — По голосу слышалось, что монсеньор Хольстен улыбается.

— Да нет, я не удивляюсь. — Поблагодарив монсеньора Хольстена, Ратлидж повесил трубку.

Хэмиш сказал: «Она не из тех друзей, о которых подумал священник из Нориджа, если верить, что отец Джеймс разрушил ее жизнь».

— Да. Интересно, когда она приходила на исповедь, каждый раз говорила, как сильно его ненавидит?

Еще один скелет в шкафу, напоминающий утешителям об их судьбе. А в этом случае — священнику о его поражении.


Стеклянные двери в обеденный зал был закрыты. Миссис Барнет вышла из гостиной с подносом, уставленным пустыми чашками, собранными после посетителей.

Контраст с Присциллой Коннот был разительным. Миссис Барнет выглядела усталой, ее руки были красными от постоянного мытья посуды. Ратлидж предложил ей помочь отнести тяжелый поднос на кухню, но она покачала головой:

— Я привыкла. Благодарю вас. — Она поставила поднос на полированную стойку и задумчиво произнесла:

— Я и не догадывалась, что вы полицейский.

— Я не думал, что задержусь здесь. Сначала мой визит не носил официального характера. Но инспектор Блевинс хочет поскорее провести расследование, и я остался на недолгое время ему помочь, по его просьбе.

— Да, я слышала, что кого-то арестовали. — Миссис Барнет оглядела пустой холл и лестницу. — Рада, что им оказался не один из моих постояльцев. Это был бы ужас. Около нас всегда есть люди, которых мы не знаем.

Пользуясь моментом, Ратлидж спросил:

— Вы не могли бы рассказать мне о мисс Коннот?

В глазах женщины заплескался испуг.

— Никогда не поверю, что она причастна к смерти отца Джеймса!

— Нет, она мне предоставила кое-какую информацию, и все. Я задумался, могу ли доверять тому, что она рассказала.

— Ах, вот как. — Миссис Барнет немного подумала. — Наверное, можете, поскольку у нее не было причин вам лгать, насколько мне известно, но она человек замкнутый… — И, как будто уступая его молчаливому ожиданию, продолжила: — И это раздражает многих женщин в Остерли, которые считают ее гордячкой. Мой муж говорил, что она, вероятно, совершила в прошлом какой-то проступок и была изгнана из высшего общества, — добавила она с видом женщины, которой известны чудачества мужчин. — Впрочем, это романтично.

— А общее впечатление? — Ратлидж старался не показывать большой заинтересованности.

— Я считаю, она живет столько лет в Остерли только потому, что ей некуда податься. Иногда ее приглашают в гости, когда не хватает женщины для пары. Она приятна в компании. Но женщины не станут с ней сплетничать, как с прочими. Мужчины, кажется, находят ее весьма привлекательной и неглупой. Но она не из тех, кто заводит флирт. Мне иногда кажется, что она была замужем за очень неприятным типом и прошла через ужасный развод. Женщина, которая ей помогает по хозяйству, иногда приходит к нам помочь, так вот она говорила, что у нее в доме нет ни одной фотографии, ничего, что может напомнить о прошлом.

«И нет ничего в будущем», — подытожил Хэмиш.

Спохватившись, что сказала больше, чем следовало, миссис Барнет взялась за поднос со словами:

— Не надо было мне болтать. Это пустые домыслы, и прошу вас, не принимайте их всерьез. Я хозяйка единственной гостиницы в городе, и моя репутация должна быть вне подозрений.

— Не вижу причин кому-то сообщать о нашей беседе. Вы просто помогли мне составить портрет мисс Коннот, и это все.

Миссис Барнет улыбнулась:

— Да, вы настоящий полицейский. Внимательно слушали, и не успела я опомниться, как начала вам рассказывать, о чем и не хотела. А может быть, соскучилась по моей лучшей подруге Эмили, которая переехала с дочерью в Девон.

Он открыл ей дверь на кухню и пожелал спокойной ночи.

Глава 10

Продолжая размышлять о своем разговоре с Присциллой Коннот, Ратлидж вышел из гостиницы и вдохнул вечерний воздух. С моря задувал холодный ветер. Поежившись, он направился в сторону паба «Пеликан», прошел по Уотер-стрит до пересечения с главной дорогой и остановился, глядя на церковь Святой Троицы. Ее прекрасные пропорции были отчетливо видны на фоне вечернего неба. С южной стороны от церкви темнела полоска леса. Тот, кто строил церковь, разбирался не только в архитектуре, но выбрал очень подходящее место для своего творения. Обычно на самом высоком месте строились замки, а здесь возвели церковь. Она была построена уже после самого тяжелого периода в войне Роз, поэтому в архитектуре не было оборонительных элементов, только элегантность — в удлиненных окнах на хорах, в высокой башне колокольни, округлой сигнальной башне.

Привыкнув к сумраку, глаза Ратлиджа разглядели одинокую фигуру человека с опущенной головой, неподвижно застывшего на церковном кладбище среди надгробий. Вдруг человек поднял голову, глядя вверх, на небо. Неутешный в своем горе или просто одинокий, которому некуда пойти.

«Как ты?» — мягко напомнил Хэмиш.

Ратлидж вновь двинулся по главной дороге, прошел мимо темных окон доктора Стивенсона, ярко освещенных окон полицейского участка, миновал офис, похожий на адвокатскую контору, на углу Уотер-стрит и дороги на Ханстентон.

Он все время думал о том, что образ отца Джеймса претерпел изменения в его представлении после разговора с Присциллой Коннот. Ее слова были неожиданными, ведь всего полчаса назад он верил, что весь город разделяет скорбь, что все любили его и доверяли ему, что он для них был не только священником, но добрым и отзывчивым человеком.

«Просто не принято плохо говорить о мертвых, — заметил Хэмиш. — Обычное дело».

Исторический пример — Марк Антоний, который слукавил, произнеся клятву над трупом окровавленного Цезаря. А мисс Коннот сняла ореол святости с отца Джеймса, и теперь он предстал обычным человеком.

Может быть, зная, что потерпел поражение однажды, стараясь исправить свой провал, он стал лучше исполнять свой священнический долг. Впрочем, трудно судить, пока не известно, как и в чем он обманул эту женщину. Обманул лично, вместо брака с ней предпочел церковный сан, или как пастырь дал ей совет исполнить долг без сострадания.

Несмотря на ее необыкновенную взвинченность, Ратлидж почему-то склонен был верить, что она не убивала отца Джеймса. Наоборот, преследование приносило ей больше удовлетворения, чем принесло бы убийство, которое лишило смысла ее жизнь. Миссис Барнет описала ее как холодную и рассудительную, а на самом деле она была помешанной на ненависти.

«Возможно, отец Джеймс не реагировал на нее, и тогда ей ничего не оставалось, как его убить», — сказал Хэмиш.

Спустившись к берегу, Ратлидж увидел над головой темную опрокинутую чашу неба, усыпанного звездами, переливавшимися волшебным блеском. Он постоял немного, вслушиваясь в далекий плеск волн. По протоке уже пролегла серебристая дорожка, хотя всходившая луна была вне поля зрения.

Вдруг по спине пробежал холодок, как предупреждение, что он здесь не один, и, взглянув направо, он увидел шагах в двадцати женщину, тоже смотревшую вдаль, на море. Кажется, она его не замечала, запахнувшись в пальто и придерживая воротник, спасаясь от пронизывающего ветра. Ратлидж стоял неподвижно, не желая вспугнуть свою соседку. Она вдруг что-то произнесла, но слова отнесло ветром. Решив, что они были обращены к нему, он сказал:

— Прекрасная ночь.

Женщина удивленно взглянула в его сторону:

— Простите. У меня ужасная привычка разговаривать с собой.

Он приблизился, остановившись от нее шагах в десяти. Кажется, это та самая дама, которая тоже живет в гостинице. И это ее он видел в первый день на церковном дворе, вот почему очертания ее фигуры показались ему знакомыми.

— Боюсь, я тоже в этом грешен, — признался он и добавил в продолжение, чтобы завязать разговор, как часто бывает при встрече со случайным собеседником:

— Я несколько лет не был в Восточной Англии и никогда не был в Остерли. Здесь другой мир в сравнении с Лондоном.

— Да.

Он подумал, что такой краткий ответ можно расценить как нежелание дальше продолжать разговор.

Но женщина вдруг сказала:

— Я была здесь, но очень давно. В эту поездку я планировала отправиться дальше, в направлении Кли, но красота болот завораживает, и я задержалась. Они так красивы в окрестностях Остерли.

Она сказала очень давно, и ему показалось, что имеется в виду измерение не во времени, а в памяти. Что она думает о ком-то, но не желает говорить о нем с незнакомым человеком. Вдова войны?

Хэмиш сказал: «Вот ты не хотел меня слушать о Фионе…»

Фиона любила Хэмиша до войны и все еще любит, она была частью Шотландии, и Ратлидж не хотел думать о ней.

Но Хэмиш ее назвал, и это разрушило перемирие между ними.

В темной полосе воды возник водоворот, на поверхность, играя, выскочила маленькая рыба. Женщина задумчиво произнесла, глядя на воду:

— Почему-то это напомнило мне строчки, которые я когда-то прочла:

Я знаю ручей,

Где ивы обмакнули длинные пальцы в воду.

Чудным летним днем

Туда прилетают пить птицы,

И одинокий лис дремлет в пятнистой тени.

Ратлидж мысленно закончил стихотворение «Мой брат», которое написал Мэннинг. Он знал его наизусть. Странно, но он понял смысл, который она вложила в эти строчки. Что эта одинокая струя глубокой воды среди заболоченной поверхности заблудилась и попала сюда случайно, и теперь ей небезопасно, и нет уверенности, что она найдет дорогу обратно. Так и сама эта женщина отдалилась от прежней благополучной жизни, которой жила, и у нее нет никакой уверенности, что она снова обретет ее.

На это он не мог дать ответ. Он тоже ни в чем не был уверен. Разве что в присутствии Хэмиша, который постоянно рядом, молчит только во время сна и не желает оставлять его в покое.

Женщина подняла голову и улыбнулась ему. Улыбка немного искривила ее губы, но он нашел, что она очень привлекательна.

— Как грустно они звучат. Наверное, это из-за дождливой погоды, которая изрядно портила нам настроение последнее время. Упадок духа?

С этими словами она повернулась и пошла прочь. Ее профиль, четко очерченный на фоне неба, показался очень аристократичным, как бледная камея в рамке темных волос и поднятого воротника черного пальто.

— Спокойной ночи.

Краткое прощание показало, что разговор случаен, и она не придала ему значения и не приглашает к дальнейшему знакомству.

— Спокойной ночи…

Стало холоднее, слышался шорох болотной травы, по которой гулял ветер. Хэмиш молчал.

Ратлидж дал ей время дойти до гостиницы, прежде чем направился туда сам.


На следующее утро, сразу после завтрака, он отправился навестить викария. Солнце снова сияло, весело играя на кремнистых стенах домов, заливая почти средиземноморским теплом крытые черепицей крыши Остерли. На Уотер-стрит было оживленно: множество телег, фургонов и разного вида повозок везли овощи в лавку зеленщика, связки уток и живых кур в Клетках мяснику, тес к кузнечному мастеру, где тот делал телеги и фургоны. Позади домов на веревках сушилось на солнце и утреннем ветерке свежевыстиранное белье.

Поднимаясь на холм к дому викария, он чувствовал приятную прохладу близкой рощи, запах прелых листьев и влажной земли. Повернув к воротам, спугнул с куста стаю птиц. Вспорхнув, они сверкнули оперением на солнце, как горсть подброшенных ярких ягод. Высокие деревья тянули мощные ветви к солнцу, образуя тенистый зонт над крышей дома. Толстые корни вылезали местами из земли, и в углублениях под ними легко можно было спрятаться, играя в детские игры. Он знал, как там можно строить полки оловянных солдатиков, домики для кукол или просто вздремнуть, пригревшись на летнем солнце. Ратлидж вспомнил, что у дома его деда были похожие места. Невдалеке рос дуб, такой старый и такой мощный, что ему в детстве казалось, что он никогда не вырастет настолько, чтобы обхватить ствол руками. Дуб рос рядом с прудом, где жили голосистые лягушки, за ним стоял сарай, где хранились велосипеды и спортивный инвентарь. Последний раз Ратлидж приезжал туда в семнадцать лет, и ему показалось, что сад стал маленьким, как и стареющий дедушка, а дуб в последний ураган сломало, вывернуло с корнями из земли, и он лежал, упав на железную изгородь, как распростертый пьяный гигант.

«Вот мы в своей стране тяжело работаем, у нас иначе не выжить, — заговорил в ответ на его мысли Хэмиш. — Мы не играем в игрушки на стриженых газончиках. Мы умываемся в ручье, который спускается с гор из ледника, и наблюдаем закат солнца за горой, радуясь, что день прошел».

— Жизнь сделала тебя таким, каким ты стал, а меня таким, какой я есть. Трудно сказать, что лучше и что хуже.

Дом викария, простое строение из местного камня, был задуман для большой семьи. Архитектор не ставил целью красоту. Но у входа был милый портик, и стояла ваза с поздними осенними цветами.

Он поднял и опустил латунное кольцо.

Ему открыл молодой человек в рубашке с закатанными по локоть рукавами и с большой малярной кистью в руке. Худощавый, белокурый, он выглядел как младший брат викария.

Ратлидж представился, и мистер Симс с облегчением произнес:

— Я занялся ремонтом. Боялся, что кого-то за мной послали. Не возражаете, если я продолжу красить? Краску нельзя надолго оставлять открытой, она засохнет.

Ратлидж не возражал и поднялся за викарием по лестнице.

Дом и внутри был прост, с необходимым минимумом мебели, старой, скорее всего, переходящей от поколения к поколению викариев; бывшие обитатели оставляли ее на усмотрение будущих владельцев — выбросить или пользоваться дальше. Лучшим предметом был столик на площадке верхнего холла, времен королевы Анны, он наверняка был привезен сюда самим Симсом. Такой столик никто не оставит.

— Моя сестра с тремя детьми переезжает сюда, мне трудно одному содержать в порядке такой огромный дом, а поскольку она потеряла мужа на войне, я настоял на переезде. Дом в Уэмбли хранит много болезненных для нее воспоминаний, а здесь полно места для подрастающего поколения.

Он прошел по коридору и исчез в одной из комнат, пригласив Ратлиджа следовать за ним. Комната оказалась просторной, с новыми обоями — пышные розы и незабудки на кремовом фоне. Под окнами и вдоль плинтусов лежали листы толстой бумаги, забрызганные краской. Ратлидж отметил, что в комнате много воздуха и света. Симс сказал:

— Это будет комната Клер. Надеюсь, ей понравится.

Он с сомнением оглядел свою работу, озабоченная складка прорезала лоб.

Ратлидж подтвердил убежденно:

— Ей обязательно понравится.

— Этот дом пустой и огромный, как сарай. Я здесь брожу в одиночестве, а голоса детей и их беготня вдохнут в него новую жизнь. — Викарий потер рукой лоб, измазав его краской, и добавил задумчиво: — У них есть собака. Большая. — Он возобновил прерванное занятие — стал красить оконные рамы. — Так что я могу для вас сделать, инспектор? Вы ведь пришли в связи со смертью отца Джеймса?

— Я иду по тем же следам, что до меня уже сделал инспектор Блевинс. У нас пока больше вопросов, чем ответов.

— Я слышал, что в полиции сидит Силач с ярмарки.

— Да, его имя Уолш. Но мы пока не уверены абсолютно, что он наш человек. Инспектор Блевинс хорошо знает Остерли и его жителей и был одним из прихожан отца Джеймса. В отличие от меня. Вот и я хочу знать больше о жертве, у меня есть для этого причина.

— Я думал, что это произошло вследствие того, что грабителя застали врасплох, — водя кистью по подоконнику, неуверенно произнес Симс.

— Мы так и предполагали. Однако возникла масса вопросов. Например, был ли знаком Уолш со священником до осеннего праздника урожая? Или они там впервые встретились?

Это был окольный путь, но Ратлидж набрался терпения.

— Понятия не имею, — отозвался Симс, — ярмарка на осеннем празднике урожая у церкви Святой Анны проходит с незапамятных времен. Туда приезжает большинство жителей, не только католики. Как и на наш весенний праздник. В Остерли слишком мало развлечений, чтобы пропустить такое событие из-за религиозных расхождений. — Он улыбнулся Ратлиджу, обмакивая кисть в банку с краской. — Насколько мне известно, комитет по устройству праздника разрешил представление приезжих артистов. Впервые подобное представление устроили в Норфолке. Оно имело успех. О нем заговорили и последовали примеру. На такие ярмарки съезжаются люди из соседних городов и деревень. Они очень популярны. А Силача пригласили в последний момент, когда канатоходцы не смогли приехать и предложили вместо себя замену. Во всяком случае, я слышал, что это было именно так.

— Уолш под своим именем выступал?

— Нет, конечно! Он называл себя Самсон Великий.

Что ж, вполне подходящее имя для такого тщеславного и наглого человека, подумал Ратлидж.

Меняя направление разговора, он спросил:

— Отец Джеймс был хорошим священником? Насколько вы можете выносить суждение о человеке веры.

Симс поглядел задумчиво на кисть.

— Вероятно, гораздо лучше, чем я. Мои отец и дед были клириками, вот и я последовал фамильным традициям, от меня другого не ждали. «Симс и сын», как у зеленщика или кузнеца. — Он снова принялся красить. — Мой отец был ужасно горд, когда я был посвящен. Но я скоро понял, что у меня нет того призвания, которое позволило отцу Джеймсу посвятить себя без остатка вере. Я однажды женюсь, заведу семью и буду продолжать служить своей пастве. Церковь Святой Троицы очень красива, и я горд, что здесь служу. Но для отца Джеймса церковь была его домом, более преданного и убежденного священника я не встречал. Когда мои сыновья придут ко мне за советом, становиться ли им священниками, как дед и отец, я скажу: «Загляните в себя и спросите, насколько глубоко ваше желание стать служителями церкви». Если ответ меня не удовлетворит, я постараюсь их отговорить.

Он перестал красить, повернулся к Ратлиджу, не замечая, как краска стекает с кисти ему на ботинки, и воскликнул:

— О, простите мои слова! Не знаю, что на меня нашло! Вы ведь пришли не за тем, чтобы выслушивать мои мысли, а по поводу отца Джеймса!

— Вы как раз и ответили мне, — сказал Ратлидж, — по-своему.

Но Симс, сокрушенно покачав головой, произнес:

— Мне бы вашу способность слушать других, я был бы благодарен судьбе.

«Эта способность тебя и погубит», — съязвил Хэмиш, зная, что каждое его слово въелось в память и душу Ратлиджа.

Немного погодя Симс снова заговорил:

— Отец Джеймс был совершенно равнодушен к карьере. Хотя епископ его очень любил. Он был доволен своим положением. Отдавал всего себя людям, всем, кто нуждался в нем, и был, насколько я мог понять, счастливым человеком.

«Ага, — отозвался Хэмиш, — ведь, продвигаясь по службе, становишься заметной фигурой. Может, он этого избегал и осознанно довольствовался малым — его устраивала анонимность?»

— Я слышал, — сказал Ратлидж, — что его совет, какую бы благую цель он ни преследовал, иногда мог вызвать неприятные последствия для людей, которые его послушались.

Симс опустился на колени, крася под подоконником.

— Мы много с ним разговаривали. Мы оба холостяки, и иногда я обедал у него в доме или он здесь, и мы часами обсуждали все, что нам приходило в голову. Так вот, порой мы оба сомневались в правильности данного совета. Но это риск профессии. Вот вы непогрешимы как полицейский? Или знаете такого человека? — Он оглянулся и посмотрел на инспектора с грустной улыбкой.

— Хороший вопрос. Но бывает, что самый благонамеренный совет ведет человека, мужчину или женщину, к несчастью и наносит раны, а иногда разрушает ему жизнь…

— Мы делаем все, что в наших силах, пытаемся помочь, — ответил викарий с прежней грустью в голосе, — мы молимся за ниспослание правильного решения. Но не всегда оно приходит. И мы действительно можем нанести человеку незаживающую рану. — Он перешел к следующему подоконнику.

— Такую, что заставит этого человека потом прийти и убить священника?

Симс развернулся, удивленно глядя на инспектора:

— Боже! Мне бы такое никогда не пришло в голову!

— Но вы можете такое предположить?

Симс отложил кисть.

— Я… Н-нет, пожалуй. Однако вы должны понимать, что человек, совершивший грех, прекрасно это осознает. Он приходит к нам не просто рассказать о нем, он приходит за советом и надеждой на прощение. И священник должен ему сказать, что наказание может последовать гораздо более тяжелое, чем грешник ожидает. Но помочь ему пройти через испытания — наш долг. Мы не можем умыть руки и оставить его наедине с этим грехом и страданиями.

— А если наказание превосходит все границы? — Ратлидж вспомнил напряженное лицо Присциллы Коннот.

— Вот тогда наступает прощение. Когда ноша становится непосильной.

Хэмиш пробурчал что-то в ответ.

Ратлидж понимал лучше многих, что такое прощение и что оно означает, но ничего не ответил и снова поменял тему:

— Расскажите мне о Герберте Бейкере.

— Герберт Бейкер? Милосердный боже, какое отношение он имеет к отцу Джеймсу? — Викарий удивленно воззрился на инспектора. — О, вы, наверное, уже знаете, что он послал за католическим священником в свою последнюю ночь, хотя в доме уже находился я. Не знаю, кто и как вам рассказал, но в произошедшем, на мой взгляд, не было ничего удивительного. Человек перед смертью думает о своей душе, потому что до этого часа считает, что у него есть еще время впереди. Он рассказывает о том, что лежало на совести тяжким грузом, но он не мог сказать об этом раньше, вы понимаете.

Выражение лица инспектора подтвердило это без слов.

— Вижу, вы поняли, что я имел в виду, когда говорил, что не вижу ничего особенного, что Герберт захотел увидеть отца Джеймса. И тот откликнулся и явился по доброте душевной, хотя ночь была ужасная. О чем они говорили, я не знаю. Но отец Джеймс ни разу не дал мне и намека, что тогда случилось нечто такое, что его встревожило.

Хэмиш, который всегда любил вынести по каждому поводу свое суждение, заметил: «А стал бы он ему говорить? Викарий, кажется, человек молодой и не очень-то мудрый».

— Герберт исповедался потом у вас?

Симс ответил, слегка замявшись:

— Да. Но я не вправе…

Ратлидж прервал его:

— Я не прошу рассказать, в чем он исповедался…

Симс уточнил:

— Если вы хотели спросить, было ли в его исповеди нечто шокирующее, то нет. Он в основном считал своим грехом, что слишком сильно любил жену, которая давно умерла. Что эта любовь превосходила любовь к Богу, и Он мог на него разгневаться.

— А как дела с его завещанием?

— Мне кажется, с ним все в порядке. Там нет больших денег, как и у всех простых людей в Остерли. Наверное, как всегда: дом — старшему сыну. Мартин хороший и совестливый человек, и он позаботится о младших брате и сестре.


Покинув дом викария, Ратлидж поднялся на холм и подошел к церкви. Попытался открыть дверь с северной стороны, она оказалась не заперта. Он вошел и постоял, пока глаза не привыкли к полумраку.

Над головой возвышался купол. Солнечные лучи, дробясь, проходили через разноцветные витражные стекла, оставляя цветные пятна на каменном полу. Он видел роспись на куполе — череду ангелов, узнал архангелов и серафимов, написанных богатыми сочными красками — голубым, желтым, темно-красным. Такие изображения характерны для Восточной Англии. В центре — символ Святой Троицы, а внизу четыре фигуры, которые он не смог идентифицировать, хотя одна напомнила ему портрет Ричарда Второго.

Хэмиша, для которого цветные витражи церкви и картины были почти предметами идолопоклонства, больше заинтересовала замечательная резьба деревянного карниза наверху. Ратлидж прошел мимо рядов скамей, их спинки и подлокотники тоже были украшены резным орнаментом, а вместо ручек были головы диковинных птиц и животных.

Потом он решил взглянуть поближе на витражи и поднялся на хоры. И сразу чуть не налетел на чье-то колено и увидел руку с углем.

Женщина, с которой он вел короткий разговор накануне ночью, сидела на подушечке на полу и делала зарисовки углем. Она срисовывала странные изображения со спинок сидений, на которые могли скорее опереться пятой точкой, чем сесть, монахи.

Она, вздрогнув от неожиданности, подняла на Ратлиджа глаза.

— Простите, — извинился он.

Хэмиш вспомнил замечание лорда Седжвика: «Религиозная женщина».

— Я вас не толкнул?

— О нет, не беспокойтесь. Это моя ошибка, я расселась со своими принадлежностями прямо на дороге.

Он взглянул на рисунок — трагически искаженное лицо монахини с приоткрытым ртом и неровными зубами.

— Прекрасно выполнено.

Она сказала оборонительно:

— Это мое хобби.

Он обвел рукой вокруг:

— Красивая церковь, вы согласны?

— О да. У меня есть знакомый, он пишет книги о старинных церквях Восточной Англии, и он рассказал мне о ней.

— Я не хотел вас потревожить. Поднялся сюда, чтобы поближе взглянуть на витражи. — Ратлидж отошел и стал рассматривать изображения фигур и цветов.

К его удивлению, она спросила:

— Вы полицейский из Лондона, верно?

— Да, — не оборачиваясь, ответил он.

— Тогда, возможно, вы ответите мне на вопрос — это правда, что поймали человека, убившего отца Джеймса?

Ратлидж медленно обернулся:

— Вы знали его? Отца Джеймса?

— Немного. Он интересовался моей работой и знал много интересного о церковной архитектуре. Он уделял мне много времени, и я ценила это.

Ее поднятое вверх лицо было очень привлекательным, с умным взглядом серьезных серых глаз и решительным ртом над красиво очерченным подбородком.

Платье на ней было темно-зеленого цвета, который очень ей шел, покрой не носил трагического оттенка, в отличие от костюма Присциллы Коннот.

— Мы пока не знаем, что человек, которого задержали, убил священника. Прежде чем это утверждать, надо проделать много работы — выяснить все его передвижения и действия в тот день и за недели между базаром и днем убийства. Но инспектор Блевинс надеется разобраться с этим быстро.

Она кивнула, как будто удовлетворившись ответом.

Но что-то в ее голосе и в том, как она ждала ответа, пробудило дремавшую интуицию, на которую Ратлидж часто полагался. В ее вопросе было спрятано больше желания узнать, чем она хотела показать. К тому же Присцилла Коннот не шла у него из головы. Он спросил:

— Вы были на ярмарке во время осеннего праздника урожая?

— Нет, я была в Фелбридже, обедала с друзьями.

Ратлидж подошел с другой стороны:

— А в тот день, когда был убит отец Джеймс, вы с ним не встречались?

— Нет…

— Что-то вас тревожит в его смерти?

Он ждал ответа, пристально глядя ей в глаза, и она, чувствуя неловкость, неохотно объяснила:

— У меня нет опыта в таких делах, просто какое-то шестое чувство. Игра воображения. Отец Джеймс задал мне вопрос в тот вечер, когда мы с ним последний раз обедали вместе. Несколько дней он не шел у меня из головы, и, когда… он умер, я стала думать, насколько вопрос был важен для него. Но если вы уже нашли и арестовали убийцу, значит, я ошибалась и мои страхи не имеют под собой почвы.

— Трудно сказать, — осторожно продолжал Ратлидж. — Вдруг это все-таки может помочь делу? Вы рассказали инспектору Блевинсу?

Она сдвинула брови.

— Нет. Я решила, что не надо никому говорить. Ведь инспектор Блевинс уверен, что причиной стала банальная кража. А не античная история.

— Может быть, вы расскажете мне? Меня зовут Ратлидж. Я из Скотленд-Ярда и спрашиваю не из праздного любопытства. То, что вы мне скажете, останется между нами, во всяком случае до тех пор, пока не понадобится для следствия.

Женщина снова взяла уголь и начала наносить морщины на лицо монахини. Сходство с оригиналом было поразительным.

— Не знаю, как сказать… Дело в том, что отец Джеймс был настолько добр ко мне, что хотелось как-то отплатить ему за внимание и обязательно ответить на его вопрос, который был так важен для него. Так вот, он хотел знать о событии, которое произошло довольно давно, несколько лет назад, и я бы и не вспомнила о нем, если бы он не спросил.

— Это касалось кого-то лично?

— Пожалуй. Ему могло показаться, что тема будет болезненна для меня, и он старался быть деликатным. Я попыталась ответить на его вопрос и не смогла. Что стало разочарованием для него и расстроило меня. Но вопрос не имел никакого отношения к Остерли. Клянусь.

Она склонила голову над работой. Глядя на ее стройную шею и скрывавшую лицо волну темных волос, Ратлидж подумал, что сейчас неподходящее время и место, чтобы на нее давить. Придется прекратить расспросы.

— Если передумаете, вспомните что-нибудь, дайте знать через миссис Барнет.

— О, разумеется, — вежливо ответила женщина, чем подтвердила его уверенность, что она не станет ничего подобного делать.

Он сосчитал до десяти, но, поскольку она так и не подняла головы, спустился вниз.

Хэмиш подзуживал: «Неужели ты так и оставишь все как есть?»

Но Ратлидж уже шагал к выходу. Миссис Барнет расскажет ему об этой женщине. Или он попросит сержанта Гибсона в Ярде узнать о ее прошлом, а заодно и о том, что ее интересует в Остерли и Восточной Англии.

Он давно из опыта работы в полиции знал, что если люди не хотят откровенничать с полицией, то их не заставишь. Но он должен выяснить, что хотел узнать отец Джеймс у женщины, которая сейчас осталась в церкви.

Глава 11

Небольшая провинциальная контора «Гиффорд и сын. Адвокаты» существовала здесь с давних времен, судя по медной табличке у двери, где буквы гравировки давно стерлись от воздействия ветра и влаги.

Ратлидж заметил эту контору еще накануне вечером, гуляя по городу, и сейчас решил в нее зайти.

Два события в жизни отца Джеймса перед тем, как он был убит, были особенно заметными — ярмарка, где присутствовал со своим представлением Уолш, и посещение умирающего Бейкера, который не являлся католиком. Трудно было предположить, что исповедь умирающего вызвала появление человека, не желавшего, чтобы отец Джеймс открыл тайну, и убившего его.

Но, как опытный полицейский, Ратлидж не мог отмахнуться от подобного предположения, равно как и проигнорировать рассказы Присциллы Коннот и женщины в церкви. Они тоже были связаны с жертвой.

«Ты просто боишься вернуться в Лондон! — возмущался Хэмиш. — Это трусость. Ты оттягиваешь время, потому что не можешь смотреть в лицо собственной жизни. Предпочитаешь разбираться в чужой. Все, что угодно, только не задумываться о себе и о Шотландии».

Но Хэмиш был не совсем прав, отец Джеймс уже стал для Ратлиджа той загадкой, от которой невозможно было отвязаться, не разгадав ее. Он заинтриговал его не как священник, а как человек.

Открыв тяжелую дверь адвокатской конторы, Ратлидж окунулся в викторианскую элегантность дома, пережившего несколько поколений. Судя по всему, он не собирался меняться. Старый клерк за стойкой выглядел так, как будто находился здесь все эти времена. Высокий, сутулый, с мягкими седыми волосами, абсолютно белоснежными, какие бывают у человека, когда ему уже далеко за восемьдесят. Но яркие голубые глаза взглянули на незнакомца проницательно.

— Доброе утро, сэр. У вас назначена встреча с мистером Гиффордом?

— Нет, к сожалению. — Ратлидж старался поддержать правила игры, отвечая с подобающей степенностью. — Но тем не менее надеюсь, он уделит мне полчаса своего времени. Я инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда. Из Лондона.

Голубые глаза окинули его с ног до головы.

— А! Сейчас узнаю, сэр.

Интересно, какова была оценка его личности, подумал Ратлидж.

Клерк исчез за дверью, которая вела в святая святых.

Осматриваясь, Ратлидж решил, что здесь ничего не изменилось с тех времен, когда первый Гиффорд приступил к практике. Три стула с вытертыми кожаными сиденьями, стол, покрытый бархатной скатертью, на нем фотографии в золоченых рамках: старший Гиффорд, потом его сын и, наконец, последнее поколение — двое молодых людей застыли напряженно перед камерой, пытаясь придать лицам самоуверенный вид. И еще одна — мужчина в военной форме, угол рамки этой фотографии был перетянут траурной ленточкой.

«Дедушка, отец и сыновья, — сказал Хэмиш. — И один не вернулся с войны».

Явился клерк и остановился на пороге, держа дверь открытой.

— Мистер Гиффорд примет вас, инспектор.

Он повел Ратлиджа по узкому коридору. Две двери с левой стороны были плотно закрыты, и вид у них был такой, что они закрыты давно и навсегда. Клерк остановился перед третьей. Открыв ее, он со старомодным поклоном пропустил внутрь Ратлиджа.

Ратлидж перешагнул порог и оказался в кабинете адвоката. На стенах висели красочные фотографии лошадиных бегов, сверкали стеклами ряды книжных полок. Прекрасный старинный стол красного дерева был гораздо старше сидевшего за ним человека. На широких подоконниках целая выставка антикварных вещиц — в основном старинных табакерок. Украшенные эмалью, золоченые, в виде бутылочек из разноцветных драгоценных камней или слоновой кости, они играли и переливались всеми цветами радуги в утреннем свете и были очень красивы. В воздухе висел сигарный дым.

Гиффорд поднялся, здороваясь, и Хэмиш отметил: «Он такой маленький, что мог быть жокеем».

Адвокат был на фут ниже Ратлиджа, с мелкими чертами лица, что соответствовало росту. Волосы густые, темно-каштановые, как и борода.

— Я Фредерик Гиффорд. — Он указал гостю на стул. — Садитесь и расскажите, что вас привело ко мне. Наверное, это касается завещания?

Ратлидж поразился:

— Вы правы.

— Инспектор Блевинс вряд ли заинтересовался бы его содержанием, ведь кажется, преступник пойман. Просто кровь стынет в жилах от такого жестокого и бесчеловечного убийства. Тем более что украденная сумма была ничтожной. Но ведь всегда найдутся охотники и за малым. Впрочем, должен признаться, я удивлен, что известность отца Джеймса достигла Лондона. Конечно, для его памяти лестно, что сам Скотленд-Ярд заинтересовался его гибелью.

«Он попытается выудить из тебя больше, чем ты у него», — предупредил Хэмиш.

Ратлидж, уже привыкший объяснять свое участие в деле двумя-тремя нейтральными фразами, ответил:

— Епископ был потрясен случившимся настолько, что обратился к главному констеблю Норфолка, и по его просьбе Ярд в виде любезности послал меня успокоить епископа, что местные власти делают все возможное.

— Разумеется, и это должно принести свои плоды. — Адвокат, как будто удовлетворившись тем, что полномочия Ратлиджа в порядке, продолжил: — Что касается завещания. Ничего экстраординарного. У отца Джеймса не было большого состояния, и все перешло единственной наследнице — его сестре, у которой трое маленьких детей. Небольшая, но достаточная сумма завещана миссис Уайнер, которая верно служила ему в течение долгого времени, и еще тоже незначительная попадет в церковный фонд. Разумеется, скромность этих сумм объясняется сложными послевоенными обстоятельствами. Они могли стать значительнее со временем.

Лицо адвоката напоминало маску, но глаза за очками цепко следили за собеседником.

— Да, он не мог предвидеть столь раннюю смерть. — Ратлидж осторожно подбирал слова, подозревая, что это не все и адвокат тянет время. — Мы, конечно, пока не можем с уверенностью сказать, что задержанный и есть убийца. Инспектор Блевинс произвел на меня впечатление опытного и вдумчивого инспектора, и он не будет удовлетворен, пока не проверит эту версию и не найдет неопровержимых доказательств.

— Да, к счастью, у нас в Остерли не часто происходят убийства. Мы ходили вместе в школу — я, Блевинс и мой младший брат. Он наследовал от отца профессию полицейского, как мы адвокатскую. Как две стороны медали в каком-то смысле.

Ратлидж улыбнулся:

— Если только не противодействуете друг другу на судебном процессе.

— Верно замечено. — Улыбка неожиданно преобразила лицо Гиффорда. Он полез в ящик стола и достал какой-то документ, состоявший из нескольких листов, бегло просмотрел их, отделил один. — Было кое-что, скажем так, не совсем обычное. За несколько дней до смерти отец Джеймс добавил к завещанию один пункт. Я не смог выполнить его волю по этой опции, потому что предмет, указанный в завещании, так и не был найден. — И, заглядывая в листок, хотя Ратлидж чувствовал, что адвокат знает текст наизусть, он прочел: «Я оставляю фотографию в рамке в нижнем ящике моего стола для Марианны Элизабет Трент в надежде, что когда-нибудь она выполнит поручение, которое я вынужден возложить на нее».

«Фотография», — сказал Хэмиш.

— Очевидно, отец Джеймс придавал большое значение этому пункту, он настоял, чтобы я прописал его отдельно и изложил верно. — Гиффорд нахмурился. — Обычно такие дополнительные поручения — пара серег любимой племяннице или собрание книг кузине, что-то в таком роде, — люди передают не в завещании. А на словах. Но мое дело — не задавать вопросов, а выполнять желание клиента. Когда мы все изложили, заверили, он сказал, что внести этот пункт — его долг, и он хочет быть уверенным, что все сделано правильно, иначе мог бы просто попросить сестру передать или вернуть через общих друзей фотографию.

Ратлидж снова вспомнил Присциллу Коннот.

Была ли Марианна Элизабет Трент еще одним бременем на совести священника? Или он предпочел передать фотографию через нее, не указав имени подлинного получателя?

— Может быть, мисс Трент знает эту персону. И сможет донести тяжелую весть как можно бережнее. В обстоятельствах более подходящих. Значит, этой фотографии не оказалось на месте? — спросил он.

— Блевинс, наверное, сказал вам, что из стола было вывернуто содержимое. Миссис Уайнер, бедняжка, пыталась потом разложить все по своим местам. Она говорила, что не видела там никакой фотографии, тем более в рамке. Я сам потом проверял. Может быть, он не успел положить ее туда. В доме есть много фотографий, но мы не знаем, какую именно он имел в виду, и миссис Уайнер он никогда не говорил о ней. Я еще не связался с мисс Трент, поскольку положение затруднительно, ведь передать ей теперь фотографию невозможно.

— Может быть, она знает, какую фотографию он имел в виду?

— Я думал об этом. Но у нас пока есть время, завещание еще официально не прошло апробацию. — Адвокат положил листы обратно в стол.

Хэмиш повторил то, что раньше сказал Ратлидж: «Он не мог предвидеть столь раннюю смерть».

Что было правдой. Могли пройти годы, прежде чем завещание было бы оглашено.

«Может быть, фотография предназначалась для ребенка? — спросил Хэмиш, следуя мыслям Ратлиджа. — И он слишком мал, чтобы узнать, кто его мать или отец».

— Если фотография обнаружится, вы оставите для меня сообщение в отеле Остерли? — попросил Ратлидж. — Пока это не играет роли в расследовании, которое ведет Блевинс. Но кто знает?

— Счастлив буду вас уведомить. — Гиффорд сделал пометку в маленькой записной книжке в кожаном переплете.

— Вы хорошо знали отца Джеймса? — спросил Ратлидж.

— Он был обычным человеком, и очень уважаемым. Никогда не старался подавить и смутить человека своим белым воротничком, не выпячивал сана священника. Я видел однажды, как он, лежа на полу с дюжиной ребятишек, читает им книгу. Меня в нем восхищало чувство достоинства. Он был хорошим игроком в теннис и обладал неплохим чувством юмора, талантом убеждения и проникновенным голосом. — Адвокат усмехнулся. — Это редкий дар, если бы я имел такой, то давно стал бы барристером. Иногда мы обедали втроем — я, отец Джеймс и викарий, мистер Симс. Я потерял жену в 1915-м, — в голосе Гиффорда просквозила печаль, — а вдовец с адвокатской практикой хорош для любой компании, особенно если надо выдать замуж родственницу.

Ратлидж рассмеялся. Он сам был представлен большинству сестер своих друзей, пока не обручился. Правда, Джин позднее намекнула, что он недостаточно хорошая партия. Даже для самой засидевшейся старой девы.

Гиффорд приподнялся, показывая, что время визита кончилось.

Но Ратлидж не собирался пока уходить.

— Есть еще одно дело. Вы были нотариусом Герберта Бейкера и его семьи?

Гиффорд удивился:

— Господи, а вы откуда знали Герберта Бейкера?

— Я его не знал. Но он умер, а вскоре был убит отец Джеймс, и я хотел бы узнать о его завещании.

— Не думаю, что отец Джеймс был свидетелем завещания.

— Нет, но от доктора Стивенсона я узнал, что он приходил исповедать Герберта перед смертью. Что вы все-таки можете сказать о содержании его завещания?

— Ничего необычного. Там не было денег, но он владел домом, который когда-то принадлежал родителям его жены. И вполне естественно, что он оставил его старшему сыну, Мартину, с условием, что его младшие брат Дик и сестра Эллен останутся там до своего вступления в брак. Дик был ранен и недавно вернулся из госпиталя, у него еще не до конца зажила рана на плече. А Эллен поздний ребенок.

— Все трое были детьми Бейкера?

— Да, иное трудно представить. Эллен — копия матери, а оба сына похожи на Герберта. И рост, и фигура, и оба левши, как отец. С какой стати вы засомневались?

— Я не сомневался. Хотел знать, какие скелеты хранились в шкафу Герберта Бейкера.

Адвокат снова улыбнулся:

— Если бы вы знали Герберта Бейкера, то понимали бы, что у него не могло быть скелетов в шкафу. Он работал шестнадцать лет звонарем у Святой Троицы и всю жизнь честно трудился, пока не заболел, у него не было времени на женщин, вино и песни. Преданный отец и очень честный человек, — улыбка стала шире, — если хотите, он вел скучную жизнь, как все жители в Остерли.

— Значит, не было тяжкого груза на его совести?

— Единственное, что когда-нибудь волновало Герберта Бейкера, — это болезнь его жены. Она была безнадежно больна, а когда обратилась к доктору, было поздно. Но он все-таки послал ее в Лондон. Туберкулез в последней стадии, который не подлежал лечению. — Гиффорд пожал плечами. — Она была из тех женщин, которые никогда не обращаются к докторам, только при родах, никогда не жалуются, сами о себе заботятся, лечатся своими средствами и умирают безмолвно, не принося никому хлопот, стесняясь, что могут обременить окружающих. Санаторий продлил ее жизнь на два года, и, конечно, никто в семье не пожалел о потраченных на это средствах.

— Санатории дороги. Где такой бедняк нашел деньги?

— Мое мнение — благотворительность. И раньше бывали такие случаи. За три года до этого другой женщине срочно понадобилась операция, и ее наниматель оплатил львиную долю расходов. Благотворитель действовал анонимно, через меня, и она ни о чем не догадалась, была уверена, что все оплатила сама.

— Вы мне очень помогли. И последний вопрос. Оба сына Бейкера воевали?

— Мартин был демобилизован по семейным обстоятельствам, когда здоровье отца ухудшилось, Эллен не могла справиться одна. А Дик был ранен, как я уже говорил. Но рапорты свидетельствовали, что оба честно выполнили свой долг.

Рапорты. Ратлидж знал, как типична эта фраза в военных рапортах, ею прикрывалось все — когда офицер знал слишком мало или, наоборот, слишком много о своем солдате.

Выполнил свой долг… Иногда эти слова покрывали множество грехов. А что, если Герберт Бейкер молил о прощении за сына перед смертью?


Ратлидж покинул контору адвоката и направился было к гостинице, как вдруг рядом с ним остановился огромный автомобиль с шофером в форменной одежде. С заднего сиденья улыбался лорд Седжвик:

— Вы уже обедали?

— Доброе утро. Нет, рановато, пожалуй, для обеда.

Было только одиннадцать тридцать.

— Тогда поедем ко мне пообедаем. А потом Эванс отвезет вас обратно. Мой сын вернулся в Йоркшир, и будь я проклят, если вынесу еще один обед в одиночестве. А миссис Барнет, — он изобразил сожаление, — отошлет меня, если я заявлюсь без предупреждения второй раз за неделю. Или вы уже договорились с ней на сегодня?

Ратлидж не договаривался.

— Тогда едем, составите мне компанию. С вами мы можем поговорить о чем-то еще, кроме цен на овец и капусту.

Хэмиш предупредил: «Не самая хорошая идея…»

Но Ратлидж после короткой заминки открыл дверцу, заметив мимоходом на ней герб, и залез в машину. Внутри были прекрасная обивка, бархатные подушки и отделка полированным деревом. Седжвик откинулся на спинку сиденья, дал команду шоферу, и машина двинулась по Уотер-стрит. Эванс искусно маневрировал в уличном столпотворении среди повозок, фургонов и телег.

— Есть прогресс в вашем расследовании убийства отца Джеймса? — спросил лорд Седжвик.

«Кажется, слухи разнеслись быстро, — едко заметил Хэмиш, — и ты становишься здесь очень популярен».

— Мы, возможно, нашли убийцу, но пока утверждать рано — инспектор Блевинс проводит определенную работу для окончательного выяснения.

— Я назначил приличное вознаграждение за любую информацию. И надеюсь, что найдется тот, кто захочет его получить.

Ратлидж вспомнил, что и Блевинс говорил о награде.

— Так это вы назначили награду? Скажите, вы были прихожанином отца Джеймса? Хорошо его знали?

— Милостивый боже, конечно нет. Я приверженец англиканской веры. У нас есть своя церковь в Западном Шермане, в моих владениях. Но я всегда в курсе всего, что происходит у соседей. Мне не нравится, когда убивают людей, и я знаю, что деньги развязывают языки. Отец Джеймс был совестливым человеком, все прекрасно о нем отзывались, он сражался за добро в человеке. Я восхищался им. Мы не можем терять лучших. Сколько их так и не вернулось с войны! Я видел, как вы вышли из офиса адвоката. Его брат, Раймонд, был одним из самых лучших парней здесь, и он сложил голову под немецким огнем, как и два клерка… Да, таких много в Остерли.

Они повернули с Уотер-стрит и выехали на главную дорогу. Скоро слева на холме показались, поблескивая на солнце, кремнистые стены церкви Святой Троицы.

— Но это грустная тема, оставим ее, — сказал Седжвик. — Чем занимаетесь в Лондоне, Ратлидж?

— Тем же, что и здесь. Задаю вопросы, собираю информацию, анализирую собранные и найденные улики и ищу мотив.

Хэмиш, который молчал с тех пор, как Ратлидж сел в автомобиль лорда, уточнил: «Он хочет знать — находишь ли ответы».

Седжвик откашлялся.

— Да, ваше дело требует терпения…

Эванс притормозил, пропуская на повороте к церкви фургон с дровами. Впереди, по обочине, шла женщина, голова опущена, лицо скрыто полями шляпы. Ратлидж узнал ее.

И кажется, Седжвик тоже. Она была в длинном пальто и высоких сапогах. Седжвик сказал что-то Эвансу, и, когда они, замедлив ход, поравнялись с ней, Седжвик высунулся в окно:

— Доброе утро, мисс Коннот! Вы идете пешком, что случилось с вашей машиной? Я могу послать Эванса взглянуть.

— Доброе утро, лорд Седжвик. Нет, просто решила пройтись для моциона. Но благодарю за участие.

Она бросила быстрый взгляд в направлении Ратлиджа, и по выражению ее лица он понял, что у нее самое мрачное состояние духа.

Седжвик дотронулся до полей шляпы, прощаясь, и Эванс снова прибавил скорости.

— Ее машина все время ломается, то неполадка с тормозами, то сцепление забарахлит. Я предупреждал, что она застрянет где-нибудь вблизи болот, — объяснил Седжвик и вернулся к прерванному разговору: — Я сам не обладаю терпением, характер не позволяет. Не могу сидеть долго и думать. Но меня к этому не приучили, вот я и не привык.

— Немногие к этому привыкают.

Они миновали школу и выехали на Шерман-Роуд. Седжвик спустя некоторое время кивнул на стада пасущихся овец на травянистых склонах:

— Я не был рожден для фермерства. Любой скажет вам, что мой отец сделал состояние в Сити. Он купил дом в Восточном Шермане, когда умер последний лорд Честен. Лето я проводил там. Приглядывать за мной поручили старому пастуху, который, упокой Бог его душу, считал меня избалованным и испорченным мальчишкой, и я старался улизнуть от него при каждом удобном случае. Но не успел я опомниться, как знал об овцах все, что знал сам старик Эд.

Мой отец был просто в шоке, узнав, что я разбираюсь в разведении овец и могу с ходу отобрать лучшего производителя в стаде для улучшения поголовья. Он послал меня в Оксфорд, чтобы излечить от столь низменных пристрастий. Это превратило меня в джентльмена, но я всегда занимался разведением овец, лично за всем приглядывал — и преуспел. Наша шерсть была одной из самых лучших в мире, была, пока не началась война, потому что все, что тогда потребовалось от производства, — это одеяла и военная форма.

Он повернулся к Ратлиджу:

— Но жизнь продолжается, вы, как полицейский, знаете это лучше меня. Только прежней уже никогда не будет.

Он замолчал и стал глядеть в окно.

Ратлидж ясно расслышал нотки горечи в рассуждениях лорда, хотя тот старался вести разговор легко и непринужденно. Деньги не всегда являются залогом счастья.

В нем проснулось любопытство детектива, и он вернулся к теме, затронутой лордом ранее:

— Вы говорили о сыне. Кажется, он обедал вчера в отеле.

— Артур? Да, мой старший. Он вернулся с фронта изувеченным и все еще живет между домом и госпиталем. Эдвин, младший, знал языки, и его взяли работать с пленными, переводить. Работал и у французов, что было еще хлопотнее.

Ратлидж подавил усмешку. Французы не были удобными союзниками. И допросы пленных тоже проходили не гладко.

— У Эдвина в Остерли есть лодка, — продолжал Седжвик, — он плавает на болота за дичью со своей проклятой собакой. Стрелять там запрещено, но нюх у пса отменный. Эдвин берет его с собой в Шотландию в сезон охоты.

Хэмиш напомнил Ратлиджу о мужчине с собакой в гавани. И о том, как женщина, которая предложила этого мужчину подвезти, назвала его Эдвином. Эдвин Седжвик? Похоже, это был он. И этого же человека он видел в баре отеля в Норидже.

Они добрались уже до пригорода Восточного Шермана и свернули на аллею с такими огромными деревьями, что наверху их ветви смыкались, образуя прохладную защитную арку над дорогой. Трава под деревьями была сочной и зеленой, как в разгар лета.

Впереди показалась стена, ограждавшая частные владения, над узорными воротами висел герб с позолотой и девизом: «Добьюсь!»

Две красивые колонны стояли по сторонам ворот, на вершине каждой сидел гриф. Все сохранилось как во времена многих поколений бывших владельцев, хотя время, ураганы, дожди нанесли определенный ущерб этому великолепию, которое создавалось на века.

Из домика вышел сторож и открыл ворота, пропуская автомобиль. Он коснулся фуражки, приветствуя Седжвика, и тот сдержанно кивнул в ответ. Автомобиль миновал прекрасный ухоженный парк и, повернув налево, подъехал к кирпичному старинному особняку. Крылья здания загибались назад. Каминные, видимо елизаветинских времен, округлые трубы выделялись на фоне голубого неба. Лужайка тянулась дальше, до низкой кирпичной стены, за ней виднелся лес. На расстоянии, в южной части парка, на небольшой возвышенности стояло строение, напоминавшее греческий храм в миниатюре. Внизу протекал небольшой искусственный ручей. Здесь еще витал дух процветания некогда богатых поколений аристократов. Никакого модерна, никаких новшеств, все дышало стариной — идеальное место для новоявленного лорда, который хочет выглядеть так, как будто здесь всегда были его корни.

Эванс вышел и открыл дверцы для Седжвика и Ратлиджа. Поблагодарив шофера, хозяин повел гостя по короткой дорожке к входу. Там уже стояла домоправительница, вероятно, ее предупредил звонком сторож у ворот. Высокая, средних лет женщина, на лице которой читались достоинство и уверенность. Она кивнула, когда Седжвик сообщил, что привез знакомого, и сказала:

— Ланч будет готов через десять минут, милорд. Подать вам на террасу?

— Да, это было бы неплохо.

Они вошли в большой холл, где пол был выложен старинной кафельной плиткой. Слева узкая лестница из мореного дуба, потемневшего от времени, вела на второй этаж. Массивный огромный очаг, который, вероятно, приятно согревал в ненастные ночи норфолкской зимы, занимал почти всю стену. Высокий потолок украшала пышная лепнина — розы Тюдоров и гирлянды фруктов. У подножия лестницы лежал турецкий ковер, сбоку елизаветинские стулья окружали столик эпохи короля Якова.

Они проследовали за экономкой по коридору и вошли в гостиную, откуда стеклянные двери до потолка вели на залитую солнцем террасу. Лестница с широкими ступенями и каменной балюстрадой по обеим сторонам спускалась в сад. Перед террасой в центре лужайки бил покрытый мхом старинный фонтан, его струи падали в чашу в виде розы Тюдоров. Вид с террасы был очень красив.

Ратлидж вспомнил крестного, Дэвида Тревора, из Шотландии. Тревор был архитектором и любил свою профессию, он передал крестнику эту любовь. Трудно было сейчас, глядя на эту старину, не вспомнить все, что произошло между ними, а также то, что произошло в Шотландии недавно, буквально месяц назад. Ратлидж отогнал неприятные воспоминания.

Он вышел вслед за Седжвиком на террасу, где удобные стулья приглашали посидеть и полюбоваться на сад. Вернулась экономка с подносом, на котором стояли бокалы и напитки. Ратлидж отметил на клумбах редкие японские хризантемы, они были великолепны. Цветы, видимо, специально подбирались для каждого сезона.

— Что выпьете? — Седжвик уже протягивал стакан с выдержанным виски.

Перед тем как обернуться, чтобы взять бокал, Ратлидж заметил в углу сада странный прямоугольный камень. Присмотревшись, он понял, что это кусок барельефа, на котором искусно высечены четыре большие, больше натуральной величины, человекоподобные обезьяны. Они сидели в ряд, и взгляд их немигающих глаз, казалось, внимательно наблюдал за домом и за людьми. Вид у них был загадочный, как будто только им была известна тайна, о которой никто не ведал.

Они были пугающе правдивы и притягательны, как та древняя страна, откуда они были родом. Обезьяны сидели на корточках, невозмутимые и молчаливые, не обращая внимания ни на английский сад, ни на его хозяев.

Поймав взгляд Ратлиджа, Седжвик сказал:

— Не знаю, зачем отец сохранил проклятых обезьян. И зачем я их оставил. Наверное, потому, что прежний владелец считал, что они приносят удачу, он был суеверен по их поводу. Не понимаю, чем они его околдовали — безобразнее их ничего не видел.

— Египет?

— Да. Восемнадцатая династия. Раньше они сидели в доме, прямо у лестницы. На том месте, где сейчас стоит столик. Не знаю, где Честены их отыскали, они, как сороки, тащили в дом что попало. Я не мог вынести это зрелище, приходилось смотреть на них каждый вечер, отправляясь спать. А Артур как-то поклялся, что в детстве из-за них его мучили кошмары. Когда отец умер, я их велел перетащить в сад.

Ратлидж спустился по лестнице и подошел ближе к барельефу. Прямоугольный камень был гладкий, как будто его отполировали, никакой шероховатости. Обезьяны, напоминавшие бабуинов, в косых лучах восходящего и полуденного солнца, гораздо более яркого в Египте, наверняка оживали, их плоские фигуры приобретали объем. Здесь же, в Англии, где солнце светило скупо, они казались существами потусторонними, внушавшими суеверный страх.

Седжвик тоже спустился в сад и подошел к Ратлиджу.

— Их называли, так мне говорили, Свидетели Времени. Они были молчаливыми наблюдателями людей и богов в вечности. Так в каталоге сказано, по крайней мере. Мы купили дом со всем его содержимым, включая фантомы. — Он улыбался, но, взглянув на него, Ратлидж увидел, что улыбка не затронула глаза лорда.

Хэмиш, молчавший с тех пор, как они вошли в дом, сказал: «Но раз они не могут говорить, эти обезьяны, они не могут быть свидетелями».

Ратлидж ответил ему мысленно: «Они не судят. Они просто следят. Человек с нечистой совестью сочтет их взгляд крайне неприятным. Мне, например, неуютно находиться перед ними».

Глава 12

Лорд Седжвик показал себя очень радушным хозяином. Он обладал своеобразным чувством юмора, никогда не опережал мнение гостя и выслушивал его, прежде чем вынести свое суждение. Он, несомненно, обладал большими познаниями во многих областях, особенно в политике, и мог говорить на любую тему, обнаруживая широту взглядов.

Ратлидж, не питая особых иллюзий по поводу важности для хозяина своей особы (полицейских редко приглашают пообедать такие важные персоны, как этот лорд, предпочитая принимать их с заднего хода, как слуг), старался не переступить границу и успешно подыгрывал хозяину.

Час прошел в приятной беседе, обед был великолепен, и череда блюд завершилась большим выбором сыров. Сквозь богатство и внешний лоск Седжвика явно проглядывало его одиночество. Жена лорда умерла несколько лет назад, он говорил о ней с сожалением, но уже давно пережитым. Сказал, что ее портрет в свадебном наряде висит теперь в библиотеке, на том месте, где раньше были развешаны ужасные чучела животных, которые нравились Ральфу, первому лорду Седжвику. Этот Ральф охотился вместе с принцем Уэльским, был превосходным стрелком, но не показывал перед королевским гостем своего умения, дабы не исчезнуть из списка приглашаемых ко двору.

Артур, старший сын Седжвика, перед войной увлекался автомобильными гонками и в самом начале карьеры, когда у него был мотоцикл, выиграл свой первый приз. Лорд Седжвик ездил во Францию, чтобы посмотреть на его заезд, и рассказывал теперь с волнением, что, как назло, пошел дождь: «Я трясся от страха, что он не удержится на повороте». Но у Артура были железные нервы и верное чутье, и, когда он садился за руль, эти качества делали его одним из лучших гонщиков своего времени. Молодая жена Артура умоляла его не рисковать и бросить опасное увлечение. Но он и слышать не хотел. Ей было трудно понять, что в риске — смысл его жизни.

— Гонки — опасный вид спорта, — согласился Ратлидж, — редкая молодая женщина согласится с таким увлечением мужа, ведь никому не хочется стать молодой вдовой.

Седжвик вздохнул.

— Случилось так, что она сама умерла молодой, после пяти лет брака. Артур очень переживал. Хотя с прискорбием вынужден признать, она мне никогда особенно не нравилась. Красивая простушка.

Его беспокоил и младший сын.

— Эдвин — копия моего отца. Странно, правда, как может передаваться удивительное сходство во всем через поколение.

Кажется, это не было комплиментом, хотя отец, как ранее упоминал Седжвик, заработал состояние в Сити и поэтому не должен был вызывать недовольство у собственного сына, который получил в наследство титул лорда. Хотя Седжвик и не пускался в откровения, все-таки спустя некоторое время Ратлидж мог из отрывков сказанного сложить впечатление обо всех членах семьи. Седжвик проговаривался время от времени, был словоохотлив, чем грешат все одинокие люди.

«Это еще не говорит о том, что ему нечего скрывать», — решил Хэмиш.

Седжвик, задумчиво глядя на открывавшийся вид с террасы на аккуратные газоны и цветники, вздохнул:

— Я подумываю о том, чтобы вновь жениться. Ради того, чтобы эти сады снова наполнились детским смехом, и зажглась искра жизни в пустом доме. Смешно, наверное, в моем возрасте, но я по своему характеру не люблю одиночества. У вас есть жена?

— Нет. Война изменила планы, которые были раньше.

— Никогда не поздно начать сначала. — Лорд внимательно посмотрел на Ратлиджа. — Странно, но вы напоминаете мне Артура. В чем конкретно, не могу определить. Манера поведения и, пожалуй, голос.

— Это армейская привычка.

— Вероятно. Вам бы он понравился. Он хороший человек. И задумывается о жизни больше любого из нас. Это у него от матери, не моя натура. — На лице Седжвика мелькнуло что-то вроде сожаления, как будто Артур больше не был тем человеком, которым был до войны, потеряв качества, которые делали его лучшим гонщиком, выигрывавшим заезды. Раны меняют человека, не только нанося внешние увечья. Нервы истощает постоянная боль.

С Ратлиджем рядом оказался один человек, по имени Сэлингем, это было, когда они вместе плыли в начале войны во Францию. Ратлидж пытался потом вспомнить его лицо, но все, что всплывало в памяти, — широкоплечая высокая фигура и любовь к немецким книгам. Никогда не поздно, говорил Сэлингем, узнать больше о своем враге. Лучший способ его потом перехитрить. Иначе будешь просто сражаться вслепую. Он тоже был гонщиком. Но никогда не рассказывал о семье. Гоночные лодки. Потом он слышал, что Сэлингем потерял обе ноги в аварии с грузовиком под Парижем и его отослали домой. Спустя месяц он застрелился.

Боялся и Седжвик, что раны Артура приведут его к самоуничтожению, потому что он никогда больше не сможет заниматься любимым делом. Так во всяком случае показалось Ратлиджу. Он сменил тему.

Только один раз они коснулись в разговоре отца Джеймса, и то лишь мимоходом.

Седжвик отодвинулся со стулом от стола и вытянул больную ногу.

— У нас эта осень выдалась погожей. Эдвин приезжал пару раз, и как-то мы утром ездили в Остерли, как раз в тот день, когда там нашли тело убитого священника, хотя тогда мы этого не знали. Мы оставили автомобиль у церкви Святой Троицы и дошли пешком до Кли, где нас встречал Эванс. Мы взглянули на дамбы и большую ветряную мельницу на болотах, устроили пикник. Сегодня я уже не могу ходить, проклятая нога.

Позже, когда они вернулись в дом, лорд Седжвик показал акварель одного из Честенов — вид Остерли, и Ратлидж заметил там же, в гостиной, фотографию на подоконнике. Мужчина на болотах с ружьем, сеттер у его ног с обожанием глядит на хозяина, ждет команды. Седжвик, если и заметил его взгляд, не подал виду. Но Ратлидж узнал лицо на фотографии и собаку — Эдвин, младший сын, у которого была лодка в Остерли.


Через некоторое время молчаливый Эванс вез его обратно. Ратлидж глубоко задумался, а в это время Хэмиш непрерывно что-то комментировал по поводу его визита к лорду и вдруг сказал: «Этот Седжвик, не хотел бы я оказаться с ним наедине, мне было бы неуютно. Он похож на сержанта Муллинса».

Странное сравнение. Муллинс прибыл к ним вместо сержанта Макайвера, который перед этим был ранен в бедро и его отправили домой. Оба сержанта получили звание во время тяжелых боев, когда не было времени на официальные представления. Вместо выбывшего раненого или убитого ставили на его место какого-нибудь опытного солдата, повышая в звании прямо на поле боя. Муллинс был закаленный солдат, осторожный и начисто лишенный чувства юмора. Он был мясником до войны, на глаз мог определить серьезность ранения и сказать, вернется в строй человек после оказания помощи в ближайшем лазарете или нет. Сочувствие было ему незнакомо.

Лорд Седжвик обладал тем же практицизмом в подходе к жизни. Он принимал мир как есть и без лишних переживаний.

Но все-таки что-то было спрятано в этом человеке, какая-то тайна, и еще это исступленное желание быть местным сквайром, как до него поколения истинных аристократов Честенов. Но его дед был торговцем, а деревенские жители часто проявляли снобизм, и деньги не могли купить то уважение, которое у них вызывала истинно голубая кровь.

«Это все и объясняет», — мысленно дал он ответ Хэмишу.

Седжвик назначил награду за поимку преступника или информацию о нем только потому, что бывший лорд поступил бы именно так. Тем не менее уже два поколения Седжвиков владеют этой землей и наследуют титул, они проводят уик-энды с потомками королей. Первый лорд Седжвик, Ральф, чьи предки были сомнительного происхождения, нашел американку жену для единственного сына. Но его внуки при удачном раскладе могли найти себе невест среди обедневших аристократических семей, и тогда сыновья этих внуков стали бы подлинными титулованными особами, не наследуя запаха торговли.

Три поколения необходимы для того, чтобы проложить мост через социальную пропасть.

Теперь будущее династии определят Артур и его брат.

Если только лорд Седжвик действительно не найдет себе вторую и несомненно более титулованную жену. Тогда через мачеху шансы рода увеличатся.

Титулованная жена никому не помешает в высшем обществе.


Мысли Ратлиджа вернулись к своей роли в расследовании убийства в Остерли.

От него не ждали активных действий. Блевинс сразу дал понять, что не хочет непосредственного участия лондонского инспектора в своих делах. Но чем больше Ратлидж узнавал о жителях Остерли, тем больше задумывался и о священнике, и о том, что привело его к такому концу.

Конечно, Уолш был идеальным подозреваемым для Блевинса. Все обстоятельства складывались как нельзя лучше. Во-первых, Уолш был не из Остерли, что с самого начала устраивало Блевинса, который не допускал даже мысли, что священника убил кто-то из местных жителей. И от Уолша тянулась ниточка к отцу Джеймсу: Силач был на церковном празднике и вполне мог поживиться за счет церковного сбора. При таком раскладе память отца Джеймса останется незапятнанной — никаких соблазненных прихожанок церкви Святой Анны или надругательства над мальчиками из хора, никаких темных пятен, которые могли бы разрушить светлую память священника и бросить тень на весь приход.

Очень удобный выход из положения. Для всех, кроме Уолша, разумеется.

Блевинс мог слепить из имевшихся уже улик, по своему желанию, обвинение. А лондонский коллега и соперник мог помешать, продолжая въедливо собирать воедино кусочки мозаики в другую картину. Хэмиш посоветовал:

«Тебе лучше отправиться в Лондон, все равно ты не переделаешь его и не переубедишь. Он и тебя втянет в свои ошибки, так что придется потом отвечать вместе с ним».

«Он должен представить подписанное признание Уолша. За недостаточностью улик это единственное, что будет принято во внимание на суде», — ответил Хэмишу Ратлидж.

Эти слова, сказанные просто так, вдруг определили для Ратлиджа цель. Он продолжит расследование.


У гостиницы он поблагодарил Эванса. Три местных жителя с большим любопытством наблюдали, как приезжий инспектор вылезает из автомобиля лорда Седжвика. Не пройдет и получаса, как об этом будут знать все.

Ратлидж пришел в полицейский участок, где в этот момент оказался только дежурный констебль. В ответ на вопрос о новостях констебль покачал головой:

— Новая повозка была заказана задолго до ярмарки, половина денег была уплачена сразу, а вторая потом, в два приема, последний взнос — уже после убийства. Инспектор был просто счастлив. Но вдруг нашелся точильщик ножниц, выплыл откуда-то. Он клянется, что был с Уолшем в ту ночь, когда убили священника.

— Но какая гарантия, что он говорит правду?

— Инспектор Блевинс сам с ним разговаривал. А инспектора не проведешь, это я вам говорю!


Возвращаясь в гостиницу, Ратлидж заметил человека, сидевшего на парапете в гавани, он кормил птиц. Под его ногами в скользкой грязи у берега копошились несколько уток, выискивая куски черствого хлеба. Его фигура со спины показалась знакомой. Это был человек с газетой, из «Пеликана». Серый кот, наблюдавший с интересом за активностью птиц, сидел неподалеку и не обращал внимания на человека, как будто того не существовало.

Приблизившись к незнакомцу, Ратлидж заметил напряженное выражение его лица, темного от загара, и черные волосы с седыми прядями. Почему-то подумалось: «Странное занятие в такое время дня».

Ратлидж прошел мимо.

Когда он появился, миссис Барнет высунула голову из-за стойки:

— Инспектор? Из Лондона вам оставили телефонное сообщение. Хотите сейчас им позвонить?


Это было сообщение от сержанта Уилкерсона. Ратлидж позвонил в Ярд, и после почти сорока минут поиска сержанта, наконец, отыскали. Грубый голос Уилкерсона так басисто зарокотал в трубке, что Ратлидж даже отставил ее от уха. Сержант был старой школы и верил, что чем громче говорить, тем тебя лучше поймут.

— Меня просил вас разыскать старший суперинтендент Боулс, сэр. Он хочет, чтобы вы вернулись в Лондон, и как можно скорее.

— Но я уже начал тут расследование, — попробовал было отговориться Ратлидж, но сержант прервал его:

— Да, сэр, он знает. Мы нашли тело женщины, и неизвестно, есть ли тут связь с вашим убийством или нет. Он хочет, чтобы вы приехали и взглянули.

Ратлидж похолодел. Хотя сам не понял своей реакции. Он был почти уверен, что знает, кто она. Марианна Элизабет Трент.

Еще один тупик.


Он ехал на предельной скорости и без остановок, поэтому оказался в Лондоне на следующее утро. Заехав домой побриться и переодеться, он отправился в Ярд, где стал разыскивать сержанта Уилкерсона.

Они не часто работали вместе. Сержант обычно работал в паре с инспектором Джойсом. Джойсу было за пятьдесят, звезд с неба он не хватал, но был хорошим полицейским. Его не повышали, да он и сам не стремился к карьерному росту, частенько говоря, что бумажная работа — не его конек, он предпочитает работать с людьми, а чем выше поднимаешься по служебной лестнице, тем выше объем бумаг. Уилкерсон немного удивился, увидев Ратлиджа.

— Вы ехали всю ночь, сэр? Хотите, вам принесут чаю?

— Не откажусь. — Он не заснул за рулем только потому, что Хэмиш не умолкал всю дорогу. — Пошлите за чаем и приходите ко мне.

Чай в Ярде делали очень крепким, он мог пробудить ото сна кого угодно и обволакивал желудок, давая долговременное чувство сытости. Дух и тело после такого чая бодрствовали часами.

Сержант появился через несколько минут. Рост сержанта был под стать его голосу. У него было красное лицо, редеющие светлые волосы и двойной подбородок, свисающий на форменный воротник, — впечатление было такое, что он его душит. Он служил давно, получил сержанта с выслугой лет и не испытывал к Ратлиджу неприязни за то, что тот пришел со стороны.

— Насчет женщины, сэр, — начал он доклад. — Обычное дело. Ее нашли гребцы одной из лодок. Неизвестно, эта женщина сама утонула или ее утопили. Пробыла в воде достаточно долго, тело раздуло, но рыбы не успели испортить лицо, есть несколько ссадин, но она могла получить их уже в воде. Будут проблемы с опознанием.

Ратлидж, поморщившись, глотнул горячего чая и кивнул. Сержант продолжил:

— При ней ничего не было — ни документов, ни писем, она не подходила ни под одно описание пропавших людей. Мы неделю давали объявление, потом пришла женщина, которая сдает комнаты, с заявлением, что одна ее жиличка исчезла, не уплатив. Она хотела, чтобы ее нашли. Говорят, хозяйка пансиона — старая стерва, наглая и самоуверенная. Дежурный сержант вспомнил описание нашей утопленницы и отвел эту леди в морг для опознания. Она едва взглянула, но заявила, что волосы такие же, как у ее жилички. Показали ей одежду, в которой та была, но она ее не вспомнила. К тому же новую одежду мог подарить какой-нибудь мужчина, так заявила старуха. Потом она начала кричать, что ей не заплатили, и сержант сделал вывод, что она узнала свою жиличку.

— С ней были раньше проблемы у полиции? — быстро спросил Ратлидж, прежде чем Уилкерсон успел назвать имя жертвы.

— Каждый раз одно и то же — кто-то уходит, не заплатив арендной платы. Тогда она приходит в полицию и начинает требовать своего.

— Почему суперинтендент Боулс решил, что мертвая женщина связана с убийством в Норфолке?

— Кажется, на первый взгляд, нет причин, да? Девица работала на итальянца, который, по словам хозяйки, ушел на войну и не вернулся, потом провела лето, работая на ярмарках на Силача по имени Самсон Великий. Ваш Уолш. Хозяйка запомнила, когда он приходил к девице, из-за его громадного роста. Они перекинулись несколькими словами с Айрис Кеннет, и та уехала. Но вернулась, когда этот Силач ее прогнал, и миссис Роллингс, хозяйка, ее снова приняла.

Значит, Айрис Кеннет. Никакой связи с отцом Джеймсом…


После посещения морга Ратлидж проехал с сержантом Уилкерсоном в пансион, расположенный на одной из улочек, где снимали комнаты лондонцы с пустым карманом. Миссис Роллингс, пожилая толстуха с тугими кудряшками темных волос, недовольно поджатым ртом и выражением постоянного страдания на лице, сказала недовольно:

— Это не делает чести моему заведению, если у порога появляются полицейские каждый день.

Ратлидж улыбнулся:

— Сочувствую. — От его улыбки женщина немного смягчилась. — Мы пришли узнать, сохранили ли вы вещи Айрис Кеннет.

— Боже, да зачем мне их хранить? Там ничего не было, во всяком случае, за них не выручишь того, что она осталась мне должна. А комнату нужно было освободить, чтобы сдать.

Она бросила вдоль улицы подозрительный взгляд и отступила назад.

— Входите, пока мне не пришлось объяснять всей округе, почему ко мне снова явилась полиция.

Они вошли за ней в затхлую прихожую без окон, откуда истертые ступени узкой лестницы вели наверх. Рассеянный свет из застекленной двери скудно проникал с улицы. На стойке горела маленькая лампа, так тускло, что свет от нее попадал в виде круга лишь на потолок. Миссис Роллингс открыла дверь слева и ввела их в гостиную. Комната оказалась довольно уютной, хотя с очень обветшалой обстановкой. На каминной полке стояли фарфоровые фигурки, включая застенчивую пастушку, из-за спины которой выглядывал со сладострастной ухмылкой сатир. На другой стене висели афиши театральных постановок — одна с Сарой Бернар из «Гамлета» и вторая — какой-то мелодрамы двадцатилетней давности. На напудренных щеках хозяйки румяна напоминали два лихорадочных пятнышка, волосы были крашеными, на пухлых пальцах сверкала дешевая бижутерия, одно кольцо было с таким громадным камнем, что внутри вполне мог содержаться яд. Наверное, кольца были реквизитом из итальянской комедии.

Миссис Роллингс предложила им сесть на набитый конским волосом жесткий диван, и оба полицейских уселись рядышком. От дивана пахло пылью и собакой. Сама она села в приличного вида кресло-качалку, покрытую хотя и вытертым, но красивым пледом, рядом стоял столик с коллекцией раковин и всяких кувшинчиков с надписями прибрежных курортов и городов. Подарки гостей?

Хэмиш, приверженец строгой веры, был так подавлен столь безбожной атмосферой, что тут же безапелляционно заявил: «Она тебе ничего не скажет. Ложь в ее натуре».

«Посмотрим», — ответил ему Ратлидж, а вслух сказал:

— Вам нравилась мисс Кеннет?

— При чем тут это? — Миссис Роллингс воззрилась на него с искренним удивлением. — Пока мои постояльцы платят мне в срок, они мне все нравятся.

— Она была умной девушкой?

— Она была хорошенькой. И думала, что это ей поможет сделать карьеру. Но все кончилось рекой. — Она наклонилась вперед, в глазах загорелся огонек подозрительности. — Так что там с ее вещами?

— Не было ли среди них старых мужских ботинок с рваной подошвой и стоптанным каблуком?

Брови миссис Роллингс взлетели до границы крашеных волос на лбу.

— Мужских ботинок?

— Да. Нам надо знать, имела ли она такие ботинки в своем гардеробе, — сказал Ратлидж и добавил, чтобы вывести ее из ступора: — Может быть, остались от какой-нибудь роли.

Сержант Уилкерсон в это время молча и тщательно оглядывал комнату, как будто хотел что-то обнаружить за обоями.

— Ну, ничего такого не было. Она была не из тех актрисочек, что играют в фарсах. У нее для этого не было таланта. Все, что могла, — стоять перед балаганом, выглядеть красиво и уговаривать посетителей ярмарки туда заглянуть. Она была очень хорошенькой в зеленом платье. Вы могли принять ее за леди. Пока она не открывала рот.

Уилкерсон уточнил:

— Так вы заверяете, что среди ее вещей не было старых башмаков?

— Я не видела их там, хотя я все просмотрела.

— А не мог кто-то другой, до вас, их просмотреть? — настаивал сержант.

— В моем доме не воруют!

— Нет, разумеется, — примирительно сказал Ратлидж, — но, если вы все-таки обнаружите ботинки, такие, как мы вам описали, может быть даже в самом неожиданном месте, вы уведомите сержанта Уилкерсона?

— А полагается награда за то, что вы просите? — алчно спросила миссис Роллингс.

— Нет. Но это в государственных интересах.

Выражение ее лица ясно сказало, что она думает об этих интересах.

Хэмиш был прав. Ратлидж встал, и сержант за ним.

— Вы очень помогли, миссис Роллингс. Спасибо, что уделили нам время.

Она все еще смотрела подозрительно, как будто не верила, что их интересовали действительно какие-то старые башмаки.

— И вы ничего больше не хотите знать о ее вещах?

— Только если они были украдены, — ответил Уилкерсон.

Это заткнуло рот миссис Роллингс. Потому что все, что было более-менее стоящего, уже было продано в лавку подержанных вещей, и вопросов там не задавали.

Она проводила их с недовольным видом и сразу захлопнула дверь.

Сержант Уилкерсон засмеялся:

— Она, конечно, старая карга, но таких здесь много. — Он указал на дома вокруг, одинаково старые, с облупившейся краской, пятнами штукатурки и дырявыми крышами. — Но они тоже нужны. Многие девушки приезжают в Лондон в надежде на красивую судьбу и находят пристанище здесь, по крайней мере, они не вынуждены продавать себя. Да и война сделала жизнь тяжелее, таким, как эта хозяйка, трудно приходится, но они как-то выживают. Такие всегда живучи. И эта Айрис Кеннет тоже искала свой шанс.

— Но закончила в реке.

Ратлидж сравнил эту лондонскую улицу с улицами в Остерли, где хотя исчезли черты зажиточности, но остался дух внешней благопристойности.

— Ну что ж, — сказал сержант, когда они повернули к автомобилю Ратлиджа, — много не выяснили, но кто знает, как оно все обернется.

Эпитафия полицейской работе.

— Да, — ответил инспектор. — Я много бы отдал, чтобы знать, толкнули ее в воду или она отчаялась так, что бросилась туда сама.

— Думаете, этот Уолш хотел от нее избавиться?

— Возможно. Если она помогала ограбить дом священника. Или работала на кого-то еще, и у него были причины ее убрать более веские, чем у Уолша. Такие, как Айрис Кеннет, редко доживают до старости.

Хотя миссис Роллингс выжила. Но это зависело, по мнению Ратлиджа, от того, умна женщина или проста и наивна. Сможет за себя постоять или является потенциальной жертвой.

Он сказал сержанту:

— Я собираюсь обратно в Норфолк. Оповестите старшего суперинтендента, а если появится новая информация о Айрис Кеннет, дайте мне знать.

— Постараюсь все выполнить, сэр, — пообещал сержант и вздохнул: — Мне никогда бы не пришло в голову утопиться. Нашел бы способ закончить быстрее.

— Мой первый инспектор говорил, что женщины предпочитают этот способ как безболезненный и еще потому, что не будет изуродовано лицо. Но когда я увидел свою первую утопленницу, то понял, что они ошибаются. Мы так и не смогли тогда опознать ее, и никто не смог, — сказал Ратлидж.


Он отправился домой, проспал два часа и снова выехал на север. Добравшись до Колчестера, остановился в «Розе» и проспал до заката. Ужинать поехал в Остерли. Мышцы груди болели, и желудок ныл от казенной еды. Приехав в гостиницу, он умылся и отправился в «Пеликан».

Холодный вечерний воздух с привкусом моря и запахом болот, казалось, приветствовал его, как старого друга.

Глава 13

В «Пеликане» было многолюдно и неимоверно шумно — гул голосов, взрывы смеха, звон посуды наполняли зал. За стойкой плотно сидели местные жители. Положив локти на прилавок, они оживленно беседовали со своими соседями. Один из мужчин держал на коленях серую с белыми пятнами собаку. Столики у окон были тоже заняты. Некоторые посетители уже ели, другие ждали, когда принесут заказ.

Среди обедающих он заметил женщину, с которой разговаривал в церкви два дня назад — неужели всего два? — в компании двух мужчин и еще одной женщины, они только что закончили с супом.

Все четверо увлеченно разговаривали, никто из них даже не взглянул в сторону Ратлиджа, когда он проходил мимо. Он сел за маленький столик недалеко от стойки, там было не так тесно, вокруг даже образовалось небольшое свободное пространство, что его обрадовало, теперь он сидел на желанном пустынном островке среди людского моря. Хэмиш, почувствовав его стесненность и все возраставшее внутреннее напряжение, посоветовал вернуться в отель. Он предупредил: «Не хватает только здесь устроить спектакль».

«Я не стану», — пообещал Ратлидж. Но сам не был в этом уверен, особенно после того, как в паб прибыла новая группа людей и стала осматриваться в поисках свободного столика. Один из вошедших направился сразу к стойке, где его шумно приветствовали. Ратлидж заметил в углу мужчину с газетой и вспомнил, что видел его на набережной, где тот кормил уток, и еще раньше, на том же месте, в баре. Несмотря на нехватку мест, никто к нему не подсаживался.

Человек выглядел неотъемлемой частью «Пеликана», как скамья, прикрепленная к стене скобами, на которой он сидел.

Его напряженное лицо склонилось над газетой, и никто, ни сама Бетси, ни пожилая пара, помогавшая ей, ни разу к нему не подошел. Он заказал только чай, и перед ним стояли чайник и чашка. Как будто почувствовав на себе взгляд Ратлиджа, он стиснул края газеты так, что побелели костяшки пальцев.

Хэмиш сказал насмешливо: «Он здесь тоже непопулярен. У вас с ним найдется много общего».

«Тогда храни его Бог», — мысленно ответил Ратлидж.

Бетси, наконец, подошла к его маленькому столику, на этот раз ее манеры изменились, стали сдержаннее. Она уже не называла его дорогушей, как в тот первый день в Остерли.

— Добрый вечер, инспектор. Вы будете ужинать или закажете что-то другое?

Никаких фамильярностей.

Ратлидж улыбнулся:

— Что посоветуете взять на ужин?

— Сегодня вам повезло. Жареный цыпленок с картофелем и яблоками, я вам обещаю, что в Лондоне такого вам не подадут!

Ратлидж внезапно почувствовал симпатию к той женщине, о которой недавно прочитал, — ей прикрепили ярлык в виде буквы Н — Неверная. А его заклеймили, видимо, буквой Ч — Чужак. Теперь здесь о нем знали больше, чем он о любом из них. А полицейский инспектор, да еще из Лондона, уже не столь желанный гость в городе, как путешественник, который имеет право задавать вопросы и получать на них правдивые ответы. Грубости не было, просто формальная вежливость, которой ему давали понять, что это не переломить.

Интересно, как много времени понадобится, чтобы достигнуть в Остерли статуса своего? Для полицейского, родившегося не здесь, вероятно, никогда. Проезжих путешественников или приехавших в город по делам жители встречали радушно. Но чужак, вторгавшийся в их жизнь, вызывал подозрение и отторжение. И все же отец Джеймс сумел стать своим, одним из них.

Ратлидж выбрал цыпленка и к нему пинту эля.

Он старался не смотреть в сторону столика у окна, но его взгляд невольно туда устремлялся, и он мысленно представлял, какие отношения существуют между теми четырьмя. Женщина из гостиницы была оживлена и, казалось, свободно себя чувствовала. И это только подчеркивало ту сдержанность, которую она проявила с ним в двух коротких разговорах.

Он чужак даже среди чужаков.

Ратлидж отвернулся и стал глядеть в другую сторону, слегка повернув стул. Теперь в поле его зрения оказался мужчина с газетой.

Его руки начали дрожать так сильно, что он спрятал их под стол, уронив газетный лист. Контузия?

Ратлидж внутренне содрогнулся от неприятных воспоминаний. Он сам чудом избежал этого ужаса. Быть контуженным — это получить клеймо. Считается, что это последствия проявленной слабости духа, трусости, контуженного никогда не приравняют к солдату, потерявшему на войне руку или ногу или вернувшемуся с войны изуродованным. Контузия вызывает у людей стыд и презрение. Это не ранение, полученное в бою, это потеря лица, отметина. Он сам какое-то время был изолирован вместе с трясущимися, орущими, потерявшими облик обломками человеческих существ, спрятанных подальше от глаз общества. Пока его не вытащил оттуда доктор Флеминг.

Ратлидж отвел глаза. Стал рассматривать обстановку и считать посетителей за столиками. Потом мысленно переключился на фотографии, увиденные в доме священника. Ни одна не могла соответствовать тому значению, которое придавал ей отец Джеймс, включив ее в особый пункт завещания. Большинство вещей и все фотографии перейдут по наследству к сестре отца Джеймса, та сохранит их и потом передаст детям, некоторые отдаст на память его друзьям. И это правильно.

Гиффорд уже дал понять, что миссис Уайнер ничего не знала о завещании. Раз фотографии в столе не оказалось, вероятно, ее нет в доме. Ратлидж не видел причин, по которым Уолш или кто-то еще мог ее взять. Впрочем, можно попробовать вытащить из памяти миссис Уайнер то, о чем она, возможно, забыла.

Это подождет до завтра.

Слыша взрывы смеха за столиком у окна, где сидела темноволосая женщина, он чувствовал, как его охватывает депрессия. Хэмиш не оказывал ему поддержки, наоборот, бормотал невнятные предупреждения.


Ратлидж уже наполовину расправился с цыпленком, когда женщина, сидевшая у окна, встала и пошла в его направлении. Он на какой-то миг решил, что она хочет с ним поговорить, и начал приподниматься со стула ей навстречу. Но вдруг понял, что ее глаза устремлены куда-то за его спину.

Он повернул голову. Человека в углу теперь трясло, как лист, и плечи сводило судорогой.

Женщина подошла к нему и села напротив. Она взяла его руки в свои, он не успел их спрятать под столом, и что-то ему говорила. Ратлиджу показалось, что она делает это не в первый раз. По-видимому, ее голос производил успокаивающий эффект.

Ратлидж уже хотел отвернуться, как вдруг мужчина резко вскочил с места, стул рядом с ним перевернулся и с грохотом упал на пол. Все разговоры смолкли, головы повернулись в его сторону. Мужчина застыл, как олень в перекрестье фар, его как будто парализовало, взгляд был невидящим.

Ратлидж подошел, крепко схватил его за плечо, мужчина попытался вырваться, и тут женщина вдруг сказала внятно, но так, что, кроме их троих, никто не слышал:

— Оставьте его в покое. Он вам ничего плохого не сделал.

Ратлидж, проигнорировав ее, сказал мужчине прямо в дрожавшее тиком лицо:

— Все в порядке, солдат. Пошли на воздух.

На какой-то миг все замерло — разъяренная женщина, человек, который был на грани, и чужак, который вмешался.

И вдруг снова пришло в движение — женщина отступила, ее губы были сжаты в линию, глаза тревожны. Ратлидж направился к выходу, не оглядываясь, напряженно выпрямив спину, как будто снова был в офицерской форме. Офицер ждал выполнения приказа от солдата. Инстинкт безусловного подчинения, он рассчитывал на это.

Хэмиш сказал: «Он не послушает. Он уже перешел грань понимания».

Но не сделал Ратлидж и двух шагов, как мужчина бросился за ним. Ратлидж шел перед ним, прикрывая его, как щитом, от перекрестного огня взглядов, так они и вышли из паба в ночь. Женщина, побледнев, пошла за ними.

Ратлидж не останавливался, пока не оказался на набережной, далеко от «Пеликана». Мужчина остановился поблизости. Тогда он произнес, как будто разговаривая со старым товарищем:

— Будет ветер. Но ночь очень хороша.

Человек кашлянул.

— Спасибо, — сказал он хрипло, как будто с трудом выталкивая слова. И, помолчав, добавил: — Слишком много народу…

Клаустрофобия. Ратлидж прекрасно знал, что это такое.

— Я понимаю.

— Мне вдруг стало нечем дышать, показалось, что я умираю. Всегда одно и то же, но, к сожалению, этого не происходит, я все еще жив.

Он произнес эти страшные слова легко, но Ратлидж знал, что за ними — правда. Он и сам в такие моменты впадал в панику.

— Вы были на фронте?

Человек поморщился, хотя вопрос был естественным.

— Недолго. — И вдруг пошел прочь нетвердыми, но быстрыми шагами, как будто хотел поскорее остаться один, нуждаясь сейчас в одиночестве больше, чем в компании, даже дружеской.

Женщина, наблюдавшая до этого молча, произнесла:

— Он был на войне. Снайпером.

Последнее слово она произнесла с нажимом.

Ратлидж отозвался:

— Снайперы спасали мою жизнь не один раз. И жизни других. Почему это должно меня пугать?

— Из-за этого он изгой в этом городе, — горько сказала она. Лицо ее было в тени, он не видел его выражения, свет из окон «Пеликана» бледным нимбом стоял за ее головой.

— Но почему?

— Он стрелял из укрытия. Это было нечестно. Это было убийство, если хотите. Он не видел того, кого убивал. — Она как будто кого-то цитировала. Ратлидж услышал эхо слов лорда Седжвика, но не был уверен.

— Он убивал из укрытия, верно. Его пуля доставала пулеметчика, который косил наши ряды, а мы были бессильны. Снайперы умели бесшумно передвигаться в темноте, обладали просто звериным чутьем. Затаившись, выжидали, а когда шанс появлялся — делали выстрел. Некоторые их не любили, это было неспортивно. Но когда речь идет о жизни и смерти…

Она удивилась.

— Я не ожидала такой оценки от полицейского, ведь это было равносильно убийству.

— Но разве это было убийством? — Ратлидж задумчиво смотрел вдаль, через болота, на далекое море. — Впрочем, с какой стороны взглянуть, — неожиданно подтвердил он устало. — Эти люди были смертельно опасны — они редко промахивались. Немецким пулеметчикам они несли смерть. Среди наших снайперов было много шотландцев, привычка бесшумно передвигаться и терпение, с которым они сидели в засаде, поджидая удобного момента для выстрела, у них в крови. Я никогда их не осуждал.

— Собственный отец осудил его. Отец Питера Гендерсона. Со старым Алфи не мог справиться даже отец Джеймс. Старик так и не простил своего сына, даже умирая, хотя отец Джеймс молил его об этом и пытался в конце их соединить. Мне кажется, старик был бы счастливее, если бы Питер вообще не вернулся с войны. Он верил, что быть снайпером приносит бесчестье для семьи и пятнает доброе имя.

Ратлидж выругался про себя. Как часто семьи тех, кто ушел воевать, не имели представления, что такое война. Молодые мужчины остались в их памяти марширующими с высоко поднятой головой, в новенькой форме, с гордо развевающимся флагом впереди. Они направлялись во Францию убивать гуннов — а как они это сделают, эти люди никогда себе не представляли. Потом солдаты, оказавшись в грязных окопах, стеснялись написать домой матерям, молодым женам правду, что война оказалась не делом геройства и чести, а просто кровавой бойней, ужасной и беспощадной. Даже правительство молчало об этом, соблюдая конспирацию так долго, как только было возможно.

Он попытался объяснить:

— Немцы специально тренировали своих снайперов. Вы знали об этом? У них были школы, где они обучали убивать издалека. Мы же просто использовали тех, кто имел к этому призвание.

Хэмиш что-то болтал, но Ратлидж старался его не слушать, потому что женщина тоже заговорила, и он пропустил начало.

— …Ему отказали от прежней работы после войны. Никто в Остерли больше не хотел его брать. Он бедствовал, но не хотел милости. Отец Джеймс старался как-то помочь. Только благодаря ему Питер не умер с голоду. Теперь, когда больше нет отца Джеймса, его подкармливают миссис Барнет и викарий. Но он не хочет, чтобы его жалели. — Голос ее надломился. Немного погодя, справившись с волнением, она продолжила: — Почему никогда не страдают плохие люди, а страдают всегда одинокие и запуганные?

Она резко развернулась и пошла обратно к «Пеликану», к своим друзьям.

Есть больше не хотелось, Ратлидж еще постоял немного в темноте октябрьской ночи и вернулся в гостиницу. Завтра он оплатит ужин.


В холле его приветствовала миссис Барнет.

— Вас ждут, инспектор, — указала она в сторону маленькой гостиной.

— Кто? — Он все еще мыслями был там, в темноте, на набережной, думая о Питере Гендерсоне и отце Джеймсе.

— Мисс Коннот.

Он сразу вернулся в реальность.

— А! Благодарю вас, миссис Барнет.

Когда он открыл дверь гостиной, Присцилла Коннот вскочила с места. Взгляд ее был таким, как будто она увидела своего палача.

— Я встретила вас вчера утром с лордом Седжвиком. Потом мне сказали, что вы уехали в Лондон. Значит, вознаграждение выплачено и дело отца Джеймса закрыто?

У нее был такой вид, как будто она не спала несколько суток, под глазами темные круги. Уголок рта подергивался. Красивый темно-синий костюм казался почти траурным, оттеняя ее бледность.

Он вспомнил, как она говорила, что со смертью отца Джеймса ее жизнь тоже кончена. Интересно, что она делает днем, когда не погружена в свой праведный гнев? Читает? Пишет письма друзьям? Или смотрит неподвижным взглядом на болота и ждет того, что никогда не наступит? Покоя?

Он ответил, осторожно подбирая слова:

— Я ездил в Лондон по другому делу. Насколько я знаю, следствие не закончено и до конца не выяснены все действия и передвижения Мэтью Уолша. И мне ничего не известно о вознаграждении.

Казалось, она очень удивилась его словам. Ратлидж, внимательно изучая ее лицо, подумал, что ей приходится еще хуже, чем Питеру Гендерсону. Отец Джеймс был наваждением, своеобразным наркотиком, она не могла жить без него. Только наркотиком еще более смертоносным.

Хэмиш сказал: «Тут ты ничего не сделаешь. Не остановишь же расследование».

Ратлидж знаком пригласил ее присесть, но она затрясла головой. И вдруг, как будто ноги отказались ее держать, буквально рухнула в кресло.

— Вы хорошо знаете лорда Седжвика, мисс Коннот?

— Лорда Седжвика? Почти незнакома. Я встречала его сына, Эдвина, но это было давно, лет шестнадцать — семнадцать назад. — Она говорила рассеянно, как будто ее мысли были далеко.

— Здесь, в Остерли? — настаивал Ратлидж, придерживаясь нейтральной темы.

— Нет, мы встречались в Лондоне, у общих знакомых. Он тогда был почти мальчиком, и мне он не очень нравился.

— Почему?

— Он был эгоистом, всегда скучал. У него рано умерла мать, и его очень избаловали. Впрочем, говорили, он сделал неплохую карьеру, даже участвовал в мирной конференции прошлой весной.

— А Артур?

— Артура я тоже, конечно, встречала, но мы не были лично знакомы. Как и отец, он женился на американке, один раз мы были вместе с ней приглашены к викарию на чай. Одна из этих милых девушек, с которой не о чем говорить. Они с Артуром проводили все время в Йоркшире, редко бывали в Остерли. Потом я узнала, что она умерла.

Присцилла Коннот, кажется, немного успокоилась, дыхание престало быть прерывистым, ей стало легче говорить. Напряжение, что держало ее на грани нервного срыва, исчезло, она даже могла поддерживать из вежливости разговор и контролировала свои слова.

— Лорд Седжвик проявил участие, когда у вас сломалась машина?

— Ему просто нравится разыгрывать роль местного сквайра. Но я ему благодарна — однажды его шофер спас меня, когда я застряла на болотах, у меня кончился бензин. — И вдруг, как будто спохватившись, что они отдалились от интересующей ее темы, она спросила: — Вы уверены, что сказали мне правду об Уолше?

Теперь ее глаза умоляли.

— Да, — мягко отозвался он, — у меня нет причин вам лгать.

Впрочем, они все-таки были. Он боялся, что она может совершить глупость до того, как осознает, что делает, и все последствия будут на его совести.

«Только не хватало ее крови на твоих руках», — сказал Хэмиш.

Она снова вскочила.

— Мне надо идти…

— Прежде чем поверите очередным слухам, приходите ко мне, и я всегда скажу вам правду. Даю вам слово, — пообещал Ратлидж.

Присцилла Коннот глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Не знаю, могу ли вам доверять. У меня как-то путаются мысли…

— Вам бы неплохо было посетить доктора Стивенсона, которому вы доверяете.

Она засмеялась сухим, безжизненным смехом:

— Мне вряд ли поможет медицина.

— Может быть, расскажете мне, что отец Джеймс…

Она покачала головой:

— Это не связано с его смертью. Только с его жизнью. И с этим кончено. Раз и навсегда.

Она огляделась в поисках сумочки, взяла ее со стола, сказала нерешительно:

— Я лежу без сна по ночам и все думаю, кто мог его убить. Был ли кто-то еще, с кем он обошелся так же жестоко, как со мной. И мне больше понравилась бы эта версия, чем простое банальное ограбление. Спасибо за ваше участие, инспектор. — Последние слова были произнесены светским тоном, как будто закончилась приятная беседа и пришла пора покинуть гостеприимный дом. — Вы были очень добры.

Пожелав ему спокойной ночи, Присцилла Коннот пошла к двери.

Еще одно крушение для отца Джеймса, думал Ратлидж, глядя ей вслед. Как отец Питера Гендерсона… Сколько их всего было?


Миссис Барнет все еще находилась на своем месте, когда он вышел в холл и подошел к стойке. Она подняла голову, отвлекшись от своих подсчетов.

— Да?

— Мне сказали, что мистер Симс, Фредерик Гиффорд и отец Джеймс часто обедали вместе. Они приходили сюда?

— Да, примерно дважды в месяц. Иногда только отец Джеймс и викарий. Я всегда заранее готовилась, мне нравилось их принимать. Они никогда не доставляли хлопот, и мне даже удавалось с ними поболтать, когда я приносила чай в гостиную. — Она задумалась на миг, припоминая. — Нелегко вести дело одной. У меня ни на что не остается времени. Поэтому я была им рада, как будто зашла пара друзей, с которыми я могла поболтать обо всем, например о понравившейся книге. От них я узнавала новости из Лондона и много интересного, что происходит на свете. Мой муж хорошо был с ними знаком, и их присутствие здесь как будто возвращало его ко мне на это короткое время.

Значит, в ее жизни были приятные моменты, и она ждала этих встреч.

А у него не было даже такого. Ратлидж давно пришел к мысли, что его состояние находится на грани нервного и физического истощения, но не чувствовал жалости к себе. Что бы там ни бубнил Хэмиш, он просто принимал это как неизбежность. Как условие жить в мире с собой.

Миссис Барнет, видимо, собиралась пожелать ему спокойной ночи. Но он задержал ее новым вопросом:

— Вы не можете назвать мне имя женщины, которая остановилась в вашей гостинице?

Лицо миссис Барнет приняло непроницаемое выражение.

— Простите, инспектор. Она здесь гостья, и вам придется спросить у нее самой.

Хэмиш тут же подтвердил: «Это принято в отелях — хранить в секрете данные о постоялице, путешествующей в одиночку».

Но Ратлидж, как будто разозлившись, что ему указали на дурные манеры, сухо сказал:

— Это не личный интерес, миссис Барнет. Это вопрос полицейского. — Слова уже вылетели, было поздно жалеть.

Миссис Барнет удивленно на него посмотрела, она не ожидала от инспектора такого тона, и ответила сдержанно:

— Ее фамилия Трент, инспектор.

— Ее имя Марианна?

— Она представилась как Мэй Трент.

— Ясно. Мэй часто сокращение от Марии, например, королеву Марию звали в семье Мэй.

Интересно, знал ли Гиффорд, что она остановилась в Остерли? И ничего не сказал? Или не хотел, чтобы Ратлидж разыскал эту женщину?

«Ты не спрашивал его», — сказал Хэмиш.


На следующее утро, явившись в участок, он застал инспектора Блевинса за рабочим столом. Перед ним лежало раскрытое письмо.

Он поднял голову от стола, когда констебль впустил в кабинет Ратлиджа, и кивнул, здороваясь.

— Надеюсь, ваше утро лучше, чем мое.

— Точильщик ножниц?

— Да. Его зовут Болтон. Клянется, что был с Уолшем в ту ночь, когда убили священника. Нелегко будет добиться от него правды.

— А у меня есть еще более неприятные новости из Лондона. Местная полиция уверена, что они выловили из Темзы тело Айрис Кеннет. Хозяйка пансиона, в котором жила девушка, успела распродать все ее вещи.

— Когда ее нашли?

— Неделю назад. За два дня до того, как вы взяли Уолша.

— Проклятье! — Блевинс откинулся на спинку стула. — Все равно что блуждать в темноте и завидеть долгожданный огонек, который при приближении исчезает, как мираж. Думаете, Уолш мог убить ее? Чтобы заткнуть рот?

— Кто знает. Нет прямых улик, она могла покончить самоубийством. Или кто-то другой мог столкнуть ее в воду. Я спросил хозяйку пансиона, миссис Роллингс, по поводу старых ботинок среди оставшихся вещей, но она ответила, что ничего подобного не было и не могло быть.

Блевинс протянул письмо:

— Взгляните.

Это были показания владельца мастерской, где изготавливали повозки. Мэтью Уолш заказал ему работу 31 августа, заплатил вперед половину, потом остальное, двумя частями, как договорились, последний взнос сделал четыре дня спустя после убийства отца Джеймса, мелкими купюрами и мелочью. Но дело в том, что и предыдущие взносы он оплатил такими же деньгами.

— Это просто заговор какой-то, — сказал Блевинс недовольно, — они все стоят друг за друга, не знаю, чему верить.

— Странно, не правда ли, что точильщик ножниц так дружен с Силачом, мелкий разносчик и ярмарочный артист, они принадлежат к различным прослойкам.

— Я тоже думал об этом. Но связь есть. Они служили в одной части на фронте. А война меняет дело. Это так. Вы поверите человеку, с кем вместе воевали, больше, чем тому, с кем встречались в обычной жизни. На фронте знаешь, с кем можно идти в атаку, будучи уверен, что он прикроет спину и не подведет.

«Это говорит о том, что Болтон мог солгать ради фронтового друга», — заметил Хэмиш.

Или этот Болтон и стоял под кустом во время ограбления?

— Так, может быть, тот след от башмака Болтона?

— Я не могу это доказать без самого башмака. Но есть еще одна возможность. Свидетели видели в тот день Болтона много раз, но никто не видел с ним Уолша. Болтон клянется, что тот пришел после наступления темноты. Может, и правда.

— А что говорит Уолш?

— А как вы думаете? Он счастлив подтвердить, что так и было, как говорит его дружок, и потребует немедленного освобождения. — Губы Блевинса покривились в горькой усмешке. — От него невозможно добиться вразумительного ответа, как я ни бился. Одна ругань и насмешки.

— Если Уолш не наш человек, в каком направлении пойдет расследование дальше? — спросил Ратлидж.

— Будь я проклят, если знаю! — мрачно отозвался Блевинс. — Я уже примерял преступление к каждому из наших горожан, еще до того, как мы взяли Уолша. Но не нашел ни одного, кто способен был убить отца Джеймса, нет ни одной зацепки, которая могла вывести на это преступление. Где мотив? Поэтому грабеж наиболее вероятен в этом случае, а Уолш — самый подходящий персонаж для такого преступления — ему нужны были позарез деньги. Впрочем, еще рано делать окончательные заключения. И мы продолжаем работать. Проверяем все его передвижения, опрашиваем свидетелей. Я собираюсь разрушить алиби Болтона, приложу к этому все усилия. Еще рано делать выводы, — повторил он, как будто убеждая сам себя.

— Вы знаете Присциллу Коннот?

— Она живет одна, где-то за болотами, и редко общается с жителями Остерли, насколько мне известно.

— Она прихожанка церкви Святой Анны.

— В нашем приходе пятьдесят человек. Я все еще делаю ставку на Уолша. Пока не удостоверюсь, что он кристально чист, я его не выпущу. — Лицо Блевинса исказилось, как от сильной боли. — Я уже говорил вам, что мне просто невыносимо думать о том, что убийцей окажется кто-то из жителей Остерли. Пусть это будет чужой. Страшно подумать, что это сделал кто-то из прихожан, мой друг или сосед. Все любили отца Джеймса, ни у кого не было причин его убивать.

«И все же, — сказал Хэмиш, — он был убит».

— Легче смотреть, как вешают незнакомого, — согласился Ратлидж.

Блевинс покачал головой:

— Я буду смотреть, как вешают убийцу. И для меня в этом случае будет все равно, знакомо мне его лицо или нет. Дело не в том, что я не переживу этой казни, мне невыносима мысль, что человек, которого я вижу каждый день, с которым здороваюсь за руку, способен на такое преступление. — Он посмотрел на Ратлиджа. — Вы не католик. И вам не понять то, что я чувствую.

— Не вижу, чем отличается повешение католика от прочих, — сказал Ратлидж. Впрочем, он не собирался обсуждать эту тему.

Глаза инспектора устремились вверх, на высокий потолок, как будто там был ответ.

— Убийство часто ведет к следующему. Я знаю это из практики. Открывается дверь, которая прежде была закрытой. Поверьте, я хороший полицейский. Даже очень хороший. Я слежу за тем, что постоянно происходит в городе, поверьте, все время на страже, трясусь прямо как сука над своими щенками. Я стараюсь, чтобы людям жить было безопасно, удобно и все было как всегда, все жили бы в мире и согласии. И вот эта гармония нарушилась.

— Что вы знаете о Питере Гендерсоне? — неожиданно спросил Ратлидж.

Блевинс посмотрел на своего собеседника:

— Питер? Он убивал на войне, но не думаю, что способен убивать снова. Но его ботинки точно рваные и старые. Отец Джеймс делал все, чтобы устранить брешь между отцом и сыном. Когда не смог уломать старика, просил Питера идти к отцу просить прощения, проглотив свою гордость. И все-таки вернуться в семью, хотя бы в конце жизни отца. Питер и отец Джеймс по этому поводу спорили, даже поругались, прилюдно, прямо на набережной. Вы можете, конечно, повесить на него подозрение, но я не стану — бедняга и так настрадался.


Ратлидж вернулся к автомобилю, который стоял около гостиницы, и поехал в сторону церкви Святой Анны, поговорить с миссис Уайнер.

Она удивилась, увидев его, и немедленно распахнула перед ним дверь.

— Входите, сэр. Есть какие-то новости?

— Нет. Боюсь, пока нет. Я хотел кое-что у вас спросить…

В это время из кухни раздался чей-то голос:

— Кто там, Рут? Томми?

— Полицейский из Лондона, дорогая, — ответила миссис Уайнер и объяснила, как будто извиняясь: — Это миссис Билинг. Пришла попить чайку и посплетничать. Мы на кухне…

— Я вас не задержу… — начал Ратлидж, но она покачала головой:

— Нет, если не возражаете, пройдемте к ней, я не хочу ее оставлять надолго одну.

Он прошел по коридору за миссис Уайнер на кухню. Женщина, сидевшая за столом, куталась в большую шаль, как будто ей было холодно, скрюченные пальцы держали чашку, старческие, слегка затуманенные глаза сразу устремились к вошедшему инспектору.

— Это не Томми, — заключила она, оглядев Ратлиджа с явным подозрением.

— Томми Билинг — ее внук, — объяснила миссис Уайнер. — Нет, Марта, это полицейский из Лондона. Инспектор Ратлидж.

Взгляд старой дамы сразу стал острее.

— О! Ах так. — Миссис Билинг величественно кивнула, как будто принимала гостя в своем доме. — Тот, что приехал к нам искать убийцу священника.

Ратлидж, пожелав ей доброго утра, повернулся снова к миссис Уайнер. Она опередила его словами:

— Томми привел ее сюда ко мне по дороге на рынок. Он всегда так делает. Обычно Марта сначала беседовала с отцом Джеймсом минут десять, потом мы с ней пили чай здесь. — Она указала в сторону плиты, где стоял чайник. — Он еще горячий, сэр. Хотите чашку? Могу принести в гостиную.

— Благодарю, нет. Я задам вам пару вопросов, и мне надо идти. Если миссис Билинг не возражает.

Она не возражала, даже казалась польщенной, что станет свидетелем их разговора.

— По поводу фотографий в доме отца Джеймса. Вы знаете этих людей?

— Я не могу сказать, что их знаю, но мне рассказывал о них отец Джеймс. Там его родители, конечно, сестра с мужем, брат и сестра умершие, монсеньор Хольстен, друзья по семинарии. Когда я вытирала с них пыль, он иногда говорил: «Рут, я только что получил письмо от Джона, он принял приход в Глостершире». Или что кто-то отправился в Рим или в Ирландию. Они были как большая семья.

— А был ли человек на фотографии, о котором он не рассказывал и не называл его имени?

— Я никогда не расспрашивала, сэр. Слушала, если он сам хотел мне рассказать о ком-то, но не задавала вопросов. — Она немного посуровела, как будто он ее заподозрил в назойливом любопытстве. — Если вы спрашиваете о фотографии, которую искал мистер Гиффорд, я понятия не имею, кто на ней мог быть.

Хэмиш предупредил: «Осторожнее. Мистеру Гиффорду не понравится, если ты раскроешь секрет дополнения в завещании».

Тем более перед инквизиторским взглядом миссис Билинг!

Ратлидж набрался терпения.

— Мне нужна информация, вы понимаете. Об отце Джеймсе и людях, с которыми он дружил, которым доверял. Не только членах семьи и друзьях по семинарии. Но и случайных друзьях. Например, о солдате, встреченном на фронте. Или женщине, которую он знал до того, как стал священником. Ничего подозрительного или сомнительного, просто я интересуюсь людьми, о которых он сохранил память.

— После ухода мистера Гиффорда я долго думала, но ничего не смогла припомнить.

Ратлидж изменил ход расспросов:

— Вы знали мисс Трент?

— Леди из гостиницы? О да, сэр. Она заходила к отцу Джеймсу пару раз. Ее жених был убит на войне. Она хотела закончить начатую им при жизни книгу. В память о нем. Там речь идет о старинных церквях, их убранстве, всяких деталях, что в них находятся. Перед тем как уйти на войну, он описал почти все, кроме церквей Норфолка. А отец Джеймс знал все о церквях в этом крае и очень ей помог.

Вдруг Ратлидж вспомнил, что лорд Седжвик назвал мисс Трент религиозной. Странно, ведь речь шла о посещении этой леди церквей с научной и познавательной целями.

Неожиданно голос подала до сих пор молчавшая миссис Билинг:

— Вы говорите о той красивой молодой леди, которая как-то зашла сюда, когда мы пили чай. Она очень была добра, расспрашивала о моем Томми. Томми был ранен и чуть не потерял ногу. Он до сих пор сильно хромает, нога никак не заживет. Кости срослись неправильно. — Мысли ее приняли новое направление. — Вы недавно были в машине вместе с лордом Седжвиком? Томми отводил меня к доктору и сказал, что видел его милость в машине с инспектором. Но я думала, он имел в виду инспектора Блевинса. А это было бы странно!

— Почему? — спросил Ратлидж.

— Лорд вряд ли стал бы подвозить инспектора Блевинса. Его милость такой же гордый, как его отец. А тот был еще надменнее, не то что бывшие владельцы. Моя бабушка служила горничной у Честенов. Когда она вышла замуж за кучера, им подарили коттедж в деревне. А когда я вышла за моего Теда, а он был старшим садовником у первого лорда Седжвика, Ральфа, он не получил ничего, хотя летний домик у ворот стоял пустой. Но его жена была доброй, она подарила мне свою брошь на свадьбу. — Миссис Билинг полезла под шаль, повозилась там немного и вытащила брошь, эмалевую, с изображением охоты на лис. Это американская охота, не наша. Видите изгородь? Там деревянные планки. Значит, это не в Англии. — Она говорила о маленькой броши с гордостью, как о драгоценности, которую берегут и надевают, когда идут в гости.

Ратлидж выразил восхищение брошью, и старая женщина расцвела от удовольствия. Потом, обнажая классовое сознание, мало отличавшееся от снобизма аристократов, сказала:

— Оба женились на американках. И лорд теперешний, и его сын, Артур. Не могли найти молодую леди из высшего общества здесь, потому что от них за версту несло прадедом-торговцем. У них были деньги, но только новые. — Она взглянула на поджатые губы миссис Уайнер. — Но должна заметить, что в Америке лорд нашел себе воспитанную невесту и из хорошей семьи. Она была доброй, жаль, рано умерла от аппендицита. И у Артура тоже была красивая жена, он однажды поехал в гости к кузенам и там встретил ее и влюбился. — И торжествующе добавила: — Я ее тоже видела. Маленькая, хорошенькая и очень застенчивая. А жена первого лорда, Шарлотта, умерла еще до того, как он получил титул. И говорят, она не соответствовала этому титулу, хотя была из Лондона.

Миссис Уайнер взглянула на Ратлиджа, как будто извиняясь за свою гостью, и вмешалась в разговор:

— Марта, позволь подогреть тебе чаю. — Она сполоснула чайник и, положив свежую заварку, налила кипяток из большого чайника, стоявшего на плите.

Но миссис Билинг была в восторге от нового собеседника, он так внимательно слушал, и поэтому продолжила:

— Жена Артура погибла. На том корабле, что утонул. Она сбежала от Артура, мне кажется, все знали почему — он часто бывал на гонках во Франции, и ей было одиноко, представьте, приехала из Америки и оказалась в пустынном месте совершенно одна.

— Здесь, в Восточном Шермане? — спросил Ратлидж.

— Боже мой, конечно же нет! Они жили в Йоркшире, где Артур купил для них дом после свадьбы. Он не любил своего брата Эдвина. Я иногда думаю, может, потому, что тот слишком любил его жену? Он ездил в Йоркшир на своем мотоцикле, когда Артур гонялся на машинах во Франции. Оба брата с ума сходили по мотоциклам, сначала один, потом другой. Мне они не нравятся — от них столько шума и вони. Кажется, у Эдвина и сейчас есть мотоцикл.

Миссис Уайнер поставила на стол свежезаваренный чай и подложила печенья в тарелку.

— А теперь пей чай, Марта, а я пока провожу инспектора.

Но миссис Билинг было не остановить.

— Не совсем понимаю, зачем он посадил вас в свою машину. — Она вернулась к недавним событиям. — Если только хотел передать вознаграждение, назначенное за поимку преступника.

— Насколько мне известно, пока никто не получил это вознаграждение.

— Я, знаете ли, не уверена в вине Уолша. Я была на том празднике. Там был этот Силач, но он едва ли словом обменялся с отцом Джеймсом, хотя тот изображал клоуна, развлекал детей.

— Но он явился потом сюда, я его застала, он уже вошел и бродил по дому. Я сказала об этом инспектору Блевинсу, — снова вмешалась миссис Уайнер.

— Да, но тут было много и других людей. Я видела, как сын лорда Седжвика зашел, чтобы прилечь, у него спина разболелась, и я спросила, не принести ли воды, он поблагодарил, но отказался. Потом жена доктора накладывала пластырь на порезанный палец миссис Куллен и…

— Седжвики были на ярмарке? — спросил Ратлидж, хотя уже знал, что были. Кажется, у миссис Билинг была феноменальная память.

— В Остерли нет своего лорда, — объяснила она, — хотя есть несколько семей с благородной кровью, Гриффиты, Куллены, но у них нет титула. В праздники такие семьи стараются быть с народом, так и должно быть. У Седжвиков деньги новые, но они есть, а у других нет. Артур хотя и страдает от боли, но тоже приходит. Он был на празднике у церкви и потом на похоронах Герберта Бейкера.

— Они были на похоронах Бейкера? — Ратлиджу эта говорливая женщина дала больше информации за четверть часа, чем остальные за все дни, вместе взятые.

— Разумеется. Герберт Бейкер был кучером его отца, а потом возил жену Артура на автомобиле.

Ратлидж повернулся к миссис Уайнер:

— Если вас не затруднит, не нальете мне чаю?

Ей не нравилось подавать ему на кухне. Но он напрасно надеялся узнать еще что-нибудь. Последовавшие четверть часа прошли почти впустую.

Кажется, источник иссяк, и миссис Билинг больше не могла сообщить ничего интересного, за исключением своего мнения, почему Герберт пригласил на исповедь сразу двух священников.

— Когда ты стар, начинаешь много думать о прошлом, — сказала она со знанием дела, потому что сама была старой, — просыпаешься ночами и думаешь, что уже не вернуть и что еще надо сделать, и в темноте, ночью, все кажется печальнее, страшнее, и это в конце концов не приводит ни к чему хорошему, и ты жалеешь о том, что ничего уже нельзя поправить. Я тоже часто думаю, что сделала не так, кого обидела. По ночам, когда ноют мои старые кости и невозможно уснуть, я так начинаю тревожиться, что готова поклониться тем страшным идолам, которых лорд держит в саду, лишь бы они прояснили мои мысли и подсказали выход.

Свидетели Времени.

— Но что такого страшного мог совершить Герберт, что позвал двух священников?

— Говорят, когда он привез жену Артура, она отправилась в магазин обговорить якобы детали празднования дня рождения, а он не стал ждать, а пошел в паб и выпил. А она, оказывается, и не собиралась в магазин — пошла на станцию и уехала в Лондон первым же поездом. Никто не знал, где она, пока не утонул тот корабль и бедняжку нашли в списке пассажиров.

Вот это было интересно. На Герберте, который так гордился своей верностью, висела вина. Хотя его посещение паба не изменило бы событий, он винил себя.

Если бы я был там… Если бы я не выпил… Если бы я честно выполнил долг и так далее…

И это лежало на совести Герберта таким тяжелым грузом, что он позвал для прощения греха сразу двух священников?

Глава 14

Ратлидж ехал обратно в гостиницу, думая о смерти Герберта Бейкера и исчезнувшей фотографии. На Уотер-стрит пришлось затормозить — впереди двигалась телега с огромным возом сена.

Может быть, фотографию забрал с собой убийца? И это объясняет разгром на письменном столе отца Джеймса. Но для чего Уолшу или его сообщнику понадобилась эта фотография? Откуда им было знать о ее существовании, и какую ценность она могла представлять? А если имела ценность, почему священник оставил ее мисс Трент?

Почему внес дополнение в завещание, когда он просто мог отдать ей фотографию при встрече? Или передать адвокату? Зачем такой формальный подход, причем отец Джеймс настаивал, чтобы эти формальности были строго соблюдены?

Телега с возом сена стала поворачивать на Галл-стрит, в направлении Шермана, но застряла, и сразу же рядом оказались вездесущие мальчишки, они весело кричали что-то вознице, в то время как сильные норфолкские лошади, упрямо наклонив головы, пытались справиться с препятствием.

Пока Ратлидж ждал, у него резко, без всякого предупреждения возникла острая дискуссия с Хэмишем. Тема спора не имела отношения к разговору на кухне в доме отца Джеймса. Хэмиш буквально набросился на Ратлиджа с обвинениями.

«Не понимаю, почему ты так стараешься найти доказательства того, что инспектор Блевинс ошибается? А если этот Силач все-таки убил священника? Когда ты покинешь этот город, раны, которые ты тут разбередил, не заживут еще долго. Это жестоко, просто из своей прихоти начинать раскапывать людские тайны. Ты решил, что исповедь Герберта Бейкера является ключом к раскрытию преступления, но ведь старая женщина объяснила тебе, что ничего особенного не стояло за его признанием».

Оставалось много вопросов к Уолшу. Если он убил священника, это вряд ли имело отношение к приходской кассе. Ратлидж был готов поставить на кон свой месячный оклад в пользу этого предположения. Попросить через голову Блевинса военный комиссариат дать сведения о военном прошлом Уолша не представлялось возможным. А сделать это следовало.

«Не понимаю, почему ты вцепился в эту фотографию».

— Это работа полицейского — перебрать все возможные версии.

«И когда версия с фотографией закончится тупиком, ты вернешься в Лондон?»

Ратлидж промолчал. Телега завернула, наконец, за угол. Мальчишки побежали следом, их смех звенел в воздухе, как серебряные колокольчики, они надеялись, что телега перевернется. Ратлидж смотрел на них и пытался загнать голос Хэмиша обратно в глубину своего мозга.

Но Хэмиша сегодня было нелегко заставить замолчать.

«Хотя ты не хочешь признавать это, причина в том, что ты продолжаешь бежать от себя. Не мог найти покоя ни в доме сестры, ни в своем собственном, ни потом в Ярде. Ты и Норфолк не хочешь покидать, потому что тебе некуда ехать. Ты боишься еще потому, что в госпитале у тебя неожиданно возникло желание жить…»

Ратлидж ответил угрюмо:

— В меня стреляли и раньше.

«Это разные вещи. Те раны можно было залечить повязкой в медпункте или стаканом виски. А эта оставляет боль другого рода. Почему ты так боишься жить нормальной жизнью?»

Ратлидж вдруг понял, что телега давно проехала и уже исчезла из вида, а он продолжает стоять на месте. Он поспешно проехал перекресток, свернул в тихий переулок и поставил автомобиль на ручной тормоз, после чего принялся энергично растирать лицо руками, как будто стирая воспоминания.

Это было его тайной, которую он пытался скрыть от Хэмиша, но шотландец глубоко проникал в его мысли и отыскал ее.

По правде говоря, это мало имело отношения к Шотландии.

В ночь, когда предстояла вторая операция, он услышал, как доктора говорили Франс, что у него мало шансов выжить, что он может умереть на операционном столе. Он в тот момент уже находился под действием снотворного и слышал их как через вату. Франс: «Он не может меня покинуть, он не сделает этого».

Потом над ним, как из тумана, возникла чья-то голова, человек склонился над ним, взял его за руку и заговорил проникновенно:

— Тебе нечего бояться, сынок. Конечно, все возможно, но, если ты попросишь Его, скажешь, что хочешь жить, Он послушает. — Голос с южным мягким акцентом звучал так убедительно и успокаивающе.

После этого Ратлидж канул в темноту, и боли не было, только покой. Прошло много часов, прежде чем он очнулся, боль была ужасной, еще хуже, чем до этого.

Он удивился, что жив. И ужаснулся, что готов был умолять и молиться, чтобы выжить, хотя не имел права на жизнь… Никакого.

Некоторое время спустя Франс привела к нему маленького священника. Доктора, как понял потом Ратлидж, послали за ним, чтобы в том случае, если он умрет, утешить сестру. Мистер Кроссон оказался вполне земным в свете дня, не видением и не сном, а прямодушным и проницательным священником. Глядя на Ратлиджа пронзительными голубыми глазами, он сказал:

— Ну, мистер Ратлидж. Я рад, что вы снова с нами.

Но слова пастора не утешили, как должны были, а потрясли Ратлиджа до глубины души, как и признаки бессонных ночей на измученном лице Франс. Он был смущен, потому что до этого вся его энергия была направлена на то, чтобы умереть, и он не был готов к тому, чтобы жить снова.

«Я прав? — добивал его Хэмиш. — Ты лежал в госпитале и прятал голову в песок, потом вернулся на службу и снова прятал голову в песок. И остаешься в Норфолке, чтобы делать то же самое».

— Что ты от меня хочешь? — устало спросил Ратлидж, слушая далекие крики чаек с моря, они отвлекали его. — Ты же знаешь, что Блевинс обязан досконально изучить дело, все разложить по полочкам, прежде чем подтвердить виновность Уолша.

«О да, у тебя целая программа для тренировки местной полиции».

Ратлидж потерял терпение.

Но Хэмиш опередил его ответ:

«Ты прекрасно разбираешься в людях. А себя понять не можешь? Ты думаешь, я хочу твоей смерти? Нет, как та женщина, Коннот, не хотела смерти священника. И я не хочу, чтобы ты умер. Нет, пока не будешь готов. Во Франции тебя не забрал к себе Бог и здесь не хочет пока забирать».

Хочет ли он жить? Ратлидж отпустил ручной тормоз.

Ответа не было.

Уже три недели прошло, но он не может ответить.

Хэмиш зловеще молчал, пока машина ехала по Уотер-стрит, направляясь к церкви Святой Троицы.


Свернув на подъездную дорогу, Ратлидж поставил машину в тени раскидистого дерева у церковной стены, выключил двигатель, но не торопился выходить, откинувшись на спинку сиденья. Посидев несколько минут, вылез из автомобиля и сразу ощутил солнечное тепло, легкий бриз взъерошил ему волосы. Отсюда он мог видеть полоску моря, сверкавшую на солнце так, что слепило глаза. Чайки кружились над колокольней, и их крики казались почти человеческими. Он готов был их слушать, чтобы только ни о чем больше не думать и не слышать своего мучителя.

От северного портика его окликнула женщина, как будто специально его здесь поджидала.

— Вот и вы, инспектор, я думала, что вы про меня забыли!

Он повернулся и увидел мисс Трент, которая шла к нему по траве, пересекая двор.

— Вы сказали сегодня утром, что хотели бы поговорить со мной.

Ратлидж удивился, потому что ничего такого не говорил. Но в это время показался мужчина, это был Эдвин Седжвик.

Ратлидж видел на лице мисс Трент умоляющую улыбку, которая делала ее юной и очень ранимой.

— О, прошу прощения, что опоздал, — сказал он, приподнимая шляпу, и остановился посреди надгробий, поджидая ее.

Эдвин Седжвик уже был за ее спиной, она обернулась к нему, потом представила мужчин друг другу.

Они пожали руки, и Седжвик сказал:

— Слышал, что вы помогаете инспектору Блевинсу. Что-нибудь нашли в прошлом Уолша? Я вчера возил брата в Лондон и еще не знаю последних новостей.

— Скажем так, мы получили кое-какую информацию, которая указывает на его возможную причастность, — ответил Ратлидж и спросил: — Вы хорошо знали отца Джеймса?

— Мы не были его прихожанами, но, разумеется, всей семьей ходили на праздники и ярмарку. Отец давал деньги на призы для детских соревнований. Припоминаю, что на осенней ярмарке Уолш выступал и имел успех у леди. Трудно поверить, что этот человек мог потом вернуться и убить кого-то, тем более священника.

Солнце светило ему в лицо, серые глаза были полны участия.

— Может быть, вы заметили кого-то еще, кто разговаривал с отцом Джеймсом или им интересовался? Или проявлял любопытство к его дому?

— Напротив, могу сказать, что все было как обычно, собралось много народу, и все с удовольствием предавались развлечениям. Особенно много посетителей было во второй половине дня, и отец Джеймс был доволен. — Седжвик вдруг нахмурился, как будто припоминая. — Какой-то мальчик упал и разбил коленку о камень, и мой отец помог ему дойти до миссис Уайнер, которая оказала первую помощь. Потом у брата заболела спина, он вынужден был отдохнуть и вскоре попросил отца отвезти его домой. Я уехал с ними. — Он повернулся к Мэй Трент: — Кажется, главный торг начался позже.

Она рассмеялась:

— О да. Миссис Гардинер и миссис Куллен одновременно увидели кувшин в лавке «Белый слон» и заспорили. И отец Джеймс уговорил их тянуть жребий. Очень мудро.

Седжвик взглянул на часы:

— Мне пора. Эванс меня ждет около гостиницы. Инспектор. — Он наклонил голову. Затем обратился к мисс Трент: — Поговорим в другой раз.

— Разумеется. — Она смотрела, как он решительными шагами пошел к выходу и направился в сторону Остерли. Потом обернулась и извинилась перед Ратлиджем:

— Простите! Я уже была в отчаянии, и вдруг вы показались, вот я и воспользовалась случаем, чтобы от него освободиться.

— Что произошло?

— Он пришел в церковь и попросил поужинать с ним. Я сказала, что у меня другие планы на вечер, и он уже хотел спросить, свободна ли я завтра вечером, когда появились вы. Он, конечно, красивый мужчина и не привык к отказам, но я не хотела создавать прецедента, принимая его приглашение. Мне просто повезло. Вы не очень сердитесь?

— Совсем нет. Но уверен, вы справились бы и без меня.

Она вздернула подбородок:

— О, конечно. Но, видите ли, Питер Гендерсон плохо себя почувствовал и отдыхал на одной из скамей у алтаря, накрытый одеялом, которое здесь специально для него держит викарий. Я не хотела, чтобы Эдвин Седжвик подумал… — Она порозовела.

Ратлидж улыбнулся, и глаза его весело засветились.

— Понимаю. Могу я что-то сделать для Гендерсона?

— Если подвезете меня к доктору Стивенсону, буду благодарна. Может быть, тот даст ему что-нибудь болеутоляющее. Питер почти не ест, несмотря на наши старания, и это, вероятно, причина его головной боли.

— Я вас отвезу и привезу обратно.

— Нет, прошу вас. Не надо. Питер иногда ищет в церкви пристанища, особенно когда сыро и холодно. Он часто видит меня там, и это его не беспокоит. Но, увидев вас…

— Поступайте как вам угодно.

Они пошли вместе к машине, и она сказала вдруг:

— Вы ведь не верите, что Мэтью Уолш убил отца Джеймса, не так ли?

Он внимательно посмотрел на нее:

— Почему вы вдруг подумали об этом?

— Женская интуиция, если хотите. И еще я заметила, как вы задаете вопросы. Как будто ждете какой-то оплошности, ошибки, подкарауливая неверный шаг, так и кружитесь над своей жертвой. И у меня предчувствие, что, выждав момент, вы вцепитесь в нее мертвой хваткой.

Противоположная точка зрения от мнения о нем Хэмиша.

Ратлиджу почему-то стало стыдно.

Каким образом кто-то посторонний мог догадаться о шрамах на его душе, о том, что он испытывает постоянное давление, сомневаясь в собственных решениях?

Открывая дверцу для мисс Трент, он вспомнил, что упустил момент спросить ее о фотографии.


Он подождал, пока она, поблагодарив его еще раз на прощание, скроется за дверью приемной доктора.

И поехал к гостинице, пристроившись за молочным фургоном, но где-то посередине Уотер-стрит вдруг заметил Блевинса, который шагал в том же направлении.

Блевинс обернулся на шум машины и, узнав Ратлиджа, сердито сказал:

— Вас трудно найти, когда вы нужны.

— Я опять был у миссис Уайнер.

Сзади подъехала телега зеленщика, и лошадь всхрапнула от неприятного запаха выхлопа. Блевинс сказал:

— Не загораживайте движение. Встретимся на набережной.

Ратлидж кивнул, и, поставив автомобиль у гостиницы, пошел к Блевинсу на набережную, где тот стоял, глядя на воду. Прилив колыхал ряску, и в протоку прибывала вода, расширяя ее. Солнечные блики играли на поверхности. У Блевинса были сердито подняты плечи.

— Что случилось?

Блевинс огляделся вокруг, убеждаясь, что никто их не слышит.

— Водите компанию с высшим обществом? — В его голосе скрывалась холодная ярость.

— Лорд Седжвик? Он пригласил меня на ланч. Мне самому было любопытно узнать почему.

— Выяснили?

— Нет. То есть не уверен, — ответил Ратлидж искренне.

— Что все это значит?

Ратлидж с трудом сдержался:

— Послушайте, я не знаю этих людей так, как знаете вы. Я же не жил здесь всю свою жизнь. И лишь интуитивно могу догадываться, что скрыто за словами и поступками. Вы никогда не предупреждали меня насчет Седжвика или кого-то другого.

— Но Седжвик назначил за информацию об Уолше вознаграждение. Он сказал вам?

— Какая разница? Он сказал, да. Но разве это его избавляет от подозрений?

Блевинс отвернулся и стал глядеть на болота, его профиль был жестким и решительным.

— Я просил главного констебля поговорить со старшим суперинтендентом в Ярде, его имя Боулс, чтобы он разрешил вам тут остаться. Сейчас я жалею. Кажется, я ошибся.

И вдруг Ратлидж понял причину ярости Блевинса. Его возмущал факт, что приезжий инспектор из Лондона, с хорошими манерами, был допущен в высшее общество, тогда как его не приглашали ни разу.

— Он не сделает вас своим другом, — продолжал Блевинс, — и если вы рассчитываете, что он сможет своими связями помочь вам продвинуться по службе, вы заблуждаетесь. Он нувориш, с деньгами, но не настоящий аристократ.

— Я никогда и не считал его влиятельным аристократом, — холодно ответил Ратлидж, — а что касается моего расчета, то я сам выбираю себе друзей и сам наживаю врагов.

В его словах прозвучал вызов.

Блевинс взглянул на него.

— Ходят слухи, что вы вернулись с войны сломанным человеком и лишь наполовину полноценным полицейским. Ну и прочее.

Ратлидж знал, о чем недоговорил Блевинс. «За вами нужно приглядывать». Эти слова, хоть и остались невысказанными, словно повисли в воздухе между двумя рассерженными мужчинами.

Хэмиш тут же вмешался, но Ратлидж, не слушая его советов, решил сам выиграть это сражение.

— Я вернулся с войны надломленным из-за неоправданных человеческих потерь, — заговорил он глухо. — Это была кровавая баня, мы ничего там не выиграли. Умирали в окопах, не годных даже для свиней. Но я не просил ни у кого снисхождения, и от меня никто его не ждал. Делал свое дело так, как умел, как каждый делал свое, будь то на фронте или в тылу. Никто не вернет мне прошлое, и никто не предложит будущее. Так вот, ваша обида на меня сейчас не имеет отношения ни к войне, ни к моим профессиональным способностям полицейского.

Блевинс долго смотрел на него с удивлением, потом отвернулся.

Кажется, не ожидал, что за вежливостью и хорошими манерами скрывается человек с сильной волей и способностью дать отпор.

— Ладно. Прошу прощения. — Блевинс вздохнул. — Я зашел в тупик, мне надо как можно скорее решить вопрос с Уолшем, времени почти не осталось. Надо привести веские основания под обвинение, чтобы представить парня в суд. Или отпустить его. Мы не можем держать его вечно только из-за подозрения. Но у меня больше ничего нет! — Он повернулся к Ратлиджу. — Это все равно что гоняться за привидением.

— Вы ему сказали о смерти Айрис Кеннет?

— Нет. Я понял, что не могу выносить даже одного его вида. Как он сидит и ухмыляется мне в лицо. Как проклятая горгулья! Один из моих констеблей клянется, что с удовольствием бы его придушил, только бы получить признание. — Кривая улыбка появилась на его губах. — Этот констебль в два раза меньше Уолша!

— Позвольте, я сообщу ему новость.

Блевинс немного подумал над предложением.

— Ладно. Поговорите с ним. Все равно ничего не работает, и попытка не пытка.

Они молча дошли до участка. Там Блевинс дал Ратлиджу ключ от камеры и указал в сторону подвала.

Уолш сидел на койке с как будто приклеенной улыбкой. Выражение изменилось, когда он увидел, что это не Блевинс или кто-то из его констеблей. На лице его промелькнула тень озабоченности.

— Что вы стоите в дверях, как вестник рая? — В голосе была бравада.

Хэмиш заметил: «Он думает, что ты пришел, чтобы отвезти его в Норидж или Лондон».

Мудрое наблюдение.

— Интересное развитие получило ваше дело, — сказал Ратлидж.

Уолш, поднявшись, навис над Ратлиджем, его ручищи были вдвое толще, чем у инспектора.

— И что бы это могло быть?

— Айрис Кеннет.

На лице Уолша появилось удивление.

— А она тут при чем?

— Мы считали, что она была под кустом сирени в момент ограбления дома священника, помогала вам. Этот куст не виден из окон соседского дома. Очень верно выбрано место для наблюдения за входом.

— Ее там и быть не могло! Потому что меня там не было тоже! Если она вам так сказала, это от злости на меня. Вот стерва! Отомстила за то, что я ее выгнал. Шею бы ей свернул.

Ратлидж сосчитал про себя до десяти, глядя, как беснуется великан, изучая его лицо. Он не был похож на жестокого преступника и не был лишен мозгов. Силач был не просто сгустком мускулов, он прекрасно ориентировался в своем положении и сразу же перешел в наступление. Но не обладал достаточной хитростью, свойственной людям его сословия.

Хэмиш был согласен с этим: «Он не из тех, кто крадется в темноте. Он всегда, всю свою жизнь был огромнее всех».

Это было правдой. Уолш, вероятно, за всю свою жизнь ни разу никого и ничего не испугался. Это маленькому человеку нужна хитрость, чтобы противостоять такому гиганту, а Уолш не привык вступать в сделку и торг. Его самонадеянность вытекала из уверенности в себе.

Ратлидж молчал и ждал, когда его ярость перейдет в тревогу.

— Айрис Кеннет мертва. Вы убили ее?

Известие так сразило Уолша, что он потерял дар речи. Потом неверие сменилось изумлением, и, наконец, он осознал, что угодил в ловушку.

— Вы солгали! — Оглушительный бас эхом отразился от стен и зарокотал в низком подвале как гром.

— Зачем мне лгать? Я могу вас отвезти сегодня вечером в Лондон, и вы сможете взглянуть на ее труп. Если только ее уже не зарыли на кладбище для бедных.

— Она не могла умереть. Айрис всегда была жизнерадостной и никогда бы… Я не верю вам.

Пожав плечами, Ратлидж повернулся уходить.

— Мне безразлично, верите вы мне или нет. Я вам не лгал. Она мертва.

— Но как? — Уолш шагнул к Ратлиджу, как будто хотел его остановить, не дать уйти.

— Утонула, — холодно сообщил инспектор. — Не очень приятный способ уйти из жизни, уверяю вас.

И вышел из подвала, заперев за собой дверь. Уолш подскочил к двери, и его кулачищи забарабанили по ней, что вызвало страшный шум.

— Будь ты проклят! Вернись или…

Но Ратлидж уже шел по коридору в кабинет Блевинса под дробь ударов гиганта.


Когда он вошел и бросил ключи на стол, Блевинс спросил:

— Разве это могло помочь? — Он кивнул в сторону подвала. — Не вижу, что вам удалось что-то изменить.

Ратлидж сел напротив Блевинса, посмотрел на него через заваленный бумагами стол.

— Я не знаю, кто убил Айрис Кеннет. Но могу почти с уверенностью сказать, что это был не Уолш. — Он начал чувствовать, как растет напряжение во всем теле, предвестник надвигающегося приступа. — Но это не важно. Потому что нам уже не доказать, что она была в ту ночь под окнами дома священника.

— У него было время от нее избавиться, так? Мы взяли его позже, судя по времени ее смерти, уже установленному. Он хотел заткнуть ей рот таким образом. Он мог поездом доехать до Лондона, убить ее и вернуться следующим поездом в Норфолк.

— И оставить свою повозку со всем оборудованием на точильщика ножниц?

— Это возможно! Надо выяснить, был ли он замечен в поезде, такого гиганта наверняка заметили.

— Не мешает проверить, — согласился Ратлидж и осторожно добавил: — Вы сказали о том, что придется его выпустить, если не найдется подтверждения его вины. Может быть, пока нелишне посмотреть в другую сторону и поискать других подозреваемых?

Блевинс воинственно спросил:

— И откуда начать?

— Я хотел у вас узнать.

— Я уже говорил вам — ни у кого в Остерли нет причин убивать отца Джеймса!

— Но мы не можем утверждать это с уверенностью, пока не докажем вины Уолша.

Огорченный Блевинс в упор смотрел на инспектора-лондонца.

— Вы действительно думаете, что я ошибся с Уолшем?

Ратлидж ответил уклончиво:

— Если вам придется против своей воли выпустить Уолша, вы все равно будете верить, что убил он?

Блевинс отвернулся, и тяжелый вздох подтвердил его неуверенность. Его пальцы теребили край промокательной бумаги. Ему не хотелось сдаваться и показать себя предателем перед жителями — это был его город, его люди. Копание в личной жизни этих людей поставит крест на их доверии и уважении к нему. Инспектор не хотел уступать власть приезжему, потому что только в этом случае тот сможет вместо него сделать неприятную работу, которую он, по разным причинам, не мог делать сам.

Наконец он сказал:

— Я не хочу знать, чем вы станете заниматься. Во всяком случае, сначала. Только когда появятся веские основания, я выслушаю результаты, какими бы неприятными они ни были. Вы поняли меня?

Ратлидж молча кивнул, понимая, что сейчас Блевинс прочертил между ними границу.

Хэмиш сказал: «Если убил не Уолш, то ты нажил врага».

Пожалуй, с этим он был согласен.

Наконец грохот в конце коридора прекратился, но наступившая тишина даже тревожила Ратлиджа.

Блевинс проводил его до выхода и спросил:

— С чего начнете?

Ратлидж, подумав, ответил:

— Откуда все началось. С доктора, который осматривал тело.


Выйдя на свет неяркого октябрьского утреннего солнца, он услышал голос Хэмиша так ясно, как будто тот стоял в двух шагах сзади, за его плечом.

«Обратной дороги нет. — Это было предупреждение. — Если ты окажешься не прав, он просто сживет тебя со света».

И Ратлидж, не замечая, что говорит вслух, громко ответил:

— Чему быть — того не миновать.

Глава 15

Ратлиджу пришлось подождать минут двадцать в приемной доктора Стивенсона, прежде чем медсестра Конни пригласила его в кабинет.

Стивенсон, глядя на инспектора поверх очков, поприветствовал его.

— Слышал, что вы вернулись из Лондона. — Он сложил листы, которые читал перед этим, и положил в папку. — Блевинс очень надежный и знающий свое дело полицейский. Не понимаю, зачем вообще ему нужна помощь Лондона, чтобы кто-то заглядывал ему через плечо. Большинство наших жителей вполне удовлетворены, что Уолш и есть убийца отца Джеймса, и если было хоть одно свидетельство обратного, то я о нем не слышал.

— Когда человек так много разъезжает по стране, как это делает Мэтью Уолш, его передвижения нелегко проследить. А время, отпущенное на это, очень ограничено, — ответил Ратлидж, ожидая приглашения присесть.

Стивенсон кивнул на стул, и Ратлидж сел.

— Так что вас привело сегодня ко мне?

«Осторожнее с ним», — предупредил Хэмиш.

— Я не был здесь, когда нашли тело. Хотелось бы услышать, что вы заметили особенного на месте преступления.

— Я все написал и отдал доклад Блевинсу. Достаточно подробное медицинское заключение, оно готово для представления в суд. Отдал еще вчера утром.

— Это ваш официальный отчет. Но я хотел бы выслушать ваше личное мнение — что вы почувствовали или увидели такого, что могло показаться странным и даже неправдоподобным, о чем, разумеется, вы не написали в отчете.

Стивенсон откинулся на спинку стула.

— Не вижу оснований для вымыслов. Это был совершенно ясный случай насильственной смерти. В этом не может быть сомнений.

Ратлидж заметил мягко:

— И все же можете вы вспомнить какую-то деталь, маленькую, на первый взгляд не важную? Она может помочь нам найти ключ к разгадке этого ребуса.

Стивенсон внимательнее взглянул на Ратлиджа, и его мысль заработала.

— Вы же не предполагаете, что кто-то из Остерли…

Ратлидж оборвал доктора:

— Позвольте, я приведу пример. Монсеньор Хольстен заметил при нашей с ним встрече, что в комнате, где был убит отец Джеймс, он ощутил присутствие огромного зла. А миссис Уайнер, со своей стороны, уверена, что убийство совершили из мести. Но ни монсеньор Хольстен, ни экономка не сообщили о своих личных впечатлениях в официальных показаниях. Как и вы.

Хэмиш что-то говорил, но Ратлидж ощущал только повисшую тишину.

Стивенсон поскреб подбородок, слышно было, как заскрипела щетина.

— Не скажу, что у меня было какое-то подозрение, разве только неверие в то, что произошло. Констебль, который явился за мной, сказал лишь, что отец Джеймс мертв, я схватил чемоданчик и поспешил с ним. При этом заметив констеблю, что только врач, то есть я, может определить, наступила смерть или нет. И когда мы вошли в комнату, где он лежал, первое, о чем я подумал, вернее, про себя удивился, что этот умный и жизнелюбивый, довольно крупный человек показался меньше после смерти. Но ведь мы стояли над ним, а не как раньше — лицом к лицу, что, вероятно, объясняет этот эффект. В комнате было с полдюжины людей, из коридора доносились всхлипывания женщины, это была миссис Уайнер. А потом я был слишком занят, чтобы предаваться размышлениям, стал фиксировать свои наблюдения, перешел к обычной в таких случаях работе. — Он задумался, как будто припоминая.

Ратлидж попросил:

— Продолжайте.

— Он лежал около окна, повернув к нему голову, почти на левом боку, его левая рука с раскрытой ладонью свободно лежала на полу, и я помню, что подумал: он не видел того, кто напал. Но Блевинс показал, что творилось в кабинете: взломанный стол, перевернутые стулья, разбросанные бумаги, и сказал, что, вероятнее всего, отец Джеймс застал вора за этим занятием, поэтому подбежал к окну, чтобы позвать на помощь. Это старый дом, но рамы скользят хорошо, я пробовал. Но если отец Джеймс и докричался бы до помощи, она не успела бы вовремя. Негодяй ударил его сзади, и ударил сильно. Но жертва действительно смотрела в окно. Наверное, Блевинс был прав, он отлично знает свое дело. Мое дело — освидетельствовать труп.

Хэмиш укорил: «Это было нечестно, так давить на доктора».

«Но так часто делают, когда восстанавливают картину происшедшего», — мысленно ответил ему Ратлидж.

Доктор Стивенсон вздохнул и стал рассматривать потолок, как будто ища там ответ.

— До этого у меня в ту ночь был срочный вызов на одну из ферм, около пяти утра, и я очень устал. Блевинс переживал тяжело, он был прихожанином церкви, как вам, наверное, известно. Я не видел причин подвергать сомнению его слова.

— А как выглядел сам Блевинс?

— Он был просто вне себя от ярости, бледен, руки тряслись. И все повторял: «Я не могу понять, как можно убить священника ради нескольких фунтов. Неужели жизнь здесь стала так же дешева, как в Лондоне?» Или что-то в этом роде.

— Расскажите о комнате.

— Она была в беспорядке. Вы бы видели. Я с трудом мог сделать шаг, чтобы не наступить на бумаги или книги. Я искал следы борьбы, но не находил. И что-то об этом сказал Блевинсу. У меня всегда было чувство, что отец Джеймс сможет за себя постоять. Я видел, как он ездил на своем велосипеде, иногда поздно ночью и при любой погоде, накручивал педали как ни в чем не бывало. Он был физически крепкий. Но, разумеется, с таким человеком, как Уолш, он бы не справился. — Доктор посмотрел на пресс-папье. — Никаких царапин на руках, ничего под ногтями. На лице тоже нет следов. Присутствовало окоченение, но я уверен — смерть наступила более двенадцати часов назад.

Рассказывая, он перевел взгляд с потолка на инспектора — разговор о медицинских деталях был более привычен, чем о внутренних переживаниях и личных впечатлениях.

— Задняя часть черепа была раздроблена, огромное тяжелое распятие лежало у двери. На нем ясно виднелись волосы и кровь. Я встал на колени, постелив на пол свой носовой платок, кто-то посветил мне лампой, чтобы я мог лучше рассмотреть рану. Было нанесено по крайней мере три удара — первый его оглушил, второй убил, а третий завершил сомнения напавшего. Все с неимоверной силой, исходя из состояния черепа.

— Что подтверждает, что священник стоял спиной к убийце.

— Верно. Мне сказали, что не было отпечатков пальцев на распятии, они были или стерты, или напавший был в перчатках.

— Женщины носят перчатки, — сказал задумчиво Ратлидж, вспомнив Присциллу Коннот, которая была высокого для женщины роста.

— Не думаю, что это могла быть женщина, — ответил Стивенсон. — Не могу отрицать, что такое возможно, но с трудом могу поверить, что женщина могла ударить более двух раз. — Он пожал плечами. — Впрочем, все зависит от душевного состояния. Это была ужасная рана, и по своему опыту я знаю, что женщина не захочет быть забрызганной кровью. Какая бы ярость ни владела ею и какой бы сильной волей она ни обладала. Это не медицинское заключение, а мое мнение, считаю, что женщины стараются избегать таких ситуаций. Я засвидетельствовал его смерть и назвал причину — убийство.

Ратлидж задумчиво произнес:

— Я думаю, как бы сам поступил, застав в доме грабителя.

— Никогда не был в такой ситуации, инспектор, но думаю, что, увидев такой разгром в доме, я был бы разъярен. А если бы узнал грабителя, то потребовал бы немедленно убраться из моего дома, не быть полным идиотом, если не хочет, чтобы его посадили. И разумеется, в тот момент не испытал бы к нему сочувствия, как к заблудшему грешнику. Конечно, я тоже мог стать жертвой, хотя проявил бы осторожность, не зная, на что способен незнакомец, с другой стороны, я бы с ним не церемонился. Ведь я не священник, и меня не учили милосердию.

Хэмиш заметил: «Он был на войне, отец Джеймс. Стал бы он подставлять другую щеку?»

И, как будто услышав это замечание Хэмиша так же ясно, как услышал Ратлидж, доктор Стивенсон задумчиво поправил на столе папку, выровняв ее край с пресс-папье, и добавил с выражением сомнения:

— Если там не было грабителя, если это был не Уолш, значит, мотив был другой, возможно, личная месть, тогда отец Джеймс оказался лицом к лицу с врагом, на которого не могли подействовать разговоры о милосердии и прощении.

Ратлидж промолчал.

Стивенсон беспокойно задвигался в своем кресле.

— Нет, Блевинс опытный полицейский и не мог ошибаться.

И снова Ратлидж оставил его слова без внимания. Вместо этого спросил:

— Вам хорошо известно прошлое отца Джеймса?

— Вот это типично для вас, лондонцев. Вы не живете здесь и не знаете здешних людей. И не понимаете, что местные жители не имеют комплексов, которые вы ищете. — Ратлидж хотел возразить, но Стивенсон продолжал:

— Нет уж, дайте мне закончить! Лет двадцать назад мы дискутировали, можно ли вернуть порт в эту гавань. Эксперты из Лондона предпочитали оставить болота, как заповедник, прибежище для птиц и животных. Мы спросили, а как насчет людей, которым нечем зарабатывать себе на жизнь? Но никто не слушал. Они решили без нас — будут болота! — Он говорил с нарастающим возмущением. — Я вижу, как люди здесь ведут каждодневную борьбу за выживание. Часть болот в Ромни-Марш осушили, чтобы устроить пастбище для овец. Мы могли бы сделать и у нас то же самое и с помощью землечерпалок углубить и очистить прибрежную зону, сделать снова возможным проход маленьких судов. Люди снова могли бы отдыхать летом на берегу, заниматься рыбной ловлей. Это важно для тех, кто не имеет возможности ездить к южным морям. Но эксперты были не из местных. Вот и вы здесь такой же эксперт, только по другой части. Вы хотите отыскать что-то против отца Джеймса, чтобы оправдать время и деньги, затраченные Ярдом на вашу командировку. Ваш вопрос о настоятеле не выдерживает критики. Вы не знали этого человека. Я знал.

«Он избегает ответа», — сказал Хэмиш.

Ратлидж сказал примирительно:

— Я не утверждаю, что Блевинс не прав. Или что отец Джеймс скрывал темное прошлое. Но никто из нас не совершенен — и люди иногда убивают по причинам, которых не понять нам с вами. Одно из самых страшных убийств, которое помню, произошло на почве споров о границе земельных участков, о разделительной меже, где ставить изгородь. Едва ли это, на ваш взгляд, причина для насилия, но один зарезал другого ножницами для стрижки овец.

Доктор долго смотрел на инспектора. Потом, как будто нехотя, против своей воли сказал:

— Исходя из всех моих личных и профессиональных встреч с отцом Джеймсом, у меня не было причин усомниться в его чести и порядочности.

Но повисло в воздухе между ними, как крик, который невозможно не услышать. Ратлидж терпеливо ждал, что последует дальше. И, как будто подталкиваемый этим молчанием, доктор взорвался:

— Вот проклятье! Не знаю, почему я вам говорю это. Прошло уже несколько лет, как это произошло, но так и осталось для меня загадкой, о которой я не мог забыть все это время. Это имело связь с гибелью «Титаника». Однажды я зашел к нему и увидел на его столе множество — с сотню — вырезок из газет о «Титанике», и все с пометками, и даже фотографии погибших и тех, кто спасся. Он увидел мой удивленный взгляд и, прежде чем я мог спросить сгреб эту кучу и смахнул в ящик стола, как будто там было что-то… обличительное. Я помню, сделал какое-то замечание по поводу этого ужасного происшествия и его интереса к нему, но он сказал: «Это ко мне не имеет никакого отношения». Странно было сознавать, что священник солгал, да еще по такому незначительному поводу. — Доктор нахмурился озабоченно. — Он никогда больше не заговаривал со мной на эту тему. Но я не терплю ложь. Из-за нее мое мнение о человеке сразу меняется.

Он внимательно взглянул на Ратлиджа, ожидая реакции.

— Может быть, он знал кого-то из тех, кто утонул на «Титанике», — предположил инспектор.

— Я и сам думал об этом, но жители Остерли редко путешествуют дальше Нориджа и Кингс-Линна. И уж точно не имеют больших денег, чтобы купить билет на такой корабль. Я знаю только одного человека, женщину, которая плыла на «Титанике», но она жила не здесь. И отец Джеймс едва ли встречался с ней, если только мимолетно.

— Кто это?

Доктор нехотя ответил:

— Невестка лорда Седжвика. Жена сына Артура. Американка. Тогда постарались замять эту историю, говорили, что она бросила мужа и уплыла на «Титанике» в Нью-Йорк, не оставив даже объяснительной записки. Сначала, когда она пропала, Седжвик и Артур искали ее, не знали, где она и что с ней. Она просто исчезла. Пока не нашли ее в списке пассажиров под девичьей фамилией. Ужасная весть для семьи.

— Ее тело было привезено сюда?

— Кажется, да. У семейства есть свое фамильное кладбище в поместье. Послушайте, я не должен был об этом говорить. Насколько мне известно, отец Джеймс еще маленьким мальчиком мечтал о далеких плаваниях. «Титаником» восхищалась и гордилась вся страна, и он, может быть, просто стеснялся своего увлечения. — Доктор вы тащил часы из кармана и взглянул на циферблат. — Я должен принять трех больных до того, как пойду обедать. Есть еще вопросы?

Интонация его была такова, словно Ратлидж грубо принудил его сказать нечто неприличное, потому что им двигало вульгарное любопытство, а не профессиональный интерес.

Ратлидж встал и поблагодарил доктора. Он уже взялся за ручку двери, как вдруг доктор негромко попросил:

— Послушайте, забудьте о том, что я вам сказал. — В его голосе было глубокое сожаление о вырвавшихся словах и открытая неприязнь к инспектору, который каким-то образом вынудил его сделать это.


Шагая по Уотер-стрит, Ратлидж размышлял о том, что рассказал доктор, и о том, действительно ли отец Джеймс солгал. Если и так, это была маленькая ложь и не представляла важности. Если только не вышла из целой цепочки лжи. Может быть, именно это и произвело такое сильное впечатление на доктора. В холле гостиницы ему навстречу поднялся с кресла монсеньор Хольстен.

— Я пришел пообедать. Вы присоединитесь?

Неожиданное приглашение.

— Только позвольте мне сначала умыться.

— Разумеется.

Ратлидж, шагая через две ступеньки, поднялся по лестнице, думая о том, что привело священника в Норидж.

«Он не может остаться в стороне, хотя не хочет это демонстрировать», — заметил сухо Хэмиш, который невзлюбил монсеньора Хольстена.

Ратлидж резко свернул в коридор к своему номеру и чуть не сбил с ног другую гостью.

— О, простите, — он поспешно поддержал ее за руку, — я торопился.

Мэй Трент, не ожидавшая его внезапного появления, ответила неуверенно:

— Я только что стучала вам в дверь. Еще сегодня утром, при нашей встрече у церкви, я должна была извиниться за тот вечер в «Пеликане». Вы пытались помочь, а я напустилась на вас, как мегера. Это было неблагодарно и грубо. — Она виновато улыбнулась.

— Ну вы не обязаны были верить в мой метод.

— Хотя не было причин не верить. Что касается Питера — такая у меня привычка, выбрать слабую овцу в стаде и защищать ее от воображаемых волков. И мои друзья, когда я вернулась в паб, меня за это отругали. Вы можете считать, что я понесла заслуженное наказание.

Ратлидж засмеялся и в ответ получил искреннюю улыбку. Он заметил ямочку на щеке мисс Трент и сказал вдруг под влиянием момента:

— Ко мне пришел друг, он пообедает со мной. Священник. Он, вероятно, знает много интересного о старинных церквях Норфолка. Если миссис Барнет сможет обслужить нашу компанию, не возражаете присоединиться?

Хэмиш пробормотал что-то неодобрительное.

— Вы очень добры, — поколебавшись немного, сказала Мэй Трент, — но мои друзья сегодня вечером уезжают в Лондон и просили приехать к ним в Кингс-Линн. Я обещала.

Она направилась к лестнице, но он остановил ее:

— Мисс Трент, я должен спросить, не из простого любопытства, это касается полицейского расследования. Вы знали, что отец Джеймс оставил пункт в завещании касательно вас?

— Меня? Это какая-то ошибка.

— Но солиситор, который должен огласить волю отца Джеймса, не сможет выполнить этот пункт. Потому что никто, включая экономку, не смог найти этот предмет. То, что он вам завещал.

Она покачала головой:

— Понятия не имею, о чем идет речь. Ничего об этом не слышала и не знаю. — Она была явно заинтригована и даже немного напугана.

— Речь идет о фотографии. Она лежала у него в ящике стола, но куда-то исчезла. Может быть, он просто отдал ее вам? И не успел убрать пункт из завещания.

— Он мне ничего не давал. И ничего не говорил о завещании. Вы уверены? Зачем ему было оставлять мне какую-то фотографию?

— Вы можете поговорить об этом с солиситором. Имя, указанное в завещании, — Марианна Трент. Из Лондона.

— Но меня давно не звали Марианной, только в детстве. Все зовут меня Мэй. Марианна — также имя моей тетки, может быть, он имел в виду ее? Но отец Джеймс никогда не говорил, что знаком с ней. — Замешательство на ее лице казалось вполне искренним.

— Скажите, он когда-нибудь показывал вам какую-то фотографию? Может быть, его самого или его семьи, может быть, кого-то другого, кто по какой-то причине был ему дорог? И вдруг обнаружил, что вы тоже знали этого человека?

Теперь смущение сменила задумчивая складочка на лбу.

— Я думаю… Кажется, я понимаю, о чем вы. Но у меня сейчас нет времени обсуждать этот вопрос. Я уже опаздываю, мои друзья заждались. Давайте поговорим завтра, когда я вернусь в Остерли. Идет?

Он хотел задержать ее и получить ответ сейчас, настоять, но она так стремилась уйти, что у него не было выбора. Он отступил в сторону, освобождая ей дорогу. Она быстро сбежала по ступеням, каблуки приглушенно простучали по ковру в холле. Он слышал, как открылась и закрылась входная дверь.

Хэмиш сказал: «Кажется, эта фотография не представляет для нее интереса».

— Наоборот, — ответил ему Ратлидж задумчиво, — она, по-моему, предпочитает вообще о ней не вспоминать.


Миссис Барнет уже усадила за стол монсеньора Хольстена и теперь о чем-то оживленно с ним беседовала. Когда Ратлидж вошел в обеденный зал, она улыбнулась:

— Вот и он. Я сейчас подам суп.

За исключением их двоих, обеденный зал был пуст, столиков сервированных тоже не было, значит, никого больше к обеду не ожидалось.

От корзинки, накрытой салфеткой, шел вкусный запах теплого хлеба. Ратлидж взял стул и сел у окна.

— Кажется, это самый лучший местный хлеб, — сказал монсеньор Хольстен.

— Не могу пожаловаться на еду в гостинице, — согласился Ратлидж, — не понимаю, как она управляется одна, без помощников. Видел служанку пару раз наверху, и еще кто-то помогает на кухне. Но хозяйка всю основную работу делает сама. Она вдова, кажется?

— Да. У ее мужа были золотые руки. К чему ни прикасался, все просто оживало. Но Барнет умер перед самой войной от гангрены. Лошадь наступила ему на ногу, и пошла инфекция. Врачи отняли ему ногу, но больше ничего не смогли сделать, чтобы его спасти. Она видела, как он умирает на ее глазах, и сама ухаживала за ним.

— Вы его знали?

— Да, знал. Его нанял отец Джеймс для работы в церкви, и я утвердил его должность у епископа.

— Вы, по-моему, хорошо знаете паству в этом городе. Каждого прихожанина?

— Большинство. Старые церкви и другие церковные постройки требуют больших затрат на содержание. Местный священник делает все, что может, но епархия берет на себя основные расходы. Я приезжал, чтобы проверить целесообразность работ и одобрить смету, чтобы потом утвердить ее у епископа. Я предпочитаю такое служение — издалека. Поэтому так раздумывал, когда мне предложили вести службу в церкви Святой Анны.

Миссис Барнет принесла на подносе тарелки с горячим супом. Овощной, решил Ратлидж, на крепком мясном бульоне. И вдруг понял, что очень голоден.

Откусывая теплый хлеб с хрустящей корочкой, он спросил:

— Считал ли отец Джеймс утомительной работу с паствой? Ведь наверняка было много проблем, с которыми приходилось сталкиваться? Наверное, они у каждого прихода свои.

— Человеческая натура везде одинакова. Когда-то это был богатый приход, но сейчас это далеко не так. Экономические проблемы затронули всех. И священнику иногда не просто советовать и помогать людям в их затруднениях. Они идут к нему за надеждой, но иногда и он бессилен.

— Приведите пример таких проблем.

Монсеньор Хольстен явно испытал неловкость.

— К священнику обращаются, когда чей-то брак трещит по швам, и иногда ему приходится встать на чью-то сторону. Это не всегда легко. Он пытается привить мораль пастве, наставить на путь истинный своих детей, многие из которых сбились с него во время войны.

— И это говорит о том, что отец Джеймс знал секреты многих.

Монсеньор Хольстен покачал головой:

— Я не говорил сейчас о тайне исповеди.

— Я тоже. Имел в виду только такие тайны, которые могли оказаться серьезнее, чем он предполагал.

— Викарий Святой Троицы скажет вам то же самое, если спросите. Проблемы везде одинаковы. Вряд ли речь идет о мести, если вы к этому клоните. Был один юнец в Остерли. Совершенно дикий, неуправляемый, который всегда искал проблемы на свою голову. Мы думали, что с ним делать. Куда направить его энергию. Отец Джеймс узнал, что его интересуют автомобили, аэропланы и все, что связано с механикой. Отец мальчика хотел сделать из него фермера, как поступали его родители и деды. Понадобились усилия, чтобы уговорить отца разрешить сыну учиться другому ремеслу. — Монсеньор Хольстен сдержанно улыбнулся. — Вот вам типичный пример.

— Но не назовешь типичным случай, когда надо уговорить отца семейства признаться жене, что у него растет ребенок на стороне. Или уговорить человека примириться с соседом и просить прощения за свой поступок. Здесь есть основания для мести, — сказал Ратлидж и поменял тему: — Расскажите мне об интересе отца Джеймса к «Титанику».

Удивленный монсеньор Хольстен не донес ложку до рта. Помедлив, он ответил:

— Я думаю, он был потрясен этой катастрофой, как и все мы. Так же было и с «Лузитанией». Всегда потрясают огромные человеческие потери.

Хэмиш сказал: «Он не дает тебе прямого ответа».

— Дело в том, что была фотография, которую отец Джеймс завещал одному человеку. Но солиситор не смог ее найти. Фотографии не было в ящике стола, где она должна была находиться. — Ратлидж снова отломил хлеба.

Монсеньор Хольстен отложил ложку.

— Дайте подумать. Я помню, у него были фотографии из семинарии, несколько снимков его семьи. Ему нравился Уэльс, он бывал там, в отпуске, и памятные снимки из тех мест даже вставил в рамки. Поговорите с Рут Уайнер, она знает.

— Я уже разговаривал с ней. Но она не знает о той фотографии. — Ратлидж ждал, пока монсеньор Хольстен доест свой суп. Когда пустые тарелки унесли, он продолжил: — Скажите, известно ли вам что-нибудь такое об отце Джеймсе, что могло вас сильно испугать? У него были свои тайны, никому не известные стороны жизни?

Бледные щеки священника окрасились сердитым румянцем.

— Это просто чудовищно, вы понимаете всю абсурдность такого предположения? — Он некоторое время смотрел на Ратлиджа с возмущением, потом сказал уже спокойнее: — Я думал, что дело раскрыто. И Блевинс нашел человека, виновного в его смерти.

— А я думаю, что вы и сами не удовлетворены версией ограбления. Если бы вы так действительно считали, то не боялись бы оставаться в доме настоятеля. Действительно, в обвинении против Уолша много неясностей и пробелов. Даже инспектор Блевинс испытывает сомнения. Но вопрос в том, куда, в какую сторону направить наш поиск, если предполагаемый убийца окажется невиновен. Я здесь человек посторонний, у меня нет здесь друзей, и я не имею отношения к приходу отца Джеймса. Поэтому и не боюсь поднять камень, чтобы заглянуть под него. Настало время сказать мне, чего вы так боитесь.

Ответ монсеньора Хольстена прозвучал вполне искренне:

— Послушайте, я понятия не имею, виновен этот человек или нет. Единственно, что могу вам сказать, — у отца Джеймса не было никакой тайной жизни.

— Он был потрясен гибелью «Титаника», как все?

— Это с ваших слов! Он мне сам ни разу не говорил о том, что катастрофа так его задела. Ради бога, поверьте, что священники тоже люди и у них может быть личная жизнь. Я знал одного священника, он писал неплохие книги о жизни бабочек. А другой гордился тем, что выращивал лучшие кабачки в Суффолке. Я сам увлекался прививкой растений. Но не могу сказать, что часто говорил с кем-то о своем увлечении. Это просто способ отдыха в свободное время.

Хэмиш снова заметил: «Да он просто мастер уходить от твоих вопросов…»

— А вот миссис Уайнер уверена, что отца Джеймса убили из мести. Почему она так сказала, если у него не было врагов?

— Спросите у нее!

— И еще есть Присцилла Коннот, которая заявляет, что отец Джеймс разрушил ее жизнь, и она его ненавидит. Я смотрел в ее глаза, когда она об этом говорила. Есть еще Питер Гендерсон, чей отец отрекся от него, и отец Джеймс пытался их примирить, чем вызывал ярость с обеих сторон. Все они — его неудачи. И потенциальные убийцы?

Подошла миссис Барнет с подносом. Она бросила взгляд на красное лицо монсеньора Хольстена, потом на невозмутимое лицо инспектора и, молча поставив перед ними блюдо с жареной рыбой и тарелки с запеченными картофелем и овощами, удалилась.

Когда она отошла, монсеньор Хольстен сделал попытку взять себя в руки. В нем явно шла внутренняя борьба.

— Я попытаюсь объяснить. Тот парнишка, который хотел быть механиком, держал свою мечту в секрете и не хотел говорить о ней отцу. Но сказал отцу Джеймсу. Люди часто доверяют священнику свои тайные мечты, страхи и надежды. Но и мы не идеальны и поэтому можем иногда ошибаться. И наши неудачи объясняются неготовностью примириться с обстоятельствами. Мы не можем творить чудеса, даже если их ждут от нас. Мы также не можем свидетельствовать перед судом и рассказывать о тайнах, которые нам доверили. — По глазам священника Ратлидж понял, что тот сразу же пожалел о сказанном.

— Вы имели в виду, что отец Джеймс хранил тайну, связанную с преступлением?

Монсеньор Хольстен поднес салфетку к губам, как будто оттягивая время и подыскивая нужные слова.

— Я еще раз вам повторяю — уверен, что отец Джеймс не вел двойную жизнь. Я могу в этом поклясться на вашем суде. А что касается признаний прихожан на исповеди, он унес их с собой в могилу. Он никогда меня не посвящал в них, только в тех случаях, когда считал, что я могу помочь. Но я не могу понять, почему вы так упорно расспрашиваете об этом, хотя у вас сидит в камере человек, подозреваемый в убийстве. И почему вы считаете, что я не верю в его вину? Вы со мной недостаточно откровенны.

Хэмиш тут же отозвался: «Он не хочет, чтобы ты прекращал поиски».

Ратлидж помолчал, внимательно глядя на монсеньора Хольстена.

— Говорил когда-нибудь отец Джеймс с вами об Уолше? Что происходило на фронте или после войны?

— Это имя человека, которого арестовал Блевинс? Нет, никогда не говорил.

— Я спросил, чтобы закрыть эту тему.

И Ратлидж пустил разговор по другому руслу, более приятному. Он уже узнал все, что хотел. Даже ради близкой дружбы с другим священником монсеньор Хольстен не нарушит правил, обязывающих его молчать. Или существует другая причина — он мог заподозрить неладное, заметив странное тревожное состояние отца Джеймса, как заметила и миссис Уайнер. Но боится обсуждать свои подозрения вслух, ведь, если он ошибся, разумнее промолчать и оставить все свои сомнения при себе.

«Он не может рассказать и предпочитает, чтобы ты сам сделал выводы из его недомолвок», — сказал Хэмиш.

Если убийца боялся, что один священник может открыть тайну исповеди другому священнику, то это говорит о том, что он далек от знания правил религии, духовного братства и не является верующим прихожанином церкви Святой Анны. Интересный вывод, надо о нем поразмыслить. У Ратлиджа вдруг появилось чувство, что Блевинс прав в одном — не белый воротничок священника стал причиной его убийства.

Остаток обеда монсеньор Хольстен был задумчив и теперь, когда они беседовали на отвлеченные темы, кажется, вспоминал и взвешивал сказанное, им ранее, а также думал, какие выводы инспектор из Лондона мог вывести исходя из его слов. Когда они поднялись из-за стола, он остановился в дверях, ведущих в холл, и в его глазах можно было прочитать, что он встревожен и переживает чувство глубокой вины.

— Я сведущий человек в вопросах веры и хорошо знаю церковные законы, разбираюсь в малейших их нюансах, сознаю свою ответственность за их выполнение. Отец Джеймс был другим, более приземленным, ближе к людям, всегда глубоко вникал в их проблемы и нужды. Не стремился к карьерному росту и поэтому был всего лишь приходским священником, а я поднялся высоко в церковной иерархии. Если бы он не стал священником, думаю, он стал бы учителем. И прошу, не забывайте об этом, когда станете копать в его прошлой жизни. Вы можете причинить непоправимый вред, сами не понимая этого.

Но Ратлидж понял, что он хотел сказать этими словами — нужно и важно осознавать, что ты собираешься сделать достоянием гласности.

Монсеньор Хольстен продолжал устало:

— Я уже не уверен в том, что чувствовал раньше. Было там зло, в комнате, где его нашли, или мне показалось. У меня могло разыграться воображение, как у вас в ту нашу первую встречу. Как вы заметили по этому поводу, может быть, я пытался таким образом объяснить себе смерть друга. Я даже не знаю, что чувствую в отношении этого Уолша, испытываю ли я к нему сострадание или нет. В первые дни после убийства мною двигало желание действовать немедленно, искать ответы, требовать от властей участия, найти объяснение и мотив. Я был уверен, что все это надо сделать ради памяти убитого, который был хорошим человеком и хорошим священником.

— Вполне возможно, вы были тогда правы, говоря о присутствии зла, — сказал Ратлидж. — Я задавался с самого начала вопросом: почему зло отыскало приходского священника в маленьком, размером с деревню, городе на болотах, на этом заброшенном и заболоченном берегу. Вот ответ на него я и должен найти.

Монсеньор Хольстен хотел что-то ответить, но передумал и вместо этого неожиданно положил руку на плечо Ратлиджа:

— Я вступаю в сделку с вами. Что является большим грехом. Она заключается в следующем: если вы придете ко мне с правдой и я почувствую это — я так вам и скажу, невзирая ни на что.

И ушел, посеяв одно лишь недоумение. Ратлидж добился от него того предела откровенности, на который священник из Нориджа был способен.

Глава 16

Чтобы немного проветрить мозги и не спеша подумать об услышанном, Ратлидж пошел на набережную. Он все пытался понять, почему его так беспокоит яростная защита монсеньором Хольстеном памяти своего убитого друга и духовного брата.

Это мог быть продуманный тонкий ход с целью повлиять на следствие. Он как будто таким образом приказывал: «Не надо смотреть туда, не надо искать здесь. Он ничего дурного не сделал. Вам нечего тут копать». Так умелый кукловод дергает за веревочки, управляя своим строптивым актером, который не желает исполнять свою роль, как надо мастеру.

Если причиной убийства не была тайна исповеди о чьем-то преступлении и не моральное падение самого священника, оставалось вульгарное ограбление.

Или за этим стоит преступление, совершенное давно, но ранее так и не раскрытое?

Хэмиш тут же отозвался: «Мы не знаем, что тревожило отца Джеймса, но не обязательно это было чье-то преступление».

— Да, — согласился Ратлидж, — но если священник действительно узнал о преступлении, он оказался в трудном положении.

Вспомнился египетский барельеф в поместье Восточного Шермана — Свидетели Времени. Бабуины, которые наблюдали за всем, что делают люди и боги, но при этом оставались лишь безмолвными свидетелями, которые не могли и не имели власти ни судить, ни приговорить.

Что, если священник стал таким свидетелем? И постепенно из отрывков услышанного, увиденного сделал выводы и подошел близко к опасному рубежу. Как бобби, патрулирующий свой район в Лондоне, священник знал своих прихожан, каждого в лицо, его имя и характер. Он хотел видеть добро в каждом и знал искушения, которым они подвергались из-за нужды, страсти, голода, зависти, жадности, того или иного порока. Священник знал их тайны из исповеди и делал свои заключения о каждом из них.

Тревога, замеченная у отца Джеймса перед смертью, необъяснимый разгром, учиненный в день убийства в его кабинете, — свидетельства того, что у преступника имелась личная причина убить его и тем самым обезопасить себя. Но если у отца Джеймса не было доказательств того, что было совершено, он не мог пойти к полицейскому инспектору с одними подозрениями. Почему его убили? Наверное, потому, что кто-то мог испугаться, что он все равно это сделает.

Оставался вопрос: какое преступление он разгадал и, если тайна умерла вместе с ним, где те маленькие признаки, те разрозненные факты, по которым он догадался, они ведь остались где-то спрятанными, надо только их отыскать.

Или убийца нашел те улики, которые собрал против него священник, когда перевернул весь кабинет, и унес вместе с деньгами приходской кассы?

Несколько фунтов послужили прикрытием для преступления и скрыли настоящий мотив.

Хэмиш напомнил: «Кража этих денег отправила инспектора Блевинса по ложному следу, и он сразу нашел своего подозреваемого».

Тем не менее Уолш все еще может оказаться убийцей.

Ирония судьбы. Так бывает. Как много времени понадобилось отцу Джеймсу, чтобы сложить воедино кусочки мозаики и узнать правду?

«Начни с ярмарки», — посоветовал Хэмиш.

— Нет, я вернусь в кабинет отца Джеймса.

И он отправился к Блевинсу брать разрешение.


Как и в прошлый раз, миссис Уайнер не захотела подняться с ним наверх.

— Знаете, я пришла к убеждению, что все-таки инспектор Блевинс поймал настоящего убийцу. Он мне сам сказал, что все указывает на Уолша, да и у меня было время подумать. Это была не месть, я ошибалась, и это только продлило боль, но привело в никуда. Я уже начала собирать его вещи в коробку, чтобы отдать сестре. Скоро епископ объявит нового священника, и надо освободить для него место. Это мой долг.

Ратлидж оглядел гостиную. Казалось, в ней ничего не изменилось с его первого визита.

— Что вы уже собрали?

Лицо экономки стало совсем расстроенным, она посмотрела вниз, на свои руки:

— Начала с его вещей в сарае, что в саду, потом на кухне. Мне тяжело было даже подумать, что придется подняться наверх, снова войти в кабинет… Но я справлюсь. Это последнее, что я для него делаю, и я хочу сделать все хорошо.

— Я понимаю вас, миссис Уайнер. И долго вас не задержу. Хочу, если можно, взглянуть на фотографии в рамках. И я должен спросить, не хранил ли отец Джеймс свои документы в другом месте в доме, кроме кабинета?

— Не думаю, — сказала женщина с сомнением, — в доме есть еще одна комната наверху, кроме спальни и кабинета, в конце коридора, где хранятся церковные книги и бумаги. Счета, касающиеся услуг церкви — крещение, смерти, браки. Их накопилось так много, целых две полки заняты этими книгами, — добавила она с гордостью. — Все это останется нетронутым до приезда нового священника. Я соберу только личные вещи.

— Не сомневаюсь. Может быть, начнем с гостиной? Покажите мне, пожалуйста, что там принадлежало лично отцу Джеймсу.

Беря в руки каждую фотографию, миссис Уайнер стала объяснять:

— Вот маленький домик в Камберленде, недалеко от Кезвика, он провел там целую неделю прямо перед войной. Играл там в триктрак, жил среди воды и уток и не мог ступить из дома, чтобы не промочить ноги. А вот молодой священник, их вместе посвящали, отец Остин. Умер от отравления газами во время войны, бедный.

Каждая фотография имела свою историю, но ни одна не вызывала вопросов и сомнений. Потом миссис Уайнер перешла к личным вещам:

— Он любил трубки, хотя никогда не курил, их была целая дюжина. А вон там трость для ходьбы, в китайской подставке для зонтов, он брал ее с собой в Уэльс и на озеро в Уэстморленде. Подставка принадлежала его двоюродной бабушке — подарок на свадьбу, я ее тоже отправлю сестре отца Джеймса. Вот часы на камине…

На книжной полке стояли книги отца Джеймса, подписанные его каллиграфическим почерком, и другие, принадлежавшие приходу. Ратлидж перелистал страницы, но ничего не обнаружил.

«Никаких следов темного прошлого», — насмешливо заметил Хэмиш.

Когда Ратлидж направился к лестнице, чтобы подняться на второй этаж, миссис Уайнер сказала, как и в прошлый раз:

— Идите туда один. Я приготовлю чай к вашему возвращению. — И вернулась на кухню прежде, чем он успел подняться на первую ступеньку.

Сначала он направился в маленькую комнату, о которой говорила миссис Уайнер, туда, где хранились церковные записи и отчетные документы. Тяжелые конторские книги в переплетах стояли плотными рядами на полках. Он начал с гроссбухов, бегло просмотрел длинные списки различных ремонтных работ: починка крыши после шторма в 1903-м, даже пожелтевшая расписка рабочего, который ремонтировал крышу. Все было аккуратно записано, так что в любой момент можно было проверить, кто работал, сколько получил за работу и какой священник в то время служил в церкви. В конце нашел почерком отца Джеймса запись о сумме, собранной на ярмарке, — одиннадцать фунтов три шиллинга шесть пенсов. Последний расход — зарплата миссис Уайнер, за два дня до смерти священника.

Большие списки священников, мальчиков-алтарников, чтецов, служек и кладбищенских рабочих, всех. Списки крещений с датами, именами младенцев, кто были крестными и кто родители. Взгляд наткнулся на знакомую фамилию — Блевинс, здесь были даты крещения самого инспектора, а потом, через несколько страниц, и крещения его первого ребенка, а также даты бракосочетаний миссис Уайнер, Блевинса и других, уже знакомых Ратлиджу, людей.

Присутствовали и мрачные списки умерших: Джордж Питерс, возраст сорок семь, три месяца и четыре дня, умер в воскресенье 24 августа в год от Рождества Христова 1848, погиб от падения в шахту в Ханстентоне в субботу двадцать третьего. И дальше: младенец, мертворожденный, от Мэри и Генри Катберт, 14 марта 1862-го, похоронен среди семи его братьев и сестер, да сохранит Бог его душу.

Это были хроники маленького городка, возможно, единственное свидетельство для потомков о существовании на земле его жителей. Ратлиджу стало тоскливо. Последний том заканчивался 7 июля 1912-го. Последующие тома, наверное, хранились в церковной ризнице.

Больше там не было ничего интересного, и он перешел в кабинет. Из слов Блевинса он знал, что миссис Уайнер собрала все разбросанные грабителем бумаги, книги и другие вещи и разложила их снова по своим местам. Она сделала это без помощи полиции.

Ратлидж полистал книги, просмотрел фотографии, стоявшие на каминной полке и на столике около камина. Это были снимки семьи, родных, память о путешествиях по Уэльсу. Ратлидж даже поднял диванные подушки и заглянул под них. Кабинет тоже был в каком-то смысле общественной приемной, отец Джеймс беседовал здесь со своими прихожанами. Давал советы молодым парам, утешал вдов. Сюда приходили церковнослужители, обсуждали дела прихода. Кто-то мог здесь сидеть в одиночестве, ожидая отца Джеймса, оглядываясь с естественным любопытством, от нечего делать, и, может быть, замечая маленький замочек на одном из ящиков стола.

Хэмиш вспомнил: «Газетные вырезки о „Титанике“ были разложены на столе, когда доктор их увидел».

— Да, он вошел в тот момент, когда отец Джеймс их рассматривал.

Ратлидж тщательно обыскал стол и не обнаружил ничего интересного — ни вырезок, ни фотографии в рамке. Перейдя в спальню, он ощутил знакомое чувство неприятия того, что должен был здесь проделать — рыться в чужих вещах, он заранее ненавидел эту обязанность. Но жертвы преступлений теряли не только жизнь, иногда они оставляли следы, секреты, которые, возможно, они попытались бы скрыть, если бы их предупредили, что они скоро умрут.

Он сам старался не оставлять никаких свидетельств о том, что слышит голос своего бывшего капрала Хэмиша. Не вел записей в дневнике, не писал об этом в письмах, не вел об этом разговоров даже с другом, чтобы не расстраивать сестру Франс после того, как он уйдет из жизни. О его проблеме существует свидетельство только в личных записях доктора Флеминга, но он доверяет доктору, уверен в его молчании.

«Может быть, это и беспокоило Бейкера? — спросил Хэмиш. — Он сам не мог подняться с кровати, но и не мог попросить викария заглянуть в стол или попросить сжечь письмо».

Над этим стоило подумать, потому что объясняло, почему отец Джеймс интересовался у доктора о состоянии рассудка Бейкера перед тем, как выполнить те инструкции, которые тот дал ему перед смертью. Может быть, сжечь старое любовное письмо…

Он просмотрел все вещи в шкафу и церковные одежды, сложенные в сундуке в ногах кровати. Но ничего там не обнаружил и, стоя посреди комнаты, задумался.

Хэмиш сказал: «И это оказалось пустой затеей…»

Он ответил рассеянно:

— Да, я разочарован, потому что не знал, что ищу. Или что это вообще существует.

И снова в памяти всплыли слова монсеньора Хольстена, сказанные на прощание: «Если вы придете ко мне с правдой и я почувствую это — я так вам и скажу…»

Была еще одна дверь на втором этаже. Открывая ее, он уже понял, что за ней спальни для гостей. Они были тщательно прибраны, никаких личных вещей там не было.

«Тут и мышь не спрячется», — заметил Хэмиш. Ратлидж вышел, закрыв за собой дверь.

Потом по узкой лестнице поднялся на верхний этаж. Здесь находились комнаты, некогда предназначавшиеся для слуг, — маленькие, обезличенные, в основном без мебели. Или, наоборот, битком набитые старыми вещами от многих поколений. Лампы, железные кровати, сломанные шкафы, треснутые зеркала, сломанные стулья, даже старая оконная рама была прислонена к стене рядом с кочергой.

Тут же находились вещи, предназначенные для праздников, ярмарок, церковных базаров. Он нашел набор грима, который использовал отец Джеймс, когда переодевался клоуном, чтобы повеселить ребятишек.

Недалеко от входа лежал на полу большой старый чемодан, а рядом еще один, маленький, с инициалами священника, оба старомодные и потертые.

Открыв крышку большого, он стал приподнимать вещи, заглядывая под них, и заметил угол толстого конверта. Вытащил его и взвесил в руке. Конверт был тяжелый, плотно набитый. Письма от сестры Джудит? Или те, что он писал ей, когда упоминал сказочного великана?

Инспектору Блевинсу это понравилось бы.

Он сел на пыльный пол, положил конверт на колени и стал рассматривать. Ни адреса, ни почтовых отметок, ни имени. Открыл конверт и, заглянув в него, еле сдержал восклицание, увидев толстую пачку газетных вырезок, потом осторожно достал несколько и сразу же увидел, о чем они — о катастрофе в океане.

Они были подобраны по порядку, по датам — первые об отплытии «Титаника», как произошла трагедия, дальше шли списки пропавших, погибших, выживших. Доктор Стивенсон был прав — больше походило на наваждение, чем на обычный кратковременный интерес к катастрофе мирового масштаба. Слишком большая и кропотливая работа была проделана. Были и фотографии радостно улыбавшихся лиц тех, кто поднялся на корабль, а потом этот ужас — открытые гробы в Ирландии.

Трагическая скорбная коллекция.

Он снова заглянул в чемодан, нет ли там еще чего-нибудь интересного, прощупал вещи, приподнимая их, и вдруг увидел на дне фотографию в рамке — один угол ее был перевязан траурной лентой. Он достал ее и стал рассматривать. На фотографии была молодая женщина — она стояла рядом с лошадью, освещенная солнцем, со сверкающими волосами, и улыбалась. Судя по шляпе, которую она держала в руке, и покрою ее платья, она была вполне обеспеченной.

Но кто она? Это была фотография, которую отец Джеймс оставил для Мэй Трент? Сходства между ними не было. Равно как и с Присциллой Коннот. Ратлидж знал лишь нескольких женщин в Остерли. Умершая жена Фредерика Гиффорда? Дочь доктора? Кто-то из юности священника?

«Посмотри на обороте», — посоветовал Хэмиш, и Ратлидж перевернул фотографию и вытащил из рамки. Там была дата 10 июля 1911 года и надпись, в самом углу, чтобы не портить снимка: «С благодарностью. В.»

В. Виктория? Тогда это имя было популярно — имя последней королевы. Потом стало Мария, действующей королевы. Вера? Вивиан? Вероника, Вирджиния, Вайолет?

Он перебирал имена на букву В.

Может быть, Блевинс поможет или миссис Уайнер.

Но если подумать…

«Я бы не спешил ее показывать кому-то», — откликнулся на его мысли Хэмиш.

Ратлидж встал с пола и нашел плоскую кожаную потертую папку в углу на стуле без сиденья, затянутом паутиной. На ней был толстый слой пыли, ручка с одной стороны оторвана, но выбирать не приходилось. Ратлидж последний раз оглянулся на весь этот хлам, собранный бывшими владельцами по принципу — жалко выбросить, которым обычно забиты чердаки и верхние комнаты домов. Философия одна — вдруг пригодится. Они так и лежали здесь невостребованными от поколения к поколению. Судя по слою пыли и паутине, даже миссис Уайнер редко сюда заходила.

Наверное, отец Джеймс рассчитывал на это, спрятав свои вырезки в чемодан на чердаке. Ратлидж стряхнул пыль с папки, чихнул от поднявшегося облачка пыли и заметил, что угол папки проеден мышами.

«Человеческие отходы иногда годятся другим существам», — заметил Хэмиш. Ратлидж засунул вырезки и фотографию в папку, щелкнул застежкой. Потом еще раз ощупал дно чемодана, даже залез под рваную подкладку. Ничего больше не нашел, уложил обратно вещи, захлопнул крышку и стал спускаться.


Он застал миссис Уайнер в дверях кухни, она беседовала с угольщиком. Его фартук, покрытый черной угольной пылью, был под цвет его глаз, а большой нос картошкой соответствовал мощной груди и широким плечам.

На столе стояли чашки, на плите большой чайник с кипятком, из носика шел пар. Тарелка с сэндвичами была прикрыта белоснежной салфеткой, чтобы они не засохли. Угольщик взглянул на внезапно возникшего на кухне Ратлиджа, и на лице его отразилось разочарование.

— Миссис Уайнер, я пока закончил. Взял некоторые бумаги, потом верну, — сказал Ратлидж.

— Бумаги? — Экономка с беспокойством взглянула на папку.

— Старые вырезки из газет. Все помечены довоенными датами. Я взгляну на них, прежде чем вы упакуете их вместе с остальными вещами отца Джеймса. Никогда не знаешь, что можно обнаружить среди старых вещей.

Миссис Уайнер была в замешательстве, думая о границах своей ответственности за имущество в доме, и Ратлидж добавил, чтобы ее успокоить:

— Они касаются не церковных дел, в них идет речь о корабельной катастрофе. Может быть, вы уже видели их у него на столе? Это было его хобби? Он изучал морские происшествия?

Ратлидж не хотел уточнять, потому что угольщик слушал его, не скрывая своей заинтересованности, и довольно беззастенчиво ловил каждое слово.

— Я никогда не видела у него ничего подобного на столе!

Прежде чем миссис Уайнер попросила взглянуть на бумаги, угольщик выступил вперед:

— Простите меня, сэр. О корабле, вы сказали? О том, что утонул в двенадцатом? — Его огромные руки, с въевшейся навсегда угольной пылью, мяли фартук, он смущался, как будто не привык начинать разговор с господами, когда его не спрашивают.

— Да, насколько я понял, там есть вырезки о «Титанике», — насторожился Ратлидж.

— Могу я сказать словечко, сэр? — На лице угольщика появилась робкая улыбка. — Моя дочь неплохо устроилась в Лондоне. Отец Джеймс, храни Боже его душу, спросил, не может ли она оказать ему маленькое одолжение, он послал ей двадцать фунтов, чтобы она покупала все лондонские газеты и вырезала из них что найдет о гибели корабля и всех последующих новостях. Он хотел знать буквально все, до мелочей. И она вырезала заметки и отсылала ему почтой, сэр, каждую неделю.

Ратлидж открыл папку и выложил на стол часть вырезок:

— Эти?

Угольщик подошел ближе, наклонился, всматриваясь.

— Не удивляюсь, хотя сам их никогда не видел. Джесси пересылала их прямо в дом настоятеля. — И, помолчав, добавил: — А когда был торпедирован другой корабль — «Лузитания», дочь написала ему и спросила, не хочет ли он собрать вырезки из газет об этом. Но он поблагодарил ее и сказал, что с него достаточно трагедий. Его слова.

— И как вы считаете, это было просто временное увлечение, именно «Титаником»?

— Со мной он никогда не говорил об этом корабле! — Миссис Уайнер была явно обижена, что ее обделили вниманием. — В Англии тогда все говорили об этой трагедии, и я помню, что отец Джеймс сказал лишь несколько слов, выразив глубокое сожаление.

— Вы видели письма, которые приходили к нему из Лондона?

— Как правило, отец Джеймс сам забирал почту. Но вы понимаете, если бы он считал это важным, он просил бы меня об этом позаботиться. — Она посмотрела на вырезки. — Я бы ему разложила их по порядку и наклеила в альбом, если бы он попросил. Не похоже на него, странно, что он не сказал мне.

«Не хотел лгать, как доктору», — заметил Хэмиш, и Ратлидж с ним мысленно согласился.

Он снова обратился к угольщику:

— Вы кому-то говорили о том одолжении, что ваша дочь сделала для отца Джеймса?

От такого предположения тот даже покраснел.

— Нет, сэр!

— Но это было бы естественно. Вы могли этим гордиться.

— Я по своей работе хожу во многие дома, сэр, — угольщик говорил с чувством достоинства и даже скрытого возмущения, — но никогда не ношу сплетни о ком-то. Спросите миссис Уайнер, слышала она от меня хоть одну сплетню?

Миссис Уайнер покачала головой:

— Никогда.

Ратлидж собрал вырезки и положил обратно в папку.

— Благодарю вас, миссис Уайнер. Получите их через неделю. У меня не осталось времени на чай. Вы меня простите?

Она, видимо, все еще мыслями была далеко, думая о вырезках, и сказала с сомнением в голосе:

— Если они как-то могут помочь, сэр…


Ратлидж провел следующий час у себя в номере, разглядывая пожелтевшие вырезки. Все они были помечены одинаковым неуверенным почерком — название газеты и дата.

Писала дочь угольщика? Но были и другие пометки. Уже другой рукой. Отца Джеймса? В частности, список всех пассажиров. В нем были выделены сначала фамилии, помеченные буквой С — спасенные, потом буквой Н — неопознанные погибшие и И — уже известные. Это был скорбный список. Из тех, кого не обнаружили, были названы лишь некоторые имена — людей знаменитых или богатых, а также политиков. Тех же, кто нашел могилу в море и кого никто не искал, были сотни. Потому что они утонули все вместе, всей семьей.

И это было ужасно, хотя, если подумать, еще ужаснее выжить и остаться одному с воспоминаниями.

Ратлидж подошел к окну посмотреть на простиравшиеся далеко болота. По набережной, опустив плечи и повесив голову, брел Питер Гендерсон. Ратлидж подумал, что у этого человека нет дома, ему некуда пойти. Потом вспомнил, что от него отреклась семья. Но где он жил раньше?

Потом мысли вернулись к трагедии «Титаника», и его снова охватила тоска. Сколько погибших, а ведь считалось, что корабль непотопляем и тот айсберг, с которым столкнулся «Титаник» в ту холодную ночь в Северной Атлантике, был полной неожиданностью в той части океана, где по тому же курсу и в то же время проходили другие корабли без всяких проблем. Кто выбирает, кому жить и кому умереть? Это беспокоило священника? Что сотни людей были обречены замерзнуть и утонуть в ледяной воде, оставленные всесильным Богом? Погибли 1513 человек, таковы официальные сведения.

Или было для него что-то гораздо более конкретное и личное, чем размышления о Боге?

Ратлидж вернулся к работе, потирая грудь и плечи, разминая мышцы. И в конце концов нашел то, что не ожидал увидеть.

Имя — Марианна Трент.


В заметке писали, что ее втащили в одну из спасательных шлюпок без сознания, с разбитой головой. Были также раздроблены ребра и сломана нога. Возможно, она попала под удар другой лодки. Последовала статья в газете, но вскоре, поскольку ее имя не было известным, к ней потеряли интерес, и голодная до сенсаций стая журналистов кинулась на новую жертву.

Она какое-то время оставалась в госпитале в Ирландии, потом было еще маленькое сообщение, что она вернулась в Англию. Хотя нога была по-прежнему в гипсе, доктора ей разрешили переехать. В заключительном абзаце сообщалось, что состояние мисс Трент удовлетворительное, но она ничего не помнит о трагедии, память отказывается возвращаться, но ей снится часто по ночам, как она падает в холодную черную воду.

Насколько хорошо был знаком отец Джеймс с этой женщиной до того, как она появилась в Остерли? «Титаник» утонул в апреле 1912-го.


Ратлидж в конце концов решил искать правду не у инспектора Блевинса, а навестить викария.

Мистер Симс сидел у себя за рабочим столом и готовился к воскресной проповеди. Он обрадовался появлению Ратлиджа, как узник, которого пришли освободить.

— Вы думаете, что на меня нисходит божественное озарение и слова льются из меня, как из святого источника, только потому, что я служитель церкви? А я иногда агонизирую часами, чтобы найти слова для проповеди, и не всегда нахожу. — Он выглядел усталым, как будто сутки не спал, под глазами виднелись темные круги.

— Как подвигается ремонт? — Ратлидж чувствовал запах непросохшей краски.

— С гораздо большим успехом, чем работа над проповедью. Только кажется, я зря торопился — моя сестра сомневается, что надо менять школу посреди года. А дети не хотят уезжать от своих товарищей. Да и ее друзья тоже говорят, что она не будет здесь счастлива. Мне и для нее надо подобрать нужные слова, чтобы уговорить, — со вздохом сказал викарий.

Когда они сели в гостиной, с ее суровой викторианской обстановкой, Хэмиш недовольно заметил: «Плохое место для откровений».

Ратлидж вынужден был согласиться. Особенное впечатление производил камин, украшенный горгульями и агонизирующими кариатидами, которые поддерживали карниз. Их мускулистые тела и страдальчески искривленные рты были на редкость правдоподобны.

Симс, поймав взгляд инспектора, улыбнулся:

— Я нахожу эту обстановку весьма полезной, когда обсуждаю поведение некоторых малолетних шалунов в церкви во время службы, они не сводят глаз с этих чудовищ, и мои слова до них лучше доходят.

— Я бы предпочитал, работая, сидеть к ним спиной, — сказал с усмешкой Ратлидж, — исключением могли быть только темы Страшного Суда.

Симс рассмеялся:

— Мне и в голову такое не приходило. Эта комната служила рабочим кабинетом прежнего викария, и я просто последовал его привычкам.

— А может быть, надо было подыскать более веселое место? Здесь столько комнат, гораздо менее угрюмых.

Симс кивнул:

— Есть у меня небольшой кабинет, очень славный. Теперь расскажите, что привело вас ко мне? Есть новости о том человеке, которого арестовал Блевинс?

— Полиция все еще ведет расследование. — Ратлидж помолчал. — Вы были там, когда отец Джеймс покидал дом Герберта Бейкера?

— Да. Он спустился от больного, вошел в гостиную, и ему предложили чаю, и, хотя он очень устал, он все-таки присел и постарался, как мог, утешить семью и разрешить их недоумение, почему Бейкер послал за католическим священником.

— Он ничего не держал в руках, что мог дать ему Бейкер, ни конверта, ни документа, ни… — Ратлидж оставил фразу незаконченной.

— Нет. У него с собой была сумка с облатками и вином для причастия. Если Бейкер ему что-то и дал, этот предмет был очень маленьким, чтобы туда поместиться. Или в карман. Почему вы спросили? У семьи что-то пропало? Я не могу поверить…

— Ничего не пропало, — быстро ответил Ратлидж. — Просто у меня возникла мысль, не дал ли ему Бейкер письмо, чтобы он отправил его по почте? Это было бы объяснением его последнего желания. — Он пожал плечами, как будто подчеркнув, что вопрос не важен. — Отнесите это просто к любопытству и изощренности полицейского ума. Нет, меня привело к вам это.

Он достал из нагрудного кармана небольшую часть свернутых вырезок и протянул викарию.

Викарий стал просматривать вырезки.

— Это из газет по поводу катастрофы, той, всемирно известной, когда утонул «Титаник» в двенадцатом году. — Симс вопросительно поднял глаза на Ратлиджа, ожидая пояснений. — Они принадлежали Бейкеру?

— Не думаю, что они когда-нибудь имели отношение к Бейкеру. Нет. Я нашел их среди бумаг отца Джеймса. И вот еще. — Он достал из кармана фотографию.

Симс, с трудом скрывая волнение, воскликнул:

— Как вам удалось на это выйти?!

— Вы узнаете женщину? — спросил Ратлидж.

— Подождите. Сначала я хочу знать, где вы это взяли?

— Она была среди вещей отца Джеймса. Я узнал, что незадолго до смерти он добавил в завещание пункт о передаче этой фотографии одному человеку.

Викарий побледнел, как будто сердце перестало качать кровь.

— Не мне! Он никогда бы не завещал ее мне! — У него перехватило дыхание, он не мог отвести глаз от снимка, держа его перед собой обеими руками, как драгоценность или как опасную вещь.

Ратлидж спросил:

— Почему? Вы знали женщину?

— Я знаю… Знал ее.

— Можете назвать имя? — Он спросил осторожно, понимая, что ступил на зыбкую почву голых эмоций.

— Она умерла! И пусть покоится с миром. Она не имела никакого отношения к отцу Джеймсу.

— Он никогда ее не встречал?

— Конечно, встречал! Но она не была его прихожанкой и не жила здесь, в Остерли. — Викарий говорил сбивчиво и горячо.

— Значит, она была в вашем приходе.

— Нет, ничего подобного.

Он с видимым усилием отдал фотографию Ратлиджу. Как будто этим жестом отвергая расспросы и закрывая тему.

— Вы не назвали ее имя, — напомнил инспектор.

— Послушайте, — в глазах викария была боль, — это личное дело. Она не имела отношения ни к церкви, ни к священнику, ни к его смерти. Да и как она могла? И ко мне тоже. В том смысле, что прошло семь лет, как ее нет. И оставьте ее в покое.

— Не могу. Пока не узнаю, почему долгих семь лет отец Джеймс хранил ее фотографию и вдруг решил завещать кому-то за несколько дней до его убийства. — Он специально выбрал слово «убийство», а не «смерть». Убийство. Дикое и преднамеренное.

Лицо Симса исказилось, как будто Ратлидж сломил, наконец, его сопротивление, впрочем, он никогда не был силен духом, как отец Джеймс.

— Ради бога, — проговорил викарий, — он оставил ее мне?! — И когда молчание Ратлиджа стало ответом, продолжал: — Ну хорошо. Если я расскажу все, что знаю, вы оставите нас в покое? Просто в покое. — Он замолчал, как будто испугавшись своих слов.

— Кем она была для вас, если вы не были ее священником?

Глаза викария остановились на фигурах кариатид, державших на себе непосильную тяжесть, на их искаженных лицах. Наверное, они были ему понятны, потому что и его ноша была так же тяжела.

Хэмиш сказал: «Он любил ее».

Но Ратлидж вынуждал викария произнести то, что хотел услышать.

И дождался крика души.

— Я беспокоился о ней, потому что она была в опасности! Но ничем не мог помочь. Со всей мощью веры и церкви за мной. Не было ничего, что я мог сделать, чтобы помочь ей!

Глава 17

В наступившей тишине Ратлидж ждал, когда мистер Симс придет в себя.

И, выждав достаточное время, спросил:

— Как ее звали? Виктория? Вера?

— Я не скажу ее имени, — устало сказал викарий, — ради бога, инспектор. Да имейте хоть немного здравого смысла! Она давно мертва, и вы разворошите то, что лучше оставить забытым. Я сам отдал эту фотографию отцу Джеймсу, чтобы он сохранил ее. Это было одним из обещаний, которое я дал и сдержал его. Я сделал то, о чем она меня просила, когда была жива, и я постарался захлопнуть дверь в прошлое, когда ее не стало. Понятия не имею, зачем он захотел вернуть фотографию мне. Я думал, он давно ее сжег. Но не хватало смелости спросить. Кто еще знает об этом? Гиффорд? Я с ним должен поговорить.

— Отец Джеймс оставил ее не вам, — наконец сказал Ратлидж, — он хотел, чтобы ее получил другой человек.

Кажется, Симс был так потрясен словами лондонского инспектора, что на какое-то время потерял дар речи.

— Не мне? Милостивый боже! — Он пытался осмыслить услышанное, потом спросил: — Если не мне, то кому? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Послушайте, вы должны мне сказать. Эта фотография может нанести непоправимое зло.

— Но если фотография мертвой женщины может кому-то нанести вред, не могу вообразить причину, по которой отец Джеймс долго хранил ее, а потом захотел кому-то передать. Насколько я составил мнение о нем исходя из всего услышанного, он не был ни жестоким, ни бессердечным.

— Но разве вы не видите? Ведь ее отдали мне. Это был невинный жест дружбы, который мог быть истолкован иначе и запятнать ее имя без всякого основания. Если не объяснитесь, я пойду к Гиффорду и…

Ратлидж перебил викария:

— Я не могу вам сказать. Но если это для вас имеет значение, он завещал ее женщине, а не мужчине.

Симс откинулся на спинку кресла и с облегчением перевел дыхание, вид у него был совершенно опустошенный.

— Да, это имеет значение. Слава Богу! — И тихо повторил: — Слава Богу, — еще раз, как будто шепча слова молитвы.


Когда автомобиль Ратлиджа выезжал из ворот церкви, Хэмиш сказал: «Он не спросил, кто эта женщина. Это не имеет для него значения».

— Думаю, что имеет. Но он считает правильным, что именно она получит фотографию. Означает ли это, что он уже знал ее имя? Или думает, что знает. Интересно, правда?


Миссис Барнет пересекала холл, когда вошел Ратлидж. Он остановил ее и попросил передать для Мэй Трент сообщение: где и когда они могут встретиться, чтобы поговорить. По официальному вопросу, прибавил он.

— Она до сих пор не вернулась из Кингс-Линна, — сказала миссис Барнет и, записав его сообщение, положила бумажку на видное место на столе под конторкой. — И вероятно, останется там ночевать.

Неужели мисс Трент избегает его?


У себя в комнате он снова просмотрел вырезки, пытаясь найти связь между Мэй Трент и другими пассажирками, чье имя начиналось на В.

Но не находил.

Затем спустился в холл, чтобы позвонить в Ярд. У сержанта Гибсона талант выуживать нужную информацию. Пусть взглянет на корабельные документы компаний «Ллойд» и «Уайт Старлайн» и найдет пассажирку, чье имя начинается на В. Скорее всего, сержант сначала поворчит: «Какого еще чуда, сэр, вы потребуете от меня на этот раз?»

Навстречу ему спешила миссис Барнет:

— Звонят из Скотленд-Ярда, инспектор. Говорят, срочно.

Поблагодарив хозяйку гостиницы, он прошел за стойку в ее крошечный офис и взял трубку:

— Ратлидж слушает.

Голос сержанта Уилкерсона походил на рев пароходной сирены в тумане:

— Это вы, сэр? У меня плохие новости. Или хорошие, как взглянуть.

— Я весь внимание, сержант.

— Насчет той Айрис Кеннет, что выловили в реке, сэр. Так вот, оказалось, что это не она. Потому что Айрис Кеннет вдруг появилась на пороге пансиона, и хозяйку, эту старую каргу, чуть не хватил удар. Подумала, что к ней явилось привидение. Но это было очень рассерженное привидение. Она стала угрожать хозяйке, что обратится в полицию и привлечет ее за кражу вещей, которые, как вы помните, эта достопочтенная леди давно распродала.

— Но вы уверены на этот раз, что женщина действительно Айрис Кеннет?

— О да, сэр. Там дело чуть не дошло до драки, пришлось вмешаться паре констеблей. Все жильцы клянутся, что это Айрис, хотя, естественно, сама миссис Роллингс клянется, что впервые ее видит. Ну и если, конечно, принять во внимание прежнее утверждение при опознании утопленницы и продажу вещей, — тут в голосе сержанта прозвучали злорадные нотки, — то ей, вероятно, будет предъявлено обвинение.

Ратлидж представил сцену, достойную пера трагика, когда перед миссис Роллингс возникла ее утонувшая жиличка.

— Где Айрис была, она не сказала?

— Когда мы приехали, там уже установилось относительное спокойствие. Она призналась, что была с друзьями в Кардиффе, где надеялась получить роль. По моему мнению, она совершенно без денег и задержалась в провинции в надежде, что подвернется какая-нибудь работа. Я взял на себя ответственность и связался с полицией в Кардиффе, они подтвердили, что она говорит правду.

Если молодая женщина была Айрис Кеннет, то кто была та утопленница? И какое отношение ее труп имеет к Уолшу Мэтью?

У Хэмиша был ответ: «Никакого».


— Вы спросили ее об Уолше?

— Я так и сделал, сэр! И она сказала, что он просто ублюдок, способный задушить собственную мать! — Уилкерсон разразился громоподобным смехом, снова оглушив Ратлиджа, так что тот вынужден был держать телефонную трубку на некотором расстоянии от уха. — Она не нашла работы с тех пор, как Уолш ее выставил, — продолжал сержант, — и если бы у нее была возможность указать на него как на Джека-потрошителя, она бы это сделала с большим удовольствием. Девица явно мстит ему. И не испытывает никакого страха перед ним — только ярость. Я спросил, не угрожал ли ей Уолш, может быть, бил, но она поклялась, что он ни разу ее пальцем не тронул, а если бы посмел — у нее есть небольшой кинжал для защиты, хотя все равно он — животное, самодовольное и наглое.

— Что ж, если узнаете, кто была та утопленница, дайте мне знать.

— Ее уже похоронили на кладбище для бедняков. И больше никто не станет ею интересоваться. Жаль ее, конечно, но она не первая и не последняя. Если что-то всплывет, обязательно сообщу.

Ратлидж спросил про сержанта Гибсона. Оказалось, тот на два дня был откомандирован в суд для свидетельских показаний.


Блевинс пожал плечами в ответ на новость.

— Мы тоже далеко не продвинулись. Старый цыган, точильщик ножниц, вряд ли станет охотно помогать полиции, потому что раньше его забирали много раз и обращались с ним как с парией. Он этого не простил и будет врать. Ему наплевать, убил Мэтью священника или нет.

— Этот точильщик ножниц, Болтон, что на него есть в полиции? Кроме того, что он возмутитель общественного спокойствия.

— Ничего серьезного. Бесполезно с такими разговаривать. — У Блевинса была своя точка зрения на цыган: все они грязные воры, лгуны и контрабандисты. — Инспектор Арнольд, который допрашивал его, считает, он по уши в этом деле и потому до конца будет стоять на своем и врать ради своей шкуры, а не Уолша.

Ратлидж промолчал.

Блевинс кисло улыбнулся:

— Я рад, конечно, за эту Айрис, что она жива и здорова. Ваш сержант Уилкерсон уверен, что это она?

— Да, все жильцы пансиона подтвердили, а у них-то нет причин лгать.

— Понятно, — согласился Блевинс, бесцельно перебирая бумаги на столе, и вдруг заявил с горячностью: — Но я знаю, что это Уолш! Больше некому. — В его глазах, устремленных на Ратлиджа, был вызов.

— У него пока самый подходящий мотив для убийства, — сказал тот спокойно. — Так вы сообщите Уолшу сами? Что Айрис жива.

— Сообщу. — Горячность инспектора пропала, голос прозвучал устало, как будто он больше не хотел сопротивляться обстоятельствам. Помолчав, он с надеждой спросил: — Мы ведь не можем его обвинить в убийстве той настоящей утопленницы, верно?

Ответа не требовалось, это были скорее мысли вслух.

— Вы когда-нибудь слышали, что отец Джеймс интересуется кораблями? — спросил Ратлидж.

— Кораблями? Его интересовали лодки, он прекрасно управлялся с веслами, как человек, который привык к воде. Мы вместе рыбачили пару раз, но он ни разу не говорил о кораблях. Почему вы спросили?

— Просто интересно. Я нашел у него вырезки о гибели «Титаника».

— Не удивлен. Ужасная катастрофа. Мы все были в смятении.

— Верно. — Оба помолчали, и, когда молчание затянулось, Ратлидж добавил: — А «Лузитания»? Он говорил о ней?

— Не помню, но уверен, что, как и все, переживал. Но я не понимаю, почему вы спросили?

— Не знаю. В данный момент это мало что меняет.

Блевинс невесело ухмыльнулся:

— Ну и дела.


Вечером Ратлидж ужинал один.

— Сегодня четверг, — объяснила миссис Барнет, — а в этот день всегда пусто. Пока ни слова от мисс Трент. Вы ведь ждали, что она присоединится к вам за ужином?

— Нет. То есть да. У меня есть к ней несколько вопросов, — ответил Ратлидж.

Хозяйка посмотрела на него настороженно:

— Вот как?

Он улыбнулся:

— Хотел спросить о фотографии, которую нашел. Подумал, что ей может быть интересно.

— Не понимаю, каким образом. Она не местная. Может быть, я могу помочь?

— Фотография у меня в номере. Принесу после ужина.

Они услышали, как распахнулась входная дверь, кто-то вошел в холл. Оба взглянули в ту сторону.

Это была Мэй Трент.

Она заметила их взгляды, и, кажется, ей это не понравилось, потому что, не говоря ни слова, она направилась прямо к лестнице. Ратлидж вскочил и, бросившись за ней, перехватил ее уже на площадке второго этажа:

— Я должен с вами поговорить.

— Простите, но я очень устала.

— Нет. Не принимаю отговорок. Если вы зайдете ко мне, все дело займет не более пяти минут. — И когда она хотела возразить, он надавил сильнее. — У меня остывает ужин. Вы идете или нет?

Она взглянула вниз, в холл, как будто надеялась увидеть там миссис Барнет, но та ушла на кухню.

— Хорошо. Пять минут.

Она прошла к его номеру, он открыл дверь, отступил, пропуская ее, и оставил дверь открытой, все равно некому было слушать разговор.

Она вошла и огляделась с таким видом, как будто сравнивала обстановку с той, что была у нее в комнате.

Ратлидж прошел к столу и, повинуясь внутреннему импульсу, достал сначала фотографию.

— Вы узнаете эту женщину? — Он протянул Мэй Трент снимок.

У него не было намерений ее расстроить, и поэтому он был абсолютно не подготовлен к последовавшей реакции. Ее лицо исказилось, и ему показалось, что она сейчас расплачется. Но слезы так и не показались, глаза остались сухими. В них читалась ярость.

Выдернув у него фотографию, мисс Трент швырнула ее на кровать лицом вниз, как будто она обжигала ей пальцы.

— Нет. Я не стану с вами разговаривать. — Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил ее, схватив за плечо. — Отпустите меня! — крикнула она, кровь отхлынула от ее лица.

— Если вы не хотите поговорить со мной здесь, придется вас доставить в полицию, — сказал он, тоже разозлившись. — Выбирайте!

— Я сейчас же покидаю Остерли. Приехала забрать свои вещи. Меня ждут друзья…

— Они уже уехали в Лондон, — сказал он наугад. — Я могу вас арестовать, если сочту нужным, чтобы задержать здесь. Рядом с Уолшем есть свободная камера.

Она посмотрела на него, и он увидел настоящую муку в ее глазах.

— Я не стану об этом говорить, слышите?! Я все равно вам ничего не смогу сказать, даже если бы захотела, как вы не поймете! Я просто ничего не знаю. Я ничего не помню!

Хэмиш предупредил: «Кто-то идет».

В коридоре послышались шаги, это была миссис Барнет. Она остановилась в дверях, и ее глаза расширились от ужаса при виде Ратлиджа, удерживавшего за плечо Мэй Трент, которая пыталась вырваться.

— Инспектор! — воскликнула она и двинулась к ним.

Тогда он сказал тем командным голосом, которым привык приказывать на войне. Ему было не до церемоний, он слишком устал.

— Миссис Барнет! Сядьте немедленно!

Женщина открыла рот в изумлении, но повиновалась.

— На постели лежит фотография, о которой я вам говорил. — Он продолжал удерживать Мэй Трент, чувствуя тепло ее тела сквозь свитер, который на ней был надет поверх длинной юбки. — Возьмите ее и скажите — узнаете ли вы женщину на ней.

Миссис Барнет встала, подошла к кровати, взяла фотографию и, сдвинув брови, посмотрела на улыбающееся лицо.

— Я думаю… Вернее, я знаю — это Вирджиния Седжвик, невестка лорда Седжвика.

Мэй Трент вдруг заплакала, отвернувшись от Ратлиджа.

— Она была женой его старшего сына? Артура?

— Да, верно. Но почему вы так… Но почему из-за этого надо мучить бедную мисс Трент? Она никогда не встречалась с этой женщиной, насколько мне известно.

— Как умерла Вирджиния Седжвик?

— Она просто исчезла. Никто не узнал, как именно. Были слухи, что она убежала от мужа. По моему мнению, это не могло быть правдой. Она совершенно не походила на женщин такого сорта.

Хэмиш заметил: «Так всегда говорят о сбежавших женах, не зная, что случилось в действительности».

— Не понимаю, что все это значит. — Миссис Барнет протерла стекло на фотографии краешком фартука. — Прошу вас, отпустите бедную мисс Трент!

— Муж нашел миссис Седжвик?

— Нет. Вернее сказать, не нашел ее живой. Она, оказывается, села на этот корабль — «Титаник». Сначала этого не знали, она числилась в списках под другим именем, и никто не догадался искать ее под девичьей фамилией, пока лорд Седжвик не нанял кого-то сделать то, что не смогла полиция. — Миссис Барнет замолчала в смущении.

— Откуда вы все это знаете?

— Мой муж рассказывал мне — он встретил Эдвина в поезде, они вместе ехали из Лондона. Эдвин выглядел таким расстроенным. Он сказал, что его отец и Артур отправились в Северную Ирландию, чтобы привезти тело.

— Я читал, что большинство жертв было похоронено неопознанными.

— Так и было. Но Седжвик был уверен, что найдет ее. Он делал все ради сына. Поэтому нашел и привез ее. Я слышала, что была служба в маленькой церкви в его имении. Королева прислала цветы, говорили.

Ратлидж выпустил руку мисс Трент.

Хэмиш тут же подсказал: «Теперь спроси у нее!»

— Викарий знал, что вы были на «Титанике»? — спросил Ратлидж у мисс Трент. — Что могли встретить Вирджинию Седжвик и даже видеть, как она утонула? Или отец Джеймс пытался вернуть вам память?

— Нет! Я никому ничего здесь не рассказывала. У отца Джеймса были вырезки из газет, и он увидел там мое имя среди выживших. Он хотел… — Она замолчала, не в силах продолжать.

— И вы не смогли вспомнить, что произошло в ту ночь на корабле?

Она покачала головой, темные волосы упали на ее лицо, скрыв его, как завеса. Тем не менее отец Джеймс именно ей завещал эту фотографию. Он наверняка просил ее вспомнить, уговаривал найти в себе храбрость, как бы он выразился.

Священник не верил, что ее память о той ночи навсегда утрачена. И надеялся, что с годами, а он не собирался умирать, она вспомнит. И все-таки странный поступок — дописать пункт в завещании. Ведь если он умрет, какая разница, вспомнит Мэй Трент или нет.

Вырезки. Фотография. Завещание.

Почему все это было так важно для отца Джеймса?

И вдруг промелькнула мысль, которая могла показаться невероятной, — если Мэй Трент и убила священника, то для того лишь, чтобы он перестал наконец ворошить ее память, пытаясь вернуть воспоминания, которые она не хотела возвращать, чтобы больше никогда не видеть картины той страшной ночи. Она боялась, что не сможет этого пережить.

Более полугода тому назад он и сам чуть не убил доктора, который пытался вытащить на свет то привидение, которое терзало его, и тогда он окутал себя упорным молчанием, как темным защитным покрывалом. Вот и у Мэй Трент нашлась причина более веская, чем у Уолша, для убийства отца Джеймса.

Он заметил, что обе женщины смотрят на него с удивлением, и, сделав усилие над собой, заглянул в глаза той, что была моложе. Ему показалось, как что-то мелькнуло в них, словно она прочитала его мысли.

— Я его не убивала, — сказала она спокойно, и лицо ее осталось бесстрастным, лишенным эмоций. — Я говорю правду.

«А что, — спросил Хэмиш, — если священник не стал больше настаивать, а вместо этого написал дополнение в завещании, надеясь, что со временем она сможет вспомнить и сделать то, что было так для него важно?»

Но отец Джеймс не понимал, что трагический для него ход вещей, который спровоцировал он сам, уже не остановить.

Что-то не должно было выйти на свет, если он собирался ждать до старости.

Ратлидж сказал, обращаясь сразу и к женщинам, и к Хэмишу:

— Я не знаю ответа, но, видит Бог, хотел бы знать!

Глава 18

В комнате воцарилась тишина.

Миссис Барнет выглядела очень расстроенной и была не готова принять сторону одного из своих постояльцев.

Мэй Трент, на которую был направлен удар, нашла в себе силы совладать с собой и посмотреть в глаза инспектору.

— Как вы могли поверить в это! — воскликнула она, обращаясь к Ратлиджу, и он заметил, что теперь на ее ресницах блестят слезы.

Стены комнаты вдруг надвинулись на него, а поскольку обе женщины стояли между ним и дверью, ему показалось, что он в ловушке. Он сделал глубокий вдох, стряхивая волну паники, и прибег к испытанному методу, который всегда в таких случаях помогал, — призвал на выручку свою способность командовать людьми. И спокойно, хотя внутри бушевал вихрь эмоций, сказал:

— Миссис Барнет, можете мисс Трент подать ужин? Ей надо поесть, но она не в том состоянии, чтобы куда-то пойти.

— В комнату? — спросила с сомнением миссис Барнет.

— Нет, в обеденном зале, внизу. Мисс Трент, идите умойтесь и спускайтесь ко мне. — И добавил, видя, что она хочет возразить: — Я обещаю больше не говорить ни о миссис Седжвик, ни… о ваших собственных воспоминаниях. Но хочу послушать рассказ о том интересе, который отец Джеймс проявлял к «Титанику» и его гибели. Если расскажете, оставлю вас в покое.

Мэй Трент вспылила:

— Я не нуждаюсь в вашей жалости! — В ней заговорила гордость.

— Я и не предлагаю вам жалость. Я ищу ответы на свои вопросы. Если вы мне поможете, я приму помощь с благодарностью. — И уже с мягкостью, которая удивила женщин, он добавил: — Уверяю вас, так будет к лучшему.

Мэй Трент посмотрела на него, как будто сомневалась, как поступить, но ей явно не хотелось оставаться одной со своими мыслями и идти в «Пеликан», где ее состояние будет замечено и вызовет любопытство.

— Дайте мне пять минут.

Она пошла к себе в номер, а миссис Барнет повернулась к Ратлиджу:

— Это было непростительно.

— Непростительно убивать, — твердо ответил он. — Я могу понять ее состояние, даже больше других. Но не могу бросить расследование, потому что должен найти ответы на вопросы.

— Она не могла знать миссис Седжвик! Даже если они случайно встречались на палубе. Это не могло иметь отношения к отцу Джеймсу. А вы уже поспешили обвинить ее, не зная правды.

— Это она себя обвинила, — сказал он устало, — так бывает при допросах. Случайно вырываются слова, о которых потом жалеют. Не знаю, почему вы сюда пришли, но, поскольку оказались здесь, у меня не было выбора. Пришлось вас игнорировать.

Все еще возмущенная, миссис Барнет воскликнула:

— Вот инспектор Блевинс, он никогда бы…

— Я не инспектор Блевинс! — отрезал Ратлидж и убрал фотографию обратно в стол.

«Нет, — сказал Хэмиш, — но какая жалость».

Ратлидж вышел вслед за миссис Барнет из комнаты и, закрывая дверь, сказал:

— Забудьте о том, что здесь произошло. Вы ничего не измените, тем более что пока не понимаете причин, скрытых за моими действиями. Поскольку вы все слышали, я спрошу у вас: какой женщиной была миссис Седжвик?

— Даже не знаю, что вам сказать… — ответила миссис Барнет. — Я ее почти не знала. Она всегда была с кем-то из членов семьи, и у меня редко случалась возможность перекинуться с ней парой слов наедине… — Она вдруг остановилась. — Но не понимаю, какое это имеет значение…

— Потому что каким-то образом она имела большое значение для отца Джеймса. И даже если мы арестовали Уолша, это не значит, что мы не должны искать и проверять другие версии.

— Говорю вам, я ее почти не знала, — повторила миссис Барнет. — Но она была хорошо воспитана. Из приличной семьи. Говорят, она была то ли племянница, то ли кузина американской жены лорда Седжвика. Довольно красивая, как вы сами видели. Немного застенчивая, с очаровательной улыбкой.

— Она посещала церковь в Остерли?

— Не часто. У них своя маленькая красивая церковь в поместье лорда в Восточном Шермане. Но Седжвики появлялись в Остерли время от времени всей семьей. Викарий пытался ее заинтересовать участием в благотворительности, но она слишком стеснялась и часто находила уважительные причины, чтобы не появляться на этих мероприятиях.

— У нее были друзья в Остерли?

Они уже спустились вниз и прошли через стеклянные двери в обеденный зал. Он заметил, как она оглянулась — кажется, ей очень хотелось убежать от него на кухню.

— Не думаю. Но люди в основном ее любили, никогда не слышала, чтобы кто-то отозвался о ней плохо. Мужчины считали ее привлекательной. Им нравился ее мягкий американский акцент. Мой муж говорил, что такие женщины пробуждают в мужчинах инстинкт защитника, их хочется оберегать.

Миссис Барнет с сожалением взглянула на остывший ужин и сказала:

— Сейчас подогрею.

— А женщины ее любили?

— По-моему, да. Но женщины высшего общества принимают в свой круг неохотно. — Она задумалась. — Странно, только что вспомнила, семья Седжвик всегда приходила обедать сюда в день ярмарки. Мать моего мужа, ее уже нет на свете, называла миссис Седжвик бедным маленьким кроликом. Как будто видела ее преследуемую сворой охотничьих собак. — Она покачала головой. — Хотя я не находила ее такой.

Она взяла тарелку и пошла на кухню. По дороге обернулась:

— Вы не станете больше расстраивать мисс Трент? Мне не хотелось бы терять ее как свою гостью из-за того, что вы ее преследуете. В это время года немного гостей, которые живут у меня целую неделю. И не надо тащить ее в вашу контору.

— Она будет в полной безопасности, заверяю.


Мисс Трент с явной неохотой присоединилась к Ратлиджу. Она была очень бледна и, кажется, ощутила неловкость, увидев, что они совершенно одни в пустом зале.

Он сразу сказал:

— Должен извиниться. Но поймите, я делаю свою работу и привык делать ее хорошо.

Это было для него наиболее приемлемое извинение, не допускающее капитуляции, и она его приняла.

— Скажу прямо, мне не очень нравится ужинать с вами, но еще меньше устраивает перспектива попасть в участок, где каждый будет на меня глазеть. — Искорки в ее глазах свидетельствовали о том, что она пришла в себя.

Он засмеялся:

— Тут вы правы. Но я же обещал больше не говорить о вас, только об отце Джеймсе.

— Я не очень хорошо его знала.

— Вы раньше говорили, что он хотел от вас чего-то, что вы были не в силах для него сделать. Это имело отношение к миссис Седжвик?

Мэй Трент поежилась, словно ей предстояло нырнуть в холодную воду. Потом заговорила:

— Понятия не имею, как он узнал, что я имела отношение к катастрофе, но однажды, когда мы пили с ним чай, он спросил, не встретила ли я ее на борту «Титаника». Я ответила правду, что не помню вообще ничего, даже того, что было до столкновения с айсбергом. У меня случилась амнезия после шока.

— Что говорят доктора, есть надежда, что память вернется?

— Они убеждены, что мне не стоит стараться вспоминать. Но хотя я ничего не помню, мне часто снятся кошмары, о которых днем я пытаюсь забыть.

— Вас все еще преследуют сны? — Он извинился: — Простите, я обещал об этом не спрашивать. Наверное, отец Джеймс чувствовал, что вы все-таки что-то можете вспомнить, хотя бы со временем.

— Да. Он был уверен, что не надо бежать от воспоминаний, прятаться от них. Лучше вспомнить и победить страх. Он мог обратиться к кому-то еще. Ведь были и другие, кто спасся, кроме меня, но он не хотел обращаться к ним без разрешения властей.

— Скажите, какой интерес у него был в отношении миссис Седжвик?

Мэй Трент сдвинула брови и задумалась.

— Могу только предполагать. Когда она исчезла, вся семья была потрясена. Что за странный поступок, почему она сбежала? Ответа не было. И отец Джеймс, понимая, что я могу приоткрыть завесу и, возможно, даже знаю что-либо о причине ее побега, хотел узнать это и, наконец, успокоиться. Нет, не успокоиться, скорее удостовериться. — Она покачала головой. — Мне кажется, он просто хотел услышать подтверждение, что эта женщина спасена и счастлива. Было такое впечатление, что ему необходимо знать это, чтобы самому обрести покой.

— А что, если ее не было на борту «Титаника», она могла зарезервировать место, но передумать.

— О, трудно в это поверить. Отец Джеймс был абсолютно уверен, что она была на корабле!

«И это приводит нас обратно в Норфолк, — вмешался Хэмиш. — Доказательства должны быть здесь, в имении Седжвиков».

Ратлидж понял его. Гроб с телом привезли в Норфолк. Но никто не открывал крышку, чтобы удостовериться, что там именно она.

— Отец Джеймс сомневался, что это был запланированный побег, а не возникшая вдруг возможность. Она возвращалась из Йоркшира в Восточный Шерман и по пути захотела посетить магазины в Кингс-Линне, потому что в доме устраивали прием. Когда она не явилась в условленное место, шофер терпеливо ждал, не поднимая тревоги, несколько часов. Потом выяснилось, что кто-то видел ее на железнодорожной станции. Затем в Клочестере, она садилась на поезд до Лондона. Она не взяла никаких вещей, но ведь можно купить все необходимое в Лондоне.

— Называл отец Джеймс имя шофера?

— Говорил. Но я не запомнила.

— Знаете, что удивительно? Какая может быть связь между отцом Джеймсом и семьей лорда Седжвика? Откуда такой интерес к миссис Седжвик? Сколько ни ломал голову, не мог найти объяснения.

— Причина могла быть в том, что ее бабушка была католичкой. Отец Джеймс упоминал, что миссис Дабни обожала внучку. Он был человеком терпимым в отношении веры, и, если миссис Седжвик приходила к нему за утешением и поддержкой, жалуясь на одиночество, он пытался ей помочь.

— Викарий ей больше подходил по возрасту, — намекнул Ратлидж, надеясь выудить еще что-нибудь интересное.

Но мисс Трент ответила:

— Боюсь, я не очень внимательно слушала отца Джеймса, хотя он старался всячески оживить ее образ, чтобы я скорее вспомнила. Но мне не хотелось думать о ней, это могло воскресить другие воспоминания, которые скрывались под темной завесой амнезии, и я не хотела их воскрешать! — Ее глаза умоляли об участии и понимании. — Я знаю, что это эгоистично и бессердечно, особенно теперь, когда его убили. Но я ничем не могла ему помочь с Вирджинией Седжвик. Я не хотела вспоминать. Сама не могу объяснить, почему я так сопротивлялась, но простой вопрос — «Вы помните?» — повергал меня в панику.

— Отец Джеймс, должно быть, поверил, что память к вам вернется со временем, поэтому и завещал вам фотографию.

— Но теперь, узнав об этом, когда он умер, я несу уже непосильную ношу! Зачем он это сделал?

— Но ведь он не знал, что ему осталось жить несколько дней.

Она некоторое время молчала, чтобы успокоиться, потом сказала:

— Я понимаю, как вы пришли к страшному для меня выводу. Если он преследовал меня, заставляя вспоминать то, что я не хотела, то я могла его убить, чтобы прекратить пытку. Но он не хотел мне зла. Ему казалось, что одним прекрасным утром я проснусь и вдруг вспомню женщину, встреченную на прогулочной палубе, или в ресторане, или за картами. Ведь одиноких путешествующих женщин притягивает друг к другу, и было бы неудивительно, что наши пути сошлись.

Появилась миссис Барнет с подносом, от жареного мяса под винным соусом исходил аппетитный аромат. Она поставила перед своими постояльцами тарелки.

— Простите, мисс Трент, но супа не осталось.

— Я не голодна, спасибо. — Когда хозяйка отошла, Мэй Трент добавила: — Не думаю, что смогу проглотить хоть один кусочек. Как неловко перед ней.

— Ну, хотя бы попытайтесь, вам станет легче.

— Вы не понимаете, — вдруг сказала она с раздражением. — Вы думаете, я довольна, что в моей памяти провал, и благословляю его? Но этот черный провал в моей жизни мне мстит.

— Я понимаю.

Их глаза встретились, и ее зрачки расширились от удивления, как будто в глубине его глаз она прочитала нечто такое, о чем лучше сразу забыть. Она увидела там боль. Голос ее дрогнул.

— У вас есть еще вопросы ко мне?

— Расскажите о себе. Где вы бывали раньше и почему так много времени проводите в Остерли.

Она попыталась нацепить на вилку кусочек мяса и поморщилась.

— Ну, это просто. Я искала старинные красивые церкви и нашла именно такую в Остерли. Мне захотелось побыть здесь подольше. Надоело упаковывать каждые три дня вещи и переезжать. Мне хорошо здесь, я люблю смотреть на болота. Они мне нравятся то ли своей пустынностью, то ли странной красотой, не могу решить, чем именно.

— Вы живете в Лондоне?

— Сомерсет. Я там выросла и чувствую себя дома.

— Почему вы отправились в Америку? Можно спросить об этом?

Она отвернулась.

— Я сопровождала старую леди, тетю моей подруги. Тетя отправлялась в Нью-Йорк навестить сына, и мне предложили совершить с ней путешествие. В качестве компаньонки, хотя она вполне справлялась сама. — Мэй Трент замолчала, как будто слова давались ей с трудом.

Ратлидж знал, что ее подопечная погибла. И это еще больше добавляло ей страданий.

— Вы должны были вернуться в Англию?

— Через несколько месяцев, таков был план. Я никогда не плавала раньше, только пару раз во Францию, и мне показалось, что это будет настоящим приключением. — Она запнулась, было видно, что она не хочет продолжать. — Мы можем поговорить о чем-то другом?

Он не настаивал, и она храбро, как солдат, расправилась с мясом, как будто решила ему доказать, что не сломлена. А может быть, не хотела идти наверх и оставаться одна? Где ее ждали ночные призраки.

Он понимал и разделял это чувство — страх перед одиночеством.


После долгого молчания Мэй Трент отложила вилку и спросила:

— Как вы можете так упорно расспрашивать людей, добиваясь от них признания, копаясь в их прошлом, будто никто не имеет права на свои личные тайны? Наверное, это иногда вас утомляет? Ведь это похуже, чем сплетничать или подслушивать.

Хэмиш охотно поддакнул: «Да, это недостойно джентльмена».

Ратлидж поморщился, но ответил:

— Если люди сразу говорят правду, меньше оснований их расспрашивать. Но ложь набрасывает непроницаемый покров и требует прояснения, приходится снимать слой за слоем, проверять, возможно ли ее отнести к категории преднамеренной.

Мэй Трент задумчиво играла кусочком хлеба.

— Но в это я не могу поверить. Ведь в основном люди честны и говорят правду. — Она скатала два шарика из хлебного мякиша и, вдруг осознав, что делает, смутилась.

— А вы были правдивы и честны со мной до этого разговора? — спросил Ратлидж.

Щеки ее порозовели.

— Я пыталась сохранить в тайне свои секреты, а не тайны отца Джеймса.

Подождав немного, он снова спросил:

— А если я приду к вам завтра и задам вопрос — не вы ли убили отца Джеймса, вы скажете мне правду?

— Скажу, что не я. Мне нечего скрывать, я абсолютно невинна.

— А сказали бы вы мне правду, если бы у вас были веские причины, не могу назвать какие, по которым вы ударили отца Джеймса и оставили умирать в луже крови?

Что-то промелькнуло в ее взгляде.

— Я не сумасшедшая, чтобы не понимать, что меня повесят после этого признания. Но дело не в этом. Вы пытаетесь влезть в мою душу, заставить вспоминать то, что я хочу навсегда похоронить. Показываете фотографию, потом начинаете допрашивать, хотя знаете, как тяжело мне говорить о «Титанике». — Она остановила его жестом, когда он хотел ответить. — А если я начну вас расспрашивать о войне? Вы ведь участвовали в боях, не так ли? Вы видели тела, разорванные снарядами на куски, видели, как кости торчат из ран, своих друзей, прошитых пополам пулеметными очередями так, что их грудь превратилась в сплошное кровавое месиво? Вы убивали на войне, так? Каково это — смотреть, как умирает человек, которого вы убили?

С коротким восклицанием Ратлидж встал и отошел к окну. Улицы были темными, последние огни погасли, набережная была пуста, за исключением трусившего по своим делам кота.

— Простите меня, — начала Мэй Трент, напуганная его реакцией, но потом по своей привычке надменно вздернула подбородок. — Нет, я не прошу прощения. Я намеренно причинила вам боль. Я хотела, чтобы вы поняли, как ваши вопросы ранят меня.

— Сдаюсь, — произнес Ратлидж.

Она не стала пить с ним чай в гостиной. Поднялась наверх, не оглядываясь.

Но по ее спине и плечам было ясно, что она плачет.


Понимая, что не сможет уснуть, Ратлидж отправился на набережную посмотреть на звезды. Ветер донес до него запах табачного дыма, и, обернувшись, он увидел доктора Стивенсона, направлявшегося в его сторону.

— Рад встрече, — сказал доктор неискренне. — Меня вызывали на срочные роды, и теперь я не скоро приду в себя. Роды были трудными, но мать и сын живы и здоровы. А вы что бродите?

Интересно, что подумает доктор, если ему сказать, что только что он изводил вопросами двух женщин, которые посчитали его мучителем? Ратлидж не стал этого выяснять, ответил просто:

— Наверное, меня притягивают болота.

Стивенсон недоверчиво хмыкнул.

— Какие новости об Уолше?

— Инспектор Блевинс выясняет, не встречались ли Уолш и отец Джеймс во Франции во время войны.

— Не думаю. Но даже если это так, какая разница?

— Блевинс сказал, что отец Джеймс написал из Франции письмо своей сестре, Джудит. И там упомянул об одной сказке, которую она любила слушать в детстве. О Джеке Великане. Но она умерла, а письмо не сохранилось.

Доктор вдруг зашелся смехом, похожим на кудахтанье.

— Не могу понять вас полицейских. Как вы сказали — Джек Великан?

— Но мы проверяем каждую деталь…

Доктор оборвал бесцеремонно:

— Вы просто глупцы, вот вы кто! Это был не Джек, а Жак. И он был очень высок, но худой как жердь и был похож скорее на бобовый стручок, но не на великана. Отец Джеймс рассказывал мне о нем, думал, что мне будет интересен его опыт. Жак Ламье, так его звали, французский канадец. Он приехал во Францию оказывать первую помощь и остался на войне. Мы все еще переписываемся. Он живет в Квебеке, и у него там репутация лучшего хирурга, особенно по ампутациям, почти все его пациенты выживают.

И, продолжая посмеиваться, Стивенсон пошел прочь. Не оглядываясь, бросил через плечо:

— Скажите Блевинсу, что я могу ему принести письма от Ламье, датированные этим месяцем. Трудно с такого расстояния вышибить кому-то мозги, а?


Ратлидж уже несколько часов лежал без сна, глядя, как по лепному потолку бегут тени. Облака неслись по небу, то скрывая, то открывая месяц.

Хэмиш все говорил о войне, о тех, кто был с ними, вспоминал, как они жили в окопах, ожидая своей очереди умереть. Многие читали книги, играли в карты, разговаривали, перечитывали письма из дома, занимались чем могли, только чтобы не думать о том моменте, когда их снова бросят в атаку. Никто не говорил о мертвых из-за суеверного страха, что его имя станет очередным в длинном списке пропавших, раненых и убитых. Шансы уцелеть были малы. Удача, везение, опыт иногда помогали. Но все равно гибли и бывалые. Война пожирала людей, как чудовище, голодное и жаждущее крови и плоти.

Все, кто сражался и выжил, вспоминали потом свой собственный страх. Воспоминания развертывались медленно, как лента, картина за картиной. Был также страх оказаться трусом, стать причиной гибели друга. Ратлидж своей безрассудной храбростью старался победить страх, но этого было недостаточно, потому что он не мог спасти всех своих солдат. Он вытаскивал из-под огня на себе тех, кому не повезло, хотя они кричали, чтобы он бросил их, что им невыносимо больно, он держал их на руках, пока они умирали, и не переставал про себя молиться, благодаря Бога, что остался цел. А потом лежал в темноте без сна, терзаясь угрызениями совести и вины за то, что остался жить. Такой же страх владел Мэй Трент? Что она позволила старой женщине, которая была на ее попечении, умереть? Что, поддавшись панике, спасая себя, не заметила протянутой руки, а должна была…

Вина разъедает душу, когда ничего уже нельзя вернуть. И Мэй Трент будет защищать себя и свое беспамятство, которое должно остаться навсегда. Или она боялась той правды, которая могла появиться? Но было ли это достаточной причиной для убийства, когда отец Джеймс пытался заставить ее вспомнить? Он повернулся к ней спиной, глядя в окно, ничего не подозревая. А она достала платок, под предлогом вытереть слезы, и ей нетрудно было заставить замолчать этот проникавший в душу голос. Голос, причинявший страдание, как голос сирен, по словам доктора Стивенсона. У отца Джеймса был необыкновенно проникновенный голос, в нужный момент он мог его использовать как орудие.

Хэмиш проворчал: «Твоему инспектору все равно, кого повесить — Уолша или эту женщину. Главное, чтобы убийцей не оказался кто-то из Остерли». И, уже уплывая в сон, Ратлидж ответил:

— Вирджиния Седжвик тоже была не из Остерли…

Глава 19

Ратлидж вынырнул из глубокого сна, разбуженный каким-то грохотом. Обстрел, подумал он, пытаясь стряхнуть сонное оцепенение, сковавшее тело, они снова начали обстрел…

Он слышал, как сквозь ватное одеяло, что кто-то из сержантов зовет его, хотел откликнуться, но не мог вытолкнуть ни звука из непослушного горла.

И вдруг окончательно проснулся и понял, что стучат в дверь. Незнакомый голос выкрикивал его имя. Он вскочил, подбежал к двери и, приоткрыв ее, увидел молодого констебля, на его щеке и плече была видна кровь, лицо бледное. Ратлидж вспомнил его имя — Франклин.

— Инспектор Блевинс спрашивает, сэр, не могли бы вы срочно прийти в участок.

Ратлидж распахнул дверь шире.

— Да, сейчас. Расскажите пока, что случилось.

Он подошел к стулу, где висела его одежда, и начал одеваться, потом дополнительно надел под пальто свитер. Констебль тем временем рассказывал:

— Черти вырвались на свободу, сэр. — Голос его еще был возбужденным. — Этот Уолш убежал. Ударил меня по голове и удрал, прежде чем я опомнился. Когда я очнулся и увидел, что его нет, то побежал к инспектору Блевинсу и разбудил его. На обратном пути в участок мы увидели мистера Симса, который шел от своего дома. К нему кто-то пытался вломиться. Это, конечно, был Уолш, сэр!

Ратлидж торопливо надел носки, ботинки, пригладил рукой встрепанные после сна волосы.

— Я готов, пошли.

Хэмиш пробормотал: «Я не верю, что он сбежал. Это же против него».

В коридор выглянула мисс Трент. Она была в халате, волосы темной волной падали на одно плечо, и, когда Ратлидж пробегал мимо, невольно сквозь путаницу мыслей промелькнула одна о том, что она чертовски привлекательная женщина.

— Что за шум? — спросила мисс Трент. — Что случилось?

Констебль открыл рот, чтобы ей ответить, но Ратлидж его опередил:

— Проблемы в участке, не здесь. За мной послали констебля. Возвращайтесь в постель и ни о чем не тревожьтесь.

На ее лице отразилось сомнение, но она, кивнув в ответ, закрыла дверь, и он услышал, как щелкнул замок, она заперлась изнутри. И прекрасно сделала, хотя вряд ли Уолш явится сюда.

Миссис Барнет, в халате и шлепанцах, выпустила их в ночь и тоже сразу заперла за ними двери. Пока они шагали быстрым шагом вверх по Уотер-стрит, Ратлидж продолжил задавать вопросы:

— Значит, это вы дежурили сегодня?

— Да. Уолш спал, когда я делал обход в полночь, и храпел так, что тряслись стены. Он всегда храпит так, что невозможно ни о чем думать, когда слышишь эту иерихонскую трубу.

— И?

— Где-то к двум часам ночи я услышал странные звуки, которые доносились оттуда, как будто он чем-то давится, ну я пошел снова в камеру, взглянуть, в чем дело. Я был осторожен, потому что инспектор Блевинс меня предупредил, что он способен на всякое. Но он висел в камере в петле, накинутой на трубу, и лягал ногами как лошадь. Я открыл дверь и хотел его снять, петля была из свернутой рубашки, и было довольно трудно освободить его. Я все-таки смог его опустить на пол, и вдруг его кулак обрушился мне на голову. Я ударился спиной о дверь и отключился. Вот и все, что я помню.

— И он убежал. Что было дальше?

— Не понимаю, почему он не убил меня. Ведь ему это было легко сделать, и тогда некому было бы поднять тревогу. А так уже через минуту я пришел в себя, хотя меня подташнивало и кружилась голова. Но я побежал за ним. Выбежав из участка, посмотрел по обеим сторонам улицы. Вряд ли он побежал на набережную, там негде укрыться. Я направился по Уотер-стрит и, добежав до главной дороги, осмотрелся, но тоже ничего не увидел и не услышал. Тогда я побежал к инспектору Блевинсу, постучал в дверь, он спустился только минут через пять и еще обругал меня, что я разбудил своим стуком детей!

Констебль споткнулся, и Ратлидж поддержал его.

— Вам надо потом обратиться к доктору.

В участке во всех окнах горел свет, там был второй констебль.

— Ты оставайся здесь, Гарри, и жди, — сказал он Франклину, — а вы, сэр, идемте со мной в дом викария.

— Дайте мне две минуты, — сказал Ратлидж и прошел в камеру.

Он увидел, что с таким ростом, как у Уолша, не стоило труда дотянуться до трубы — она проходила от одной стены до другой под самым потолком. Уолш, использовав рубашку, скрученную жгутом, устроил представление, сделав вид, что повесился.

Хэмиш напомнил, что Уолш привык развлекать толпу различными трюками на балаганах и ярмарках и мог изобразить все достоверно.

Ратлидж вернулся в дежурное помещение, и они со вторым констеблем, Тейлором, вышли на улицу.

В доме викария во всех окнах горел свет, как будто у Симса был прием гостей.

Входная дверь была открыта. Ратлидж увидел мелькавшее в саду пятно света — это сержант с фонариком прочесывал кусты. Викарий и Блевинс сидели в кабинете с настороженным видом, как два недоверчивых бульдога.

Блевинс ворчливо спросил:

— Где вы так долго были?

Зато Симс, кажется, был рад появлению Ратлиджа. Он кивнул ему и оглянулся на темные окна, как будто надеясь что-то увидеть в непроглядной темноте тенистого сада.

— Я зашел в участок. Взглянуть, как Уолш проделал свой трюк. Очень толково.

— Он дьявольски ловок. Но и шестилетний ребенок мог разгадать, что это трюк. — Блевинс выругался. — Хотя, может, это и несправедливо по отношению к Франклину. Главное теперь, что Уолш сбежал.

— К вам в дом кто-то пытался вломиться? — спросил Ратлидж у викария.

— Мне так показалось, — ответил тот напряженно, — я как от толчка проснулся и услышал внизу шум. Как будто стучали в дверь. Я подумал, что пришли меня звать к постели умирающего. Надел шлепанцы и спустился быстро вниз. Но у двери никого не было. Я окликнул, думая, что человек устал стучать и ушел, но могу поклясться, что в ответ услышал издалека чей-то смех. — Викарий вздрогнул. — Я вернулся в гостиную, взял кочергу и снова вышел, решил, что малолетние хулиганы вздумали меня разыграть. Но там никого не оказалось. Никого! — Его голос звучал неуверенно, как будто он сомневался в собственных словах. — Тогда я решил пойти к Блевинсу и с ним вместе взглянуть, не забрался ли вор в церковь. Она слишком темная и огромная, чтобы идти туда в одиночку.

Хэмиш сказал: «Он боится не юнцов…»

— У вас часто бывают случаи вандализма? — спросил Ратлидж.

— Нет, но мы иногда застаем мальчишек на церковном кладбище, они пугают друг друга и пытаются вызвать духов. Но я не дошел до дома инспектора, потому что встретил его самого на дороге.

Ратлидж повернулся к Блевинсу:

— Как думаете, это Уолш приходил сюда?

— Не знаю. Он мог понадеяться найти в церкви что-нибудь для продажи, ведь надо иметь деньги, чтобы вырваться из Норфолка и как можно быстрее исчезнуть. Кажется, дверь одного из сараев открыта. Он мог искать подходящий инструмент, чтобы снять с себя кандалы.

— Это вполне вероятно, — согласился Ратлидж. — Вы обыскали церковь?

— Пока нет. У вас есть еще фонарь, викарий?

— Есть на кухне. — Викарий пошел за фонарем.

— Храбрый человек, — заметил Ратлидж. — Жить здесь одному да еще среди ночи выйти, чтобы задержать злоумышленников…

— Он напуган до смерти, я так думаю, — с кислой улыбкой сказал Блевинс, — но и я бы на его месте испугался.

— Но Симс не знал о побеге Уолша. А Уолшу незачем было убивать Симса.

— Кто знает, на что он способен.

Симс вернулся с фонарем, и Ратлидж последовал за Блевинсом по дороге, поднимавшейся на холм, к церкви. Они шли молча, их путь освещал месяц. Церковный двор был пуст, прямоугольники надгробий призрачно белели в лунном свете на фоне темных, заросших травой холмиков.

— Если здесь кто-то и был, он давно ушел, — сказал Блевинс тихо.

Они подошли к входу с северной стороны. Блевинс толкнул дверь, и заржавевшие петли так резко скрипнули, что он выругался от неожиданности.

«По крайней мере услышите, если он будет выходить отсюда», — заметил Хэмиш.

— Уолш? Ты здесь? — крикнул инспектор. — Церковь окружена, ты не сможешь отсюда уйти. Лучше сдавайся. Это тебя убережет от неприятностей, которые тебя ждут, если задумаешь бежать.

Голос инспектора гулким эхом отозвался от стен и купола. Ответом была тишина.

— Уолш? Послушай, констебль серьезно не пострадал, и ты можешь вернуться в камеру, тебе ничего за это не будет. Ты слышишь меня?

Тишина. Лунный свет вливался сквозь высокие окна над хорами и освещал ряды скамей.

— Если он здесь, до утра его не найти, — сделал заключение Ратлидж.

Блевинс включил фонарь и стал водить лучом по хорам.

— У него перед нами преимущество, — сказал Ратлидж, — надо поставить у дверей до утра охрану.

— Нет, я собираюсь сейчас покончить с ним. Вы идите к башне, я поднимусь на хоры. — Инспектор решительно двинулся к лестнице.

Когда глаза привыкли к темноте, Ратлидж пошел в сторону звонницы.

Хэмиш, чей слух был обострен ночными разведывательными рейдами, сказал с уверенностью: «Никого здесь нет».

Ратлидж осторожно двигался вдоль стены. Он услышал, как споткнулся обо что-то Блевинс и, выругавшись, крикнул, что с ним все в порядке.

Ратлидж наступил на что-то в темноте. Звякнул металл. От неожиданности он отпрянул в сторону, но потом опустился на колени и стал шарить руками по полу. Ничего. Он немного передвинулся в сторону и снова пошарил. На этот раз нащупал толстые звенья цепи.

— Блевинс, — позвал он, — я что-то нашел. Несите сюда фонарь.

Подойдя, Блевинс направил луч вниз и ослепил Ратлиджа.

— Проклятье, только не в глаза!

Луч спустился ниже, и они увидели на каменном полу молоток и стамеску. А рядом цепь, которая недавно обвивалась вокруг щиколоток и запястий Уолша.

Глава 20

Ратлидж вел машину на восток, рядом с ним сидел краснолицый зевающий фермер. На заднем сиденье беспокойно возился Хэмиш.

Блевинс действовал быстро — разослал констеблей и всех взрослых дееспособных мужчин, которых смогли поднять с постели, для поисков Силача.

Одна часть направилась в сторону болот проверить, не пропала ли лодка. Зеленщик и хозяин паба «Пеликан» с ними. Доктор Стивенсон на своем автомобиле направился на запад в направлении Ханстентона.

Шесть мужчин пошли по дороге в сторону Восточного Шермана, а остальные прочесывали Остерли, заглядывая в огороды и сады, открывая двери сараев и амбаров, будили жителей, расспрашивали, не заметили ли они чего-нибудь подозрительного. Огоньки фонарей в темноте напоминали китайского дракона. Женщины наблюдали за мужчинами в окно, успокаивали детей, потревоженных ночным шумом.

Маловероятно, что беглец направился в сторону Кли, но следовало проверить. В конце дороги не было ничего, кроме Северного моря, и человеку там некуда было деваться. Но, не доходя до Кли, главная дорога давала несколько ответвлений в направлении Нориджа, они-то и были целью Ратлиджа.

Фермер долго молчал, потом заметил:

— Может, он настолько хитер, что направился по этой дороге, чтобы сбить нас со следа.

Они ехали медленно, Ратлидж смотрел вперед, а фермер обшаривал глазами обочины. Инстинкт, подсказывавший инспектору, что беглеца здесь нет, был отточен во время войны. Он давал знать, где подстерегали немецкие снайперы, где замаскированы пулеметные гнезда, где притаился враг. Хэмиш позади тоже внимательно следил, отмечая высокие кусты по краям дороги или деревья, которые могли бы укрывать преступника. Лису в образе человека, на которую была объявлена охота. Силач был так огромен, что ему было трудно спрятаться днем, но ночью на болотах его бы никто не заметил.

Фермер откашлялся:

— Маловероятно, что мы найдем его в темноте. Тут и днем понадобится целая армия.

В этот момент в свете фар показалась трусившая по дороге собака.

— Пес старого Тома Рэндела снова вырвался. В жизни не встречал другого такого пса, удирает при всяком удобном случае. Вместо того чтобы радоваться теплу и дому. — Фермер вдруг предложил: — А может, нам проверить старика, если сумеете развернуть ваш агрегат?

Ратлидж развернулся и поехал обратно, а пес исчез в густых травянистых зарослях.

— Вот сюда! — показал нужный поворот фермер. Недалеко от дороги стоял небольшой коттедж, затерянный среди деревьев и кустов. — Да, когда-то было красивое место. Моя жена дорожила саженцами от миссис Рэндел. Она умерла лет шесть назад. А Том запустил ее сад, и все заросло сорняками.

Ратлидж подъехал ближе к темному дому по заросшей травой дороге. Вход и окна первого этажа были увиты ползущей виноградной лозой.

Хэмиш сказал: «Если верить в ведьм…»

Ратлидж подавил смешок. Этому жилищу действительно не хватало во дворе котелка с варевом, над которым поднимался пар.

Они подошли к дому, и фермер своим кулачищем со всей силой забарабанил в дверь.

— Глух как тетеря, — объяснил он, — хотя, может, и притворяется. Моя жена говорит, он просто хочет, чтобы его оставили в покое.

Через некоторое время скрипнула рама в окне над входом, звук был такой резкий, похожий на крик ночной птицы, что Ратлидж невольно поморщился. Из окна высунулась седая голова.

— Кто здесь?

— Это я, Сэм Хэдли, Том. Нам надо поговорить. Спускайся вниз.

— Ты знаешь, что ночь на дворе, — заворчал хозяин, — иди домой спать.

— Это полиция, мистер Рэндел, — громко сказал Ратлидж. — Пожалуйста, спускайтесь.

— Полиция?

Последовала пауза, потом невнятные проклятия. Рама с резким стуком опустилась, и после долгого ожидания дверь открылась.

Высокий худой мужчина в толстом халате, подпоясанном на талии, подозрительно на них прищурился.

— Но это не Блевинс! — в негодовании воскликнул он. — И не один из его констеблей!

— Инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда, из Лондона, мистер Рэндел. Сегодня ночью из камеры полицейского участка сбежал человек, подозреваемый в убийстве. По имени Уолш. Мы его ищем.

Рэндел внимательно смотрел, как шевелятся губы инспектора, потом посмотрел ему в глаза:

— Уолш. Тот, кто убил священника?

— Он может быть опасен. Громадного роста, очень сильный.

Ратлидж подробно описал беглеца. На этот раз, слушая инспектора, Рэндел позабыл смотреть на его губы.

— Здесь никого не было. Я бы услышал.

— Твой желтый пес бегает по полям, — сказал Хэдли, — я его только что видел. Поэтому мы решили заглянуть к тебе и проверить, как ты тут. — Он говорил громко, почти кричал.

— Пес убежал? — нахмурился Рэндел. — Но я его привязал перед тем, как пойти спать. Тогда нам лучше обойти все пристройки. Подождите. — Он закрыл дверь, но очень скоро вновь появился уже в башмаках, в руках у него была толстая дубина, достаточно тяжелая, чтобы ударом свалить человека с ног или даже убить. — У тебя фонарь, Хэдли?

Хэдли включил фонарь, и они направилась за дом, где стояли амбар и несколько сараев, старых, но вполне в приличном состоянии, во всяком случае гораздо лучшем, чем сад перед домом. У Рэндела были свои приоритеты.

В сараях никого не было. Хэдли светил фонарем, пока Рэндел внимательно проверял свой инструмент и время от времени, угрожающе подняв дубину, заглядывал в темные углы. В сараях, кроме инструмента, было много всякого хлама — старые колеса, проржавевшие трубы, грабли, мотыги…

— Никого. — Закончив осмотр сараев, они направились к амбару. — И не могло быть, — бормотал хозяин, — пустая трата времени.

В конце длинного амбара были стойла для лошадей. Они прошли мимо тяжелой повозки и плугов. В двух из четырех стойл находились серые огромные лошади, которые смотрели на свет и прядали ушами. От них исходило тепло, пахло сеном, лошадиной мочой и навозом.

— Проклятье! — вдруг возопил Рэндел. — Где моя Хани?

Он вбежал в пустое стойло и стал озираться, не веря своим глазам. Хэдли осветил фонарем углы.

— Это моя лучшая кобыла! — вопил Рэндел. — Если этот гад ее загонит…

Ратлидж разглядывал остальных лошадей — огромных, норфолкской породы, они были тяжелые, мощные и высокие.

Хэмиш сказал: «Такая лошадь вполне может нести на себе Уолша».

Рэндел, приплясывая от ярости, сжимая свою дубину и ругаясь на чем свет стоит, красочно сообщил, что он сделает с негодяем, когда его поймает.

Ратлидж прервал его ругань:

— Ваша… Хани — такая же большая, как эти?

— Конечно! Это ее сын и дочь.

Они вышли из амбара и осмотрели двор. Но было слишком темно, чтобы увидеть отпечатки копыт на земле.

— Куда она направилась бы, если бы смогла выйти из амбара?

— Она бы никуда не пошла! — крикнул Рэндел с возмущением, как будто Ратлидж его оскорбил. — Она никуда не пойдет, пока я не приду за ней и не выведу!

— Ваша собака, — вспомнил Ратлидж, — как вы думаете, она побежала за кобылой?

— Этот старый пустобрех? Он не стоит ни гроша! Я держу его только из-за его лая.

Он беспомощно огляделся, как будто ожидал, что его Хани сейчас выйдет из темного угла и потянется к нему за яблоком.

Теперь Ратлидж был почти уверен, что Уолш забрал лошадь. Ферма была совсем недалеко от Остерли и от церкви Святой Троицы.

Он повернулся к Хэдли:

— Куда он направится? Если взял лошадь?

Хэдли пожал плечами:

— Через луг к лесу. А потом… Кто его знает. Он может проехать большое расстояние незамеченным. Если будет острожен и не разбудит собак.

Рэндел потребовал немедленно пуститься в преследование.

— У Хани очень мягкие губы, он этого не знает. Этот мерзавец будет гнать ее, пока она не упадет. Я должен ее вернуть, и немедленно.

Но Ратлидж посчитал, что Уолш имеет уже два часа форы.

Интуиция подсказывала, что Силач не станет отсиживаться, а постарается побыстрее покинуть Восточную Англию, чтобы затеряться в Мидланде или на окраинах Лондона, Ливерпуля или Манчестера. Когда он объяснил это Рэнделу, тот снова начал ругаться, а потом пошел в амбар седлать одну из лошадей. Ратлидж пытался его убедить подождать до рассвета, но это было бесполезно. Старый фермер прыгнул в седло со сноровкой, говорившей о многолетней практике, и сказал с яростной решимостью:

— Если я его быстро найду, то получу лошадь обратно. Если стану ждать до утра, то она уже ни на что не будет годна, разве только для живодерни.

И он послал вперед огромного жеребца. Тот, всхрапнув, вынес фермера из амбара. Несмотря на тяжелую стать, бег жеребца был легок и плавен. Фермер направил его в сторону луга.

Хэдли покачал головой:

— Он всегда был упрям, как старый осел. Но он прав — на лошади у него есть возможность догнать Уолша, и я не могу его осуждать.

Фермер лучше понимал фермера, веками они заботились о своих домашних животных, которые помогали им выживать.

— Уолш устал, напуган и настороже. Он может быть очень опасен. — Ратлидж оглядел амбар с инвентарем: вилы, лопаты, заступы, молотки, ручные пилы. — Никто не знает, чем еще он мог вооружиться. Здесь добра хватит на целую армию.

— Рэндел не дурак. Он хочет вернуть свою лошадь любой ценой, но будет осторожен. Видели его дубину? Он знает, как ей воспользоваться. — Хэдли вздохнул. — Нам надо поскорее рассказать обо всем инспектору Блевинсу.


Блевинс расхаживал по кабинету, мысленно собирая воедино накопленные факты.

— Вот и вы, наконец! Какие новости? — спросил он нетерпеливо, увидев Ратлиджа.

Ратлидж коротко обо всем доложил, а Хэдли давал короткие комментарии в поддержку.

Блевинс нахмурился.

— Он мог уехать куда угодно. Да и лошадь могла пропасть по другой причине — не факт, что ее взял Уолш. Но все-таки такую возможность нельзя исключать.

Инспектор склонился над старенькой картой, расстеленной на столе, и, проведя пальцем по дороге в направлении Кли, остановился на ферме Рэндела с лугом и полем, простиравшимся к югу. Оно упиралось в более обширные владения, включавшие в себя огромное пастбище, которое тянулось в направлении Восточного и Западного Шермана. Вдоль дороги на Норидж тянулась цепочка ферм и небольших поместий, перемежавшихся милями необитаемого пространства, холмами и пастбищами.

Человек верхом может проделать большое расстояние, оставаясь при этом никем не замеченным, разве что овцами.

Ратлидж тоже склонился над столом — сеть маленьких дорог и тропинок вела во всех направлениях, соединяя деревни и фермы. Люди из Норфолка ходили на базары и рынки, в основном на юг, в глубь материка, где можно продать свои продукты. Юг приносит больше дохода, чем северное побережье.

Блевинс обвел круг к югу от фермы Рэндела.

— Надо предупредить людей в этом районе, чтобы приглядывались. Трудно пропустить норфолкскую серую лошадь с таким огромным седоком. А мы пока поищем в городе.

Указывая на соседнее владение с фермой, Ратлидж спросил:

— Кому принадлежит эта земля?

— Это было поместье старого Миллингхэма. Отец лорда Седжвика выкупил львиную его часть, а остальное принадлежит Кулленам и Хенли. Отличные пастбища для овец, — сказал Блевинс. — Если вы расскажете викарию, что наш преступник уже далеко отсюда, думаю, он обрадуется. Хэдли, — обратился он к фермеру, — вы присоединитесь к группе, которая ведет поиски в окрестностях церкви Святой Троицы. И пусть пришлют ко мне человека с отчетом, передайте им. Инспектор подвезет вас до дома викария. И вот что, Ратлидж, у меня к вам просьба: после того как поговорите с мистером Симсом, поезжайте прямо к дому мисс Коннот, если сможете. Хэдли вам покажет направление. У нее есть автомобиль, постарайтесь ее уговорить предоставить его нам на некоторое время. Украв лошадь, Уолш тем самым определил направление, куда, скорее всего, отправился. Не исключена возможность, что он сделает петлю и двинется на запад, где постарается найти помощь. Если бы я был на его месте, то не останавливался бы, тем более зная свое преимущество во времени. — Глаза обоих инспекторов встретились. Без слов было ясно, что этим хотел сказать Блевинс: Уолш не стал бы убегать, если бы не был виновен.

Эта мысль была единственным утешением для инспектора Блевинса, раздраженного ночным переполохом.


Ратлидж в сопровождении фермера Хэдли снова вышел на улицу, думая о том, что сказал Блевинс. Что Уолш сейчас постарается оказаться как можно дальше от Остерли.

Но так ли это? Он припомнил карту с сеткой дорог и троп. Уолш далеко не глуп. Он может направить погоню по ложному следу. Конечно, он спланировал побег, и, хотя можно считать удачей, что ему удалось раздобыть лошадь, не разбудив хозяина и не потревожив собаки, он знал, что вокруг еще много ферм, где амбары и конюшни находятся достаточно далеко от фермерских домов. Поэтому проникнуть в них труда не составит. А тот желтый пес, скорее всего, был только свидетелем и не упустил возможности сбежать.


Симс обрадовался новости. Он выглядел осунувшимся и измученным.

— Я не боюсь Уолша, — сказал он, и, как ни странно, Ратлидж ему поверил. — Хотя Блевинс считает, что меня трясет от страха как осиновый листок при мысли, что я стану следующей жертвой. К тому же я сомневаюсь, что Уолш убийца.

— Почему вы так считаете? Вы с ним встречались, разговаривали?

— Нет. Поэтому я и молчу о своих сомнениях. Но я долгими ночами думал о смерти отца Джеймса. Мне не кажется убедительным, что Уолш вернулся в дом священника спустя несколько недель после ярмарки, ведь церкви сейчас еле сводят концы с концами. Этих денег могло и не быть в приходской кассе. И миссис Уайнер клянется, что застала его в доме в тот день, когда была ярмарка. Если он приходил с определенной целью, то должен был заметить, что там нечем поживиться.

— Но ему надо было срочно расплатиться за новую повозку.

Ратлидж специально играл роль оппонента, чтобы дать возможность викарию высказаться до конца.

Симс вздохнул:

— Это, конечно, возможно. Но если он умен, вам будет трудно поймать его.

— Но кто, если не он, убил священника?

Последовало долгое молчание.

— Я не уверен, — наконец сказал Симс, — но у меня иногда появляется странное чувство, что за мной кто-то наблюдает. А Уолш сегодня вряд ли приходил за деньгами, наш сбор средств был в июне, а в самом доме взять нечего. Взгляните сами.

Ратлидж вспомнил, что монсеньор Хольстен тоже говорил, что чувствует на себе постоянно чей-то внимательный взгляд.

— Я слышал, что он снял с себя кандалы в церкви.

— Да, мы нашли их там.

— Значит, он, скорее всего, уже далеко от Остерли. — Викарий потер усталые глаза. — Спасибо, что пришли и рассказали. Передайте Блевинсу: если я понадоблюсь, он может обращаться, я все равно не усну сегодня.

— Я должен ехать. Надо убедиться, что все в порядке с мисс Коннот. Блевинс хочет, чтобы одинокие жители отдаленных домов были предупреждены.

— Поезжайте, — слабо улыбнулся викарий, — со мной все в порядке.

Но, шагая к автомобилю, Ратлидж слышал, как викарий задвинул засов изнутри.


«Так был смех или викарию показалось?» — спросил Хэмиш.

— Не знаю, — ответил ему Ратлидж, — страх может сыграть с воображением злую шутку. Иногда легко услышать то, что ждешь услышать.


Присцилла Коннот жила на самом краю болот, в пустынном месте, где согнутые ветром низкорослые деревья имели причудливую готическую форму и где шелест травы напоминал шепот. Тропинка к двери дома тонула в темноте, она была усыпана лепестками опавших цветов, Ратлидж слышал, как под ногами скрипели семена. На болотах пронзительно крикнула птица. Таким мог бы быть стон заблудшей души, которая искала утешения.

Хэмиш заметил: «Это не место для одинокой женщины».

Но Ратлидж считал, что оно вполне ей подходит, потому что Присцилла, с ее тайной, свою жизнь использовала на то, чтобы вынашивать месть мужчине, которого ненавидела.

Он постучал в дверь и, повысив голос, позвал:

— Мисс Коннот? Это инспектор Ратлидж, Скотленд-Ярд. Вы не спуститесь? Мне необходимо поговорить с вами, у меня есть для вас срочное сообщение.

На втором этаже в одном из окон загорелся свет. Ратлидж отступил назад, чтобы он падал на его поднятое вверх лицо. Занавеска шевельнулась, за ним наблюдали. Притронувшись к шляпе, он снова позвал:

— Это Иен Ратлидж.

Через минуту зажегся свет в другом окне, потом еще в одном, и еще — по ходу ее следования вниз. Наконец, дверь чуть приоткрылась.

— Что вам надо?

В голосе слышалась напряженность, как будто Присцилла готовилась отправить его восвояси. Мелькнула мысль, что позади нее в доме кто-то есть. Ратлидж спохватился, что она ждет ответа.

— Инспектор Блевинс просил меня приехать к вам и узнать, все ли с вами в порядке. Уолш сбежал, и мы теперь ищем его по всему Остерли.

— Сбежал? Но как? Почему?

Кажется, ее удивление было искренним.

— Это случилось сегодня ночью. Сейчас погоня направилась на восток, но мы проверяем и предупреждаем об опасности всех жителей в окрестностях Остерли.

— Но вы же говорили, что он убил священника! — крикнула она. — Как вы его отпустили?

— Мы его не отпускали, мисс Коннот. Он сбежал. — Ратлидж не хотел с ней вступать в перепалку. — Вы ничего не слышали и не видели подозрительного?

Она перебила:

— Я не могу стоять на сквозняке!

— Но с вами все в порядке? — спросил он снова. — Может быть, хотите вместе со мной обойти дом и пристройки, чтобы удостовериться?

— Мне все равно, где вы будете искать. Когда и где его видели последний раз, этого Уолша?

— У нас есть свидетельства, что он направился на восток от Остерли. По направлению к Кли, но он мог бежать и на юг, к Нориджу. Пропала лошадь у фермера Тома Рэндела, это на восточной дороге. Инспектор Блевинс…

— Где эта ферма находится? — спросила Присцилла нетерпеливо.

— Инспектор Блевинс просил…

Но она уже ушла, захлопнув дверь перед его носом. Он услышал, как за дверью раздался негодующий стон, полный боли, как будто побег Уолша доставил ей страдание. Потом наступила тишина.

Он постоял перед домом, наблюдая, как огни один за другим погасли. Потом дрогнула занавеска в верхнем окне, где, по его предположениям, была спальня. Зная, что она наблюдает за ним, он пошел к автомобилю. Поворачивая заводную рукоятку, он спорил с Хэмишем по поводу дальнейших действий.

В конце концов, отъехав немного, он оставил машину под прикрытием густого кустарника и вернулся пешком. Не успел он дойти до поворота, как услышал звук мотора и увидел, как от дома отъехал автомобиль с погашенными фарами.

Он встал в тень и ждал. Автомобиль был маленький, в нем сидел только водитель, силуэт его вырисовывался на фоне облачного неба. Женский напряженный профиль под шляпой колоколом. Он смотрел, как машина на большой скорости доехала до пересечения с главной дорогой, заскрипев по гравию шинами, затормозила перед поворотом и потом, наращивая скорость, помчалась в направлении Кли.

Ратлидж подумал, что если Присцилла Коннот найдет Уолша до того, как его схватят люди Блевинса, то может убить за то, что он отнял у нее мечту о мести.

Хэмиш сказал: «Она ездит очень быстро».

Но шансов перехватить Уолша у нее почти не было. Она, в конце концов, устанет и вернется домой. И все же его долгом было ее вернуть и привезти в Остерли, оставив под заботливым крылом миссис Барнет.

Время бежало неумолимо, его почти не было.

Хэмиш не отступал: «Если она догонит Уолша, будут проблемы. И для нее, и для тебя. Если Блевинс не сможет остановить Силача и тот убьет снова, пока ты будешь гоняться за этой женщиной, это будет на твоей совести».

В какую сторону направиться, чтобы не проиграть? Это походило на игру-смекалку, кто кого перехитрит.

Он сделал выбор. Из-за неразберихи и ночного времени преследователи, скорее всего, потеряют след Уолша. Оказавшись в Восточной Англии, он получит все шансы уйти от погони. Наверняка заранее обдумал план побега.

Ратлидж шел в темноте к своей машине и размышлял. Что бы сделал он сам, окажись на месте Уолша? Как бы он использовал преимущество во времени?

Уолш был любим публикой, а темные стороны его натуры прикрывались дружелюбными простоватыми манерами. Он привык развлекать публику. Подходите, леди. И сами убедитесь в моей силе. Вот скамейка — садитесь, все, что надо, — сесть по разным концам. Не волнуйтесь, вы в полной безопасности, как ребенок на руках матери. Люди на спор делали ставки, сможет ли Уолш поднять повозку или потягаться с лошадьми в силе. Так, парни, кто из вас хочет поднять молоток Силача?

Есть у него и друзья — его товарищи по ремеслу, кто предоставит ему убежище, даст денег, поможет бежать и станет молчать. Это было как бы закрытое братство — мир ярмарочного шоу. Люди, кочующие с места на место, чтобы заработать на жизнь, нигде не пуская корни. Они не имеют другой семьи, кроме братства коллег, и рассчитывают на родственное отношение с их стороны. У многих нелады с законом, и наверняка они охотно поверят Уолшу, когда он им заявит, что невиновен. Полиция для них постоянный враг.

Закрытое братство также означает, что даже сержант Гибсон со своими способностями не сможет отыскать следы Уолша. Надо найти его раньше, чем он доберется до укрытия.

Ратлидж завел мотор и сел в машину.

Что заставило Уолша действовать именно сегодня ночью?

Он выбрал эту ночь, вероятно, потому, что дежурил Франклин, который молод и наивен, чтобы поверить в его трюк. Виновен он или нет, Уолш прекрасно понимает, что ему нечего рассчитывать на справедливое правосудие, поэтому и предпочел сбежать. Блевинс и его люди не скрывали своих намерений осудить его и повесить. А может быть, Уолш хотел удостовериться, что Айрис Кеннет жива?

«Ни один человек не хочет, чтобы его повесили», — заметил Хэмиш.

Ратлидж, повинуясь скорее инстинкту, повернул на запад. Если Уолш направился в этом направлении, он перед Ханстентоном должен повернуть к Кингс-Линну — оттуда дороги расходятся, это ключ к остальной Англии. В отдалении от побережья местность становилась холмистой, где легко можно спрятаться. Однако там находились поместья, как у лорда Седжвика, и большие деревни, как Восточный Шерман. Они заставят Силача держаться ближе к дороге, идущей вдоль северного побережья.

Хэмиш ему тут же попенял, что он рассчитывает на слепую удачу. И тем не менее Ратлидж верил в свою интуицию. Стало светать. Он уже не видел своего отражения в темном лобовом стекле. И слава богу, потому что иногда он боялся увидеть там Хэмиша. Сейчас он смотрел больше на горизонт, чем на дорогу. Всадник не привлечет большого внимания. Но Уолш необыкновенный всадник. Сам громадный и еще на огромном битюге, да и держится он, наверное, неуверенно, потому что приходится выбирать дорогу наугад, чтобы выбраться поскорее, но не рисковать, чтобы не потревожить какое-нибудь стадо овец и пастуха, потому что тогда охраняющие стадо собаки бросятся за ним вдогонку с лаем.

Справа шли болота, свет фар выхватывал темные провалы и более светлые полосы. Из-под колес метнулся барсук и шмыгнул в заросли. Ночная птица пролетела перед самой машиной. Огоньки глаз мелькали в траве, наблюдая за ним. Здесь нет места для человека, тем более что Уолш не вырос на болотах. Сюда он не пойдет.

Показался еще один прибрежный городок, прежде чем дорога повернула к исчезнувшему морю.

На повороте стоял констебль. Значит, сюда уже дошел приказ от Блевинса. Ратлидж замедлил ход, проезжая мимо, чтобы констеблю было видно, что он не везет пассажиров. Кроме Хэмиша.

Констебль отсалютовал, и Ратлидж проехал.

Утренний воздух был свеж и бодрил, заставляя сон отступить. Подскакивая на неровностях дороги, автомобиль прогремел колесами по маленькому мосту и въехал под сень высоких раскидистых деревьев. Время от времени Ратлидж видел на улицах констеблей и цепочки людей, прочесывающих местность, проверяющих окрестные фермы и деревни, они заглядывали во все сараи и подсобные помещения, освещая фонариками землю в поисках следов.

Впереди показался поворот, который ему был нужен. Там стояла церковь. Возвышаясь и словно упираясь в небо колокольней, она четко вырисовывалась на утреннем небе темной таинственной и зловещей громадой.

Хэмиш заметил: «Церкви слишком мрачные, неудивительно, что половина людей на свете такие суеверные. Ночью меняются очертания зданий и в темных углах прячутся привидения».

«Лучше уж привидения, чем ты, по крайней мере, они не станут меня преследовать», — мелькнуло в голове у Ратлиджа.

Он повернул на юг, проехав немного, свернул на восток. Пошли деревни, одна, другая… Его взгляд скользил по полям, холмам и долинам, над которыми поднимался легкий утренний туман. Здесь всадник мог легко проскакать, никем не замеченный. Ратлидж остановился и, жалея, что не взял с собой полевой бинокль, стал всматриваться вдаль — ему показалось, что он там видит фигуру человека. Но это оказался куст, пригнувшийся к небольшому ручью.

Блуждая по проселочным дорогам, Ратлидж сделал большую петлю и повернул снова к Остерли. Проезжая очередную сонную деревню, он подумал, что сам не знает, куда его заведет интуиция.

Усталость брала свое. Один раз он остановился, протер усталые глаза, и ему захотелось выпить стакан горячего чая и отдохнуть минут двадцать. Нервное напряжение хоть и поддерживало его в состоянии бодрствования, но истощало силы.

И все это время Хэмиш выражал свои сомнения в правильности его поступков.

Если он ошибался и Уолш поехал сразу на юг, тогда Блевинсу понадобится каждый человек, способный принять участие в поиске. Но будет ли толк?

Когда, наконец, окончательно рассветет, шансы Уолша упадут. И если его цель — Норидж, насколько он сумеет к нему приблизиться?

Ратлидж вспомнил монсеньора Хольстена в связи с Нориджем. Священник всматривается в ночные тени за окном и прислушивается к каждому шороху и скрипу в доме и сам не может определить, чем именно вызван его страх.

Как и Симс…

Что почувствовал бы монсеньор Хольстен, узнав, что человек, которого обвиняют в убийстве отца Джеймса, находится на пути к Нориджу? Ужас? Или смирение перед неизбежным…

Никаких всадников он так и не увидел в этой части графства. Только одного фермерского парнишку, который, направляясь к ручью, босыми ногами пришпоривал лошадь, слишком большую для него.

Ко времени завтрака Ратлидж уже почти доехал до Шермана, понимая, что потратил время и энергию зря.

Может быть, Уолш ускользнул от его взгляда, перевалив за гребень холма, или скрылся в роще или в тумане, поднимавшемся над многочисленными ручьями, которыми были испещрены долины.

Думать об этом было неприятно. Хэмиш, такой же угрюмый и усталый, как и Ратлидж, добавлял горечи. «Ты уже не тот, что был раньше…» — бубнил он.

Интуиция, которой Ратлидж так гордился, его подвела. Он должен смотреть правде в глаза — один человек, да еще в автомобиле, не имеет возможности маневра, он привязан к дороге, зато Уолш имеет.

Беглецу повезло, хотя и он, вероятно, устал не меньше своих преследователей, с той разницей, что Судьба или Фортуна сегодня на его стороне.

Глава 21

Между Шерманом и Остерли утомление Ратлиджа достигло предела, словно накрыв его плотным темным одеялом. Спас Хэмиш — прокричал предупреждение, и, вынырнув из небытия, он с трудом увернулся от встречной машины и чуть не слетел в канаву, полную воды.

Он остановился на обочине и растер лицо руками. Осенний рассвет давно наступил, и длинные золотистые лучи коснулись верхушек деревьев. Ратлидж как завороженный долго смотрел на игру солнечных бликов. Потом взглянул на часы. В Остерли люди уже завтракают, а те, кто был занят ночными поисками, поспят несколько часов и после кратковременного отдыха приступят вновь к преследованию. Но это, скорее всего, будет бесполезно. Блевинс упрям и не прав.

Потому что Уолша давно нет в Остерли. Он уже далеко на пути в Норидж. Прячется сейчас при дневном свете, используя любое прикрытие, будь то деревья или ложбина в долине. Сейчас, когда на него объявлена настоящая охота и констебли стоят на каждом перекрестке, а цепи добровольцев прочесывают окрестности, он не сможет проскочить незаметно, тем более на лошади.

Ратлидж съехал на обочину, чтобы вздремнуть минут двадцать. Хотя сначала было искушение добраться до гостиницы и поспать в своей постели. Но он понял, что изнеможение не позволит ему доехать. Он устроился поудобнее и провалился в глубокий сон.


Резко прозвучал клаксон раз, другой, третий. Он проснулся и не мог понять сразу, где находится. Сзади кто-то сигналил и кричал ему, но слов он не разобрал со сна.

Это был автомобиль Блевинса.

— Ради бога, да проснитесь же, приятель! Что вы здесь делаете? И где вы были? Я поднял половину города на ваши поиски!

Ратлидж откашлялся, прочищая горло.

— Я ехал обратно в Остерли, но заснул за рулем и чуть не слетел в канаву. Что случилось? Нашли Уолша?

— С полчаса назад пришло сообщение. Влезайте ко мне, по дороге расскажу. Констебль, садитесь в машину инспектора и следуйте за нами.

Констебль направился к автомобилю Ратлиджа, но тот в панике попытался отказаться:

— Нет, нет, я поеду сам…

Он не мог оставить Хэмиша с незнакомцем…

— Не будьте ослом! Констебль, делайте что я говорю!

Но Ратлидж уже окончательно проснулся и осознал горькую правду — куда бы он ни пошел, Хэмиш отправится с ним. Только находясь между сном и явью, он мог подумать, что Хэмиш останется на заднем сиденье автомобиля, на своем привычном месте.

Блевинс пересел за руль, а Ратлидж уступил место ухмылявшемуся констеблю. Обходя машину Блевинса, он заметил, что сзади прикреплен велосипед. Инспектор поторопил:

— Скорее! — и не успел Ратлидж захлопнуть дверцу, как он тронулся с места и сразу набрал скорость. — Это констебль Джефферс из Харли. Город к юго-востоку от Шермана. Его послали за мной. Чтобы привез меня на то место, где нашли труп. Какой-то идиот решил, что это Уолш, но я не могу себе представить, как он там мог очутиться.

Ратлидж почувствовал, как у него волосы зашевелились на затылке.

— Вы сказали — труп?

— Ну да. Труп. Констебль Джефферс не знает подробностей. Другой местный констебль, Таннер, остановил одну женщину по дороге в Харли и попросил ее, чтобы она передала Джефферсу, чтобы он немедленно ехал сюда и сообщил мне об этом. У него не было автомобиля, и он приехал на велосипеде.

— А где лошадь?

— Ничего не сказано о лошади. Вот почему я склонен считать, что это не Уолш. Если он загнал кобылу, то уж не постеснялся бы украсть еще одну.

«Почему он шел пешком? Потому что и начал путь таким образом…» — громко сказал Хэмиш.


Остальную часть пути они проехали молча. На дороге уже появилось множество повозок, телег, в этот ранний час люди отправлялись работать на поля или вели коров на пастбище. Двое мальчишек по дороге в школу, смеясь, подгоняли пару гогочущих гусей и с хохотом разбежались, когда гусь внезапно повернулся и с шипением перешел в атаку. Блевинс крикнул в окно автомобиля, чтобы они прекратили безобразие и немедленно отправлялись в школу, оставив гусей в покое. Мальчишки неохотно повиновались.

— Перед войной такого бы вы не увидели, — заметил Блевинс, — выросло совершенно дикое поколение, запомните мои слова.

Такое мнение звучало рефреном сейчас по всей Англии.

Достигнув окраин Харли, они вскоре увидели поджидавшего их фермера в плисовых брюках, заправленных в сапоги, толстом зеленом свитере с бахромой по краю и в старой шляпе.

— Инспектор Блевинс? — крикнул он, когда автомобиль замедлил ход. — Доктор был и уже уехал. Поезжайте прямо по этой дороге, потом повернете налево, спустя полмили увидите ворота на ферму.

Дом фермера стоял лицом к холму, на травянистом склоне которого паслись белые овцы, их спины освещали первые лучи солнца, которое еще не показалось из-за гребня.

Дорога теперь сузилась настолько, что по ней могла проехать лишь телега, и по машине застучали засохшие головки поздних цветов. Через несколько минут они увидели широко открытые ворота фермы. Дорога теперь вела на холм, огибая рощицу молодых деревьев. Блевинс проехал ярдов пятьдесят и скоро заметил примятую траву, место, где, видимо, побывал доктор. Дальше колея была непроходима для автомобиля.

— Не хотел бы я тут застрять, — сказал Блевинс, останавливаясь.

Они вылезли и молча прошли к кучке деревьев. Там их поджидал констебль. Блевинс дышал громко и прерывисто, и, взглянув на него, Ратлидж увидел его напряженное посеревшее лицо. Вдруг он начал тихо ругаться, видимо пытаясь снять стресс.

Констебль, поеживаясь от утреннего холода, дотронулся до козырька, приветствуя Блевинса, потом кивнул Ратлиджу.

— Констебль Таннер, сэр, — представился он, — взгляните сами. Доктор сказал, что он мертв, сейчас пригонят телегу с фермы, чтобы его забрать.

Блевинс остановился, не в силах идти дальше.

— Кто там, черт побери?

— Это Уолш, сэр. Он лежит за деревьями. Не знаю, как давно он мертвый, нашли незадолго до рассвета, но, судя по тому, что его одежда не успела промокнуть, не так уж давно.

За деревьями шел уклон, и примерно в десяти футах от вершины они увидели распростертое тело мужчины. Ратлидж сразу понял, что это Уолш, трудно было не узнать. Подойдя, взглянул на страшную рану на голове: сомнений не было, что он мертв. Но тем не менее все-таки опустился на колени и пощупал пульс на шее.

Рука была ледяная, пульса не было. Гигант Мэтью Уолш, казалось уменьшившийся в размере, лежал на мокрой траве, никому не страшный и даже жалкий. Ратлидж вспомнил слова доктора Стивенсона об отце Джеймсе. Когда дух покидает тело, оно становится обезличенным.

Блевинс остановился за его спиной, глядя на своего сбежавшего узника. Ратлидж поднялся, а Хэмиш произнес: «Он умер мгновенно. Как ты думаешь, что произошло?»

Ратлидж не ответил. Таннер, заглядывая в лицо инспектора Блевинса, переминался с ноги на ногу и ждал, когда старший по званию заговорит.

Наконец Блевинс произнес неузнаваемым, сдавленным от переполнявшего его бешенства голосом:

— Я так хотел видеть, как его повесят!


Все молчали некоторое время. Потом Блевинс сказал:

— Ладно, Таннер, расскажите, что вам известно.

Таннер, молодой худой парень, моргнул виновато, как будто он убил Уолша:

— Взгляните туда, сэр. — Он отвел их немного в сторону и показал на железный кружок в траве. — Смотрите, подкова. И я нашел след лошади тут неподалеку.

Блевинс что-то проворчал и присел на корточки перед подковой.

— Продолжайте.

— Я считаю, сэр, что он не собирался ничего предпринимать по этому поводу, я имею в виду подкову, потому что был на открытом месте, на холме, а все фермеры встают рано, и он боялся, что его увидят. Он отвел лошадь под прикрытие деревьев и решил посмотреть, можно ли продолжать путь верхом или надо искать другую лошадь.

— Да, это не лишено смысла, — согласился Блевинс.

— Уолш приподнял заднюю ногу лошади, чтобы осмотреть, она вырвалась, он попытался снова, тогда она ударила его копытом по голове.

— Откуда вы знаете?

— Трава примята немного, так, как будто он топтался, пытаясь ее удержать на месте и заставить стоять смирно.

Блевинс наклонился, разглядывая траву.

— Может, это доктор или вы сами?

Констебль держался своей точки зрения.

— Нет, сэр. Доктор сказал, что такой тяжелый удар сразу проломил череп и убил его. На дюйм ниже, и сломалась бы челюсть, тогда это было бы не смертельно. Дюйм выше — получил бы тяжелое сотрясение. — Таннер, видимо, повторял слова доктора. — И очертания раны говорят, что удар нанесен копытом, другого объяснения нет.

— Наверное, так и было, — сказал Блевинс бесцветным голосом. Кажется, ему было все равно, как умер Уолш. Главное — Силач обманул его ожидания, и теперь инспектор старался как-то с этим смириться.

— Доктор сказал, что, когда тело доставят к нему в прозекторскую, он посмотрит, нет ли в ране травы, — добавил Таннер равнодушно, он привык к трупу, пока дежурил около него.

Ратлидж окинул взглядом склон холма, дорогу внизу и фермерский дом. Из трубы вился дымок. Фермер в плисовых штанах запрягал двух лошадей в телегу, чтобы ехать к ним за трупом.

— Я бы не считал, что все на этом кончено, — сказал он.

— Но это единственное объяснение. — Таннер понял его по-своему. Приезжий инспектор сомневался в его выводах: если это была чужая лошадь, убитый не знал к ней подхода, мог обозлиться из-за подковы и был с ней груб.

Ратлидж снова подошел к телу, опустился на колени и внимательно посмотрел на лицо Уолша. На нем застыло выражение удивления. Он стал разглядывать рану.

«Рана глубокая, — подсказал Хэмиш. — Наверное, попало краем подковы, невозможно представить, чем еще можно нанести такой удар. Слишком много крови».

Лошадь лягнула со всей силы как раз в тот момент, когда Уолш попытался увернуться. Ратлидж слышал, как рядом разговаривают Таннер с Блевинсом. Уолш, по их мнению, не первый и не последний, кто таким образом погибает.

Блевинс вдруг сказал:

— А он был близок к тому, чтобы от нас ускользнуть. И все же при определенном везении мы могли его перехватить где-то около Восточного Шермана.

Хэмиш засомневался: «Он знал, как обращаться с лошадьми, у него у самого была повозка. Вспомни, он смог вывести и оседлать кобылу из амбара без всякого шума».

Ратлидж протянул руку и измерил рану. Из-за гребня холма выглянуло солнце, теперь, когда свет стал ярче, он смог увидеть торчавшие из раны травинки. Доктор побывал здесь где-то с полчаса назад. Тогда было еще совсем темно, чтобы разглядеть подробности.

Он поднялся с колен. Блевинс подошел, тоже глядя на голову Уолша, и, тяжело вздохнув, сказал:

— Я его все-таки достал, отец Джеймс. Я поклялся, что отыщу того, кто убил тебя, и отыскал! Жаль, что этот негодяй нашел более легкий способ уйти из жизни.


Подъехала телега. Блевинс пошел навстречу фермеру.

— Сейчас опущу задок, — сказал фермер с красным, обветренным лицом и достал платок, чтобы протереть очки. — Доктор говорил, что его ударила лошадь. Но не моя. Мои не покидали стойла прошлой ночью.

— Нет, не твоя, — коротко согласился Блевинс.

Другой констебль карабкался к ним наверх, в его движениях чувствовалась легкость привыкшего к земле деревенского жителя.

Фермер держал под уздцы лошадей, пока четверо мужчин, подняв Уолша, кряхтя, тащили его к телеге. Тяжелое тело прогнулось, как будто Силач и после смерти пытался проделать трюк. Констебль поскользнулся на грязной мокрой траве и с трудом сохранил равновесие, еще немного, и все рухнули бы на землю. Как будто Уолш все еще старался освободиться. Они запыхались, пока донесли его до телеги, и теперь тяжело переводили дыхание.

Из-за его веса они не смогли забросить его в телегу и буквально затолкнули туда, при этом голова Уолша проехала по днищу, оставив кровавый след.

Блевинс стал ругаться.

— Вы испортите рану, не надо делать работу вместо доктора!

Все застыли как по команде и стали смотреть на Уолша. Длинная бессонная ночь закончилась, оставив им странное чувство потери, а не победы. Можно было идти по домам.

Глаза мертвого Уолша уставились на край телеги, как будто изучали грубый рисунок дерева. Лошади, почуяв запах крови, стали испуганно переминаться, одна ударила о землю копытом, зазвенела упряжь. Ратлидж вспомнил, сколько пришлось увидеть трупов во Франции, которые, как дрова, загружали в повозки. Застывшие в морозном воздухе, они распространяли ужасный запах от загноившихся ран. Те, кто их грузил, задыхались. Никакого почтения к мертвым, оно удел поэтов.

Хотя О.А. Мэннинг, тоже поэт, не видевший Западного фронта, все же сказал верно:

Тела лежали наваленные грудой

Непристойной,

Без всякого милосердия,

Как нежилой дом,

Не готовый пока к привидениям.

Солнце, наконец, поднялось над холмом, и теперь можно было разглядеть рану. Ее очертания показались знакомыми, но Ратлидж не мог никак вспомнить, где он видел подобную. Когда был еще молодым полицейским.

Хэмиш его подгонял: «Думай!»

Но воспоминание ускользало. И ладно. Он слишком устал, чтобы сейчас рыться в памяти.

Блевинс сказал, глядя, как фермер поднял задок телеги и тронул лошадей:

— Вы, наверное, вернетесь в Лондон…

— Что? Ах да, наверное. — Ратлидж смотрел, как телега начала спускаться с холма. Фермер уговаривал взволнованных лошадей, разговаривая с ними, как со старыми друзьями:

— Легче, легче, Нейл. Никакой спешки нет, девочка.

Ратлидж повернулся к Блевинсу:

— А где та кобыла?

— Какая?

— Ну эта, как ее, Хани?

— Наверное, уже на полпути к дому.

Они пошли следом за телегой.

— Я удивлен, что Уолш так недалеко отъехал, — сказал Ратлидж, — он мог до рассвета покрыть довольно большое расстояние верхом. — Он потер рукой щеку, чувствуя отросшую щетину.

В тихом утреннем воздухе слышно было тяжелое дыхание мужчин, их шаги, скрип телеги.

Блевинс все еще переживал свое поражение:

— Она потеряла подкову, и он не мог ехать быстро. Какая теперь разница? Я не в настроении сейчас спорить по поводу последних передвижений Мэтью Уолша. Я замерз, устал, не завтракал, а он все равно мертв. Все кончено. Я напишу отчет и официально закрою дело. — Его тяжелый взгляд вдруг уперся в Ратлиджа. — Если только вы не захотите повесить другого подозреваемого исходя из ваших расспросов и приставаний к людям. Да, да, это мой город, и я все знаю о вас. И скажу вам вот что — я бы сейчас вздернул этот проклятый труп! Хотя вздернуть живого Уолша пришлось бы мне гораздо больше по нраву.

В мозгу Ратлиджа всплыло неожиданно имя: Мэй Трент.

Глава 22

Отдохнуть ему не удалось, потому что кто-то позвонил в гостиницу и оставил миссис Барнет сообщение для человека из Лондона. Разносчик молочных продуктов наткнулся на дороге на Присциллу Коннот, которая сидела, рыдая, в покореженном автомобиле, немного восточнее того места, где было найдено тело Уолша.

Ратлидж совсем забыл о ней, а ведь она помчалась разыскивать Уолша, когда он видел ее в последний раз.

Бессонную ночь провела и миссис Барнет, об этом говорили темные круги под глазами и бледность лица. У него не повернулся язык просить ее поехать с ним. Вместо этого сказал:

— Не могли бы вы подняться и попросить мисс Трент поехать со мной на то место, где находится мисс Коннот, потому что будет лучше, если с ней поговорит женщина?

Миссис Барнет удивленно подняла брови:

— Но она уехала прошлой ночью следом за вами. Мисс Трент. Я думала, вы знали.

— И она так и не вернулась?

— Нет. Я сама за ней заперла входную дверь, вы понимаете. Открыла только за четверть часа до вас. Разумеется, я бы услышала дверной колокольчик. А другого входа нет. К тому же я не спала после телефонного звонка.

— Это не так уж и важно. Если вам не очень трудно, не могли бы вы приготовить мне горячего чая, перед тем как я снова уеду?

Сейчас ему было не до Мэй Трент…

Она посмотрела на его осунувшееся лицо с признаками крайнего утомления:

— Вы обязательно должны ехать? Может, мисс Коннот безопаснее быть там, где она сейчас? Они все еще ищут его.

— Блевинс отозвал людей. Уолша нашли.

— Вот как! О, это такое громадное облегчение для всех. Мы снова можем жить спокойно. Я только что поставила чайник на огонь. И найдется холодный бекон и немного сыра, я могу сделать вам сэндвичи.

— Буду очень благодарен.

Ратлидж направился в номер.

Хэмиш сказал: «Эта женщина права. Поспи часок. Никакой спешки нет».

— Мисс Коннот назвала мое имя молочнику и послала его позвонить в гостиницу. Я должен был ее остановить и не позволить управлять автомобилем в таком состоянии, да еще ночью. И в том, что с нею случилось, есть и моя вина.

Он открыл дверь. Темная, с задернутыми шторами, комната, казалось, так и распахнула свои объятия, готовая принять усталого, измученного Ратлиджа. Но он поборол искушение немедленно лечь на кровать и потрогал отросшую щетину. Надо побриться и переменить рубашку.

Он смотрел на свое лицо в зеркале, пока намыливал щеки. Оно было изможденным, кожа обтягивала скулы, а отросшая борода придавала ему довольно зловещий вид. Хэмиш не преминул сказать, что он больше сейчас похож на злодея, чем убитый Уолш.

Перед глазами Ратлиджа так и стояли беспомощно раскинутые громадные ручищи, лишенные прежней силы, безвольные мышцы когда-то мощного торса гиганта Уолша. Он вызвал в памяти вид раны на его голове. Какая ирония судьбы — его жизнь оборвал удар лошадиного подкованного копыта, когда он уже был на полпути к свободе. Вспомнились строчки, которыми он восхищался еще мальчиком. Что-то о потерянной подкове, захромавшей лошади, убитом всаднике и в результате проигранном сражении.

И для Блевинса битва, безусловно, была проиграна.

За несколько минут он успел побриться, умылся, переоделся в чистую рубашку и спустился вниз. Миссис Барнет только что вышла из кухни. Она несла поднос с термосом, сэндвичами в корзиночке и две чашки. Увидев его, она сказала:

— Не разбейте чашки, ладно? И верните их.

— Я буду острожен. Но почему уехала мисс Трент? Ведь был приказ оставаться всем в домах, пока не будет пойман Уолш.

Внезапно обеспокоившись, она спросила:

— Но вы сказали, что нашли его, не так ли? Боюсь, я сейчас не способна правильно мыслить, мне что-то показалось?

— Мы нашли его. Но он мертв. — Вопреки его желанию это прозвучало коротко и резковато.

— Мертв… — эхом отозвалась миссис Барнет.

— Так почему она уехала? — повторил он свой вопрос.

— Она очень беспокоилась за Питера Гендерсона — боялась, что вся эта суматоха, поисковые отряды напугают его. Если Питер не будет знать причины, он встревожится. Но я считаю, что Питер может о себе позаботиться, он ночью себя чувствует как рыба в воде. Я имею в виду войну и все такое. Я сколько раз видела, как он бродит по ночам, иногда останавливается на набережной и смотрит на гостиницу. Но не с угрозой, нет, мне кажется, ему просто нравится смотреть на огни в ночи. Сколько раз я просила его зайти, особенно в дождь, но он только покачает головой, поблагодарит и пойдет дальше. Уверена, что он знал о поисках, но люди не смогли бы его заметить.

Он мог даже увидеть, как Уолш пробирается в темноте.

Хэмиш вспомнил: «Помнишь, ты еще раздумывал, где он спит ночью?»

Ратлидж поблагодарил миссис Барнет и вышел снова на улицу. За это время поднялся резкий ветер. Надо было взять пальто, но возвращаться не хотелось. Хэмиш предупредил, что в таком состоянии нельзя садиться за руль, но Ратлидж ответил коротко:

— У меня просто нет выбора.

«Ты-то не умрешь, потому что я тебе не дам. Но что, если убьешь кого-то?»

Такая мысль была неприятна.

Он поехал в направлении, которое по телефону сообщил миссис Барнет человек, позвонивший по просьбе мисс Коннот. Самый короткий путь приведет его в Харли, недалеко от которого был найден Уолш, но он предпочел другой — свернул налево с Уотер-стрит, взял направление на восток, потом повернул на запад, потом на юг и снова на запад. И подумал, уж не этот ли путь выбрал и Уолш. Тогда это объясняет, почему он недалеко отъехал. И почему Присцилла Коннот с ним не столкнулась.

Хэмиш предложил: «Может, заехать и взглянуть, не вернулась ли лошадь домой?»

Ратлидж сначала решил, что оставит это для Блевинса, но, проезжая коттедж фермера, все-таки свернул к нему. На него яростно залаяла собака, тот самый желтый пес, которого он видел на дороге прошлой ночью. Пес выбежал из амбара, вид у него был угрожающий, верхняя губа вздернулась, обнажая клыки. Ратлидж остановил автомобиль, не доехав ярдов двадцать до амбара, открыл дверцу.

Хэмиш что-то говорил, но он не слышал.

Ратлидж, уговаривая пса, старался говорить спокойно и твердо:

— Хороший пес, хороший, ну, иди сюда. Спокойно, дружок, никто тебе ничего плохого не сделает.

Пес, прислушиваясь, осторожно приблизился.

— Вот и хорошо. Я не принесу вреда твоему хозяину. Он дома?

Ярость в лае исчезла. Приговаривая, Ратлидж вылез из машины и присел на корточки около дверцы.

Удовлетворившись тем, что выполнил свой долг, пес подошел, припадая к земле, всем своим видом показывая, что не собирается набрасываться на незнакомца. Ратлидж осторожно погладил его по голове, почесал за ухом. Пес попытался лизнуть его в лицо, но он, смеясь, уклонился и встал.

— Ну, веди меня, показывай амбар.

Хэмиш сказал: «Если ты мог с ним проделать это, и любой мог. Тот же Уолш».

— Верно, — ответил Ратлидж, — это я и хотел узнать.

Он медленно двинулся к амбару, а пес бежал по пятам и всячески показывал готовность к игре. Но внимание Ратлиджа было направлено на амбар.

Войдя внутрь, в сопровождении собаки, он направился сразу к стойлам и в тусклом свете увидел только одну лошадиную голову — животное с любопытством на него смотрело, прядая ушами. Створки другого стойла были распахнуты. Там было пусто.

Рэндел не вернулся домой, и его кобыла, за которой он отправился, тоже.

Выяснив, что хотел, Ратлидж собрался уходить. Но пес, видимо совсем освоившись с незнакомцем, притащил в зубах какую-то тряпку, кажется старый коврик, и приглашал его поиграть, наклонив голову набок. Ратлидж взял из мокрой пасти тряпку, свернул ее в комок и бросил, стараясь попасть в охапку сена, лежавшую рядом с бороной. Но промахнулся, при этом сбив какой-то предмет, лежавший на бороне. Пес бросился к новой игрушке, но не смог достать и повернул голову к Ратлиджу, как будто говоря: видишь, мне не достать, это нечестно.

Ратлидж подошел к бороне и нагнулся, чтобы достать тряпку. Но она зацепилась за что-то, и он вытащил оба предмета. Вторым оказался молоток. Отцепив тряпку, он скатал ее и бросил об дверь. Пес радостно кинулся туда. Ратлидж хотел положить молоток на место. И вдруг в его памяти что-то щелкнуло, и он вспомнил.

Он был тогда молодым полицейским и пришел в дом, где раздетый до пояса пожилой мужчина плакал и умолял, повторяя снова и снова, что не хотел причинить никому вреда. Но на кухне лежала его жена, гораздо моложе его, а на полу валялась корзинка, яйца из нее рассыпались по полу, некоторые разбились, их содержимое вытекло и смешалось с кровью. Судя по грязи на ее башмаках, она только что пришла из курятника, где собирала яйца.

Ее череп был пробит плотницким молотком, хватило одного удара, нанесенного сильной рукой мужа. Орудие убийства валялось рядом, брошенное, его конец был в крови, мужчина говорил, что чинил им ступеньки в подвал.

Ратлидж сейчас уже не помнил, из-за чего у мужа с женой вышла ссора. Он был тогда очень молод, еще верил в идеалы и не привык к убийствам. Мужчина стоял на коленях около тела жены и умолял ее встать и поскорее убрать все с пола. Ратлиджа охватил тогда приступ ярости. Он помнил, что ему самому захотелось поднять молоток и ударить этого мужчину.

Кровавая рана на лбу женщины — кровавая впадина — была очень похожа на ту, что была у Уолша.

Почему у него вдруг эти два убийства связались друг с другом? Наверное, потому, что он безмерно устал, и воображение сыграло с ним очередную шутку.

Пес снова подошел, держа в зубах тряпку и предлагая продолжить игру. Но Ратлидж не обращал на него внимания, уйдя в воспоминания и не осознавая, что ощупывает конец молотка, глядя перед собой невидящим взглядом. Он пытался понять, почему вдруг память подбросила ему картину из далекого прошлого? Он машинально взял тряпку и снова швырнул, запачкав пальцы липкой собачьей слюной. Хотел вытереть их о сено, не слушая Хэмиша, который все это время что-то говорил, но отвлекли воспоминания, спутанные и неясные. Как в госпитале во время полубессознательного состояния, вызванного действием наркотических лекарств.

Стряхнув воспоминания, он вернулся в реальность.

Итак, доктор не видел лошади, когда прибыл на место. И не мог ее осмотреть на предмет, есть ли кровь на ее копыте вместе с прилипшими волосами и кожей. А к тому времени, когда лошадь найдется, все следы исчезнут. Жалко. Это было бы еще одним подтверждением в цепочке доказательств Блевинса. Придется ждать, когда лошадь явится домой. А ему пора двигаться к Присцилле Коннот.

Его мозг все пытался составить мозаику, но усталость не позволяла.

Сколько таких молотков в Остерли или в радиусе двадцати миль от него?

Впрочем, какое значение это имеет? Тела убитых часто дают понять, каким образом наступила смерть. Но не всегда — почему. А в этом деле главным был вопрос — почему?

Он услышал слова, что твердил ему Хэмиш: «Иголка в стоге сена…»

Ратлидж обернулся к стойлам, где еще вечером находились три серые норфолкские лошади, и вспомнил, что видел тогда набор молотков на бороне, но его они не заинтересовали. Лошадь тонко заржала, видимо обеспокоенная запахом собаки и бензина, принесенного человеком. Желтый пес крутился у его ног, как будто радуясь, что может стать тайным участником кражи последнего коня.

Ратлидж ласково погладил лошадь по морде:

— Где твои соседи? А? Что-то надолго задержался твой хозяин…

Хэмиш быстро и неразборчиво что-то крикнул.

Ратлидж уловил какое-то движение за своим плечом, мелькнула темная тень, он успел пригнуться, ожидая неизбежного нападения.

Это была вторая лошадь, очевидно, она спала, опустив голову, и поэтому он не заметил ее. Разбуженная его голосом, она потянулась узнать, что происходит, шумно втягивая ноздрями воздух.

Это была Хани, та самая кобыла.

Она вернулась.


Когда Ратлидж пришел в себя и отдышался, он вошел к ней в стойло и, приговаривая ласково ее имя, провел рукой по вытянутой шее, потом по спине. По влажной потной шкуре пробежала волна дрожи. Держась одной рукой за ее спину, он нагнулся и приподнял заднюю ногу, но в тусклом свете не мог ничего разглядеть.

Лошадь смотрела на него, повернув голову, абсолютно спокойная и не делала попыток лягнуть незнакомца. Он поставил на землю тяжелое копыто и поднял другое.

Лошадь переступила, на мгновение показалось, что сейчас последует удар тяжелым копытом. И он уже видел себя, как Уолша, с пробитым черепом. Стена была так близко от его спины, что отступить было некуда. Для маневра нет места. Но лошадь только подвинулась вперед, как будто давая ему больше места.

Подковы не было.

Он поставил тяжелое копыто на место и осторожно провел рукой по лошадиному крупу — он был мокрым от пота. В густой гриве запутались веточки и листья, Хани скакала издалека и устала.

Он снова поднял копыто, лошадь глядела на него внимательными карими глазами. Она и не думала его ударить. Она была у себя дома, в привычной обстановке, поэтому не нервничала. Он ласково похлопал ее по шее:

— Ты умница, девочка, нашла дорогу домой…

Но где сам Рэндел?

Не вернулся до сих пор? Ратлидж заглянул на всякий случай в третье стойло, проверяя, но оно было пустым. Рэндел все еще искал свою кобылу.

Ратлидж положил молоток на место и вышел из амбара.

В лесу кричали вороны и посвистывал резко фазан.

Его ждала Присцилла Коннот, надо было ехать.

И тут его удивил Хэмиш: «Женщина никуда не денется. Жди фермера».

Нет, надо закончить то, что начал. Дело с Уолшем будет закрыто, доктор в Харли наверняка уже осмотрел труп. Здесь ему больше нечего делать, он и так впустую потратил ночь. И утро. Не надо забывать, что дело ведет Блевинс, а не он.

Пес не отставал, и Ратлидж потрепал его за уши. Уолш мертв. С этим кончено. Что бы там ни считал Хэмиш, теперь надо думать о живых.

Глава 23

Дом фермера, недалеко от которого нашли в разбитом автомобиле Присциллу Коннот, как и большинство таких домов, стоял вдалеке от дороги, и к нему вела извилистая подъездная колея, она преодолевала легкий подъем и упиралась в грязный фермерский двор. Пахло теплым навозом, запах шел из сарая, где был коровник, и сейчас его чистили. А стадо в это время направлялось на пастбище самостоятельно, путь туда был коровам привычен и не требовал участия человека. Дорожка, вымощенная каменными плитками, упиралась в изгородь, потом раздваивалась. Одна, огибая дом, вела к парадному входу. Ратлидж оставил машину около сложенной груды кирпичей, накрытых просмоленной парусиной, и направился через двор к двери, которая, как он решил, вела на кухню. Дверь распахнулась прежде, чем он к ней подошел.

Показалась женщина, ее седые волосы были забраны назад в узел, поверх темного платья был надет теплый свитер.

— Инспектор Ратлидж? — громко спросила она, в голосе прозвучало беспокойство.

— Миссис Даннинг? Я только что встретил вашего мужа на главной дороге. Он привел людей, чтобы вытащить из кювета автомобиль мисс Коннот.

Женщина неодобрительно сказала:

— Да, она доставила всем хлопот. Хорошо еще, что сама не погибла. По нашим дорогам нельзя ездить на такой скорости.

Судя по выражению лица, ее неодобрение относилось больше к женщине за рулем, а не к превышению скорости. Присцилла Коннот имела мало общего с миссис Даннинг. Они выросли в разных мирах. У жены фермера были натруженные красные руки, а ее платье было таким же, какие носили ее мать и бабушка. Юность ее обошла радостями, она с детства привыкла к тяжелой домашней работе, потом последовало замужество, непрерывная готовка еды, воспитание детей. Для нее Присцилла Коннот была городской райской птицей, неожиданно залетевшей на грязный фермерский двор.

Она впустила Ратлиджа, провела по выложенному кафелем коридору мимо маслодельни, кладовой и открыла дверь в большую теплую и светлую кухню.

— Она здесь, — через плечо бросила миссис Даннинг, и инспектор, сняв шляпу и держа ее в руке, переступил порог.

Обстановка в кухне была простая и состояла из нескольких предметов: хорошего круглого стола, красивых стульев, двух дубовых шкафов, в одном за стеклянными дверцами стояла посуда — кувшины, тарелки, чашки, в свете лампы сверкавшие безупречной чистотой.

Около горячей плиты сидела, забившись в кресло, Присцилла Коннот. Вид у нее был самый жалкий — заляпанное грязью пальто, лицо тоже грязное, на нем следы крови, виднелась длинная царапина от уха до носа. Она жалась ближе к горячим углям, хотя в комнате было тепло. Кто-то набросил ей на плечи теплую шаль, связанную из толстой шерсти, видимо, из остатков всех цветов, какие только нашлись в рукодельной корзинке. Поэтому расцветка казалась несколько необычной — беспорядочное сочетание голубого, серого, очень приятного розового, без всякого рисунка. Как будто первый опыт ребенка, который учится делать петли и слишком их затягивает.

— Мисс Коннот? — окликнул Присциллу Ратлидж.

Она подняла лицо с потеками слез и следами крови.

Выражение несчастья в ее глазах его потрясло.

— Спасибо, что приехали, — сказала она. — Я не знала, кого еще попросить, эти люди очень добры, но мне бы хотелось добраться домой.

Он подошел, взял стул и сел рядом.

— Вы ранены?

— Ранена? — Она с удивлением посмотрела на него. — Не думаю.

Он видел ее машину в канаве. Не стоит ее ругать, она уже вполне наказана.

Он протянул руку и осторожно отвел волосы от ее лица. Она отшатнулась, как от удара, и он успел заметить глубокий порез на лбу у границы с волосами.

Обернувшись к миссис Даннинг, Ратлидж сказал:

— Вы не принесете мне влажное полотенце?

Хозяйка прошла к раковине и накачала воды в маленькую миску.

— Холодная, может, подогреть на плите?

— Нет, так лучше.

Она подала ему миску и чистое полотенце. Ратлидж встал, окунул полотенце в воду и, отодвинув с лица мисс Коннот волосы, стал промывать рану.

Она вздрогнула от ледяной воды, растерянно заморгала, но, как послушный ребенок, замерла и позволила ему делать свое дело. Миссис Даннинг, стоя рядом, воскликнула:

— Милостивый боже, я и не видела, что там у нее! А она молчала…

Порез был глубоким, и кровь продолжала течь струйкой, как Ратлидж ни пытался ее остановить.

— Я стараюсь, чтобы не сделать вам больно, — сказал он и, отвлекая ее, спросил: — Как это произошло?

— Не знаю, — ответила Присцилла слабым голосом, — я не помню, только знаю, что хотела умереть, лежала там, в канаве, и хотела умереть.

И она начала плакать, сначала тихо, потом громче и, наконец, разразилась сдавленными рыданиями.

Миссис Даннинг взяла у него из рук мокрое полотенце и объяснила:

— Она была в таком виде, когда ее привел Майкл, наш молочник. Он шел с фермы с бидонами молока, собаки побежали вперед и нашли ее первыми, но было еще темно, и автомобиль трудно было заметить в канаве. Он увидел, что она жива, и побежал сказать мужу. Надо было вытащить ее из машины, но дверца с ее стороны была зажата, она не могла выйти. Они подумали, что она сломала ногу или еще хуже.

Ратлидж посмотрел вниз. Лодыжка Присциллы распухла, вокруг нее болтался грязный, рваный чулок. И застежки на туфле были оторваны.

— Вы не могли бы дать нам чаю? — попросил Ратлидж, чтобы занять миссис Даннинг. — Мисс Коннот это поможет, да я и сам бы не отказался.

— Не займет и минуты. Чайник все еще горячий.

Хозяйка занялась приготовлениями, а он снова сел и, дотронувшись до плеча Присциллы Коннот, сказал:

— Все в порядке. Вы в безопасности. Ничего страшного не произошло. Ну же, посмотрите на меня.

Он достал свой платок и всунул ей в руку, она вцепилась в платок, как в спасительную соломинку, не делая попыток вытереть лицо. И плакала, не могла остановиться, плечи сотрясались от сдерживаемых рыданий.

Если бы она была мужчиной или не была ранена, он бы дал ей легкую пощечину, чтобы прекратить истерику. Вместо этого он сказал тихо и властно:

— Довольно!

Она судорожно вздохнула, кажется, его строгий тон подействовал, потом с удивлением на него взглянула. Он взял у нее платок и начал вытирать мокрые щеки.

И вдруг из нее полились бессвязные, лихорадочные слова, как будто вытащили пробку из бутылки:

— Я хотела убить его. Я увидела его в темноте, как он скакал, пригнувшись, хотела догнать и убить. Но вместо этого сама съехала в канаву, потому что не могла убить лошадь…

Он ждал и слушал.

— Я кричала, сигналила, лошадь испугалась и сбросила его, и я хотела на него наехать, но вдруг вместо него захотела себя убить. Сначала направила машину на дерево, но колеса заскользили по траве, и я съехала в канаву. Испугалась, а потом стало темно, я потеряла сознание. — Она снова заплакала. — Я все еще жива! — Ее глаза умоляли. — Мне так хотелось, чтобы все кончилось мгновенно и безболезненно.

Миссис Даннинг застыла около стола, чайник в одной руке, крышка — в другой, глядя с ужасом во все глаза на свою неожиданную гостью. Раньше она думала, что произошел только несчастный случай с этой женщиной.

— Разве кто-то погиб? Майкл ничего не говорил об этом! — воскликнула она, не совсем поняв бессвязный рассказ Присциллы.

Ратлидж быстро обдумывал услышанное.

Хэмиш сказал: «Это был не Уолш…»

— Откуда вы знаете, что он мертв, мисс Коннот? Вы его видели после того, как сбили?

Хэмиш снова сказал: «Надо там поискать».

Присцилла нахмурилась.

— Я на него наехала. Он должен быть мертв! — Она отбросила волосы и взглянула на кровь на своих пальцах. — Это его кровь? — спросила она растерянно, взяла платок и стерла пятно. — Я ничего не… Больше ничего не помню. Только понимаю, что все кончено. — Она сделала слабый неопределенный жест, как будто удивляясь. — Оказывается, легче говорить, чем совершить. Трудно убить себя… — Она посмотрела на Ратлиджа широко открытыми глазами, как будто сделала открытие. И снова начала плакать.

Миссис Даннинг поставила заварочный чайник на стол, сняла с плиты большой и налила кипятку.

— Пусть немного постоит, — сказала она.

— Как лучше убить себя? — продолжала тихо Присцилла. — Я часто думала об этом. Перерезать вены на запястьях, но не было достаточно острого предмета. А мне хотелось умереть!

Хэмиш заметил: «Ей нужна помощь доктора. Ее нельзя оставлять одну».

Это было правдой. Ратлидж набрал в грудь побольше воздуха и строго сказал:

— Здесь не место и не время говорить о смерти. Вы не должны так расстраивать миссис Даннинг!

Присцилла взглянула на приземистую сильную жену фермера:

— Простите меня. — Но ему показалось, что она откликнулась на его тон, а не хотела извиниться.

Он заставил ее выпить горячего и сладкого чая, это ее согрело, но не вывело из состояния глубокой депрессии и полного изнеможения. Вместо этого она погрузилась в молчание, как будто отключилась от реальности.

— Позвольте мне отвезти вас в Остерли, — предложил он. — Мой автомобиль около дома. Мы потом заберем ваш, когда вы отдохнете. А пока за ним присмотрит миссис Даннинг. Он будет здесь в целости и сохранности.

Присцилла с видимым усилием вышла из оцепенения.

— Да, да. Я не могу здесь оставаться. Я уже и так доставила столько хлопот этим добрым людям. Но не знаю, смогу ли я идти. Нога очень болит.

— Я вам помогу…

Ее глаза были красными, и в них была боль.

— Я хочу домой. Вы отвезете меня домой? Прошу вас.

— Конечно. Если вы этого хотите. — Он подумал, что, наверное, будет лучше вызвать к ней домой доктора, а не тащить ее в приемную, где полно любопытных глаз.

С помощью миссис Даннинг он кое-как довел, почти отнес ее в машину. Миссис Даннинг принесла подушку, чтобы подложить под больную ногу. Она не скрывала своего облегчения, что беспокойная гостья, наконец, покинет ее дом.

Ратлидж пообещал ей, что вернет подушку и шаль и заберет автомобиль. Потом вернулся с хозяйкой в дом.

Она начала собирать со стола посуду, ее лицо выражало крайнюю тревогу.

— Но кто погиб? Я не расслышала как следует, что она рассказала. Может, надо вызвать полицию? Мы не знаем, был ли кто-то еще в машине. И она не просила вызвать ей доктора.

— Я сам пока не знаю, что произошло, — ответил Ратлидж. — Доктор Стивенсон даст ей успокоительное, пусть она сначала отдохнет, а потом разберемся.

Лицо миссис Даннинг немного прояснилось.

— Я слышала, что он хороший человек, доктор. Он за ней присмотрит. Когда мой муж вытащил ее из машины, она умоляла его найти какую-то лошадь. Кажется, она считала, что сбила ее. Но там не было никакой лошади! Муж все обыскал вокруг, чтобы ее успокоить, но не увидел следов лошади!

— Норфолкская серая кобыла была украдена из стойла в окрестностях Остерли прошлой ночью. Если вы ее найдете, сообщите сразу мне, — сказал Ратлидж, хотя сам уже видел эту лошадь. И на ней не было ран от столкновения с автомобилем.


Ратлидж завел мотор и сел в машину. Мисс Коннот продолжала кутаться в шаль, пока он выезжал со двора и по длинной подъездной колее выбирался на главную дорогу.

— Извините, стараюсь, чтобы поменьше трясло, но такая дорога.

— Это не важно, — сказала она бесцветным голосом, ее профиль был почти закрыт краем шали.

Они долго ехали в полном молчании. Она не смотрела по сторонам. И даже не взглянула на свою машину, когда они проехали мимо, хотя Ратлидж помахал рукой фермеру и его людям, вытаскивавшим автомобиль мисс Коннот из канавы.

Спустя некоторое время она все-таки очнулась от летаргии — может быть, чай, наконец, возымел свое действие.

Он понадеялся, что она сможет реагировать на окружающее, и улыбнулся ободряюще, когда она повернулась в его сторону. Но она, казалось, не заметила его улыбки и вдруг с горячностью заговорила:

— Вы были на войне! Вы видели смерть, скажите, как мне умереть!

Он видел множество смертей. Но сейчас не хотел вспоминать об этом, потому что память атаковала бы его собственное сознание.

— Нет легкого пути, — сказал он с горечью. — Поверьте мне. Я знаю.


Достигнув края болот, они повернули к Остерли, и он спросил безразличным тоном, как о чем-то обыденном:

— Что случилось с той лошадью?

Она взглянула на него с удивлением:

— Какой лошадью? — И озабоченно нахмурилась. — Я не помню никакой лошади…


Доктор Стивенсон немедленно явился на вызов. Перед тем как осмотреть больную, он внимательно выслушал Ратлиджа, потом поднялся к ней в спальню. Там было темно, шторы задернуты, она лежала на кровати лицом к стене.

Доктор через полчаса спустился вниз, вытирая руки о светло-желтое полотенце, расшитое по краю незабудками, прошел в светлую большую гостиную и сел у окна в кресло. Это была уютная, хорошо обставленная комната, с кремовыми обоями, которые прекрасно гармонировали с синим цветом мебельной обивки, ковром такого же оттенка и голубыми занавесками с рисунком из вьющихся веток цветущих роз.

Женская комната, но лишенная тех милых сердцу безделушек, которые обычно украшают каминную полку или полированные поверхности столов, что подчеркивало пустоту жизни Присциллы Коннот. У нее ничего не прибывало с годами, кроме несчастья.

— На голове плохая рана, — начал доктор, — не удивлюсь, если она была без сознания какое-то время. Ушибы, синяки, ссадины. Добавочные кровоподтеки проявятся позже. Пока явные — на бедре и плече. На лодыжке растяжение связок, я забинтовал, чтобы уменьшить боль.

— Значит, ушиб головы. Достаточно серьезный, чтобы она потеряла частично память?

— Трудно сказать. Она страдает не только от физической боли и от того, что попала в аварию, она потрясена и сильно возбуждена. И это стоит во главе списка повреждений. Успокоительное несколько часов будет действовать, потом посмотрим, что делать дальше. — Доктор помолчал, потом продолжил: — Правый глаз уже заплыл, и ей лучше какое-то время не смотреться в зеркало, отражение не понравится. Пришлось наложить небольшой шов на голове, там, где стеклом срезало кожу. Головная боль продлится еще несколько дней. Я найду кого-нибудь побыть с ней. Пожалуй, Эллен Бейкер, она добрая и сумеет найти к ней подход. Нервные, легко возбудимые женщины обычно трудные пациенты.

Ратлидж возразил:

— Может быть, вам захочется сделать другой выбор. Дело в том, что она искала способы себя убить. Въехала в канаву специально, насколько я понял, и еще — она верит, что убила кого-то.

Брови у доктора поползли вверх.

— Я заметил, что она много плакала. Мне ничего не рассказала. Но зачем ей убивать Уолша? Это не имеет никакого смысла. Она, вероятно, его и не знала.

— Это не имеет отношения к Уолшу. Вернее, имеет косвенно. Но она испытывает постоянное чувство вины. Возможно, она придумала ее, не знаю. Лучше за ней хорошенько приглядеть, боюсь, она может повторить попытку.

— Тогда я пошлю к ней миссис Натли. Она вырастила семерых сыновей, очень трудных, и имела дело не только с переломанными конечностями, но и с депрессией как следствием пьянства. Она справится. — Доктор встал у окна и стал смотреть на болота. — Скоро начнется дождь. — Он снова повернулся к инспектору. — Иногда между любовью и ненавистью тонкая грань. И ее можно перейти незаметно для себя.

— Я не знаю, что таится за ее тревогой. Она очень закрытый человек. — Ратлидж не хотел врываться насильно в ее личный мир. Пока.

— Но я должен знать о ней больше, этого мало, — сказал доктор.

Ратлидж растер лицо ладонями.

— Могу сообщить только, что она отправилась прошлой ночью, — неужели только этой ночью? — искать Уолша. Она была прихожанкой отца Джеймса и боялась, что преступник избежит наказания. И где-то близко к рассвету сбила кого-то насмерть и потом хотела покончить с собой. Во всяком случае, так она считает, но неизвестно, является ли это правдой.

— Она поехала одна? Как Блевинс ей разрешил?

Силы Ратлиджа были на исходе. Ему было трудно сейчас сопротивляться натиску прозорливого и умного собеседника.

— Инспектор этого не знал. Спросите его сами.

Какие бы секреты ни хранила Присцилла Коннот, если добрый доктор не узнал о них в течение десяти и более лет, значит, тайна была глубоко похоронена в ее душе.

Но у доктора Стивенсона уже разыгрались воображение и любопытство, он не отставал с расспросами.

— А что она рассказала сразу, когда вы нашли ее в доме фермера?

— Сказала, что кто-то мертв. И что она пыталась избежать столкновения с лошадью. Но потом вообще не помнила, была там лошадь или нет.

Доктор Стивенсон хмыкнул:

— Скажем так — несчастный случай и сотрясение могли вызвать амнезию и внести в ее сознание путаницу — она не знает, где явь и где вымысел. Что она сделала, что хотела бы сделать, но не сделала. — Доктор достал часы и взглянул на циферблат. — Мне предстоит тяжелый день, — сказал он со вздохом, — принесли двух мужчин со сломанными конечностями, потом беременная женщина в таком истерическом состоянии, что может последовать выкидыш. Не считая тех небольших травм, ушибов, растяжений, которые получены людьми в результате поисков в темноте. Я пошлю свою медсестру к миссис Натли попросить ее приглядеть за мисс Коннот. Вы не можете побыть здесь еще с полчаса?

— Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем она окончательно придет в себя?

— Трудно сказать, — задумался доктор, — подождите до утра. Не надо пока ни о чем ее расспрашивать. Возможно, к утру она сможет вспомнить, что произошло на самом деле.

Доктор попрощался, и Ратлидж пошел взглянуть на Присциллу, а потом в комнату напротив и сел там в кресло. Он не заметил, как заснул глубоким сном.

Когда появилась миссис Натли, которая вошла в дом осторожно, стараясь не шуметь, он заставил себя проснуться. Но сделал это с большим трудом. Она прищелкнула соболезнующе языком, увидев его. Это была добрая, по-матерински участливая женщина с волевым лицом и уверенная в себе. Она посоветовала:

— Если вы хотите себе добра, то перебирайтесь-ка на кровать в этой комнате и засыпайте снова.

Но у него было еще много дел.


Блевинс сидел за своим столом и работал над отчетом. Он взглянул на вошедшего Ратлиджа и недовольно сказал:

— Я думал, вы спите. Хотел бы я поспать, видит Бог!

— Если я выгляжу так же устало, как вы, мы с вами просто парочка лунатиков.

— Похоже на то. Доктор из Харли сказал, что Уолша, скорее всего, ударила лошадь, и он умер на месте. Найденная подкова подходит только примерно к ране на его голове, из-за нее не могло быть такой травмы. Доктор не уверен еще и потому, что неизвестно, под каким углом был нанесен удар. Но поражает точность удара. Он нанесен точно в цель, в то место, когда смерть наступает сразу. У него не было шанса выжить. Несчастный случай.

Ратлидж спросил:

— Есть другие повреждения? Например, от падения или столкновения в темноте с чем-то?

Блевинс рассмеялся:

— Вы никак не успокоитесь? В Лондоне, когда я наводил справки, мне говорили о вас, о вашей настырности. Почему такой вопрос, Ратлидж, откуда им взяться?

— Мало ли что может случиться. Людям, проводившим ночной поиск, пришлось нелегко, многие получили травмы. — Ратлидж взял стул и сел. Он вспомнил, что еще не завтракал. Те бутерброды, что дала ему с собой миссис Барнет, он уже давно съел. — У Уолша была семья? Вы уже уведомили родственников о его смерти?

— Есть только дружок, точильщик ножниц. Не сомневаюсь, что он будет продолжать врать. Тем более когда нет больше Уолша. Никто не докажет, что именно он стоял тогда у дома священника, помогая своему подельнику. Так что теперь он чист.

— Есть еще Айрис Кеннет. Она может знать, была ли у Уолша семья.

— Наверное. Хотите сказать, что мне надо прокатиться в Лондон и узнать? Сама она вряд ли поедет сюда, чтобы нам рассказать.

— Вы правы. И все же…

— Если хотите, можете сами оказать мне любезность и зайти к ней, когда прибудете в Лондон. Если вы едете туда.

Намек был ясен. Ратлидж попытался еще раз сломать психологический барьер, который поставил между ними Блевинс:

— Забудьте на время о вашей личной неприязни к Уолшу и о смерти отца Джеймса. Если бы в незнакомом доме произошло подобное убийство незнакомого человека, как бы вы описали тело, лежавшее у окна?

— Точно так же. Грабитель ударил сзади, ударил с силой, из страха, что жертва может его узнать, если обернется. Мэтью Уолш уже никогда не ответит, почему он так поступил, но какая разница. Он ведь сбежал, а это подтверждает его вину.

— Убийца, пусть будет Уолш, если хотите, ударил не один раз, хотя первого удара было достаточно, чтобы оглушить жертву и сбежать. Он намеренно добивал священника.

— Да, согласен с вами, это было намеренно, что и сводит меня с ума.

— С другой стороны, если бы в той металлической коробке не оказалось денег, они были бы уже потрачены, как бы вы определили мотив убийства?

— Точно так же, — нетерпеливо ответил Блевинс.

— Нет, вы не могли бы расценивать одинаково мотив. Если денег не было, ничто не задержало бы преступника. Да и не стал бы Уолш вламываться в дом настоятеля, если там не было денег, как и в любой другой.

— Вы конструируете обстановку, которой не было! Откуда Уолш мог об этом знать? Взгляните на дело моими глазами. Уолш был в отчаянии, когда не нашел денег, это был последний шанс, ведь пришел срок расплатиться за повозку. Кроме того, он мог убить, впав в ярость, что коробка пуста!

— Если бы это случилось перед ярмаркой…

— Ладно! Давайте рассмотрим вашу точку зрения. Мертвый человек в доме. Никакой коробки нет. Тогда причиной убийства могла стать личная месть, но ведь убит священник. Я слишком хорошо знал отца Джеймса, чтобы утверждать — такого не могло быть. Кстати, вы только задаете вопросы, но ни разу не ответили на них.

Блевинс не мог дать волю воображению.

Вмешался Хэмиш: «Не жди от него многого. Он не способен к рассуждениям, и ему не свойственна игра воображения, и к тому же он слишком близко знал жертву».

Ратлидж вздохнул. Хэмиш прав.

— Если отец Джеймс узнал бы какую-то тайну, и это его тревожило непрестанно, предположим, это было преступление, он пришел бы к вам?

— Конечно, пришел бы! Он первым делом пришел бы именно ко мне! — В голосе инспектора послышались нотки гордости.

Но он не пришел. И по той же причине — он слишком хорошо знал инспектора, его ограниченность, как человека и как полицейского.

— Я слышал, что монсеньор Хольстен может занять место отца Джеймса, пока не найдут подходящую замену. Хочу поехать позже в Норидж, заодно сообщу ему, что Уолш мертв.

— Как хотите. Думаю, что половина графства уже знает об этом. Зачем вы туда едете?

Ратлидж улыбнулся:

— По личному делу. Кстати, кто получит награду, которую обещал лорд Седжвик?

— Во всяком случае, не полиция, — сухо ответил Блевинс. — Пусть лорд Седжвик сам решает.

— Думаю, он решит. — Ратлидж встал. — Вы, случайно, не встретили где-нибудь мисс Трент? Мне хотелось бы с ней поговорить, прежде чем я уеду в Норидж.

— Она заблудилась вчера ночью в лесу, к северу от церкви, испугалась, что осталась одна, и остаток ночи провела в доме викария. Я туда заезжал сказать викарию, что Уолш убит. Она еще спала.

— Что ее напугало?

— Одному Богу известно. Может, филин или барсук, женщине одной нечего делать ночью в лесу.

— Вы уже слышали, конечно, что Присцилла Коннот отправилась в своем автомобиле искать Уолша? И угодила в кювет. Хорошо, что отделалась ушибами и ссадинами.

— Это еще раз доказывает, что я прав по поводу женщин, не так ли?

Ратлидж, прощаясь, через стол пожал руку Блевинсу и сказал:

— Если хотите на прощание дружеский совет — отправьте телеграмму Айрис Кеннет, что спасло бы налогоплательщиков от расхода на похороны Уолша на кладбище для бедных.

— Может быть, так и сделаю. — Блевинс кивнул. — Пожалуй, вы правы.

Ратлидж покинул участок, радуясь свежему воздуху и солнцу. Небо немного затянуло, что обещало, как и говорил доктор, дождь после обеда. Но даже в рассеянном дневном свете удивляла своеобразная красота болот — их разноцветный покров радовал глаз яркими красками, ветер гнал волны по этому травянистому ковру.

Путь от участка до дома викария представлялся длиннее, чем Китайская стена. Он понял, что не сможет преодолеть его пешком. Все тело протестовало при одной мысли об этом. Хэмиш начал упрекать его в слабости.

Но, игнорируя своего мучителя, он вернулся к гостинице и сел в автомобиль.

Глава 24

Мистер Симс осторожно приоткрыл дверь, вглядываясь в Ратлиджа, стоявшего в густой тени деревьев, высаженных вдоль подъездной дороги.

Узнав инспектора, он удивился:

— Что вас привело сюда? Полгорода спит сейчас после бессонной ночи поисков. Мне сказали, что Уолша нашли мертвым.

— Это так, — с готовностью отозвался Ратлидж и, как бы в продолжение темы, спросил о Мэй Трент.

— Думаю, она еще спит, — с заминкой ответил викарий. — Может быть, вы хотите передать ей что-нибудь?

— Не посмотрите, может быть, она уже проснулась? — Как ни старался Ратлидж быть вежливым, в его тоне проскочили командные нотки.

Пока Симс колебался, стоит ли вступать с инспектором в спор, дверь наверху открылась, и на ступеньках появилась мисс Трент в слишком большом для нее халате, темный водопад волос ниспадал ей на плечи и спину. Но у нее был совсем не сонный вид.

— Я уже не сплю, викарий, — сказала она Симсу и добавила холодно Ратлиджу: — Но едва ли одета для приема гостя.

— Полицейский — не гость, мисс Трент. Я понимаю, вы были напуганы прошлой ночью. Скажите, что такое вы услышали или увидели в лесу, что заставило вас поспешно бежать сюда. Мы стараемся проследить все передвижения Уолша.

— Откуда вы знаете… — начала она и поняла, что попалась на его удочку. — Ладно, — она сдалась, — может быть, дадите мне время одеться?

Викарий отвел инспектора на кухню, расположенную в задней части дома. Занавески были задернуты. Высокий кухонный шкаф стоял у одной стены. На маленьком столике у окна в тазике с мыльной водой лежали грязные тарелки, остатки завтрака еще не были убраны с плиты — тосты и яичница с сосисками. На столе джем и масло и рядом три использованные чашки.

— Я как раз собирался заварить свежий чай. — Викарий кивнул на чайник на плите. — Мне кажется, вам необходимо сейчас выпить чашку горячего чая. Сам я прошлой ночью уже выпил больше положенного.

Помня слова Хэмиша, который все утро укорял его в слабости, а также то, что давно уничтожил сэндвичи миссис Барнет, Ратлидж попросил:

— Можно туда добавить немного виски, если у вас есть?

— Конечно. — Симс открыл дверцы буфета и достал чистую чашку. — Сейчас принесу.

— Но сначала расскажите о появлении здесь ночью мисс Трент.

— Да особенно нечего рассказывать. — Симс заглянул в сахарницу, проверяя, достаточно ли там сахару. — Просто раздался стук в дверь, я высунулся из окна посмотреть, кто там. Это была мисс Трент, она сказала, что отбилась от группы и боится идти одна в гостиницу. Я впустил ее, сказав, что сейчас оденусь и провожу ее туда, но она попросила чаю, чтобы согреться, и, пока я готовил чай, она крепко уснула прямо в кресле. Я оставил ее так, укрыв одеялом. Когда она проснулась, около шести часов утра, то долго не могла понять, где находится, и я отправил ее досыпать наверх.

Рассказ прозвучал правдиво, был расцвечен подробностями.

Хэмиш пробурчал что-то неодобрительно, явно не поверив викарию.

— Прекрасная сказка для сплетников в Остерли, — сказал Ратлидж, беря из рук Симса чашку.

— Но я говорю правду! — В голосе викария прозвучало негодование.

— Да, да, вполне правдоподобно. Но только Мэй Трент не производит впечатление женщины, которую легко напугать лесными шорохами. Отбившись от группы, она не побоялась подняться по темной дороге сюда к вам вместо того, чтобы спуститься с холма на безопасную Уотер-стрит… — Он помолчал и добавил: — Тем более что она знала уже, что Уолш находился в вашей церкви всего несколько часов назад, и могла предполагать, что он все еще прячется поблизости и ждет, когда уляжется суматоха. Никто ведь не подумал поискать на колокольне? Или обыскать все комнаты вашего большого дома. Вам надо поскорее выпроводить ее отсюда, если у вас присутствует хоть частица здравого смысла. Так что она рассказала, когда пришла, и что заставило вас оставить ее здесь?

Симс пробормотал:

— Пойду поищу виски…

Но, прежде чем он двинулся с места, дверь на кухню открылась и вошла Мэй Трент.

— Вы сказали, что у вас срочное дело? — Она была в сильно помятой, видимо от спанья в кресле, одежде, но держалась подчеркнуто независимо и гордо. Взглянула на горячий чайник. Симс уже доставал еще одну чистую чашку.

Она села, приняла чашку с чаем и сразу отпила несколько глотков, как будто хотела поскорее согреться, ее тонкие пальцы обхватили горячую чашку.

Они с викарием были похожи на связанную многолетним супружеством пару. У Ратлиджа оставалось всего несколько часов, чтобы закончить дело, поэтому он поторопил:

— Возьмите пальто, мы через пять минут едем в Норидж.

Она посмотрела на него с подозрением:

— Но я ужасно устала. Я никуда не поеду, ни в Норидж, ни куда-либо еще. Хочу поскорее добраться до своей постели, глядя на вас, инспектор, желаю и вам того же. Вы выглядите еще хуже меня.

— Вы сделаете это ради отца Джеймса, — перебил он.

— Какое отношение имеет поездка в Норидж к отцу Джеймсу?

— Я считаю, что он начал расследовать какое-то дело и вдруг наткнулся на нечто такое, что повергло его в ужас, и чего он никак не ожидал. Человек, который, возможно, его убил, теперь мертв. Суда не будет, и никто уже не докажет его вину или, наоборот, невиновность. Блевинс вполне всем удовлетворен и закроет дело. Но у меня чувство, что здесь не все так просто. Удобно свалить вину на Уолша и закрыть глаза на некоторые странности и нестыковки. Так вот, я считаю, что долг близких людей — докопаться до истины и найти настоящую причину тревоги отца Джеймса перед смертью. Я не смогу сделать это один.

Мисс Трент и викарий молчали, думая над тем, что только что услышали. Она заговорила первая:

— Только посадите кого-нибудь за руль вместо себя, — и отвела взгляд.

— Уолш мертв, — сказал Симс, — но вряд ли он пытался бы убежать, если бы был невиновен. Если убил не он, почему бы ему не подождать, когда факт невиновности подтвердится и его оправдают?

— Потому что он был бедняк и понимал, что правосудию наплевать на него и его постараются повесить. Кстати, если вы были уверены, что он виновен, почему вы остались на ночь в пустом доме, а не покинули его и не просили помощи?

Мэй Трент опустила глаза, глядя на чашку:

— Это я виновата. Глупо с моей стороны. Викарий спрашивал снова и снова, не проводить ли меня до гостиницы. Но я не могла заставить себя выйти на улицу, мне было страшно, вы сами мне сказали, что убийца на свободе.

— Я так думал, но, возможно, им был не Уолш.

Его рука дрогнула, чай выплеснулся на блюдце, она поморщилась:

— Послушайте, почему вы не скажете прямо, что вам надо от нас?

Симс взял у нее из рук блюдце, вылил из него чай, вытер полотенцем и сказал:

— Но мне надо работать, я не могу бросить свою паству и уехать. И мисс Трент права, задавая вам свой вопрос.

Ратлидж спокойно ответил:

— Я полицейский. Вы не забыли? Я не прошу. Я требую, чтобы вы поехали со мной. И если вы закончили с чаем, мы едем немедленно.


Слыша непрерывное бормотание Хэмиша за спиной, он снова сделал крюк по дороге на юг и заехал на ферму. Ни жеребца, ни фермера там не было. Ратлидж почувствовал тревогу.


Машина ехала на юг. Все молчали. Ратлиджа беспокоило, что викарий занял место Хэмиша. Мэй Трент, сидевшая рядом с ним на пассажирском сиденье, отвернулась, глядя в окно.

Зато Хэмиш оживился. «Ты поступаешь неправильно, — говорил он. — Поезжай в Лондон и расскажи своему начальнику суперинтенденту о своих подозрениях. И пусть он вновь откроет дело».

«Боулс обрадуется возможности закрыть дело, как и Блевинс, — ответил ему Ратлидж. — И оно будет закрыто. У меня осталось менее суток, чтобы раскрыть тайну гибели отца Джеймса. А тайна есть, и она связывает этих двух людей вместе. Но каждый знает лишь свою часть тайны и держит ее при себе. Могу поспорить, поклясться своей карьерой, что я прав».

«Может быть. Но ты не можешь их заставить говорить, времена пыток давно прошли, ты не можешь их принудить. Не говоря о том, что ты не поверишь им».

Ратлидж на какое-то время сконцентрировал внимание на дороге, потом снова подхватил нить разговора с Хэмишем. По крайней мере, это единственное, что не давало ему уснуть за рулем. Но они никогда не могли прийти к согласию.

Последними словами Хэмиша были: «Им не понравится это. В Лондоне».

«Пусть. И мы сейчас далеко от Лондона», — возразил Ратлидж и перестал слушать назойливый голос, чувствуя усиливавшуюся головную боль.


Он подъехал к резиденции епископа как раз к чаю. С трудом втиснул свой автомобиль между телегой с капустой и глубокой ямой, вонявшей, как выгребная. Вылез, расправил ноющие плечи и спину и обошел кругом капот, чтобы открыть дверцу для мисс Трент, но викарий его опередил со словами:

— Почему вы не сказали раньше, что везете нас к монсеньору Хольстену? — Голос его прозвучал недовольно. — К чему такая загадочность?

Викарий и мисс Трент остались стоять у машины, пока Ратлидж прошел по дорожке к двери и постучал.

Открыла Бриони. Она просияла при виде инспектора и, поприветствовав его, спросила:

— Останетесь к чаю? Я испекла вкусный французский кекс… Она замолчала, увидев позади Ратлиджа мужчину и женщину, ожидавших на улице и смотревших в их сторону. — А! Так вы по делу!

— Но я все-таки не откажусь от чая, — заверил экономку Ратлидж, улыбаясь.

Мэй Трент стояла прищурившись, как будто неяркое солнце, светившее сквозь дымку, уже два часа обещавшую дождь, слепило ей глаза. Бриони, взглянув на ее усталое лицо, позвала:

— Входите же, мадам, и давайте я пока отведу вас наверх. Вам просто необходимо немного передохнуть.

Но мисс Трент лишь слабо улыбнулась и покачала головой:

— Не могу. Но благодарю.

Бриони провела их в кабинет. Монсеньор Хольстен с удивлением поднял глаза от книги.

— Не помню, чтобы мы ждали гостей! — сказал он Бриони и, сняв с коленей кота, опустил его на пол.

— Инспектор снова приехал, монсеньор, и привез с собой гостей.

Хольстен встал, тепло приветствуя Ратлиджа. Потом с улыбкой подал руку викарию. Его представили Мэй Трент, и он заботливо усадил ее в удобное кресло. Бриони вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Хольстен обратился к мисс Трент:

— Отец Джеймс рассказывал мне о вашем манускрипте, который вы заканчиваете. Если могу помочь, с удовольствием это сделаю. Норфолк такое место, где можно почерпнуть много интересного на эту тему.

— Я это уже поняла, — она поблагодарила его, чуть улыбнувшись, — воспоминания часто служат извинением для продолжения скорби. Отец Джеймс говорил мне об этом.

— Но время все-таки лечит.

— Мы как раз и приехали в связи с делом, которое имеет отношение к отцу Джеймсу, — сказал Ратлидж. — Уолш мертв. Он умер ночью, когда пытался убежать.

— Он убит? — спросил Хольстен. — Его убили полицейские?

— Нет, его ударила копытом лошадь, прямо в голову. По крайней мере, так на первый взгляд кажется. Разумеется, будет проведено следствие.

— Да упокоит Господь его душу!

— Это была ужасная ночь для всех, — заметил Симс.

— Казалось, что у Уолша был мотив для убийства, — продолжал Ратлидж, — против него было несколько косвенных улик, но они не могли удовлетворить следствие. Я пытался проследить все действия отца Джеймса в течение двух недель, которые прошли между базаром у церкви и его смертью. — Он посмотрел на Хольстена. — Мне надо знать, монсеньор, что говорил вам отец Джеймс о том, что узнал от Герберта Бейкера.

Явно застигнутый врасплох, Хольстен пришел в замешательство.

— Но я не мог бы, даже если и…

— Я не хочу, чтобы вы открывали мне тайну последней исповеди, только то, что вам говорил отец Джеймс об этом человеке.

— Но он никогда не говорил со мной ни о нем, ни о его семье…

— Я верю вам. И все-таки он пришел к вам незадолго до своей смерти и сказал, что недавно кое-что узнал такое, что его расстроило, и что тот человек, от которого эта информация поступила, понятия не имел, как она важна лично для отца Джеймса.

Стрела была выпущена наугад. Однако по изменившемуся выражению лица монсеньора Хольстена Ратлидж понял, что она попала в цель.

— Нет, не совсем так…

— И еще он вам сказал, — уже увереннее продолжал Ратлидж, — что он не в силах что-либо изменить.

— Он ничего мне… — начал было Хольстен и замолчал. Потом добавил: — Слушайте, он никаких тайн мне не доверял и ни в чем не признавался. И не объяснил никак своей тревоги. Было такое впечатление, что он пришел просто за дружеской поддержкой, а не к собрату священнику.

— Из чего вы так заключили?

— Он вошел сюда и примерно час расхаживал по комнате. Я не стал допытываться, что случилось. У всех бывают минуты отчаяния. Должен вам сказать, что в приходе была одна семья, в которой он принимал участие, и я решил, что его настроение связано с ними. Когда он сел в кресло, где вы сейчас сидите, я спросил его осторожно об этом. Он поднял голову и ответил: «Нет, в данный момент с ними все в порядке, — и еще: — Пути Господа неисповедимы. Я получил ответ на вопрос, который беспокоил меня много лет. Но я не могу использовать то, что узнал, чтобы исправить дело. Информация пришла неожиданно и в таком виде, что мои возможности ограничены». Он спрятал лицо в ладонях, я видел его страдание. Я спросил: может быть, поговорить с епископом? Но он ответил: «Нет, эта дверь закрылась, но, может быть, откроется другая». Тогда я вернулся к своим запискам, чтобы дать ему время успокоиться. Через полчаса он ушел, и это все.

— Но вы хотя бы предполагали, о чем может идти речь?

— Не тогда.

Ратлидж ждал продолжения. И Хольстен продолжил:

— Только после заупокойной мессы по отцу Джеймсу я услышал впервые имя Бейкер.

Ратлидж удивился:

— Во время службы?

— Нет, но после нее ко мне подошла молодая женщина и сказала, что не очень хорошо знала отца Джеймса, но посчитала своим долгом посетить мессу. Оказывается, он приходил утешить ее отца, когда тот умирал, хотя Герберт Бейкер не был католиком. И она думала, что, придя с ним проститься, хоть как-то отплатит ему за доброту. Она стеснялась, я видел, что она чувствовала себя неловко, и я сказал, что, конечно, отец Джеймс оценил бы ее поступок и поблагодарил ее. Позже я спросил Симса о ней, и нас услышал доктор Стивенсон. Он, в свою очередь, рассказал, что отец Джеймс приходил к нему, желая узнать, был ли Бейкер в ясном уме и трезвой памяти перед смертью. Доктор считал, что он спросил потому, что был очень совестливым священником, но я понимал, что причина не только в этом. Потому что я знал уже кое о чем еще.

— Что Герберт Бейкер был сначала кучером, а позже шофером у Седжвиков, — сказал Ратлидж.

— Да это знают все в Остерли, кого ни спросите. Нет, что именно Герберт Бейкер отвез Вирджинию Седжвик в Кингс-Линн по ее просьбе в тот день.


Викарий, слушавший разговор с таким видом, как будто ждал нечто ужасное, откинулся со вздохом на спинку кресла.

Ратлидж повернулся к Мэй Трент. Она сохраняла внешнее спокойствие, быть сильной ее научили собственные страдания. Поэтому он прибегнул к другому методу.

— Другая дверь, о которой говорил отец Джеймс, — были вы? Он хотел знать, была ли и миссис Седжвик на борту корабля, видели ли вы ее и разговаривали ли с ней. Если да, он мог больше не полагаться на признание Бейкера, каким бы оно ни было, чтобы знать детали исчезновения миссис Седжвик.

— Нет, все было не так! Он пытался помочь мне. Чтобы прекратились мои ночные кошмары. Он сказал… — Тут голос ее задрожал, и она оборвала фразу.

— И когда вы отказались вспоминать, как он ни уговаривал, он пошел к солиситору и добавил в завещание пункт — оставил вам фотографию Вирджинии Седжвик. — Ратлидж услышал негромкий возглас викария. — Фотографию, но не те вырезки, что он собирал о трагедии. Ему нужны были ваши личные воспоминания и еще чтобы вы потом написали обо всем, что произошло. Отец Джеймс хотел, чтобы вы нашли в себе смелость вспомнить. Но почему он так верил, что именно вы из всех спасенных видели ее на борту?

— Я не отказывалась вспоминать, как вы сказали. И ничего подобного он не думал. — Она вспыхнула, гордо вздернув подбородок, глаза ее засверкали. — И я не понимаю, почему вы преследуете меня? Он просто считал, что кошмары прекратятся, если я смогу вспомнить и посмотреть в лицо правде, а не прятаться от нее. Но я не могла, не была готова. Он никогда не принуждал меня вспоминать ту ночь, он был очень заботлив и осторожен. Мы просто беседовали о разных вещах, например, какие каюты были рядом с моей, с кем я сидела вместе в ресторане, что я надела в тот первый вечер — но я и этого не помнила!

Хэмиш проворчал: «Девушка устала. Оставь ее в покое».

Ратлидж услышал его и сказал Мэй Трент, пытаясь загладить свою резкость:

— Я не преследую вас, я просто…

— Нет, преследуете! — воскликнула она сердито. — Вы ведете себя непростительно, отец Джеймс никогда бы так не поступил. Вы не представляете, что такое жить как в кошмаре, вам никогда не приходилось просыпаться с криком и вскакивать в середине ночи, слыша крики о помощи и зная, что вы выжили, а они — нет.

Ее обвинение так глубоко ранило душу Ратлиджа, что он не мог сдержать эмоций, и слова вырвались непроизвольно и яростно:

— Вы так думаете? Да я живу с этим, я не могу дышать, потому что с каждым вдохом…

Хэмиш, предостерегая, крикнул: «Не вздумай себя предавать!»

И Ратлидж, собрав волю в кулак, замолчал. Он был так бледен и напряжен, что она протянула руку, как будто хотела его успокоить, но рука тут же безвольно упала.

Они молча смотрели друг другу в глаза.

Он подумал, что еще никогда не подбирался так близко… В это время Хэмиш кричал, и его выкрики грохотали в голове, как залпы немецких орудий: «Тебя занесло, потому что эта женщина прошла через тот же кошмар…»

Да, ему было не все равно, что она так глубоко заглянула в его переживания, глубже, чем он мог позволить. Эта мысль была ему невыносима.

Симс и монсеньор Хольстен глядели на них во все глаза. За яростным взрывом эмоций, свидетелями которых они невольно оказались, последовала тишина. И в эту минуту, когда напряжение достигло апогея и никто не знал, как его разрядить, открылась дверь и экономка Бриони вкатила в комнату столик орехового дерева с чайным викторианским сервизом, заблестевшим в свете ламп.

Глава 25

Первым не выдержал викарий. Он вскочил со словами:

— Монсеньор Хольстен, если вы попросите вашу экономку вызвать для нас кеб, я смогу доставить мисс Трент к ближайшему поезду…

Хольстен оборвал горячую речь викария:

— Но я жду, что инспектор Ратлидж нам объяснит…

Мэй Трент взяла себя в руки и неожиданно поддержала инспектора:

— Нет. Мы должны закончить это дело. — Она повернулась к Бриони и, поблагодарив ее за чай, добавила: — Я сама разолью.

Когда экономка вышла, она занялась чаем, ее лицо было скрыто от взглядов мужчин. Но руки, державшие чайник, заметно тряслись, лицо было страдальчески искажено.

Ратлидж с белым, как воротник его рубашки, лицом застыл на месте, в нем все еще бушевал вихрь эмоций.

Хэмиш предостерег: «Ты не имеешь права на глупости…»

Мисс Трент протянула чашку викарию, он взял ее и оглянулся растерянно, думая, куда поставить, при этом избегая смотреть на Ратлиджа.

Хольстен тоже взял чашку и поставил перед собой на письменный стол, неторопливо сдвинув в сторону бумаги, как будто давая всем время прийти в себя.

Мэй Трент подала чашку Ратлиджу со словами:

— Пейте сразу, пока горячий. Я положила туда много сахару.

Ратлидж взял чашку с видом лунатика. Казалось, он не знал, что с ней делать. Потом стал пить, и, хотя чай действительно был горячим, он этого не чувствовал. Скоро ему стало легче.

Мэй Трент предложила всем ломтики кекса и сэндвичи — с ветчиной, сыром и яйцами. Маленькие белые треугольники сэндвичей были такими тонкими, что хотелось проглотить их разом.

Но в чайном ритуале свой порядок, и каждый участник вынужден ему подчиняться и играть свою роль. И в конце концов напряжение стало постепенно спадать.

В комнату вслед за экономкой проскользнул Брюс, кот монсеньора Хольстена. Сейчас он вышел из-под стола и стал внимательно смотреть на сэндвич с ветчиной, который был в руке Симса. Викарий готов был предложить ему кусочек. Он вообще взял сэндвич из вежливости. Было такое впечатление, что он не знал, что с ним делать. Его желудок сводило судорогой. Он не хотел чаепития, он хотел поскорей все закончить.

Мисс Трент некоторое время пила чай, потом прервала затянувшееся молчание и начала рассказывать:

— Я не знаю, была Вирджиния Седжвик на корабле или нет. Я помню, как мы плыли, смутно припоминаю, как одевалась вечером к ужину, чтобы идти в ресторан. Но не помню, какое платье выбрала. Это был калейдоскоп лиц, хор из голосов множества людей. Я не могла бы вспомнить, кто погиб, а кто остался жив. Это так ужасно — утонуть. Я сама чуть не утонула, но кто-то втащил меня в лодку, как мешок тряпья, помню, как мне было плохо, я откашливалась, не могла говорить. В воде были люди… — Она вдруг судорожно вдохнула, как будто снова тонула, и ей не хватало воздуха, и сказала поспешно: — Нет. Не хочу это вспоминать. — И замолчала, глядя на очаг, как будто нашла новый предмет для изучения.

Через некоторое время она продолжила, но голос ее уже был нетвердым:

— Отец Джеймс провел много времени около раненых на войне. Он говорил, что разговор отвлекает от боли и кошмаров. Но мои кошмары я успела похоронить глубоко в себе. И все же, после долгих тяжелых лет, я, наконец, смогла выбраться, стать для окружающих обычным человеком, и люди перестали смотреть на меня как на уцелевшую жертву «Титаника». Перед войной я собиралась выйти замуж и надеялась, что победит будущее, а прошлое не будет больше меня преследовать. Но так не получилось. Я не сказала Роджеру о том, что со мной случилось, мне казалось, если он не будет знать, я не увижу в его глазах напоминаний о том, что пережила. Но ему сказали. Один друг, который считал, что если Роджер узнает правду, то сможет мне помочь справиться с моими воспоминаниями. Я тогда решила разорвать помолвку, но сделать это после войны. Но Роджер не вернулся домой. Еще один груз вины лег на меня.

Она обвела взглядом троих мужчин.

— Я не знала, что у отца Джеймса свои ночные кошмары. И не смогла ему помочь. — В ее голосе проскользнули жалобные нотки, как у ребенка, который просит прощения. — Я не знала, как он нуждался в этом.

Ратлидж только сейчас вышел из состояния ступора и тяжело опустился на стул. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы викарий и мисс Трент уехали на поезде и он смог один отправиться в Остерли или куда-то еще, но главное — в одиночестве. За исключением Хэмиша, который никогда его не оставит.

Викарий, в свою очередь, начал рассказ:

— Вирджиния Седжвик нуждалась в любви и поддержке. Я за ней наблюдал — меня иногда приглашали к Седжвикам после ее свадьбы с Артуром. Она верила, что муж ее любит, а в том, что любила его она, сомнений не было. Но он безумно увлекался гонками и жил в мире скорости и риска. Насколько я мог видеть. Не замечая ее отчаяния, он оставлял ее одну, в пустынной части Йоркшира, где всего несколько соседей и еще меньше друзей. Он думал, что она по примеру его матери удовлетворится тем, что станет вести дом, станет хорошей хозяйкой и будет достаточно умна, чтобы сглаживать трения между потомком торговцев и аристократами. Как делала его мать. Но этот брак не был удачен. Когда я узнал, что Вирджиния покинула мужа и сбежала в Америку, я был рад, что все кончилось. Я не мог видеть, как она страдает.

Ратлидж, обрадованный, что разговор принял нужное направление, спросил:

— Вы говорили о друзьях. Были среди них такие, кому она доверяла?

— Таких друзей у нее не было. — И, стараясь уточнить свой ответ, Симс добавил: — Она не могла найти общего языка с женщинами своего сословия, но была излишне дружна со слугами. А они пользовались этим. Вот почему она при любой малейшей возможности приезжала ко мне поговорить. Под любым предлогом. Я и отец Джеймс, мы были ее друзьями, она могла нам доверять. Священники не пользуются слабостями людей, как слуги. Ни при каких обстоятельствах.

Заинтригованный Ратлидж спросил:

— О чем она разговаривала с вами?

— О цветах. Музыке. Она любила музыку. Церковные службы для семейства Седжвик проводились в их владениях, там есть своя церковь. Но ей очень нравилась церковь Святой Троицы, она действительно очень красива. Вирджиния проводила в ней много времени, могла полировать скамьи или штопать занавеси. Один раз я застал ее на стремянке — в своем красивом платье она сметала паутину с витражей, не боясь испачкать перчатки. — Он помолчал. — Когда Седжвик переехал в Лондон, дом в Восточно