Book: Земля Великого змея



Земля Великого змея

Кирилл Кириллов

Земля Великого змея

Глава первая

Пот заливал глаза, ручьями стекал по спине. Влажный тропический воздух забивал легкие. Каждый удар сердца, с трудом гнавшего по венам густую кровь, молотками отдавался в висках. Плечи ломило от тяжести кирасы. Гудящие ноги не слушались, и с каждым шагом отрывать их от вязкой, жирной земли становилось все труднее. Стертые подошвы зудели. Хотелось прилечь, замереть, отгородиться от всего своей спиной и больше ни о чем не думать.

Но Мирослав не давал роздыху. Он то исчезал впереди за кустами, то возвращался, подгоняя изнемогающего от усталости Ромку, известного в Новой Испании как дон Рамон Селестино Батиста да Сильва де Вилья. А впереди почти всегда оказывалось одно и то же. Очередной отряд, либо криками и песнями загоняющий испанцев, либо сидящий в засаде и ждущий, когда те на них выйдут. Пока у конкистадоров оставались силы и боеприпасы, мешики вели себя осмотрительнее, а потом осмелели. Они устраивали настоящие облавы и травили испанцев как диких зверей. Тех, кто сопротивлялся, убивали, а тех, кто падал обессиленно или изнемогал от ран, вязали и волокли к лодкам, чтобы переправить через озеро в столицу. Но там их тоже не ждало ничего, кроме допроса, издевательств и смерти на жертвенном камне.

Иногда Ромке казалось, что им не выбраться живыми. В каждой тени чудился ему притаившийся враг. За каждым взмахом птичьих крыл слышался шорох оперения мешикской стрелы. Каждый цепляющийся за одежду сучок казался смуглой рукой, впивающейся в одежду и норовящей утащить в кусты. Но каждый раз, когда на молодого человека накатывала паника, Мирослав непостижимым образом оказывался рядом, бросал несколько подбадривающих слов и снова исчезал в чаще, оставляя Ромку наедине с усталостью и страхом.

Когда молодому человеку в очередной раз стало казаться, что он не выдержит, упадет в траву и зарыдает, Мирослав призраком появился из чащобы и скомандовал привал. Ромка облегченно уселся у могучего корня, растирая гудящие ноги. Богатая накидка из перьев, снятая с убитого мешикского касика, намокла, расползлась, и слипшиеся перья осыпались с нее, как с линяющей горлицы. Камзол превратился в лохмотья, покрытые бурыми пятнами высохшей крови, по счастью, в основном вражьей. Панталоны зияли прорехами, из которых скоро начнет вываливаться срам. От одного сапога подметка отлетела напрочь, и даже два локтя пеньки, намотанные поверх, не спасали от щекотки лесного мусора. Голенище второго было сверху донизу издырявлено чем-то тонким и острым. Но кто его так и чем, Ромка припомнить не мог, слишком уж много всего случилось за последнее время.

Похожие следы как-то оставил на его валенке клевачий кочет, когда он сопливым еще отроком приблизился к курятнику. Мерзкая птица предательски налетела со спины и всадила шпоры в ногу прямо через толстенный войлок. Ох и орал он тогда. Совсем, думал, порешит его петух. Но повезло. Кто-то из дворовых подбил злобную тварь поленом и на руках отнес истекающего кровью мальчика в подклеть. Там с него срезали наполненный кровью валенок, перевязали тряпицей и с причитаниями отправили отрока в дом — размазывать по щекам слезы и сопли пред светлы очи приемного отца — князя Андрея. Но тот не стал ругать. Улыбаясь в бороду, выслушал сбивчивый, прерываемый рыданиями рассказ о Ромкиных злоключениях, положил ему на голову широкую, теплую ладонь и сказал:

— Не переживай, петух — птица боевая! В царстве поднебесном, за Великой стеной, его символом отваги и воинского духа почитают. Невелика в том поражении страсть[1].

У Ромки отлегло от сердца. А через две недели, когда раны на ноге совсем закрылись, он рассыпал за амбаром просо, взял у печи медную кочергу и подстерег мерзкую птицу.

Что за морок — оборвал молодой человек нахлынувшие воспоминания. Мирослав пропал. Только что его спина, облитая странным, неуловимо меняющимся под цвет листвы вокруг плащом, маячила среди деревьев — и вот на тебе. Растворился. Хоть бы слово молвил, хотя пора б уже привыкнуть к его молчаливой манере. Мирослав мало изменился с тех пор, как они покинули Москву и отправились в далекое путешествие, казавшееся сперва веселым приключением, но обернувшееся трудным военным походом. Правда, за этот год Мирослав, надо отдать должное, стал относиться к молодому человеку с куда большим почтением, да и Ромка притерпелся к независимым манерам спутника, назначенного ему в слуги, но так и не свыкшегося с ролью.

Мирослав. Москва. Мама. Ее остроскулое, загорелое, с бойкими черными глазами лицо встало перед Ромкиным внутренним взором. Томясь в московских снегах в заточении у коварного князя Тушина, она, наверное, страдает по сыну и мужу. Ведь князь Андрей рассказал ей о своем намерении отпустить ее на все четыре стороны, если отец Ромки, граф Гонсало де Вилья, будет отстаивать интересы княжества Московского в Новой Испании, о чем и хотел сообщить ему через сына. Искушенный царедворец наверняка даже помыслить не мог, до каких высот доберется гордый идальго, убивший Мотекусому и занявший его место.

Однако судьба распорядилась иначе. Мешики восстали, отец был предательски убит, а испанская армия, с которой Ромка прошел от Вера Крус до столицы империи мешиков, разгромлена и выбита за пределы города. Теперь ее остатки добивает кровавый враг, мстя за унижение и разорение страны. Ну да бог с ними, с испанцами, у них теперь своя дорога, у него своя. Нужно успеть вернуться в Москву прежде, чем новости достигнут ушей князя Тушина и он вздумает что-нибудь учинить с его мамой.


Фернандо Кортес Монрой Писарро Альтамирано стоял на невысоком пригорке, скрестив руки на груди. Он мрачно созерцал остатки своей разбитой армии. Исход из столицы Мешико отнял у него все. Золото, артиллерию, людей, честь и уважение. Около тысячи испанцев были зарублены на дамбе, заживо сгорели в махинах-башнях или были утащены мешиками для принесения в жертву своим кровожадным богам. Сколько погибло индейцев-союзни-ков, подсчитать не мог никто.

Но с поражением на дамбах их злоключения не закончились. Свежие отборные силы мешиков количеством несколько тысяч, а может, и несколько десятков тысяч находились в полутора днях пути. В его же отрядах осталось всего около четырех сотен человек, примерно столько же, сколько высадилось с ним на реке Табаско в самом начале похода. Каждый, не исключая самого капитан-генерала, был ранен, а многие не единожды. Порох, пули и стрелы к арбалетам были на исходе, а до спасительной Талашкалы оставалось еще три дня пути по хорошим дорогам. А через эту чащу да нетореными тропами — и все четыре.

Немного примиряло с действительностью, что большинство из оставшихся на дамбах были людьми Нарваэса, которые слишком нагрузились золотом и не смогли удержаться на плаву. Цвет воинства, с боями прошедший от Вера Крус до столицы Мешико, сохранился и мог еще себя показать, но надежда остаться в живых угасала с каждым часом.

К Кортесу осторожно приблизился Педро де Альварадо — кавалерийский капитан, потерявший большую часть всадников и оставшийся без единой лошади. Был он весь перевязан сочащимися кровью бинтами, а цветом лица напоминал выбеленную стену испанской асьенды. После битвы на дамбе, где он демонстрировал чудеса храбрости и чудом вырвался из лап озверевших врагов, его свободный от повязки глаз неугасимо пылал лихорадочным блеском. Врачи говорили, что от заражения крови с ним приключилась лихорадка, но сам Кортес думал, что это проступают наружу горечь поражения и жажда мести.

— Генерал, — вполголоса проговорил он. — Беда!

Дон Эрнан только хмыкнул в ответ. Что могло быть хуже случившегося несколько дней назад? Владеть и повелевать всей страной. Купаться в роскоши. Спать вволю. Есть сколько поместится в не стесненное кирасой брюхо. Отдавать приказы и видеть, как любое твое желание исполняется в мгновение ока и… В одночасье потерять все.

— Сеньор, — настырный Альварадо потряс его за разорванный, прожженный рукав.

Капитан-генерал оглянулся, полоснув друга и соратника жестким взглядом черных вороньих глаз:

— Что вам?

— Вы должны увидеть это сами.

Кортес с удивлением оглядел его с ног до головы. Похоже, Альварадо, сам Альварадо, был чем-то напуган. А чтоб напугать капитана…

— Хорошо, пойдемте.

Скользя по песку гладкими подошвами сапог, Кортес спустился с холма вслед за прихрамывающим на обе кривоватые ноги кавалеристом и направился к неглубокому оврагу за лагерем. К нему оставшиеся в живых рабы-кубинцы стащили умерших за ночь и коротали время, обшаривая карманы и сумки покойных в надежде, что что-то осталось после мародеров-испанцев, первыми обшаривших трупы.

На краю Альварадо остановился и совсем невежливо придержал рукой Кортеса, собравшегося поближе рассмотреть то, ради чего его сюда пригласили. Капитан-генерал хмыкнул и с недоумением посмотрел на восемь завернутых в отрезы дорогой мешикской ткани свертков, уложенных рядком, наособицу от других покойников. Зрелище самое обычное. Конкистадоры и их союзники талашкаланцы десятками умирали от потери крови и грязи, занесенной в необработанные раны, только завернуты тела как-то слишком уж плотно.

Альварадо дал знак одному из суетившихся внизу кубинцев. Тот поколдовал над свертком и потянул в сторону уголок ткани. Генерал отшатнулся. Со дна прямо на него глядели мертвые глаза одного из рабов-эфиопов, которых привезли с собой люди Нарваэса, так бездарно провалившего свое задание. Но не темные зрачки, окруженные посиневшим белком, напугали бесстрашного предводителя конкисты, а многочисленные язвы, покрывающие эбеново-черное лицо.

— Чума? — выдохнул он.

— Лекарь сказал, что оспа, — вполголоса ответил Альварадо. — Но это вряд ли лучше. Если тела не сжечь немедля, вмести с теми, кто их сюда оттаскивал, через две недели мы недосчитаемся половины отряда.

— Сеньор Бог, за что ты посылаешь нам такие… — начал замысловатую тираду капитан-генерал, но осекся. Лицо его нахмурилось, усы встопорщились по-кошачьи, а рука потянулась к эфесу висящего на боку меча. Но вдруг Кортес просветлел. Он повернулся к Альварадо и хлопнул его по раненому плечу, отчего капитан скривился и присел.

— А ведь это… — пробормотал капитан-генерал себе под нос, но мысль не закончил.


Рабы-кубинцы разделывали большими ножами тело умершего раба. Брали эти куски и разносили по округе. Разбрасывали на дорогах, развешивали по ветвям. Несколько особо крупных частей скинули в колодцы, около которых изможденная армия Кортеса останавливалась прошлой ночью. Мелкие ошметки покидали в тянущиеся к озеру Тескоко ручейки. Наконец от могучего эфиопа остался только дочиста ободранный, а может, и обглоданный костяк — рабам выделяли не очень много еды из скудных армейских запасов.

Покончив с мясом, они расселись вокруг скелета на корточках и затянули погребальную песню. Как бы ни кончил свою жизнь человек, его надлежало похоронить с почестями, чтоб его дух упокоился и не приходил мстить тем, кто столь странно проводил его в последний путь.

Глухо ударила в ложе арбалетная тетива, потом еще и еще одна. Толстые болты с чавкающим стуком пронзили обнаженные тела. Двое вскочили на ноги и зайцами кинулись в лес, но стрелы настигли и их.

— Все, уходим, — донесся из-за кустов командирский басок.

— Один жив, кажется. Может, добьем? И стрелы бы надо собрать, — неуверенно спросил юношеский ломающийся голос. — И может, золотишко какое осталось. Пошарим?

— Капитан сказал, кто дотронется до эфиопа или тех, кто до него дотрагивался, — убивать. Рядом с ними лечь хочешь? — посуровел голос командира.

Только удаляющийся шорох листьев под ногами стрелков был ему ответом.


Жаркое солнце мгновенно иссушало влагу, проступавшую на спинах мешикских воинов, посланных для поимки испанцев. Частички соли кололи кожу, вызывая по всему телу неприятный зуд, от чего они чесались и скреблись, как шелудивые псы. Касик Тенокоталь высвистел из серебряной дудочки команду на привал и первым спустился в прохладную балку, окруженную невысокими раскидистыми деревьями. Присев на корточки, он облокотился спиной о пузатый ствол невысокого дерева и потряс флягу. Сухое нутро выдолбленной тыквы ответило неприятным шорохом отколовшихся частичек. Вода закончилась. Он пососал распухший, не помещающийся во рту язык в попытке набрать немного слюны. Тщетно. Надо отправить кого-то наполнить опустевшие сосуды. И за листьями дерева тухутесоко, приложить к зудящим язвам на шее и подбородке. Но сначала воды. Воды.


— Дрыхнешь? — буркнул воин в своей обычной манере, словно сгустившись из воздуха перед затуманенными очами молодого человека.

— Нет, задумался чего-то, — ответил Ромка, украдкой смаргивая предательскую слезу.

— Ты не думай, а зри и слушай. Враги кругом.

— Как там оно? — спросил Ромка, махнув головой в сторону, откуда появился Мирослав.

— Как везде, — пожал плечами воин. — Мешикские дозоры по всем дорогам. На развилках посты. В каждом дюжина, а иногда и поболе. Допрежь кричали много, костры жгли. Не прятались.

Но командир толковый, видать, сыскался, научил уму-разуму. Теперь тихо сидят, как росомахи в засаде. Я в одну чуть не попался с разгону.

— И чего? — спросил Ромка, оглядывая его одежду — не появилось ли новых прорех и следов крови. При случае Мирослав не задумываясь пускал в дело свои многочисленные ножи.

— Ничего, — ответил воин, поймав его взгляд и улыбнувшись понимающе. — Отполз. Много их там, связываться себе дороже.

— Так что делать-то?

— Не ведаю. В лесу не отсидимся. Что ни день, то они выгоняют все больше народу на прочес. Уже и крестьян с окрестных деревень сгонять стали. Ставят через сажень по человеку и пускают цепью. Тех, кто от основных сил отбился, как сетью гребут.

В Вера Крус бы, да туда дорога заказана, ее особо охраняют. Заслоны стоят по сотне человек каждый да патрули. У прибрежных городов, что за Кортеса стояли, помощи искать не с руки. Они запуганы сейчас до смерти, а ну как мешики вспомнят, что те испанцам помогали? Чтоб их гнев от себя отвести, скрутят и выдадут Куаутемоку: вот, мол, прими в дар и более на нас не серчай. А там и до жертвенного камня рукой подать. Можно попробовать уцелевший отряд нагнать, он на Талашкалу двинулся, не иначе. Это отсюда сильно восточнее. Но это самый наипоследний вариант.

— Почему? — изумился Ромка.

— Да нехорошее у меня с капитан-генералом случились. Повздорили.

— Ну я поговорю как твой сеньор. Объясню, принесу извинения. Кортес ко мне тепло относится. Извинит.

— Не извинит, — покачал головой Мирослав. — Такое не извиняют.

— Да что у вас вышло-то?!

— Из-за женщины поспорили.

— Из-за какой? Из-за доньи Марины?! Ну ты даешь! — присвистнул Ромка. — Она же…

— Ладно, хватит, — оборвал его воин, пружинисто вставая. — Идти пора.

— Куда?!

— Да в Талашкалу, вестимо, — грустно проговорил Мирослав. — К испанцам твоим. Вместе сподручнее.

— Они такие же мои, как твои, — угрюмо ответил Ромка, вставая с теплой сырой земли.

— Да нет, не такие. Меня они в капитаны не производили, долю в золотой добыче не выделяли, да и… Эх… — Он развернулся и не оглядываясь заскользил меж деревьями. Ромка заспешил следом, придерживая рукой шпагу, последнее не утраченное в передрягах имущество.

Минут двадцать они пробирались сквозь буераки тропического леса в полном молчании. Стремясь заглушить неведомую горечь, Мирослав задал такую скорость, что Ромка с трудом за ним поспевал. В конце концов, окончательно обессилев, он было хотел молить воина о пощаде и привале, но тот остановился сам. Присел у куста, выглянул из-под развесистой кроны и втянул голову обратно. Задумчиво почесал бровь.

— Что такое? Мирослав! — потормошил его присевший рядом молодой человек. Ему непривычно было видеть спутника в рассеянности и задумчивости.

— Странно. Час назад тут мешики стояли. В той вот балочке. Полсотни, не меньше. С мечами своими стеклянными да дубинками. Да на косогоре с луками десятка два. Там, где две дороги встречаются, проезжая да окольная, что в городок ведет. А теперь ни души.

— Так хорошо! — вскричал Ромка. — Пойдем к городу, авось по окраинам пошарим, одежды какой найдем да поесть чего? — Он потер ладонью урчащий от голода живот.

— Глупый ты, — покачал головой Мирослав. — Такие посты просто так не бросают. Либо испанцы сдались и войне конец, либо что хуже стряслось.

— Да что хуже-то стрястись может? — изумился Ромка.

— Вот и я не представляю. Ладно, двинем. Сначала я. Добегу к тому стволу, что на бутыль смахивает. Там залягу и следить стану. А ты сразу опосля, вон в ту ямку. Потом я до косогору. Как подойду — ты вот туда, к елке кривой. Ежели никого, рукой махни, я к дороге спущусь, а ежели кто есть — пальцами кажи, сколько человек. Да за край балки не суйся, вдруг не все оттуда убрались. Понял?



— Si, mi capitin![2] — съерничал Ромка, молодцевато бросив руку к виску.

Мирослав укоризненно покачал головой и беззвучно нырнул в траву, а вынырнул из нее уже около намеченной канавы. Пересек ее одним прыжком. Перебежал дорогу и упал за стволом дерева. На все про все ушло не более десяти секунд.

Ромка только покачал головой. Его молодое тело никак не могло поспеть за сноровкой бывалого воина. Хоть умом он и понимал, что далось то годами повторений, но сердце все равно завистливо сжималось, когда он видел Мирослава в деле.

Теперь пора. Молодой человек вскочил и, шлепая отваливающейся подошвой, побежал к указанном месту. На заду съехал в неглубокую воронку и выставил из нее голову, как суслик.

Внимательно следивший за ним Мирослав надавил на воздух ладонью, пригни, мол, кочан, и стал карабкаться на песчаный откос. Скользкие корни и ползущий под ногами песок не смогли замедлить его движения. Скрылся за косогором. Ромкина очередь.

Оттолкнувшись руками, молодой человек пробкой вскочил из ямы и побежал, забирая влево, как было сказано. А вот и балочка. На дне что-то виднеется. Мирослав не велел. А… Была не была. Ромка немного изменил курс и выглянул за край. На дне различались четкие следы недавней стоянки. Сырая земля, вспаханная ногами, несколько пустых тыквенных фляг. Щепки. Обрывки веревки. Несколько тонких стволов невдалеке белели свежими сломами. Ромка проскочил дальше, завалился под широколистные ветви с большими красными плодами и замер, стараясь расслышать что-то сквозь стук рвущегося наружу сердца.

Никого. Видать, мешики ушли окончательно и бесповоротно. Да не подстроили б подлости какой. Надо Мирославу рассказать, он опытнее, авось что и сообразит.

Помянутый воин бесшумно сполз с песчаного откоса, залег у самой дороги и словно растворился. Если б Ромка не знал, он бы подумал, что вдоль дороги медленно перемещается небольшой сноп травы или странное растение перекати-поле, которое привозили иногда на потеху из хазарских степей.

Мирослав добрался до места, где косогор упирался в невысокую, отроку по грудь, каменную стену, огораживающую поселение. Ромкин черед. Еще раз прислушавшись и осмотревшись, он вскочил на ноги и побежал, стараясь держаться в тени. Перескочил дорогу, что исчезала в воротах, шириной едва двум лошадям разъехаться. Замер.

Прямо от ворот начинались городские строения. Наперво крытые соломой хижины с маленькими, козе не прилечь, двориками, потом глинобитные беленые домики за невысокими плетнями. В центре, как водится, городская площадь, над которой нависала громада си[3].

Городок утопал в зелени, скрывавшей от глаз путников то, что делается на улицах. Ромка прислушался. Бормотание ветра в кронах, журчание источников, птичьи трели. Все звуки природные, исконные. А женских криков, бряканья посуды, визга непоседливых детей — обычных звуков большого поселения — не слыхать. И едой не тянет, значит, не готовили давненько, несколько часов, не иначе. Только рычание вроде какое-то? Или собаки брешут вдалеке? Показалось? Нет!

Мирослав уже поджидал его, сидя на корточках около одного из привратных столбов, прислонившись спиной к раскаленному за день камню. Ромка пристроился у другого и, стараясь не шуметь, перевел дыхание.

— Кажись, нет никого, — сказал он.

— Вижу, — ответил Мирослав. В его голосе не было удивления. Индейцы часто бросали свои селения при приближении испанцев или иной напасти. — Обходить долго выйдет. С одной стороны холмы непролазные, с другой — река за обрывом. Придется напрямки.

— Что, туда вот лезть? В осиное гнездо прям?

Мирослав кивнул и решительно поднялся на ноги. Уголки его рта обрезали глубокие прямые морщины.

— Быстрее начнем, быстрее закончим.

Они достали оружие из ножен и перешагнули незримую черту, отделяющую город от остального мира. Людей видно не было. Оброненного скарба, битых горшков и забытых кур, безмолвных свидетельств того, что обитатели в спешке покидали свои дома или что их уводили силой, тоже не наблюдалось.

А вот и живая душа. На солнцепеке, прямо посереди мощенной камнем площадки вольготно развалилась палевая собака размером с небольшую овчарку. Глаза ее были блаженно прикрыты, розовый язык вывалился из открытой пасти прямо на белые плиты. Рядом копошились то ли семь, то ли восемь щенков, изредка повизгивая и подлаивая.

Молодой человек сглотнул набежавшую слюну. Этих бы щенков да на вертел. Индейцы собак для того и разводили.

— Ишь, разлеглась, — благодушно проговорил Мирослав: собак он любил больше, чем людей.

— А мешиков-то не видно. Не нравится мне это, — пробормотал Ромка, нервно оглядываясь. — Что ушли, непохоже. Словно пропали все в одночасье. Как Вельзевул унес.

Мирослав мрачно кивнул в ответ.

— Куда ж нам теперь? — спросил молодой человек.

— К святилищу, — ответил воин. — Если кто остался, у храма найдем.

— Так зачем их искать-то, нам бы проскочить по-тихому?

— Лучше узнать, что да как тут было, вдруг жив кто остался и в погоню кинется?

Ромка кивнул. Держа оружие наготове, они снова двинулись вперед, ориентируясь на нависающую над городком срезанную верхушку пирамиды.

С каждым шагом вокруг становилось все мрачнее. Опустевшие хижины и маленькие лачуги смотрелись неприглядно, но не более. Одноэтажные домики без хозяев были мрачны и унылы, а огромные двух- и трехэтажные особняки, из окон которых не долетало ни звука, производили вовсе гнетущее впечатление. Белые хлопчатобумажные занавеси, полоскавшиеся на легком ветерке, заставляли поминутно вздрагивать и оглядываться на движение. К тому же впечатлительному Ромке они неприятно напоминали саваны. Мертвенное спокойствие города нарушали только перепархивающие с ветки на ветку птицы, да бродячие собаки цокали когтями, спеша убраться с дороги незваных гостей. По мере приближения к храму улица становилась шире, заборы росли и отодвигались. Отгораживались от дороги канавами, больше похожими на рвы с накидными мостами. Дома отползали в глубь дворов, так что с улицы оставались видными только террасы и парапеты на плоских крышах.

Мирослав отчаянно крутил головой. Умом он понимал, что в городе никого нет, но привычка не давала оставить без надзора места, откуда твердая рука могла метнуть копье или пустить стрелу. Словно река в озеро, впадала улица в городскую площадь саженей двухсот в поперечнике, в самом дальнем конце которой возвышался си — ступенчатая пирамида из тесаных камней в человеческий рост. Вопреки обыкновению, на срезанной ее верхушке не курился дымок жертвенного костра.

Вот уж совсем дико. Мешикские храмы никогда не пустели совсем. Даже в самый разгар войны, посреди жестоких боев, пока оставался хоть один житель, он поддерживал жертвенный огонь и делал богам хоть какие-то подношения, дабы не забыли, не отвернулись.

Мирослав поднял руку, давая сигнал остановиться, но Ромка и так не собирался приближаться к буро-зеленоватому завалу около входа в храм. Его глаза уже явственно различали, из чего он состоит, но мозг не хотел верить. Все население города было здесь. Мужчины, женщины, дети внавал лежали вокруг храма. Судя по напряженным позам, неестественно вывернутым конечностям и перекошенным, начавшим потихоньку разлагаться лицам, смерть их не была легкой. Над телами роились тучи мух, сытые собаки лениво рылись лапами и мордами, выискивая кусочки повкуснее. Невдалеке прохаживались огромные черно-белые птицы с мощными кривыми клювами и маленькими головами на длинных сине-розовых шеях. Они явно побаивались собак и скромно дожидались очереди принять участие в трапезе.

Судя по скудости одежды — перья, бусы да набедренные повязки, во дворе приняли смерть бедные жители. Богатым выпала сомнительная честь отдать богу душу в храме. Постепенно из общей массы стали вырисовываться детали. Женщина, прижимающая к груди младенца, подросток-водонос, так и не дотащивший лохань с водой до рук страждущих. Мужчина с многочисленными шрамами и широкой костью воина, сжимающий в руке копье, бесполезное против невидимого врага. И на всех телах огромные, с орех величиной, оспины.

— Вот оно, значит, как? — долетел до Ромкиного слуха голос Мирослава. — Мор.

— Чума!!! — выдохнул Ромка и почувствовал, как слабеют его ноги.

— Не чума. Оспа скорее, — проговорил Мирослав, вглядываясь в лица умерших. — Вон, вишь язвы какие на лицах. Давай отойдем, как бы нам не подхватить.

Пред Ромкиным мысленным взором встали страшные картинки из медицинских фолиантов князя Андрея: бредут по пустым улицам мимо горящих костров врачи в костюмах из кожи и масках птичьего вида. В клювах смоляные травы; в руках жезлы с ладаном от нечистой силы. А в отверстиях для глаз поблескивают стеклянные линзы.

— Это кара божья, ее никто не минует, — обреченно вздохнул Ромка.

— С чего ты взял? Болезнь это. Аки горячка али соплетечение.

— Но в книгах пишут, что от миазмов[4] чума бывает. Правда, гнилостью тут не пахнет, — скорее по привычке заспорил Ромка. — А газы сии, как писал ученый муж Ганеман, шибко вонять должны. Но может, тут такие газы?

— Малярию, холеру азиатскую скорее в болотистых местах подцепить можно, где воняет, то верно. А вот чума или оспа и в пустынях свирепствует, где ничего не гниет, а все высыхает. Знал о том твой муж? Половина мракобесами написана, вторая — неумехами глупыми, которые к больному-то на сажень подходить боялись.

— Отчего ж книги пишут? И зачем тогда печатают? — ехидно спросил Ромка, остановился и вырвал ладонь из деревянной руки Мирослава.

— Да за ради славы все. Вот, мол, я какой. Гоголь-птица. Сейчас всех научу, как жить, как думать, как пить, как есть, как умирать. А сам-то отродясь ничего, кроме репы, не жрал, да опаснее похода за ней на рынок не переживал. Запомни, Роман, писатель — это либо человек, который понимает меньше нашего и пытается свои мысли в порядок привести, на бумагу излив. Либо тот, кто приключений хочет, да боится отправиться, вот и сочиняет всякое, вместо того чтоб плащ надеть да за дверь выйти.

— А как нам дальше-то? Миазмы ведь?

— Что б ни было, соваться туда не след. Даже краем… Вот что, сбегай-ка к косогору да притащи песочку поболе. Только не с верху копай, а из глубины, на ладонь или глубже.

Ромка недоуменно почесал в голове, но спорить и перечить не стал. В трудных ситуациях он верил Мирославу больше, чем заступничеству Девы Марии и двенадцати святых апостолов. Со всех молодых ног он кинулся исполнять приказание и уже через десять минут вернулся с полными горстями сырого и тяжелого, как могильная земля, песка.

Мирослав решительным движением оторвал от подола рубахи две полоски ткани. Внимательно осмотрел, даже понюхал зачем-то и накинул молодому человеку на вытянутую руку ту, что почище. Присев, разложил другую на колене. Сгреб с Ромкиной ладони одну горсть песка, высыпал на тряпицу. Разровнял горку и завернул. Закрутил концы тряпки, отстегнул от пояса флягу и щедро полил водой.

Ромка во все глаза пялился на мелькание его рук.

— Чего застыл? — буркнул Мирослав. — Делай как я.

— А зачем это… Эта… Оно?

— От миазмов предохранит, — коротко ответил воин.

Подняв полоску к лицу, он завязал концы на затылке и сделался похож на благородного разбойника из галльских сказаний.

Ромка тоже справился с задачей и подставил получившуюся маску под обильную струю из фляжки Мирослава. Повязал на лицо, поправил, чтоб не мяло нос и не шлепало по губам. Воин проверил, плотно ли сидит на Ромке маска, подергал вверх-вниз и остался доволен.

— Теперь пойдем.

Ромка, стараясь лишний раз не вдохнуть отравленного оспой воздуха, кивнул и побрел вслед за Мирославом. Бочком, не отходя от стены, они прошли четверть окружности и свернули на боковую улицу.

Воин остановился, попятился назад, чуть не отдавив молодому человеку ногу. Посередине мостовой лежали несколько раздутых тел. То ли пытались искать защиты в храме и сил не хватило, то ли, наоборот, пытались уползти от смерти и не смогли. Все трупы были обезображены. У кого-то не хватало руки или ноги. Лица некоторых покрывала ужасающая короста из выболевших язв. Только одно лицо не тронули болезнь и собаки — лицо молодой девушки. Развернутое вверх, оно смотрело в прозрачное голубое небо угольными глазами, в которых читалось: «За что?»

Мирослав остановился:

— Дальше ходу нет, давай назад, по другой улице спробуем.

— Откуда ж напасть такая? — не выдержал молодой человек.

— Из земель, что за сарацинскими лежат. Эфиопии и других, — глухо буркнул из-под маски Мирослав.

— Откуда ты знаешь?

— Да все напасти оттуда. Чуму, от которой в Европе две трети людей вымерли, крестоносцы с собой привезли. Наказал их Бог за то, что Символ веры на дурное использовали. Крест опоганили.

— Да как же на дурное? Гроб Господень от неверных спасти хотели, — вскрикнул Ромка.

— Ежели б хотели, так спасли б. А то поехали, пограбили, порезали, пожгли, и все под знамением креста, да обратно, в родные замки. Вот и случилась напасть, от которой меч не помогает. Да еще и проказа и многие хвори в придачу.

— Но как же всеблагость и всемилостивость Божья?

— А тебе было б приятно, если б прикрываясь именем сеньора Рамона Селестино Батисты да Сильва де Вилья кого-то грабили, убивали и насиловали?

— Нет.

— Вот и Богу неприятно.

— Ну а оспа-то откуда здесь взялась? Эфиопия-то за морем. — Ромка поспешил перевести разговор с неприятной темы.

— Оттуда же. От эфиопов. Сейчас у испанцев да португальцев принято рабов себе из эфиопов да нубийцев набирать — ниггеров по-ихнему. Я у людей Нарваэса в прислуге пару видел. Наверное, кто-то из них болен был. Вдохнул-выдохнул пару раз, и началось.

— А у нас на Руси почему таких бед не случается?

— А что в твоих книгах про то сказано? — ехидно спросил воин.

Казалось, он и сам рад поговорить, чтоб отвлечься от груды тел вокруг пирамиды.

— Ничего не говорят. Кто-то упомянул: мол, славяне к зверям ближе, чем романцы, оттого и человеческими болезнями реже болеют, все больше звериными, неведомыми. Я б тому писателю… — Ромка выразительно взмахнул шпагой.

— Да уж, — протянул Мирослав. — Умники. У нас мор всякий тож бывает, но редко и там, где теплее. А в Московии, Новгородских землях и далее на север зимы холодные. Воздух так промерзает, что миазмам или иным каким пакостям ходу нет. Дохнут на морозце-то русском. А бритты да франки тоже додумались про то и костры на улицах жгли во время чумы, чтоб миазмы те погорели. Да разве весь эфир выжжешь?

За разговорами они обошли половину площади и добрались до другой большой улицы. На ней не было заметно пораженных болезнью тел.

Мирослав остановился. Молодой человек журавлем замер позади него с поднятой для шага ногой. Воин снова двинулся вперед, поводя головой из стороны в сторону. Ромка пошел за ним, отчего-то стараясь ступать след в след. Так они добрались до следующей улицы. От развилки обе дороги круто сбегали вниз с высокого холма, а что делалось у подножия, было не различить за бровкой.

Мирослав поднял руку, приказывая Ромке остановиться и спрятаться, а сам нырнул в тень, отбрасываемую тянущимися из-за заборов ветвями, и исчез, как не было. Молодой человек присел рядом с кустом на развилке, чтоб видеть одновременно обе дороги, подтянул длинные ноги и принялся ждать.

Тут же нестерпимо зазудела немытая несколько дней шея. Заболели ступни, намятые прохудившимися сапогами, заурчало в животе и засвербило в носу. Стараясь поменьше шуметь и не задевать ветви, он принялся одной рукой чесать все доступные места, а другой разминать пальцы ног. Ему очень хотелось снять сапоги и вытряхнуть из них мусор, но это было бы слишком шумно и потому опасно в хоть и мертвом, но, скорее всего, враждебном городе.

Сколько он ни прислушивался, все равно пропустил возвращение воина.

Тот критически оглядел замершего в нелепой позе — одна рука пальцем в носу, другая по запястье в сапоге — молодого человека и опустился рядом. Помолчал.

— Ну что там? — не выдержал Ромка, вытаскивая палец из носа.

— Отряд. Тот, что с развилки.

— Живые? — спросил молодой человек, уловив в голосе воина затаенную горечь.

— Несколько. Отползли и умирают. Остальные все вокруг носилок лежат. Не дышат.

— Каких носилок?

— Самодельных. Касика умершего несли куда-то. Да не донесли. Сами откинулись.

За проведенное вместе время Ромка успел неплохо узнать характер своего попутчика. Смерть в бою Мирослав почитал славной и никогда не грустил по этому поводу. Но вот убийства беззащитных, болезни и казни больно ранили давно, казалось, покрывшуюся непробиваемым панцирем душу. За эти скрытые чувствительность и доброту многие, в том числе и Ромка, прощали Мирославу немало. Хотя и желающих русскому воину самой лютой смерти наверняка было с избытком.



— Что делать будем? Добьем или обойти попробуем? — спросил молодой человек.

— Добить бы хорошо. Мучаются. Да приближаться опасно. Вот самопал бы. Ладно, некогда мечтать, как мыслишь, по боковой улице или дворами?

— Мыслю, по боковой. Во дворах не видно ничего, как знать, на что нарвешься. А тут хоть в две стороны обзор.

— И я так мыслю. Идем.

Солнце взошло в зенит. Потоки света отвесно лились на землю. Ветер гонял меж деревьями облака жара, не принося прохлады медленно варящимся легким. Сердце с трудом гнало по венам тяжелую загустевшую кровь. Переулок постепенно превратился в тропинку, зажатую меж плетней, на кольях которых висели глиняные горшки местного производства. Совсем как в Малороссии. Потом и тропинка покрылась густой, сочной у корней и выгоревшей на кончиках листьев травой, напоминающей болотную осоку.

Воин осмотрелся, подумал и, кинув саблю в ременную петлю, взялся за край одного из плетеных заборов. Хекнув, подбросил тело вверх. Плетень зашатался, осыпался глиняными горшками и стал заваливаться. Кошкой извернувшись в воздухе, Мирослав приземлился с той стороны. Одернул драную рубаху и как ни в чем не бывало зашагал прямо по грядкам, усаженным жирными зелеными стеблями с маленькими бело-желтыми цветками, густо разбросанными по макушке. Ромка осторожно наступил на поваленный забор. Перешагнул и бросился догонять Мирослава, рукой придерживая стукающую по губам маску.

Глава вторая

Измотанный долгим переходом, отряд с трудом пробирался через густой подлесок. Жара душила. Раны кровоточили. Болели натруженные руки, мечами прорубающие путь сквозь паутину лиан. Если молодые солдаты еще как-то держались, то дону Херонимо де Агильяру приходилось совсем плохо. Несколько раз он просил товарищей оставить его, но те, обозленные на весь мир военной неудачей и потерей золота, казалось, находили какое-то изощренное удовольствие в том, чтоб с иезуитской учтивостью гнать вперед старого книжника.

Смеркалось, было самое время устроить привал. По этим джунглям и днем-то ходить трудно, а ночью и вовсе опасно. Молодой дворянин, взявший на себя роль капитана, заметил небольшую опушку и свернул туда. Дойдя почти до противоположного края и подождав, пока выйдут все, взмахнул рукой, подавая долгожданный сигнал.

Измотанные солдаты просто подогнули ноги и попадали, кто где стоял. Дон Херонимо присел у толстого, наполненного дневным теплом ствола и закрыл глаза.

Слава богу, ему хоть в караул не надо, подумал старик, прислушиваясь, как переругиваются испанцы, выясняя, кому заступать. Что-то очень уж они расшумелись, враги кругом, подумал дон Херонимо, приоткрывая глаза.

Кажется, такой будничный повод, как расстановка караула, помноженный на злость и усталость, дал выход какой-то давней вражде, люди разделились на два лагеря. Одни, те, что помоложе, стояли за новоявленного капитана. Другие, постарше, явно не хотели ему подчиняться. Глаза разгорались, острые бородки клинышком зло топорщились, руки тянулись к рукояткам мечей. Только этого еще не хватало, подумал книжник, с трудом разгибая старческие колени. Но встать ему не удалось, на плечо легла чья-то рука. Он посмотрел на плечо и оторопел. Рука была без рукава, темно-бронзовая, с красноватым отливом, в браслете из мелкого речного жемчуга. Мешик?!

Дон Херонимо хотел закричать и не смог. Другая рука накрепко запечатала ему рот, третья потащила за одежду в тень разлапистой пальмы. Ближайший к нему испанец, так же присевший у дерева и не участвующий в ссоре, захрипел, пытаясь оторвать от шеи впившуюся в нее веревку. Другой солдат, на той стороне поляны, без вскрика исчез под грудой барахтающихся тел. Третий, мягко подломившись в коленях, опустился на траву, не донеся рук до разбитой чем-то тяжелым головы. Нескольких невидимые руки уволокли в кусты. И только тогда разгоряченные спорщики заметили, что на поляне есть не только они.

Мгновенно забыв о раздорах, они встали спиной к спине и вытащили из ножен мечи. Заозирались тревожно, поводя из стороны в сторону остриями. У некоторых в руках, будто сами собой, оказались щиты.

Вопреки ожиданиям дона Херонимо, мешики не бросились на врагов, крича и размахивая дубинками, не попытались сломать их строй. Наоборот, похватав за руки и за ноги уже захваченных пленных, они стали оттаскивать их подальше от поляны, видимо решив довольствоваться этой добычей.

Чувствуя, что расстается с соплеменниками навсегда, дон Херонимо снова рванулся — и одна из держащих его рук соскочила. Он оттолкнул другую, вырвался, помчался в лес, не разбирая дороги, прислушиваясь к нарастающему за спиной топоту. Наддал изо всех своих сил, молясь о том, чтоб на лес скорее спустилась непроглядная тьма.

Гладкий, размером с куриное яйцо камень, пущенный из пращи, настиг его. Клюнул в затылок, сбил с ног. Книжник не сразу потерял сознание, он чувствовал, что его тащат сквозь подлесок, не заботясь о хлещущих по лицу листьях, связывают, бросают на кучу тел товарищей, которых от мешиков можно было безошибочно отличить по стойкому солдатскому духу. И тут наконец забытье его настигло.

Утром полторы дюжины пленных связали в колонну, положив на плечи длинные палки и перехватив их веревкой под подбородок и с затылка. Развернули и, покалывая наконечниками копий, погнали в сторону Мешико.

Кутаясь в драный плащ, Кортес смотрел с коня на расстилающуюся перед ним долину Отумбе. Вся она от края до края была заполнена отрядами касика Сиуаки, чью храбрость и свирепость познал не один народ этой многострадальной земли. И не было конца сверкавшим на солнце копьям, развевавшимся знаменам, фантастическим головным уборам и перьевым украшениям вождей, выделявшимся на белоснежном фоне хлопчатобумажных панцирей рядовых воинов.

По замыслу Куаутемока, они должны были остановить в предгорьях остатки испанской армии и истребить, не дав ей добраться до Талашкалы. Место для сражения было выбрано исключительно удачно. Меж горных нависающих над долиной отрогов не то что армия, горстка смельчаков могла сдержать целые полчища не хуже спартанцев царя Леонида. Но…

Армия Сиуаки уже была разбита. Не сталью мечей, не залпами картечи, а неведомыми испарениями, миазмами, поставившими на ней большой христианский крест.

Большинство воинов были еще живы. Некоторые даже пытались удержаться на ногах, но могли только ковылять на четвереньках или ползти, вслепую нашаривая фляги с водой на телах умерших или вырывая их из рук тех, кто больше ослаб.

Кортес оглядел расположившуюся недалеко от входа в долину ставку касика. Сам Сиуака, в не по-военному богато отделанном золотом перьевом одеянии, бессильно поник на носилках, окруженный несколькими дюжинами высоких мускулистых телохранителей. Те тоже могли в лучшем случае сидеть, опираясь на копья. Многочисленная свита лежала вокруг, не в силах пошевелиться. Несколько женщин-рабынь умерли, не донеся до носилок подносы с кушаньями и напитками. Расшитый золотой нитью, увитый розами и лентами штандарт над головой командующего покосился, но все еще реял над «долиной смерти».

Кортес оглянулся и через головы столпившихся за ним капитанов подозвал одного из аркебузиров. Взял у него из рук ружье и тлеющий фитиль. Морщась от боли в раненой руке, приложился к исцарапанному ложу. Прицелился. Вдавил тлеющую паклю в запальное отверстие. Грянул выстрел. Во все стороны брызнули ошметки разорванного маленькими свинцовыми шариками главного штандарта. Древко постояло некоторое время, затем с треском надломилось, и боевое знамя накрыло собой тело испускающего последний вздох касика. Великая победа свершилась.


Мирослав появился, как всегда, бесшумно. В ответ на вопросительно поднятые брови молодого человека лишь покачал головой:

— Впереди деревня. Тоже вымерла. Вся. Собаки тела растащили по округе. Кто знает, как далеко. Надо к востоку забирать. Там река, через нее зараза пройти не должна.

— Вторую неделю бродим тут, — с досадой сплюнул Ромка, — а все никак выбраться не можем. У меня вон из сапог не только пальцы, пятки торчат. И от птиц этих в пузе звуки неприличные.

— Ладно ныть, — цыкнул Мирослав и тут же остыл: — Прости. И сам я извелся, да иного пути нет. Не по чумным же местам идти.

— Погоди, ты говорил, что оспа это.

— Хрен редьки не слаще. Пойдем, авось вывезет кривая.

Сборы были недолгими, и через пять минут путники уже снова брели, раздвигая усталыми ногами густую траву. За дни, проведенные под сенью тропических деревьев в обществе молчаливого воина, молодому человеку начало казаться, что все, происходившее с ним ранее, было в какой-то другой жизни. Заснеженные улицы Москвы, путешествие на корабле через бурный океан, сеча на реке Табаско — первое сражение, где он по-настоящему рубился с супостатом. Штурм Мешико. Горящие покои дворца Аяшокатля, страшный и кровавый исход из мешикской столицы. Все это происходило с кем-то другим. С героем одного из многочисленных рыцарских романов, которыми заставлены были несколько полок в доме Андрея Тушина. А он так и бродит с рождения меж вековых стволов и колючих кустарников, не находя ни смысла, ни приюта. Погруженный в тяжкие мысли, он чуть не налетел на спину замершего с поднятой ногой воина.

— Тихо ты, — прошелестел голос Мирослава.

— Что там? — одними губами спросил Ромка, склоняя голову поближе к его уху.

— Войско вроде. Ступают тяжко, не по-местно-му. И лошади копытами бьют.

— Лошади? Так свои, значит?! — воскликнул Ромка.

— Погоди радоваться, сначала узнать надо. Вдруг мешики полоненных в столицу ведут?

— Так пойдем скорей!

— Пойдем. Только я вперед, а ты тут останешься. А то начудишь чего по горячности.

Не слушая тихих возражений молодого человека, Мирослав шагнул вперед и словно растворился в тенях, отбрасываемых стволами деревьев. Ромка присел на выпирающий из земли узловатый корень и стал ждать.


Верховный правитель государства Мешико Куаутемок разглядывал нарисованную чернилами карту, на которой охрой были помечены охваченные болезнью области. Тяжкие думы морщили высокий лоб двадцатипятилетнего императора, старя и без того немолодое лицо.

Невиданный дотоле в этих местах мор тянулся вдоль всего побережья, клещами охватывая столицу и почти отрезая мешикской армии путь к Талашкале, где проклятый Кортес нашел себе приют. Были, правда, два узких прохода вдоль рек, где вспышки болезни не отмечались, — и велик был соблазн бросить на Талашкалу все силы, какие удастся собрать, и задавить наконец не только наглых пришельцев, но и вековечный очаг сопротивления и смуты. Но кто поручится, что с момента, когда была нарисована карта, ничего не изменилось и хворь не закупорила проходы? Та зараза сейчас опаснее ошметков армии teules[5]. Уму непостижимо, что всего за несколько дней она сделала с грознейшей и величайшей в стране армией касика Сиуаки. Тяжелые складки раздумья побежали по лицу молодого правителя, складываясь в новые узоры.

Откуда ж взялась эта зараза? Раньше о таком слыхом не слыхивали, значит, скорее всего, ее завезли пришельцы. А что их отличает от моего народа? Невероятная храбрость и доблесть? Куаутемок грустно улыбнулся: таким бы и сам он заразиться не против. Другой цвет волос и кожи? Тоже не то, у многих из народов, подчиненных империи, цвет кожи и волос отличался не меньше. Гнев богов? Но жертв приносится столько, сколько никогда до этого. И часто на жертвенном камне оказываются сами teules, так неужели богам не хватает и этого? Откуда такая ненасытность? И почему молчат жрецы? А может, дело в заклинаниях, наложенных на оружие? Так и мешики убивали пришельцев их же мечами, но с ними ничего такого не случалось. Что же?

Это надо обдумать. Или… Спросить? Ему ведь доложили — вчерашним вечером доставили пленных. Да не каких-то вшивых талашкаланцев, а настоящих teules. Он кликнул одного из многочисленных племянников, исполняющих при нем обязанности секретаря, и велел привести.

Испанцы предстали пред ним тотчас. Помытые и почищенные, для того чтоб не осквернять своим грязным видом и смрадным запахом чувств верховного правителя. Куаутемок натренированным взглядом вельможи определил, кто чего стоит.

Большинство были простыми солдатами. Недалекими, своевольными, упрямыми и опасными. Допрашивать их было так же полезно, как выяснять у стаи ягуаров, зачем они задрали козу. Этих на жертвенный камень. А вон те двое… Один — в летах, словно забыв, что он пленник, с приоткрытым от восхищения ртом разглядывал красоты княжеского дворца. Наверное, какой-то ученый муж. Он может помочь в выведывании сокровенных тайн teules. Второй — с длинными локонами черных волос, острым взглядом и повадками гремучей змеи.

Явно не из бедных, потому пришел сюда не только воевать и грабить. Но и не знакомиться с местными красотами. Наверняка есть и что-то еще.

Противник опасный, видно сразу. Переиграть такого сложно, но если сделать так, чтоб его цели совпадали с нуждами Мешико, то может оказаться очень полезен. С кого начать? Наверное, с того, что попроще. Он знаком велел увести всех пленных, кроме выбранных двоих, и поманил к себе старика.

— Ты понимаешь наш язык?

— Да понимаю, хотя говорю не очень правильно, — ответил тот с противным талашкаланским акцентом.

— Мне нужен человек, который помог бы мне лучше понять пришельцев и, возможно, заключить с ними мир. Ты хочешь этого? — спросил он в лоб, не размениваясь на дипломатические экивоки.

— Я?! Помочь?! Конечно, — расплылся тот в улыбке. Видимо, он уже не раз представлял себе, как входит в его грудь обсидиановый нож и трепещет в руке жреца еще живое сердце. — С радостью!

Конечно с радостью, подумал Куаутемок, таких, как ты, хлебом не корми — дай только кому-нибудь помочь.

— Что ж, хорошо, тогда отдохни пока. Предоставьте ему комнату и поесть, — бросил он не оборачиваясь. Напоминать, чтобы с пленника глаз не спускали, было излишне.

Теперь к самому сложному.

— А ты что скажешь? — обратился он к оставшемуся в одиночестве пленнику.

Толмач из мешиков перевел.

— Скажу? — вместо ответа задал вопрос тот. — А что я могу тебе сказать?

— Как что? — удивился Куаутемок. — Ты вообще… В плену. И если не сможешь убедить меня, то тебя ждет та же судьба, что и твоих бесполезных собратьев.

— Не лукавь, правитель, — улыбнулся в ответ пленник, по-змеиному быстро облизнув губы языком. — Если б ты не разглядел во мне пользы, сразу отправил бы вместе со всеми.

Куаутемок был раздражен, но не ошарашен.

— Эй, — крикнул он, — отдайте этого человека жрецам. Если он такой смелый, пусть поспорит с богами.

Двое охранников подступили к человеку и завернули ему руки за спину, поволокли к двери.

— Подождите! — воскликнул тот. — Стойте!

Куаутемок махнул рукой, приказывая стражникам остановиться. Вопросительно поднял бровь.

— Может быть, я смогу предложить тебе нечто интересное? — проговорил пленный, вновь облизывая губы. Он заметно побледнел, а от былой гордыни не осталось и следа.

— И что же это? — поинтересовался верховный касик.

— Например, деньги. Много. Моя семья достаточно богата и может дать за меня три тысячи песо.

Верховный касик усмехнулся и снова взмахнул рукой. Стражники опять потащили пленника к дверям.

— Стойте! — вновь воскликнул он. — Да остановитесь же! Пять тысяч песо! Десять!

Касик хмыкнул.

— Я могу привести тебе лучших коней, какие только сыщутся в этой части света! Четыре или пять.

— Коней?! — удивился касик. — А зачем мне кони? Чтобы я трясся на них, как это делают teules? Нет, носилки куда удобнее. А к военному делу их как приспособить?

— Тогда, возможно, ты захочешь приспособить к военному делу… — переводчик замялся.

— Те трубки, что метают во врагов гром и молнии, — пояснил пленник. — Я могу достать три или четыре дюжины! Венецианские купцы должны в следующем месяце привезти в Вера Крус партию, я могу договориться, чтоб они не продавали их Кортесу, а доставили вам. И оплачу все расходы.

Касик пошевелил губами, прикидывая, сколько это будет на мешикский счет. Всегда грустные глаза его на миг загорелись, потом снова потухли.

— Зачем они мне? Талашкаланцы, основная ударная сила Кортеса, атакуют тысячами. Что могут против них три дюжины ружей? К ним нужно много взрывающегося порошка. Его ты достанешь нам тоже?

Пленник поник головой, и стало понятно, запасов пороха ему взять негде.

— К тому же, — продолжал размышлять Куаутемок, — чтоб сделать это, тебя придется отпустить, ведь вряд ли твои купцы поверят моему подданному, который придет к ним с бумагой, пусть и подписанной тобой лично. А если я тебя отпущу, ты не вернешься. Никто бы не вернулся.

Касик погрузился в свои мысли. Казалось, он забыл о существовании пленника. Стражники вновь завернули ему руки за спину. Пленник наклонился вперед, чуть не подметя и без того чистый пол своими ухоженными локонами.

— Стойте! — вновь прохрипел он. — Я знаю, что тебе предложить, великий правитель!

— Да? — в глазах Куаутемока вновь зажглась искорка интереса. — Что же на этот раз? Но прежде чем ответить, помни, этот раз точно последний.

Стражники чуть ослабили нажим, пленник выпрямился. Лицо его было красно от пережитого волнения.

— Что ж, — продолжал пленник, — в обмен на свою жизнь и свободу я могу предложить тебе… — Он выдержал долгую паузу и на одном дыхании выпалил: — Жизнь Эранана Кортеса!

Куаутемок ждал чего-то похожего, но все равно был слегка удивлен. При дворе Мотекусомы часто плелись заговоры, в которых иногда участвовал и он. Но никогда, даже в самых тесных кружках, так откровенно и прямо не говорили о таких вещах. Хотя… То ведь были заговорщики, а теперь он верховный правитель и может разговаривать с кем хочет и о чем хочет.

Куаутемок приосанился, поплотнее уселся на троне и снова съежился под улыбкой пленного. Тот, словно открытую книгу, читал душу верховного правителя. Может, лучше приказать его казнить? Прямо сейчас? И покончить с этим? Но голова Кортеса — это возможность одним ударом положить конец нашествию teules.

— Жизнь Кортеса? Это интересно. Отпустите-ка его, — велел он стражам. — А почему я должен тебе доверять? Кто убедит меня, что ты не сбежишь, как только я выпущу тебя за ворота?

— Мне нечего оставить в залог, — поник головой пленник. — Могу только рассказать о мотивах. Может быть, тогда ты мне поверишь?

— Что ж, я слушаю.

— Люди, которым я. Хм. Кое-чем обязан, приказали мне убить Кортеса. Своими руками я не хочу этого делать, поэтому начал искать обиженных в его окружении, чтоб с помощью золота или лести претворить свой план. Уже почти нашел, но случилось… Что случилось. Надо начинать все сначала. И есть опасность, что меня выдадут, обратись я к неправильному человеку. А вот если Кортеса убьет мешик, подозрения на меня не падут ни в коем случае!

— Я верю тебе, — ответил Куаутемок. — Но как ты поможешь убийце, которого мы пришлем?


Мирослав бесшумно сгустился из окружающих теней и поманил Ромку за собой. Молодой человек устало поднялся и побрел за постепенно теряющей очертания спиной. Догнать воина ему удалось только у самой дороги. В этом месте она делала крутой поворот, и идущих по ней не было видно, зато было прекрасно слышно. Копыта, звон сбруи. Лязганье оружия. Типичные звуки, издаваемые испанским отрядом на марше. Кажется, они даже не считали нужным таиться. Так свободно, не таясь ходить могли только хозяева положения. Или?

Наконец из-за поворота показались голова коня, лука седла, сжимающие поводя руки, кавалерийский бикокет[6], кираса.

Амуниция испанца была сильно помята и изрублена. За спиной бахромился плащ, надорванный в нескольких местах. Лицо почти до самых глаз было замотано офицерским шарфом. Но. Ромка едва не вскрикнул от радости, узнав плотную, уверенную посадку доблестного кабальеро дона Гонсало де Сандоваля.

Не помня себя, молодой человек выскочил на дорогу и замахал руками, как мельница крыльями. Испанский капитан от неожиданности дернул поводья, заставляя коня подняться на дыбы. Два арбалетчика выскочили вперед и припали на колено, наводя прицел на оборванного, странно жестикулирующего человека, выскочившего на дорогу.

Сандоваль узнал Ромку. Взмахом руки велел стрелкам опустить оружие, спрыгнул с коня и, сдвинув шарф на подбородок, медленно пошел на встречу молодому человеку. Тот бросился вперед, раскрыв руки для объятий.

— Alto ahi, don Ramon![7] — бичом хлестнул по ушам его окрик.

Ромка замер на месте и сам поразился тому, как чуждо прозвучал для него испанский язык.

— Manos arriba! — скомандовал Сандоваль. — Quiten la mascara![8]

В голосе капитана было что-то такое, что не давало никакой возможности ослушаться приказа. Ромка поднял руки и медленно стянул повязку.

— Простите, дон Рамон! — Иссеченное шрамами лицо капитана расплылось в улыбке. — Зараза свирепствует в этих краях. Не хотелось бы подхватить.

Ромка улыбнулся и бросился на шею Сандоваля. Они крепко, по-мужски обнялись.

Через пять минут Ромка в новых сапогах и хлопчатобумажной рубахе из личных трофеев Сандоваля шагал рядом со спешившимся капитаном и внимал рассказу о событиях, которые конкистадоры окрестили «Ночь печали».

— Когда махины-башни загорелись, мы были уже у стен города Тлакопана, что стоит при входе на дамбу. Мой авангард почти не пострадал, основной удар пришелся на ваши с Альварадо отряды.

Ромка кивнул, вспоминая заполонившие сколь хватало глаз воду лодки и тысячи бронзовых тел, бросающихся в атаку прямо на выставленные вперед наконечники копий.

— Мы хотели идти к вам на помощь, но на узкой дамбе рыцарям было не развернуться, а лошадей вблизи вражеского города мы бросить не могли. Оставалось только ждать. К нам прорвалась часть стрелков Олида, — продолжал Сандоваль. — Два десятка мечников из вашей команды и около сотни талашкаланских воинов. Кортес с конниками тоже вышел на нас, но чуть позднее. Мы приступили к нему с просьбой немедленно вернуться на помощь отставшим, особенно застрявшим у злополучного моста. Капитан-генерал ответил, что вернуться — значит погибнуть, но все же с другими конными и немногими пехотинцами повернул обратно.

Мы же с оставшимися засели в нескольких брошенных строениях в пригороде, но войска из Мешико уже подходили, и жители Тлакопана и окрестных поселений похватали какое смогли найти оружие и подступили к нашим позициям. Мы отбивались мечами и кинжалами, ибо порох и арбалетные тетивы подмокли. Кортес же продвинулся на столицу и вскоре наткнулся на раненного в ногу Педро де Альварадо. Несмотря на рану, вы ж знаете нашего безумца, он бился пеший, с копьем в руке, и с ним были четыре солдата и десяток талашкаланцев, все в крови от многих ран. Они остановили около полусотни мешиков. Дальше проникнуть было немыслимо, и Кортес, прикрывая и поддерживая раненых, вернулся.

Слезы катились по лицу Альварадо, когда он рассказывал нам об участи отставших. Более восьмидесяти рыцарей, включая незабвенного Хуана Веласкеса де Леона, погибли при опрокинувшемся переносном мосте. Сам же дон Педро едва спасся, он перемахнул канал, упершись копьем в дно.

Ромка покачал головой, он помнил этот провал и совсем не был уверен, что это в человеческих силах. Но в минуту смертельной опасности люди часто способны сделать больше, чем в обычное время, а уж Альварадо мог учудить такое на ровном месте.

— Четыре солдата, которых он привел с собой, — продолжал Сандоваль, — после гибели конных перешли со многими опасностями по заполнившим провал на дамбе мертвым телам, коням и поклаже. Мешики шли по пятам, бой захлестнул нас. Там мы потеряли еще трех солдат и решили отступать, пока не подоспели основные силы из Мешико. К счастью для нас, основная часть их воинов, вместо того чтобы преследовать нас, израненных и обессиленных, занялась совсем другим делом. Одни собирали трупы, сгружали их в лодки, отвозили к белым камышам и сбрасывали там в общую кучу. Другие подбирали оружие: в основном мечи, копья и алебарды. Это позволило нам относительно спокойно уйти.

Аркебузиры сумели отойти почти без потерь, а пушки Меса приказал утопить, дабы они не попали в руки врагу. Несколько уцелевших союзников из индейцев указали нам направление на Талашкалу и умело повели нас по малолюдным проселочным дорогам. К вечеру мы наткнулись на довольно большой и крепкий си. Там мы смогли остановиться, развести огонь и наскоро перевязать раны, ибо враг все еще наседал, закидывая арьергард стрелами, дротиками и камнями из пращей. Несколькими конными рейдами мы смогли отбросить их назад и в относительном спокойствии двинулись на Талашкалу.

Позже какой-то острослов прозвал это отступление «Ночью печали». Итог ее был страшен. Мы потеряли около тысячи христиан и не менее восьми тысяч союзников-индейцев. Всю артиллерию и почти всю конницу. Потеряли мы и много золота. Потом было сражение, если так можно это назвать, в долине Отумбе. Хвала нашему Сеньору Богу и находчивости нашего капитан-генерала, что помогли нам одолеть врага без потерь.

И вот наконец мы добрались до Талашкалы. У Кортеса были опасения, что союзники не будут испытывать к побежденным той почтительности, что испытывали к победителям. Но к счастью, талашкаланцы не меняют своих привязанностей в зависимости от политического момента. Нас приняли сердечно и трогательно. Самые знатные касики Машишкацин, Шикотенкатль Старый, Чичимекатекутли, Тапанека и многие другие вышли встречать нас к селению Уэшоцинко. Многие из индейских вождей плакали и говорили Кортесу: «Ох! Малинче[9], Малинче, нас глубоко печалит твое горе, смерть стольких твоих и наших братьев! Сколько раз мы советовали тебе не доверять мешикам! Ну что же, теперь нам остается лишь лечить ваши раны и укрепить вас доброй пищей. Считайте же себя у нас как на родине; отдохните, сколько нужно, а там обоснуйтесь в городе Талашкале. Но из-за беды не умаляйте своего дела. Вырваться из неприступного Мешико — подвиг, и если раньше мы завидовали твоей храбрости, то теперь завидуем ей еще больше. Конечно, многие из нас, особенно женщины, оплакивают своих погибших мужей, братьев, сыновей, что были с вами, но не слишком огорчайтесь их слезами и воплями!»

— А что же вы делаете здесь, с таким большим отрядом?

— На сборе мы решили отплатить мешикам за убиение товарищей и утвердить свою славу в этих землях. Собрали экспедицию, целью которой намечены два индейских города на побережье озера — Шаласинго и Цаоктлан. Капитаном назначен я. Со мной отряжены двести солдат, двадцать всадников и двенадцать арбалетчиков, в основном из «первого призыва», и около тысячи талашкаланцев. Вчера мы должны были выйти к стенам Шаласинго, но наткнулись на мертвую деревню и решили обойти. Зрелище чудовищное, но это позволило нам повеселиться на вполне законных основаниях.

— В каком смысле?! — не понял Ромка.

— Для защиты от миазмов доктор предложил наматывать на лицо шарфы, пропитанные алкоголем. Не знаю, спасает ли от болезни, но если вдыхать вино через нос, оказывается, пробирает ничуть не хуже, чем если пить. И мысли грустные из головы выветриваются. — Сандоваль улыбнулся и икнул.

Только тут Ромка заметил, что капитан изрядно пьян, и сообразил, отчего в последний час его преследует запах местного кактусового вина. Или пива? Никто особо не думал, к какому роду напитков отнести забродивший сок, который местные называли «пульке».

— Мой слуга, — молодой человек оглянулся, отыскивая меж гребней морионов русую голову Мирослава, — придумал в маску из тряпицы песка насыпать и заворачивать. А потом сдабривать водицей. Для густоты.

— А это мысль. — Сандоваль хлопнул Ромку по плечу. — Надо бы и нам. Сейчас распоряжусь.

— Так можно и от вина не отказываться, вместо воды. Так надежнее будет.

Сандоваль чуть отстранился и внимательно взглянул на Ромку:

— Узнаю дона Рамона, вечного остроумца и придумщика.

— Да ладно вам. — смутился Ромка.

— Нет, правда. Дон Рамон, у меня к вам. Даже не знаю как сказать. В походе на мешиков и в уличных боях вы показали себя отличным пехотным капитаном. Не согласитесь ли вы возглавить батальон на время экспедиции, а потом вернуться вместе с нами в Талашкалу?

Польщенный Ромка зарделся.


Капитан-генерал сидел в огромном зале дворца правителя Талашкалы — Шикотенкатля Старого, задумчиво покусывал кончик гусиного пера и улыбался.

Сегодня произошли сразу два замечательных события. Во-первых, вернулись гонцы из Вера Крус и принесли добрую весть. Город стоит незыблемо. Все запасы пороха, провизии и оружия, что могли собрать по складам и скупить у торговцев, хлынувших на побережье, отправлены обозом и скоро прибудут. Кроме того, к причалам неожиданно пристали несколько судов. Небольшой корабль с Кубы под командой Педро Барбы привез тринадцать солдат, двух лошадей и большое количество писем на имя Нарваэса. Губернатор Кубы Диего Веласкес до сих пор пребывал в твердой уверенности, что Нарваэс арестовал Кортеса и теперь заправляет всей Новой Испанией. В нескольких пространных реляциях он просил прислать капитан-генерала, если он жив, в цепях и под охраной. Еще он просил переправить на Кубу наиболее видных его сподвижников, чтоб он мог их переправить дальше, в Испанию, как то ему предписал дон Хуан Родригес де Фонсека — епископ Бургоса, архиепископ де Росано, президент Королевского совета по делам Индий.

Кортес нехорошо усмехнулся. Веласкесу было б гораздо лучше, если б капитан-генерал никогда не предстал перед Королевским советом.

Когда адмирал Педро Кабальеро, принявший нелегкий пост от безвременно почившего доблестного Хуана де Эскаланте, заметил корабль, он сейчас же сел в шлюпку, якобы приветствовать вновь прибывших, взяв с собой значительное количество хорошо вооруженных людей. На вопрос Педро Барбы о Нарваэсе и Кортесе он ответил: «Сеньор Панфило де Нарваэс здоров и в отличном виде, он богат и всеми почитаем, а вот Кортес с шайкой из двух десятков людей шатается по всей стране». Затем он пригласил Барбу высадиться и поселиться неподалеку в прекрасных условиях. Тот с удовольствием согласился, но как только они пристали, капитан корабля и его сопровождающие были окружены, и Педро Кабальеро объявил: «Сеньор, вы арестованы по повелению капитан-генерала Кортеса!» У прибывших отобрали оружие вплоть до кинжалов, правда, обращались при этом почтительно. С каравеллы сняли паруса, такелаж, руль и компас. Все это тоже было отправлено в Талашкалу. Кортес встретил Педро Барбу, давнишнего своего приятеля, с отменным почетом, назначил его капитаном арбалетчиков и из разговора с ним узнал, что ожидается еще другой снаряженный Диего Веласкесом небольшой корабль с Кубы со съестными припасами.

Флотилия, отправленная с Ямайки Франсиско де Гараем для устройства колонии в районе Пануко, подверглась жестокому нападению индейцев и была почти полностью разгромлена. Выжившие под градом стрел и копий, не успев даже захватить припасов, смогли погрузиться на один корабль и вдоль побережья доплыть до Вера Крус. Многие из шестидесяти спасшихся были больны и направились на попечение лекаря, но двадцать самых крепких мужчин оказались вполне способны держать оружие.

Вскоре прибыл и еще корабль с Ямайки. Его послали на выручку капитану Пинеде, и он дошел до дельты реки Пануко, но, найдя там только остатки сожженных кораблей и следы лагеря, повернул, следуя рассказам индейцев, на юг и тоже бросил якорь в Вера Крус. С ним прибыли пятьдесят человек и семь лошадей. Через несколько дней еще одна каравелла с сорока солдатами, десятью лошадьми, военными припасами и провиантом, не найдя на реке Пануко живых, взяла курс на Вера Крус.

Сеньор Кабальеро, не вдаваясь в подробности, объявил, что испанцам нужна помощь. Упаковал на подводы съестные припасы, оружие, корабельную оснастку, разбил прибывших солдат на батальоны, назначил капитанов и отправил к Кортесу, который сидел в своем логове, как паук, чувствуя вибрации нитей судьбы. Еще немного, и его армия восстановится до тех размеров, что обеспечили ему люди Нарваэса. А это сила!

Получив и сопоставив все данные, капитан-генерал нанес на карту расположение союзных и вражеских отрядов. Охряные стрелки, обозначавшие испанцев, стягивались к столице Талашкалы, образуя вокруг нее мощный кулак. Синие, хоть их было заметно больше, жались к берегам озера. Кортес сгреб со стола клочок пергамента и долго с наслаждением мял.

— Вот вам карта Мешико, — воскликнул он, отшвырнул в угол скомканный листок и, не снимая сапог, завалился спать.

Утром его разбудил посыльный с еще более радостным известием — к городским воротам прибыл караван из более чем восьмидесяти талашкаланцев при восьми раненых и хромых лошадях, навьюченных золотом и серебром из «королевской пятины», которую вручил им Кортес. Как они прорвались сквозь вражеское войско, знал только Господь Бог.

А перед капитан-генералом встал мучительный выбор. Написать в письме-реляции королю, что золото спасено? Смолчать и поделить между солдатами, отдав часть гостеприимной Талашкале? Припрятать до лучших времен?

Королевский чиновник Гонсало Мехия, который отделил пятину и составил акт, что большего спасти нельзя, мертв. Солдаты, повязанные круговой порукой, будут молчать как рыбы, боясь наказания.

Кортес обмакнул перо в хитрую чернильницу, сделанную в виде черепа ребенка, а может быть, и из настоящего черепа, и вывел каллиграфическим почерком на желтоватом листе гербовой бумаги:

«Еще, Ваше Королевское Величество, с прискорбием сообщаю Вам, что часть золота, собранная в моем походе по Новой Испании, была утеряна во время…»


К невысоким стенам городка Шаласинго карательный отряд подошел к вечеру того же дня. Незнакомый капитан из итальянцев, назначенный на командование арбалетчиками и косо поглядывающий на сеньора Вилью, выскочку, сразу получившего под свое командование сотню мечников, предложил атаковать с ходу. Ромка и Сандоваль воспротивились. Отослав не в меру горячего командира с лошадьми и обозом подальше в лес, они расположились на ближайшем холме и стали разглядывать лежащий как на ладони город.

— Дон Рамон, предлагаю вам со своим батальоном стать вон за той рощей, на выходе из главных ворот. Вторая сотня, ею пока командует Берналь Диас дель Кастильо, справный рубака из солдат, заходит от малых ворот в дальнем конце, преодолевает стену и с шумом и криками двигается к большим. Мешики вряд ли решатся принять бой на улицах, где им не развернуться, и будут отступать к площади, рассчитывая навалиться всей силой. А на этом холме мы поставим стрелков…

— Погодите, дон Гонсало, — прервал его Ромка. — С этой позиции в темноте стрелки могут попасть по своим. А наш горячий капитан и вовсе наделает каких-нибудь глупостей. Да и вы с кавалерией будете не у дел.

— Наверное, вы правы, — поскреб небритый подбородок Сандоваль. — Но как тогда поступить?

— Поделим батальон Диаса на две колонны. Каждой придадим по полдюжины стрелков, и пусть они просочатся в город справа и слева от ворот. Талашкаланцы же пускай поднимают в лесу шум и ломятся в ворота. Мешики убоятся и станут отступать к площади, как вы и предрекали. Испанцы пойдут за ними по пятам, разя отстающих стрелами. На улицах прикрываемые щитами пехоты арбалетчики вполне могут нанести большой урон. Враг долго не выстоит и, скорее всего, открыв ворота, попытается укрыться в лесу. Я развернусь во фронт и приму их на мечи, а вы вот из-за того холма, — он показал пальцем, — клином вспорете их массу и разрежете пополам. Если кто-то рискнет вернуться в город, попадет на Диаса, который к тому времени займет дальнюю часть площади.

— Ну, дон Рамон… — восхищенно протянул Сандоваль. — Полностью с вами согласен, пойдемте донесем ваш план до остальных.


Кристобаль де Олид уселся на поваленный ствол и стянул с головы тяжелый морион[10]. Бросил его на землю и вцепился пальцами в побеленные временем и невзгодами виски. Люди Нарваэса, вообще неохотно шедшие в бой, при виде стен Ицокана, которые им придется штурмовать, струсили и потребовали вернуться. Как ни уверял их капитан, что обстоятельства складываются выгодно для натиска, как ни настаивали старые солдаты Кортеса, людей Нарваэса было много больше. Что же делать? Отходить к Чоуле и писать слезное донесение Кортесу? Не смог, не справился, не оправдал? Нет, такого позора он не переживет.

Олид поднялся на ноги и вернулся в лагерь. Легко, как в молодости, вспрыгнув на лошадь, он выдернул из ножен меч и, надсаживая связки, закричал:

— Друзья! Многие битвы мы прошли вместе. — Он обращался в основном к ветеранам похода. — Много пережили. Многих потеряли. Но никогда. — Он выдержал томительную для слушающих паузу. — Никогда не отступали перед лицом врага, каким бы грозным он ни казался. И сейчас мы не повернем назад!

— Не повернем, не отступим! — донеслись редкие одобрительные выкрики из внимающей ему толпы.

— Мы пойдем в бой! А кто захочет остаться, — как острие рапиры воткнул дон Кристобаль суровый взгляд в группу вызывающе подбоченившихся «богачей с Кубы», — пусть их судьбу решает сам Кортес.

— Уж он-то на расправу скор! — донеслось из толпы. — Он повесит трусов! Смерть предателям!

— Вперед, друзья мои, — крикнул Олид. — За мной!

Развернув коня и не оглядываясь, помчался он к открытым воротам не ждущего нападения городка. Несколько всадников из старой гвардии вскочили в седла и бросились нагонять капитана. Десяток арбалетчиков похватали оружие и побежали следом. За ними тяжело потрусили два десятка меченосцев.

Чуть правее стала разворачиваться в походную колонну тысячная армия талашкаланцев.

Солдаты из людей Нарваэса помялись нерешительно, оглядываясь на группу заводил, наблюдающих за атакой с брезгливым интересом. Потом по одному, маленькими группами и наконец сплошным потоком бросились за Олидом.

Замершие на холмике «богачи с Кубы», только что выглядевшие гордыми и надменными победителями, навязавшими старому рубаке свою волю, поникли, осунулись и поспешили убраться под сень могучего леса. От былой спеси не осталось и следа.


Колонна испанцев под командованием дона Рамона де Вильи потоком раскаленного металла стекала с холма. Лунные блики играли на обнаженных клинках, высвечивали поблескивающие глаза в узких щелях меж козырьками шлемов и пропитанными вином платками.

Ромка спускался осторожно, стараясь не поскользнуться на влажной траве и придерживая нагрудник, чтоб не бил по ребрам. Молодого дона разбирало пьянящее веселье. Друзья, почетная должность, скорая, почти гарантированная победа — что еще нужно молодому сердцу для счастья? А вот и конец склона. Теперь перебежками до того леска и подождать, пока Диас и капитан выведут солдат на исходные позиции.

Оглядывая своих людей, Ромка с теплом вспоминал тех, кто бился рядом с ним на реке Табаско, пробирался по горным отрогам в Талашкалу, держал ворота во время резни в Чоуле, рубился на дамбах. И Мирослав, так таинственно пропавший и так вовремя появившийся во время боев за Мешико…

Вон, сидит под деревом, мрачный и сосредоточенный, как всегда.

До чутких ушей молодого капитана донеслись крики и гул. Индейцы и люди Диаса достигли намеченных точек и развернулись для атаки. Город проснулся и засуетился. Послышались крики, топот босых ног и протяжные звуки мешикских свистков. Какие именно трели выводили командиры и к чему призывали гарнизон, за общим гвалтом было не разобрать.

За невысокой, в два человеческих роста, городской стеной что-то полыхнуло и с треском обрушилось. Крики усилились. К небу потянулись языки пламени. Вот ведь строители, поежился Ромка, вспоминая, как чесался ожог на спине, полученный во время случайного пожара в одной местной деревеньке в дни первого похода на Мешико. Чуть тронь светильник, он упадет на пол, огонь перекинется на стены, на крышу. И пошел гулять от дома к дому красный петух.

Да ты Москву вспомни, за два года пять раз чуть не дотла сгорала, одернул он сам себя и обратился в слух, силясь понять, что же все-таки там происходит. Большой битвы не было. Скорее короткие стычки, но кто кого побеждает, было не разобрать. Занялось в другом конце городка. Веселые огоньки запрыгали с крыши на крышу. Но от лихих ли действий испанцев или по неосторожности увальня-индейца начался пожар, поди разбери. Еще одно здание обрушилось, взметнув вверх фонтаны белесой пыли и снопы искр. Что-то бухнуло. Раздались какие-то команды, а может, и крики убиваемых. Или сгорающих заживо. И снова свистки. Свистки. Свистки…

Ромке стало казаться, что его план с треском провалился. Совсем недавно узнавшие, что «посланцы богов с востока» смертны, индейцы могли организовать сопротивление, навалиться числом. Что же делать? Идти на выручку погибающим испанцам? Снести ворота и ворваться в город? А если мешики добивают последних из его товарищей? Если они готовы всей силой повернуть оружие против его казавшейся теперь такой жалкой горстки воинов, каждый из которых и так был не единожды ранен? А если все идет по плану и надо только немного обождать? Тогда, даже если не увязнет в городе и не потеряет в бою своих людей, как будет он выглядеть в глазах товарищей? Как трус, паникер и нарушитель собственного плана?

Мирослав! Вдруг что присоветует? Ромка посмотрел на воина, но тот только развел руками в ответ на его невысказанный вопрос. Он тоже не знал, как поступить. Или не захотел соваться не в свое дело? Или решил проучить зарвавшегося юнца? С Мирослава станется.

Ромка мучился выбором. Он то готовился отдать приказ выступать, то загонял обратно готовые сорваться с губ слова. Поднимал руку для сигнала и, не донеся до надобной высоты, делал вид, что поправляет шлем. Карамба!!! Изнутри в ворота ударили чем-то тяжелым. Створки разлетелись, как крылья бабочки от дуновения ветерка. Полыхнуло пламя, делая арку ворот похожей на раскаленное жерло печи. Хлынули из пекла на вытоптанную перед воротами площадь толпы голых кричащих людей. Следом за ними вырвались длинные гудящие щупальца пламени. Вытянулись над морем черных голов, выхватывая то одного, то другого. Запахло паленой псиной.

Ромкин план сработал. Теперь его очередь действовать.

— Вперед! — заорал молодой человек, выхватывая шпагу. — Сантьяго![11]

Оскальзываясь на выпирающих из земли корнях, он добежал до опушки и остановился. Еле пришедшие в себя индейцы в недоумении уставились на одинокую фигуру, выросшую на краю леса.

— Сантьяго!!! — взревела за его спиной сотня луженых глоток.

Ромка надеялся, что ошарашенные ночным нападением индейцы кинутся врассыпную, но этого не произошло. Один поднял дубину, указывая на приближающийся строй конкистадоров, что-то закричал и рванул навстречу надвигающейся волне. За ним побежали остальные, даже женщины и подростки. Стариков и детей среди вырвавшихся из города не было, они просто не смогли убежать от огня.

Коричневая волна, увенчанная черными барашками развевающихся волос, нахлынула на серостальную. На миг похоронила ее под собой и откатилась обратно, оставив после себя кровавый след. Еще одна самоубийственная атака, которую монолитный испанский строй встретил в мечи. Снова откат. И снова дикий, отчаянный навал даже не прикрытых ватными доспехами тел.

За спиной мешиков из рвущегося наружу пламени один за другим выбегали солдаты Диаса и строились в боевой порядок. В пышущих жаром доспехах, с прокопченными лицами и воспаленно горящими глазами они напоминали вырвавшихся из преисподней демонов. Сбоку послышался нарастающий топот кавалерии Сандоваля. Двадцать всадников — это сила, Кортес покорил Мешико и вассальные города-государства с шестнадцатью.

Отчаяние придало мешикам сил. Они бросились на разящие мечи. Навалились, продавили, разорвали строй. Вокруг Ромки закипели разрозненные схватки. На молодого человека насели два рослых индейца, почти одновременно обрушившие на его щит тяжелые дубинки. Заскрипели, тупясь об железо, осколки вулканического стекла. Левая рука онемела. Чтоб не попасть под вторую дубинку, Ромка кинулся вперед, боднув замахивающегося гребнем шлема в живот. Тот захрипел, пытаясь вдохнуть обратно выбитый из груди воздух, и стал складываться пополам. Дубинка второго мешика, метившего в Ромкину голову, треснула первого по затылку. Капитан отмахнул шпагой и почувствовал, как клинок тонет в упругом и податливом одновременно. Мешик взвизгнул тонко, по-бабьи и исчез из поля зрения.

Крепкие пальцы сомкнулись на Ромкином предплечье, побежали вниз, стараясь дотянуться до шпаги. Ромка ударил с разворота. Оттолкнул. Добавил ребром кулака и пнул ногой падающее тело. Замахнулся на невысокого юркого мешика, держащего наперевес тяжелое копье, но блокировать не успел. Все? Нет. Копейщик ткнулся лицом в траву. Мелькнул невдалеке плащ Мирослава, объясняя все.

Что-то широкое и теплое надвинулось на него из темноты. Ромка поднял голову и увидел роняющего с недоуздка слюну, косящего лиловым глазом жеребца, на котором свечкой восседал сам Гонсало де Сандоваль.

Отсалютовав мечом, он пустил коня в галоп, догонять разбегающихся мешиков. Следом пролетели еще три черных на фоне разгорающегося пожара силуэта.

Подошел Мирослав, упер в землю короткое, ухватистое древко подобранного копья со стеклянным листообразным лезвием в аршин длиной.

— Страшная штука, — спокойно, даже как-то буднично проговорил он. — Хошь коли, хошь руби. Злее алебарды будет.

— Ага, — кивнул головой Ромка, не слушая. Он смотрел, как солдаты сгоняют пленных в одну большую трясущуюся кучу.


— Напали на Шаласинго?! — обычно спокойный Куаутемок вскочил с высокого трона. — Уничтожили гарнизон?!

Гонец и случившиеся в зале жрецы — один невысокий пухлый мужчина в кроваво-красной накидке, верховный жрец храма бога войны Уицлипочтли, второй, худой и быстрый в движениях из храма божества преисподней Тескатлипоки — в ужасе распластались на полу. При недавно убиенном Мотекусоме за плохие новости обычно не казнили, но кто может знать, какие порядки наведет во дворце рука нового правителя. Будто исчерпав все силы в одном крике, Куаутемок упал обратно, заворочался, устраиваясь поудобнее, и подпер голову рукой.

— Как? — вполголоса спросил он себя. — Как горстка израненных, умирающих людей могла отважиться на такое? Даже если им помогали эти драные птенцы белоперой курицы — талашкаланцы[12].

Выходит, не врали легенды? Есть в teules что-то божественное? Какая-то неведомая сила? Но опускать руки нельзя. Надо бороться. Надо изловить и наказать этих белых демонов. Иначе те, кто возводил его на престол, могут без помощи пришельцев отправить его, Куаутемока, вслед за несчастным Мотекусомой. Взмахом руки он отпустил перетрусивших жрецов и велел подать бумаги, чернил и расщепленных палочек. Его планы лучше складывались, когда он записывал и зарисовывал свои мысли. В этот раз из-под его руки выходили все больше очертания длинных ножей и силуэты склянок с ядом.


Присланный Сандовалем вестовой чуть свет разбудил дрыхнущего под кустом Ромку и велел прибыть к капитану. Молодой человек сладко потянулся, разгоняя кровь по затекшим мышцам, потер глаза, выпил из фляги тепловатой воды, пожевал пучок травы для очистки зубов, подхватил с земли нагрудник и, на ходу застегивая ремешки, двинулся вслед за испанцем.

Капитан поджидал его у сгоревших городских ворот в полном боевом вооружении. За стеной что-то потрескивало и рушилось. Ветер приносил из города жирные хлопья сажи, которые оседали на голых плечах захваченных ночью индейцев. Те боязливо жались к теплой стене под охраной четырех арбалетчиков и четырех меченосцев.

— А вот и дон Рамон, — улыбнулся Сандоваль, завидев плечистую фигуру молодого человека. — Только вас и ждем.

— Приятно слышать. — Ромка коротко кивнул стоящим рядом Берналю Диасу, итальянскому капитану, которому давеча спас жизнь, и нескольким угрюмым усачам, наверное сержантам.

— Итак, — продолжал капитан. — Нам необходимо осмотреть город.

— А нельзя подождать, пока там все поостынет? — грубовато спросил Диас. Вояка не отличался склонностью к политесу.

— Ждать некогда. Вокруг мешикские гарнизоны. Мы попытались переловить всех, кто выскочил за ворота, но ночью кто-то мог сбежать и предупредить. Засиживаться тут опасно.

— Так, может, вообще не пойдем, вряд ли там есть кто-то живой? — сказал капитан стрелков, но Сандоваль и Диас ожгли его такими взглядами, что тот смутился.

Ромка понял, что конкистадоры рассчитывали не только на победу, но и на поживу и осмотр выгоревшего за ночь города был затеян только ради этого. Чтоб не повредить лошадям ноги, испанцы решили идти пешком. Взяв пять арбалетчиков и десять меченосцев, Сандоваль, Ромка и Диас (горячего капитана решили оставить в охранении) прошли каменную арку и очутились на главной улице. По обеим сторонам возвышались прямоугольные многоэтажные дома, когда-то белые, а теперь в следах черной копоти. Сквозь провалившиеся крыши в окнах виднелось голубое небо. Обугленные края занавесок печально колыхались на ветерке, словно оплакивая хозяев. Внутри потрескивали остывающие головни. Живых в ночном пожаре, похоже, не осталось, даже собак и домашней птицы не было слышно. Не тратя времени попусту, конкистадоры направились к главному си, возвышающемуся посреди селения.

Пирамида была достаточно высокая, но какая-то нелепая. До середины ее стены имели один угол наклона, а потом он резко изменялся на другой, более пологий. Видимо, строители спервоначалу не рассчитали наклона, а может, просто не хватило каменных блоков, и им пришлось сводить строение к вершине раньше. Приказав солдатам оставаться снаружи, капитаны поспешили внутрь храма. Его убранство ничем не отличалось от десятков виденных Ромкой в последний год. Небольшая комнатка, в центре жертвенный алтарь, утопленный в неглубокой, выложенной белым камнем чаше с небольшими круглыми отверстиями. Прямо за алтарем статуя божества. Плосконосый уродец с вываленным поверх набедренной повязки животом, широким носом и ощеренной пастью зло пучил на них каменные глаза. Его шею и бедра увивали гирлянды из подсохших цветов. Весь пол завален разноцветными лепестками, источающими запах цветов пополам с ароматом тления.

Чертыхаясь и богохульствуя, Сандоваль и Диас стали рыться в завалах вокруг алтаря, сбрасывая мусор на запятнанный бурым каменный пол. По мере того как мусора становилось меньше, проклятия и ругательства звучали громче. Что фигура сделана из камня, было совсем не удивительно, идолы из золота стояли только в крупных храмах столицы и больших городов вроде Чоулы, рассчитывать найти такое богатство в маленьком Шаласинго вряд ли стоило. Но здесь совсем отсутствовали и маленькие золотые фигурки, в изобилии украшавшие алтари других храмов.

— А может, наверху посмотреть? — предложил Ромка, чтоб перевести в другое русло жадность и злость конкистадоров, потерявших в «Ночь печали» почти все добытое раннее золото. Те встрепенулись, замолчали и чуть не наперегонки бросились наверх по узкой лестнице.

Молодой человек, придерживая бьющие по голени ножны, двинулся следом. Выбравшись через узкий люк на верхнюю площадку, он застал соратников, в молчании склонившихся над жертвенным камнем. Сделав несколько шагов, он заглянул через их плечи. На щербатом от многочисленных ударов ножа, буром от пролитой крови камне лежали конская сбруя, распотрошенное седло, пара стилетов и части одежды явно испанского происхождения.

Сандоваль скрипнул зубами, развернулся и, отодвинув Ромку плечом, спрыгнул в люк. Снизу донеслись его торопливые шаги, сопровождаемые позвякиванием шпор.

Ромка с Диасом переглянулись и поспешили вслед за капитаном. Когда, протиснувшись мимо идола, они вышли на улицу, солдаты встретили их недоуменными взглядами.

— Куда он делся? — спросил Диас.

— Велел дождаться вас да все тут осмотреть, а сам в лагерь побежал. Да так, будто за ним черти гнались, — ответил один.

— Ну, велел так велел, — пожал плечами Берналь. — Пойдемте, дон Рамон?

Обойдя храм с другой стороны, они снова оказались на главной улице и вскоре были у городских ворот. С поляны за стеной доносился шум, толпа гудела. Слышались выкрики, смешки, но в общем гуле разобрать, что происходит, было решительно невозможно. Ромка прибавил шагу, Берналь с солдатами поспешил следом. За воротами они увидели, что испанцы собрались в большой круг и внимательно наблюдают за происходящим внутри периметра. На правах капитана Ромка грубо ввинтился в толпу и вскоре оказался в первом ряду. В самом центре образованного людьми круга, на вытоптанной множеством ног траве была установлена большая деревянная колода. На ней лицом вниз лежал индейский юноша со связанными за спиной руками. Двое солдат всем весом навалились ему на плечи. Неподалеку горел костерок, рядом с которым на корточках сидел один из мрачных усачей. Он протягивал прямо в огонь длинный железный прут с грушевидным утолщением на конце. Сначала Ромке показалось, что он жарит собачью ногу, но, приглядевшись, понял, что на палке не кусок мяса, а какой-то железный набалдашник, постепенно раскаляющийся докрасна. Зачем?

Усач медленно распрямился и поднял палку повыше, стало видно, что на конце горячо алеет бука G. Guerra, — ахнул кто-то рядом. Война! Палач поднес раскаленное железо к плечу юноши. Тот задергался, но не смог вырваться из цепких лап держащих его солдат. Закричал. Алая буква прикоснулась к бронзовой коже, раздалось шипение. Крик юноши перешел в визг. Палач отнял клеймо от тела, спихнул индейца ногой с колоды прямо в траву и повернулся к солдатам:

— Тащите следующего!

Глава третья

К вечеру отряд конкистадоров во главе с Сандовалем и Ромкой подошел к величественным стенам Талашкалы. Если раньше окрестности города напоминали пасторальный пейзаж кисти флорентийского мастера, теперь они были похожи на огромный муравейник. Повсюду горели костры, что-то куда-то волокли, обнаженные туземцы поблескивали потными спинами в кузнях, столярных и канатных мастерских. Меж ними сновали женщины с корзинами еды и кувшинами воды. Повсюду бегали дети, норовя то помочь взрослым, то что-нибудь стянуть под шумок. Поодаль тысячи индейцев под командованием испанских капитанов валили деревья в вековых рощах, рубили сучки и распиливали на доски на специальных рамах, явно устроенных испанскими инженерами. Другие обвязывали доски веревками и тащили волоком к построенным у городских стен… Верфям? В этой почти горной местности?

Ромка сморгнул пару раз — не морок ли? Нет, глаза его не подвели. За многие лиги от морей, озер или даже больших рек по всем правилам кораблестроительной науки были построены четыре стапеля. На двух поблескивали свежим деревом пузатые, не смоленные еще борта кораблей. Два других топорщились необшитыми рангоутами, напоминавшими китовые скелеты. По всем четырем сновали туда-сюда крохотные фигурки. На блоках и на руках поднимали связки бревен, ящики с инструментом и гвоздями, бухты канатов местной выделки. Под белые полотняные навесы стаскивали сундуки с оснасткой, вкатывали пушки на свежеструганых лафетах, надрываясь, тащили корзины с ядрами. В огромных котлах варилась какая-то смрадная гадость, которую высокие, до черноты закопченные талашкаланцы, а может, и привезенные из-за моря эфиопы помешивали баграми. Наособицу, чтоб не ужалила случайная искра, сносили пороховой припас.

— Кортес поставил на командование Мартина Лопеса. Прекрасный инженер и воин отменный. Он тут все и организовал, пока высоколобые гранды писали реляции в Королевскую аудьенсию на Сан-Доминго, — прокомментировал ехавший рядом Сандоваль, явно довольный произведенным на молодого человека эффектом.

Ромка только хмыкнул в ответ. Писарей и прочих грамотеев он любил и уважал, а вот писак, добывающих себе богатство пером, а не шпагой, терпеть не мог. На одном из недостроенных кораблей поднялась суматоха, послышались крики, свист, натужный скрип. Медленно-медленно поднялась над бортами грот-мачта и распустила по ветру паутину рангоута. Долетели до уставших солдат радостные крики. Конкистадоры из Ромкиного отряда ответили им радостным воплем, подбрасывая вверх тяжелые шлемы.

За четверть лиги до города в колонне поднялась какая-то суматоха. Крики и ругань заглушил топот босых ног. Завидев гостеприимно распахнутые ворота родного города, идущий в арьергарде отряд талашкаланцев потерял всякую дисциплину. Как угорелые бросились они вперед, с обеих сторон обтекая добродушно улыбающихся в отросшие бороды испанцев. У Ромки в груди засвербело от радостного предчувствия встречи. Как же давно он не видел мужественного Кортеса, лихого Альварадо, рассудительного де Олида, старого доброго дона Диего, касиков Талашкалы, которых никак не мог запомнить по именам, но успел проникнуться к ним самыми теплыми чувствами. Раскрытые ворота сулили также еду, отдых, возможность смыть с себя грязь и кровь, накопившиеся за несколько недель лесной жизни.

— Странно, — вторгся в его мечты голос Мирослава.

У Ромки неприятно похолодело в затылке. Обычно воин держал мысли при себе и если уж решил привлечь его внимание…

— Что странно? — не оборачиваясь, спросил молодой капитан.

— Встречи нет. Раньше-то с цветами и ананасами, хоть и не знали нас. А теперь вон никого. И стражник при вратах один всего.

— И верно. — Только сейчас молодой человек заметил отсутствие движения на обычно многолюдных стенах.

Что-то неладное почувствовали и другие конкистадоры. Их прокопченные южным солнцем лица подобрались, губы поджались, на скулах камнями напряглись желваки. Забряцало оружие. Заскрипели натяжные машинки арбалетов. Ромка положил руку на эфес шпаги и проверил, хорошо ли она выходит из ножен.

— Как думаешь, что там? — вполголоса спросил он Мирослава. — Опасно ли?

— Посмотрим, — ответил воин, одергивая стеганый индейский панцирь без рукавов, надетый прямо на голое тело.

Ворота миновали без приключений. Прямо за ними — никого. Только несколько сытых городских собак развалились в теньке под стенами, вывалив розовые языки.

Молодой человек различил в наступающих сумерках процессию, двигающуюся к самому большому храму. Люди, одетые в одинаково черные длиннополые одежды, раскачивались в медленном ритме заунывной туземной песни. Лишь изредка колыхались на легком ветерке длинные одеяния. Больше никаких звуков, только где-то тихонько напевала женщина, укачивая младенца. Весь город замер, словно в предчувствии беды.

Конкистадоры остановились в нерешительности, недоуменно поглядывая на одинокого часового на привратной башне. Но тот не обращал на них никакого внимания.

— А где все? — спросил Ромка в тишину.

Тишина в ответ промолчала. Не выдержав, Сандоваль дал шпоры жеребцу и помчался вперед. Грохот копыт по каменной мостовой ударился о стены и вернулся тысячекратно усиленным эхом. Привычные к тяготам и ужасам военной жизни, люди вздрогнули, кто-то ругнулся вполголоса, кто-то потянулся за оружием. Ромка утер рукавом обильно выступивший на лбу пот. Не доскакав до задних рядов саженей пятидесяти, дон Гонсало остановил коня и перышком слетел на мостовую. Придерживая меч, побежал вперед. Ввинтился в черную толпу и пропал. Его жеребец побрел по свободной улице, с неудовольствием обнюхивая пыльную мостовую. Ромка кинул взгляд на дона Лоренцо Вала, так звали флорентийца, но тот не отрывая глаз глядел на процессию. Посмотрел на Берналя Диаса, тот одобрительно кивнул головой. На Мирослава. Тот безучастно разглядывал верхние этажи соседних домов. Ну что ж, так тому и быть. По знатности происхождения, на время отсутствия Сандоваля, он становился главным капитаном в отряде. Отдать приказ взять оружие на изготовку? Построиться в боевой порядок?

Ромка уже собрался отдать какой-нибудь приказ, как из толпы появился Сандоваль. Добежал до коня, взлетел в седло и поскакал обратно с лицом отрешенным и печальным. Остановив жеребца перед отрядом, он спрыгнул на землю и, дав знак следовать за собой, повел коня под уздцы в сторону казарм, где конкистадоры квартировали в прошлый приход в Талашкалу.

Ромка поравнялся с капитаном. Несколько минут они шли молча, плечо в плечо. Молодому человеку не хотелось спрашивать, что стряслось, а Сандоваль не спешил говорить. Наконец он разлепил тонкие блеклые губы:

— Машишкацин умер, — проговорил капитан. — Оспа. Скорбят всем городом.

— Жаль! — вздохнул Ромка, вспоминая крепкого веселого воина с седыми висками и шрамом от брови до подбородка, оставленным мешикским мечом еще в младые годы.

— Кортес уверяет, что он как будто потерял отца, — не слушая Ромкиных соболезнований, продолжал Сандоваль. — Все, кто может ходить, облеклись в черные плащи и всячески стараются почтить усопшего и его сыновей.

— У него ведь трое? — вспомнил Ромка.

— Трое. Кортес велел отдыхать, а с рассветом быть у него. Надо спор промеж наследниками Машишкацина решить, чтоб не передрались, да определиться на будущее.

— Дон Гонсало, распорядитесь маски повязать. Мор!

— Да, дон Рамон. Конечно!


Взмахом руки велев телохранителям остаться в зале, Куаутемок вышел на широкую террасу дворца Мотекусомы — он никак не мог привыкнуть считать дядины покои своими. Зайдя в тень, отбрасываемую статуей крылатого ягуара, облокотился на широкие белокаменные перила и всмотрелся в даль. Взгляд его темных, глубоко посаженных глаз буравил горы на востоке, за которыми лежала ненавистная Талашкала.

Teules не отступят. С попустительства Мотекусомы они уже один раз поразили империю в самое сердце — захватили столицу. Не насмерть, но рана была тяжелая и кровоточит до сих пор. Правитель оглядел разрушенные здания, словно корни гнилых зубов, зияющие в ровных рядах улиц, развалины дворца Аяшокатля, горелые проплешины в зелени городских садов, разбитые фонтаны и покачал головой.

И откуда в пришельцах столько силы, что многотысячные армии не могут им противостоять?!

Ведь, как оказалось, и они смертны. И их ужасные соратники о четырех ногах и длинных хвостах тоже. И спящие чугунные трубки, которые ни жрецы, ни маги так и не смогли разбудить, вполне по силам одолеть воде, огню и копьям. Может, оттого, что привыкшие не к войне, а к подчинению народов мешикские воины потеряли былую сноровку? Касики-наместники разжирели, обленились и поборами своими отвратили население. Лазутчики докладывают, что со многими своими делами люди идут к teules и просят у них справедливого слова.

Когда пришельцы будут изгнаны, а Талашка-ла снова усмирена, а еще лучше завоевана, он лично проедет по всем подвластным странам и призовет наместников быть честными и справедливыми. А если не послушают — отправятся на корм храмовым животным. И те, кто придет на их место, тоже отправятся, и так до тех пор, пока не научатся. Да, снова вздохнул он, многое еще придется сделать. Его страна паутиной накрыла земли от одной большой воды до другой. Некоторые нити так истончились, что не вибрируют, когда какая-нибудь не в меру окрепшая мушка пытается выбраться из их липкого плена. А совсем недавно не дали знать о запутавшемся в тенетах шершне, и вот результат. Он снова посмотрел на полуразрушенный город, потер свое по-стариковски морщинистое лицо. Размышления об обустройстве отечества можно отложить на потом, а сейчас его нужно спасать.

— Позвать ко мне Инатекуатля! — крикнул правитель в пустоту огромного зала. Пустота ответила испуганным вздохом — касика, начальствующего над отрядом страшных наемных убийц, боялись и не любили — и разразилась стуком сандалий по отполированному каменному полу.


Голова невыносимо чесалась под высоким убором из перьев, который повседневно носили простые талашкаланцы. Непривычного кроя одежда терла в самых неожиданных местах. Все тело чесалось от взглядов, которые, разгляди кто он есть на самом деле, тут же превратились бы во взгляды убийц.

Лазутчик Куаутемока дошел до ворот и, не заходя внутрь, свернул к рынку, раскинувшемуся под крепостной стеной. В отличие от городского, здесь торговала всякая шушера. Пьяницы приносили последнее, торговки из окрестных деревень норовили всучить подпорченный товар. Иногда торговали и краденым, хотя казнь за это полагалась более чем суровая. Забравшись на придорожный камень, лазутчик оглядел рынок поверх голов и сразу заметил то, что ему было нужно.

Невероятных размеров индианка облюбовала себе место возле самой стены. Ее можно было найти там всегда, в любое время и любую погоду. Злые базарные языки поговаривали, что она уже пустила там корни. Когда-то давно, когда она была еще не так толста, иные пытались подшутить над женщиной или даже согнать ее с места, ни за чем, просто ряди интереса. Но с шутниками и гонителями неизменно приключались какие-то несчастья; и женщину скоро оставили в покое. Лазутчик напустил на себя вид праздношатающегося талашкаланца, решившего потратить впустую немного заработанных денег, и заскользил вдоль рядов. Пару раз он остановился повертеть в руках какие-то безделушки, чтоб не выходить из образа, но в целом путь его не занял много времени.

Дойдя до торговки, он уставился на выложенный товар. Тут были пучки сухих трав, шкурки животных, какие-то склянки и… Его сердце скакнуло в груди: медная вазочка со вставками из голубого стекла, привезенная сюда проклятыми teules. Стараясь не выдать охватившей его дрожи, лазутчик взял вазочку, медленно поднес к глазам, покрутил со всех сторон. Перевернув, уставился на донышко, словно разглядывая клеймо и прикрывая горлышко рукой.

— Берешь? — голос торговки был на удивление молодым и звонким. — А то перекупят, смотри. Сегодня к ней уже несколько человек приценивались. Прямо удивительно, зачем им эта штука.

Лазутчик отрицательно покачал головой. Он знал талашкаланский, но боялся, что его выдаст южный выговор.

— А раз не берешь, так нечего тут шляться и пялиться! — голос торговки стал визгливым и противным, то есть полностью соответствующим внешности.

Посетители стали оглядываться на источник шума. Чтоб не привлекать внимания, лазутчик ссутулил плечи и поспешил подальше от этого места. Его ладонь грел плотно скатанный шарик ткани с нанесенным на ней рисунком.


Едва только Ромкина голова, еще влажная после нескольких ведер холодной колодезной воды, вылитой на него Мирославом, коснулась войлочной подушки, глаза его сомкнулись. А когда снова открылись, первые лучи солнца уже красили в нежно-розовый цвет стены дворца Шикотенкатля Старого. Он огляделся в поисках Мирослава и, не обнаружив оного, начал собираться. Пятерней расчесывая спутанные волосы, молодой человек заметил на табуретке чистую одежду — частью испанскую, частью талашкаланскую. Наверное, ее принесли вечером, когда он спал. Возможно, девушка-индианка из новых служанок доньи Марины. Их захватили при штурме какого-то города и хотели раздать капитанам, но среди них оказались дочери знатных персон из окрестных народов. В свойственной ему манере — «дипломатии клинка», Кортес решил держать их при себе, а чтоб не соблазнять солдат лишний раз, передал в услужение жене.

Молодой человек натянул на бедра короткие бархатные панталоны. Споро намотал белоснежные портянки, нарезанные Мирославом из хлопчатобумажных полотенец, натянул на них короткие кавалерийские сапоги из мягкой бычьей кожи. Поблескивая голым торсом, прошел в мыльню, ополоснул лицо в серебряной миске с водой, поскреб щеки лезвием тончайшего вулканического стекла. Улыбнулся своему отражению в зеркале из полированного серебра. Вернувшись в комнату, просунул руки в рукава белоснежной рубахи, сшитой на испанский манер, но из тончайшей местной ткани. Подпоясался алым офицерским шарфом. Приподнял за ремешок кирасу, покачал в руке и решил не надевать.

Выйдя на улицу, он задрал подбородок, подставив лицо прохладному ветерку, последнему ребенку ночи, заблудившемуся в кривых улочках, и не торопясь пошел к покоям Кортеса. Талашкаланские штандарты с изображением распростертого белого орла и расшитые золотом, с королевским гербом, крестом и девизом флаги конкисты напутственно махали ему вслед густой бахромой. Несмотря на ранний час, на улицах было оживленно. Сновали индейцы с огромными тюками на спинах. Медленно и важно, играя всеми цветами радуги на лакированных бортах, проплывали крытые носилки касиков. Вбивали подошвы сандалий в мостовую колонны суровых индейских воинов с огромными копьями. Благородные испанские доны о чем-то спорили, размахивая руками и поминутно хватаясь за эфесы тонких парадных шпаг. В кузне огромный европеец в белой пропотевшей рубахе с закатанными до локтей рукавами учил ремеслу пару абсолютно голых талашкаланцев, которые в два молота мучили какую-то многострадальную железку. Из боковой улицы вывернула группа стрелков, несущих на плечах внушительного вида арбалеты. Новенькие, с не исцарапанными еще лакированными ложами. Сработаны они были тоньше и искуснее тех, с которыми его товарищи шли в бой на реке Табаско[13]. Одежда и доспехи солдат тоже выглядели по-другому. Чище, крепче, без единой вмятины или щербины. Словно и не бывали ни разу в бою. И лица были другие. Сытые. Надменные. Стрелки подозрительно осмотрели уставившегося на них Ромку, но задираться не стали.

Из обустроенной в старинном каменном доме таверны с розовым поросенком на вывеске выкинули какого-то замурзанного типа в выцветшем кафтане. Он плюхнулся на четвереньки и, не утруждая себя вставанием, быстро перебирая руками, исчез среди груд мусора, сваленных в боковой улочке. М-да, вместе с регулярными рейсами из Испании корабли привозили с собой много мусора человеческого. Нищих идальго, думавших, что разбогатеют в новых землях, пронырливых торговцев и откровенных жуликов. Обрастая всем этим, армия Кортеса теряла былую силу и сплоченность. А вот и главная лестница дворца. У подножия караул из десятка индейцев с длинными копьями, при капитане испанце.

— Гарсиа? Гарсиа дель Кастильо?! — воскликнул Ромка, узнав одного из бойцов, с которым бок о бок прошел кипящими от пролитой крови улицами Мешико в «Ночь печали».

— Дон Рамон? Вы?! Живы! — от удивления у солдата открылся рот. Он дернулся вперед, норовя обнять своего капитана, но остановился, стушевался и даже спрятал руки за спину.

— Да, Гарсиа, представь. Я, — сморгнул внезапно образовавшуюся в уголке глаза влагу Ромка и развел в сторону руки.

Гарсиа улыбнулся во весь щербатый рот и с размаху впечатал в грудную клетку молодого человека острый выступ своей кирасы. Шмыгнул носом.

Ромка сам удивился тому, сколь рад он видеть этого оборванного, битого жизнью человека.

— Дон Рамон, да как же вы…

— Извини, спешу к капитан-генералу. Когда освобожусь, найду тебя в казармах и все расскажу. А ты пока собери наш батальон.

— Немного от нашего батальона осталось живых. Я да Диего из Сарагосы, но он без ноги остался, отправили обратно, правда, с неплохим запасом золота, — вздохнул Гарсиа. — Ну да ладно, то история грустная. — Он взмахнул рукой, и заступившие дорогу неизвестному человеку талашкаланские воины разошлись в стороны.

Ромка бегом взлетел по сорока широким ступеням парадной лестницы и вошел под прохладные, теряющиеся где-то в вышине своды, провожаемый настороженными, но не злыми взглядами людей, толпившихся в анфиладе многочисленных комнат. А вот и обитая железом дверь в покои, которые вожди Талашкалы отвели под канцелярию и приемную Кортеса. Ромка остановился перед огромной, в два его роста, дверью. Откуда-то из боковой ниши вынырнул талашкаланский воин с копьем в руке и, нажав на ручку, отлитую в виде сжимающей шар лапы орла, потянул створку. Она отползла в сторону, выпустив наружу волну застарелого запаха вина, задубевшей кожи, пороха и мужского вперемешку с лошадиным пота — так любимого им запаха казармы.

Пройдя узким коридором, в котором, развалившись на удобных стульях, дремали два стражника-конкистадора в сползших на носы морионах, он сам открыл следующую, вполне нормальных размеров дверь. Прищурился от ударивших в глаза потоков света, вливавшегося в огромную комнату через многочисленные арки окон. Посереди залы стоял грубо сколоченный овальный стол на тумбообразных ногах. Вся столешница была завалена планами, картами и чертежами. Вокруг сидели люди. В помятых кирасах, рабочих блузах и златотканых камзолах. Один, судя по виду, инженер, крутя в руках посверкивающий медью измерительный прибор, говорил:

— …волоком, подкладывая деревянные бревна, катим корабли посуху. На каждую бригантину нужно около десятка лошадей, чтоб тащить мачты и киль, шпангоуты же… — Он сбился, и голос его потерялся в высотах под потолком. Нервно оглянулся на Ромку и с грохотом бросил линейку на стол. — Что вам, молодой человек?

Сидящие обернулись. Лица большинства остались безучастными, но на некоторых появилось…

Первым пришел в себя Альварадо. Он вскочил, отшвырнув на пару шагов тяжелый стул, и, подволакивая левую ногу, бросился к Ромке.

— Дон Рамон!!! — заорал он. — Я всем говорил, что такой hombre de suerte[14] просто не может сгинуть без следа. — Он крепко обнял Ромку и поцеловал в выбритую щеку.

Следом на него навалился и по-медвежьи облапил капитан артиллеристов Меса, щекотно кольнув нестриженой бородой. Подошел Кристобаль де Олид, как египетская мумия обмотанный сочащимися кровью повязками, чинно поклонился. Откуда-то из-за спин вынырнул Сандоваль, хлопнул по плечу и подмигнул: мол, удался сюрприз. Окруженный друзьями и соратниками, Ромка подошел к сидевшему на стуле Диего де Ордасу. Тот не встал, протянул обе руки. Ромка наклонился и обнялся со старым капитаном, вдохнув неприятный, сладковатый запах гноящихся ран. Ноги дона Диего были покрыты куском белой материи, и Ромке совсем не хотелось узнать, что он скрывает. С трудом оторвавшись от старого приятеля, он подошел к Кортесу и пожал его сухую, крепкую руку.

— Дон Рамон, я рад, что вы вернулись к нам именно в этот момент. Сейчас у нас нет времени на сантименты и воспоминания, поэтому приглашаю принять участие в совещании, а все остальное обсудим потом.

Ромка кивнул и уселся на большой деревянный стул между Диего де Ордасом и Шикотенкатлем в роскошных одеждах правителя Талашкалы и с большим распятием на шее. Кортес уговорил старого, почти слепого вождя принять христианство. В крещении он стал зваться дон Лоренсо де Варгас.

Кивком головы Кортес велел инженеру, имени которого никто не удосужился назвать, продолжать рассказ. Тот схватил линейку, снова бросил ее на стол. Пошуршал бумагами и высоким надтреснутым голосом продолжил с того места, на котором его прервали.

— Котлы для смолы доставлены из Вера Крус. На днях специально отряженные команды вернулись из сосновых лесов в Уэшоцинко с большими запасами. Смоление первых двух кораблей можно начать на днях. Оснастка готова, останется только установить компас и руль. Его лучше переносить отдельно, чтобы не повредить. Я подготовил, — он снова зашуршал бумагами, — рисунок, на котором вы можете видеть все детали.

Нервно облизнув верхнюю губу, он развернул один свиток, и перед зрителями предстал рисунок, мастерски выполненный коричневой тушью по желтоватому пергаменту. На нем были изображены несколько пузатых каравелл с надутыми ветром парусами, изрыгающими огонь пушками и тщательно прорисованными людьми на баке, в одном из которых угадывалась долговязая фигура капитан-генерала с приложенной к глазу оптической трубой. От бушприта каждого корабля тянулись к маленьким человечкам в характерных талашкаланских головных уборах множество волосяных линий. Кругляки под килями были изображены очень небрежно, зато в левом нижнем углу красовалась тщательно выписанная звезда, обозначающая стороны света с завитушками, вензелями и надписями на латыни. В правом верхнем — щекастое лицо, высовывающееся из облаков, дабы надуть ветром паруса. Собравшиеся одобрительно зацокали языками и закачали головами. Ромка же задумчиво потер колючий подбородок, нечто в этой картине его смущало. Кортес заметил его замешательство:

— Дон Рамон, вам что-то не нравится?

— Во-первых, тут изображены каравеллы, а строятся, насколько я успел заметить, бригантины.

Инженер-художник схватил линейку и закрутил ее в заметно подрагивающих руках.

— Во-вторых, — продолжил молодой человек, — мне кажется, такой способ перемещения флота не самый удачный.

Инженер загорячился, запыхтел, как чайник на плите, и уже хотел было разразиться тирадой, но Кортес властно поднял руку, и тот смолк.

— Продолжайте, дон Рамон, — велел капитан-генерал.

— Я думаю, гораздо удобнее будет не смолить бригантины здесь, а разобрать, доставить до места спуска на руках и собрать там. Если, конечно, любезный Шикотенкатль… Э… Извините, дон Лоренсо, — молодой человек поклонился старому вождю, — согласится выделить нам людей.

— Ай да дон Рамон, — снова вскочил на ноги порывистый Альварадо. — Узнаю молодца! А ведь верно, пока будем через лес тащить, все снасти порвем да шпангоуты расшатаем. На месте проверять, смолить, да и тяжесть какая? По досочке куда как легче донести будет.

Диего де Ордас по-отечески похлопал любимчика по плечу. Кортес улыбнулся в усы.

— Да и фальконеты на земле в случае нападения будет развернуть сподручнее, — вставил Меса.

— И если в судно зажженная стрела попадет, оно может все сгореть, как махины-башни на дамбе, — добавил польщенный всеобщим вниманием Ромка.

Инженер, постоянно что-то роняя, собрал наконец под мышку все рисунки и отправился на место в дальнем конце стола. По дороге он шипел и плевался, как дикий кот, но вид имел скорее пристыженный.

— И сколько, по-вашему, нужно человек для транспортировки? — спросил у молодого человека капитан-генерал.

— Думаю, не менее десяти тысяч, — задумчиво проговорил Ромка.

— Не десять тысяч, но гораздо больше дадим мы вам. Войска уже заготовлены, и вместе с вами пойдет храбрый касик Чичимекатекутли, — перевел молодой индеец каркающую скороговорку сеньора Лоренсо де Варгаса, и только тут Ромка заметил, что рядом с Кортесом нет ни доньи Марины, ни Херонимо де Агильяра — переводчиков и дипломатов.


— Есть две возможности, — говорил Кортес, склоняясь над грубо нарисованной картой окрестностей. — Первая — разделиться на два отряда и разом захватить Айоцинко и Чалько, они вполне подходят для сборки и спуска на воду наших бригантин. Вторая — всеми силами ударить по Тескоко. Этот город гораздо лучше укреплен, и гарнизон его велик. Но там готовые причалы, ближе расстояние до стен Мешико и удобнее дорога.

— Я бы, пожалуй, не пошел на Тескоко, — проговорил, вглядываясь в карту, сеньор де Олид.

— Почему?

— Во-первых, мешики могут быстро перебросить две-три тысячи людей из города на лодках. Во-вторых, под боком Истапалан. Сколь я помню, город стоит на перекрестке двух больших дорог; и правитель — lila[15], если не разместит там гарнизон в несколько сотен копий.

— Ну и что! Можно закрепиться в Тескоко, а потом кавалерийским ударом, — рубанул воздух рукой Альварадо.

— Кавалерийским не выйдет, стены высоки, — рассудительно ответил Сандоваль. — Перестреляют как павлинов.

— Да и лошадей маловато, — поник головой Альварадо. — А что скажет артиллерия?

— Артиллерия свое слово всегда скажет, — почесал бороду Меса. — Весомое. Только для того, чтоб в щепу разнести ворота и поддержать наступающих огнем, требуется батарея из семи-восьми орудий крупного калибра. Если отрядим такое количество, ослабим силы в городе. И на бригантины тогда не хватит выставить стволов по полному ордеру.

— Значит, Айоцинко? — спросил Кортес, особо ни к кому не обращаясь.

— Это слишком опасно, — молвил де Ордас. — К городам идти придется по этой вот долине, которая тянется более чем на пол-лиги. Если мешики прознают о нашем походе и выставят стрелков по верхнему краю, нам конец.

— А если по флангам прикрыть пехотой дона Рамона? И придать ему стрелков с арбалетами наготове? — подначил Альварадо, хотя и сам видел, что Ордас прав.

— Мечники строем сильны, а в лесу как построишься? Рассеются, друг друга прикрыть не смогут, и перебьют их по одному. К тому же стрелки могут отступать за край, куда пули и стрелы не долетят. А если и долетят, что могут пятьдесят арбалетов и двадцать аркебуз?

— Если взять Тескоко, за его стенами можно пересидеть долгую осаду, а в Айоцинко и Чалько всех укреплений — только земляные валы, — добавил Сандоваль. — Нас сметут первой крупной атакой. Просто завалят телами.

— И то верно, — вздохнул Альварадо и опустил голову в знак согласия и покорности.

Все посмотрели на нескольких офицеров, прибывших с Нарваэсом и после него. Те, не решаясь брать на себя ответственность, опустили глаза. Тогда все взгляды обратились на дона Рамона, задумчиво грызшего кончик гусиного пера.

Ромка пожал плечами — он особой разницы между двумя походами не видел.

— Значит, идем на Тескоко, — отрезал Кортес. — А сейчас всем спать. Утром нас ждут великие дела.

Глава четвертая

Мирослав остановился у невысокого, по срамное место, забора, огораживающего небольшой сквер у дворцовой стены. Едва коснувшись рукой верхнего края, перемахнул его и направился к массивной каменной скамейке возле весело журчащего источника, выложенного голубой изразцовой плиткой.

На скамейке, по-детски положив под голову кулак, спал замухрыжестого вида испанский гранд в потертом кожаном колете и сбитых по местным каменным дорогам сапожках. С каждым выдохом окрестности окутывал смачный перегар местного кактусового пойла.

Скамья была длиннющая, а горе-конкистадор ростом был не велик, но возлежал по самой середке, от чего слева и справа оставалось по пол-аршина свободного пространства. Русич ухватил пропойцу за ворот и без усилий сдвинул по полированному камню безвольное тело на один край. Сам устроился на другом и достал из-за пазухи сегодняшние покупки.

Первым на свет появился большой испанский кинжал с рукоятью в форме вытянутой капли, увенчанной тяжелым навершием. Мирослав попробовал крепость «рогов» гарды, крепление лезвия, покрутил на ладони, проверяя баланс. Взмахнул пару раз, привыкая.

Оружие знатное, но ухода и присмотра хорошего за ним не было. Пятнышки ржавчины на клинке, кривую заточку и грязь вокруг отверстия, в которое вставлялся хвостовик лезвия, он приметил еще в лавке. Но решил: если подточить и подчистить, то даггер[16] послужит верой и правдой.

Возможно, его хозяин погиб или заложил кинжал, да не смог выкупить обратно. Потому так задешево и отдал его пронырливый генуэзский торговец. На испанское золото потянулось из старушки Европы много всяких лихих и торговых людей, норовивших погреть руки на чужой крови. С прибывающих кораблей в Вера Крус партиями сгружали арбалеты, аркебузы, порох и прочую амуницию, другие товары, вели лошадей. Но все это не бесплатно, в помощь завоевателю, а за полновесное местное золото. История не нова, и московские купцы во время войны заламывали цены за лошадей и кольчуги для ополчения.

Мирослав вздохнул и развернул тряпицу, в которой покоился мешикский клинок из обсидиана. Придирчиво осмотрел кромку широкого листообразного лезвия, глянул темное стекло на просвет. Скрипнул острием по ногтю и скользнул ногтем по острию. Проверил, крепко ли намотана оплетка на стеклянную ручку, поковырял пальцем затвердевшую смолу, которой она была облита. Нож, при внешней неказистости, сработан был на совесть. Русич с улыбкой водрузил его на привычное место, за голенище новенького сапога, который он приобрел на выданные Ромкой из своей доли деньги.

Воин вздрогнул. Ему почудилось какое-то движение на высокой стене, тянувшейся вокруг дворца правителя Талашкалы. Часовой с обходом? Да нет, слишком юрко шастает. Птица? Великовато для птицы. Шестое или седьмое чувство, которое частенько предупреждало его об опасности, на птиц так не реагировало, даже на местных орлов, которые могли унести в поднебесье взрослую козу. Кто же тогда? Лазутчик? Враг?!

Мирослав бросился за ним. Он стрелой несся через наваленные около стены доски и каменные блоки, следуя взглядом за неясной тенью. Мышью протискивался в узкие лазы. Змеей обтекал толпящихся людей, перепрыгивал через лужи и канавы. Тень двигалась стремительно. Вот она мелькнула на фоне темнеющего неба, распласталась по камню, выжидая, пока мимо пройдут гомонящие и ржущие аки кони стражники. Просочилась сквозь балки, поддерживающие котел, где в случае осады можно было растопить смолы и вылить на супостата. Мелькнула среди зубцов и исчезла вновь.

С каждым шагом на душе у Мирослава становилось все тревожнее. В том, что это тать[17] ночной или убивец, он не сомневался, а вот звериная повадка, чутье и умение становиться почти невидимым… Такое ему доводилось видеть лишь однажды, неподалеку от персидского города Казвина, к северо-западу от которого была расположена крепость Аламут. Из нее-то и пришел один из людей тайной секты убийц, основанной Хасаном ас-Саббахом. А люди сказывали, что египетский султан Бейбарс перебил всех ассасинов триста лет тому назад. Мирослав невольно потер длинный шрам, тянущийся от левой ключицы почти до подмышки. Всех, да не всех, как оказалось.

Тень добралась до надвратной башни и юркнула в узкую для взрослого человека бойницу. От башни шел неширокий карниз, по которому можно добраться до окон покоев, отведенных капитанам. Мирослав прикинул расположение комнат и похолодел.

Выходило, что первое окно, которое встретится на пути разбойника, — в спальню доньи Марины, сидевшей там в странном заточении, к которой он уже несколько раз хотел наведаться, да все не решался. А оттуда, если пройти по длинному коридору и свернуть направо, можно попасть в отведенные им с Ромкой покои. А если прямо, то к комнатам Кортеса и других главных капитанов. Воин вполголоса выругался и прибавил ходу.


Донья Марина трепыхнулась, как птица в силке, и затихла. Надменное, покрытое мужественными шрамами лицо приблизилось и, обдавая запахом корицы, от которого теплело в животе и подкашивались ноги, зашептало стремительно прямо в изящное розовое ушко:

— Проведи меня в его спальню!

Она хотела ответить «нет», но закрывающая рот рука не дала издать ни звука.

— Проведи! — Шепот давил на перепонки и накрывал сознание серой пеленой. — Проведи меня в его спальню! Проведи-и-и-и-и-и.

Глаза проникали в душу. Змеиное шипение сверлило разум.

— Проведи-и-и-и-и…

Она словно оторвалась от земли и повисла над ней без всякой поддержки, страшный человек разжал руки. Легкий ветерок из окна повлек ее невесомое тело к двери, которая словно сама собой распахнулась. На лестницу и далее в широкий темный коридор без единого окна. Но свет ей был не нужен, через мрак ее вел горячий шепот над ухом:

— Проведи-и-и-и…


Капитан от инфантерии Рамон де Вилья не торопясь шел длинными, едва освещенными тлеющими жаровнями коридорами в свою спальню. Во всех более или менее пригодных для жизни покоях этого крыла уже расселились небогатые испанские идальго, генуэзские торговцы, монахи захудалых орденов и какие-то вовсе уж темные, хоть и благородного происхождения личности. Ему и Мирославу комнаты достались в самом дальнем коридоре, куда редко забредали слуги и приживалы, во множестве водившиеся во дворце, а испанцы вообще предпочитали не показываться.

Его нынешнее положение Ромку совсем не радовало. Разум твердил, что нужно завтра утром испросить у Кортеса разрешения немедленно отбыть на родину. Добраться до Вера Крус, сесть на самый быстрый корабль и отплыть на Кубу. Там пересесть на другой, идущий в Севилью, а оттуда незамедлительно двинуться в Москву, спасать маму из когтей князя Андрея. Правда, он совсем не представлял, как это сделать. Весть о том, что задание провалено, отец погиб, а разбитые испанцы снова набирают силу, вряд ли обрадует старого царедворца. Может статься, узнав, что как заложница Ромкина мать больше ничего не стоит, князь просто отпустит ее на все четыре стороны. Но может, и нет, ведь чтоб держать парня на привязи, нет крепче каната, чем сыновья любовь. Больше-то в этой жизни у него ничего не осталось. Правда, зачем он князю Андрею? Да хоть зачем, грамотку какую выкрасть или воеводу зарвавшегося подрезать. Мало ли надобностей у начальника царской секретной службы, который и в свои игры поиграть не прочь?

А может, эту королеву можно разыграть и в каких-то других комбинациях, подумал он и мысленно хлопнул себя по затылку. Ферзя. Ферзя! В шахматах самая сильная фигура называется ферзем и никак иначе.

А вдруг новости о «Ночи печали» уже дошли до Москвы и мамы нет в живых? Князь Андрей на расправу не скор, но как знать, вдруг вожжа попадет ему под… э-э… плащ? А город, отнявший у него отца, — вот он, всего в нескольких лигах, как паук раскинулся посреди озера, попирая окрестные берега лапами дамб. Опутывая страну паутиной дорог. Глотая и переваривая многочисленных людей-мушек, высасывая их кровь на жертвенных камнях… Этого паука надо убить.

Ну а потом уже и наведаться в сельцо Тушино, родовое имение князя, и поговорить по-свойски. А если с мамой что-то случилось… Ромкина рука сама нашарила на поясе рукоять кинжала. Только вот Мирослав, — обожгла мысль. Можно ли на него рассчитывать? Пойдет ли он супротив князя или, наоборот, примет его сторону? Лучше иметь во врагах сотню мешиков или десяток испанцев, чем русского воина. А ведь Ромка давно привык в трудных ситуациях полагаться на Мирослава как на себя самого. Закавыка. Нет, все же сначала Мешико, а потом как кривая вывезет. Может, его просто убьют при штурме или лихоманка скрутит и вообще ничего решать не придется, невесело улыбнулся Ромка.

Терзаемый такими мыслями, он дошел до коридора, ведущего к опочивальне. Насколько Ромка успел заметить, единственной их соседкой была донья Марина. Вопреки его представлениям о романтических отношениях (крайне, впрочем, сумбурных), она была поселена отдельно от Кортеса в высокую башню около самых ворот, где и проводила безвылазно дни и ночи с парой прислужниц. Как героиня романтических сказаний, читанных им в белокаменных палатах княжьего двора. Молодой человек как-то хотел зайти поздороваться по старой памяти, да за подготовкой к походу все было недосуг. Но вот теперь все складывалось как нельзя удачнее. Кортес занят военными приготовлениями, Мирослав, по своему обыкновению, пропадает где-то в городе. Спать не хочется, а лежать на кровати и прислушиваться к таинственным шорохам огромного дворца не хочется тем более.

Ромка почесал в затылке, припоминая, на какой развилке нужно свернуть, чтоб попасть к башне. Кажется, вот этот коридор. Длинный, без единого проблеска света. И как Кортес не постеснялся поселить туда жену? Чем она ему так насолила? Правда, говорят, в Испании у него осталась еще одна жена и теперь, прознав про подвиги мужа, хочет навестить его. Собирается в путь. Тогда с доньей Мариной следует некоторое время не встречаться, чтоб хоть вновь прибывшие не бросились в пересуды, которые, безусловно, дойдут до ушей испанской жены. Он вздохнул, все это было слишком сложно для неопытного в сердечных делах молодого человека.

Погруженный в размышления о перипетиях семейной жизни, он миновал больше половины темного коридора, когда заметил, а скорее даже почувствовал впереди какое-то движение. Крыса? Эти большие коричневые и совсем не противные в отличие от серых московских пасюков звери часто бродили по дворцу, не доставляя обитателям особых хлопот. Не похоже. Заблудившийся слуга? Почему без света? Впереди мелькнуло белое. Призрак заблудившегося и умершего от голода талашкаланца, нервно хихикнул в голове внутренний голос, а тонкие волоски на загривке встали дыбом. А что ждать от призрака? Напугает? Полетает вокруг и исчезнет? Дотронется — и смерть? Ромка сделал шаг назад. Ножны противно чиркнули по камню. Призрак громко ойкнул знакомым голосом, а ветерок, вечный обитатель пустых коридоров, донес легкий аромат резеды, перемешанный с запахом корицы, от которого дурела голова.

— Донья Марина?! — с облегчением вымолвил Ромка, узнавая знакомый еще по первому походу запах: Марина мыла волосы перетертой травой, похожей на резеду. — А я к вам. Решил нанести визит вежливости. Не хотите ли прогуляться по городской стене?

Женщина — теперь Ромка ясно различал ее силуэт, окутанный пеной белой ткани, — снова ойкнула и зашаталась. Из-за ее спины возникла размытая тень и метнулась вперед.


Мирослав вихрем пронесся мимо стражи, едва успевшей распахнуть тяжелую дверь, и влетел в коридор. В кровавых отблесках жаровен на стенах перед ним выросла сплошная стена кирас, колетов, камзолов и других нарядов испанской знати. Воин попытался затормозить, но скользкие каменные плиты предательски вывернулись из-под сбитых подошв.

Выставив руки, Мирослав чуть смягчил удар о чей-то железный нагрудник, но лишь чуть. От толчка оба мужчины закачались и, чтоб не растянуться на полу, обнялись, как братья после долгой разлуки. Поймав равновесие, воин поднял голову и уперся взглядом в черные бездонные глаза Эрнана Кортеса, в которых медленно разгоралось пламя узнавания и воспоминания о сплетенных телах под тонким покрывалом. О костистом, заслоняющем свет кулаке. О тяжелом звоне в ушах, когда мир разлетается на части.

Капитан-генерал оттолкнул русича и рывком выдернул из ножен тонкий меч. Мирослав отпрянул. Его подошвы еще не успели утвердиться на скользком, а в руке уже рыбкой блеснул кинжал. Не нюхавших пороху знатных испанцев разметали по стенам столкнувшиеся в узком коридоре волны ярости, капитаны «первого призыва» обнажили мечи.

Пятеро бойцов в узком коридоре да куклы эти испуганные. Верная смерть, улыбнулся Мирослав. Пусть не всем, но трем-четырем точно. Ну и ему, скорее всего. Как не вовремя. От его волчьего оскала знатные идальго попятились еще дальше, а Сандоваль и Олид шагнули вперед, встав плечо к плечу с Кортесом.

— Сеньоры, погодите! — вскричал Альварадо, прищуриваясь в полутьме. — Это ж слуга дона Рамона.

Капитаны замерли, всматриваясь. Кортес ожег Альварадо злым взглядом, но смолчал.

На Мирослава снизошло вдохновение.

— Don Ramon… En peligro!!![18] — с трудом протолкнул незнакомые слова сквозь губы Мирослав. Худой мир был ему сейчас выгоднее доброй ссоры.

— Рамон в опасности?! Где?! Что случилось?! — враз заговорили капитаны.

Мирослав лишь отмахнулся и, проскользнув между Кортесом и Сандовалем, бросился по коридору. За его спиной загрохотали сапоги конкистадоров.


Ромка потянул из ножен кинжал. Тень скользнула по стене. У самого уха молодого человека тускло блеснули осколки вулканического стекла, вставленные в деревянную рейку, — мешикский нож. Ромка поднял руку, защищая голову, но открыл корпус. Удар под ребра выбил из его груди весь воздух. Холодная рука с крепкими, будто выточенными из дуба пальцами легла на подбородок, отгибая голову назад, обнажая не прикрытое воротом колета горло. В ноздри шибануло запахом корицы так, будто кто-то залепил в лицо горячим сдобным пирогом.

Ромка ударил латунной набойкой в колено. Не попал. Острые стекла с треском вспороли бархат его панталон. По бедру заструилось теплое. Молодой человек бесцельно замахал кулаками, только чтоб разорвать дистанцию, отбросить врага подальше. Не попадал. Живот перечеркнула еще одна кровавая дорожка. Тогда он извернулся, навалился всем весом, подминая под себя. Павианьи глазки врага оказались рядом с его лицом, заглянули в самую душу, надавили, подмяли. Ромка почувствовал, как слабеют колени. Он закричал что-то типично русское и что есть мочи крутанул врага, намереваясь разбить его голову о стену, как гнилую тыкву. Скользнув по кладке ладонями, тот вывернулся из захвата. Ромка ударился сам, зубы клацнули, прикусив язык. Над ухом раздался противный смешок.

Мразь! Ромка оттолкнулся, надеясь всем весом припечатать мешика к противоположной стене. Тот опять увернулся. Ромкина требуха заныла от удара о камень. Толчок в спину бросил его вперед. Молодой человек пробежал несколько шагов, кувырнулся через плечо и вскочил в стойку. Никого. Где? Свист рассекаемого воздуха. Ромка упал назад, ловя за запястье руку с ножом. Дернул, упираясь ногой в живот. Перебросил через себя. Мешик шлепнулся об пол, растворился во тьме и тут же появился снова.

Ромка принял на грудь летящее тело, вцепившись в руку с ножом и пытаясь кинжалом достать вторую, шарящую по воротнику, норовящую вцепиться в горло. Откинувшись назад, молодой человек извернулся и ткнул супостата навершием кинжала в глаз. Попал!!! Его противник взвыл, снова обдав его волной коричного запаха, от которого уже выворачивало наизнанку. Хватка ослабла. Ромка что было силы впечатал свой лоб в лицо убийцы. Послышался противный хруст. Пролетев по воздуху почти сажень, мешик ударился спиной о каменную кладку и обрушился на пол. Дернулся и затих. Под его головой стало расползаться темное пятно. Ромка заморгал, пытаясь погасить сыплющиеся из глаз искры, и повернулся к донье Марине.

— Дорогая сеньора, вы не пострадали? — Он попытался изобразить учтивый поклон, но, почувствовав звон в голове, ограничился вежливым кивком. — Э… Здравствуйте.

— Нет, — ответила она и отступила на шаг. — Нет! Не-е-ет!!! — И бросилась бы бежать, если б не камень за ее спиной.

Ромка сморгнул. Неужели эта женщина так сильно испугалась, что перестала отличать врагов от друзей? Конечно, в коридоре темно, но уж так… Почувствовав нехорошее, молодой человек обернулся.

Мешик поднимался, по одной подтягивая под себя ватные, трясущиеся конечности. Неуклюже, но очень быстро. Выпрямился, пошатываясь, свесив до колен обезьяньи руки, и, распрямившись как тисовый лук, бросился вперед. Ромка едва успел увернуться от первого удара, принял на локоть второй и ударил в ответ. Его кулак угодил в пустоту на том месте, где только что мелькнуло изрытое шрамами лицо с черными горящими глазами. Пустота ответила. Молодого человека повело вперед, кинжал вылетел из руки и зазвенел по камням веселыми переливами. По нагруднику хрустнули острые стекла мешикского ножа. Удар не пробил панциря, но остановил падение. Не глядя, Ромка махнул локтем на запах. Снова пустота. Еще раз. И снова не попал.

Да что ж это?! Молодой человек крутнулся вокруг себя, выставив ножны, в которых так и покоилась шпага.

Града завибрировала в руках, когда лезвие зацепилось за что-то твердое. Ромке на мгновение даже показалось, что за стену, но шлепок падающего тела развеял его сомнения. С торжествующим криком молодой капитан выхватил клинок и вычертил в воздухе хитрую восьмерку в том направлении, в котором исчез его противник.

Донья Марина за его спиной пискнула, как расстающаяся с жизнью в кошачьих когтях мышь.

По спине молодого человека пробежал неприятный холодок — он был уверен, что убийца отлетел в другую сторону. Он развернулся на каблуках и увидел, что все вернулось на круги своя. Женщина в белой ночной рубахе застыла посреди коридора. За ее спиной, обхватив длинной рукой за горло, притаилась едва различимая тень. Только сейчас у Ромки была шпага. Он уже прицелился в долгом выпаде воткнуть ее в глаз мешику, когда тот зашипел что-то на своем языке.

— Он говорит, — с трудом разлепила бледные губы донья Марина, — что пришел за главным teule и другие ему не нужны. Если вы его пропустите, мы оба останемся живы.

— Скажите ему, — взмахнул шпагой разгорячившийся капитан, — что он может отпустить вас и убраться восвояси, если ж нет, то я его убью.

Коричневая рука сжалась у доньи Марины на горле. Женщина захрипела, глаза ее закатились. Ромка вытянулся струной в длинном выпаде. Кончик шпаги нащупал вражеское сухожилие. Взрезал рывком. Бронзовая рука повисла плетью. Марина рванулась, с треском выдирая одежду из цепких пальцев. Ромка снова ударил.

Мешик поднырнул под лезвие и боднул его головой под нагрудник. Хрустнули ребра. Воздух комом вылетел из легких. Ромка захрипел, не в силах вдохнуть. Убийца надавил локтем раненой руки на ключицу, прижимая молодого человека к полу. Деревянный мизерикорд[19] начал подниматься для последнего удара.

Рука с мешикским ножом отдернулась, не завершив кровавого дела. По тому месту, где она только что была, прошелестел нож из стекла. Раскрошился, звякнув об стену. Мирослав, полыхнуло у Ромки в мозгу. Спасение! Тут же коридоры огласил топот множества сапог. Мешик отскочил и растворился во тьме. Мирослав с разбегу перепрыгнул лежащего Ромку и осторожно, как вазу китайского фарфора, поднял с каменного пола тело Марины. Жена капитан-генерала была напугана, но невредима, только сомлела чуть.

В коридор с грохотом и лязгом валились подоспевшие капитаны. Замерли с оружием наголо. Растолкав их, вышел вперед Кортес. Он подошел к Мирославу, держащему на руках Марину. Черные очи с тлеющими на дне углями ярости встретились с холодными, голубыми глазами русича. Тот не отвел взгляда. Несколько секунд романский пламень и славянский лед мерялись силами. Стоящие рядом попятились. Ромка почувствовал, как от столкновения сил начинают тоненько вибрировать волоски на его руках. Сжимающие рукоять меча пальцы Кортеса тоже ходили ходуном, было видно — еще чуть-чуть, и рубанет. И только Мирослав оставался спокоен, а на руках у него, прильнув к широкой груди, лежала Марина. Русич улыбнулся и бережно поставил окончательно пришедшую в себя женщину на ноги. Все с облегчением выдохнули, а Мирослав легонько потряс сеньору за плечо и спросил, валя в кучу весь свой словарный запас:

— Quién es?.. А qué viene? Hombre?.. Vino?[20]

— Он приходил убить капитан-генерала, — ответил за нее Ромка. По-русски.

— Ну, тогда я б посоветовал капитан-генералу идти в спальню, запереть все окна и двери, зарядить арбалеты, обнажить мечи и не смыкать глаз, — спокойно сказал Мирослав. — А я скоро.

— Куда это? — удивился Ромка, скороговоркой переведя испанцам его тираду.

— Пойду с татем ночным разберусь.

Его шаги прошелестели по коридору, потом хлопнула дверь в светелку доньи Марины, и все стихло. Кортес с лязгом кинул меч в ножны и, не оглядываясь, не проронив ни слова, ушел. Капитаны молча переглянулись, пожали плечами и потянулись следом.

Ромка почувствовал, как голова начинает кружиться, и потерял опору под ногами.


Куаутемок перелистывал толстый фолиант в кожаном переплете, собирая на лбу старческие морщины. Оторвавшись от толстой засаленной страницы, он перевел взгляд на сидевшего у подножия его трона человека, за спиной которого кряжистыми скалами высились два воина. Но эти предосторожности были излишни. За месяцы, проведенные во дворце, всем стало ясно, что Херонимо де Агильяр, один из немногих захваченных в «Ночь печали» конкистадоров, счастливо избежавший жертвенного ножа, безвреднее мухи.

— Что изображено на этой картинке? — Куаутемок повернулся к испанцу в потрепанной одежде.

— Осада города Мааррат ан-Нуман доблестными прованскими рыцарями, ведомыми графом Раймондом Тулузским в лето тысяча девяносто восьмое от Рождества Христова, — близоруко щурясь, прочитал дон Херонимо крупную подпись.

— Что это такое? — Бронзовый с идеально подстриженным и отполированным ногтем палец указал на рисунок.

— Это подкоп, который делают воины под стену.

— А это вот?

— Это требюше, — ответил де Агильяр. — Осадная машина. Ее использовали при штурме крепостей.

— А как она работает?

— Работает… Сколь я помню, в крепкую станину типа лафета с цапфами устанавливается крепкая балка. Не посередине, а чтоб плечи были разные. К короткому крепится противовес из камня или свинца, на длинном делается «ложка» или подвешивается сетка, в которую вкладывается камень. Тяговая команда пригибает длинный конец к земле, потом отпускает. Противовес идет вниз и разгоняет длинный конец. Балка ударяется в стопор, и камень летит в цель.

— Понятно, понятно, — проговорил Куаутемок. — А если на ложку не камень положить, а поставить горшок с горючей смесью и поджечь? Тогда получится. Хм, интересно. А вот тут что?

— Правитель, ты же хотел про Испанию побольше узнать, чтоб что-то общее найти, мир заключить, а сам все больше про войну интересуешься.

— Хочешь мира, готовься к войне, — улыбнулся Куаутемок. — А вот это что? — Он указал рукой на рисунок рыцаря, омывающего члены из маленькой кадушки. Рыцарь был изображен не в чистом поле, а в стенах родного замка.

— Сеньор рыцарь моется.

— Моется? — удивился мешикский владыка.

— Да. А что тут такого? — пожал плечами старик.

— А всякие бани, мыльни?

— Нет, зачем? К тому же вода отбирает силы. Даже панцирь и одежду мы стараемся не мыть без особой надобности, не говоря уж о теле.

— Так вот, значит, что. — Куаутемок задумчиво потер подбородок.

Его народ почти от всех болезней лечился в темаскале[21]. В столице и крупных городах бани строятся раздельно, одни для мужчин, другие для женщин. В небольших поселениях обычно все моются вместе, часто одной и той же водой. А что, если зараза передается именно через нее?

Морщины на лбу Куаутемока разгладились. Он кликнул одного из многочисленных племянников, исполняющих при нем обязанности секретаря, и повелел записывать.

— Я, верховный правитель государства Мешико, повелеваю прекратить всякое мытье в купальнях…


Мирослав распахнул дверь в спальню доньи Марины и отскочил, чтобы ненароком не получить ножом в живот или вазой по голове от неведомого убийцы. Постоял в проеме, оглядывая пустое окно, разворошенную постель, распахнутые дверцы шкафчика, из которого безжизненно свисали белые рукава и оборки. Втянул ноздрями воздух. От густого запаха корицы, шибавшего в нос в коридоре, остался только слабый шлейф, разгоняемый по углам ночным ветерком. Ушел?!

Воин захлопнул за собой дверь, заложил на бронзовый крюк брусок засова и крадучись приблизился к окну. Повадка убийцы не оставляла сомнений. Он может затаиться и снаружи, на каком-нибудь малозаметном выступе. Принюхался. Выглянул. Под окном на расстоянии полутора саженей тянулась в обе стороны городская стена. Справа ее изгиб терялся в наступивших сумерках, слева она упиралась в каменную будку, где располагался ворот с бронзовыми ручками и длинным канатом, прикрепленным к створкам городских ворот. Четверо стражников всегда дежурили около него. И сейчас все четверо были на месте. Сидя на корточках, привалившись спиной к теплому камню, они что-то неторопливо обсуждали, посасывая короткие каменные трубочки, набитые засушенным листом табака, местного растения. Когда они вдыхали дым, листья вспыхивали ярче, и татуированные, покрытые шрамами лица озарял багровый демонический свет. Мирослав вздохнул. Если он спрыгнет из окна, стражники могут его заметить и броситься ловить, а если поймают, объясняться с ними придется долго. Талашкаланцы разгильдяи редкие, но в трусости их заподозрить нельзя.

А это что такое? Ему показалось? Э нет, не показалось. По башенке, прямо над головами у беспечных привратников, по-паучьи раскинув руки и ноги, пробежал человек. На краю опустился на живот, перевернулся ногами за край и спрыгнул на пол. Ни один из караульных не вздрогнул и не повернул головы. Недотепы. Но убийца-то каков, а? Правда, глупо позволил светить звездам себе в спину. Тем хуже для него.

Мирослав перекинул ноги через подоконник. Дождавшись, пока огоньки вспыхнут особенно ярко, чтоб со света было хуже видно во тьму, уцепился кончиками пальцев за край и повис. Спрыгнул. Каблуки гулко впечатались в камень. Мирослав замер не дыша. Не услышали. Он поднялся на полусогнутые и держась так, чтоб макушка не высовывалась выше стены, заскользил к будочке, почти не отрывая подошв от земли. В десятке саженей от намеченной цели остановился. От ног ближайшего стражника до края, обрывающегося во двор, едва ли будет пара локтей. Проскользнуть незамеченным не выйдет. Убить четверых талашкаланцев? Можно, но утром будет следствие. Вопросы, поиски. Придется искать заступничества, да не у Ромки, у самого Кортеса, а захочет ли он? Да и сейчас шум может подняться, за смерть своих могут и не простить, хоть для них он и teule. Да и союзники все ж, хоть и нехристи.

Внизу раздались крики, топот ног, замерцали многочисленные факелы, испанцы наконец сподобились начать ловлю душегуба. Много они поймают, вопя, как туры, призывающие телок, и топоча, как стадо кабанов по льду. Шум и крики заинтересовали караульных, они нехотя поднялись со своих мест и свесились за край. Мирославу хватило нескольких мгновений, чтоб проскочить за их спинами и затаиться в тени башенки. Талашкаланцы, обменявшись с товарищами внизу парой гортанных фраз, вернулись к трубкам. Правда, один, видимо желая выслужиться, остался стоять и даже попытался напомнить товарищам, что неплохо бы совершить обход или хотя бы усилить бдительность, но его быстро уговорили не заниматься ерундой, ведь на их участке стены.

Мирослав не понимал ни слова, но прекрасно чувствовал интонации бывалых солдат, несущих караул на второстепенном посту. Кстати сказать, именно в таких местах чаще всего и случались всевозможные неприятности. Воин заскользил дальше, краем глаза поглядывая во двор, но ориентировался в основном на аромат корицы, долго растворяющийся в ночном воздухе. Он вел его не хуже, чем гончую ведет запах лисы.

Он уже давно оставил за спиной ту часть дворца, где случился переполох. Крики сюда уже почти не долетали, свет факелов давно померк, а сияние звезд только оттеняло мрак, царивший по эту сторону стены.

В одном месте пахло особенно густо. Русич остановился, прислушиваясь, пошарил рукой по камню и обнаружил привязанную к вбитой в стену скобе веревку, такую тонкую, что и при дневном свете разглядеть непросто. Вот, значит, как? Поплевав на ладони, Мирослав уцепился за снасть и стал медленно спускаться, прислушиваясь и принюхиваясь. Запах не ослабевал, но и не усиливался. Значит, не караулит под веревкой, надеясь подловить и всадить клинок в бок.

Воин спустился и втянул ноздрями ночной воздух. С дворцовой кухни доносились аппетитные запахи свежеприготовленной еды, с окрестных помоек пахло гниющими овощами, от небольшого храма в глубине двора тянуло свежей кровью… Ага, вот, он снова уловил запах убийцы.

Куда ж он пошел? Странно. Почему в дальний конец двора? Там ни ворот, ни жилья. Задворки. Склады одежды, утвари дворцовой, снедь… Не подкрепиться же он собрался? Заслышав торопливую поступь караульного наряда — видать, прознали о переполохе во дворце, — Мирослав отступил в тень и прижался к стене. А то заметят, поднимут шум, выдадут с головой. Дождался, пока шаги затихнут в отдалении, и снова двинулся вперед, стараясь не выходить на освещенные участки. Запах был сильный и ровный, похоже, ночной гость специально держался рукой за стену, чтобы его след не потерялся. Неужели заманивает? Русичу стало не по себе. Он прибавил шагу ровно настолько, чтоб за собственными шагами не перестать слышать звуки окружающей ночи.

Тупик. Вернее, поворот. Убийца дошел до угла и повернул вдоль стены. Что он там искал? Потайной лаз, чтоб покинуть дворец? Припрятанное оружие? Или, может, назначил там встречу с соратниками? А может, готовится полноценный штурм через тайную калиточку, которую тот должен открыть? Не может того быть, усомнился Мирослав, чтоб большая группа незнакомых воинов спокойно прошла через город, находящийся в состоянии войны. Глупо на это рассчитывать. Но тогда зачем? Запах усилился, Мирослав сбавил ход и весь обратился в слух. Забранный решеткой водосток. Пространство между прутьев узкое — не пролезть; и замок на месте, а запах оттуда идет. Значит, пролез, просочился как-то. Мирослав ощупал замок. Тяжелый, навесной. Ничего сложного, если с инструментом. Но инструмента нет. Мирослав поднатужился, пытаясь сорвать дужку из накрепко прикованных ушек, они даже не шелохнулись. Значит, не так уходил. Может, решетка не закреплена. Воин оставил замок и тщательно, вершок за вершком, ощупал щель, в которую уходили, поднимаясь, прутья. Подергал каждый, проверяя, не расшатан ли. Нет, крепко стоят. Так, может, он и не уходил вовсе?

Мысль ударила обухом по голове. Ведь чего проще? Взять мешочек с корицей, подойти сюда. Рассыпать, чтоб пахло, самому ополоснуться в проточной воде и…

Мирослав с досады треснул себя костистым кулаком по лбу. Тать специально обмазал себя пахучей смесью, наверное, она сбивала с толку местных собак. А заодно обвел вокруг пальца его. Но куда же он двинулся теперь? От простоты и очевидности ответа Мирослав похолодел. Хлюпая водой в сапогах, побежал к главным воротам дворца.


— …Бросается на меня! — с упоением рассказывал Ромка собравшимся капитанам. — Я отступаю, чтобы иметь простор для маневра, и рву из ножен кинжал… — Он кипел и рвался из рук молодой девушки, фрейлины доньи Марины, которая прикладывала ему холодный подсвечник к шишке на лбу.

— Он налетает на меня с ножом во-о-о-от с такими. — Ромка развел пальцы на пару аршинов, потом немного подумал и сократил расстояние почти вдвое. — С такими зубцами.

Капитаны удивленно покачали головами. После всего увиденного такая мелочь, как осколки, достойные двуручного меча, вставленные в обычный нож, не казалась им диковинкой.

— Первый удар достался по ножнам, вот смотрите. — Молодой человек продемонстрировал несколько косых царапин с разлохмаченными краями. — Второй чуть не попал в плечо, но я увернулся, схватил его за шею и…

— А что делала в это время донья Марина? — спросил рассудительный Олид.

— Вот это самое странное, — почесал в затылке молодой человек. — Мы все знаем ее как женщину исключительно смелую и сильную, но она даже не сделала попытки мне помочь.

— Неужели такому доблестному рыцарю нужна была помощь? — не удержался от шпильки горячий Альварадо.

— Помощь, конечно, без надобности была, — поправил себя молодой капитан, спохватившись, что рушит героический образ, — но все же и мужчины и женщины перед лицом опасности должны объединяться против общего врага. Нет?

— Да, помочь другу победить врага было бы по-христиански, — рассудительно молвил Кристобаль де Олид, обращаясь в основном к Альварадо. И к Ромке: — Так что вам показалось странным в поведении доньи Марины?

— Мне показалось, что она как будто спала. Понимаете, ходила, смотрела на меня, говорила что-то, но будто не сама. Будто кто-то ее за ниточки дергал.

— Неужели тот убийца еще и колдун? — спросил Сандоваль и перекрестился.

— Запросто! — воскликнул Альварадо. — Если их в нашем королевстве вон сколько, то почему б и тут не быть. Эх, сеньора Торквемаду бы сюда, уж он бы им устроил.

— Не так сильно бы и устроил, — вспомнил Ромка историю, которую сказывал ему в своих палатах князь Андрей.

— Хотите сказать, что недостаточно еретиков сеньор Торквемада и его воители Божьи отправили на костер? — подбоченился Альварадо.

Кавалерийский капитан был кровожаден и на поле боя, и на христианском поприще.

— Хочу сказать, что он не так страшен, как его малюют. Святая инквизиция выносит около десяти — двадцати обвинительных приговоров в год. Суды над многими еретиками длятся иногда по нескольку десятков лет, и на костер идут только нераскаявшиеся, закоренелые и упорствующие. А некоторые умные люди вообще считают, что инквизиция спасала многих от произвола и зверства малограмотных крестьян.

— Дон Рамон, поясните, пожалуйста, свои слова, — округлил глаза Олид.

— Извольте. У них, у крестьян, по-простому все, неурожай — ведьма виновата. Скот пал — колдун порчу навел. Ребенок заболел, обратно ведьма. Ну и естественно, ведьмами да колдунами самых красивых да самых зажиточных считали. От зависти да от глупости. От обиды на то, что кто-то лучше живет. А отцы-инквизиторы приедут да разберутся. Найдут причину. Если и правда ведьма, али не колдовством, а просто вредительством занималась, травила чужую скотину, к примеру, — добро пожаловать на костер. А если нет, то и в обиду не дадут, и крестьянам темным внушение сделают строгое, да епитимью наложат за то, что напраслину возводили.

— Это где ж такие умные люди живут, — насторожился Альварадо, — что столько про инквизицию знают?

— В северных землях, например. В Московии, — ляпнул Ромка в запале. — Там вообще никого на кострах не жгут и ведьм нет. Ведуньи только, они и травкой могут полечить, и заговором. А чтоб порчу наводить, этого нет. Это им заповедано.

— Оттуда вы знаете про те дикие земли, дон Рамон? — спросил де Ордас, сидящий на принесенном для него стуле.

— Довелось побывать, — осекся Ромка. — И мой слуга оттуда родом. Он много мне про те края рассказывал.

— Наверное, тоже колдун, — хохотнул Альварадо. — Ну да, вы и на их варварском наречии разумеете.

— Да не варварское оно совсем. Там многие грамоте обучены, счет знают. Дома строят, на кораблях эвон куда ходят. Аж до самого Царьграда.

— Это тот сеньор Олег, который правил в Киеве? — блеснул знаниями образованный де Олид. — Так он туда не красоты смотреть ходил, а вроде как город разграбил и сжег.

— Кто сжег? Русский сеньор сжег Царьград? — удивился Альварадо. — Вот это да. Уважаю!

— На Руси таких сеньоров зовут князьями.

— Знатный был боец, — поцокал языком Альварадо, интересовавшийся военной историей. — В те времена сеньорами становились не по праву наследования, а по праву силы. Кто на мечах да на копьях лучший — тот и повелитель, — пояснил он, заметив недоуменные взгляды других капитанов.

— Очень по-варварски, — протянул Лоренцо Вала с мягким итальянским акцентом.

— Очень честно, — осадил его Альварадо. — А вся ваша Флоренция.

Меса заржал, уже собравшись пройтись по нравам, царившим при флорентийском дворе.

Прекрасно понимая, в какую мишень полетят остроты грубого артиллериста и язвительного кавалериста, флорентиец стал наливаться дурной кровью.

— Сеньоры, сеньоры, — всплеснул руками рассудительный Олид. — Сегодня мы многое пережили, но эти треволнения ничто по сравнению с тем, что нам предстоит пережить завтра. Время уже приближается к полуночи, а неистовый Кортес сыграет побудку с первыми петухами, и всем нам придется являть пред солдатами свой заспанный лик.

— И то верно, — поддержал его до того молчавший Сандоваль, вообще не бойкий на язык. — Сеньоры, пойдемте спать.


Донья Марина лежала на кровати, разметав по белоснежным простыням темные, чернее ночи, волосы. В дурном тягучем сне виделись ей то страшное перекошенное лицо убийцы, которое звало ее в какие-то дальние закоулки памяти, то льдисто-голубые глаза русского богатыря, появившегося в последний момент и спасшего всех от неминуемой гибели… То черные усики, намечающиеся над верхней губой молодого человека, бесстрашно кинувшегося ей на помощь. И в этот сон еще одной, незаметной черной нитью вплелся скрип отворяемого окна, трепет занавесок и темный силуэт, бесшумно проскользнувший к выходу.


Ромка возвращался в опочивальню в приподнятом настроении. Еще бы, не каждый день оказываешься героем и спасителем чуть не самого капитан-генерала. О том, что по большому счету всех спас Мирослав, как-то забыли, — ну конечно, какой благородный дон обращает внимание на слугу? Молодого человека больше озадачивало, что воин, убежавший ловить ночного татя, до сих пор не вернулся, но и тревожиться о нем не стоило. Если кто и мог постоять за себя, то, конечно, Мирослав. Капитан от инфантерии с каждым шагом все тверже шагал по закоулкам дворца, казавшимся теперь вовсе не такими уж мрачными, и что-то насвистывал, прищелкивая пальцами, как кастаньетами. А когда оказался на том месте, где они схватились с убийцей, то даже попытался изобразить танцевальную фигуру алеманды, но сапог с чужой ноги скрипнул подошвой и чуть не уронил «героя дня» лицом в пол. Ступня втиснулась в узковатую колодку сапога, но сползло голенище. Чертыхнувшись и мелко перекрестив рот, нагнулся, ухватил за отворот и потянул.

Молодому человеку показалось, что где-то вдалеке, на самом краю зрения, промелькнула серая, почти неразличимая на сером тень. Неужели опять, холодея подумал Ромка. Или просто дурная кровь в голову бросилась? А если он не ушел? А если обманул Мирослава, а паче того, убил? И вернулся? Снова через спальню доньи Марины?

Ромка медленно, нарочито медленно поправил сапог, вытянул из ножен шпагу и обратившись в слух, на носочках двинулся за тенью.


Дежурившие у дверей талашкаланские воины даже не успели вскочить на ноги, когда мимо них пронесся странноватый слуга. Глаза его горели холодной яростью, рука сжимала изогнутую, сверкающую заточкой полоску так любимого teules железа. Сапоги промокли насквозь и при каждом шаге взрывались снопом брызг. Он стрелой взмыл по лестнице. С грохотом распахнул дверь и исчез в темной пасти коридора. Талашкаланцы даже не успели его окликнуть.


Прихватив саблю под мышку, чтоб не поранить кого ненароком, Мирослав влетел в коридор. Как ветер сквозь тростник, пронесся он мимо слуг, толпившихся в огромном зале при входе. Ввинтился в один из широких коридоров, молясь на зоркий глаз и хорошую память, свернул в боковое ответвление, потом еще в одно и оказался в маленьком круглом зале, откуда дюжина крепких дверей вела в опочивальни особо приближенных к Кортесу капитанов. Убийца был тут. Он стоял, замерев возле помеченной золотой короной двери, положив руку на ручку в виде лапы орла, сжимающей круглый шар, и прислушивался. То ли к тому, что происходит за дверью, то ли…

Прежде чем Мирослав успел ступить в зал, из бокового коридора вылетел Ромка. С львиным рыком навалился он на убийцу, целя в голову латунным яблоком навершия шпаги. По голове не попал, но угодил в плечо. То хрустнуло. Правая рука убийцы повисла плетью. Нож мешика блеснул акульими зубами на каменном полу. Вот и славно, думал Мирослав, взмывая в воздух с двух ног и занося саблю. Главное — Ромку не зацепить. Через секунду он погрузился в мешанину рук, ног, пальцев, ногтей, зубов, и где-то далеко-далеко от его поглощенного битвой сознания застучали о стены распахиваемые двери спален…

Глава пятая

Заливистая трель побудки ветром сдула тяжелую дрему, окутавшую второй месяц живущий на осадном положении город. По коридорам застучали босые пятки слуг. Загрохотали сапоги конкистадоров, забряцало оружие, потянуло ароматным дымком от пекарен и жаровен. На вершинах храмов papas[22] завели свои заунывные песни, перекрикиваясь, как чайки на скалах.

Ромка нехотя разлепил глаза и потянулся. Саднили многочисленные порезы, ссадины, синяки и даже укусы, оставленные на его теле ночным гостем. Если б не Мирослав. Молодой человек оглядел скромно обставленную комнату и, как водится, не обнаружил мнимого слуги. Даже простыни на тюфяке не смяты. Приходил ли ночевать или опять где-то пропадал до первых петухов? Скинув ноги с невысокой кровати местной работы, Ромка снял со спинки резного испанского стула панталоны, растянул на руке, осматривая многочисленные дыры и прикидывая, не будет ли срам светиться в прорехи. Вздохнул — штопать все равно некогда, натянул на длинные, мускулистые ноги. Сноровисто намотал белые портянки, нарезанные вечером из чистого полотенца, и сапоги. Притопнул, чтоб сели по ноге, и обернулся к зеркалу.

Хорош, нечего сказать. Все тело в шрамах и царапинах, частью подсохших, частью совсем свежих, закровенят, только тронь. Над бровью глубокий порез, под глазом такой синяк, что аж нос на сторону смотрит. Волосы сгнившей паклей торчат в разные стороны.

Он вздохнул и плеснул на ладонь воды из заботливо оставленного на столике кувшина, расчесался влажной пятерней. Обтер лицо. Набрал в рот тепловатой воды и погонял ее от щеки к щеке. Сплюнул за окно коричневую тягучую слюну, вместе с железистым вкусом крови, натекшей за ночь из-под расшатанных зубов. Накинул на голое тело снежно-белую рубашку. Кривясь от боли, затянул ремешки панциря и прицепил шпагу. Теперь и в приличное общество не стыдно. Снял с вбитого в стену гвоздя морион и отправился на сбор.


В зале творилось неладное. По правую руку от входа столпились бывшие капитаны Нарваэса. Они старались сохранить гордый и независимый вид, но это им удавалось не очень хорошо под тяжелыми взглядами солдат и офицеров «первого призыва», сгрудившихся у левой стены почти в боевом порядке. Между двумя группами ощутимо нарастало напряжение предстоящей схватки. Ромка не размышляя положил руку на эфес шпаги и шагнул налево, встав плечом к плечу с Кристобалем де Олидом.

Тот сдержанно кивнул, не отводя взгляда от противников.

— Что тут у вас происходит? — спросил Ромка одними губами, не поворачивая головы.

— Похоже, бунт! — ответил тот шепотом. — Альварадо ушел за подмогой.

Капитан-генерал, сидящий за столом меж двух готовых сцепиться групп, поднял глаза от очередного письма императору.

— Я обещал вам возвращение на родину, как только наступят более мирные времена. И я выполняю это обещание. Прошу только об одном: сие письмо, — он протянул предводителю мятежников свиток с небольшой личной печатью на сургуче, — переправьте моей жене, Каталине Хуарес Ла Маркайде в Севилью. А сие, — вложил он в ладонь одного из возвращенцев почти точную копию первого, — брату жены Хуану Хуаресу, который, по моим сведениям, сейчас пребывает на острове Куба. А вот эту реляцию, — он помахал в воздухе свитком с не просохшими еще чернилами, — передадите управляющему города Вера Крус адмиралу Педро Кабальеро. Он выделит вам корабль, провианта на неделю, — и в добрый путь. Не смею задерживать.

Предводитель восставших пытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он лишь шевельнул рукой, то ли прощаясь, то ли отмахиваясь, и, не поклонившись, вышел. За ним гуськом потянулись остальные.

Ромка облегченно убрал руку с эфеса:

— Чего это они?

— Понятия не имею, — рассудительно ответил Олид. — Недовольны были, конечно. Но вели себя тихо, а тут будто черти вселились. И говорят странно, будто с чужих слов. Да ладно. Дело прошлое.

Когда в зале остались только старые проверенные бойцы, к капитан-генералу подступил Гонсало де Сандоваль.

— Любезный сеньор, каковы причины такого поступка? Ведь тем самым мы ослабляем свою и так невеликую армию!

— Смертельно мне надоела возня с ними, — ответил Кортес. — К военному делу они мало пригодны, трусливы и, боюсь, могут предать нас в любой момент. Так лучше остаться одним, нежели в дрянной компании.

— И то верно, — согласился Сандоваль. — Что же мы будем делать теперь?

— Сначала я хочу попрощаться с друзьями, — грустно склонил голову Кортес. — Полночи мы проговорили с сеньором де Ордасом. — Он взмахнул рукой в сторону старого израненного капитана, который в последнее время словно прирос к стулу. — Местная погода совсем неблагоприятно сказывается на его ранах, поэтому я попросил его отправиться в Испанию и выполнить там для меня несколько поручений. С ним поедет Алонсо де Мендоса.

Ромка удивился: сеньор Мендоса славился змеиной изворотливостью и каменной твердостью торгашеской души. Но сути поручения капитан-генерал не открыл, да и молодому человеку было не до того. Под барабанный бой на колени де Ордасу положили флаг конкисты. Четыре рослых талашкаланца подняли резной стул старого воина и медленно понесли по проходу. Ромка выдернул из ножен шпагу и поднял ее вверх, салютуя боевому товарищу, который, один из немногих, живым и с честью покидал свое место в строю. Несмотря на то что в уголке глаза набухала предательская влага, губы молодого человека сами растягивались в доброй прощальной улыбке. Рядом сквозь всхлипывания лыбился впечатлительный Альварадо. За его спиной переминались с ноги на ногу полдюжины приведенных им стрелков.

Третье поручение, с коим Кортес отсылал на Санто Доминго Алонсо де Авилу и Франсиско Альвареса Чико, прошло совсем незамеченным в буре воспоминаний и объятий, охвативших рыцарей после торжественного прощания с боевым товарищем. А меж тем им было поручено известить находящуюся там Королевскую аудьенсию о всем происходящем, дабы она могла заступиться за конкистадоров в деле Нарваэса, и получить от нее одобрение насчет рабства и клеймения восставших и мятежников. Дону Авиле под расписку были вручены два мешка золота, которое вряд ли когда-либо увидит кто-то из королевских персепторов[23]. Таким образом, с внутренними делами было покончено, остались дела внешние.

Кортес достал из раструба потертой кожаной перчатки платок и, подойдя к окну, несколько раз махнул им вверх-вниз. Во дворе запели испанские рожки. Раздались свистки талашкаланских командиров, призывающих своих воинов на построение, заскрипели колеса фальконетов и подвод. Раздался топот бессчетного количества ног.

— Сеньоры! — обратился к ним Кортес. — Как вы знаете, сегодня мы выступаем в великий поход, дабы вернуть земли, принадлежащие нам по праву, и отомстить врагу. Мешикское королевство сильно, но Наш Сеньор Бог и наш король Карлос приведут нас к победе. Сантьяго!

— Сантьяго! — ответил рев двух дюжин глоток.

— Сантьяго! Сантьяго!!! — вылетел за окно и понесся над городом боевой клич конкистадоров.

— Тогда вперед, — взмахнул рукой Кортес. — На Мешико! Выступаем через час.

Окрыленные короткой речью, капитаны бросились по своим комнатам собрать в дорогу нехитрый походный скарб. Ромка поднялся к себе. Мирослава не было. Он как мог собрал свои пожитки в дорожный мешок. Присел на дорожку. Мысли его вернулись к вчерашней ночи. Но вспоминался ему не лик убийцы, не прыть Мирослава и свальная драка в конце, а тонкий запах резеды, исходивший от доньи Марины. Было в нем что-то будоражащее, что-то такое, от чего кровь приливала к голове и другим местам. Ромка и не заметил, как прошел отведенный на сборы час. Закинув мешок за плечо, он спустился во двор.

Альварадо и Сандоваль уже убежали к коновязям, где конюхи держали под уздцы беснующихся от страха и волнения жеребцов. Меса что-то командовал своим пушкарям. Ромка занял привычное место впереди своих пехотинцев. Берналь Диас щелкнул кончиками пальцев по козырьку шлема и убежал ко второму батальону. Мирослав появился на миг, взмахнул рукой — мол, все в порядке, и растворился где-то в обозе. После истории с Кортесом и доньей Мариной кто мог знать, как поведет себя капитан-генерал. Вчера, после беготни, свальной драки, убийства татя ночного, капитан-генерал ничего не сказал, даже бровью в сторону Мирослава не повел, но не учинит ли он что-нибудь в походе? Не захочет ли свести счеты втихую? Не в духе это Кортеса, но кто знает, сколь глубоко ранены его сердце и самолюбие?

Снова запели рожки, отдавая сигнал к началу движения. Впряженные в телеги индейцы натянули постромки. Загарцевали под всадниками горячие кони, мерным шагом двинулась пехота. Гребни морионов, до блеска надраенные панцири, сверкающие наконечники копий и высокие плюмажи талашкаланских воинов отразились в мертвых глазах ночного убийцы, повешенного за ногу над городскими воротами.


Распростертый у ступеней трона посланец все говорил и говорил. И с каждым его словом холодная игла страха все глубже входила в сердце великого правителя Мешико. Около тысячи teules с большими и малыми огненными трубками. Несчетные полчища талашкаланцев. Огромный обоз. Телеги на колесах, груженные непонятно чем, караваны носильщиков.

Правитель знал, что сила завоевателей берется не на пустом месте, что оружие и людей привозят из заморских земель огромные острова-крепости, но. Было что-то пугающее в этом неистовом потоке, которому не могла противостоять никакая плотина. И их предводитель, Кортес — Куаутемока передернуло, — будто заговоренный, будто хранимый всеми богами, раз за разом уходит от смерти. Почему же наши боги оказались слабее богов белолицых пришельцев? Или, может, они просто отвернулись от моего народа? Обиделись, что мы дали разрушить храмы, стали приносить меньше жертв?

— Эй, позвать сюда жрецов Уицлипочтли и Тескатлипока, — распорядился он в кажущуюся пустоту тронного зала.

Те явились незамедлительно, словно ждали за дверью. Распростерлись у ног правителя.

— Ну, что же наши боги? Почему они не помогают нам? — строго спросил Куаутемок, глядя на них сверху и не давая разрешения встать.

— Но великий… — подал с пола голос один из жрецов.

— Молчать!!! — взревел Куаутемок. — Делайте что хотите, приносите сколько угодно жертв, но если так будет продолжаться, сами пойдете на жертвенный камень! Ясно?

Лежащие на полу покачали головами насколько могли.

— Вон! — выдохнул Куаутемок и откинулся назад, потратив на этот взрыв ярости все силы. — Подготовьте прибор для письма и гонца, чтоб доставил письмо Коанакочцину, касику Тескоко, — вполголоса бросил он в пустоту.

Жрецы поднялись и, пятясь, покинули зал. За дверью они выпрямились.

— Ну, что будем делать? — тихонько спросил жрец Уицлипочтли, поправляя кроваво-красную накидку.

— Богам мы, конечно, будем молиться и принесем богатые жертвы, но боюсь, они и правда к нам не очень благосклонны, — ответил худой и быстрый в движениях жрец божества преисподней Тескатлипоки. — Есть у меня… Один человек. Он колдун и зверознатец, может быть…


Подъем протрубили затемно. Ромка выпростал голову из-под влажного плаща. Ноздри защекотал густой, сладковатый дым, тянущийся из небольшой ложбинки, куда талашкаланцы побросали тела убитых во вчерашней стычке. Туземные союзники готовили себе завтрак. Отряд тескоканцев, не иначе науськанных самим Куаутемоком, разрушил мост через небольшую речушку и встал боевыми порядками на том берегу. Несколько залпов из аркебуз и арбалетов, несколько поваленных и очищенных от ветвей стволов — и вот отряд уже на территории, подчиненной Тескоко.

Талашкаланцы сейчас же принялись за военный разбой. Впрочем, все селения были покинуты жителями, а некоторые из местных, отловленных по кустам вокруг деревень, рассказали, что неподалеку, между двух холмов, устроена большая засада. Но сражения не получилось. Либо из страха пред талашкаланцами, число коих было очень велико, либо потому, что отношения Тескоко и Мешико складывались не лучшим образом, вражеские отряды растворились в лесу, оставив после себя многие тела лежащих при смерти. В этих краях все еще свирепствовала болезнь, хотя на большей территории мешикам и подвластным им народам как-то удалось, хвала Сеньору Нашему Иисусу Христу, справиться с напастью.

Ах, вот в чем причина такой ранней побудки, подумал Ромка, увидев, что Кортес и несколько офицеров окружили капитана разведчиков, невысокого чернявого мужчину, юркого, как горностай.

— Без охраны, все знатные. Без оружия, в руках золотое знамя, — услышал он, приближаясь.

— А армия за ними по кустам не ползет? — прищурившись, спросил Альварадо.

— Я оставил людей у дороги, если что-то заметят, подадут сигнал. Да и к чему тогда знатных посылать? Ведь они первыми падут, если что. Обошлись бы мелкотравчатым касиком при десятке рабов с подарками.

— И то верно, — сказал Кортес. — Готовимся к встрече. Дон Рамон! — обрадовался он, завидев Ромку. — Отберите из своих людей пару дюжин с не слишком помятыми ото сна лицами и выстройте их в две. Нет, лучше пусть встанут подальше. Вот там, под деревьями, а мой стул поставьте на том холмике.

Через пять минут все было исполнено. Кортес восседал на привезенном из Испании резном стуле, который все уже давно величали троном. Капитаны подбоченясь собрались вокруг. Караул зевал в кулаки в полудюжине шагов позади.

На дорогу из-за поворота вывернуло посольство. Судя по одеждам и знамени, это действительно были высшие чины Тескоко. Несколько талашкаланцев с длинными копьями остановили их на дальних подступах и бегло, но внимательно досмотрели. Оружия под длинными одеждами не нашли. Пропустили. Тескоканцы в знак мира склонили свое золотое знамя, кланяясь, приблизились к трону и один из них заговорил:

— Малинче! Коанакочцин, сеньор Тескоко, наш повелитель, просит тебя о дружбе. Пусть братья твои и талашкаланцы больше не разоряют полей и селений, а, наоборот, поселятся среди нас, и мы снабдим их всем необходимым. В знак мира прими это золотое знамя и подарки. А что касается нападений на перевале, то совершили их не мы, а мешики.

Старая песня, подумал Ромка, все касики, после того как отведывали испанской стали, начинали рассказ о том, как их поработили коварные мешики и заставили себе служить; и что они иначе никогда бы… А в «Ночь печали», почувствовав слабость конкистадоров, обращали против них оружие. И Тескоко был в числе тех городов.

Кортес тоже это наверняка понимал, но стремительно поднялся с трона и в своей обычной манере крепко обнял касика. Тот трепыхнулся в жилистых объятиях и затих.

— Повелеваю немедленно прекратить всякий грабеж, — обернулся он к переводчику. Тот громко и внятно перевел слова капитан-генерала.

— А дальше не переводи, — пробормотал он. — Фуражировку не прекращать.

Один из касиков, помощник главного военачальника Талашкалы Шикотенкатля Молодого, побежал к лагерю передавать слова предводителя. Потом начались долгие заверения в мире и дружбе, обмен подарками, большинство из которых были приобретены у мешиков или захвачены у них же как трофеи. Расшаркивания, поклоны, прочая дипломатическая канитель. При этом все конкистадоры напряженно вглядывались поверх деревьев, не появится ли в небе столб черного дыма, говорящий о приближении крупных сил. Но он так и не появился.

Испанцы, оставив небольшой отряд из солдат послабее дожидаться и собирать в армию рыскающие по округе отряды талашкаланцев, двинулись к городу. Касики шли около стремени Кортеса, время от времени жалуясь ему на злобу и жадность мешиков, а за ними держались арбалетчики. В случае засады правители Тескоко должны были погибнуть первыми.

Стена города была не так высока, как в Чоуле или Семпоале, не говоря уж о самом Мешико, но значительно выше укреплений Шаласинго. Кортес приказал остановиться прямо в поле перед воротами и собрал капитанов на совет.

— Любезные сеньоры, перед нами лежит город. Войти в него — значит оказаться запертыми в стенах. Не войти — ворота могут закрыться, и тогда придется идти на штурм.

— Я думаю, лучше подождать, — сказал рассудительный де Олид. — К утру соберутся наши талашкаланцы и, даже если город настроен к нам враждебно, не оставят от него камня на камне.

— Потери союзников могут быть слишком велики, — ответил Сандоваль. — Пиррова победа. — Он кивнул Ромке, от которого когда-то услышал про эпирского царя.

— Я согласен с доном Гонсало. Вон там из открытых ворот уже выносят столы с угощением, значит, думают, что мы заночуем в чистом поле. А вдруг ждут подкрепления? Ведь неизвестно, куда подевалась та армия, может, ушла, а может, притаилась и ждет. Да и подход отрядов из Мешико исключить нельзя. Я бы предпочел встретить этого врага, сидя за какими-никакими, а стенами, — сказал Ромка.

— Согласен! — вскричал горячий Альварадо.

Флорентиец с Месой кивнули. Берналь Диас развел руками: мол, вполне устраивает.

— Так тому и быть, — подытожил Кортес.


Он открыл глаза, ощутив в животе мучительную боль. Совесть, до того спавшая, вцепилась в его внутренности почище проглоченного хоря. Он откинул пропотевшую простынку и спустил ноги на каменный пол.

— Дорогой, что случилось? — раздался мелодичный женский голос.

— Надо идти. Там мой друг. Он может быть в опасности, — ответил Мирослав, не оборачиваясь.

— А как он обходился без тебя раньше? — спросила женщина.

— Он чуть не погиб, — ответил воин. — И сейчас может быть в большой опасности.

— Ну пожалуйста. Один-два дня ничего не решают.

— Сейчас все решает каждая секунда. Мне надо идти.

Светлая мускулистая рука мягко отстранила смуглую женскую. Мирослав натянул штаны, накинул рубаху и стал быстро рассовывать по карманам нехитрое имущество. Состоящее в основном из колюще-режущих предметов.

Марина грациозно поднялась с кровати и приблизилась к нему, обняла сзади за шею. Поцеловала за ухом. Воин повел плечами, как лошадь, отгоняющая овода, отстранился. Как-то походя поцеловал ее в лоб и направился к окну. Скрипнули ставни, уже не раз за истекшие сутки пропускавшие мужчин с неправедными намерениями. Мирослав тенью соскользнул с подоконника. Не оборачиваясь, на цыпочках пробрался мимо видящих десятый сон караульных и по заранее приготовленной веревке спустился в город. Достал из-под перевернутых корзин еще одну бухту свернутого кольцами каната и накинул на плечи. Сторонясь патрулей, добрался до главных ворот, по приставной лестнице взобрался на стену и, привязав веревку к какому-то колышку, лаской соскользнул вниз. Теперь придется пробежать полдюжины лиг, но для его тренированных ног это не впервой, завтра к вечеру он будет у ворот Тескоко. Из-за бабы… Задание… Друга оставил… Все прахом, корил он себя, входя в привычный ритм.


Марина несколько минут стояла, глядя в квадрат пустого окна, уперев руки в бока и кусая губу, чтоб не расплакаться. Конечно, и ей нравился этот черноволосый юноша, но бросать ее ради него? Ах, Миро… Она подошла к шкафчику и достала скляницу, которая оказалась у нее на прикроватном столике после визита убийцы. Развернула полоску ткани, в которую та была обернута, еще раз перечитала записку от Куаутемока. В ней нынешний правитель мешиков, а когда-то друг детства, снова, какой уже раз, увещевал ее отравить Кортеса. И обещал взять ее в жены, когда все закончится.

Ее дух был в смятении. Испанцы вновь набирают силу, и за доном Эрнаном она как за каменной стеной. Хотя в последнее время он ее и сторонится. Но ведь удалось же Куаутемоку разбить испанцев и изгнать из столицы в первый раз, так почему б не сделать это и во второй? Все-таки лучше быть любимой женой правителя мешиков, чем непонятно кем… Про возможный приезд жены Кортеса из Испании ей доброхоты уже доложили.

А может, Миро? Вот кто настоящий мужчина. Уговорить его сбежать от всех этих дрязг куда-нибудь в лес, в шалаш. Или найти небольшое племя. Чтоб он вызвал касика на поединок, убил и стал править сам. Это был бы отличный вариант… Нет, Миро не нужно захудалое племя в далеких от его родины землях. Он не согласится. Он, скорее всего, вернется к себе на родину. Но пока тут, он не отступится и будет стоять между ней и Кортесом, делая будущее вовсе невнятным. Так ничего и не решив, донья Марина спрятала хранящий ее тепло флакон обратно в шкаф и вытянулась на кровати. Душившие ее слезы наконец прорвались наружу.


Город был занят стремительно. Как только Меса развернул орудия и нацелил их на копошащихся у ворот людей, двинулась вперед кавалерия, ведомая самим Кортесом. Галопом долетела до ворот и на рысях вошла в город. Следом за ней, почти не отстав, запыхавшиеся и потные, ворвались мечники дона Рамона и рассыпались по ближайшим улицам, прикрывая стрелков.

Сам же Ромка с отборными солдатами своего батальона и Педро де Альварадо, которому из-за ранения трудно было сидеть на коне, с двадцатью стрелками заняли главный си Тескоко.


Второй батальон под командованием Диаса остался у подножия прикрывать подступы, а стрелки отправились на верхнюю площадку. Скинув вниз жертвенные камни, пропитанный кровью помост и остатки последнего мрачного ритуала, они распределили сектора обстрела и замерли, поводя стволами и арбалетами. В бытность свою кавалерийским капитаном Альварадо не растерял и навыков пехотного командира.

Ромка осмотрелся — и то, что он увидел, ему не понравилось. Гладь озера, начинавшегося всего в полулиге от города, покрывали тучи больших и малых лодок, гребцы, остервенело работая веслами, гнали суда к причалам возвышавшегося на горизонте Мешико. Широкие дороги и узкие тропки в густой растительности пятнали черные ручейки уходящих из города женщин и детей. С другой стороны к городу черным всепожирающим роем приближалась толпа талашкаланцев. Чертыхнувшись, Ромка кубарем слетел по узкой лестнице.

— Где Кортес?! — тряхнул он за рукав одного из солдат.

Тот отшатнулся от вытаращенных глаз молодого капитана и только махнул рукой, указывая направление. Одной рукой подхватив ножны, чтоб не били по бедру, а другой придерживая морион, Ромка побежал в указанном направлении. Кортеса он нашел на большой рыночной площади, с которой многие торговцы даже не успели унести товар. Капитан-генерал о чем-то совещался с де Олидом и доном Лоренцо. Грубо растолкав их плечами, Ромка унял дыхание и выпалил:

— Женщины и дети уходят из города!

— Что?! Коанакочцина сюда, быстро! — вскричал Кортес.

Олид развернулся на каблуках и помчался исполнять приказание. Флорентиец без приказа побежал к своим стрелкам. На Ромкин взгляд, он вообще был излишне порывист и нервозен, и беспокойство его часто передавалось подчиненным. Прежде чем Ромка успел окончательно перевести дух, вернулся мрачный Олид.

— Коанакочцина мы не нашли, зато удалось поговорить со слугой. Он признался, что сеньор Тескоко уплыл на лодке в Мешико. Одним из первых.

— Карамба!!! — прошипел Кортес.

Капитаны молчали. Никому первым не хотелось озвучивать то, что произошло. Казалось, пока слова не сорвутся с чьих-нибудь губ, страшная истина не придет в этот мир. Но все также понимали, что каждая прошедшая впустую минута приближает их к поражению, а мешиков, уже наверняка подходящих к городу, — к победе. Первым взял себя в руки капитан-генерал:

— Сеньоры, кажется, худшие наши опасения подтвердились. Нам нужно занять оборону и дожидаться подхода талашкаланцев.

— Надеюсь, они не решат заночевать где-нибудь в полулиге отсюда, — буркнул Олид.

— Я распоряжусь, чтоб мои люди помогли Месе поднять фальконеты на стены, — сказал Ромка.

— Стрелков дона Лоренцо нужно расставить небольшими группами по выступам стены, чтоб могли вести огонь в обе стороны, — добавил Олид. — А мы с Сандовалем разобьем конников на две группы и в случае прорыва придем на помощь. Выставить усиленные караулы. Спать не раздеваясь, фитили не… Да вы все сами знаете, — махнул он рукой и, ссутулившись, побрел к коновязи.

Ромка и де Олид развернулись и пошли в противоположных направлениях, стараясь не переходить на бег.


Бронзовые пальцы развернули тряпицу и вытряхнули на ладонь засушенные кусочки пустынного кактуса. Со священным трепетом (кактус был особым божеством — богом Юкили, который пожертвовал собой ради людей, умалился и стал растением) размяли и сунули в щербатый рот. Дернулся кадык, проталкивая смешанную со слюной массу в горло. Забурлил желудочный сок, переваривая и вкачивая в кровь мескалин.

Широко распахнулись, уставившись в пустое небо, глаза без радужки, поднялись вверх сведенные руки. Затрепетали голосовые связки, выталкивая из горла звериный рык. И случилось чудо: душа покинула бренный мир и слилась с миром божественным.

В священном трансе бронзовые пальцы одной руки начали выстукивать ритм на большом, обтянутом кожей барабане. Пальцы другой стали выводить на барабанчике поменьше сложное соло. Их рокот усиливался, нарастал, расшатывая реальность и открывая дверь в мир животного. Приказывал. Звал. И они пришли.


Мирослав бежал. Привычные легкие без шума втягивали и выпускали через ноздри прохладный ночной воздух. Ноги поднимались и опускались, в голове бродили мысли. Большей частью приятные, связанные с прелестями доньи Марины, но иногда сквозь них пробивались и другие. О долге, о дружбе, о том, что своим поведением он ставит под угрозу не только свое, но и Ромкино существование. Во время охоты за коричным убийцей он наткнулся на Кортеса, и тот, конечно, узнал своего давнего обидчика. Но не подал виду. Даже не попытался отомстить тогда или после, хотя после-то и времени особо не было, но все равно.

Затаиться бы ему, затихнуть, обходить Марину за семь верст, дабы не бередить рану капитан-генерала. Ан нет. Как нарочно сует голову на плаху, да еще и показывает палачу, как сподручнее рубить. Хотя не в том дело, если уж начистоту. Еще совсем недавно, до встречи с доньей Мариной, воину казалось, что сердце его, исхлестанное житейскими ветрами, холодно и безжизненно, как камень в горах. И вот те ж раз. А самое неприятное — Мирослав чуял это нутром, а нутру он привык доверять, — убийца пришел не просто так. Он точно знал расположение спален и был знаком с планом дворца. Возможно, когда-то бывал в Талашкале, а возможно, кто-то ему об этом сообщил. Кто-то из дворцовых слуг? Но талашкаланцы верные, как псы, и скорее донесут касику, что их кто-то пытался подкупить или запугать. К тому же вряд ли они хорошо различают в лицо главных капитанов. Кто-то из капитанов? Возможно, но всех пришлых Кортес недавно самолично отправил восвояси. Марина? Не хочется об этом даже думать, но ведь возможно вполне. Она знает всех, знает расположение спален, и именно через ее окно убийца проникал во дворец. Аж два раза. До Мирослава доходили слухи, что в бытность Куаутемока еще простым приживалой во дворце Мотекусомы тот пытался подговорить Марину отравить Кортеса, ну так слухами-то земля полнится. Чего дураки не скажут. Да и то, что он склонял, вовсе не означает, что она хотела и соглашалась. Мирослав поспешил отогнать от себя мрачные мысли.

Еще одна деревня? Наверное, это уже земли Тескоко, и друзья-талашкаланцы восприняли ее как свою законную добычу. Выкинутый на улицу скарб, разодранные занавески, сорванные с петель двери, бродящие по кучам мусора собаки. Мертвых тел не видно, наверное заслышав о напасти, жители поспешили уйти. И славно. Смерть уже давно жила рядом с Мирославом, и он не боялся ее. Привык. Но за этот год навидался столько, сколько не приходилось ему видеть за всю предыдущую жизнь. Сражения, жертвы безумных жрецов, а вот теперь еще и мор, свирепствующий на дальних границах государства мешиков…

А тут, кажется, кто-то есть. Посмотрим. Мирослав замедлил бег, почувствовав запах жарящегося на костре мяса, а потом и вовсе остановился. Меж тростниковых, обмазанных глиной стен он заметил отблески костра. Местные убоялись бы вести себя столь открыто, значит, либо свои, ну, в смысле испанцы или талашкаланцы, либо мешики. В любом случае не больше десяти — пятнадцати человек — костер всего один, да и сопровождающего любой крупный лагерь шума не слыхать.

Воин без шороха извлек из ножен саблю и, прячась за кустами, стал приближаться к источнику света и запаха. Слева мелькнула тень часового. Не спит, но считает ворон, раззява. Снять, что ль, для верности? А вдруг свой? Да и если потом явится к шапочному разбору, опасности с него будет немного. Легко перемахивая через низенькие плетни, русич, почти не попортив грядок, добрался до круглой площади, вытоптанной множеством ног перед храмом-пирамидой, достаточно большим, чтоб внутри могли укрыться человек тридцать. Редкость для такой маленькой деревни. Присмотрелся.

Слава богу, свои. Десяток талашкаланцев в боевых одеждах жарили над огнем на тонких палочках тушки зверьков, похожих на крыс или хорей. Поодаль три испанца. Два совсем еще юнца в хороших камзолах и новых, без вмятин и царапин, кирасах и один ветеран. Его куртка был драна и штопана так густо, что казалось, именно грубые нити и есть основной материал, а ткань так, для связки. И на лежащем рядом прямо на земле шлеме здоровущая вмятина с ровными краями от литого снаряда из мешикской пращи. В ожидании ужина испанцы передавали друг другу долбленую тыкву, в которой наверняка плескалась не вода.

— Buena noche, seňores![24] — негромко произнес русич, вступая в круг света.

Один из молодых испанцев поперхнулся содержимым фляги. Второй вскочил на ноги, выхватив из ножен кинжал. Талашкаланцы безучастно взглянули на него, продолжая обжаривать над костром плюющиеся жиром тушки. Старый солдат взял у молодого, все не могущего прокашляться конкистадора флягу и протянул Мирославу.

— И тебе доброй ночи, любезный. Ты ведь слуга достойнейшего сеньора Рамона де Вильи.

— Да, — кивнул воин. Без долгих объяснений принял из рук испанца тыкву, сделал вежливый глоток и вернул. Прилег рядом. Испанец не стал расспрашивать про часового, полагая, что слуга дона Рамона с ним переговорил, а русич не стал его разубеждать.

Один из талашкаланцев приблизился, протянул белым людям по прутику и с поклоном отошел.

Мирослав вгрызся в жестковатый, по вкусу смахивающий на собачатину окорочок. Испанцы тоже заработали челюстями, а чуть позже к ним почтительно присоединились талашкаланцы. Через десять минут от зверьков остались только горки добела обсосанных косточек. Тыквенная фляга снова пошла по рукам. Русич рыгнул, откинулся на спину, заложив руки за голову, и уставился в крупные немигающие звезды. Мысли его сначала привычно свернули на любовный треугольник, нарисовавшийся между ним, Кортесом и доньей Мариной, перескочили на Ромку и его несчастную семью, потом стали разбредаться, как овцы без пастуха. Сладкая сытая дрема стала укрывать глухим серым одеялом.

Словно что-то толкнуло Мирослава в спину. Подбросило. Сев, он одним взглядом выхватил из темноты дотлевающие угли, протянутые чуть не к самому кострищу чиненые сапоги ветерана, составленные в пирамиду копья талашкаланцев. Невнятная тень часового между хижинами. Может, послышалось? Воин вытянул шею и поводил головой. Ничего. Трепетными ноздрями втянул полный пряных запахов ночной воздух. Тоже никакой опасности, но тогда что его разбудило? Мирослав перевернулся на живот и приложил ухо к росной траве. Полежал, прислушиваясь. Ага. Вот оно. Какой-то невнятный, ритмичный стук. Будто сумасшедший великан, кружась в танце, бил пятками в сырую землю.

Мирослав пролежал, вслушиваясь, несколько минут. Звук медленно приближался. И хоть не убыстрялся, не нарастал, было в нем что-то неуловимо тревожное. Будящее в душе потаенные страхи.

Проснулся и рывком сел старый вояка. Тревожно оглядевшись, как недавно Мирослав, он уставился на русича и вопросительно вскинул бровь. Мирослав в ответ помотал головой и показал пальцем на ухо и вниз. Испанец встал на четвереньки и приложил ухо к земле, став похожим на огромного бесхвостого варана. Потом поднялся на ноги, пошарил в вещах и извлек на свет небольшой генуэзский арбалет. Рычагом натянул тетиву и воткнул в специальную канавку на ложе короткую, толстую стрелу. Мирослав откинул край плаща, показывая латунную гарду сабли. Два воина плечом к плечу двинулись по самому широкому проходу между хижинами, ведущему в сторону, откуда доносился рокот. Теперь уже совсем явственный, он стал распадаться на составляющие, что-то вроде нескольких барабанов, выводящих вместе хитрый мотив на фоне какого-то звериного подвывания.

Часовой стоял у околицы, прижавшись спиной к толстому резному столбу, на котором до прихода талашкаланцев висел деревенский тотем, а сейчас болтались лишь обрывки тряпок. Рослый, покрытый многочисленными шрамами воин трясся как осиновый лист. Испанец что-то спросил у него на талашкаланском. Тот что-то ответил, едва совладав с ходящей ходуном нижней челюстью.

— Говорит, это какое-то местное колдовство, — перевел испанец.

— Какое колдовство?

Испанец, не оборачиваясь, перевел вопрос трясущемуся талашкаланцу, но ответа не получил. Вздрогнув, он повернулся и успел заметить покрытые испариной лопатки часового, мелькнувшие между домами. Тьму ночи прорезало низкое утробное рычание. На опушке леса, за распаханными полями, замелькали смутные тени. Зажглись в темноте зеленые бусины глаз.


Ромка смеялся и не мог остановиться. Рядом катались по принесенным жителями Тескоко простыням из белой ткани другие капитаны.

— Дон Рамон-то прибежал… Кричит — запаливай фитили, — складывался пополам от смеха Альварадо. — Мы чуть от страха в штаны не наложили. А он серьезно так…

— Да я что, я как услышал, что касик сбежал, так и подумал, — с трудом проталкивал сквозь смех слова Ромка, — сейчас как навалятся всей толпой, только держись.

— А он, оказывается, сбежал, потому что убил своего брата и завладел его троном, — надрывался Альварадо. — Что будучи наслышан о мудрости и справедливости Кортеса… Убоялся его гнева… А мы-то… Охо-хо!

— Да, сеньоры, смешно получилось, — похрюкивал грузный Меса. — А мои-то соколы со страху голыми руками, без всяких блоков пушки на стену втащили. Без блоков. Теперь буду знать, как они могут.

— Еще бы, — улыбался немногословный Сандоваль. — Жить захочешь — и не на такие подвиги сподобишься. Мои ребята тоже струхнули, хотя, надо отдать должное, храбрились.

— Им это практически удалось, только кони их выдали. Очень уж нервничали, — отпустил добродушную шпильку Альварадо.

— Это все потому, что вы, их любимый капитан, изображали курицу на насесте, сидя на верхушке главной пирамиды, — беззлобно парировал дон Гонсало. — А вот если бы изволили спуститься…

— А сын убиенного короля Несауальпилли оказался вполне приятным и разумным молодым человеком. Не только позаботился о еде и выпивке, — встряхнул полупустую тыквенную флягу Кристобаль де Олид, — но и обещал дать любое количество людей для любых работ.

— Чую, быть ему сеньором Тескоко в самое ближайшее время. — Альварадо лукаво посмотрел на Кортеса и отсалютовал ему флягой.

Капитан-генерал сдержанно кивнул.

— Только стоило ли гнать их на работу прямо ночью? — вслух подумал Ромка.

— Ничего-ничего, дон Рамон, — урезонил его Олид. — Раньше начнут, быстрее закончат.

— Куаутемок тоже не дремлет, — вставил Кортес. — Наверняка укрепляет город и готовит войска.

— А сколько времени займет строительство канала и сборка кораблей? — посерьезнел де Олид.

— Лопес посчитал, что если те семь-восемь тысяч индейцев, что выделил нам сын короля, будут работать днем и ночью, сменяя друг друга, то достаточно углубим канал за четыре дня. К тому времени он с набравшимися сноровки талашкаланцами сможет спустить на воду две бригантины, они прикроют нас со стороны озера, — ответил Кортес.

— А что мы будем делать эти четыре дня? — спросил Альварадо.

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить.


Волна ужаса окатила русского воина, поднимая дыбом волоски на руках и цепляясь за позвоночник липкими коготками страха. Мирослав схватил остолбеневшего испанца за плащ и буквально поволок обратно на площадь. Тот оступился, чуть не упав, побрел, безвольно переставляя ватные ноги, и наконец побежал.

— Подъем, вставайте! — заорал он, выскочив к костру.

И остановился, уставившись на Мирослава. Что дальше-то делать, читалось в его взгляде. Тот тоже замер в растерянности, слушая, как нарастает и приближается утробный рык. Молодые конкистадоры, мгновенно проснувшись, вскочили на ноги и схватились за арбалеты, бессмысленно целясь в темноту. Талашкаланцы топтались вокруг пирамиды с копьями, не решаясь ни взять в руки оружие, ни кинуться наутек. Рев слышался все ближе. За околицей раздались страшный крик, рычание и чавкающий хруст. Это нашел свою смерть сбежавший часовой.

— В храм! — пришло в голову русича. — Быстрее! И этих, — он ткнул острием сабли в группу дрожащих союзников, — с собой!

Получив ясную цель, испанцы сорвались с места. Старый солдат мечом погнал к храму стайку индейцев. Молодые, поводя арбалетами, прикрывали его отход. Мирослав постоял, катая в ладони скользкую от пота рукоять сабли и прислушиваясь к нарастающему рыку. И тоже побежал к пирамиде, стараясь держаться так, чтоб не попасть под стрелы, если молодежь струсит и начнет гвоздить по теням.

Ворвался внутрь. Черепа, коими были густо украшены стены святилища, безучастно взирали на талашкаланцев, сгрудившихся вокруг статуи божества в надежде, что она защитит их от вырвавшихся на свободу демонов ночи. Лица испанцев, белевшие в скупом свете, застыли каменными масками, пальцы сжимались и разжимались на ложах арбалетов. Они напряженно глядели куда-то за спину русского воина. Он оглянулся. Увидел два зеленых глаза, смотрящих из мрака, казалось, прямо ему в душу.

Черт. Мирослав развернулся к врагу лицом и выставил вперед острие. Взгляд его скользнул по толстенной циновке, сплетенной из двадцати или тридцати слоев тростника. Да это ж дверь?!

Глаза надвинулись из темноты, ветер донес до ноздрей острый звериный запах.

Мирослав схватил циновку за специальные ушки и потянул ее к проему. Мышцы напряглись, связки затрещали, но заслонка даже не шевельнулась. Подбежал один из молодых испанцев. Навалились вдвоем. Медленно, вершок за вершком, дверь сдвинулась с места. Глаза рванулись вперед, приближаясь с бешеной скоростью. Хрипя, люди сдвинули новоявленные ворота и забили ими проем. Подперли плечами.

Удар с той стороны чуть не опрокинул их на пол. Длинные стебли выгнулись, но не выскочили из веревочных петель. Подскочил второй испанец, уперся в неровную поверхность ладонями, навалился всем телом. Замер в ожидании, жмуря глаза.

Нового удара не последовало. Ветеран пинками поднял нескольких талашкаланцев и знаками показал, что если они не помогут, то отправятся наружу, на съедение демонам. Трясясь и пошатываясь от страха, те повиновались, ухватившись за дверь, как утопающие за раскачиваемый бурным морем плот.

Мирослав перевел дух, солдаты подобрали оброненные арбалеты. Все затихли, прислушиваясь. Снаружи доносились мягкие, тяжелые шаги и взрыкивания, иногда перераставшие в шум свалки и рычание, будто ночные твари начинали грызться между собой. Невыносимо тянуло зверинцем. Снаружи раздался скрежет когтей по камню. Сверху из квадратного окна посыпались мусор и осколки камня. Рычание, усиленное как через рупор, ворвалось в тесное каменное помещение. Талашкаланцы, закрыв уши ладонями, застонали, испанцы, отложив арбалеты, мелко закрестились.

«Ягуары!» — осенило Мирослава. Тогда многое становится понятно. Никаких демонов. Просто стая зверей. Но кто же обладает такой силой, чтоб собрать этих одиночек в стаю и направить в деревню, место, которого они обычно стараются избегать?

Льющийся с потолка бледный поток света словно заткнуло черной мохнатой пробкой. Внутрь просунулась пятнистая лапа с розовыми подушечками и неожиданно расцвела веером когтей. Следом показалась ощеренная алая пасть, обрамленная белыми усами и наполненная саблевидными желтыми зубами.

Мирослав вырвал из рук оцепеневшего испанца арбалет и пустил стрелу. Зверь дернул головой. Наконечник пробороздил по черепу рваную красную канавку и со звоном отлетел к стене. Вторая стрела, пущенная испанцем, ударила ягуару под нижнюю челюсть. Тот забился в дыре, скользнул вниз, с грохотом обрушив статую божка прямо на визжащих на полу талашкаланцев. В их пантеоне ягуар был священным животным, и они даже подумать не могли сопротивляться лесному зверю, а уж тем более увидеть его смерть.

Второй хищник, поменьше, скользнул в дыру и спрыгнул вниз. Едва коснувшись лапами пола, снова взмыл в воздух и приземлился прямо на грудь одного из стрелков, судорожно дергавшего зарядную машинку арбалета. Старый испанец ткнул мечом. Острие пропороло шкуру над самой лопаткой. Зверь отвернул голову от лица заходящегося в хрипе молодого солдата и внимательно взглянул в глаза старику. Еще один испанец выступил из-за колонны и в упор вогнал стрелу ягуару под лопатку. Тот соскочил с раненого юноши и завыл, крутясь по полу и стараясь достать зубами до торчащего из бока древка. Упал, дергая лапами. Затих.

Мирослав облегченно выдохнул и поднял арбалет повыше. Сквозь дыру в потолке протискивался еще один хищник. Одновременно тяжелый удар сотряс держащих заслонку у двери. Сколько их там? Если дюжина-полторы — как-то можно выстоять, но если больше, то несдобровать, думал Мирослав, в очередной раз посылая короткую стрелу в ощеренную морду.

Когда-то один ведун говорил ему, что в каждом человеке есть дух животного. Медведя, оленя, соболя, полевой мыши. И если разбудить в себе дух этого зверя, охотиться, как он, есть, как он, спать, как он, и ни о чем людском и божьем не помышлять… Еще одна стрела нашла свою пятнистую цель… То сам станешь зверем. Они примут тебя за своего. Однажды, не так давно, думал он, натягивая воротом тугую тетиву, ему это удалось, без всяких наговоров и курения дурман-травы. И ведь тогда зверьми тоже были ягуары.

Не особо понимая, что делает, Мирослав сунул раненому юноше арбалет и замер посреди каменного мешка. Он вспомнил, как несся по лесу, вдыхая свежий утренний воздух, ловя ушами звуки просыпающегося леса, сливаясь с ним, растворяясь в нем. Как сам становился лесом, прорастал в него всем своим существом. И как понял, что хищники уже не охотятся на него, а просто бегут рядом.

Воин почувствовал закипающую внутри первобытную энергию, ощутил, как трещат кости, обрастая новыми мускулами. Как удлиняются и крепнут ногти и зубы. Как растет шерсть, как глаза меняют свой цвет с голубого на зеленый. От удивления талашкаланцы даже перестали причитать и вместе с оцепеневшими испанцами смотрели, как изменяется стоящий посреди зала человек. Не внешне. У него не отросли клыки и хвост, не появилась на теле шерсть, но что-то в повадке, в манере держать спину изменилось, и эти изменения были пугающими.

Человек — или уже не человек — шагнул вперед. Индейцы, держащие дверь, увидев его движение, поспешили убраться с дороги. Шаткий заслон качнулся и рухнул внутрь. Мирослав легко, без разбега перепрыгнул саженную циновку и загородил собой проход. Звери снаружи зарычали, но не напали.

— Cerrar! Cerrar la puerta![25] — заорал старый испанец оторопевшим индейцам и пустил очередную, одну из последних стрел, в отверстие на потолке.

С кряхтением талашкаланцы приподняли дверь и заложили проход за спиной Мирослава. Пятнистые кошки отпрянули и расступились, увидев, как вылезает из берлоги неизвестный им грозный и сильный зверь.


Мирослав бежал на звук барабанов, не обращая внимания на ночь, стебли высокой травы, хлещущие по коленям, на пятнистые спины крадущихся со всех сторон к деревне больших кошек. Его цель, его жертва была впереди. На холме. Маленький человечек. Сгорбившись и выстукивая дождевую дробь на двух небольших барабанах, он подскакивал на одной ноге и время от времени оглашал окрестности диким воем, похожим на рев ягуара. Колдовство горячим маревом растекалось от его бешено мелькающих рук, разворачивая, толкая к деревне, где в каменном доме пряталась трепещущая от страха добыча.

В носу Мирослава закололо. На спину навалился воздух, тяжелый и вязкий как деготь. По волосам заскакали голубоватые искры. Стоящие рядом звери повернули морды, провожая взглядом его кряжистую фигуру. До холма осталось тридцать саженей, пятнадцать, пять, две.

Воин прыгнул, выставив вперед лапы… руки с растопыренными пальцами, услышал, как сбивается ритм, почувствовал, как сминается под его напором худое вонючее тело, как трещит позвоночник. И все кончилось. Словно кто-то сдернул темное покрывало с волшебного шара ночи, внутри которого перемигивались безучастные ко всему земному звезды. Огромные кошки подняли головы, замотали ими, стряхивая наваждение, и стремглав метнулись к опушке леса. Воин выдохнул теснивший грудь воздух и опустился прямо на землю возле растерзанного тела.


— О великий правитель, — бубнил гонец, распростертый у ступеней трона. — Два отряда teules покинули Тескоко. Двести воинов во главе с великим полководцем, которого они зовут Сандоваль, направились в Чалько. Двести пятьдесят и множество талашкаланцев повел на Истапалан сам верховный teule Кортес. С Кортесом его заместитель Олид.

Куаутемок поморщился, как от зубной боли. С каждым днем новости приходили все хуже и хуже. Белые люди с востока оправились от поражения, стремительным маршем достигли Тескоко и заняли его без битвы. А его касик, да не достигнет дым его сердца божества преисподней Тескатлипоки, еще имел наглость молить о пощаде. И вот настала очередь Истапалана и Чалько. Правитель Мешико не сомневался, что и эти города покорятся Кортесу точно так же. Пусть не совсем без боя, но покорятся.

Он задумался и, не обращая внимания на не смеющего шевельнуться и даже, кажется, переставшего дышать гонца, достал из-за трона подробнейшую карту побережья с городами, деревнями, дамбами, виадуками и даже рельефом местности. Он сам нарисовал ее, после того как до столицы стали доходить первые новости из Талашкалы, и скрупулезно отмечал на ней свои успехи и неудачи. Успехи — красным, неудачи — синим. К его печали, синих пометок было гораздо больше. Но теперь, когда предводитель teules отправился на битву сам, на карте могла появиться всего одна красная точка. Одна. Но жирная. Окончательная.

Глава шестая

Отряды испанцев шли на Истапалан, прекрасный город на берегу озера. Его многоэтажные дома и святилища, вознесшиеся на небывалую высоту, подвесные сады, выложенные плиткой фонтаны и ажурные башни дворцов… Все это должно быть предано огню и мечу.

Ромке, да и многим конкистадорам, претило такое варварство, но в «Ночь печали» город встал на сторону врага. Многие братья по оружию, а на войне если и есть что-то прекрасное, то это именно воинское братство, погибли под его стенами. Кроме соображений мести у Кортеса были и чисто практические причины уничтожить Истапалан. В городе был сосредоточен достаточно большой гарнизон. Причалы были удобны для высадки вражеского десанта, который в любой момент мог ударить по Тескоко или, заняв единственную дорогу, отрезать испанцев от Талашкалы. Продуктовые склады тоже могли послужить для поддержки вражьей силы. И индейцы-союзники требовали какого-нибудь дела. Они просто не понимали, как можно не убивать и не грабить врага, находящегося так близко. Касики Тескоко каждый день приходили к капитан-генералу с реляциями, прося облегчить свою участь, ибо прокорм армии становился тяжким ярмом для этой провинции. Совокупность этих причин и определила судьбу прекрасного города. Сам Кортес взял на себя руководство и командование кавалерией.

Жители, бежавшие из деревень, через которые проходили конкистадоры, донесли касику Истапалана о готовящемся нападении. Первый отряд врага повстречался на самых дальних подступах. Стадом баранов перед лавкой мясника столпились до сотни истапаланцев за каменным мостиком, перекинутым через неширокую речушку. Испанский авангард, не желая лезть в воду, остановился на расстоянии полутора полетов стрелы. Солдаты выставили караул и расположились на травке отдохнуть перед битвой. Прибежал синьор[26] Лоренцо, командующий в этом походе стрелками. Бросил хмурый взгляд на разряженных в перья и богато изукрашенные панцири истапаланцев, обернулся и, приложив руки ко рту, крикнул своих.

Две дюжины арбалетчиков продрались по кустам, растущим вдоль узкой дороги, и привычно построились в две шеренги.

— Carga![27] — скомандовал он высоким, не по-мужски переливчатым голосом.

Заработали зарядные машинки, заскрипели тетивы.

— Dispara![28]

Взвились в воздух короткие толстые стрелы, по пологой траектории уходя за реку. Расцвели красным белые стеганые нагрудники. Стоны и крики огласили прозрачный воздух.

— Carga! Dispara!

— Carga! Dispara!

— Carga! Dispara!


Все. Остатки заградительного отряда, прикрывая головы руками, разбегались по кустам. Флорентиец буднично кивнул головой, мол, все, откланиваюсь, сделал знак стрелкам следовать за ним и растворился в арьергарде. Конкистадоры двинулись дальше.

— Почему они не устраивают засады в лесу, а всегда встречают нас на открытом месте? — склонился Кортес с седла, обращаясь к идущему у стремени Ромке.

— Надеются на численное преимущество, — пожал плечами тот. — Наверное…

— Совершенно не умеют приспосабливаться к новым условиям, — хмыкнул Кортес, разглядывая несколько дюжин лежащих навалом тел. — Сил у Мешико еще немало, но выставлять каждый раз на убой многочисленные армии — расточительство.

— И слава богу, — ответил Ромка. — Смотрите, вон еще.

— Ну и глаза у вас, дон Рамон. — Кортес, прищурившись, разглядел темные фигурки, замершие посреди огромного, вытоптанного босыми ногами поля.

Оглянулся на дюжину всадников за своей спиной, выдернул из специальной петли на седле короткое кавалерийское копье с маленьким четырехгранным наконечником.

— Пора и нам поразмяться. Сеньоры!

Рыцари громыхнули доспехами за Ромкиной спиной. Приминая кусты, пехотинцы отступили на обочину, чтоб не попасть под копыта. Всадники дали шпоры коням и понеслись вперед, разгоняя клин атаки. Блеснули наконечники опускающихся пик, сдвинулись щиты, полетели хлопья пены с натруженных недоуздками лошадиных ртов, кривые ноги плотнее обхватили потные вздымающиеся бока. Часто индейцам хватало одного вида несущихся на них коней с закованными в латы всадниками, чтоб, побросав оружие, кинуться врассыпную. Но истапаланцы были не робкого десятка. За что и поплатились.

Левый фланг их воинства разлетелся мешаниной тел и разноцветных хлопчатобумажных доспехов. Треск и звон заглушили крики гибнущих под копытами. Ни на секунду не замедлив движения, кабальерос пронеслись сквозь толпы людей, как через негустой подлесок, оставив после себя усыпанную изломанными телами просеку. Прежде чем индейцы успели сомкнуть ряды, всадники вернулись, оставив мертвую полосу на правом фланге. Проскакав десятка три саженей, чтоб не попасть под случайный камень из пращи или брошенное сильной рукой копье, остановились, отбросили копья. Развернулись в цепь и медленным, нарочито медленным шагом двинулись вперед. В воздухе сверкнули извлекаемые из ножен клинки.

Способные держаться на ногах истапаланцы побросали оружие и бросились наутек. Рыцари пустили коней рысью, взлетели над головами жала мечей. До спасительного леса никто из индейцев не добежал. На опушке испанцы спешились и принялись деловито счищать пучками травы кровь с оружия и боков лошадей.

Поняв, что битва кончилась, несколько сотен талашкаланцев бросились вперед, каждому хотелось первым заняться привычным делом. Когда основные силы дошли до места расправы, они уже успели обобрать до нитки и стащить в кучу мертвые тела. А кто-то, возможно, успел и пообедать. Конкистадоры не одобряли каннибализма, но понимали, что ругать союзников за веками сложившиеся традиции бесполезно. Дав коням небольшой роздых, испанцы проследовали дальше.

Третий отряд встретил их почти у городских ворот. Прикрываясь большими щитами — обтянутыми кожей плетенками из прутьев, истапаланцы выстроились на площади под надвратными башнями. Белоснежные панцири, развесистые плюмажи, длинные копья, сверкающие в закатном солнце аршинными наконечниками.

— Как на смотр, — вгляделся из-под руки Кортес. — Их многовато, чтоб расстрелять на расстоянии в достаточно короткий срок. И конницу пускать опасно, по бокам поля, кони на них ноги переломают. Дон Рамон, не желаете ли задать тренировку своим солдатам?

— Можно, а то люди заскучали. — Молодой человек поскреб щетину на правой скуле. — Посмотрите, там не стрелки ли на стенах?

— И вправду что-то мелькает меж зубцов. В очередной раз отдаю дань уважения вашему зрению. Их может там оказаться немало.

— Мне кажется, несколько залпов арбалетов хватит, чтоб их утихомирить. К тому же все наши одеты в нормальные кирасы, а не местное тряпье.

Да вот еще… — Ромка снова поскреб ногтями щеку. — А как вы думаете, можно одолжить у наших союзников копья?

— Конечно! Нам они не откажут. Только вышли они в этот поход налегке. Оставив руки для добычи.

— Мне много не надо. Достаточно будет двух дюжин. К тому же среди моих бойцов есть вооруженные алебардами и бастардами[29].

— Дон Рамон, что вы задумали?

— Вспомнил античный строй. Мне кажется, фаланга великого Александра будет здесь как нельзя к месту. Впереди воины с обычными мечами и большими щитами, второй ряд с алебардами, полуторниками и легкими кавалерийскими щитами, для кого найдем. Третий и четвертый — с копьями, будут колоть через плечи передних. Там по сторонам холмы, чтобы не рвать, в линию можно выставить максимум три дюжины, а это как раз ширина фронта наших гоплитов[30]. Один в один они ни за что не устоят. А кто полегче и помоложе и оружия для кого не найдем, пойдут россыпью следом. И со стороны леса прикроют. Корпус стрелков будет двигаться за нами, прикрываемый нашими же щитами. Их задача — выбить лучников и пращников со стен.

— Стратиг! — улыбнулся Кортес. — Быть по сему. — Он подозвал ординарца и отправил к талашкаланцам.

— Тактик, — в тон ему ответил Ромка и широко улыбнулся. — Я планирую битвы, но не кампании.

В последнее время он стал замечать, что война перестала быть для него резней, а превратилась в подобие шахматной партии. Важно стало не уничтожить супостата, а переиграть, по возможности скоро и красиво.

Через пятнадцать минут все были на местах. Бывалые воины сразу поняли преимущества предлагаемого строя и без долгих разговоров построились в настоящую фалангу. Ромка вышел вперед и взмахнул рукой, отдавая приказ о начале атаки.

Мерные шаги сотрясли землю. Затопали копыта коней, пристраивающихся во фланг, придерживая арбалеты, побежали на холмик невдалеке стрелки. Потекли в сторону лесистых холмов тонкие цепочки легкой пехоты. Полумесяцем развернулась многотысячная армия талашкаланцев, прикрывая тыл.

Молодой человек обернулся и сам удивился тому, как грозно выглядит на марше древнее построение. Раскачиваясь в едином ритме, плывет несокрушимая стена щитов с разгорающимися над ними азартом битвы угольками глаз. Бряцают доспехи. Серебрятся мечи, режут блеском глаз наконечники алебард. Солнце поигрывало на стеклянных наконечниках длинных копий задних рядов, до поры поднятых вверх.

Капитан застыл на месте, дождался, когда фаланга подойдет вплотную, расступится и поглотит его. Развернув плечи, утвердился во втором ряду, принял у одного из солдат заранее уговоренную алебарду с укороченной рукоятью и зашагал, принимая четкий ритм построения. Ряды истапаланцев заколыхались. Еще бы. Македонские фаланги наводили ужас даже на закаленных воинов Дария, что уж говорить о не очень воинственных индейцах, давно живущих под крылом суверена. По шлемам и латам загрохотали специально отлитые снаряды для пращей. Несколько тонких стрел затрепетали в щитах первого ряда. Им ответил хищный шорох арбалетных болтов.

С каждой пройденной саженью поступь тяжелой пехоты становилась тверже. Глаза бойцов, чувствующих поддержку своих товарищей, разгорались все ярче. Головы их опускались, как у быков на корриде, казалось, еще немного, и из ноздрей вырвутся струи пара. Спины напружинивались, мышцы бугрились на руках, распирая рукава драных камзолов, на небритых скулах набухали каменные желваки.

— Копья! — закричал Ромка.

Талашкаланские копья с длинными листообразными наконечниками с лязгом легли на плечи двух передних рядов.

— Плотнее!

Два задних ряда, призванные скреплять строй и своим напором помогать впереди идущим товарищам взламывать оборону, поднажали. Фаланга сомкнулась, Ромка почувствовал, как лязгнул о наспинник его кирасы панцирь идущего сзади.

— Сантьяго! На них!!! — заорал Ромка. — Бегом!

— Сантьяго!!! — подхватил его голос две сотни хриплых глоток.

В едином порыве фаланга ринулась вперед. Кавалеристы дали шпоры коням, пуская их медленной рысью, затопали в голую сухую землю деревянные «котурны» талашкаланцев.

Двести саженей.

Ряд наседал на ряд, плечо ударялось в плечо. Фалангисты, как пальцы латной перчатки, сжимались в разящий кулак.

Сто пятьдесят.

Над фалангой поплыл звериный дух рабочего мужского пота.

Сто…

Словно яркие бусины порвавшегося ожерелья, прыснули в разные стороны защитники Истапалана. Бросая копья и щиты, сверкая стегаными спинами белых панцирей, бросились они в разные стороны — кто в лес, кто в открытые городские ворота.

Швырнув под ноги алебарду, Ромка растолкал тяжело топающих усачей и вырвался вперед. Выхватил шпагу и поднял ее над головой.

— Бросай щиты и копья! Вперед, пока не закрыли ворота! — заорал он и со всех ног кинулся вперед, подавая пример.

Арбалетчики прекратили стрельбу, опасаясь попасть в своих. Справа и слева застучали копыта набирающей ход кавалерии. Главное — не оступиться на брошенном оружии. Главное — прорваться. Главное — не отстать, думал он, ловя взглядом развевающиеся по ветру гривы. Главное…

Успели. Ромка чуть замедлил бег, ожидая, пока его нагонят хотя бы несколько человек. Вот теперь можно. Створки начали закрываться. Быстрее. На молодого человека навалились сразу два стражника. Сбив одного ногой в сторону, кольнул второго острием под кадык. Проскочил в ворота. Спустил по лезвию падающую сверху дубину, оттолкнул. Кто-то подсунул под створку лезвие алебарды, застопорив ее намертво. Молодцы! Вторая створка распахнулась под напором тел. В образовавшийся просвет один за другим влетали всадники. Откуда-то из боковой двери на Ромку наскочили еще несколько человек, но, даже не успев поднять оружие, пали под мечами врывающихся в город солдат. Сверху на мостовую скатилось несколько тел, пронзенных арбалетными стрелами. Ворота были захвачены.

Ромка отер со лба чужую кровь и свой пот. Оглянулся. Всадникам приходилось туго. Около сотни истапаланских воинов окружили их со всех сторон. Тыкали копьями, хватали за сапоги, пытаясь стащить с коней. Те вертелись в седлах как дьяволы, выписывая мечами сверкающие восьмерки. Лошади вставали на дыбы, хрипя и мозжа копытами головы.

— Сантьяго! Сантьяго!!! — заорал капитан, подбадривая своих и давая знать кабальерос, с какой стороны идет помощь, чтоб не полоснули ненароком.

Преодолев десяток отделяющих его от побоища саженей, он с размаху врубился в толпу, щедро раздавая удары. У него повисли на руках, пытаясь вырвать оружие. Схватили за ноги. Он бил гардой по головам. Лягался. Работал локтями, кулаками. С радостной злостью чувствовал, как трещат под его ударами кости, рвется плоть. Слушал, как скрипят по кирасе, не причиняя вреда, обсидиановые наконечники. И снова рубил, колол, бил. Рядом, кряхтя и хекая, отбивая тянущиеся к горлу руки, срубая наконечники и головы, протыкая насквозь почти незащищенные тела, бился его батальон.

— Сантьяго!!!

Перекрывая боевой клич конкистадоров, у ворот раздался леденящий душу крик, в котором сплелись клекот орла и рык ягуара. В город ворвались талашкаланцы.


Негромкие команды. Тяжелое дыхание и топот тысяч ног по каменным пирсам. Отблески луны на стеклянных наконечниках копий. Угрюмые воины с нахмуренными лбами, сжатыми в темную ниточку ртами и каменными желваками на высоких скулах рассаживаются по длинным деревянным пирогам. Бронзовые мозолистые руки, сжимающие выточенные из цельного куска дерева весла, напряженные в ожидании спины и фосфоресцирующий расходящийся след от лодок, ушедших к занимающемуся пожарами городу на том берегу.

Тяжелогруженая лодка вспорола густые заросли прибрежного камыша. Прикрывая рукой глаза от гибких хлещущих стеблей, касик Шиотеук всмотрелся в темные силуэты домов на фоне беснующихся языков пламени. Прислушался к доносящемуся со стороны города реву пламени, звуку рушащихся стен. Криков было не слышно. Неужели уже поздно? Об этом не хотелось думать. А вот и граница.

Он поднес ко рту серебряный свисток на тонком шнуре, приложил к губам и выдул тонкую, на границе слышимости, трель, приказывая флотилии остановиться. Острый нос первой пироги замер невдалеке от яркого круга, рисуемого на темной воде багровыми отсветами пожара.


Стоя на невысоком холме, касик Упочетале смотрел, как его люди один за другим взбираются по веревочным лестницам на огромную дамбу. Как наваливаются на массивные рычаги. Как натягиваются толстые канаты и как ползут вверх огромные заслонки, сделанные из обмазанного глиной дерева. Слушал, как скрипят блоки, как грязь с чавканьем отпускает увязшее в ней дерево и как нарастает рев воды, мутным валом устремляющейся к пылающему в долине городу.


Ромка сдвинул на затылок шлем и вытер лоб, размазывая по нему жирную копоть. Каждый раз одно и то же. На месте касиков я б эти жаровни запретил к чертовой матери. Ни одна суматоха без пожара не обходится. Он отошел подальше от пышущего жаром лабаза, в котором весело, с треском и искрами догорало что-то чадное. А может, специально подпалили. Набедокурили, пограбили всласть, теперь решили замести следы, чтоб Кортеса не злить, он этого страсть как не любит. И запрещал не раз. И вешал за мародерство. А все равно не устоять народишку. А мы тут теперь с ног сбивайся.

За два часа, проведенных в патрулировании города, Ромка с двумя солдатами из пехотинцев и двумя стрелками смог спасти несчастных жителей от десятка-другого грабежей, насилия и даже людоедства, причем нескольких талашкаланцев пришлось убить, потому что иначе их бесчинства не прекратить было никак. Очень уж велика была их ненависть к мешикам и их союзникам. А сколько предотвратить не удалось? Истерзанные трупы, раскиданная мебель, сорванные с петель двери, подожженные дома и крики. Крики! Крики!

Ромка надвинул морион обратно на лоб и повел солдат вниз по улице. Один из ординарцев Кортеса разыскал его в багровой полутьме и передал приказ занять узкий, выдающийся в озеро мыс. От него расходились деревянные мостки, ведущие в аристократические кварталы на сваях, уходящие далеко в озеро. Пополнения не было, зато велено было увлекать с собой все патрули и солдат, что встретятся по дороге. Происходящее Ромке нравилось все меньше, ибо за последние минут пятнадцать они не встретили ни одного испанца, лишь тени талашкаланцев мелькали в узких, освещенных заревом пожаров улочках. Да и те спешно ретировались, не дожидаясь окриков грозных teules. А может, это были донельзя перепуганные жители Истапалана? Лучше б нет, а то шайки встречались человек и по дюжине, и по две.

Впереди замаячили силуэты с характерными гребнями испанских шлемов. Ну наконец-то.

— Эй! Я сеньор Рамон де Вилья! Капитан инфантерии его величества Карлоса! — закричал Ромка, не дожидаясь, пока группы завоевателей достаточно сблизятся. Кто их знает, пальнут еще с испугу. — Поручением капитан-генерала Эрнана Кортеса приказываю вам следовать за мной и подчиняться моим приказам!

— Дон Рамон?! Как я рад вас видеть, — донесся до него ответ. — А мы тут уже полчаса бродим по этим горящим трущобам.

Ромка узнал голос капитана стрелков дона Лоренцо.

— Какое задание придумал для нас сеньор Кортес? — спросил тот.

— Он повелел занять позицию возле входа на мостки, ведущие к кварталам благородных, дабы талашкаланцы не устроили там убийство и разорение.

— Я так полагаю, он придумал это не из любви и сострадания к несчастным, а дабы взять в заложники семьи благородных? — блеснул зубами на закопченном лице капитан стрелков, выходя на свет.

— Он не уточнял, — буркнул Ромка, которого неприятно кольнул прозвучавший в словах итальянца цинизм. — Много с вами людей?

— Три стрелка и пехотинец. Правда, он сильно ранен и из оружия остался только кинжал. Но на ногах вполне держится. Были еще с десяток талашкаланцев, но они растворились в ночи. Наверное, не захотели упускать свою долю добычи.

— Восемь солдат на двух капитанов — это многовато, — усмехнулся Ромка.

— Дон Рамон, я нисколько не претендую на командование, — изящно поклонился флорентиец.

Ромка попытался расслышать в голосе дона Лоренцо иронию, но не смог. Не говоря больше ни слова, он повел людей вниз, к громадам домов на темном зеркале озера.


Город горел. Хищные языки пламени отбрасывали неверные тени на лица матушки Амацикацин и четырех детей, в ужасе прижавшихся к ее полным, уютным бокам. Горячий белесый пепел сыпался с неба на соломенную крышу. Хорошо, что их роскошный дом на сваях, в построенном на озере квартале, так пропитался водой, что едва ли мог бы загореться. Зато другая напасть, злобные и кровожадные талашкаланцы, придет неминуемо. И что они сделают с ней и детьми… Кровавые картины вставали перед глазами, и сердце заходилось от ужаса.

Еще утром муж, касик городской стражи, отвязал от причала маленькую, инкрустированную перламутром лодочку и отплыл вверх по городскому каналу на свой пост. Теперь один Тескатлипока знает, под какими развалинами догорает его тело. Она могла бы попробовать вброд, по грудь в воде добраться до камышей, но дети не дойдут, а если дойдут, то от талашкаланцев не укрыться. Подниматься же в город по узким шатким мосткам — значит добровольно отдать себя им в руки. Что делать?

Нос лодки с характерным стуком ткнулся в сваю возле причала. Сильные руки, она хорошо это слышала сквозь тонкие стены, со скрипом затянули канат на причальном столбике. Послышалось шлепанье босых ног. Заскрипел настил под весом многих тел.

Матушка Амацикацин, как наседка крыльями, сгребла руками детей и вжалась в самый дальний от двери угол. Мелькнула за окном размытая тень. Скрипнула дверь. Чтобы не закричать, женщина закусила кулак, дети тоненько завыли. Тень заполнила собой дверной проем, шагнула на середину комнаты. Льющийся в окно багровый свет озарил шрамы на чеканном лице знатного мешикского воина. Он улыбнулся и приложил палец к губам.


Ведомый Ромкой отряд достиг мостков, перекинутых до первого насыпного острова с круглой площадью и небольшим храмом-пирамидой на самом краю.

— Здесь и встанем, — выдохнул молодой человек, утирая со лба и шеи обильный пот. От царившего в городе жара нагрудник его разогрелся и пыхал теплом, как горнило русской печи. — На холодке. — Он с удовольствием подставил лицо ветерку с озера.

— Вы двое, давайте вниз, охладитесь, — бросил флорентиец пехотинцам. — А вы, — повернулся он к арбалетчикам, — тетивы не натягивать, но бдеть. Те вернутся, будет ваша очередь. А я умоюсь схожу.

Отвесив Ромке полупоклон, мол, токмо с вашего дозволения, он вразвалочку двинулся вслед за пехотинцами, которые уже зачерпывали морионами воду и выливали ее на головы и за шиворот. Молодой человек проводил угрюмым взглядом легконогую, гибкую фигуру завзятого фехтовальщика и присел на тумбу из песчаника, вырезанную в виде оскаленной головы получеловека-полузверя. Отряхнул со штопаных панталон белесый пепел, хлопьями кружащийся над головой. Поправил кирасу, подтянул ремешки. Встал, разминая ноги, снова сел. Распустил шнурок на вороте рубахи, охладить потеющую грудь. Талашкаланцы не спешили забредать в эту часть города, и в темноте, вдали от боя, от настоящего дела Ромка чувствовал себя сиротливо.

Весело гомоня и перекидываясь шуточками, вернулись солдаты. Стрелки отложили арбалеты, чтобы не отсырели тетивы, и заскользили к озеру на гладких подошвах. Дон Лоренцо хлопнул Ромку по забранному в железо плечу и мотнул головой в сторону берега. Молодой человек не заставил себя упрашивать. Одной рукой придерживая ножны, а другую отставив для равновесия, начал спуск.

С трудом затормозив у самой воды, он расстегнул ремешок и сдернул с головы шлем. Вдавливая в живот нижнюю кромку кирасы, неловко зачерпнул им прохладной водицы и набрал ее в рот. Выполоскал гарь, сплюнул в прибрежные кусты. Пить соленую воду озера все равно было нельзя. Протер пальцем кожу вокруг глаз, сплеснув через край, окунул разгоряченное лицо. Распрямился, отфыркиваясь. Снова набрал в шлем. Откинув голову, медленно, с наслаждением стал лить на макушку, позволяя струйкам пробежать по шее и плечам. Опять наклонился и с удивлением заметил, как расходятся от камней у берега круговые волны по неподвижной глади озера. Как будто могучий великан зачерпнул озеро в горсть и трясет на ладони.

Гладкое водное зеркало заколебалось, задергивалось, перехлестывая за каменные края. Задрожала земля, отдаваясь неприятными вибрациями в ногах. Ходуном заходили ребра. Захолонуло сердце. Нижняя челюсть дернулась, зубы выбили кастаньетное стаккато. Уши уловили густой липкий шорох, постепенно переходящий во что-то непонятное. Гудение, шум, грохот, рев? Все эти слова не могли даже отдаленно выразить ту грозную, осязаемую, нарастающую волну звука, которая разворачивалась за спиной молодого человека. Обволакивала, давила, лишала воли, пригибала к земле, рвала барабанные перепонки.

Титаническим усилием Ромка заставил себя повернуть голову и поднять глаза. Первое, что он увидел, — перекошенное лицо флорентийца, сломя голову несущегося вниз по крутому берегу, искаженные ужасом лица солдат, а за их спинами…

Уходящая вверх до самого неба, темная и блестящая, как бутылочное стекло, стена воды, ершащаяся обломанными досками и кусками штукатурки на гребне. И стена эта падала прямо на них.


Капитаны и солдаты прильнули к высоким узким окнам дворца касика Истапалана. Низенький касик, подпрыгивая и толкаясь, пытался выглянуть из-за их спин, но испанцы загромоздили проем стеной из помятых кирас. Разворачивающееся на их глазах зрелище пугало и завораживало.

Огромная темная стена воды, в которой тонули багровые отсветы пожара, с ревом неслась по узкому устью речушки, пожирая все на своем пути. Плетеные заборы, легкие тростниковые домики, фермы, где разводили животных, огромные виллы знатных истапаланцев разлетались в щепки и исчезали в буйстве стихии.

Вода дошла до города. Дрогнула и покрылась трещинами городская стена. Градом посыпались выпавшие из нее камни. Заскрипели срываемые с петель решетки на входе в город.

Темная вода плеснула на улицу, покатилась по ней, врываясь в двери и выливаясь из окон. Ломая заборы. С корнем вырывая деревья в садах. Сравнивая клумбы и заливая грязью чаши фонтанов. Застигнутые врасплох люди замирали и исчезали в убийственных волнах, успевая лишь взмахнуть на прощание руками. Собаки и куры, отчаянно вереща, пытались выбраться из бурного потока, но и их накрывало обломками. Касик наконец смог протолкаться к окну и замер, прижав к впалой груди сухие кулачки. В глазах его задрожали крупные слезы.

— Что случилось? — спросил Кортес.

Переводчики забормотали на местном диалекте.

— Кто-то открыл шлюзы на плотине, — не в силах оторвать глаз от картины смерти и разрушения, ответил касик.

— Кто? — спросил Кортес и вздрогнул, сам поняв, что сейчас услышит в ответ.

Грохот надвигающейся волны заполнил воздух. Горящие кварталы гасли один за другим, отмечая ее прохождение. И как только ее гребень вынес в озеро обломки зданий и тела людей, касик Шиотеук поднес к губам свисток. Тысячи обнаженных воинов посыпались с лодок и в гробовом молчании пошли к берегу.


Заслышав гул приближающейся волны, мешики на мостах подняли копья, поудобнее перехватили деревянные мечи с бритвенно-острыми осколками обсидиана и наложили на тетивы луков стрелы с зазубренными наконечниками. Массы воды вырвались из узкой горловины, всколыхнув поверхность озера, вынося на простор горы мусора и барахтающихся тел. Постепенно стихая, навалились на мостки, заливая глаза и рот, сбивая дыхание. Многим, чтобы не скинуло в воду, пришлось вцепиться в перила или выступающие части домов. Всю жизнь проводящие у воды мешики быстро оправились, и вот уже замелькали в воздухе копья и стрелы, неся смерть пытающимся удержаться на плаву та-лашкаланцам — основной ударной силе проклятых teules.

Правда, некоторые смогли избежать гибели, пока мешики пытались удержаться на ногах, но их должно было вынести далеко в озеро. Но это были мелочи, почти никто из живущих вдали от крупных водоемов талашкаланцев не умеет плавать.

— Está! Quien va?[31] — донесся из бойницы приворотной башни города Тескоко сонный голос.

— Abre! Aqui los heridos![32] — прокричал в ответ Мирослав, приложив ладони к губам.

Ворота заскрипели, открываясь. Талашкаланцы понесли вперед носилки с подранным ягуаром испанцем, следом похромали кое-как держащиеся на ногах конкистадоры. Из-за их ран путь занял несколько дней, и канцелярия Кортеса вместе с домочадцами капитанов уже успела переехать в Тескоко, ближе к эпицентру событий.

Оставив испанцев разбираться с охраной, Мирослав незаметно проскользнул в ворота и направился к дворцу касика. Если в этом городе где и можно было найти Ромку и Марину, то только там. Минут двадцать ушло у него на то, чтобы забраться на невысокую стену и, переступая спящих часовых, проскользнуть по ней до первых дворцовых построек. Влезть на плоскую крышу. Повиснув на руках, раскачаться и ногами вперед впорхнуть в окно последнего этажа.

Очутившись в узком коридоре, он постоял, вслушиваясь в звуки огромного спящего дома, не перебудил ли кого? Нет, дрыхнут, как медведи в берлоге, словно и не война кругом и не шныряют убийцы.

Куда теперь? Найти спальни капитанов и проведать молодого человека? Или в Тмутаракань дальних покоев? Искать светелку, куда, по обыкновению, поселил донью Марину ревнивый капитан-генерал. Помявшись, как рыцарь на распутье, Мирослав выбрал женщину.

Хорошо, что город Тескоко невелик и дворец касика под стать, думал русич, в очередной раз замирая в полумраке, заслышав деловитый топот спешащего по своим делам слуги. Хотя и тут можно бродить до скончания веков. Чу… Долетел до ноздрей воина тонкий запах резеды. Чутье не обмануло. Влекомый этим запахом, он миновал один коридор, свернул в другой и остановился у заветной двери. Взялся за круглую ручку. Отпустил. Отер о порты неожиданно вспотевшие ладони. Принюхался к собственному употелому запаху, поморщился недовольно и, махнув рукой — от Кортеса сильнее разит, — тихонько постучал костяшками пальцев.

Дверь распахнулась сразу, будто за ней только и ждали его стука. Две тонкие руки, обвив могучую шею, повлекли Мирослава в темную духоту спальни.

— Вернулся! Хорошо хоть ты вернулся, — обжег ухо горячий шепот.

— Хоть? — отстранился Мирослав, почувствовав, как болью отдается тревога в усталых мышцах и ползет по спине неприятный холодок. — А кто не вернулся?!

— Дон Эрнан и много людей с ним отправились два дня назад в Истапалан. Ночью там битва была, загорелось все, даже отсюда было видно зарево. К полуночи огонь унялся, а вестей никаких до сих пор нет. Боюсь, случилось что-то с ним. Тревожно у меня на сердце.

Мирослав отстранился, почувствовав болезненный укол ревности. Но этот укол был ничто по сравнению с огромной раной, неожиданно открывшейся у него под сердцем.

— А дон Рамон с ним?

— Кажется… Кажется… Да, — едва вымолвила донья Марина, глядя в леденеющие неутихшей яростью очи русского воина.

Глава седьмая

Сначала Ромка почувствовал тонкие иголочки, покалывающие кончики пальцев. Потом тупую боль в висках, нытье в ребрах, колотье в подбрюшье, ломоту в коленях, а потом заболело все сразу.

Он дернулся и разинул рот, не в силах сдержать крика. Но его уста запечатала холодная рука. Другая надавила на грудь, не давая подняться. Ромка дернулся снова, но освободиться не смог.

— Умоляю, тише, — донесся до его слуха шепот, легкий, как дыхание утреннего зефира.

— Какого… — попытался произнести Ромка, но и этого не смог. Пальцы не разжались.

— Да тише вы, — посуровел и окреп голос. — Это я, Лоренцо. Рядом враги, если услышат, мы пропали.

Ромка едва заметно кивнул. Боль волной прокатилась от висков к затылку, ударилась о заднюю стенку черепа и вернулась обратно, высекая из глаз фонтаны слез.

— Что случилось? — едва разлепил он сухие потрескавшиеся губы.

— В Истапалан по реке пришла гигантская волна. Наверное, мешики разрушили какую-то плотину вверх по течению. Нас смыло с берега и отнесло далеко в озеро. А сейчас прибивает к одному из островов, который явно обитаем.

— Почему все так болит? — спросил Ромка.

— Вас несколько раз ударило о сваи, на которых стоят дома. Если б не кираса, переломило бы как тростинку.

— А вы как уцелели?

— Меня спасла вот эта самая дверь. — Лоренцо постучал по дереву где-то у Ромкиного уха. — Она проплывала мимо, и я уцепился за нее, как сарацинская женщина за свой хиджаб, — белозубо усмехнулся итальянец.

— Какая дверь? — не понял Ромка.

— Та, на которой вы лежите. Вернее, плывете.

— Плыву?!

Стараясь не вызвать новую волну боли, молодой человек осторожно приподнял голову и огляделся. Справа, сколь хватало глаз, мерно плескались воды озера. Слева колыхались в предрассветной дымке неверные силуэты башен вражеской столицы, а прямо перед ним высился остров с приземистым уступчатым храмом. Ощупав поверхность под рукой, он почувствовал, что и правда лежит на чем-то деревянном, мерно покачивающемся. Наверное, двери. С чего б флорентийцу врать? Представив себе эту картину, он чуть не прыснул со смеху, но рука спутника снова запечатала ему рот.

— Да тише вы, ради всего святого! — снова зашипел он. — На острове есть люди, и вряд ли они настроены к нам дружелюбно.

— Так зачем мы туда плывем? — одними губами спросил Ромка.

— Куда гонит, туда и плывем, — снова прошипел дон Лоренцо. — Нас сносило к причалам Мешико, я едва смог изменить направление. В этом месте сильны подводные течения.

Ромка снова приподнял голову и посмотрел на итальянца. Тот, дрожа от холода, с трудом держался на воде. Ухватившись за край двери, свободной рукой и ногами он выгребал к острову, и в каждом движении его сквозила свинцовая усталость. Ромка хотел ему помочь, но Лоренцо остановил его.

— Лежите, дон Рамон. Мы не знаем, насколько сильно вы ранены, а случайно исторгнувшийся из вашей груди крик может погубить нас.

Ромка едва заметно кивнул, но все ж опустил в воду ладонь и расположил так, чтоб давление на нее воды, пусть и совсем небольшое, толкало их импровизированное судно к берегу.

Всходящее из-за снежных шапок высоких гор солнце бросало на озеро длинные лучи. Пальцы света коснулись верхушки си, на который они держали курс, но она почему-то осталась до странности темной. Даже движение глазных яблок отдавалось в голове острой болью, а смыкать веки не хотелось, поэтому Ромка остановил взгляд на пирамиде, ожидая, когда она полностью осветится. Другая видимая ему грань, обращенная на юго-восток, играла и переливалась под окатывающими ее потоками света, обращенная же к Ромке словно глотала попадающие на нее лучи. И вдруг на совершенно темной поверхности под самой вершиной вспыхнула и потекла вниз световая дорожка. Живым огнем побежала между камнями, донельзя напоминая силуэтом сползающего вниз змея с похожими на крылья летучей мыши выростами над головой. Добравшись до низа, «змей» изогнулся, готовясь к прыжку, разинул пасть и… Пропал. Словно и не было.

Обращенная к молодому человеку грань пирамиды светилась ровным отраженным светом, как ей и было положено природой. Все представление закончилось за пять или шесть ударов сердца.

— Дон Лоренцо, вы видели?

— Что? — спросил тот, осторожно выплевывая изо рта солоноватую воду.

— Огненного змея.

— Змея?

— Ну да, змея. Там, на стене.

— Хм. Дон Рамон, полежите спокойно и не дергайте головой, она у вас пострадала сильнее всего, — мягко ответил флорентиец, нащупывая ногами дно. — Мы приплыли.


Потрепанная армия возвращалась в Тескоко. Долговязая фигура капитан-генерала со свежей повязкой на голове маячила во главе колонны. Вцепившись в поводья, Кортес безвольно раскачивался в седле, и казалось, сейчас упадет под копыта коней едущих сзади рыцарей. Те выглядели не лучше. Грязные, усталые. Одежда многих зияла большими дырами с опаленными краями. У многих на лицах краснели свежие ожоги. Пехота и стрелки являли собой еще более жалкое зрелище. С трудом переставляя ноги, они брели, сгибаясь под тяжестью собственных доспехов, как переусердствовавшие старцы, надумавшие вспомнить молодые годы. Следом гурьбой тащились потрепанные талашкаланцы, сильно уменьшившиеся в численности, с помятыми и оборванными плюмажами, а некоторые и вообще — немыслимое для воинов дело — простоволосые. Добычи в руках они не несли.

Мирослав наблюдал за ними из окна спальни доньи Марины. Оглядев армию цепким взглядом, он не заметил Ромки, чертыхнулся и в сердцах стукнул кулаком по стене, выбив из нее облачко извести. Хотелось верить, что молодой капитан мог отстать или отправился куда-то с каким-то особым поручением, но не моглось.

Убит? Ранен? Попал в плен к разъяренным мешикам? Мирослав скрипнул зубами.

Донья Марина подошла сзади и обвила руками его грудь.

— Что с тобой произошло, милый? — колокольчиком прозвенел ее голос. — Ты какой-то напряженный.

— Из-за тебя все, гадина! — рявкнул Мирослав по-русски и тут же поблагодарил бога, что она не поняла его слов и не увидела ярости, перекосившей лицо.

— Со мной ничего, солнышко мое, — погладил он ее смуглую руку, извиняясь за невольную вспышку гнева. — Кажется, с моим дру… хозяином случилось несчастье. Он не вернулся из боя.

— Да, кажется, сегодня всем досталось, — пробормотала Марина, выглядывая в окно. — Может, тебе спуститься вниз, порасспросить солдат?

— Конечно, солнышко. Сейчас поцелую тебя на прощание и пойду.

Сердце Мирослава зашлось от любви и нежности. Он уже давно хотел сорваться с места и опрометью кинуться вниз, но побоялся, что это покажется обидным даме его сердца. Хотя где-то в глубине он понимал, что дама хочет поскорее его спровадить, чтобы успеть привести себя в порядок перед визитом капитан-генерала, который не преминет его нанести сразу по возвращении. И тем не менее.

Мирослав смог покинуть опочивальню только минут через двадцать, когда городские ворота закрывались за последним талашкаланцем.


Кортес сидел за столом, подперев перевязанную голову здоровой рукой; вторая, раненая, плетью свисала вдоль тела. С трудом понимая, о чем речь, он слушал сбивчивый рассказ израненного, перевязанного во многих местах Сандоваля об экспедиции в Чалько.

— Под самыми стенами города, — рассказывал дон Гонсало. — Как водится, они выступили единым строем без флангового прикрытия. На холме оказалась группа пращников, досаждавшая нам до тех пор, пока в дело не вступили арбалетчики. В несколько залпов они покончили с мешикскими стрелками и стали целить в центр их строя. Когда стрелы закончились, в дело вступили мы. Чтобы рассеять неприятеля, хватило одной конной атаки. Мешики бежали, а жители Чалько встретили нас громкими кличами радости. Правители города были сама любезность. Они выделили нам еды, обустроили ночлег недалеко от пруда, и мы смогли смыть кровь с рук, одежды и коней.

Узнав, что уже на следующий день мы планируем возвращаться в Тескоко, они просили захватить с собой их торжественное посольство. Недавно их сеньор умер от оспы и наказал обоим своим сыновьям идти к Малинче, чтоб из его рук получить отцовское наследие.

— И где сыновья? — спросил Кортес.

— Думаю, в казармах. За время пути они очень сдружились с некоторыми из солдат на почве кактусового пойла. Думаю, потребуется некоторое время, чтоб привести их в чувство.

Кортес улыбнулся уголком рта и велел продолжать.

— Утром, отдохнувшие и подкрепившиеся, мы выступили обратно, а по дороге решили свернуть к крепости, прозванной нами Пуэбло Мориско, она стояла недалеко от дороги на Талашкалу и угрожала обозам. Кроме того, в свое время около нее погибли около сорока людей Нарваэса и множество талашкаланцев.

Крепость оказалась оставленной, но наши разведчики выловили по окрестным кустам несколько местных. Они проводили нас в святилище, стены которого были забрызганы испанской кровью, на алтаре пред их идолами лежала в виде масок с бородами кожа, содранная с двух голов. Шкуры четырех лошадей были также преподнесены их идолам, как и части одежды и вооружения. А на стене одного из домов нацарапано было углем: «Здесь томился я, несчастный Хуан Иусте, со многими товарищами». — Сандоваль содрогнулся от воспоминаний.

— Сеньор Иусте?! — вскричал Кортес. — Славный был идальго.

— Вознегодовав, мои люди хотели перебить местных, но во имя дела пришлось не мстить, а оказывать снисхождение. Ничего мы не сделали с пленниками, а послали их в горы, чтоб они привели разбежавшихся жителей. Те вернулись, присягнули на верность, и путь в Талашкалу отныне свободен.

— А как прошла доставка последних частей для бригантин?

— Обезопасив дорогу от вылазок из Пуэбло Мориско, мы догнали обоз. Любезный дон Лоренсо де Варгас, старый Шикотенкатль, выставил около восьми тысяч носильщиков и столько же воинов охраны. И еще около двух тысяч несли разные припасы. Командовал ими храбрый Чичимекатекутли. По пути вышла меж нами небольшая размолвка: я приказал Чичимекатекутли оставаться в арьергарде, а тот обиделся, видя в этом недоверие к его храбрости. Пришлось объяснять доблестному воину, что мешики имеют обычай трусливо нападать сзади, а посему это наиболее почетное поручение. Только тогда он успокоился и просветлел лицом.

— Дон Гонсало, климат Новой Испании действует на вас благотворно, в вас просыпаются зачатки дипломата, — улыбнулся Альварадо.

Сандоваль обернулся к острослову посуровевшим лицом, но, увидев, что у того нет в глазах и капли иронии, успокоился и продолжил рассказ:

— Но нападения на сей раз не последовало, и вся колонна благополучно добралась до Тескоко. Вступление было грандиозно: талашкаланцы надели яркие накидки и плюмажи из перьев и шли великолепно слаженными рядами под звуки барабанов и труб. Порядок был столь образцовый, что ряды ни на минуту не расстраивались, а ведь вся колонна растянулась на полдня пути! Отовсюду неслись радостные крики: «Да здравствует император, наш сеньор!», «Испания! Испа-а-ания!» и «Талашкала! Талашка-а-ала!»

— Хватит, хватит о праздниках, сеньор капитан, — остановил его Кортес. — Тем более что я сам был тому свидетелем. Расскажите лучше, как продвигается постройка бригантин.

— О, тут все хорошо. Деревянные части мы сложили подле верфи, где уже стояли несколько остовов, и Мартин Лопес немедленно принялся за сборку, причем ему помогали другие наши мастера — Андрес Нуньес, старший Рамирес, Диего Эрнандес и другие. Работа кипит. Сборка закончится за неделю-полторы, останется лишь проконопатить и просмолить корпуса да поставить мачты и реи.

— А что там за переполох случился сегодня ночью?

— Мешики устроили десант, дабы поджечь бригантины. Впрочем, они делали это и раньше, но мы били их насмерть. А вчера изловили десятка два и от них узнали, что Куаутемок не менее энергично готовит нам отпор: день и ночь изготавливается оружие, строятся укрепления, свозится провизия.

— Нам нужно действовать быстрее, — задумчиво потер подбородок Кортес. — Наши припасы подвозятся через океан. Они не могут пополняться столь быстро, как у мешиков. Время работает против нас.

— Разрешите сказать? — подал голос безупречно вежливый и тактичный Олид.

За дверью завозились, послышались невнятные голоса туземцев, пересыпаемые испанской руганью.

— Подождите, дон Кристобаль, — отозвался Кортес, повернулся к двери и недовольно рявкнул: — Что там?

Одна из створок распахнулась, и в комнату просунулась голова начальника караула.

— Тут послы из Чалько, говорят, дело срочное.

— Ну, пусть войдут, — позволил капитан-генерал.

Жители Чалько в дорогих одеждах протиснулись в дверь, пошептались и вытолкнули вперед одного, судя по одежде и полноте, самого знатного.

— О великий сеньор, — обратился он к Кортесу. — Вы обещали защитить нас от Мешико, но этого не происходит.

Кортес недоуменно поднял налитые кровью глаза на Сандоваля:

— Как так? Вы же докладывали, что Чалько освобожден от мешиков.

Сеньор Гонсало вернул ему недоуменный взгляд. Посмотрел на послов и пожал плечами.

— Воины Куаутемока напали на нас на вечерней заре и разорили все посевы с восточной части города. Также они увели с собой более двадцати наших юношей и девушек, а около сотни убили.

— Я ж оттуда ушел вчера пополудни, — развел руками Сандоваль. — Мешиками в округе и не пахло.

— Тогда приказываю вам сию же минуту идти обратно в Чалько и как следует выполнить порученное.

Лицо Сандоваля пошло красными пятнами. Он готов был вспылить в ответ на сомнения в его чести и преданности, но одумался. Бросился к двери так, что оторопевшие послы едва успели посторониться. Подковки на каблуках капитана простучали по каменному полу, во дворе зазвучала команда на сбор.

Его люди успели отдохнуть всего несколько часов.

— Да, сеньор Кристобаль, — повернулся Кортес к своему капитану. — Вы хотели что-то сказать.

Олид потер ладонью щетинистый подбородок и нерешительно начал:

— Только что прибывшие талашкаланцы, а их более пятнадцати тысяч, плохо мирятся с выжиданием. Более всего горячится сам Чичимекатекутли, желающий немедленно послужить нашему великому императору. С ними надо что-то делать.

— Что, например?

— Может, отправить в какую-нибудь экспедицию. Скажем, в помощь дону Гонсало?

— Сандоваль и его люди отправились исправлять свои ошибки, а у нас еще найдется где повоевать. Вот, например, Шальтокан. — Капитан-генерал ткнул пальцем в грубо нарисованную карту.

Головы капитанов сдвинулись над столом, чтоб лучше видеть очертания острова с неровными, изрезанными заливами берегами.

— Это ключ к западным воротам Мешико. К тому же в тылу его просто нельзя оставлять. Там сильный гарнизон и изрядное количество лодок.

— Нож в спину, — прищурился Альварадо на далеко выдающуюся в озеро косу. — Отправим десант или дождемся, пока достроят бригантины?

— На кораблях к нему не подойти, — ответил Олид. — Мели. А лодок у нас мало.

— Предлагаете штурмовать в лоб? По дамбе? — вмешался Альварадо. — Там и четверо в ряд не пройдут.

— Тем хуже для них, — улыбнулся Кортес. Было видно, что он что-то задумал.


Шурша каменной галькой, итальянец спустился по откосу к обустроенному укрытию, где Ромка прижимал к разламывающейся голове мокрую тряпку.

— Papas в черном вышли из святилища, сели на две лодки и отплыли в сторону Мешико, — ответил он на невысказанный вопрос раненого капитана. — Остров маленький, с площади можно весь обозреть. Мостов и дамбы к нему не подходит. Посередине два святилища, одно большое, мы видели его с воды, второе совсем маленькое, в два человеческих роста, — поодаль. Оба пусты, я заглядывал. Перед ними площадь со столбами для крепления факелов вокруг алтаря, а рядом выкопаны ямы какие-то. Тоже вроде никого.

— И слава богу, — вздохнул Ромка. — А лодки вы там не видели?

— Нет. Ни лодки, ни плота у причальчика.

— Надо б добраться до пирамид, может, там какая посудина на сухом хранении…

— Да нам хоть весла какие, тогда б снова можно было приспособить к путешествию нашу дверь. — Оба тихонько засмеялись.

Ромка кряхтя поднялся и, опираясь на плечо дона Лоренцо, медленно побрел вверх по склону. Камешки были ровные, окатанные водой и на удивление одинаковые. Похоже было, что их насыпали сверху специально, чтобы поднять повыше пирамидальные сооружения. Интересно, обращал ли он внимания на это святилище, когда смотрел на разбросанные по озеру острова с вершины главного си мешикской столицы во время того разговора с отцом. Папа… Сердце молодого человека сжалось. С момента твоей смерти в «Ночь печали» минуло-то всего месяца три, а столько событий, что боль потери успела притупиться. И вспыхнула с новой силой.

— Дон Рамон, что с вами? — Флорентиец с трудом успел поймать оступившегося Ромку.

— Голова… Что-то закружилась, — ответил тот и, сделав вид, что прижал ко лбу мокрый рукав, смахнул набежавшие слезы.

— Потерпите, сейчас уже придем.

С трудом они вскарабкались по сыпучему откосу и опустились на брусчатку площади — Ромка в изнеможении, итальянец для того, чтобы его голова не маячила на косогоре. Несколько минут они лежали неподвижно, обратившись в зрение и слух, потом дон Лоренцо легко поднялся на ноги и сделал несколько танцевальных па. Сочась черной завистью, Ромка, кривясь от боли в голове и спине, подобрал руки, уперся в камень и поднялся на колени.

Они действительно были на острове. Вытянутой формой и скругленными очертаниями, он был похож на каравеллу в пол-лиги длиной. Ближе к «носу» высились полторы дюжины разноразмерных камней, формой напоминающих жертвенные. Без характерных бурых подтеков, хотя это еще ни о чем не говорило. У «кормы» возвышались две пирамиды, одна поменьше, островерхая, вторая — обычный си со скошенной верхушкой и маленьким домиком на ней. От домика не поднималось вверх даже тонкой струйки дыма, что тоже удивило молодого человека. Это означало, что мешики уплыли, не принеся жертвы своим богам. Не в их то было характере. Причала Ромка не увидел — наверное, он скрывался за противоположным откосом.

— Дон Рамон, давайте для начала обследуем пирамиды, — предложил неугомонный итальянец.

— Я бы предпочел сначала пройтись до камней, — ответил Ромка. — Ходьба разгонит кровь, и если в пирамиде нас поджидает опасность, мне будет легче ей противостоять.

— И все же мне кажется, — подняв вверх палец, произнес дон Лоренцо, — сначала надобно сходить к пирамидам. Там может сыскаться какое-никакое оружие, и если из дыры вдруг появится затаившийся мешик, нам будет легче ему противостоять. — И усмехнулся в тонкие усики.

— Я бы предпочел сначала дойти до жертвенных камней, — озлился Ромка. Его стали раздражать покровительственный тон флорентийца и манера сначала спрашивать, а потом спорить и переубеждать. Делал бы сразу что считает нужным да не лез с вопросами.

— Хорошо, тогда к камням, — неожиданно легко согласился Лоренцо и бросился вперед.

Постанывая от боли в каждом суставе, молодой человек заковылял следом, внимательно глядя под ноги, чтоб не оступиться ненароком и не усугубить свои раны. Ромка заметил, что плиты под его ногами испещрены странным рисунком, затертым тысячами подошв, но вполне еще различимым. По диагонали каждый каменный прямоугольник был пересечен извивающимся гадом с крылышками за головой, примерно таким, какой явился молодому человеку на стене пирамиды. Только там он был изображен грубым мазком нетрезвого маляра, здесь же выбит твердой рукой настоящего художника. Разевая зубастую, как у степного волка, пасть, василиск с одной плиты норовил ухватить круглый плавник на кончике хвоста своего собрата на другой плите.

Какой простор для размышлений ученому мужу вроде князя Андрея. Сколько символов, образов. Тут и библейский искуситель, заставивший Еву попробовать яблоко с древа познания. И змий, хватающий за хвост другого змия и одновременно самого себя. И…

Додумать Ромка не успел, ибо чуть не споткнулся об один из камней. Основание его было словно вплавлено в плиты, а по боку вился какой-то сильно траченный временем орнамент. Молодой человек хотел рассмотреть его повнимательнее, но краем зрения увидел флорентийца, напряженно замершего невдалеке от одной из ямы. Опершись руками о край и вытянув шею, тот заглядывал в одну из дыр, одновременно стараясь держаться от нее подальше.

— Что там, синьор Лоренцо? — спросил Ромка. — Вы что-то услышали?

— Мне показалось, внизу что-то есть, — ответил тот громким шепотом, не поворачивая головы.

— Мешики? — Ромка тоже понизил голос.

— Нет.

— Рабы, приготовленные к закланию?

— По-моему, это не человек.

— Зверь?

— Возможно.

Ромка подошел, встал рядом с помрачневшим флорентийцем и, вытянув шею, заглянул в темный провал. Свет не проникал вниз сквозь узкое отверстие, зато оттуда шибало в ноздри протухшей рыбой и чаячьим пометом. Одновременно и ему показалось, что внизу кто-то затаился. Не двигается, даже не дышит, но определенно знает, что над его головой стучат подошвами в камни два человечка.

— Да, не розами пахнет, — улыбнулся дон Лоренцо трепетанию ноздрей молодого человека.

— Мерзко тут, неуютно как-то, — не в тон ему ответил Ромка. — Давайте и правда осмотрим лучше пирамиды.

Итальянец закивал головой и припустил к храмам. Ромка, чертыхаясь уже вслух, побрел следом. Когда он добрался до первого, маленького сооружения, Лоренцо уже, согнувшись в три погибели, шуровал в скважине замка длинной серебряной булавкой с фальшивым бриллиантом на конце. Внутри что-то щелкнуло, и прочная дверь со скрипом отворилась. Чистая работа, не многим ключникам из мастерских князя Андрея так ловко удавалось. Стало быть, и взломному делу итальянец обучен. Очень загадочный тип. И что его в капитаны стрелков занесло?

— Хорошо, что они тут навесные замки ганноверской работы не используют, — усмехнулся итальянец, сверкнув белыми зубами. — Такой бы и за час не вскрыть было.

Последние слова долетели до Ромкиного слуха уже изнутри пирамиды. Вслед за любопытным флорентийцем молодой человек втиснулся в небольшую комнату, посередине которой располагался некий механизм. Толстые цепи поскрипывали под тяжестью каменных противовесов, колоннами уходящих вниз, в специальные отверстия. Другие цепи тянулись из отверстий в полу к большому вороту с двенадцатью ручками, за каждую одновременно могли ухватиться два-три человека. Все это было пропущено через систему многочисленных блоков.

— Однако, — уважительно протянул флорентиец, трогая кованые звенья в руку толщиной. — Такая машина предназначена для чего-то очень тяжелого.

— Мост подъемный? — вслух подумал Ромка. — Да только куда ему тут подниматься-опускаться? На несколько лиг окрест ни острова, ни берега.

— А может, он открывает какую-то дверь?

— Не исключено. Судя по направлению цепей, тяжесть, которую ворочает это устройство, должна быть под большим си. Пойдемте?

— Да. Надо поторопиться — темнеет, — ответил Лоренцо.

Они вышли в теплые сумерки. Флорентиец ловким движением булавки замкнул дверь обратно. Вместе с Ромкой, ноги которого стали ныть заметно меньше, а голова почти не кружилась, направился к входу в большой си. Вопреки ожиданиям, вход в главный храм не был даже циновкой завешен. Входи кто хочешь, бери чего хочешь. Или, может, страж внутри?

Постояв на пороге несколько секунд и не уловив ни звука, они вошли. Обязательная жаровня перед алтарем не горела, и света, проникающего внутрь через отверстие в потолке, едва хватало, чтоб рассмотреть основные детали внутреннего убранства.

Посереди храма располагался алтарь с обязательной скульптурой бога, которому поклонялись местные. Туловище огромного змея с разинутой пастью и крылышками за ушами поднималось над жертвенным камнем на добрые пять саженей. Огоньки звезд сверкали на чешуе из блестящего металла, играли на гранях драгоценных камней, из которых были выточены глаза и зубы чудища.

— Это что, золото? — оторопело спросил флорентиец, проведя пальцем по выпуклым чешуйкам.

— Ага, — беспечно ответил Ромка, давно привыкший к роскоши мешикских храмов. — А в глазах рубины, а то и изумруды. — Он не очень разбирался во всяких адамантах[33]. Молодого человека больше интересовали вещи, разложенные вдоль стен.

Быстро обследовав глазами и ладонями россыпи богатств, он обнаружил среди нескольких сундуков с ходившими здесь вместо монет золотыми слитками, десятками отрезов тончайшей ткани и украшений из перьев набор прекрасных обсидиановых ножей. Выбрав себе по руке и весу один, более похожий на гладий[34] римского легионера, пристроил на пояс. Удовлетворенно хмыкнул, найдя связку длинных копий с аршинными наконечниками, выволок из угла несколько кожаных щитов на каркасах из прутьев. Супротив пули не устоят, да и секущий удар бердышом не сдержат, но от стрел и камней из пращи укроют вполне.

— Любезный синьор, — окликнул Ромка все еще таращащегося на невиданную роскошь флорентийца. — Не хотите ли вооружиться?

Дон Лоренцо с трудом отвел глаза от драгоценных камней в глазницах гада и кивнул. Как сомнамбула прошел он в указанный угол и не глядя вынул из груды оружия деревянный мешикский меч — макуауитль[35]. Взмахнул на пробу и вернулся к алтарю.

Ромка опять хмыкнул и продолжил раскопки, шурша и роняя что-то невидимое в темноте. К сожалению, ни на глаза, ни под руки не попадалось ничего хоть отдаленно напоминающего приспособления для водных путешествий. Через несколько минут он чуть не закричал от радости, достав из-под перьевых накидок связку факелов и мешочек с трутом и кресалом.

Несколько взмахов руки, и вот уже веселый огонек заплясал на пропитанной вонючим рыбьим жиром ветоши. Отблески пламени заиграли на роскошной броне местного идола. Зайчики забегали по стенам. Глаза итальянца засияли почище, чем медный таз в лунную ночь.

— Синьор, оторвитесь наконец от созерцания. Уверяю вас, это далеко не самый богатый идол на нашем пути. Если, конечно, пути суждено продлиться. Что-то мне подсказывает, что жрецы этого храма вернутся к утру и будут не очень довольны учиненным нами разором. Тем более я, кажется, нашел что-то интересное.

Пустым взглядом оглядел итальянец раскиданные по полу куски материи, распахнутые сундуки с золотом и драгоценными камнями, уроненные Ромкой светильники и остановился на большом квадратном люке в полу, прикрытом деревянной крышкой с массивным кольцом.

— Куда ведет этот лаз? — спросил флорентиец.

— Понятия не имею, — ответил приободрившийся Ромка, втыкая факел в поставец на стене. — Но если вы поможете мне справиться с крышкой, мы скоро это узнаем.

Вдвоем они ухватились за кольцо и потянули. Петли скрипнули, из квадратного отверстия в лицо им пахнуло уже знакомой вонью, но на этот раз запах был столь сильным и резким, что дон Лоренцо отшатнулся. Кольцо вырвалось из вспотевших Ромкиных ладоней, чуть не сорвав набитые мозоли. Крышка упала, прихлопнув невыносимое зловоние.

— Извините, дон Рамон. Просто не ожидал, — давя рвотный позыв, пробормотал флорентиец.

— Бывает, — ответил молодой человек, стараясь дышать ртом. — Поднесите, пожалуйста, вот тот ларец. Вставим его в щель, а потом подрычажим копьями.

Через полчаса телесного напряжения и вдыхания едва выносимой вони им наконец удалось отбросить заслон. Оба в изнеможении опустились на край лаза. Ромка опустил вниз руку с чадящим факелом.

Всю ширину проема занимала каменная лестница с такими длинными ступенями, что обычный человек мог преодолеть каждую, сделав два, а то и три шага. Низ ее терялся во тьме, которую не мог развеять слабый свет. Ромка поджег от догорающего факела новый и разжал пальцы. Палка с разгоревшимся огнем на конце полетела вниз, кувыркнулась по камням и потухла внизу, выбросив напоследок сноп искр.

— Глубоко, — промолвил флорентиец.

— Боюсь, ниже уровня озера, — ответил Ромка.

— Боитесь?

— Боюсь, что яма — это подземелье для отправления каких-то их дьявольских ритуалов, а отнюдь не выход.

— И то верно, — легко согласился итальянец. — Давайте тогда ее прикроем да обследуем поверхность. Ходить по острову с факелом не след. А утром перед рассветом можно будет пройтись вдоль берега. Посмотреть, не найдется ли чего плавающего.

Ромке показалось, что вопрос спасения не очень занимает итальянца. Ему не терпится вернуться к золотому идолу.

— Давайте все-таки узнаем, что там внизу. Мне кажется, я слышу, как там плещется вода. Вдруг это какой-то тоннель и лодка у пристани привязана?

— Ну что ж, давайте попробуем, — неохотно согласился Лоренцо. Ему почему-то был совершенно не интересно. Или, может, он прятал за напускным безразличием страх?

Ромка взял из стойки одно из длинных копий и, держа его, как гарпун, острием вниз, стал спускаться по ступеням. Флорентиец двинулся следом.

С каждым шагом вонь становилась гуще, а тьма непрогляднее. Казалось, она наваливается на огонь и пытается затушить его в своих липких объятиях. Духота и тепло поднимались снизу волнами. Лохмотья на спинах конкистадоров промокли от пота. Соль ела глаза. Плеск воды стал слышнее и глушил все другие звуки.

— Неуютно тут, — раздался за Ромкиной спиной голос итальянца. — И факел скоро догорит. Глубоко там?

Ромка только пожал плечами, опуская ногу на следующую ступеньку, и ткнулся в твердое раньше ожидания. Ступеньки не было. Впереди тянулся ровный пол. Неужели спуск закончен? Молодой человек перехватил копье острием вперед и замер в полумраке. Факел спустившегося флорентийца озарил круглого сечения коридор, совсем близко, у самого лица капитана перегороженный кованой решеткой из толстенных, часто набранных прутьев, покрытых зеленоватой слизью. Древко копья, найдя одну из дырок, тонуло во мраке, лишь поблескивал впереди наконечник.

— Конец пути? — спросил итальянец.

— И света не видно, — в тон ему ответил Ромка и облегченно вздохнул.

— Можно наконец возвращаться? — обрадовался дон Лоренцо.

Прежде чем он успел сделать шаг назад, из тьмы за решеткой вынырнула ужасная морда с горящими в темноте красными глазами. Распахнула зубастую пасть. Тростинкой хрустнуло толстое древко, лишившись наконечника.

Глава восьмая

Мешикский двор ликовал. Радовался и сам Куаутемок, несмотря на изнуряющие приступы болезни. Советчики и приближенные ульем роились у подножия трона, наперебой восхваляя полководческий гений и проницательность великого правителя. Жрецы падали на колени, вознося хвалы богам, наставившим на путь истинный и даровавшим победу. Слуги незаметно тащили яства с затянутых белыми скатертями столов и запихивали в себя без разбора, справедливо полагая, что в животе все равно все смешается. Музыканты, раздувая щеки, выводили переливчатые трели, стучали в небольшие барабаны, перебирали воловьи жилы, натянутые на инструменты с длинными грифами. Танцовщицы колыхались в замысловатых хитросплетениях собственных тел. Покрытые шрамами укротители таскали за хвосты ядовитых змей, одергивали молодых ягуаров, которые, заигравшись, начинали грызться всерьез и пытались охотиться за шныряющими вокруг слугами. На вечно сжатых губах великого правителя играла мягкая улыбка.

Впервые с той памятной ночи, которую испанцы окрестили «Ночь печали», мешикская армия смогла одержать победу над teules. Потери белых людей с востока были не так велики, как хотелось бы Куаутемоку и его военачальникам, — всего около десятка человек, но зато талашкаланцев полегло несколько сотен, а завоеватели были вынуждены отправиться домой без рабов и добычи.

Истапалан, конечно, жаль, устроенная лазутчиками волна превратила красивейший город почти в руины, но победа того стоила, а жители… Ничего, поживут в землянках, а когда белые люди будут изгнаны, правитель распорядится помочь со строительством. Отстроят лучше прежнего. Так и надо, ведь именно с него, с битвы при Истапалане, начнется великое изгнание. Продолжится оно битвой за Чалько, правда, особой славы там не снискать, завоеватели уже покинули город, но тем скорее и показательнее будет захват. Две тысячи больших лодок с двадцатью тысячами воинов — большая сила. А он, великий правитель Куаутемок, навсегда войдет в историю своей страны и всего мира как победитель божеств и равный им. И про него напишут такие же книги, как писали белые пришельцы о героях своей древности.

Правитель закатил желтые, в красных прожилках белки под набрякшие веки и представил свой портрет в парадном облачении на белой странице рядом с символами[36], выведенными рукой самого умелого рисовальщика.

Он стоит на высоком холме с поднятым мечом в руке. А ниже, у подножия, его воины выгоняют, убивают и тащат к жрецам молящих о пощаде испанцев. И выделяется среди них долговязая фигура Кортеса. Куаутемок даже зажмурился от удовольствия, когда вспомнил, как вернулись в город три плененных испанцами сановника и передали слова Кортеса, который, дескать, отнюдь не желает уничтожения Мешико. Ему хорошо известны мешикские силы, но и Куаутемок отлично знает, что он со всех сторон окружен и что талашкаланцы горят желанием мести и за недавнее, и за далекое прошлое. Мудрее всего подчиниться, и тогда Кортес обещает мир почетный. Владыка Мешико не удостоил его даже ответом.

Куаутемок простер руку, в которую тут же лег тончайшей работы золотой кубок с разведенным кактусовым вином. Пригубив, правитель блаженно зажмурился и облизал губы. Он любил выпить, чтоб заглушить боль, а придворный лекарь говорил, что ему совсем нельзя, за что и был направлен прямиком на жертвенный камень бога Кецалькоатля — символа соединения вековечной мудрости с красотой и светозарностью. Второй оказался сговорчивей и разрешал один кубок раз в две недели. Вскоре и его сердце сгорело на алтаре перед статуей великого бога. Третий же не запрещал пить вовсе, лишь подсовывал после каждого возлияния настой горьких трав да держал наготове острейшее лезвие, чтобы спустить при случае дурную кровь.

По залу пробежал неприятный гул. Как ветер разносит клочья тумана, развеял он веселье. Затихли разговоры, смешки. Прекратилось топанье ног по полированному полу. Музыканты сбились, зафальшивили и пошли вразнобой, но прекратить играть без приказа не осмелились. Правитель медленно приоткрыл один глаз и повел им по толпе. Нащупал виновника пропавшего торжества — невысокого индейца в лохмотьях, которые когда-то были парадным облачением знатного мешикского касика.

От предчувствия неприятных вестей попавшим в силок колибри забилась на виске зеленоватая жилка. С трудом разлепив второй глаз, он взмахом руки подозвал к себе вестника. Тот опасливо, бочком пробрался сквозь шарахнувшуюся от него, как от зараженного оспой, толпу придворных. Грохнув локтями и коленями в пол, распростерся у нижней ступени трона. Замер. Под величественными, теряющимися в серой дымке сводами тронного зала повисла мертвая тишина.

— Говори, — тихим, как журчание осеннего ручья, голосом повелел Куаутемок.

Касик заговорил. Каждое тяжелое и горькое слово, вырывающееся из его разбитого рта, камнем припечатывало к земле не успевший толком начаться праздник.


Кортес сидел на невысоком пригорке, теребя кончик черного уса, в котором появились первые седые нити. Чуть ниже на кочках расселись кабальерос Педро де Альварадо и Кристобаль де Олид. В мрачном молчании созерцали они неприступные стены Шальтокана. Уже третий день они пытались добраться до главных ворот, и каждый раз их постигала неудача. Попытка с наскока ворваться в город закончилась, когда у передового отряда талашкаланцев прямо под ногами рассыпался мост через широкий пролив. Многие попадали в воду и утонули.

На следующий день Кортес, надев свой лучший наряд, со свитой из всех офицеров, потребовал позвать касика для переговоров. Их два часа продержали на узком пятачке земли под палящим солнцем, от которого негде было укрыться, а потом к ним лениво выползла какая-то мелкая чиновничья сошка и неприкрыто глумливым тоном сообщила, что касик изволит отдыхать, а потому не может удостоить их аудиенции. Только не до конца зажившие раны помешали де Альварадо бросить коня в пролив и, переплыв на ту сторону, заколоть нахала.

Вечером того же дня инженеры попытались навести временный мост, но попали под шквал камней и стрел, летевших навесом из-за городских стен. Почти все, кто оказался в тот момент на дамбе, были ранены, а мост размолочен в труху. Ответный огонь из аркебуз и арбалетов результатов не дал, стрелки из-за стен так и не показались. Чтобы подтащить фальконеты по дамбе, нужно было миновать еще один довольно длинный мост, а в том, что он не рассыплется под их тяжестью, никто не был уверен. И сохранялась опасность, что мешики могут высадить десант и отрезать артиллерию от основных сил.

Утром следующего дня касик талашкаланцев решил погеройствовать и, никого не предупредив, повел своих людей на штурм. Завалив разрыв в дамбе обмазанными глиной вязанками с хворостом, они преодолели провал и смогли добраться почти до самых стен. Но там касика настиг метко пущенный камень. Штандарт с распростертым белым орлом сломался, и индейцы, как это с ними часто случалось, без командира потеряли волю к борьбе и побежали. К тому времени часть плетенок уже подмыло и унесло в озеро, и опять многие свалились в воду и захлебнулись. Их раздутые трупы до сих пор прибивало к берегу.

Без осадных машин или артиллерии город было не взять. Оставалась некоторая надежда на то, что в течение нескольких дней на воду спустят две бригантины с пушечным вооружением и они смогут прикрыть огнем наводящих переправу инженеров. Но выдержат ли они атаку сотен мешикских лодок, до отказа набитых воинами? Самым разумным выходом было бы сняться и несолоно хлебавши уйти в Тескоко, но над армией Кортеса дамокловым мечом висело поражение у Истапалана. Один раз ничего не значил, но второе подряд фиаско могло окрылить мешиков и отбить у союзников веру во всемогущество и непобедимость teules. Вселить уверенность, что teules вовсе не боги, а простые люди. Причем смертные. Кортес тяжко вздохнул. Нужно был принимать какое-то решение.

На границе лагеря раздался шум. Предостерегающие крики часовых сменились на приветственные. Послышались топот копыт и конское ржание. На широкую площадь, от которой и тянулась в озеро неприступная дамба, выехал Гонсало де Сандоваль.

Рыцарь свечкой держался в седле, и лицо его сияло ярче начищенной кирасы. Прогарцевав по каменной брусчатке, он легко соскочил с седла, бросил поводья юркому оруженосцу и замер навытяжку перед капитан-генералом. Видно было, что его распирает от радостных новостей, но и портить сюрприз он не хочет.

— Ну что там у тебя? — буркнул Кортес, отнюдь не расположенный играть в такие игры.

— Полная и окончательная победа, — с расстановкой, чтоб все услышали и прониклись, доложил де Сандоваль. — Город Чалько освобожден от мешиков без единого раненого с нашей стороны.

— Похвально, похвально, — смягчился Кортес. — И как вам удалась сия замечательная виктория?!

— А мы в ней участия и не принимали, — еще шире расплылся в улыбке Сандоваль.

— Как так? — в один голос удивились капитаны.

— Жители Чалько вместе с пришедшими на помощь отрядами из Талашкалы сами отбили нападение мешиков и скинули их в озеро.

— Сами? Без вашей поддержки? Не прося никакой помощи? Собрались и одолели?! То есть они теперь не боятся выступать против мешиков без нашей поддержки?

Сандоваль кивнул.

Кортес улыбнулся и хлопнул капитана по плечу:

— Думаю, Куаутемоку эта новость придется совсем не по душе.


На главной площади казнили очередного лазутчика. Под барабанный бой и радостные крики во множестве собравшихся испанцев и талашкаланцев. Последним казни по христианскому обряду доставляли какое-то мистическое удовольствие.

Несчастного привязали к большой колоде, установленной посреди главной площади. Палач в красном капюшоне раскалил на жаровне и поднес к телу железное клеймо, оставив на коже пылающую букву G. Рев толпы и гудение сонма мух, ринувшихся на свежую рану, заглушили вопли несчастного. А через несколько часов, когда он… Дальше донья Марина смотреть не стала, она задернула легкую занавеску, отошла от окна и упала на кровать, зажав ладонями уши. Но не крики мучаемого человека пугали ее, женщину мучил страх за свою судьбу.

Если этот мешик один из многих, подосланных убить Кортеса или кого-то из высших капитанов, то ничего страшного. Но если это гонец от Куаутемока, несущий ей очередную скляницу с ядом, завернутую в любовное послание, то ей может прийтись не сладко. Кортес, безусловно, ее любит, но после истории с Миро еще и это?

А может, пойти и рассказать капитан-генералу? О Куаутемоке и его посланиях. Но не возникнет ли тогда вопросов про Миро?


Ромка отшатнулся, наступив на ногу своему спутнику и даже этого не заметив.

— Матерь Божья, святая заступница и покровительница, — истово перекрестился итальянец, тоже не заметив отдавленной ноги. — Что… Кто это?!

— Чудище морс… Озерное, — ответил Ромка, удивленно разглядывая размочаленный обломок древка в своих руках.

— Я вижу, что чудище! — взвизгнул флорентиец. — Откуда оно тут взялось?

— Откуда, откуда? Посадили, вот и сидит.

— Кто?

— Жрецы, я думаю, — процедил Ромка, всматриваясь во тьму за решеткой. — А этот гад сильно смахивает на идола, что стоит наверху, за алтарем. Тогда понятно, почему нет курительниц и трупов, а сердец и прочей требухи перед статуей не сжигают.

Эти поклоняются морскому змею, а жертвы они ему просто скармливают.

— Через те дыры сбрасывают? Сюда? Вниз? — уточнил дон Лоренцо.

— Скорее всего, — ответил Ромка. — Пойдемте, а то воняет здесь… Да и гады эти… — Не решаясь подойти к воротам, он вытянул шею, силясь разглядеть, что творится в огромном бассейне. Падающих с потолка через далекие дыры капель света было мало, но на миг показалось, что он видит кольца аспидно-черного тела над мрачными водами. — Фу, гадость!

— А они не выберутся? — спросил итальянец, опасливо прислушиваясь к тяжелым всплескам на той стороне.

— С чего б им? Жрецы ведь тоже не дураки и съеденными быть не хотят. Помните механизм наверху? Он рассчитан на о-о-очень тяжелые ворота.

— И то верно, пойдемте скорей, — ответил флорентиец, косясь во мрак бассейна. — Факел скоро догорит.

Стремительно, наперегонки взбежали они по широкой лестнице. Ноздря в ноздрю пронеслись по гулким плитам храма и, толкнув друг друга в проеме, вывалились на свежий воздух. Обессиленный после ран, Ромка опустился прямо на плиты, флорентиец согнулся пополам, уперев руки в бедра. Оба дышали как запальные лошади после иерихонской мили. Ромка посмотрел на взъерошенного, раскрасневшегося дона Лоренцо и заржал. По-русски, от души. Тот глянул на всклоченного молодого человека и ответил россыпью скрипучего, нервного смеха.

Ромка поднялся с земли.

— Поди ж ты? Стемнело, — взглянул он на звезды. — Надо бы что-то с ночлегом думать.

— Думаю, — ответил итальянец, — нам нужно расположиться в храме. Там теплее, да и если кто приплывет, мы его скорее заметим, чем он нас.

— В храме спать опасно. Случись что, окажемся заперты, как крысы в канатном ящике. Только дырочку заткнуть.

— А мы установим дежурство.

— Не выспимся совсем. Да и на камнях ночевать — можно себе внутренности застудить, это только кажется, что тепло, а под нами вода. Она из камня все тепло быстро вытянет и холодом напитает. А давайте вот что, — предложил Ромка, — залезем на верхнюю площадку и устроимся там. Материи возьмем да и обмотаемся в несколько слоев.

— Готовый саван, — хмыкнул флорентиец. — А знаете, можно сделать кровати. Там длинные копья есть, сложим их рамой, сверху материю натянем и будем спать как в гамаке. Воздух холод не пустит.

— Отличная идея! — загорелся Ромка. — Пойдемте скорей, а то и рассвет не за горами.

Прислушиваясь к доносящимся из подземелья звукам, они подтащили к квадратному люку в потолке длинную палку с набитыми поперек рейками — местный вариант лестницы.

Дон Лоренцо кошкой вскарабкался наверх до половины. Ромка передал ему несколько отрезов материи и охапку копий. Тот легко перекидал все это наверх и исчез в квадратном окне. Покряхтывая от боли во всех членах, Ромка полез следом. Флорентиец протянул руку, помогая выбраться, и затараторил, мешая испанские и итальянские слова:

— Кошмарное тут место.

— Ужаснее, чем внизу? — удивился Ромка, озираясь.

Действительно, местечко было то еще. Обычно верхние площадки пирамидальных храмов мешики обносили невысоким, чисто символическим каменным бордюром. Здесь же вокруг маленькой жертвенной комнаты была выстроена целая стена высотой молодому человеку примерно до груди. Верхняя часть была утыкана короткими бронзовыми пиками. В лунном свете поблескивала заточка наконечников. Каждая третья пика была длиннее остальных и загибалась внутрь почти под прямым углом. Она заканчивалась не просто острием, а длинным листообразным наконечником, который, казалось, мог рассечь падающий на него конский волос. Снаружи это фортификационное сооружение было обтянуто тонкой мелкоячеистой сеткой, в которой каждое сочленение дополнительно укреплялось тонким хомутиком с острыми краями. Лунный свет, проходя сквозь кружево заградительной конструкции, отбрасывал на серый пол причудливые тени.

— Они этих гадов тут погулять выпускают? — спросил Ромка сам себя. — На солнышке погреться?

Флорентиец, выделяющийся темным силуэтом на фоне звездного неба, выразительно пожал плечами и, поддерживая молодого человека за локоть, помог ему выбраться наверх:

— А давайте поднимем лестницу.

Вдвоем они ухватились за верхнюю перекладину и потянули. Приспособление оказалось на диво тяжелым. Чтоб вынуть ее из отверстия, они, кряхтя и цепляясь перекладинами, потратили около получаса. Наконец они уложили лестницу вдоль стены и присели отдохнуть.

— Вот теперь и устраиваться можно, — потер Ромка гудящие ладони. — Как бишь вы предлагали обустроить постель?

— Смотрите, — ответил флорентиец, раскатывая по полу белую ткань. — С этого и другого конца мы наворачиваем ее на копья, получаются такие вот носилки, — комментировал он полет своих легких рук с тонкими музыкальными пальцами. — Вот так кладем еще одно копье, делаем отверстие и подвязываем тут тонкой полоской, свернутой в жгут… Хотя нет… Вот тут надо сделать зарубку, чтоб не соскользнуло. — Обсидиановым ножом он ловко выстругал на гладкой палке ямку и прихватил ткань заковыристым морским узлом. — Теперь подкладываем под каждый край еще по одному древку, чтобы не провисала до пола и… Готово! — Он встал и церемонно поклонился, закончив манерный взмах рукой возле самой кровати. — Прошу! — Еще более изящным движением дон Лоренцо набросил сверху еще одну полоску белой ткани и отвернул уголок.

— Но… Это же ваше, — смутился Ромка.

— Ничего, ничего. Устраивайтесь. Я быстро сделаю себе другую.

Ромка, у которого после злоключений последних дней ныли буквально все кости и мускулы, не заставил просить себя дважды. Он юркнул под пахнущую свечным воском материю, с наслаждением вытянулся в полный рост и блаженно закрыл глаза. Постель действительно оказалась недурна. Достаточно мягкая, чтобы можно было расслабиться, и достаточно упругая, чтобы спина не выгибалась колесом. Ай да итальянец, ай да равиольная[37] душа.

Кстати, как он? Ромка прислушался к возне подле себя. Никакого лишнего стука, четко, быстро. Его сноровистые несуетливые движения убаюкивали, и Ромка потихоньку стал проваливаться в объятия Дрёмы — языческой богини сна, которую по сю пору так почитает русский люд. Особенно долгой холодной зимой.

Звуки работы прекратились. Затрещала ткань под весом укладывающегося на нее тела. Скрипнули древки копий. Флорентиец закончил вторую постель и улегся. Лестница поднята, теперь можно и похрапеть вволю.

— Дон Рамон, — раздался над ухом горячий шепот. — Вы спите?

— Э… Теперь нет, — буркнул Ромка, с трудом выбираясь на поверхность бодрствования из извилистых подземелий сна.

— Дон Рамон, я давно вас хотел спросить, а как вы относитесь к героям античности?

— К героям? — Ромка удивился так, что аж сон слетел. — Ну. Герои были. Сильные, — не нашелся он что ответить умнее.

— Сильные, гордые, красивые люди.

— Насколько я помню, они там все полубоги были. И не все красивые. Вот Гефест, например. Калека.

— Мне кажется, это скорее метафора, — пропустил мимо ушей упоминание о Гефесте флорентиец. — Образное выражение.

— Я знаю, что такое метафора, — сказал Ромка. — Только не понимаю, к чему вы этот разговор сейчас завели.

— Мы тут вдвоем, такая прекрасная ночь…

Ромке захотелось сказать дону Лоренцо, чтоб тот отстал от него вместе со своей романтической чушью и не гнал сон, но привитая князем вежливость и чувство благодарности за спасение не дали ему этого сделать.

— Ночью как раз бы поспать, — нарочито потянулся Ромка, хрустнув суставами.

— Я понимаю ваше желание, но ведь такая ночь может больше никогда не повториться…

— Да полно вам, синьор Вала. Ничего с нами не случится. Мы столько с вами пережили, переживем и это, — ответил молодой человек.

Ему показалось, что итальянец все еще напуган тварями из подземелья и опасается того, что жрецы могут нагрянуть в любой момент.

— Конечно, переживем, — легко согласился флорентиец. — Но для этого нам понадобятся силы.

— Выспимся, и будут, — отозвался Ромка настороженно. Он снова перестал понимать, к чему его спутник ведет весь этот разговор.

— Я говорю не только о силах физических, но и о духовных.

— В здоровом теле здоровый дух, — ответил молодой человек и перевернулся на бок, спиной к собеседнику, надеясь на то, что тот заметит, хоть и темно, и тактично замолчит.

Не замолчал.

— А знаете, у меня есть теория, откуда у античных героев брались такие силы.

— Откуда же? — Ромка заинтересованно повернулся лицом к собеседнику.

— Понимаете, дон Рамон, — осторожно начал он. — Все дело в любви.

— Орфей и Эвридика, Тесей и Ариадна? — блеснул знаниями древних легенд молодой человек.

— Да, безусловно, и это тоже, но я имел в виду скорее Аполлона и Адониса и Кипариса или Геракла и Иолая, а также Гиласа и Эврисфея… И даже некоторым образом любовь Ахилла и Патрокла, в метафорическом смысле описанную и воспетую Гомером.

— Подождите, но это ж все мужчины! — Ромка приподнялся на локте.

— Именно. Вы начинаете постигать суть.

— Признаться, не очень, — смутился Ромка.

— Ну как же, великий Плутарх говорил: «У истинного Эрота нет ничего общего с гинекеем[38], и я утверждаю, что отношение к женщинам или девушкам тех, кто к ним пристрастился, так же далеко от Эрота, то есть любви, как отношение мух к молоку или пчел к сотам или поваров к откармливаемым ими в темноте телятам и птицам, к которым они не испытывают никаких дружественных чувств». Он, как и многие в античном мире, понимал и разделял мысль, что женщины — это так, для продолжения рода, а настоящая мужская дружба…

Ах, вот в чем дело, подумал Ромка. Как-то слышал он, что Флоренция — город ничуть не более праведный, чем Содом и Гоморра, и люди там ого-го. Но такого подтверждения, да еще и от боевого товарища, получить не ожидал.

— Знаете, любезный сеньор Лоренцо, про истории эти я наслышан, но ничего общего с ними иметь не хочу. И даже рядом быть не хочу, а то как бы в соляной столб не обратиться, — не выдержав, съерничал молодой человек. — И не для того наш Сеньор Бог создал мужчину, чтоб другой мужчина ему в куда не туда свой срам засовывал.

— Вы такой же, как все конкистадоры, грубый мужлан, — обиженно засопел флорентиец под своим импровизированным одеялом.

— Ну, знаете, если кто-то не разделяет ваших пристрастий, это вовсе не означает, что он хам.

— А вы думаете, легко быть не таким, как все? Легко находиться в окружении сильных, здоровых мужчин, которые тебе. И на тебя. — Ромке показалось, что его спутник всхлипнул.

— Так зачем отправились в Новую Испанию?

— Обстоятельства вынудили.

Ромка, памятуя истории, как отплывали за океан многие испанские гранды, в том числе и сам Кортес, представил обстоятельства, и его передернуло.

— И сколько было лет тому мальчику?

— Двенадцать, — глухо, как сквозь вату, донесся голос флорентийца, и уже яснее, видно, откинул одеяло. — Но какое это имеет значение? Он же сам согласился.

— Если б взрослый дядя попросил меня, двенадцати лет от роду, что-то сделать, я б тоже, наверное, согласился. А, ладно, давайте спать, скоро светать начнет, ей-богу. — С этими словами Ромка опустил голову на кровать и отвернулся от флорентийца. Потом немного подумал, вздохнул и перевернулся на спину, подложив под голову руки.


Мирослав лежал на застеленной белоснежными простынями мягкой кровати и пустым взглядом изучал трещинки на потолке дворца касика Тескоко. Он старался не двигаться и даже не дышать, чтобы не потревожить донью Марину, чья черноволосая голова убаюкалась на его мускулистом плече.

И дело было даже не в том, что ему не хотелось будить усталую женщину. Он боялся, что та, проснувшись, опять начнет задавать вопросы: что такой мрачный да какие мысли кручинят твое чело? Надоела хуже горькой редьки. А ведь поначалу нравилась такая забота. Миро то, Миро се, Миро, повяжи шарф, простудишься… Тьфу.

Почему-то в начале их отношений подобного не случалось. Встреча, мимолетные поцелуи и расставание под утро, наполненное фальшивым, по крайней мере с его стороны, трагизмом. Теперь же отношения начали углубляться как будто на ровном месте. По временам Мирославу казалось, что донья Марина представляет себя его женой. Со всеми положенными к тому атрибутами, детьми, хозяйством, пряжей при свете лучинки и мурлыкающим котом на печке.

Нет, воин отнюдь не был против детей, хозяйства, да и кота, хотя больше любил собак, но когда-нибудь потом, совсем не сейчас. Более того, не с Мариной. Она очень нравилась ему как женщина, но груз за ее плечами… Другая страна, Кортес, возможно, Куаутемок… Стоила ли она того, чтоб вступать в смертельную схватку с такими противниками? Ему так не казалось.

И вестей от Ромки не было. Истапалан, где он пропал, несколько дней назад был смыт в озеро, а на развалинах и вокруг хозяйничали мешики. Значит, Ромка может либо бродить где-то в зарослях, не в силах пробраться через заслоны ни в Тескоко, ни в Талашкалу. Либо погиб, либо захвачен и переправлен в Мешико, а это то же самое, что погиб. Лучше уж сразу, чем на алтаре под мясницким ножом. Отправиться бы туда, посмотреть на месте, что да как. Мирослав нахмурился. Он прекрасно понимал, что сейчас, когда Кортес ушел в очередной поход, совсем не хочет покидать город, дворец касика и… донью Марину. Причем не хочет настолько, что выдумывает такие отговорки, что сам бы посмеялся над ними в голос всего пару месяцев назад. А ведь там пропадает не просто человек, вверенный его заботам. Там его друг, боевой товарищ, с которым прошли они огонь и воду в самом прямом смысле. Мальчик, на его глазах превратившийся в юношу и теперь становящийся мужчиной. И неужели допустит, чтоб не стал?

Мирослав удивился сам себе, он никогда не ведал радости, равно как и горести отцовства, но то, что испытывал сейчас, по его представлениям и должно было означать беспокойство родителя по своему чаду. Нет. Такие мысли надо замуровать в горшок и выкинуть за борт разумения до тех пор, пока не отыщется Ромка. Придержав гриву иссиня-черных волос, он осторожно переложил изящную головку со своего плеча на подушку. Стараясь не скрипнуть кроватью, слез, натянул порты. На носочках прокрался по студеному полу до плетеного шкафчика в углу. Извлек из него чиненый-перечиненый камзол, по карманам и петелькам коего было рассовано изрядное количество ножей. Накинул на плечо матерчатую перевязь с подвешенной на кольцо саблей и, стараясь не выдать себя скрипом, выскользнул за дверь.


Один из военачальников, имени которого Куаутемок все никак не мог запомнить, на коленях вскарабкался по ступенькам трона и ухватил повелителя за край одежды:

— О великий, прикажи напасть на teules и использовать наше новое оружие. Мы сможем подкатить его по дамбе и ударить из-за города. Навесом. Они сейчас не ждут нападения, к тому же расстроены неудачей. Лазутчики докладывают, что с ними сам Кортес. Убив или захватив его, мы сломим их волю!

Куаутемок, тяжко опираясь на головы золотых зверей, поднялся с трона. Кривясь от рези в правом боку, спустился мимо распластавшихся на полу касиков и подошел к окну, выходившему в необъятный двор прямо за дворцовой стеной, где располагались военные мастерские.

Две сотни обнаженных мастеров пилили, строгали, заводили бревна, натягивали канаты. Несколько готовых и разобранных для удобства транспортировки машин стояли в сторонке, заботливо укрытые от дождя и посторонних глаз белой материей.

Дальше, на внешних стенах, каменщики выкладывали зубцы, чтоб стрелки могли прятаться за ними, натягивая луки и закладывая камни в пращи. Как муравьи, сновали рабочие, подтаскивая гипсовую пыль для раствора и доски для лесов. Жрецы в темных одеждах вели два десятка замурзанных, изможденных мужчин и женщин, прихваченных за шеи с помощью хитрой конструкции из палок и веревок. Наверное, собирались принести их в жертву над фундаментом новой сторожевой башни, замуровать тела в специальную камеру — чтобы крепче стояла. Малоразличимые отсюда фигурки расширяли дамбу в Талкопан, на которой сгорели башни-махины, символ величия teules, попутно пристраивая к ней хитрые ловушки, а дальше, в белесой дымке, терялся городок Шальтокан, который мог стать ключевым в истории освобождения родной земли от захватчиков. Правда, мог и не стать.

Ведь совсем недавно Куаутемок и его свита были уверены, что поворотной точкой войны станет победа в Истапалане. Но не случилось. Teules не повернули, даже особо не заметили поражения. Уже через несколько дней, собрав новые отряды, они устремились к Шальтокану и Чалько.

Чалько! Это название внушало великому правителю дрожь и трепет. Впервые за несколько столетий покоренные Мешико народы, сами, без помощи чужаков отважились выступить против верховного правителя. И наголову разбили его огромную армию.

А чего хотеть с такими-то военачальниками? Он оглянулся на низкорослых, бочкообразно раздувшихся от обильной пищи касиков и вздохнул, вспомнив teules и людей из подвластных народов. Поджарые, быстрые, уверенные в движениях. Настоящие воины и охотники, а не эти увальни.

Но даже если и так — Куаутемок снова отвернулся к окну, — как могут белые люди постоянно побеждать? Ведь против них все время выходят армии, во много раз их превосходящие. Любой бы убоялся, а они нет, прут вперед, как раненые кабаны. Может быть, они лучше молятся своим богам, чем мы, и поэтому их боги даруют им больше силы и удачи? Да нет. Мы молимся больше, в наших храмах ежедневно приносятся в жертву тысячи людей, потому наши боги должны благоволить нам сильнее.

А может, дело не только в молитве? Еще в одной книге он с помощью захваченного переводчика прочитал про десять заповедей, которые надлежит соблюдать всем из их народа — от верховного правителя до последнего раба. В общем, они мало чем отличаются от законов, дарованных мешикам богами Уицлипочтли и Тескатлипока и мудрым змеем Кецалькоатлем. Может, дело в том, что они эти заповеди действительно соблюдают?! Ведь заповедь — это как ограничитель, как запруда на реке. Поставь ее, сузь русло, и вода польется на мельничное колесо с удвоенной силой. Снеси запруду, дай воде течь свободно, и она будет нести свои воды лениво, растекаясь по окрестностям и не выполняя никакой работы. Похоже, то же самое происходит и с его народом, потерявшим веру, молящимся не потому, что так велит сердце, а скорее по привычке и нарушающим данные богами законы направо и налево. Народом, погрязшим в разврате и обжорстве, гнойным нарывом набухающем на завоеванных землях. Неужели пришло время ему прорваться?

Бог войны Уицлипочтли, владыка преисподней Тескатлипока, Великий змей, взмолился про себя Куаутемок, дайте моему народу пережить это смутное время — и клянусь, он вернется, мы вернемся к обычаям предков и будем истово и свято исполнять все данные вами законы! Чтобы снова содрогались улицы мятежных городов под сандалиями непобедимых армий. Чтобы касики отрядов не тащились за ним в паланкинах, а, гордо развернув плечи, шагали впереди. Чтобы женщины рожали здоровых и сильных детей.

Он кашлянул и согнулся от резанувший подреберье боли.

— Повелеваю, — сдавленно произнес он, сдерживая рвущийся наружу кашель, — собрать отряд в шесть тысяч человек и идти по дамбам на Шальтокан. Выступать немедленно. Командование примет. — Он обвел распростертых на полу касиков мутным взглядом налитых кровью глаз и ткнул желтоватым трясущимся пальцем в того, кто хватал его за одежду. — Ты! Остальным подчиняться беспрекословно.

— Благодарю тебя, о повелитель! — вскочил на ноги назначенный. — Дозволь только взять с собой все сделанные машины.

— Нет! Хватит и половины, — прохрипел в ответ Куаутемок, глаза которого застили кровавые круги. — Вон отсюда!

Касики вскочили и, не разгибая спин, пятясь и кланяясь до земли, исчезли за дверьми. Снедаемый болью, великий правитель Мешико без сил опустился на пол.


Ромка проснулся сразу, будто что-то кольнуло. Если бы не солнце, медленно появляющееся над верхним краем стены, он мог бы подумать, что вообще не спал. Просто сомкнул глаза и снова открыл. В окружающем мире что-то было неладно. Он нашарил взглядом флорентийца, присевшего у одного из боковых столбов, и поразился неживой напряженности его позы.

— Синьор Лоренцо, что-то случилось? — спросил он, протирая глаза тыльной стороной не очень чистой ладони.

— Мешики плывут сюда. Проспали мы, — сухо и делово ответил его спутник. От его вчерашней слезливости не осталось и следа, рядом с молодым человеком был воин, сильный и отважный.

— Много? — спросил Ромка, вставая с импровизированной кровати.

— Две полные лодки. Набились так, что вода через борта перехлестывает.

— Да, действительно, дюжины три, — прикинул Ромка, заглядывая за край. — Аркебуз нет, жаль, а то перестреляли бы их, как курей.

— Раз нет, и сожалеть не о чем. Как думаете, удастся отсидеться?

— Думаю, вполне. В храме мы сильно не напаскудили, лестницу наверх утянули. Может, даже и не заметят?

— Дай бог. — Итальянец мелко перекрестился и поцеловал выуженное из-под лохмотьев деревянное распятие.

Ромка тоже благочестиво опустил очи долу, хотя ни в каких богов особо не верил. Посидел так несколько минут, перебрался к одному из толстых изогнутых прутов и расположился так, чтобы его голова не маячила на фоне стремительно голубеющего неба. Дон Лоренцо последовал его благоразумному примеру.

Первая лодка скрылась за высоким берегом, наверное, у причала, до которого конкистадоры вчера так и не добрались. За ней исчезла и вторая, а через небольшое время из-за косогора появились люди. Десяток человек в блестящих хламидах до пят медленно вели за собой одного, грязного и изможденного, в остатках испанской одежды. Лица с такого расстояния было не рассмотреть, но на фоне заляпанной кровью белой рубахи отчетливо выделялась окладистая рыжая борода.

Ромка вскочил на ноги, снова сел и снова вскочил. Флорентиец потянул его за руку и зашипел что-то успокаивающе-злобное: мол, и ему не поможем, и себя выдадим. Молодой человек снова пригнулся. Жрецы подвели несчастного к яме с высоким конусообразным камнем рядом. Двое самых крупных накинули на руки испанца толстые канаты и натянули. Остальные отошли подальше и, выстроившись в круг, затянули медленную, заунывную песню с горловыми руладами и стали притопывать ногами, прихлопывать в ладоши, все убыстряя ритм. Потом каждый сделал едва заметный шаг, и круг немного сдвинулся вправо. Следующий шаг оказался чуть пошире, и круг сдвинулся уже заметнее и пошел не останавливаясь. Песня птицей рванула ввысь на высоких нотах, хлопки сплелись в непрерывное стаккато.

Наблюдая за этим мрачным хороводом, Ромка и не заметил, как еще одна группа жрецов выволокла из-под горы и бросила на колени индейца, в котором по остаткам облачения можно было узнать гордого сына Талашкалы. Он не сопротивлялся, только мотал головой, как бычок-малолеток. Наверное, его чем-то опоили. Жрецы у ямы голосили все громче, забираясь в такие высоты, что им могли бы позавидовать и лучшие канторы итальянской оперы. Они уже даже не пели, а визжали, подпрыгивая и хлопая в ладоши совершенно вразнобой. С их губ клочьями летела кровавая пена, тела выгибались самым немыслимым образом, а движения были дергаными и рваными. Казалось, еще немного, и головы их не выдержат и разлетятся фонтанами брызг.

Но в тот самый момент, когда силы почти оставили жрецов, им пришел ответ. Основание острова колыхнулось, и из его темных недр донесся трубный рев, постепенно переходя в давящий на уши визг, такой же, как издавали жрецы, только во сто крат громче. Как если бы боевой горн повторил мелодию детской свистульки. Из ямы под ногами пленного испанца вырвался фонтан темной воды. В нем что-то мелькнуло, послышался и тут же оборвался дикий крик. Все затихло.

Жрецы, что держали веревки, поплевывали на ладони и обтирали их о хламиды, остальные лежали вкруг, попадав, кто где стоял. Нутро острова еще раз содрогнулось, сыто рыгнуло и затихло.

— Гаду подземному скормили, ироды, — по-русски прошептал Ромка и облизнул побелевшие губы.

Флорентиец искоса глянул на него черным вороньим глазом и покачал головой.

— Да вы испанец ли, сеньор Рамон? — спросил он по-русски, скругляя звуки на южный манер.

— Истинный, — ответил Ромка, спохватившись.

— Странный выговор у вас. Что-то похожее я слышал в Кракове, что на берегу Дуная. Столице государства Ягеллонов.

— Матка боска, пся крев. — так ругались люди, приходившие из верховьев Дуная. Мой отец часто вел с ними дела.

— А кто ваш отец?

— Дон Гонсало де Вилья, он. Кажется, он умер, — ответил Ромка осторожно. Ему не очень-то хотелось откровенничать перед этим человеком. Дон Лоренцо был умен, памятлив и знал гораздо больше, чем хотел показать.

— Кажется?!

— Да, он отбыл в эти края и затерялся. А я как раз и отправился в Эспаньолу — на Кубу, а после и на континент, чтобы узнать о его судьбе. Но, увы, тайна сия так и осталась для меня за семью печатями.

— Мне кажется, я помню это имя. Я тогда был в Венеции, и дон Гонсало тоже. Кажется, с его семьей что-то случилось, и его обуял жар. Потом, когда стало полегче, он схватил рапиру, выскочил на улицу и начал колоть народ направо и налево. Восьмерых успел на тот свет отправить, прежде чем его скрутили. Так он вырвался, стал убегать и упал в канал. Чуть не утоп, но вылез, где-то далеко за городом. Говорят, всю ночь в поле сидел и волком выл на луну. Окрестные селяне даже стали для него точить осиновый кол, но там опять какая-то драка вышла. В итоге он пропал. В Новую Испанию, значит, подался? Интересно. А вы, стало быть, его сын? Так что ж тогда с вами и вашей матушкой произошло?

— Смотрите, они повели на расправу индейца, — попытался Ромка отвлечь итальянца от опасной темы.

— Да, жаль их. Как говорится, не дай Бог легкой жизни, дай легкой смерти. А для воина умереть в зубах какой-то водной твари совсем непочетно.

— Зато есть шанс выбраться, — ответил Ромка, неотрывно наблюдая за тем, как жрецы повели талашкаланца к одной из ям.

Хламиды на жрецах были попроще, танцев и завываний не было. Они просто толкнули несчастного в темное отверстие и деловито засеменили обратно к лодкам. На ноги стали подниматься и те жрецы, что участвовали в первом ритуале.

— Неужели уплывут? — с надеждой спросил Ромка.

— Человек предполагает, а Бог располагает, — ответил итальянец, всматриваясь в происходящее на площади перед храмом. — И боюсь, его расположение к нам себя исчерпало.

Поднявшиеся на ноги жрецы выстроились в процессию. Передний достал откуда-то из складок хламиды штандарт с изображением извивающегося змея с крылышками за ушами и вознес его на вытянутых руках. Мешики затянули медленный, заунывный мотив и, раскачиваясь, как моряки на палубе в шторм, двинулись к входу в храм. Итальянец длинно и замысловато выругался. Ромка выбрал из связки копий одно покороче и поухватистей и демонстративно опробовал наконечник о подушечку большого пальца.

— Хорошо хоть лестницу убрали, — сказал он.

— Вряд ли это очень хорошо. Скорее всего, жрецы заметят ее отсутствие, — ответил флорентиец.

— Да и пусть замечают, сюда им без нее все равно не залезть.

— Они могут сплавать за новой.

— Тогда им придется отрядить за ней некоторое количество гребцов, да и лодку поискать поболе, в обычную лестница нужной длины не влезет. Пока они плавают, мы тут можем. — Ромка красноречиво взмахнул копьем. — Может, сейчас спустимся да и встретим их в дверях? Жрецы не бойцы, не выстоят. А там и до лодки недалеко.

— Поздно. Они войдут в храм раньше, чем мы слезем. А в узком пространстве с этими копьями не развернуться.

— И то верно. — Ромка распластался на полу, свесив голову в квадратный люк.

Итальянец последовал его примеру. Затаив дыхание, наблюдали они, как в лучах света, проникающих в си через низенькую дверь, заколыхалась сначала тень штандарта, потом неестественно вытянутые фигуры жрецов, а следом появились и сами жрецы.

Не сговариваясь, конкистадоры отпрянули от люка и превратились в слух. Пение затихло, и стали слышны шорох и постукивание. Наверное, жрецы готовились к какому-то ритуалу.

— Скинуть бы им туда бочку пороха с фитилем покороче, — прошептал Ромка.

Флорентиец приложил палец к губам. Словно в ответ на его жест внизу что-то грохнуло и покатилось. Жрецы загомонили все разом, запричитали. Конкистадоры поняли, что их присутствие не осталось незамеченным.

Глава девятая

Поплевывая на тонкие пальцы, Куаутемок одну за другой перелистывал страницы очередной книги, оставленной испанцами во время бегства в «Ночь печали». Поучаемый единственным оставленным в живых teule, правитель Мешико научился довольно бегло читать на языке пришельцев. И с каждым прочитанным словом причины их несокрушимости виделись ему все отчетливее.

Восемьсот лет назад страну, где жили teules, заполонили пришельцы с юга, называемые маврами, которые прибыли на Иберийский полуостров через пролив, называемый Гибралтар. Они захватили все крупные города, убили короля Родерика, а затем хлынули через горы Пиренеи в земли франков. Только северное и северо-западное побережье, защищенное горными бастионами, осталось независимым.

Но власть мусульман, так тоже иногда называли пришельцев, была слаба. Их главные города остались далеко, и поэтому, стоило им чуть ослабнуть, страна тут же распалась на мелкие провинции. На страницах то и дело мелькали названия Кордова, Севилья, Гранада, Валенсия, Толедо, Бадахос, Сарагоса, которые в то или иное время считались отдельными государствами. Границами служили горы, долины, реки или берега большой воды.

Основой владычества мавров служили арабская кавалерия и религиозный фанатизм. На своих страшных конях — Куаутемок вгляделся в картинку, на которой всадники в островерхих шлемах с кривыми саблями летели с горы на беззащитный город в зеленой долине, — они несли смерть и слово Пророка. И teules пришлось скрываться от них в горах, где они возводили целые города, обнесенные высокими стенами. Но не только смерть и веру принесли с собой завоеватели. Развитие ирригации сделало засушливые земли пригодными для сельского хозяйства. Поощрялось образование, росла грамотность городского населения, процветали музыка, поэзия, искусства и науки, в особенности математика.

Вождь Мешико хлопнул кулаком по раскрытой ладони. Ведь точно так же поступил и его народ, когда пришел в эти земли. Не только смерть принес он с собой, но и мудрость, но неблагодарные местные жители не смогли оценить их даров. Неужели teules, которые в книге назывались испанцами, поступили так же? Он снова углубился в чтение.

Притягательная сила цветущих долин, так хорошо обработанных завоевателями, заставляла христиан (еще одно название teules, наверное) спускаться вниз с мрачных горных вершин. В случае успеха испанцы ненадолго закреплялись на равнинах и сами возделывали землю и собирали урожай, но не могли защититься от молниеносных контратак арабской конницы. Только после того, как захватчики были отброшены за реку Дуэро, появилась возможность воздвигнуть вдоль этого естественного барьера надежные оборонительные укрепления. Это произошло через полтора столетия эпизодических, незначительных сражений. Затем должно было миновать еще шестьсот лет, прежде чем испанцам удалось выйти к реке Тахо.

Другие вожди тех земель могли снаряжать дальние походы за добычей и рабами, их называли крестовыми, о них Куаутемок читал в другой книге. Испанцы же, отрезанные от остальных земель барьером высоких заснеженных гор Пиренеев, всегда стояли перед лицом внутреннего крестового похода. Их воинским кличем было: «Крест и святой Иаков».

Всякий мужчина, притязавший на сколько-нибудь знатное происхождение, рассматривал себя исключительно как бойца. Война была его долгом, его работой, его жизнью, неотъемлемой частью его веры в течение восьми столетий. Воинский дух, силу и деяния teules воспевали в стихах менестрели и барды. Судя по приведенным в книге отрывкам из сказаний, рыцари воевали не только с маврами, но и с многочисленными чудовищами, населявшими окрестные горы. Рисунки пестрели прекрасными женщинами в строгих одеяниях, крылатыми змееподобными тварями, из ноздрей которых вырывался огонь, и рыцарями с длинными копьями, неустрашимо бросающимися на них в атаку. На некоторых картинах были изображены пиры над поверженным змеем и свадьбы рыцарей со спасенными женщинами. Во многих случаях маленькие сгорбленные люди вручали закованным в броню победителям корону, символ власти над землями, или символические ключи от города. Некоторые снова отправлялись в походы за новыми подвигами, а прекрасные женщины махали им из окон белоснежными кружевными платками.

Куаутемок со стуком захлопнул книгу. После уничтожения чудовищ и изгнания мавров за пролив этим закаленным в боях героям просто нечем было заняться. Тогда, подняв косые латинские паруса, позволяющие идти почти против ветра, отправились они по большой воде на поиски новых земель. Значит, в воинских успехах teules не так много таинственного. Не в силе богов дело, но в выучке, дисциплине и привычке к постоянной войне. Но разве от этого легче?


— Что делать будем? — спросил Ромка.

— Мы ничего сделать не можем. Теперь все в их руках, — ответил флорентиец, указывая пальцем на отверстие в полу.

— Давайте тогда хоть посмотрим, что там. — Не дожидаясь согласия, Ромка распластался на животе и свесил голову в отверстие, убедившись перед тем, что солнце не будет светить в затылок, отбрасывая тень на пол.

В храме творилось то-то невообразимое. Жрецы голосили и скакали по комнате, как умалишенные. Их черные, воняющие рыбой накидки метались, как крылья демонов. На пол летели маленькие статуэтки и лепестки цветов. Относительно спокойно вели себя только два жреца, полноватые, в преклонных годах. Стоя в центре этого кавардака, они ругались, кричали что-то друг другу, брызжа слюной в раскрасневшиеся лица. Один при этом потрясал поднятым вверх пальцем, а второй указывал вниз, на лестницу, ведущую в логово мерзких гадов.

— Дорого б я дал, чтоб понять, о чем они говорят, — пробормотал флорентиец.

— Обсуждают, кто тут был и куда дел лестницу, наверное. Может, их пугнуть? Надоел этот грай. — Ромка огляделся в поисках подходящего камня, чтоб свалить на головы кричащих жрецов.

— Сеньор Рамон, не надо открывать им наше местопребывание.

— И то верно, — вздохнул Ромка. — Про лестницу они вроде поняли, но что мы тут застряли, как мышь в пустом кувшине, пока не догадались.

— Уходят?! — удивился итальянец. — Неужели уплыть надумали?

— Истинно так, — снова свесился в отверстие Ромка. — Уходят. — Он вскочил и перебежал к ограде, из-за которой было хорошо видно, что делается перед храмом.

Жрецы действовали как хорошо обученный отряд. Несколько подбежали к большим ямам и, раскинув руки, начали читать нараспев молитвы. Несколько встали на колени перед дверью в большой си и, вознеся руки вверх, замерли в напряженных позах. Двое повозились с замком и исчезли внутри малой пирамидки, следом порысили еще полдюжины.

Заскрипел деревянный ворот на толстом основании. Загрохотали, натягиваясь, цепи. С протяжным вздохом пришли в движение противовесы. Большая пирамида содрогнулась.

— Дверь закрывается, — крикнул флорентиец, так и оставшийся лежать у отверстия.

— Какая дверь? — переспросил Ромка и тут же понял какая.

Он сорвался с места и, едва успев затормозить на краю люка, заглянул вниз. Из пола поднимался огромный, гладко обтесанный, покрытый узорами каменный столб, закрывая дверь в храм.

— А мешики оказались не такими глупыми, — досадливо крякнул дон Лоренцо.

— Да, их не стоит недооценивать, — пробормотал Ромка, глядя, как массивная плита, поднимаемая механизмом из маленькой башенки, отсекает последние лучи солнца, проникающие в главный покой храма. Теперь они по-настоящему были в ловушке. Единственная дверь закрыта, перебраться через заточенные пруты и проволоку с колючками, не оставив на ней все мясо до костей, решительно невозможно.

— Вот теперь они спокойно могут сплавать за лестницей. Черт! — Флорентиец зло стукнул кулаком по полу.

— Странно, — не слушая его, пробормотал Ромка, — это первый си с дверью. Ну. Из тех, что я видел, — поправился он. — Кстати, слушайте, механизм продолжает работать.

Действительно, ворот в маленькой пирамидке продолжал крутиться, а цепи — скрипеть под чудовищным весом. В недрах острова происходило какое-то движение. Что-то громыхало и перекатывалось. Основание пирамиды ходило ходуном, камни в кладке терлись друг о друга краями, издавая устрашающий скрип.

— Они что, решили разломать эту постройку? — спросил флорентиец, поднимаясь на ноги и выглядывая из-за парапета.

— Вряд ли из-за нас, пусть даже и полубогов в их представлении, они сломают то, что их предки строили не одно десятилетие, — ответил Ромка. — Скорее уж…

— Дон Рамон, о чем вы подумали?

— Гады. Внизу. — Ромка почувствовал, как у него холодеют ладони, а по спине ползет липкий холодок страха.

— Думаете, они хотят выпустить на свободу тех тварей, что сидят за решеткой?

— Они их уже выпустили. Смотрите.

В квадратном отверстии пола что-то блеснуло. Потом из полутьмы медленно выплыла рогатая бугристая голова с трепещущими складками за ушами. Прямо в глаза, прямо в душу конкистадорам уставились не мигая агатово-черные глаза, наполненные такой неизъяснимой злобой и ненавистью, что бывалые воины отшатнулись.

Чудище распахнуло темную пасть, от чего кожа его пошла отвратительными буграми. Развернуло складки за головой в уже знакомые по резьбе на камнях крылышки и зашипело. Вместе с шипением из пасти вырвалось зловоние давно протухшей рыбы. Плетью хлестанул по собственной статуе зеленоватый, в сажень длиной язык. Пол запятнали брызги густой темной слюны. Ромка как-то отстраненно подумал, что чудище похоже на многочисленных драконов, которым покланялись маленькие узкоглазые желтокожие люди, живущие за Великой стеной.

— Он… Оно нас заметило… — Дрожь послышалась в голосе итальянца.

— Как пить дать, — ответил Ромка по-русски и поправился, перейдя на испанский, — похоже на то. Да, это стражник посерьезнее, чем papas с жертвенными ножами. Одно радует, они до нас тоже не доберутся некоторое время. Только как же они их обратно загонят, когда за нами в следующий раз придут?

Гад, змеясь влажными изгибами, медленно выползал из ямы, помогая себе коротенькими плавниками, на кончиках которых угадывались маленькие когти. За первым чудовищем из ямы появилось второе. Вонь из отверстия усилилась. Конкистадоры отползли подальше.

— Нет ничего легче. Они привезут и бросят в ямы дюжину несчастных, и чудовища сами ринутся за едой. Останется только опустить за ними решетку.

— М-да, попали. А что там делают наши друзья?

— Совещаются.

Ромка выглянул на площадь и увидел, что жрецы разговаривают, то и дело показывая пальцами на верхушку пирамиды, где засели конкистадоры.

— Наверное, решают, стоит ли кого-то тут оставить или можно всем отплывать.

— Похоже, никто тут оставаться не хочет, — заметил Ромка.

— Их нельзя винить, — мрачно изрек дон Лоренцо, зажимая пальцами нос и заглядывая в люк. — Глядите, как буйствуют!

Жрецы наконец договорились. Наперегонки они бросились к лодкам и налегли на весла. Ромка проводил их унылым взглядом, приблизился к люку и заглянул за край. Несколько тел стремительными кругами мелькали в полутьме главного покоя, сметая на пол все, что не успели уронить мешики. Иногда из общего клубка высовывалась уродливая голова, распускала крылышки за головой, шипела с присвистом и снова исчезала в мрачном водовороте.

Флорентиец меж тем подобрал копье подлиннее и попытался расшатать забор, отделяющий верхнюю площадку си от остального мира. Безрезультатно, бронзовые пики словно вросли в камень. Тогда он, подтащив какую-то бочку, залез на крышу жертвенной комнатки и прищурился, явно что-то прикидывая.

— Дон Лоренцо. — Ромка с трудом оторвался от созерцания скользящих внизу гадов. — Вам в голову пришла какая-то идея?

— Не знаю, друг мой. Пока не знаю.

— Вы б думали побыстрее, — сказал Ромка. — А то наши змейки, кажется, решили что-то предпринять.

Не успел он договорить, как одно из черных тел остановилось, выгнулось тисовым луком и взмыло вверх отпущенной стрелой. Распахнутая пасть с опасно поблескивающими иглами зубов метнулась прямо к Ромкиному лицу. Молодой капитан отпрыгнул назад, ударился спиной об угол надстройки. В его теле что-то хрустнуло, рот наполнился железистым вкусом крови.

Флорентиец вмиг слетел с крыши и опустился на корточки рядом с молодым человеком.

— Дон Рамон, что случилось?

— Тварь. П-п-рыгнула, — чуть заикаясь, ответил тот, утирая стекающую по подбородку струйку крови.

— А с вами что? Достала?!

— Да нет, это я губу с испу. От неожиданности прикусил.

— А… — покачал головой флорентиец. — Неужели они могут так высоко подпрыгнуть?

Ответом на его слова стал тяжкий удар в каменные плиты, служащие полом верхней площадки. Плетью мелькнул в люке зеленоватый раздвоенный язык.

— Вот, значит, как? — покачал головой флорентиец. — А ведь размера отверстия вполне хватит, чтоб один из этих драконов мог сюда пролезть.

— Да нет, вряд ли. Больно голова здоровая. Да и уцепиться не за что.

— Судя по силе, она и так выпрыгнет. Если попадет точно в отверстие под нужным углом.

Еще один тяжкий удар сотряс пирамиду от основания до макушки.

— Так давайте, выкладывайте свою идею, — взорвался Ромка, вставая и беря копье наперевес. — А то тут становится неуютно.

— Вы знаете, я родом из Флоренции. В детстве я посещал школу одного известного мастера. Живописец, инженер, механик, плотник, музыкант, математик, патологоанатом, изобретатель — вот далеко не полный перечень граней таланта этого универсального гения. Его называли чародеем, служителем дьявола, итальянским Фаустом и божественным духом. Это он стал основателем искусства Высокого Возрождения, перевернув мрачные романские традиции и начав изображать человека в его первозданной красоте.

— Содомит, значит? — хихикнул Ромка. — Вот, значит, где вас испортили.

— Да с чего вы взяли? — взвился флорентиец.

— Как с чего? Изображали раньше скульпторы перекошенных старцев, а художники муки адовы да искушения святых. Тем и жили. А во Флоренции этой вашей чего удумали? Дев пышногрудых да мальчиков голеньких. А кстати, не Леонардо ли звали вашего учителя?

— О да, его звали Леонардо ди сер Пьеро да Винчи, — гордо ответил флорентиец, будто произнося свое имя на королевском приеме.

— Как же, как же, — припомнил Ромка пожелтевшие свитки, которые заставлял его читать князь Андрей для ознакомления с бытом и нравами других стран. — Его и еще троих друзей привлекли к судебному разбирательству. Правда, обвинение было анонимным, но все же его приняли к рассмотрению. Наверное, вся Флоренция знала.

— Да полно вам. — Итальянец просиял, словно нашел неоспоримый довод. — Вся Флоренция знала о связи учителя с Чечилией Галлерани, фавориткой Лодовико Моро, с которой он написал свою знаменитую картину «Дама с горностаем».

— И нашим, и вашим, значит. — Качнувшись всем телом, Ромка сплюнул сквозь зубы. Длинная тягучая нить слюны исчезла в люке. Оттуда раздались утробное ворчание и новый удар, от него заскрипели блоки в стенах.

Флорентиец покосился на черный квадрат в полу и продолжил:

— Учителя очень интересовала возможность человека подняться в небо. Он делал много рисунков и изучал летательный механизм птиц разных пород и летучих мышей. Кроме наблюдений он проводил и опыты и приговаривал: «Кто знает все, тот может все. Только бы узнать — и крылья будут!» Сначала он сделал крылья, приводимые в движение мышечной силой человека.

— Дедал с Икаром тоже пытались, но дело кончилось плохо, — скептически поморщился Ромка.

— Только для Икара, который не слушал старших. — Флорентиец наставительно поднял палец вверх. — Его отец, Дедал, спокойно долетел до какого-то греческого острова, потом перебрался в Афины и дожил до глубокой старости. Но дело не в этом. Опыты учителя показали, что повторить подвиг афинян, бежавших с Крита, вряд ли удастся. Подъемной силы человеческих рук будет недостаточно. В своих опытах и размышлениях он дошел до мысли о постройке аппарата с жестко закрепленным крылом для улавливания встречного ветра, давление которого на нижнюю плоскость и создает подъемную силу. Сделать подходящий движитель ему не удалось, но макет, с помощью которого можно взлететь, если прыгнуть с достаточной высоты, например с дерева, а ветер подхватит…

— Как орла?

— Да. Учитель называл такой полет планированием.

— И что, ему удалось взлететь?

— Не ему, нескольким ученикам. Правда, обычно эти опыты заканчивались падением. Но у нас тут вода вокруг, если что, она смягчит удар.

— Вы хотите сказать, что мы можем сделать такое крыло и улететь на нем с этой пирамиды? — округлились Ромкины глаза.

Снизу в пол ударило. Камни содрогнулись, загрохотали внизу острые обломки.

— Думаю, это возможно. Если спрыгнуть с этой надстройки, теплый поток воздуха от разогретой солнцем пирамиды может нас подхватить и понести вверх.

— А из чего ж мы сделаем крыло? — растерялся Ромка.

— У нас есть копья, есть достаточно бумазеи[39], ножи. Жаль, нет доброго каната, но и это поправимо. Только приступать надо сию секунду, дело небыстрое.

— Так чего вы медлите? Начинайте!

Новый удар сотряс пирамиду, длинный зеленый язык появился из люка и исчез, оставив на полу липкий след.

Флорентиец, в глазах которого, казалось, зажгли чадящий факел оптимизма, припал на колено и заработал ножом. Нарезав кусок ткани на длинные полосы, он скатал их в жгут и принялся связывать под наконечники три двухсаженных копья. Разложив их треугольником на полу, стал привязывать четвертое поперек.

— Это что вы делаете? — спросил Ромка, скосив глаза.

— Каркас крыла, потом на него натянется материя.

— На манер паруса?

— Вроде того, только парус будет не морской, а небесный.

— Дон Лоренцо, так дело не пойдет, — запротестовал Ромка. — Расползутся веревочки, и насадимся мы животом на эти пики. Иначе надо.

— Да как же? — Теперь настала очередь флорентийца изумляться.

Молодой человек передал ему копье и сам присел возле конструкции, распутал жгуты.

— А вот смотрите. Вырезаем тут выемку и вот тут, — пояснял Ромка, строгая неподатливое дерево мешикским ножом. — Вкладываем это сюда, а это сюда, а потом уж для крепости и веревочками. Теперь это копье расщепим… — Он взял валявшийся неподалеку медный брусок и, стуча им по обуху ножа, располовинил толстое древко.

— Вот эти концы обтачиваем плоско, вставляем и тут вот обматываем. И еще бы неплохо одно копье… Черт, не снимать же. — Молодой человек выстругал в продольных копьях выемки на одном уровне, вложил еще одно древко, предварительно укоротив до нужных размеров, и прихватил белыми жгутами. — Ну, вот вам и каркас, — сказал он разинувшему от удивления рот флорентийцу, — натягивайте ткань.

Тот, ни слова не говоря, передал вахту у люка молодому капитану и, нарезав еще полосок, стал делать дырки в куске ткани и прикручивать его к палкам.

Снизу опять ударило. Несколько камней из окантовки люка ухнули вниз, разошлись швы еще между несколькими. Еще удар. Язык зашарил по полу, захлестал. Ромка полоснул острым краем наконечника. Достал. Низкий утробный рев из колодца был ему ответом.

— Сеньор Вала, давайте быстрее, еще немного — и мы рухнем прямо к этим тварям вместе с вашим летательным аппаратом.

— Терпение, дон Рамон. Рухнуть вниз с высоты птичьего полета не менее неприятно.

— Пожалуй, — согласился Ромка. — Как на этой штуке летать?

— Это нос. — Флорентиец ткнул пальцем в то место, где сходились три копья. — Это хвост, запускаем по ветру и парим в восходящих потоках.

— А если восходящих потоков не будет, только эти. Как их. Нисходящие?

— Об этом лучше не думать, — потупил глаза итальянец.

Снизу снова бухнуло, еще несколько камней сорвались с места и растворились в сумраке храмовой комнаты.

— А держаться-то на нем как? — спохватился Ромка, опасливо косясь за щербатый край люка.

— На чем?

— Да на аппарате на вашем. Не за палку же цепляться? — Ромка повысил голос, перекрывая доносящееся снизу шипение.

— Ну. Как-то. Это. Не знаю, — растерялся флорентиец и задумчиво почесал затылок под шлемом.

— Хоть пару петель из тряпки к центральному копью привяжите, чтоб можно было руки просунуть.

— Дон Рамон, вы гений! — воскликнул флорентиец и принялся за работу. — Ранее я не встречал человека, способного так быстро соображать.

— Станешь тут соображать, когда за пятки кусают, — пробормотал молодой человек.

Итальянец еще повозился с крылом, что-то подвязывая и подтягивая, и наконец выпрямился, улыбаясь совсем не к месту.

— Извольте, дон Рамон, — он изящно взмахнул рукой, — небесный экипаж готов.

Снизу снова грохнуло, пол под ногами конкистадоров заходил ходуном. В дыре на миг показалась морщинистая бугристая голова. Ромка ударил копьем как дубиной, но не попал. Древко стукнулось о край, завибрировало в ладонях и, вырвавшись, исчезло в отверстии. Рев и новая волна зловония стали благодарностью за этот нежданный подарок.

— Вот с… — пробормотал Ромка по-русски, поплевывая на зудящие ладони, и громко добавил по-испански: — Давайте уже улетать.

— Конечно, дон Рамон, только теперь мне понадобится ваша помощь. Беритесь за этот конец. Нам надо поднять его на крышу.

Они уцепились за громоздкую, но легкую конструкцию и без особых усилий забросили ее на крышу алтарной комнаты.

— Теперь что? — спросил Ромка.

— Залезаем наверх и цепляемся. Вы похудее, давайте вперед, а я потяжелее — буду килем.

Они забрались на крышу и, приподняв аппарат, просунули руки в ременные петли.

— Э… Стойте! — закричал Ромка.

— Что такое? — спросил флорентиец.

Ромка помолчал секунду, набираясь смелости, и выпалил:

— Не хочу вас обидеть, но мне будет спокойней, если вы займете место впереди.

Флорентиец посмотрел на него искоса, осуждающе кривя рот, но ничего не сказал. Снизу бухнуло, большой кусок пола затрещал и осыпался вниз.

— А дальше что?! — спросил Ромка.

— Наверное, надо прыгнуть вверх и вперед, — несмело предложил итальянец. — Вот и ветерок с озера как раз.

— Не надо верх и вперед, надо либо по ветру, либо против. Куда?

— Не знаю. — Итальянец растерянно огляделся. Со всех сторон поблескивали острые наконечники. — Наверное, против.

— Учтите, если ошибетесь, мы приземлимся в аккурат брюхом на колья, — проговорил Ромка, напряженно ища и не находя прорехи в ограде.

В дыре показалась бугристая голова. Уперлась подбородком в обломки камней и завозилась, поднимая тучи пыли от раскрошенного раствора. В сером облаке появились влажные кольца длинного тела. Защелкала широкая пасть, заметался по полу зеленый язык. Развернулись за ушами розовые, прозрачные под солнцем крылышки, обнажая пульсирующие сосуды в перепонках. Уцепились за край провала маленькие — не поймешь, не то лапы, не то плавники — конечности. Демон выбрался из преисподней и замер перед остолбеневшими конкистадорами, явно собираясь напасть.

— Прыгаем вперед! — заорал Ромка.

— Но там же чудище, — пролепетал флорентиец, указывая головой на собравшегося для прыжка гада.

— Вперед! — снова заорал Ромка и толкнул итальянца коленом. Хотел под ягодицу, но передумал — мало ли что подумает — и взял ниже. В бедро. Тот вздрогнул и побежал. Молодой человек припустил следом.

Сильно толкнувшись от края, флорентиец прыгнул вперед и вверх. Ромка сиганул следом. Ветер пузырем надул кое-как закрепленное полотнище, жгуты затрещали, рама завибрировала. Аппарат взлетел и… Потащил их в обратную сторону. Вверх и назад.

Змей прыгнул вслед. Волна зловония обдала молодого человека. Челюсть чудища клацнула там, где только что были стертые подошвы его сапог. Змей с грохотом обрушился на крышу алтарной комнаты и с места, не сжимаясь в кольца, прыгнул снова. Ромка видел приближающуюся оскаленную пасть, но что он мог сделать, болтаясь в веревочных петлях? Чтобы не видеть ужаса приближающейся смерти, он зажмурился.

Треск и визг заставил его снова открыть глаза. Их аппарат не только все еще держался на крыле, но и стремительно уносил их от змея, который бился и корчился на кольях ограды. А истошные вопли флорентийца звучали как музыка.


В провале с рваными краями, зиявшем на том месте, где совсем недавно был аккуратный квадратный люк, показалась другая голова с кожаными мешочками за ушами. Размером она была раза в два больше первой и протиснулась в отверстие с трудом. Ловко извернувшись, упала щекой на камни, тут же приняла горизонтальное положение и заскользила вперед, подтягивая тело. Немигающие, затянутые мутной пленкой глаза на шишковатой морде обшаривали каменный квадрат с блестящим частоколом по верху. Чувствительные точки на конце снующего в пасти языка улавливали множество непривычных запахов и вкусов, надеясь учуять в воздухе мельчайшие частицы крови, пота и страха. Терморецепторы на морде улавливали малейшие изменения температуры. Разозленный и голодный змей в любой момент был готов броситься на добычу, но добычи не было. Куда же она могла деться?

Скользнув за угол покосившегося домика, василиск углядел черную ленту, внахлест перекинутую через забор. Ни на секунду не замедляя движения, он проскользнул по подрагивающему в предсмертных судорогах телу соплеменника и устремился по уступчатой стене пирамиды вниз. В озеро! К еде и свободе!!!


Четырехчасовое сидение давало о себе знать ломотой в спине и тяжестью в согнутых коленях. А до заката еще примерно столько же. Мирослав закрыл глаза, откинул голову и последовательно напряг и расслабил все мышцы, разгоняя по ним кровь. Закончив с упражнением, секрет которого рассказал ему один мастер меча из империи за Великой стеной, воин вернулся к наблюдению.

Полузатопленный, полусожженный город открывался как на ладони. Истапаланские бедняки, на лачуги которых пришелся основной удар учиненного мешиками потопа, копались в развалинах, извлекая из нанесенного ила какие-то тряпки и чудом уцелевшие кувшины. Слуги отмывали добротные особняки знати, устоявшие, но совершенно опустошенные мутными потоками. Больше всего людей копошилось у крепости, в центре которой возвышался дворец касика. Кажется, он почти не пострадал — только мусор от стен сгрести обратно в канал, и будет новее прежнего.

А что там в окнах? Вроде трапезничают. Желудок Мирослава, в котором со вчерашнего ужина не было маковой росинки, отозвался заливистой трелью. Воин нежно погладил его ладонью, но это не помогло, тем более что во дворец понесли новую перемену блюд. Да не просто так, на серебре, а с приправами и кореньями ароматными. И вина понесли ведро. Вот же нехристи поганые. Хотя вон, московские бояре хоть и крещеные, а курочкой с белыми хлебами да бражкой тож не брезгуют, когда у сиромах[40], без кола и двора, оставшихся после очередного пожара, животы под ребра подводит.

А это кто на трапезу прибыл? Очень интересно. Мирослав всмотрелся. Далековато, но даже без оптической трубы вполне различимы характерно круглые бока мешикской знати, прикрытые дорогими одеждами.

Эти-то поболе всех знают, что тут случилось, подумалось Мирославу — и рука сама потянулась к кинжалу. Сейчас бы сползти по нетолстому древесному стволу, под прикрытием кустов добежать до мостков, ведущих к построенным на воде кварталам, затаиться у опор — и когда посланцы Куаутемока рассядутся по лодкам…

Помыслы у Мирослава с делом надолго не расходились. Он ухватился за ветку и легко соскочил на землю. Похлопал руками по бокам, проверяя, не вывалится ли что на бегу, — и заскользил между кустами к берегу. Через пару сотен шагов он вышел к широкой мощеной дороге, кольцом охватывающей город и сбегающей к озеру. Наверное, она служила для переноски грузов, не проходящих по узким улочкам. Минуя каменоломню, где из глубин доносился стук молотков, и городскую свалку, над которой с пронзительными криками роились жирные, похожие на чаек птицы, дорога упиралась в грузовой причал. С виду пустой, но вряд ли оставленный совсем без присмотра. Просто караульные попрятались от жары. И в каменоломнях наверняка стража есть. Как ни крути, а путь у него один, через помойку, да и то саженей двести придется преодолевать по открытому месту. Можно, конечно, попробовать обойти город или дождаться темноты, но кто поручится, что мешики к тому времени не отчалят восвояси. Сейчас бы какого-нибудь заплутавшего касика в шапочке с ниспадающими на лицо перьями встретить, помечтал Мирослав, но вряд ли он в таких неприглядных местах гулять будет, да еще и без охраны. Эх, некогда думу думать!

Воин скинул короткую куртку дубленой кожи, стащил с плеч белую рубаху, скрутил и обвязал ее вокруг тела — ибо из-под куртки сильно торчала, а в буйстве зелени она слишком бросалась в глаза. Снова надел куртку и застегнул пару пуговиц. Поправил воротник и направился к дороге легким прогулочным шагом. Если кто издали заметит человека, перебегающего дорогу согнувшись и норовящего нырнуть в кусты, у него обязательно зародится подозрение. Ведь и лагерь испанцев близко, и вообще. А на идущего спокойным неторопливым шагом, будто так и надо, вряд ли внимание обратят, пусть даже он и одет непривычно.

Без приключений миновав просматриваемый участок, Мирослав перемахнул невысокий заборчик из массивных камней, огораживающих свалку. Поморщился от шибанувшей в нос вони. Жирная зеленая муха села на его запястье и принялась мыть лапки. Мирослав брезгливо смахнул мерзкое насекомое. Другая муха опустилась на плечо и тоже принялась мыть лапки. Воин щелчком отправил ее вслед за товаркой. Еще несколько мух приземлились на его колено. Одна попыталась устроиться на глазу и две на губах. Одним широким взмахом русич смел всю эту нечисть, но сотни других мух тут же попытались занять их место. Отмахнуться от этих так просто не получилось, а следом налетела еще одна волна насекомых. Они мгновенно залепили рот и глаза, полезли в нос, завозились в волосах. Во всем надо искать хорошее, думал он, отплевываясь, отхаркиваясь, отсмаркиваясь, — охранять это место никому и в голову не придет. Воин стащил с пояса рубашку и намотал ее на голову.

С накидкой на голове стало значительно легче, хотя мухи и продолжали со всех сторон атаковать открытые участки тела. Медом вам тут намазано, что ли, ворчал Мирослав, перебираясь через завалы отбросов и обломки мебели. Рубаха мешала смотреть, поэтому он часто спотыкался, ударялся о какие-то углы. Под ногами что-то противно расползалось и хлюпало.

Удар в макушку чем-то тяжелым и острым чуть не поверг его прямо в грязь. Еще один. Мирослав с трудом устоял на ногах и обернулся. Если бы не молниеносная реакция, он мог бы остаться без глаза, а так острый клюв лишь скользнул по щеке, оставив на ней красный, набухающий кровью рубец. Привлеченные белым цветом рубахи местные чайки решили попробовать ее и на вкус.

— Поди! — шикнул воин, стукнув чайку кулаком. Та отлетела с возмущенным криком, а на воина тут же навалилась другая и начала долбить затылок с настойчивостью рудокопа из Хумских[41] земель.

— Вот напасть, — пробормотал воин, сдернул с себя рубаху и хлестнул чайку тяжелым рукавом, сбив ее в грязь. Но видом поверженного врага он насладиться не успел, сонмы мух снова полезли в глаза, нос, рот. Маленькие острые лапки заскребли по свежей ране. Вот это было совсем ни к чему, занесут грязь, гноище пойдет, распухнет харя, аки луна в полнолуние. Вонючая чайка, обиженная на грубое обращение, уселась на плечо и долбанула клювом в ухо. Русич взвыл и попытался ухватить мерзкую птицу, но та вырвалась, оставив в его руке лишь несколько липких перьев. Вторая чайка атаковала его с другого бока, а за ней прилетела и третья, и четвертая. Гомон поднялся невообразимый.

Прижав рубаху к лицу и не обращая внимания на дождем сыпавшихся за ворот насекомых, отмахиваясь свободной рукой от наседающих пернатых, Мирослав почти на ощупь добрался до противоположного края свалки. Бросив рубаху, перевалился через ограду и затих в ее тени. Мухи и птицы как-то враз отстали, словно вокруг поля была проведена магическая черта, за которую этим мусорным демонам ходу не было.

Ничего себе, думал он, приходя в себя и восстанавливая дыхание. Иной час горячей сечи не отнимал столько сил и не оставлял на его теле столько ран. Щеку покарябали, еще шрам будет, ухо порвали, на маковке дырка небось. А как с этим в соленую воду лезть? Мирослав представил, как будет саднить раны попавшая в них соль из озера, и его передернуло.

Однако некогда разлеживаться. Отерев грязной ладонью кровь с лица, он побежал к каменоломням, забирая подальше от широких ворот и грунтовки, вливающейся в мощеную дорогу. По мере приближения к краю вырытого поколениями рабов глубокого котлована его раны начали все сильнее чесаться от пыли, облаком висевшей над разломом. Мирослав хотел обойти дыру в земле стороной, но не выдержал, подполз поближе к краю. Заглянул.

Огромная яма сплошь была наполнена согнутыми, припорошенными белой пылью спинами людей. Выступающий пот скреплял взвесь и превращал ее в некое подобие известкового панциря. Воин оторопел. Ни мотыг, ни молотов для разбивания камней в руках у них не было. Согнувшись пополам, они бронзовыми скребками стачивали дно котлована и собирали пыль в двойные мешки. Подростки по трое-четверо оттаскивали мешки ближе к воротам, где их должны были забирать носильщики. Надсмотрщики в стеганых панцирях трудились в поте лица, охаживая голые спины длинными гибкими палками. После каждого удара на белой пыли отчетливо проступали кровавые рубцы.

На его глазах один из рабочих, худой, за пылью не разобрать сколько лет, закашлялся, пуская по подбородку струйки крови, и упал. Дернул несколько раз ногой и затих. Несколько рабов, кормленных получше, чем прочие, видать, специально для такого дела, ухватили несчастного за ноги и куда-то поволокли, пятная белое красным. По радостным взглядам других рабочих можно было предположить, что в общий котел. Мирослав поспешил убраться из этого места. Пробираясь в тени узкой, явно рукотворной рощицы, он размышлял над тем, что увидел. Дома мешики и подвластные им народы строили из глины и обмазывали перемолотым в пыль белым камнем, а вот огромные пирамиды складывали из блоков, поднять которые на такую высоту было не в человеческих силах. А вот если делать блоки на месте? Ведь чего проще? Сыпануть в чан порошка из каменоломен, сдобрить какой-нибудь клейкой массой, да хоть и мукой, залить водой, перемешать и вылить в форму из обмазанной глиной соломы. Дать застыть — и готов блок. Только следы соломы заполировать. А то и не полировать, ветер и дождь все сами сделают. Да таким манером и пирамиды на берегах Нила могли быть построены, и зиккураты в Междуречье… А вот и берег, прервал свои инженерные размышления Мирослав, теперь надо совсем тихо. На мягких лапах.


Четыре большие лодки бороздили гладь мешикского озера, держа курс на черный остров с огромным храмом на самом его краю. В двух сидели жрецы. Между их ног прямо на днище скорчились несколько приготовленных в качестве приманки для змеев рабов. В двух других расположились солдаты — отъявленные головорезы из личной гвардии великого правителя. Заточенных на вершине пирамиды teules было решено взять живем и доставить пред очи Куаутемока. Впереди, у самого причала, к которому они держали курс, что-то тяжело плеснуло. Показалось на миг из воды толстое змееобразное тело, от которого во все стороны пошли тяжелые маслянистые круги.

Жрецы повскакивали со своих мест, крича и тыча пальцами в пенные бурунчики на том месте, где вспенил воду плоский хвост. Гребцы первых двух лодок, знакомые с тем, что жило в подземном рукотворном озере, налегли на весла. Воины завозились, ладя копья и утыканные осколками стекла дубинки. Во всеобщей неразберихе и суете две лодки столкнулись, одна перевернулась, люди забарахтались в мутной воде. Еще одно судно с разгону встряло в общую кучу, другое сумело ее обогнуть и вырваться на простор.

Гребцы налегли. Брызги полетели с тяжелых весел. Вспорол гладь озера острый нос. Рядом мелькнуло под поверхностью змеиное тело. Вспух у борта темный пузырь взбаламученной воды. Сильный удар под днище подбросил и перевернул тяжелую лодку, как невесомую скорлупку. Горошинами из стручка посыпались в воду люди. Шлепнул по воде хвост. Фонтан брызг радугой взметнулся вверх, скрывая происходящее от тех, кто стоял, сидел или плавал рядом с оставшимися тремя судами, замершими на водной глади.

Водяная пыль недолго держалась в воздухе, а когда радужная завеса рассеялась, они увидели черные, облепленные мокрыми волосами головы гребцов и воинов из опрокинутой пироги на спокойной поверхности воды. Все были живы. От сердца у многих отлегло. Только вот как-то странно смотрели люди из воды на образовавшуюся посреди озера кучу-малу из трех сцепившихся лодок. Вернее, не на нее саму, а куда-то выше. Заслышав глухой тяжелый плеск за спиной, один из жрецов медленно обернулся, и в его горле пойманной птицей забился животный вопль. Прямо в его сердце уперлись два немигающих глаза, темных и холодных, как камни на склонах великих гор. С гладкой бугристой головы, покачивающейся на тонкой лебединой шее, потоками стекала вода.

Цветком раскрылись за головой маленькие розовые крылышки, распахнулась зеленоватая пасть с мечущимся в глубине зеленым языком, из раздувшегося горла вырвался сдавленный свист. Голова маятником качнулась вперед.

Затрещали борта лодок, ломаемые тяжелым телом. Заголосили попавшие на острые зубы люди. Озеро вскипело кровавыми пузырями, смешанными с вытекающей из пасти зеленой слизью. Поплыли по волнам обломки лодок, сломанные древки копий и обрывки дорогих тканей. Облаком взметнулись выдранные из накидок и головных уборов перья.

Люди, цепляющиеся за перевернутую лодку, закричали, взывая к богам. Но бог был здесь и творил зло, а другие остались глухи к их молитвам.


Кортес, Олид, Альварадо и Сандоваль, как античные герои, возлежали на травке в тени хлопчатобумажного полога, одним концом натянутого на два воткнутых в землю копья, другим прижатого к земле камнями. Под щебетание птиц и легкое кактусовое вино обсуждали они достоинства и недостатки индейских женщин в сравнении с их заокеанскими сестрами. Тон, как всегда, задавал Альварадо, простодушный Сандоваль смеялся от души, а воспитанный Олид сдержанно улыбался в усы солдафонским шуточкам.

Их неторопливую светскую беседу нарушил запыхавшийся вестовой. Гремя кирасой, он буквально влетел под полог и с ходу затараторил:

— Войско. Из Мешико. Очень много. К городу приближаются. Быстро.

Не успел он еще договорить, а капитаны уже побросали кружки, вскочили на ноги и помчались к берегу. Протолкавшись через столпившихся на берегу конкистадоров, они уставились на величественную и страшную картину.

По неширокой дамбе, ведущей от ворот Мешико к Шальтокану, споро и резво двигалась колонна воинов в ярких одеждах. Разноцветные штандарты колыхались над колонной, отмечая головы полков. Над плюмажами и блестящими наконечниками возвышались какие-то непонятные инженерные конструкции. Капитан-генерал не глядя протянул назад руку, и оруженосец услужливо вложил в нее подзорную трубу. Раздвинув блестящие медные коленья, Кортес зажмурил один глаз и долго всматривался в горизонт. Лицо его становилось все напряженней и напряженней. Наконец оторвавшись от окуляра, он потер красный кружок на веке и тяжко вздохнул.

— Сеньор капитан, что там? — прервал молчание Альварадо.

— Войско из Мешико. Большое. Быстро приближаются к городу. — Он почти дословно повторил слова вестового.

— А что это за штуки там у них?

— Похоже на бронзовые щиты. Взгляните сами. — Кортес не глядя протянул трубу.

Цепкие пальцы Альварадо сомкнулись на кожухе. Он прильнул к окуляру и долго не отрывал его от глаза.

— Ну что там, дон Педро? — не выдержал Сандоваль.

— Плохи дела, дон Гонсало, — ответил Альварадо. Передав трубу Сандовалю, жадно выхватившему из его рук блестящий медный цилиндр, он стал пересказывать увиденное остальным. — У них там щиты, по виду бронзовые. В полтора человеческих роста. За ним может укрыться два десятка лучников. Или пращников дюжина, не менее. Арбалет такую защиту не возьмет, из аркебузы тоже не пробить. Если подтащат по дамбе поближе к нам, туго придется. Еще там что-то приземистое, на вид похоже на небольшие римские скорпионы[42] и онагры[43], способные кидать каменья размером с голову лошади.

Против них и наши кирасы бессильны.

— Смотрите! — закричал Сандоваль, указывая куда-то пальцем одной руки, при этом придерживая трубу у глаза другой. — Похоже, идут с десантом вон в ту бухту. — Дон Гонсало указал на далеко выдающуюся в озеро лесистую косу, за которой расположилась чудесная уютная бухточка. — А там дорога почти к самой воде подходит.

— Тогда, может, отступить, пока не поздно? — предложил де Олид.

— Уже поздно, — ответил Кортес, указывая на открывающиеся городские ворота Шальтокана, из которых на дамбу выбегали раздетые люди. Парами тащили они к разлому на дамбе плетеные корзины, наполненные камнями и песком. — В лесу попадем в засаду и увязнем. А тем временем отряд мешиков пройдет город насквозь и ударит в спину. Придется разворачиваться и принимать бой.

— Но на таких условиях принимать бой — безумие!

— На все воля Божья, — спокойно и даже как-то отрешенно ответил капитан-генерал. — Сеньор Альварадо, выводите стрелков. Арбалеты пускай держат заряженными, а фитили тлеющими, но без команды не стреляют. По инженерам и строителям палить не надо, только припас зря расходовать.

Альварадо бросил руку к козырьку шлема и побежал строить людей, на ходу отдавая команды.

Мешикские части уже втягивались в задние ворота Шальтокана, а из передних появились рабы, несущие на плечах длинные жерди для наведения перекидного моста.

— А может, все-таки пальнуть, выиграем пару минут? — спросил слегка запыхавшийся Альварадо, снова возникая возле командира.

— Минуты нам не помогут, а стрелы лучше поберечь для тех, кто первыми ступит на мост. Дон Кристобаль, дон Гонсало, поднимайте людей и ждите приказа.

Капитаны помялись, ожидая диспозиции, но, так и не дождавшись, побежали к своим отрядам. Дон Педро остался с капитан-генералом.

— Неужели остаемся? Правда, неуютно как-то становится. — Капитан зябко повел плечами под узорчатой кирасой. — Может, все-таки попробуем проскочить до того, как они причалят?

— Этого маневра мешики от нас и ждут. Куаутемок не дурак, он все рассчитал точно. Двинувшись вдоль берега, мы сами положим себя между молотом и наковальней. А их метательные машины нас еще и припечатают.

— А в глубь леса? Хотя нет, — сам себе ответил капитан. — Там рассеемся, переловят по одному. Да и лошади на корнях ноги переломают.

Над их головами что-то свистнуло. Далеко в лесу затрещали обламываемые ветки, словно через кусты ломился разъяренный бык.

— Кажется, из онагра камень запустили. Навесом из-за стены. Пристреливаются, — прокомментировал Альварадо. — Это не опасно. Из катапульты да еще с закрытой позиции точно при…

Большой камень со свистом рассек воздух и поднял фонтан воды в десятке шагов от берега.

— …целиться нельзя.

— Онагр — это не требюше, — наставительно поднял палец Кортес. — Его так сильно при стрельбе не раскачивает. После нескольких выстрелов возьмут в вилку и накроют.

— Вы так спокойно об этом говорите?! Нас же эти камни по песку тонким слоем размажут.

— Мы не станем дожидаться, пока они пристреляются.

?!

— Как только эти впереди достроят мост, а те на лодках скроются за косой и не смогут видеть происходящего на дамбе, бросимся в атаку. Сметем и на их плечах ворвемся в открытые ворота, — решительно произнес Кортес.

— Или поляжем как один? — В глазах Альварадо зажглись веселые искорки.

— Или так, — улыбнулся капитан-генерал ямочками загорелых щек. — Только бы не догадались стрелометы на стены поднять, а то мы на мосту будем как на ладони, а стрела скорпиона на себя троих-четверых может насадить в таком узком пространстве. Найти бы того гада, который рассказал им, как эти машины делаются.

Каменная караулка у въезда на дамбу содрогнулась. Бревна каркаса с треском переломились, глиняная штукатурка посыпалась на прибрежный песок.

Альварадо вздохнул и вскинул трубу, стараясь прикинуть, через сколько времени большая часть мешикских лодок достигнет бухты. Вдруг он вздрогнул, оторвал окуляр от глаз, дохнул на стекло. Извлек из-за обшлага перчатки когда-то белый платок и протер линзу. Снова приложил к глазу и учуявшей след гончей подался вперед. Кортес с удивлением оглянулся на своего капитана:

— Дон Педро, что вы там увидели?

Альварадо некоторое время не отвечал, потом с трудом оторвался от недоступной взору Кортеса картины и повернулся к капитан-генералу побледневшим лицом.

— Там. Там. — произнес он побелевшими губами. — Чудище морское!

— Чудище?! — переспросил Кортес, протягивая руку за оптическим прибором.

— Чудище, — затараторил Альварадо, намертво вцепившись в медный цилиндр, будто он был единственным гарантом спасения в этом мире. — Там, меж лодок, такая голова на шее появилась. Я сначала думал, это ростра на носу корабля. Черная, а потом она ка-а-ак прыгнет.

— Да дайте же. — Капитан-генерал с трудом вырвал трубу из сведенных пальцев Альварадо. Взглянул. Охнул.

Мешикские лодки, державшие курс ровно, как журавлиный клин, теперь разбегались в разные стороны, как игривые цыплята от невнимательной наседки. А на месте мамы-курицы.

Кортесу показалось, что среди приземистых лодок затесался драккар — боевой корабль скандинавов с гордо поднятой носовой фигурой в виде головы дракона, выкрашенной в черный цвет. Но голова была отнюдь не деревянная. Раскачиваясь на длинной шее, она металась среди лодок, раскусывая борта, сбивая в воду людей или ударом бронированного чешуйчатого носа превращая суда в веер разлетающихся обломков. Змей не был голоден. Он не насыщал свое прячущееся под водой необъятное тело. С нечеловеческой яростью он убивал и громил все и вся в пределах досягаемости своей длинной шеи. Будто мстя за нанесенную ему мешиками смертную обиду.

Несколько не потерявших самообладания воинов метнули в чудище копья. Острейшие наконечники соскользнули по твердокаменной чешуе, но привлекли внимание змея. Подняв облако брызг, он стрелой вылетел из воды и молотом обрушил на суденышки всю массу своей бронированной головы. После такого удара вряд ли кто-то из доблестных бойцов мог остаться в живых.

— Святая Дева Мария, заступница наша! — перекрестился Кортес. — Что это?

— Так чудище же, — ответил немного пришедший в себя Альварадо. — И мне кажется, оно на нашей стороне.

— Вряд ли кто-то сможет привлечь это исчадие ада на свою сторону, — пробормотал Кортес.

— А и ладно. Флотилию оно разнесло в пух и прах. — Капитан кивнул на последние лодки, безуспешно пытающиеся спастись бегством от разъяренного змея.

— Похоже, он может передвигаться и по земле.

— Если приблизится, нашпигуем его арбалетными болтами, как могилу знатного дона свечками в День Всех Святых[44]. Или со стен Шальтокана дадут пару залпов… Кстати, чего-то они затихли, не стреляют. Перепугались, наверное?

— Не исключено. — Кортес оторвался от созерцания кровавого побоища на озере. — Они склонны терять самообладание и в менее серьезных случаях. А тут такое…

— Мне кажется, надо воспользоваться благоволением Божьим и убраться отсюда подобру-поздорову, пока он не передумал.

— А если змей решит выбраться на берег в той самой уютной бухточке, про которую говорил Сандоваль? Тогда мы сами зайдем в его пасть. Останемся на месте и посмотрим, куда двинется это чудовище, когда покончит с последней лодкой.

— По-моему, — оглядывая озерный простор невооруженным глазом, пробормотал Альварадо, — от флотилии и так уже остались только обломки, а чудовище движется в нашу сторону.

Глава десятая

Соль разъедала царапины, озерные гады тыкались в ноги, пробовали на зубы и клешни грязные лохмотья, в которые превратились куртка и панталоны. Белую рубаху он потерял еще где-то на помойке. Вода была не очень холодной, но Мирослав успел порядком закоченеть. Наконец, когда воин уже почти отчаялся дождаться посланцев, доски над его головой заскрипели под тяжелыми, властными шагами. Мешики знали, что ни одного испанца или даже талашкаланца на десяток верст вокруг не сыскать, потому ходили не опасаясь, без свиты и почти без охраны.

Мирослав вытянул из ножен клинок и погрузился по самые ноздри. Замер, стараясь дышать так, чтоб по воде не пошли круги от неосторожного движения.

Канат привязанной невдалеке лодки дернулся, подтягивая ее к лесенке, нижний край которой тонул в воде. По ступенькам прошлепали босые пятки, и гребец в одной набедренной повязке спрыгнул на дно. Перебежал на корму и налег на весло, разворачивая лодку боком, чтоб послам было удобнее подниматься, вернее, спускаться на борт. Узорчатые доски обшивки мягко ткнулись в ступени, кто-то невидимый из-за нависающего края осторожно зацепил за борт трап-дощечку. Едва коснувшись ее ногой, в лодку перепрыгнул высокий мешик — судя по уверенной повадке, внушительному мечу и небольшому закинутому за спину щиту, охранитель знатного тела. Под его иссеченной шрамами кожей опытного бойца лениво перекатывались упругие мускулы.

Следом заскрипели сандалии первого касика. Слуга подвел его к трапу и небрежно, как снулую рыбу, подтолкнул к вытянутой руке телохранителя. Воин грубовато ухватил пухлые пальцы знатного и потащил в лодку так, что у того перья на шапочке задрожали. Касик вздрогнул, но не запротестовал.

Пропало государство, вскользь подумал Мирослав, если холопы начинают вести себя как господа, а господа терпят как смерды. Ловить уже нечего. Другой касик был препровожден в лодку тем же манером, за ним третий. Рассевшись на специально приготовленные подушечки, они замерли словно истуканы, ожидая отплытия. Слуга, без особого почтения перебравшись через их ноги, взялся за опахало из птичьих, с зеленоватым отливом, перьев и замахал с ленцой. В лодку спрыгнул второй гребец, следом еще один телохранитель. Он был старше первого, сложением напоминал куст можжевельника[45] и двигался не так проворно, вразвалочку. Но цепкий взгляд маленьких глазок, утопленных под тяжелым лбом, не сулил ничего хорошего любому, кто рискнет даже косо посмотреть на опекаемых им.

Мирослав дождался, когда гребец стал отвязывать швартовый канат, и без всплеска погрузился в прибрежную муть. Взял кинжал в зубы, толкнулся от опоры и поплыл по-лягушачьи, раздвигая ладонями жирные водоросли.

Выброшенный в озеро недавним потопом кусок стены ощерился ему в лицо зазубринами битого кирпича. Стая мелких рыбешек прыснула во все стороны от припорошенного илом трупа в тяжелой кирасе. Мирослав вгляделся — солдатская кираса, не Ромкина, да и размер не тот. Блеснуло в грязи донышко серебряного блюда. Над головой замаячило выпуклое днище лодки с бурунами от весел по бокам. В несколько сильных гребков обогнав посудину, он остановился, взял кинжал в руку на испанский манер, обратным хватом, и, оттолкнувшись ногами от податливого дна, устремился вверх.

Соленая озерная вода пробкой вытолкнула Мирослава. Как разгневанный Посейдон, в брызгах пены возник он над темными волнами. Стремительным движением воткнул полуаршинное лезвие в яремную вену старого охранителя, прихватил за шею гребца с кормы и вновь погрузился в пучину.


Тяжело осевшая в воду лодка медленно скользила по водной глади. Молодой высокий мешик с иссеченной шрамами кожей опытного бойца, под которой лениво перекатывались упругие мускулы, склонив голову, задумчиво наблюдал, как убегают из-под острого носа белые пенные следы.

Эта работа надоела ему хуже горького плода какао. Почти все друзья его детства воюют с проклятыми teules на дамбах, многие геройски погибли, а он уже несколько лет вынужден охранять этих зажравшихся бездельников неизвестно от. Лодку качнуло. Из горла касиков за его спиной исторгся полузадушенный всхлип. Охранитель резко обернулся. Через плечо замершего с поднятым веслом гребца, поверх перьевых шапочек послов он заметил, что его начальник, схватившись за шею, медленно валится вбок, а из-под пальцев его бьют фонтанчики темной крови. Гребца не было вовсе, только подозрительно бурлила вода за кормой.

Что происходит?! Мешик вскочил на ноги. Касики прянули в сторону, лодку качнуло, чуть не выбросив его за борт. Помянув властителя преисподней, он выхватил меч, обогнул замершего гребца, протиснулся через круглые бока касиков и оказался на корме. Чуть не поскользнувшись на забрызганном кровью днище, склонился к телу своего начальника. Серое лицо и закатившиеся глаза не оставляли сомнений, что его дух уже предстал пред очи великого Тескатлипоки.

Брезгливо взяв мертвую голову за пучок волос на затылке, он приподнял ее со дна и осмотрел рану, из которой уже почти не сочилась кровь. Неширокая, с ровными краями, но очень глубокая. Так ударить мог только опытный воин. Гребец? Он, конечно, крепкий мужчина и умеет держать оружие в руках, но чтобы так? И чем? Ножа-то у него не было, проверяли перед отплытием. И зачем? И куда подевался? Выпрыгнул за борт? Но тогда почему его не видно на воде? До берега он доплыть все равно бы не успел. Спросить у касиков?

Охранитель хотел повернуться к притихшим знатным, но вода за кормой снова вспенилась и на поверхность белесым рыбьим брюхом всплыл гребец. Выпученные глаза, разинутый рот, в котором плескалась озерная вода, и волокна тины на лице неопровержимо указывали причину смерти утопление. Но уж утонуть-то по своей воле всю жизнь проведший на воде мешик никак не мог. Разве что не по своей. Телохранитель перегнулся за борт, всматриваясь в темную воду.

Кинжал, зажатый в белой руке teule, молнией сверкнул из-под воды и оставил на горле мешика красный росчерк. Приблизилось на мгновение, обожгло холодными глазами и исчезло за границей видимости суровое лицо. Боль пронзила от макушки до пят и сразу прошла, укрытая темной пеленой.


Чудовище плыло к дамбе. Вознесенная над водами глава его держалось горделиво. Медленно поворачивалась из стороны в сторону, внимательно оглядывало оно свои новые владения. Грудь взрезала зеркало озера, распуская по нему султаны белой пены. То пропадали, то снова появлялись над поверхностью черные, блестящие на солнце извивы длинного тела с маленьким гребнем вдоль хребта. Плоский хвост поднимал фонтаны брызг.

Испанцы с берега и индейцы со стен и дамб завороженно следили за его приближением. Никто не кричал, не указывал пальцами. Просто смотрели, не в силах отвести взгляд от страшного и величественного зрелища.

— А может, дать по нему залп? — с трудом стряхнул с себя оцепенение Альварадо.

— Не надо, — ответил Кортес. — Он идет к дамбе, в сторону врагов. Если начнем стрелять, он может свернуть и заинтересоваться нами.

— Если он свернет неожиданно, то стрелять будет уже поздно. Вы видели, с какой стремительностью он разделался с лодками?

— Помнится, совсем недавно вы обещали украсить его арбалетными болтами, как могилу знатного дона свечками в День Всех Святых.

Под суровым взглядом капитан-генерала Альварадо сник, хотя и не успокоился. Его деятельная натура требовала огня и дыма, а не тихого отступления.

— Идите к своим людям и прикажите им отходить дальше к лесу, — велел Кортес. — Не шуметь, доспехом не бренчать и не дай бог кому выстрелить. Четвертую лично.

Альварадо козырнул и пошел исполнять его приказание. Капитан-генерал жестом подозвал стайку желторотых ординарцев, роившихся у холмика, где располагался командный лагерь. Позакрывав разинутые от удивления рты, они приблизились к Кортесу и, звякнув друг об друга козырьками морионов, вытянули шеи, показывая, что готовы внимать словам командира. Он передал им почти те же самые распоряжения, что и Альварадо, меняя только способ казни для каждого капитана, и уже собрался было отпустить их исполнять поручение, как за кустами истошно заржала и забила копытами по дереву чья-то испуганная лошадь.

Змей остановился. Пенные буруны вокруг его тела улеглись. Медленно, с какой-то демонической грацией повернул он голову к съежившимся внутри своих панцирей завоевателям. Прямо в сердце каждого испанца уперлись два немигающих глаза, темных и холодных, как камни на склонах великих гор.

Вздох облегчений и радости колыхнул толпу мешиков на дамбе.

Чудовище вскинулось, разинуло зеленоватую пасть, вывалив наружу длинный темный язык. Распушило за головой маленькие розовые крылышки, раздувая зоб, выдавило из себя утробное шипение и исчезло, будто растворилось в бесконечной глади озера, только круги по воде. Не веря своим глазам, испанцы и мешики привстали, пытаясь разглядеть в пучине темное тело. Неужели ушел?

В султанах брызг и пены змей вознесся над озером, показав на мгновение серое лоснящееся брюхо, и обрушился на дамбу, подняв облако щепы и каменного крошева. Мотнул головой, сметая в воду людей с корзинами и бревнами. Зубами прихватил нескольких несчастных, чьи крики мгновенно стихли в огромной пасти. Снова поднялся над дамбой и, раздув зоб, зашипел. Не помня себя от ужаса, те, кто был ближе к городу, бросились в ворота. Те, кто оказался на другой стороне, прыгали в воду, стараясь уплыть от вернувшегося в дурном настроении бога Кецалькоатля.

Темные головы, до этого в изобилии торчавшие над стенами Шалькотана, исчезли, как и не было. Перепуганные рабочие бросились под защиту стен, сметая растерявшихся стражей у ворот. В городе что-то заскрипело, разваливаясь, посыпалось, полетели на камень глиняные горшки и серебряные блюда. Над крышами появились первые дымки — опять кто-то опрокинул жаровню. С грохотом сорвался с талей поднятый до самого края стены скорпион и раскатился по площади десятком деталей. Паника набирала силу.

Неуправляемая толпа вихрем пронеслась по улицам, сметая на своем пути навесы торговых платок, опрокидывая тюки с товаром, роняя в канавы стариков и детей. Крякнув, развалился онагр, давно оставленный артиллерийской командой. Второй покосился, бессмысленно задрав в небо бесполезную ложку для укладки снаряда.

Несколько разрозненных мешикских отрядов попытались было организовать заслон на центральной площади, но были опрокинуты и затоптаны. Те, кто не был размазан по мостовой пятками шалькотанцев, заразились общей паникой и побежали к задним воротам, выходившим на Мешико.

Людское море выплеснулось на дамбу, сметая остатки идущих на битву с испанцами войск и артиллерийский обоз, и понеслось к виднеющимся вдалеке башням столицы. Змей снова поднялся над водой, развернув крылышки, и победно зашипел вслед убегающим в лес испанцам.


Ветер нес летательный аппарат над озером, безбожно раскачивая его в разные стороны. Копья скрипели друг о друга и грозили порвать связующие жгуты. Парусина гудела и трепетала от наполняющего ее ветра. Запястья, стиснутые петлями, наливались отечной синевой и почти ничего не чувствовали. Вывернутые плечевые суставы болели сильнее, чем на дыбе. Самому-то Ромке, слава богу, не довелось, но как-то раз в подвале князя Андрея видел он, как извивается в ременной петле дородный бородатый мужик. Крики его потом долго преследовали Ромку в ночных кошмарах. На всю жизнь хватило. Хорошо флорентийцу. Тот, кажется, уже давно расслабился[46], во всяком случае, не орет, не дергается.

Конца полету видно не было. Их занесло на большую высоту и влекло в неизвестность спиной вперед. Лишь убегала из-под ног однообразная водная гладь, кое-где прорезанная одинокими островами, форма которых молодому человек ничего не говорила. Пока запястья и плечи ныли не так сильно, Ромка пробовал управлять их планером, наклоняя то одно, то другое крыло, но аппарат либо не слушался вовсе, либо отвечал такими рывками, каким мог позавидовать и дикий андалузский жеребец. А вся конструкция начинала так скрипеть и трепыхаться, что казалось — вот-вот развалится. Оставалось только висеть в ременной петле и ждать своей участи либо… Спрыгнуть? В последние десять минут эта мысль все чаще посещала молодого человека. Высота добрых тридцать саженей. Он хорошо помнил, как шарахнулся брюхом об воду, неудачно нырнув всего с двух, а отсюда всю требуху по волнам распустит. Да и флорентийца оставить нельзя, без Ромки он точно погибнет. Либо утопнет, либо о скалы разобьется, когда до берега долетят.

Кстати, сколько они уже в пути? Ромка повернул голову и, прищурившись, глянул на солнце. Высота между его нижним краем и поверхностью гор изменилась от силы на полвершка. Значится, минут сорок, не более. А чудится, будто полдня болтаются между небом и землей. Куда же их все-таки несет? Хорошо бы поближе к своим, а то и прямо в Тескоко. Ромка представил, как их аппарат медленно опускается на городскую площадь, как бегут к нему в восторге капитаны, как округляются от удивления глаза Кортеса, как хмыкнет в бороду Мирослав, скрывая гордость за своего воспитанника.

Теплый ветерок, надувающий их небесный парус, ослаб. Аппарат завис в безоблачном небе и сорвался в стремительное пике. Воздух, ставший вдруг смертельно холодным, резанул по лицу, петли с новой силой впились в отекшие запястья. Вздутая пузырем ткань опала и захлопала на встречном ветру. Дон Лоренцо пришел в себя и завизжал тонко и протяжно. Ромка зажмурился, каждым позвонком чувствуя приближение такой желанной и такой твердой земли.

Грохот и хруст ударили по барабанным перепонкам. Подбитый войлоком наспинник кирасы ударился во что-то твердое, мышцы шеи вздулись, притягивая обратно отрывающуюся голову. Таранным камнем впечаталась в нагрудник спина Лоренцо. Нос и рот забила какая-то сальная пакля. Ноги замолотили пустоту, ища опоры и не находя. Но они же упали? Или нет? И планер продолжает трещать и раскачиваться, будто все еще куда-то летит.

Ромка с трудом разжал сведенные ужасом веки. Прямо перед носом он увидел кудлатый затылок и понял происхождение удушающей субстанции. Отплевавшись от волос флорентийца, он осторожно выглянул из-за его плеча и увидел беспросветный зеленый ковер, простирающийся до синеющих вдалеке гор. Скосил глаза вниз. Верхушки могучих деревьев почти щекотали подметки его сапог. Они повисли на скале? Ромка спиной потер поверхность, к которой прижимал его итальянец. Гладкая. Стена? На такой высоте? Только очень большой си или донжон приличного замка может быть столь высоким. В любом случае, если это творение рук человеческих, оно обещает опасностей не менее, чем недавний головокружительный полет. Ведь дружественной конкистадорам остается только Талашкала, остальные народы, даже внешне симпатизирующие испанцам, вполне могут сдать их мешикам в подтверждение своей дружбы. А то и сами в жертву принести. Черт!

Ромка прислушался к скрипу, которым отзывался планер на каждое его движение. Срезать бы этого содомита, чтоб обзор не загораживал и вниз не утянул. Рука сама нашарила рукоять маленького ножа, который он по науке Мирослава упрятал в подкладку куртки на верхушке змеиного си. Нет, остановил он себя, нехорошо так. Вместе бились, вместе прилетели, вместе и спасаться.

Молодой человек извернулся под придавившим его телом и уперся носом в глыбу отесанного серого камня. Поймал взглядом желтоватый раствор в стыке, значит, все-таки стена. Поднял глаза. Их планер перелетел кормой через верхний край этой стены, но зацепился ездоками и завис, к их счастью, большей частью веса на той стороне. Можно добраться до верха, если выдержат жгуты. Превозмогая боль в опухших кистях, Ромка подтянул одну руку и попытался закинуть ногу за край. Носок сапога не нашел опоры, тело соскользнуло и, проскрежетав нагрудником по стене, ударило плечом в плечо висельно болтающегося в петлях флорентийца. Шаткая конструкция над его головой закачалась. Что-то треснуло, послышался звук разрываемой ткани.

Ромка почувствовал, что ему осталась от силы одна попытка.

Стараясь не обращать внимания на кричащее от боли тело, он подтянулся и снова занес ногу. Гладкая подошва кавалерийского сапога со второй попытки утвердилась в какой-то трещинке. Цепляясь за неровности, он продвинул ногу дальше и таки смог перекинуть стопу за край. Перенес вес на лодыжку, взялся поудобнее за одно из копий и подтянулся еще немного. Теперь он смог протолкнуть ногу до колена. Согнул, с радостью чувствуя, как впивается в мякоть твердый край. Уцепился за стену рукой. Запястье размякло и потекло нагретым над свечой воском. Ромка захрипел, пытаясь удержаться на краю. Получилось. Теперь медленно, по полвершка, вверх. Вверх! Перевалился со скрипом. Теперь бы перевести дух и…

Ромка с головой ухнул в ледяную воду.


Куаутемок неловко сидел на троне, вытянув ноги и облокотившись на подлокотник в виде кошачьей головы. Верховный правитель Мешико страдал. Подреберье отзывалось болью при каждом движении, но на желтом, обтянутом пергаментной кожей лице играла легкая усмешка, которую опытные царедворцы расценивали как широкую улыбку радости.

Еще бы, teules во главе со своим страшным вождем сами загнали себя в ловушку у разрушенной дамбы возле Шальтокана. Даже если они заметят десант, уйти уже не успеют. До победы оставалось совсем немного.

Чтобы как-то отвлечься от томительного ожидания, он велел принести из недавно найденной библиотеки своего дяди Мотекусомы древние книги и свитки с историей его народа. Куаутемок надеялся найти там сведения, которые помогут ему привести мешиков к новому золотому веку. Но сейчас его тонкие нервные пальцы перебирали страницы легенды о рождении Уицлипочтли, главного божества, бога солнца и войны, предоставившего мешикам возможность главенствовать над половиной обитаемого мира.

«В одном из храмов, — читал Куаутемок, с трудом разбирая летящий почерк неведомого писца, — расположенном на холме Коатепек по направлению к Туле, женщина по имени Коатликуэ, что означает „носящая юбку из змей“, мыла пол. Вдруг прямо на вымытое с неба упало роскошное перо. Закончив работу, она не обнаружила находки, так как перо улетело. В эту минуту она забеременела, хотя и была в течение многих лет вдовой.

Ее старшая дочь по имени Койольшауки, что означает „луна“, узнав о беременности матери, сочла это оскорблением и рассказала обо всем своим братьям-южанам Сенцон Уицнауакам — бесчисленным звездам — и убедила их убить мать, чтобы отомстить за поругание ее чести.

Коатликуэ очень опечалилась и укрылась в храме в ожидании сыновей и собственной смерти. Однако один из них, Куауитликак, предал остальных и собирался рассказать матери об их коварных замыслах убить удивительное существо, Уицлипочтли, находящееся во чреве у Коатликуэ.

Когда Койольшауки и ее братья-южане поднялись на вершину храма, родился Уицлипочтли и надел апанекуйотль — одежду воина. Один из его помощников поджег, словно факел, змею, носившую имя Шиукоатль. Этой змеей, словно мечом, Уицлипочтли отрубил голову Койольшауки, которая покатилась к склону Холма Змеи, или Коатепек. Завидев это, сыновья разбежались, а Уицлипочтли бросился их преследовать, пока не убил всех. Затем он собрал и надел на себя все знаки их военной доблести. Так он спас мать и превратился в солнце и в бога войны».

Обычный героический эпос, который был у многих народов, но Куаутемоку виделся за ним и другой смысл. Среди прочих титулов Коатликуэ считается богиней земли. Каждое утро она рождает Уицлипочтли — Солнце, которое передвигается по небесному своду благодаря Шиукоатлю, огненной змее. В этот момент оно побеждает луну и звезды, ее братьев, и победоносно правит в течение дня. С наступлением сумерек Солнце укрывается науалем, подобием маскировочного костюма с рисунком звезд, и осматривает потусторонний мир, а утром снова появляется на свет благодаря своей матери-земле.

Великий правитель погрустнел. Рассказы о богах и героях горячили его холодную кровь, но одновременно напоминали ему о собственных немощах. Да и не про героев это сказание, а про то, что течение времени бесконечно и за каждым рождением следует смерть. Куаутемок поморщился: упоминания о смерти были ему более неприятны, чем истории о чужих воинских доблестях. Он перекинул несколько страниц. Вчитался.

«И сказал им Уицлипочтли: я буду вашим проводником, я укажу вам путь. И начали сходиться к нему мешики и в пути давали название всем деревням, которые встречались на пути, на своем языке. И когда пришли в обетованную землю, которые блуждали, не знали, куда идти, и они были последними. И когда они продолжили свой путь, никто и нигде их не встречал. Повсюду их порицали. Никто не знал их в лицо. Повсюду их спрашивали: откуда вы, кто вы? И нигде не могли они обосноваться, везде их преследовали и отовсюду изгоняли. Они прошли Коатепек, они прошли Толлан, они прошли Ичпучко, они прошли Экатепек, а затем Чикиутепетитлан и сразу пришли в Чапультепек, где собралось много людей. Уже существовал Аскапоцалько, Коатлинчан, Кулуакан, но еще не было Мешико. Там, где теперь Мешико, были камыши и болота».

Да, там они и решили остановиться, вспомнил Куаутемок ученую премудрость, потому что место было похоже на родину племени — Ацтлан, — место, где живут цапли. От этого названия и пошло унизительное прозвище «ацтек», которым называли их когда-то сильные и многочисленные, а ныне низведенные до рабского положения народы.

Гордость за свой народ всколыхнула узкую грудь правителя, вырвав из нее сухой надрывный кашель.

За дверью завозились. Одна створка, грохнув по стене, откинулась в сторону, и в зал ввалился касик городской стражи, волоча за собой двух караульных. Те висели на его плечах сторожевыми псами, не решаясь ни остановить начальника, ни прервать его вторжение ударом копья. Вращая глазами и беззвучно разевая рот, касик двигался прямо к трону, с которого удивленно, но без страха взирал на него великий правитель. Что могло стать причиной такого неслыханного попрания дворцового этикета? Покушение?! Но зачем так прямо, в лоб. Военачальник прекрасно знал, стоит его ноге переступить невидимую черту, и тренькнет в амбразуре под потолком тетива, и глухо ткнется в грудь стрела, задрожит зеленое оперение. Какая-то важная новость? Но это должно быть что-то из рук вон, вроде пленения Кортеса и полного разгрома teules. Только вот что-то лицо у касика.

Мановением руки Куаутемок велел караульным отцепиться от касика. Тот мягко подломился в коленях и опустился к подножию трона.

— Кецалькоатль проснулся, — глухо пророкотал он и, немного подумав, добавил: — О великий правитель!

— Кецалькоатль? — переспросил Куаутемок. — Великий змей?

— Да, — донеслось с пола.

— И где же он? — одними губами улыбнулся правитель, чувствуя, как от нехорошего предчувствия холодеет нутро.

— Он напал на наших людей около Шальтокана и обратил их в бегство. А теперь дожирает тех, кто бежит по дамбе.

Куаутемок присмотрелся к распростертому на полу человеку. Нахлебался пульке сверх меры? С ума сошел? Вроде нет, в глазах горит огонек разума. Не шутит ли? Нет, не похоже. Таким не шутят. Но и Кецалькоатль. Правитель Мешико давно привык воспринимать богов как некий образ, абстракцию, идею, приспособленную для управления темным неграмотным народом. И вдруг Великий змей!!! С проворностью, которую его больное тело, казалось, уже не вспомнит никогда, Куаутемок вскочил с трона и сбежал по ступенькам, чуть не отдавив касику пальцы. Подлетев к окну, он высунулся из него чуть не по пояс и, изогнув шею под немыслимым углом, сумел добраться взглядом до ведущей на Шальтокан дамбы.

Дыхание перехватило, сердце окаменело и рухнуло вниз, наматывая на себя внутренности. По мощенной белым камнем дороге бежали люди. Белые одежды знатных мешались с серыми дерюгами простолюдинов. Мелькали в общей неразберихе плюмажи солдат, побросавших щиты и копья. Переворачивались и ломались простые волокуши и разукрашенные драгоценными камнями носилки. Катились по насыпям в воду неосторожные.

А сбоку от дамбы скользил, извиваясь длинным телом, морской змей. Время от времени он изгибал шею, скусывая кого-то из бегущих, и крик несчастного заглушался испуганным ревом толпы. Многие пытались убраться подальше от зеленой пасти, но деваться было некуда, люди на дамбе теснились плотнее, чем рыба в садках ловцов.

— Закрывай ворота!!! — тонким срывающимся голосом закричал Куаутемок. За спиной послышались торопливые шаги. Заскрипели воротные механизмы, створки начали сползаться, отсекая от спасения толпы людей.


Мирослав уклонился от падающего в воду тела охранителя и рывком перекинул себя через борт лодки. Кувырнулся через плечо и замер на колене, выставив вперед кинжал. Увидев всклоченную, покрытую лохмами тины бороду teule, гребец на носу отбросил весло, сиганул за борт и саженками погреб к недалекому берегу.

Мирослав проводил его таким холодным взглядом голубых глаз, что казалось, еще немного, и вокруг шустрого мешика начнут смерзаться льдинки.

Когда его бронзовая спина скрылась в тени нависающих над водой хитросплетений мостиков и настилов, Мирослав повернул голову и, не поднимая градуса взгляда, вперился в послов, съежившихся на широких, выстеленных тканью скамьях с резными спинками.

Высмотрел самого степенного, дорого одетого и умного на вид и, помогая взгляду блеском клинка, приморозил мешика к месту. Двум другим кивнул головой. Брысь!

Послы не заставили себя ждать. Даже не взглянув на растерянного и напуганного товарища и начальника, они перевалились через борт и по-собачьи поплыли к берегу. Не оглядываясь на них, Мирослав подобрал весло и, опустив его за борт, сильными взмахами погнал лодку подальше от Истапалана.

Минут через сорок, когда башни города стали напоминать черные зубы, впившиеся в нежно-голубой бок неба, Мирослав остановил лодку и положил весло на борт, лопастью наружу, чтоб вода не стекала на едва подсохшие камзол и панталоны.

За время их путешествия мешик немного пришел в себя и сидел на скамье прямо, словно шпагу проглотил. На Мирослава смотрел горделиво, выпятив вперед пухленький подбородок.

Ишь расхрабрился, подумал русич. Негоже. Чуть привстав, он молниеносно выдернул из ножен кинжал и ударил вельможу в лицо латунным навершием рукоятки. Тот хрюкнул и повалился на дно лодки. Воин спрятал кинжал в ножны и, одной рукой приподняв мешика за ворот, как нашкодившего котенка, швырнул обратно на лавку. Тот плюхнулся на толстый зад и заскреб ухоженными ногтями по гладкому дереву, пытаясь удержать вертикально не держащуюся на шее голову. Кровь из разбитой скулы потоками стекала на белоснежные одежды. Наконец послу удалось восстановить равновесие и разогнать окутавший сознание туман.

Вернувшись из благословенного полузабытья в жестокий мир, он с болезненной ясностью осознал, что с ним сейчас будет происходить. Пискнув совершенно не подобающим знатному касику образом, он вжался в резную спинку и даже подтянул колени к подбородку, от чего стал похож на напуганного мальчишку. Искра жалости проскочила в душе Мирослава, но он тут же прихлопнул ее подошвой воли и разума. Перед ним был враг, у которого нужно было получить важные сведения, и малейшая заметная со стороны слабость могла сгубить все дело.

Только вот как же его допросить? На мешикском он знает всего пару слов из ряда «подай-принеси». Русского этот шпынь[47] наверняка не разумеет, остается только испанский, которым за время общения с Мариной он овладел довольно сносно.

— Cómo te llamas?[48] — начал Мирослав почти ласково.

Напуганный мешик дернулся, словно его ударили кнутом, и закрыл голову рукой, но слова не проронил.

— No comprendes español?[49] — спросил русич суровей.

Посол уловил вопросительную интонацию и развел в стороны руки, одновременно мотая головой: мол, не понимаю.

— Ну-ну, — проговорил воин по-русски и вдруг рявкнул: — Habéis cogido a alguien de los teules?[50]

Мешик снова вжался в сиденье и закрыл голову обеими руками. От гордыни до уничижения один шаг, брезгливо подумал Мирослав.

— Si no me dices todo cortaré a ti los dedos. Por uno[51], — пригрозил Мирослав и для верности снова достал кинжал.

Мешик тоненько заскулил и попытался залезть под лавку. Он понимал только общий угрожающий тон, но не смысл тяжело сыпавшихся на него глаголов.

И впрямь не разумеет испанского, почесал Мирослав затылок гардой кинжала. Что ж делать-то? А это что? Он заметил под передней лавкой, на которой сидели так бесславно бросившие своего начальника касики, большой лакированный ящичек с перламутровой инкрустацией на крышке и по бокам. Мошна с золотом, что ли?

Острием он указал на находку послу. Тот, кряхтя и придерживая стучащий в разбитой скуле пульс крови, перегнулся назад и подцепил кончиками пальцев тонкого литья ручку. Потянул. Ящичек грузно проскрипел по настеленным на дно доскам и, поднятый нетвердой рукой, оказался на коленях Мирослава.

Не утруждая себя поисками ключа, он подсунул кончик лезвия под петли и дернул. Тонкой работы навесной замочек слетел и задребезжал ушками по дну. Воин откинул крышку. Лакированное деревянное нутро делили на части тонкие перегородки. Большое отделение было заполнено плотно утрамбованными свитками намотанного на деревяшки пергамента. В малом отделении — палочки для письма и скляница с чернилами в углублении. Мирослав ухватил один из свитков и встряхнул. Тонкая бумага пестрой лентой скользнула по обмотанным влажной тиной сапогам. Мешик ахнул и, испугавшись, прикрыл рот ладошкой. Для дознания он созрел дальше некуда, только вот как дознаешься? Может, так?

Мирослав вытащил свиток подлиннее, распустил и перевернул обратной, чистой стороной. Взял палочку, зачем-то попробовав острие пишущего конца на ногте, и обмакнул в чернила. Высунув от старательности кончик языка, вывел на белом Ромкин профиль под загибающимся вверх полем мориона. Вышло совсем непохоже, как мазня, что детишки угольком на печке рисуют. Он решил добавить несколько локонов волос, черных волос, но вместо них получилась торчащая во все стороны пакля. Решив, что хуже не будет, он показал мешику художество. Посол несколько секунд созерцал рисунок, не понимая, чего от него хотят, затем сполз с лавки, встал на колени, воздел руки и стал бубнить что-то себе под нос.

Отходную читать надумал или рисунок за икону принял? Решил, что хочу его в свою веру обратить? М-да-а-а… Хотя и впрямь — он развернул рисунок к себе и взглянул — на человека-то мало похоже, не то что на Ромку. Надо по-другому.

Он снова принялся рисовать. На этот раз из-под его пера вышли какие-то квадраты, отдаленно напоминающие башни Истапалана, и вполне узнаваемые домики на сваях. Получившийся натюрморт он украсил десятком людей в стиле «палка-палка-огуречик». Одному посередь головы нарисовал изогнутую тулью шлема, отчего тот стал похож на чертика, остальным «воткнул» в голову перья индейских военных плюмажей. Протянул к чертику жирную стрелку и снова показал мешику. Тот отпрянул, зашипел котом и стал делать короткопалыми ручками отталкивающие движения.

— Тьфу, пропасть, — сплюнул за борт Мирослав. — Ладно, поплывем далее.

Он кинул ларец на дно и взялся за весло, правя чуть левее, намереваясь пройти вдоль, но вдали от берега к причалам Тескоко и поговорить с мешиком с помощью индейских переводчиков.


Четыре лодки птицами скользили над темной водой. Не понукаемые никем гребцы налегали на весла так, что тростинками гнулись весла и рвалась на ладонях загрубевшая кожа. Воины сидели, напряженно всматриваясь в волны, за каждой из которых им чудился изгиб змеиного тела. Свежи были в памяти холодные, угольно-черные, смотрящие прямо в душу глаза. Им хотелось кричать, бежать, бить, но в утлых раскачивающихся суденышках энергию девать было просто некуда, оставалось только скрежетать зубами в тщетных попытках унять липкую дрожь. Совсем недавно казалось, что боги их народа — это что-то сказочное, и вот эта сказка пришла к ним и оказалась очень страшной. От могучей флотилии в тысячу лодок осталось всего четыре суденышка. Нет, пять, вон еще одно на горизонте, выплывает из-за небольшого островка. И в нем всего двое выживших.

Да нет, вроде не наши. Один в одежде знатного касика, а второй… Teule?! Никаких сомнений. Нездешнего покроя одежды, волосы на лице, которые у подвластных мешикам народов почти не растут. Вскинулись головы воинов, распрямились спины, пальцы собрались в кулаки. Хоть так отквитаться за поражение и не забытый еще страх.


Ледяная, аж зубы заломило, вода сомкнулась над головой. Лучи света, пронизывая ее насквозь, не приносили тепла. Каблуки заскользили по гладкому дну. Барахтаясь и извиваясь раненым тюленем, Ромка наконец смог нащупать опору, как античный Архимед, и встать. Глубины было едва по грудь. И до выложенного белым обожженным кирпичом берега полсажени едва. Столько же и до другого.

Бассейн? Не похоже. Стены из кирпича справа и слева, а вперед и назад лента воды сколь глаз хватает? Водоток. Акведук на манер римского? Вот, значит, куда их занесло? А вода с гор самотеком идет вниз к столице на обделенных пресными источниками островах посередь соленого озера. Тогда понятно, с чего холод такой — от снега талого. Ромка поежился, осторожно сделал пару шагов поперек течения и, подтянувшись на руках, водрузил зад на теплую стенку. Вода с волос ледяными струйками побежала по спине. Кастаньетами защелкали зубы. Холод-то какой, подумал он, и словно жаром из открытой вьюшки обдало — флорентиец!

В то же мгновение молодой человек оказался на ногах. Огляделся. Ни планера, ни даже каких-нибудь мелких его останков не видать. Снова холодея, Ромка заглянул за парапет. Внизу колыхались под легким ветерком с озера широкие кроны деревьев. Из них, как репка из грядки, выпирало бочкообразное тело опоры, на которой покоилось основание массивного водотока. С той стороны стенки была выложена небольшая дорожка, едва одному человеку спокойно пройти. И в обе стороны, сколь хватало глаз, никаких следов. Внизу тоже нет.

Ромка прищурился на золото-багряное, ласково припекающее солнце. Когда по воздусям летели, оно им в спину светило, а сейчас прям в зенки шпарит. Молодой человек выпрямился и, взмахнув руками, с места перемахнул морозный поток. Качнулся на краю, ловя шершавости кирпича подошвами сапог. Поймал. Уперев кулаки в обожженную глину, заглянул за край. Та же зелень, та же опора. Та же, да не та. С этой стороны, чудом зацепившись за какой-то выступ, болтались переломанные древки с намотанными на них кусками ткани, а ниже — вытянувшееся в петлях бесчувственное тело. Словно повешенный, подумал Ромка и чуть не стукнул себя по губам. Негоже так-то о живом-то. В том, что флорентиец жив, молодой человек не сомневался. Налетевший порыв ветра качнул обломки. Острие одного из копий мерзко проскребло по кирпичу. Заскрипели связующие канаты. Тело глухо бухнуло пятками в стену. Еще немного — и сорвется вниз.

Медлить было нельзя. Ромка лег на живот и вытянулся в струнку, махом опустил ноги в воду, крякнув, когда ледяное потекло в сапоги. Тяжело дыша от давящего на пуп камня, перегнулся и потянулся вниз. До синюшной руки Лоренцо, перетянутой полоской жгута, не хватало пары вершков. Ромка вытянулся еще немного. Вершок. Пол. Матерь Божья, да так и свалиться недолго. Выдохнув, он снова потянулся, коснулся запястья кончиками давно не стриженных ногтей. Мягкими подушечками пальцев. Наконец обхватил вялую кисть. Дернул.

В глазах потемнело, застучала в висках дурная кровь. Ноги поехали по скользкому дну. Ромка с шумом выпустил воздух уголком губ. Висящая конструкция покачнулась и, затрещав, потянула вниз уже два тела. Молодой человек вцепился в парапет свободной рукой и замер. Попробовал чуть потянуть на себя. Не получилось. Его тело потеряло точку опоры, и любое движение грозило уронить обломки и утащить его следом.

Вот же закинула нелегкая. А если так? Он чуть повернулся, упершись в кирпичи не животом, а боком. Ага. Рука теперь чуть посвободнее ходит. Теперь?

— Куда десницу гнешь, дура! — отчетливо прозвучал над ухом бас Тришки, водоноса при дворе князя Андрея. Пред мысленным взором промелькнула заснеженная речка Сходня с десятком прорубей посередине. — Не локтем ведро тяни, а спиной. Она крепче.

Ромка выпрямил руку и потянул крепким плечом. В дело включились и другие мышцы. Внизу опасно заскрипело, но пошло дело. Так, еще отодвинуться немного, перенося тяжесть все дальше от края. А ноги-то холода не чувствуют уже. Так, второй рукой его за отвороты. Ишь ты, поди ж ты! Фламандское кружево на рукавах? У мужика-то, да в походе?

Над краем показалась безвольно болтающаяся голова. Еще немного. Плечи. Просунув одну руку под мышки, он рывком вытащил Лоренцо на парапет. Морщась от вони давно немытого тела, прислушался к тихому поверхностному дыханию — жив, слава тебе господи. Ромка бессильно опустился на спину и сложил на животе руки. Естество гудело от пережитого. Зуб на зуб не попадал от холода, который через одежду и кожу проник аж в самое сердце, но молодой человек улыбался. Спаслись. Он блаженно прикрыл глаза.


Мирослав отложил весло и приподнялся, глядя, как четыре лодки, под завязку набитые размахивающими копьями людьми, кольцом охватывают их суденышко. Да, против такого количества врагов в одиночку не выстоять, будь ты хоть Геркулес, хоть инок Пересвет[52]. Оттолкнув ногой повизгивающего на дне посла, он вытянул из петли короткую саблю и погрозил врагам. В ответ все четыре лодки уподобились чудному зверю дикобразу, который может стрелять иглами[53].

Взлетели десятки копий, с поразительной меткостью воткнувшихся в то место, на котором только что стоял русский воин. Всплеск за боротом открыл врагу тайну его исчезновения. Озверевшие от недавнего страха, мешики с криками посыпались в воду.

Мирослав плыл уверенными саженками, разгребая ладонями соленую придонную муть. На лодках они могли его догнать, но ловить такую рыбку в толще вод голыми руками… Воин усмехнулся сквозь зажатый в зубах кинжал.

Штанина зацепилась за какую-то корягу. Он дернул ногой. Держало не крепко, но и не отпускало. Нешто сеть?

Воин оглянулся и обомлел. За штанину его держали крепкие темные пальцы. Следом за пальцами и в поднятой придонной мути виднелось безбородое лицо с плотно сжатыми губами. Мешик?! Мирослав лягнул ногой и дернул кинжал, чуть не нарисовав себе на щеках улыбку ярмарочного уродца. Согнулся, замахиваясь, и понял, что капкан из сплетенных пальцев смыкается на запястье. Дернулся, но вторая рука тоже оказалась в тисках. Он попытался извернуться и дельфином уйти вверх, оттолкнувшись от дна. Но ему не дали. Навалились на плечи, стали крутить руки. Хватать за горло. Барахтаясь в многочисленных объятиях, он с ужасом понял, что недооценил силы и ловкость озерного народа.

Глава одиннадцатая

Взмахом кувалды Кортес выбил последний клин. Бригантина вздрогнула от киля до клотика[54] и, набирая скорость, поползла со стапеля вниз, к воде. Скрипнуло, разогреваясь, дерево, вскипела пузырями нагретая смазка из топленого жира. Бригантина сползла носом в темные озерные воды, погнав перед собой тугую волну. Выправилась и заскользила, ловя голыми мачтами легкий ветерок. Толпа на пристани взревела, вверх полетели тяжелые шлемы и береты с перьями, засверкали приветственно воздетые мечи и шпаги. Грохнули несколько выстрелов, распустив над толпой белесые клубы порохового дыма. Словно в ответ, борта корабля расцвели огненными розами ответного салюта.

По вантам побежали темные фигурки. Упала с рей небеленая парусина и тут же надулась, увлекая бригантину вперед. Лихо заложив вираж, она развернулась и мягко стукнулась о причал вывешенными за свежесмоленый борт кипами хлопчатобумажной материи.

Полностью оправившийся от ран Альварадо, назначенный командовать будущей эскадрой, не дожидаясь трапа на пристань, лихо перемахнул через борт. Вытянувшись перед ожидающим его Кортесом, вскинул руку к козырьку шлема. На глазах у обоих навернулись слезы. Толпа за спиной Кортеса вновь разразилась приветственными криками. Оставив их праздновать спуск второго корабля, воины присели на корни огромного дерева текосидум. Кортес отправил маячившего невдалеке вестового за Сандовалем, де Олидом и Месой и откинулся назад, подперев спиной шершавый ствол. Вздохнул, снял шлем, утер пот белоснежным платком местной работы, снова надел шлем и снова шумно выдохнул.

— Сеньор капитан, вас что-то беспокоит?

— Признаться. Да.

???

— Скажите, дон Педро, а не напоминает ли вам все это сказку? Пирамиды, сокровища, покоренные города, народы. Чудовища, о которых даже в книгах не написано.

— Так это же здорово! — вскричал Альварадо. — Гораздо лучше, чем пьянствовать и портить простолюдинок в Мадриде. Или гнить во фландрских болотах, ежедневно рискуя получить в спину нож от своих же наемников.

— Здесь мы тоже рискуем каждый день, но дело не в этом. — Кортес взмахом руки остановил потоки словес, готовые излиться из уст Альварадо. — Мне кажется, мы откусили кусок, который не сможем проглотить.

— Да почему же?! За нашими спинами мощь великой Испании и помощь Нашего Сеньора Бога. А с ней любой идальго в пешем строю без усилий разгонит сотню местных воинов, а если на коне — то и две. У нас есть фальконеты, аркебузы, мечи. Скоро будет достроена флотилия. А подвластные Мешико народы ненавидят их почти поголовно и готовы нам помогать всем, чем могут, только бы избавиться от их владычества.

— Ладно, — снова вздохнул капитан-генерал, глядя на приближающихся Сандоваля и де Олида. — Прекратим этот разговор. Не хочу, чтоб капитаны… — Он умолк, достал платок и промокнул шею.

Альварадо вздохнул. В первый раз он видел несгибаемого Кортеса столь подавленным. Капитаны расселись в теньке. Сандоваль вытянул кривоватые ноги и сморкнулся в траву, Олид чинно присел на корточки, сорвал и прикусил травинку.

— Кабальерос, — начал Кортес на правах старшего. — А где у нас Меса? Не нашли? Ну, начнем пока без него. Итак. Все вы повидали озерного змея. Он зол и опасен. И размеры его достаточны для того, чтоб перевернуть средней руки корабль. Хватит ли у него смелости напасть на вооруженный корабль с воинами на борту? Неизвестно, но сбрасывать эту возможность со счетов нельзя. Как вы думаете, стоит ли проводить операции на озере без оглядки на чудовище или нам следует сначала уничтожить эту опасность, а потом сосредоточиться на стенах Мешико? К тому же видели, с каким почтением они относятся к этой ящерице? Цепенеют прямо при его приближении. Наверное, он для них многое значит, не может не значить. И если мы убьем его и бросим к воротам Мешико, как знать, может, они сдадутся сами.

— Сдадутся вряд ли, но в наших силах это их безусловно уверит, — рассудительно молвил Олид.

— Я бы плюнул на змея, — взял слово Альварадо. — Любой дикий зверь предпочтет убраться восвояси, услышав грохот орудий.

— Мне кажется, он не совсем зверь, — пожевал обветренные губы Сандоваль. — Слишком много разумного в его действиях.

— Разумное, не разумное. Зверь, не зверь. Залп фальконетов снесет его уродливую голову в любом случае, — лениво пробормотал Альварадо, почесывая волосатую грудь над верхней кромкой кирасы.

— Это если попадет, — ответил Сандоваль.

— Не попадет с первого, так со второго точно не промахнется! Меса знатный артиллерист.

— Если будет этот второй. Зверь умен и осторожен. Избежав первого залпа, он может уйти на глубину. Затаиться. А потом в самый опасный момент всплыть и ударить в спину.

— А если его заарканить? Накинуть петлю на шею и подержать, покуда его из пушек долбать будут? — придумал Альварадо.

Олид посмотрел на него как на глупого ребенка, пытающегося мешаться во взрослый разговор.

— Кто его удержит? — без насмешки, по-деловому осведомился Сандоваль. — К бушприту веревку привязать? Так он его вырвет с мясом или корабль на дно утянет.

— Но что-то надо делать! — вскричал Альварадо.

— Гарпун надо делать, — негромко проговорил Кортес, задумчиво подкручивая черный ус с тонкими серебряными нитями.

Капитаны вопросительно уставились на своего начальника.

— Это такое большое копье с зазубринами на наконечнике и привязанным к специальному кольцу канатом. Добытчики китов в северных морях бросают такое в спину чудищу. Наконечник глубоко застревает в теле, и китобои водят его, как котенка на веревочке, пока тот не останется без сил к сопротивлению.

— Это, конечно, здорово, но киты велики, да беззлобны. Зубов нет, рачками мелкими питаются. Разве что хвостом могут подцепить или фонтаном окатить из дырки в голове. А у нашего зверя клыков полна пасть и нрав крутой. Да и опять же, как удержать? — спросил Сандоваль.

— Не надо удерживать. Нужно сколотить деревянные круги в рост человека и прикрепить канат к ним. И как гарпун в теле увязнет, бросать круги за борт. С таким буем он нырнуть глубоко не сможет и выдохнется судно за собой таскать. А если даже убить не удастся, то хоть знать будем, где он.

— Только как же его загарпунить, это вон как близко подходить надо. Тонкий он, и шкура скользкая, — засомневался Альварадо. — Да и хвост у него как плеть. Лодку надвое перебьет и не заметит.

Кортес задумчиво свел брови над переносицей, остальные тоже притихли.

— А может. — начал Альварадо и осекся.

— Что? Говорите, — вскинул бровь капитан-генерал.

— Я вот подумал, может, тот гарпун в фальконет вставить. Поверх ядра. А то и без ядра, на пыж. Да и запулить с расстояния. Если несколько гарпунов сделать да с нескольких бортов, то и не увернется змей.

Олид скривился, но ничего не сказал.

— Ай да дон Педро. — Кортес хлопнул в ладоши. — Эдак вы по смекалке скоро дона Рамона догоните.

При упоминании о сгинувшем во время истапаланского потопа сеньоре Вилье лица конкистадоров погрустнели. Капитаны любили этого юношу, на их глазах превратившегося в мужчину.

— Только вот древко от горячего дыма в дуле заняться может. Или треснуть, — усомнился Сандоваль. — Да и канат может перегореть.

— А древко можно зацело с наконечником отковать, — блеснул черными глазами поймавший кураж Альварадо.

— Тяжел снаряд получится, его пушка не выбросит далеко. Древко надо тонкое делать, а на подтоке[55] утолщение, чтоб канал ствола запереть, — возразил де Олид. — А вместо каната цепочку тонкую, кои местные мастера искусно куют.

— Ушко лучше на наконечнике выковать, чтоб в дуле не мешалась, да и древко если отломится… — вставил Сандоваль.

— А орудие на поворотной станине установить, чтоб целиться удобней было. И рычаг подлиннее — двое вертят, один запал подносит, как цель поймают, — снова вступил Альварадо.

— Может, проще что-то на манер «скорпиона» сделать, как мешики давеча соорудили? И древко деревянным оставить, и веревку не пережжет, — спросил Сандоваль.

— Нет, дон Гонсало, заново изобретать карету не стоит. Времени много уйдет и сил, полезней использовать то, что есть под рукой, — покачал головой де Олид.

— Хорошо, так тому и быть, — решил Кортес. — Сеньор Альварадо, разыщите на верфях мастеров, пусть сделают чертеж и скуют что задумали. Вы, дон Кристобаль, озаботьтесь производством кругов, вы, дон Гонсало, обсудите детали с Месой, а я, пожалуй, вздремну в теньке.


Холодные капли брызнули на лицо. Ромка открыл глаза и рывком поднялся. Итальянец? Напугал, черт. Ромка мелко перекрестил пуп. Сидит на приступочке, кудри смоляные пятерней расчесывает, аж вон брызги на все четыре стороны. Любуется на себя, как девица, в проточную воду. Вот подкрасться бы да толкнуть. Чтоб с брызгами и визгами.

Роман, оборвал он себя, рост высок, пора и уму уже подтягиваться. Заканчивать с детством бесштанным.

— Дон Лоренцо? — негромко, чтоб не напугать, позвал он.

Итальянец вздрогнул, вырвал из гривы пальцы вместе с изрядным клоком намотанных на них волос и зарделся.

— Да, дон Рамон. Проснулись? Так сладко почивали, что я не осмелился вас будить.

— А зря, — буркнул Ромка, утирая рукавом щекотные капли с лица. — Солнце вон к горам клонится. Скоро темнеть начнет.

— Ничего, темнота — друг, — как-то двусмысленно сострил итальянец и сам засмеялся своей шутке.

— Оно да, но в темноте оступиться можно. — Ромка выглянул за парапет. — Костей не соберешь.

— А мы разве будем двигаться?

— А вы тут гнездо хотите свить? — буркнул молодой человек и тут же раскаялся в своем нервном поведении. Про себя. — Акведук — единственный источник воды для города, перережь его, и все. Из озера-то солоно хлебать.

— И?

— Значит, охраняют его хорошо. Наверняка посты стоят, дозоры ходят. Как нас до сих пор не узрели, ума не приложу.

— Но идти можно только поверху, под нами вода и острова.

— Поэтому и делать это лучше при солнечном свете, а то не ровен час. — Ромка качнул головой в сторону древесных макушек за краем.

— Будем собираться?

— Нищему собраться — подпоясаться, — улыбнулся Ромка. — Хотя кое-что захватить с собой можно.

Перегнувшись через невысокое ограждение, он потянулся к трепещущим на ветру останкам летательного аппарата. Подцепил один из жгутов. Дернул. Внизу что-то хрустнуло, затрещало на разрыве. Обломки с шорохом исчезли в густых зарослях.

Молодой человек выпрямился, победно сжимая в кулаке распустившийся в полотнище жгут, и подмигнул флорентийцу.

— Зачем оно вам? — удивился тот.

— А не знаю, — задумался Ромка. — Вдруг пригодится.

Он снова скрутил тряпку в жгут, намотал на пояс, стянул мертвым узлом и бодро зашагал по каменной тропинке в сторону далеких гор. Итальянец вздохнул и поковылял следом. Удар о стену до сих пор отдавался болью в спине и ниже. Ромка оглянулся на него и поразился. Пока все шло хорошо, дон Лоренцо держался молодцом, был весел, сметлив и быстр в движениях. Как только неприятности грузом наваливались на его плечи, он на глазах превращался в старика, за которым требовались уход и присмотр. Не очень-то хорошее качество для воина.


Картинки пережитого возникали в голове яркими болезненными вспышками.

Вывернутые суставы. Пахнущая тиной вода, льющаяся в легкие. Удары о борт лодки. Длинные царапины на животе. Пинки голыми пятками. Вода, фонтаном бьющая из едва не раздавленного горла. Мучительные спазмы в груди. Снова пинки. Распятие на древке копья и долгие темные коридоры, по которым волокли его мешики.

Мирослав вздохнул. Рвало спину, руки. Ломило затекшие плечи. Ребра отозвались мучительной болью. Руки его все еще были привязаны к длинной палке. Хоть и не Голгофа, но тоже не сахар. Если руки опущены, вдыхается легко, а если подняты и разведены, то за каждый глоток нужно бороться, напрягая ребра. Час, два — ничего страшного, но потом начинаются муки адовы. Не зря смерть на кресте считается мученической.

Воин поерзал на каменном полу и, упираясь одним концом палки, смог-таки усесться, по-турецки подобрав ноги. Напряг запястья, пробуя на прочность сыромятные ремни. Держали крепко. Попытался свести руки, но палка не выгнулась, не хрустнула. Сломать не удастся, и спеленали крепко, со знанием дела. Понятно дело, эти воители все больше в вылазки за рабами до окрестных городов хаживали, а там заплечное ремесло главнее воинского искусства.

Он обвел глазами глухой, без окон и дверей, каменный мешок, косая сажень от угла до угла. Гнойно-серый свет, едва разгоняющий многовековой мрак, стекает из тонких щелей в потолке. Под землей темница, что ли? В углу набитый подгнившей соломой матрац. Ни стола, ни табурета, и испражнениями людскими не пахнет. Значит, надолго тут кощеи[56] не задерживались.

Да и не рабы сиживали. Их-то мешики связывали специальными шейными кандалами и держали в деревянных загонах недалеко от городской площади; утром выгоняли на торжище али на государственные работы. А в такой тюрьме наследника престола хорошо голодом морить, в железную маску заковав.

Это что? Мирослав прислушался к тяжелому маслянистому плеску, мерно бьющему в стену где-то на уровне потолка. И вода тухлая сквозь камень проступает. Значит, верно, темница его ниже уровня озера. Ход не вырыть, даже если было чем и руки свободны. Кстати, а почему не сняли пут? Собираются быстро вынуть из этого склепа и в другое место вести? Словно в ответ, наверху раздались шаги, заметались тени, ломая ровные дорожки света под потолком. Над головой раздался лебедочный скрип. Крышка откинулась. В квадратный лаз опустилась поблескивающая цепь с крюком на конце, но не рыбным, острым да с бородкой, а гладким, такими портовые трудяги кули за обвяз цепляют.

Хозяин крюка обладал навыками завзятого рыбаря. Мирослав не уворачивался от крюка, но и помогать ему тоже не собирался. Но со второй попытки жало зацепилось за шест. Заскрипела на обратном ходу лебедка. Ноги воина оторвались от пола. Он закусил губу, чтоб не взвыть от пронзившей истерзанные плечи боли. Раскачиваясь и крутясь вокруг себя, Мирослав стремительно взлетел к потолку. Зажмурился, ожидая резкого рывка, когда палка встрянет в проходе, но не дождался.

Рыбарь сноровисто развернул мученика так, чтоб концы шеста проскочили в углы люка, и вытянул его, ослепшего и задыхающегося, в сумрак подземного зала. Ухватил крепкими руками за бока и толкнул на край. Кончики пальцев русича почувствовали опору. Лебедка, скрипнув, ослабила натяг, и Мирослав, не устояв, плюхнулся на зад. Его подхватили и вздернули на ноги. Воин уловил запах дорогих благовоний, аромат доброй еды и приоткрыл один глаз. Закатного света, лившегося в бескрайнюю комнату через длинную шахту в потолке, едва хватило, чтоб разглядеть замершего перед воином мешика.

Он стоял, скрестив руки на груди. Босой, с затянутыми белой повязкой чреслами. Поддерживал эти срамные порты чешуйчатый пояс, вдетый в специальные петельки. Под бронзовой кожей бугрились небольшие, но крепкие мускулы. На лицо спадал пышный плюмаж из зеленоватых перьев, из-под которых опасно и заинтересованно сверлили Мирослава черные глаза. Вроде и не стар еще, но уж точно немолод. Изрывшие нежную когда-то кожу шрамы свидетельствуют о многих боях и победах. Да и повадка опытного бойца, готового в любой момент уйти из-под удара или нанести его самому.

А вот оружия при нем не было, во всяком случае, на обозримых участках тела. Видать, сам себе оружие.

Повертев головой, Мирослав узрел еще двух таких же гибких мускулистых мешиков. Моложе, чем главный, не с такими роскошными поясами и плюмажами белого цвета. Они стояли неподвижно, но руки их напряглись, готовые в любой момент вздернуть палку вверх, лишая его ноги опоры. Воин прикинул, что если резко шагнуть в сторону и нанести удар торцом шеста в прикрытую перьями физиономию правому, развернув корпус, приголубить по уху левого и… Он представил боль под ложечкой после того, как зеленоперый впечатает ему в беззащитный живот граненый кулак, и решил повременить.

Мешики развернули его и повлекли во мрак, в котором постепенно стал вырисовываться низкий квадратный проход. Через равные промежутки коридор освещался неверными столбами света, падающего из прорезей в потолке. Судя по звукам, доносившимся сверху, его источниками служили люки в мостовой. Если б поднять голову, наверное, удалось бы хоть определить район города, где находится подземелье, но палка давила на загривок.

Легкий ветерок, блуждающий по подземелью, донес до чутких ноздрей воина запах жареного мяса и ароматы курений. На жертвенник волокут, подумал Мирослав, припомнив горящие сердца перед многочисленными статуями поганых идолищ. Так вроде не было у местных святош привычки перед закланием розовым маслом натирать. Или ему выпал почетный жребий быть умерщвленным по какому-то торжественному обряду? На большой праздник? Он снова украдкой опробовал крепость пут и, разочаровавшись, постарался насколько возможно расслабить тело и немного отдохнуть. Авось перед закланием палку-то снимут, вот тогда многим жрецам от старухи с косой не отвертеться. Мирослав всегда был немногословен и сам подивился водоворотам крутящихся в его гудящей голове словес. Не иначе со страху.

Конвоиры развернулись и втянули пленника в узкий боковой проход. Запах курений остался позади, зато навалился тяжелый дух перепрелой листвы и почему-то потушенного водой кострища. Топить будут?! Мирослав рванулся, въехал одному из стражников под колено, а второй ногой попытался оттолкнуться от стены и завалить провожатых. Мешики лишь чуть подняли шест. Плечевые суставы воина вывернулись со скрипом, принимая повисшее на них тело. Ноги замолотили воздух, пытаясь найти опору и принять на себя хоть часть боли. Мирослав заскрежетал зубами и обмяк. Мешики чуть опустили свое пыточное орудие и повлекли русича дальше. Шагов через сто они подошли к низенькой двери, сколоченной из разбухших, потемневших от влаги досок. Один из провожатых откинул запирающий брус, второй, поколдовав над узлами, вытянул шест из петелек и толчком отправил Мирослава в темный проход.

Русич влетел в узкий каменный пенал и закачался на самом краю заполненного водой углубления. На поверхности бассейна, напоминающего вкопанную в землю и обложенную мозаичной плиткой бочку, плавал рассеянный круг света, медленно стекающего из дыры под потолком. Для удобства влезания и вылезания к краю была приставлена деревянная лесенка с тонкими перекладинами. Под самой поверхностью играли в пятнашки мелкие пузырьки, наверное, там втекала в емкость свежая вода. Уровень ее оставался постоянным, значит, где-то у дна есть и слив. Верно, такой, что и ерш не пронырнет.

Интересно, зачем они меня сюда, подумал воин, растирая ноющие плечи. Отдать храмовому животному? Он вгляделся в хоть и темную, но пронизываемую до дна солнечными лучами купель. Ни рыбы зубастой, ни гада земноводного. А это что, подумал он, обозревая кусок белой материи, неприятно напоминающей саван. А это?

В стоящей на самом краю бассейна серебряной миске была та смесь, запах которой воин учуял еще на подходе. Зола, смешанная с перетертыми стеблями каких-то пахучих растений. Это ж что-то вроде мыла? А это не саван, значит, а полотенце? Купальня?

Наверное, хотят, чтоб помылся, прежде чем предстать перед их богом. Ишь, чистюля он какой, подумал Мирослав, скидывая с себя грязные, просоленные штаны. Ну ладно, помыться — оно не вредно, да и время до кровавых дел потянуть не грех. Он снял с запястий ремешки, кинул их поверх груды грязной одежды и, взявшись рукой за край, спрыгнул в бочку. Уселся на ступеньку лестницы и, зачерпнув горсть моющего снадобья, принялся с наслаждением тереть им грудь и живот.

Зубастые тени гор версту за верстой откусывали куски от светлой поверхности озера. На западе, в раскиданных у подножия гор деревушках, стали загораться уличные огни. Вскинув руку козырьком к глазам, Ромка оглядел окрестности. Нахмурился.

— Дон Рамон, как вы думаете, что это было за чудище? — раздался сзади голос флорентийца.

— Наверное, какой-то недобитый местными рыцарями дракон, — думая о своем, бросил Ромка через плечо.

— А вы успели его рассмотреть?

— Нет, как-то быстро все случилось. Полет еще этот. Идея с планированием, кстати, замечательная. Только доработать надо аппарат, чтоб не носило его по ветру без руля и ветрил. Наделать сотни две, да и забросить за стену столицы отряд отборных головорезов. Глядишь, и войне конец, — размечтался Ромка.

— Доделать-то несложно. Нужны руль, управляющие тяги да каркас покрепче, тогда можно не только по горизонту, но и по высоте править.

— Угу. — Ромка кивнул головой. — Надо бы ускорить шаг. Пока совсем не стемнело, надо добраться до той вон, — он показал пальцем, — опоры и спуститься на островок.

— А почему нельзя заночевать прямо здесь?

— Камень остынет, тепло вытянет. Поморозимся. Да и дозоров опасаться стоит. Может, до середины они и не ходят, а тут вон горы совсем близко. Исток. Тут наверняка должны быть.

— Дон Рамон, ваши опасения кажутся мне…

— Т-ш-ш! — Ромка сделал шаг назад. — Смотрите!

Донельзя усталый, тот покорно уставился в указанном направлении, но сколь ни напрягал взор, не смог разглядеть то, что увидели орлиные Ромкины глаза.

— Что там?

— На огни похоже. Только не пойму, удаляются или приближаются.

— Если удаляются, хорошо.

— Надеяться надо на лучшее, но готовиться к худшему, — наставительно произнес Ромка, неосознанно копируя интонации Мирослава. — Давайте-ка обратно. Вернемся к ближайшему островку, спустимся и дождемся рассвета там. От греха.

— Хорошо, хорошо, — согласился флорентиец. — Только не толкайте меня так сильно, а то я на ногах не удержусь.

— Да давайте ж, черт вас возьми! Не до нежностей сейчас. — Ромке показалось, голоса над водой разносятся далеко, что он расслышал какие-то тревожные крики.

Прихрамывая и постанывая, итальянец затрусил по узкой дорожке вдоль основного русла, кося глазом в ничем не отгороженную пропасть под ногами. Куда только подевалась грация бывалого фехтовальщика? Ромка ругался про себя всеми знакомыми ему русскими и испанскими неприличностями. Он едва сдерживался, чтоб не столкнуть медлительного итальянца в темную воду и не припустить матерым зайцем. Он то и дело оглядывался, пытаясь разглядеть, приближается ли свет факелов или удаляется, но было еще слишком светло и далеко.

Внизу под ногами раздался всплеск, послышались крики, и тонкая стрела с ярким оперением брызнула стеклянными осколками наконечника по каменной кладке возле ноги флорентийца. Тот взвился в воздух и приземлился уже на кладке основного водотока. Ромка присел, и еще одна стрела цокнула по камням прямо над его головой. Несколько оперенных снарядов, со свистом прорезав воздух, ушли в стремительно темнеющие небеса. Ромка подпрыгнул и перекатился за бровку, оказавшись рядом с флорентийцем.

— Попались. Что будем делать? — почему-то шепотом спросил тот.

— Делать? — задумчиво ответил Ромка тоже почему-то шепотом. — Сейчас поглядим.

Он высунул голову за край дорожки и тут же втянул ее обратно. Его порядком отросшие локоны чуть не намотало на древки нескольких стрел, унесшихся в ночное небо. Но за краткое мгновение он успел разглядеть внизу большую лодку с настилом над носом и кормой. В ней было около десятка мешиков с вскинутыми луками, держащих под прицелом то место, где засели конкистадоры. Несколько обнаженных индейцев с мокрыми веслами в руках замерли на носу, и пара копошилась на корме.

Внизу что-то зашипело, а на камень легли отблески оранжевого пламени. Ромка снова выглянул за край и убрался, прежде чем стрелки спустили тетивы.

Факел?! Карамба!!! Вот теперь с лодки подадут сигнал на берег, прибежит дозор и возьмут теплыми. А деваться-то и некуда. Как побежишь, когда стрелы дождем? Может, по опоре на какой-нибудь остров спуститься? Мешики, конечно, на лодке приплывут и начнут поиск. Но воевать в глухих зарослях — Ромка коснулся запрятанного в пояс ножа — это совсем не то, что на голом месте стрелам подставляться.

— Уходить надо, они на берег сигналят. Скоро тут будет вся мешикская армия.

— Куда?

— Давайте сначала на ту сторону переберемся, тот край нас от стрел прикроет.

— А что мешает им проплыть под мостом и накрыть нас там?

— А что мешает нам перепрыгнуть на другую сторону? — в тон ему спросил Ромка.

Поднялся на корточки и, не распрямляясь, перепрыгнул через поток. Итальянец примерился, встал на четвереньки и, скользнув сапогами по полированному камню, прыгнул.

Ромка едва успел поймать драный рукав и приземлить летящее тело. Если бы не эта эскапада, флорентиец либо грохнулся бы на твердый край, переломав об него ребра, либо проскользнул бы мимо и слетел за край.

— Уф, дон Рамон, опять вы меня спасаете. Позвольте…

— Позже, — оборвал его Ромка. — Бежать надо.

Несколько свистнувших за спиной стрел подтвердили его слова.

Молодой человек немного поколебался, пропустить ли прихрамывающего флорентийца вперед, чтоб подгонять, если придется, то и пинками, или взять лидерство самому. Вторым номером, говорят, бежать легче, значит, надо оставить его слабому. Он протиснулся вперед и побежал размеренной, неторопливой рысью. Сзади зашаркали подошвы дона Лоренцо.

Где его учили бегать, думал Ромка. Так топотать — все пятки отобьешь. Да и дыхание запальное, долго ли продержится. А ну и черт с ним, надоело быть нянькой для этого великовозрастного оболтуса. Вроде мужик как мужик, а как до дела дойдет — ну чисто баба. Видать, содомское клеймо не так безвредно, как некоторые говорят. Modus vivendi[57] налагает отпечаток и на modus operand![58]. Как топочет-то, за грохотом не слыхать, что позади делается. Ромка оглянулся. И не видать. Если кто и крадется, то без света. И дорожки от факелов на воде исчезли где-то за краем. Неужели оторвались? А даже если нет, самое время скрываться в зарослях. Вот как раз и опора подходящая.

Ромка остановился так резко, что флорентиец чуть не налетел на него в темноте. Замер, балансируя на скользком камне. Его грудь раздувалась и опадала кузнечными мехами, дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы. Да, совсем не бегун. Еще б немного, и пришлось бы останавливаться, подумал Ромка, разматывая жгут. Если привязать за вот эту скобу, можно повиснуть на руках и спрыгнуть на выступающую часть. Потом брюхом соскользнуть по опоре вниз. Черт.

Совсем близко раздался топот преследователей. Факелы в их руках скорее мешали, чем помогали разглядеть пленников, высвечивая все на пару саженей и сгущая тьму за пределами светового круга. Времени оставалось чуть.

Ромка схватил итальянца и вместе с ним с головой опустился в ледяную воду, почти без всплеска.

И аж зашелся от хладности, охватившей его со всех сторон. Лоренцо, не сопротивляясь, замер в Ромкиных объятиях. Пятки мешиков застучали по камням у самой головы. Свет факелов отбросил всполохи на поверхность воды над их головой. У итальянца изо рта вырвался пузырек воздуха. Черт! Ромка зажал ему рот и нос ладонью, ухватил покрепче.

И не зря, дыхание флорентийца оказалось слабым. Он задергался в Ромкиных объятиях, пытаясь вынырнуть, но тот не дал. Лоренцо забился сильнее, как пойманная рыба. Ромка оплел его ногами и руками, стараясь удержать и не дать вспенить воду на поверхности.

Свет факелов рассеялся, метнулся дальше по виадуку. Неужели ушли? Впрочем, выхода не было, и Ромкины легкие начали разрываться от недостатка воздуха. А придушенный итальянец и вовсе перестал биться. Молодой человек нашел ногами опору, осторожно поднял лицо над поверхностью. Первое, что он увидел, был наконечник мешикского копья, смотрящий ему прямо в переносицу.


На ступеньках перед троном склонились ниц два главных жреца государства. Один — невысокий пухлый мужчина в кроваво-красной накидке, верховный жрец храма бога войны Уицлипочтли. Второй, худой и быстрый в движениях, — из храма божества преисподней Тескатлипоки. У обеих под ногтями застыли темные полоски чужой крови, кровью пропахли и их плащи. Повелителя тошнило от этого запаха, но он старался не подавать виду.

— Великий правитель, — не поднимая головы, говорил жрец бога войны. — Касик Инатекуатль совсем зарвался. Твои солдаты изловили одного teule и везли его нам, чтоб этой жертвой задобрить богов. А касик послал своих убийц, и они забрали белого человека. Наши люди ничего не смогли сделать.

— Не смогли? Или побоялись? — улыбнулся Куаутемок.

— Бояться смерти не зазорно, — глухо пробубнил из-под грязных спутанных волос жрец бога преисподней. — У меня осталось не так много верных и преданных людей, повелитель, — стал оправдываться толстяк.

— Перестаньте, — отмахнулся Куаутемок. — От убийц Инатекуатля толку пока немного, но он старается, обучает людей, готовит к серьезным делам. Я вижу результаты его трудов. Его стараниями несколько их капитанов более нам не досаждают, он даже чуть не добрался до самого Кортеса. А вы каждый день приносите сотни жертв, среди которых старики, женщины, дети, воины. Все без разбора идут под нож. И где результат? Почему их боги помогают им, а наши боги не дают нам никакой силы и удачи?

— В час великого изгнания teules, — забубнил худой, — когда многие из них попали на жертвенный камень, боги узнали вкус других жертвоприношений, и он пришелся им по душе. Они не хотят тескоканцев или истапаланцев, они хотят teules, и пока не получат их, не будет нам удачи.

— Teules, значит?! — Куаутемок скривился от боли в боку, поднимаясь с устилавших его золотой трон подушечек. — Хорошо, вы получите teules, но при одном условии. Добудете их сами! Повелеваю от каждого храма отрядить по двадцать служителей, раздать им оружие и сформировать отряды по сто человек в каждом. Касиков назначить из проверенных воинов. И не перечить! — Взмахом руки он пресек готовые сорваться с губ жрецов упреки и сетования. — Идите в свои храмы и разошлите гонцов во все пределы. Слышите, во все!

Жрецы вскочили на ноги и, кланяясь как заведенные, спиной вперед покинули зал. Когда двери за ними закрылись, Куаутемок обессиленно рухнул обратно на трон. По пергаментно-желтому лицу его стекали капли пота, но на губах играла довольная улыбка.

— Вот вы у меня все где! — Он потряс в воздухе сухим желтым кулачком.

Мужчины покинули покои правителя.

— Предупреждал же я, — пробормотал жрец Уицлипочтли, — не стоит ставить во главе государства этого юнца.

— Кто ж знал, кто ж знал, — покачал головой жрец Тескатлипоки. — Мальчик больной, слабый, казалось, из него веревки вить можно, но нет.

— Да, возмужал правитель, — с некоторым даже уважением молвил жрец Уицлипочтли.


Мирослав не торопясь вылез из ванной. Водица смыла пуды грязи и соли, въевшиеся в кожу за последние несколько дней. Успокоила зуд, унесла усталость. Вернула гибкость членам. Не банька русская, конечно, но значительно лучше, чем обычное мытье в каком-нибудь лесном ручье, где испанцы отмывали кровь с одежды, купали коней, чистили оружие и чуть не испражнялись туда же. Он припомнил, как гонял его по зиме в сени отец, заставляя, пробив ледяную корочку, омывать харю студеной водой и тереть зубы наверченным на палочку кусочком пакли, и вздохнул. Воспоминания о доме редко посещали его загрубевшую в боях и походах душу, а тут поди ж ты.

Не касаясь ногами лестницы, он выскочил из бассейна. Снял с вбитого в стену клинышка белое полотнище, вытер голову, промокнул бороду, обтер покрытую шрамами грудь. Брезгливо поворошил голой ногой заскорузлую кучу одежды, поморщился и накинул ткань на плечо, как римский патриций тогу. Панцирным ногтем проделал дыру в краю, просунул кончик и завязал его объемистым узлом. Взмахнул руками, проверяя не стеснит ли в случае чего. Задрал по очереди колени, пробуя длину подола. Еще раз оглядел купальню, особенно иллюминационное отверстие. Все равно не выкарабкаться. Но нет и худа без добра. Однако и выходить пора. В купальне лепо, но делать больше нечего, а тянуть время — только открывать свою боязнь. А в ней Мирослав мог признаться себе, но не врагу. Несколько раз сжав и разжав кулаки и встряхнув плечами, он толкнул дверь и вышел в простенок.

Стражников поприбавилось. Позади тех, что вели его на помывку, стояли еще человек десять с короткими копьями в расслабленных руках. По хвату Мирослав определил в них опытных бойцов. Сейчас пытаться бежать не стоит — насадят, как куря на вертел. Но когда стоит? Если он еще потянет время, может статься, что водой в песок уйдет и последний шанс. Знать бы наперед. Мирослава осмотрели, но спрашивать про одежду не стали — видимо, им было все равно, в чем предпочитает умереть их пленник, и недвусмысленно подтолкнули тупым концом копья меж лопаток. Неохотно переставляя ноги, он зашагал, куда вели.

Через положенное число шагов отряд снова оказался в центральном коридоре. Плечи провожатых сомкнулись теснее. Воину показалось, что они скорее хотят не дать ему разглядеть что-то поверх их плюмажей, а не предупредить возможный побег. Значит, есть возможность сбежать? Или просто привычка у них такая? Мирослав завертел головой, почти не скрываясь. В коридор выходили широкие арки, за которыми располагались походившие на гимнасиумы[59] залы. В одном мелькали бронзовые, покрытые блестками пота тела абсолютно голых юношей. В другом что-то мастерили, в третьем… Мирослав вздрогнул и остановился. До его ноздрей донесся тонкий запах корицы. Тот самый, который. На его затылок с глухим стуком опустилась тяжелая палка, голову пронзила боль. Мысли скакнули и понеслись дальше. Преследовал он в ту памятную ночь, во дворце правителя Талашкалы — Шикотенкатля Старого, крещенного позже как. Как? Да и бог с ним. Зато теперь стало ясно, куда он попал. В палаты, где обучали местных юношей ремеслу убийц. Тут было и их обиталище, ибо по читанным в учении книгам выходило, что семьей такие люди не обзаводились, а обретались в своей alma mater[60], пока не становились немощны для ратных дел и не удалялись на покой или пока не прибирала безносая.

Ох, не к добру вспомнил ту, чье имя вслух не произносят. Ведь если он попал в такое место, то одна ему дорога — в «куклу», чтоб набивали на нем руку молодые хашашины[61]. Боев десять — пятнадцать он продержится, вестимо, главное — не убить никого до смерти. Неизвестно, как наставники себя поведут, если он скрутит шеи кому-то из их птенцов. А потом неизбежные мелкие раны и отсутствие нормальной еды так его измотают, что какой-нить молодой и ловкий проныра воткнет ему в печень свой стеклянный нож. И это будет справедливо. Мирослав не боялся смерти, но и представить не мог, что в точности повторит путь тех, на ком учился быть собой.

Отряд миновал широкую арку с резными изображениями цветов, среди которых высечено было лицо пухлощекого юноши, который будто бы пристально смотрел на всякого входящего. Как с иконы, подумал Мирослав и чуть не перекрестился: отчего-то в преддверии смерти его посещали мысли о давно отринутом Боге. За аркой коридор сузился. Потолок опустился так низко, что некоторые мешики мели его перьями своих плюмажей, а Мирославу пару раз пришлось пригнуться, чтоб не ободрать макушку. Потом коридор неожиданно кончился. Слепящий свет запечатал русичу глаза. Уши уловили лязг закрываемых за спиной ворот, а кожа почувствовала, что провожатые оставили его один на один с неведомым. Воин поспешил разомкнуть веки.

Он стоял у невысокого, в две трети его роста, каменного забора, ограждающего посыпанную желтыми опилками арену, на которую из большой дыры в потолке лился пронзительный солнечный свет. Дыра, видать, была не на уровне городских улиц, как иные, а на вершине пирамиды, ибо к дальнему ее концу вел конический раструб, а уличный шум не долетал.

От забора амфитеатром, как в римском Колизее, взбегали невысокие каменные скамьи с деревянными сиденьями. Дальние ряды терялись в царившем вокруг ярко освещенной арены полумраке. На сиденьях вальяжно развалились десятка два мешиков, все как один высокие, широкоплечие, расслабленные, с ленивыми, но точными движениями диких кошек. У некоторых на черноволосых, коротко стриженных головах шапочки с завесами из зеленых перьев. Интересно, зачем им скрываться? Собираются отпустить? Или кто-то смог отсюда убежать? Или большие мастера не должны знать друг друга в лицо? За ними на следующем ярусе сплошной стеной стояли воины с копьями и с белыми плюмажами.

Наособицу держалась группа школяров. Они старались вести себя с достоинством, но то и дело кто-то кого-то толкал, дергал, подначивал, и вся группа взрывалась приступами нарочитого смеха. Рядом стояло несколько наставников, на своих подопечных они поглядывали неодобрительно, но не ругали.


Сидящий в самом дальнем ряду мешик в кожаной полумаске и с роскошным плюмажем зеленых перьев на голове рассеянно наблюдал за тем, как на арену выводят очередную куклу. Не индейца. Teule?! Он вздрогнул, узнав в нем одного из тех преследователей, что чуть не убил его в ночь неудачного покушения на Кортеса. Это воспоминание болью отдалось в сломанной ключице, забранной в фиксирующую конструкцию из деревянных реек. Снова началась резь во вспоротой руке. Чужеземцев, не давших ему совершить задуманное, было двое, и основные раны нанес не этот, но именно он спутал все планы и не дал убить даже того мальчишку.

Первым желанием мешикского воина было схватить здоровой рукой копье и пригвоздить обидчика к полу. Но он сдержался. Пусть лучше помучается, выдержит череду долгих, изнурительных боев. Сначала с самыми бесталанными, а потом, когда вымотается слегка, и с лучшими учениками его школы. Это будет смерть воина, которой он, безусловно, заслуживает больше, чем жертвенного камня. Но легкой она не будет.

Касик Инатекуатль здоровой рукой поманил к себе помощника.


В боковом проходе возник юноша-индеец. Под одобрительные крики перемахнул через забор и приземлился на арену, подняв облачко опилок. На талии тканевая повязка, удерживаемая тонким шнурком, плюмажа нет, но на лице маска из двух кожаных ремешков, крест-накрест пересекающихся на переносице. В руках что-то вроде бронзового стилета, острие блестит, но не заточено, затуплено. Таким можно ранить преизрядно, а чтоб убить, придется попотеть. Только что-то толстоват отрок для боя на ножичках-то.

Юноша расставил ноги пошире и согнул спину, выставив вперед руки. В деснице он держал нож, а шуйцу повернул ладонью к русичу, широко растопырив пальцы. Неопытный, отметил про себя Мирослав. Рукоять сжал, аж костяшки побелели, да и вставать так надо, если у противника нож, а не у тебя. На ладонь острие принять, если край. А ежели нож токмо у тебя, иначе держаться надо.

Мешик, не приближаясь, сделал несколько пробных выпадов, размахивая клинком, как крестьянин на покосе, ну чисто кабацкий забияка в подпитии. Школяры встретили его движения одобрительными выкриками. Зеленоперые на трибунах подались вперед.

Неужели это у них лучшие? Тогда порог в десять боев можно далеко-о-о-о отодвинуть.

Юноша с места бросился вперед, целя Мирославу в живот. Быстро, но не слишком. Воин посторонился, пропуская мимо себя затупленный кончик, а следом и тело мешика. Он мог бы позорно добавить ему ногой под откляченный зад, но не стал, неча раньше времени сноровку открывать.

Юноша остановился, ногой взрыв опилки, как рьяный бык копытом, развернулся и бросился в атаку снова. Мирослав повторил маневр. Прям какая-то коррида гишпанская выходит. Мешик затормозил раньше, чем можно было ждать, и отмахнул лезвием назад, метя по глазам. Мирослав едва успел пригнуться. Спружинив ногами, он распрямился, подшагнул вперед и вмял пудовый кулак прямо в открывшуюся челюсть. Голова юноши закинулась, он рухнул подрубленным дубом, подняв фонтан опилок. Несколько стражников спрыгнули на арену и, уперев Мирославу в грудь стеклянные наконечники копий, оттеснили его к бронзовым воротам. Двое склонились над поверженным, поколдовали, потом нехотя поднялись и, ухватив безжизненное тело за ноги, поволокли к забору. Приподняли кулем, закинули в амфитеатр и сами перепрыгнули следом. Трибуны проводили неудачника разочарованным вздохом. Стражники убрали копья и последовали за лекарями, на арене остался только один. Нет, не один. Откуда-то из-за спины появился другой юноша в такой же, как у предыдущего, повязке вокруг чресл и маске на лице. В руке он сжимал похожий на римский пилум дротик с аршинным наконечником. На острие гладкий металлический шар. Опять не для погибели живота оружие, а для тренировочного боя, но кости переломает запросто.

Мешик взял копье наперевес и стал медленно приближаться. Шел он не прямо, а по дуге, оставляя за спиной ограждение, о которое в случае атаки можно и опереться. Без сомнения, этот хоть и мельче, но опасней прошлого, да и старше на вид.

Русич опустил плечи, чуть выставил вперед руки и двинулся в противоположном направлении, внимательно следя за руками противника, не вздумает ли метнуть снаряд. Нет, метать не будет, определил Мирослав, заметив, что мешик с каждым шагом чуть отдаляется от стены и закручивает в его сторону боевую спираль. Эдак они должны сойтись на расстояние удара вон около того прохода. Ну дудки, по таким правилам он не игрок. Воин развернулся и кувыркнулся вперед, захватив по дороге горсть опилок. Мешик инстинктивно ткнул копьем в грудь русича, а тот, не поднимаясь в стойку, уклонился и выбросил содержимое кулака противнику в лицо. Если б это был камень или нож, мешик наверняка бы увернулся, а вот увидев пред лицом медленно рассыпающееся облако, потерялся. Секундного промедления хватило Мирославу, чтоб вскочить на ноги и схватить древко ниже наконечника. Он ждал, что мешик дернет копье на себя, но тот оказался хитрее. Бросив оружие, он заковал Мирослава в жесткие объятия, прижав руки к телу. Тот попробовал развести руки в стороны. Не получилось. Силен, черт. Тогда, откинувшись назад, стукнул лбом в лицо. Мешик успел отклонить голову, и удар пришелся не в нос, а в скулу.

Из глаз Мирослава сыпанули искры, но супостату досталось сильнее, он зашатался, поплыл. Хватка ослабла. С небольшого замаха русич воткнул кулак мешику под ребра. Тот захрипел и стал сползать на арену, цепляясь руками за хитон. Воин ухватился за узел на плече, чтоб не оголиться, переступил через все еще сцепленные, но вялые руки мешика и сам, не дожидаясь стражников с копьями, отошел в угол, потирая гудящий лоб.

Двое туземцев выскочили на арену, присели над ушибленным. Тот вяло шевельнулся, оттолкнул их руки и попытался встать сам. Приподнялся, но его повело и опрокинуло навзничь. Он перевернулся на живот и, мучительно долго подбирая под себя руки, снова попробовал подняться. И снова не удалось. Покачав головами, лекари подхватили его под мышки и потащили к забору. Донеся, бережно опустили на опилки. Один перелез и протянул руки, второй поднял. Вдвоем они осторожно перевалили его на ту сторону и последовали за ним сами.

Все на сегодня или еще какой прорухи ждать? В амфитеатре возникла сутолока. Несколько зеленоперых о чем-то тихо спорили у прохода, оживленно жестикулируя, они наседали на какого-то невысокого крепыша без головного убора, с подвижным, но невыразительным лицом, черты которого как бы расплывались в царившем наверху сумраке. Несколько стражников в доспехах опасливо отодвинулись. Наконец крепыш сдался и обреченно махнул рукой: мол, делайте что хотите. И тут у них, стало быть, разброд и шатание? Ясно, почему вся страна трещит, как спелый орех, найдись на него достаточно крепкий зуб.

Зеленоперый дошел до забора и, едва коснувшись его пальцами, впрыгнул на арену. Не останавливаясь и не сбавляя шага, он двинулся к Мирославу. Не напрягаясь, не поднимая рук. Воин сам чуть не попался на ту самую уловку, которой многократно учил молодых, — не расслабляйся, видя, что противник не собирается атаковать сразу. Не дай врагу занять позицию для того удара, который он хочет нанести. Двигайся, не стой.

Отпрыгнув в сторону, Мирослав разорвал дистанцию, с которой ему мог грозить опасный выпад. Мешик замер на секунду, удивленный тем, что его маневр разгадан, согнулся натянутым луком и, распрямившись, послал свое тело вперед.

Мирослав едва успел нырнуть, пропуская мимо головы кулак, и выставил ногу в противоход. Мешик зацепился, кувырнулся через плечо, вскочил на ноги и, как-то странно провернувшись внутри себя, наплевав на все законы тактики и баллистики, вновь ринулся в атаку. Бронзовый кулак мелькнул возле самой головы, выставленным пальцем метя в висок, но, скользнув по массивному запястью русича, исчез. Пятка с твердокаменными мозолями чиркнула по колену. Другой кулак взъерошил волосы у самого уха. Снова в колено. И в подреберье. И в скулу. И снова в колено.

Мирослав, взмахнув подолом хитона, задрал ногу, отчего стал похож на белую цаплю. Перескочил на другую ногу, уходя от косящего удара понизу, и чуть не опрокинулся, поехав отмытыми ступнями по влажным опилкам. Вельзевул[62] тебя забери!

Ребром ладони сбив в сторону ногу мешика, он попробовал засветить сам. По-русски. С оттягом. Не получилось. Юркий туземец нырнул под руку и чуть не воткнул сложенные наконечником копья пальцы Мирославу в печень. Сорванный хитон подбитой чайкой скользнул на арену. Увернувшись от направленного в хребет локтя, Мирослав не глядя пнул в то место, где должен был оказаться его противник. Не попал. Рука повыше локтя заныла от острого проникающего удара. А если по-подлому, в нырке? Предупредив его, мешик ответил несколькими выпадами, да так, что его выставленные локти и колени перекрывали всякую возможность добраться до слабых мест. А если силой на силу?

Могучие пальцы Мирослава сомкнулись на запястье мешика. Рывок, скрип надрываемых связок. Фонтаны взрываемых ногами опилок. И тонкий задушенный вскрик. Не нравится, да, подумал русич, разглядывая супостата, прижимающего здоровой рукой к груди калечную. И спасибо реки[63], что нога не попалась.

Но мешик не думал сдаваться. Заложив больную руку за поясницу, он спрямил спину и взмахнул ногой. Другой. С разворота. И пошел на русича, раскручивая мельницу грязноватых пяток. Мирослав ухмыльнулся в бороду. Для ратных дел человеку руки даны. А ноги выросли, чтоб ходить да бегать. Уловив момент, он метнулся навстречу, ухватил мешика за ногу и дернул что было сил, одновременно выкручивая стопу. Тот взмахнул руками, теряя опору и заваливаясь назад. Не дав бронзовому телу опуститься на мягкое, Мирослав повернулся вокруг себя и впечатал противника в каменный забор. Тот ударился затылком. Раздался звонкий треск колотого в мороз полена. Тело съехало на опилки.

Русич гордо развернул плечи и оглядел притихший амфитеатр.

— Todo para hoy, o continuaremos la ejecuto-ria?[64] — спросил он, надеясь, что кто-то из мешиков понимает язык пришельцев.

Те разом зашумели, заволновались, но никто ему не ответил. Вместо этого в круг выскочили лекари и стражники. Последние, взяв копья наперевес, оттеснили Мирослава поближе к воротам и замерли, не убирая от его лица тускло поблескивающих наконечников. Первые склонились над поверженным мешиком в зеленой шапочке. Несколько минут они о чем-то совещались, иногда повышая голос и даже толкая друг друга. Потом один из них встал на ноги и выразительно провел ладонью по горлу. Амфитеатр утробно вздохнул.

— Habrá asi todavia quien? — снова вопросил Мирослав. — No existe?[65]

Тогда водицы, что ль, дайте испить, — добавил он по-русски.

Глава двенадцатая

Ромка открыл глаза. А словно бы и не открыл. Его окружал сплошной непроглядный мрак. Во рту было солоно от крови. Затылок отзывался тупой болью на самое незначительное движение. Выли суставы вывернутых ног и рук, связанных и прижатых к телу вопреки анатомии. Но прижатых не веревками, нет, а будто… Да, какой-то тканью. Словно бы его опустили в плохо натянутый матросский гамак. Да, пожалуй, так и есть. И качка небольшая. Я на корабле? Нет? Но и не на земле. Несут, что ль, куда?

Ромка подтянул колени к животу и ткнулся ими в два шеста, венчавших его темницу. Значит, и правда что-то вроде местной кареты без колес, только не с домиком на платформе, а с мешком снизу. Как я сюда…

Перед мысленным взором закрутились картины подводного сидения, бегущих по виадуку мешиков, сыплющиеся со всех сторон тела. Выбитый из руки нож, исчезающий за парапетом. Вывернутые руки, удары по голове, по шее, по плечам. Удары, удары, удары…

А еще флорентиец. Как его итальянский друг, жив ли? Отплевался от воды? Смог вздохнуть? Ромка задергался в своем коконе, но не смог даже толком пошевелиться. Оставалось только поберечь силы. Мерное покачивание и темнота убаюкали молодого человека, но теперь характер движения изменился. Его несли по твердой поверхности, иногда ударяя ребрами обо что-то твердокаменное. Время от времени голова его клонилась вниз, будто тащили вверх по лестнице, то поднималась, будто спускались. Каждое изменение положения вызывало прилив или отлив крови, приносящие с собой тупую боль в затылке.

И запах стал другим. Раньше в нем витали ароматы гниющих водорослей, солоноватого ветра и свободы. Теперь ощущался просачивающийся сквозь плотную ткань мешка спертый дух подземелья и чад горелого масла. В темницу, значит? Главное, чтоб не сразу на жертвенный камень, чтоб хоть немного оглядеться дали да руки-ноги размять. А может, и поесть. И выпить на прощание. Он чуть не засмеялся и тут же понял, что если позволит себе это, то уже не остановится.

Страх запустил свои холодные коготки ему за воротник. Из мешикского подземелья teule путь один — на жертвенный камень. И хорошо, если сразу, без мучений. Чик — и готово. А то ведь могут сначала руки-ноги отрезать или что похуже. Дыхание перехватило. Ромка забился в коконе, пытаясь высвободиться. Мешок закачался, шесты заскрипели, ткань затрещала, кто-то громко выругался и что-то приказал. Удар древком копья сквозь полотнище заставил закусить губу, чтоб не закричать, и убедил, что сопротивляться бессмысленно. По крайней мере, сейчас.

Впереди что-то лязгнуло, его носильщики обменялись несколькими фразами с кем-то неведомым и с размаху швырнули мешок на каменный пол. Боль пронзила спину и шею. Наверное, молодой человек на некоторое время потерял сознание, ибо когда пришел в себя и попробовал раздвинуть ткань, она легко поддалась. Стягивающих шестов не было, а он и не заметил, как их вынули. Не было вокруг и мешиков, зато его окружали стены грубой кладки, едва озаряемые большой жаровней, бездымно горящей в дальнем конце коридора. Тень от решетки ложилась на камни, прихотливо изгибаясь по их выступам. В дальнем углу дырка в полу, обложенная гладкой плиткой, — отхожее место? А у самой решетки — как он сразу не заметил — долбленная из дерева миска с водой.

Молодой человек жадно припал к ней и выпил досуха. Он и не заметил, что соленое озеро высосало из него всю влагу. Огляделся.

До решетки четыре шага и между стенами столько же, спать — только вытянувшись по диагонали. А на чем спать? А, ну да, на том самом мешке, в котором его сюда принесли. Знатная придумка. Решетка. Крепкая, из скованных меж собой медных прутьев, да еще и колечками по перекрестьям схвачена. Ни сломать, ни раздвинуть. Но Ромка все-таки попробовал. За решеткой — уходящий вдаль коридор. В конце табурет без спинки и стол тюремщика. Его камера последняя в торце, остальные вдоль стен с двух сторон. Тоже закрытые решетками, не видно, есть кто или нет.

В правой через одну, кажется, шевельнулся кто-то. Флорентиец?

— Señor… — позвал он.

— Кто это? — раздался в ответ приглушенный шепот.

Молодой человек не поверил своим ушам.

— Агильяр?! Дон Херонимо, вы ли это?

— Дон Рамон, мой юный друг? Как же я рад вас видеть, хотя это место и не внушает особого оптимизма.

— Да полно вам, живы мы. Живы, остальное гордыня.

— Ш-ш-ш, — прошелестел голос. — Тюремщики не любят, когда узники шумят.

— Черт с ними, расскажите, как вы, что, — ответил Ромка, но голос все ж понизил.

— Мне нечего рассказать. В ту кошмарную ночь исхода из Мешико, когда на дамбе загорелись башни, началась ужасная сутолока. Я прибился к отряду испанцев, который пробивался на Талашкалу, но, как и многие тогда, угодил в засаду мешиков. Меня ударили по голове. Я лишился чувств и был пленен. Несколько дней нас гнали в Мешико, потом отвели показать Куаутемоку. Он вызнал во мне книгочея и попросил помочь с переводами испанских книг из библиотеки, опрометчиво оставленной нерадивыми братьями-францисканцами во время бегства. Он повелел обучать его языку и перевести некоторые труды, особенно по фортификации, военному делу и истории Крестовых походов. Сопротивляться было немыслимо, и я делал свою работу с тщанием, которому мог позавидовать сам Ментор. Взамен меня исправно кормили и держали во дворце в небольшой комнатке, неподалеку от покоев правителя, чтоб в любой момент можно было призвать для истолкования непонятных мест. А пару недель назад меня подняли ночью и бросили сюда. Вот и вся история. Судьба же прочих оказалась более печальна. А как вы очутились в этом каменном мешке?

— Ну, у меня жизнь была повеселее. После нескольких недель странствий по континенту мы с Миро. Помните моего слугу? — Ромка вкратце рассказал о своих приключениях, опустив и сгладив те шершавые моменты, о которых Агильяр наверняка захочет расспросить подробнее. — И вот я оказался здесь, а моего товарища по приключениям дона Лоренцо Валу унесли куда-то в другое место.

— Или зарезали во славу их богов.

— Или так, — погрустнел Ромка, но тут же воспрял духом. — А вы пробовали отсюда убежать?

— Дон Рамон, я не могу сказать, что стар и немощен, но тело мое далеко от пропорций греческих атлетов или героев рыцарских романов. Даже если я смог бы выбраться из клети и преодолеть стены, озеро на моем пути встало бы непреодолимой.

— Понимаю, понимаю, — невежливо прервал его тираду Ромка, внимательно осматривая навесной замок. Эх, отмычку бы сюда хитрую, да хоть шило сапожное, да науку применить, полученную у татя одного, железа бы, и пять минут не продержались. Ногтями же много не наковырять.

Стены темницы потряс гулкий удар. С потолка посыпалось. Ромка чихнул и заморгал, отряхивая с ресниц пыль.

— А это что за напасть, сеньор Херонимо?

С полминуты из камеры де Агильяра раздавались только нерешительное сопение и шорох одежды, будто ее обладатель пытается укрыться от пронизывающего со всех сторон ветра.

— Ну? — вовсе уж невежливо подогнал его Ромка.

— Видите ли, — осторожно начал книжник. — Это как раз и есть последствия моих переводов. Куаутемок не из праздного интереса изучал наши книги. Уже через десять дней они соорудили баллисту, построенную на описанных принципах. Потом начали делать торсионные метательные машины вроде античных онагров. А в конце концов вплотную подобрались к созданию огнестрельного оружия.

Ромкино сердце ухнуло куда-то в пятки и затрепыхалось там пойманным в силок глухарем. На лбу выступила липкая испарина, когда он представил себе каменные ядра, взрывающие дамбы перед наступающей пехотой, и картечь, с визгом коверкающую блестящие панцири.

— У мешиков. — он с трудом перевел дух, — пушки?

— Да, — вздохнул Агиляр. — Правда, я сознательно исказил формулу пороха, он получается довольно слабым и почти не выталкивает заряд из ствола, но боюсь, они скоро сами разберутся. Если уже не разобрались.

Новый взрыв сотряс стены темницы.

— Да как вы могли? — задохнулся молодой человек. — Это же. Это. — Он так и не смог подобрать нужных слов.

Ответом ему было только виноватое сопение.

— Понимаете, молодой человек, я не ожидал, что мои действия приведут к таким бедствиям. Я видел, что мешики делали с нашими боевыми товарищами, и мне вовсе не хотелось повторить их путь. А относительно уверен в этом я мог быть, только пока был нужен Куаутемоку.

— Но сейчас-то вы ему уже не очень нужны? — Ромка не смог удержаться от шпильки.

— Увы, мой юный друг, — ответил книжник. — Боюсь, что и вы надобны правителю только в качестве очередного агнца.

Ромка отлепил пальцы от решетки и удрученно сполз на пол, карябая спину о шершавую стену.


Двое стражников вволокли в тронный зал связанного teule. Надавив пленнику на затылок, чтоб он даже ненароком не взглянул в лицо великому правителю, подвели к ступенькам трона и опустили на колени. Худой индейский юноша пристроился рядом — переводить. Куаутемок пожевал сухие желтые губы и взмахом руки велел стражникам отойти.

Тот поднял глаза и посмотрел на великого правителя, но вопреки ожиданиям последнего ничего не сказал. Молчание затягивалось, Куаутемок не выдержал и нарушил его первым:

— Ну, здравствуй.

— И ты будь здрав, великий правитель, — ответил пленник.

— Ничего не хочешь мне сказать? — вопросил Куаутемок, злясь на пленного и на себя за то, что вообще разозлился.

— А что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Объяснить, почему ты не выполнил данное тобой обещание.

— Не надо вешать на меня всех собак, — зло ответил пленник.

Было видно, что он зол, раздражен, смертельно устал и ему совершенно наплевать на то, что с ним сделает великий правитель. Переводчик запнулся, подбирая нужные сравнения.

— Я, — продолжал он, повышая тон, — как и договаривались, передал вам план талашкаланского дворца с расположением спален всех главных капитанов, но подосланный вами убийца не смог добраться до Кортеса. Я передал вам сообщение о нападении на Истапалан. Не спорю, операцию вы провели успешную, многие погибли, но до Кортеса вам опять не удалось добраться. Не мне, вам.

— Что ж, я понимаю, что вины твоей в наших злоключениях нет, но и пользы тоже. А вот если принести такого умного и расторопного человека в жертву.

— Если Кортес останется в живых, мне все равно не избежать смерти. — Пленник пожал плечами. — Так, может, лучше и не тянуть?

— Кто же поручил тебе убить верного вассала своего короля? — удивленно поднял брови Куаутемок.

— Он не вассал моего короля. К тому же несть числа людям, которым дон Эрнан перешел дорогу, — уклончиво ответил пленник.

— И то верно, — вспомнил Куаутемок заговоры и интриги, раздирающие его собственную свиту. — И как ты собираешься его убить?

— Есть много способов. Яд, стрела, кинжал, удавка. Главное — подобраться к нему поближе. Но пока я здесь, это невозможно.

Правитель задумчиво потер безволосый подбородок. Со смертью Кортеса армия пришельцев потеряет боеспособность. Ведь именно этот человек, олицетворяя в себе чаяния и желания всех конкистадоров, был острием разящего клинка. А если оно затупится, то и шпага перестанет быть столь опасной. Пожалуй, стоит попробовать.

— Хочешь сказать, если я тебя отпущу, ты снова вернешься в лагерь teules и своими руками убьешь Кортеса?

— Я вроде так и сказал, — ответил пленник, сверкнув глазами из-под спадающих на лоб волос. — Если хотите, могу и дальше сообщать о планах испанцев и местонахождении дона Эрнана, вдруг что-то получится у вас.

Куаутемок задумчиво потер подбородок.

— Нет, мы уже один раз пытались это сделать, ничего не получилось. На жертвенном камне ты будешь полезней.

— Погоди! — вскричал пленник, и в глазах его мелькнул неподдельный страх. — Возможно, я смогу предложить тебе нечто большее.

— Что ты можешь мне еще предложить?

— Боюсь, что моя жизнь зашла в тупик. На родине я никому не нужен. Испанцы меня просто убьют, если прознают про мое предательство. Становиться изгоем и бродягой не хочется, а вот тебе я послужить могу.

— Как? — заинтересованно подался вперед Куаутемок.

— У меня есть знакомые при европейских дворах, многие из них очень влиятельные люди. Я могу уговорить их заключить с тобой военный и торговый союзы. Тогда они могут надавить на испанского короля Карла, чтоб тот отозвал Кортеса и его псов. Некоторые, возможно, даже захотят надавить на Испанию и отодвинуть ее на задворки.

— Благосклонность каких правителей ты мне можешь предложить? — спросил Куаутемок.

— Пока не знаю, да имена их тебе мало что скажут. Но я клянусь с ними связаться.

Правитель Мешико посмотрел на него долгим внимательным взглядом:

— Что ж, я верю тебе. Но до других государств далеко, а Кортес здесь, рядом, поэтому в первую очередь сосредоточиться надо на нем. Это понятно?

Пленник кивнул.

— Хорошо, тогда сделаем так. Я отпущу тебя. — Он грозно посмотрел на ойкнувших от удивления секретаря и переводчика. — И дам с собой амулет, владельца которого не посмеет тронуть ни один житель подвластных Мешико земель. И еще дам я тебе ношу золота. А после того как весть о смерти Кортеса достигнет моего дворца, приходи и получи еще четыре. Или отправляйся к обещанным тобой правителям. Договорились?

Пленник снова кивнул.

— Дайте ему кинжал, скляницу с ядом, символ Уицлипочтли и лодку… Нет, лучше выведите за ворота на дамбу к Тлакопану. Пусть самые быстрые бегуны сообщат всем, чтоб его не трогали. Ясно? Да, перед этим проведите его в Теночтитлан. Пусть он увидит наши воинские приготовления и поймет, что пришельцам настает конец. А его действия только приблизят таковой и помогут сохранить жизни воинов.

На лице секретаря читалось смятение. Когда пленника вывели из зала, он рискнул обратиться к Куаутемоку.

— Верховный правитель, неужели вы снова поверили teule, который один раз уже не сдержал обещания?

— Увы, сейчас мы находимся в таком положении, что впору хвататься за любую соломинку, как бы тонка она ни казалась.

Секретарь вздохнул и понимающе кивнул головой.

— Повелитель, вести ли. — начал он.

— Все, уходите, — прервал секретаря Куаутемок. — Устал я сегодня. Как-нибудь после, — проговорил великий правитель и, кривясь от рези в боку, потянулся за чашкой горячего шоколада, всегда стоявшей наготове возле его трона.

Правитель прикрыл глаза, и ему пригрезилась мощная империя, раскинувшаяся по обеим берегам Большой воды. Плавучие крепости, везущие в Мешико всякие заморские диковинки и секреты. Огромные пироги с солдатами, пристающие к берегам Европы. Толпы мешикских воинов, сметающих жалкие остатки христианских армий, пылающие города и страны, ложащиеся к его ногам.

На тонких бледных губах Куаутемока заиграла улыбка.


Бригантины одна за другой выходили из узкого пролома в дамбе и выстраивались за флагманским кораблем, названым «Сантьяго»[66], широким клином.

Солнце светило в паруса на косых реях грот- и бизань-мачт, наполняя белоснежную парусину местной выделки режущим глаз сиянием. На их фоне сильно выделялись серые квадраты на фок-мачтах. Суеверные матросы попросили натянуть старые, испанской выделки, считая, что раз уж эти паруса перенесли корабли через океан, то в такой луже не дадут пропасть или сесть не мель.

Фальконеты, полуфальконеты и пушки темнели жерлами в обложенных мешками с песком носовых гнездах. Рядом белели стеганые доспехи артиллеристов, поблескивали кирасы и шлемы абордажных команд. Возле поворотных станин с переоборудованными под стрельбу гарпунами орудиями суетились инженеры.

На суше испытания прошли удачно — пущенный в дерево гарпун застревал так, что его можно было только вырубить топором. А вот к качке и ветру надо еще приспособиться.

Хмурый Кортес наблюдал с юта[67] флагмана за маневрами кораблей в короткую подзорную трубу.

Эскадра уже третий день бороздила воды мешикского озера, а врага все не было. Местные жители, завидев мощь испанского флота, спешили убраться в своих лодках восвояси. Змей затаился где-то в мутных глубинах, а может, и совсем ушел из озера через тоннели, по которым попадает в него морская вода.

От безделья люди расслабились. Сытая, хорошо укомплектованная, готовая к бою флотилия постепенно стала напоминать банду обленившихся мародеров. Перед самым отплытием случились и еще несколько больших неприятностей. Вернувшись из похода на Шальтокан, капитан-генерал наконец решился поговорить с доньей Мариной. Пытался рассказать ей, как она ему дорога. Кричал, что убьет ее и любого, кто посмеет к ней притронуться. Метался в бессильной злобе от окна к кровати. И не добившись ничего, кроме холодного, постепенно переходящего в ненавидящий взгляда темных глаз, хлопнул дверью так, что послетали со стен венки из живых цветов.

Вторая неприятность чуть не подкосила всю армию. Большой друг губернатора Кубы Диего Веласкеса Антонио де Вильяфанья и десятка два людей из команды Нарваэса, не захотевшие уйти, когда было предложено, а теперь пожалевшие о своем решении, устроили заговор. Их целью было убить Кортеса. Подгадав под приход очередного корабля, заговорщики хотели передать капитан-генералу якобы недавно полученное письмо от короля Карлоса. И когда он станет его читать, собрав вокруг себя верных соратников, наброситься и всех заколоть. Роли распределены были до мелочей: к кому перейдет командование, кто на какие посты будет назначен, как будут распределены золото, кони, весь скарб.

Но Сеньор Бог не допустил злодейского дела, грозившего испанской короне не только смертью подданных, но и полной потерей Новой Испании. Один из посвященных в заговор солдат возболел совестью и за два дня до рокового срока сообщил обо всем Кортесу. Тот немедленно собрал предназначенных на закланье капитанов: Педро де Альварадо, Франсиско де Луго, Кристобаля де Олида, Гонсало де Сандоваля, Андреса де Тапию, а также несколько десятков солдат, в которых был доподлинно уверен, и изложил им все дело. Они схватили оружие и немедленно направились к стоянке Вильяфаньи, коего и схватили среди его друзей-заговорщиков. Однако многие все же успели бежать. Кортес лично нашел у Вильяфаньи их список, прочитал и убедился, что в нем много видных людей. Не желая предавать их имя позору, капитан-генерал впоследствии уверял, что Вильяфанья проглотил список в момент ареста, но Олид, Альварадо и другие все знали и были подавлены предательством.

Суд собрался немедленно. Вильяфанья не отрицал своей вины, и многие вполне достоверные свидетели подтвердили ее. Его осудили на повешение, и приговор был немедленно приведен в исполнение. Другие участники натерпелись страха, но их пощадили, ибо время было не такое, чтоб разбазариваться даже посредственными бойцами. Кортес старался их не обидеть словом или взглядом, но доверия, конечно, уже испытывать не мог. С этого момента его всегда, днем и ночью, окружала дюжина телохранителей, все люди надежные и верные.

Щелчком сдвинув трубу, Кортес жестом подозвал Альварадо.

— Сеньор, — поделился он своими сомнениями. — Уже несколько дней мы пребываем в абсолютном безделье. Его необходимо прервать.

— Да, сеньор, — щелкнул по козырьку мориона адмирал эскадры. — Матросов я отправил чинить снасти, драить медные детали. Артиллеристы возятся у орудий. Стрелки полируют ложа своих аркебуз, это их отвлекает. Но вот что делать с идальго из штурмовых команд, ума не приложу. А это самые опасные головорезы.

— Может быть, высадить десант на один из островов? Взять штурмом какую-нибудь укрепленную деревню?

— Везде отмели, в них проделаны лишь узкие проходы. Без лоцмана или карты подойти на пушечный выстрел мы вряд ли сможем, а ялики с десантом попадут под град стрел. К тому же за любым островом может оказаться флотилия лодок, доверху заполненных мешиками.

— А помните, когда мы были в городе, дон Гонасало де Вилья, упокой Господь его душу, говорил, что, кроме нескольких источников на островах, вся иная пресная вода поступает по акведуку, тянущемуся к столице от горного озера?

— Да, припоминаю.

— Может быть, нам нанести удар в этом месте? Отрезать город от источников воды, а заодно разрушить пару мостов на дамбах, чтоб мешики не смогли подвести к столице припасы.

— А лодки? — спросил Альварадо. — За всей поверхностью озера мы углядеть не сможем, все равно кто-то да прошмыгнет в город.

— Прошмыгнет, это не страшно. Главное, что основную артерию Куаутемоку мы пережмем.

— Но как мы порушим такую махину, ядрами ее дня три ковырять надо, чтоб обвалилась.

— Мы можем высадиться на остров и заложить под опору пороховые заряды. Или сколотить несколько плотов и, подпалив фитиль, отправить бомбы вплавь.

— Что ж, до заката еще далеко. Через пару часов мы вполне можем бросить якоря на траверзе Текопана, а к утру, взорвав перемычку на дамбе, выйти к водопроводу.

— Так тому и быть, — решил капитан-генерал и снова погрузился в мрачные раздумья. Его неотрывно преследовал образ слуги с востока, появившегося в их лагере вместе с Рамоном де Вилья. Хоть тот и не встречался капитан-генералу с ночи покушения, но не шел у Кортеса из головы.


Солнечный лучик погладил щетинистую скулу, пощекотал ноздрю, запутавшись в ресницах, напугался, дернулся. Мирослав вздрогнул и проснулся. Потер кулаками глаза. Сонно мигая, поправил на руке пропитанную горьким соком какого-то лечебного растения тряпицу, пятерней расчесал бороду. Сбросил ноги с вделанной прямо в стену каменной койки с тонким матрацем. В сотый раз смерил комнатку шагами. Посмотрел на вентиляционное окно, откуда струился в темницу слабый свет, и вздохнул.

В молодости ему приходилось сиживать в узилищах да острогах. В холоде, голоде, ледяной воде. Есть плесневелый хлеб, кормить собой злой северный гнус. Но этот навевал на него какую-то особую тоску. Ведь тепло, солнце, свобода так близко. Видит око, да зуб неймет. Хорошо хоть, из давешнего сырого мешка перевели в более сухое место и к палке не привязали.

Скрипнула задвижка, отъехала в сторону заслонка, прикрывающая квадратное оконце в кованой двери. На широкой деревянной лопате просунули в камору блюдо с пресными лепешками и миску с водой. Мирослав свернул лепешку конвертом, как масленичный блин, и неторопливо, обстоятельно стал жевать, запивая маленькими глотками тепловатой жидкости. Делать все равно нечего, так хоть челюсти занять.

То ли следили за ним, то ли под дверью слушали, но как только последние крошки хлеба и капли воды исчезли во рту, скрипнул засов. Дверь распахнулась, и в проеме возник мешик в шапочке с белыми перьями. Не переступая порога, он поманил Мирослава. Тот чинно поднялся, обтер руки о самодельный хитон и медленно — а чего на убой торопиться — вышел в коридор. Там его ждали еще человек пять охранников в знакомом облачении. Двое вскинули похожие на печные ухваты палки с раздваивающимися концами и с лязгом сомкнули их на шее воина. Один ловко защелкнул сзади хитрый замок. Как медведь на ярмарке, подумал Мирослав, ощутив чувствительный толчок пониже спины. Он шел, переставляя ноги без особой спешки, но и не так медленно, чтоб дать стражам повод пустить в ход колено или древко копья, и внимательно оглядывался.

Результаты осмотра были неутешительны. Весь подземный дворец рассекал напополам широкий коридор, куда выходили двери почти всех комнат. Заканчивался он круглым ристалищем, на котором вчера он выдержал первый бой. Другой конец коридора, скорее всего, упирался в главный вход, несомненно охраняемый как зеницу ока. Тайные ходы и выходы наверняка были, но в таких местах, что не вдруг и найдешь. Прятаться тоже особо негде, даже если удастся сбежать. Дверей в комнатах нет. Шкафов с сундуками не видно, весь скарб в углу свален или по стенам на клинышках висит. Занавеси за отсутствием окон не в ходу. Закутков укромных нет, окрест гладкий камень. Остается только надеяться и ждать подходящего случая. Но сначала пережить этот день.

Воротами ада распахнулись пред Мирославом тяжелые створки. Щелкнул сзади открывающийся замок, и сильный толчок в спину выбросил его чуть не на середину арены. Зрители, коих было не менее, чем вчера, встретили его появление сдержанным вздохом.

Его уже ждали. В дальнем конце арены о чем-то оживленно беседовали два мешика в шапочках учеников. Завидев Мирослава, они прекратили беседу, кивнули друг другу, будто сговорившись о чем, и, разойдясь в разные стороны, начали медленно, бочком заходить с двух сторон. Мирослав отступил к воротам, пытаясь, не вертя головой, удержать в поле зрения обоих. Не удалось.

Стоило чуть отвернуться к правому, левый бросился вперед. В руке его свистнул хлыст. Мирослав едва успел отдернуть ногу. Свежие, смененные со вчера опилки взлетели в том месте, где только что были его пальцы. До ушей донесся костяной перестук, видать, меж ремнями вплели острые режущие осколки, но разбираться времени не было. Второй хлыст чуть не срезал волосы на его макушке. Мирослав выпрыгнул с приседа, по-лягушачьи. Хлыст первого просвистел под самыми пятками. Рухнув на колени, кувырнулся вперед и оказался меж противников. Чтоб не посечь друг друга, им пришлось сдержать плети, и те повисли безвольно. Мирослав вскочил, мешики ударили снова. В хитром прыжке ему удалось распластаться меж муаровых следов, оставляемых хлыстами в свистящем воздухе.

Упав на четвереньки, воин пробежал вперед и с кувырка вскочил на ноги, развернувшись лицом к противникам в прыжке. Один хлыст свистнул над головой, заставляя пригнуться. Второй по-подлому, снизу, развернувшись пестрой гадюкой, ужалил в скулу. Боль взорвалась перед глазами радужными пятнами.

Прижав ладонь к рассеченной щеке, русич отпрыгнул насколько мог. Но жалящий кончик настиг, полоснул по руке чуть ниже прошлой раны, вырвал из горла крик. Другой хлыст обмотался поперек тулова и дернул, раздирая кожу на спине и животе. Белый хитон Мирослава расцвел алыми цветами. Не отрывая одной руки от лица, второй он зажал раны на животе и рухнул на колени. Спина его сгорбилась, выражая покорность судьбе, глаза из-под залитой кровью пятерни смотрели куда-то в землю.

Мешики засмеялись и стали приближаться под одобрительные вопли с трибун. Хлысты в их руках играли, как живые гады, поблескивая острыми чешуйками вулканического стекла. Не дойдя пары шагов до поверженного врага, они остановились, видать, размышляя, что делать. Дать подняться или застегать насмерть, пока не встал. Додумать не успели. Мирослав вскочил. Широкой ладонью сгреб болтающиеся хвосты и рванул на себя.

Не успевшие отпустить рукояток, ученики оказались в железных объятиях. Руки их были накрепко прижаты к телу. Кожаные ремни опутали их шеи и стали затягиваться с неумолимостью водоворота. Один из мешиков захрипел, второй завыл тоненько и забился, как в падучей.

Мирослав рывком оттолкнул от себя перепуганных юнцов и, не дожидаясь, пока на арену выскочит стража, отступил к воротам. Первая на сегодня схватка осталась за ним.

Пока обиженные русичем ученики, сопя и поскуливая, распутывали кожаные ремни и перелезали через ограждение, на арене незаметно появился новый боец. Высокий, статный, он сжимал в тонкой мускулистой руке широкий трезубец с крючками под остриями. По древку его была намотана длинная веревка. Метать, что ль, будет? А потом дергать, чтоб назад вернуть? Или гарпунить, как нерпу? Вроде не по правилам. Хотя какие уж тут правила?!

Но высокий не стал швыряться трезубцем. Ловким движением распустив веревку, он намотал свободный конец на левую руку и выставил острия вперед. Вот чудная техника, подумал Мирослав, внимательно следя за его перемещениями. Мешики на трибунах тоже притихли, только кого-то икота разобрала. Знатный, видать, боец. Надеются, что не посрамит.

И правда, знатный. Мирослав едва успел отскочить от направленных ему в грудь вил. Веревка захлестнула запястье. Русич едва выдернул руку из затягивающейся петли. Возле лица опасно блеснул один из заточенных рогов. Значит, заарканить и пригвоздить?

Мирослав проскользнул вдоль ограды, стараясь не подставлять мешику бок. Теперь развернуться и… Назад! Воин едва затормозил, подкинув ногами в воздух тучи опилок. Трезубец чуть не рассек ему голень. Ворсинки веревки неприятно коснулись шеи. Подлый удар комлем прямо по ране. Пинок ногой под коленку, к счастью, чуть выше сустава. Да он силен! Разрывая дистанцию, Мирослав снова припустил вдоль стены. Трезубец чиркнул по камню за спиной и вернулся к хозяину рывком за канат. Надо что-то решать, еще один-два броска, и острие вопьется в тело.

Мирослав толкнулся от стены голой пяткой и взлетел над несущимися навстречу остриями. Мешик отшатнулся, и русич плюхнулся на арену, успев зацепить веревку. Предплечьем сблокировал направленную в лицо ногу и выдернул из-под себя витой шпагат. Рванул. Гладкое, отполированное многими прикосновениями древко трезубца само легло в ладонь. Не тратя времени на разворот, он ткнул комлем замахивающемуся мешику под ложечку. Тот с шумом выпустил воздух и сложился пополам. Мирослав перехватил древко двумя руками и как топор, с плеча, опустил на жилистую шею. Противник ткнулся лицом в опилки и затих. Шапочка со сломанными перьями слетела с головы. Несколько стражников тут же оказались рядом. Уперев в грудь русичу острия копий, они оттеснили его подалее, стараясь закрыть широкими спинами лицо поверженного.

Эка невидаль, подумал Мирослав, отходя к воротам. И чего они так о внешности своей пекутся? Как красны девицы на выданье. Нешто в палаты царские и в светелки местных бояр вхожи? Потому и не хотят, чтоб опознали случаем? Чтоб, когда они решат местных бояр на нож сажать, охранители тела, которые тоже тут учатся, не узнали?

А вот и третий. Под молчаливыми взглядами амфитеатра на арене появился невысокий крепыш. Литые мускулы под татуированной кожей. Длинные руки, цепкие кривоватые ноги, вислые плечи борца. Тоже в маске из кожаных полосок. На руках железные кольца вроде наручей, и больше никакого оружия. Разве что под повязкой на чреслах, но то вряд ли. На кулачках будем биться? Что ж, славно.

Мирослав сжал кулаки, поднял руки, согнул спину и, покачиваясь из стороны в сторону, двинулся навстречу малышу. Тот раскорячился так, что голова его оказалась чуть выше Мирославова пояса. Руки в кулаки сжимать не стал. Бороть, значит, будет, заламывать. Проверим.

Русич выбросил вперед левую руку, нарочно ее расслабив. Если и схватит, то бросить не сможет. Коротышка чуть отклонил голову, пропуская бессильный удар. Мирослав вложился с правой, чуть покрепче. Мешик уклонился и от этого удара. Русич размахнулся в полную силу, но бить не стал, поняв, что супостат только того и ждет. Улыбнувшись в бороду, он опустил руку и отступил на шаг. Трибуны возроптали.

Подгоняемый ими мешик шагнул на Мирослава, качнул того вправо, влево. Русич стоял твердо, лишь доворачивая корпус вслед и держа наготове заряженные на удар кулаки.

Мешик скрючился сильнее и нацелился в ноги. Оценил отведенное для удара колено и отступил. Мирослав прыгнул вперед, надеясь застать того в неустойчивой позиции, но мешик ртутью обтек кулаки воина и попробовал забрать руку. Не дотянулся. Решил обхватить торс, но чуть не попал под опускающийся локоть Мирослава. Бойцы замерли друг напротив друга, стараясь унять тяжелое дыхание. Люди на трибунах, внимательно следившие за поединком, взорвались подбадривающими криками. Мешик не обратил на них никакого внимания.

Он смерил Мирослава внимательным взглядом. Коротко поклонился, развернулся к забору и, перемахнув его, исчез из виду. Русич поклонился ему вслед, прижав руку к окровавленному хитону напротив сердца. Бой равных противников закончился без единого удара.

Отряд разведчиков — капитан-испанец и два индейца-следопыта — крадучись шел по тысячелетнему лесу. Перебирался через поваленные стволы, нырял в ложбинки, затаивался, заслышав издаваемые ночными обитателями шорохи. Здесь, на подступах к Теакопану, на ничейной земле, случались самые кровавые стычки, разведчики пропадали поодиночке и группами. Иногда тут находили их руки и ноги, развешанные по деревьям в знак того, что покинули они этот мир под лезвием жреческого ножа.

Впереди раздался хруст ломающейся под тяжелой ногой ветки. Испанец юркнул за ствол и вскинул арбалет. Индейцы растворились в окружающей природе. Капитан занервничал. Сбежали? Остались? А вдруг в спину ударить собрались? Слухи о растущих силах Мешико будоражили союзников и служили поводом для непрекращающихся пересудов. И если талашкаланцы хранили твердокаменную верность, то жители Тескоко, Чалько и других прибрежных городов вполне могли переметнуться на сторону врага, прихватив с собой ценный трофей — живого teule. А откуда были отправленные с ним индейцы? Он так и не научился разбираться в их цветастых накидках.

Впереди снова зашуршало. Если зверь, то крупный. Не меньше ягуара. А если человек? Точно не лазутчик, не стал бы лазутчик так шуметь. Капля пота сорвалась с острого испанского носа и растеклась по деревянному ложу. Палец капитана непреодолимо потянулся к собачке спускового крючка. Судя по звуку, шум доносился из одного места. Но если он ошибся и ягуаров там хотя бы двое, он не успеет перезарядить. С трудом оторвав руку от спуска, он вытащил из ножен кинжал и положил его рядом прямо на траву.

В просвете двух деревьев мелькнул силуэт. Палец дернулся сам. Спусковой крючок щелкнул, освободив тетиву, и она с силой вытолкнула толстый арбалетный болт. С глухим стуком он воткнулся в толстое дерево.

— No disparen, no disparen! Sirvo la corona española![68] — донеслось из кустов.


Что теперь? Поняв, что равных нет, живота лишат? Или приберегут для какой надобности, думал воин, оглядывая беснующийся амфитеатр. И стражники с ухватами не вышли, ну да то и славно. Пока Мирослав изображал болезного перед двумя сопливыми мешиками с плеточками, на глаза ему попалась очень интересная деталь.

Он еще раз посмотрел на выпирающий из-под опилок бугорок и с трудом отвел взгляд. Нельзя дать им повода заинтересоваться, что там разглядывает пленник. А почему заминка? Какое-то странное шевеление на трибунах, кажется, в сегодняшнем представлении будет незапланированный номер. Оставленный стражниками без надзора, он вышел в середину круга и остановился, свободно свесив руки вдоль покрытого засохшей кровью хитона. Внимательно оглядел переполненный зал, гадая, что его ждет. Новые бойцы? Звери? Состязание с механическими машинами? Слыхивал он и про такое. Тележное колесо с мечами, копьеметы, крутящиеся на веревках серпы? Вполне может быть, эвон столько народу собралось.

Нет, иная потеха. Под рев и свист трибун через забор перескочил худой, невысокий юноша в кожаной маске. В правой руке у него был средних размеров кинжал, выкованный из меди. Узкий и чуть извивающийся ближе к наконечнику. В левой тонкая, но прочная на вид сеть с мелкой ячеей и литыми грузилами по внешней стороне. Неприятное оружие, таким и подсечь можно, и по голове ударить, а если уж накинуть, то пиши пропало. И второй? С другой стороны на арену выпрыгнул еще один мешик. Тоже невысокий, но крепче сложением раза в два. В руке он покручивал веревку с двумя литыми шариками на конце. Этакой можно и как кистенем орудовать, и метать. Вмиг стреножит, а если на горло, то и удушит.

Мешики начали приближаться. Они шли по дуге, стараясь держаться так, чтоб один был спереди, а другой за спиной. Один потряхивал сетью, словно готовясь бросить. Второй с режущим ухо свистом выписывал над головой мерцающие восьмерки. Мирослав шагнул на центр. Прикрывая шею, втянул в плечи голову и выставил руки, затевая если не сбить снаряд, то хотя бы на одну принять, чтоб обе не заплело, и ноги расставил пошире.

Странные они какие-то, подумал Мирослав. Вроде и вдвоем, но в паре как и не работали никогда.

Его враги закончили один круг и пошли на второй. Они не спешили, будто выжидая подходящего момента или забавляясь. Амфитеатр ревел, подбадривая бойцов, но и второй круг завершился без нападения. Третий… Мешик с кистенем несколько раз пытался пугнуть воина ложными выпадами, но всерьез пустить оружие в ход не пробовал. Худой с сетью не пугал и держался более собрано, внимательно, из этой парочки он казался более опасным. Еще круг.

У того, что с «кистенем», явно устала рука. Гудящие восьмерки сменились какими-то рваными взмахами. Вот и момент. Подгадав, когда груз почти не натягивал веревку, Мирослав снял его с воздуха и дернул что было сил. Не ожидавший того, мешик растерялся. Круговым движением русич закинул веревку ему за голову и дернул. Правая рука индейца оказалась притянута к щеке, левая замолотила по воздуху, стараясь нащупать и сорвать с горла удавку. Мирослав нырнул под рукой. Услышал щелчок сети по тому месту, где только что были его ноги. Вытолкнул вперед хрипящего крепыша, чтоб тот закрыл его от разящего кинжала.

А худой не сплоховал, успел остановить руку. Неудачник отделался лишь длинным порезом на боку. Так даже лучше. Он снова дернул толстого мешика, закрываясь им как живым щитом, и шагнул назад, как раз в ту часть арены, которая была ему нужна.

На трибунах возникла какая-то сутолока. Несколько касиков в роскошных зеленых плюмажах что-то втолковывали давешнему коротышке, указывая перстами на Мирослава. Не иначе просили отправить туда стражу. Что так гомонить, дети это их, что ли? Очень может статься. Худой-то ничего, а этот увалень на арене явно лишний.

Плохо дело, если главный их послушает. Нет, не послушал. Взмахнул рукой, будто отсекая возражения. Понурив головы, касики побрели на свои места. Мирослав выдохнул и сделал еще один шаг в нужном направлении. Тот, с сетью, наседал, пытаясь достать его то справа, то слева. Русич отходил, все время держа перед собой хрипящего, синеющего лицом крепыша. Он чувствовал, что еще немного, и колени у того подогнутся, тогда с тушей будет не сладить. Придется бросать и придумывать еще что-то.

А вот и заветный бугорок. Мирослав нащупал ногой запримеченные давеча ушки, схваченные маленьким, но крепким замком. Они запирали люк, достаточно широкий, чтоб в него мог проскочить взрослый мужчина. Русич рассудил, что если б это была просто яма для засады или сюрприза какого, то ее б запирать не стали. А коли заперли, то это неспроста. Он чуть ослабил веревку, и придушенный мешик опустился на колени. Второй принял игру за чистую монету и, решив, что воинская удача наконец повернулась к нему, ринулся в атаку.

Сеть взвизгнула, разрезал густой воздух на квадраты. Грузики звякнули об голову стоящего на коленях, он качнулся и стал заваливаться на бок. Славянин сделал вид, что падает вместе с ним, запутавшись в мелкой ячее. Худой прыгнул, занося для удара кинжал. Лезвие сверкнуло в воздухе и, пройдя мимо головы Мирослава, зарылось в опилки. На руках худого сомкнулись железные пальцы русского воина. Колено деревянно ткнуло в пах.

Худой выплюнул из себя остатки воздуха вместе с тоненьким всхлипом, но за ревом толпы его никто не услышал. С трибун же казалось, что именно он побеждает, что Мирославу было и нужно.

Придерживая стонущего и извивающегося юношу правой рукой, левой русич нащупал в опилках кинжал. Осторожно развернул, просунув между ушек и отыскав точку опоры, надавил. Замок щелкнул и соскочил. Придерживая мешика, Мирослав поднялся на колено. Амфитеатр взревел, подбадривая своего, они все еще не поняли, что происходит.

Пора! Сильным движением Мирослав оттолкнул от себя худое, скрюченное тело. Рванул крышку и, вытянув руки над головой, ногами вперед соскользнул в открывшийся темный квадрат.

Амфитеатр над головой русича взревел сотней глоток, но ему было не до оставшихся наверху. Ногами вперед он скользил по овальному, гладко отполированному тоннелю, аки саночник с ледяной горки. Скорость возрастала. Мирослав попытался ухватиться за стены и чуть не вывернул себе ногти. Раскорячиться на манер паука, но только обжег колени. Хитон сорвало, и он улетел куда-то вверх, на прощание махнув белой полой. Заду стало горячо.

Когда жжение сделалось почти нестерпимым, тоннель неожиданно закончился, и Мирослав ядром из пушки бултыхнулся в воду. Несколько секунд он бился и пускал пузыри, соображая, где же поверхность, наконец сообразил, и через несколько гребков голова его оказалась над водой.

Тоннель привел в огромную пещеру с высоким сводом и озерцом вместо пола. Свет проникал в нее снизу, через недлинный, полностью утопленный ход, ведущий, судя по цвету и запаху воды, прямо в большое озеро. Набрав в рот тепловатой жижи, он покатал ее от щеки к щеке. Соленая. И правда, в озеро. Повезло. А это что? На небольшом сухом выступе он приметил какое-то движение. В несколько гребков преодолев отделяющее расстояние, подтянулся на руках и выбрался на большой, обкатанный волнами камень. Почти весь его занимало гнездо вроде орлиного. Слепленное из водорослей и обмазанное какой-то зеленой слизью. Свободная поверхность скалы была завалена рыбьими хребтами, головами и обрывками плавников.

Брезгливо сторонясь особо густых разводов, воин заглянул за край и отпрянул. По внутренней, до блеска отполированной части гнезда с невероятной скоростью скользили змейки в палец толщиной и пол-аршина длиной. Их яркие глянцевые шкурки поблескивали в неистовом водовороте. Одна из змеек остановилась и подняла голову с холодными бусинками глаз. Распахнула зеленоватую пасть с маленькими острыми зубами и зашипела, раздув за головой небольшие узорчатые крылышки, розовые на просвет. И такая нечеловеческая злоба и ярость были в этом шипении, что Мирослав инстинктивно сжал подвернувшийся под руку камень и занес его над гнездом.


Касик топтался перед входом. Еще у главных ворот дворца начальник караула со злорадной жалостью поведал ему на ухо, что Куаутемока мучает очередной приступ болезни. Плохие вести обычно вызывают у правителя разлитие желчи. А мучимый болью, он может не раздумывая отправить жрецам Уицлипочтли или Тескатлипока любого, кто окажется рядом. И не сообщить такую новость тоже означает подписать себе смертный приговор. Тяжко вздохнув, он позволил наконец стражникам распахнуть перед собой массивные двери тронного зала. Подметая длинными волосами каменный пол, приблизился к трону, на котором развалился великий правитель.

Фигура Куаутемока была так сильно скособочена, что этого не скрывали даже складки белой материи. Худая рука устало подпирала пергаментно-желтую щеку. Белки закаченных под лоб глаз пестрели алыми прожилками. Дыхание со свистом вырвалось через неплотно сжатые губы. Выждав с полминуты, касик едва слышно кашлянул. Правитель вздрогнул. Его правый глаз выкатился из-подо лба и тяжело обшарил лицо побелевшего от страха мешика. Потом в левой глазнице сверкнул зрачок, покрутился без цели и смысла и наконец тоже остановился, ткнувшись в затылок посла.

— Что заставило побеспокоить меня? — прошелестел сверху голос Куаутемока.

— О великий правитель, — пролепетал мешик, — большие лодки teules направляются к акведуку.

— И что? Охрана не позволит teules высадиться и перекрыть поток, а их огненные трубки не способны причинить ему вреда.

— Трубки нет, но нам передали, что они могут подложить под одну из опор заряд взрывающегося зелья. Его силы хватит, чтобы повредить кладку.

Куаутемок прикрыл глаза и задумался. Когда посланцу стало казаться, что он просто заснул, великий правитель открыл глаза и поднялся на нетвердые ноги. Из полумрака огромного зала бесшумно появились несколько знатных в белых одеждах и подхватили его под сухонькие локти.

— Носилки мне! — тихо, но твердо вымолвил правитель и, не взглянув на распростертого гонца, сошел со ступеней трона.

Пеший путь до места назначения занял бы минут десять. Кавалькада, возглавляемая изукрашенными носилками Куаутемока, добралась до оружейного двора только через полчаса. Носильщики опустили носилки на площадку, дочиста выметенную служителями, чтоб царственная сандалия не коснулась праха и тлена. Несколько юношей в набедренных повязках вынесли специальные курительницы с ароматными травами. Знатные взяли правителя под локти и повели к огромному, изрытому ямами двору, утыканному вкопанными в землю балками, с поперечин которых свисали массивные блоки. Несколько костров под большими медными чанами исходили поодаль черным дымом. Обнаженные кузнецы около раскрасневшихся горнов ожесточенно шуровали в них массивными кочергами и щипцами на длинных ручках. Из клубов дыма появился голый, до блеска закопченный человек и простерся ниц.

— О великий правитель, — обратился он к Куаутемоку, — мы почти выполнили твое задание.

— Почти? — нахмурил брови правитель.

— О да, — глухо, в землю пробубнил инженер. — Мы раскрыли формулу взрывающегося зелья. Оно способно выкинуть из ствола на полсотни шагов каменный шар размером с голову ребенка.

— А почему не на сотню или даже не на полторы, как у teutes? — вопросительно поднял бровь правитель.

— Мы пока не можем изготовить трубу, способную выдержать мощь такого заряда. Стволы просто разрывает.

— Разрывает? — угрожающе прошипел Куаутемок.

— Но мы, кажется, нашли способ, как это устранить, — съежившись от страха, промямлил инженер.

— Каж-ш-ш-шется?!

— Лучшие работники сейчас укрепляют трубки обручами. После этого пушки смогут стрелять и далее, чем у пришельцев.

— И когда же они будут закончены?

— Завтра к утру мы доделаем первые десять орудий.

— Они нужны мне сейчас, — рявкнул Куаутемок.

— Но, правитель, это невозможно. Отлитые образцы еще не остыли, а потом их еще нужно шлифовать, чтобы ядра не застревали в…

Потеряв к инженеру всякий интерес, Куаутемок обернулся к притихшей свите:

— Кто занимался разработкой метательных машин?

Свита помялась. Зашуршала и исторгла из себя касика, ведавшего артиллерийским парком, потерянным во время нападения змея на колонну около Шальтокана. Ни жив ни мертв склонился он перед правителем. Но Куаутемок, кажется, не собирался его казнить.

— Скажи, остались ли еще в наших арсеналах метательные орудия, сделанные по книгам и чертежам teules? — вопросил он.

— О да, великий правитель. Есть несколько баллист, несколько катапульт. — Мешик с трудом выговаривал незнакомые названия. — Один или два легких онагра и два больших требюше с оторванными противовесами. Первые выстрелы получились не очень удачными, а настроить мы их не успели из-за того, что…

— Бери людей сколько надо, — оборвал его сбивчивую речь Куаутемок, — и немедленно отправляйся туда, где ты их оставил. Быстро подлатаешь, исправишь, и к закату все машины должны стоять около выходящих на акведук ворот. Ясно?! И не забудь снаряды. Иди.

Касик кивнул, вскочил на ноги и скрылся с глаз, грубо растолкав свитских.

— А вы, — обратился к ним Куаутемок, — распорядитесь устроить мне походный лагерь около тех ворот.

На этот раз в движение пришла уже вся площадь.


Ветер подхватывал клубы сизого порохового дыма и играючи швырял его в белоснежные паруса. Корабли, скрипя обшивкой на крутых поворотах, журавлиным клином выстраивались за флагманом. Шуршали под бушпритами обломки мешикских лодок, дерзнувших выйти им наперерез.

Пушкари окатывали водой горячие стволы. Матросы обезьянами сновали по вантам, перекладывая паруса с борта на борт. Арбалетчики, впервые за время всего похода получившие в распоряжение бессчетное количество стрел, азартно палили по черным индейским головам, изредка появляющимся на поверхности. Громада виадука нависала над эскадрой.

Капитан-генерал, возвышаясь над баком[69] во весь свой немалый рост, оглядывал в подзорную трубу поле недавней битвы. Живых врагов видно не было, но какое-то нехорошее предчувствие не давало ему насладиться этой победой в полной мере. А своим предчувствиям он привык доверять.

— Дон Педро, вы были правы, против этой громады наши фальконеты бессильны.

— Ага, — мрачно кивнул Альварадо. — Нужно отправлять подрывников.

— Тогда готовьте два бота. Пусть несколько артиллеристов потолковее погрузят на них пороховой запас и высадятся вон на том, — он указал пальцем, — острове.

— Без прикрытия пойдут?

— Судя по цвету воды, мелей тут нет. Два корабля пойдут следом на расстоянии выстрела. На носу поставим людей с лотами, будут делать промеры.

— Так их можно в лодки посадить, пусть меряют вперед и фарватер нормальный заодно поищут. Еще бы неплохо придать пару лодок со стрелками. Кто знает, может, мешики затаились в кустах и только и ждут, когда наши ступят на берег.

— Вы правы, сеньор Альварадо, распорядитесь об отправке. И попросите Месу держать под прицелом картечи не только растительность на берегу, но и верхний край акведука.

Альварадо щелкнул пальцами по козырьку шлема и сбежал на палубу, на которую уже выкатывали бочонки с порохом.

Кортес снова оглядел горизонт. Справа далекий берег, смыкающийся с небом острыми зубами Кордильер. Дымки на берегу, серо-зеленая полоска камыша. Впереди — тяжеловесные арки водопровода. Слева — неприступные стены Мешико, кажущиеся отсюда не более чем белым мазком на фоне бескрайней озерной глади. И на всем видимом пространстве ни одной целой пироги. Ни одного цветастого плюмажа. Ни отблеска солнца на наконечнике вражеского копья. Но что же тогда так беспокоит?

Боцманские дудки издали переливчатые трели. Сигнальщик на корме замахал флагами, отдавая распоряжения другим бригантинам. К борту «Сантьяго» подошли четыре ялика с гребцами, одетыми в стеганые доспехи на голое тело. Пушкари осторожно спустили в шаткие лодки бочонки с огненным припасом и чинно расселись по банкам. Арбалетчики с шутками и ругательствами посыпались в оставшиеся два. Капитан прикрикнул, успокаивая разбушевавшихся подчиненных, и караван отплыл. Кортес снова прильнул к окуляру и зашарил взглядом по виадуку. Опасность была совсем рядом, буквально в шаге, а он смотрел и не видел.

Еще раз. Берег — чисто. Акведук — многое сокрыто за арками, но непосредственной опасности нет. Мешико — никакого движения. Что-то за кормой? Проклятые паруса закрывают обзор. Но не на ют же бежать? А это еще что? Короткие волоски на затылке капитан-генерала приподнялись по-звериному, чуя приближение беды. Все внутренности провалились куда-то вниз, в животе стало пусто. Скрип снастей, перебранка матросов и плеск волн о борта стали далекими и глухими, словно бы доносящимися из подземелья.

Ватную тишину в ушах прорезал какой-то комариный писк. Нарастая и переходя в визг, он сгущался, давил на барабанные перепонки, пригибал голову к палубе. Огромным усилием Кортес заставил себя держаться прямо, чтоб увидеть, как между форштевнем его корабля и последней лодкой встал огромный водяной столб. Распустился невероятной красоты цветком из брызг и исчез в хлопьях пены и водоворотах поднятой со дна мути. Мгновение спустя упруго сжатый воздух словно ладонями хлопнул по ушам, выбив из них возможность слышать.

Кортес закрутил головой, пытаясь вытряхнуть из головы ватные пробки и понять, что случилось. Змей? Какое-то новое подводное чудовище? Атака мешиков? Нет, все не то.

Новый водяной столб поднялся у самого борта, окатив корабль потоками воды. Палуба дрогнула под ногами. Бригантина накренилась, почти касаясь поверхности озера концами рей. Матросы попадали друг на друга. Что-то загрохотало и покатилось. Несколько человек сорвались с вант и с воплями полетели в воду. Кортеса качнуло, ударило нагрудником об ограждение и отбросило назад. Корабль выпрямился, принял вертикальное положение. Внизу на палубе раздались хруст и вопль, сменившиеся хрипом и проклятиями, из которых капитан-генерал понял, что ноги какого-то несчастливца попали под плохо принайтовленный фальконет.

Он вскочил и вырвал из ножен бесполезный меч. Оглянулся в поисках врага, но его по-прежнему не было. Только четыре лодки, как оставшиеся без матери цыплята, разбегались по взбаламученной поверхности. Одна из бригантин по левому борту вдруг вздрогнула, прогнулась в районе фок-мачты и прыснула фонтаном деревянных обломков, обрывками снастей и кусками парусины. Нос разломался в щепу, а корма несколько мгновений держалась на поверхности, потом черпнула воды и, опрокинувшись, исчезла под волнами. Вырвавшийся из трюма воздух проводил ее исчезновение скорбным вздохом. Солдаты и матросы на флагмане замерли в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от того места, где только что исчезли в пучине сто пятьдесят здоровых и полных сил испанцев. Вдалеке, почти у самого острова, поднялся вверх новый столб воды.

На этот раз капитан-генерал успел разглядеть ухнувший в озеро темный гладкий снаряд. Мешики стреляли по ним огромными камнями из какого-то метательного орудия.

— Уходите! — разрывая паутину оцепенения, заорал Кортес. — Расходитесь в стороны!

Бросив меч обратно в ножны, он, не касаясь ступеней, слетел по лестнице на палубу и, схватив рулевого за плечо, тряхнул что было сил.

— Разворачивай к берегу! Подставляй корму!

Рулевой налег на штурвал. Промокший до нитки Альварадо зуботычиной отправил сигнальщика на бак и вырвал у боцмана дудку. Воздух прорезала неумелая, но внятная трель. Пришедшие в себя матросы вновь побежали по вантам, заскрипели снасти.

Темный росчерк скрылся за кормой. Тяжелая волна подхватила бригантину и мягко толкнула вперед. Корабль зарылся носом. Всех стоящих на палубе обдало теплыми солоноватыми потоками. Дудка захлебнулась. Паутина оторванного такелажа захлестнула оказавшегося рядом с Кортесом матроса за шею и унесла за борт. Массивный деревянный блок тупо ударил рулевого в затылок. Он завалился на бок, прокручивая рулевое колесо. Корабль лег на борт. Кто-то наверху сорвался и долго падал, с хрустом переламываясь о реи. Кортес мертвой хваткой вцепился в ручки штурвала, пытаясь выправить бригантину, но она не слушалась, кренясь все сильнее и сильнее. Рядом упал еще один камень, палубу снова захлестнули мутные водовороты. И тут же еще один с другого борта.

Пробив телом стену воды, подлетел Альварадо. Его нагрудник был сорван, глаза лихорадочно блестели, черные волосы прилипли ко лбу, из-под них текла на ворот кровавая пена. Не видя капитан-генерала, он дотянулся до спиц и, зацепившись за одну, стал толкать ее вверх, налегая плечом. Каблуки его кавалерийских сапог заскользили по мокрой палубе.

Кортес почувствовал, что еще немного, и он потеряет опору, повиснет на обратной стороне и вырвет штурвал из рук своего друга и помощника. Разжав пальцы, он соскользнул вниз, больно ударившись спиной о мачту. Огромный камень плюхнулся рядом, обдав палубу сплошными потоками. Плюясь и кашляя, он смог наконец разлепить глаза и осмотреться.

Альварадо держался из последних сил. Он не отпускал штурвал, понимая, что на его плечах сейчас — судьба корабля и команды. Кортес заметил болтающийся канат с завязанной на конце петлей. Отпустив мачту, он ухватил узел и потянул. Снасть чуть поддалась и застопорилась, выбрав слабину. Этого как раз хватило капитан-генералу, чтоб дотянуться до ноги Альварадо. Кортес набросил ее ему на сапог на манер стремени, давая точку опоры. Уперся покрепче. Жилы на его шее вздулись, мускулы напряглись, распирая рукава некогда белой рубахи. Хрипя и надсаживаясь, он смог наконец провернуть штурвал. Бригантина вздрогнула от киля до клотика, заскрипела ходящими в разные стороны досками обшивки и начала выправляться. Из кучи у борта, куда попадали люди, раздались радостные крики. Их тут же заглушили новые потоки воды.

Сзади раздались треск и грохот, уносящие на дно еще одну шедшую в арьергарде бригантину. С окрестных кораблей вознеслись к Богу мольбы и проклятия. Еще несколько столбов воды поднялись далеко за кормой последних кораблей, веером расходящихся по озеру.

— Из города палят, — отплевываясь, пробормотал Альварадо, взглянув на капитан-генерала глазами, покрытыми красной сеточкой лопнувших сосудов.

— Да, — кивнул Кортес. — Их там несколько. Хорошо хоть прицелиться точно не могут.

— А чем мы дальше, тем меньше точность, — сказал Альварадо, поднимаясь на ноги. Кивнул ближайшему матросу: — Вставай на руль и правь вон к той бухте.

Огромный камень с хлопаньем ушел в воду, подняв совсем не опасный султан брызг.

— Дорогой капитан-генерал, — поклонился Альварадо. — Докладываю, что наша экспедиция, призванная разрушить ведущий в Мешико акведук, потерпела полную неудачу.

Кортес хмуро взглянул на Альварадо. В лице того, как и в голосе, не было ни капли шутовства.

— Помогите лучше встать, — кивнул Кортес и тяжело оперся на подставленную доном Педро руку.


Графитово-черное тело стремительно разрезало воды мешикского озера. Покрытые прозрачной пленкой глаза не мигая встречали поток воды. Сложенные за головой кожаные складки посылали вперед сигнал, принимали его обратно и рисовали в голове змея неровности дна впереди. В зобу под горлом билась свежевыловленная рыба.

Вот и крепостная стена, возведенная здесь противными, опасными, но вкусными двуногими существами. Какая-то каменная постройка, левее которой ниже поверхности ярко светится вход в пещеру, в которой родился и сам змей.

Откуда запах мерзкого существа? И почему его не встречают радостно-голодные вибрации? Одним длинным нырком змей втянул свое тело внутрь пещеры и взметнулся над гнездом, обрушивая вниз потоки воды с развернувшихся за головой складок. Долго смотрел в скорбный круг разоренного гнезда. Разинув пасть, зашипел и с размаху ударил головой в то место, где сидел убийца. Потом еще раз. И еще. Камень треснул, стены содрогнулись.

Мешики в зеленых плюмажах, собравшиеся на совет прямо в центре арены, закрыли глаза от дождя взметнувшихся опилок и с ужасом уставились на черный квадрат в полу.

Глава тринадцатая

— Что делать? Что же делать? — Ромка мерил шагами крошечную камеру, прижав ладони к ушам. — Как отсюда выбраться?

Он почти физически чувствовал, как секунда за секундой утекает отпущенное ему и его друзьям-испанцам время. Если туземцы смогут наладить выпуск самопального оружия, долго им не протянуть.

Правда, бойцы они те еще. Поначалу скорее друг друга перестреляют. Но через некоторое время научатся, привыкнут — и не будет спасения от их пуль и ядер.

Ромка в отчаянии бросился на запирающую вход решетку. Та отозвалась на его порыв глухим медным звоном. В полутемный коридор влетел разъяренный тюремщик — огромный, поперек себя шире, колченогий мешик, коего Ромка прозвал боровом. Обмотанной тряпками дубинкой он без предупреждения саданул по прутьям. Ромка едва успел выдернуть пальцы. Отступая, зацепился ногой за тюфяк и рухнул навзничь, больно ударившись спиной и затылком.

Обитатели других камер загалдели, то ли подбадривая Ромку, то ли ругая охранника. Тот, поблескивая лысиной в венчике черных волос, заметался между решеток, щедро отвешивая удары. Наконец все затихли, а донельзя гордый собой боров важно прошествовал на выход, задув по дороге жаровню. Темнота приравнивалась у него к карцеру. Ромка заворочался на полу, вытаскивая ногу из гнилого нутра матраца и потирая ушибленный затылок.

— Дон Рамон, с вами все в порядке? — донесся из соседней камеры встревоженный голос Агильяра.

— Да, дон Херонимо, я цел. Ушибся немного.

— Слава нашему Сеньору Богу, — истово поблагодарил Всевышнего бывший священник.

— Дон Херонимо, а скажите, вы сознательно дали мешикам неправильную формулу пороха. Ведь так?

— О да, я несколько приуменьшил роль калиевой селитры и несколько преувеличил дозы каменного угля. При смешении с серой образовавшийся черный порох, конечно, взрывается, но сила его…

— Я понял, дон Херонимо, — перебил его Ромка. После удара в голове его оформилась мысль, которую он мучительно пытался уловить и превратить в слова. — А давно ли вы обретаетесь в этом подземелье?

— Судя по отметкам на стенах, которые делаю с первого дня пребывания, двадцать четыре дня.

— А часто ли вас выводили на допросы и беседы? — Ромка вытянулся в струнку, как почуявшая дичь гончая.

— Отсюда? Ни разу. Как заперли, так больше и не вызывали.

Дверь в коридор скрипнула. В темноте блеснул круглый, лоснящийся лик тюремщика. Узники затихли. Спустя несколько секунд дверь закрылась, и стук голых пяток затих вдали, разговор возобновился.

— Значит, вы не запомнили коридора, которым вас сюда привели… — скорее утверждающе, чем вопросительно проговорил Ромка.

— Некоторым образом… Может, общее направление, — смутился де Агильяр.

— Уже кое-что. Но это потом, а пока у меня к вам будет огромная просьба. — Ромкин план вырисовывался на ходу. — Позовите нашего борова и скажите ему, что я великий алхимик, знаю точный состав взрывающегося зелья, способного разваливать горы и сравнивать с землей целые города.

— Неужели вы хотите передать секрет пороха нашим врагам? — возмутился де Агильяр. — От вас я этого не ожидал.

Тоже мне праведник, подумал Ромка, сам-то все рассказал и не устыдился, а меня чехвостит, но вслух этого говорить, конечно, не стал.

— Что вы, дон Херонимо, я состава знать не знаю. Но мне нужна причина, способная заставить тюремщика открыть клетку. Он не великого ума, может и поддаться на эту хитрость.

— А что будет со мной? Вы хотите оставить меня здесь? — в голосе Агильяра появились плачущие нотки.

Ромка почесал в затылке. Признаться, о судьбе книжника он и не думал.

— Как можно, дон Херонимо! Я потребую взять вас в качестве толмача.

— А что будет потом, когда клетка откроется? Вы убьете этого заблудшего сына Божьего?

— Нет, выбью дух и запру в камере. — Тут Ромка не кривил душой, убийства ему претили.

— А потом мы отправимся в покой великого правителя? — теперь в голосе Агильяра слышался испуг.

— Да бог с вами, — откликнулся Ромка, поежившись от перспективы оказаться в заполненных вооруженными стражниками коридорах. — Нам бы только выбраться на поверхность, срезать лодку и предупредить Кортеса. — Он еще раз поежился, вспомнив о чудовище в озере, но пугать сверх меры добрейшего дона Херонимо не стал. — Ну, кричите же.

Книжник подошел к решетке, помялся и пропищал что-то на напевном мешикском наречии.

— Громче, громче, — подстегнул его Ромка.

Де Агильяр повторил то же самое, но уже несколько окрепшим голосом. Помолчал, прислушиваясь. Тюремщик не шел.

— Дон Херонимо, вы же пастырь, хоть и очень бывший. Представьте себе, как читаете проповедь с амвона целой толпе язычников, и нужно, чтоб ваш голос проник в сердце каждой заблудшей овцы. Ну!

Голос де Агильяра набрал силу и напевность. Были б в камерах стекла, точно б зазвенели. За дверью раздался топот. Взвизгнули петли. Распахнутая дверь стукнула о стену. Тюремщик вихрем ворвался в коридор, размахивая чадящим факелом. Узники снова закричали, но голос Агильяра перекрывал их гомон. Он возносился под каменные своды и гремел оттуда подобно трубе архангела Гавриила.

Ошарашенный его смелостью, тюремщик застыл посереди коридора, утирая с пухлых губ следы недавней трапезы и силясь вникнуть в суть происходящего. Наконец разобрав, что речь идет не о скудости рациона или его недостатке, он бросился утихомиривать остальных. Обмотанная тряпьем палка без разбора замолотила по прутьям.

Наведя относительный порядок, он вернулся к камере Агильяра. Книжник снова повторил Ромкину историю. Тюремщик внимательно выслушал его, недоверчиво качая головой, и повернулся к Ромкиной камере. Ничего не выражающие глаза обшарили загорелое лицо молодого человека. Его драную одежду, сквозь которую отсвечивало по-рыбьи белесое, давно не видевшее солнца тело. Худые сапоги с прилипшими соломинками. Покачал головой и развернулся на выход. Молодой человек остолбенел — его план рушился с треском догорающего факела.

Агильяр просунул птичью руку сквозь прутья и ухватил мешика за жирное предплечье. Тот одним движением стряхнул пальцы и замахнулся. Книжник отпрянул в глубь камеры, но говорить не перестал. Голос его становился все настойчивей, убедительней. Тюремщик некоторое время вслушивался в птичий щебет бывшего монаха, потом обернулся и опять подошел к Ромке. Снова пробежал безучастными глазами по едва различимой в свете факела фигуре и потянулся за ключами. Ромкино упавшее было сердце вновь воспрянуло и погнало по жилам кровь, густо замешанную на горячке предстоящей битвы.

Чтоб не спугнуть мешика, он отступил подальше от решетки и нарочито покорно склонил голову. А потом даже присел на тюфяк. Громыхнув массивной связкой ключей, мешик вошел в камеру, заполнив собой большую ее часть. Ноздри идальго обожгло луковым перегаром и вонью давно немытого тела. Огромный живот колыхнулся у самого лица, а толстенная безволосая рука нависла над головой, норовя уцепиться за волосы. Содрогнувшись от отвращения, Ромка отпрянул. Мешик сделал еще шаг, окончательно зажав его пузом в углу, схватил за шиворот и, как нашкодившего котенка, выволок из камеры в узкий коридор.

Ромка дернулся, пытаясь вырвать остатки трещащей по швам рубахи из толстых пальцев. Обмотанная тряпками палка опустилась на затылок. Боли не было, но мир качнулся и начал меркнуть. Едва не соскальзывая за край забытья, Ромка представил себе, как его, избитого и растерзанного, притаскивают в тронный зал. Допрашивают — и, быстро поняв, что он соврал и ничего не знает, отправляют на жертвенный камень. Он снова дернулся, превозмогая звон в голове и резь в подмышках от натянувшейся рубахи. Вырваться опять не удалось.

Ромка зажмурился, ожидая нового удара, но вместо этого мешик качнулся сам и разжал пальцы. Все тело молодого человека заныло от предчувствия нехорошего. Он заскреб по камню ногтями и подошвами, торопясь убраться от падающего тела. В мгновение ока оказавшись у потушенной жаровни, Ромка услышал сочный шлепок, будто на мостовую уронили кусок мяса, а потом звонкий, с треском удар, будто следом упала спелая тыква.

Обернувшись, он понял, что чутье его не обмануло — тюремщик оступился и во весь гигантский рост припечатался к каменному полу. Не тратя времени на благородство, Ромка приподнялся и обрушил на ворочающееся тело выставленный локоть. Что-то хрустнуло, индеец затих. Стихли и остальные узники. В коридоре повисла гнетущая тишина. Только булькало что-то в животе поверженного супостата. Ромка поднялся, отряхивая с рубахи несуществующую пыль. Узники опять загомонили в своих клетках и потянули руки к поверженному гиганту. Облегченно выдохнув, молодой человек поднял взгляд и встретился им с лихорадочно блестящими в свете чадящего неподалеку факела глазами де Агильяра. Тот победно улыбнулся и гордо вскинул голову.

— Дон Херонимо, неужели это вы его? — спросил Ромка.

— Да, вот этими самыми руками подцепил за лодыжку. Колосс оказался слабоват в коленях.

Молодой человек вскинул два пальца к виску, отдавая книжнику воинский салют, и, стараясь не прикасаться к жирному телу, стал шарить по полу в поисках отлетевшей связки ключей. Он заметил ее в смуглой руке, которая пыталась втащить ее сквозь узковатые прутья решетки в одну из камер. Освобождать иных узников, кроме Агильяра, в Ромкины планы не входило. Шагнув вперед, он ухватил кольцо и потянул. С той стороны держали крепко. Он наступил на пальцы каблуком и чуть повернул ногу. Узник за решеткой взвыл и выпустил добычу из рук. Преступив через чудовищных размеров ляжки мешика, Ромка встряхнул связку и пригляделся.

Подбор ключа к камере Агильяра занял минуты полторы. Замок щелкнул, дверь скрипнула, и книжник оказался на свободе. Худой и грязный, в висящей лохмотьями одежде, он порывисто обнял Ромку и тут же отстранился, устыдившись проявления чувств. Молодому человеку тоже было не до сантиментов. Быстро оглядев камеры, не лежит ли в какой без сознания флорентиец, Ромка ухватил книжника за запястье и выволок за порог.

Перед тем как захлопнуть дверь, он метнул ключи в темноту: если повезет какому заключенному до них добраться, его счастье. Иначе заглушить вопли бывших сокамерников, далеко разносящиеся по гулким коридорам, не было возможности. А зная характер борова-охранника, другие стражи могли заинтересоваться, почему он так долго не наводит любезный его сердцу порядок.

— Дон Херонимо, вы имеете представление, в какой части дворца мы находимся?

— Ни малейшего, дон Рамон. А вы?

— Я тоже, — вздохнул Ромка. — А с какой стороны вас тогда привели?

— Мне кажется, — замялся книжник, — слева. Хотя, может, и справа.

— Хорошо, давайте попробуем налево. — И добавил про себя по-русски: — Авось, кривая и вывезет.


За ночь посреди испытательной площадки с подъемными механизмами и кузнями насыпали холм земли в три человеческих роста. Сверху положили дощатый настил, на него установили расшитый золотой нитью полог от солнца. В центре оставили квадратную прорезь и, выложив ее камнями, устроили очаг, в котором разожгли огонь из горевших ароматным бездымным пламенем дров. По углам расставили бронзовые жаровни с благовониями и клетки со сладкоголосыми птицами. За изукрашенной тисненными золотом фигурами богов ширмой сложили несколько печей и организовали кухню не хуже той, что была при дворце. Носильщики уже волокли туда туши оленей, трепыхающихся кур, корзины с фруктами и мешки с тертым шоколадом. Рядом поставили шатер, где жены и наложницы Куаутемока могли помыться и переодеться. В нем же расположилась хозяйственная служба, заведующая тазиками для мытья рук, скамеечками для ног, опахалами, подушками для шеи и головы и прочей мелочью, без которой немыслима жизнь верховного правителя.

Куаутемок явился с рассветом. Горделиво проплыв над площадью в богато украшенном паланкине, он с помощью четырех касиков поднялся наверх и рухнул на сиденье, скорее по привычке скривившись на правый бок. Взял из держательницы раскуренную трубку с табаком, затянулся, запил ароматный дым глотком горячего шоколада и взмахнул чубуком — мол, начинайте.

Натянутый в центре тент упал, взгляду правителя открылись четыре орудия, сделанных на манер тех, какими пользовались teules. Сработаны они были гораздо проще, грубее, без завитушек и надписей по стволу, но, имея большие размеры, смотрелись гораздо внушительней. Около каждой пушки вытянулись в струнку по десятку инженеров в закопченных набедренных повязках. Касик в парадном шлеме с пышным красным плюмажем взмахнул рукой.

Инженеры подхватили мешочки с огненной смесью и покидали их в дуло. Утрамбовали их специальной палкой с обмотанным тряпками концом, подкатили накругло обтесанный камень и, с трудом оторвав от земли, закатили вслед за порохом. Орудуя медными прутами, задрали ствол к самому небу и поднесли к отверстию запальной камеры горящий фитиль. Некоторое время ничего не происходило. Инженеры замерли в ожидании грохота, разинув рты и прижав ладони к ушам, свитские заволновались, стараясь укрыться друг за другом от начальственного взгляда. Касик с красным плюмажем начал стремительно бледнеть лицом. Потом в стволе что-то зашипело, орудие изрыгнуло гром и пламень. Невидимое глазом ядро с воем ушло за стену. На глади озера, отлично просматривающейся с площадки, вспух и медленно упал водяной гриб. Окрестности заволокло сизыми клубами порохового дыма. Свитские облегченно вздохнули, инженеры заулыбались. Куаутемок сморщил нос на исходящую от ствола кислую вонь и улыбнулся, давая понять, что доволен результатами.

Впервые за довольно долгое время он пребывал в благостном расположении духа. Сначала блестящая победа над островами-крепостями пришельцев с помощью их же метательных машин. Оружия очень неточного, но грозного. Одно попадание превращает корабль в щепу. Teules, конечно, учтут опыт горького поражения и не станут отныне сбиваться в кучу, подставляясь под летящие камни. Но теперь у Мешико в распоряжении будут пушки. Причем значительно более крупные и дальнобойные, чем у завоевателей. Для стрельбы по плавучим крепостям можно использовать большие, накругло обтесанные камни. Если полезут на дамбы, то мелкие окатыши смоют нападающих смертельным дождем. Через некоторое время инженеры доведут до ума легкие орудия, которые при выстреле можно удержать в руках. Стрелковые подразделения станут основой его будущей армии. Вокруг них он соберет лучших бойцов и. Только вот где их взять?

Мысли верховного правителя снова повернули на грустный путь. Основной воинской доблестью мешикского воина уже давно считается не победа над врагом, а как можно большее количество захваченных пленников для рабства или жертвенного камня. Военачальники перестали ходить в бой впереди своего войска. Отсиживаются в тылу, руководят.

А касики окрестных городов? Они не там, не со своим народом, не устраивают засады на дорогах, не сжигают мостов, не увозят провиант, не перегораживают дороги упавшими деревьями. Они сидят тут, за высокими стенами, и только и знают, что отправлять через озеро курьеров с требованиями прислать еще золота, шоколада, ткани, бумаги, перьевых мантий. Будто только мантий им и не хватает для победы над teules. Куаутемок с трудом повернул голову и зыркнул на шушукающуюся за его спиной свиту желтушными белками. Те вздрогнули и притихли.

Затевают что-то? Или обсуждают недавнее происшествие? Прямо на жреческий совет пробрался какой-то оборванный тип, назвавший себя истинным жрецом Кецалькоатля, и заявил, что раз Великий змей явил себя людям, значит, он теперь верховный жрец и все должны его чтить как правителя, равного Куаутемоку. Смутьяна, конечно, скрутили и передали настоящим жрецам Кецалькоатля для принесения в жертву тому богу, которого он так любит. Но брожения не прекратились, жрец бога дождя Тлалока сказал, что служители Уицлипочтли и Тескатлипока забрали себе много власти, получив привилегию непосредственно докладывать и советовать повелителю, а его бог, ничуть не менее сильный, неоправданно отодвинут в сторону. В совете чуть не дошло до потасовки. Конфликт потушили, но угли под золой тлеют и могут вспыхнуть с новой силой. Вот люди! Страна трещит по швам, а они, ничего вокруг не замечая, норовят урвать свой кусок.

Внизу, под ногами, снова грохнуло. Круглый, внахлест сколоченный из досок щит у дальней стены брызнул во все стороны щепой от попадания каменного ядра. Кладка за ним затрещала и посыпалась. Вот олухи, поморщился Куаутемок и с недовольством посмотрел на стелящийся у ног пороховой дым. Крепость разнесут так, что teules и возиться не придется.

В программе еще были стрельбы каменным щебнем по одетым в трофейные доспехи пришельцев чучелам, но он устал. Едва заметным взмахом руки он велел перенести себя на носилки и доставить в покои. Как только венчавшие крышу паланкина зеленые перья исчезли в боковых улицах, свитские саранчой кинулись на яства и напитки, которыми пренебрег Куаутемок. Дальнейшие стрельбы проходили без их внимания.


В кают-компании «Сантьяго» было жарко. Пот ручьями стекал по спинам, легкие по тысячному разу гоняли спертый воздух, брови хмурились, под небритыми щеками на загорелых лицах набухали каменные желваки. Собранный Кортесом военный совет уже давно превратился в склоку.

— А я считаю, что мы должны штурмовать город, — кипятился Альварадо, стуча кулаком в открытую ладонь. — Основные силы пустить по дамбам и поддержать фланги корабельной артиллерией!

— Этого они от нас и ждут, — попытался урезонить его Олид. — Пристреляли метательные орудия по мостам. Один-два залпа, и мы окажемся как крысы в ловушке.

— Да и я мало чем смогу помочь, — подлил масла в огонь Меса. — Тяжелых железных пушек у нас всего три, на корабли их не поместишь, станины не выдержат. А фальконеты практически бесполезны. Только если ворота сорвать с петель.

— Они потопят наши скорлупки задолго до того, как мы подойдем на пушечный выстрел, — согласился Олид.

— А я бы все равно попробовал. По дамбам, — поддержал Альварадо недавно примчавшийся из Вера Крус Сандоваль. — Мешико копит силы, а наши, к сожалению, почти не прибывают. За последнюю неделю не было ни одного корабля с помощью от испанского двора. И торговцы почти не приходят. Кто-то в Испании очень не хочет нашего успеха.

— Если они выдвинут камнеметы на дамбы на одну-две лиги, то смогут достать и до Тескоко, и до Истапалана, и даже дальше. Солдат можно будет отвести подальше от берега, а что делать с кораблями? — добавил Альварадо.

— Корабли жалко, — вздохнул Мартин Лопес, главный инженер и строитель.

— На время обстрела их можно спрятать под акведуком или развести по разным городам на побережье, пускай попробуют попасть, — предложил де Олид.

— Да какой тогда с них толк? — взорвался Альварадо.

— Это да, — согласился Меса. — Залп всех орудий может нанести врагу существенный урон, а по одному. — Не договорив, он махнул рукой: мол, тут и обсуждать нечего.

— Кабальерос, послушайте, — прервал их Кортес. — Мне кажется, сейчас мы топчемся на месте, а время уходит неумолимо. Нужно принимать какое-то решение.

— Лично я за то, чтоб отступить в Талашкалу и дождаться подкрепления с Кубы или Ямайки, — рассудительно молвил осторожный де Олид.

— Не думаю, что Веласкес или Грай[70] поспешат нам его предоставить, — вскричал Альварадо. — К тому же пока будем отходить, пока дойдет письмо, пока они там соберутся, не меньше месяца пройдет. За это время мешики успеют так укрепиться и наловчиться в использовании машин, что мы вообще к ним подобраться не сможем.

— Еще корабли. — напомнил Лопес.

— Корабли придется бросить.

— Но ведь столько сил потрачено.

— Кабальерос, мы опять отвлеклись, — повысил голос Кортес.

Все затихли, уставившись на капитан-генерала.

— Мне кажется, нам нужно отвлечься от кораблей и штурма в лоб и подумать над другими способами.

— Вам что-то пришло в голову? — за всех вопросил де Олид.

— Почему бы нам не использовать тактику, спасшую нас от разгрома после «Ночи печали»?

На лица капитанов набежала тень мрачных воспоминаний. Но никто не мог сообразить, что же имеет в виду предводитель.

— Помните того негра-раба, что заразил оспой чуть не полстраны?

— Они в обмен наградили нас «бубонами»[71], так что все справедливо, — склочно встрял Альварадо.

— У кого что болит, — подначил его де Олид.

Альварадо вскочил, сверкая глазами и хватаясь за эфес.

— Кабальерос, полно вам. — Кортес унял их взмахом руки. — Индейцы неплохо справились с болезнью, но оказались крайне нестойки к этому заболеванию. Если каким-то образом принести болезнь в город, то через неделю оказать нам сопротивление уже никто не сможет.

— Да все просто. — Сандоваль вскочил на ноги. — Нужно найти какую-нибудь дальнюю деревню, где оспа еще свирепствует, завернуть в тряпку дюжину умерших от оспы и доставить на берег. Потом собрать небольшую катапульту, чтоб можно было поместить на корабле, и запустить через стену.

— Небольшую катапульту мы легко сможем сделать, — поддержал его Лопес.

— Лучше порезать, — добавил Меса.

— Порезать? — переспросил Олид.

— Ну да, индейцев. Порезать на части. Так удобнее. Чтоб не кидать тело целиком.

Суровым, закаленным в боях и лишениях капитанам эта идея не показалась особо святотатственной.

— Только спешить мы с ней не будем, заболеть нам самим тоже есть опасность. Потому оставим это средство на крайний случай.


Ромка на полусогнутых крался по низкому подземному коридору. Агильяр плелся следом. Книжник не жаловался, но дышал, как кузнечный мех, и шаркал ногами, как глубокий старец. Ромка его понимал, даже его молодому телу было несладко, что уж говорить про истомленного узилищем пожилого испанца. Но сил не хватало даже на сострадание.

Они уже часов восемь бродили по переходам, то приближаясь к поверхности, то углубляясь к самому, казалось, аду. Несколько раз дорогу им преграждали каменные завалы. Несколько раз коридоры приводили к воде, в которую они не решались ступить. Приходилось возвращаться и искать другие проходы. Несколько раз на дороге им попадались белеющие в темноте скелеты в лохмотьях одежды. Наверное, таких же, как они, беглецов, сгинувших в этих катакомбах без еды и питья. Теперь понятно, отчего караул в тюрьме был таким слабым. Даже удачный побег не гарантировал свободы.

Один раз они услышали пение и ритмичный стук обрядовых барабанов. Велев Агильяру не сходить с места, Ромка лег на живот и прополз вперед саженей двадцать. Коридор привел его к небольшому, едва освещенному жаровнями залу с бассейном в центре. Жрецы в черных накидках с капюшонами стояли вокруг и тянули заунывную мелодию. Голые служки подтаскивали к бортику плетеные корзины. С натугой опрокидывали их через борт и высыпали… человеческие руки и ноги. В ответ на каждую новую порцию жертвенного мяса за каменными стенками раздавалось сочное чавканье.

Стараясь даже не думать, что за чудовищу молились эти жрецы, Ромка поспешил обратно, сбивая локти и колени о жесткий камень. На поиски обходного пути беглецам потребовалось около часа.

— Дон Рамон, — раздался сзади слабый шепот. — Давайте отдохнем, я больше не могу.

— Дон Херонимо, вы видели, что случилось с теми, кто пытался отдыхать в этих ужасных местах? — прошипел в ответ Ромка, намекая на виденные скелеты.

— Но я правда больше не могу.

— Ладно, посидите тут пока, а я схожу вперед, разведаю, как и что.

— А если вы заблудитесь и не сможете вернуться? — в голосе старика прозвучал неподдельный ужас.

— Да полно вам, сеньор, — усмехнулся Ромка. — Это не в моих интересах.

Больше не слушая возражений Агильяра, он углубился под темные своды.

Сначала Ромка решил пройти пятьсот шагов и вернуться той же дорогой, но не обнаружил и намека на выход. Тогда дал себе разрешение еще на тысячу. На шестьсот втором шаге коридор пошел вверх, но на восемьсот двадцать втором закончился обвалом.

— Проклятые мешики, — вслух ругнулся Ромка. — Понакопали ходов. Гуще, чем в московских подземельях, ей-богу. — Молодой человек поежился, вспоминая огромных крыс в подземном ходу, идущем от Кремля на берег Неглинной реки.

До его слуха донесся едва различимый гул, схожий с пушечным выстрелом. Сначала он принял его за морок, но, прислушавшись, уловил еще один. Неужели там, наверху, испанцы штурмуют Мешико? А он подыхает тут, как крыса?! Ромка начал отваливать тяжелые камни. Через двадцать минут, вымотавшись и обломав все ногти, он присел отдохнуть на крупный булыжник.

— А какого, собственно, черта? — спросил он себя, опять-таки вслух. — Что это я тут один надрываюсь?

Поднявшись на ноги, он двинулся в обратном направлении, едва опираясь на стену кончиками пальцев. Агильяра он нашел, вернее, нащупал, на том самом месте, где оставил. Монах сладко дрых, завернувшись в свою рванину.

— Дон Херонимо, просыпайтесь, — потряс молодой человек костлявое плечо.

Испанец вскочил как ужаленный, сдавленно пискнул и зашарил в темноте руками.

— Сеньор Агильяр, сеньор Агильяр, — успокаивающе заворковал Ромка. — Успокойтесь, это я, дон Рамон де Вилья. Кажется, выход найден.

— Выход, выход, — забормотал бывший монах. — Выход! Где? Пойдемте же скорее! — Голос и движения пожилого испанца приобрели осмысленность.

— Конечно, пойдемте, — ответил Ромка, помогая францисканцу подняться. — Только есть одна незадача.

— Что там? — бросил на ходу испанец, перебирая ногами так быстро, что молодой человек едва за ним поспевал.

— Выход завален камнями, их придется разобрать.

— А вы уверены, что за завалом есть выход?

— Не полностью, но я слышал за ним орудийную пальбу. Думаю, это Кортес штурмует Мешико.

— Тогда тем более надо спешить. — Дона Херонимо словно подменили, он скакал по камням, как юноша-послушник, выпущенный на травку из мрачных стен монастыря.

На завал он налетел с такой же энергией. Отбрасывал мелкие камни, откатывал большие. Ромка только успевал ему помогать, иногда кладя руку на запястье и призывая к тишине. Ему очень хотелось снова услышать грохот пушечного выстрела. И временами казалось, что он слышит, и его тут же одолевали сомнения. Агильяр все кидал и откатывал. Откатывал и кидал.

Сначала они разбирали завал по всей высоте коридора, но потом сузили фронт работ до половины, а потом и вовсе оставляли себе проход, чтоб только пролезали убираемые ими назад камни. Через некоторое время с той стороны начали доноситься вполне отчетливые звуки. Они не были похожи на шум боя, скорее на какие-то строительные работы. Стук молотов по наковальням, визг местных пил с обсидиановыми зубцами, крики прорабов. Скорее это был не штурм, а как раз наоборот, укрепление стен. Они стали копать осторожнее.

Наконец сквозь мешанину камней и песка в их подземелье пробился красноватый лучик закатного солнца. Ромка чуть не закричал от радости, но вовремя спохватился: кто бы ни находился на поверхности, лучше не давать им лишнего повода себя обнаружить. О том же, наверное, подумал и Агильяр. Несколько долгих минут лежал он около пролома, подставив лучику бледное сморщенное лицо, и наслаждался теплом и светом, которых долгое время не видел. Наконец Ромка не выдержал и ткнул его локтем под ребра:

— Ну что, дон Херонимо, что там?

— Отсюда не видно, куча земли загораживает весь обзор.

— Так что ж вы лежите? — изумился молодой человек.

— Отдыхаю. Устал.

— Понятно. Но давайте все-таки уберем последние камни и попробуем осмотреться.

— Давайте, — устало ответил Агиляр. — Но только вам, наверное, снова придется идти одному.

— Ничего, я управлюсь, — ответил молодой человек. — А вы отползите обратно. Да подальше. Если меня заметят и придется убегать, хорошо бы, чтоб у вас была фора.

Молодой человек посторонился, давая книжнику пространство отползти, и взялся за работу. С великим тщанием и осторожностью выбрал он последние обломки скалы, чтоб даже самый маленький не выпал наружу. Расширив отверстие до размеров своих богатырских плеч, он выполз на белый свет.

Свет встретил его грудами битого кирпича, нагромождениями досок и кучами выбранной земли. Все это было припорошено известью, которой мешики штукатурили все постройки почем зря. Белая дрянь тут же набилась в нос, начала щипать глаза. Ромка едва не чихнул. Дергая ноздрями и хлопая ресницами, он кое-как избавился от жжения и, закрыв лицо локтем, пополз на звуки строительства. Перебравшись через кучу битого кирпича, он чуть не скатился на площадку, сплошь уставленную машинами времен Крестовых походов, словно сошедшими со старинных гравюр. Огромные арбалеты, метающие стрелы и камни, однорогие руты с ложками для камней и держалками для дротиков, могучие требюше с противовесами размером с дом и фрондиболы со сложными системами воротов и канатов для натяжения. Несколько торсионных катапульт, использующих для метания снаряда упругие закрученные канаты из пальмовых волокон. И еще какие-то странные аппараты неизвестной Ромке конструкции. Мешики суетились вокруг. Натягивали веревки, забивали выскочившие из дерева гвозди, подносили копья и обтесанные камни для метания. Что-то смазывали и подтягивали. А дальше… Ромка не поверил своим глазам. На огороженном натянутыми канатами квадрате земли рядком стояли бронзовые пушки такого калибра, что испанские фальконеты смотрелись радом с ними детскими игрушками. Около каждой пирамидкой сложены тщательно обтесанные каменные ядра и коробки с пыжами. Стволы покоились на деревянных лафетах с обитыми бронзовыми полосками колесами. Хоть сейчас бери за сошки и тащи на стену. Кстати, а что это в стене? Пролом? Похоже, мешики по неопытности выпустили несколько ядер в собственные укрепления и даже не удосужились залатать дыры корзинами с землей. Часовых тоже не видно. Да это же просто ворота на свободу. Только надо дождаться скорой темноты, а уж раздобыть лодку в этом озерном краю труда не составит.

Невдалеке что-то заскрипело, зашипело, послышались крики. Ромка оглянулся. Из выдавленной в земле формы мешики с помощью хитрой системы блоков извлекали свежеотлитый ствол, обильно поливая его водой. Она-то и производила те звуки, обращаясь в пар.

Дальше за литейным цехом размещалась пороховая мастерская. Под тростниковым навесом обнаженные рабы перетирали его в медных ступках тяжелыми пестиками. Женщины рассыпали часть пороха в мешочки, изготовляя заряды, а часть оставляли в выложенных бумагой корзинах. Голые ребятишки лет десяти-двенадцати оттаскивали их в пещеру неподалеку.

— Свят-свят-свят! — перекрестился Ромка. — Если такую силищу выкатить на дамбы, у испанцев не будет никаких шансов, когда они пойдут на приступ. А ведь они пойдут!

Кортес твердо намерен взять Мешико, но о ждущих его ужасах вряд ли знает. Надо как-то его предупредить. Одно ядро или заряд картечи из такой махины способны смести с узкой полоски суши посреди озера все живое или потопить корабль. Да еще и метательные орудия внесут свою лепту. А потом тысячи мешиков хлынут через дамбы на большую землю, и тогда никому несдобровать. Ромкины челюсти сжались, глаза опасно сузились, когда он принял решение: предупреждать испанцев отправится один Агильяр.


День клонился к вечеру. По пустынным водам озера скользило одинокое каноэ. С возвращением Кецалькоатля и появлением испанских кораблей немногие из мешикских рыбаков отваживались выходить на промысел. Мускулистый, до глаз заросший черной бородой мужчина, стоя на колене, гнал лодку вперед сильными уверенными гребками. Он держал курс на белые паруса испанской эскадры, замершей на якорях у причалов города Тескоко.

В устье бухты Мирослав сделал последний гребок и, отложив весло, поднялся с колена. Вытянул вверх руки, показывая, что в них нет оружия. Ему совсем не хотелось, чтоб кто-то из караульных пустил стрелу, приняв его за мешикского лазутчика.

Из небольшой башенки, наскоро сложенной из необожженного кирпича на краю замыкающей бухту косы, появились двое стрелков-испанцев. Из-за прибрежных камней поднялись с дюжину индейцев с луками и дротиками в руках.

— Кто ты и что тебе надо? — выкрикнул один по-испански, угрожающе поводя взведенным арбалетом.

— Я сбежал из плена, — слегка коверкая испанские слова, ответил Мирослав. — Я свой.

— Смотри-ка, это ж Миро, слуга сеньора Вильи! — закричал один из солдат. — Представляешь, мы с ним вместе высаживались на реке Табаско, — громко, как глухому, пояснил он своему напарнику. — Знатный боец!

Тот в ответ только кивнул, подозрительно разглядывая Мирослава черными пронзительными глазами.

— Берналь, ты ли? — узнал солдата Мирослав. — Рад видеть тебя в добром здравии.

— Да, я! Правь скорее к берегу.

Косясь на заряженный арбалет второго испанца, который тот держал на изготовку, Мирослав взялся за весло и в несколько гребков загнал каноэ на песчаную отмель. Выпрыгнул через борт и оказался в крепких, пропахших потом объятиях Берналя Диаса.

— Дружище, что с тобой произошло? — вопросил тот, отпуская от себя слегка помятого русича. — Нашел ты дона Рамона? Где пропадал столько времени?

— Да ничего особенного. В Истапалане я попал в руки мешиков, просидел некоторое время у них в темнице. Потом сбежал. Дона Рамона мне отыскать не удалось. Ни живым, ни мертвым. Возможно, он сейчас томится в плену. Или… — перед мысленным взором Мирослава блеснуло лезвие жреческого ножа.

Берналь понял его без слов и понурил голову.

— Да, дон Вилья — знатный кабальеро. — Испанец едва удержался, чтоб не сказать «был». — Пойдем, я отведу тебя к Кортесу. Он наверняка пожелает задать тебе несколько вопросов.

Мирослав почесал в затылке — встречаться с Кортесом в его планы никак не входило.

— Обязательно, но можно мне сначала поесть и вымыть тело, а то озерная соль въелась в раны. Больно. Нехорошо являться к капитан-генералу в таком виде, — ответил Мирослав, а про себя подумал, что являться пред очи Кортеса ему негоже в любом виде. Тот наверняка не забыл обиду.

— О, конечно! — вскричал Берналь. — Я сейчас квартирую на «Санта Марии», там есть еда, да и одежка какая-нибудь найдется. Хочешь, я дам тебе индейца, он тебя проводит на твоей же лодке. Или дождемся смены караула и отправимся вместе?

— Давай лучше вместе, а пока расскажи мне последние новости.

— Тут и рассказывать особо нечего. За время твоего отсутствия провели несколько карательных экспедиций по окрестным городкам. Собрали немного зерна и маиса. Причем с боями. Люди Куаутемока зарились на эти урожаи, так приходилось оборонять индейцев прямо во время жатвы. Представляешь, по краю поля рубка, а в середине — покос. И смех и грех. А вот урожаи у них, не поверишь, тут можно собирать круглый год. А видел бы ты их ирригационные каналы — это настоящее искусство. Целые системы заслонок, сливов, фильтров, очищающих воду от соли. Я даже зарисовал тут кое-что, когда вернусь в Испанию, устрою у себя в поле такие же. А. Ну да. Отвлекся. Спустили на воду бригантины, несколько дней гоняли по озеру лодки аборигенов. Потом угодили под обстрел. Мешики как-то воспроизвели камнеметы, такие, как наши доблестные рыцари использовали для штурма Иерусалима, и задали нам жару. Два корабля утопили, остальные покорежили изрядно. Вот теперь стоим тут на якоре, пока капитаны решают, что предпринять.

— А откуда они про камнеметы узнали да как умудрились так быстро подтащить?

— Черт его…

— А может, доносит им кто? — вскользь поинтересовался Мирослав.

— Да, может, и доносит. Много люда разного шатается, год назад я еще всех в лицо знал, а теперь не пойми откуда понаехали. Многие не испанцы даже.

— Кортес не отказался от своей идеи захватить Мешико?

— Что ты, наоборот. Похоже, эта идея превратилось у него в навязчивую… Кстати, а вот и лодка со сменой. Сейчас сдадим пост и поедем ко мне. Фернандо, ты с нами? — обратился он к мрачно молчащему напарнику.

Тот в ответ только помотал головой.

— Ну, как знаешь.


Графитово-черное тело стремительно неслось под самой поверхностью темной воды. Белые буруны расходились от выставленных ноздрей и острых кончиков кожаных складок за головой. Змей не видел мерзкого существа, убившего его потомство, но запах запомнил накрепко. И теперь этот запах, растворенный в воде и воздухе, путеводной нитью вел его к большому поселению на берегу, в котором уже зажигались ночные огни.

Змей подплыл к молу, отгораживающему бухту от озера, и поднял из воды голову. Кожаные складки чуть развернулись, улавливая вибрации, исходящие от живых существ и предметов. Заметил косяк рыбы, подошедший кормиться к илистому берегу, людей за камнями. Большинство знакомые, не раз пробованные на вкус местные жители, к которым он питал застарелую многовековую ненависть. Но есть среди них и чужаки, из тех, что убили его детей. Змей фыркнул, прочищая ноздри. Еще больше чужаков собралось на огромных лодках, которые недавно перебаламутили все озеро. Он бесшумно нырнул и появился на поверхности уже далеко за молом.

Скрываясь от людских глаз в тени крутого борта, принюхался. Запах чужака, которого он искал, был тут гораздо сильнее. Змей снова нырнул. Через некоторое время голова его появилась у другого корабля. Потом у следующего. Возле небольшого суденышка с надписью «Санта Мария» на борту ноздри его затрепетали, кожистые складки за головой развернулись в узорчатые крылья, из горла вырвалось сдавленное шипение. Он добрался до цели.


Берналь вскарабкался на борт по веревочному трапу. Усталый и израненный Мирослав заставил себя немного подождать. Вахтенные бросили руки к козырькам шлемов, приветствуя возвращение русича. Тот в ответ поклонился им искренне и тепло, ибо нет уз братства крепче воинских. Ведомый Диасом, прошел под кормовую надстройку, в одну из тесных клетушек, гордо именуемую каютой. Повинуясь приглашающему жесту хозяина, уселся на откидную койку и вытянул ноги, упершись ими в противоположную стену.

Испанец поколдовал над сундуком и извлек из него бутыль темного стекла, два оловянных стакана, деревянную тарелку с подсохшими маисовыми лепешками и глиняный сосуд с взваром, который местные делали из сладкого кактуса с непроизносимым названием.

— Извини, это местное пульке[72]. До настоящего вина ему далеко, но кровь пенит и душу веселит. А что еще надо?

— Будем живы и здоровы, — сказал Мирослав, поднимая стакан. Олово стукнуло об олово. Мужчины выпили странного, отдающего огурцами и лимоном пойла и закусили черствыми лепешками.

— Мяса тоже нет, на днях подошло талашкаланское подкрепление. Почитай, сорок тысяч копий.

Подъели в городе все, даже собак дворовых переловили. А скоро и мука закончится.

— Подожди, это что ж получается? С одной стороны — голод, с другой — мешики? А мы, как всегда, в клещах.

— Точно. — Диас рассмеялся и хлопнул Мирослава по плечу. — У нас, солдат, все как обычно: в карманах пусто, в животе пусто и смерть где-то рядом.


Змеиное тело черной лентой заскользило по палубе. Раскрылась зеленая пасть. Часовой рухнул — голова его была скушена напрочь. Звякнул по доскам пустой шлем. Другой часовой успел вскинуть арбалет и выпустить стрелу, но страшная бугристая морда уклонилась. Без замаха ударила нижней челюстью. Громыхнув железом смятого нагрудника, человек вылетел за борт. Тяжелый всплеск разбудил спящего на рундуке матроса. Он открыл глаза и подумал, что лучше б никогда не просыпался. Мелко крестясь, он попытался отползти от страшной, роняющей зеленую слюну пасти, забыв, что за спиной у него столб фок-мачты. Не обратив на него внимания, змей повел головой, принюхиваясь, и двинулся к кормовой надстройке.


Мирослав и Берналь выпили по второй, закусили лепешками, густо смазанными кактусовым повидлом.

— Слушай, друг, — спросил захмелевший Мирослав. — А у них тут в лепешках кактусов нет?

— С чего ты взял?

— В пиве кактусы, во взваре кактусы, можно предположить…

— Не, в лепешках нет, — ухмыльнулся испанец. — Зато из кактусовых волокон тут и одежду делают, и веревки. Кстати, я ж тебе обещал. — Диас всплеснул руками, составил с рундука на пол стаканы и блюда и откинул крышку. Тщательно загородив содержимое широкой спиной, он достал оттуда истертые, но без прорех бархатные панталоны и домотканую рубаху местной выделки с чуть надорванным рукавом. Внимательно оглядел и, захлопнув рундук, передал одежду Мирославу:

— Обуви лишней нет, извини, да и у ребят у всех прохудилась, но можно попросить у наших мастеров соорудить сандалии на подвязках, такие, как у греков.

— Ничего, и за это тебе огромное спасибо. Было б чем расплатиться, я б тебе отдал, — сказал Мирослав, оглядывая свои чресла, прикрытые лишь найденным на дне лодки обрывком ткани.

— Полно, полно, — замахал руками Диас. — Потом когда-нибудь сочтемся. А сейчас иди на нос. Там на гальюне[73] есть кадка с пресной водой, специально для раненых держим. Всю не выливай, мало ли, но полведра тратить можешь смело. И вот тебе, — он протянул длинный лоскут материи, — перевязать.

Мирослав кивнул и вышел в темный узкий коридор, скрипнул ведущей на палубу дверью на палубу и замер в остолбенении. Прямо перед ним висела в воздухе покрытая кожаными наростами голова. По бокам горели адской злобой два черных блестящих глаза. За головой змея раскрылись и сложились узорчатые кожаные складки.

Воин швырнул ком одежды прямо в морду озерному гаду и бросился в сторону. Рубаха взлетела, разбросав рукава, и накрыла голову атакующего змея. Он влетел в распахнутую дверь. В коридоре затрещала проломленная задняя стенка. Бригантина содрогнулась от протараненных насквозь переборок. Мирослав откатился в сторону, стараясь не попасть под удар. Он узнал этот капюшон за головой, вспомнил убитых в пещере гаденышей и понял, зачем, вернее, за кем пришло чудовище.

Стряхивая с себя обломки досок и куски вант, змей выскользнул из прохода. Мирослав развернулся и, коротко разбежавшись, нырнул за борт. Над его головой брызнули во все стороны резные столбики ограждения. Мелькнула в воздухе темная лента тела. По ушам хлопнул громоподобный всплеск. Глубина озера тут была от силы полтора человеческих роста, и воин почти сразу достиг дна. Оттолкнувшись ногами от илистой жижи, он проскользнул под килем и вынырнул с другого борта, где висел трап.

Вскарабкавшись на крутую скулу корабля, Мирослав перевалился через леер и огляделся в поисках оружия. Ничего подходящего, только пушка на корме. Лезть в трюм — значит терять драгоценное время. Черт! Ужасная голова с шевелящимися, будто ощупывающими воздух крыльями поднялась над бортом, похожая на загипнотизированную дудочкой факира кобру. Развернулась к Мирославу и зашипела.

Кто-то откинул крышку люка, пытаясь выбраться из кубрика. Мирослав прыгнул ногами вперед, налетел на вылезающего солдата, и они вместе рухнули на настил нижней палубы. В светлом прямоугольнике над их головами пронеслась ушастая тень. Русич нащупал эфес меча на перевязи барахтающегося испанца и оторвал его вместе с ножнами. Вскочил на ноги и, расталкивая выбегающих навстречу солдат, бросился на корму, где виднелись два открытых иллюминатора.

Гусеницей ввернувшись в узкую бойницу, воин выскочил на грубо вырезанную из дерева цветочную гирлянду, украшавшую корму. Конструкция зашаталась, надрывно заскрежетали выдираемые из дерева гвозди. Заметив привязанный за кормой ялик, Мирослав прыгнул. Пролетев по воздуху больше сажени, он приземлился точно в лодку, проломив гнилую банку и чуть не опрокинув посудину. Обрубил швартовый канат и, не вставляя весел в уключины, на индейский манер, погнал ялик к другому кораблю.

— Carga los cañones! — закричал он что было духу. — Enemigo![74]

У живущих в постоянной готовности к очередной битве конкистадоров и так все было заряжено. Оставалось только откинуть крышку фитильного ящика и выдернуть из его нутра тлеющий фитиль. Над бортом соседнего корабля замелькали шлемы арбалетчиков. Подогнав лодку к борту, Мирослав вскарабкался по трапу.

— El monstruo de lago![75] — заорал он прямо в лицо подбежавшему капитану стрелков. Многие уже видели змея, поэтому объяснять им больше ничего было не надо.

Заработали машинки для натягивания арбалетов, закурились сизым дымом фитили, зашумели вытаскиваемые из ножен мечи. Не носившие при себе оружия матросы потянулись за баграми. Мирослав отскочил под грот-мачту и замер с обнаженным мечом руке.

Змей появился за кормой медленно и величественно. Повел из стороны в сторону распущенным капюшоном. Два фальконета рявкнули столбами огня ему прямо в глотку. Десяток арбалетных болтов вспорол воздух в том месте, где только что горели злобой его глаза. Ядро плюхнулось в воду, подняв вверх облачко шипучего пара.

— Под днище ушел! — крикнули с юта.

— Пригнитесь! Схватитесь за что-нибудь! — закричал Мирослав, предчувствуя, что сейчас произойдет.

Удар под киль встряхнул жалобно застонавшую рангоутом бригантину. Несколько человек с воплями полетели за борт. Мачты накренились, обшивка заскрипела, нутро корабля жалобно вздохнуло, впуская в себя потоки воды.

— Пробоина в трюме в районе четырнадцатого шпангоута, — деловито сообщили откуда-то снизу. Матросы побежали к люку.

— Змей на правой скуле!

Арбалетчики стремглав бросились туда, пушкари ослабили канаты, удерживающие лафеты, и стали разворачивать стволы.

— Вот он! — крикнул кто-то.

— Пли! — раздался голос капитана стрелков. Тетивы глухо ударили о ложа, посылая в цель тяжелые болты. Рявкнула пушка соседнего корабля. В узком пространстве между бортами поднялся и лопнул брызгами столб воды. Несколько десятков стрел вспороли поверхность вокруг. Змей появился около флагмана, навалился на бушприт, обламывая и утягивая на дно паутину канатов. Вслед ему вразнобой замолотили ружья.

Еще один корабль дрогнул, люди горохом посыпались за борт, попадая под взбивающий кровавую пену хвост.

На борту флагмана светлячками зажглись фитили в руках самопальщиков. Рявкнули аркебузы, полив месиво свинцовым дождем. Снова заговорили арбалеты. Змей зашипел раскаленным камнем, на который пролили влагу, и исчез под водой.

— Смотреть, всем смотреть! — неслось над кораблями. — Заряды! Арбалетчики на правый борт. Товсь!

Свистели боцманские дудки. Стрелки разбирали позиции. Матросы крепили грузы, чтоб не мешались под ногами, растаскивали брусья и багры для заделывания пробоин.

Мирослав, ставший чувствовать змея не хуже, чем тот его, воткнул меч в доски под ногами и, перепрыгивая через сползающие по кренящейся палубе сундуки, кинулся к установленной на поворотном лафете гарпунной пушке. Вырвав у артиллериста фитиль, он припал к ушкам орудия, разворачивая его в темноту, и вдавил тлеющую паклю в запальное отверстие.

Порох занялся прежде, чем уродливая голова змея показалась над поверхностью. Пушка грохнула, заложив уши. Гарпун с широким, как лопата, зазубренным наконечником понесся к цели. Загрохотала разматываемая цепь.

Змей метнулся к Мирославу. Воин увидел вытекший глаз чудовища, многочисленные следы от пуль и стрел на надбровных щитках, изорванные попаданиями складки. Гарпун врезался в черное тело чуть ниже головы и, пробив насквозь, засел на зазубринах. В облаке брызг змей всем телом вылетел из воды и затанцевал на хвосте, пытаясь добраться зубами до древка. Несколько пуль ударили его в затылок, выбив клейкие ленты зеленой крови. Картечь посекла воду вокруг. Чудовище нырнуло. Звенья цепи стремительно побежали за борт.

— Выбрасывай плот! — закричал кто-то.

Но было уже поздно. Сколоченный из досок плотик, схваченный цепью за кованое ушко, с визгом проехался по палубе, сметая на своем пути людей и груз. Проломил ограждение, плюхнулся за борт и исчез в волнах.

Мирослав с трудом отлепил пальцы от теплого ствола. Присутствия змея он больше не чувствовал. Погиб? Ушел обратно в озеро? Воин огладил спутанную бороду. Если ушел, то обязательно вернется.

Глава четырнадцатая

Медный пинцет ухватил очередную щепку, застрявшую в могучем плече, и дернул. Огромная заноза медленно вышла из раны. Еще одна дорожка крови сбежала вниз и капнула в подставленный таз. Мирослав дернул щекой и поправил великоватые ему панталоны, данные кем-то из команды взамен утерянных в схватке со змеем.

— Ничего, ничего, — дружески успокоил его Диас, ловко орудуя пыточным инструментом. — Хорошо, что я первый к тебе успел, а не наш коновал. Он бы тебе плечо аж до самой задницы разворотил. — Испанец громко рассмеялся своей шутке. — Ну вот и все. Теперь можно шить.

Влажной тряпкой он отер раненое место и взялся за кривую иглу с продетой в нее суровой ниткой. Глазеющие на процедуру матросы одобрительно загалдели.

— Дай лучше я сам, — протянул Мирослав здоровую руку.

— Неужели не доверяешь лучшему другу? — непритворно обиделся Берналь.

Мирослав обреченно вздохнул и подставил раны экзекуции.

За бортом раздался плеск весел. Дерево ударило о дерево, закачался привязанный к лееру веревочный трап. Долговязый Кортес перелез через ограждение, за ним на палубе появились де Олид, Альварадо и несколько арбалетчиков охраны. Солдаты и капитаны, завидев капитан-генерала, вытянулись в струнку и бросили пальцы к козырькам шлемов, матросы, поплевывая за борт, тоже встали со своих мест.

Отсалютовав в ответ, Кортес быстро взбежал на кормовую надстройку, где группа конкистадоров толпилась вокруг наскоро организованного лазарета. Закованной в панцирь грудью раздвинул толпу.

— Где тут у нас герой, поразивший дракона? — громко вопросил он и, натолкнувшись на ледяной взгляд Мирослава, замер. — Ты?!

Русич в ответ кивнул головой и здоровой рукой украдкой нашарил на поясе у суетящегося рядом Берналя кинжал.

— Ну… — Кортес замялся. Его разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось зарубить этого человека на месте. С другой — как можно без причин напасть на героя битвы? С третьей — в глубине души он восхищался меткостью и проворством, кто б ни демонстрировал эти качества.

— Ты был храбр и достоин награды! Жалую тебе из своей казны золота на триста песо.

Матросы вокруг одобрительно загудели и зааплодировали. Кортес улыбнулся — в сложившемся положении любое поднятие боевого духа было на руку всей армии. Слегка похлопав русича по здоровому плечу, капитан-генерал развернулся на каблуках и двинулся к трапу. Несколько озадаченные таким лаконичным проявлением чувств, капитаны тоже собрались было отплыть на флагманский корабль, да не успели.

О борт стукнулась другая лодка. Веревочный трап закачался, и на палубу вскарабкался запыхавшийся капитан постов на молу. Коротко отдав честь, он затараторил:

— Искал вас на флагмане… Сказали, что здесь, вот я и…

— Ближе к сути, — оборвал его капитан-генерал.

— На посту человек на лодке. Говорит, приплыл из Мешико.

Мирослав и Берналь обменялись недоуменными взглядами.

— Перебежчик?! — спросил Альварадо.

— Говорит, что испанец. Что бежал из плена и у него есть для вас очень важное сообщение… Уф-ф…

— Так где он? — сверкнул глазами Кортес.

— Так в лодке, — растерянно развел руками солдат, будто не понимая, как это может быть кому-то неочевидно.

— Так чего вы ждете? Ведите его сюда!

Начальник караула метнулся к трапу, но его опередили. Сначала над бортом показалась голова со свалявшимися в сосульки волосами, потом тело, едва прикрытое неопределенного цвета рваниной. Потом худые старческие ноги, перевитые синими канатами вен. Распространяя страшное зловоние, существо медленно опустилось на палубу и проковыляло к Кортесу.

— Дон Эрнан, здравствуйте! Сеньор Вилья просил передать вам сообщение…

— Сеньор Агильяр? — удивился Кортес. — Возможно ли?!

Мирослав подлетел, чуть не сбив с ног капитан-генерала, и ухватил старика за вонючее тряпье:

— Дон Рамон?! Где он?! Когда вы его видели в последний раз?

Голова Агильяра мотнулась на тощей шее. Ноги подкосились. На литое запястье русича легла обтянутая перчаткой рука Кортеса.

— Отпустите дона Херонимо, а то вы вытрясите из него последний дух, — приказал капитан-генерал беззлобно, но весомо. Пальцы Мирослава разжались. — И доставьте ко мне на «Сантьяго». Только дайте ему сначала помыться.

— И поесть, — пискнул книжник.

Через десять минут вымытый и даже слегка расчесанный де Агильяр сидел за специально вынесенным на бак, уставленным едой столом и сквозь недопережеванную куриную ногу докладывал:

— Таким образом, мне стали известны планы Куаутемока создать огнестрельное оружие. — С каждым словом бывшего монаха лица Кортеса и капитанов все больше хмурились. — Ими я поделился с доном Рамоном, и этот энергичный и предприимчивый молодой человек задумал побег, дабы предупредить нашу армию о готовящейся опасности.

Мирослав улыбнулся — молодец парень. Остальные капитаны закивали головами и одобрительно загудели, мол, хорош, орел, так держать. Донья Марина, впервые за долгое время оказавшаяся на своем привычном месте, на подлокотнике Кортесова кресла, томно прикрыла глаза, вызвав в Мирославе бурю противоречивых чувств.

— С немалым трудом, — продолжал Агильяр, — нам удалось заманить охранника в ловушку и добыть ключи. Оказавшись на свободе, мы долго брели подземельями, пока дон Рамон не нашел заваленный выход. Прокопавшись на поверхность, мы обнаружили арсенал с бессчетным количеством метательных машин и готовыми к стрельбе пушками…

Альварадо чертыхнулся.

— Более того, мешики не намерены останавливаться на достигнутом и отливают все новые и новые орудия. Очевидно, хотят не только отстоять город, но и развернуть военные действия за его пределами. Дождавшись темноты, мы выскользнули через пролом в стене, устроенный самими мешиками. Оставив меня ждать, дон Рамон ушел вдоль берега и вернулся уже с лодкой. Посадил меня и отправил к вам с поручением. Я провел в пути больше десяти часов и наконец добрался.

— Так в чем же суть поручения? — нахмурился капитан-генерал.

— Дон Рамон намерен взорвать погреб, в котором мешики хранят запасы пороха. Его там столько, что взрыв неминуемо уничтожит или сильно повредит орудия.

— Это опасная, но очень полезная идея, но зачем выжидать, пока вы доберетесь до нас? Ведь проще взорвать в тот момент, когда это будет удобно.

— В этом-то и дело. Наш доблестный кабальеро считает, что этим нужно обязательно воспользоваться для удара по Мешико. Буквально сразу после взрыва высадиться десантом на опустошенные территории и занять их. Он обещал, что там не то что мешиков, камня на камне не останется. А чтоб действия наши были согласованы, он велел передать, чтоб в первый рассвет по получении сообщения был даден залп из всех доступных орудий. По этому сигналу дон Рамон поймет, что подготовка к высадке начата, и свершит задуманное. А мешики ничего не заподозрят, решив, что это очередная попытка захватить какой-нибудь город на берегу.

— И вы считаете, что у него получится? — спросил Кортес.

— Если у кого получится, — вскинулся Агильяр и ткнул обглоданной костью в нагрудник капитан-генерала, — то только у него.

Капитаны, сидящие вокруг, закивали, соглашаясь.

Слуги-индейцы принесли к столу два подноса. На одном глиняная бутылка с извлеченным по такому поводу из заветного погреба испанским вином и хрустальные бокалы, на другом — серебряные чашки с дымящимся шоколадом.

Капитаны откупорили бутыль и быстро по кругу разлили содержимое. Выпили, смакуя забытый вкус. Некоторые потянулись за шоколадом, пока не остыл. До ноздрей Мирослава донесся какой-то посторонний запах. Незнакомый, но опасный настолько, что даже волоски на его спине встали дыбом. Марина тоже открыла глаза и как-то странно посмотрела на чашку. Русич вскочил на ноги и мягко, но стремительно выхватил напиток из рук уже собравшегося сделать глоток капитан-генерала. Кортес, которого уже не раз хотели убить рыцари плаща и кинжала, взглянул в глаза русича и мигом все понял.

— Где индеец, что подносил напиток? — негромко, но грозно спросил он.

Агильяр сжался в комок на своем стуле, Альварадо вскочил, чуть не опрокинув стол, и выхватил из ножен меч. По лестнице поднялся бледный начальник караула. Бросив руку к козырьку шлема, доложил:

— Только что за боротом выловили тело индейца из Чалько. Горло перерезано от уха до уха, никаких записок или поручений при нем нет.

— Концы в воду, — пробормотал Мирослав по-русски.

Капитаны воззрились на него недоуменно. Он в ответ только махнул рукой: мол, теперь уже не важно. Кортес приложил два пальца к виску, отдавая Мирославу воинский салют, и повернулся к вытянувшемуся в струнку караульному.

— Выкиньте его обратно за борт, — вздохнул Кортес. — Теперь уж поздно, но на всякий случай усильте посты, двух солдат с арбалетами поставьте у лестницы да факелов побольше зажгите. А мы, пожалуй, продолжим. — Для человека, на которого только что совершили покушение, он был удивительно хладнокровен.

— Меня смущает вот что, — сказал Олид, зараженный его спокойствием. — Длина самой короткой дамбы около четырех лиг, и если мы начнем движение в момент взрыва, то сможем подойти к стенам не раньше чем через десять часов. И только при условии, что по дороге не вступим в битву с силами неприятеля. Восстановить стены, мешики, конечно не успеют, но их дозорные нас, скорее всего, заметят и выведут на берег целую армию.

— Не успеют. Чтоб понять, в чем дело, собрать и подтянуть сюда войска, понадобится часа четыре, — покрутил ус Кортес. — Но ведь дон Рамон не знает, что мы спустили на воду корабли с пушечным вооружением, хотя, может, и догадывается.

Взмахом руки он скинул со стола кружки и трубки и, расстелив на струганых досках карту, провел длинным ногтем черту от берега к ломаной линии береговых укреплений столицы.

— Склад пороха, по словам Агильяра, находится тут, это Теночтитлан — южный район города. До его укреплений на кораблях ходу отсюда несколько часов даже при слабом ветре, а лодки нам помешать не смогут. Сразу после нашего залпа бригантины выйдут из гавани и бросят якоря на оконечности этой мели. Если план дона Рамона удастся, штурмовые корпуса начнут движение. Бригантины ядрами и картечью помешают мешикам залатать дыры в крепостной стене до подхода основных сил, а при необходимости смогут оказать поддержку людям на дамбах.

Если же дону Рамону не удастся взорвать пороховые запасы, сделаем вид, что проводили очередную разведку боем, и отойдем обратно в Тескоко. Двигаться будем тремя корпусами. Первый пойдет в наступление по дамбе от города Тлакопан. Возглавит его Педро де Альварадо во главе тридцати всадников. Также придадим ему, — Кортес задумчиво пожевал губами, — сто пятьдесят пехотинцев и человек двадцать стрелков, разделите поровну между ротами. Всем солдатам надеть полный комплект доспехов, шлемы с забралами и латные воротники, чтобы сдержать град дротиков, камней и стрел при взятии их оборонительных сооружений. — Кортес ногтем прочертил маршрут. — Капитаны для пехоты найдутся?

— Да, — кивнул Альварадо. — Отряды по пятьдесят человек могут возглавить мой брат Хорхе, Гутьерре де Бадахос и Андрес де Монхарас. Они достойные и проверенные в деле воины.

— Прекрасно. Дамбу от Кайоакана, что двумя лигами дальше на север за Тлакопан, мы поручим сеньору де Олиду. Всадниками командует он, а капитанами пехотных рот будут Андрес де Тапия, Франсиско Вердуго и Франсиско де Луго. Стрелки также распределяются поровну между всеми.

Олид в ответ только кивнул, вглядываясь в борозду, оставленную на пергаменте ногтем капитан-генерала.

— В придачу первому и второму корпусу пойдут по восемь тысяч талашкаланцев. Третьим корпусом будет командовать сеньор Сандоваль. — Дон Гонсало вежливо поклонился. — У вашего отряда будет иная задача — взять Истапалан. Мешики снова разместили там гарнизон, а положение города таково, что он окажется в тылу наших наступающих батальонов. Допустить этого нельзя, потому вам следует быстрым маршем занять город, опрокинуть неприятеля в озеро и занять проходы на дамбы. По возможности выдвинуться как можно ближе к столице. Но излишне геройствовать не следует, так как мы не сможем поддержать вас огнем батарей. Итак, в ваше распоряжение поступят двадцать четыре всадника, четырнадцать стрелков и сто пятьдесят солдат. Кого вы предпочитаете видеть в качестве капитанов?

— Я думаю, Луиса Марина и Педро де Ирсио, — ответил Сандоваль.

— Двоих?

— Да, Истапалан вытянут вдоль реки и одним концом упирается в озеро. Вполне достаточно будет ударить одним отрядом с торца, а вторым при поддержке конников и стрелков прикрыть длинную сторону. При заходе на дамбу можно будет перегруппироваться.

— Да будет так, — кивнул головой Кортес. — В помощь вам отряжаются все оставшиеся индейские силы, числом до десяти тысяч. Кроме того, вы можете рекрутировать солдат в дружественных поселениях, через которые будете проходить. Все остальные, общим количеством около трехсот человек, пойдут со мной на бригантинах. Кабальерос, есть ли у вас какие-то вопросы? Нет? Ну что ж, — хлопнул ладонями по коленям капитан-генерал. — Вы сами все слышали. До рассвета еще часа четыре. Сеньор Сандоваль, предупредите Месу, пусть перетаскивает на корабли все орудия, потом сообщите капитанам, чтоб начинали готовиться к скорому выступлению. Сеньор Альварадо, прошу вас, проследите, чтоб до утра все корабли, получившие незначительные повреждения в битве с водным драконом, были на плаву. Сеньор Олид, отряд, что отправился за трупами, зараженными оспой, давно ушел?

— Еще утром.

— Тогда догонять бессмысленно, подождем, когда сами вернутся. Все. Все по местам, я еще немного посижу над картами. А вы, дон Херонимо, — повернулся он к книжнику, — попробуйте немного поспать.


Мирослав сначала хотел залезть на мачту, но передумал, это привлекло бы лишнее внимание. Он расположился на корме флагманского корабля «Сантьяго». Оттуда было видно все, что происходит на палубах других бригантин и в акватории бухты. Сквозь внимательный прищур он наблюдал за перемещениями людей, которые могли быть причастны к покушению на Кортеса. Размышлял, взвешивая все за и против.

Де Олид? Он знатен, крайне честолюбив, хотя и прячет это за маской абсолютной вежливости. Наиболее вероятный преемник Кортеса, случись что. Он может вызвать на дуэль, но травить ядом? Вряд ли. Гонсало де Сандоваль? Служака до мозга костей. Человек с сердцем льва, но головой барана. Он будет лезть из кожи в сражении, заслуживая свою славу, но до убийства тоже не опустится. Альварадо? Этому безумцу в голову прийти может все что угодно, но нужна причина. Если Кортес когда-то и оскорбил его или обошел справедливостью, он мог бы затаить злобу, но выместил бы ее при первом удобном случае. Долго же таить обиду не про него. Да и какие обиды, Кортес всегда его привечал. Одно время место любимчика занял Ромка, но вряд ли это могло как-то задеть Альварадо, ведь по справедливости же, а это чувство было развито у испанского гранда не меньше, чем храбрость. Франсиско де Луго? Тоже глупо. Кортес помог ему расплатиться с долгами на Кубе, перед тем как взял в поход. Андреса де Тапию Кортес лично спас в одном из боев на дамбах, и вояка считает себя обязанным капитан-генералу своей жизнью. Дон Лоренцо Вала…


Небо на востоке розовело. Ветер гонял сухую траву по кучам щебня и сырой земли. Часовые у догорающих костров потягивались, борясь с зябким предрассветным сном. Земля недалеко от входа в пороховые склады зашевелилась, приподнялась, обнажая тканевую изнанку. Ромка высунул голову из замаскированной норы, оглядел окрестности и юркнул обратно.

Казавшаяся такой привлекательной идея отрыть схрон поближе к месту намеченной диверсии с каждым часом виделась все менее удачной. Молодой человек рассчитывал, что его убежище окажется чуть в стороне от троп, которыми обычно перемещались мешики, но он ошибся. Сначала на ткань чуть не наступил один из караульных, пошедший по малой нужде. Рыжая собачка, почуяв под землей живое, стала рыть землю над его головой. Пшиканье и приглушенное «поди прочь» не помогали, и только щелчок пальцами по носу заставил настырного зверя взвизгнуть и убежать, поджав хвост. Индианка, окруженная двумя дюжинами ребятишек, прошла так близко, что от стука их голых пяток с края ямы стала осыпаться земля. Она запорошила молодому человеку глаза, залезла в нос, и он едва не чихнул. Обнаженные рабочие проволокли мимо тяжелый брус, который одним концом едва не сорвал всю маскировку.

Солнце меж тем поднималось из-за горных пиков, нагревая остывшую за ночь землю. Ромка стал немилосердно потеть в своей могиле. Соленая влага ручьями стекала по подбородку, струилась между лопаток. Бока и живот немилосердно чесались, но Ромка боялся даже лишний раз вздохнуть, чтоб не пошевелить тонкий слой земли, отделявший его от кипящего работой вражеского лагеря.

Сигнала все не было. А что, если Агильяр не доплыл, перехваченный индейскими пирогами? Или просто сбился с пути? Или попал на зуб озерному чудищу? Или испанцы просто не успеют собраться в это утро и перенесут начало операции на следующее? Неужели ему плавиться в этом адском котле до ночи? О господи, он не выдержит. А даже если сигнал прозвучит прямо сейчас, ему что, вскакивать и мчаться к складу на глазах у изумленных мешиков? Ну, туда-то он, может, и добежит. И даже, может, отвернет головы паре часовых. И рассыплет по полу дорожку пороха из ближайшего картуза. И бросит факел.

А что потом? Выскочить со склада и уйти незамеченным вряд ли удастся. Если индейцы его поймают, то, возможно, поведут к касику и успеют вывести из зоны поражения, а возможно, и нет. Кто знает, сколько пороху они успели наготовить. Может, запаса хватит, чтоб поднять на воздух весь город, и спасаться бегством вовсе бессмысленно.

Тогда не стоит скорбеть и о том, что испанцам идти до города целый день, притом что они не встретят сопротивления у мостов и перекрестков. Даже если удастся выжить, как он будет убегать от мешиков требуемые на подход десять-двенадцать часов?

Солнце уже почти взошло в зенит и уперло лучи прямо в спину молодого человека, насквозь прожигая тряпку, покрытую слоем песка. Ромка уже подумывал выждать, пока никого не будет вокруг, и задать стрекача к спасительному подземелью, когда над его головой мешики пришли в странное возбуждение. Поднялся шум. Раздались команды, послышались скрип канатов и топот бегущих в ногу отрядов городской стражи. Неужели испанцы начали штурмовать город, не дожидаясь его героического подвига? Ромке очень хотелось выглянуть из убежища, но вокруг становилось все больше и больше мешиков, просто чудо, что на него никто до сих пор не наступил.

Восемь бригантин выстроились в линию за прикрывающей подход к стенам Теночтитлана мелью, уперев в них пустые черные глазницы заряженных орудий. На высокой корме флагманского корабля Кортес взмахнул мечом. Артиллеристы вдавили в запальные отверстия тлеющие фитили. Пушки изрыгнули столбы огня, и понеслись к древним стенам мешикской столицы литые чугунные ядра.


Грохот орудий взболтал густой полуденный зной и выплеснул его на Ромкину голову ледяным душем. Сигнал! Ура! Но… Почему так близко? И почему слышен надрывный, нарастающий визг летящих к цели ядер?

Земля дрогнула и осыпалась в Ромкину нору. Сверху, запутавшись в ткани, скатилось дергающееся тело. Совсем рядом со своим лицом Ромка увидел проколотое тяжелой серьгой ухо с оттянутой мочкой и кусок смуглой кожи с убегающей под черные волосы татуировкой. Чуть привстав в узкой яме, Ромка взмахнул локтем, метя в висок. Попал. Мешик перестал трепыхаться. Молодой человек выскользнул из-под обмякшего мешика в куцей повязке на чреслах.

Обезумевшие люди метались по двору, роняя и давя друг друга. Кричали военачальники, визжали женщины, плакали дети. Неподалеку рушился огромный требюше, медленно складываясь внутрь себя. Рядом с ним что-то чадно горело. Свежеотлитая мортира покосилась на покореженном лафете, нелепо задрав к небу куцый ствол. Верх обращенной к озеру стены напоминал краюху хлеба, от которого откусил добрый кусок кривозубый пейзанин. Повсюду поднимались столбы пыли и дождем сыпались с неба мелкие камешки.

Ай да Кортес, подумал Ромка. Вместо того чтоб подавать сигнал с берега, он подплыл и оповестил его о своем прибытии добрым залпом всех орудий. И сразу обеспечил огневое прикрытие. Маленький юркий мешик с копьем наперевес бросился к нему, скаля белоснежные зубы. Уклонившись от наконечника, Ромка выставил руку вбок. Хлипкий индеец налетел на нее, как на низкую ветку над дорогой, взбрыкнул ногами и исчез под сандалиями своих соплеменников.

Однако! Молодой человек наклонился и сдернул с раскинувшегося рядом тела цветастую накидку, набросил на плечи, чтоб не очень выделяться в беснующейся толпе. Ну, теперь пора сделать что обещал. Миновав поток бегущих в панике людей, он проскочил к обтесанной скале, в недрах которой находился пороховой погреб, и прижался к ней спиной.

На озере грохнуло. Нарастающий вой вжал голову в плечи. Верх стены брызнул каменной крошкой. Смело с башенной площадки маленькую баллисту, выбросив расчет на копья строящегося к битве отряда. Несколько ядер, перелетев через верх, разметали навесы из тростника. Одно плюхнулось в лужу соленой воды и закрутилось там, шипя и плюясь густым паром. Накинув на голову часть накидки, чтоб не признали, Ромка боком, не отрывая спины от теплого камня, двинулся к тяжелой, окованной медью двери. Около нее в нерешительности переминались с ноги на ногу два стражника.

Еще один залп!

С треском рушится кусок стены. Ядра вспахивают утоптанную землю. Картечь сметает со стены команду индейских инженеров, старающихся втащить туда легкую катапульту. Меса знает свое дело.

Еще залп!

Фонтаны каменной крошки. Крики людей. Кренится второй требюше и застревает на подломившихся опорах, угрожающе раскачиваясь над украшенными перьями головами. Одно ядро попадает в кучу смешанной с мелом извести. Та взлетает в воздух, окутывая все белесой непроглядной мутью. Пора!

Ромка бросился вперед. Мелькнула в облаке размытая тень. Ромка прыгнул и грудью, по-волчьи, опрокинул стражника на землю. Хрустнула под сильными пальцами шея. Молодой человек привстал на колено, нащупал оброненное мешиком копье. Из мглы кто-то налетел на него, царапаясь, визжа и норовя вцепиться в глаза. Ромка двинул плечом. Женщина в разодранном, окровавленном платье отлетела обратно в туман. Прячась за мутной завесой, он добежал ворот. Дернул за покрытое мелом кольцо. Даже не припертая батожком створка плавно отъехала в сторону на смазанных жиром петлях.

Ромка проскользнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Поискал ушки, в которые можно было бы продеть копье, но не нашел. Прислонил древко к стене и стал отряхивать рукава, ожидая, пока глаза привыкнут к царящему вокруг полумраку. В хранилище не было ни одной жаровни, а свет проникал сквозь узкое оконце, выбитое над самым входом.

Площадку сотряс новый залп.

Кое-какие детали огромной рукотворной пещеры ему разглядеть удалось, но ее пределы терялись во тьме. Ромке сделалось нехорошо. Он стоял у устья широкого и длинного зала, исток которого терялся где-то за плавным изгибом уходящего вниз пола. Сколь хватало глаз вдоль стен тянулись грубо сколоченные стеллажи в три полки, доверху заполненные картузами с порохом. Кучей были навалены фигурно обработанные доски, по всему видать, заготовки для будущих лафетов. Глаз различал и несколько плетеных корзин с каменными ядрами.

Господи, да если это хозяйство подорвать… Ему представились рушащиеся стены, лопающиеся, как переспелые гороховые стручки, башни, исчезающие в огненном смерче деревянные дома, сгорающие заживо люди. Стоп, оборвал он сам себя, поняв, что еще немного, и он не сможет своей рукой погрузить город в огненный хаос. А это нужно сделать. Во имя артиллеристов, голых и закопченных, обливающих смесью воды и уксуса раскалившиеся стволы. Во имя солдат, наводящих арбалеты на клубы пыли. Во имя капитанов, за время похода ставших ему как братья. Во имя Кортеса и Мирослава, заменивших ему отца. Во имя памяти отца, заживо сгоревшего в махине-башне совсем недалеко отсюда. Воспоминание о смерти отца придало молодому человеку сил и решимости.

Пещеру сотрясла еще одна канонада. Острой царапающей крошкой осыпались с потолка зернышки кальцита. Сколько их уже было, этих залпов? Десять, двадцать. Ромка потерял счет. Но запас пороха и ядер на кораблях небезграничен. Еще десять выстрелов, и кончится припас. Надо торопиться. Собрав в одно всю свою резвость, Ромка побежал в дальний конец склада. Снял с полки один из пороховых картузов. Покрутил в руках задумчиво. Отросшим ногтем проковырял в нем дырочку, подождал, пока на пол насыплется приличная гор