Book: Четвертый тоннель



Четвертый тоннель

Игорь Андреев

Четвертый тоннель

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга была бы совсем другой или ее не было бы вовсе, если бы не люди, которые, сами того не зная, приняли участие в ее создании.

Андрей Ленинг из города Иваново. Первым поддержал меня в тот момент, когда это было особенно важно. Спасибо за пример правильного мужского мышления. Жаль, что не успели увидеться.

Николай Козлов, а также Денис Швецов и Владимир Виноградов. Тренеры Центра «Синтон». Спасибо за внимание и чуткость в обучении первым шагам в познании себя, таким простым и сложным.

Михаил Ляховицкий. Ведущий тренер «Академии тренингов», в широких «сектантских» кругах известный как просто Миша. Сильный, открытый, мудрый человек. Спасибо за Трансформацию и Базовый курс. Никогда бы не подумал, что можно так просто познакомиться с собой настоящим. Или хотя бы сорвать несколько защитных слоев.

Сергей Насибян, Дмитрий Глазков, Эльдар Джафаров. Тренеры «Академии тренингов». Спасибо за «Магию Жизни» и вашу личную поддержку. Я думал, ступень будет окончанием тренировки, а она стала началом бесконечного процесса, и это стало возможным благодаря вам.

Марат Латыпов, тренер моего Продвинутого курса; Аня Бокшицкая и Павел Моргунов — команда. Спасибо за вклад в меня. Я вас люблю.

Участники и команда ЛП-31, ПМЖ-33/1, -34/2. Безразмерный список — и все такие живые, проявленные, разные. Спасибо за участие, поддержку, созидание и личный вклад. Я вас люблю.

Роман Тихонов. Ведущий тренер «Московского тренингового центра». Мудрый, опытный человек, которого я не знаю. Спасибо за метафору про любовь и солнце, которое отказалось согревать всех.

Евгений Бродецкий, ЭСТ-тренер и просто уникальный человек. Спасибо за ЭСТ и инсайты, которые прилетают в меня, когда ты кому-то что-то объясняешь в контексте.

Анатолий Тихомиров. Коуч, процессор ПЭАТ, а также мой друг и единомышленник. Спасибо за инструменты Spiritual Technology и Spiritual Option, и теплую дружескую поддержку.

Денис Бурхаев. Психолог-консультант, психотерапевт, а также мой друг и единомышленник. Спасибо за эффективные сессии и теплую дружескую поддержку.

Филипп Богачев, Денис Шальнов, Петр Кузнецов. Тренеры проекта «РМЭС». Спасибо за опыт. Было неприятно. Но так хорошо, что это было.

Иван Чухин, Игорь Музалевский, Дмитрий Темешов. Друзья в обновленной реальности. Спасибо за искренность и приверженность Делу. И еще, Игорь, спасибо за профессиональную поддержку.

Евгений Момотов, Александр Стасеев, Сергей Агапов, Теймур Абуд. Тренеры проекта «Пикап. Ру». Спасибо за опыт. Отдельное спасибо: Евгению — за глубину личных вопросов; Александру — за твой вдохновляющий переход в новое.

Антон Маторин, тренер и постоянный искатель альтернативных путей, и Максим Красочкин, самый харизматичный тренер проекта «Пикап. Ру». Спасибо за зеркальную ясность и уникальную непохожесть, и еще за Рас Абу Галюм.

Дмитрий Новиков, Денис Евсеев, а также Максим Сырбу. Тренеры проекта «Ардор». Спасибо просто так.

Дмитрий и Константин. Владельцы и руководители компании, в которой я провел несколько лет, ставших поворотными в моей жизни. Спасибо за дружескую поддержку и отличный пример активной жизненной позиции.

Сергей Минаев, бизнесмен, писатель, шоумен. Спасибо за отличный пример в действии и дружескую поддержку в нужный момент.

Виктор Пелевин, странный писатель. Спасибо за бесподобные книги. Перечитывать мысли человека по три — пять раз, снова и снова открывая для себя что-то важное с новой стороны, и по-новому видя свою жизнь, можно в очень редких книгах. В твоих — у меня получается.

Брэд Фитцпатрик, создатель LiveJournal.com, а также администрация этого ресурса. Спасибо за великолепный инструмент, «Живой журнал». Без него события, изложенные в этой книге, развивались бы совсем иначе.

Мама и папа. Спасибо за материал, который мне передали вы и благодаря которому я пережил много такого, чего, как мне раньше казалось, лучше бы не было. Это лучшее, что вы могли сделать для меня. Спасибо за то, что вы такие, а не другие. Я вас люблю.

Хотя эта книга основана на реальных событиях, все лица и действия, упомянутые в ней, являются вымышленными. Имена вымышленных лиц изменены, чтобы быть еще более вымышленными. Все это не более чем персональные галлюцинации автора. Если бы их пережил другой человек, они могли бы быть описаны совершенно иначе.

0. Об этой версии книги

Интернет-версия «Четвертоготоннеля» слегка отличается от самой первой. Например, добавлена глава № 0, которую ты сейчас читаешь. После главы № 40 — некоторые отзывы, отражающие разнообразную реакцию читателей (интересно, какая будет у тебя?), и кое-что еще.

Первая версия книги принесла интересные результаты. В своих письмах читатели рассказывают, что по ходу прочтения обнаружили в себе нечто важное, что подтолкнуло их к решительным шагам, к большим переменам в жизни. Эти отклики — самое лучшее дополнение и продолжение книги, какое мог бы пожелать автор. Кое-кто начал шевелиться и даже просыпаться.

Одним из результатов стал заметный рост числа людей, решившихся пойти на «живой» тренинг личностного роста.

В разных регионах России люди, прочитав «Четвертый тоннель», быстренько находили в своем городе подходящий тренинг, проходили его, а потом, ошарашенные вновь открытым горизонтом возможностей, писали письма с благодарностью именно за это. Книга сработала как реклама трансформационных тренингов.

Я думаю, это очень хорошо. Чем больше людей, пройдя через качественный тренинг личностного роста, заново откроют себя, свою силу и свободу, тем чаще на наших улицах можно будет видеть улыбающихся людей. В нашей стране, крепко подсевшей на страдальчество, жалость к себе, постоянное нытье и вранье, привычку обвинять и обижаться, быть виноватым и оправдываться, это очень нужно.

В чем-то книга повлияла и на расклад в пикап-движении. Тренинги, специально созданные для мужчин и призванные научить эффективно обращаться с женщинами, исполняются совсем не так, как, на мой взгляд, надо бы. Туда приходят мужчины, имеющие трудности в отношениях с женщинами. Вообще-то, трудности — это нормально. Нет ничего плохого в том, что у тебя что-то не так, как хотелось бы. Нужно просто увидеть это, признать, и сразу открывается возможность что-то изменить. Ненормально то, из чего исходят на «тренингах по соблазнению», преподавая мужчинам пикаперские навыки. Кстати, есть много аналогичных проектов для женщин, и с точно такими же симптомами — учат не про то.

Учат доминировать и манипулировать, самоутверждаться за счет другого человека. А надо бы устранять глубинные проблемы в себе, которыми и обусловлены трудности в отношениях. Грубая замена одних ролей и масок на другие создает внешний успех (или его иллюзию) и усиливает внутренний конфликт. Но ведь жизнь все равно не работает, если снаружи достигаешь успех и изображаешь уверенность, а внутри разрываешься от нагромождений противоречий и вытесненных страхов. Надо бы учиться быть собой, раскрывать и выражать себя. Становиться целостным, настоящим.

И это все чаще признают сами пикап-тренеры. (В приватных разговорах, конечно, не с клиентами). Многие из них, кстати, давно выросли из пикапа и относятся к нему все больше с равнодушием или даже с отвращением, и даже уходят из этого бизнеса. И сами идут на тренинги, но уже не про «как стать крутым», а трансформационные — двигаться дальше. Впрочем, далеко не все: и признавать свои ошибки трудно, и терять заработок от преподавания «мужской науки» не хочется, и с пьедестала слезать неловко;))

В общем, мне понравилось все, что произошло после появления «Четвертого тоннеля» на книжных полках и в интернет-магазинах. Теперь я дарю эту интернет-версию книги читателям своей рассылки.

Если ты хочешь узнать больше о книге, зайди на ее официальный сайт. Там есть раздел о том, как она появилась, ответы на вопросы, пара инструкций, как читать правильно (если тебе интересно, конечно), а также форма для подписки на рассылку, где я иногда делюсь ценными открытиями и выгодными предложениями. Вот здесь: http://4tonnel.ndmn.ru.

1. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

#1

…Смотрите. Если мы посадили крысу в лабиринт с четырьмя тоннелями, и всегда будем класть сыр в четвертый тоннель, крыса через некоторое время научится искать сыр в четвертом тоннеле. Хочешь сыр? Зип-зип-зип в четвертый тоннель — вот и сыр. Опять хочешь сыр? Зип-зип-зип в четвертый тоннель — вот и сыр.

Через некоторое время великий Бог в белом халате кладет сыр в другой тоннель. Крыса зип-зип-зип в четвертый тоннель. Сыра нет. Крыса выбегает. Опять в четвертый тоннель. Сыра нет. Выбегает. Через некоторое время крыса перестает бегать в четвертый тоннель и поищет где-нибудь еще.

Разница между крысой и человеком проста — человек будет бегать в четвертый тоннель вечно! Вечно! Человек поверил в четвертый тоннель. Крысы ни во что не верят, их интересует сыр. А человек начинает верить в четвертый тоннель и считает, что правильно бегать в четвертый тоннель, есть там сыр или нет. Человеку больше нужна правота, чем сыр.

Вы все, к сожалению, люди, а не крысы, поэтому вы все правы. Вот почему в течение долгого времени вы не получали сыра, и ваша жизнь не работает. Вы верите в слишком много четвертых тоннелей… Вы лучше будете правы, чем счастливы, и вы годами бегаете по четвертым тоннелям, чтобы доказать это.

Люк Рейнхард, «Трансформация»

#2

…Мы заметили у людей одну интересную черту. Если какое-то действие не дает результатов, они все равно повторяют его.

…Была группа студентов, долго экспериментирующих с крысами в лабиринте. И кто-то однажды их спросил: «Какова же реальная разница между человеком и крысой?» Тут же решили, что необходим эксперимент. Они построили огромный лабиринт, рассчитанный на человека, затем подобрали контрольную группу крыс, и учили их проходить через лабиринт, в центре которого находился кусочек сыра. Группу же людей стимулировали пятидесятидолларовой бумажкой. В этой части эксперимента значимых различий между людьми и крысами не было… Но действительно значительные различия появились во второй части эксперимента, когда из лабиринтов убрали сыр и пятидесятидолларовые бумажки. После нескольких попыток крысы отказались ходить в лабиринт. Люди же никак не могли остановиться! Они все бегали. И даже ночью проникали в лабиринт с этой целью…

Одной из мощных процедур, обеспечивающих рост и развитие, является правило: если то, что вы делаете, не срабатывает, сделайте что-либо другое.

Ричард Бендлер, Джон Гриндер, «Из лягушек — в принцы»

#3

…Чего грустный такой? — спросил Чапаев.

— Так, — ответил я, — мысли.

— Какие еще мысли?

— Неужели вам, Василий Иванович, правда интересно, о чем я думаю?

— А что ж, — сказал Чапаев, — конечно.

— Я, Василий Иванович, думаю о том, что любовь прекрасной женщины — это на самом деле всегда снисхождение. Потому что быть достойным такой любви просто нельзя.

— Чиво? — наморщась, спросил Чапаев.

— Да хватит паясничать, — сказал я. — Я серьезно.

— Серьезно? — спросил Чапаев. — Ну ладно. Тогда гляди

— снисхождение всегда бывает от чего-то одного к чему-то другому. Вот как в этот овражек. От чего к чему это твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, куда он клонит. Скажи я, что говорю о снисхождении красоты к безобразному и страдающему, он сразу задал бы мне вопрос о том, осознает ли себя красота и может ли она оставаться красотой, осознав себя в этом качестве. На этот вопрос, доводивший меня почти до безумия долгими петербургскими ночами, ответа я не знал. А если бы в виду имелась красота, не осознающая себя, то о каком снисхождении могла идти речь? Чапаев был определенно не прост.

— Скажем так, Василий Иванович, — не снисхождение чего-то к чему-то, а акт снисхождения, взятый сам в себе. Я бы даже сказал, онтологическое снисхождение.

— А енто логическое снисхождение где происходит? — спросил Чапаев, нагибаясь и доставая из-под стола еще один стакан.

— Я не готов говорить в таком тоне.

— Тогда давай еще выпьем, — сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд я с сомнением смотрел на луковицу.

— Нет, — сказал Чапаев, отирая усы, — ты мне скажи, где оно происходит?

— Если вы, Василий Иванович, в состоянии говорить серьезно, скажу.

— Ну скажи, скажи.

— Правильнее сказать, что никакого снисхождения на самом деле нет. Просто такая любовь воспринимается как снисхождение.

— А где она воспринимается?

— В сознании, Василий Иванович, в сознании, — сказал я с сарказмом.

— То есть, по-простому говоря, в голове, да?

— Грубо говоря, да.

— А любовь где происходит?

— Там же, Василий Иванович. Грубо говоря.

— Вот, — сказал Чапаев удовлетворенно. — Ты, значит, спрашивал о том, как это… Всегда ли любовь — это снисхождение, так?

— Так.

— Любовь, значит, происходит у тебя в голове, да?

— Да.

— И это снисхождение тоже?

— Выходит, так, Василий Иванович. И что?

— Так как же ты, Петька, дошел до такой жизни, что спрашиваешь меня, своего боевого командира, всегда ли то, что происходит у тебя в голове, — это то, что происходит у тебя в голове, или не всегда?

Виктор Пелевин, «Чапаев и пустота»


2. ПОСЛЕДНИЙ СЕАНС

Трудно сказать, с чего все началось. Может быть, с того, как мы с Наташей пошли в кино.

Однажды ранней весной у нас был корпоратив. Ресторанная пьянка в кругу коллег. Мужики бродили от толпы к толпе, пили виски, кушали охлажденное мясо, кидали понты, гнули пальцы и мерялись метафизическими письками. Женщины делали все то же, только тоньше. Тим-билдинг.

Я меланхолично наливал себе виски, прохаживаясь между группами неумолимо пьянеющих людей, и рассматривал окружающих. Мне было немножко грустно. Происходящее напоминало рабочие будни. Только там мы наливаем бухло в пластиковые стаканчики под столом, на котором демонстративно стоит бутылка с соком, а здесь все открыто и торжественно. Вот и все отличие. А так — все то же, что в обеденный перерыв. Те же разговоры. Имитация важности. Оживленная бессмыслица.

Мне хотелось чего-то другого. Сильных ощущений.

Я оказался рядом с Наташей. Немного поболтали, а потом я сказал:

— Что мы здесь делаем? Будем смотреть, как все напиваются? Давай лучше пойдем гулять.

Ночная Москва в начале весны хороша. Влажный асфальт. Фонари в лужах. Теплеющий ветер. Рядом со мной красивая девочка. Кудри треплются на ветру. Приятный голос.

Зашли в какой-то кинотеатр. Ближайший фильм в 23–30. Я протянул в окошко кассы несколько банкнот:

— Два детских.

Мы стояли в пустынном вестибюле возле какой-то огромной шторы. Хотя мне почти тридцать, я очень стеснительный мальчик. К тому же мы коллеги по работе. Я понял, что пора что-то делать, только когда в разговоре повисла особо длинная пауза. Она молча стояла на расстоянии двух ладоней от меня, глядя в пространство рядом, и как будто чего-то ждала. Я положил руку ей на плечо, мягко привлек к себе, пальцами другой руки взял ее подбородок и приподнял. Мягкие теплые губы. Много помады.

Мы выбрали последний ряд. Никого, кроме нас. На предпоследнем тоже. На следующем несколько человек. Я обнял ее, она меня, и мы начали целоваться. Через некоторое время я взял ее ладонь и положил себе на член:

— Смотри, что у меня есть.

Она несколько раз крепко сжала его сквозь брюки, не отрывая свой рот от моего. Еще несколько секунд, и я расстегнул молнию:

— Ему там очень тесно.

Мы продолжали проникать друг другу в рот на глубину, которая уже закончилась. Взяв его в ладонь, Наташа с огромным энтузиазмом сделала несколько резких, почти нервных движений. Потом оторвалась от моего рта и посмотрела вниз, но ничего не рассмотрела, потому что мелькающий свет с экрана падал на наши лица и плечи, оставляя все что ниже, в тени спинки переднего кресла. Я взял ее за шею и легонько подтолкнул в нужном направлении. Она склонилась надо мной. Я расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Наташа на коленях передо мной. Тонкий запах духов. Горячий рот. Длинные мелко закрученные локоны. Нас никто не видит. Хорошо.

Вдруг я заметил мужчину двумя рядами впереди. Он смотрел на нас. Его лицо едва освещали блики, но этого мне хватило, чтобы увидеть, что он потрясен. Мне быстро передалось его состояние. Я растерялся, испугался и начал нервничать. Через несколько секунд он отвернулся.

Я постарался его забыть. Поднял Наташу за подбородок, поцеловал в губы и прошептал на ухо:

— У тебя есть презервативы?

Мы расположились там же. На полу. На коленях. Она упиралась ладошкой в пол и локтем в кресло. Я держал ее за талию, гладил по спине сквозь блузку и смотрел, как ее ягодицы начинают сотрясаться от моих движений, когда я хочу быстрее.

Краем зрения я заметил, что тот мужик снова обернулся и смотрит. Лучше бы я его не видел. Моя голова «включилась», и я невольно перестал быть с Наташей.

Мужик отвернулся от нас. Потом снова посмотрел. Опять отвернулся. И снова на нас. Потом он резко встал и быстрым шагом направился к выходу. Прошло минут пять или десять. Я все еще трахал свою красавицу, но уже не был с ней. Я не мог перестать думать о том мужике. Я думал, что мы его слишком сильно задели, и что его уходом дело не закончится. Возможно, нас ждет что-то неприятное. Он приведет охрану? Вызовет милицию? Я начал нервничать и понял, что мой сексуальный настрой уже разрушен, и сейчас ничего не исправить.

— Наташа, давай пойдем отсюда, — сказал я, склонившись к ней и обняв за плечи, — у меня сейчас ничего не получится.

Мы вышли на прохладную улицу. Шли вдоль Москвы-реки, взявшись за руки, обсуждали сеанс кино, в котором ничего не запомнили, и громко хохотали, удивляя редких сонных прохожих. Она жила у родителей в центре. Проводив ее домой, я поехал к себе на «Нагорную» в отличном настроении.

На следующий день мы приехали ко мне. Я ожидал хорошего секса и классного общения. Увы, оказалось, что мне с ней вовсе не так хорошо, как я сам себе успел пообещать. Секс в кинотеатре был ошеломляюще хорош, видимо, из-за экстремальности условий. Секс в постели с ней был… какой-то механический. Самое неприятное, что после секса оказалось, что нам общаться совершенно не о чем. То, что она говорила, не цепляло меня ни за ум, ни за душу. Сижу, слушаю ее, пью вино и борюсь с неприятным предчувствием. Мне хочется не думать, что с ней все уже ясно. Она не моя женщина. По-другому с ней не будет. И ничего с этим не сделать. Но я все еще надеюсь обмануть себя. Точнее даже

— надеюсь найти повод для надежды. Хотя уже все ясно.

Но я люблю сказки.

Я в нее уже влюбился. Похоже, была такая потребность. Эмоциональная встряска в кинотеатре была достаточно сильной, чтобы принять женщину, с которой было всего лишь сексуальное приключение, за близкого человека, в которого хочется вкладывать себя.

Ну да, идиот. Не спорю.

Еще пару раз мы с ней прятались в ее рабочем офисе, чтобы сделать секс, и я хорошо разглядел при ярком свете, как она делает то, что в тот раз в темноте кинотеатра. Красиво. Еще пару раз мы ходили куда-то гулять. Потом она потеряла ко мне интерес.

История начала заканчиваться раньше, чем я начал понимать что-либо в происходящем.

Конечно, я начал себя плохо чувствовать. Мне было тяжело. Пытался ее удержать. Как-то убедить. А в чем тут убедишь. Я чувствовал себя брошенным и раздавленным. Мне было больно…

Примерно два года спустя мы с другом по имени Вован, который тоже был с ней знаком, общались в ресторане. Я рассказывал ему про удивительные и странные события в моей жизни. (Тогда я еще не знал, что буду писать о них эту книгу). Он слушал молча, только смотрел мне в глаза, не отрываясь. В какой-то момент перебил:

— Слушай, Андреев. Ты такой редкостный долбоеб, но я тебе завидую. Помнишь Наташу? Я у нее потом спрашивал про тебя. Что ты в нем нашла, говорю. Он же мудак. А она на меня так посмотрела и говорит: «Он классный. Мне с ним было классно». Я бы хотел, чтобы она так сказала про меня. Больше всего я тебе завидую потому, что ты ее трахнул. Мужик!

Договорив, он опрокинул себе в рот рюмку с текилой. Я улыбнулся. Конечно, сказав, что я классный, Наташа сделала комплимент не мне, а себе. Ни одна женщина не скажет «да, я трахалась с мудаком». А уж эту-то девочку я знаю — она любит красоваться и кидать понты. Все равно мне было приятно услышать со слов приятеля, что она сказала обо мне так. И все-таки где-то в его словах прозвучала ошибка. Какое-то несоответствие между моим опытом и тем, что он обо мне думает. На секунду задумавшись, я понял.

— Кое-чего ты совсем не знаешь, Вова. Не я ее трахнул, — сказал я, чуть склонившись к нему, чтобы лучше видеть коричневые глаза под густыми бровями. — Это она меня трахнула. Она захотела меня попробовать — и попробовала. И сразу потеряла интерес. Для нее потрахаться было все равно, что выпить чашку чая. Наверное, она так развлекается или самоутверждается, или, может быть, ищет своего мужчину. Мне, кстати, после этого было тяжело. Она была совершенно не моего типа, но я влюбился, как мудак… Я просто хочу сказать, что мой секс с ней не был моим достижением. Не я ее, а она меня трахнула. Так что не завидуй.

Вован посмотрел с недоумением и снова потянулся к бутылке с изображением древнего мексиканского божества, чтобы налить еще. А я вспомнил ту историю. Если Вован видел только ее внешнюю сторону, маленький кусочек внешней стороны, то для меня в ней было что-то еще. Намного больше. То, что не знает ни Вован, ни Наташа, ни кто-то другой. Я задумался, что же в той истории было для меня самое важное?

Я влюбился. Это было сильно, а потом больно. Я испытал переживания, которые ни с чем не сравнишь и ничем не заменишь. Она меня просто трахнула и побежала дальше. А я влюбился, и во мне было много эмоций, с которыми я не знал, что делать. Подавил их, а потом сам себя вытаскивал из депрессии и обещал себе, что постараюсь никогда больше не оказываться в такой зависимости от женщины. От отношения женщины ко мне.

Мне хотелось, чтобы женщина, которую я люблю, меня тоже любила. Так, чтобы никогда «не бросила» меня. Сейчас мне это кажется смешным, а тогда я еще не понимал, что таких отношений не бывает. Более того, думать, что бывают отношения такие — вредно для отношений реальных. Но тогда я был меньше, слабее и глупее. Однако тот случай с Наташей стал отличным поводом, чтобы начать взрослеть.

Маленькая история с ней — была про любовь. Вот что самое важное.

Мне всегда казалось, что меня никто не любит. Правда, я старался не думать об этом, потому что тягостно, страшно и не ясно, что с этим делать. Сейчас я понимаю, что иначе и быть не могло. Потому что я сам себя не любил. В таком состоянии лучше не влюбляться, потому что становишься беззащитным и, если не получишь любовь в ответ, придется долго терпеть боль и затаптывать свои переживания, прежде чем снова заледенеешь и успокоишься.

Любовь — главное, в чем я нуждался всю жизнь. Я любил секс, но боялся любить женщин и вообще людей. Секс с Наташей в кинотеатре оказался таким срывающим крышу опытом, что я влюбился.

Думаю, взрыв событий, о которых эта книга, начался в том числе и благодаря ей.

3. КРИЗИС

Внутри тебя есть дыра, которую ты отчаянно

Пытаешься заполнить.

Ты вливаешь в неё различные удовольствия,

Чтобы чувствовать себя в порядке.

Иногда ты получаешь так много,

Что дыра наполняется до краёв,

И тогда наступает блаженный миг покоя.

Но у твоей дыры нет дна.

Всё протекает через неё,

Оставляя тебя снова пустым И жаждущим чего-нибудь ещё.

Рам Цзы знает, что нужно сделать…

В дыру нужно бросить тебя.

Уэйн Ликермэн, «Нет Пути для „духовно продвинутых“»

Я застенчивый. Всегда был таким. Толи родители перестарались во внушении мне, что скромнее надо быть, и придавили мою самооценку. То ли что-то еще. Когда мне было лет шестнадцать, я впервые подумал о том, что проведу жизнь в одиночестве, если меня никто не подберет. Тем не менее, я учился, работал, строил какие-то планы, и в целом как-то удавалось растворять в этом жизнь. Время от времени даже был доволен собой. Так, в сомнениях и раздумьях, прерываемых вспышками безосновательной надежды, я продержался до тридцати.

Есть такое выражение: «кризис среднего возраста». По слухам, этот кризис как-то связан с тридцаткой. Однако в понедельник 29 ноября 2004 года я не чувствовал никакого кризиса. Приехал в редакцию газеты, где в то время работал, чтобы отметить с коллегами свой очередной день рождения. У нас трудилось много народа, так что скидываться по сотне-другой на ненужный подарок, а потом поздравлять и пить, а также есть вкусный торт, такой неуместный в свете всеобщего перманентного желания похудеть, нам приходилось по несколько раз в каждом календарном месяце. Кроме того, по одному разу в год каждому из нас приходилось работать виновником торжества. То есть покупать бухло и закуску, чтобы хватило на всех, и готовиться стать звездой на пять минут.

Я принес пару тортов, шампанское, красное десертное вино, водку «Парламент черная смородина», всякие фрукты, соки и прочую колбасу. Очистив один из столов от каких-то газет, пепельниц, многочисленных листов с распечатанными текстами и прочего мусора, неизбежно сопровождающего рабочее место журналиста, накрыл поляну и позвал людей.

Убедившись, что вокруг уже собралась толпа с пластиковыми стаканчиками в руках, я сказал:

— Друзья! Мне приятно видеть ваши измученные в ожидании халявной выпивки лица. Сегодня мне тридцать лет. Сейчас мы начнем краткое торжественное мероприятие. Вы будете говорить подобающие случаю слова. Какой я хороший, замечательный и все такое. А я буду слушать, кивать, и думать: «Вот, оказывается, какой я классный парень». Мне будет приятно… Ну что, у всех налито? Прекрасно, можете начинать лицемерить!

Общий смех. Все со всеми чокнулись (поскольку пластик не звенит, мы говорили «дзинь!»), отхлебнули. После этого все начали говорить, какой я хороший, замечательный и прочее. Пьем, кушаем, хихикаем. Пахнет апельсиновым соком и копченой колбасой. Кто-то спросил, чувствую ли я что-то необычное в связи с тридцатилетием.

— Ничего особенного не чувствую, — ответил, немного подумав. — То же самое, что было в двадцать девять.

Я сказал не совсем правду. Я уже чувствовал что-то необычное. Тупик. Потолок. Беспричинная тоска. Только не мог объяснить, потому что сам не задумывался над этим. Если я о чем-то и думал, то только о том, что мне бы денег побольше. А то все люди как люди, а я до сих пор не могу кидать понты обоснованно…

Через год, к лету 2006 года, я был точно таким же. Хорошая работа, уже в другой московской компании. Прекрасная подруга, с которой мы были вместе уже много лет. Многочисленные поездки за границу. Не такой уж пустой счет в банке. В общем, много хороших предлогов, чтобы сравнить себя с кем-то менее преуспевающим и сказать: «Ничего страшного, все не так уж плохо, кому-то хуже, значит, я почти молодец».

Между тем нехватка чего-то, непонятно чего, стала ощущаться еще острее. Как говорят склонные к лирике граждане, душевная пустота. Она самая. Я обнаружил ее, с тоской осматривая свое настоящее. Не нашел ничего вдохновляющего. Оглянулся в прошлое. Стало грустно. Я недоуменно спросил невидимого собеседника: «И это всё? За тридцать с лишним лет игры, обещавшей быть такой увлекательной и такой эффектной, это все, что я смог выиграть?»

Я пытался ответить себе оптимистично. Рассуждал о том, что все познается в сравнении. Что смотря какие критерии оценки. Что игра, между прочим, пока еще продолжается. И вообще… А потом вдруг сказал сам себе: «Да, это все. И нет никаких оснований считать, что будет что-то другое». Пытаясь думать о будущем, я не смог разглядеть ничего. Ни желаний, ни целей. Никаких надежд.

Если в пиковый момент депрессии не соскользнуть в наркотики, алкоголь, криминал или суицид, события могут оборачиваться к лучшему. Мне повезло…

Вообще-то я не читаю женских журналов. Слишком много соплей. Но вот как-то июньским днем сидел на работе, офисный планктон, блуждал по интернету и совершенно случайно по рекламной ссылке наткнулся на статью в каком-то женском интернет-журнале. Она называлась, кажется, «Почему сверхинтеллектуальным мужчинам не везет с женщинами» и была украдена с сайта компании, продающей специальные тренинги для мужчин. Я мог бы пропустить ее, как всегда пропускал интернет-мусор, не связанный с моей работой — политикой. Но ее я открыл, не задумываясь и не сомневаясь. Меня словно молния ударила в голову. Я прочитал статью от начала до конца, не отрываясь. В описании «умных парней» узнал себя. Такой же тормоз. Вечно подавляющий эмоции. Самовлюбленный от неуверенности. Болезненно рациональный от страха допустить ошибку.

После многолетней привычки думать, что мои качества, такие как сдержанность, скромность, тщательность, основательность, мягкость и осторожность, очень хороши, я вдруг понял, что они нехороши, а извращение. Меня охватило ужасное чувство. Моя сдержанность, правильность, рациональность делали меня неживым. Особенно остро я переживал тот факт, что эти качества совершенно не работали с женщинами. Я сам себя ограничивал и закрепощал. И еще я, конечно, был очень умным парнем. В том смысле, что был слишком основательным, много думал, долго зависал в поиске правильных ответов, отказывался быть спонтанным — потому что всегда боялся ошибок. Вместе с тем, я обычно отказывался подвергать сомнению свою правоту по какому бы то ни было вопросу. Если что-то в моей жизни не работало, я быстренько объяснял себе, очень рационально и убедительно, что я-то прав, я правильный и все делаю правильно, ну а если что-то не так, то это не из-за меня. Просто жизнь так устроена — несправедливо, жестоко и не для интеллигентных людей.

После прочтения статьи из интернет-журнала, у меня в голове началось что-то вроде цепной реакции. В течение нескольких дней, прерываясь, пожалуй, только на сон, я постоянно переосмысливал свой образ жизни. Меня посещали инсайты — ошеломляющие открытия по поводу того, как я в течение жизни совершаю одни и те же ошибки, получаю одни и те же результаты, но ничего не меняю. Я осознал, что не могу управлять своей жизнью. Внутри не хватает какого-то стержня. Пожалуй, основные слова, какими можно описать мое тогдашнее отношение к жизни, такие. Я не могу. У меня не получится. Мне это не дано. Все трудно и сложно. Перспективы призрачны. Если мне повезет, то жизнь наладится. Но только если повезет, а это вряд ли. Ведь от меня ничего не зависит. Шансов нет.



После осознания, что так больше нельзя и что-то надо менять, я пришел в себя лишь через несколько дней. Новое состояние мне понравилось. Как будто раньше я спал, а теперь проснулся. Забегая вперед, скажу, что подобное будет случаться и позднее, много раз. Каждый раз вспышка понимания «самого главного» и мысль: «Черт побери, вот оно, самое главное, теперь я буду другим, теперь я проснулся!» И так снова и снова, когда нахожу что-то новое.

Поскольку больше всего на свете я любил женщин, с ними всегда были связаны мои самые сильные эмоции, я, естественно, начал обращать внимание на них. Кое-какие перемены произошли во мне мгновенно. Еще через несколько дней я решил поделиться новостями с другом по имени Сергей. Набрал его номер:

— Привет, — говорю. — Давай сегодня выпьем по бокальчику. Хочу увидеть твою поганую рожу, узнать, как у тебя все плохо. Заодно расскажу о своих новостях.

— Давай, — отвечает с радостными нотками в низком голосе, — только я сейчас опять не пью. Ну только если по бокальчику.

Мы с ним когда-то вместе работали. Он научил меня писать лицемерные пропагандистские статьи — то в пользу какого-нибудь олигарха, то против него же, и курить марихуану. Много пили вместе. Однажды в финальной стадии пьянки мы с ним танцевали диско на крыше чьего-то автомобиля, припаркованного во дворе недалеко от кабака. Его сын, школьник средних классов, держал наши портфели и наблюдал, как два взрослых человека в пиджаках и галстуках, папа и папин друг, орут песню Шнура и прыгают с крыши на капот. А еще Серега меня почему-то слегка боялся. Хотя физически был сильнее и однажды чуть не набил мне морду. Я тогда сказал: «Я с друзьями не дерусь, но если хочешь мне врезать, просто бей», и он успокоился.

Мы встретились на «Чистых прудах». Поздоровались, обнялись. Пошли в «Проект ОГИ», излюбленное место журналистов, болтунов, молодых алкашей и разнообразных людей, ошибочно считающих, что у них есть какой-то вкус.

Серега стал рассказывать, что у него все нормально. Зарплата хорошая. Бывают неожиданные бонусы и приятные сюрпризы. Сегодня человек из транснациональной компании, выпускающей сигареты, принес ему бутылку французского коньяка. Серега в своей газете их нечаянно задел. Напечатал статью о том, как однажды эксперт этой компании опубликовал в одной восточно-европейской стране исследование, в котором говорилось, что их деятельность очень выгодна государству, так как благодаря курению растет смертность и правительство тратит меньше денег на пенсионные выплаты. К Сереге тут же прибежал сигаретный человек и страстно сообщил, что тот парень был придурок, его исследование ошибочное и аморальное, он давно уволен и расстрелян, и, кстати, вот вам, уважаемый Сергей, бутылочка хорошего коньяка от нашей компании в знак уважения и надежды на взаимопонимание.

— Кстати, вот она, — сказал Серега, доставая из коричневого кожаного портфеля пузатую бутылку.

Официант по имени, допустим, Игорь, был расположен ко мне, потому что я мысленно пообещал ему хорошие чаевые. Принес два коньячных бокала, дружески предупредив, что пить алкоголь с улицы запрещено, так что лучше наливать незаметно, под столом.

Несмотря на то, что у него все хорошо, оказалось, что Серега пьет антидепрессанты.

— Прозак оказывает интересное действие, — сказал он вполголоса. — Никаких волнений, нервотрепок, мои вечные проблемы исчезли. С другой стороны, побочный эффект. В первый раз, как началось действие, сижу за компьютером и не могу написать первую строчку статьи. Мысли не собираются. А еще, — он чуть склонился ко мне и стал говорить тише, — интерес к женщинам пропал. Смотрю на симпатичную бабу, и думаю: «А зачем? Мне и так хорошо!» Зато уж если встанет, то могу долбить два часа подряд. Но кончить не могу. И кайфа никакого. Чувствую себя хорошо, но… Блин, как-то глупо получается. Бабы перестали волновать. И вообще все стало пофиг.

— А у меня все наоборот, — сказал я. — Со мной что-то произошло. Я словно ожил. Отлично себя чувствую. Захожу в троллейбус, весь такой счастливый без причин, мужчи ны сразу отводят глаза, а женщины начинают поправлять волосы. Мне кажется, что я впервые уверен в завтрашнем дне, хотя причин для уверенности, по-прежнему, никаких. Мне так хорошо, что никакая трава не нужна!

Я рассказывал подробности, а Серега слушал, раскрыв рот и распахнув глаза, и вздыхал.

— Классно, — сказал он, когда я закончил. — Как я тебе завидую… Но это у тебя пройдет через некоторое время.

Я расслышал в его голосе нотки надежды и ревности.

— Забудь об этом, дорогой. А если пройдет, то я повешусь. Сразу после того, как тебя повешу.

К нам подошли какие-то девушки. Позвали танцевать. Серега не стал вставать. Я пошел с ними в большой зал. Заметил, что уже изрядно пьян. Увидел толпу пьяных людей, с трудом перекрикивающих плохую громкую музыку. Оставил девушек и вернулся за наш столик.

Выпили еще по рюмке, и я заявил, что мне пора домой. Друг попросил тысячерублевую бумажку до следующего раза. Коньяк кончился, а он хочет накатить еще. Попрощались.

По пути к метро меня догнала девушка. Та, которая звала танцевать. Шла рядом и что-то говорила. Я только запомнил, что она из Казани и звали ее, вроде бы, Катей. Совсем не в моем вкусе. Завтра мне на вокзал — встречать с поезда Настю. Настя — моя самая дорогая женщина. Мы настолько близки, что уже много лет вместе. Поезд — утром. Настя — любимая. Время — позднее. А я — пьяный в хлам. То есть у меня не встанет. Попрощался с Катей у входа в метро.

Следующие три дня прошли с Настей. Что-то готовили вместе, кушали арбузы, пили вино и долго делали секс. Соседке сверху мешали ее крики, и она громко стучала чем-то по полу, призывая нас к порядку.

После выходных Настя снова уехала, а я остался в Москве, наедине со своей разрывающейся головой и по-новому обнаруженной сексуальностью.

Через неделю, на следующем совместном выходе на пьянку с доверительным разговором, Серега рассказал, что девушка Катя потом вернулась к нему за столик, и два часа хныкала, что, мол, вот наконец-то встретила того самого мужика, а он ушел.

— Ты прикинь, сидит со мной, пьет виски за мой счет, и ноет два часа про тебя, — говорит. — Ты, сука, чем-то ей понравился. Со мной поехать отказалась…

Я был доволен собой. Я вообще стал всем доволен. У меня, как прежде, была привычная жизнь с прежним распорядком, только я очень ярко переживал прелесть жизни. Почти всегда был в отличном настроении, которое передавалось окружающим.

В очередной рабочий день еду в метро. Настроение снова отличное. Рядом стоит женщина лет сорока пяти. Возраст еще не вывел с ее лица следы утонченной красоты. Читает маленькую книжечку. Присматриваюсь — что-то религиозное, какие-то молитвы. Я заговорил с ней спонтанно, без цели:

— Вы верите в бога?

Она чуточку растерялась:

— Да! А вы разве нет?

Пожал плечами. Снова наклонился к ее уху, чтобы не перекрикивать шум метро:

— Я об этом особо не думал. Но увидел у вас эту книжку и удивился. Симпатичные женщины обычно не верят в бога.

Секундное замешательство. По ее лицу пробежал ветерок разных эмоций, после которых она изобразила важное, чрезмерно серьезное выражение. Начала говорить что-то, по ее мнению, подобающее:

— Умные женщины всегда верят в бога!

Поезд остановился на «Баррикадной». Я покинул вагон и двинулся на переход. Стою на эскалаторе. Справа, по соседнему эскалатору, бежит вниз она. Умная женщина. Пройдя чуть вперед, обернулась и звонко крикнула:

— До свиданья!

Глаза блестят. Сияет всем лицом, как после хорошего секса.

Я подумал, что сильные состояния передаются между людьми. Мое состояние ей как-то передалось. И комплимент, который получился сам собой. Не так уж трудно почувствовать, что жизнь прекрасна, нужен только повод. Я оглядел людей вокруг. Хмурые рожи, потухшие глаза. Никто никому не рад. В голову пришла мысль: «Как-то неправильно мы живем. Как-то не так. Неужели нельзя по-другому?»

4. ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТОК

Раньше я почти не знакомился с женщинами в Москве. Даже не думал. Все женщины, с которыми у меня были приключения, оказывались рядом в контексте каких-то событий. Вместе учимся или работаем. Или она работает там, куда я зачем-то прихожу. Все складывалось как-то само собой. Переехав в Москву, я делал секс только с женщинами, которых знал раньше или с которыми мог познакомиться при случае. Например, в поезде. Вместе едем. Слово за слово. Узнаем друг друга лучше в ходе общения, и идея подружиться организмами возникает у нас обоих сама собой, мне остается только выразить интерес. Прощаемся, обмениваемся контактами. Через день-другой встречаемся. Все просто, само собой.

Как быть в большом муравейнике под названием Москва, я не знал. Я даже не знал, как реагировать на шаблонный ответ типа «я на улице не знакомлюсь». Сказать: «Ты что, дура что ли?» — было бы честно, но не вполне вежливо. Как знакомиться, чтобы все происходило само собой, я не знал. Поэтому волновался сильнее, чем прежде. Нервничал. Злился на себя и на женщин.

Вместе с остротой восприятия жизни в целом стала более сильной, эмоционально выраженной моя неуверенность в себе. Я не подозревал раньше, что я, оказывается, такой неуверенный. Мне казалось, что если женщина не выражает симпатию ко мне сразу, значит что-то во мне не так. На самом деле может быть сотня причин, начиная от ее собственного страха, неуверенности, плохого настроения до трудных месячных отчетов. Было бы правильно считать, что если у меня что-то не получается, значит я что-то неправильно делаю, и сделать по-другому. Но я любую неудачу принимал на личный счет. Банальное «я на улице не знакомлюсь» звучало для меня как «ты непривлекательный мужчина». Любые неудачи я переживал очень болезненно. Тогда я не думал, что у меня комплекс неполноценности, а если бы мне кто-то об этом сказал, я не поверил бы. Я что, ненормальный что ли, признавать наличие психологических проблем? Даже думать о своих слабостях, страхах, уязвимостях я не мог. Не то что говорить. Я не такой. Это не про меня. И вообще, что я, баба что ли, чтобы хныкать о чем-то там, показывать слабость?

Поэтому мои первые шаги в создании нового опыта были сделаны в одиночестве. Я никому ни о чем не рассказывал. Часто было неприятно или больно, но, как я сейчас понимаю, — хорошо, что это было…

Однажды познакомился с девушкой. По имени, допустим, Ирина. Как обычно, в метро. Она улыбалась. Не помню о чем с ней заговорил. Дала мне свой номер. Я не мог набрать его три недели. Боялся сказать что-нибудь не то. Наконец, позвонил:

— Привет, Ира. Это Игорь. Если конечноты помнишь.

Она меня наказала сразу и за три недели, и за неправильное начало разговора:

— Игорь? А… Это мы в самолете познакомились?

— Нет, мы с тобой познакомились в метро. Давно, недели три назад.

— А-а-а, — сказала она после паузы. — Вспомнила.

Она сказала, что завтра встретиться не выйдет, потому что работает допоздна, заканчивает поздно ночью. И послезавтра тоже. И вообще, она сама позвонит. Прощаемся. Кладу трубку.

По какой-то причине женщины избегают говорить «нет». Прямой отказ мог бы все сильно упростить и ускорить. Но — «сама позвоню». Естественно, она не позвонила. Позднее, вспоминая этот эпизод, я подумал, что и сам на ее месте не позвонил бы. Сейчас я чувствую признательность к ней. Тогда я чувствовал себя униженным, полным ничтожеством, ненавидел себя, а потому и ее…

Однажды иду по платформе метро. Меня обгоняет красивая девочка. Русые волосы собраны на голове так, что я подумал: «похоже на маленькую пальму». Она остановилась и обернулась, глядя в сторону тоннеля, откуда скоро должен вынырнуть поезд.

— Ваши волосы похожи на комнатное растение, — сказал я с улыбкой.

— Да? — она посмотрела с интересом. — На какое?

— На пальму. Только очень маленькую.

Она широко улыбнулась. В поезде мы болтали от души всякую бессмыслицу. Я взял ее номер. Она вышла на «Баррикадной».

Пару раз созванивались. Договорились о встрече. Света опоздала на полчаса. Где-то гуляли в центре. Я волновался и потому усиленно трахал свой мозг на тему «что бы такое сказать». Естественно, разговор довольно быстро стал похожим на допрос. Мы оба что-то спрашивали и давали либо односложные ответы, либо развернутые, даже интересные, но дальше все-таки упирались в напряженное молчание. В какой-то момент я почувствовал растерянность и раздражение. Она, конечно, чувствовала, что со мной происходит. Было много напряженного молчания. Я ее проводил. Попрощался с ней с ощущением, что все плохо и я не понимаю, что именно и почему.

Позднее кто-то из парней мне в блоге посоветовал забить на размышления о том, что говорить. «Говори что угодно, что приходит в голову. Если хочется помолчать — молчи и не парься. Ты ей ничего не обязан! Получай удовольствие от общения и делай только то, что тебе хочется, тогда и ей будет хорошо».

Потом я ей звонил. Она говорила, что занята. И так несколько недель подряд. Я заметил, что воспринимаю происходящее двояко. С одной стороны, умом понимаю, что она меня банально динамит. С другой, она не говорила «нет», и это давало призрачную надежду. Надежда — очень вредная штука, от нее только боль. Но я на что-то надеялся. А потом этот самообман начал меня раздражать. В очередной раз набрав ее номер, я сказал:

— В прошлый раз ты говорила, что в эти дни у тебя дела немного закончатся. Мыс тобой договаривались, что я позвоню. Эти дни наступили. Я звоню.

— Ой, да, но у меня на ближайшие две недели очень большая загрузка. Репетиции, концерты, занятия…

Ее ответ меня неожиданно обрадовал. Наверное, потому что я его ожидал.

— Я так и знал! Отлично! Света, я сейчас задам тебе один вопрос, ответ на который очень важен для меня, — сказал и замолк на пару секунд. — Ты хочешь со мной встретиться, но у тебя нет времени, или ты не хочешь со мной встретиться и поэтому у тебя нет времени?

— Я не хочу.

Ее ответ подействовал на меня самым великолепным образом. Освежающе. Я еще больше обрадовался и даже ощутил всплеск симпатии к ней.

— Спасибо за ответ. Но почему же ты раньше так не сказала? Я нормально воспринимаю такой ответ, но мне обидно, что столько времени ты гнала какую-то пургу про свою занятость.

— Я действительно была занята.

Я подумал: «Вот лживая сука, ты даже сейчас продолжаешь отмазываться», а вслух сказал:

— Но если ты не хочешь видеться со мной, то занятость не имеет значения. Просто сказала бы «нет», и вопрос был бы закрыт.

— Ну, знаешь, можно было бы догадаться. Если девушка хочет увидеться с мужчиной, она находит возможность.

После нажатия кнопки «отбой» еще некоторое количество секунд я стоял посреди Фрунзенской набережной с горящими глазами. Во мне прыгали мысли и эмоции. Через минуту отправил ей эсэмэску: «Я тебе благодарен за долгое общение в такой форме. Пока».

Я вдруг понял, что женщины так устроены. Там, где мужчина скажет как есть, женщина скажет какую-нибудь хрень, предполагая, что раз ей что-то кажется очевидным, то оно очевидно и для меня. Я где-то давно встречал, кажется, у какого-то тургеневского героя, такую классную фразу, про природу женского мышления: «Для женщины дважды два это не четыре и не пять, а стеариновая свечка». И этот аспект женской природы, как мне показалось в тот момент, перестал быть раздражающим. Я обрадовался так, будто решил одну из важнейших загадок своей жизни.

— Они так устроены, — прошептал я сам себе, шагая вдоль вечерней Москвы-реки. — Если женщина несет какую-то хрень, то это, скорее всего, не потому что она сука или дура, хотя и такое возможно, а потому что она женщина. Я же не раздражаюсь на то, что небо синее, а вода мокрая. Нужно воспринимать как есть.

Думая о Свете, которая заставила меня испытать много волнения, страха и раздражения на самого себя, я впервые почувствовал благодарность. Я с ней кое-чему научился…

Легко сказать «воспринимать как есть»… Однажды я познакомился с девушкой, с которой случайно заговорил, выходя из метро. Оказалось, она живет рядом со мной и нам выходить на одной остановке. Зашли в троллейбус вместе, о чем-то разговаривая. Она села на одно свободное место. Я встал рядом. Походу разговора она почему-то пришла в сильное эмоциональное возбуждение. Начала нести какую-то ахинею. Я даже ничего не запомнил, помню только, что мне пришла в голову фраза из рекламы: «Иногда лучше жевать, чем говорить». Рядом с ней сидела толстая пожилая женщина, которую, конечно, никто не просил включаться в наш разговор, но она сама взяла свой шанс. Девушка начала с ней активно трещать. Смотрит на меня, а говорит с женщиной.

— Ой, я так людям не доверяю, — говорит. — Вокруг столько нехороших людей. Такие подлые и корыстные встречаются. С темной душой.

Поток сознания на тему «как страшно жить» стремительно развивался. Однако, несмотря на то, что кругом корыстные люди с темной душой, в ее глазах, направленных на меня, светились радость и ожидание. Может быть, ее болтовня была продиктована желанием выразить, что она такая хрупкая беззащитная девушка? Которая думает о высоком, светлом и большом, но только, чур, не обижать и в постели не курить? Если бы она говорила со мной, я бы с удовольствием ответил ей в тон. Но она говорила не со мной. Она трещала, не делая пауз, с толстой женщиной, и та активно несла свой бред ей в ответ.

Сначала мне стало некомфортно. Потом пришло сильное раздражение. Я, натурально, почувствовал себя в этой сцене лишним. «Нуты даешь, — подумал я, обращаясь к ней, — а ведь с первого взгляда понравилась. Увы, диагноз был неверным». Вспомнил слова Михаила Жванецкого: умных женщин не бывает — бывают прелесть какие дурочки и ужас какие дуры. Правда. Ужас какие дуры — бывают. Мне сильно захотелось исчезнуть из поля зрения этой девочки. Наша остановка неотвратимо приближалась. Дальнейшее общение казалось неизбежным, что вселяло в меня тягостное чувство. Я боялся обидеть девушку своим нежеланием продолжать общение (кстати, не факт, что она так уж сильно обиделась бы, но я заранее испытывал чувство вины), но и сказать, что она мне жутко разонравилась за время общения в троллейбусе, не мог. Решение пришло спонтанно. Как только двери открылись, я, не говоря ни слова, вышел. На одну остановку раньше.

Сбежал как ребенок.

Я пошел по тротуару в том же направлении. Она вышла на следующей, метров через двести. Оглянулась, посмотрела на меня. Очень грустная мордочка. Отвернулась и быстро зашагала прочь. Мне стало неловко. Обидел. Почувствовал себя немного виноватым. И тут же понял, что примерно так женщины и поступают. Избегают, когда не знают, как отказать. Минуту назад я сделал точно так же…

Некоторые из моих знакомств получались так легко, красиво, с удовольствием и играючи, как будто иначе и не бывает. Не знаю, почему. Наверное, потому что женщины бывают разные. Да и я сам бываю разным… Однажды смотрю в метро — ах, какая симпатичная женщина. Обесцвеченные волосы с завитушками, черный бархатный плащ, черная блузка, черные брюки, большие белые кольца на пальцах, длинные ногти. Сердце забилось чаще. Поезд остановился, мы зашли. Я встал перед ней и сказал, чуть склонившись к ее уху:

— Вы самая симпатичная в этом вагоне.

— Спасибо.

Обмен еще несколькими фразами. Сами по себе слова ни о чем не говорят и ни к чему не обязывают, но у меня было такое классное состояние, я как будто мысленно ее уже начал раздевать. Я улыбался, а она постоянно менялась в лице. Наконец, засмеялась и говорит:

— Вы меня смущаете.

— Вы меня тоже смущаете. А почему вы на меня такими глазами смотрите, как будто у вас муж уехал в командировку? — и улыбаюсь.

— У меня нет мужа, — смеется.

Позвонил ей через два дня. Встретились рядом с метро «Парк культуры». Я сорвал с ближайшей клумбы маленький желтый цветок и торжественно вручил ей со словами:

— Я вырастил его здесь специально для тебя!

Она улыбнулась.

Мы гуляли то за ручку, то в обнимку, болтали ни о чем. Она сказала, что ее подруга часто знакомится через интернет.

— Я тоже пробовала. Ужасно не понравилось. Ощущение, что все мужчины там неадекватные. Несколько раз встречалась — такое ощущение, как будто тебя рассматривают как кусок мяса на прилавке. И ведут себя глупо, неестественно…

Когда разговор плавно перешел к работе, я сказал, что мои отношения с коллегами сейчас складываются очень забавно, игриво, комично.

— У нас одна из девчонок сегодня пришла в таких штанишках, обтягивающих попу, контур трусиков выделяется. Когда рядом была, я ее поманил пальчиком и шепотом говорю: «Лена, твои штанишки так хорошо сидят на попе, красота!» Она говорит: «Ой, Игорь, если ты не похвалишь, никто ведь и не похвалит». И весь день потом улыбалась, как будто очень счастлива.

— Это потому что она женщина, а ты мужчина… А если бы ты сказал это вслух у нас на работе кому-то, знаешь, что было бы? Все бабы срочно собрались бы в туалете, чтобы обсудить происходящее. Постановили: ее штаны на самом деле говно, сама она дура и в ней ничего нет, и еще самое интересное, сколько раз вы с ней спали. И потом они бы ее…

— Расстреляли?

— Это в лучшем случае. Сделают жизнь невыносимой.

— Гм… Да, вот такие загадочные существа женщины.

— Загадочные, аж сил нет…

Потом мы сидели в азербайджанском ресторане, кушали долму, пили чай. Когда принесли счет, она сказала, что может заплатить, чем вызвала у меня уважение. Я ответил, что сам заплачу, и предложил ей оставить чаевые официантке.

Мы с ней больше не встречались. Не занимались сексом. Не срослось. Просто стали хорошими приятелями. Сейчас иногда общаемся. Мне приятно вспоминать, что подаренный мной смешной желтый цветочек из клумбы она держала в руке весь вечер до ресторана, потом положила в сумочку, да так и увезла домой…

5. БАРЬЕРЫ

Жизнь — не место

Для праздных размышлений.

Ещё никто не научился На чужих ошибках…

Уэйн Ликермэн, «Нет Пути для „духовно продвинутых“»

Мужчины не любят выглядеть слабыми. Трудно говорить что-то такое, из чего другие смогут понять, что ты чего-то не можешь, не понимаешь и, особенно, боишься. Разрушает имидж. У настоящего мужчины все должно быть отлично. Если не можешь быть таким, то притворись. Похвастай, если есть чем, если нечем — придумай. А неуверенность, неудачи, страхи, боль, слабость нужно прятать за надменно-уверенной маской. Чтобы никто не догадался, что ты вовсе не самый-самый. А то еще будут смеяться.

В ноябре 2006 годы, решившись описывать свои опыты в «Живом журнале», я завел новый аккаунт. Доступный для чтения, но анонимный. Чтобы можно было общаться с более опытными парнями из пикаперской тусовки, не раскрывая себя. А то вдруг кто-то из знакомых случайно узнает, что я, тот самый Игорь Андреев, который такой важный на работе и который изо всех сил изображает из себя крутого мужика, пишу сопливые истории с оборотами «мне было больно», «у меня не получилось» и «парни, помогите, что мне делать?»

Оказалось, что даже для того, чтобы анонимно выкладывать в блог свои чувства, свой опыт — особенно тот, которым трудно гордиться, — нужна кое-какая сила. Но я ощущал себя намного сильнее, чем даже год назад. После того, как я начал, обнаружилась интересная штука. Во-первых, все чаще я приходил к мысли, что мне наплевать, что обо мне кто-то что-то может подумать. Во-вторых, проблемы, которые я прятал от других и от самого себя, теряли часть своей остроты, как только становились написанными. Мой блог приобретал читателей из числа парней, имеющих похожие проблемы, но не смеющих о них не то, что кому-то говорить, даже думать. В комментариях писали: «У меня все то же самое, но еще хуже, я даже думать об этом не могу, не то, что кому-то сказать. Ты очень откровенно рассказываешь о себе». Да, я сам у себя не такой откровенности никогда не видел…

Одним из самых классных парней был Андрей Ленинг из города Иваново. Он умел отвечать на мои вопросы просто, прямо, без малейшей тени высокомерия, свойственного многим успешным парням, разговаривающих с мудаками вроде меня поучительно-свысока.

Вот комментарий, который он написал в ответ на один из моих рассказов.

— Ты пишешь: «Дальше был глупый разговор. Я чувствовал себя опущенным. Я мучительно изображал небрежную улыбку. Она меня с удовольствием перебивала, умничала, выебывалась и т. д. В общем, самоутверждалась за мой счет. Она оказалась сильнее меня. Мы вышли на одной станции, я с натянутой улыбкой сказал „пока“, и расстались… Блядь, мне было в натуре больно». Здесь и ранее

— ошибка номер раз. Не надо ходить к бабе, как на войну. У тебя в принципе отношение неверное. Вот представь, что ты разговариваешь с ребенком лет пяти. Маленьким и несмышленым. Может он тебя обидеть? Унизить? Оскорбить? Может у тебя с ним состояться подобного рода диалог? Нет. Почему? Потому что он тебе не соперник никаким образом.

Не воспринимаешь его в таком ключе, и правильно делаешь. Вот к женщинам надо примерно аналогично относиться. На любую попытку наезда — добрый взгляд сверху (не свысока) с метасообщением «вау, маленькая, какие у нас зу-у-убки». Никакого рангового конфликта с женщиной быть не может. Она тебе не соперник просто потому, что яйца из вас двоих есть только у тебя…

Как-то я написал о том, как одна девушка с хорошей фигурой и страшненьким лицом начала разговаривать со мной грубо, так что я растерялся, разозлился и наговорил грубостей в ответ. Андрей ответил:

— Не надо хамить женщинам. Не надо грубить, не надо усиливать их комплексы… По мне так это неэкологичное лузерство. Зачем это говорить? Оставить последнее слово за собой? Опустить суку? Уверенному в себе человеку не надо никого опускать, тем более — бабу. Доброта обычно является признаком либо слабости, когда ты просто неспособен причинить человеку вред, либо силы — когда ты уже настолько выше всех этих выебонов, что они у тебя вызывают только скептическую усмешку. Ты сейчас где-то посередке, ближе к первой половине. Так вот, научись быть «сильно-добрым» — и люди к тебе потянутся:-) Правда, это не такая тривиальная задача. Не просто «встань и иди». Сейчас ты имеешь ситуацию, когда попытки девочки оскорбить тебя действительно задевают. А почему? Потому что ты чувствуешь, что она где-то права. Если реально уверенному в себе человеку заявить, что у него комплекс неполноценности, он только слегка посмеется. А твоя негативная реакция означает ее попадание в цель. И работать надо с причиной, а не со следствиями.

Я спросил, как быть, если девочка со мной общается явно неадекватно, условно говоря, грубо посылает в ответ на банальный вопрос типа «сколько времени». Он ответил:

— Что касается готовности к общению с неадекватами

— «такова жизнь, сынок»:-) Чем больше ты общаешься с людьми, тем чаще такие будут тебе попадаться. Ну, чисто по закону больших чисел. Я лично, столкнувшись с неадекватом, просто не трачу время (и уж тем более эмоции) на общение. Старая формула: «этот человек уже достаточно наказан тем, что он мудак»:-) Ну, с бабами-неадекватницами примерно аналогично. Вкладывая в общение негатив, ты никому лучше не сделаешь… Вот как-то в этом духе и нужно реагировать…

Еще Андрей сказал, что я вижу в соблазнении женщин слишком много трудностей. Намного больше, чем их существует в реальности. Все эти трудности виртуальные, существуют лишь у меня в голове, однако когда я действую, исходя из них, они проявляются в реальности.

Об этом я и подумал однажды в январе 2007 года, когда в одиночестве курил гашиш, лежа на полу и глядя в потолок. Я заметил, что наркотик на время обостряет мою способность тонко переживать ощущения. Нечто похожее было в раннем детстве. Тонкие яркие ощущения… Когда двумя годами ранее мы вместе с любимой Настей покурили гашиш впервые, нас удивило то, какое удовольствие мы испытали от элементарных вещей вроде разглядывания березовых листочков. Какие они, оказывается, красивые. Какой асфальт под ногами удивительный — состоит из камушков! Любая еда, даже самая примитивная, черствый черный хлеб или залежалый банан, была удивительно вкусна. Когда мы занялись сексом, случилось еще одно открытие. Секс был другой. Я чувствовал себя… с чем бы сравнить… Как подросток, мастурбирующий в первый раз. Глубина ощущений и сила оргазма такая была. Настя сказала, что я трахал ее как зверь. Под легким наркотиком я переживал себя так, как когда-то в детстве. Когда я слегка накуренный ходил по улице и на работу (внешне никак не проявлялось, только улыбался больше обычного), я общался с женщинами и вообще с людьми совершенно спонтанно, даже не задумываясь, что собираюсь сказать и сделать. Наркотик причудливым образом помог мне понять, что Андрей Ленинг был прав. Проблемы существуют только в моем беспокойном уме. Как только я их снимаю с помощью травки, они исчезают — но только на время, чтобы потом навалиться на меня с еще большей силой. Ни один наркотик не заменит психического здоровья.

Позднее я завязал с наркотиками. И не столько потому, что решил, что это вредно. Просто однажды, находясь в состоянии обыкновенного счастья, которое научился достигать с помощью специальных практик в 2008 году, без всяких стимуляторов, согласился покурить марихуану с приятелями — и тут же понял, что наркотик на самом деле не освобождает меня, но закрепощает. Подавляет. После того случая я завязал с травой, а заодно и с выпивкой… А в этот раз, когда я лежал на полу, рассматривая трещинки в побелке потолка (они казались такими красивыми), подумал, что чувствовать себя ребенком — прекрасно.

Ребенок. Вот что. Совершенство в эмоциях, гениальная простота восприятия мира. Ребенок — вот кто живет правильно. Не трахает мозги ни себе, ни окружающим. Маразм и склероз бывает у взрослых, после долгих лет бессмысленной крысиной гонки. У ребенка этих вещей нет и быть не может. Голова чистая. Никакой суеты ума.

Дети любят шалить. Галдеть, веселиться, прикалываться, беситься и, в общем, быть активными и счастливыми. Им для счастья не нужен повод вроде повышения по карьерной лестницы. Чтобы было кайфово, надо просто шалить. Великолепное состояние ума и души — делать что-то, вызывающее визг восторга. Потом, когда человек взрослеет, он становится «цивилизованным», «воспитанным» и «культурным» — то есть душевно больным, да еще нужно держаться за работу, чтобы выплатить ипотечный кредит, и тут уж совсем не до шалостей. Хотя мы, взрослые, вовсе не утратили детских талантов, просто мы закрепощены. Напиться, поржать в пьяной компании, кому-то дать по морде — это взрослый вариант шалости. Взрослые напиваются и безобразничают только потому, что разучились быть детьми.

Подумав об этом, я буквально подпрыгнул с пола. Перед глазами появились картинки прошлого. Какие-то лица, предметы, крики, эмоции. Я вспомнил, что в садике, школе и институте я всегда отжигал. Все получалось спонтанно. Я был лидером. Девочки меня обожали. Только зайду в аудиторию, у всех глаза начинают улыбаться, все ждут какую-то хохму. Я всех заводил, ставил на уши. Мальчики передо мной даже заискивали (было неприятно, хотя и лестно для самооценки). Девочки мне сами в любви признавались. Даже неловко было, потому что я далеко не всегда мог ска зать в ответ «я тебя люблю». Однако по прошествии лет я привык быть как все и… став взрослым, я себя похоронил.

— Но теперь все будет по-другому, — сказал я сам себе, расхаживая по комнате. Я был наполнен наркотиком, воздух в комнате казался плотным, а стены живыми и, казалось, внимательно меня слушали. — Теперь я знаю, в чем дело. Я больше не буду насильно сковывать себя, подавлять и закрепощать. Я уже начал возвращаться к жизни после стольких лет эмоциональной деградации.

Все так и было. За последние несколько месяцев амплитуда моих переживаний выросла — меня швыряло, бывало очень тяжело, когда из состояния полета я сваливался в депрессию. Но главное — я ощущал все это. Я чувствую, значит, я живой. У меня на лице все чаще появлялась тень блядской улыбки, мне было очень комфортно, я был часто счастлив и уверен в себе, просто потому что иначе невозможно, когда чувствуешь, что жизнь прекрасна. Я спонтанно разговаривал с незнакомыми людьми в метро, мне было приятно видеть, как они оживали после контакта со мной. Бывало, приходим в ресторан с приятелем, там хамоватая официантка в мрачном настроении, всех клиентов чуть ли не посылает (я подумал, что муж ее совсем не трахает) — так вот: она со мной почти мурлыкала. А ведь я даже не говорил ей никаких комплиментов, просто был в состоянии детского веселья. Такое было очень часто, правда, тут же сменялось болезненной депрессией и внутренней истерикой, которой я не позволял выплескиваться наружу, чтобы не испортить себе репутацию.

Я поделился с Ленингом своими наблюдениями и спросил, почему я теряю уверенность, когда вижу женщину, которая мне сильно нравится? Почему так не получается, когда я под наркотиком? Почему так не было, когда я был маленький?

— У ребенка просто нет тех ограничений, которыми набита твоя голова, — ответил он. — Сейчас ты, подходя к девчонке или делая еще что-то слегка «за рамками социальной приемлемости», переступаешь через свои барьеры. То есть ты убежден, что делаешь что-то «неадекватное», но идешь на это «во имя великой цели» (потра хаться, ага). А у человека, которым ты стремишься стать, этих барьеров в голове просто нет…

Мы с этим парнем классно общались в интернете, и я хотел иметь как можно больше таких друзей. Еще я ждал, когда он приедет в Москву по делам — чтобы увидеться с ним.

Не получилось. В феврале 2007 года его убили, о чем его девушка и сообщила, сделав последнюю запись в его блоге. Какие-то гопники несколько раз ударили его ножом, когда он отказался отдать им свой мобильник и начал драку. Я написал постинг, посвященный ему.

«…Андрей был первый, кто меня зафрендил. К моим постам он писал слова, которые меня заставили почувствовать, что это — мужик. Говорит что думает, ни тени рисовки, искренний позитив. Зрелый, взрослый. Острый и блестящий, как хороший охотничий нож. Мы с ним общались в моем ЖЖ, я даже писал длинные посты, полностью обращенные к нему. Он мне говорил, что ресурс и техники второстепенны, важны убеждения. Он был особенный. Иногда я думал, что как-нибудь он зарулит в Москву, и я обязательно с ним увижусь. Он приятный человек. Спокойствие, сила и прямота — вот чем он выделялся. Я его таким запомнил… Мы с ним были знакомы только через ЖЖ, и только по одной этой линии, пикапу. Для меня он существовал не в Иваново, а в комментах. А теперь андрюхиных комментов я не увижу. Жаль… А еще, прочитав, что его убили, я подумал, что финал у этого парня должен был быть именно в таком духе. Потому что убеждения.

Сейчас вот прислушался к своим ощущениям: что я чувствую? Как ни странно, присутствует и светлая волна. Как ее сформулировать? Пожалуй, вот так. Андрюха умер, как воин. Как самурай. Он ведь мог тем уродам отдать этот дешевый мобильник (его девушка говорит, ему красная цена — 4 тыс). Отдал бы, раз так складывается, а потом нашел бы в этом маленьком городе этих ребят в более подходящих обстоятельствах и отрезал им ноги… Но, как сказано в „Хагакурэ“, самурай во время боя не должен думать, как правильно и как неправильно, как выгодно и как удобно. Должен просто идти сразу и до конца — все остальное неправильно. Он так и сделал. Но у них было оружие, и его убили. Бывает. Но если бы Андрей вел себя по-другому, он и был бы другой человек, а не тот, которого мы знаем. Так что все правильно… И еще. На фоне этого события, потери близкого человека, которого любишь и уважаешь, в очередной раз становится понятно, как ничтожно большинство вопросов, возникающих у нас по ходу жизни. Спасибо Андрюхе за то, что он был».

Перечитав свою запись об этом парне, я подумал: а что, собственно говоря, он для меня сделал? Вроде ничего особенного. Просто несколько раз сказал нужные слова в нужный момент. Но чем-то еще он отличался. Чем же? Подумав еще немного, я понял.

В отличие от большинства людей, он, общаясь со мной, говорил обо мне. Его речь никогда не соскальзывала в демонстрацию превосходства. Всегда по делу. Он просто был открытый, сильный и честный. Таким я его запомнил. Почему-то среди моих друзей, в моем близком окружении, таких не было. Может быть, потому что я сам был слишком слабым для общения с сильными людьми? Однако я сделал важный шаг. Начав откровенные записи в блоге, я перестал скрывать свою слабость, по крайней мере, сам от себя. Сразу после этого появился Андрей, поддержавший меня. Благодаря ему я стал чуточку сильнее. В этом все дело. Он был — сильный мужик.

«Я такой же, — подумал я. — Только я пока что… маленький. Мне надо еще поработать над собой, чтобы стать таким, каким я когда-то мог быть».

6. КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА

Даже в жизни сексуально озабоченного мужчины вроде меня присутствует кое-что кроме женщин. Например, я люблю кататься на сноуборде. Однажды возвращался из подмосковных Сорочан, где катался почти полдня, а потом пил коньяк в электричке с другими ребятами. Настроение после скоростных спусков — отличнейшее. Вечер, около десяти часов. Многолюдное метро. Звук ревущего поезда заглушает все в вагоне. Обнимая сноуборд, продвигаюсь к двери, чтобы выйти. Справа передо мной симпатичная девушка. Читает наклейку на сноуборде.

— Хорошая надпись, да? — спросил я, глядя на нее и довольно улыбаясь своему хорошему настроению.

— Да, — улыбнулась.

— А почему ты мне первая не сказала, что она хорошая?

— я в шутку изобразил суровое лицо. — Почему я должен спрашивать, а?

В ответ она пожала плечами и слегка смущенно улыбнулась. Смотрит в сторону, но от меня не отворачивается.

— Хочешь, я сейчас угадаю, как тебя зовут?

— Да, — подняла глаза.

Я изобразил театральную задумчивость, взял паузу в несколько секунд, и сказал:

— Эх, не получилось!

Посмотрел на нее. Она уже вовсю улыбалась, так оживленно.

— Попробуйте еще раз!

— Лучше ты угадай, как меня зовут.

— Не угадаю.

— Ты едешь домой?

— Нет. К подруге.

— На какую станцию?

— «Полежаевская».

— Ух ты! Я тоже живу на «Полежаевской»! Не ходи к подруге. Хочешь сейчас поехать со мной?

Она посмотрела на меня с той же немного растерянной улыбкой.

— Я с первым встречным не еду!

— А я не первый. Ты сегодня уже встретила в метро человек триста. Значит, со мной можно!

— Нет!

— Ну вот. Ты могла провести ночь с таким парнем, но упустила свой шанс, — сказал я, глядя на нее и улыбаясь. — Эх, а могло быть так хорошо! Но теперь мы об этом никогда не узнаем.

Она ответила что-то неопределенное.

Двери открылись, мы вышли. Она начала уходить так, как женщины обычно в таких случаях. Не прощаясь, не оборачиваясь, но не быстро. Оставляя мне возможность ее догнать.

— Эй, — говорю. — Подожди! Подержи, — протянул ей сноуборд. — Я только шапку достану.

Достал из сумки свою шапку, шарф и рукавицы. Пока надевал, что-то говорили про катание. Оказывается, она тоже любит сноуборд.

— Ну че, поехали ко мне! — сказал, закончив одеваться.

Отрицательно мотает головой.

— Ну ладно. Тогда в другой раз. Давай я тебе потом позвоню.

Я достал мобильник из кармана, чтобы внести ее номер, но она взяла его из моей руки и ввела цифры сама. Закончив, нажала кнопку «вызов», и убедилась, что мой номер определился на ее телефоне. Глядя на все это, я подумал, что ее тело, наверное, давно отвыкло от мужчин. Значит, будем лечить, лечить, лечить. Долго, медленно, а потом быстрее, быстрее и снова медленно, чтобы терапия не кончалась слишком быстро.

Выходя из метро, мы попрощались.

— Пока, — сказал я и наклонился к ней, чтобы поцеловать в щечку.

Она уловила мое движение, и тоже прижалась губами к моей щеке.

По пути домой я подумал, что это знакомство произошло даже не то что легко, а вообще само собой. Я в нем даже не участвовал. Я просто играл. Я был в полностью расслабленном состоянии. Мне было все равно, что скажет и подумает девушка, я просто с ней общался с удовольствием. Позже я описал этот случай в своем блоге. Пикаперы ответили, что для знакомства и соблазнения женщин это состояние

— идеальное. Состояние игры. Когда сфокусирован на процессе, играешь с удовольствием, совсем не паришься о результатах, результаты приходят великолепные, сами собой.

Когда через пару дней я набрал ее номер, я уже парился. От состояния игры не осталось и следа. Скорее, было состояние жесткого экзамена. Забегая сильно вперед, могу сказать, что после очень мощного процесса на одном из тренингов личностного роста я понял, в чем была проблема. Комплекс неполноценности по поводу моей мужественности. Я в глубине души чувствовал себя недостаточно мужчиной и подсознательно боялся быть «разоблаченным» в этом. Я мог чувствовать себя комфортно с женщинами только в трех случаях. С теми, по поведению которых сразу ясно, что я очень нравлюсь. С теми, кто мне не нравится

— я в них не заинтересован и для них мне не нужно быть привлекательным. А также когда находился под алкоголем, наркотиком или моя психика была разогнана чем-то. Как в тот раз, когда я был разогнан экстремально позитивными эмоциями после катания на сноуборде. В остальных случаях я боялся провалить «экзамен». Но в тот момент я всего этого даже не знал. Я просто «почему-то» ощущал сильный дискомфорт, набирая ее номер.

Позвонил. Она обрадовалась. Но я-то знал, что все очень сложно, трудно, мрачно, и очень страшно облажаться.

Мы гуляли по Тверскому бульвару. Фонари разливали свет на землю яркими полусферами. В нем медленно падали большие хлопья мягкого снега. Она держала меня за руку и смотрела в глаза. Что-то рассказывала. Оказывается, она бухгалтерша. По какой-то причине мне часто попадаются бухгалтерши. Я же сам когда-то работал бухгалтером и финдиректором нескольких компаний. Может быть, такое устройство жизни, в котором приходится иметь дело с цифрами и буквами больше, чем с живыми людьми, нас незримо притягивает?

Мы провели около часа в ливанском кафе. Деревянные скатерти. Фотографии Бейрута на стенах. Ближневосточный Париж. Болтали о всяких пустяках. Она, как всегда, очень хотела много-много узнать обо мне, но когда я начинал отвечать и давал ей возможность вставить слово, она соскакивала на свои темы. В итоге я узнавал о ней намного больше, чем собирался спросить. На порядок больше, чем рассказал о себе. Все было нормально. Все, кроме того, что во мне. Медленно, но неумолимо нарастающее напряжение.

Сама по себе девочка — без огонька. Она легко зажглась от меня в тот раз в метро. Но тогда я был похож на ходячий взрыв энергии. Сейчас я устал от напряжения. «Энерджайзер» умер. Скоро заметил, что мое состояние передалось девочке. Ее коричневые глазки начали погасать. Она стала напрягаться и — сразу же терять свою привлекательность. У меня вдобавок к нервозности возникло чувство вины за то, что она мне уже не нравится… Как тяжело…

По пути к метро мы мило говорили. Я чувствовал себя лучше, но только потому что через несколько минут мы разбежимся. Она держала меня за руку, и у меня было такое ощущение, будто она просит прощенья за что-то, хотя если кто и должен просить прощенья в этом случае, так это я. На прощанье мы поцеловались. Много помады, но ничего. Я пообещал позвонить ей на следующей неделе — и через секунду понял, что наврал. Не позвоню. Слишком хреново мне было в этот вечер, и я ожидал, что с ней в следующий раз повторится то же самое. А раскручивать ее ради секса, чтобы поставить себе звездочку на фюзеляже, я не хотел…

Тягостный осадок от этой встречи продолжался еще один или два дня. Я был недоволен собой. Я был раздражен на нее. Наконец, меня вывел из этого состояния полудепрессии звонок одного из приятелей из околохудожественной тусовки. Пригласил на их мероприятие.

— Интересные люди будут, — сказал он. — Тебе понравится. Ты же такой весь утонченный и постоянно выебываешься. А там искусство. Девки всякие. Пишут стихи, поют песни и рисуют картины, — вот как трахаться хотят. Может, кого снимешь.

Возможно ли устоять перед искусством? Конечно, я пришел. Да, люди искусства там присутствовали в избытке. В основном, в диапазоне от двадцати с небольшим до слегка за тридцать лет. Все притворялись молодыми дарованиями. Очень приятно смотреть и слушать. Наблюдая за ними, я подумал, что у всех этих людей искусства на лицах был пропечатан недостаток сексуальной активности. Есть такая болезнь — хронический недоебит. По слухам, развивается на фоне дефицита общения с живыми людьми в неформальной обстановке. Они на сцене настолько же страстные, насколько застенчивые в общении сразу после своих номеров.

Потом был фуршет. Алкоголь, пьяные разговоры, мелкие понты с претензией на глобальность мышления. Со столов быстро исчезала выпивка и еда. Быстрее всего почему-то исчезают мои любимые черные оливки. Я налил в стакан побольше виски, чтобы потом не беспокоить людей исконно московским вопросом «куда исчез вискарь?», и начал бродить, рассматривая окружающих. Какая-то худенькая девочка с темно-красными волосами оказалась рядом и сказала что-то малозначимое. Я начал беззаботно с ней болтать. Прекрасно. В какой-то момент заметил в себе напряжение, возникшее, видимо, по привычке, и сразу же понял, что напрягся потому, что она мне понравилась. Получается, я должен произвести на нее впечатление, чтобы соблазнить. «Какого хрена? — сказал я внутрь себя. — Я не обязан всегда выигрывать. Ничего не надо делать. Что получится, то и получится». И расслабился.

Мы о чем-то болтали. Через несколько минут мы уже были слегка отделены от остального мира невидимой шторкой, никого кроме нас как будто не было. Когда очередная мысль была проговорена до паузы, я сказал:

— Поехали ко мне, Лена. Нам будет хорошо.

— А что мы будем делать?

— Побудем вместе. Я покажу тебе кое-что красивое. Потом я тебя провожу. И еще… мы будем играть в шахматы.

— В шахматы? Я только знаю, как фигуры ходят.

— Это совсем другие шахматы. По-арабски. Там только две фигуры. Я буду королем. Аты — королевой.

— Ну… Если ты меня потом проводишь… Я сейчас поговорю с подругой…

Она отошла, и я увидел другую симпатичную девочку. Она сидела в окружении трех парней, явно не близких ей, но пытающихся произвести впечатление. Подошел:

— Мне очень нравится ваше творчество. Я почти очарован.

Она ответила вежливым «спасибо». Я позволил себе высвободить поток сознания:

— Я думаю, в искусстве все зависит от человека. Какие чувства вкладываются в слова, картины, музыку. По творчеству можно понять человека, — сказал, а сам подумал: «Ого! Вот как я умею гнать, оказывается! А может, я так говорю, потому что так и думаю?» — Это впечатляет. А вы к тому же такая симпатичная.

— Ой, вы меня смущаете.

— Кстати, поехали ко мне домой.

— А… У меня свадьба через месяц.

— Что, честно-честно?

— Да.

— Отлично! Значит, у нас есть целый месяц!

Ее смех мне понравился.

— Такой напор! — говорит, ее глаза блестят, в голосе придыхание. — Молодой человек, у вас такой напор. А у меня свадьба.

Я уже знал, что женщины в момент знакомства часто говорят что-то вроде «у меня есть молодой человек». Даже если его нет. Между девичьей отмазкой и правдой, выраженной теми же словами, огромная разница. Отмазка звучит механически или игриво, а по сути означает вопрос: «Действительно ли ты хочешь меня добиться?» Правда содержит другие интонации, ее легко почувствовать, и она означает: «У меня есть любимый человек и планы, связанные с ним». Эта девочка говорила правду, и я это почувствовал. Ни влезать в чужие планы, ни испытывать прочность своей настойчивостью я, конечно, не хотел.

— Желаю вам всего хорошего. Наверное, он классный парень, раз у него такая невеста.

— До свидания… Молодой человек, у вас такой напор!

Я отошел и увидел девушку, с которой мы будем играть в шахматы. Лена уже была в своем бежевом пуховике.

— Ты еще не оделся?

Я застегнул куртку, взял ее за руку и мы пошли к станции метро «Лубянка».

Первым делом у меня дома мы накурились травы. Я включил на компьютере ремиксы Depeche Mode. Начались странные танцы. Я лежал на диване и смотрел, как она танцует. Она не танцевала в обычном смысле этого слова. Она изображала музыку — плавными движениями тела, медленным полетом рук и меняющимся выражением лица. У меня возникло ощущение, что не она выражает собой музыку, а музыка создается ею. Как будто музыка отражает вслед за ней то, что она чувствует внутри и выражает в танце. Танцующая и танцуемое слились. Я подумал, что она чокнутая, и мне это понравилось.

Взял Лену за талию и начал медленно раздевать. Разогревать. Задрожала. Яркий секс. Рычала и шипела как кошка. Когда я кончал — кричала. Я только приближался к оргазму, она это чувствовала издалека и начинала кончать чуть раньше меня, так что когда я срывался в рычание, переходящее в крик, она уже билась в сексуальной истерике. Мы были в очень хорошем контакте, как будто что-то внутри нас настроилось друг на друга и мы стали одним целым. А потом, после второго оргазма, она вдруг заплакала. Я спросил, почему. Лена сказала, что бывает очень страшно терять то, что так ценишь и так редко находишь. Я подумал, что она про любовь, близость или что-то в этом роде, но не стал ничего говорить, потому что мне показалось, что сейчас не время говорить.

Мы остались у меня. Утром вышли из дома вместе. Попрощались в вестибюле станции «Сокол». Целуемся. Обнимая меня, она сказала:

— Я еще хочу сказать… Ты такой охуительный любовник!

Я растерялся. Я никогда не умел принимать комплименты или благодарность. И в то же время ее слова значили для меня много — на фоне хронически заниженной самооценки, пусть даже и прикрываемой высокомерными понтами. Растерявшись, я не нашел ничего другого как сказать то, что пришло в голову:

— Тебе было хорошо?

— Очень.

— Мне тоже. Ну, пока.

— Пока.

Она вошла в вагон, двери жестко схлопнулись, поезд уехал.

После этого мы еще один раз встречались просто поболтать, где-то в центре. Потом однажды ездили ко мне делать секс. По-моему, мы оба хотели воспроизвести первый опыт, от которого в тот раз осталось сильное и долгое послевкусие. Но что-то было уже не так. Мы оба как-то закрепощены. Секс получился скомканный, безвкусный. С тех пор мы никогда не виделись. Но я много раз вспоминал, какие у нее были глаза, когда она создавала музыку своим танцем. Словно предчувствуя следующую тему, она на нее заранее откликалась, а звучание начиналось следом, после нее, и казалось, что так было именно из-за нее, потому что она такая.

7. САМОУВАЖЕНИЕ

The child is grown

The dream is gone

And I have become

Comfortably numb

Pink Floyd, «Comfortably Numb»

По работе я отслеживал события, происходящие в околополитической тусовке. Однажды мое внимание привлек один из парней, имеющий репутацию политолога. Он выступал мыслителем на величественную тему «Как нам обустроить Россию», и все его рассуждения неизбежно сводились к тому, что, во-первых, все люди сволочи, во-вторых, вся жизнь говно, а в-третьих, Россию мы никогда не обустроим, потому что все люди сволочи, а жизнь говно. Он из тех людей, кто мрачно смотрит на реальность, потому что замечает в ней только плохое. Свой персональный имидж он строит на постоянном разоблачении всяческих подлостей разнообразных политиков, так что сам он, как следствие, получается хорошим парнем. Честным, справедливым, порядочным, светлым и приподнятым над всей этой грязью.

Так уж устроено человеческое сознание, что, вешая на других людей негативные ярлыки, осуждая и опуская других (даже, казалось бы, по заслугам), мы не только отделяем себя от них, но и ставим себя выше. Самоутверждение в форме конструктивной критики — выгодно. Я тебя вроде бы по делу критикую, и вместе с тем я своей критикой ставлю себя выше. Я сообщил, что ты плохой — потому что я не такой же. Я лучше. Хороший. Отлично, жизнь удалась.

Этот парень был не просто хороший. Лучше всех. Однако он не просто изобличал лжецов, подлецов и прочих гадов. Он еще и активно страдал от несовершенства мира. Страдания были написаны на его лице и выражены в тихом, с похоронными нотками, голосе. У меня сложилось впечатление, что парень выбрал себе для жизни роль профессионального страдальца. Думаю, если бы все то, о чем он сокрушался в своих статьях в интернет-изданиях, вдруг волшебным образом исправилось в одночасье, он моментально нашел бы себе новый повод для стона о несовершенстве мира, подлой сущности людей и беспросветности этой жизни в этой стране.

Я не понимал, почему уделяю изучению его персоны так много внимания, пока не произошло знаменательное событие. Он с шумом и скандалом покинул один из прокремлевских проектов. Естественно, по моральным соображениям: они там все грязные негодяи, а он совесть нации. Точнее говоря, не он сам ушел, а его попросили на выход почти сразу после трудоустройства, когда он спровоцировал внутренний конфликт. Покинув этих подлых гадов, он разразился разоблачительной статьей в своем блоге. Они подлые и фальшивые. Подонки и мерзавцы. Бессовестные бляди. Он их всех презирает, потому что моральные принципы, «не могу молчать», они там, у власти, лжецы и лицемеры, а он совестью не поступается, правду не продает и так далее.

После знакомства с ситуацией у меня в голове пронесся вихрь мыслей с сильной эмоциональной начинкой. Чем-то этот парень характерен. Чем-то мне знаком. Какой-то знакомый типаж… А, ясно, подумалось вдруг. У него истерично-депрессивный характер. У него печать на лбу: неудачник. Такой человек обречен на страдание по жизни в силу склада ума. А если уж не страдать невозможно, то лучше страдать напоказ, красиво, эффектно. Раз уж моя жизнь все равно не удалась, то лучше я громко пострадаю «за Рассею». Что бы все прониклись. Чтобы были потрясены. Если все удачно обставить, то никто и не подумает, что я просто депрессивный неудачник, ни в кого и ни во что не верящий, потому что не верящий в себя. Подумают, что я так пронзительно плачу о судьбах Родины.

В этом парне что-то зацепило меня невероятно сильно. Я его презирал. Мое презрение к нему добавляло мне комфортного самоуважения — мол, уж я-то не такой, как он. Правда, тогда я не задумывался о причине, почему мне было так важно разодрать этого парня в пух и прах. Я написал о нем большой материал в своем блоге. Рассуждая о человеке, с которым лично даже не знаком, я написал материал, привлекший много откликов. И конечно, умудрился связать его личность с событиями, занимавшими мою голову — про женщин, жизнь и свое будущее.

«Мир, в котором мы живем, мягко говоря, несовершенен. В нем много грязи, гадости и нехороших людей. В детских книжках, которые 23 года назад мне читала учительница группы продленного дня, это было описано очень хорошо, доходчиво. Урфин Джус там. Карабас-Барабас. Злой разбойник Бармалей. И другие официальные лица. Это были чудесные сказки. У них был только один недостаток — они сугубо детские, и их нечем заменить. Дети вырастают, и концепция „черное зло — белое добро“ начинает нуждаться в модификации. А модификации нету. Как хочешь, так и принимай окружающий мир.

О, этот мир ужасен. В нем все не так, как представлялось. Он плохо поддается анализу, хотя намного проще, чем у Толстого, грубее и не для интеллигентов. Нужно его срочно переосмысливать. У каждого получается по-своему.

До двадцати у большинства в голове радужные сопли. Потом до тридцати (плюс-минус что-то) нарастающее недоумение насчет того, что где ж она, обещанная сказка с неизбежным хэппи-эндом? Нету сказки. Давай, сука, выкручивайся, как можешь, а если не получится, то чужое горе никого не волнует. А потом ломка, осознание того, что все так и будет как сегодня — всю жизнь. Следом за ломкой что-то может происходить. А может и нет. Каждому свое, как сказал один немецкий офицер, правда, совсем по другому поводу.

А у этого парня совсем хреново вышло. Больно умный. И ему, конечно, на это указывают — типа: „Уж очень ты умный, и шляпу надел“. Это так бесит. Особенно, когда слышишь это от того, кого считаешь примитивнее себя. Потому что ты такой умный, во всех жизненных ситуациях обычно прав и понимаешь суть происходящего лучше других… Стоп. Не всегда. Не с женщинами.

С женщинами ты ничего не понимаешь. То ли в их красивых головках совсем другая система ценностей, то ли они все глупые суки. Они тебя не видят, а если видят, то боятся. Сгоряча можно подумать, что все дело в том, что ты очень-очень особенный, и тебе просто надо искать соответствующую женщину. Чтоб понимала. Чтоб разделяла ценности… Устанешь искать. Что, грустно? Больно? Аты как думал, дружище? Это реальная жизнь.

Женщины любят сильных, уверенных, красивых, как Сергей Есенин и Остап Бендер. Аты слабый нытик, мудак с клеймом неудачника на лбу. И не надо пиздеть, что якобы ты не лузер, а просто с чистой совестью. Чистая совесть бывает только на кладбище. Аты self-made лузер. И ты это знаешь. Неспроста ведь убежал в сторону высоких материй, спрятался от жизни.

Я почему так много о женщинах? Не потому что люблю их (хотя это да, да), а потому что женщины в данном случае

— ключик к пониманию природы лузерства нашего героя. Женщины представляют собой особую категорию людей

— они чувствительные. Их не обманешь эрудицией. Их не купишь внешней мишурой. Они насквозь видят, кто ты. Далеко не все понимают, но очень многое чувствуют.

Мужики не такие. В большинстве своем мы довольно примитивны — потому что логичны. Если у женщин интриги, которые хрен поймешь, то мы вульгарно обманываем друг друга — но и понимаем нашу общую логику, мыслим схоже.

Человек, который нанял нашего героя на деликатную пропагандистскую работу — мужчина. Он руководствовался логикой. Примерно вот такой. Парень вроде не мудак? Он умеет формулировать мысли? Нормальный, да? Почему бы с ним не поработать — вдруг у него есть будущее в этой грязной, но увлекательной игре под названием политика.

Ему на голубом глазу предложили работу, суть которой — опускать врагов режима. Везде, где есть жизнь, есть и режим, а где режим, там оппозиция: они меняются местами, сливаются, взаимопоглощаются, дробятся на фракции и т. д. — и постоянно опускают друг друга. Так и крутится планета.

В политике многие вещи никогда не говорятся вслух. Особенно между контрагентами, которые вместе недавно и еще не знают, чего друг от друга ждать. Шаг за шагом они придут к тому, чтобы называть вещи прямо. Но сначала — обтекаемые фразы, смысл с двойным дном и т. д. Все правильно понимаешь — все будет хорошо. Неправильно — все будет плохо… Это как с женщинами: говорите о чем-то, оставляя кое-что невысказанным вслух, но имея это в виду, и при этом оба понимаете происходящее, включая и то, что недосказано. Помните, герой Джона Траволты в „Криминальном чтиве“ объяснял негру про массаж женских ног? Классика.

Уверен, с нашим героем говорили именно так. Понятно же, думали, он ведь не дятел. Должен понимать, что пригласили работать на одну сторону против другой. А он оказался ментально девственный. Он, оказывается, „думал“ другое. Он якобы что-то понимал не так. И — ах! — обнаружил, что тут… тут… мама, туту них совсем не так как в детских сказках! У них тут, оказывается… блядь, это же измена! И он возвысил голос в поддержку Правды и Справедливости.

Полагаю, его выходка ввергла работодателя в ступор. Тот думал, у них сделка серьезных людей, а оказалось, в кремлевский тыл забрался какой-то дебильный неврастеник, реинкарнация Павлика Морозова. Теперь апологеты режима будут к нему лично относиться очень плохо. Как к мусорному баку в питерском дворе: большой, в глаза бросается, смотреть неприятно, дотрагиваться еще хуже — грязный, вонючий, лучше обходить издали. В чем тут практическая проблема нашего героя? В том, что оппоненты режима будут относиться лично к нему с тем же отвращением, что и сторонники режима, которых он подставил. С ним никто не останется. Разойдутся по делам и оставят его в одиночестве упиваться своей ненужной правотой.

А как иначе? Они ведь, суки практичные, любят хватких жадных ребят, способных оперировать со всеми от прокремлевских партий до коммунистов, фашистов, футболистов и гомосексуалистов. Открывать отделения партий, собирать людей, осваивать бюджеты и вводить врагов в заблуждение — вот что надо в политическом бизнесе. А разглагольствовать о высоких материях, как этот парень, не надо. Скрипач не нужен.

Наш герой подтвердил, что он лузер, и зарекомендовал себя как опасный, ненадежный, непредсказуемый партнер. Вон Александр Проханов тоже вечный оппонент любого режима, категоричный и экзальтированный, но он хотя бы пылкая натура, от его энергетики зажигаются глаза тысяч шизофреников. У нашего лузера нет никакой энергетики, кроме вечной тоски по невозможному, способной „зарядить“ разве что на суицид. Если он не изменит себя, он обречен умереть одиноким алкоголиком на обочине жизни.

Дружище, ты так и будешь сидеть на помойке, контуженный, со своими неизвестно кем придуманными принципами. Повзрослей! Невзрослые здесь никому на хуй не нужны»…

На мою запись пришло несколько десятков комментариев. В основном, типа «вы неправы, он хороший парень». От этого я еще больше укрепился во мнении, что он неудачник, активно вызывающий сочувствие и жалость. Один человек, занимающий в политическом бизнесе роль оппонента режима и имеющий авторитет в моих глазах, сообщил, что информация по сути конфликта, которой я обладаю, далеко не полная, однако мне удалось описать типаж главного героя очень точно.

Однако самый важный комментарий пришел от какого-то незнакомого, совершенно случайного человека. Он сказал: «Может быть, он такой и есть, но ты написал про себя, спроецировал на него в его ситуации собственные мысли о себе». Сначала я подумал, что это глупость. Через несколько часов я перечитал свой текст так, как если бы кто-то обращался с ним ко мне. Мне стало тоскливо. Все правда. Я написал про себя. Мой герой вызвал во мне столько эмоций только потому, что я в нем увидел себя. Я сам избегаю реальности, людей и серьезной работы. Я страдаю чистоп люйством, стремлюсь «не пачкаться» и ставлю себя выше других людей. И я совсем не понимаю женщин, само собой. Хотя это так, к слову.

Так я узнал, что иногда разговариваю сам с собой о себе, хотя, казалось бы, с другими и о других. Несколько дней я был под впечатлением от открытия. Я подумал, что мне нужно научиться быть более открытым и искренним. Если я не буду никому говорить о том, что меня волнует, то так никогда сам с собой и не разберусь. Я готов быть открытым даже ценой социального унижения. Даже рискуя быть непонятым. Наплевать…

Я начал присматриваться к людям вокруг и сразу же обнаружил, что все всегда говорят о себе. Или о том, что их интересует — то есть опять же о себе. Независимо от ситуации и контекста, даже обсуждая других, люди «вкручивают» самих себя в разговор.

Однажды в нашем офисе девушки обсуждали членство Эстонии в Евросоюзе. Нужно было написать заметку, как-то связанную с симпатией эстонского правительства к гитлеровским солдатам в свете принятого в Евросоюзе осуждения к фашистам и нацистам.

— Эстония член Евросоюза или не член? — громко спросила других девчонок Лена.

— Я думаю, что член, — ответила Соня. — Потому что если бы не член…

И так далее. К разговору быстро подключилась Наташа. Я был поражен тем фактом, что слова «Эстония» и «Евросоюз» в их диалоге звучали раза в два реже, чем слово «член». То, что прячется за словом «член», будоражит девичьи чувства куда больше, чем Эстония, Евросоюз и прочие фашисты?

Потом я раздал девочкам карамельки, охапку которых принес накануне с какой-то презентации. Сразу же развернулся примерно такой диалог:

— Наташа, ты попробовала конфету Игоря? — сказала Лена.

— Что ты говоришь, пробовала ли я конфету у Игоря?

Дальше они все хихикали, с участием еще двух девушек, оживленные и покрасневшие, и весело упрекали друг друга в пошлости.

Я подумал, что мы все — сексуально озабоченные. Мы все хотим заниматься сексом. Все думаем об одном и том же. Только молчим. Выражаем это лишь при случае, и почти всегда непрямо, в каких-то метафорах. Впрочем, это касается не только секса, но и любых других тем, табуированных социумом. Мы хотим выражать себя такими, какие есть, и говорить то, что думаем, но постоянно подавляем себя. И подавленные мысли и чувства вылезают наружу окольным путем, в виде каких-нибудь метафор и неожиданных поступков…

Начав присматриваться к людям вокруг и став более откровенным, я начал задавать вопросы, которые ставили людей в тупик и даже создавали мне несколько неадекватный имидж. Неадекватный, по крайней мере, тому, каким меня привыкли видеть.

Аллочка у нас в офисе — эгоцентрик. Вы знаете, что это такое? Например, все знают, что эгоист это человек, который знает и понимает потребности и ожидания других людей, но сознательно кладет на них болт, потому что ему так удобнее. Он обычно даже испытывает угрызения совести, но все равно делает так, как ему выгоднее, в ущерб другим. В отличие от эгоиста, эгоцентрик делает аналогично, но не осознает, что у других людей вообще существуют какие-то свои интересы. Ему не приходит в голову, что другие люди тоже могут думать, что мир создан для них, просто потому что ему не свойственно смещать фокус внимания с себя. Он точно знает, что мир существует для него, потому что иначе и быть не может. Еще эгоцентрик где-то на уровне подкорки отсевает все входящие импульсы, которые могут принести напряжение, беспокойство, некомфортные обязательства и прочий вред, и если его кто-то беспокоит, выражает недовольство сразу же. Что прекрасно в эгоцентрике, так это то, что он не стремится самоутвердиться за счет остальных. Ему не нужно кого-то принижать, потому что он знает, что в центре Вселенной — он сам. Поэтому эгоцентрик, хотя и может сильно раздражать, в то же время, по какой-то неуловимой причине, может быть очень притягателен.

Так вот. Наша Аллочка — эгоцентрик. И она — счастливее других людей в нашем офисе. Она любит себя, занята собой и — нравится многим из наших мужиков больше, чем остальные девчонки. Остальные, более утонченные фифочки, хотя и тратят на косметику и барахло много денег, оказываются намного менее привлекательными для мужского населения офиса. В отличие от нее, они неестественны.

У Аллы довольно простое лицо. В общем, не Анджелина Джоли. Но она всегда в приподнятом настроении. Радуется по поводу любых приятных мелочей. Я подумал, что секрет ее привлекательности — естественность, позволяющая ее природной женственности проявляться.

Однажды сижу, рассматриваю ее. К ней под рабочим предлогом подходит один из мужиков. Ведет себя так забавно. Когда мужчина пытается понравиться женщине, он начинает вести себя «круто», и со стороны это выглядит выпукло и смешно. Все видят, что его поведение ненатурально.

Она реагирует на мужчин не так, как большинство женщин. Когда я подхожу к кому-то из девушек в офисе, даже без флирта, реально по делу, они начинают волноваться. Вдруг им становится некогда, нужно выйти, срочно позвонить и что-то еще из замещающих реакций. Алла тоже смущается, но по-другому. Вместо «я занята», она прямо говорит:

— Игорь, ты меня смущаешь, — и при этом смущенно улыбается и краснеет. На меня это всегда производило чарующее впечатление, я терялся и не знал, что сказать, и даже начинал глупо оправдываться.

Она мгновенно и однозначно определяла, что лично ей нравится и что нет. Нравится — принимает, улыбается. Не нравится — немедленно дает понять. Невозможно не понять — отношение написано на ее лице с первого мгновения. Никакого лицемерия, никаких игр. Никакого притворства типа «мне приятно, но сделаю холодный вид». Или «мне неприятно, но притворюсь, что все в порядке». Если ее что-то задевает, она реагирует адекватно и сразу. Иногда так, что я оказывался в неловкой ситуации.

Однажды я пришел на работу после хорошего секса. Настроение — утомленное, но приподнятое. Вижу ее, подхожу и говорю на ушко:

— Алла, а ты любишь заниматься сексом?

Несколько секунд она в трансе. Замерев, смотрит на меня, не мигая. Молча краснеет, а затем громко говорит:

— Игорь, ты что?! Такое говорят, когда предлагают заняться сексом!

Кажется, весь офис замер в оцепенении. Я услышал, как жужжит кулер в системном блоке. Я так растерялся, что засмеялся и сказал какие-то бессмысленные слова.

Эта ее необычность, «ненормальность», как я теперь понимаю, была признаком отличнейшей нормальности. Душевного здоровья. Она не лицемерила. Думала о своей выгоде, хитрила, легонько манипулировала другими — все это точно так же, как у всех остальных людей. Но главное

— она не подавляла себя, свои чувства и реакции. Поэтому выглядела человеком, с которым можно открыто общаться, потому что не выдавала себя за кого-то другого. Она была единственной из женщин нашего офиса, с кем я мог комфортно обсуждать отношения мужчин и женщин.

Однажды мы вместе шли из офиса в сторону метро и разговаривали о пустяках. Когда она в очередной раз сказала, что была с кем-то там в ресторане, я спросил, кто обычно платит по счету, когда она с мужчиной. Ответила, не моргнув глазом:

— Мужчина, конечно.

— Почему?

Вопрос ее так удивил, что она замолчала и задумалась.

— Ну-у-у… Так.

— Аты когда-нибудь платишь сама?

Оказывается, да, но только когда с подругами. Мне стало интересно кое-что прояснить. Дело в том, что у меня был комплекс насчет денег. Я всегда считал, что мужчина, у которого нет денег, чтобы заплатить за любой каприз дамы, не вполне мужчина. Я понимал умом, что это глупость. Что мы все, мужчины и женщины, одинаково зарабатываем деньги, а не срываем их с деревьев. Что, в конце концов, женщины трахаются с мужчинами, а не с их кошельками. Но где-то в глубине души мне было стыдно непонятно перед кем за то, что я не Роман Абрамович и даже не средней руки звезда канала MTV, и у меня всегда было, как мне казалось, недостаточно денег. К тому же некоторые из женщин, тонко чувствующих мужские комплексы, манипулировали мной через мою самооценку в контексте денег, у меня от них остался неприятный осадок, и я в глубине души всегда ожидал от других женщин такой же грязной игры.

Разговаривая с Аллой, я не пытался навязать ей свою картину мира. Я не говорил о том, что правильно и неправильно. Я всего лишь притворился пришельцем с Марса, который не в курсе человеческих обычаев и предрассудков и хочет рационального объяснения, почему одни люди, по мнению других, должны за них платить, и как вообще это все устроено.

— Ну, вот мы сидим в ресторане, не таком уж дорогом, и ничего особенного не покупаем. Получается рублей по семьсот с человека, — объясняла она. — Это не такие большие деньги.

— Прекрасно, — ответил я. — Это действительно небольшие деньги. Именно по этой причине ты можешь и сама за себя заплатить, правда?

В ответ она тихо сказала, растягивая гласную в долгий выдох:

— Да-а-а, — и впала в ступор.

Я молчал, чтобы не мешать ей думать. Через полминуты она сказала:

— Ну, вообще-то я общаюсь с такими успешными людьми, что они сами рады заплатить за меня. А если я заплачу за себя сама, то они даже обидятся.

— Аты часто бываешь в ресторанах с мужчинами не такого круга? Которые тебе почему-то приятны, интересны, но не готовы или не хотят за тебя платить?

— Нет, практически никогда.

— Я хочу спросить… Просто интересно. Может быть ты, возможно, не задумываясь, всегда стремишься ходить на такие развлечения именно с богатыми мужиками?

Опять ступор секунд на двадцать.

— Так ведь… Мужчина должен… Так принято.

— Итак, ты считаешь, что мужчина должен, потому что так принято. А ты, в свою очередь, всего лишь подчиняешься традициям. И по счастливому совпадению эта традиция в твою пользу, потому что ты не платишь. Платят за тебя. Эта традиция прекрасна, потому что она тебе выгодна.

Она ничего не ответила и посмотрела на меня, как мне показалось, с укором.

— Алла, я тоже обычно за женщин плачу, — сказал я. — Я не против. Просто я сейчас подумал, что это такая традиция, за которой нет никакой рациональной основы, и которая действительно выгодна женщине. Ну правда ведь. Выгодно же получать что-то приятное за чужой счет. А тут такая удобная традиция. И ты вроде даже не настаиваешь, чтобы он за тебя платил. Просто так принято. И у тебя всегда само собой так получается, что ты ходишь в ресторан с мужиками, которые имеют деньги и легко поддерживают эту традицию. Им платить приятно. А тебе приятно не платить. И все естественно, потому что так принято. Мужчина должен платить — и все. Правда ведь?

— Правда. Так принято. Если бы я была мужчиной, то я бы платила. Мужчина должен. Это традиция.

— Вот именно. Если бы у моей бабушки был член, то она была бы дедушкой. А если бы я был женщиной, мне было бы выгодно настаивать на красоте, справедливости и обязательности этой традиции, потому что если она соблюдается мужчинами в отношении меня, то мне комфортнее жить. Все любят хорошее вино и вкусную еду, а уж если за чужой счет, то тем более.

— Между прочим, я не прошу тебя платить за меня.

— Я бы и не стал. Мы с тобой не настолько близки. Речь о другом. Тут вот что интересно. К мужчинам деньги приходят точно так же, как к тебе, — в обмен на работу. Но ты считаешь, что мужчина должен, а ты нет. Почему?

Она посмотрела на меня глазами, выражавшими к тому моменту окончательную растерянность, и сказала:

— Потому что я себя уважаю.

После этих слов в ступор впал уже я. Потерял дар речи на несколько секунд. Я остановился, глядя на нее, она тоже остановилась, и мы оказались напротив друг друга посреди широкого тротуара Лужнецкой набережной. Когда мне удалось осмыслить услышанное, я спросил:

— По-твоему, за себя сами платят девушки, которые себя не уважают?

— Ну-у-у, не-е-ет, — сказала она, теряясь еще больше.

— Или за столиком платит тот, кто себя уважает меньше? Вот если я себя уважаю, значит, ты должна платить за меня?

Немая сцена. Алла смотрит на меня, раскрыв рот, абсолютно круглыми глазами.

Мы пошли дальше. Говорили о чем-то другом. В вагоне метро она смотрела на меня задумчиво. При прощании сказала:

— Игорь, ты самый интересный собеседник…

Позднее я вспомнил о нашем разговоре и подумал, что мужчины в ее присутствии никогда даже не задумываются о том, чтобы не заплатить за нее. Она сама так глубоко убеждена в том, что так и должно быть, что это транслируется на ее лице, и никто не сомневается в том, что так и устроен мир. Она совершенно конгруэнтна — выражает только то, что думает, и делает только то, что хочет. Мне захотелось быть таким же уверенным в правильности собственного восприятия окружающего мира, как эта девочка.

Но я знал, что я… Как бы сказать поточнее… Я не могу жить вот так просто. Быть таким уверенным в своем праве быть самим собой. Я этого недостоин.

Я был слишком часто неуверен в себе. Точнее, уверен в том, что во мне все не так, неправильно, некрасиво и недостойно. Что нужно быть другим — не таким, какой я есть. Быть умнее, интереснее, привлекательнее, сильнее, талантливее, смелее, лучше, богаче, тоньше, круче. В общем, так, как у меня никогда не получится…

Глядя на людей вокруг, я видел зеркала, которые меня отражали. В одних видел что-то отвратительное — такое, что знал о себе. Этих людей я презирал и ненавидел — за то, что я такой же. Меня это бесило. Хотелось разбить зеркало. В других я видел того себя, который мне нравился и которым, казалось, я мог бы быть. Это такое классное чувство — я просто вижу, что делает человек, восхищаюсь, даже хочу присоединиться к его игре и тут же понимаю: «Я могу так же! Я такой же!» Во мне происходит вспышка радостного оживления. Но сразу после этого где-то внутри звучит голос, слышный только мне: «Ты не такой. У тебя не получится. Будут смеяться. Не высовывайся. Ты не имеешь права. Ты ничего подобного не достоин, и ты сам это хорошо знаешь». После этого внутри меня что-то надламывается. Я начинаю понимать, что действительно не такой и таким уже никогда не буду. В таких случаях мне становилось смертельно тоскливо. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть отражение себя, которое мне очень по душе, но в которое не смею верить.

Я всегда был уверен, что мне нельзя быть самим собой

— я недостаточно хорош, чтобы существовать в таком виде. Я также был уверен, что никогда не смогу быть каким-то другим. По той же причине — я слишком плох, чтобы быть способным на какие-то перемены. Кроме того, я ни разу в жизни не услышал ни от своих родителей, ни от кого-то еще, чьему авторитету я мог бы доверять, каким быть хорошо, правильно и нужно. Никто не говорил мне, каким нужно быть. Только трахали мозги, объясняя, что надо быть не таким, какой я есть. Я — хуже всех. Я запомнил это с раннего детства.

8. САМАЯ-САМАЯ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

— …Ах да, научиться жить с проблемой! Это ли не зрелый ответ! Я люблю зрелые ответы.

По твоему дому бродит лев? Учись жить с этим. Твой муж-алкоголик бьет тебя? Учись жить с этим. Нет, Билл, при такой постановке дела мы получим гарантированного страдальца. Страдальцы — это геморрой. Они — основные творцы проблем во всей Вселенной.

Люк Рейнхард, «Трансформация»

Однажды мы со старым приятелем зашли в кабак на чашку чая. Обсуждали, по моей инициативе, взаимоотношения родителей и детей и то, как они влияют на формирование личности.

— Ты, братан, мой давний друг, — сказал я, разливая водку в рюмки. — Я хочу с тобой поделиться тем, что в последнее время сильно занимает мою голову.

Не помню, что говорил дальше. Поток сознания с эмоциями. Без запроса на жалость, просто констатация факта: отец в моей жизни значит намного больше, чем я привык думать, и в наших отношениях было много боли. Я его люб лю, а он меня никогда не любил. Он избегал близкого общения со мной. Он не передал мне правильные убеждения. Наоборот, наполнил чувством неуверенности. Точнее, уверенности в том, что я плохой, недостойный быть любимым и счастливым, не имеющий будущего.

Мой друг выслушивал меня около тридцати минут, не проронив ни слова. Только смотрел прямо внутрь меня, не отрываясь. Так, будто наши зрачки соединяла нить из невидимого металла. Когда мой поток слов иссяк, Саша молча смотрел еще минуту, а потом сказал:

— Андреев, нуты даешь… Я никогда в жизни не подумал бы, что ты можешь чувствовать и говорить такие вещи. Какие-то комплексы, страхи, зажатости. Тяжелые, блядь, интимные переживания. Ты такой сильный снаружи, а внутри такое…

Мы молча опрокинули по рюмке, и он продолжил:

— Я сначала долго-долго пытался понять, что ты такое задумал. Зачем ты мне все это говоришь. Думал, какая-то разводка будет в конце… А когда понял, что ничего такого не будет, что ты просто распахнулся и говоришь доверительно, у меня снесло крышу. Круто…

Он вдруг начал говорить о своих комплексах. О том, как не знает, за что взяться. Как ненавидит нелюбимую жену, от которой уже двое детей, которую он по полгода не трахает и постоянно бьет. Как было ужасно, когда впервые в детстве увидел своего отца испуганным. Он очень любил и уважал отца, хотя тот подавлял маму, которую он тоже любил. А однажды увидел отца испуганным и был потрясен, причем самое ужасное было в том, что отец в то мгновение пытался скрыть свой страх маской небрежности, но получилось вовсе не изображение уверенности, но уродливая маска, перекошенная бессилием. Он говорил о том, как сам боится всего. Боится женщин, поэтому трахает, в основном, проституток. Проститутки предсказуемы и не отвергают мужчин, достаточно платить по ценнику. Он особенно боится будущего и, в частности, боится остаться бедным и незащищенным, поэтому работает изнурительно много, и когда сил не остается, уходит в запой. Еще сказал, что его отца убили из-за него.

— Я людей кинул на крутые бабки, они потом меня не нашли и вместо меня убили отца.

Сказав это, он тихо заплакал. Он низко наклонил голову, чтобы я не мог видеть его лицо, и я только смотрел, как содрогаются его плечи.

Покончив с водкой и расплатившись, мы вышли из ресторана и в молчании пошли к станции метро. Немногословно попрощались, каждый оставаясь в своих раздумьях. По пути домой я окончательно осознал, что многие из проблем в моей голове как-то связаны с моим отцом. Не случайно я так много в последнее время думаю о наших отношениях.

Через несколько дней я написал и разместил в «Живом Журнале» текст, который вызвал среди читателей очень эмоциональный отклик. Я озаглавил его так: «Про родителей. Не всем дано уметь любить».

«Все, чего я добился в жизни в плане профессионального и социального роста, — вопреки родителям. Вопреки. Если бы я делал, как они требовали, жил бы сейчас с ними. Был бы хроническим лузером. Копался бы с ними в огороде, ругались бы насчет какой-нибудь бытовой хуйни.

„Они“ — это главным образом отец. Мама — простая, слабенькая женщина. Отец — слабак, предрасположенный к тирании. Подавлял меня все время совместной жизни, пока я не съебался из отчего дома восемь лет назад. Впрочем, надо отметить, что это не сам я съехал, а папа меня выставил.

Очень горько осознавать, что мой папа — мудак. Боже мой, папа, если бы ты знал, сколько боли ты мне дал. Сколько морального насилия я пережил благодаря твоей любви. Той самой, блядь, уродской родительской любви такого образца, когда так любят, что растоптать готовы за несоответствия поведения ребенка родительским чаяниям.

Анализируя причины своих ограничений (в той мере, конечно, в какой они поддаются самостоятельному анализу), я понимаю, что меня, мою психику систематически насиловали в годы детства и отрочества. Мне внушалось, что я… ну, цитаты сейчас приводить бессмысленно, так как нужно описывать действия в контексте. Короче, я мудак, урод и ничтожный тупица. Не дословно — по смыслу. Это делалось не каждый день, но для того чтобы вживить страхи, неуверенность, привычку оглядываться на мнение окружающих, и кучу всяких тараканов — достаточно систематически. С другой стороны — никакого поощрения, никакого ощутимого одобрения за успехи. Учился с отличием — так и надо. Занимался спортом, был лидером чего-то там в школе — так и надо. Никаких попыток сказать: „Ух ты, братан, ты просто молодец, я знал, что ты крепкий парень, я тобой горжусь!“ Ничего подобного. Никакого поощрения. Вообще. Может быть, отец считал проявления любви к сыну чем-то вроде унизительной слабости?

Мотивация у меня всегда отрицательная была. Хочешь избежать унижения — давай, сука, делай что говорят.

Меня ни разу — ни разу, серьезно — не спросили о том, что для меня важно. Никогда за все эти годы. Ни слова. О том, что надо сделать — да. О том, что происходит внутри меня — не колышет, есть дела поважнее.

Блядь, как это плохо. Как много потеряно, проебано зря.

Сейчас мои родители мной ужасно гордятся. Хвастают друзьям. Сын не только не сидит на шее, как у большинства. (Мне родители сами говорят, что их знакомые жалуются, что их взрослые дети за тридцатник живут у родителей, хавают из их холодильника и т. д.). Сын сделал себе финансовое образование сам. Сын начал работать в частном банке, еще не закончив учебу. Закончил учиться с красным дипломом. Уехал в Москву и теперь работает в политическом бизнесе. Папе вот недавно помог купить машину, недорогую иномарку, в кредит (доплачиваю к ежемесячному взносу отца). Квартирку вот прикупил (по ипотеке опять же, не в Москве, а в том провинциальном городе) — она сдается в аренду, рента родителям — прибавка к пенсии, очень рады. Вот какой прекрасный сыночек — не зря растили. Гордятся.

Есть всего две вещи, за которые я очевидно благодарен отцу. За то, что из дома выгнал — раз. Ну ясно, пока в воду не бросить, плавать не научится. Впрочем, он меня „бросил плавать“ тоже по безобразному сценарию — словно избавляясь от врага. Второе — за большой член. Мои женщины, сколько помню, всегда мне говорили об этом. У тебя большой красивый член. Я в силу привитой мне неуверенности, даже как-то отказывался воспринимать это. Вообще, все позитивные высказывания в мой адрес я всегда воспринимал с недоверием. Привык — мне же самый авторитетный в жизни ребенка человек, отец, внушил, что я чмо, убогий, бездарь, и у меня все отвратительно. Поэтому когда женщины мне говорили про мой хуй что-то типа „ух ты, какой он у тебя классный“, я смущался, будто речь идет о недостатке и мне должно быть стыдно.

Смешно? Мне ни хрена не смешно… Боже мой, я вправду затрудняюсь вспомнить хоть что-то такое, осознанно сделанное отцом для меня, что принесло позитив. Все хорошее, что есть в моей жизни, — вопреки ему.

Любили ли меня родители? Безусловно. Но не умели любить, поэтому проявления любви были уродскими, деструктивными, травмирующими. Не всем дано уметь любить, ну что тут поделаешь.

Вот так. Попытайся я им что-то сказать о том, что они со мной делали и как это сказалось на мне, — они жутко удивятся. Не поймут. Растеряются. Обидятся. Скажут — что-то сынок бредит. Мы же его любим. Мы же всю жизнь для него.

Вот такая у меня сегодня, блядь, лирика. Простите за откровенность. Я так выражаю чувства».

После опубликования записи в блоге я еще часа два старался вспомнить что-то хорошее, что мой отец целенаправленно сделал для меня. В чем поддержал. Чем сделал меня счастливее и сильнее. Наконец, кое-что вспомнил и сделал приписку.

«Update. Вот, наконец вспомнил. Все-таки был один-единственный эпизод с позитивной мотивацией. Примерно в четвертом классе у нас в школе были соревнования. Осенью. „Веселые старты“, кажется. В общем, физкультура. Короче, подтягивались на перекладине. Я сделал 4 раза. Мало. Обидно. Стыдно перед девочками. И еще были хулиганистые мальчики в нашем классе, которые меня задирали, — они подтянулись раз по 10–12. Я пришел домой и рассказал отцу. Он понял. Сделал мне дома перекладину. И вот однажды, это было через некоторое время после начала моих занятий зарядкой, я в очередной раз зависаю на перекладине. Он говорит — давай, поехали, сегодня у нас план шесть раз. Я сделал шесть и — вдруг — из последних сил подтянулся в седьмой. Он воскликнул: „Молодец! Правильно! Молодец, Игоречек, мы с тобой всех победим, скоро ты будешь сильнее всех!“ А через несколько месяцев, весной в школе были точно такие же „Веселые старты“. Два мальчика, которые были лидерами в нашем классе, подтянулись соответственно по 12 и 15 раз. В параллельных классах максимум был около 15. Я в тот день подтянулся 23 раза. „Группа поддержки“ во главе с нашим классным руководителем Борисом Константиновичем орала на весь спортзал, пока я подтягивался: „И-и-и-га-а-арь! И-и-и-га-а-арь!“ Невозможно забыть те ощущения. Я спрыгиваю с перекладины. Целая куча народа на меня смотрите восхищением. Широко распахнутые глаза девочек (после этого я стал, кажется, секс-символом в нашем классе). У меня кожа на ладонях разорвана от неровностей перекладины. Я задыхаюсь, руки истощены от перегрузки, мышцы как будто выжаты. Ия… стесняюсь успеха… После того эпизода прошло лет двадцать. Двадцать лет неуверенности, внутренних страхов и комплексов. Боже, можно представить себе, каких громадных успехов я достиг бы в жизни, если бы отец меня в детстве поддерживал, как в тот единственный раз, а не давил своими дебильными мерами правильного воспитания».

Перечитывая свой текст с монитора, я заплакал.

Проверив почтовый ящик через несколько часов, я обнаружил несколько десятков комментариев читателей. Они озадачили. Я думал, выкладывая в интернете свои переживания, я делаю нечто слегка предосудительное. Словно рассказываю о постыдной болезни. Сообщаю очень интимные детали, которые могут вызвать насмешки, осуждение, высокомерные уколы. Но все равно пишу, потому что не могу не писать. Оказалось, я такой вовсе не один. Вот некоторые из комментариев.

«Блин, как в зеркало гляжусь… Все как у нас в семье… Если это можно назвать семьей. Вы молодец. Я немало знаю таких людей — которые НАЗЛО родителям делают себя».

«У меня другая хуйня. Мать ноет, что все в нашей жизни хуево. Лет с 18 перестал ее слушать, а с 19 начал посылать на хрен с таким нытьем. В 20 она уже нылась сестре. Теперь у той проблемы, а у меня все ништяк. Мать считает, что нытьем она поможет. Короче, там вообще гиблое дело».

«Игорь, наткнулся на твой ЖЖ по ссылке. Честно сказать, прочитал и подумал что-то в стиле „совсем как у меня“… Знаешь, во многом с тобой согласен по поводу родителей… На мой взгляд, они не виноваты в такой своеобразной любви. У них тоже были какие-то проблемы, в результате которых они стали теми, кем стали. Другое дело, у них не было стремления развиваться и понимать своего ребенка как человека. Многие до сих пор думают, что дети глупы и ничего не смыслят уже по тому только, что они дети, и неважно — 5 лет ребенку или 45. Притом сами они зачастую не смогли ничего достичь в жизни, ни счастливых отношений в семье, ни социального успеха, зато умеют одергивать, критиковать и обвинять».

«Совсем недавно я нашла ответ на вопрос, зачем нам даны наши родители. Он оказался чрезвычайно прост: для того, чтобы показать нам, как не надо жить… Именно за это я им бесконечно благодарна».

«Капец… Вот точно как про меня. Изнасиловали занятиями в музыкальной школе. А потом… Ну вот точно. Все что есть — вопреки. Через годы неразговаривания, обид и декларирования, „какая ты неудачная“, „ты больная“ и т. д. Пока я не поняла, что мама просто маленькая испуганная не умеющая жить девочка. Долго училась ее прощать. Но когда простила, прям как гора с меня упала».

«Как я тебя понимаю! Следствия „воспитания“ — полное отсутствие понимания и доверия. Результаты многолетней войны — потери. Километры испорченных нервов; искореженная, как подбитый танк, психика; неидеальные, мягко говоря, отношения с семьей; багаж из кучи ужасных жизненных эпизодов и так далее. А ведь это могла быть не война, а крепкий союз. Могли быть не ужасные потери, а прекрасные приобретения, как твой эпизод с подтягиванием. Таких моментов могли бы быть десятки. Но вряд ли ты им это докажешь».

«Нет между мной и матерью любви. Однозначно. Я уж не говорю про отца, которого не видел уже лет 8 и судьба которого меня в принципе не интересует. При этом хочу заметить принципиальную вещь — у меня не было такой жёсткой ситуации в детстве. То есть, что-то подобное, только более помягче, что ли».

«Игорь, я бы своих родителей простил, если бы это до сих пор не продолжалось. Я ограничил до минимума контакт с матерью. После слов год назад „а тебе насрать на мои просьбы“… При этом я ещё езжу к ней на дачу, смотрю-чиню её машину, приезжаю гулять с собакой ну и так далее. Мы никогда об этом не говорили и так и остались врагами».

«Вчера показал твой текст жене. Она у меня учится на психолога, первая профессия акушер, собирается стать детским психологом. Очень ей понравилось. Точно такая хрень и у неё была. Пришли к выводу — если будут дети, бля будем, учтём все ошибки наших родителей и воспитывать по-другому будем».

Отвечая кому-то в комментариях, я сказал, что у большинства родителей, в том числе у моих, представление о любви извращенное. Они спекулируют любовью: если ребенок выполняет родительские требования, он «хороший», и его любят, а если нет, то «плохой», его не любят. Это уже не любовь, а манипуляция. Причем самая бессовестная — по отношению к самому зависимому человеку. А любить детей, по моему мнению, нужно безусловно и не надеясь на какую-то выгоду типа послушания сегодня или помощи в старости. К тому же фальшивая любовь все равно не сработает.

Один парень возразил:

— Вполне реально воспитать ребенка так, чтобы он тебя любил. Просто не все умеют.

Я ответил:

— Нереально. Воспитание и любовь — совсем разные вещи. Чтобы любил, любить надо. Причем без гарантий ответной любви. Просто так. Тогда все само собой получится — и в отношениях, и с воспитанием.

По ходу обсуждения я подумал: «Как интересно получается — мой папа, самый любимый и самый важный в моей жизни человек, меня в детстве не любил, и у меня сформировалась целая куча страхов и комплексов. Хорошо, что я еще не успел родить своего ребенка. А то бы передал, как мне мой папа, ему свои страхи, глюки и прочий ментальный мусор. И ему было бы так же трудно, как мне». Подумав так, я вдруг ощутил новое чувство по отношению к своему старому отцу. Что-то похожее на жалость, но без соплей. Теплое сочувствие. Если он меня так боялся, что даже не мог любить, можно представить, что ему пришлось пережить, когда таким же маленьким был он.

9. КАРТИНА МИРА

…Существует лишь непрерывно меняющийся настоящий момент. А прошлое — это лишь память и отношение к ней. Отношение к тому, что уже не существует. Но что оставило некий осадок, через который мы смотрим на настоящее… Когда с нами происходит что-то, чего мы, как нам кажется, недостойны, то мы злимся, раздражаемся. Мы говорим себе, что мы достойны лучшего обращения, лучших условий существования и т. д. То есть, в действительности мы просто жалеем себя… Страдание — это основной признак эгоизма…

Сергей Николаев, «Путь к свободе. Начало. Понимание».

…Был теплый московский день, какие бывают в начале лета, когда солнце уже привычно, а не успевшая начаться жара потому-то и кажется прекрасной, что еще не пришла. Денис сидел напротив меня в кресле в моей квартире. Я сидел на диване. Мы курили гашиш и пили джин с апельсиновым соком. Этот парень лет на десять младше меня, но я его уважал по двум причинам. Во-первых, он умный. Во-вторых, и это особенно ценно, откровенный. С таким другом легко быть открытым. А именно это я начал ценить с некоторых пор, когда мне надоело притворяться.

Конечно, мы много говорили о женщинах. Нас обоих волновала эта тема. Мы и познакомились-то на одном из мужских семинаров.

Я сказал, что мне интересно, каким я выгляжу со стороны. Ведь у меня есть какие-то мнения о себе, но в реальности я сам себя не знаю.

— Дай мне обратную связь, Дэнчик, — сказал я, и жестом попросил сигарету, которой он слишком давно затягивался. — Просто скажи, каким ты меня видишь. Не надо мне льстить. Подкалывать тоже не надо. Просто говори все, что приходит в голову.

Он протянул сигарету и переспросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Мой образ. Что можно подумать, увидев меня впервые? Лицо, мимику, одежду, жесты. Услышав, что и как говорю. Кто я — если смотреть со стороны?

— Как сказать… Пообщавшись с тобой, я узнал, что ты совершенно не такой, каким показался на первый взгляд.

— А каким я тебе показался на первый взгляд?

— Можно было подумать, что… Ты — браток… Хотя и не злой. Или охранник в каком-то дорогом бутике. Грубоватый, но вежливый. Как хороший таксист.

— Ты что, охуел что ли?! — воскликнул я, представив себя за рулем такси, и начал хохотать. — Я что, похож на таксиста?!

— Ну не таксист, просто так… Не знаю, как сказать. В целом — такой мужичара, здоровенный, уверенный и развязный, хотя и не агрессивный. Такой улыбается, но если что, без лишних слов даст кулаком в ебало… А потом, когда тебя узнаешь, выясняется твоя склонность к размышлениям, всяким «высоким материям», желание общаться и слушать. Саморефлексия. Лояльность к окружающим. Болезненная самооценка. Самокопание всякое.

Мне его описанное в целом понравилось. Не то чтобы звучало круто. Но оно, по крайней мере, было для меня более привлекательным, чем то, что я привык о себе думать. Я был уверен, что я тормоз, трус, растяпа, который безуспешно пытается выглядеть крутым парнем. А тут браток, таксист и высокие материи. Неплохо для разнообразия.

Я вспомнил, что нечто подобное мне совсем недавно говорил ведущий мужского семинара по имени Денис, где мы с Дэнчиком и познакомились. Тренер сравнил меня со своим знакомым лидером криминальной группы и спросил, характерно ли для меня такое брутальное поведение. Я ответил, что мне не нравится бить, унижать людей и т. п., но жестковатое мужланское поведение у меня было всегда. В прошлом, когда я учился в школе и после нее, я часто был лидером среди ребят. Развязный и грубоватый. Впрочем, это всегда сочеталось с относительной деликатностью и неконфликтностью.

Возвращая Дэнчику сигарету с травой, я сказал, что женщины, наверное, тоже сначала видят меня одним, а потом открывают, что я несколько другой. И этот другой, мне казалось, намного менее интересен. Размышляя об этом, я подумал, что мои внешние черты характера формировались отдельно от убеждений относительно женщин.

Я рос в пацанских компаниях. Занимался спортом — дзюдо, каратэ, таэквондо, качалка. В школе я был в компании мальчиков самым грубым, пошлым, любил хулиганить. В учебе был отличником. Правда, я был отличником не из-за безудержной любви к учебе, а совсем по другим причинам. Во-первых, мне хотелось заслужить одобрение, уважение и любовь родителей. Единственный доступный мне на тот момент способ — учеба. Я старался быть лучшим — ради них. Тщетно. Что бы я ни делал, этого было недостаточно, чтобы меня признали достаточно хорошим. Наоборот, меня били за «четверки». Это вторая причина, толкавшая меня на прилежную учебу, по крайней мере, в начальных классах. Родители требовали, чтобы я учился только на «пятерки». Со временем я понял, что им было наплевать на мою учебу как таковую, просто хотелось сделать себе приятное. Хвастать сыном-отличником перед друзьями куда приятнее, чем сетовать насчет троечника. Позже моя догадка подтверждалась много раз. Например, когда я блестяще учился в техникуме на факультете «бухгалтерский учет и аудит», одновременно работая в бандитском банке и даже консультируя своих тогдашних преподавателей о новом налогообложении предприятий, мои успехи родителей абсолютно не интересовали.

Я оставался для них недостойным, отвратительным и безнадежным, но уже по каким-то другим соображениям.

Чтобы быть хорошим мальчиком, кроме отличной учебы нужно еще и хорошее поведение. Чтобы классный руководитель не жаловался. Я старался не делать ничего «плохого», не курил, не матерился, не конфликтовал с учителями, не дрался с товарищами. Впрочем… Я не дрался не столько для того, чтобы быть «хорошим», сколько потому что всегда боялся насилия. Не знаю почему, меня приводила в ужас мысль о драке, причем возможность кого-то травмировать пугала не меньше, чем перспектива быть избитым. Может быть, меня слишком много били и ругали в раннем детстве, когда я давал по морде какому-нибудь обидчику во дворе — дома меня делали виноватым и наказывали, не вдаваясь в подробности. Показательный факт: я всерьез подрался лишь однажды, да и то лишь в рамках проверочной процедуры, которая неизбежно возникает в стае, состоящей из большого количества самцов. Кстати, это был отличный опыт.

На строительный факультет техникума, где учились одни парни, я пришел новичком, из другого города, и мне пришлось подраться с самым главным. Он сам наехал, демонстративно, на глазах у всех. Я не мог избежать столкновения, потому что там, как в армии или тюрьме, новичка заставляют пройти тест на выживание, не спрашивая согласия. Незатейливая драка показала, что я не слабее этого «альфа-самца». Не имея возможности сбежать от насилия, я просто ударил первым и бил его ровно до того момента, пока ему не надоело надеяться на победу… Открытия, сделанные в том столкновении, меня потрясли. Этот самый крутой парень не умел драться. Я даже опешил, увидев его манеру ведения боя. Несколько лет в юности я занимался каратэ и таэквондо, а также видел уличные драки. Ни спортсмены, ни обычные драчуны-самоучки никогда не допускают фатальной ошибки, которую сразу же сделал мой соперник. Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя опускать голову — чтобы противник не потерялся из вида. «Альфа-самец» бил меня вслепую, низко пригнув голову. Когда я пару раз врезал ему снизу вверх, прямо в склоненную ко мне голову, она взлетала маятником вверх, открывая его испуганное лицо с кровью вокруг рта. Он вообще не умел драться, да и физически был развит не очень. А ведь лидер, сумевший подчинить себе остальных… После финала нашей драки лица всех ребят были очень задумчивые. Я много раз потом думал об удивительном факте: все они терпели унижения с его стороны совершенно добровольно. Каждый из них сам сделал выбор (хотя и продиктованный страхом) — подчиниться. Никто не сопротивлялся. Вся его власть в рамках этого мужского коллектива держалась только на его наглости и их трусости.

В общем, вышло так, что мы вроде бы подрались, но никто не остался лежать в луже крови, с моей стороны не прозвучало оскорблений, и мы оба «сохранили лицо». После этого меня все автоматически стали уважать, никто никогда не задевал, но я все равно не в полной мере вписался в группу. В соответствии с негласными правилами те, кто выше в иерархии, задирали тех, кто ниже. Меня после успешного прохождения теста, естественно, никто не трогал — но и я никого не задевал. И вовсе не в силу благородства, гуманизма и чего-то еще в таком роде, а просто потому, что по-прежнему боялся грубого физического насилия, в каком бы контексте оно ни возникало. Никого из тех, кто «ниже», я ни разу не ударил и не унизил.

Оглядываясь на те события, сегодня я понимаю, как легко могут совмещаться в одном человеке понятия «сильный» и «трус», «хулиган» и «хороший мальчик»…

Когда в юности работал на стройке, вокруг была травмировавшая меня своей грубостью среда обитания. Мат-перемат. Изнурительная, отупляющая физическая работа. Лизание начальственных задниц. Стремление свалить более трудную работу на других. Колкие грубые шутки, ложь, мелкие интриги. А еще старшие мужики, как выпьют, начинали хвастать своими подвигами с женщинами так, что мне казалось, что вокруг сплошь сексуальные герои, и только один я — Чебурашка. Там я тоже принял внешне грубые очертания.

Работая в маленьком частном банке, который принимал депозиты под 250 % и выдавал кредиты под 380 % годовых, я много общался с бандитами. Они были в банке почти кадровыми сотрудниками, потому что многие заемщики имели странное свойство брать кредиты, не возвращать в срок, а потом надеяться, что это сойдет с рук, ведь «меня с семьей из квартиры выкинуть не посмеют, а так что с меня возьмешь». Будучи мальчиком в галстуке и экономистом по должности, я узнал очень много о том, что такое понты, стволы и перья, разборки, терки и стрелки, и какое все это имеет отношение к недобросовестному заемщику, который только потому и не возвращает кредит, что совсем не разбирается в жизни. Наверное, у этих братков я и смоделировал стихийно элементы их поведения… Где-то в те годы, работая в рекламном агентстве, инвестиционной компании и двух банках, я развил в себе вежливость, корректность, учтивое внимание к собеседнику, которые странным образом переплелись с внешними элементами среднерусского бандита.

С другой стороны, воспитание насчеттого, как обращаться с женщинами, в моей жизни отсутствовало. Кино, книжки и прочий никчемный мусор из масс-медиа, конечно, поступали мне в голову. Но главного — влияния отца — не было. Я должен был видеть его пример, слышать его правильные суждения, иметь возможность обратиться к нему за советом, но ничего этого не было. Он не обсуждал со мной мои личные, интимные дела. И вообще мужские темы. Избегал. Будто такое общение могло ему как-то навредить. Унизить, может быть, или поставить в затруднительное положение… Ханжество — такая подлая штука: человек избегает думать и говорить о деликатных вещах, которые очень важны, потому что боится или не знает, что сказать. Или искренне думает, что это «плохо» и «не нужно». В результате отец не может сформировать у своего сына здоровое отношение к разным сферам жизни, в частности, к женщинам и собственной сексуальности.

От детских лет до без малого тридцати мне думалось, натурально, что придет время и у меня в личной жизни все построится само собой. Как — я не знал. По ходу делал удивительные наблюдения. Например, бывает, какой-то мужик буквально топчет свою женщину, бьет и унижает ее, не работает, пропивает ее деньги, а она его — ах, любит. Пожалуй, это крайний, слишком брутальный пример. Но есть множество банальных из той же серии. Они никак не вязались с моей логикой справедливости в отношениях и откуда-то взявшимися во мне стереотипами о джентльменском поведении.

В моменты депрессии, связанной с одиночеством, я думал: а может быть, я пидорас? Ну, есть ведь люди, которым природа дала тело мужчины и сознание женщины — у таких с женщинами ничего получаться не может априори. Но мой член не проявлял признаков жизни в связи с какими угодно мужчинами в каких бы то ни было обстоятельствах. Ни в кино, ни в общественной бане, ни при общении с харизматичными парнями из моего круга общения. Глядя на целующихся мужчин (в центре Москвы такое не редкость), я испытывал только недоумение или легкое отвращение. Женщины, наоборот, всегда привлекали и отвлекали от остальных вещей, и вызывали сильное сердцебиение. Ну что ж, значит, я не пидорас, хорошо… Но быть мужчиной — не только значит иметь мужские половые органы и интересоваться женскими. Нужно иметь еще кое-что внутри себя. Стержень. У меня его не было. Наверное, потому что его не было и у моего папы…

В какой-то момент я осознал, что в отношениях с женщинами я пассивен. Я сам как женщина. Я как будто чего-то жду. Так женщины ждут инициативы от мужчины, от других людей, от обстоятельств внешнего мира. Не я выбираю — меня выбирают. Я не причина, а эффект. Я не управляю своей жизнью, живу в каком-то генераторе случайных событий.

Психологи говорят, у нас самую сильную негативную реакцию вызывают люди, обладающие свойствами, которые есть у нас самих и которые мы в себе ненавидим и тщательно от себя скрываем. Меня почему-то всегда приводил в состояние бешенства актер по имени Николас Кейдж. Воплощение немужественности. Тихое, чистоплотное, безопасное животное с жалобными глазами. Наверное, я его ненавидел, потому что в его облике узнавал себя. Я знал, что я сильный мужчина, потому что в соответствующих обстоятельствах я проявлял себя сильным. Я был сильным даже когда меня избивали. А вот в части менталитета, связанной с женщинами, я был не я, а какой-то Николас Кейдж. В целом по жизни у меня получалась странная смесь: мое поведение зачастую было по форме мужским, а по содержанию женским. Пассивное.

К лету 2007 года я чувствовал себя на порядок лучше. По крайней мере, появилось понимание той пропасти, в которой я оказался…

…Как-то раз я встретил мысль о том, что многие из моих проблем существуют вовсе не потому, что я чего-то не умею или не знаю, а потому, что не умею правильно думать. После просмотра фильма «Секрет» (The Secret) я задумался об этом всерьез. В «Секрете» была описана концепция, согласно которой Вселенная реагирует на человеческие мысли так, что к человеку притягивается то, о чем он постоянно думает. То, о чем мечтаешь, притягивается. То, о чем думаешь со страхом, тоже притягивается. Что занимает твои мысли, неважно, «хорошее» это или «плохое», то и доминирует в твоей жизни. Разумеется, это всего лишь концепция — умственная конструкция, которую невозможно проверить инструментально. Однако я поверил, что мой образ мышления как-то влияет на мою жизнь. В один из дней я приблизился к пониманию этих вещей так, как никогда раньше.

Тимофей — второй из двух ведущих мужского семинара, на котором мы с Дэнчиком были несколько дней назад. Семинар меня не впечатлил, это, скорее, была групповая психотерапия с переходом на анекдоты, но ведущие — отличные ребята, общение с которыми меня перетряхнуло. Тимофей согласился немного прочистить мне мозги на личной встрече у меня дома. Он попросил рассказать, что у меня происходило с женщинами раньше и сейчас. Я начал говорить. Он слушал некоторое время. В какой-то момент мягко перебил:

— У тебя все прекрасно. Тебе не нужен никакой пикап. Никакие фокусы. Ты нравишься бабам и у тебя все получается. Ты только думаешь неправильно.

По его словам, моя проблема заключалась в том, что я, по сути, программирую свое подсознание на плохое развитие событий в будущем. Ожидаю от окружающих, в том числе и женщин, чего-то плохого. Программирую себя на трудности, неудачи и потери, а также на бесконечное преодоление всех этих тягот. Вместо того чтобы просто наслаждаться комфортным общением с приятными людьми. По его словам, именно поэтому у меня в жизни снова и снова вылезают трудности, в борьбе с которыми я и увязаю. Я слишком привык бояться трудностей, так что подсознание их отыскивает в любой, казалось бы, стопроцентно позитивной ситуации.

Мы пили пиво с чипсами. Я сидел в кресле, а Тимофей стоял спиной к окну, опираясь на подоконник. Я что-то снова говорил в ответ на его вопрос. Время от времени он, не в силах вынести мой жалобный бред, перебивал. Еще он в шутку, в которой была лишь доля шутки, часто вспоминал методику китайской терапии просветления — когда учитель бьет воспитанника палкой по голове, и так до полного просветления. Сокрушался, что мы не китайцы, а то хорошо бы ему немного просветлить меня по-китайски.

— Вот смотри, — сказал он. — Ты же, когда пригласил меня к себе, не парился насчет того, что я откажусь или скажу какую-нибудь хрень в ответ.

— Конечно нет, — ответил я. — Мне трудно представить, чтобы ты сказал с напрягом в голосе, «ой, а что мы там будем делать» или «мы недостаточно знакомы». Или еще какую-то чушь, которая заставит меня чувствовать себя преступником. А от женщин я слышал нечто подобное и, естественно, ожидаю услышать снова. Поэтому и парюсь.

— Вот оттого что ожидаешь и паришься, оттого бабы и говорят тебе всякую чушь, которая заставляет тебя чувствовать себя преступником. Точнее говоря, они так говорят потому, что ты заранее чувствуешь себя преступником. Они выполняют «заказ» твоего подсознания. Ты ждешь этого — это и получаешь.

Напоследок он дал несколько советов насчет того, как настраивать себя на правильный лад. Как думать правильно и как избегать думать плохо. Я проводил его до остановки. Пожимая мою руку на прощанье, он сказал:

— Научись думать правильно и все будетхорошо. Правда, это может быть не так-то легко. Перестроить свое мышление. Особенно поначалу. Но оно того стоит. Станешь другим человеком. Таким, каким ты хочешь быть.

Я вернулся и еще долго обдумывал услышанное. Увидев, что за окном светает, лег спать.

Утром меня осенило. Я понял, что ожидание трудностей от жизни давно стало моей привычкой. В голове пронеслось полдюжины ярких сцен из детства. Лежали где-то в пыльных ящиках памяти, забытые, казалось бы, и вдруг выпрыгнули наружу.

Мой папа, сколько себя помню, не только вбивал мне в голову, что я плохой, никчемный, ограниченный, убогий и т. д. Отец сумел внушить мне, что жизнь это очень тяжелая штука. Каторга, борьба, война. Кругом препятствия, их надо постоянно преодолевать. Жизнь — это изнурительное преодоление препятствий.

Хуже всего то, что он действительно искренне верил в то, что говорил. Он не лицемерил в части своих убеждений. Это была его картина мира. Он в ней жил и она, естественно, себя постоянно оправдывала. Ему всегда было трудно жить.

Итак, немного бредовой теории. В жизни нет ничего легкого и простого. Ко всему нужна длительная и трудная подготовка. Все не так просто, как кажется. Жизнь полна препятствий, причем те, что заметны, лишь верхушка айсберга. Готовься к изнурительной борьбе за выживание. Сегодня тяжело, а завтра будет еще тяжелее… Я вспомнил фразу, которую он часто говорил, выпив бокальчик вина, с глубокомысленным философским видом. Мол, уж кто-кто, а он жизнь точно знает, натерпелся. Цитирую: «Ни один человек, если бы имел выбор, не захотел бы родиться, заранее зная, какие мучения ему предстоит пройти в жизни».

Психологи говорят, что ребенок в раннем детстве не имеет фильтров восприятия для информации, поступающей от родителей. Вбирает в себя все, что видит, слышит и чувствует, абсолютно без критического анализа. Я думаю, так оно и есть. Во всяком случае, оглядываясь в прошлое, я не удивляюсь тому, что пропитался жизненной философией своего отца. Перенял его отношение к жизни.

Помню, в детстве он ругал меня за то, что я не замечаю трудностей. «Мы с матерью вкалываем, крутимся, решаем кучу проблем, а у тебя сплошная развлекательная программа!» И правда. Мне было, ну, скажем, лет десять. Третий класс. И я, страшно представить, постоянно хотел играть. Развлекаться с друзьями. Ходить в кино. Хотел гонять в футбол во дворе, играть в войну, рисовать, прыгать, орать и, в общем, дурачиться. А идти с ним в его любимый и ненавидимый мной гараж — не хотел. Копаться в карбюраторе — тоже. Интереса к электротехнике, всяким там схемам, транзисторам и резисторам — не проявлял. Папа был фанатом всякой электронной дребедени, а я — смотрите-ка, еще совсем маленький щенок, а уже тварь бездушная! — был к радио равнодушен. И главное, он хотел, чтобы я страдал и мучился от жизненных тягот вместе с ними. Чтобы вникал и сопереживал. А я что? Мультфильмы, морской бой и поиграть в прятки. Покушать еще люблю. Действительно, одна развлекательная программа. Как не стыдно быть таким уродом?

Готовя очередную запись в интернет-блог, я сравнивал услышанное от тренера Тимофея с тем, что всю жизнь слышал от своего отца. Воспоминания из детства шли потоком и я явственно ощутил, что, будучи маленьким, я нравился отцу в виде… Как бы это объяснить… В виде живой игрушки, разделяющей мысли и чувства своего хозяина. Так сказочный папа Карло из деревянного обрубка смастерил Буратино. Только папа Карло не был озабочен воспитанием сына, не предъявлял к нему пожеланий и претензий. Просто позволил ему быть. Мой папа создал меня примерно так же (хотя и по другой, более приятной и романтичной технологии, совместно с мамой), но не позволил мне просто быть. Он захотел, чтобы я был его живой игрушкой. Удобной и послушной. Чтобы не причинял неудобств и создавал комфорт, компенсируя собой недостаточность внутреннего мира родителя. Буратино имел передо мной два преимущества. Во-первых, у него был отец, который, быть может, и не любил его, но вроде бы и не ненавидел. Во-вторых, Буратино был деревянный. Он не мог чувствовать боль и унижение.

Конечно же, мой папа не со зла обращался со мной так. Он сам рос без отца. Тот умер после войны года через четыре после его рождения. В белорусской деревне. Его воспитывали изможденные тяготами жизни мать и бабка. Его тоже, наверное, трахали в мозг за то, что вот война кончилась, разруха полная, жрать нечего, обуви и одежды не хватает, нет никакой надежды в завтрашнем дне, а ты мало того, что родился не вовремя, так еще и не страдаешь с нами, тебе бы только в салки поиграть. Как-то так, наверное.

Моего отца более всего приводило в бешенство не то, что я чего-то не умею или что-то не то делаю. Он буквально сходил с ума оттого, что в его реальности надо было страдать и мучиться, а мне было хорошо, потому что я не видел проблем, которыми он жил. Дело не только в том, что я в силу возраста не знал сложностей взрослой жизни. Просто в его жизни все было пропитано страхом, злостью, обидой, разочарованием и угрозой, которые в моей реальности отсутствовали по той простой причине, что все это — вовсе не черты реальности, а конструкции ума, от которых я на тот момент был свободен. Это не реальность, а спазмы мозга, привыкшего интерпретировать мир в импульсах страха. Спазмы, от которых не избавит даже порция самого сильного наркотика, потому что их причина находится за пределами нервной системы.

Вот, к примеру, в компьютере есть операционная система. Компьютер с искусственным интеллектом может анализировать входящую информацию и синтезировать решения в рамках своих компетенций, но ему не приходит в голову сомневаться в своей операционной системе, потому что он не может осознавать сам себя. Галлюцинации, которые операционной системой ему предписано видеть, для него являются единственной и исчерпывающей реальностью. Наши с отцом «операционные системы» с момента моего появления на свет отличались столь разительно, что он не мог не начать меня ломать, потому что его ум воспринимал мою слишком свободную картину мира как несовместимую с условиями его существования.

Он никогда не мог принимать реальность такой, какая она есть. Он обижался и злился на эту реальность. Проклинал и ненавидел ее за то, что она к нему так жестока и несправедлива. Надеялся на перемены к лучшему и не верил в них. Однако не мог изменить реальность, просто выражая свое недовольство ею. Его ненависть к реальности в лице несправедливого начальства или плохой погоды вовсе не стимулировала начальство и погоду меняться к лучшему. Его отвращение в адрес хреновых, неискренних друзей отнюдь не делало их лучше. Они оставались теми же понторезами и неудачниками, с которыми можно меряться письками, ссориться, драться и обижаться, но не более того. Доверительно общаться с ними и делиться лучшим было проблематично, потому что они его не понимали, презирали и боялись точно так же, как он их.

Было лишь два субъекта реальности, которые были ему подконтрольны. Которыми он мог манипулировать обидой, злостью и насилием, будучи уверенным, что ему не смогут не подчиняться. Моя мама и я. Маму он подавил быстро и надежно. Мне кажется, он выбрал ее в спутницы жизни именно потому, что она достаточно слабый человек с низкой самооценкой. Такая не уйдет, хлопнув дверью, просто решив найти себе мужика получше. Такая будет проглатывать моральное насилие со стороны такого мужа, слабака и тирана, который «всегда прав», потому что ей страшно уходить от него в полную неизвестность. Что касается меня, то поскольку страх, неуверенность и желание подчиняться чужой воле были мне в начале жизни несвойственны, он приложил невероятно много сил, чтобы меня сломать.

Страданий, мучений, горечи, безнадежности оттого, что все тяжело и плохо и весь мир против нас, на моем лице — не было. Видимо, он воспринимал это как жестокую насмешку, делающую его и без того трудную жизнь невыносимой. И он насильно научил меня изображать это мимикой, голосом, жестами. Как известно, изображать что-либо легче всего, вживаясь в соответствующую роль. Специалисты по нейро-лингвистическому программированию называют это моделированием. Моделируя поведение другого человека, ты приобретаешь его свойства. Если долго и непрерывно моделировать, то образ перестанет быть накладной маской и станет частью тебя самого. Частью твоего «я». Например, если долго изображать неудачника, то проникнешься мыслями, духом и образом жизни неудачника, и сам в итоге станешь неудачником. Моделирование лучше всего получается у детей. Они спонтанно перенимают привычки и прочие человеческие проявления. В первую очередь от родителей.

Для того чтобы снизить уровень насилия над собой я стал притворяться, что разделяю страхи, ценности и убеждения своего отца. Через какое-то время я привык жить в этой роли. Результат: я продолжаю играть по жизни роль запуганного и надломленного человека, вечно преодолевающего трудности, хотя папа меня уже давно не бьет тяжелой ладонью по маленькой голове. Он уже старенький и слабый, нуждается в моей поддержке и внимании и даже чуточку заискивает передо мной (умудряясь оставаться в смешном образе самого важного, умного и сурового мужика в мире), а я все еще живу галлюцинациями, которые он мне навязал.

Главное в системе мировосприятия, перенятой мной у него, — не мечта, не удовольствие, не секс, не творчество, не деньги и не работа для души или ради амбиций. Главное — преодолевать трудности. Нет трудностей — найди. Преодолел — проверь, может, еще есть над чем помучиться. Если все хорошо и проблемы отсутствуют, тогда можно, по меньшей мере, испугать себя мыслью о том, что это не надолго, что скоро будет хуже, и — вуаля — проблема появилась. И снова можно страдать. На ровном месте. Без причин. Главная и единственная причина страданий — образ мышления вечной жертвы обстоятельств.

Размышляя об этом, я стал сравнивать себя с отцом и сразу обратил внимание на некоторые из своих характерных привычек. Например, на работе я склонен очень долго подготавливаться к делу. Очень основательно. Перед тем, как написать текст, трачу массу времени на тщательный сбор и анализ информации. Больше половины времени трачу на анализ второстепенных деталей. Между тем, я неоднократно замечал, что когда передо мной стоит задача написать важный текст быстро и безотлагательно, мне требуется усилий и времени раза в два-три меньше, но текст получается ничуть не хуже.

Я задумался, почему же каждый раз я так долго и обстоятельно готовлюсь к достижению результата, если можно сделать проще и быстрее? Найденный ответ меня шокировал. Дело в том, что я постоянно подменяю результат процессом. Я занимаюсь преодолением препятствий, которые сам себе нахожу из воздуха. На это уходят силы и время. А ведь нечто подобное в остальных сферах жизни со мной происходит постоянно.

Я решил, что мне нужно научиться, во-первых, «отключать» режим преодоления препятствий и начать просто жить, во-вторых, видеть в людях и обстоятельствах хорошее. Это не так легко — видеть в людях хорошее, натренировавшись за тридцать с лишним лет видеть плохое так, что оно само бросается в глаза. Тем не менее, я решил попробовать. Я решил замечать и фокусировать внимание на том, что мне нравится в людях, и думать только об этом.

На следующее утро я, как обычно, вышел из дома и отправился на работу. Рассматривая неподвижные физиономии окружающих, я мысленно говорил: «В сущности, это хорошие люди, только уставшие, и, скорее всего, они ко мне относятся хорошо». Глядя на некоторые лица женщин, я думал: «Вот эта, наверное, очень приятная женщина, с такими глазами, она мне нравится». И всматривался в них, чтобы найти прелестные черточки.

Все время, проведенное в тот день на улице и в метро, я чувствовал себя очень странно. Потому что на меня часто доброжелательно смотрели мужчины и постоянно смотрели улыбающиеся женщины. Улыбались мне совершенно без повода. Через два-три часа я не выдержал. Набрал номер Тимофея и сказал:

— Тиман, происходит что-то странное. Бабы мне улыбаются без повода.

— А так и должно быть, — ответил он. — Все получается правильно, если ты думаешь правильно. Привыкай.

Я зашел в свой офис. Смотрю: маленькая девичья разборка на тему у кого длиннее и толще статус должности. Леночка наезжала на Наташу, подчиненную. Говорила начальственным тоном, с назидательными нотками:

— Наташа, я тебе что сказала?! Я тебе сказала, сначала сделай Киркорова, а потом Каспарова! Аты что? Вот как я сказала, так и сделай!

Оказавшись рядом с ними, я шутливо сказал в тон Леночке, как бы продолжая ее фразу в адрес Наташи:

— А то смотри у меня — получишь в зуб!

Лена изобразила еще более строгое лицо и, напустив на себя экстремально суровый вид, попросила меня выйти с ней в коридор.

— Знаешь что, Игорь, — начала она, так мило сдвинув брови, и принялась грузить теорией про деловую этику. То есть, о том, как должны себя вести на работе воспитанные люди.

Я стоял, слушал, любовался ее женственными чертами, голосом, одеждой, телодвижениями, все время улыбался и немножко кривлялся. Выслушав нравоучения до точки, я начал что-то говорить, любовно ее передразнивая, однако она меня перебила. После чего я резко повысил голос, правда, оставаясь в уважительном формате, и сказал:

— А давай ты меня не будешь перебивать. Я же тебя уважаю — не перебивал.

— И ты меня не перебивай! И не надо меня подкалывать на глазах у коллег.

— Конечно, Лена, я больше не буду.

Неожиданно для себя я обнял ее со словами:

— Лена, ты такая приятная девушка.

— Да и ты тоже классный, — сказала она, сдержанно улыбаясь.

— Ты мне нравишься. С тобой очень приятно общаться.

— Ой, и мне с тобой.

Она уже не могла сдерживать ослепительную улыбку. И вдруг добавила:

— Жаль что мы с тобой коллеги по работе, не общаемся по-другому.

Я крепко взял ее за попу и сказал:

— Ой, Лена, что ты такое говоришь. Я не такой! Я не так воспитан!

Она захохотала и начала вырываться.

Мы вернулись в рабочий зал, и я ей тихо сказал:

— Ну все, теперь нас видят твои подчиненные. Давай, дорогуша, снова сделай строгое лицо!

Она снова рассмеялась. Хотя она женщина совсем не моего типа, в тот момент она мне виделась намного более привлекательной, чем обычно. Когда женщина улыбается, это прекрасно.

10. В ЛЕСУ РОДИЛАСЬ ЕЛОЧКА

— Со мной, знаешь, что-то странное творится. Как будто сума схожу. Вроде все про себя помню, но так, словно не про себя, а про кого-то другого… Понимаешь?

— А чего тут не понять? — спросил Валерка. — Ты сколько уже не пьешь?

— Две недели, — ответил Иван. — Сегодня как раз.

— Так чего ж ты хочешь. Это у тебя черная горячка начинается.

Виктор Пелевин, «День бульдозериста»

Однажды я подумал о том, что мне часто бывает плохо потому, что я слишком много времени провожу среди людей, которым плохо. Они подавляют меня своим негативом. Почему большинство взрослых людей подавляют свои желания, эмоции, внутренние импульсы? Почему я, оказавшись в вагоне метро среди людей-роботов, тоже становлюсь роботом? Я внутренне протестовал, но был бессилен противостоять настроению толпы, идущей по своим делам в мрачном трансе.

Поразмышляв, я обнаружил, что боюсь выделяться из толпы. Хотя именно это интересно. В детстве, пока меня не научили не высовываться, я был другим. Вот какая-нибудь девочка во дворе. В песочнице. Розовый бантик, белые сандалии. Подхожу:

— Привет.

— Привет.

— Как тебя зовут?

— Маша.

— А меня Игорь. А что ты тут делаешь?

Она еще не говорит «я на улице не знакомлюсь». Я еще не придаю излишнего значения тому, что она говорит. И вот мы уже играем вместе, пока меня кто-то из пацанов не вовлечет в более интересную игру, например, кидать земляные камни в проезжающие мимо автобусы, а потом убегать от злых шоферов.

А что теперь? Все строго, скучно и по регламенту. Осторожно, двери закрываются. Хоть вешайся.

Один из моихдрузей по «Живому журналу», по имени Вова, рассказал про упражнение из пикап-тренинга. Исполнить песню в многолюдном месте на глазах у прохожих. Громко, чтобы все слышали. Случайных зрителей должно быть не менее двадцати человек. Например, в метро. Вова рекомендовал повторить три раза с интервалом минимум в 15 минут. Он пообещал, что мне понравится эффект. «Сначала ты перестанешь думать: „Ой, на меня смотрят, это неприлично, это стыдно, я наверное как дурак выгляжу“. Потом, после многократного исполнения, появится игривое настроение. А потом — независимость от толпы». Представив, как я мог бы петь в метро, я почувствовал страх вперемешку с воодушевлением и понял, что хочу это сделать. Но… не сегодня.

Через пару недель я наконец-то решился. Поскольку ни одной песни наизусть не знал, я принял решение исполнить детский шлягер «В лесу родилась елочка». Нашел в интернете, распечатал, выучил наизусть. Подумал, где буду упражняться. На Филевской линии метро поезд ходит по поверхности. Почти без шума. Меня будет хорошо слышно всем пассажирам. Прекрасно.

И вот я там. Волнение нарастает по мере приближения к станции «Киевская». Когда поезд вышел из тоннеля на поверхность, во мне не осталось никаких чувств, кроме пронизывающего насквозь, парализующего волнения. Дикий шум метро стих, уступив место тихим перестукам железных колес о стыки рельсов. Пора бы начинать. Но у меня в голове сразу возник поток мыслей, объясняющих, почему именно сейчас, именно в этом вагоне петь нельзя.

— Ну, в этом вагоне я петь не буду, потому что все время в нем ехал, — сказал я сам себе мысленно. — Что я буду, как дурак, людей пугать. Вот перейду в соседний вагон и там…

Перешел. Мгновенно нашлись аргументы, чтобы здесь и сейчас это тоже не делать:

— В этом вагоне слишком мало людей, всего человек десять. Надо не так…

Однако в следующем вагоне нашлись новые соображения, так же продиктованные страхом и оттого очень убедительные. Так, блуждая из вагона в вагон, я доехал до конечной. Мои отмазки неоспоримы. Если надо, я сам себя умею так убедить, что ни один Генри Киссинджер не сможет переспорить.

Ну что ж. Ну, трус. Ну и что. Не умирать же. Озадаченный, я пробормотал:

— Ничего страшного, сейчас сяду в поезд в обратную сторону и начну.

Не начал. Стою, словно парализованный. Умом понимаю, что на самом деле нет никакой проблемы спеть песню в метро. То же самое, что спеть дома, наедине с собой. Но присутствие людей меня пугает. Они же подумают, что я придурок!

Меня начало пожирать отчаяние. Казалось бы, что тут трудного, спеть песню, черт побери?! Смогу ли я это сделать? Нужно хоть что-то сделать, чтобы сдвинуться с места. Похоже, я очень крепко принял решение провести этот эксперимент над собой, и именно сегодня. Я почувствовал, что если откажусь, во мне что-то перегорит. Я хотел это сделать. Я мог бы подобрать себе подходящую отмазку, чтобы отказаться и уехать домой. Например: «Сегодня я не в настроении, но уж завтра…» Но я себе слишком честно пообещал. Сдамся без сопротивления — буду презирать себя за предательство. Нельзя уйти. Но и выступить с этим номером перед толпой почему-то не хватает решимости.

Подавленный и убитый, сердце гулко стучит, мышцы рук и ног словно сделаны из ваты, я переходил из вагона в вагон. Вышел на «Пионерской». Страх. Опустошение. Смотрю — на платформе два паренька. Студенты какие-то. Подошел:

— Парни, можете мне сделать небольшое одолжение?

— Какое?

— Я хочу спеть песню в вагоне, но сильно стесняюсь. Мне нужна ваша поддержка. Вы просто будете стоять недалеко и смотреть на меня. А когда я закончу, вы мне похлопаете. Вот и все, что нужно. Согласны?

Они согласились. Только спросили, зачем.

— Я люблю петь, — ответил, — но стесняюсь.

И вот приближается поезд. Неотвратимо. Синий. С белой ломаной полосой на боку. За стеклом локомотива два мужских лица — машинисты. Мне показалось, что фары локомотива увеличиваются в размерах слишком, слишком, слишком быстро.

Мы зашли в последнюю дверь вагона, набитого пассажирами почти полностью. Почти нет свободного места. Пора.

Во мне снова включился внутренний голос, убеждающий, что, в сущности, у меня нет обязательств перед этими ребятами, так что можно и в этот раз не петь. Не здесь и не сейчас. Как-нибудь потом. Я ведь никому ничего не обязан. Сразу за этим — вспышка злости на себя. Мысленно ответил своему внутреннему голосу: «Заткнись, сука!» Поднял глаза на своих ребят, оглянулся вокруг — и начал:

— В лесу родилась елочка, в лесу она росла-а-а, зимой и летом стройная, зеленая была-а-а…

Судя по реакции людей, они, мягко говоря, удивились. Ко мне обратились десятки изумленных глаз. Пожалуй, это был пик стресса, который я сам себе устроил. На несколько мгновений, показавшихся мне невероятно длинным отрезком вечности, все до одного сфокусировали на мне свое внимание. Если бы я был попрошайкой со словами «люди добрые, помогите кто чем может», они бы, наверное, меня вовсе не заметили. Давно привыкли к таким номерам. К моему номеру у них не оказалось шаблонов реагирования.

Да, кстати. У меня нет музыкального слуха. Учитель музыки в школе говорил, что мне медведь на ухо наступил.

То есть если я что-то пою, звучит дико комично. Поэтому я избегаю напевать любимые песни в присутствии других людей. Глупо и стыдно. И вот с этим багажом я пою про елочку в подземке.

Реакция «концертного зала» неоднородная. Самые неиспорченные цивилизацией люди — дети и таджикские рабочие — сразу заулыбались. Их направленные на меня глаза блестят, будто мы отжигаем вместе. Молодая женщина рядом со мной закрыла лицо книжкой, которую только что читала. Скрывает смущение и растерянность. Уголки ее рта стремятся к ушам. Беззвучно смеется, как мне показалось, слегка истерично. Кто-то еще начал улыбаться через пять, десять, двадцать, тридцать секунд. Было немало и тех, кто никак не реагировал. Словно сделаны из камня. Из середины вагона послышался смех. Кто-то после второго или третьего куплета крикнул:

— Погромче!

О, я уважаю пожелания аудитории. Громче. Мое пение стало еще больше похожим на выкрикивание слов по слогам.

За несколько секунд до остановки я закончил:

— И много, много радости детишкам принесла!

Раздался шквал аплодисментов. Все обитатели вагона хлопали в ладоши. Кроме тех, кто с каменными лицами. Но и в них произошла перемена: если во время моего пения на них было изображено лишь легкое раздражение, мол, какой-то придурок мешает заполнять сканворд, то сейчас они удивились — дружественной и бурной реакции других людей. Когда аплодисменты стали стихать, кто-то крикнул:

— Давай на бис!

Я вышел из вагона. Стою посреди платформы, слушаю свои ощущения. Меня разрывает изнутри. Адреналин. Усталость. Хочется расслабить мышцы ног и упасть на асфальт. И вместе с тем — прилив энергии. Хочется прыгать и кричать.

Никогда раньше я не был в центре внимания в такой… э-э-э… интересной ситуации, инициатор которой — я сам. С другой стороны, кошмар кончился, и меня переполняет восторг. Это со мной было. Я это сделал. И еще. Люди вокруг вполне нормальные, добрые, хорошие, только… отвыкли от хороших песен…

Весь следующий день я переживал эмоциональное послевкусие от нового опыта и осмысливал, что же он для меня значил. Ответа не нашел. Решил повторить. Но уже на работе. В офисе медийного холдинга. На глазах у коллег.

В понедельник сначала зашел к женщинам литературного отдела. Там секретарь Ольга, приятная женщина среднихлет.

— Оля, сделайте одолжение, — сказал ей доверительно.

— Просьба частного порядка. У меня нет музыкального слуха. Поэтому я стесняюсь петь. Сейчас я спою одну песенку, а потом вы скажете, как вам. Если вы не против, конечно.

Ольга восприняла просьбу очень серьезно, как умудренный годами человек, не чуждый психологии и педагогики. С таким участием, что я расчувствовался. Дослушав до конца, сдержанно похвалила.

— Диапазон, конечно, узкий, но это ничего, — говорит.

— А в целом ваше пение, Игорь, напоминает детское. Так маленькие дети на новогоднем утреннике поют, по слогам. А вообще все в порядке.

— Спасибо вам, Оля. Мне была важна ваша поддержка.

— Всегда пожалуйста, Игорь.

Перешел в свой офис. Здесь человек сорок. «Что, планомерно трудитесь, мои сладенькие обитатели матрицы?

— подумал я, окинув коллег взглядом. — Ничего, сейчас вы проснетесь. Кое-кто будет зажигать».

Моя репутация в глазах этих людей уже была несколько неоднозначной. Я вроде бы изо всех сил такой умный и солидный, и в то же время слегка ненормальный. Я тщательно скрывал — и никто не знал, каким неуверенным я часто бываю. Как легко меня задеть. Как бессмысленна моя жизнь. Вместе с тем я им регулярно вставлял пистон неожиданных эмоций. За время, прошедшее с момента, когда начались перемены во мне, я уже успел проявить себя таким, каким они меня никогда не видели. Однажды зашел в офис и с порога громко крикнул:

— Здравствуйте, ребята!

Тридцать с чем-то голов оторвались от мониторов и обернулись.

Я тихо добавил:

— Привет. Я ко всем обратился, чтобы с каждым по отдельности не здороваться.

Все переглянулись и улыбнулись.

Но тогда я просто дурачился. Спонтанно. Я не планировал привлечь к себе внимание нестандартным поведением. Но сейчас я пришел с номером, которого не было в анонсе.

Оглянулся. Все как всегда. Все склонились перед мониторами. Создают материалы для интернет-проектов. Выясняется, что сегодня удевушки Лены, работающей за соседним столом, день рождения. Я подошел к ней.

— Леночка, я хочу сделать тебе необычный подарок, — сказал я, рассматривая ее накрученные и покрытые блестками каштановые локоны. — Я хочу для тебя спеть. Правда, стихи сочинял не я, зато они тебе знакомы.

Сотрудники нашего отдела, отгороженного от остальных пластиковой перегородкой до уровня плеч, подняли глаза и посмотрели вопросительно. Я встал на свое кресло, накрыв его журналом «Коммерсантъ Власть», и начал петь «Елочку».

Детей и таджиков в нашем офисе нет. Люди солидные. Одна лишь Леночка в восторге. Остальные в глубоком замешательстве. Народ из другого конца помещения вставал с мест, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Рассматривали. Я пел и одновременно пытался представить, как это выглядит со стороны. Посреди рабочего дня мужчина тридцати двух лет весом в сто килограмм стоит на кресле и поет, ужасно фальшивя, песню про елочку. Рядом с ним прыгает восторженная Леночка. Две девушки рядом, Соня и Алла, потрясены, переглядываются с выражением типа «кто бы мог подумать, а с виду вроде нормальный». Во время слов «срубил он нашу елочку под самый корешок» через зал прошел один из начальников. Я, не прерывая пения, помахал ему рукой. Он улыбнулся в ответ, тоже помахал и вышел из зала.

— И вот она нарядная на праздник к нам пришла! И много, много радости детишкам принесла!

Закончив, я раскланялся.

Леночка задыхалась от восторженного смеха, визжала и хлопала в ладоши. Остальные девушки неопределенно улыбались и переглядывались. Аллочка ослабевшим голосом выдохнула:

— Охуе-е-еть.

Бородатый новостник Дима, как ни в чем ни бывало, в свойственной ему спокойной манере сказал:

— Это был достойный перфоманс.

— Это было дебильное пение! — воскликнула Соня, и тут же, с горящими глазами, подбежала к Лене. — Я тебе сейчас покажу фокус!

Это меня потрясло. Несколько секунд я стоял и смотрел на Соню, разинув рот. Поразительно. Соня — красивая, но вечно зажатая девочка. Всегда мрачное настроение. Ханжеские суждения. Каменное лицо во всех обстоятельствах. Всегда проявляет себя как серая мышка. А сейчас эта девочка вдруг бросает срочные новости и показывает фокусы. Завелась от дебильного пения?

Потом я услышал, как кто-то обсуждал увиденное:

— Что это все-таки было?

— Да хрен знает. Это ж Андреев. Он что только не выкинет.

— Отморозок, да…

Мне захотелось возразить. Сказать, что никакой я не отморозок, а просто устал от прежней жизни. Я хочу по-другому. Я хочу кричать. Я хочу танцевать. Но я не решился вмешиваться в диалог. Если бы я так сделал, получилось бы, что я оправдываюсь. Мне не хотелось оправдываться. Мне хотелось разрешить себе жить без оправданий за то, что я не такой, каким меня привыкли и ожидают видеть. К тому же мне было хорошо. Получил удовольствие. Лица потрясенных коллег, изумление Аллы, сарказм Димы и истерика Сони, сменившаяся вспышкой радости, — все это мне понравилось. А еще восторг Леночки. Такие подарки на день рождения получают не так уж часто.

Тот парень в блоге, что посоветовал мне это упражнение, был прав. После экспериментов с пением в публичном месте у меня возникло ощущение, что люди вокруг не имеют отношения к моим ограничениям. Все ограничения внутри меня. Мрачные попутчики в метро, озлобленные прохожие, хмурые коллеги, — все эти люди ни при чем. Никто меня не подавляет. Только я сам. Просто такой образ жизни у меня вошел в привычку. Ну что ж. Придется подобрать к этой привычке какую-нибудь отвычку.

11. БЛИЗКИЕ ДРУЗЬЯ

Happiest girl I ever knew

Why do you smile the smile you do…

And I would have to pinch her

Just to see that she was real

Just to watch the smile fade away

See the pain she'd feel

Depeche mode, «Happiest girb»

Любимая женщина значит очень много. Любимую женщину хочется оградить от страха, беспокойства и неприятных переживаний. Любимой женщине нужно постоянно давать понимать, что она не только самая любимая, но и единственная. Родная. Уникальная. Бесценная.

Мне было очень трудно совместить все это с тем фактом, что кроме нее меня интересовали другие женщины тоже.

Что делать? Я видел два варианта. Классический — врать. Она будет делать вид, что ничего не замечает, а я буду осторожно оберегать ее от поводов для тревожных мыслей. Плюс этого варианта — кажущаяся стабильность отношений. Минус — ложь пожирает изнутри нас обоих. Ну правда ведь. Ложь требует доказательств. Доказательства отнимают силы. Мне придется дорого платить — я свою ложь переживаю слишком тяжело. Впрочем, возможно, что ей будет даже тяжелее, чем мне. Ведь если мне придется обманывать ее, то ей — саму себя. Себя обманывать труднее всего. Она слишком чувствительная, проницательная женщина.

Второй вариант — честно сказать все как есть. Мы очень близки, поэтому, наверное, ей будет больно. Мне тоже. Но появится ясность. Правда освобождает. Она получит возможность выбора — принимать меня такого, как есть, или уйти. Я избавлюсь от тягостной необходимости врать.

Возможно, я полный придурок, но я убежден, что близость только тогда и может быть настоящей, когда мы оба можем делиться друг с другом всеми своими чувствами и мыслями. Без исключений. Если во мне происходит нечто очень важное, а я скрываю это от самого близкого человека, то что это за близость? Если я буду говорить обо всем, умалчивая о самом важном, чтобы уберечь ее оттого, что она не хотела бы обо мне узнать, мы оба потеряем в отношениях что-то особо ценное. Мы вместе убьем важную часть себя.

Я знаю, что обычно говорят о таких вещах. Что слышать такую правду тяжело и больно. Особенно женщинам. О них надо заботиться. И вообще, что мужчины — такие неверные по своей природе козлы, уроды, сволочи, пидорасы и бездушные скоты, а особенно я. Я это слышал неоднократно. Более того, я сам говорил нечто подобное много раз по разным поводам. О жестоких и бездушных женщинах. О грубых, эгоистичных и равнодушных людях. О друзьях, которые предают, потому что сволочи. О близких, которым наплевать, потому что тоже сволочи. Я обвинял кого-нибудь в чем-то каждый раз, когда мне было страшно или больно. Чтобы не брать на о себя ответственность за свою жизнь. Чтобы не принимать реальность такой, какая она есть. Чтобы оставить за собой призрачную надежду на легкий и радостный исход событий.

Говорят, надежда умирает последней. Это ложь. Надежды как таковой не существует. Это искусственное понятие. Мы используем его для обозначения ситуации, когда сами себя обманываем, отказываясь принимать реальность такой, как она есть, и требуем от нее, чтобы она стала такой, как нам удобнее. Если сразу принять реальность, придется работать в изменившихся условиях. А если немножко покапризничать? Вдруг реальность смягчится, подобреет, передумает и станет такой, как я хочу? Вдруг получится?! Вдруг партнер или бог, или начальство, или мама с папой, или кто там еще — тот, кто вместо меня управляет моей реальностью, — заметит мое недовольство, слезы, депрессию, обиду и прочую манипуляцию, после чего смилостивится и сделает так, как я хочу? Надо подождать. Вот, надолго затягивающееся состояние ожидания невозможного мы и называем надеждой. Куда комфортнее, чем признать: я просто отказываюсь быть взрослым и жду, что кто-то сделает мою работу за меня. Однако за этот комфорт приходится платить беспокойством, страхом и нарастающим потенциалом боли.

«Так поступать нельзя! Ты не должен уходить! Если ты меня любишь, ты должен мне подчиняться! Мужчина не должен причинять боль женщине!» Можно подумать, мужчине самому не больно от печальной правды. Можно подумать, женщине, которая отказывается признавать изменившуюся реальность из-за страха перед неопределенностью, будет лучше, если мужчина на словах будет правдоподобно врать, а на деле будет отчуждаться. Можно подумать, один из нас принадлежит другому, как собственность, и обязан подчиняться, словно раб, изощренно изображающий преданность.

Да, все так непросто.

Однако, это я сейчас, летом 2009 года, думаю так. А в начале 2007 года подобные рассуждения были мне несвойственны. Я боялся причинить боль своей любимой, и постоянно причинял ее себе через чувство вины. Я устал снимать обручальное кольцо на время, когда мы не вместе. Прятать от нее свой мобильник, чтобы случайно не увидела женское имя на входящих звонках. Говорить ей, что она лучше всех — это правда, да, но ей-то нужно, чтобы она была лучшей без сравнений, единственной.

…Я не собирался ни о чем говорить. Даже не думал. Скорее, собирался изо всех сил избегать любых мыслей о расставании, тем более слов. Но все получилось иначе, причем само собой, совершенно спонтанно. Видимо, это не могло не произойти, потому что назрело.

Мы с любимой сидели в ресторане «Тануки». Кушали суши с оранжевым лососем, какой-то суп, пили темное нефильтрованное пиво, похожее цветом на соевый соус.

Она говорила о нас. Обо мне. Как ей хорошо со мной.

— Настенька, я тебя тоже люблю. Ты мне очень дорога. Ты лучше всех, — ответил я. — Вместе с тем есть одна деталь, которая мне мешает. Мне кажется, что ты меня слишком сильно любишь.

Я на секунду замолк. Поднял на нее глаза. Она молча смотрела на меня.

— Такое ощущение, что ты без меня погибнешь. Что я как бы обязан тебя любить и быть с тобой. Это чувство меня сильно напрягает. Отнимает силы. Я тебя люблю и хочу, чтобы дальше мы были вместе, но мне не нравится чувствовать себя обязанным. И еще… Видишь ли… Я хочу, чтобы в моей жизни присутствовали другие женщины.

Где-то на словах про других женщин я снова поднял на нее глаза. Ее лицо почти не изменилось. Никаких потрясений, истерик в духе «как ужасно, ты меня разлюбил?!» Она ответила спокойным голосом:

— Все мужчины, которые были у меня раньше, почему-то думали так. Что без них я никуда. А на самом деле я живу. Не волнуйся, милый. Не беспокойся обо мне.

Она произнесла это так спокойно, как если бы речь шла о том, что выбрать из меню, чай или кофе. Только из голоса исчезли какие-то звонкие нотки.

Меня наполнило задумчивое восхищение. Наверное, другая бы тут же устроила разборку, начала бы плакать или ругаться, или обвинять. Она не другая. Я ее знаю. Я знаю, что ей сейчас тяжело. А говорит, не беспокойся. Какая сильная женщина, подумал. Какая изумительная.

Вечером мы легли в постель. Я был опустошенный, усталый и чуть было не заснул сразу. Однако очнулся, мы долго играли, потом энергично и тщательно делали секс. Потом она легла мне на левое плечо и сказала:

— Я хочу задать тебе один вопрос. Пообещай, что ответишь быстро и как есть.

— Да.

— Как изменится твое отношение ко мне, если ты узнаешь, что я сплю с другими мужчинами.

— Ну, я…

— Отвечай не задумываясь.

— Дорогая, сейчас у меня есть чувство собственности. Ты — моя женщина. А если бы ты спала с другими, ты была бы не моя женщина. Ты для меня была бы просто женщина, с которой я иногда сплю.

Выслушав, она благодарно обняла меня, прижавшись всем телом, и поцеловала в щеку. Ничего не сказала. Я тоже молчал. Так мы и заснули.

На следующий день она уехала. Обычно она звонила мне и говорила, что уже в поезде, что будет ждать, когда я приеду, что я — ее любимый, и так далее. В этот раз лишь прислала SMS-сообщение: «я уехала». Я перезвонил — ее телефон был отключен.

Позвонил ей следующим утром:

— Ты доехала хорошо?

— Да, все хорошо, — ответила слегка прохладным, почти деловым тоном.

— Я думаю, когда мне приехать, в следующие выходные или через неделю. Как ты думаешь?

— В ближайшее время не надо. Я буду очень занята.

— Ладно, я подумаю, потом позвоню. Пока.

— Пока.

Я положил трубку, сел на диван и закрыл лицо руками.

У женщин есть природная потребность принадлежать мужчине. Найти подходящего. Такого, которому хотелось бы принадлежать. И быть с ним. Возможно, это лишь моя концепция. Может быть, у женщин все не так, как я думаю, но я так думаю.

Принадлежать мужчине, у которого ты не одна, труднее. И не очень практично.

С другой стороны, она очень умная. Несколько лет назад, провожая меня в Москву, она сказала дрожащим голосом: «Дорогой, теперь тебе надо привыкать пользоваться презервативами». Так и сказала. Я ответил, мол, о чем ты говоришь, я же тебя люблю, а она закрыла мой ротладошкой и говорит: «Ты мужчина, и ты мне ничего не должен». А сама чуть не плачет. Но это было давно, с тех пор мы стали еще ближе, и теперь, наверное, ей будет труднее.

— Что мы можем сделать? Никто не обещал, что жизнь будет простой, — сказал я вслух, как если бы она была рядом. Встал с дивана, и пошел в ванную, чтобы умыть лицо холодной водой.

Вечером в моем блоге появилась скрытая запись:

«Я решил: мы изменим формат наших взаимоотношений. Он будет более зрелый, более реалистичный. Мы слишком близки, слишком родные, чтобы тупо порвать наши отношения. По моему представлению, новый формат будет такой: мы исключительно близкие, родные друзья по жизни, которые вдобавок к дружбе и взаимной заботе еще делают секс. Если хотят, конечно. Вот что я решил… Думаю, что смогу убедить ее. Почему я так уверен? Ведь у нее были другие мужики, которые не смогли ее ни в чем убедить. Потому что из нас двоих я сильнее, и я сильнее тех мужчин. Все у нас будет хорошо».

Через несколько дней от нее пришло электронное письмо, смысл которого сводился к тому, что я козел, урод, пидорас, гондон, скотина, и чтобы я убрался из ее жизни, и больше никогда не появлялся и не звонил.

Я сразу же набрал ее номер:

— Дорогая, ты что, дура что ли?! После всего, что мы прошли вместе, я не могу убраться из твоей жизни. Да, пидорас и скотина, ну и что? К тому же я люблю тебя!

Она произнесла только одну фразу:

— Пошел на хуй, — и бросила трубку.

Через некоторое время, когда она устала от эмоций, мы встретились, вместе провели несколько дней, делали секс, общались как самые близкие друзья.

Намного позже, в июне, она мне позвонила и сказала:

— Я сейчас пьяная, и, наверное, наговорю много такого, о чем потом буду жалеть. Но…

Дальше — много теплых слов, выражающих благодарность и что-то вроде светлой грусти перед расставанием.

— Я только сейчас пришла в себя от того разговора! Я тебе так благодарна! Я так много поняла о себе и о нас!

В конце разговора она спросила:

— Скажи, мы с тобой всегда будем друзьями, да?

— Еб твою мать, милая! Ну как можно быть такой дурочкой, чтобы задавать такие вопросы! Конечно, мы всегда будем близкими друзьями! Мы уже давно больше, чем друзья, чем супруги и любовники. Я же тебя люблю! Аты… меня любишь?

Мне, неуверенному в себе мужчине, было нужно, чтобы я был для кого-то дорог. Конечно, я хотел услышать «да».

Она ответила:

— Я хочу перестать любить тебя.

— За что же ты хочешь меня разлюбить?

— Зато, что ты не обнимаешь меня, когда мы не вместе…

Еще через месяц, в июле, мы вместе отдыхали в санатории на лесном озере, и я рассказывал ей о себе то, что никогда раньше не говорил. Такое доверительное общение стало возможным после того разговора за бокалом японского пива и последовавшим за ним болезненным расставанием.

Она спросила, почему я тогда сказал ей все. Ведь мог бы не говорить.

— Мы живем в разных городах. Трахай кого угодно, мне-то зачем об этом говорить?

— Ты для меня не жена и не любовница. Ты намного ближе. Я не мог тебе врать. Я бы чувствовал, что предаю тебя, а значит и себя.

Она сказала, что понимает. Что ей было тяжело. Что благодарна за все, что между нами было.

— Столько проведенных вместе лет. Столько открытий. Столько пережитого вместе. Такой секс. Спасибо милый, за то, что ты такой. У тебя будет много женщин, и они будут тебя любить.

— С другими женщинами я другой, Настя. Я с ними не могу быть таким, как с тобой. Я их не чувствую как тебя, и боюсь облажаться.

Напившись коньяка, мы говорили о женщинах для меня и мужчинах для нее. Я рассказывал ей про свои трудности. Она слушала, постоянно удивляясь тому, что я говорил.

— Игорь, я не верю, что ты такое говоришь. Это ты, в которого, насколько я помню за все эти годы, что мы знакомы, столько баб влюблялось, это мне говоришь ты?!

— Дорогая, у меня все трудности находятся внутри головы. Называются — комплексы и неуверенность.

— Какая на хуй неуверенность?! Ты что такое несешь?

Я стал что-то объяснять. Она часто перебивала репликами типа «да это же глупости!» или «тут нечего бояться!». Потом сказала:

— Знаешь, что самое важное с женщинами? Настойчивость. Добивайся. Пусть она говорит «нет». Пусть она фыркает и делает надменную рожу. Знаешь, что в ней при этом происходит? Ей приятно. Приставание мужика раздражает, если он неприятен. А если приятен, если классный, как ты, тогда приставание, повышенное внимание — очень приятно. Льстит самолюбию. Это приятная игра. Приятно играть в неприступность. Чувствовать себя важной дамочкой, которой добиваются. Помнишь, ты мне рассказывал про баб в институте. Как ты вокруг нее прыгаешь, а она в ответ делает холодное выражение на лице, а потом, когда перестаешь и уходишь, сама начинает за тобой бегать. Так у нас всегда. Мы делаем каменную морду, а сами внутри переживаем, только бы ты не перестал быть настойчивым…

Вечером в последний день, накануне моего поезда в Москву она сказала:

— Давай договоримся, что останемся близкими друзьями. Будем не менее близки, чем прежде. Хотя секс скоро уйдет из наших отношений.

Ее слова подействовали на меня неожиданно. Я тут же, на катамаране в середине озера, сорвал с нее трусы. В первые секунды она еще кричала:

— Игорь, вон с той лодки нас могут заметить!

Катамаран был маленький, сильно раскачивался, но мы крепко держались…

В поезде я все время думал о ней. Думал, какая восхитительная женщина. Даже отпускать умеет. Хотя и нагрузила меня чувством вины, не смогла не наказать. Думал, что даже когда секс уйдет из наших отношений, такой близкий человек у меня останется. Или, как минимум, пережитый с ней опыт.

Мы были вместе много лет. Я был замкнут на ней. Иногда трахал какую-нибудь еще, но только при случае, не более чем для разнообразия, и всегда тут же возвращался к ней, потому что все сравнения всегда были в ее пользу. Вместе с тем ее постоянное присутствие в моей жизни отняло у меня мотив для поиска и изучения женщин. А ведь женщины, по какой-то непонятной мне самому причине, всегда занимали в моей жизни особое место.

Она была исключительной, и это делало меня счастливыми и одновременно создавало проблему. Позднее, намного позднее я буду сравнивать ее с другими женщинами и пойму, чем она все-таки отличалась от них. Все женщины до и после нее, с которыми я имел дело к моменту написания этих строчек, глядя в меня, меня не видели. Только себя. Всегда хотели, чтобы я решал их проблемы. Они хотели мужа или любовника себе. Зятя своей мамочке. Отца своим детям. Хотели материального благополучия. Гарантий на будущее (самое абсурдное, что можно желать в этом мире). Не остаться одной. Заниматься сексом. Чтобы был кто-то любящий. Чтобы было кого показать подругам. Одна дамочка даже хотела, чтобы рядом был кто-то способный ее контролировать, потому что она сама не может, у нее такой психотип — ей надо устроить истерику, получить по морде (да, именно так), после чего успокоиться, расслабиться и стать шелковой, ведь рядом есть кто-то сильный и жестокий, а значит все хорошо.

Так или иначе, они все хотели, чтобы я что-то им давал, делал их жизнь комфортнее. В той степени, в какой наши интересы совпадали, мы сближались и задерживались вместе. Ненадолго. Все во мне, что находилось за пределами того, что могло бы служить их интересам, им не нравилось или не интересовало. Любовь — это безусловное принятие, желание делиться и отдавать. А они хотели только брать, да еще указывали мне на то, что я недостаточно хорош для решения каких-то их проблем. Иногда я старался быть «хорошим», превозмогая раздражение. Чаще просто уходил. Мне было неприятно чувствовать себя функцией от чужих потребностей. В любом случае, отношения не были близкими. Их любовь ко мне состояла из концентрированного эгоизма. Разумеется, я вел себя так же.

Совсем по-другому было с моей любимой. Она интересовалась тем, что происходит внутри меня. Чего я хочу. О чем мечтаю. Что у меня получается и чего избегаю. Когда я достигал успехов, она восхищалась мной больше, чем родители, друзья, коллеги и остальные люди, присутствующие в моей жизни, все вместе взятые. В моменты неудач она в меня продолжала верить, даже если я сам в себя верить отказывался. Она меня любила просто так. Ничего не требуя взамен. Она почти не пыталась мной манипулировать. Принимала таким, какой есть. Поэтому мне никогда не приходило в голову чего-то от нее хотеть. Зато всегда хотелось что-то ей дать, чем-то порадовать. Я с удовольствием тратил на нее свои деньги, время, энергию. Мне всегда хотелось с ней быть.

Планируя отпуск, я представлял, как она обрадуется вон тому отельчику в Пекине или вот этим улочкам Амстердама. Выбирая вино или продукты в супермаркете, я всегда думал, как мы вместе будем готовить и есть, и как ей, наверное, будет приятно. Когда она рассказывала о проблемах на работе, я откладывал свои дела, чтобы помочь ей. Однажды я даже помогал ее родителям, потому что кроме меня никто не мог, а мне было важно это сделать, потому что это было важно для нее. В общем, я давал ей как раз то, что женщины обычно хотят получать от мужчин. Самое интересное — она этого не требовала. Я сам находил повод и возможность сделать для нее что-то приятное или важное. Она только смотрела внутрь меня и искренне восхищалась тем, что там видела.

Расставаясь, я чувствовал, что ей больно, и сопереживал боль вместе с ней. У близких людей всегда так. А еще я чувствовал восхищение и благодарность. Единственная проблема была в том, что из-за того, что она такая, я, наверное, всегда буду других сравнивать с ней, и вряд ли найду кого-то близкого к ее уровню. Возможно, я справлюсь с этой проблемой, отпустив прошлое. А если и не справлюсь, ничего страшного, ведь эта проблема сама по себе значит, что мне в моей жизни посчастливилось получить опыт близости сильно выше среднего, которым могут похвастать далеко не все, так что по этому поводу можно не только грустить, но и радоваться…

12. ТОТАЛЬНОЕ ВЧУВСТВОВАНИЕ

Во мне просыпалось желание жить

в первый день осени

Но завтра нас просто может не быть

под этими звездами

О ком-то забыли, кого-то нашли,

кого-то мы бросили

Но я выбираю любовь в первый день осени

Смысловые галлюцинации, «Первый день осени»

…За более чем полгода с начала моего персонального кризиса я прочитал сотни материалов в интернете о различных технологиях трансформации себя, об изменении своей жизни, а также о тренингах личностного роста. Запомнились резко негативные отзывы об известном психологе по имени Николай. То, что говорили об основанном им тренинговом центре, меня особенно привлекало именно потому, что кто-то называл его сектой. Мое состояние день ото дня менялось. Я то чувствовал себя счастливым, то больно падал вниз, в депрессию. Я устал от этого так, что готов был пойти даже в секту. Впрочем, в страшилках, которые я читал, было слишком много запугивания, представленного в виде выводов из страшных историй, но самих страшных историй в деталях почему-то не было. Одни инсинуации.

Тренинговый центр оказался похож на пионерский клуб по интересам. Я бывал в таких в далекие школьные годы. Кружок авиамоделирования. Рисования. Кройки и шитья… Здесь были представлены разные курсы от НЛП до ораторского мастерства и танцев. Я записался на базовый курс программы — «Мастерство коммуникации».

Ведущим оказался молодой стройный мужчина по имени Денис. Первым делом он сказал, что тренинг — это возможность потренироваться в «безопасных» условиях. Обычно люди не позволяют себе в присутствии других вести себя раскованно, делать что-то нестандартное, даже смеяться и выражать позитивные эмоции, потому что боятся «не так» выглядеть в глазах окружающих. Поэтому постоянно напоминают роботов — воспроизводят одни и те же элементы поведения.

— Чтобы научиться чему-то новому, что-то изменить в себе, нужно пробовать новые стратегии поведения, — сказал Денис, глядя на нас. Сила и спокойствие в глазах. — Именно в этом преимущество тренинга: здесь можно вести себя так, как вы не позволяете себе вести себя на улице. Раскованно… Кстати, вы обращали внимание на то, как вы ведете себя, когда в присутствии других что-то делаете не так?

— Мы смущаемся, — сказал кто-то.

— Конечно. И что вы делаете со своим смущением? Никто не ответил. Все выжидательно молчали.

— А давайте сейчас проверим. Мы вместе поиграем в одну детскую игру. Я встану на стул, чтобы всем меня было видно… Видно? Хорошо. Я буду делать ладонями определенные движения, а вы за мной сразу же повторяйте. Хорошо?

Он резко хлопнул в ладоши.

Мы все повторили.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте дальше.

Он хлопнул еще раз. Мы тоже. Он повторил с меньшим интервалом. Мы тоже, сразу за ним. Он повторил так еще пару раз, и вслед за ним в зале звучали хлопки трех с чем-то десятков пар ладоней. Потом он сделал такое же движение ладонями, как при хлопке, но ладони не встретились, хлопка не получилось. Однако мы вслед за ним машинально сделали хлопок, и сразу же засмеялись. Смущенный смех утих секунд через пятнадцать.

— Ребята, что сейчас произошло?

— Ты нас обманул! — весело сказала круглолицая девушка в красном платье.

— Я вас не обманывал.

— Ты не хлопнул в ладоши, только провел их мимо друг друга!

— Правильно. Но обмана-то не было. Я не говорил, что буду хлопать. Я сказал, что буду делать ладонями определенные движения, а вы повторяйте за мной. Вы невнимательны. Если вы будете внимательны, то получите больше пользы от тренинга.

Все согласно закивали головами. Денис продолжил:

— И все-таки, что произошло, когда вы все допустили ошибку?

— Мы засмеялись.

— Именно. Вы засмеялись. А зачем?

— Потому что смешно.

— Да, немножко смешно. Но в сущности ничего особенного. А вы долго смеялись, переглядываясь. Есть такое наблюдение, что с помощью смеха люди часто скрывают свое смущение, растерянность, иногда страх или что-то еще. Сделав что-нибудь не так, пугаются и, чтобы выйти из ситуации, переводят происходящее в смех. Чтобы относиться к этому как к шутке. Конечно, вы можете смеяться, когда вам смешно. Только старайтесь замечать свои ошибки. Не замещайте свои актуальные мысли и чувства смехом. Это поможет вам замечать за собой то, что хотите исправить…

На меня произвело сильное впечатление то, как легко тренер обращал наше внимание на важные детали. Он нас ни в чем не убеждал, ничего не навязывал и не особенно втолковывал. Просто предлагал вместе сделать какие-то простые действия, потом просил делиться наблюдениями и задавал вопросы. Так что всем все становилось понятно.

Тренинг был сверхэкологичен. «Какая, к черту, секта?» — подумал я после первого дня тренинга, с легким разочарованием. Я надеялся на жесткую прочистку мозгов, чтобы было как в антисектантских страшилках, а тут почти детский сад. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы начать обращать внимание на аспекты своего поведения, которые мы обычно повторяем автоматически, не задумываясь…

Всю неделю до следующего дня тренинга я практиковал заданное нам упражнение — «Тотальное ДА». Начал замечать, как другие говорят «нет», где надо и где не надо. Преимущественно — где не надо. «Нет, я думаю…» «Нет, тебе это идет». «Нет, ты не прав». И даже — «Нет, ты прав». Тысячи ненужных «нет», которые я слышал в исполнении коллег по работе, разговаривающих друг с другом в офисе и с контрагентами по телефону, буквально резали слух. Во-вторых, я обратил внимание, что контролируя свою речь, я более эффективно думаю. Сразу же эффект — стал изъясняться четче и короче. Меня стали лучше понимать окружающие. Главное, я начал больше понимать сам себя. Замечать мелкие вредные черты в поведении и мышлении, от которых тут же стал избавляться. Например, прежде чем сделать телефонный звонок, я стал задаваться вопросом, что конкретно хочу получить в результате. Звонки стали короче и продуктивнее. Исчезла необходимость перезванивать — я все выяснял с первого раза. Такое простое и даже смешное на первый взгляд упражнение меня удивило. Начал стого, что задумался, как не ляпнуть ненужное «нет», а стал более осознанным…

На следующем занятии мы изучали упражнение «Вчувствование». В общем, если постараться почувствовать человека, то можно очутиться внутри него, стать им. Ощутить его состояние, эмоции и даже мысли. Это в теории.

У меня не получилось. Тем не менее, я открыл для себя кое-что другое, чем и поделился с группой.

— Я стоял напротив Светланы, стараясь вчувствоваться в нее. У меня ничего не получилось. Я не почувствовал то, что чувствует она. Зато я открыл нечто новое. Я просто внимательно смотрел на нее. Рассматривал, пытаясь лучше узнать, кто она. И вдруг стал замечать, из какой ткани сделана ее блузка. Ниточки, которыми она прошита на месте соединения с рукавом. Потом я увидел мельчайшие черты лица. Контур губ, мимические мышцы на лбу и щеках. Рисунок радужной оболочки глаз. Это потрясающе! Я этого раньше не замечал! Даже общаясь с близкими друзьями и подругами, я не замечаю этого! Я просто не вижу людей.

Мне кажется, я смотрю на людей с закрытыми глазами! Это было настоящее открытие, потому что я не знал, что, глядя на людей, я чего-то боюсь. Что-то видеть, замечать. Охренеть можно!

Группа вместе стренером отблагодарила меня за откровенность аплодисментами. Я стоял, пораженный открытием, и рассматривал людей. Они мне казались еще более красивыми и приятными, чем обычно.

— Я стояла напротив него и чувствовала, — говорила о своих впечатлениях одна из участниц. — Потом заметила, как у меня изменился ритм сердца, он стал таким же, как у Сергея. А потом я поняла, что значит быть таким высоким, я почувствовала, что я такая, я как будто превратилась в него. Это удивительно!

После занятия я подошел к тренеру.

— Денис, мне кажется, что я бесчувственный. Я не могу понять, как можно чувствовать другого человека. У меня не получается.

— Так часто бывает сначала. Просто нет привычки. Способность чувствовать развивается, как и любой навык. Когда ты разовьешь его, ты удивишься тому, как легко это делается.

— А зачем это вообще нужно?

— Если хорошо вчувствоваться в человека, можно с ним соединиться так, что ты без слов будешь знать, какое следующее движение он сделает. Когда чувствуешь людей, лучше их понимаешь. Лучше контакт. Лучше отношения. Эффективнее коммуникация.

Из нашей группы получилось не у многих, но их успех, а также разговор стренером меня вдохновил. В понедельник я пришел на работу, бегло рассмотрел ребят, и начал вчувствоваться в девочку, сидевшую рядом. Буквально через секунду, даже не успев ни о чем подумать, я наклонился к ней и вполголоса сказал:

— Анечка, кажется, у тебя сегодня был хороший секс!

Она обернулась ко мне. На ее лице в течение считанных секунд сменились удивление, растерянность, удовольствие и что-то еще, она лучезарно улыбнулась, потом смутилась и сказала:

— Игорь… скажем так, это не твое дело!

Ее настроение стало праздничным, как новогодняя елка.

Как я это почувствовал, не знаю. Просто ей было хорошо, какая-то тягучая, играющая легкость в теле, и я это сразу почувствовал.

Время от времени я вчувствовался в случайных людей в метро с тем же эффектом — я улавливал и ощущал их состояние…

С некоторыми из участников тренинга мы хорошо сдружились. Вообще, тренинги хороши, кроме прочего, тем, что там можно найти много неожиданных людей. Отличная возможность вынырнуть из привычного круга общения и научиться чему-то новому. Лучше узнать себя и других.

Во время выездного домашнего занятия я заметил, что один из парней, Сергей, сильно стесняясь, заигрывал с девушкой по имени Яна. Это был прекрасный опыт наблюдения. Он был очень деликатен. Улыбался. Разговаривая с Яной, он вел себя так, будто делает что-то неправильное. Такое, на что не имеет права. И хотя он был душевный, искренний, внимательный, у него ничего не получалось. Яне было приятно его внимание, но не более того. Убедившись в том, что Серега ей не нравится, — в смысле, непривлекателен как сексуальный партнер, — я выбрал момент, когда она была одна и подошел.

— Яна, я хочу кое-что спросить. Если не захочешь отвечать, не отвечай. А если будешь отвечать, то, пожалуйста, говори как есть. Для меня это важно.

— Хорошо, давай.

— Вот сейчас Серега с тобой заигрывал. Ты ему нравишься. Он классный парень. Но ты его, кажется, не воспринимаешь как мужчину, с которым тебе хочется быть. Я прав?

— Да.

— А почему?

— Ну, как тебе сказать. Он вообще-то мне нравится, но… Он все неправильно делает.

— Что именно он неправильно делает? И как было бы правильно?

— Ну я не знаю, — она улыбнулась. — Ну, по-другому. Более мужественно.

— Более мужественно это классно, но это мне ни о чем не говорит. Объясни, пожалуйста.

— Если бы он делал по-другому, было бы лучше.

— Как именно по-другому?

— Ну… Более по-мужски… Я не могу объяснить.

Она явно стеснялась.

— Представь, что я пришелец из другой планеты. У нас там размножаются с помощью компьютерных технологий. У нас нет разделения на мужчин и женщин. Короче, я тупой. Мне нужно понять. Слова «по-другому», «по-мужски» и прочее мне ни о чем не говорят. Кстати, я сам не знаю, как правильно обращаться с женщинами, потому что меня отец на эту тему не воспитывал, никаких примеров в жизни не было, дурацкие фильмы и книжки не в счет. Может быть, то, как я обычно делаю, совсем неправильно. Для меня важно это выяснить. Попытайся объяснить марсианину.

— Игорь, я не могу объяснить, что именно надо делать. Надо делать не так, как он. Более решительно.

— Более решительно? — сказал я и схватил ее за попу обеими ладонями. — Вот так?

— Не-е-ет, — она засмеялась и мягко освободилась от моих рук, — не так.

— А как, блин?

— Ну не знаю, — и смущенно засмеялась.

Я давно заметил, что женщины, по крайней мере, те, с которыми мне приходилось общаться, категорически отказываются говорить правду насчет того, что им нравится в мужчинах. Говорят, как правило, какую-то конфетно-букетную бессмыслицу. Нравится, когда мужчина внимательный, заботливый, нежный, что-то там дарит, ухаживает и прочая Санта-Барбара. Я спрашивал у кого-то, а как насчет если мужчина наглый, грубоватый, лапает без разрешения, хватает за попу, говорит сексуальные пошлости, и в ответ слышал: «Фу, нет!» Но именно такое «плохое» поведение, которое якобы не нравится женщинам, в исполнении «плохих мальчиков», больше всего заставляло трепетать и увеличиваться в размерах женские сердца и другие интересные места. У меня сложилось впечатление, что женщинам это очень, очень нравится, но они считают неприличным об этом говорить, потому что вечно стремятся «не выглядеть блядью».

С тем же вопросом там же, на тренинге, я обратился к Ольге. Уже опытная женщина, в силу зрелого возраста утратившая девичью застенчивость при разговорах на «эти» темы, она сказала совсем немного слов.

— Женщинам нравится, когда мужчина делает то, что хочет. Если не хочет, то его хрен заставишь. А если хочет — хрен остановишь. Вот что всем женщинам нравится.

Я уточнил:

— Ты имеешь в виду сексуальное поведение или что-то еще?

— И сексуальное поведение, и все остальное. Я, конечно, не имею в виду, что если мужик не хочет работать, а хочет лежать на диване и смотреть футбол, то это круто. Я имею в виду, что мужчина делает все, что намерен сделать. Добивается своего. Хоть в работе и делах, хоть в личных отношениях и всяких ухаживаниях. Понимаешь?

Что-то подобное я слышал много раз, но смысл этих слов для меня оставался пустой абстракцией. Несколько предложений, спокойно сказанных немолодой Ольгой, вызвали шквал мыслей и эмоций. Я сразу вспомнил, как девушки, когда я брал их за круглые задницы, говорили что-то останавливающее вроде «ты такой наглый!», а сами сияли от волнения и восторга. И хотя на момент разговора с Ольгой я было сексуально озабоченным, я в ее словах увидел кое-что еще, напрямую не связанное с женщинами, но очень важное. Для того чтобы мужчина добивался того, что хочет, нужно, чтобы он для начала чего-то хотел. Я ничего определенного в жизни не хочу. Не знаю, что хотеть.

Я от души поблагодарил Ольгу. Мы обнялись. Напоследок она сказала:

— Ты классный мужик, но как-то сдерживаешь себя. Позволь себе быть настоящим, раскрывайся, и тогда все наладится…

Примерно в те же дни я познакомился с Юлей. Очень приятная женщина. Года на три младше меня. Замужем, ребенок, муж, в целом хорошая семейная жизнь. Сначала мы долго приятно общались. Я даже не думал о сексе с ней. Просто было приятно вместе. На третьей встрече мы говорили что-то об эмоциях. Она изучает всякую околопсихологическую хрень. Что-то там про чувства, состояния, рефлексы. Мы вместе шли по набережной Москвы-реки. Вокруг почти никого. В какой-то момент я обнаружил, что она — очень красивая женщина. Однако понял это как-то не сразу. Более того, я обратил внимание на ее красоту после того, как поймал себя на мысли, что меня возбуждает ее голос. Мягкий, глубокий, легкий, женственный, с бархатным оттенком. Она что-то продолжала говорить про чувства. Я ее перебил:

— А вот сейчас смотри, — сказал я, и положил ее правую ладонь, через джинсы, себе на член, который уже надулся от ее голоса. — Что ты сейчас чувствуешь?

Замолчала. Секунду стояла, глядя сквозь меня, потом закрыла глаза. Я свободной рукой обнял ее, и сказал:

— Юля, скажи, что ты сейчас чувствуешь. Мне очень интересно. Вот я сейчас чувствую, что ты мне очень нравишься. Ты вкусно пахнешь. Наверное, очень вкусная женщина. А ты?

— Я… Я думаю, сейчас мне лучше ничего не говорить.

Я ее обнял и поцеловал в губы. Глаза закрыты. Замедленная реакция.

Она сказала, что я ей нравлюсь, но между нами ничего не будет, потому что она замужем, так что мы будем просто друзьями.

Снова позвонил ей через пару дней:

— Привет, Юля, как дела?

— Хорошо. А у тебя как дела?

Еще немного бла-бла-бла. А потом говорю:

— А давай мы с тобой пойдем завтра ко мне и будем заниматься любовью!

— А вот это тебе фигушки! Я же сказала, что замужем! Ты же знаешь, мы нравимся друг другу, Игорь, но… — и так далее.

Тем не менее, она согласилась встретиться со мной. Просто провести вечер вместе.

После небольшой прогулки я пригласил ее к себе. Посмотрела неопределенно-вопросительно.

— Не волнуйся, мы не будем заниматься сексом. Я не буду к тебе приставать. Просто покажу, где я живу, попьем вина. Ты можешь уйти в любой момент.

По пути ко мне я, как всегда, волновался. Меня очень напрягала мысль, что что-то может получиться не так. Я так и сказал ей.

— Юля, ты знаешь, я сейчас волнуюсь. Странное такое чувство. Мне тридцать два года, а я чувствую себя как школьник на первом свидании. Как подросток. И сейчас происходит нечто очень важное. Для меня важно то, как я выгляжу в твоих глазах. Хотя мы просто едем ко мне попить вина.

Проговорив это, я почувствовал себя лучше. Она в ответ лишь улыбнулась. То ли ей понравились мои по-детски простодушные слова. То ли она отлично знала, как именно мы будем пить вино. Или и то, и другое.

Когда я посадил ее на диван и начал раздевать, она сказала:

— Игорь, мы же договаривались, что не будем…

— Конечно, договаривались, — сказал я. — Мы ничего такого не будем. Я просто хочу тебя раздеть. Ты такая красивая.

Она улыбнулась, взяла меня за член и говорит:

— Ты такой мерзавец! — и сразу переключила на него все свое внимание…

Потом я пришел к ней в гости. На работу. Днем. В офисе никого не было.

— Никто из твоих коллег сейчас не придет?

— Нет, сейчас все на обеде.

— Вот и прекрасно, — сказал я, целуя ее в губы и задирая платье.

Платье было черно-красное. То ли красные цветы на черном фоне, то ли наоборот. Трусики оказались тоже черные в красных цветах. Тонкий запах тела. Уже влажная. У меня сорвало крышу. Мы делали секс на ее рабочем столе резко и долго. Компьютер и факс дрожали и покачивались, как от землетрясения. Юля лежала, закрыв глаза и немножко закусив нижнюю губу, накрашенную алой помадой. Когда землетрясение кончилось, мы пошли гулять…

Через несколько дней она сказала по телефону, что не может со мной встречаться в ближайшее время, потому что ее муж увидел в ее поведении что-то необычное. Она думает обо мне, это заметно. Так что некоторое время нам лучше не встречаться.

Потом она улетела отдыхать в Турцию. Без мужа. Он слишком занят на работе. Сообщила мне по электронной почте название отеля. Я тут же выяснил в интернете, что горящая путевка на четыре дня в отель по соседству стоит всего четыреста долларов. Могу лететь завтра же. Но… я остро ощутил, что в этом было бы что-то очень неправильное. Для меня это волнующий роман с красивой женщиной, для нее — риск развалить семью. Я сообщил, что не приеду.

На следующий день в «аське» появилось ее имя.

— Привет!

— Привет. Как отдыхается?

— Хорошо… Я вот подумала, наверное, хорошо, что ты не приедешь… Я долго размышляла о своем отношении к тебе. Ты сильный, красивый мужчина, интересный человек и интересный собеседник. Я могла бы в тебя влюбиться без памяти… Но это будет неправильно…

И что-то еще.

Я тут же, сидя перед компьютером у себя дома, расплакался. Сильный, красивый мужчина. Интересный человек и интересный собеседник. Я могла бы в тебя влюбиться без памяти… Ах, Юля… Я никогда до конца не верил тем хорошим словам о себе, которые слышал от женщин, потому что в глубине души сам относился к себе без любви и уважения. И тут ты пишешь такое…

Больше мы не встречались. Хотя до сих пор общаемся по телефону. С тех пор у нас теплые дружеские отношения…

13. РУССКАЯ МОДЕЛЬ

Я изучал мотивацию людей, которых считают преуспевающими в жизни, очень внимательно.

И, похоже, самая частая мотивация — неудовольствие, а бегство от неуспеха. Большинство людей стремятся преуспеть, чтобы избежать неудачной жизни. Но если ты достигаешь успеха, спасаясь от страха, твой успех тебя не сделает счастливым.

Вернер Эрхард, основатель ЭСТ-тренинга

В августе 2007 года должен был начаться тренинг для мужчин, который я долго ждал. Пикап-тренинг «Русская модель эффективного соблазнения», интенсивный курс. Я ждал его очень давно, записавшись еще в ноябре прошлого года, и связывал с ним большие надежды.

Началось с того, что в ноябре 2006 года, за пару дней до своего дня рождения я сидел дома перед компьютером, пил красный сухарь и читал блоги пикаперов. По случайной ссылке наткнулся на один из пикаперских сайтов. Отзывы парней, прошедших интенсивный тренинг в одном из популярных пикап-проектов, читались завораживающе. Я застрял перед монитором на несколько часов. Ребята рассказывали, как они быстро и весело соблазняли девушек. Будучи журналистом, хорошо понимающим тексты, я мгновенно определил, что в отзывах не было чрезмерно больших преувеличений и слишком явного вранья. Парни соблазняли девчонок в первый день знакомства и даже в первые часы. Ни о чем подобном я никогда раньше даже не слышал. Сразу захотел пройти такой же тренинг. Казалось, он мог решить мои проблемы. Я освобожусь от всех своих заморочек и начну, наконец, заниматься в своей жизни чем-то еще, кроме копания в своих неврозах, связанных с женщинами.

Я оторвал взгляд от монитора, встал со стула и пошел на автопилоте в сторону шкафчика с бутылкой коньяка, разговаривая вслух сам с собой.

— Так… Значит, интенсив проводится один раз в год. Следующий будет в августе 2007. Осталось восемь месяцев… А мы с Настей собрались будущим летом в Чехию. На работе дел до хрена. Мне надо что-то делать, какой-то проект возглавить, иначе я так и буду жить в подвешенном состоянии. Так что лето будет напряженное, совсем не до тренинга. Кроме того, есть и другие причины, по которым сейчас не самое лучшее время… Тогда что? Еще через год?

Вдруг я разозлился на себя. По спине и шее прокатилась волна ярости и я зарычал:

— Опять не сейчас? Опять?! Я всю жизнь все откладываю! У меня все всегда не сейчас. «Сделаю, но не сейчас» — моя любимая отмазка!

Расхаживая по комнате, пиная кресло и диван, я энергично ругался сам с собой. Сильное желание стать чемпионом мира по альфасамцовости вошло в мощный конфликт с привычными мне ленью и страхом. Я разозлился на себя. Остановился посреди комнаты перед стеной и несколько раз сильно ударил кулаком в бетонную поверхность, как в юности, когда занимался каратэ. Костяшки правого кулака начали болеть, и я немного утихомирился.

Наполнив бокал коньяком, я подумал о том, что так в моей жизни было всегда. Я всегда откладываю на неопределенное будущее то важное, что нужно сделать немедленно, отложив все остальное.

— Хорошо, давай перестанем трахать себе мозги, — сказал я себе вслух, — и честно подумаем, каковы причины, по которым будущим летом я якобы буду занят и не смогу вырваться натри недели интенсива. Насколько они важны по сравнению с теми переменами, которые я хочу в себе получить? И можно ли что-то изменить?

После беглого анализа оказалось, что действительно важных проблем совсем немного, и они легко решаются. Большинство же проблем вообще надуманные.

— Деньги? У меня есть деньги?

Я достал из шкафчика охапку банкнот и пересчитал. Около пятидесяти тысяч. Быстро вспомнил, на что я их собирался тратить и когда. Сообразив, какие платежи можно отложить на неделю-другую, взял мобильник и, волнуясь, набрал номер тренера, указанный на сайте. Трубка ответила спокойным голосом:

— Алло.

— Добрый вечер. Это Филипп?

— Да.

— Меня зовут Игорь. Я хочу записаться на интенсив. Что для этого нужно?

— Пройти собеседование и заплатить деньги, — ответил голос, смягчая звук «р» мягкой картавинкой.

— Можно завтра?

Он предложил увидеться в кофейне рядом с офисом недалеко от станции метро «Красные ворота». Мы согласовали время и попрощались.

Вот и все. Процесс запущен. Меня охватило уже знакомое, но все равно показавшееся странным чувство — удовлетворение вперемешку с разочарованием. Я делаю нечто очень неправильное. Но это зачем-то нужно. И это уж точно намного лучше, чем не делать ничего.


На следующий день я пришел в нужную «Шоколадницу». Филиппом оказался большой толстый человек в светлом плаще. Он был на вид младше меня, кажется, лет на пять, но его глаза, в отличие от моих, излучали спокойствие и уверенность. Мне раньше приходилось встречать таких ребят. Смотришь на такого и понимаешь, что он и сам, может быть, не всегда знает точно, в какую сторону нужно идти, но готов идти куда угодно и, если оказался не там, где хотел оказаться, точно так же уверенно выберет новое направление. Мощная личная энергетика и готовность действовать, ошибаться, учиться на ошибках и снова действовать. Я, наоборот, привык быть осмотрительным, просчитывать последствия на сто шагов вперед, и потому неспособным принимать решения, кроме, пожалуй, экстремальных ситуаций, где у меня отключались тормоза и верные интуитивные решения приходили сами собой. Короче, я увидел в этом человеке свою противоположность — и обрадовался.

Собеседование в офисе, обустроенном в сталинской квартире на первом этаже, проходило совсем недолго. Я сказал ему, что стесняюсь женщин, боюсь услышать отказ и прочее. Он меня спокойно слушал, ни о чем особо не расспрашивая. Когда я замолчал, он сказал:

— Что-то подобное говорят все, кто приходит ко мне на тренинг. У каждого своя история, и у всех много общего. После тренинга парни становятся другими, по крайней мере, сами так говорят.

— Фил, скажи, а насколько тяжелый твой тренинг? Я боюсь, что для меня он может быть слишком жестким.

Задав этот вопрос, я сразу же удивился своей глупости. Что значит тяжелый? Что такое слишком жесткий? Ясно ведь, что одни и те же задачи разные люди воспринимают по-разному. И потом, я знаю, как на его месте ответил бы я. Именно этот ответ и прозвучал:

— Все парни говорят, что тренинг жесткий, но они же и говорят, что нет ничего нереального. Все зависит от тебя.

Я передал ему деньги, он внес мои имя и номер телефона в свой ноутбук.

Уже на пороге, перед выходом, я сказал, что у меня вообще-то есть любимая женщина, но мне ее одной мало.

— Одна женщина это неинтересно, — ответил он с сочувствием в голосе.

Мы попрощались до августа. Я вышел на улицу. Мне было хорошо, потому что я избавил себя от вопроса, буду ли участвовать, как и когда запишусь, от чего это зависит и т. д. и т. п. Теперь я просто знал, что буду там, в августе 2007 года, а остальные свои планы адаптирую под этот.

Это был мой предновогодний подарок себе…

Чуть позже, размышляя о тренинге, я обратил внимание на то, что рассчитываю на насилие со стороны тренера. Я не надеюсь на себя в полной мере. Я надеюсь, что меня будут заставлять, и я смогу сделать все что надо, переступая через свои ограничения. В блогах ребята-пикаперы писали, что тренер — такой жесткий мужик, всех ломает, опускает и чуть ли не насилует, зато в итоге все получают превосходные результаты и очень довольны. Правда, многие участники не выдерживают нагрузок и покидают тренинг, даже не доходя до середины. Но это, по словам ребят, успешно доживших до конца, слабаки и лентяи, которые просто не хотят работать, выкладываться, преодолевать свои страхи. В общем, слабые мужики. Таких меньшинство. Я хотел верить, что я — мужик сильный. И, не веря в это, надеялся, что тренер меня заставит делать то, что нужно для успеха на тренинге.

Незадолго до окончания года я купил книжку «Русская модель эффективного соблазнения», изданную от имени автора одноименного проекта. Некоторые вещи в ней меня очень зацепили. Например, энэлпэшное понятие конгруэнтность — применительно к соблазнению женщин.

В моем блоге появилась новая запись.

«…Про конгруэнтность. До книжки имел смутное представление об этом. Прочитал, обдумал и сразу вспомнил одного из своих друзей, очень успешного у женщин. Рыжий Пашка. Он такой парень, как бы сказать, недалекий что ли. Много лет назад, в ранней юности, я его слегка презирал за его примитивность. Он ни во что глубоко не вникал. Не был любителем глубокомысленно разглагольствовать, в отличие от меня. А когда-то написал мне в письме (мы разъехались по разным городам), что „все девушки хотят трахаться, только стесняются говорить“. Он девушек активно имел в изобилии. Я был ошарашен, т. к. я, такой „хороший и умный“, у девушек почему-то популярностью не пользуюсь, я их боюсь, а этот дятел очень даже наоборот. Он очень прямолинейный и откровенный всегда был. Мы с ним были большими друзьями в детстве, хотя — ох, как сейчас стыдно вспоминать, вот же был мудак — я презирал его и насмехался над ним. Мы уже лет 15 не виделись… Его характерная черта — абсолютная естественность — соответствие того, что он говорит и делает, тому, что у него внутри. Конгруэнтность»…

Время от времени я читал диалоги ребят из пикап-тусовки о ведущем моего будущего тренинга. В блоге одного человека я встретил фразу: «…станет меньше людей с психикой, искалеченной книгами Фила Богачева». Я опешил. «Это что, — подумал я, — про меня?»

Я задал вопрос автору:

— Ты считаешь, что книжки Фила ломают людям психику? Ему попадаются люди с повышенной готовностью чокнуться или он такое чудовище?

На следующий день мне в имейл пришел ответ:

— Я хорошо знаю суть тренигов Фила и его методики.

Они реально загоняют и усиливают внутренний конфликту человека. Отдача по целям нулевая, по побочным эффектам очень сильная. Плюс падение самооценки. Фил не чудовище, он бизнесмен. Его не интересует положительная отдача от тренига (а кто же придет на следующий трениг, если научатся на первом?) Насчет повышенной чокнутости/чудовища, скажу — ему попадаются люди с повышенным страхом контактировать с женщиной. Потому что он обещает это исправить. И не выполняет обещанное. (…) Интенсив ничего не решает — это надувательство для непосвященных. Тебя научат хамить и не более, девушки это не принимают за позыв к сексу. Фил не тренер — он бизнесмен. И вся мишура тренинга работает неделю после его окончания, затем дикие откаты. Но, так как отзывы пишутся на волне щенячьего восторга, они позитивные. А затем идет откровение перед самим собой.

Кроме того, автор посоветовал мне продать место на интенсиве и пройти мужской тренинг в другом проекте, где учат чувствовать женщин и себя.

Я задумался. Мнение этого человека настолько радикально отличалось от моих ожиданий, что мне стало не по себе. Однако было поздно что-то менять. Продать место или вернуть деньги нельзя. К тому же мне хотелось себя убедить, что я не ошибся в выборе тренинга. Я бы с удовольствием прислушался к человеку в теме, которому доверяю лично. Но у меня не было друзей в этой тусовке. Оставалось проверить на собственном опыте.

— Я в жизни много чему учился, — пробормотал я себе, выключая компьютер. — Да, учителя порой попадались хреновые. Зато был колоссальный опыт на тему «как делать не надо». Из него тоже вырастали полезные выводы. Разочарования и боль — нормальная плата за опыт. Дождемся августа. Что получится, то и получится…

Когда я пришел по адресу, указанному тренером, в понедельник 6 августа 2007 года, я уже устал бояться. Я пришел туда с чувством, будто я участник группы добровольцев, которым ученые будут имплантировать в организм какие-то штучки, которые нас либо сделают терминаторами, либо убьют. Никогда раньше на тренингах, ни до, ни после, у меня не было такого чувства, как здесь в этот раз. Вместо воодушевления и волнующей радости — ожидание чего-то унизительного и опасного. Нет, тренинг ни при чем, просто мое состояние отражало мои страхи, комплексы, предрассудки. Среди ребят было много таких, кто как раз наоборот был в приподнятом настроении, в ожидании адреналинового развлечения.

Перед входом в здание «Дом журналиста», где будет проходить тренинг, в половине десятого уже тусовалось человек двадцать. Парни в возрасте от двадцати до почти под сорок. Лица озабоченные, задумчивые, веселые, разные. Судя по внешности, здесь собрались отнюдь не неудачники. В социальном смысле. Что, впрочем, понятно: заплатить пару-тройку тысяч долларов за трехнедельный тренинг неудачник вряд ли смог бы. А вот парень, имеющий проблемы с женщинами, но в целом способный как-то обустроиться в жизни, вполне.


В десять нам раздали бейджики и предложили вписать в них свои имена. Тренинг начался с правил. Нам их прочитал тренер по имени Денис, прямо с ноутбука, который он держал у себя на коленях. Денис — парень лет двадцати пяти. Светлое лицо, спокойный уверенный голос, крепкие плечи.

Другой тренер — Петр, того же возраста, выглядел как успешный аналитик-стратег какого-нибудь инвестиционного банка. Или молодой талантливый профессор. Задумчивое лицо, тонкие очки создавали образ, несколько не соответствующий тому, что и как он нам говорил. «Если говорит, что месячные, можешь выебать ее в жопу», — подобные вещи в его исполнении звучали так академично и спокойно, что сразу становилось понятно, что профессор слишком искушен в женщинах и утомлен ими, и давно мечтает вернуться к своей любимой диссертации.

Третий тренер, он же автор тренинга — Филипп. В тусовке он имеет прозвище Манкубус, значение которого никто не знает, но слышал каждый пикапер. Тот, с которым я собеседовался в прошлом ноябре. Он часто смеялся, строил рожи, кидал в слушателей маркером. Я заметил характерную особенность его мимики — он часто двигает бровями вверх-вниз, быстро-быстро. Сначала скажет что-нибудь, глядя на участника, а потом, закончив фразу, делает несколько быстрых движений бровями, продолжая смотреть на него, и это выглядело так, будто Фил наслаждался мимической игрой больше, чем преподаванием. Он будто использовал тренинг как повод покривляться перед большой толпой. Поэтому он мне еще больше понравился. Я тоже в душе немножко клоун, тоже люблю кривляться.

Вот некоторые из десяти обязательных правил. Первое: занятия в зале начинаются в 10–00. За опоздание — штраф, 10 рублей за одну минуту на первой неделе, 20 рублей на второй и 30 на третьей. В дальнейшем правило себя оправдало: все ребята старались вернуться на базу вовремя. Тех, кто опаздывал, встречали одобрительными криками — на их деньги покупались бананы для всех участников. Пятое правило: никакого алкоголя на весь срок тренинга. Седьмое правило: не дрочить и не заниматься сексом с женщинами, близкие отношения с которыми уже существуют.

— При строгом выполнении этого правила, — пояснил Денис с глубокомысленным видом, нарушаемым едва заметным намеком на улыбку, — эффективность тренинга возрастает. Проходит неделя и, если ты ни с кем не трахался и не дрочил, все женщины вдруг становятся более привлекательными! И вот ты смотришь на некрасивую женщину и думаешь: да, она не очень-то красивая, но что-то в ней есть!

— Как мне правдоподобно объяснить жене, почему я не трахаю ее три недели? — спросил кто-то.

— Скажи, что у тебя сифилис, — ответил Фил и засмеялся. Я тоже, вместе со всем залом, захохотал.

— Я серьезно, — сказал тот парень.

— И я серьезно. Если лечишься от сифилиса, секс исключен. Очень правдоподобно.

Я вначале подумал, что подобными шуточками Фил неуважительно отмахивался от участников, чтобы не утруждать себя ответами на многочисленные вопросы. Вместе с тем с самого начала я уловил, что в такой манере отвечать есть что-то очень правильное. Если давать детальные ответы на частные вопросы, то, во-первых, люди не начнут пользоваться своими мозгами, во-вторых, тренинг превратится в бесконечную череду консультаций. А так вроде бы и подтолкнул парня к самостоятельному поиску решений, и вместе весело поржали. Впрочем, ответы Фила и других тренеров в дальнейшем меня будут часто не только веселить, но и коробить…

Каждого из нас попросили написать в своей тетради список проблем, которые он намерен решить на тренинге, чтобы по окончании проверить результат. В моей тетради появились записи. «Я боюсь быть непривлекательным». «Я не понимаю причин женских поступков». «Я слишком погружен в себя, долго думаю и долго принимаю решения». «У меня мало друзей и подруг». «Я боюсь людей и не доверяю им». «Я постоянно убегаю от реальности в прошлое или будущее»…

В тот момент я не понимал, что мне на самом деле нужен скорее хороший психотерапевт или коуч, чем такой тренинг по соблазнению женщин. Что причины моих проблем с женщинами находятся у меня в голове и являются лишь проявлением моих глубинных проблем. Сейчас я думаю, что тренинги вроде этого, несомненно, могут быть полезны для развития навыков общения с женщинами с переходом в горизонтальную плоскость. Отбросить предрассудки, попробовать новые стратегии поведения, получить новые результаты. Проблема в том, что если за время прожитой жизни человек сделал частью себя огромный набор страхов и комплексов, то на тренинге он скорее будет насиловать себя, чем учиться. Именно это происходило со мной на протяжении дальнейших 16 дней…

14. МЕНТАЛЬНЫЙ ДРОЧ

На одном из первых занятий нам прочитали небольшую лекцию про мужскую привлекательность. Для соблазнения, особенно, быстрого, важно эффектно обмануть женщину. Или, если не нравится слово «обмануть», произвести впечатление. Поэтому нужно научиться презентовать себя в соответствии с теми стереотипами, которые живут в женских головах. В общем, женщины оценивают мужчин по внешнему виду, внутреннему состоянию, социальному статусу, наличию денег, умению разговаривать, подать себя и т. д. Для некоторых парней стало откровением то, что желательно иметь чистую обувь и мыться каждый день, а также избавляться от носков с дырками. Меня буквально потряс совет Петра: покупая одежду, относиться к вещам, как это делают женщины — тщательно выбирать то, что мне идет и нравится. Раньше я выбирал так: вроде смотрится ничего, не стесняет, недорого, нормально — пойдет! После этого стал покупать только вещи, носить которые мне самому приятно. Если вижу рубашку или туфли, которые мне действительно очень нравятся, покупаю, даже если они стоят в 2–3 раза дороже обычного.

Один из «правильных» атрибутов мужчины, как нам сказали, — хорошие часы. Разумеется, швейцарские. Фил с Петром так долго и страстно говорили о часах, что я твердо решил в этом вопросе не следовать их соображениям. С одной стороны я точно знал, что не нравлюсь женщинам только тогда, когда я не нравлюсь сам себе, и проблема в том, что я пребываю в таком состоянии большую часть своей жизни. Когда я на подъеме, женщины сами притягиваются. С другой стороны, мне приходилось видеть богатых мужиков, чьи часы могут стоить втрое дороже, чем машина «Дэу Нексия», которую я недавно купил своему папе. Но рядом с ними я часто видел женщин, привлеченных явно не харизмой, силой личности, сексуальностью, вкусом и чем-то еще, а возможностью пощипать бабло, и это всегда очень, очень хорошо видно.

У одного из моих преуспевающих знакомых несколько успешных бизнесов и машина за $100 тыс. Не помогает. В отношениях с женщинами он закрыт и слаб. Он их банально покупает своим социальным статусом. Его деловые таланты на женщин, увы, не переносятся. Он не может быть расслабленным, спонтанным, дурачиться и отжигать. На любой вечеринке чувствует себя некомфортно и убегает в роль занятого человека. Ему вдруг становится некогда развлекаться в толпе, беситься и танцевать, сразу возникает потребность сделать много звонков по мобильному. Женщины улавливают его рамки <и и ведут себя соответственно. К нему липнут расчетливые суки. Результат — развелся с женой, не нашел ни одной хорошей любовницы, трахает проституток. А ведь часы за двадцать пять тысяч евро. «Нет, ребята, — подумал я, — даже самые дорогие в мире часы не компенсируют недостаток уверенности в себе. Я не буду отвлекаться на дорогие игрушки». Тренеры говорили о часах еще минут двадцать.

Теория про привлекательность была завершена сообщением, что универсальных правил не существует. Все женщины разные, хотя и имеют много общего. Каждая имеет свой собственный, часто неосознаваемый, набор требований к мужчине. Предложенный выход — развиваться во всех направлениях и, что особенно важно, становиться такими, а не притворяться. Легче всего производить впечатление тем, чем действительно обладаешь…


В первый день Филипп дал нам первое задание «в поле». Увидеть привлекательную женщину, подойти и сказать: «привет!» Дождаться положительного ответа и уйти. Так собрать 35 «приветов». Денис пояснил:

— Если ничего не отвечает или отвечает какую-нибудь хуйню типа «я вас не знаю», говорим «привет!» еще раз. Если снова тот же результат или молчит — снова говорим «привет!» Никаких других слов не говорить. Только «привет!» Контакт поддерживаем столько, сколько понадобится до результата. Результат — либо нам отвечают как надо, либо посылают, либо убегают. Пока она рядом и все еще не ответила «привет» или «здравствуйте» и не убежала, не уходим. Прожимать до конца…

Второй день начался с «открытой рамки» — вопросов тренерам на любые темы про женщин. Петр отвечал кому-то:

— Если ты думаешь, что скажешь девочке, что ты будешь ее трахать, но жениться на ней не собираешься, и она уйдет, ты ошибаешься. Она будет с тобой трахаться в надежде, что со временем она тебя к себе привяжет. А если уйдет

— пусть уходит, тебе-то что…

Желающие задать вопрос поднимали руки. Лес рук. Я хотел спросить, считал исчезающее время до конца открытой рамки и ждал, когда же ведущий тренер укажет на меня. Наконец, это произошло.

— Я вчера вечером ехал в троллейбусе, и там была красивая девочка. Она мне понравилась, но рядом с ней была какая-то баба, и вообще много людей вокруг. Я хотел с ней познакомиться, но не знал, что сказать, нет повода и все такое. Что можно было сделать?

— В твоей ситуации не было объективных препятствий

— рек, стен, наполненных водой рвов, столбов, ментов и каких-нибудь еще природных явлений, — ответил Петр. — Все остальные проблемы — люди вокруг, нет повода и прочее — ментальный дроч. Просто подходи…

Денис кому-то объяснял разницу между мужской и женской одеждой:

— Мужчины одеваются так, чтобы показать статус. Чтобы было видно, что он крут. Одежда мужчины — чтобы хотелось с ним быть. Женщины, где бы ни были и чем бы ни занимались, всегда заняты привлечением мужчин, даже если не думают об этом. Одежда женщины такая, чтобы ее с нее хотелось содрать…

Кто-то сказал, что боится, что женщинам может не понравиться его внимание.

— Женщинам нравится, когда их соблазняют, — ответил Петр. — Они чувствуют себя женщинами, только когда их хотят, домогаются. Что бы там они сами ни говорили. Это инстинктивная программа. Самый страшный кошмар для женщины — проснуться в мире, где у мужчин нет к ней интереса. Все женщины хотят секса, но не все именно здесь, именно сейчас и именно с тобой. Твоя задача сделать так, чтобы она захотела с тобой, здесь и сейчас. Домогательства мужчин могут быть оскорбительными для женщин — но только если домогается не тот мужчина… Кстати, вот был у нас такой случай. Один из перцев подошел к пафосно разодетой девке на Тверской, возле какого-то бутика. Он только что вернулся с дачи и был одет в какое-то грязное тряпье. Девочка увидела, кто ее снимает, и заплакала. Говорит, неужели я так плохо выгляжу?!

Мы расхохотались.

Петр добавил, что даже свою праймари (в переводе с пикаперского — «основную» девушку, имеющую неофициальный статус жены) нужно домогаться.

— Если она механически даеттебе перед сном, это уже не секс, это женщину оскорбляет.

Мне понравилась эта мысль, и я вспомнил, как мы занимались сексом с моей бывшей. Когда мы были долго вместе, сексуальное напряжение исчерпывалось у нас обоих. И вот когда мы ложимся спать в обнимку, такие спокойные и родные, и я вдруг понимаю, что хочу ее прямо сейчас, она тут же говорила: «Милый, давай сегодня не будем, я так устала». Я кладу ей руку на попу и отвечаю: «Конечно не будем, я только немного поглажу твою попу», и начинаю целовать ее в шею. Через некоторое время она уже разогревается и дрожит, от ее усталости не остается и следа. Мы все время играли. Я приставал к ней в темном углу парка и в купе поезда. Если бы наш секс превратился в рутинный ритуал, стал похож на обязаловку, я бы и сам не захотел поддерживать такие отношения. А для женщин, вероятно, непредсказуемость и острота игры даже более важны…

Нас снова и снова грузили теорией. Рекомендовали пить много воды и мало есть, чтобы лучше усваивать информацию. Рассказывали о структурах коммуникации и соблазнения. Сейчас, когда я пишу эти строки и перелистываю конспект, мне становится понятно, что рассказанная нам теория действительно хорошо описывает реальность. Проблема в том, что она легко усваивается только после богатой практики. До нее она дает лишь повод для ментальной мастурбации. А как завершить коммуникацию, если во время свиданки мне позвонили на мобильный? А что будет, если я ее прожимаю, а она звонит в милицию? А в какой момент уже пора ее поцеловать? А что делать, если она вроде посылает, но сама не уходит? И еще миллион вопросов, порожденных нездоровым умом. Я сам такие много раз задавал и еще больше слышал от других ребят.

На самом деле отношения — неважно какие, быстрый секс в один вечер или красивый роман продолжительностью в жизнь — происходят как непрерывный процесс с момента первого взгляда и до последнего расставания. Все этапы, описанные в структурах коммуникации и соблазнения, — условности. Но поскольку у умников вроде меня проблемы не с женщинами, а с головой, мы мгновенно адаптируем всю теорию для привычного погружения в бесконечные и бессмысленные рассуждения. Только полевые задания выбивают нас из тупой задумчивости. И бросают в стресс.

Полевое второго дня состояло из несколько заданий, в том числе уже знакомого мне — исполнить песню на публике. Я прошел по Воздвиженке сквозь горячий августовский воздух в сторону Кремля. Солнце припекало, воздух был наполнен дождевой водой, только что испарившейся с асфальта. Я волновался. Зашел в подземный переход станции «Охотный ряд» и там начал свою любимую «В лесу родилась елочка». Других песен я не знал. Мимо шли люди. Девушки в тонких блузках и легких штанишках с низкой талией, из них так хорошо вылезает верхний край трусиков. Детишки, одетые в шортики и маечки. Вспотевшие от жары менты. Одни смотрели на меня удивленно, улыбались, другие шли мимо, не обращая внимание.

Потом я выступал с речью продолжительностью около семи минут перед толпой возле фонтана. Экспромтом нес какую-то чушь про погоду. Начав про дождь, который не помню почему полезен для здоровья, я каким-то образом затронул любовь, дружбу народов, спорт, модную одежду, борьбу за мир во всем мире и что-то еще. Я гнал, а люди с интересом слушали. Под конец я так разогнался, что мой бред стал жизнерадостным и зрители, кажется, уже не могли не слушать — ждали, чем же закончится спич. Я понял, что надо заканчивать, и торжественно сказал:

— Ну вот, собственно, и все, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.

Несколько человек захлопали в ладоши.

Однако во время этих и других упражнений меня не покидало ощущение, что я делаю нечто предосудительное и очень глупо выгляжу. Это ощущение сопровождало меня дальше, на протяжении всех дней тренинга. Особенно когда я отрабатывал задания с женщинами.

Мне было хорошо только тогда, когда я не работал, а делал то, что хочу сам. Все получалось естественно и просто, как и должно быть. А вот во время полевых заданий, как правило, мне было более чем некомфортно…

Каждый раз по возвращении на базу мы обсуждали итоги полевого. Фил озвучил универсальный шаблон для начала разговора с любой женщиной в любом месте в любых обстоятельствах.

— Сначала говоришь: «Привет! А что здесь происходит?» Дальше выслушиваешь все, что она скажет, пока не замолчит. Потом, независимо оттого, что она сказала, говоришь: «И часто здесь так?» Даешь ей возможность сказать то, что она сможет сказать. Потом говоришь фразу: «А что ты здесь делаешь?» Ну а потом сам разберешься, что говорить дальше.

Зал встретил шпаргалку дружным хохотом. Фил предупредил, что реакция девочки на такое вступление может удивить, и рекомендовал использовать его, только если совсем не знаешь, что сказать — если «полный тупняк»…

Когда мы выполняли очередное полевое задание, я подошел к очень эффектной женщине на Старом Арбате. Она куда-то спешила и, в ответ на мою реплику, сказала, не останавливаясь:

— Молодой человек, я тороплюсь, давайте не будем.

— Ну что ж, — ответил я, шагая рядом с ней, — хорошо, не будем. Только у меня к вам один важный вопрос. Ровно на полминуты.

Она остановилась. Я внимательно посмотрел ей в глаза и разглядел живой интеллект, который так ценю в людях и особенно люблю в женщинах.

— Дело в том, что я боюсь знакомиться с женщинами, особенно с такими, которые мне очень нравятся. Я просто тупо боюсь подойти. Вы как раз такая. Я хочу спросить у вас, что с этим делать?

Она улыбнулась и ответила:

— Лучше подойти и услышать отказ, чем не подойти и потом жалеть.

— Спасибо.

— И вам спасибо, — сказала она, снова улыбнулась и быстро пошла в сторону какого-то офиса…

По ходу тренинга я быстро понял, что на самом деле совершенно неважно, как открывать коммуникацию. Можно сказать: «Ого, какие у вас красивые волосы». Или маникюр. Или педикюр. Или — «Девушка, мне очень хочется услышать, какой у вас голос». Что угодно. Самый универсальный вариант — «Привет!» Неважно, что говорить. Главное — как. Внутреннее состояние передается собеседнику. Оно должно быть отличным. Тогда можно говорить любую чушь. Показать пальцем на пуговицу на своей рубашке и сказать: «Смотри, какая у меня пуговица!» Я так делал — работает…

Еще я к своему удивлению обнаружил, что мне неприятны многие из женщин, потому что они какие-то… грубые что ли. Туповатые. Примитивные. Когда я сам выбираю женщину, я могу сильно волноваться, но тот факт, что она мне нравится, сам по себе служит мощной поддержкой. А тут подхожу в поле ко всем симпатичным без разбора, и получается черт знает что. Странно. До тренинга у меня не было такого отношения к женщинам…

На следующее утро кто-то вышел с вопросом про тупых девочек.

— Интеллектом на девушек давить не надо, — ответил Петр. — Спорить, пытаться что-то понять — не нужно. Многие бабы примитивны. Слова употребляйте попроще, темы разговоров выбирайте пожизненнее. Говорить про компьютеры, экономику, психологию — неправильно. Правильно — про отдых и развлечения. Если ты сильно умнее девки, особенно такое бывает, если большая разница в возрасте, то они в общении начинают воспринимать тебя как умного человека, а не мужчину, или даже пугаются. Тогда ее соблазнить труднее.

— А я вообще не умею комфортно общаться с тупыми девками, — добавил Манкубус. — И не общаюсь. Но можно воспринимать таких, как бантик для члена. Представь, что это красивый бантик, и ты этим бантиком себе дрочишь. И никаких проблем…

После третьего дня тренинга остальные потекли один за другим быстро и незаметно. В какие-то я чувствовал себя отлично, на подъеме. Чаще — тяжело. Я начинал чаще разговаривать с незнакомыми женщинами спонтанно, где угодно, без повода, легко знакомился. Но все равно чувствовал себя как на войне. Не получал кайф от общения. Я тренировался. Цель тренировки — сдать зачет. Зачетом на тренинге назывался секс. Трахнул кого-то — зачет. Вопрос «сколько у тебя зачетов?» звучал в зале постоянно. Тренеры спрашивали парней. Парни — друг друга. Отличники хвастали, двоечники молча фрустрировали. Я — двоечник.

В начале второй недели я, наконец-то, обнаружил у себя странный признак: в глубине души я относился к женщинам как к врагам. Мне казалось, что этот «враг» относится ко мне изначально негативно и хочет поступить со мной нечестно, жестоко, не по правилам. Я искал в поведении женщин «проверки» (пикаперский термин, означающий слова и поступки, направленные на выявление слабых сторон у мужчины). Конечно же, находил. Находить проверки, которых нет, очень легко. Если в твоих мозгах живут тараканы, а ты сам в состоянии стресса, вся жизнь становится сплошной проверкой… В общем, я шел на женщину как на войну. Мое внутреннее состояние передавалось ей, и она тоже чувствовала, как минимум, дискомфорт. Получалась война вместо приятного общения. Какой идиотизм…

Сейчас я понимаю, что тренинг был для меня очень полезен. Как ни странно, не столько новыми знаниями и навыками, сколько осознаванием своих тараканов, ставшим возможным на фоне стресса. Но тогда я чувствовал себя идиотом, которому причиняют боль за его же деньги. Тем не менее, даже в таком состоянии часто бывало очень весело.

На каком-то занятии мы проходили, кажется, речевые стратегии. Переубеждение, рефрейминг, раскрутки, что-то такое. Нам дали упражнение в парах. Называется «Диалог пидораса с зоофилом». Выполняется в зале. Цель — освоение навыков переубеждения партнера. Парень по имени Иван стал моим напарником. Утонченный человек, преуспевающий финансист, очень любит женщин и невероятно сильно стесняется их. Ваня взял на себя роль пидораса, а я — зоофила. Начали.

— Ты прикинь, как хорошо бывает выебать симпатичного парнишку, — сказал Иван, пытаясь удерживать на лице серьезное выражение. — Или мужичка какого-нибудь. Сначала целуешь его в небритые щетинистые щеки, потом в губы. А потом вставляешь ему до упора. Красота!

— Да брось ты, Ваня, — ответил я со знанием в голосе, — ничего хорошего. Ебать мужиков западло. Совсем другое дело — животных. Поймаешь какую-нибудь козу и давай ее шампурить во все дыры. Романтика!

— Конечно, трахать козу — прекрасно. Возможно, это лучшее, что можно пожелать в городе Москве. Но именно поэтому сначала надо трахнуть десяток-другой мужиков, — сказал Ваня. Он из последних сил старался управлять мышцами лица, но его глаза уже смеялись истеричным смехом. — Посмотри на мужчин российской эстрады. Такие милашки! Каждый нормальный мужчина в глубине души хочет трахнуть Сергея Зверева. Это моя мечта!


— Вот, вот, в том-то и дело! Зверей надо ебать, а не Зверева! Я думаю, лучше всего — кроликов. Берешь его за уши и…

Я с деловым видом изобразил движениями, как надо делать секс с кроликом. Мы оба не выдержали и начали дико хохотать. Остальные «пидорасы» и «зоофилы», разделенные на пары, тоже ржали так, что казалось, стены зала содрогаются, и картины готовы упасть с них на пол. Со всех сторон истеричный смех…

15. ЛУНА В ФАЗЕ СКОРПИОНА

Однажды нам дали необычное полевое задание. Подойти к какой-нибудь девушке, открыть коммуникацию и добиться от нее фразы «пошел на хуй». Ограничения: нельзя применять насилие, угрожать, хамить, оскорблять. Оставаться в рамках социальной адекватности. И прямо просить, чтобы послала, тоже, разумеется, нельзя. На выполнение отводилось три часа.

Мы с кем-то из парней стали обсуждать задание:

— Казалось бы, что может быть проще, чем получить посыл? — сказал я, и тут же понял, что ни одна женщина никогда в жизни меня не посылала.

Со мной все согласились. Мы часто говорим «она его послала», имея в виду, «ушла от него», «не пришла на встречу» или «выразила нежелание общаться». Реально никто ни разу не был женщиной послан.

Появились предложения хватать женщин за задницы. Предлагать заняться сексом в ближайших кустах. Вслух громко и подчеркнуто неприлично обсуждать их сексуальную привлекательность. Что-то еще. Ладно, ребята, пойдем в поле, проверим свои версии.

Я подошел к симпатичной девушке и сказал:

— Привет! Хочешь у меня отсосать?

— Молодой человек, вы что, ненормальный? — ответила она, озадаченно глядя на меня.

— Да, немножко. Я вот увидел тебя и подумал, почему бы нам это не сделать. Давай?

— Я иду по делам. Не задерживайте меня, пожалуйста.

— Да ладно, че ты. Всего делов минут на пять. Отсоси по-быстрому, и разбежимся.

Так мы шли и мило разговаривали, пока она не скрылась в магазине на Тверской. Не послала. Задание провалено, но мое настроение резко поднялось.

Пришел на Пушкинскую площадь и начал хватать обитающих там девушек за попы с последующим, если не убегают сразу, диалогом на тему потрахаться в ближайшем подъезде. Результат нулевой. Не посылают. Самое брутальное, что было, — угроза позвать милицию.

Я тут же сделал карикатурно испуганное лицо и закричал:

— Милиция! Милиция! Помогите! Где милиция?!

Милиция не появилась. Окружающие смотрели на нас с одобрительным интересом или недоумением. Девушка в шоке убежала.

Я опять не послан.

Смотрю, идет симпатичная женщина.

— У вас такая грудь красивая, — сказал я, улыбаясь, — что хочу с вами заняться сексом прямо сейчас.

Она что-то ответила. Слово за слово — бла-бла-бла. Продиктовала свой номер. Мы попрощались. Я стал очень, очень задумчивым, словно «зависший» компьютер, на несколько минут. Оказывается, есть много такого, о чем я в этой жизни даже не подозревал. Я не знал, что можно вот так просто.

Еще немного безрезультатно потрудившись, я созвонился с кем-то из ребят, и мы пошли вместе обедать. Оказалось, никто так и не был послан. Ни разу. Мой друг Иван сказал, что кто-то из ребят из группы поддержки порекомендовал ему подойти к девушке, глядя себе под ноги, как будто не смея на нее смотреть, изображая заторможенного нудного ботаника, и предложить заняться сексом за пятьдесят рублей.

— Подхожу к девушке на Манежке, опустив глаза, — рассказывал Иван, — строю из себя полного тормоза, стопроцентного уебана, и говорю ноющим голосом: «Девушка, у меня есть пятьдесят рублей, давай с тобой займемся сексом». Только договорил, поднимаю глаза, смотрю — она уже убежала. Бежит по ступенькам «Охотного ряда», каблуками цок-цок, со спринтерской скоростью. Ни слова не сказала.

Когда мы вернулись в зал, нашелся умник, которому все-таки удалось вытянуть из девушки заветную фразу.

— Что ты с ней сделал?

— Облил ее пивом из бутылки.

— Нам же сказали — не грубить, не хамить и не применять насилие. Обливать пивом — это и хамство, и насилие.

— Мне очень хотелось выполнить задание.

Позже тренеры сказали, что получить от женщины фразу «пошел на хуй» практически невозможно.

— Это было невыполнимое упражнение, — сообщил Денис. — Нормальная женщина никогда не пошлет тебя, что бы ты ей ни говорил и ни делал. Если только не перейдешь в явный неадекват. Добиться посыла можно было, лишь найдя неадекватную девку или ведя себя неадекватно. Те из вас, кому удалось выполнить задание, — долбоебы!

По залу прокатился довольный хохот…

Каждое утро — открыта рамка. Снова вопросы. Я внимательно слушал, потому что многие ребята задавали вопросы, которые были интересны, но мне не пришли бы в голову, и ждал свою очередь спросить, а также надеялся, что никто не спросит тренеров про швейцарские часы в третий раз.

Я заметил, что некоторые из ответов меня коробят. Сколько себя помню, меня всегда задевало неуважительное отношение к женщинам. Другие ответы оказывались для меня откровением. Третьи совпадали с моим опытом.

Многие из ребят жаловались, что не знают, как вести себя с «пафосными девушками», которые строят из себя гламурных принцесс. Играют в образе «со мной может быть только очень крутой мужчина». Среди нас не было ни одного обитателя Рублевки, и мы не знали, как быть, если денег мало, а девичьи запросы экстремально гламурные.

Фил с Петром сказали, что девушки из богатых семей к деньгам давно привыкли — не хвастают материальным уровнем и не предъявляют завышенных требований.

— Если понтуется, то, скорее всего, она дешевка из бедной семьи, которая хочет выглядеть круто, — сказал Петр.

— Рекомендую мысленно задать ей вопрос: «У тебя есть то, за что я тебя смогу уважать?» Подумай об этом и все прояснится. Наличие сисек и влагалища само по себе еще не повод для уважения.

Слушая Петра, я вспомнил, что действительно часто встречал женщин, которые ведут себя так, будто наличие у них женских половых признаков делает окружающих мужчин чем-то им обязанными. По-моему, это объясняется тем, что таким бабам больше нечего дать мужчине. Нечего показать и нечем гордиться. Самое большее, что они могут, — дать или не дать доступ к телу… Несколько раз были моменты, когда — вот, пожалуйста, женщина готова «дать», но я не могу и не хочу. Мне было неловко, я чувствовал вину за то, что, как мне казалось, своим нежеланием обидел женщину. Но ничего не мог сделать. Даже дрочить комфортнее, чем делать секс с такой женщиной, потому что при дрочке я сам себе воображаю что-то сексуальное, вызывающее эмоции, а с женщиной такого типа, расчетливой давалкой, не чувствую ничего кроме жалости и тоски…

— Есть много девушек, называющих себя моделями. Они любят понтоваться, даже если у них в кошельке сто рублей, — рассказывал Филипп. — Все их понты реально относятся не к ним, а к богатым мужчинам, которые их трахают. Приглашать таких в ресторан с целью произвести впечатление — бесполезно. Лучше погулять в парке — романтично. Не надо на нее тратить деньги. А если она просится в ресторан, я бы сказал: «Если ты приглашаешь, тогда пойдем».

Многие парни задавали вопросы про неодиноких женщин.

— Если она говорит, что у нее есть любимый мужчина, то вряд ли получится соблазнить, — отвечал Петр. — Хотя и возможно. А если дает понять, что есть мужчина, который ее содержит и трахает, это значит, что ее надо соблазнять аккуратно, чтобы не узнал папик-спонсор.

Я сразу вспомнил, что среди женщин, с которыми я делал секс, многие были замужем, и всегда — за нелюбимыми мужчинами…

Тема одного из занятий — общение с девушкой по телефону. Тренеры озаглавили его как «Телефонные войны». Несколько простых алгоритмов телефонного разговора.

— Смысл телефонного звонка — договориться о встрече, — сказал Петр. — Больше ничего не нужно. Разговор по телефону должен занимать одну или две минуты, не более того. Не надо по телефону болтать с девушкой. Болтать будешь при встрече. По телефону лучше все сделать по шаблону.

Филипп обратил наше внимание на одно из слов в первой фразе. Например: «Привет. Это Вася. Мы с тобой общались там-то тогда-то».

— Ни в коем случае не надо говорить «мы с тобой познакомились»! Бабы придают слову «познакомились» неправильное значение. Сразу роман, отношения и прочая пурга. Лучше всего — общались. И правда, и ни к чему не обязывает, и не дает девочке повода для ненужных фантазий…

В конце одного из дней первой недели, после неожиданных полевых заданий, у меня было состояние, близкое к истерике. Я чувствовал себя полным дебилом. Мне казалось, что механические подходы к женщинам — которых я в таком состоянии, кстати, вовсе не хочу — идиотизм. Я подходил к женщине не потому, что она мне действительно понравилась, а потому что мне надо было выполнить задание.

В обед мы с парнем по имени Егор сидели в Макдоналдсе на Пушкинской площади. Он — блестящий программист, спортсмен и втихаря даже пишет стихи, и тоже любит, не понимает и боится женщин. Я откровенно рассказывал ему, что мне страшно, я в растерянности и боюсь, что если так пойдет дальше, я просто не выдержу. Он сказал, что тоже испытывает нечто подобное, но надеется, что скоро мы адаптируемся к дискомфорту тренинга — тогда-то и появится долгожданный эффект.

— Мы выходим за рамки комфорта, — сказал он. — Делаем то, чего раньше не делали. Это стресс. Нормальное явление.

— Может оно и нормальное, — ответил я, — но с такими мыслями и эмоциями, как у меня сейчас, можно нормально чокнуться.

Он сказал, что несколько лет назад проходил тренинг Лайфспринг, и если бы не он, то ему сейчас было бы намного тяжелее. Лайфспринг — очень сильная штука, одна его знакомая даже соскочила с героина после него. А сам он узнал о себе что-то такое, что помогает легче воспринимать жизнь. И там тоже было много выхода за рамки психологического комфорта.

— Твои мысли и эмоции — это не ты, — сказал он неожиданно. — Они уйдут, а ты останешься.

Я не понял. Сказал, что не могу абстрагироваться от своих мыслей и эмоций, они просто есть во мне, и они мной управляют. Но что-то в его словах меня зацепило. Его номер я отметил в мобильнике как «Егор Лайфспринг».

Вечером я нарушил одно из правил тренинга — никакого алкоголя, и выпил грамм триста коньяка. Немного отпустило. Потом задумался, почему меня так колбасит на полевых. Не понимаю. Чисто технически подойти к любой женщине так же просто, как подойти к продавцу в магазине. Что-то мешает… Страх…

На шестом дне тренинга один из парней пожаловался, что у него ничего не получается. Фил ответил:

— Ничего страшного. Через пятнадцать дней подружишься со своей правой рукой.

Парень ответил ему в тон:

— Я левша.

Мы все, включая тренеров, захохотали. Все, кроме того парня…

Время от времени кто-нибудь говорил Филу, что ему не удалось выполнить полевые задания, потому что — и далее какие-то отмазки. Манкубус перебивал и сочувственным тоном говорил:

— Понимаю, проблема, ничего не поделаешь, Луна находится в фазе Скорпиона…

Выполняя упражнения, я снова и снова ловил себя на том, что женщины часто попадаются туповатые. Иногда — очень. Или странные. Или, как минимум, неинтересные. Я обратился к себе с просьбой честно признаться, почему так получается. Ведь я женщин, вообще-то, очень люблю, но сейчас они меня сильно раздражают. И тут же осознал, что на фоне стресса и страха я сам создаю в себе такое отношение к женщинам. Я как бы назначаю их причиной моих неприятных, болезненных эмоций, и оттого вижу в них что-то плохое, отталкивающее, чего в обычных условиях, может быть, и не заметил бы. То есть не женщины тупые и дурные, а я им придаю такую окраску в своем восприятии. Вместе с тем, правда и то, что раньше по жизни я просто не замечал женщин, которые мне не нравятся. Просто не знакомился с теми, в ком интуитивно не вижу приятного мне содержания. Женщины могут быть более интересные или менее, но чтобы попадались совсем никакие — такого почти никогда не бывало. Наверное, потому что в обычных условиях действуют какие-то подсознательные механизмы, тонко определяющие «моих» женщин, а сейчас они не работают, потому что я в стрессе. Открытие оказалось настолько поразительным, что я поделился им стренерами на открытой рамке.

— Ты действительно можешь злиться на баб, они могут казаться тебе дурными и страшными, когда тебе хреново или, например, ты их боишься, — сказал Петр. — И тогда начинаешь трахать свой мозг, придумывать себе отмазки, мол, сегодня совсем не попадаются женщины, которые нравятся. Так бывает. Что делать? Просто перестань трахать себе мозг. Лучше трахни какую-нибудь бабу, и все встанет на свои места.

— Все бабы — ебанутые рыбы, — добавил Денис. — Там нет никаких прямых зависимостей. Не надейся, что они будут прекрасные и совершенные. Не ищи там логику, здравый смысл. Можно выявить некоторые закономерности в женском мышлении, но искать логику бесполезно. Не ожидай от женщин ничего особенного, и ты не будешь разочарован…

Кто-то из парней, смущаясь, спросил:

— Как быть с новыми девушками, если у меня уже есть праймари, которая меня любит?

Фил и Петр хором и почти в крик спросили:

— Она тебе в жопу дает?!

— Э-э-э… Что?

— Твоя девушка тебе дает ебать ее в жопу?

— Ну… Нет.

— Ну-у-у, — протянули они разочарованным хором, — раз в жопу не дает, значит не любит…

То отношение к женщинам, которое я видел в трансляции Дениса и Петра, мне нравилось. Легкое, спокойное, уверенное. С грубоватым мужским юмором, который наверняка не понравился бы женщинам (впрочем, мы и не говорим такое при женщинах), и без малейшего намека на агрессию. Отношение Филиппа я нашел несколько иным. Он сильный, энергичный, позитивный мужик и грамотный тренер, однако на фоне всего этого мне показалось, что он… ненавидит женщин.

Как обстояло на самом деле, я, конечно, не знаю. Может быть, я проецировал на него свои личные глюки, усиленные стрессом. Может быть, главный тренер демонстрировал такое отношение к женщинам намеренно — чтобы разбить наши сюсюкающие убеждения насчет слабого пола и показать, что жесткое отношение на практике работает, многое упрощает и часто очень привлекает женщин. Или, может быть, после многочисленных тренингов, проведенных с такими, как мы, он устал от наших — одних и тех же почти у каждого зажатого мужчины — глюков, и просто развлекает себя жестким стебом. Наконец, может быть, он слишком хорошо знает женщин с неприятной стороны, и это знание настраивает его на злость и презрение к ним. Или что-то еще. Не знаю. В любом случае, это мои персональные галлюцинации на тот момент.

Между тем, я пришел туда, чтобы починить свою голову в части нездорового, из позиции снизу, отношения к женщинам. Поэтому каждый раз после занятий с Манкубусом, выходя на полевое задание, я чувствовал себя так, будто иду на преступление. Я был обязан делать то, что противоречило моим внутренним убеждениям. Нечто подобное было у многих парней.

Тренинг оказался слишком трудным для меня. Большинству других участников тоже было очень некомфортно. Кроме того, я обратил внимание, что многие ребята друг другу врут. Они — точно так же, как это бываету мужчин в обычной жизни

— преувеличивали свои успехи. Это было ясно, судя по несоответствию междутем, что они говорили, и тем, что выражали их лица. Может быть, они врут другим, что у них все получается, чтобы хорошо выглядеть в чужих глазах? Или чтобы убедить самих себя, что все не так уж плохо?

Намного приятнее было смотреть на тех из парней, которые были действительно успешны. Они видели в заданиях необычное развлечение. Им срывало крышу: «Вау, круто, будем зажигать!» Для них выход за рамки комфорта работал допингом. Разгонка психики. Менее удачливые, с более загруженными головами — умники вроде меня — постоянно находились в стрессе. Среди нас были и такие ребята, которые могут даже стесняться просить продавщицу в магазине порезать колбасу ломтиками: «Ну че я буду выпендриваться, сам дома порежу». Такие не смеют привлекать к себе внимание даже в строгих социальных рамках. Для них обращение к незнакомой женщине на улице — как подвиг Александра Матросова. Таким было тяжелее всего.

Плюс насмешки в адрес двоечников со стороны отличников. Более успешные ребята нередко самоутверждались за счет неудачников. Мол, я сделал задание, потому что я мужик, а ты почему не сделал? Плюс унижение на глазах у всех участников со стороны кого-то из тренеров. Фразы «Соберись, тряпка!» и «Есть у тебя яйца или нет?!» у Филиппа были вполне дежурными. В результате двоечники, не способные переступить через свои комплексы и терпеть унижения, тихо уходили с тренинга. Просто однажды выходили из зала и не возвращались.

Я был двоечником. Я был слабее отличников. Слишком развитые комплексы. То, что некоторые ребята делали просто по приколу, находилось за рамками моего представления, казалось невероятным. Порой казалось, что они не тренировались, а развлекались. Мне же приходилось бороться с собой, и я постоянно проигрывал в этой борьбе. К сожалению, Фил ни меня, ни кого-то еще не поддерживал. До задания выдавались инструкции, после — раздавались наезды. Как если бы тренер считал, что неуважительное отношение и откровенные унижения — единственный или лучший способ поддержки.

Думаю, этот способ — мягко говоря, не лучший. Позднее я слышал, что у некоторых парней после тренингов в подобном исполнении возникают проблемы, которых раньше не было. Жил себе тихонечко, с какой-то девочкой понемногу отношался. Не было особо хорошо, но и не было слишком плохо. Узнал в интернете про пикап, решил: «Я тоже хочу быть первым мачо на деревне». Прошел тренинг неудачно, а потом годами расхлебывает вновь приобретенный невроз на тему «у меня нет полсотни любовниц и я не трахаю никого на первом свидании — неужели я не мужчина?»

Наверное, количество отличников на этом тренинге было бы намного выше, если бы все парни получали новые знания и навыки с чистого листа. Как в первом классе школы. Впрочем, и в первом классе, помню, многие мальчики не могли рассказать короткое стихотворение у доски — слишком стеснялись. А в двадцать пять — тридцать пять лет каждый из нас уже несет огромный чемодан с багажом жизненного опыта, и чего только там нет — от ложных концепций о женщинах до убеждений, начинающихся со слов «я недостоин, потому что…»

Если бы тренером был я, то, прежде всего, на стадии собеседования отказывал бы явно проблемным ребятам — их определить легко. Во-вторых, в ходе тренинга я бы поддерживал парней лично. Хвалить за любые успехи, даже минимальные, убеждать в способностях, визуализировать отличные перспективы на основе даже самых маленьких достижений. Убеждать в том, что неудачи — случайность, а победы — закономерность. Но это значит, что, во-первых, придется отказаться от самых легких денег. Самые зажатые парни приносят деньги, а потом сбегают, не дожив до середины тренинга — выгодно. Во-вторых, придется делать много дополнительной работы. В сущности, на время тренинга надо стать любящим старшим братом для огромной толпы разных мужиков. Работать с каждым индивидуально. Не так-то легко.

Я видел, как в конце уже первой недели из зала исчез парень, заплативший за тренинг 75 тысяч (он купил участие одним из последних — дороже всего). Ведущий тренер прокомментировал очень просто:

— Не все выдерживают. Что поделаешь. Не у всех есть яйца.

16. ОТКРЫТИЕ

Ты обещаешь измениться,

Ты клянёшься стать лучше,

И, может быть, станешь.

Рам Цзы знает…

Это произойдёт не по твоей воле.

Уэйн Ликермэн, «Нет Пути для „духовно продвинутых“»

До тренинга я читал в блогах, как парни, успешно прошедшие весь курс, говорят с неудачниками, обвиняющими тренинг и тренеров в своей неудаче. Говорят, что сам виноват. Что лучшая мотивация — пинок. Что не нужна никакая позитивная мотивация, кроме женщин, с которыми тебе будет хорошо, если как следует поработаешь в поле. Что если ты не желаешь работать над собой и ждешь волшебную таблетку, то тебе никто не поможет. Что если что-то получается у других, то смог бы и ты, а если не смог, значит не был настойчив, и проблема в тебе, а не в тренинге. И, естественно, услуги психотерапевта никто не обещал. Так что заткнись и не мешай другим развиваться. И так далее. Фокус в том, что все это правда, до последнего слова. Действительно, все зависит только от тебя. Никто, кроме тебя, не может придать твоей жизни нужные очертания. Я бы только добавил для полноты картины одну-единственную деталь.

Люди неравны. Изначально. Всегда.

Заставлять закомплексованного ботаника-интроверта вести себя в роли уверенного альфа-самца — все равно, что требовать от обычного человека поднимать штангу, которую таскает сильный тяжелоатлет. Однако психика — тонкая сфера, здесь нет мышц, нет физически очевидных параметров для сравнения людей. Очень просто сказать, что между ребятами на тренинге нет разницы, и, следовательно, те, кто не выдерживает, просто-напросто без характера, трусливые и ленивые. Но разница-то есть, и еще какая. И она заключается как раз в том, что те, кто существенно слабее, потому-то и без характера, трусливые и ленивые, — из-за внутренней слабости. Таких следует либо не допускать на тренинг, либо ставить перед ними адекватные их уровню развития задачи. Работать индивидуально. Ничего похожего на индивидуальную работу на этом тренинге я не обнаружил.

Неудачники — те, кто ушел, не выдержав нагрузок, или номинально «дожил» до конца, но не достиг ощутимых успехов, часто жалуются, что их обманули. Им было обещано одно, а они на тренинге столкнулись с другим. На самом деле это не так. Их никто не обманывал. Они обманули себя сами. Прочитав прекрасное описание и отзывы успешных выпускников (многие из которых, кстати, слегка преувеличивают свои успехи, чтобы порадовать себя, мол, я стал круче и вообще деньги не зря потратил), новичок спрашивает: о «А я смогу?» Получает удобный для интерпретаций ответ: «Может любой, кроме ленивых, тупых и нежелающих развиваться». Понимает его так, как удобно, и говорит себе: «Конечно, я не ленивый, не тупой, и хочу развиваться». А дальше — сюрприз. Но фактически его никто не обманывал. Ему всего-навсего помогли обмануться. Кстати, так продаются все постиндустриальные продукты — на эмоциях клиента в условиях неполной информации.

Все это я понимаю сейчас, спустя много времени и после огромной работы над собой после тех событий. Понимаю, почему мне было тяжело. На мой взгляд, это был по-своему действительно классный тренинг, только подходящий, увы, далеко не для всех. Для меня в тот момент — нет.

А тогда, в один из жарких августовских дней я просто решил, что слишком устал насиловать себя. На 15-й день вечером я принял решение выйти из тренинга. Без раздумий. Просто в какой-то момент обнаружил в себе созревшее решение: хватит. Завтра утром снова приду в зал, проведу там половину дня, попрощаюсь с друзьями из числа участников, выйду и не вернусь.

На следующий день сказал о решении своему новому другу, И горю-художнику.

— Смотри сам, — ответил он, — если так для тебя лучше, значит лучше.

Когда нас снова отправили на полевое задание, я вышел вместе со всеми из зала. Закурил сигарету. Медленно пошел по улице. Мое состояние было необычным. Когда-то, еще до тренинга, у меня был страх не выдержать. Я боялся ощущения стыда перед друзьями и главное — перед самим собой. Мне было страшно облажаться и тем самым в очередной раз убедиться в собственной слабости. Как ни странно, сейчас я не чувствовал себя униженным. Было нечто другое. Я шел по Новому Арбату в трансовом состоянии, меланхолично рассматривая людей вокруг. Думал, что же со мной происходило в последние 16 дней? Что я получил?

Я понял, что получил. Благодаря тренингу — точнее, провалу на тренинге — я узнал о себе кое-что важное, что раньше не мог видеть.

Меня сильно задевали грубые эпитеты тренеров в адрес девушек. Травмировали. Я всегда относился к женщинам с каким-то особым трепетом и преклонением. Так было всегда, сколько себя помню, начиная с детского садика, когда у девочек не было никаких признаков женственности, кроме писклявых голосов и маленьких голых писек — так не похожих на мою. Насколько сильно они мне нравились, настолько же я боялся сделать им что-то плохое. Причинить боль или обидеть. Я всегда старался быть «хорошим».

Эти ребята, тренеры и успешные ученики, казалось мне, вели себя с девчонками так, будто видели в них живых кукол — без мозгов, но с отверстиями для члена. И на этих ребят девочки хорошо велись. Они им «давали», в них влюблялись, бегали за ними и проглатывали много унижений. А я, такой предупредительный и деликатный до бесформенности, для этих женщин не существовал. Я понял, что у меня, в отличие от этих парней, есть какой-то глубокий сбой в убеждениях насчет женщин. Точнее, насчет себя самого. Если меня, «хорошего» мальчика, бабы отвергают в пользу «плохих», то, может быть, мне следует стать «плохим»?

Каменная глыба ошибочных убеждений начала разрушаться. Прекрасно. Быть знакомым с реальностью полезнее, чем только со своими галлюцинациями о реальности. Но намного более важное, пожалуй, самое ценное, что я ^ вынес по итогам этого тренинга, — осознание реальной х цели, с которой я туда пришел.

Я хотел самоутвердиться за счет женщин.

Стать таким же, как те парни, чьи отчеты я читал в пика-,s перских блогах и форумах. Поднять собственную самооценку за счет женщин. Доказать себе, что я «правильный» мужчина, и чтобы другие мужчины узнали, как я крут, — это и был основной мотив. Совершенно неосознаваемый.

Я туда не за тем пришел, чтобы стать классным соблазнителем и получить много женщин. То есть и за этим, но это был бы лишь способ. На самом деле я пришел туда, чтобы <и доказать себе, что я полноценный мужчина и человек, достойный быть любимым, уважаемым, признаваемым. Мне это потому только и нужно было, что я считал себя — подсознательно — недостойным всего этого. И я хотел переубедить сам себя, сделавшись таким мачо. Обычно успешность мужчины у женщин вызывает у людей — у мужчин открыто, у женщин тайно — уважение, зависть, внимание, симпатию, признание. Даже когда выражено в форме осуждения. У меня не получилось. И именно потому, что не получилось, я смог понять, чего же я, собственно, хотел.

Самоутвердиться в качестве мужчины.

Тебе не нужно убеждать себя в том, что ты умеешь завязывать шнурки, если ты делаешь это каждое утро, выходя из дома. Тебе не нужно убеждать себя в том, что ты можешь поднимать тяжелую штангу, если ты это делаешь на каждой тренировке. У тебя нет потребности самоутверждаться в том, что естественным образом является частью твоей жизни. Потребность самоутвердиться в качестве чего-то или кого-то возникает только тогда, когда есть внутренняя уверенность, что ты этим чем-то или кем-то не являешься, но это для тебя очень важно.

Комплекс неполноценности — такая штука, которую человек от себя скрывает. Скрываешь именно то, что сам о себе в глубине знаешь (точнее, думаешь, что это так), и в чем боишься убедиться.

Мне было важно чувствовать себя мужчиной, потому что я не чувствовал себя им. Быть мужчиной по природе и ощущать себя не вполне мужчиной по внутренним «настройкам» — так жить, вот с этим противоречием, очень трудно. А ведь это было со мной все прошлые годы, просто обострилось и вылезло на поверхность только сейчас. Фактически, я пришел на тренинг, сам того не зная, чтобы выявить в себе это. Встретить свои ограничения. Чтобы можно было с этим что-то делать дальше.

Я не ощущал себя мужчиной в том смысле, что мое сознание стояло из клубка противоречивых представлений о том, каким должен быть мужчина, и все они так или иначе не соответствовали тому, каким я видел себя. В конечном счете мой комплекс неполноценности, каким я его сейчас понимаю, представлял собой глубинное убеждение, что я не вполне мужик. Признать это, не разрушив самоидентификацию, — невозможно. Жить с этим — тоже. Я тратил колоссальные силы по жизни, неосознанно стремясь доказать себе, что я мужчина. Но такова уж особенность любого комплекса — даже все доказательства в мире не способны опровергнуть убеждение о себе, «прошитое» глубоко в подсознании.

Благодаря проекту Манкубуса я осознал свои комплексы. Впервые в жизни посмотрел на них широко открытыми глазами. Нечто важное перешло из подсознания в осознаваемую сферу и принесло что-то вроде взрыва в голове.

Кроме того, я понял, что внутри меня существуют программы, железной рукой управляющие моей жизнью, и, что самое страшное, — я не могу им не подчиняться. Просто потому, что не осознаю их. Это открытие меня ошеломило.

Я чувствовал себя так, будто мне ударили по голове хоккейной клюшкой.

Спасибо, Фил.

Я думаю, это открытие стоит в тысячу раз больше, чем деньги, заплаченные за тренинг. Попытка стать выдающимся самцом провалилась. Зато появился шанс стать самим собой…

Итак, вторник 21 августа 2007 года. Я иду по Новому Арбату, смотрю на лица людей, шагающих по широкому тротуару, и думаю, как дальше жить. Как прежде — уже не получится. Как по-новому — не знаю.

Ближе к вечеру того же дня я бесцельно бродил по центру Москвы. В подземном переходе возле «Арбатской» среди других торговцев, рядом с потоком людей, немолодая женщина продавала мягкие игрушки. Большой плюшевый медведь с розовой ленточкой на шее выгодно выделялся на фоне всяких мелких зайчиков и слоников. У него был странный нос — розового цвета, который, впрочем, его вовсе не портил. Скорее, делал похожим на ребенка. Женщина согласилась снизить цену с 1200 до 800 рублей. Я расплатился, взял мишку и только после этого осознал, для кого я его купил.

Мне очень хотелось увидеть Филиппа. Поблагодарить за то, что у меня был такой опыт — его тренинг. Сказать, что я не получил почти ничего по сравнению с тем, что мне было — не напрямую — обещано. Зато получил нечто совершенно другое, и это было в сто раз ценнее. Я сам не понимал, как можно было бы это объяснить. Опасался, что не смогу выразить свои новые мысли и чувства, останусь непонятым, буду выглядеть тормозом и неадекватом. Кроме того, ему, скорее всего, нет дела до моих разборок с собственными комплексами. Но это не так уж важно. Я просто хочу выразить благодарность. А образ тормоза и неадеквата не страшен — привык.

Я поехал в офис на «Красных воротах». Тот самый, где восемь месяцев назад увидел его впервые. Шел от метро вдоль Садового кольца и меланхолично рассматривал огни автомобилей в дорожной пробке.

Два других тренера тоже оказались в офисе. Большая коммунальная квартира в сталинском доме. Почти без мебели.

Открыл Денис. Он жевал бутерброд из батона с ветчиной и сыром.

— Че надо? — спросил он.

— Я хочу увидеть Фила.

— Проходи, — он отошел вглубь просторной прихожей, освобождая пространство для меня. — Только он сейчас в ванной.

Тапочек мне не досталось, так что я прошел за Денисом на кухню в носках. Там был Петр.

— Парни, я подожду, пока он вымоется, — сказал я. — Если мое присутствие вам тут мешает, могу пока погулять во дворе.

— Не парься, он не моется, — сказал Денис. — Он там плачет.

— Что?!

Я перевел взгляд на Петра, стоящего в дальнем углу кухни с кружкой в руках. Из кружки поднимался пар. Видимо, горячий напиток был налит только что.

— Не могу поверить — Манкубус плачет! Как же так, — сказал я растерянно. — Я думал, он сделан из железа.

— Он-то может и из железа, — сказал Петр. — А вот сердце у него не железное. Думаешь, притворяться бездушной скотиной легко? Манкубус тоже человек.

Я почувствовал, как отвисает моя челюсть. Вопросительно посмотрел на Дениса. Тот ответил кратко:

— Влюбился.

Его ответ прозвучал словно страшный диагноз. Таким тоном, кратко и многозначительно, врач-онколог сообщает родственнику больного тяжелую новость. Я сразу вспомнил, что на одном из занятий нам рекомендовали не влюбляться, чтобы не оказываться в эмоциональной зависимости от любимой женщины.

— Только не надо драматизировать, — сказал Петр, осторожно отхлебывая из кружки. — Ничего страшного. Бывает. Немного поплачет и отойдет. Посмотрит мульфильмы…

— Какие еще мультфильмы? — спросил я, окончательно теряясь.

— Мультипликационные, какие еще. Посмотрит мультики, расслабится, поднимет настроение.

— Ага, — подхватил Денис. — Потом снова напишет ей какую-нибудь дрочерскую эсэмэску. Куда ты пропала? Почему не отвечаешь на звонки? Я думаю о тебе весь вечер. Или еще какую-нибудь хуйню.

Петр кивнул:

— А она его снова в игнор. Ну ниче, ниче. Рано или поздно он успокоится и все снова будет хорошо. Главное сейчас — привести его в форму, чтобы никто из братвы не увидел его таким расклеенным…

В жизни бывают моменты настолько невероятные, что в них трудно поверить даже когда видишь происходящее своими глазами. Потом пытаешься осмыслить увиденное: «Так не бывает! Но я это видел… Я это видел! Но так не бывает…» И не знаешь, верить себе или нет.

Я читал в интернете много небылиц про Филиппа. Но чтобы главный тренер пикаперского проекта, имеющий такую брутальную репутацию, влюблялся и смотрел мультики — такое никому даже в голову прийти не могло.

Наконец, в дверном проеме появился Манкубус. Такой же огромный, как в тренинговом зале, но в белом махровом халате до самого пола. Сухое багровое пятно на рукаве халата. Знай я его только таким, каким он предстает на тренинге, — жесткий взгляд, стебная усмешка, готовность наказывать и унижать, то сейчас я бы мог подумать, что он в этом халате кого-то убивал или пытал. Но я только что узнал его другого. Само собой решил, что багровое пятно — от вина. У меня такое же на белой рубашке, от красного сухаря, не отстирывается.

Его лицо тоже было такое, каким я его никогда не видел. Влажные покрасневшие глаза. Детская беззащитность.

— Чего надо? Че ушел с тренинга? Очко сжалось, да? — сказал он тихо, как всегда сглаживая звук «р», и посмотрел на плюшевого медведя у меня под мышкой.

— Филипп… Я не ожидал… Я вообще тебе хотел сказать, что я больше не приду, мне слишком трудно…

— Это твой выбор.

— Да, и я уже получил от тренинга намного больше, чем мог хотеть, хотя и совсем не то… Я просто пришел сказать, что я тебе очень благодарен…

Он внимательно смотрел на меня, явно не понимая, о чем речь.

— И я, как-то так получилось, купил вот этого плюшевого.

С этими словами я взял медведя в обе руки и развернул мордой к нему:

— Это тебе, Фил.

Он взял его в руки. Молча рассматривал несколько секунд. Петр и Денис не нарушали тишины, только один из них тихо жевал, а другой отхлебывал из кружки. Потом Фил крепко обнял меня так, что медведь оказался сжатым между нами, уткнулся влажным лицом мне в плечо и трогательным, немного детским голосом сказал:

— Спасибо тебе, друг. Как хорошо вот так, неожиданно, получить такой приятный сюрприз. Не ожидал.

— Пока, Фил, — сказал я.

— Пока, — ответил он, целуя медведя в розовый нос.

Главный тренер остался на кухне, а Петр с Денисом вместе пошли со мной в прихожую.

— Че ты ему раньше не купил медведя? — спросил Денис Петра. — Может, он теперь быстрее успокоится. Переключит любовь стой бабы на медведя, и порядок.

— Кто же знал, что он любит медведей, — задумчиво ответил Петр, поправляя тонкие очки на переносице. — Посмотрим. Может и вправду наиграется с ним и отойдет. А то сертификация через неделю. Ему надо быть в форме.

Когда я вышел, на улице было уже темно. Пробка на Садовом кольце поменялась, но не рассосалась. Я поехал на Казанский вокзал за билетами. Хотел увидеть свою бывшую. Став бывшей, она не перестала быть самым близким для меня человеком…

17. ЗА СТЕКЛОМ

Ничего не происходит напрасно, все является подготовкой к следующей сцене.

Рамеш Балсекар

После провала на тренинге РМЭС-интенсив я чувствовал себя придавленным, выжатым, опустошенным. Нет сил. Нет радости. Усталость и безнадега. Хочется спрятаться и быть нигде, пока снова не приду в себя. В таком состоянии я приехал в маленький провинциальный город, чтобы повидать свою бывшую, родителей и одного из старых друзей.

Моя любимая на работе, а у меня есть ключ. Довольно странное чувство — приходить в квартиру женщины, с которой расстался несколько месяцев назад, открывая ее своим ключом. То же зеркало в прихожей. Сейчас в нем отражается мужчина, лицо которого выражает «убивать или быть убитым — все равно». Красный ковер на полу. Икеевские занавески из деревянных колечек. Холодильник в конце коридора — пустой, как обычно, только газировка и лимоны. Мы с ней всегда вместе покупали продукты, перед тем как вместе приготовить и съесть. Груда пустых бутылок от красного вина и коньяка, остались еще с моего прошлого приезда. Большой красивый диван, обивку которого я порвал посередине, потому что каждый раз во время секса нечаянно вставал коленом между половинками, колено проваливалось и обивка разрывалась еще больше. Все привычно, как мой дом. Но уже не мой. Тем не менее, я захожу, открывая своим ключом.

Бросил сумку в прихожей, вышел и пошел на встречу с другом.

Юра — типичный натурал. В переводе с пикаперского — парень без заморочек, у которого отношения с женщинами складываются сами собой, без хитроумных схем, стратегий, психотехнологий и прочего НЛП. Он никогда не слышал слова «пикап». Женщины сами к нему липнут.

Он совершенно конгруэнтен. Всегда говорит то, что думает. Не в том смысле, что подавляет людей жесткой категоричностью, считая это мужской прямотой и внутренне гордясь собой, как идиоты вроде меня. Он просто если что-то говорит, то потому, что именно так и думает. О чем бы ни шла речь. О сексе, одежде, работе, политике или расползшемся шве на брюках. Я видел его в компании женщин: он так спокойно, неспешно, не пытаясь произвести какое-то впечатление, говорит совершенно бытовые вещи. Он такой простой парень без маски, что можно смотреть в него легко и спокойно, и замечать прекрасное содержание. И он никогда не делает ничего против себя.

Однажды мы с ним ходили в гости к его подруге, у которой тоже была подруга. Я как-то сразу понял, что предполагается, что я трахну вторую. Она же одна, и мы пришли в гости. Она была милая девочка, но не совсем моего типа. Однако я с ней сделал секс, потому что мне казалось, что я должен. Прийти в гости к женщине, которая хочет трахаться, пить с ней вино и танцевать в обнимку, а потом не трахнуть — не по-мужски. Был у меня такой предрассудок. Она была довольна сексом. Я — нет. Утром я сказал другу, что мне было некомфортно делать секс, потому что я ее не хотел. Он удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Не хотел — не надо было.

— Видишь ли, Юра, я боялся обидеть девочку.

Он снова посмотрел удивленно, пожал плечами и сказал:

— Дело твое. Если бы я не хотел трахать, я бы не стал.

Женщин у него всегда было много, причем очень красивые.

Один из моих лучших друзей.

В этот раз мы встретились в парке. Взяли по пиву. Я вкратце рассказал ему про свой тренинг. Он слушал меня так, будто я говорил нечто невразумительное. Иногда что-то переспрашивал. Удивленно смотрел, пытаясь понять проблемы, которые я сам себе наглючил.

— Короче, у меня такое чувство, что я полный идиот, — сказал я, подводя итоги. — Теперь не знаю, как жить дальше.

Мы провели минуту в тишине, иногда отхлебывая из кружек.

Потом я спросил:

— А что ты делаешь с женщинами?

— В каком смысле?

— Как ты с бабами знакомишься и как вы потом общаетесь?

По его словам, он просто разговаривает с женщинами о том, что ему самому интересно. Когда хочет рассказать что-то свое. Или о том, что интересно им. Когда хочет узнать что-то о них. Просто чтобы получше узнать. И что-то еще. На вопрос, не бывает ли у него сильного волнения или страха перед тем, как подойти к женщине, которая очень нравится, он ответил:

— Конечно, бывает. Но тут такая штука. Если она меня пошлет, я же не умру. А если не подойду, то так и не узнаю. В конце концов, женщин много, а я один.

Юра озвучивал те же самые пресуппозиции, что тренеры давали нам на мужском тренинге. Как будто программу тренинга писал он. Только он не знал никаких пресуппозиций и не знал, что вообще есть такое слово — «пресуппозиция». У него все это работает спонтанно, само собой.

Перед прощанием он рассказал мне про одну женщину, которая ему очень нравится. Он в свои сорок с копейками лет дозрел-таки до решения создать семью, и видит в ней свою будущую жену.

— Она мне очень нравится, — сказал Юра. — Надо будет с ней как-то сблизиться. Я очень волнуюсь…

Вечером я зашел навестить родителей. Пока отец не вернулся домой, мы общались с мамой. После нескольких слов рутинной чепухи я без всякого перехода сказал:

— Мама, у меня большие проблемы с женщинами.

Она посмотрела удивленно:

— С каких это пор?

— Так было всегда. Просто я никогда не говорил.

— А как же… Как же все твои девушки?

— Девушки были вопреки проблемам. Проблемы у меня в голове. Причем в последнее время проблем стало больше. Или, может быть, так было и раньше, но я стал замечать только сейчас.

Она ответила что-то в духе «да брось ты, ты же классный парень, все наладится». Я знаю этот пошлый прием, научился у родителей и сам его сто раз делал. С небрежной отмашкой, мол, какие пустяки, уйти от обсуждения вопроса, по которому не знаю, что сказать. Меня вдруг охватила усталость и раздражение. Она со мной говорила точно так же, как все эти годы, начиная с пеленок. Как и отец, она боится общаться со мной открыто. Лучше бы сказала «я не знаю, чем тебе помочь», чем вот так сливать разговор.

— Мама, если я говорю, что у меня проблемы, то именно потому, что у меня действительно проблемы, — ответил я, окинув взглядом ее лицо, собранное в выражение растерянности и беспомощности. — Они могут быть надуманные, могут казаться глупыми, может быть, я чего-то просто не <и понимаю. Но отказ от обсуждения их никак не решает…

Кстати, так было всегда, всю жизнь. Я никогда не мог что-то обсуждать ни с тобой, ни с папой, потому что вы избегали.

Я уже не помню, когда в последний раз делился с вами чем-то глубоко личным. Где-то в начальных классах школы я понял, что вы не хотите меня слышать. Если я говорю вам что-то важное для меня, в ответ звучит какая-то бесполезная чушь вроде «да брось ты, это не проблема, все наладится». В лучшем случае. В худшем — насмешки или обвинения в мой адрес. После этого мне тяжело на душе и я думаю, что лучше бы прикусил язык и промолчал.

Она, как обычно, начала защищаться. Говорить какие-то оправдания. Я ее обнял, нежно посмотрел в светло-зеленые глаза и сказал:

— Это все понятно, мама. Так устроена жизнь, много трудностей, всем было нелегко и еще сто убедительных причин, объясняющих, почему никто ни в чем не виноват. Но это не отменяет того факта, что все сказанное мной — правда. И мы оба это знаем.

Ее лицо разгладилось. Перестала защищаться. Мы в молчании закурили по сигарете. Она спросила:

— Так какие у тебя проблемы с девочками?

— Мое отношение к женщинам состоит из обожания и обожествления с одной стороны, и дебильных страхов и предрассудков с другой. Вот какие проблемы.

Мама начала что-то говорить. Отвечала на мои вопросы. Мы разговаривали очень просто. Как случайные попутчики в купе поезда дальнего следования. Я не пытался строить из себя «правильного сына». Она не старалась вести себя как «хорошая мать». Никакого лицемерия. Говорили просто о том, что говорилось. У меня в голове пронеслась мысль, что так просто и хорошо, как нам сейчас, не было очень давно.

Она говорила о женщинах и отношениях с мужчинами точь-в-точь то, что нам рассказывали на мужском тренинге. Конечно, без интимных деталей. Я подумал про себя: «Мне пришлось пойти на тренинг к каким-то левым людям, которые за мои же деньги меня травмировали и внушали, что я не мужчина, раз не делаю того, что делают они. А также рассказывали то, что я мог бы услышать от своих родителей много лет назад, если бы мы просто откровенно общались. Но никакого открытого общения никогда не было. Какого хрена?!»

Вечером пришел отец. Мы пили красное сухое, говорили о каких-то ненужных и неважных серьезных вещах. Мне в голову пришла мысль, что разговоры о якобы серьезных вещах — часть образа, который мы оба поддерживаем. Я научился у него. Мы всегда говорим о квазисерьезных вещах, чтобы не говорить о важных. Я не хотел обсуждать с отцом то, что затрагивал в разговоре с мамой. Он был слишком готов к обороне. Он обороняется всегда, даже если на него никто не нападает. Я знал, что он сразу начнет оправдываться и переводить стрелки на меня. Я не хотел его напрягать, поэтому поддерживал разговор о чепухе.

Мы стояли на балконе, отхлебывая вино из бокалов. Я курил. У подъезда остановилась машина, из которой вышли три броско и вульгарно одетых девушки. Отец сказал, что они проститутки. Работают в одной из квартир нашего подъезда. После нескольких слов про проституток он добавил:

— Я не пойму, как мужики с ними… Платить деньги. И потом триппер всякий.

— Наверное, есть причины. Может быть просто интересно. Я вот тоже трахал проституток, правда, всего четыре раза в жизни. Удовольствие было так себе. Ниже среднего. Просто было интересно.

Отец растерялся. Он не знал, как реагировать на мои слова. Откровенность собеседника, к которой он не готов, всегда приводит его в замешательство, даже если собеседник — его сын. Я продолжил:

— А может у них нет нормальных баб. Поэтому трахают проституток.

— Как это нет нормальных баб? Их целые толпы по улицам ходят, пожалуйста…

Неожиданно для самого себя я его перебил:

— Папа, мы с тобой сейчас говорим о женщинах, кажется, впервые за тридцать лет. Почему ты раньше никогда не говорил со мной о женщинах?

Он моментально надел на лицо маску небрежности и сказал:

— Ты у меня ничего не спрашивал. Я думал, раз не спрашиваешь, значит и так все нормально.

— Я у тебя не спрашивал, потому что ты всем своим видом показывал, что ни о чем спрашивать нельзя. Был немой запрет. Всегда.

Он, конечно, начал отмазываться. Сказал, что ничего не запрещал. Я сразу же понял, что опять не смогу возразить. Взаимодействие между близкими людьми происходит на уровне ощущений, на чувствовании друг друга, на взаимной открытости. Запрещал, не запрещал — эти штуки не оформляются в нотариальной конторе на бумажке с водяными знаками с синей печатью. Близость — двусторонняя работа. Если одна из сторон боится, убегает и врет, то другая утыкается в невидимую стену и остается в одиночестве. За стеклом.

Я принял решение заткнуться и предложил налить еще вина…

Несколько дней до возвращения в Москву я провел со своей бывшей. Мы делали секс, пили вино и, как всегда, много разговаривали. Она сказала, что я выгляжу не так, как раньше. Что-то исчезло с моего лица. Еще все это время я громко говорил что-то сумбурное по ночам — мне снились кошмарные сны. В ответ я правдоподобно наврал, что в Москве был тренинг личностного роста, который разворошил мне мозги. В подробности не стал вдаваться, а она деликатно не спрашивала. Умница. Сказал ей, что у меня начинается новый этап в жизни, от которого я сам не знаю чего ждать. Она дала понять, что отпускает. Плакала. Мы вместе выбирали мне новые туфли, и она захотела заплатить. Это подарок мне. Она сказала, что хочет, чтобы мне было приятно и чтобы я нравился женщинам.

18. БЕЗ ГАРАНТИЙНОГО ПИСЬМА

Первое, что я сделал, вернувшись в Москву, — позвонил красивой женщине, с которой познакомился во время интенсива. Я тогда возвращался на базу после полевого задания. Никаких упражнений выполнять не требовалось, поэтому я был спокоен и замечал только женщин, которые мне нравились. Зашел в вагон метро и увидел ее. Она мне сразу понравилась. Темные волосы, пухлые губки, выразительные глаза. Читала книгу. Я сразу подошел:

— Про любовь?

Она подняла глаза, отрицательно покачала головой и ответила:

— Нет.

Назвала имя какого-то автора, кажется, французского.

Я уже знал, что она мне нравится, и сразу относился к ней так, как будто мы давно знакомы, только почему-то до сих пор не только не подружились организмами, но даже не знаем телефоны друг друга. Я сказал:

— Я на следующей станции выхожу. Аты?

— А я нет.

— Я на «Тверской».

— А я на «Третьяковской».

— Тебя как зовут?

— Вера.

— А меня Игорь.

— Очень приятно.

— Очень взаимно.

И еще какие-то слова.

Поезд остановился, двери разъехались. Я протянул ей свой мобильник:

— Набери свой номер. Я тебе потом позвоню. Поскорее, а то сейчас двери закроются.

Она взяла и стала набирать цифры. Двери начали схлопываться. Я заблокировал дверь ногой. Поезд стоит. Весь вагон смотрит на нас. Наконец, она закончила набор и вернула мне телефон.

— Ну пока!

— Пока.

Я быстро выскочил, двери гулко ударились друг о друга.

Через пару дней, еще во время тренинга, мы созвонились. Гуляли в сквере за Московским дворцом молодежи на «Фрунзенской». На ней были необычные украшения из серебра (сама заказывала у мастеров в Турции), какие-то невероятные длинные бусы с цветными камнями. Болтали о чем-то, сидя на скамейке. Она строила из себя очень умную девушку, что меня безумно веселило. Когда она в очередной раз что-то говорила с серьезным видом, я взял ее за подбородок. Во время долгого поцелуя она держала глаза закрытыми. Когда я от нее оторвался, она открыла глаза и вернулась в роль умной девочки — начала, как ни в чем ни бывало, говорить с того места, на котором я ее прервал. Я развеселился и подумал: «Интересно, а в постели она тоже умная девочка?»

К сожалению, я угадал. Но это выяснилось намного позже. А в этот раз мы немного пообщались, она дала понять, что оч-ч-чень непростая девушка, мы попрощались и разбежались.

С тех пор прошло дней десять. И вот я вернулся в Москву. Позвонил ей. Она сказала, что ей, видите ли, не вполне ясно, зачем нам встречаться.

— Да ладно, че ты, — сказал я, — просто приятно пообщаемся. Ты мне понравилась, я хочу тебя увидеть.

Встретились, как в классических книжках, которых я никогда не читал, но слышал, что они существуют, возле памятника Пушкину. Пошли гулять по Страстному бульвару. Приятно болтали ни о чем. Я обратил внимание на то, что тщательно фильтрую свою речь, выбираю выражения, слежу за ее реакциями. Автоматически включилась привычка напрягаться, выработанная на пикап-тренинге. Я не до конца настоящий, не спонтанный, и мне это не нравится.

За кинотеатром проходила выставка фотокартин на больших стендах. Какие-то тигры. Я показал пальцем на тигрицу и сказал:

— Смотри, Вера. Это ты. По-моему, она красивая самка.

— Ага, — ответила она, глядя на тигра рядом, — а это, наверное, ты. Глаза такие же наглые.

— Как ты думаешь, когда они занимаются сексом, она кусается или нет?

— Я думаю, очень сильно кусается…

В конце бульвара, возле самого перекрестка, когда мы говорили о чем-то еще, я пригласил ее к себе.

— Зачем?

— Как зачем? Ты что, не знаешь, зачем люди ходят в гости? Чтобы не сидеть на улице. Просто побыть вместе, приятно, никто не отвлекает. Нам будет хорошо.

И тут она сказала фразу, которая меня слегка выбила из себя:

— Я знаю, что мужчины вот так говорят, побыть вместе, а сами думают: «Как хорошо в твоих красивых губках смотрелся бы мой член»!

Я на секунду потерялся. О своем члене в связи с ее губками я еще не думал. То есть, конечно, она мне понравилась в первую очередь именно как женщина, красивая самка, а уже потом всякий там ее богатый внутренний мир, глубокий ум и прочие занавески с цветочками. Но именно про свой член в ее губках — такое мне в голову не приходило.

— Да, — я пристально посмотрел на ее губы и глаза и улыбнулся, — действительно, будет смотреться хорошо.

Она начала своим вечно сдержанным голосом нести какую-то ахинею насчет того, что нам нет смысла ехать ко мне и вообще нет смысла встречаться.

Хорошо, что она так сказала. Помогла мне взорваться.

— Вера, еб твою мать, ты что, охуела?! — сказал я повышенным тоном. — Ты сама подумай, что говоришь! Ты вечно ищешь какие-то рациональные вещи! Какой-то смысл! Ты внимательно посмотри на меня! Я с тобой уже целый час болтаю ни о чем, вместо того, чтобы важными делами заниматься! В этом нет ничего рационального! Какой на хуй смысл?!

Я говорил быстро, жестикулировал, меня будто разрывало изнутри. И хотя я почти кричал, да еще обильно матерился (что крайне не желательно делать с женщиной до первого секса), я был в отличнейшем состоянии. Прилив энергии, радость. И она это чувствовала — не испугалась, наоборот, погрузилась в меня глазами.

— Вера, как ты думаешь, на хуя я сюда, блядь, приехал?! Попробуй угадать, а?! Я сюда приехал потому, что ты мне нравишься, и это очень нерационально! В этом нет никакого смысла!

— Не матерись!

— Не матерись? Охуительное предложение!

— Ты можешь не материться?!

— Я могу что угодно, но сейчас правила приличия меня не волнуют! Я уже, блядь, не могу не материться, потому что заебался притворяться хорошим и правильным мальчиком! Вот скажи, что мне думать и как себя с тобой вести? Я, значит, встречаю бабу, которая мне нравится, а она мне говорит, что, видите ли, нам нет смысла встречаться, потому что это, по ее мнению, как-то не вполне перспективно. Может быть, мне выписать тебе гарантийное письмо? Ты не стесняйся, скажи, я прямо сейчас напишу! Так и напишу: гарантийное письмо — выдано Вере Игорем в том, что ей можно расслабиться и перестать ебать Игорю мозги, потому что у Веры с Игорем все очень перспективно и все будет хорошо. И поставлю круглую печать синего цвета! Может быть, так и сделаем?

Я замолчал и пристально посмотрел ей в лицо. Мне понравилось его преображение. На нем привычные рефлексы — например, механически отрицательная реакция на мат. (Только плохие девочки позволяют мужикам материться в своем присутствии, хорошие девочки должны лицемерно оскорбляться). В то же время лицо оживилось, глаза заблестели. Короче, начала размораживаться. Начало разморозки подтвердилось следующей же фразой:

— У тебя нет синей печати.

Ее глаза уже улыбались.

— Да, действительно. Значит пиздец, жизнь не удалась. Впрочем, я могу ее нарисовать синей ручкой.

— У меня есть печать.

Оказалось, она врач. У каждого врача есть личная печать.

— Отлично! Жизнь начинает налаживаться! Охуеть, как нам с тобой повезло!

— Ты можешь хоть иногда не материться?

— Ради тебя я могу пойти на любые подвиги. Даже готов временно не говорить слово «хуй».

Потом мы съехали на какие-то другие темы и договорились вскоре поехать ко мне домой. Не сейчас, потому что у нее вечером встреча с пациентом, который хорошо платит. Послезавтра.

Конечно, наш разговор на Страстном бульваре я не помню дословно. Было намного больше междометий и непередаваемых словами невербальных сообщений. Я взорвался, почти кричал и тряс ее за плечи. Она меня одергивала, наезжала на меня за то, что я себя «неприлично веду», и, как ни странно, зачарованно наблюдала за неприличным поведением. Мы препирались, спорили и задирали друг друга. Очень комично, эмоционально, в общем, почти как в латиноамериканских сериалах. Прикольно…

Через несколько дней я встретил ее у выхода из метро «Полежаевская». Зашли в троллейбус. Она в шоке. Хлопает глазами, озираясь по сторонам. Мы попали в час пик, люди в мокрых от предосеннего дождя куртках толкают друг друга и нас. Я прижал ее к стенке в резиновом стыке двух половинок троллейбуса, так чтобы она не чувствовала давления толпы. Она сказала, что сто лет не ездила в троллейбусе. Ездит до метро и обратно на маршрутке. А еще тонко, но выпукло подчеркнула, что вообще ее возят на машинах мужики, которые ее хотят, которым она позволяет оказывать ей внимание и делать услуги, но ничего больше. Я ответил:

— Вот видишь, как тебе сегодня повезло! Наконец-то ты имеешь дело с мужчиной, который не собирается тебя покупать. К тому же троллейбус — это круто. Здесь кипит жизнь. Welcome to the real world! Наслаждайся!

Она что-то фыркнула по инерции, с очень серьезным видом. Мол, какой ужас. Я слегка улыбался, молчал и внимательно смотрел не нее. «Если она сейчас строит из себя принцессу, то пусть, я посмотрю на шоу, — подумал.

— Пофыркает и перестанет. А если перейдет к наездам о том, как „должен“ заботиться о женщине „настоящий мужчина“, то пошлю на хуй. Наконец, если она и вправду настолько непривычна к общественному транспорту, ничего страшного, пусть привыкает. Если хочет, пусть приезжает ко мне на такси».

В дальнейшем так и сложилось — она приезжала на такси.

Кстати, начиная с этого эпизода в троллейбусе, я ее постоянно простебывал. На тему ее хронической правильности и вечной серьезности. Например. Приехала, позвонила в дверь. Я бросил сигарету с балкона, иду открывать. Стоит с серьезным лицом и смотрит на меня с таким видом, будто возникла больша-а-ая проблема. Вместо «привет» говорит:

— Почемуты так долго не открывал?

— Прости, я дрочил, — отвечаю с таким же серьезным, как у нее, видом. — Подумал о тебе, у меня встал, и я не удержался. А тут ты звонишь в дверь. Мне понадобилось пойти в ванную и полить его холодной водой. А то прикинь, что будет. Я тебе открываю, а у меня член стоит. Это же неприлично! Так у культурных людей не принято! Я не смогу после этого считать себя джентльменом! Не посмею смотреть тебе в глаза! Вот, пришлось держать тебя за дверью, пока я охлаждался.

Как правило, она не сразу выходила из образа серьезной женщины, и пыталась продолжать говорить в прежнем духе.

— Зачем ты говоришь глупости?

— А зачем ты спрашиваешь глупости?

— Я просто спросила, почему долго не открывал.

— У тебя такое лицо серьезное, что я не посмел врать — сказал все как есть. Теперь он у меня холодный. Пойми, я не мог иначе. Нужно было охладить, а то слишком выпирал. Страшно подумать, что ты, такая серьезная дама, потом сказала бы про меня своим подругам. «Он мне открывает, а у него стоит! В Африке голодают дети, в космос летают космонавты, люди берут ипотечные кредиты и удваивают ВВП, короче, все занимаются серьезными делами, а у него в это время стоит! А ведь с виду воспитанный человек с высшим образованием!»

Рано или поздно она начинала улыбаться.

Она часто упоминала при мне каких-то мужчин. Как бы в контексте разговора, но слишком выпукло — очевидно, давая понять, что очень востребованная женщина. Дескать, ты не думай, что я к тебе приехала потому, что мне с тобой хорошо; ты один из многих, и это всего лишь моя прихоть, не более. Но я никак не реагировал, только улыбался и молчал. Не получая ожидаемой реакции, она каждый раз провоцировала меня все более и более примитивно. Наконец, однажды спросила:

— Тебя не смущает, что вокруг меня так много мужчин?

— Мне похуй на твоих мужчин, моя сладенькая. Ведь ты сейчас со мной, а не с ними.

Сказав это, я обнял ее, поцеловал, а про себя подумал: «Да, сестричка, похоже, с мужиками у тебя реальная напряженка». В ответ она не нашлась, что сказать. Только смотрит такими глазами, как будто обнаружила во мне нечто новое, к чему не знает, как относиться.

Иногда она задавала откровенно провокационные вопросы. Те, что на пикаперском языке называются проверками. Например:

— Почему каждый раз, когда я прихожу, ты открываешь новую пачку презервативов? В старой еще оставались.

— Ничего особенного. Просто мне нравится открывать новые пачки.

Немая сцена. Молча смотрит и хлопает ресницами. Такая милая мордочка.

Секс с ней был тусклым почти всегда. Слишком хорошая девочка. А хорошие девочки, как известно, не ебутся. Не делают глупостей. Придерживаются моральных принципов и общечеловеческих ценностей. И, кстати говоря, в предельном исполнении они не какают. Хорошей девочке это не должно быть свойственно — если, конечно, она действительно хорошая, а не притворяется. Она должна радовать строгую (но такую справедливую) маменьку своим совершенством и отвечать ее пожеланиям еще до того, как они озвучены. Правда, как-то так у хорошей девочки получается, что всегда находится повод осознать, что она не так уж хороша. Точнее, даже отвратительна. Быть несовершенной

— что может быть хуже? Это основная характеристика хорошей девочки — чувство, что ты никогда не сможешь быть достаточно хороша, хоть умри. Проблема исчезает сама собой, когда разрешаешь себе быть такой, какой получается. Просто быть. Но хорошая девочка не вправе что-то там себе разрешать, не получив одобрения мамочки.

Вера мне сама рассказывала, что неосознанно старается угодить своей маме даже тогда, когда мама находится в сотне километров от дочери. Когда-то в детстве Вера была плохой дочерью. Когда вышла замуж, стала еще плохой женой и плохой хозяйкой. С момента, когда родила дочь, вдобавок ко всему стала, естественно, плохой матерью. Мама постоянно внушала ей это. Вера постоянно живет в напряжении.

В постели она была, кажется, постоянно напряжена на темы «все ли я делаю так?» и «правильно ли я сейчас выгляжу?» Превратиться на время в бесстыжую блядь и получить удовольствие от секса она не могла, потому что даже с моим членом во рту старалась оставаться хорошей и правильной девочкой. Мне лишь иногда удавалось раскачать ее эмоции настолько, что она начинала дурачиться, пищать и хихикать, после этого секс наконец-то становился похожим на секс.

Что характерно, она всякий раз, как приходит, пыталась говорить со мной строго и нравоучительно, а уходила что-то напевая, пританцовывая или просто с блеском в глазах… Я подумал, что мне, пожалуй, именно это всегда нравилось с ней, да и с другими женщинами. Разжигать и наблюдать, как она оживает и расцветает.

Время от времени я был с ней очень резок. Я не оскорблял ее, но очень резко разбивал глупости, которые она говорила. Когда в ее словах что-то меня сильно цепляло и я не мог не обратить внимание на абсурд, в который она сама верила. То, что я ей говорил, удивляло меня самого, потому что я никогда раньше ничего подобного ни о ком не думал и не говорил, но в такие моменты вдруг приходило кристально-ясное понимание происходящего. Например, когда она в очередной раз сказала о том, как ей нужно срочно ехать домой, а также быть завтра и послезавтра со своей дочерью-третьеклассницей, которая снова простудилась и нуждается в ухаживании мамочки, я ее резко оборвал:

— Дорогая, хватит пиздеть. Ей вовсе не нужно, чтобы ты сидела рядом с ней во время болезни. Тебе выгодно думать, что ты ей якобы нужна. Тебе хочется быть востребованной, нужной и важной, вот ты и говоришь: «Ой, я так ей нужна, она без меня не может, ой-ой-ой». На самом деле твоя дочь только затем и болеет, чтобы привлечь твое внимание. Потому что когда она здорова, ты занята собой, своей работой и прочей суетой, которая тебе кажется важной. Если бы ты с ней близко общалась каждый день хотя бы по десять минут — но только близко общалась, а не просто присутствовала в квартире — ей бы не было нужно болеть. Ты ей уделяешь очень мало внимания. Единственный человек, который получает от тебя меньше внимания, чем твоя дочь, это я. Но я-то ладно, мы с тобой просто друзья и иногда трахаемся. А дочь твоя — родная и любимая. А ты с ней обходишься так же, как твоя мамочка поступала с тобой: сливаешь на нее усталость и раздражение, а что происходит у нее в душе, тебя не колышет.

Я сделал паузу. Она молча смотрела, на лице ни намека на сопротивление. Только впилась в меня взглядом. Я продолжил:

— Вы с ней играете в игру. Начиная болеть, она позволяет тебе ощутить чувство своей важности и взамен получает твое внимание. Она понимает — а если не понимает, то чувствует, — что тебе очень хочется быть нужной хоть кому-то, хоть по какому-то поводу. Вы обе манипулируете друг другом. Она научилась у тебя. Две эгоистки. Единственное и лучшее, что ты можешь сделать для нее — любить. Быть с ней время от времени и с любовью и вниманием общаться с ней. Вот и все. Так что не говори мне, что ты должна срочно ехать домой сразу после секса, потому что ты, видите ли, так охренительно нужна ей в болезни. Не обманывай себя и меня.

В такие моменты я говорил очень энергично, даже не задумываясь о точности слов. Я даже не думал, что говорить. Содержимое моего сознания (или подсознания?) рвалось наружу, а я ему просто позволял проявляться совершенно без обработки, напрямую. Если в первые секунды она хотела возразить, защититься, заявить о своей правоте, но не могла перебить мой поток, то потом проникалась и слушала, не говоря ни слова, как под гипнозом.

Когда я выразил себя полностью, она тихо сказала, задумчиво глядя на меня:

— Знаешь, ты прав. Все так и есть. Мне нужно быть нужной. Ей нужно быть любимой. Но я все-таки сейчас поеду к ней, ладно?

Вера была очень милой, приятной и интересной дамочкой. Но не только это делает ее особенной в моей истории. Она была второй в моей жизни, после моей бывшей, с кем я не только занимался сексом, но и вкладывал часть себя. А еще через несколько дней после первого секса с ней я прошел удивительный тренинг, давший мне точку опоры. Она стала свидетелем перемен, произошедших со мной после Трансформации.

19. ТРАНСФОРМАЦИЯ

…На этом тренинге вы поймете, что все это время вы вели себя как жопы. Весь ваш ебаный ум и самообман никуда вас не приведут!

Стюарт Эмери, ЭСТ-тренер

…Моя Трансформация началась задолго до всех тренингов. Летом 2007 года один незнакомый человек в «Живом журнале» посоветовал другому прочитать одноименную книгу. Я, ни на секунду не задумываясь, решил купить ее, но оказалось, что в книжных магазинах ее почему-то нет. Тогда я скачал ее из какой-то интернет-библиотеки и сразу же начал читать. Автор, Люк Рейнхард, описывал американский тренинг ЭСТ, который был суперпопулярен в Штатах в семидесятых и восьмидесятых годах.

Прочитав книгу, я решил найти такой же тренинг. Оказалось, что ЭСТ в первоначальном виде уже не существует, но на его основе созданы другие тренинги. Я нашел один из них (как выяснилось позднее, модифицированный до неузнаваемости) в Москве сразу же после провала на тренинге Манкубуса. Мои мозги после интенсивного тренинга были раскурочены. В представлениях о себе, женщинах, людях и жизни в целом появилась громадная трещина. Было такое ощущение безнадежности, что я относился к жизни как к проигранной игре. Нечего терять. Отчаяние — отличное условие для серьезных перемен. Очень хочется жить по-настоящему, а не как прежде, и есть готовность отказаться оттого, что есть, ради того, что будет. При том, что вообще-то неясно, что будет, но пусть хоть что-то начнет меняться. Очень своеобразное внутреннее состояние. Хорошая точка входа в тренинг личностного роста.

В первых числах сентября 2007 года я купил место в тренинге.

За неделю до начала меня вызвал начальник:

— В ближайшие выходные тебе предстоит слетать в Западную Сибирь для встречи с тамошним руководством. Пожалуйста, не планируй никаких дел на эти дни.

Дни командировки совпадали с днями тренинга один в один. Мне захотелось завыть на луну.

Я был обязан лететь в Сибирь. Я не мог отказаться делать то, зачем, собственно, меня и держат на этой работе. Именно в эти дни!

Надо сказать, у меня была необычная работа. Эксклюзивные условия. Я появлялся в офисе ближе к обеду, чтобы узнать новости, ответить на электронные письма, пообщаться в блоге, потрогать девушек за талии, а в семь вечера уходил домой. Мог вообще не приходить — работал дома, да и то лишь если передо мной было поставлено персональное задание. Время от времени мой ненапряженный рабочий ритм сменялся сумасшествием. Приходилось работать по 12–14 часов в день, без выходных. Иногда мне звонили в полночь с пожеланием немедленно написать текст на заданную тему. Например, размазать репутацию какого-нибудь политика, чиновника или олигарха. Я анализировал собранный компромат, и убийственный текст к утру появлялся на сайте «Компромат. Ру» или через день в одной из самых уважаемых центральных газет. Заказчики бывали очень довольны. Моим руководителям не требовалось беспокоиться о том, как устроить реализацию деликатных заданий. Я действовал, как самонаводящаяся ракета — достаточно было указать цель и сроки. Именно поэтому мне платили две тысячи долларов и смотрели сквозь пальцы на мой, мягко говоря, нестрогий график рабочего дня. Думаю, мне было многое позволено именно потому, что от меня никогда не слышали «не могу», «не успею» и, тем более, «не хочу».

И вот надо лететь на задание. Отложив тренинг до следующего раза. Месяца на три. А у меня в душе такое состояние, будто если не начну радикально менять жизнь сегодня же, то трех месяцев старого образа жизни просто не выдержу. Перемены, сам не зная почему, я связывал именно с этим тренингом.

Свое решение пойти вопреки воле начальства я принял в кабинете босса сразу же. Но не озвучил. Не был готов. Требовалось чуть больше решимости. К тому же я относился к парням, на которых работал, с глубоким уважением. Костя и Дмитрий были лет на пять младше меня, но у них, в отличие от меня, была масса энергии, идей, устремлений. Они не боялись принимать сложные решения и брать на себя ответственность за смелые проекты. Сами они были богатыми людьми, их бизнес процветал, и все это они создали исключительно своей личной энергией, с нуля. Вместе стем наши с ними отношения всегда были неформальными, дружескими, потому что они очень легкие в общении, позитивные люди, у которых я постоянно чему-то учился и которым был в душе благодарен за возможность видеть их в Деле. Я очень не хотел их подводить. Но это был особый момент моей жизни. Я побродил по офису, внутренне собираясь, и через полчаса вернулся к начальнику с твердым намерением сказать слово «нет».

Сказал. Немая сцена. Смотрю: брови начальника пытаются взлететь выше лба. Наконец, он проговорил:

— Ты… чего?

Я мог бы наврать что-то реалистичное вроде болезни близкого человека. Дескать, я срочно должен ехать по личным делам. Это прокатило бы. Но настолько не хотелось врать, что я рассказал все как есть. Он недоуменно рассмотрел меня, пройдясь взглядом от лица по всему телу, словно пытаясь найти внешне выраженные признаки серьезной проблемы вроде гипса на ноге, после чего медленно произнес:

— Какой на хуй тренинг?

— Долго объяснять. Скажу только, что для меня это очень важно. Честно, очень.

— А как же Ханты-Мансийск? Если не ты, то кто это сделает?

— Давайте зарядим кого-то из парней другого департамента. Я сейчас поговорю с редакторами.

Если бы я эффектно соврал, получилась бы весомая отмазка. Но я сказал честно и тем самым задел начальство. Позже рассерженный Дмитрий скажет мне, чтобы выбирал — «работа или тренинги». По-моему, он воспринял мою причину отказа от задания как прихоть. Как пойти играть в бильярд, положив болт на важное поручение. Оскорбительно для работодателя. Но в тот момент в кабинете никаких наездов не последовало. И мне было очень легко оттого, что я выбрал не врать.

— Ну ладно, — сказал босс изумленно. — Если тебе правда так важно, тогда иди…

…Пятница. Десять утра. Тренинговый зал набит людьми. Сидим на стульях. Одни молчат в настороженном ожидании. Другие, наоборот, стараются отвлечься от страха подчеркнуто беззаботной болтовней. Пол на крайней части зала чуть приподнят — это делает его сценой. На сцене стоит стойка с микрофоном.

Появляется невысокий худощавый мужчина в очках. Темные волосы с пробором и проседью. Джинсы и свитер. Это тренер. Я почему-то ожидал, что он будет в черном, как в той американской книге.

— Меня зовут Михаил, — сказал он ровным негромким голосом. — Добро пожаловать на тренинг Трансформация. На тренинге вы будете испытывать эмоции, которых всегда боитесь и избегаете. Многим из вас захочется встать и уйти, лишь бы не быть здесь и сейчас со своими эмоциями. В итоге вы получите тот результат, который получите. Если вы решите прервать свой тренинг, посчитав, что он для вас не работает, у вас будет возможность получить свои деньги назад. Не удивляйтесь, если захочется уйти. Некоторые так и делают. Правда, потом почему-то возвращаются…

Начались процессы. Так тренер называл упражнения, направленные на работу с подавленными эмоциями и прочим содержимым ума. Первый процесс назывался «Я тобой недоволен». Я с самого начала включился по полной и почувствовал, как во мне стремительно разгоняются эмоции, которые обычно я подавляю в себе — злость, ненависть, страх, жалость к себе, тоскливое чувство бессилия и беспомощности и агрессия, которая их прикрывает. Еще я обратил внимание, что многие ребята даже в ходе процессов делали немножко насмешливый вид. Как будто мы собрались здесь, чтобы поприкалываться. Мол, это такая групповая развлекуха, не более того. Меня это слегка взбесило — они своим поведением обесценивают то, что для меня так важно, ломают процесс. Вместе с тем, когда я работал с кем-то из них, они видели мое отношение, и с их лиц сползали маски, проступали все те же страх, жалость, беспомощность.

Время от времени тренер предлагал желающим делиться своими переживаниями. Люди выходили к микрофону и что-то говорили. Некоторые женщины сразу начинали говорить навзрыд. Некоторые позволяли себе быть слабыми и выражать состояние. Другие что-то рассказывали, изо всех сил привлекая сочувствие. И, насколько я помню, почти всегда человек перед микрофоном в своем монологе приходил к незавершенным травмам детства, нерешенным трудностям в отношениях с родителями. Допустим, вот девочка говорит, как ее обидел любимый молодой человек, а скоро проясняется, что она просто воспроизводит поведение своей мамы, которая была вечно обижена на папу, и девочка впитала в себя ее состояние и сделала его эмоциональным контуром своей жизни. Я отметил, что когда вижу, как проявляются глюки у других людей, начинаю понимать многое о себе самом.

Многие раскрывались лишь наполовину. Человек выходит к микрофону, начинает делиться своим состоянием, но обозначает свою внутреннюю проблему только чуть-чуть. Как бы оставляя себе шанс сказать в последний момент: «Да ладно, это несерьезно, я просто пошутил». По-моему, они боялись обнажить свое бессилие. Я их понимал, потому что тоже боялся признаваться в своих слабостях. Но остро чувствовал, что вся эта ложь, которая делает человека рабом, натягивает на его лицо фальшивую улыбку, продиктована страхом, за которым кроется что-то очень, очень важное. И я ненавидел людей, которые выходят к микрофону, чтобы в очередной раз начать лицемерить. Половинчатая откровенность меня приводила в бешенство. У меня было такое ощущение, будто своей ложью люди пытаются — косвенно, но оттого не менее сильно — заставить меня притворяться точно также. Мне хотелось встать и закричать: «Вы что, суки, сговорились?! Лучше бы вы кричали, ругались и плакали, чем изображать никому не нужную фальшивую уверенность!» Однако я молчал, потому что по правилам тренинга нельзя перебивать других. Чтобы высказаться, нужно поднять руку и получить разрешение тренера. Я молчал и слушал.

Мое терпение лопнуло, когда парень по имени, допустим, Игорь, начал говорить со сцены о том, как ему трудно знакомиться с девушками, и тут же начал врать себе — и нам.

— Например, вот, я еду в метро и вижу девушку. Она мне вроде нравится, но я… Я думаю, что сейчас мне не до нее…

— Зачем ты так думаешь? — спросил тренер.

В зале гробовая тишина. Я бросил взгляд на людей, сидящих на стульях вокруг, и мне показалось, что всем все понятно. Особенно выразительны были лица женщин. Кажется, все ждали, что этот парень скажет. Правду или как обычно.

— Ну, как бы сказать… Если вот я с ней сейчас познакомлюсь, то… Ну, у меня много дел. Если у нас с ней что-то начнется, у меня не будет времени заниматься бизнесом. Это помешает другим планам в моей жизни…

Хорошо знакомая ложь вызвала во мне новый, невероятно мощный приступ раздражения. Этот парень, набравшись мужества, чтобы выйти на сцену к микрофону, все-таки врет. Я больше не смог удерживать себя в рамках правил.

— Игорь, что ты несешь?! — сказал я зловеще, повышенным тоном, со своего места на втором ряду. Парень у микрофона, тренер и присутствующие обратили взгляды на меня. — Какой на хуй бизнес? При чем тут не будет времени? Ты просто боишься быть отвергнутым!


После этих слов мне стало легче… Говорить то, что думаешь на самом деле, легко. Вообще, по-моему, все обо всем знают, потому что человеческая природа у нас одна на всех. Только мало кто говорит. Кажется, все женщины в зале в ответ мне едва заметно кивнули. Я всегда подозревал, что женщинам понятны глубинные мужские страхи, как понятны и связанные с ними отмазки, сколько бы мы им не говорили про бизнес, занятость и другие весомые глупости.

Тренер перевел взгляд на Игоря. Тот опустил глаза на свои туфли и тихо сказал:

— Ну… Вообще-то… Да. Я боюсь.

Однако сразу после этого он начал защищаться. Он сказал: «Да, но…», — и дальше, как все мы умеем. Как умеет любой ребенок, желающий оправдаться.

(Позже я обсуждал этот феномен с одним психологом, и он сказал, что людям труднее всего признаваться себе в своих ограничениях, обусловленных страхом. Дело в том, что подсознание подыгрывает человеку в отрицании или подмене проблемы. Ты говоришь, надо ключ искать не там, где потерян, — там темно и страшно, а под фонарем — где светло и безопасно? Подсознание отвечает: прекрасно, давай сделаем, как ты хочешь, — будем искать под фонарем. Искать безуспешно и бесконечно. Поэтому тренинги личностного роста не срабатывают для людей, не желающих раскрываться. Ключ все-таки надо искать там, где он есть. Там, где страшно).

К микрофону, сменяя друг друга, выходили другие участники. Я тоже хотел выйти, чтобы поделиться своим материалом, но за пару мгновений до того, как я только-только думал поднять руку, меня окутывал страх, и я замирал в оцепенении, уступая возможность выйти к микрофону кому-нибудь другому. Как только этот кто-то выходил, оцепенение отпускало, и я говорил себе мысленно: «Ладно, я пойду после этого человека». Но после этого человека меня вновь поражал приступ страха. Так повторилось несколько раз. В какой-то момент, когда вновь захлестнула первая волна страха — сильная, но еще не успевшая подавить меня, — я очень быстро поднял руку, чтобы отрезать себе путь к отступлению. Тренер увидел меня и кивнул.

— Прежде всего, я хочу сказать, что я сейчас сильно боюсь, — начал я. — Потому что собираюсь говорить о вещах, которые обычно изо всех сил скрываю. Одно дело говорить вещи, которые представляют меня в выгодном свете. Выебываться с важным видом всегда легко. Совсем другое — говорить то, что открывает мою слабость.

Тренер кивнул. Точнее, сделал одобрительный жест веками.

— У меня две проблемы, которые мешают жить сейчас.

Проблемы с женщинами и по жизни в целом. Насчет женщин… Во-первых, я боюсь знакомиться и вообще строить отношения с женщинами. Каждый раз это как вызов. Мне страшно облажаться. Быть увиденным в неприглядном свете. Узнать, что я недостаточно хорош, чтобы принимать меня таким, какой я есть. Я много раз слышал от женщин о себе очень приятные слова. Но я не верю. Мне всегда кажется, что это неправда. Вот, например, женщина в постели говорит мне, что ей было очень хорошо, а я воспринимаю это как вежливый комплимент — то есть ложь. Мол, ну, так принято — после хорошего секса сказать друг другу что-нибудь хорошее, вот она и говорит. Но это как бы не про меня. В глубине себя я знаю, что я вовсе не так хорош. Я этого недостоин… Во-вторых, в целом по жизни я… Я бессилен. Я не могу ставить цели и достигать их, если меня никто не пинает под зад. Начальство на работе очень ценит меня, потому что я отлично решаю поставленные задачи. Но сам себе задачи ставить не могу. Страшно, что ничего не получится. Да и вообще не получается думать о каких-то там целях. Как только появляется какая-то вдохновляющая идея, я сам себе быстро и доходчиво объясняю, что ничего не получится, и мой энтузиазм иссякает… И вообще, я даже не могу жить сегодняшним днем. Вот мы едем с подругой в тропическую страну. До поездки я радуюсь, думая о том, как будет классно. После поездки смотрим фотки и я вспоминаю, что было классно. А в самой поездке я всегда напряжен. Я не фокусируюсь на удовольствиях. Не могу даже наслаждаться вкусной едой и красивыми пейзажами. Разве только когда курю марихуану. Я чем-то постоянно озабочен — не забыть, не опоздать, не переплатить и прочее, так что все происходящее с нами пролетает мимо меня. Я не присутствую здесь и сейчас. Если бы так было только в путешествии, я бы подумал, что это все из-за незнакомых условий — чужая страна, другие обычаи и законы и все такое. Но так происходит в моей жизни постоянно. Я так устал трахать свой мозг. Моя жизнь такая бессмысленная и я так бессилен что-то изменить…

Рассказывая о себе, я смотрел в зал, но не видел глаза людей. Мой взгляд был обращен в пространство впереди. Я сделал паузу, взгляд сфокусировался на их лицах — передо мной появились десятки пар глаз, направленных внутрь меня. Мне показалось, что эти люди прекрасно понимают все. Даже то, что я недоговорил.

— Я свои проблемы связываю с родителями, — начал я вновь. — В основном, с отцом. Он меня никогда не любил. Я любви не чувствовал. Наоборот, все, что я от него слышал, сводилось к тому, что я плохой, ненужный, бесполезный, тупой, бесталанный. От меня нет никакого толку. Одни проблемы. Я отвратителен, и у меня такого, естественно, нет будущего. Некоторые вещи вроде этих я слышал от него напрямую. Какие-то — другими словами, но с таким же смыслом… Мне всегда казалось, что он меня ненавидел. Его проблемой, связанной со мной, было само мое существование. Его никогда не интересовало, что я думаю, чувствую, что мне интересно, чем я хочу заниматься. Наоборот, он заставлял меня делать то, что я не хочу. Я не имею в виду делать зарядку или прибирать свои вещи. В этом нет ничего плохого. Наоборот, я ему благодарен за это. Я сейчас имею в виду, что он ломал мою волю… Он технарь, обожает всякую технику, электронику, и больше всего — свою машину и все, что с ней связано. Его гараж был его вторым домом. Или первым. Он там себя чувствовал лучше, чем где-то еще. Он его обожал и обожествлял. Делать там что-то или просто быть там — для него самое главное. И он хотел, чтобы я тоже любил его гараж со всеми железяками. Он меня туда все время тащил. Я ненавидел этот ебаный гараж! Это была тюрьма. Я там отбывал срок… Он где-то там то ли видел, то ли слышал, что бывают такие мальчики, которые в восемь лет интересуются содержимым карбюратора, и он хотел, чтобы я был таким же. О том, что у меня могут быть свои предпочтения на тему как жить и каким быть, он даже не задумывался. А я не смел ему что-то об этом говорить. Он же самый важный, самый авторитетный, самый любимый человек в моей жизни — как я посмею ему возражать? Я хотел играть с пацанами во дворе, а он говорил: «Пойдем в гараж». Если я отказывался, он злился и кричал. В итоге я подчинялся. Когда мы туда приходили, уже минут через десять я умирал от тоски и спрашивал: «Папа, а когда мы пойдем домой?» Он злился, ругался и кричал. Я пугался и, ясное дело, затыкался. Это повторилось несколько раз, а потом я даже перестал спрашивать, когда мы пойдем домой. Потому что было заранее ясно, что если я буду говорить, что мне там не нравится, он будет на меня орать, но покинуть тюрьму раньше срока мне все равно не удастся…

В начале рассказа мой голос дрожал. Скоро в нем появились слезы, которые сразу покатились по щекам. Я заметил, что в зале плакали многие. Наверное, каждый узнал в моей истории что-то свое.

— …Он не то чтобы нуждался в моей помощи в гараже. Он хотел, чтобы я любил гараж, который любит он. Он хотел, чтобы я восхищался тем, что дорого ему. Что дорого мне, ему было неинтересно знать. Он не видел во мне личность. Я был ему нужен там как костыль для его болезненного самолюбия. Чтобы он чувствовал свою значимость. И он ненавидел меня за то, что я не боготворю его ебаный гараж и его самого! И тащил меня туда снова и снова, будто надеясь силой выжать из меня нужный ему эмоциональный отклик… Однажды во время обеда с мамой он спросил: «Хочешь со мной сегодня пойти в гараж?» И я ответил… «Да». Я не мог сказать что-то другое, потому что это был единственный ответ, который от меня ожидался. Который был разрешен. Он заставил меня врать. Изображать фальшивую заинтересованность в его гаражных делах. Я чувствовал себя сломленным… Я для него был маленький безмозглый идиот, которому нельзя доверять, и за которого надо принимать все решения. Даже решать, что думать и чувствовать. Он относился ко мне как к живому куску пластилина — что папа хочет, то пусть и лепит. Только я живой человек, а не кусок пластилина, но он об этом, кажется, ни разу не подумал. Я сопротивлялся или даже не то чтобы сопротивлялся, просто не понимал, что он хочет, и это его бесило… Принято считать, что жаловаться на родителей — нехорошо. Родителю насиловать душу ребенка — нормально, это просто забота и воспитание, которые как получаются, так и получаются. А ребенку, маленькому или повзрослевшему, выражать свое отношение к тому, кто его насилует, — неэтично… Я его не то чтобы обвиняю. С тех пор прошли десятки лет — что толку обвинять? Но факт есть факт: он меня сломал. И все, что я чувствовал тогда, оставило на мне отпечаток. Который невозможно забыть как сон или галлюцинацию. Я это чувствовал. Это со мной было. И это сделал он. И я чувствую, что этот багаж переживаний, боли и ненависти лежит на мне грузом всю жизнь, и я не могу с этим справиться. У меня нет внутренней силы. Нет мечты. Я ни в чем не уверен. Ни за что не могу взяться. Такое чувство, будто у меня руки отрезаны…

На втором дне у нас был процесс, который сделал со мной нечто такое, чего я не мог бы даже вообразить. В американской книжке он, кажется, назывался «Процесс правды».

В зале выключен свет. Очень громко играет музыка, похожая на медитативную, только очень энергичная. Тренер через микрофон дает инструкции — как выполнять упражнение. Каждый участник лежит с закрытыми глазами на полу на гимнастическом коврике. Тренер объяснил: мы должны как можно глубже войти в свою эмоцию, усилить ее, позволить ей развиваться и принимать, что получается, не сопротивляясь себе.

Я взялся за один из травмирующих детских эпизодов с отцом. Я стою перед отцом в нашей маленькой квартирке. Он сидит напротив на диване и кричит на меня. Меня начало выворачивать наизнанку, как только я попал в воссозданное детское состояние. Я начал кричать на него. Помню, была фраза «Пошел на хуй, сука!», выражающая, что я не хочу, чтобы он меня ломал — хочу, чтобы оставил в покое. И еще фраза «Я сам все сделаю!», означающая, что мне не нужна его навязанная забота. Когда эмоции в «картинке» исчерпали себя, я обнаружил себя на полу с опухшим лицом, в слезах, с охрипшим горлом. Тренер время от времени напоминал, что нужно оставаться в эмоции и идти туда, куда она ведет, не возвращаясь в зал. Я сразу же вернулся в эмоцию и провалился в другой эпизод прошлого, какой-то ниточкой связанный с этим, хотя и без логической связи.

Искаженное злобой лицо мамы. Она бьет меня ремнем наотмашь по попе, ногам и спине. Мне тогда было лет шесть. Я хорошо понимаю, что происходит. Я украл у сына женщины, ее приятельницы, железный рубль. Такая красивая монета с изображением памятника советскому солдату в Берлине.

Солдат с девочкой в левой руке разрубает фашистскую свастику мечом в правой. Я тогда еще был маленький и не понимал, что такое деньги, и взял эту монету не как ценность, а потому что мне хотелось полюбоваться этой удивительной штукой. Я ощущаю чувства мамы — она бьет меня из страха. Ее страх рационализирован в околонравственный аргумент, мол, воровать нельзя, но я чувствую, что она в ужасе оттого, что мой поступок может бросить тень на ее репутацию. Я не в состоянии объяснить ей, что взял эту вещь не для того, чтобы мне принадлежало чужое, а потому что мне было интересно. Я не объясняю это словами, я и слов таких тогда не знал, но выражаю через эмоции, чувства, которые мама, кажется, может почувствовать и понять. Но она меня не чувствует и продолжает истерично бить… Когда эта картинка закончилась, я провалился в следующую.

Я — очень маленький. Наверное, мне года полтора. Я еще не умею говорить. Единственное, что я могу сделать, чтобы выразить, что мне плохо, — кричать. Я кричу. Потому что мне холодно, стыдно и страшно. Я лежу на спине на мокрых пеленках. Мамина сестра — наверное, тогда ей было двадцать с небольшим — меня распеленывает. Еще одна девушка, ее подруга, меня рассматривает. Я кричу и сопротивляюсь. Я не хочу, чтобы меня трогал кто-то кроме мамы. И не хочу, чтобы чужая женщина смотрела на меня. Но мамы нет — она меня оставила на попечение младшей сестры. Юная сестра, уже тогда в поведении грубая тетка, говорит: «Да заткнись ты!», и слегка шлепает меня по рукам, чтобы не цеплялся за пеленки. Она, видимо, хочет сменить их на сухие. Я хочу только о одного — чтобы это прекратилось и чтобы мама вернулась. Я очень испуган: какие-то чужие люди делают со мной то, что раньше делала только мама… Когда материал этой картинки тоже был исчерпан, я провалился в другую.

Холодно. Страшно. Человек в белой одежде держит меня на ладонях. Я только что родился. Я вижу себя со стороны, как бы сверху — маленькое тело с непропорционально большой головой, и одновременно вижу что-то глазами этого маленького человека: яркий свет ламп, белые кафельные плитки на стенах. Меня держат твердые руки. Кроме того, я чувствую глухую боль от удара по попе. (Позже, когда я расскажу об этом знакомой, она скажет, что младенца, извлеченного из тела матери при родах, акушер, вроде бы, мощно хлопает по попе, чтобы выбить из легких слизь — чтобы младенец начал дышать). Только что мне было комфортно — в теле матери, а теперь меня оттуда отняли, мне страшно, и я кричу… После исчерпания этого эпизода я снова провалился дальше в прошлое.

Ночное небо. Большая полная луна, как огромная бледная лампа, светит сквозь громадное облако, делая его похожим на гигантский абажур. Я вижу небо — как если бы я лежал спиной на земле, глядя открытыми глазами вверх. Справа от меня поднимается ввысь огромная крепостная стена, состоящая из больших каменных блоков. Кто я и где я — не знаю. Единственное чувство — безграничное спокойствие, полная умиротворенность. Я даже не знаю, что я такое. Меня как бы и нет. Есть вид снизу вверх на лунный свет в облаке и уходящая в сторону неба крепостная стена. И счастливое спокойствие, полная безмятежность.

Процесс закончился. В зале зажегся свет. Растерянные, изумленные, заплаканные лица вокруг. Тренер предложил поставить стулья на прежние места и тем, кто желает, выйти к микрофону — поделиться переживаниями.

Я мог бы предположить, что это был сеанс массового гипноза с какими-то внушениями. Незадолго до тренинга я читал кое-что об эриксоновском гипнозе и нейро-лингвистическом программировании и знал, что существуют системы массовой манипуляции сознанием людей. Но у людей, подвергшихся таким манипуляциям, в результате появляются сходные установки. (К примеру, достаточно вспомнить, как после рекламной промывки мозгов люди в массовом порядке покупают одни и те же товары). Однако переживания, полученные участниками процесса, были разные. Люди делились абсолютно разными опытами. Каждый, кто решил поделиться, с ошеломленным видом сообщал о воспоминании эпизодов прошлого, которые давно забыл. У каждого свои душевные болячки. Никаких совпадений.

Еще выяснилось, что многие испугались своих эмоций, саботировали свой процесс и ничего не получили. Одна девочка рассказала:

— В тот момент, когда я почувствовала, что сейчас увижу что-то страшное из прошлого, я вдруг ощутила, что мне немедленно нужно в туалет. Я должна встать и уйти. Иначе описаюсь здесь же или у меня лопнет мочевой пузырь. Я встала, прошла через зал к выходу и быстро побежала в туалет. А в туалете оказалось, что мне ничего не нужно. Мне просто нечем писать — мочевой пузырь пуст. У меня возникла иллюзия, что я сейчас обоссусь, если не выйду, а как вышла из процесса, оказалось, что ссать просто нечем. Я в шоке. Это невероятно, но так я сама себя убедила убежать, от испуга…

Я тоже вышел к микрофону. Подробно рассказав о своем опыте, я задумался и добавил:

— Эпизоды с мамой, когда она меня била, и маминой сестрой, которая меняла пеленки, я давно забыл, но они мне знакомы. Я их помню. В процессе я их вспомнил отчетливо, будто это происходит прямо сейчас. А вот как я лежу в руках акушера, который меня только что извлек из тела мамы, это невероятно! Я бы никогда не подумал, что такое возможно вспомнить! Но это не имело ничего общего с фантазией или чем-то еще искусственно созданным. Я все переживал повторно, все видел и чувствовал. А вот последний эпизод — как я ночью смотрю на луну, лежа на земле, и вижу крепостную стену — это вообще непонятно что. При этом я не знаю, кто я, где и когда… Я привык считать себя умным, рациональным человеком и в какие-то там потусторонние миры и предыдущие жизни никогда не верил. А теперь я в полной растерянности. Я точно знаю, что никогда в жизни не был рядом с какой-то такой древней крепостью, тем более ночью. Но я точно так же знаю, что то, что я видел в процессе, было моим реальным опытом. Совершенно точно. Это видел я.

Я замолк и вопросительно посмотрел на тренера.

— Не пойму, как такое может быть. Миша, что это было?

— Откуда я знаю, — ответил он. — Это был твой опыт, а не мой.

20. ЗНАКОМСТВО С РОДИТЕЛЯМИ

В нас еще до рождения наделали дыр,

И где тот портной, что сможет их залатать?

Виктор Цой, «Мы хотим танцевать»

К концу третьего дня Трансформации наша группа, состоящая из менеджеров, специалистов, бизнесменов, студентов, домохозяек и прочего разношерстного народа, превратилась в толпу жизнерадостных людей, хохочущих как дети в детском саду. Суровые мужики стали беззаботными мальчишками. Женщины говорили, что в них взорвалась чувственность и сексуальность. Действительно, их глаза светились желанием трахать до изнеможения, а потом любить изможденных. Между тем почти все открыли о себе что-то важное и очень личное.

В дни после тренинга я заметил, что реагирую на людей и происходящее не так как обычно. Исчез автоматизм реагирования. То, что раньше меня раздражало, злило или пугало, перестало вызывать какие-либо реакции, кроме интереса или удивления. Первые несколько дней я словно ребенок радовался жизни во всех ее проявлениях, включая шелест листьев на ветру, запах хлопка, из которого сделана наволочка моей подушки, и вкус воды. Восхищался красотой людей, да и всего вокруг. И был гиперчувствительным к любым воздействиям — замечал в окружающих людях скованность, возбуждение, радость, любовь, страх, защитную агрессию, скрытое за улыбкой отчаяние и прочее, прочее — даже тогда, когда они сами их не замечали. Они носят маски, а я вижу, что за ними. Потрясающе.

Я стал разговаривать с детьми и даже играл с ними во дворе, удивляя их мам и пап, которые, сами себе не веря, присоединялись и бесились вместе с нами. Обострились ощущения — секс, вкус еды, запахи и звуки. Плакал от привычной музыки — так сильно цепляло. Раньше музыка была плоским фоном, теперь — приобрела объем. Бросил пить и курить (увы, пока лишь на время), стал меньше есть, потому что стал чувствовать, что моему организму не нужно столько и такой еды, в результате сбросил пять килограммов за неделю. В общем, жизнь начала стремительно меняться. В отзыве, написанном мной для тренинговой компании, был такой фрагмент. «Посмотрите, как живут кошки. У них суть жизни сосредоточена в моменте „здесь и сейчас“. У них все естественно. Они не курят, не бухают, не кидают понты друг перед другом, не ищут смысл жизни, а только спят, кушают, какают, играют и трахаются. Вот также и я теперь».

В понедельник, сразу после тренинга, приехала Вера. Такая же строгая, правильная и ужасно умная. Мне совсем не хотелось изображать жесткого мужика, как обычно. Я начал чувствовать себя, скорее, маленьким мальчиком, которому перестали запрещать беситься. Когда она пришла, из меня выпрыгивали эмоции, такая нежность к ней, как у любящего папы к маленькой дочке. Я что-то ей говорил, обнимал, а она смотрела на меня, хлопала глазами и не понимала, что происходит. Сексом мы с ней занимались так весело, как никогда раньше.

— Она, значит, лежит передо мной на спине, а я сижу перед ней вот так, и вот уже собираюсь ей задвинуть, — рассказывал я в следующую среду на посттренинге, когда все участники собрались, чтобы поделиться результатами.

— А она сдвигает коленки, смотрит на меня и хихикает. Я говорю: «Дорогая, ты что, охренела?» С трудом раздвигаю ее ноги, а она раньше, между прочим, каратэ занималась, ноги сильные… И вот снова хочу задвинуть, а она так — раз! — отодвигается на попе назад. Я ей говорю: «Вера, еще одно такое движение и я буду жестоким!» А она отвечает: «Ты не будешь жестоким». Я говорю: «Почему?» Она: «У тебя глаза смеются». У меня член сразу сдулся, я лег рядом с ней и мы еще полчаса толкались, кусались и хихикали.

Мой рассказ время от времени прерывался смехом, переходящим в безудержное гоготание с аплодисментами.

— Вот так странно теперь получается, — сказал я напоследок.

— Ну а че, нормально, — прокомментировал тренер. — Если хочется, можно поиграть в жесткого мужика. А глаза пусть смеются.

Я поделился с группой еще одним наблюдением: после тренинга во мне словно выбило клапан, закрывающий память, и начали вылезать эпизоды из раннего детства, которые я давно забыл.

— Один раз я убил котенка, — сказал я, и сразу потерял контроль над собой, начал плакать. Мой голос стал жалобным и тонким, как у того мальчика, каким я было тогда. Я продолжил сквозь слезы: — Я был маленький, лет шесть. Мы с мамой собирались пойти куда-то, и я уже был в резиновых сапогах. Залез на кухонный стол, чтобы с него достать конфеты из шкафчика. Достал, и спрыгиваю назад, не глядя. Приземляюсь на котенка. Он, глупенький, что-то делал на кухне. Смотрю… Он так странно дергается, лежа на полу, судорожно двигает лапками, и получается, что он, лежа на боку, ползет по кругу. Он умирает в судорогах, а я на него смотрю…

Слушатели мгновенно прониклись. Кто-то плакал вместе со мной.

— Его голова свернута на бок. По шерсти стекает алая кровь, рядом уже накопилась лужица, которую он размазывает по полу. Я кричу: «Мама, посмотри, что котенок делает!» Она подошла, увидела и сразу увела меня к соседке. Потом мы пошли куда собирались, и я спросил, что с котенком. «Ничего страшного, — отвечает, — я его оставила дома, пусть отдыхает». Когда мы вернулись, котенка не было. Я спросил, где он. Мама посоветовала посмотреть под ванной, мол, вдруг он там спрятался. Его там не было. «Наверное, убежал, — сказала мама, — ну ладно, значит, заведем другого». Во мне была ужасная догадка, что котенок убит, и убил его я. Не догадка даже, а знание. Чего уж там, догадка, я все понял сразу в тот момент, когда увидел его предсмертные судороги. Но мне так не хотелось верить в это. Лучше самому умереть, чем убить. Я убил — это так чудовищно. Я хотел верить во что угодно, только не в это, и мама мне помогла, деликатно обманув. Но обмануть себя невозможно. Я просто забыл и не помнил об этом случае. Намертво забетонировал его в памяти. Хотя где-то в глубине всегда об этом помнил, всю жизнь носил с собой. И вот сегодня утром вдруг вспомнил. Я плакал полтора часа, постоянно курил и не мог остановиться, пока все не кончилось само собой… Миша, я вот подумал, что делать, когда вылезают такие переживания из прошлого?

— Можно просто проплакать, — ответил тренер. — Сегодня ты сделал то, что мог бы сделать тогда. Ты себя в тот раз обманул, с помощью мамы. А если бы ты освободился тогда, тебе бы не пришлось носить в себе этот груз столько лет. Ты просто признал сегодня правду, которую знал всегда и всегда от себя скрывал.

— А вот еще что я только что вспомнил, — сказал я тут же, уже улыбаясь. Так у маленьких детей противоположные эмоции сменяют друг друга мгновенно, как только исчерпываются. — Однажды мы в садике целовали девочек. У меня был друг, такой чернявый мальчик, наверное, ребенок выходцев из Кавказа. Может быть, он грузин или азербайджанец, я не знаю, в том возрасте для нас не существовало национальных различий. Мы с ним всегда вместе хулиганили, и нас двоих воспитательница наказывала. После тихого часа сажала на штрафную скамейку и не давала играть с игрушками до самого вечера. И вот мы целовали девочек. Вот заходит девочка в ракету, это на игровой площадке железная горка в форме ракеты, а я там стою. Я ее обнимаю и начинаю целовать. А она убегает и ябедничает воспитательнице. Вечером та жалуется моему папе. Дома папа с мамой делают строгие лица и дают мне выговор. Я не понимаю, почему они говорят, что целовать девочек плохо. Мне нравится, да и девочки, хотя и жаловались, не выглядели такими уж обиженными, а значит все хорошо. Но родители говорили со мной об этом так, будто я совершил преступление. Я стою, слушаю их, сделав виноватое лицо, потому что я уже знал, что когда они меня ругают, я должен делать виноватое лицо, иначе вызову еще больший гнев. Слушаю и не могу понять, что плохого, но понимаю, что если я не буду слушаться, то они меня не будут любить. И вдруг мама говорит: «А если у нее там какая-нибудь инфекция?»

Зал взорвался хохотом, в котором преобладали женские голоса.

— По-моему, она сказала эту глупость, чтобы произвести впечатление на папу. Мол, такая умная, смотрит на вещи по-медицински, по-научному… А я не знал, что такое инфекция… Слово «инфекция» похоже на слово «милиция»…

Зал снова погрузился в судороги смеха. Они так ржали, будто я — кривляющийся на сцене юморист Петросян, а они — петросяновские фанаты-пенсионеры. Когда ржание стихло, я продолжил:

— Я знал, что такое милиция, потому что видел милиционеров. Это такие дяденьки в синей форме и фуражках. А что такое инфекция? Но я понял маму, не понимая ее слов, — по интонации и выражению лица. По внутреннему состоянию. И еще я сейчас подумал, что они уже тогда меня обманывали. Выдавали свое одобрение, свою личную оценку за бесспорную истину в последней инстанции…

После тренинга я с удивлением наблюдал за переменами в себе. И никак не мог понять, что это такое. Какое-то причудливое временное отклонение от привычной мне жизни, которую я всегда считал нормальной? Или возвращение к нормальной жизни из истерично-депрессивного сна, который продолжался три десятка лет?

Многое, что раньше казалось очень важным, совершенно перестало волновать. Глядя на беспокоящихся по разным поводам людей — родителей, друзей, подруг и коллег, я недоумевал: зачем люди парятся? Решать задачи и париться — отнюдь не одно и то же. Суета и волнение мешают, а не помогают. Нервозность не дает радоваться жизни. Так зачем же они парятся?

Я также подумал, что если бы пошел на мужской тренинг после Трансформации, результат был бы совсем другим. Между тем пикап стал совершенно безразличен. Мое отношение к женщинам изменилось радикально. Все упростилось донельзя. Увидел ту, которая нравится, подошел как мальчик к девочке, и сообщил все, что думаю и чувствую. Типа — давай играть вместе. Если да, то прекрасно, если нет, то все равно прекрасно. Это не технологично, не учитывает страхи и предрассудки женщины, которая, может быть, и рада поиграть, но притворяется «хорошей девочкой», которая «не такая», поэтому эффективность такого моего обращения к женщинам не была так уж высока. Но меня это и не волновало. Мне было и так хорошо.

Полностью исчез страх быть уволенным с работы. Раньше я его не осознавал, только чувствовал непонятное беспокойство при общении с начальством. Вроде бы все нормально, мной довольны, но — я на всякий случай беспокоюсь. После тренинга меня посетила мысль, что я слишком сильно ассоциирую себя со своей работой. Но моя работа

— это не я… Но это еще не все. Еще примерно через две недели я осознал, что страх потерять эту работу был только потому, что я… хотел ее покинуть. Я хотел что-то изменить в своей жизни, для этого надо было потерять эту выгодную и наскучившую работу, но я боялся неизвестности, ведь непонятно, что получу взамен. Призрачное будущее казалось пугающим.

Через пару дней после этого осознания я пришел в кабинет начальника по какому-то вопросу. Он сразу сделал замечание насчет моего опоздания. Я пал перед ним ниц, встал на колени, схватил его за ботинки и карикатурным умоляющим голосом закричал:

— Не вели казнить, начальник! Вели меня высечь, если хочешь, только не вели казнить!

— Ни хрена себе, — сказал он, ошеломленно глядя на меня с высоты своего роста. — Да, тренинг повлиял на твой артистизм. Посмотрим, что станет с твоей трудовой дисциплиной.

Дисциплина не изменилась. Я словно искал возможности, чтобы меня уволили. Но меня не увольняли…

Через несколько дней на презентации какого-то нового проекта я встретил Сергея Минаева. Мы пили виски с колой, стоя чуть в стороне, и говорили. Раньше мы общались от случая к случаю, когда пересекались в офисе, но совсем недавно он сделался литературной звездой, после выхода книги «Духless», и теперь мне было интересно, какие изменения произошли в этом человеке с приходом публичной известности. Оказалось, он почти не изменился, только, пожалуй, стал чуть спокойнее относиться к мнению окружающих. Литературным критикам, кажется, не приходило в голову, что хотя его стиль изложения далек от эталонного (если таковой вообще существует), у него есть то, чего нету них — целеустремленность, трудолюбие и уникальный материал. На него брюзжали со всех сторон люди, расстроенные тем фактом, что он пишет не так, как надо, и популярен, а они, конечно же, знают, как надо писать, но остаются никому неизвестными неудачниками. Я спросил его об этом.

— Я уже привык и не замечаю критику, — ответил Сергей. — Ате, кто кидается говном, это люди, которым просто нечем больше кидаться, потому что у них нет ничего другого. Выражают себя как могут. Я давно решил: буду делать только то, что хочу, а кому не нравится, пусть идет на…

Его перебила громкая музыка, но я понял мысль. Наклонившись ближе к его уху, я сказал:

— Слушай, у меня в жизни намечаются крутые перемены. Я не знаю точно, чем хочу заниматься, но, похоже, род деятельности сильно изменится. Проблема в том, что я не привык принимать важные решения самостоятельно. Я привык искать поддержки.

— Ну да, так проще. Только если эти решения принимаешь не ты, их за тебя принимает кто-то другой. Другие не могут знать, чего хочешь ты. Ты хочешь делать то, что хочешь, — ну и делай, не оглядываясь на других…

Проработав еще несколько недель, я сообщил руководителю холдинга, Дмитрию, что не понимаю, что мне делать на этой работе.

— Вы с Костей не даете мне новых возможностей. А я сам ничего предложить не могу, потому что не вовлечен в создание проектов. Я делаю задания по инерции. Я не расту. По-моему, я достиг пределов роста здесь. Я чувствую себя тупеющим бездельником. Давайте меня уволим.

— Ну да, — задумчиво ответил босс, — ты стал какой-то… ебанутый что ли. Непонятно о чем думаешь.

Незадолго до нового 2008 года я уволился. Потеря меня, такого, как мне казалось, особенного и незаменимого, отнюдь не нанесла урон компании. Потеря работы, которая, как мне казалось, образует стержень моей жизни, тоже никак на моей жизни не сказалась…

Примерно через месяц послетренинговая эйфория улеглась, оставив после себя новое состояние ума. Я стал просто спокойным, расслабленным и более осознанным. За словами и поступками себя и других начал довольно четко видеть реальные мотивы. Кто как врет, кто чего боится. Вот, например, человек, на которого я обратил внимание. Его жесты, интонация, невербальные сигналы, что-то еще. Смотрю и понимаю… Нет, не так. Понимаю потом, через несколько секунд, а сначала чувствую и знаю — мгновенно. Я начал лучше чувствовать других людей только потому, что стал лучше чувствовать самого себя. На всех своих эмоциях, мыслях и поступках словно вижу бирки с надписью «это сделано с такой-то целью». Я в основном понимаю, чем продиктованы мои действия, и могу «отключать» у себя ложные мотивы. Я перестал быть таким неосознанным, как прежде. Перестал быть роботом. Как будто открыл глаза. Проснулся. Хорошо…

Когда Вера попросила меня рассказать о тренинге, я просто дал ей ссылку на свой отзыв на сайте тренинговой компании. Вечером она перезвонила:

— Ты там все написал про себя?

— Конечно. А что?

— Там написано, что у тебя комплекс неполноценности, и что ты боялся знакомиться и развивать отношения с женщинами. Ты это серьезно?

— Ну разумеется.

— Что-то не верится. Такого наглого мужика я еще не встречала.

Она говорила со мной как врач. Таким внимательным и серьезным тоном, как на приеме. Впрочем, она и есть врач, просто пока не научилась переключаться. Я засмеялся.

— Знаешь, человек это одно, а его внешний образ — совсем другое, — ответил я. — В самом начале с тобой я притворялся. Строил из себя крутого мужика. Мне казалось, что раз ты такая надменная, строишь из себя недоступную принцессу, то и мне тоже надо выебываться, и даже немного заранее и чуточку больше. Ну, чтобы если ты скажешь «фи», то пусть я останусь в позиции «не очень-то и хотелось». Впрочем, такое было только в начале. После того, как мы с тобой сделали секс, все изменилось. Ты же знаешь, секс сближает. Вспомни тот момент, когда я стал в твоем присутствии вести себя, не заботясь о своей репутации в твоих глазах. Стебать тебя, изъяснять свои глубокие мысли грязным матом и лапать тебя за попу прямо на улице.

— Бесстыжий мерзавец, да.

— Вот где-то тогда я и перестал тебя бояться.

— Но ты и раньше был наглый и развязный. Помнишь, как со мной познакомился.

— Внутри-то я был напряжен. Боялся допустить ошибку, облажаться и все такое…

— Невероятно.

— Да брось ты. Все люди такие. Мы постоянно пытаемся кого-то впечатлить, потому что боимся выглядеть слабыми. Хотя на самом деле сила приходит в тот момент, когда мы разрешаем себе быть и слабыми тоже. Когда перестаем сопротивляться тому, что есть.

— Значит, теперь ты не боишься знакомиться с женщинами?

— Не знаю. Надо еще раз проверить. Приезжай сегодня вечером — будем знакомиться еще раз. Ты сделаешь вид, что не знаешь меня, а я спрошу, как тебя зовут.

Вечером она приехала. Познакомились быстро. Одеваясь, она сказала, что тоже пойдет на этот тренинг…

Самым главным из открытий, сделанных на первом тренинге, было осознавание себя. Я своим страхом удерживаю себя от осознавания важных вещей о себе. Я боюсь что-то узнать, однако когда узнаю, оказывается, что, во-первых, там нет ничего страшного, во-вторых, после этого сами собой решаются многие из проблем. Большие проблемы уменьшаются до приемлемых масштабов, а меньшие вовсе исчезают. Я решил усилить эффект тренинга и записался на его вторую ступень, где более основательно проводились «Процессы правды». С 14 по 16 декабря я в составе небольшой группы выехал в подмосковный дом отдыха, приспособленный для тренинга в малых группах. Нас было, кажется, двенадцать человек, не считая тренера.

В конце дня, после интенсивного взаимодействия, мы начали новый «Процесс правды». Легли на пол, тренер дал инструкции, выключил свет и включил объемную музыку. Мне не пришлось долго ждать. Сначала я полетел по огромному ледяному коридору сиреневого цвета в пропасть. Потом оказался в той же картинке, где уже был во время первой Трансформации — меня распеленывала мамина сестра с подругой. На этот раз сильно, кричаще и безразмерно велико было доминирующее чувство: страх и обида в адрес мамы, которая меня оставила одного. Существует только она, она важнее всего, но ее нет, потому что она меня оставила. У меня с ней происходит диалог, выраженный в ощущениях, без слов… Через некоторое время содержание картинки исчерпалось и я провалился в другой, более старый эпизод прошлого. Мое тело начало странным образом искривляться. (Позже я вспомню выражение «поза эмбриона»). Я ощутил, что нахожусь… в животе своей мамы. Меня хотят убить. Мама меня хочет, а человек, которого она любит, и благодаря которому я в ней появился, меня не хочет. Между мной и каждым из них происходит не передаваемый словами диалог.

По окончании процесса я обнаружил себя лежащим на полу. Сухое, сорванное горло. Охрипший голос. Изможденное тело. И удивительная ясность сознания. Все, что много лет в моих отношениях с отцом и матерью было таким запутанным, непонятным и болезненным, стало ясно, как никогда раньше…

На второй день мы продолжили эмоциональное взаимодействие. Вечером снова Процесс правды. Снова буря осознаваний и вторичных инсайтов.

Третий день — завершающий. Вечером сели в машины и поехали в Москву. По пути домой я осмысливал новые знания о себе…

Папа и мама. Мой папа был слабый, неуверенный человек, неготовый брать на себя ответственность за маму и за меня. Мое появление стало для него очередной трудностью в жизни. Еще не родив меня, маме уже было чудовищно трудно сделать выбор между мной и им. Когда женщины любят, они ведь часто становятся дурами. В итоге она меня все же родила, но начала подчинять ему меня. Как уже подчинила ему себя. Когда я был очень маленький, она оставила меня у бабушки, а сама уехала к нему. Видимо, тот факт, что она сначала сомневалась, стоит ли меня рожать, рискуя потерять его, а потом оставила меня в очень нежном возрасте, отразился на моем отношении к женщинам в жизни. Только после последнего «Процесса правды» я осознал, что всю жизнь боялся быть брошенным женщиной, и потому боялся сближаться с женщинами. Только секс, никакой близости, никакой любви, тонких чувств как можно меньше.

Моему папе было трудно нести груз жизни, потому что сам он был слабым и неуверенным, вместе с тем утонченным и чувственным, пережил много боли в детстве и очень нуждался в защите. Только строил из себя сильного мужика. Категоричность, истерики, склонность к спорам, неумение прощать, ожидание опасности от других людей, самоизоляция (потому-то друзей было так мало) и т. д. и т. п. Думаю, он был такой слабенький, потому что сам страдал от нехватки любви в далеком детстве. Он вообще родился во время войны, во время оккупации, и провел первые годы жизни в партизанском лесу. Он никогда не рассказывал подробностей своего детства. Наверное, ничего хорошего… Естественно, боль, неуверенность, чувство одиночества и целый вагон деструктивных убеждений и верований от него передались мне.

По жизни он избегал близости и боялся обязательств

— до тех пор, пока не встанет на ноги. Одним из аспектов «вставания на ноги» было желание заработать много денег — вот тогда-то, мол, можно будет расслабиться. Он думал, что деньги — источник Силы. Хотя, как я теперь понимаю, деньги — это не Сила, а энергия, которая приходит к источнику Силы, который, в свою очередь, должен находиться внутри самого человека. Папа много лет посвятил зарабатыванию денег на Севере, накопил немалую сумму, но так и не обрел уверенности в себе и, кстати, потерял сбережения в начале экономических реформ.

Однако дело, конечно, не в деньгах. Никакие деньги не в силах залатать дырку в груди. Нереализованная боль в душе отнимает способность быть счастливым и любить. Мой папа всегда подавлял в себе чувства. Боялся. Его шаги по жизни были продиктованы страхом. Ну конечно, как же ему меня любить, если он сам себя не любит и всего боится?

После тренинга у меня возникло такое классное чувство

— я перестал зависеть от его любви. Мне не требуется его любовь, чтобы… чтобы любить себя. Никакой обиды, никаких претензий не осталось — потому что стала понятна его природа. Он до сих пор такой маленький. Я буду его любить и защищать. Ничего взамен не надо…

И вот я еду домой, думаю о том, как жил до тренинга и понимаю: теперь все будет по-другому.

Приехав, начал прибираться в квартире — скоро приедет симпатичная женщина по имени Катя. Мы полчаса назад договорились о встрече. Вспомнил, что я всегда старался быть «хорошим» с женщинами, а ведь намного лучше — и для меня, и для женщин — когда я «плохой». И тут меня накрыл инсайт: «плохой» и «хороший» — две стороны одной и той же монеты. Отныне я не хороший и не плохой. Я — это просто я. Настоящий. От этой мысли я начал рычать, кричать, а через несколько секунд меня скрутило. Упал на пол. Ощущение, будто изнутри меня через горло с хрипением выходил горячий поток, намного больший, чем объем воздуха в легких. Это продолжалось несколько секунд. Поднялся на ноги. Ощущение, как будто потерял вес — стал легче. На душе радостно.

Катя приехала.

— Ты прикинь, — сказал я, пока она раздевалась в прихожей, — я теперь не хороший и не плохой. Я теперь настоящий.

— Знаю, знаю, — ответила она, протягивая пакет с вином и упаковкой маленьких свечей. — Ты, настоящий, пожалуйста, выключи свет и зажги свечи. Больно смотреть на твой беспорядок.

Секс получился медленный, тягучий, долгий. Ощущения намного ярче обычного. Энергетически мощные тренинги каким-то причудливым образом обостряют восприятие секса…

Утром я позвонил родителям. Трубку поднял отец. Набирая номер, я думал, что хочу обсудить несколько текущих вопросов. Но, даже не успев заикнуться о делах, произнес:

— Папа, привет. Я тебя люблю.

Он в недоумении. Что-то промычал.

— Ты представляешь, — говорю, — я только что подумал, что сильно-сильно тебя люблю, но почти никогда этого не говорил. А ведь это самое главное. Ты самый главный человек в моей жизни, и почти все, что я когда-либо делал, было для того, чтобы я тебе нравился и чтобы ты мной гордился.

На том конце провода что-то произошло. Изменился его голос и он произнес слова, которых я от него никогда в жизни не слышал:

— Я тоже тебя люблю.

Сразу за этим он добавил много болтовни о жизни в целом. По своему обыкновению, которое раньше раздражало меня, но сейчас умиляло, он снова начал говорить правильные слова. То есть избегать тех, которые обозначают «не мужские» чувства. Говорил что-то подобающее умному, рассудительному, весомому, серьезному, короче — важному мужику. Я слушал и думал: «Ой, папуля, какой ты у меня маленький мальчик!» По-моему, он нуждается в утверждении, поддержке и любви больше, чем я. Теперь я сильнее. Значит, я буду его поддерживать и хвалить. Радостно. Удивительные чувства…

Через неделю я приехал повидать родителей. Конечно, решил поделиться с мамой об открытиях на тренинге. Рассказал о своих переживаниях, относящихся к моменту, когда я уже существовал в ее организме, но еще не родился. У меня отличное состояние, готовность принимать все как есть без оценки и осуждения. Полное спокойствие и позитив. Несмотря на это, она испугалась, и чтобы защититься, начала пугать и обвинять меня:

— Тебе на твоем тренинге черт знает что внушили! Это секта! Я про это видела по телевизору! Тебя настроили против родителей! Ты ничего не понимаешь! Такие вещи невозможно помнить!

— Мама, там ничего не внушают, — сказал я, обнимая ее. — Такие подробности невозможно внушить. К тому же настраивать против родителей нет смысла, в этом для тренинговой компании нет никакой выгоды. И вообще я говорю не о том, кто прав, кто виноват. Я просто делюсь с тобой тем, что вспомнил. Хочу сравнить то, что я знаю, с тем, что знаешь ты. Меня ведь родила ты. Поэтому сейчас я хочу узнать только одно — была ли у тебя мысль о том, чтобы сделать аборт?

Ее взгляд ушел в пространство впереди, как бывает, когда человек задумывается или вспоминает. Она закурила сигарету и сказала:

— Я бы тебя все равно родила. Независимо оттого, ушел бы он или остался со мной. Мне врач сказала, что если я сделаю аборт, то потом не смогу рожать.

21. ВНУТРЬ И НАРУЖУ

…Я знаю миф о том, что если все будут делать хорошо и избегать плохого, все станет лучше.

Но грустная правда состоит в том, что человек, который убивает своего соседа, всегда верит в добро и зло — свое добро и соседское зло…

Люк Рейнхард, «Трансформация»

Почувствовав вкус к исследованию себя, я решил попробовать некоторые из инструментов «Духовных технологий» Живорада Славинского. Впервые я прочитал о них еще летом 2007 года, до всяких тренингов. Этот серб, психолог, психиатр и мистик, всю жизнь занимается изучением существующих в мире практик трансформации личности, от ритуальных действий древних индейцев и черт знает каких шаманов до достижений современных течений науки о разуме человека.

Я познакомился через интернет с одним из учеников легендарного серба. Анатолий оказывал услуги процессора по «Духовным технологиям». При встрече он оказался приятным, жизнерадостным и очень простым в общении парнем. Процесс Глубокого ПЭАТ («Первичной энергии концентрация и трансцеденция» — одна из ключевых технологий Славинского) проводился прямо у него дома, в обычной квартире в спальном районе на востоке Москвы. Я пришел в самом конце новогодних каникул, 8 января 2008 года. Мы попили чай, сидя на кухне. Толя объяснил алгоритм процесса и спросил, какую конкретную проблему я хотел бы решить с помощью ГП. Я выбрал страх перед эпилептическим приступом.

— Каждый раз, сколько себя помню, при приближении ауры приступа я испытываю невыносимый страх. Меня пугает ощущение неизбежности приступа.

— Прекрасно, — ответил он, — это очень хороший материал. Лучше всего работать с проблемами, которые действительно мешают жить. Чтобы потом проверить, каков результат процесса.

Он дал инструкции и попросил закрыть глаза и ощутить себя в ситуации страха перед приступом.

Сначала работа шла очень медленно. Потом я незаметно втянулся, и материал из подсознания пошел яркий, красивый, объемный, живой. Это были вовсе не картины из прошлого, а нечто труднообъяснимое. Не вписывается в привычные представления. Бред полный. Нечто такое, что я ожидал бы увидеть под воздействием галлюциногенных наркотиков. Однако происходящее со мной было так просто и достоверно, что процесс шел легко и мощно.

В какой-то момент материал из подсознания разделился на две полярности — «хорошо» и «плохо». Толя сказал:

— Игорь, теперь сохраняй внимание на «хорошо» и «плохо» одновременно.

«Что за чушь, — подумал я, — они же разные?! Как можно их охватывать одновременно?!» Начал их смешивать чисто механически, удерживая обе картинки умом. Они начали как-то взаимодействовать, смешиваться, но не сливаться, а превращаться в другие полярности.

Попутно слились некоторые полярности, например «добро — зло», «любовь — ненависть». Что меня поразило — при всей тяжеловесности этих слов — сущности, которые за ними оказались, оказались не такими уж важными. На этих словах «навешано» много социального, что-то с ними по привычке ассоциируется, но чувства, стоящие за ними, сами по себе очень просты, если не сказать примитивны.

Если поначалу полярности превращались во что-то другое, сохраняя оценочную окраску — разделение на «позитивные» и «негативные», то в какой-то момент я вдруг отметил, что они не просто сливаются друг с другом (например, «хороший» оказывается тем же, что «плохой», и возникает понимание того, что они разделены умом искусственно), но и, превращаясь в новую пару, меняются местами. Максимально ярко это проявилось на паре «свобода и несвобода». Находясь в массе людей, я чувствовал себя зажатым и ограниченным, под гнетом окружения, это была несвобода, я стремился вырваться, но — вырвавшись, после короткой эйфории сразу же начинал чувствовать одиночество. Ни в свободе, ни в несвободе не было ничего определенно хорошего или плохого, только мой ум придавал им ту или иную эмоциональную окраску. Так «хорошая» свобода оказывалась «плохим» одиночеством. А «хорошая» причастность к обществу обращалась в тюрьму для моей личности. Я осознал, что всю жизнь то бегу в люди, то убегаю от людей. Просто в разные моменты я воспринимаю текущую ситуацию (например, затянувшееся одиночество) невыносимой, и стремлюсь вырваться в ее противоположность, а потом ситуация снова меняется на противоположную. И так всю жизнь.

Через два часа, которые прошли в процессе словно одно мгновение (больше всего времени, по ощущениям, ушло на десяти минутный перерыв на чай), мы добрались до моих первичных полярностей. Тех, которые, согласно основателю этой технологии, образуют главную неосознанную игру жизни человека.

Все мои переживания, эмоции и прочие сущности в процессе сопровождались яркими картинками. Такими, фантасмагоричность которых заставила бы растеряться даже Сальвадора Дали. Трудно описывать в словах. Слова ограничивают смысл. Тем не менее, попробую описать свои первички, какой бы бессмыслицей это не звучало.

Первичная пара полярностей — «внутрь» и «наружу». Я даже засомневался, первички ли это. Потому что заранее сформировал представление о том, как должно происходить слияние первичек. Читал в отзывах других людей, что при сливе первичек людей капитально глючит, они куда-то улетают и т. д. У меня не было ничего такого. Просто спокойное счастье от осознания того факта, что «внутрь» и «наружу» — это одно и то же… Звучит бредово, не спорю.

«Внутрь» и «наружу» были двумя гигантскими полусферами — черной и белой, и я переходил из одной в другую. Я был как капля ртути. И вот я перехожу из одной полярности в другую, так — чпок! — и я уже не здесь, а там. Когда они сближаются, меня ошеломляет тот факт, что выскакивая из «внутрь» в «наружу», я оказываюсь внутри того, что только что считал тем, что снаружи. (Сейчас перечитываю запись об этом в блоге, и понимаю, что это звучит, как минимум, шизофренично или, в лучшем случае, забавно, но что поделаешь — рассказываю как есть). В какой-то момент я почувствовал себя каплей, перетекающей из одного океана в другой — кроме них во Вселенной ничего не было. Начав их смешивать, я вырос до бесконечных размеров. Разумеется, не тот я, который тело, сидящее на табуретке на кухне московской квартиры, а тот, который образует все, что происходит в моей персональной Вселенной. Вдруг я осознал, что я — капля, которая и есть океан, который просто превращается сам в себя. Как две половники «инь» и «ян», только не дополняющие друг друга, а состоящие друг из друга. Цветовые различия полярностей исчезли. Осталась одна гигантская сфера, за пределами которой ничего нет, потому что она и была всем, что существует. Сфера вращалась. Вращалась, если происходило движение снаружи внутрь или наоборот. А если не происходило, то не вращалась. Она просто была — постольку, поскольку я думал о ней. А если не думал, то ее тоже не было.

Я понял, что существует только то, на что я обращаю свое внимание. Предметы существуют только тогда, когда обращаю свое внимание на них. В этом случае предметы — это я и есть. Странно…

По окончании процесса Анатолий задавал контрольные вопросы. Меня охватывало двойственное чувство. С одной стороны, мой хитрый ум знал «правильные ответы». Я ведь читал в интернете описание результатов процессов. Например, «зло и добро — одно и то же». Я в роли умненького мальчика, который заранее выучил уроки — как всегда по жизни — и знает, что ответить, чтобы получить одобрение.

С другой стороны, я уже знал, что знание должно приходить изнутри, а не в виде присоединения к готовым ответам, сформированным другими. Поэтому, отвечая на контрольные вопросы, я слегка находился в состоянии ментальной мастурбации — мол, чувствую ли я сейчас то, что чувствую, или я это чувствую потому что знаю, что это надо чувствовать? Но это быстро прошло, и я начал искренне возмущаться в ответ на контрольные вопросы.

— Игорь, исходя из этого нового состояния скажи, ты добро, зло или и то, и другое?

— Толь, ну что за глупости ты спрашиваешь? — ответил я, сидя с закрытыми глазами. — Конечно же, я и то, и другое.

«Глупость» вопросов вызывала у меня улыбку. Но один вопрос заставил задуматься серьезно, очевидно, из-за самоидентификации по сексуальному признаку:

— Игорь, исходя из этого нового состояния, скажи, ты мужчина или женщина, или и то, и другое?

Пауза. Пытаюсь охватить вопрос сознанием. Вопрос, как и все предыдущие, абсурдный — потому что содержит искусственное противопоставление вещей, нарушает гармонию природы. Наконец, я ответил:

— У меня есть тело, у которого есть хуй. Поэтому когда я в своем теле, я мужчина. Ну а когда я не в нем, то я и то, и другое.

Анатолий расхохотался.

По окончании процесса мы выпили еще по чашке чая, попрощались до следующей встречи и я пошел по морозной улице домой.

Иду. С восхищением смотрю на ветки деревьев. Под ногами скрипит снег. Замерзшие в тонких перчатках пальцы болят, но эта боль радует — потому что я чувствую, что у меня есть пальцы и еще есть бодрящий холод. В голову приходят всякие мысли. Бегло их обдумываю, но тут же прихожу к выводу, что слова, с помощью которых я думаю, несут оценочность и потому отнимают смысл, поэтому лучше ничего не обсуждать, чтобы ничего не испортить. Подумалось: «Ничто не важно, кроме того, что я делаю прямо сейчас». И еще — «Что бы ни происходило, все идет правильно». Видимо, поэтому любоваться ветками деревьев в тот день было приятнее, чем думать о чем-то «важном».

Зашел в Макдоналдс на Тверской. Взял «быстрый корм». Пластиковый поднос в руке так приятно держать — в том числе и ощущая его «пластиковость». Рассчитался. Кассирша показалась такой прекрасной. Выбрал место в зале. За моим столиком сидели люди — два парня и девушка. Я им обрадовался, потому что в глубине себя сразу ощутил, что они — очень хорошие люди. Без причины начал о чем-то с ними говорить. Они, естественно, удивились, но с удовольствием поддержали разговор. С первых секунд общения из меня пошел прямо-таки детский креатив. После обсуждения далекой от совершенства (но такой вкусной) еды, переключились на плазменную панель в зале, которая показывала хоккей. Девушка сказала:

— Наверное, владельцы Макдоналдса пропагандируют спорт и тем самым заглаживают свою вину за то, что кормят нас высококалорийной едой.

— А может они нам помогают чувствовать причастность к спорту, — сказал ее друг. — Вроде едим. А вроде и в спорте.

И тут я начал спонтанно разворачивать пришедшую мне в голову идею:

— А может быть у них такой специальный экран телевизора, который передает нашу энергию хоккеистам? Мы тут едим, а часть съеденной энергии от нас идет прямо через экран к спортсменам. Значит, Макдоналдс поддерживает спорт. Не удивлюсь, если они в рекламе скажут: «Каждый второй сэндвич, съеденный в Макдоналдсе, придает хоккеистам сил! Покупая у нас еду, ты поддерживаешь спорт!»

Мои собеседники на пару секунд смолкли, перерабатывая услышанное, после чего разразились смехом. А я сидел, глядя на них, и видел, что я им кажусь, мягко говоря, странным человеком, но вся фишка в том, что они не понимали того, что знал я. А еще я ими любовался — очень, очень приятные люди.

— Обратите внимание вот на что, — сказал я. — Поскольку наша энергия через экран проникает ко всем хоккеистам из обеих команд… — сделав на мгновение паузу, я осознал: «черт побери, две команды — это две полярности!» — …то они все становятся сильнее в равной мере. Значит, никто из них не получает преимущества в игре. Но что же тогда получается? А вот что — игра становится интереснее!

— Точно! Обе команды играют красивее! И все благодаря нам!

Состояние восторга по поводу простых вещей и парадоксального мышления продолжалось еще несколько дней. Были и любопытные побочные эффекты. Как ни странно, ко мне стали очень часто обращаться незнакомые люди, по поводу и без. Словно сговорились. Наше общение было не таким, как прежде, сухо и по делу, но довольно живым и комичным. Один мужик вечером в метро спросил у меня о правописании какого-то слова. Он писал что-то на бумаге и выглядел очень озабоченно.

— Подскажи, — говорит, — это слово пишется с мягким знаком или без?

Я хорошо знаю правила русского языка, но его вопрос заставил меня задуматься. Потому что теперь все правила, хоть правописание, хоть этикет, хоть Гражданский кодекс, стали казаться искусственными выдумками. Я не мог адекватно ответить на бессмыслицу. Чтобы подобрать ответ на его вопрос, задумался. Наконец, сказал:

— Если ты напишешь с мягким знаком, то напишется с мягким. А если напишешь без мягкого, то напишется без мягкого.

Немая сцена. Разрыв шаблона. С удивлением смотрит. Я смотрю на него и тоже недоумеваю: это же так очевидно! Что тут может быть непонятного?!

— Э-э-э… а-а-а… А если по правилам?

— По правилам, конечно, с мягким, — говорю, а сам думаю: «Правила придуманы, чтобы все писали одинаково и понимали друг друга, но зачем по этому поводу так волноваться?!»

Проверить эффективность процесса я смог при наступлении следующего эпиприступа, который пришел примерно через два месяца. Я ехал в троллейбусе и увидел, как все окружающее начало погружаться в сумерки, а передо мной возникла мерцающая точка оранжевого цвета. Страх не появился. Спокойно, как ни в чем ни бывало, я подошел к приятной, интеллигентного вида женщине среднего возраста:

— У меня сейчас будет приступ, — говорю. — Ничего особенного, просто могу потерять сознание на несколько минут. Если это произойдет, просто присмотрите за мной, пожалуйста. Ничего делать не надо.

— Хорошо, — ответила она, удивленно рассматривая меня.

Пришел в себя на том же месте. Троллейбус стоял возле тротуара. Передо мной — молодой мужчина в спортивной куртке, надетой поверх белого халата.

— Как самочувствие? — говорит, улыбаясь.

— Нормально, — отвечаю, — только немного чувствую слабость.

— Ну тогда поехали со мной.

— Поехали, — говорю.

И все.

Но это произошло позже. А тогда, увидев эффект от процесса, я решил освоить еще один инструмент «Духовных технологий»…

Второй раз я пришел к Анатолию для освоения техники Глубокий ПЭАТ четвертого уровня (ГП-4). Она устроена иначе, чем ГП, и решает не конкретную проблему, а сливает заранее намеченные полярности. Как следствие, исчезает напряжение, вызванное ими.

Для первой сессии ГП-4 я выбрал пару «сила и слабость». Я слишком часто чувствовал себя слабым (то есть недостаточно сильным) по жизни.

Толя попросил представить сюжет, в котором я ярко переживаю слабость.

— Ничего не придумывай, — говорит. — Первое, что придет, и есть то, что нужно.

Перед глазами появляется картинка из прошлого. Я в зале дзюдо. Мне тогда было лет десять, жил с родителями в Норильске. Стою на борцовском ковре. Передо мной тренер в синем спортивном костюме. Стоит, слегка наклонившись-согнувшись ко мне, и ругает за то, что я, мол, ленивый, бесталанный, слабый и т. д. Как и полагается советскому педагогу, говорит не о том, что я делаю не так, а о моих личностных характеристиках. Помню его любимую фразу (он бросал ее каждому мальчишке): «От тебя никакого толку, ты сюда пришел нулем, нулем и остался!» На картинке у него такая мимика — агрессия и презрение: глаза на выкате, складки на лбу, нижняя губа оттопырена.

Вокруг сидят на татами другие мальчики, смотрят на него и на меня. На него — слушают авторитетного дядю, на меня

— каждый по своему присоединяясь к мнению дяди, но без особых эмоций. На заднем плане — стена из зеркал. Мои эмоции: обида, страх, ощущение бессилия перед большим авторитетным дядей. Хочется оправдываться. Ощущения в теле: все тело съежено, поверхностные мышцы напряжены, голова втягивается в плечи, мышцы лица вытягиваются вперед, как бывает перед тем, как заплакать.

Потом Анатолий попросил материал, в котором я переживаю силу. Эпизод пришел сразу. Мне было лет четырнадцать, наверное. Я участвовал в соревнованиях по каратэ-шотокан. Бои по системе WUKO, то есть после каждого проведенного удара участников останавливают, разводят и оценивают. Это был мой первый бой на соревнованиях. Я нанес первый удар — налетел на противника ударом ноги в живот, и он упал. В зале было много болельщиков из разных спортклубов — толпа взревела.

В этом эпизоде картинка, которую мой ум связал с ярлыком «сила», была такой. Рефери слева жестом руки вниз дает оценку «вазари». Рефери справа тоже. Напротив стоит противник, стройный черноволосый парень с правильными чертами лица. Мы пронзаем друг друга глазами. Под ногами желтый пол с синими полосками, покрытый мягкой, словно резиновой, приятной на ощупь краской. В нем отражается свет, который льется сверху из мощных ламп. Вокруг, по сторонам зала сидят болельщики — большое кольцо людей, белые пятна лиц на фоне массы одетых в темную зимнюю одежду тел. В картинке мои сжатые кулаки и запястья рук, выдвинутых вперед, и край рукавов кимоно. Эмоции — ярость и радость. Мне хорошо. Чувство всесилия — кажется, что я в центре мира. Я хочу разорвать противника. По вискам, щекам, шее и верху спины вниз бегут мурашки. Спина сильно распрямлена, хотя обычно я сутулюсь. Руки выдвинуты вперед и в стороны, наполнены силой.

Начали сливать «силу» и «слабость» по заданному алгоритму. Обе картинки постепенно поблекли. В «слабости» желание оправдываться превратилось в желание возразить, а потом — в безразличие. Ощущение сжатости в теле исчезло.

Взгляды тренера и ребят потеряли эмоциональное наполнение. Все поблекло. В «силе» — все то же. Желание порвать противника превратилось в ничто. Блестящий пол и яркий свет, которые почему-то хорошо запомнились, потеряли насыщенность. Как и рефери, люди вокруг и противник. Все они стали прозрачными статистами пустой картины.

Анатолий сказал, что процесс продвигается хорошо. Продолжили работать — картинки поблекли еще больше, как будто на них прозрачные профили, которые я могу заполнить краской с помощью воображения, если хочу, но сами по себе пустые.

Когда картинки исчезли в никуда, Толя задал контрольный вопрос:

— Игорь, сейчас ты можешь почувствовать разницу между силой и слабостью?

— Нет, — говорю, — не могу. Могу объяснить, что я имел в виду, но это отнюдь не очевидно.

По пути домой я рассматривал мужчин на улице и в метро. Задавался вопросом: что такое сила и слабость? Смотрю на мужиков — выбирая тех, кто на вид покрепче, и думаю: «Кто из нас сильный и слабый?» Хотелось понять то, что раньше было очевидным и как-то пугающим — я априори считал себя слабее других, хотя много занимался спортом. Смотрю на парня, телосложением напоминающего медведя. «Например, вот этот мужик, возможно, крепче меня, — думаю, — ив случае столкновения лучше бить его тяжелым предметом, чем кулаками». И тут же понимаю, что сам по себе факт его физического превосходства — которое, кстати, не так уж очевидно, — не вызывает у меня никаких эмоций. Заглядываю в лица крупногабаритных мужчин в надежде увидеть силу. Они почему-то сразу отводят глаза…

Инструменты «Духовных технологий» оказались весьма интересной игрушкой. Я больше не развлекал себя чтением, телевизором, компьютером, бесцельными прогулками и чем-то еще, как прежде. Я проводил процессы Глубокого ПЭАТ. Это были удивительные путешествия, которые невозможно купить в турагентстве, но можно отправить себя туда совершенно свободно в любой момент из любого места. Побочным эффектом этих развлечений стало осознавание того, как устроена моя жизнь, моя природа, моя Вселенная. Я делал это еще две или три недели, каждый день по три — пять часов. Я стал получать удовольствие уже не от новых возможностей, а от процесса открывания новых возможностей. Почти перестал удивляться открытиям. Стал часто замечать себя в состоянии беспричинного счастья. Запах и вкус горячего картофеля, холодное стекло, сквозь которое видна автомобильная пробка на проспекте Маршала Жукова, грязный снег, и мысль: «Я просто существую — это так прекрасно!»

Я делился открытиями в своем блоге. Один из парней, раньше мы с ним много дискутировали, заявил, что я неадекватен:

— Ты хоть осознаешь, что вылетаешь из социума?! Ты ненормальный!

Я задумался, стараясь понять, что он имеет в виду. «Неадекватность» — термин, означающий неспособность человека понимать других и жить в соответствии с общепринятыми правилами, которые имеют силу неписанного общественного соглашения. Но чаще всего мы используем это слово в качестве ярлыка, который присваиваем человеку, чьи мысли, убеждения, поступки, ценности, образ жизни и что-то еще не похожи на наши. Еще проще — в значении слова «дурак». Или — «плохой». Кто-то не такой, каким должен, по моему мнению, быть? Понятное дело, придурок. Ненормальный. Неадекватный. Не такой как все нормальные люди. Ну а поскольку под «нормальными людьми» мы имеем в виду тех, кто разделяет нашу картину мира, то неадекватным кажется каждый, кто от нас в чем-то сильно отличается. Особенно пугает, если он был таким же и вдруг начал непредсказуемо изменяться.

— Знать бы, что ты имеешь в виду под вылетанием из социума, — ответил я. — Можешь пояснить, чем я «вылетевший» из социума отличаюсь от тебя «остающегося» в социуме?

Вместо ответа он меня просто послал, чем вовсе не разозлил, но развеселил и растрогал…

После нескольких процессов, проведенных самостоятельно, я заметил, кроме прочих открытий, как изменилось мое отношение к женщинам. Сексуальное восприятие осталось, а сексуальное напряжение исчезло. Я пришел к тренеру, у которого был на Трансформации, и сказал:

— Миша, у меня такое странное состояние, я не испытываю потребности в женщинах. Все женщины из моего окружения перестали иметь для меня сексуальный смысл. Они стали как сестрички, или как маленькие девочки. Только трех я воспринимаю в сексуальном контексте, остальных — нет.

— Ну и в чем вопрос?

— Я никого не хочу. Я раньше был сексуально озабоченным. Чтобы воспринимать себя мужчиной, мне нужно было быть интенсивно востребованным у женщин. А сейчас — тишина. И мне хорошо. Это так непривычно, что я даже беспокоюсь.

Он посмотрел на меня ровным, безэмоциональным взглядом и спросил:

— Ты когда в последний раз ел?

— Три часа назад.

— А сейчас есть хочешь?

— Нет.

— Ну-у-у-у, — протянул он комично, — это ненормально. Должен хотеть есть постоянно! А если не хочешь есть постоянно, это ненормально…

Получив обратную связь, я сразу же осознал причину своего беспокойства. Дело в том, что совсем недавно женщины были нужны мне для подтверждения самоидентификации. После проработок Глубоким ПЭАТом моя зависимость от признания окружающими в качестве мужчины исчезла. Никому ничего доказывать не надо. Ни другим, ни себе. Я тот, кто я есть, и такой, какой есть. Секс как способ подтвердить самоидентификацию — исчез. Хочется быть только с теми, кто действительно нравится и близок. Результат — наслаждение безмятежностью.

Через некоторое время мое предположение подтвердилось. Я провел процесс ГП на тему своей сексуальности и осознал, что мой интерес к женщинам всегда был из двух аспектов. Условно говоря, нормальный и социальный. Первый — естественный, обусловленный природой. Второй можно сформулировать так: «женщин надо хотеть, потому что мужчина так должен». Проработав свою самооценку, я обнаружил, что потребность в самоутверждении за счет женщин исчезла. Или, по крайней мере, исчез какой-то важный ее аспект. Исчезла и пружина, «напрягающая» гипертрофированный интерес к женщинам. Видимо, началась адаптация психики к отсутствию прежних глюков, вот я и «успокоился».

Вместе с тем из памяти начали вылезать совершенно удивительные фрагменты прошлого, которые я давным-давно забыл и которые были чем-то очень важны. Например, эпизод из детского садика, где я впервые ощутил секс.

Мне и моим сокамерникам по детсаду было лет по пять. У нас были две воспитательницы — статные тетушки Мария Степановна и Тамара Павловна. И вдруг появилась она, юная сучка лет двадцати с небольшим. Наверное, она была только что после педучилища, не знаю. В сущности, она сама еще была ребенком. Но — ребенком, сексуально созревшим. Я запомнил ее за черные волосы и сексуальность. У нее была какая-то косметика на юном лице, а на теле уже проросли какие-то небольшие сиськи. Однако ее сексуальность была не в форме тела, а в том, как она смотрела на нас. С сексуальным интересом. Я знаю точно, потому что помню, что чувствовал, когда она смотрела на меня. Она со мной играла, сучка.

Да, пожалуй, главное, почему я выделил ее из числа остальных людей, — мы с ней играли. Я и она. Она была старше раза в четыре. «Молодой педагог». Наказывала меня за отказ пить кисель из сухофруктов. Я вовлекся в ее игру. Стал ее цеплять, чтобы вызвать у нее эмоции и получить еще больше внимания. Однажды принес в садик большую конфету: шоколадная глазурь, внутри вафли и шоколадная начинка, размером с большую шоколадку, на обертке какой-то ушастый заяц. В те времена такие сладости были в дефиците. Я специально принес эту конфету в садик, чтобы скушать демонстративно перед ней. Поделился только со своим дружком — чернявым кавказцем, с которым мы всегда хулиганили, вместе получая обильных люлей от воспитательниц. Поместив себя с конфетой в ее поле зрения, я как бы сообщил ей персонально: «У меня есть кое-что, чего ты сильно хочешь, потому что это вкусно, но я тебе это не дам, и ты меня не сможешь заставить!» Я интуитивно знал, что она вправе заставлять меня что-то делать, например, пить кисель, потому что это правило общее для всех, а заставить поделиться конфетой не вправе. В общем, я насладился конфетным насилием над большой девочкой.

Я хорошо помню, что во время поедания конфеты был в контакте вовсе не со вкусом конфеты, а с ощущением ее ревности к конфете. Однако после этого произошло нечто неожиданное. Когда конфета была уже съедена, она подозвала меня и спросила с упреком в голосе:

— Почемуты меня не угостил конфетой?!

Если бы я тогда мог изъясняться как сейчас, я бы ответил:

— Потому что именно это я и хотел — чтобы ты увидела конфету, захотела, и почувствовала, что у меня есть что-то, что ты очень хочешь, но не можешь требовать. Только просить. А я могу дать или не дать. Поэтому ты от меня зависишь. Как я зависел от тебя, когда ты заставляла меня пить кисель из сухофруктов.

Это была игра во власть.

Но я не мог сказать всего этого — хотя бы потому, что не знал таких слов. Да и вообще, выражал себя преимущественно через чувства. У детей всегда так: чтобы передать свое пожелание, например, маме, ребенок создает в себе определенное состояние, которое мама (если она сохранила хоть какую-то чувствительность) улавливает, и вопрос решается. Потом человек взрослеет и начинает думать и общаться с миром посредством сложных речевых конструкций, одновременно натренировавшись подавлять свои эмоции, и уже не может входить в контакт с другими через тонкие чувства. А маленький ребенок только через них и может.

Так вот, я не мог ничего сказать в ответ на ее наезд и сделал две вещи: состояние растерянности и виноватое лицо. Она делала строгое лицо, отчитывая меня. Моя затея удалась даже больше, чем я предполагал. Я хотел, чтобы она ударилась лбом в ограниченность своей власти, а она неожиданно для меня расширила ее, злоупотребила

— наехала с обвинением, мол, я обязан чувствовать себя плохим, потому что не учел ее конфетные интересы.

Ее поступок вызвал у меня сильные чувства, которые трудно отнести к чему-то хорошему или плохому. Просто сильные, очень интенсивные… Потом я прятался от нее. А еще мы с моим другом-кавказцем подглядывали под столом, какие у нее трусы. (Белые). Потом она о чем-то ябедничала моим родителям, и они долго объясняли мне, что таким, какой я есть, быть нельзя, потому что это вызывает недовольство у некоторых людей… Они подавали свои поучения в упаковке «правил хорошего поведения», но я сканировал их мгновенно — они боялись. Я чувствовал в них страх. Лишь сейчас я понимаю, что они просто боялись людей, от которых, как им казалось, зависели, и проблема была в том, что они считали себя слабыми и зависящими от всего мира. А тогда я ничего такого не понимал, лишь ощущал страх в них. Они, спасаясь от своего страха, старались запугать меня. И грузили пугающими нравоучениями.

Я давал родителям свое любимое обещание «я больше так не буду» и, придя в садик, искал способ, как задеть красивую воспитательницу так, чтобы у нее не было предлога жаловаться родителям. Тем не менее, она снова жаловалась, просто притянув какой-нибудь левый предлог. Чтобы насладиться властью и наказать меня, ей приходилось врать моим родителям. Ну правда, не могла же она сказать им: «Ваш сын сегодня опять улыбался, глядя на меня». Звучит нелепо. Вместо этого она говорила: «Ваш сын опять шумел во время тихого часа». Кстати, это было правдой, мы всегда бесились в тихий час, вот только она не жаловалась по этому поводу родителям других детей. Только моим… Вот такие интриги устраивала эта сука. В общем, наша с ней история была красивее самого страстного романа. В смысле наполненности яркими ощущениями. Это и был мой первый секс.

Все это я вспомнил и осознал после одного из процессов Глубокого ПЭАТ. Тут же прояснилась странная закономерность: меня всегда привлекали стройные черноволосые женщины с небольшой грудью. Такой же внешностью обладала моя первая девушка. И моя любимая бывшая, с которой так долго были вместе. И другие. И даже когда я только начал мастурбировать в подростковом возрасте, представляя себе какую-то женщину, это был один и тот же типаж. У меня была лишь одна блондинка в жизни, но с ней не было страстных отношений, восторга, депрессии, тоски, безумного влечения — просто хороший секс и нежная дружба….

По мере проработки разных аспектов своей жизни и личности я осознал, что интереснее всего общаться с чокнутыми. Не с психически больными, разумеется (хотя это было бы интересным опытом), а с людьми, существенно отличающимися от большинства. Причем так было всегда, только я этого не понимал, потому что думал, что надо быть «нормальным» человеком и, как следствие, общаться с «нормальными». Де-факто общение с нормальными людьми почему-то всегда оборачивалось взаимным лицемерием, мелкими обидками и постоянным соревнованием на тему «у кого больше». Но теперь производить впечатление и подчинять себе кого бы то ни было мне как-то не очень хотелось. Хотелось только быть среди тех, с кем интересно. А интересно с неординарно мыслящими людьми. Выражать себя и принимать новое. Становиться больше за счет открытия новых аспектов жизни. С другой стороны, мне стали неинтересны игры, в которые играет спящее большинство в своем унылом обывательском формате. Интересно с людьми, выражающими себя настоящих.

Поэтому я решил пройти тренинг личностного роста Лайфспринг. Я слышал много пугающих предостережений о нем, и потому еще больше хотел его пройти. Когда я сказал об этом одному из приятелей, он ответил:

— Да ты что?! Я про это читал в интернете! Там гипноз, внушения, манипуляции! Там из людей делают рабов!

— Не волнуйся, — сказал я в ответ. — Никто не может загнать меня в рабство, кроме меня самого. Манипулировать человеком можно только через страх. А я уже познакомился со своими страхами и даже освободился от некоторых. Мне понравилось. Все будет хорошо.

— Ты не понимаешь! Там зомбируют! Из тебя там сделают послушного раба! Это же секта!

Он смотрел на меня озабоченно. Вытаращенные глаза, наморщенный лоб, испуг, готовность отчаянно отговаривать. Мне показалось, что, пытаясь переубедить меня, он на самом деле запугивает себя. Ему самому хочется, но он себе отказал, потому что страшно, и теперь он хочет запугать меня, чтобы утвердиться в верности своего продиктованного страхом решения.

— Ну что ж, — ответил я весело. — Секта так секта. Значит, буду сектантом.

22. ПРОСТО ТАК

…Уже почти два десятка лет в России внедрена и активно работает технология насильственного изменения личности и мировоззрения с неизвестными задачами и целями, разработанная в США сомнительными деятелями…

… «Лайфспринг» и его клоны фактически разрушают важнейшие общекультурные и национально-культурные достижения и заменяют их примитивизированными шаблонами, удобными для манипулирования и для разъединения (десоциализации) людей, часто основывая свою идеологию на превосходстве над другими людьми…

… Наиболее точное определение таких изменений, описываемых близкими и родственниками, — превращение живых, «многоцветных», отношений в механистические «черно-белые», резкое возникновение равнодушия к вчера еще любимым людям…

… Весь этот бизнес стоит на искореженных судьбах людей, разбитых семьях, испорченной психике и разрушении будущего у людей…

Евгений Волков, философ, психолог

Строго говоря, никакого Лайфспринга не существует. Этот тренинг, созданный в 70-х годах в Америке, давным-давно исчез. Но оставил после себя множество аналогов, сделанных на его основе. Название «Lifespring» в переводе с английского означает «Весна жизни». Тренинг, судя по описанию прошедших его людей, позволяет «заново родиться», открыть для себя прелесть жизни такой, какая для большинства взрослых людей давно утрачена. Между тем многие люди, в том числе и прошедшие этот тренинг, утверждали, что «новая жизнь» — внушенная иллюзия, самообман, а на самом деле на этом тренинге людей делают психологически зависимыми, безвольными рабами тренера, который становится для осчастливленных идиотов чем-то вроде живого божества, постоянно внушающего им, что они счастливы ровно настольно, насколько подчиняются ему лично. В общем, зловещая секта. Я решил проверить, чем этот тренинг обернется для меня.

Поздней осенью 2007 года, еще до Трансформации, я посетил презентацию тренинга, построенного на матрице американского первоисточника, в одном из московских тренинговых центров. Презентация в исполнении ведущего тренера по имени Роман произвела очень сильное впечатление. Он просто говорил с залом, в том числе со мной, но меня «вставило» так, будто мой тренинг уже начался.

Крепкий черноволосый мужчина среднего сложения, лет сорока с небольшим на вид, с морщинистым лицом, хорошо поставленным голосом рассказывал, что такое тренинг и как он влияет на жизнь человека.

— Из того, что человек может сказать о себе, есть «я знаю» и «я не знаю», — говорил Роман, сидя на высоком стуле в большом зале, лицом к слушателям. — Например, я знаю, что умею говорить по-английски. Я знаю, что я сейчас нахожусь в Москве. Но есть еще кое-что. «Я не знаю»! Это самая обширная часть. Многие люди обладают огромными способностями, о которых даже не подозревают. Есть также то, что человек о себе вроде бы знает, но не верит, что это к нему относится. Он мечтает о прибавке к зарплате в несколько сотен долларов, но не помышляет претендовать, например, на пять тысяч долларов. «Кто я такой, — говорит он себе, чтобы мне столько платили?» Человек за много лет жизни привык видеть себя в каком-то образе и не смеет думать о чем-то другом. Даже в самых смелых мечтах он не выходит за пределы представлений о себе. За пределы, которыми сам себя ограничил!

Я сидел на первом ряду слева. По мере того, как тренер рассказывал, по залу пробегал шелест эмоций, вздохи, смех.

— Кто из вас хочет много зарабатывать? — спросил тренер, когда речь шла о желаниях людей. — Кто хочет деньжат побольше, а? Поднимите, пожалуйста, руки.

В зале оживление. Все подняли руки, с улыбкой. Я тоже.

— Спасибо. А теперь поднимите руки — те из вас, кто хочет хорошую крепкую семью с любимым человеком. Кто-нибудь хочет — кроме тех, конечно, у кого она уже есть?

В зале раздался хохот. Поднялся лес рук.

— Спасибо. Кто хочет реализовать себя в любимой профессии?

Люди поднимали руки уже весело, как будто играя с тренером.

— Спасибо, можно опустить руки, — сказал Роман. — Очень часто достижениям в жизни мешает скромность, застенчивость, комплексы. Сейчас прошу поднять руки тех, кто считает себя слишком скромным.

Я нерешительно поднял руку. Оглянулся. Из, наверное, сотни человек в зале подняли руку еще трое. Гробовая тишина. Люди с вытянувшимися лицами выжидательно смотрели на тренера. Настороженно.

— Ах, это мой любимый момент презентации, — с удовольствием сказал тренер. — Потому что сейчас те, кто поднял руку, не столько стеснительные, сколько заигрывают со своей стеснительностью. Потому что по-настоящему стеснительные люди сейчас руки не подняли.

Еще секунда тишины и примерно десять человек в зале начали хихикать. Еще через секунду зал вышел из оцепенения и по нему прокатился негромкий смех.

— Чего это я буду поднимать руку, — сказал блеющим голосом тренер, изображая испуганного насмерть человека. — Не-е-е-ет! Что я, дурак что ли? Лучше не высовываться!

Хохот в зале стал громче. Похоже, изображенный Романом комичный образ каждому понравился. Кое-кого напоминает.

Потом тренер говорил о чем-то еще. Я запомнил лишь то, что он говорил о любви.

— Наверное, у каждого из нас хотя бы раз в жизни был момент, когда мы признавались кому-то в любви, и эта любовь была отвергнута. Вспомните, что вы ожидали услышать в ответ, когда кому-то говорили: «Я тебя люблю».

Он сделал паузу. Зал напряженно ждал.

— Наверное, вы хотели услышать: «Я тебя тоже люблю».

Зал выдохнул.

— И что же произошло, когда в ответ вы вместо желанных слов услышали что-то другое? Наверное, вы подумали что-то вроде: «Так зачем же я тебя любил?»

Зал грустно рассмеялся. Как это часто бывает, когда речь о любви, преобладали голоса женщин.

— После таких событий многие люди теряют способность любить. Многие из нас сделали любовь своеобразным товаром, который нужно отдавать только в обмен на что-то. Если ты мне даешь это, я тебе тоже дам, а если нет, то — «зачем же я тебя любил?»

Говоря о том, что любовь — естественное человеческое свойство, тренер сравнил его с солнечным теплом.

— Солнце светит не для того, чтобы кому-то понравиться или что-то получить взамен, а потому что оно — солнце. Но представьте, что было бы, если бы солнце дарило свое тепло так же, как мы любовь. Вот этот цветок хороший, я его буду согревать. А этот плохой — ему я не дам своего тепла. А если обижусь на всех, то вообще перестану светить…

Возвращаясь домой после презентации, я не мог перестать думать о метафоре про солнце. Я совершенно не понял, как можно давать любовь просто так, быть в состоянии любви, и что вообще тренер имел в виду, но что-то в его словах меня очень задело.

— Любовь… Любовь… — тупо повторял я, шагая по Тверской улице, пытаясь представить солнце, которое перестало быть самим собой, потому что запретило себе быть любящим.

В начале 2008 года я записался на аналогичный тренинг, но не у Романа, а в той же компании, где проходил Трансформацию…

Январь выдался теплым. Голый асфальт без снега. Лужи. Я шел на первую ступень тренинга. Перед дверьми зала собралось, кажется, около пятидесяти человек. В основном, молодые мужчины и женщины в возрасте 25–35 лет. В назначенное время нас впустили в зал под аккомпанемент призывных восклицаний молодых людей, помощников тренера:

— Сумки в стороны, занимайте первые места!

Затем появился ведущий тренер. Светлый костюм, голубой галстук, безукоризненно черные туфли.

Нам, участникам, не приходилось делать ничего особенного. Сидим в зале и слушаем. Он говорил и иногда задавал вопросы. Иногда кто-то из нас начинал с ним спорить или что-то спрашивал. Тренер отвечал до тех пор, пока человеку не становилась ясна его мысль.

Сейчас, спустя полтора года, как-то даже странно все это вспоминать. Ничего из того, что происходило в зале, не помню. Помню отдельные вспышки в сознании. «Да, именно так я живу свою жизнь». «Да, именно так я поступаю с людьми». «Действительно, именно так я отказываюсь от своих целей». «Я сливаю свои мечты. Я предаю себя». И в завершение — «Да, вот так я просрал тридцать лет своей жизни». Надо сказать, что когда перестаешь сопротивляться правде, появляется много сил, чтобы создать новую реальность. Так что мое признание проигрыша отнюдь не погрузило меня в депрессию. Скорее привело в состояние, которое я называю «подготовка чистого листа»…

Утром второго дня тренинга я сидел в Макдоналдсе на «Бауманской» и пил кофе. До начала оставалось около часа. Я собирался выполнить домашнее задание. Позвонить кому-то из близких людей, в отношениях с которыми я манипулировал, и по заданному алгоритму рассказать им, как я с ними поступал. Ничего особенного, всего лишь сказать ту часть правды о своем поведении, о которой я даже не задумывался, потому что всегда так жил автоматически.

Я решил сделатьтри звонка. Первый, конечно, своей бывшей. Второй — другу по имени Димон. Третий — одной знакомой девушке. Промелькнула «защитная» мысль, что можно и не звонить. Ведь главное, что я теперь все понял и намерен поступать с людьми по-другому. Но я решил позвонить. В конце концов, мое домашнее задание работает на меня.

Я никогда раньше никому не говорил о том, как манипулирую в отношениях — просто потому, что сам этого не осознавал. Как это делается? Очень просто. Манипуляция окружающими, в первую очередь близкими людьми, работает очень просто. Через чувства обиды и вины. Разнообразные наезды. Обидки и разборки. Фальшивый образ. Высокомерие. Злость… Самое интересное, отправной точкой во всех этих фокусах служит внутреннее убеждение, что мои близкие и остальные окружающие люди мне чем-то обязаны, а я всегда прав, что бы ни происходило, априори. Такая привлекательная своей легкостью и разрушительная в последствиях штука — чувство собственной важности… Интересно, что получится, если выполнить домашнее задание честно и до конца, как было предписано?

Соединение с номером Насти заняло несколько секунд. Я успел подумать, что, наверное, разговор с бывшей будет недолгим и очень простым. О том, что это вовсе не так, понял в первые же секунды разговора. Оказалось, признаваться в нечестном отношении к близкому человеку не так-то просто.

— Привет, — сказал я.

Мой голос прозвучал как-то глухо. Горячая волна окатила голову сверху.

— Привет, — ответила она.

— Я тебе сейчас кое-что скажу, только ты меня не перебивай…

Мой голос начал дрожать.

— Настюшечка, я… Я на тебя часто злился…

Перед глазами начала быстро сгущаться серая пелена.

— Я мысленно тебя принижал… Говорил, что ты дура… Как можно быть такой дурой. Говорить такие глупости, не понимать вещей, которые мне кажутся элементарными… Быть такой ревнивой или недальновидной, или что-то еще… Я тебя мысленно обвинял и принижал… Я на тебя иногда обижался и очень часто злился…

Я начал тихо плакать, но не стал прерываться, чтобы не выпасть из потока откровенного разговора.

— Когда я думал о тебе так, получалось, что я выше тебя… Круче, лучше, умнее, важнее и что-то еще… Я думал о тебе так, потому что это было мне выгодно… Я делал тебя виноватой и переносил ответственность на тебя, чтобы чувствовать себя комфортнее, свободнее от обязательств…

Я вытер глаза рукавом рубашки, но все равно ничего не видел за серым туманом. Настя молча слушала.

— Настя… За это нам обоим пришлось платить… В наших отношениях благодаря мне появлялась дистанция… Принижая тебя, делая тебя плохой и виноватой, я создавал отчуждение… И я создавал твою зависимость от меня, потому что мне это было тоже выгодно. Потому что ты мне очень дорога и я всегда боялся тебя потерять, и чтобы не потерять, я стремился сделать тебя зависимой… Я так манипулировал много раз… Хотя я тебя очень люблю…

Я сделал паузу, потому что меня окатила еще одна горячая волна сверху, пошел новый поток слез. Справившись с этим, я сказал последнюю фразу:

— Настя, прости меня, пожалуйста.

Пауза в несколько секунд. Она ответила что-то нейтральное, вроде «я понимаю». Я даже не запомнил ее слов. Мы попрощались.

После этого набрал номер друга. Димон в ответ на мой — куда более спокойный, чем с Настей — спич ответил голосом, ставшим вдруг очень чутким:

— Игорек, да брось ты! Это все хуйня! Подумаешь, с кем не бывает. Давай лучше встретимся, попьем вина, поговорим…

После Димона набрал номер знакомой девушки. Диалог с ней был вообще не эмоциональным, видимо, потому что у нас почти не было истории отношений и пережитых вместе событий. По-моему, она меня даже не поняла. Впрочем, этот звонок нужен был не ей, а мне.

Положил телефон на стол. Отхлебнул кофе. Заметил, что после сказанного мне стало легче, словно внутри развязалось несколько тугих узелков. От чего-то освободился.

Правда освобождает и делает сильнее.

Вдруг звонок. Номер определился — моя бывшая. Интересно, что она скажет? Может быть, она что-то поняла из того, что я ей только что сказал?

— Знаешь, я тебя всегда любила такого, каким ты был, — сказала она. — И оттого, что ты был иногда таким сердитым и злым, ты был мне еще дороже. Вот и все, что я хотела сказать, любимый. Пока.

— Пока, — ответил я, и положил телефон на поднос с кофе.

Ее слова сделали меня беспомощным. Она любила меня такого. Просто так. Я это всегда чувствовал. Такого не было ни с кем из женщин, кроме нее. Но я никогда даже не задумывался о том, что значит быть любимым просто так. Не в обмен на любовь, секс, отношения, деньги или что-то еще — что, вообще говоря, обесценивает любовь. А просто так.

Я закрыл глаза и начал плакать так, как было со мной, наверное, только в далеком детстве, когда папа мне еще не успел внушить, что «мужчины не плачут», и я еще не умел заткнуться, задавить свои эмоции и притвориться железным мужиком. Мышцы живота сжались в спазме, а внутри грудной клетки как будто начал расширяться большой горячий шар. Слезы пошли потоком.

Просто так.

Я по-новому понял это ощущение — когда меня любят просто так. Не за то, что я хорош, прекрасен, важен, чем-то еще привлекателен, а просто так. Настя меня любила таким, как есть. Я всегда это чувствовал, но не придавал значения.

Через час я стоял на тренинге перед микрофоном. Делился с группой своими открытиями. Когда рассказывал о том, как манипулировал людьми, меня снова накрыло эмоциями. Я сказал сквозь слезы:

— Я так жил всегда. Всегда ставил себя выше других людей и отталкивал их от себя.

— Зачем ты их отталкивал? — спокойно спросил тренер.

Ответ в этот миг был столь очевиден, что я ответил, не задумываясь:

— Чтобы они не оказались слишком близко. Они бы увидели, что я вовсе не такой крутой, каким мне хотелось выглядеть в их глазах… Сколько друзей я потерял за свою жизнь… Сколько возможностей я проебал… Боже мой… Это пиздец.

— Это еще не пиздец, — ровным голосом сказал тренер. — Если бы ты понял это не сейчас, а лет в пятьдесят, вот тогда бы был пиздец…

На третьем дне мы разбирались со своими целями. Горечь от потерь прошла, и во мне появилось такое классное чувство — теперь я буду жить по-другому! Я буду честен всегда — и в первую очередь буду честен перед самим собой. Я научусь понимать себя, потому что буду прислушиваться к своим внутренним импульсам, и буду отслеживать свои автоматически реакции. Я буду делать только то, что хочу. Я буду доводить все дела до конца. Я буду говорить «нет», когда хочу сказать «нет». А когда буду брать на себя обязательства, они всегда будут выполнены наилучшим образом. И я всегда буду разделять жизнь только с теми людьми, с которыми мне хочется быть.

Когда я в очередной раз делился с группой, пришла неожиданная мысль, которую спонтанно и выложил:

— Когда я был маленький, меня отправляли в пионерлагерь. Там у нас по пятницам была дискотека. Мне очень нравилась девочка по имени Катя. Я хотел с ней танцевать, но боялся ей об этом сказать, потому что боялся услышать отказ. Поэтому я сидел с другими мальчиками на заборе и только смотрел на нее. Так прошло два месяца. И в последнюю пятницу я, набравшись смелости, наконец, подошел к ней и, дрожа всем телом, сказал: «Катя, давай с тобой танцевать». Она ответила: «Я не хочу». Ну и все, на этом история закончилась… А теперь я вспомнил этот эпизод, и подумал, что… Вот дурак! Я же мог подойти к ней в первую же пятницу! И если бы услышал отказ тогда, то потом… Потом я мог бы целых два месяца танцевать с другими девочками!

Зал ответил дружным хохотом.

В следующее мгновение я, без всякого перехода, сообщил, что намерен немедленно осуществить давнюю мечту — путешествие автостопом в Австралию.

— С тех пор, как я впервые подумал о путешествии, прошло столько времени, что я успел похоронить идею, — сказал я. — С тех пор прошло года четыре. Но теперь я сделаю это. Не в будущем. Не в ближайшее время. Сейчас же. Только пройду вторую ступень тренинга и оформлю нужные документы, и сразу поеду.

Мое заявление о намерении прозвучало для многих так категорично, что некоторые из моих новых друзей, судя по выражению лиц, не поверили. Я почувствовал, что мои слова были восприняты скорее как необдуманно смелое заявление, сделанное на волне эмоций.

Между тем в зале был один человек, который мне поверил безусловно. Он во мне не сомневался. Этот человек был единственным, кто точно знал, что я это сделаю — потому что я так сказал. Этим человеком был я сам. И этой поддержки для меня было вполне достаточно. Освободившись от напряжения с помощью процессов тренинга, я вернул себе много энергии, утраченной в прошлом.

Вечером в моем блоге появилась запись об открытиях, сделанных на тренинге. Финальная часть звучала так:

«Точка опоры — внутри меня. Вокруг меня много людей, которых я люблю и которые меня любят. Но я не могу на них опираться. Во-первых, потому что это создавало бы мою зависимость от них. Во-вторых, они сами, как большинство людей, только и мечтают о чьем-то добром и сильном плече, на которое можно переложить ответственность, риски, неопределенность будущего. Так что им не до меня. Нет иной точки опоры кроме той, что внутри меня. Не на кого надеяться. Не на что рассчитывать. Такое классное чувство»…

На Продвинутом курсе тренинга я наконец-то понял, почему некоторые люди из числа выпускников называют Лайфспринг слишком жестким, неэкологичным. Один человек в моем «Живом журнале» даже так его описывал — мол, тебя бьют по башке и смешивают с говном. Я такое мнение не разделяю, но, по крайней мере, понял.

На первом дне был процесс обратной связи. Я увидел, каким меня видят люди, и что меня задевает в этом видении. Пережитые чувства весьма трудно назвать приятными. «Приятно» — это когда я получаю в свой адрес комплименты, похвалы и прочие штуки, которые хочется о себе слышать. Когда слышу что-то болезненное, хочется подавить источник информации или убежать от него. Больнее всего слышать то, что я в себе чувствую, но не хочу признавать. Фокус в том, что вся эта болезненная правда — на самом деле вовсе не правда, а ложь, которую я создаю, когда проявляю себя не таким, какой я есть, и которую люди мне просто возвращают. Отражают словно зеркала. И боль на процессе обратной связи как раз оттого, что эта ложь обо мне разоблачается. Люди-то видят все несоответствия между мной настоящим и тем образом меня, который я изо всех сил рисую. Мой фальшивый образ получается слишком «выпуклым», противоестественным, вот он-то и бросается в глаза, и они бьют в него.

Никто, никогда и нигде, кроме партнеров по тренингу в стенах зала и в режиме тренинга, не давал мне полноценную обратную связь. Ни друзья, ни коллеги, ни родные, ни личный врач и адвокат не скажут, кем они тебя видят. По разным причинам. Например, боясь обидеть и не желая портить отношения. Все корректны. Но корректность — это сплошная ложь. Такой формат общения, при котором мы друг о друге говорим только «хорошее».

Впрочем, вопрос не только в окружении, готовом говорить правду, но и в том, готов ли человек услышать ее о себе. Придя на тренинг, я думал, что был готов к обратной связи. Оказалось, что это не совсем так. То, что я услышал, меня взорвало. Очень много людей сказали одно и то же:

— Ты не слышишь людей! Ты не принимаешь! Ты высокомерный! Ты холодный и жестокий!

Наверное, если бы это было не так, то слова участников не вызвали бы у меня никакой реакции, кроме недоумения. Однако я быстро вышел из себя. Мне захотелось разорвать их всех на части. Сначала я сдерживался, но скоро начал орать и ругаться. Как ни странно, после моего взрыва люди стали более открыты ко мне. Кто-то сказал, что я начал проявляться более живым, разным и настоящим. По окончании процесса я записал в тетрадку те аспекты обратной связи, которые получал и давал другим, и тогда меня круто накрыло. Я расплакался. Я понял, что в моих отношениях с внешним миром есть что-то такое, что я неосознанно повторяю вновь и вновь. Г од за годом играю одну и ту же заскорузлую роль. И создаю себе большие проблемы в отношениях с окружающим миром…

В процессе «Мои секреты» из меня неожиданно вылезло то, что ну никак не думал считать своим секретом. В разное время три девушки делали аборт от меня. Ну аборт и аборт, казалось бы, делов-то. Залет и аборт — это была их ответственность. Они даже не грузили меня проблемами, просто дали знать о произошедшем, и мы продолжали отношения. В процессе я осознал, что меня с ними, во-первых, это по-прежнему связывает, потому что я сам себя нагрузил чувством вины и живу с этим багажом, хотя с ними уже сто лет не виделся. Во-вторых, я просто-напросто хочу детей. Вот главный результат процесса — оказывается, я уже хочу детей. Я очень люблю детей…

Несколько человек, в начале второй ступени тренинга вызывавших у меня мощное раздражение, стали очень близкими. Один из них, Серега, меня бесил больше всех. Через некоторое время я понял, что меня в нем раздражало лишь то, что он проявлял себя таким, каким ощущал себя я сам. Я улавливал в нем присущие мне черты. Видимо, меня бесило оттого, что он, будучи таким же, как я, мог лучше остальных чувствовать, какой я на самом деле. Такой же. Такая же нелюбовь к себе и неуверенность, прикрытые высокомерием и агрессией. В итоге нескольких процессов, пережитых вместе, мы перестали изображать фальшивых людей друг перед другом и остальными, и он стал для меня словно родным братом. Перемена отношения произошла и к другим участникам — резкий переход от отторжения к близости. Я умом понимал, что нас ничто не связывало, а на уровне чувств ощущал нечто необычное… Любовь, близость, родство или что-то там еще… Ну конечно это секта. Разве нормальные люди могут любить другихлюдей, практически незнакомых, без причины, да еще за просто так? Только бездушные зомби…

Несколько раз меня вышвыривало в такое классное состояние, знакомое по детству (садик и начальные классы) — когда я моментально присоединялся к эмоциям другого человека. Например, кто-то плачет или кричит или прыгает от радости, и я — бац! — начинаю орать вместе с ним, не имея понятия о причинах происходящего. Поразительно. Я забыл, что так умею. За годы взрослой жизни я привык быть очень, очень сдержанным…

На финальном, самом сильном процессе, который называется «Прорыв», со мной произошло нечто бесподобное. Когда тренер по имени Марат объяснил мое задание, я подумал: «Легко!» Нас отпустили из зала на несколько часов для подготовки. В коридоре один парень подошел и спросил:

— У тебя что?

— «Бог любви».

Его лицо растянулось в улыбке, словно он встретил очень близкого друга.

— О, поздравляю, — сказал он. — У меня было то же самое. Ты знаешь, что надо делать?

Я рассказал.

— Это все декорации, — прокомментировал он. — Самое главное, ты должен это почувствовать. Не изобразить, а стать этим. У тебя получится, я знаю, — и он обнял меня…

Сереге, которого я сначала ненавидел и с которым мы стали так близки, для «Прорыва» досталась такая же роль, и мы выступали вместе. Мы с ним стояли в центре зала, закутанные в простыни. Я чувствовал себя идиотом. Мы начали что-то говорить по наспех придуманному сценарию. Серега тут же забыл слова и начал нести какую-то отсебятину. Я на него разозлился. Потом начал читать свои стихи, глядя на девочек. Некоторые девочки вставали с мест. Это, согласно условиям процесса, делают все, кто почувствовал мое состояние. Людей невозможно обмануть — если я не чувствую в себе то, что создаю, они тем более не могут это почувствовать. Когда я закончил, примерно половина из них остались на местах. Тренер подошел ко мне вплотную и тихо сказал:

— Что ты сейчас делаешь?

— Я выражаю любовь.

— Как ты ее чувствуешь?

— Ну, это… такая теплая нежность, идущая изнутри.

— Откуда она идет? — спросил Марат так же тихо.

— Из центра груди, по-моему, — сказал я, и мне показалось, что от него в меня пошла теплая волна. Он меня как-то поддерживал.

— Покажи мне. Сделай это сейчас, — сказал он едва слышно.

Я молча посмотрел на девочек, потом снова на него.

Любовь — состояние, а не действие. Нечего показывать. Можно только чувствовать состояние и передавать его. Слова и жесты сами по себе ничего не передают. Мне нужно чувствовать то, что я давным-давно запретил себе чувствовать.

Я постарался усилить это состояние в себе.

Через несколько секунд я ощутил нечто странное. Внутри груди, будто скованной снаружи деревянным панцирем, что-то начало расширяться. Невидимый панцирь распирало изнутри во все стороны. Из центра груди во все стороны пошло тепло и я простонал:

— А-а-а… м-м-м… а-а-а…

— Да, да, да, — прошептал Марат.

Меня начало разрывать. Тело резко выгнулось назад. Из меня раздался хрип, при этом из горла выходила теплая волна, по ощущениям намного большая, чем объем воздуха в легких. Выгнувшись назад до предела, я начал медленно заваливаться на спину. Картинка перед глазами поплыла как в медленном воспроизведении видеозаписи: лица ребят, стены, потолок с лампами, противоположная стена, которая была сзади. Потом, когда я уже летел на пол, меня поймали чьи-то руки…

Когда выступали участники последнего «Прорыва», я сидел на своем месте, тупо глядя на них, и плакал от бесформенного счастья. Рядом сидела красивая девушка по имени Аня и смотрела на меня.

— Аня, мне так нравится это чувство, — сказал я, — любить. Я тебя сейчас люблю.

— Я тебя тоже люблю, — ответила она, улыбаясь мне ртом, глазами, темно-рыжими волосами и даже всем пространством зала…

Вечером в день окончания тренинга мы встретились с девушкой по имени Наташа, с которой были знакомы несколько месяцев, просто как приятели. Я переживал секс по-новому. Чувствовал женщину по-другому. Меня сотрясали волны оргазма еще несколько минут после оргазма.

И главное, это было больше, чем секс. Наташа была продолжением меня. Или я был продолжением нее. Все соединилось и слилось воедино. Это был секс другого качества, более глубокий что ли… Сейчас мне очень важно правильно выразить свою мысль, чтобы отделить то, что было, от того, что называют «потрахаться», и я затрудняюсь в подборе слов… В общем, этот секс был не про то, как тереться друг о друга телами, а о том, как чувствовать друг в друге то, чему наши тела служат лишь оболочкой.

Однако даже больше, чем новые ощущения от секса, мне понравилось новое состояние в отношениях с людьми, включая совершенно незнакомых. Отличный контакт со всеми. Люди вокруг так прекрасны. Даже если ежики. Я — всего лишь один из миллионов людей, ничем не лучше и не хуже. Во мне нет ничего особенного. Ничего такого, что делало бы меня «выше», «круче», «достойнее», «важнее» остальных. Вместе с тем каждый из нас по-своему неповторим, и это прекрасно.

И еще я, пожалуй, впервые в жизни ощутил, что у меня есть будущее.

В ближайшем будущем было путешествие автостопом в Австралию. В «секте» я принял несколько правил. От мечты не отказываться. Обязательства исполнять. Планы не откладывать. Принятые решения доводить до конца. Путешествие началось в тот момент, когда на тренинге я сказал о нем вслух. Меня ждала Азия и Австралия…

23. КОЕ-ЧТО ПОМЕНЯТЬ

Большие города,

Пустые поезда,

Ни берега, ни дна,

Все начинать сначала

Би-2, «Полковнику никто не пишет»

Я давно мечтал совершить это путешествие. Сейчас мне хотелось реализовать эту мечту поскорее, потому что дальнейшие планы — новая работа, новые друзья, новые отношения — будут занимать время и вряд ли отпустят на полугодовую прогулку по земному шару.

Выбрал маршрут: Казахстан, Китай, Вьетнам, Лаос, Таиланд, Малайзия, Индонезия и Австралия. Срок — примерно полгода. Как раз до окончания срока действия моего загранпаспорта. Из шести месяцев три последних я планировал потратить на Австралию — чтобы там заработать деньги на авиабилет домой.

Забегая вперед, скажу, что жизнь в пути внесла в первоначальный план существенные коррективы. Сначала, оказавшись на юге Казахстана, я подумал: «А почему бы, собственно, не махнуть в Афганистан?» Много времени провел в Таджикистане, встретив там классных ребят. В Афгане был в гостях у хороших людей, которые, когда я не играл с их детьми, одевали меня в национальную одежду и показывали всем родственникам, которых у них оказалось полгорода. В Китае подружился с местными жителями, которые, к моему удивлению, вместо энергии «ци» пили обыкновенную водку. В Лаосе красивая местная женщина пустила к себе переночевать, влюбилась и потребовала зачать ребенка, а также познакомила с друзьями-коммунистами, которые уговаривали остаться и кормили жареными хвостами неизвестных животных, оставляющими во рту необычный привкус. В Таиланде завел роман со странной немкой — актрисой, танцовщицей и певицей, которая, как и я, бросила работу и начала разбирать на винтики свою жизнь, чтобы начать новую. В итоге на зарабатывание австралийских долларов осталось всего два месяца, а Индонезию и Вьетнам из первоначального плана пришлось вовсе исключить…

Накануне отъезда погасил все кредиты. Собрал все долги. Половину вещей выбросил и половину оставил на хранение друзьям. Рассчитался с хозяйкой квартиры. Напоследок решил пообщаться с друзьями и близкими. Поговорить с родителями. Отдельно — с бывшей. Попрощаться…

Я заранее оформил визы Австралии и Китая, решив остальные сделать по пути. Купил на 30 марта билет в поезд Москва

— Челябинск. Оттуда до казахской границы рукой подать.

Сообщил о решении друзьям. Многие сказали, что я чокнулся, но слушали с завистью. Банкир по имени Иван, с которым мы подружились на пикап-тренинге, сказал, что завидует, тоже хочет забросить офисную работу, хотя бы на время, и махнуть куда глаза глядят.

— Пусть они глядят куда-нибудь в Китай, — ответил я. — Поехали со мной.

— Не могу, — он покачал головой, — у меня сейчас очень важный момент на работе. Если сейчас выйду из игры, потеряю все достижения последних лет. Надо довести проекты до конца.

— Как скажешь. Только не забудь, что проекты никогда не кончаются. Каждый проект, подходя к концу, открывает начало новому, еще более важному проекту. Смотри, чтобы твоя карьера не сожрала тебя.

— Игорек, ты, сволочь, сыплешь мне соль на рану, — ответил он, обнимая меня. — Я все это сам понимаю. Но не могу остановиться. Страшно потерять достигнутое. Вот вернешься через полгода, посмотрю, что с тобой будет. Может, тогда и на твой сектантский тренинг схожу. Аты сам-то зачем туда ходил?

— Так, захотелось кое-что поменять в жизни. Вот, видишь, кое-что уже меняется — положил на работу болт и решил сгонять в Австралию…

Мы с двумя друзьями сидели в моей пустой квартире. Пили зеленый чай с тортом, и я делился с ними своими планами, а также дарил им старые DVD-диски с порнухой.

Второй парень, по имени Айрат, говорил мало, в основном слушал. Мы с ним случайно познакомились в моем интернет-блоге. Ругались и спорили о тренингах. Он говорил, что все тренинги личностного роста — секты. Обман и вытягивание денег из доверчивых людей, где их делают психологически зависимыми. Оказалось, что у нас с ним в Москве есть общие знакомые — вот Иван, например.

— Айрат, будь поосторожнее с моим чаем, — подкалывал его я. — У нас в секте зомбирование проводится в том числе через чай. Сейчас выпьешь, а завтра вдруг поймешь, что хочешь в секту.

— Не беспокойся, на меня эти штучки не действуют, — ответил он, улыбаясь.

— Ты ничего не понимаешь в зомбировании. Эффективное вовлечение в секту всегда происходит незаметно, — сказал я, разливая чай в чашки. — Это тебе скажет любой сектовед. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что ничего плохого в секте нет. Приятные люди — и ничего страшного, что пьют кровь христианских младенцев прямо из немытых стаканов. А потом ты вдруг понимаешь, что хочешь отдать свою жизнь во имя великого учения нашего гуру. А раз не жалко отдать жизнь, то подарить секте свою квартиру, тем более, святое дело. Потом тебя будут истязать. Придешь на тренинг, а там тебе будут говорить всякие нехорошие вещи. Дескать, ты жопа и твоя жизнь не работает. Но тебе будет приятно, ведь всем сектантам приятно обмениваться гадостями. Тренер привяжет тебя к батарее и будет бить кнутом до полного просветления. Если повезет, даже будет насиловать с особой жестокостью. А потом ты будешь бегать по улицам с горящими глазами, как у наркомана, и всех убеждать, что проданная квартира это пустяки, ведь главное — это счастье, которое ты обрел в рабстве. Будешь жить в собачьей будке у входа в тренинговый зал и кушать только черный хлеб с водой. Так что поаккуратней с чаем! Закусывай тортиком. Обильная закуска нейтрализует воздействие коварного зелья.

Он взял еще один кусок торта, откусил, посмотрел на меня, и насмешливо сказал, кивнув на торт:

— Это я так… Просто торт вкусный…

Перед тем, как отправиться в путешествие, я уехал из Москвы повидать родителей и попрощаться с бывшей.

Мама с папой уже знали о моих планах, но все еще хватались за голову и пытались отговорить.

— Как же ты поедешь без денег?!

— Так и поеду. Я ведь не буду жить в гостиницах и ездить в поездах. Я буду в контакте с местными жителями.

— Ты думаешь, тебе будут помогать на халяву? — скептично спросил папа.

— Не на халяву, папа. На халяву это когда ты требуешь что-то, ничего не давая взамен. Под этим мы обычно имеем в виду деньги. Есть деньги — есть любовь, нет денег — нет любви. Но ведь бывают и другие мотивы. Например, любопытство. Бесплатное развлечение. Чувство причастности. В конце концов, вспомни, сколько раз ты помогал незнакомым людям, ничего не требуя взамен. Почему ты так делал? Наверное, потому что сделать доброе дело для другого человека — приятно. А если не требуется никаких особых усилий и расходов, то и легко.

— Что ты там будешь кушать? — спросила мама.

— То же самое, что местные жители. Для них накормить белого человека — не убыток, но развлечение. Не беспокойся, мама. И подвозить по пути будут.

— Думаешь, будут? — в голосе отца звучало даже не сомнение, а отрицание.

— Конечно! Представь, вот едешь ты по русской глубинке и видишь — на обочине строит какой-то негр с рюкзаком.

Или китаец. Или индус. Неужели не подвезешь?

— Я-то подвезу. Но ты-то не индус!

— Для китайцев, тайцев и малайцев я все равно что для тебя индус. Да не беспокойтесь вы так. Я не первый так поеду. В России много автостопщиков, они по всему миру годами бомжуют. А я всего-то до Австралии сгоняю на полгода. На Китай посмотрю.

— А как же преступность? Вдруг какой-нибудь дурак даст тебе палкой по башке в твоем Китае?

— Не волнуйся, пап. Они иностранцев не обижают. Пропасть без вести в Москве по пути с работы намного проще, чем попасть в криминальную хронику за границей.

По ходу разговора я придумал, что наврать, чтобы их успокоить.

— Кстати, я не один поеду. Еще несколько ребят едут по такому же маршруту.

— Неужели?! — сказали они хором, с надеждой в голосе.

— Кто еще?

— Я познакомился с несколькими парнями из одного туристического клуба. Они едут в то же время по тому же маршруту. Мы будем с ними сначала связываться по телефону и интернету, а после Китая соединимся в группу и дальше поедем вместе.

Получилось. Мама и папа начали успокаиваться. Если бы я поехал один, то, как всегда, непутевый сын, не от мира сего, сошел с ума. А если не один такой, значит, всего лишь немножко чокнулся, ну ладно, у всех свои причуды.

В итоге договорились, что буду звонить и писать электронные письма…

От разговора с бывшей я не ожидал ничего особенного. Попрощаемся, вот и все… Вечером мы сначала сделали секс. Потом она заплакала.

— Ты не понимаешь, что ты со мной сделал, — говорила Настя сквозь слезы. — Я думала, что ты у меня есть и значит уже все. Уже все, понимаешь? Больше никто не нужен. У меня раньше были другие мужчины, но никто не смог подчинить меня себе, кроме тебя. А теперь, оказывается, я свободна. Мне не нужна эта свобода, понимаешь?

— Я понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь!

— Тебе сейчас тяжело, Настенька, я понимаю. А мне, думаешь, не тяжело? Ты думаешь, мне было легко расставаться с тобой? Думаешь, мне легко сейчас видеть, что с тобой происходит? Думаешь, я ничего не чувствую?

Я начал плакать вместе с ней. Мы продолжали так говорить и обнимались, сидя на кухне.

— Я ведь не хотел сделать тебе больно. Когда мы были вместе, мы были вместе. А когда я понял, что мне нужно в жизни кое-что поменять, я тебе сказал. Что я мог сделать иначе? Неужели ты хочешь, чтобы я жил против себя? Я ухожу не потому, что ты перестала быть мне дорога. Просто мне так нужно. Я тебя люблю. Но мне нужно уйти. Понимаешь?

— Понимаю, милый, — сказала она сквозь плач. — Я все понимаю.

По-моему, она говорила это искренне, и в то же время этими словами пыталась слегка обмануть то ли меня, то ли себя. Точнее, она говорила о понимании так, будто поняв, она приняла его, хотя в ней все еще было много протеста.

Она говорила, что потеряла опору и уверенность в своей нужности как женщины. Я жарко объяснял, что это пройдет, потому что она самая лучшая из женщин. Про себя отметил, что она меня ни в чем не обвиняла, по крайней мере, прямо, только выражала то, что чувствовала в данный момент, и был ей за это благодарен.

Поздно вечером мы вместе готовили, ужинали, пили вино и делали секс. Перед сном она попросила, чтобы не писал и не звонил, по крайней мере, полгода — чтобы у нее была возможность не отвлекать свою жизнь на меня. Я пообещал.

Утром я проснулся один. Она ушла ночью, чтобы не прощаться…

Последние два дня в Москве. Все дела закончены. Билеты куплены. Компьютера нет — отдал родителям, чтобы пользовались интернетом. Чем заняться? Попрощаться с любимыми женщинами. Потрахаться напоследок. Ведь буду полгода бродить по чужим краям, а возможен ли секс с непонятными заморскими женщинами, я не знал.

С Верой, которая всегда такая серьезная девочка, что готова критиковать и осуждать кого угодно, мы просто встретились в кофейне накануне отъезда. Говорили по душам, как старые друзья. Я делился планами. Ей нравилось. Потом она съехала на личную жизнь.

— Вер, найди себе нормального мужика, — сказал я, устав от ее соплей, — и все встанет на свои места.

— Где же я его найду, нормального?

— Да где угодно. Посмотри, — я окинул взглядом зал кофейни. — Примерно четверть посетителей — мужчины. Среди них 99 % — нормальные, интересные, порядочные мужики. Толькоты об этом не знаешь. И они о тебе не знают.

— Ага, я вот сейчас встану и скажу на весь зал: «Эй, ребята, мне нужен нормальный мужик», так что ли?

— Попробуй. Мало ли что. Вдруг получится.

— Я серьезно.

— Ну, если никто не откликнется, так хоть развлечешься.

— Тебе все бы шуточки шутить.

— Да просто внимательно смотри вокруг. Больше общайся. Будь открытой. Позволь себе неожиданные события в жизни. А не так, что дом — работа — дом. Живые люди ходят по улицам, где-то собираются по разному поводу. Будь среди людей и все сложится само собой. Но только при одном условии.

Посмотрела вопросительно.

— Не пугай мужчин. Не надо грузить своими проблемами. Своей серьезностью. Мужчине нужна женщина, с которой приятно быть. Просто быть вместе, во всей полноте отношений — от секса, само собой, до более глубоких вещей типа вместе сидеть в обнимку и смотреть мультики на DVD. А потом он сам собой в какой-то момент замечает, что с тобой ему лучше, чем без тебя. Приятнее, чем с другими. Тут-то он сам и прибежит. Все проще, чем кажется. Ведь хочется чего? Хороших гармоничных отношений, чтобы было приятно, интересно, и ощущения близости: эта женщина для меня особенная, мне с ней хорошо. А если ты при первом же контакте его напрягаешь, шансов нет.

Я отхлебнул кофе из маленькой белой чашки. Вера продолжала молча смотреть на меня.

— Знаешь, что, дорогая. У тебя на лице написано: «Моя жизнь — трудная, сложная, изнурительная борьба за выживание, мне нужен тот, кто возьмет этот груз на себя». Это отпугивает мужчин. Подумай, кто захочет нести чужой груз? А вот если ему с тобой хорошо, то это уже не чужой и не груз. Это жизненные обстоятельства, которые ради такой классной бабы не жалко и преодолеть. А ты мужиков грузишь всем своим видом с первой же секунды. Ему еще с тобой не стало хорошо, он еще не знает, что ты классная, а ты ему уже предъявляешь счет. Я с тобой вначале столько нянчился только потому, что ты мне понравилась как женщина, я хотел тебя трахнуть, а потом стало интересно общаться. Если бы ты вела себя еще немножечко грубее, у нас с тобой ничего бы не получилось.

На ее лице отражался интенсивный мыслительный процесс.

— А ведь получилась красивая история, — сказал я. — Мне понравилось. Было много приятного. И это намного лучше, чем если бы этого не было. Как думаешь?

— Да, было приятно, — ответила она, оставаясь мыслями в том, что я только что говорил.

Допив кофе, мы попрощались и разошлись по своим делам, договорившись созвониться через полгода…

Перед самым отъездом была встреча с маленькой Оксаной. Рыжеволосая красавица лет на десять младше меня. Мы были знакомы несколько недель, но общались просто так. Это был первый и единственный секс с ней. Очень своеобразно получилось. Несколько раз врезала по морде. Она била не меня, а кого-то другого. У нее глюки насчет мужчины, которого она любит и который ее насилует. Видимо, как-то связано с папой. Говорит, она его очень любила, а он свою любовь к ней проявлял крайне сдержанно. Получился такой интересный психотип: очень сексуальная, женственная, привлекает мужчин, и при этом где-то внутри нее живет убеждение типа «все мужики сволочи». Мне так показалось. И вот мы делаем секс. Сначала долгая тягучая прелюдия, так все красиво и сладко, а потом когда я уже собрался в нее войти, начала вырываться, переворачиваться, отбиваться. Ее сопротивление меня неожиданно возбудило. Схватил ее, придавил собой. Вошел в нее, даже не успев подумав про презерватив. Она — «да, да, да», а потом опять сопротивление и — как даст по морде. Несколько раз подряд. У меня от этого полностью сорвало крышу, я только смог прорычать:

— Ах ты сука!

Дальнейшее напоминало изнасилование. Только Оксана не говорила «нет, нет, перестань». Наоборот — «да, да, да», а потом — «ненавижу, сволочь», и — снова кулаком по морде. Била так энергично, что я даже увидел вспышки в темноте, как бывает, когда во время боя на татами прилетает хороший удар. И мне это неожиданно понравилось. Преодолевать сопротивление. Играть в насилие. Кусалась, царапалась. У меня от этого мозг отключился, мысли исчезли, осталось только желание обязательно кончить в нее. Мозг включился за несколько секунд до оргазма: все-таки выйти, чтобы она не залетела.

После бурной сцены я встал, включил свет и посмотрел в зеркало. Побитые и покусанные губы. Хорошо, что синяк под глазом не поставила.

— Оксан, ты че дерешься, — спросил я, — охренела что ли? А если бы я тебе врезал?

— Я нечаянно, — ответила она извиняющимся тоном. — Случайно получилось…

Прежде чем заснуть, мы слушали на ее плейере музыку. Она сказала, что ей очень нравится «одна песня про любовь». Оказалось, это была композиция «Moscow never sleeps», в которой действительно были слова «я люблю тебя, Москва».

— Так ведь это не про любовь, — сказал я Оксане. — Это же про Москву.

— Там девушка таким голосом поет, что получается про любовь, — ответила она.

Весь следующий день у меня в голове крутилась эта песенка, лицо Оксаны, ее едва заметные веснушки и зеленые глаза, а также мысль: «Ни хрена себе, женская логика». Все это причудливым образом смешивалось с нашим как бы изнасилованием, и образовывало сильное эмоциональное послевкусие.

В середине дня я взял два рюкзака и вышел из пустой квартиры. Ключи опустил в почтовый ящик, как просила хозяйка. Отправился на вокзал. Меня ждала дорога, неизвестные люди и приключения, а в голове крутились картинки из вчерашней сцены с Оксаной, и я поймал себя на мысли, что абсурд в логике и непредсказуемость женского поведения — на самом деле очень большая ценность. Иначе было бы не так интересно.

24. ПРОСТЫЕ УДОВОЛЬСТВИЯ

…Челябинск находится рядом с казахской границей. Я хотел начать путь автостопом сразу за границей России, чтобы получить за выделенные под поездку полгода как можно больше экзотики. В Челябинск приехал на поезде. Там выбрался на трассу и встал на обочине в ожидании попутной машины. Впервые в жизни.

Минут через пятнадцать остановился раздолбаный грузовичок ГАЗ-33013. Водитель Алексей сказал, ему со мной по пути всего на 70 километров. Я обрадовался — процесс пошел. Поехали. Обсуждали по пути плечевых проституток, которых на выезде из города оказалось удивительно много. Страшные… Потом башкир по имени Алмаз, на «Жигулях», рассказывал, как правильно воровать овощи с полей. Оказывается, надо заранее с ментами, которые охраняют, договариваться. А то если попался с поличным, ценник выходит намного выше… Рустам, классный парень из приграничного Троицка решил не высаживать меня на трассе, и довез прямо до погранперехода. В моем загранпаспорте появился фиолетовый штампик пограничной службы Казахстана…

Снова обочина трассы. Около пяти часов вечера. Кругом — степь. Ни машин, ни людей. Холодает. Настроение почему-то отличное. Редкие машины не останавливаются. Наконец, остановился маленький автобус, группа рабочих возвращалась в Кустанай. Русский водитель с красным лицом спросил:

— Тыщу дашь?

Тысяча теньге — это двести рублей. Я ответил, что у меня нет денег.

— Не-е-е-е, — протянул он и закрыл дверь.

Спустя еще пять минут материализовался здоровенный «Мерседес». Сначала пролетел мимо на полторы сотни метров, потом дал задний ход. В салоне — парни с живыми лицами, лет по двадцать пять, белобрысый русский Денис и круглолицый казах Азамат.

— Ты че здесь делаешь?

— Парни, я автостопом еду в Китай. Вот, только что перешел границу из России, жду попутную машину.

— Можем отвезти в Кустанай!

Бросил рюкзаки в багажник. Запрыгнул в кожаный салон. Погнали — 150 км/ч.

Я вспомнил, что пять минут назад мне отказал краснолицый водитель рабочего автобуса. Подумал, что в моей жизни бывало много моментов, когда меня кто-то где-то как-то не принимал. Как в тот автобус. А я переживал. Жалел себя. Обвинял других. Так делать — непродуктивно. Лучше посмотреть вокруг, что-то предпринять, или даже просто подождать. Глядишь, после пыльного автобуса с усталыми, раздраженными работягами и жадным водителем подъедет «Мерседес» с такими классными попутчиками…

Отличные парни, слегка браткового типажа, очень энергичные, в бодром настроении.

— Чем занимаетесь?

— Да, ну, так, — ответили, переглянувшись, — решаем вопросы.

Стали рассказывать про Казахстан и казахов.

— Южные казахи это такие люди, что пиздец, — объяснял Денис. — Посмотри на Азамата. Он северный казах. Он — русский казах! А на юге они вообще другие. Другой образ мышления. Восточные хитрости, вранье. Говорит тебе что-то сладким голосом, а сам думает другое. С ними дел лучше не иметь…

В Кустанае я нашел место для ночлега — в какой-то филармонии, бросил рюкзаки и пошел гулять по городу. Весь Кустанай говорит по-русски. В парке из динамиков звучит песня «Moscow never sleeps»…

На следующий день — снова трасса. Ожидание. Через некоторое время в моей жизни появляется человек по имени Куаныш. Прикольный казах, такой веселый, через силу говорящий по-русски. На крыше его «Жигулей» — желтая «коронка» такси. Выслушав мою краткую презентацию, он сказал:

— Эй, ладно, раз денег нет, поехали так!

По пути он постоянно спрашивал что-то неожиданное («Ты женат?») или нарушал молчание, отвечая на вопросы, которых я не задавал. Едем, молчим, он и говорит:

— Ну как тебе сказать, я на такси не всегда работаю…

Молчим еще десять минут, и он спрашивает:

— Ты картошку любишь?

Его просторный дом, купленный недавно за 10 тыс долларов, — прямо на трассе, километрах в ста на юг от Кустаная. Несколько комнат. На шкафчике (такие в России по какой-то причине издревле называют стенками) — фото родителей и родителей родителей. Черно-белые, подкрашенные фломастером. Пока Куаныш ездил с маленькой дочкой к доктору на прививки, я смотрел ТВ. Больше всего понравился центральный канал соседнего Туркменистана. Передача с русским синхронным переводом вещала об уникальном месте туркменского языка в мировой культуре. Очень убедительно. Мне хватило двадцать минут, чтобы понять, что Вселенная вертится вокруг Туркменистана и туркменов и особенно вокруг главы этой страны. Через каждые пять-десять предложений звучала фраза вроде «это стало возможным благодаря поддержке нашего мудрого президента». А еще их президент — добрый, выдающийся, великий, отец всех туркменов и так далее. Однако позвали кушать жареную картошку, и бесподобный просмотр, которым сами туркмены, полагаю, наслаждаются изо дня в день, прервался. Картошка была вкусной…

До города Балхаш я ехал в просторном грузовом «Мерседесе», который парень по имени Муслим гнал из Литвы в родной Чимкент. Грузовику 9 лет и он обошелся в 19 тыс евро. Внутри грузовика, стоит, прикованная тросом, старая легковушка. Тоже «Мерседес», 1991 года, всего за 1200 евро. Казахи любят престижные машины, да.

К ночи приехали в Астану, новую казахскую столицу. Поставили грузовик в какой-то автобазе. Муслим уехал по делам в центр, а я договорился с мужиками с базы, чтобы пустили переночевать куда-нибудь в помещение. Отвели в вагончик, где обитали Абдулла и Наим, рабочие из Узбекистана. Мое появление — вау, человек из Москвы! — произвело фурор. Они так обрадовались, что я даже растрогался. Сразу захотели накормить и усиленно предлагали водку. Выяснилось, что «сразу видно», что я «очень хороший человек». Я немного смутился с непривычки — так тепло меня не принимал ни один из друзей или родственников за все предыдущие годы.

Абдулла, лысый, в тельняшке и очень радостный, почти не говорил по-русски, но всегда, когда я смотрел на него, кивал утвердительно, как если бы я о чем-то спрашивал. Второй, по имени Наим, рассказал, что раньше работал в Москве, пока не депортировали за нелегальность. Все эпизоды гастарбайтерской жизни, связанные с общением с милицией, он заканчивал фразой «началь мозга ебаль». Примерно так:

— Мы сидим, ничего не нарушай, милицьянер говорит — в отделение, приходим, и он началь мозга ебаль!

После ужина я разложил спальный мешок на деревянной полке, почистил зубы и лег спать. Перед тем как отключиться, поймал себя на мысли, что удивительно быстро адаптировался к походному режиму жизни. Ложусь спать — значит, заканчивается день, очередная маленькая жизнь. Чтобы лечь, надо найти место. Нашел — маленькая жизнь удалась. Прекрасно.

Вообще, начали радовать многие вещи, на которые в привычной городской жизни даже не обращал внимание. Например, утром иду в туалет. Туалетная бумага есть — радостно. Есть и вода, которую я наливаю в бутылку и беру с собой в туалет (в Азии как-то само собой понимаешь, что вода в туалете куда практичнее, чем туалетная бумага), — прекрасно. Возле вагончика бреюсь, глядя в малюсенькое зеркальце, которое не забыл взять в дорогу, — замечательно. Разливаем крепкий чай в эмалированные железные кружки — ах, как хорошо. Простые такие удовольствия, но что удивительно — все очень радуют.

Поехали дальше. В придорожном кафе я наконец-то узнал, что такое бешбармак. Казахское блюдо, название которого я слышал в детстве в какой-то песне в передаче «Утренняя почта». Объясняю. Представим, что мы сварили пельмени. Потом надрезаем их, вынимаем и выкидываем фарш, а полученные куски теста бросаем в бульон с бараниной. Это и есть бешбармак!

Мы ехали все дальше на юг, и я подумал: «А ведь совсем недалеко Афганистан! Лишь сделать крюк южнее моего маршрута». Но в тот момент не принял никакого решения. То есть принял, но еще не осознал этого…

25. КОКПАР

…На трассе близ Балхаша познакомился с двумя русскими дальнобойщиками. Вообще-то я собирался в Алма-Ату, чтобы оттуда ехать в Китай. Но когда выяснилось, что они едут, как и мой предыдущий попутчик, в Чимкент, то есть дальше на юг, я уверенно сказал, что поеду с ними. В этот момент я и понял, что на самом деле уже еду в Афганистан. Я принял решение несколько часов назад, но неосознанно, оно лишь крутилось где-то в глубине. И вот — сюрприз: я выбираю машину в сторону моджахедов, Талибана и американцев, которые с ними воюют. Как интересно работают механизмы подсознания.

Саня и Серега гнали громадный «DAF» с прицепом. Я лежал на верхней полке спального отделения кабины. Тело поперек движения. Когда Серега притормаживал перед неровностью на дороге, меня будто качало на волнах. Перед постом ГАИ волна становилась мощнее. После общения с гаишниками Серега возвращался и произносил одни и те же слова. Точь-в-точь, как на предыдущих постах. Если воспринимать буквально, можно подумать, что все как один сотрудники дорожной полиции придерживаются гомосексуальной ориентации, причем Серега будто бы точно знает, что все они имеют опыт секса в пассивной форме…

Утром приехали в Чимкент. Таксисты, которые сначала хотели на мне заработать, после моей презентации перестали быть таксистами, превратились в обыкновенных доброжелательных людей, посадили в маршрутку, ведущую на нужную трассу, заплатили и дали водителю инструкции, где меня высадить.

Трасса на Узбекистан. Пыльно и шумно. Большинство машин заполнены бородатыми мужчинами и женщинами с обмотанными косынками головами. Пустые иногда останавливались, но выслушав, отвечали, что едут якобы не в ту сторону. Через полчаса появился Медеу. Похож на Вини-пуха. Такой же круглый. Чудовищный акцент. Сначала согласился подбросить до Сарыагаша, где живет и откуда до границы с Узбекистаном километров двадцать. Потом, узнав, что я из Москвы, в Афганистан, да еще журналист, пригласил к себе — смотреть кокпар. Это популярная народная игра. Толпа мужиков на лошадях гоняет по полю и отбирает друг у друга тушу козла. Кто в итоге с козлом, тот круче всех.

Пока ехали, расспрашивал. Сколько тебе лет? Кем работаешь? Женат? Почему не женат? Разговор быстро съехал на женщин, и Медеу строго сообщил, что невеста до свадьбы должна быть целкой.

— Как зачем? — он посмотрел удивленно, будто речь об очевидных вещах, по которым у людей не может быть больше одного мнения. — Чтобы жених ее уважал.

— А что будет, если не целка?

— Это не то, — и он пренебрежительно хмыкнул…

Приехали. Побеленный дом, огражденный забором. Обеденный стол в гостиной комнате — на уровне ниже колена. Кушать лежа. Сначала чай. Наливают в пиалу чуть-чуть, по много раз. Никогда полностью. Ну, плов, конечно. Очень вкусный. Вокруг нас крутились его дети, два пацана лет семи. Им объяснили, что я из северной страны России. Я — русский. Они иногда забегали в комнату, чтобы крикнуть:

— Урус!

На экране телевизора — китайский фильм «Император моря» («Emperor of the Sea»). Думал, что это ТВ, но по отсутствию рекламы в течение нескольких серий догадался, что крутится с компакт-диска. Мама Медеу сказала, что этот фильм показывали в соседнем Узбекистане по ТВ, какие-то умельцы записали на диск все тридцать две серии, и теперь весь сериал продается на рынке за один доллар. За те дни, что я провел в их доме, мы смотрели этот фильм в кругу семьи Медеу, с участием детей и бабушки, едва ли не столько же времени, сколько общались по всем остальным поводам, поэтому пребывание в южном Казахстане теперь причудливо ассоциируется у меня с древними китайцами.

Кино напоминало что-то похожее на смесь из фильмов «Три мушкетера», «Неуловимые мстители» и средней руки мексиканского сериала. В целом картина такая. Китайцы какого-то века мочат друг друга мечами и копьями, а в перерывах говорят много проникновенных слов. Лица актеров вечно скорбные, озабоченные. Героев фильма хлебом не корми — дай послужить Родине, то есть своему господину. Ну а если любовь не к Родине, а между мужчиной и женщиной, то обязательно невыносимо платоническая. Отношения настолько поэтично-возвышенные, что трудно представить, как после всей этой поэзии можно заниматься сексом. Наверное, можно, но только очень медленно и печально, не переставая думать о неоплатном долге перед Родиной…

На следующее утро мы поехали на кладбище, там проходил какой-то локальный праздник. Деревенская тусовка пожилых людей. В пяти огромных котлах на огне три мужчины готовили плов. Я изучал технологию и делал фотки. Отец Медеу представлял меня друзьям и знакомым. Журналист из Москвы, который едет в Афганистан. Весть о том, что у этого человека в доме необычный гость, моментально облетела тусовку. Ко мне степенно подходили люди группами по два, три, пять или больше человек, чтобы пообщаться. Спрашивали одно и то же, хотя вроде им все и так сказали. Я выучил вопросы и ответы наизусть. Подумалось, что для упрощения самопрезентации было бы неплохо написать на футболке фломастером по-казахски: «Меня зовут Игорь. Из Москвы. В Афганистан. Журналист. С Путиным не знаком. Кушать плов больше не могу».

Самое классное началось, когда женщины из разных семей принялись ругаться друг с другом с переходом на крик. Причину я так и не узнал, но сделал великолепное наблюдение. Смотрю: они ругаются от всей души, орут и машут руками. И вдруг отчетливо понимаю, что, несмотря на злобные выражения лиц, они получают удовольствие! Я не мог их понимать, потому что не знаю казахского языка, но абсолютно четко уловил — они собачились не из-за того, что было поводом, а потому что им был важен сам процесс. Эмоции и, наверное, какие-то связанные с самоутверждением мотивы. Столкновение приятно — потому что оживляет.

На следующий день мы смотрели по телевизору ток-шоу под названием «Кокпар» — как та игра, на которую меня пригласили. Там мое открытие получило продолжение. Итак, ток-шоу. Две стороны — какие-то театралы — яростно спорили насчет каких-то мегазначительных для всего человечества дел театральных. Все было по-казахски, и я снова уловил главную фишку — ту же, что у ругающихся женщин на кладбище. Показать себя, покричать и самоутвердиться. Спорящие стороны пренебрежительно смотрели друг на друга и убедительно, как им самим, наверное, казалось, оперировали неотразимыми аргументами. Перебивали, кричали и яростно жестикулировали, будто вопрос касался не иначе как борьбы Добра со Злом. Обменивались презрительными взглядами. В итоге разошлись с тем же, с чем пришли. Результат от процесса нулевой, зато каков был процесс!

Наконец, тот самый кокпар. Не просто народное развлечение, а значимое социальное мероприятие. Сюда приходят на других посмотреть и себя показать, а устроитель на этом еще и зарабатывает. Игра типа регби, только гоняют на лошадях, а вместо «дыни» мертвый козел. Без головы, потроха удалены, наполнен солью. Говорят, после игры из него выходит отличнейшая отбивная. Табун мужиков на лошадях носится по полю. Отнимают козла друг у друга. Иногда лошади, словно цунами, набегали на легковушки, неосмотрительно оставленные зрителями в поле слишком близко к месту игры. Кто любит свою машину, не должен так делать. Иногда табун стремительно летел на зрителей — мы все залезали на крыши грузовиков, прятались за ними и даже под ними. После каждого забега по громкоговорителю объявляли, кто победил и на чьей лошади. Приз достается пополам наезднику и хозяину лошади. Сегодняшнюю игру организовал бывший глава то ли местного УВД, то ли прокуратуры, очень богатый человек.

Вечер. Сидим, пьем чай с вареньем из алычи. Медеу страстно рассказывает про домашних животных. Лошадей, овец и прочих коз разводят все. Это и бизнес, и мера значимости человека. Котировки личного жизненного успеха. Медеу сказал, мол, вот у такого-то человека триста лошадей! Круто! У такого-то пятьсот! Еще круче! А вот у зампрокурора тоже, что-то вроде четырехсот лошадей в табуне.

— Зачем прокурору табун лошадей, если он и так богатый человек? — спросил я.

— У него есть дом. Квартира в Астане. Квартира в Алма-Ате. Квартира в Чимкенте, — начал пояснять он. — Когда поймают, — он сделал хватательное движение кистью, будто поймал комара, — хш! — квартиры продавать неохота. Он лошадей продаст…

26. ВЗАИМОПОНИМАНИЕ

…Узбекистан — это такая страна, где все милиционеры ходят в зеленом. У них круглые узкие фуражки, как у французских полицейских. Они на первый взгляд суровые, в соответствии с правящим режимом, но со второй-третьей фразы открывается, что люди очень хорошие.

Приехав в Ташкент, я слегка растерялся. Центр большого города. В какую сторону идти? Присел на пластиковый стульчик в уличном кафе под навесом, рядом с которым меня высадил молчаливый узбек на старой «Волге». Осмотрелся. Рядом четверо ребят лет двадцати пяти — тридцати на вид.

— Мужики, а где здесь можно переночевать?

Сначала они расспросили меня, кто такой, пароли, явки, чай, кофе, потанцуем, а не хочешь ли плова. В итоге пристроили на пару дней к брату одного из них.

Рустам оказался очень хорошим человеком внутри и абсолютным неудачником снаружи. Постоянно рассказывал, как хорошо было во времена Советского Союза, когда работал инженером на самолетостроительном заводе, который сейчас стоит пустой и мертвый, и как плохо сейчас. Жизни в настоящем нет, в будущем не предвидится, была только в прекрасном прошлом, о котором остается лишь тосковать. Я сидел у него в гостях, в запущенной квартире, ел гречневую кашу, и думал: «А ведь я здесь живу. Сегодня это мой дом. Москва так далеко, что, может быть, ее и вовсе не существует. Моя жизнь протекает здесь, среди вот этих людей, прямо сейчас». Путешествие, в котором события и лица быстро меняются, помогает увидеть важные вещи, которые в привычной рутине не замечаешь.

…Через пять дней я въехал в Таджикистан, познакомился с Абу и сразу влился в тусовку удивительного человека по имени Ориф. Абу ехал погостить у друзей. Я помог ему заполнить декларацию и мы вместе вышли на территорию Таджикистана. Его встречал друг, улыбчивый медленноговорящий парень слегка криминального вида, по имени Шерали. Мы сели к нему в «Мерседес» и покатили в Душанбе. Там нас встретил старший брат Шерали — Ориф. Крупногабаритный парень с сияющей улыбкой. Тоже на «Мерседесе». Еще был парень по имени Нурик, который Орифу то ли брат двоюродный, то ли кто-то еще. Здесь такие семейные хитросплетения — кто-то кому-то в городе всегда приходится если не двоюродным братом, то уж точно троюродным племянником подруги тети жены. Кстати, в таджикской столице все говорят по-русски, и обращение «брат» — обычное между мужчинами. Я сразу ощутил, что у меня очень много братьев, и все они классные ребята. Абу с Шерали уехали до вечера, а Ориф с Нуриком повезли меня в дорогой индийский ресторан. Братана из Москвы, которого видишь впервые в жизни, надо хорошо накормить, не правда ли?

Ориф решает вопросы. Бизнесом тоже занимается. У него «Мерседес 500 брабус», и когда он пересекает двойную сплошную, гаишники ему отдают честь. Очень энергичный и контактный. Любит женщин и марихуану. Если первых трахает порой вместе с младшим братом, то вторую тщательно скрывает от него — тот говорит, что пить и курить нельзя, Коран не велит, а Ориф брата очень уважает и боится.

Нурик — исключительно красочный человек. Ничего подобного я не встречал. Всегда спокойный как удав. Говорит долго и подробно, погружаясь в мельчайшие детали, даже когда не накуренный, причем остановить его невозможно, потому что пока не выскажется до конца, остается внутри своей мысли и не замечает, что его, допустим, кто-то просит остановиться. Говорит с трудным акцентом. Общаясь с ним, я часто ловил себя на том, что сам начинаю говорить так же, как Нурик, медленно и с таким же акцентом. Как если бы думал, что ему так понятнее. Автоматически подстраивался.

Я сказал мужикам, что мне нужно несколько дней провести в Душанбе, чтобы оформить визу в посольстве Афганистана.

— Никаких проблем, брат, — ответил Ориф. — Живи у меня, сколько хочешь.

Он снимал двухкомнатную квартиру в центре, напротив президентского дворца, за четыреста долларов. Называл ее офисом. На практике офис служил для неспешного приятного общения под косячок, а также как место для несанкционированных молодой женой встреч с другими женщинами. Жена — нелюбимая, мама заставила жениться, «чтобы была семья, потому что пора», поэтому оргии в офисе проходят в среднем три раза в неделю. Но Ориф сказал, что мне это не помешает, потому что «в офисе места хватит для всех»…

Пребывание в гостяху Орифа слегка затянулось, под неспешные разговоры под косячок, выезды на стрелки и плов. Был один из обыкновенных дней. Сидели, курили и тупо смотрели телевизор. Канал «РуТВ» транслировал песню про отсос. Пели красивые девушки, дуэт «Виагра»:

Направляй меня своей рукой,

Заслони собою от полнолуния,

Я готова быть ведомой тобой,

Чем выше любовь, тем ниже поцелуи.

Мы смотрели на девушек, время от времени передавая сигарету друг другу. Я сказал:

— Интересно, а если поцелуи не туда, а, скажем, в щечку, то, значит, любовь совсем низкая?

Ориф перебил поток моих мыслей:

— Игорь, а зачем тебе ехать в Афганистан? У них там летом пыль, зимой грязь, и всегда стреляют. Люди дикие. Пидорасы — ебут друг друга. Женщин нет. По-русски не говорят, — он передал мне сигарету. — Зачем тебе туда?

— Хочу посмотреть, — ответил я, затягиваясь. — Интересно же. Мы же там воевали. И вообще.

— Оставайся лучше у нас. Поедем в горы. Ты знаешь, какие у нас горы красивые?

Нурик щелкнул пультом телевизора. На канале «Россия», подумать только, показывали фильм про современный Афганистан! Репортер ездил по местам наших боев.

— Смотри! — закричал я. — Я в России ни разу не видел сюжет про Афганистан! А сейчас, когда моя виза оформляется, показывают! Значит, я все правильно делаю…

Вечером мы с Орифом, Нуриком и еще одним парнем по имени Муслим поехали в баню. Начали раздеваться. Я снял трусы и собрался в парилку. У мужиков помрачнели лица, оживленный разговор мгновенно сменился молчанием. Через полминуты они начали объяснять. Оказывается, здесь нельзя, чтобы мужики увидели члены друг друга. Так беззаботно делать свой член доступным зрению окружающих — оскорбительно для окружающих. Я спросил:

— А как же париться?

Сказали, что или в трусах, или обернутым в простыню. Я обмотался простыней, как они. Зашли в парилку. Ориф стал объяснять, что здесь так принято. В общественной бане ни одного голого человека не увидишь. Когда моешься в душе и одеваешься, все происходит точно так же. А когда после душа снимаешь с себя простыню, чтобы вытереться полотенцем и одеться, остальные всегда деликатно отворачиваются. Видеть мужчину голым неприятно. Причинять ему дискомфорт тем, что он оказался увиденным голым, тоже нехорошо.

— А как же групповухи? — спросил я. — Ты же сам говорил, что вы с Нуриком кого-то вместе трахали. Тоже что ли в простынях?

— Групповуха это совсем другое дело, — ответил Ориф. — Там можно…

Раньше я думал, что проститутки это женщины, которые за деньги предоставляют мужчинам свое тело, чтобы совать в него член. В Душанбе выяснилось, что все может быть намного сложнее. Проститутки, которые приезжают к Орифу и его ребятам, — девушки очень строгих нравов. Они по вызову приходят как бы в гости, и уже на месте решают, кому и как дать, и на каких условиях. Все это я узнал после того, как гостеприимный хозяин дома решил угостить меня одной из девушек, а после переговоров с ними сообщил, что угощение отменяется. Первая сказала, что не хочет изменять хозяину дома — самому Орифу. Она ему хранит верность. То есть не трахается с другими в его присутствии. Другая не может со мной, потому что я не мусульманин и у меня член необрезанный. И так далее.

По правде говоря, проститутки мне не очень интересны. Нет отношений, игры соблазнения, эмоций. Но, по крайней мере, мне казалось, что я знаю это явление как таковое. Я думал, что получить отказ от проститутки невозможно — она же работает за деньги. Эти девушки были, по их самоидентификации, как бы не проститутками. Честные девушки, которые трахаются за деньги. Порядочные — ислам, традиции и все такое. Ориф сказал, что не впервые встречается с проститутскими отказами — раньше угощал ими друзей из России, с тем же результатом.

— Если бы они меня не знали, было бы по-другому, — сказал он. — Им важно, чтобы я думал, что они «не такие». Я же их трахал. Они мне показывают, что с первым встречным не будут, порядочные. Хотя ко мне приезжают только за деньги…

Я не местный. Со мной можно говорить о чем угодно. Однажды едем на стрелку вдвоем, и Ориф за рулем спрашивает:

— Ты пизду когда-нибудь лизал?

Вопрос меня озадачил. Примерно как спросить: «Ты пешеходный переход когда-нибудь переходил?», только с таким смущением и напряжением в голосе, будто сам вопрос констатирует факт низкого падения спрашивающего на глубину, где обитают худшие представители человечества, отвергнутые обществом за чудовищные преступлениях против морали и нравственности. Я пожал плечами и ответил:

— Конечно.

Он впал в тихую задумчивость на полминуты. Я спросил:

— А ты что, нет?

Хотя я и не местный, ему все-таки не очень удобно говорить. Тем не менее, состоялся диалог, приоткрывший для меня здешнюю сексуальную культуру. Оказывается, прикоснуться губами к женским половым органам — крутое унижение для мужчины. Все равно, что член мужику пососать. Как говорят в русскоязычной уголовной среде, опуститься. Для женщины тоже — она причастна к унижению мужчины. Правда, Ориф говорил не такими словами, больше междометиями, я просто пытаюсь пересказать содержание его ответа.

— Ну вы, блин, даете. Как же так? Это же секс, — сказал я. — Это природа у нас у всех такая. Мы — часть животного мира. Все животные так делают.

— У нас даже говорить об этом не принято. Нельзя. Нехорошо.

— А у нас в Москве по-другому. Ну, конечно, никто об интимных тонкостях своей жизни не кричит на всех углах. Зачем людей смущать. У каждого ведь свои тараканы в голове. Есть и такие бедолаги, для кого потрахаться — то же, что совершить преступление. Кончил — и в церковь на неделю, грехи замаливать. Но вообще «нехорошо» — это не истина, а оценка. Для нас с девушкой нехорошо то, что нам не нравится. А все, что мы оба хотим, то и можно, и хорошо.

Ориф начал рассказывать об отношении людей к сексу, принятом в Таджикистане. Я слушал его, разинув рот. Насколько я понял, женщины в целом условно разделены на две категории. Хорошие и плохие. Хорошую надо брать в жены, чтобы рожала детей. С плохой — развлекаться, но чтобы не рожала детей, и жениться на такой, понятное дело, нельзя. И желательно, чтобы вообще никто не знал, что тебе, так сказать, свойственно хотеть проводить время с плохими девушками. Ты же сам хороший мальчик, юноша и в перспективе отец семейства. Так сказать, береги честь — в том виде, в каком ее понимаешь, — смолоду.

С женой сексуальные отношения особые. Жена это такой человек, который ведет хозяйство, а ее женское начало реализуется в рождении детей, и все. Поскольку секс — дело грязное, жену, как бы поделикатнее сказать, трахать почти нельзя. Только в позе сверху, и преимущественно с целью оплодотворения. Всякие там оргазмы, сексуальные игры, чувства — это отвлечения не по теме. А поскольку заниматься сексом мужчины все-таки любят, для этого есть проститутки и вообще плохие женщины. Проститутки — самые плохие женщины. Их хотят. На них тратят деньги и личное время. А еще плохими считаются женщины, которые хотя и не проститутки, но делают секс с мужчиной не в браке. Потому что не целки. Так сказать, warranty void if seal removed. На таких нельзя жениться. Знать, что кто-то спал с твоей Гюльчатай, до того, как она стала твоей — кошмар! Ну, это все равно, что носить трусы, купленные в магазине «Second hand». (Правда, тогда магазин должен бы называться «Second ass»). Кто-то эту женщину уже испортил — как с этим жить? Такую плохую в жены брать нельзя. Зато с плохой женщиной можно заняться грязным, бесстыжим сексом — отодрать ее как следует, по ходу попить вина, покурить травы, побеситься. Раз она плохая, то можно вести себя с ней плохо. Так, чтобы обоим было хорошо.

Важно — развлекаясь с плохими, самому оставаться хорошим. Этому способствует внутреннее презрение к женщине. Ты-то знаешь, что она плохая, презираешь ее за низость, следовательно, как бы не пачкаешься в грехе. Остаешься выше — даже если она в этот момент сидит на тебе. Ну и репутацию береги. Во-первых, не пались. Не тот вор, кто ворует, а тот, кого поймали. Во-вторых, вслух осуждай плохих женщин, а также мужчин, которым с ними нравится, тогда станет ясно — ты другой. Побольше лицемерия — хорошо для имиджа. Все, включая жену, поймут, что такой правильный мужчина, как никто другой близок к богу. Бог ведь, по слухам, очень строгий и образцовый дядька. Аты почти как он.

Что касается хороших женщин — им крупно повезло. Их не презирают. Правда, и трахают не особо. Хорошая пусть тихонько мастурбирует в одиночестве и греет себя мыслью о том, что она — хорошая. Ее уважают — доверяют детей рожать и прибираться в доме — семейная карьера, которой можно гордиться… Стоп, неужели я сказал про жену «пусть мастурбирует»? Ошибка. Воспитанные девушки из хороших семей не мастурбируют. Им такое не свойственно. Они не знают, что это такое. Как можно подумать о хорошей, воспитанной девушке, что она любит сексуальные фантазии и что-то чувствует этим местом? Невозможно. Да, кстати, она ведь этим местом писает, так? Вот поэтому — возвращаясь к оральному сексу — мужчине нельзя там прикасаться губами. Ты этим ртом потом ведь кушать будешь. Сосать твой член жена тоже ни в коем случае не должна — она же этим ртом потом твоих детей целовать будет. Член — понятие грязное. Пусть сосут проститутки, они уже на дне, им терять нечего.

Конечно, я сейчас слегка добавил веселого стеба в пересказ, но по смыслу все услышанное мной было именно таким.

Потом он спросил, что я думаю. Я сказал, что меня не волнует, какое мнение другие люди имеют насчет того, что можно и что нельзя. Если бы кто-то стал навязывать мне свое видение по вопросу, куда мне можно целовать свою женщину, а куда нельзя, я бы подумал, что он больной на голову. Хотя послушать интересный бред — весьма прикольно.

Выслушав, он немного подумал и произнес загадочную фразу:

— Ну… Я думаю, что каждый мужчина хотя бы раз… у своей женщины видел и… трогал губами… Э-э-э… — вдруг он словно очнулся от далеко зашедшего разговора и, как будто желая реабилитировать себя, строго добавил: — Но только с женой!..

…Еще через пару дней я двинулся дальше на юг. Саид на среднего возраста «БМВ» собирался подбросить меня в город, находящийся в ста километрах от границы, куда ехал сам, но по ходу решил отвезти прямо на границу.

— Саид, оставь меня здесь, — сказал я. — Иначе тебе придется ехать еще сто километров туда, а потом еще сто обратно.

— Ну и пусть! — ответил он. — Зато ты доберешься туда быстро…

Поздно вечером мы сидели в приграничной чайхоне с тремя афганскими дальнобойщиками. Они угощали меня едой и коньяком «Белый аист» таджикского производства. Мы сидели на полу, в почти полной темноте — электричество на ночь отрубается, светил только маленький фонарик. В отличие от остальных Сайфутдин знал несколько слов по-русски. Твоя, моя, хорошо, нехорошо и т. д. Беседуя на разных языках, мы друг друга как-то умудрялись понимать или, как минимум, удачно галлюцинировать.

Один из парней, узнав, что я собрался в Мазари-Шариф, дал номер мобильника своего брата — Нурулло.

Пили только мы с Сайфутдином. Он наливал себе то полную рюмку, то половину. Я произносил тосты, а он их горячо поддерживал.

— За знакомство! — сказал я.

— Да! — ответил он.

— Будем здоровы!

— Да!

— За наших родителей!

— Да!

— За дружбу афганцев и русских!

— Да!

После этого тоста он произнес: «Амрика!», и кулак в сторону и вниз, потом: «Русия!», — вверх. Иными словами, Америка мает дай, Россия форева. Они американцев боятся и ненавидят, а русских вспоминают очень тепло.

Я провозгласил новый тост:

— Чтобы нам на пути встречались только хорошие люди!

Он снова сказал:

— Да!

Выпили. Я взял бутылку, посмотрел, сколько осталось, и спросил:

— Ну че, будем добивать?

— Да!

— Тебе половинку или полную?

— Да!

В этот момент я понял, что когда люди говорят даже на одном языке, они все равно друг друга не понимают, а угадывают, но им кажется, что понимают. Языковой барьер просто делает этот факт более очевидным. Чувствовать друг друга — важнее, чем понимать. Но чтобы начать чувствовать, надо перестать закрываться…

Следующим утром я зашел на старый маленький катер, чтобы по желтой глинистой реке приплыть в Афганистан…

27. ТЭШАКОР

…По пути в ближайший город — Кундуз — я рассматривал Афганистан сквозь стекло праворульной «Тойоты». Пустынный пейзаж рыжего цвета, вокруг во все стороны никого, только машины на трассе. Чтобы водители сбрасывали скорость у блок-постов, за полсотни метров до них размещены специальные бугорки. У нас такие называют «лежачим полицейским» — бугорок на поверхности дороги. У них в этом качестве используются гусеницы, снятые со старых советских танков.

На нескольких постах повторялся краткий стандартный диалог:

— Дай денег! — говорил мент.

— Отвали! — отвечал водитель и нажимал на «газ».

Водитель не боится признаков власти вроде автомата Калашникова, висящего на плече постового. Оружие тут — нечто банальное. Как в Москве галстук.

Старая маршрутка, снова с правым рулем, как и большинство машин — из Японии. За окном снова пустынный пейзаж. Время от времени на обочине попадаются наши бронетранспортеры. Стоят со времени той войны. Без колес. Облезлая краска. Некоторые детали сняты — жители их как-то умудряются снимать и пристраивают в своем хозяйстве.

Приехали в Мазари-Шариф, когда уже стемнело. Большой пыльный город с признаками цивилизации — пяти этажными зданиями торговых центров со светом в окнах. Водитель созвонился с Нурулло, получил указания, куда меня привезти. Появился улыбающийся мужчина примерно моего возраста, одетый, как все афганцы, в длинную белую хрень до колен поверх таких же белых штанов, и пиджак.

— Салям алейкум, — сказал я.

— Ва алейкум ас-салям, — ответил он.

Обменялись рукопожатиями. Выяснилось, что он не знает ни слова ни по-русски, ни по-английски. Я знал лишь еще одно — «тэшакор», то есть «спасибо». Но и этого нам для взаимопонимания хватало. Поехали в его дом.

Большая гостиная. Белый потолок. Желтые стены с белыми занавесками. Никакой мебели. Толстые красные ковры с узорами, покрывающие весь пол, и толстые плотные подушки, обшитые толстой, как ковры, материей. В конце комнаты — телевизор на подставке, зеркало и столик с компьютером. Здесь собирается семья. Точнее — мужская половина. Кроме Нурулло — несколько братьев, двоюродных братьев, дядь, братьев дядь, дядь троюродных братьев, троюродных братьев четвероюродных племянников — и так до бесконечности. Плюс, конечно, сыновья. Впрочем, сегодня здесь узкий семейный круг — на ужин соберутся только близкие родственники с сыновьями. Они так делают каждый вечер — приходят все, кто не в отъезде. А сегодня у них особый случай.

— К нам русский приехал! — сказал Нурулло бородатому брату.

Брат лучезарно улыбнулся, протянул мне руку и сказал по-русски:

— Здравствуй. Я брат Нурулло. Меня зовут Рамазан.

— Ого! Откуда ты знаешь русский язык?

— Я езжу в Туркмению по делам. У меня много русских друзей.

Через несколько дней Рамазан еще скажет, что в Туркмении у него есть русская жена. Когда он здесь — он с афганской. Когда там — с русской. Две жизни, две страны, две семьи, и все в порядке…

Нас, мужчин, в комнате пятеро. Сидим на полу, пьем чай. Скоро ужин. Женщины в своей половине дома готовят еду, а пацаны ее приносят сюда. Игмат, шустрый улыбчивый парень лет десяти, с которым мы друг другу сразу понравились, подходил к каждому с большим кувшином и небольшим тазиком, напоминающим огромную тарелку для фруктов. Так здесь моют руки — непосредственно перед едой. Без мыла. Сначала моет самый важный человек — это либо гость (то есть я, круто!), либо самый старый из мужчин. Потом Игмат с кувшином и тазиком перемещается по кругу, пока все не сполоснут пальцы. По очереди протираем руки полотенцем.

Ужин — самая обильная еда. Обычно это или плов, или шорпа. Шорпы в таком виде, как везде в Средней Азии, то есть что-то вроде супа, здесь я ни разу не видел. Шорпа в Афганистане — не что иное, как мясной бульон, в который кидают куски хлеба (пшеничная лепешка, буханок-кирпичей я не видел), которые впитываютбульон и разбухают. Вот этот влажный, разваливающийся мякиш и едят — прямо руками. Все остальное тоже руками. Пальцами достают из тарелки — и в рот. Мясо от бульона, здоровенные куски с огромными коровьими костями, лежит в большой тарелке рядом — его кушают по желанию, каждый выбирает себе кусок. Иногда рядом с мясом несколько больших картофелин.

Чай здесь пьют всегда только зеленый. Кофе вообще не пьют, хотя он и продается. Для меня однажды решили сделать. Они видели по телевизору, что европейцы пьют кофе, и решили сделать мне приятное. Так вот — они не знали, как готовить кофе. Придумали — заливать молотый порошок кипятком, как чай.

После ужина — просмотр ТВ. Афганские новости состоят из выступлений местных политиков, обещающих, что в будущем будет лучше, главное, сейчас терпеть и не начать убивать друг друга, и американских военных, извиняющихся за бомбежки не тех деревень, а также многочисленных репортажей с фронта. В России есть «Криминальная хроника», а здесь — хроника войны. Много развлекательных передач. Есть аналоги нашего «Аншлага»: на сцене какой-то местный Петросян притворяется дебилом — зрительный зал в восторге. Есть мыльные оперы из Пакистана, Ирана и Индии. Там, где невоздержанные индусы показывают красивую женщину с глубоким декольте, на экране появляется мутное пятно, скрывающее самое волнующее место. Мне сказали, что религиозные лидеры говорят, мол, надо защищать души правоверных от порока чужеродной культуры, вот и замазывают голые плечи и ключицы красивых актрис. Вызывая тем самым среди правоверных сдержанное недовольство. Очень сдержанное. Здесь нельзя открыто сказать, мол, я люблю смотреть на голых женщин. Забьют если не камнями, то обвинениями в предательстве ценностей Корана.

Кстати, в ресторане неподалеку, где мы обедали несколько раз, видеоплейер постоянно крутит одну и ту же любительскую съемку. Танцующие женщины из Ирана, в каком-то клубе в Арабских Эмиратах. Мне так сказали. По понятиям афганцев, Иран — весьма распущенная страна, — смотри как иранки крутят попами, бесстыжие. Камера постоянно облизывает чуть оголенные женские груди, плечи, а также, сквозь одежду, ноги и попы. Ракурс то сверху, то снизу. Очень крупный план. Это очень неприлично — и именно потому интересно. В общем, официально у афганцев очень суровые нравы, а если присмотреться, нормальные мужики, ценности и рефлексы те же самые.

Что меня удивило, в этой семье постоянно смотрели много иностранных каналов. Спутниковая тарелка позволяет. Они не знают французского и итальянского, но новости из Европы тоже смотрят. Просто как мультики…

Вся семья, где я жил, занимается транспортным бизнесом. У них штук десять грузовиков. Возят цемент из Пакистана в Таджикистан. И еще что-то с Туркменистаном и Узбекистаном. Но главное — пакистанский цемент. Неудивительно, что я много времени провел там, где они свои грузовики ремонтируют.

Самое сильное впечатление произвел технологический уровень. Мастерская — это некоторая территория, огороженная глиняным забором. Похоже на автостоянку. Старые морские контейнеры в качестве будок, в которых хранится инструмент и пьется чай. Рядом грузовики. И вокруг много, очень много старого железа. Какие-то убитые ржавые грузовики, автобусы. Я сначала подумал, у них тут приемка металлолома как попутный бизнес. Оказалось, все намного серьезнее. Они это железо отрезают, и из разных кусков сваривают кузова, прицепы и прочие прибамбасы для грузовиков. В котле с водой на открытом огне варится старый двигатель. В прямом смысле — в кипящей воде очищается от старой грязи. Потом будет работать как миленький.

Я подошел с Нурулло к кому-то из механиков и стал наблюдать их работу. Они творят настоящие чудеса. Громадный прицеп, в котором вообще отсутствуют заводские элементы, просто сварен их швеллера, кусков старого железа и деталей старых машин. Ничего себе, подумал я, у нас в России такое невозможно. У нас дешевле купить новый прицеп, чем вот так делать. Видимо, все дело в структуре затрат. У них рабочая сила стоит дешевле. Потому что работнику для жизни нужно намного меньше денег, чем в России и Европе. Час назад мы проезжали мимо толпы разнорабочих, они тусуются в специальном месте — их «снимают» затри доллара в день…

Один из племянников Нурулло, двадцатипятилетний парень по имени Хошал, преподает английский язык. Узнав обо мне, он сразу же нарисовался в нашем доме, весь сияющий, и очень настойчиво пригласил принять участие в его уроках. Я сразу понял, что меня хотят сделать экспонатом и предметом гордости. Приехали в школу. Самый старший и главный мужчина в офисе был младше меня. Он весьма хорошо говорил по-английски, как, впрочем, и остальные здесь. А еще они все любознательные и вежливые. Поэтому на вопросы типа «Как тебе нравится Афганистан?» и «Хорошо ли тебе спалось прошлой ночью?» мне приходилось отвечать по сто раз в день. Кажется, я за всю жизнь не признавался столько раз в любви к родной России, сколько за четыре дня — к Афганистану.

Мы с директором школы и остальными мужиками быстро подружились. Директор скачивал с моего мобильника музыку и фотки голых женщин и приглашал играть после занятий в волейбол вместе с другими преподавателями…

Однажды один из парней в школе рассказал мне о своих личных планах. Ему лет двадцать пять на вид.

— Я обручен! — говорит.

— Значит, ты скоро женишься?

— Да.

— Как вы познакомились?

— Она моя кузина по материнской линии.

То есть на дочери сестры своей матери. «Ни хрена себе, — подумал я, — кровь смешивают».

— А почему на ней?

— Такая традиция.

Кто-то из ребят рядом сказал:

— Я тоже через полгода женюсь, и тоже на кузине.

— А что, нельзя жениться на женщине не из семьи?

Говорят, нельзя. Или в их случае нельзя. Говорят, традиция.

— Ладно, — сказал я, — а для чего нужна такая традиция?

Ответили в том духе, что так принято, такая, мол, у нас культура.

— Культура это конечно да. Но ведь под любой традицией, под любой культурой лежит какой-то практический смысл. Обычаи всегда появляются с какой-то целью.

Мне приходилось слышать раньше, что в Азии такое делается, чтобы семейное богатство не выпускать из семьи. Но не сказал об этом ребятам, чтобы не вносить сумятицу. Жду ответа. Думают. Не знают, как ответить. Разводят руками. Традиция — и точка.

Ребята сказали, что у них невозможно познакомиться с женщиной просто так. Во-первых, женщины носят паранджу. И не поймешь, кто там прячется, и не заговоришь. Во-вторых, если девушка позволит себе познакомиться с каким-то мужиком мимо одобрения своего папы, ей крышка. Папа может убить. В прямом смысле. Папа может грохнуть доченьку просто за выражение интереса к какому-то несогласованному с ним мужчине. Говорят, что в Кабуле нравы более свободные. Но то Кабул, столица, там вообще либерализм, свобода и распущенность. Там многие бабы даже ходят без паранджи и — невероятно! — носят брюки! А брюки сразу показывают, что у женщины, оказывается, есть ноги! Брюки на женщине — это неслыханно! А здесь провинция, консерватизм.

Я подумал, что, может быть, они здесь постоянно воюют именно по причине сексуальной ограниченности? Потому что у них все женщины замотаны в паранджу и спрятаны по домам? Вроде бы психологи говорят, что зажатая сексуальность и нереализованные эмоции неизбежно выливаются в агрессию и насилие. Будь они чуточку пораспущеннее, глядишь, давно бы перестали воевать…

По случаю меня пригласили на свадьбу. Точнее, wedding party, празднование помолвки. Итак, здоровенное нарядное здание. Все в разноцветных лампочках. Снаружи как ночной клуб или казино. Внутри как цирк. Называется «wedding club». Огромный зал. Сидят примерно полторы тысячи человек. Ни одной женщины, только мужчины. Женится кто-то богатый. Многочисленные родственники, друзья и друзья друзей. За каждым столиком — по четыре человека. Официанты приносят тарелку с зеленью, четыре банки «пепси», четыре мандарина, четыре яблока, и две больших тарелки плова на каждый стол. И по чайнику чая. Потом народ все это съедает. В процессе играют музыканты — барабанят что-то народное. Иногда в микрофон кто-то говорит что-нибудь проникновенное. Славословия в адрес жениха и его прекрасных, лучших, бесподобных, уважаемых, охренительно хороших родителей. Поздравления. Даже военный квартет в дудки что-то сыграл — вот какая, оказывается, важная персона этот жених. Жених сидит на розовом диване в центре сцены, уже устал смущаться и улыбаться, но все равно явно счастлив.

Что меня впечатлило больше всего. Невесты не было. Я долго ждал, когда же придет эта красавица. Свадьба без невесты, казалось мне, это как-то странно. Как похороны без покойника. Мне объяснили, что для женщин — отдельная вечеринка, в этом же клубе, но завтра. Там будут родственницы молодоженов и подруги невесты, ну и сама невеста. И никаких мужчин.

Покончив с едой и официальной частью, мы все встали и двинулись к выходу. Прощальный ритуал: каждый по очереди подходит к жениху, говорит «поздравляю» и пожимает руку. Подходя к нему, я сказал по-русски:

— Поздравляю.

— Тэшакор, — ответил он с улыбкой, которою, как мне показалось, устал держать за все это время…

Еще через день я покинул Мазари-Шариф, чтобы переехать в столицу Афганистана. В половине шестого утра 29 апреля Нурулло посадил меня на кабульский автобус. Автобус полный внутри и загруженный снаружи. Многочисленные коробки, тюки, мешки набиты в багажник и разложены на крыше.

Автобус как автобус. Старый. Похож на «Икарус». Внутри все как обычно. Только по салону разбросан мусор, огрызки, кожура мандаринов, пустые пластиковые бутылки, фантики от конфет и прочее. Пассажиры бросают все это прямо под ноги. Здесь так принято. Я обратил внимание, что афганцы, как мужчины, так и женщины, бросают фантики и объедки себе под ноги и в проход посередине с явным удовольствием, как будто наслаждаясь возможностью мусорить там, где есть какой-то человек, по должности обязанный убирать. Точно так же в Москве в Макдоналдсе посетители ритуально оставляют на столах подносы с объедками, хотя известно, что это ресторан самообслуживания и, скажем, в Бангкоке, Нью-Йорке и даже постсоветском Таллине люди всегда убирают свои подносы с объедками со столов сами. (Вернувшись из поездки в Москву осенью, я каждый раз, оказавшись в Макдоналдсе, невольно вспоминал тот автобус. Вроде бы на Тверской улице, а веет Афганистаном. Такое же свинство).

В передней части автобуса сидят преимущественно женщины. Как ни странно, половина из них — с приоткрытыми лицами. Так удобнее смотреть телевизор. Кстати, многие весьма симпатичны. И еще они, как мне показалось, друг перед дружкой кривляются, что-то строят, производят впечатление, и, поскольку возможность демонстрации превосходства ограничена временем поездки, у них все выходит особо выпукло, напыщенно до смешного. Видимо, когда женщины собираются вместе, независимо от их национальной и культурной принадлежности, у них включаются одни и те же программы поведения. В итоге получается «Дом-2» даже в афганском автобусе.

Я некоторое время внимательно наблюдал за женщинами. Они были очень, очень оживлены. Такое оживление бывает у женщин, когда происходит что-то необычное, волнующее, вроде выпускного вечера в институте или, может быть, первого выхода на сцену. Должно быть, переезд в автобусе является для них чем-то вроде выхода в «свет», и тут уж нужно и наряды надеть покруче, и своим поведением впечатлить всех остальных. Остальных — женщин, не мужчин. Женщине производить впечатление на мужчин здесь — преступное блядство.

За то время, что я провел в гостеприимном доме в Мазари-Шарифе, я ни разу не видел обитавших там женщин. Точнее, один раз видел, случайно, когда зашел с одним из сыновей хозяина во внутренний двор, чтобы накачать воды в большое пластиковое ведро из-под краски. Женщина средних лет была без паранджи. Усталое стареющее лицо без косметики и без эмоций. Увидев меня, она подпрыгнула от испуга, закрыла лицо краем длинного платка, который покрывал ее плечи, и с пристыженным видом убежала в дом. А в автобусе было много афганок с открытыми лицами, и они устроили настоящую ярмарку тщеславия…

28. МИКРАЙОН ХОРИДЖИ

…Очнувшись от своих размышлений, я увидел картинку на экране телевизора в автобусе. Очередной индийский фильм с субтитрами на фарси. Сюжет незатейливый: мускулистый красавчик сначала испепеляет взглядом своих соперников, а потом доблестно их бьет и унижает. В финале получает приз — ту самую женщину, из-за которой, как обычно, все и началось. Но кто-то из них в финале в самый неподходящий момент умирает, отравленный ядом какого-то негодяя, и всем становится обидно до слез. По-моему, однообразие сюжетов индийских фильмов способствует крепкому сну. У афганцев другое отношение — смотрят на экран, не отрываясь.

Перед перевалом Саланг мы остановились на обед. Огромный плов с куском мяса и чай — сто афгани (два доллара). Я уже привык к вниманию окружающих и меня совсем не напрягало то, как пристально пять взрослых мужчин напротив наблюдали за движением моих лицевых мышц, пока я ел плов, пил чай и курил сигарету.

Поднялись на Саланг. Высота три с чем-то тысячи метров. Автобус остановился и все пассажиры вышли. Стали хватать снег охапками, радовались, как первоклассники, и кушали его, как пирожное, в полном восторге…

…В Кабуле меня встретил молодой человек по имени Араш, друг друга Нурулло, который меня и передал ему.

Араш работает на «Би-би-си Ньюз». Ему двадцать два. Его радиорепортажи — на двух из трех афганских языков — пушту и дари. Он жил в Лондоне, учился в Штатах и где-то еще. Носит афганскую одежду только дома (удобно), на улице он в джинсах и футболке. Отлично говорит по-английски, и в компании с ним кажется, что он не из этих мест, а, скажем, родился в Нидерландах в семье иммигрантов из Ирана, и мы с ним где-нибудь в Амстердаме. Сидим, общаемся за ужином у него дома.

Этому дому на юго-востоке афганской столицы уже полсотни лет. Совсем недавно он был разрушен. Талибы ни при чем. До них полевые командиры муджахеддинов раздирали страну на части. Была гражданская война и бои шли внутри Кабула. Люди Раббани, люди Хекматиара, люди Дустума и кто-то еще воровал-стрелял по мелочи. Картина, достойная экранизации: громадное количество людей покинули город, нет еды и света, стреляют отовсюду и во всех. И так каждый день в течение двух лет. Линия фронта не смещается в какую-то сторону, потому что фронт есть, а линии нет. Всеобщее мочилово. Его дом был удобным местом для стрельбы, потому что построен на куске скалы. Муджахеддинам здесь было комфортно. Допустим, здесь укрепились парни Раббани, а напротив, за речкой по имени Кабул, в нескольких сотнях метров, парни Хекматиара. Эти стреляют в тех из «Калашниковых». Хекматиаровцы тоже не дураки — давай стрелять по дому ракетами. Ни потолков, ни окон не осталось. Потом, когда пришли талибы, для которых что Раббани, что Хекматиар, все равно враги, все эти ребята убежали в Пакистан и все имущество, которое оставалось в доме, окончательно украли. Повезло, что хоть стены остались — потому-то дом и отстроен снова.

В условиях, когда каждый каждого мочит в сортире, а сортир вырос до размеров всей страны, как раз и появились талибы. Крутая идеология — ислам в жесточайшей интерпретации — мало кому нравилась. Араш говорит, что талибы были очень жестоки, и особенно недолюбливали кабульцев. Мол, слишком образованные и слишком много думают о себе. Зажрались как москвичи, в общем, пора поставить их на место. Но люди так устали от гражданской войны, что жуткие талибы на фоне отморозков-бандитов предстали освободителями. До посещения Афганистана я недоумевал: как же так получилось, что никому не известные талибы смогли к 2001 году захватить 90 % территории страны? Очень просто — они принесли хоть какой-то порядок. Своеобразный.

На центральном стадионе, где Араш с пацанами играл в футбол, талибы проводили показательные казни. Ворам и взяточникам отрубали пальцы и кисти. Убийц расстреливали. Кровь лилась рекой. Все школы превратили в медресе. Изменили школьную программу: побольше ислама, поменьше либеральных штучек вроде музыки, истории и иностранных языков. Женщин разогнали по домам. Тех мужиков, у кого борода слишком короткая — в тюрьму, пока не отрастет. Короче, было прикольно.

Впрочем, сейчас тоже прикольно, только по-другому. Однажды мы с Арашем поехали на кладбище. Он хотел сделать радиорепортаж с одним мужиком, который зарабатывает копанием ям для могил. Так вот, по его словам, его доход в среднем — пятьдесят афгани в день (один доллар), а хлеб стоит десять афгани за лепешку. То есть, не получается толком накормить семью. А ведь еще надо платить за жилье и прочее. Потому-то Кабул — самый опасный город страны, из-за всеобщей нищеты.

Двоюродный брат Араша работает в полиции двадцать два года. Он какой-то советник какого-то генерала, юрист. В четыре часа работа заканчивается, он кладет свою форму в офисный сейф и надеваеттрадиционную одежду. Светиться на улице в полицейской форме — опасно. После основной работы советник генерала подрабатывает таксистом. Я обратил внимание, что когда мы едем домой, мы всегда делаем две пересадки на такси, так, чтобы никто из случайных людей не узнал, откуда мы и куда.

Когда Араш об этом рассказал, я почувствовал себя очень дискомфортно. Еще он сказал, что никто из соседей не знает, что он работает в «Би-би-си». Узнают, что работает на врагов-британцев — могут быть проблемы. Я подумал, что мое присутствие тоже несет для семьи Араша какой-то риск. И, конечно, для меня самого. В данном отрезке путешествия я испытывал больше напряжения, чем удовольствия. Не хотелось напрягаться и шифроваться. Впрочем, завтра утром я еду обратно в Таджикистан. По сравнению с Афганистаном там — цивилизация. Почти Европа…

Как-то раз мы с Арашем пошли гулять по городу. Пришли в район, построенный русскими. Четырехэтажные дома-хрущевки. Афганцы его так и называют — «микрорайон», только произносят короче — «микрайон». Смотрю на панельные дома — такое классное ощущение, что сейчас войду во двор и увижу русские лица. Входим. Из земли торчит башня советского бронетранспортера, на ней афганские дети играют. Стены домов испещрены дырами от пуль и снарядов — после ухода русских здесь муджахеддины воевали.

Еще Араш с дядей часто сравнивали советскую оккупацию с американской.

— Когда здесь был СССР, коммунисты накормили все провинции страны, а военные проблемы с душманами были лишь местами. Сейчас здесь больше тридцати стран под руководством американцев, но кругом нищета, голод, и власти с военными ничего толком не контролируют.

Кстати, слово «душман» в переводе с пуштунского означает «враг». Афганцы говорят, «душман Амрика».

За три дня до моего прибытия в Кабуле проходил парад в честь Дня Независимости. Прямо во время парада произошло покушение на президента Хамида Карзая. Неопознанные люди, спрятавшись в здании неподалеку, начали обстрел, когда по площади шагали ветераны войны против русских. В президента стреляли из пулеметов, автоматов и — сюрприз! — из ручных ракетных установок. Обстрел позже был показан по телевидению. Влиятельные люди — полевые командиры в ранге министров — упали ниц на землю. Выработанный за годы войн рефлекс. Охранники навалились на президента, спешно вывели его в безопасную зону. Меня удивило то, как насмешливо, с издевкой, почти с радостью обсуждалось афганцами, с которыми я общался в Мазари-Шарифе и Кабуле, это покушение:

— Карзай бежал пригнувшись! Обосрался от страха, наверное! Даже потерял шапку! — и много жизнерадостного смеха.

У меня сложилось впечатление, что афганцы презирают своего президента, не верят в него и не принимают его всерьез. Но это еще не все. Дело не в том, что он чем-то так уж плох. А в том, на мой взгляд, что афганцы, откровенно говоря, вообще никого не принимают всерьез, ни во что не верят и не особо включают голову на этот счет. Они очень ситуативны, эмоциональны и эгоистичны. Они с большой теплотой говорят о временах советского присутствия в стране и хотят, чтобы русские пришли снова, но я уверен, что произойди это, они начнут снова ненавидеть русских, как сейчас ненавидят американцев и их ставленника Карзая. Они мгновенно найдут повод, чтобы быть недовольными и чувствовать себя «в очередной раз обманутыми», что бы ни происходило в их стране. Мне трудно объяснить свое впечатление, но оно после общения с разными людьми сложилось именно такое, и очень стойкое.

Кстати, после парадного покушения на президента депутаты афганского парламента вызывали «на ковер» силовых министров. Кричали, возмущались и ругались. Дескать, как такое стало возможным в центре столицы?! Министры отвечали примерно в таком духе: «Как, как, а вот так! Трудности, терроризм и вообще! К тому же денег нам даете мало». Депутаты еще немного поорали на них для порядка и говорят, мол, ну ладно, пока не будем вас увольнять. Еще бы. Их попробуй уволь — они сами же и устроят следующее покушение.

Сам День Независимости — дата, когда советские войска ушли из Афганистана. Празднуется с пафосом, но у жителей насчет этого праздника мнение неоднозначное. Ничего праздничного. Многие здесь говорят, мол, пусть русские возвращаются. Так и говорят — Россия, русские, коммунисты это хорошо. Хорошее время было. Низкие цены, много новых зданий, дорог, мостов, электричество. И еще было человеческое общение между нашими и афганцами. С натовскими военными не так. К ним нельзя приближаться ближе, чем на тридцать метров — имеют право стрелять. Это сильно раздражает местных. Как и то, что натовцы слишком часто по неосторожности убивают мирных жителей во время авианалетов. Потом американские военные по ТВ говорят, мол, ошибочка получилась, разбомбили мирную деревню нечаянно. Среди местных даже ходит молва, что их мочат нарочно, потому что «американцы не любят афганцев». Поводов много. Когда случается партизанское нападение бандитов или талибов, американские солдаты просто стреляют во всех людей, кто оказался в зоне видимости, на всякий случай…

В Кабуле я провел около недели. Вернувшись из Афганистана в Таджикистан, ощутил себя в западной цивилизации. Как будто после экскурсии на другую планету.

В Таджикистане и Узбекистане снова были приключения, но редактор этой книги посоветовал, во-первых, ее сократить, во-вторых, убрать все самое неприличное. Поэтому будем считать, что после Афганистана я оказался сразу в Китае…

29. СТАТЬ КИТАЙЦЕМ

…После таможенной проверки (скучающим от безделья офицерам было явно в кайф пообщаться, осмотр рюкзаков был лишь поводом) я вышел из просторного и пустынного пограничного терминала и испугался. Впереди заборчик, за которым — толпа таксистов, менял и кого-то еще, всего человек пятьдесят, и все от меня чего-то хотели. Последний пограничник, перед заборчиком, крикнул на них, мол, а ну-ка, бля, всем выйти за забор! Но их было много, а я, потенциальный клиент, один, так что они забили на пограничника и сами встали как забор — плотной стеной, и пошли на меня. Хотели обменять валюту и подвезти хоть на край света за недорого… Увы, это уже не казахи. Прямо здесь я начал понимать, что автостоп в Китае будет существенно отличаться от нашего, советского.

Минут пятнадцать ушло, чтобы самые активные поняли, что на мне им не заработать. В конце концов, один из них сказал по-русски, с большим трудом:

— Тебе надо на стоянку.

«Стоянка» — так называется место, где стоят наши дальнобойщики.

Стоянка была неподалеку. Там я адаптировался к новой реальности и отходил от культурного шока. Картина такая. Кафе. Китайцы-работяги шьют тенты для фур, меняют колеса грузовиков и т. д. Ну а клиенты — дальнобойщики, в основном, казахи, оттягиваются. Пиво, водка, девочки. Да, как ни странно, девочки тоже.

— Китайская проститутка стоит пятьдесят юаней, — просвещал меня один из мужиков, лысый, пузатый, в грязной клетчатой рубашке, полностью расстегнутой так, что видна красная майка под ней.

По слухам, цена товара говорит о качестве. Полсотни юаней это семь баксов…

Меня опять кормили и поили. Вечером разместили спать в той же комнате (почему-то для ее описания мне приходит в голову слово «ночлежка»), где после пьянки дрыхли мои гостеприимные друзья.

Утром 15 мая проснулся рано, около семи утра. Наши еще спали, китайцы уже работали. Пошел прогуляться по округе. Смотрю — ездят трехколесные машины. Присмотрелся — оказывается, это мотороллеры с кузовами как у нашей «Оки». Китайцы рано утром уже сновали по городу, работали, делали гимнастику в парке, а я думал о том, как дальше путешествовать. Они же ни слова ни по-английски, ни тем более, по-русски, не понимают. Вспомнилась загадка: как составить слово «СЧАСТЬЕ» из букв «Ж», «П», «О» и «А»? Было более чем дискомфортно. Умом я понимал, что весь дискомфорт оттого, что я раньше не делал того, что собираюсь, вот и все. Но — страшно.

Наконец, Рустам с напарником сменили баллон, и мы отправились от границы в город Урумчи. Молодого напарника Рустама звали так же — Рустам. Они по очереди вели дальнобойный «Вольво» через горные перевалы. Вид за окном — шикарные горы, и сотни китайцев на них — строят тоннель, делают громадную дырку в скале. У китайцев много гор, таких тоннелей по стране тоже много. Виды с гор завораживающие.

Вечером, наконец, приехали в Урумчи. Темно. Большой шумный город. Торговля, торговля, везде торговля, так что рекламные щиты часто встречаются на русском. Поставив машину на стоянку, мы отправились в гостиницу, почти полностью оккупированную нашими челноками и дальнобойщиками. Естественно, водка лилась рекой. Пошли в ночной уйгурский ресторан. Подтянулись еще несколько наших мужиков — этнические уйгуры из Казахстана, все между собой говорят по-русски. Они здесь зависали уже несколько дней и сильно пили. Один из них, опять Рустам, лет пятьдесят на вид, пришел с китаянкой. Точнее, она уйгурка, только родом отсюда, поэтому говорит на китайском. По-русски умеет только посылать, зато почти без акцента.

После плотного ужина вернулись в гостиницу. Я надеялся сразу лечь спать, чтобы выспаться перед завтрашней дорогой и пораньше выдвинуться. По пути Рустамы купили водку и фрукты, и я понял, что рано лечь не получится. Ночь будет непростая. Ну что ж, вот она плата за халяву — тебя везли и кормили, теперь будь добр, не спи и пей!

…Проснувшисьутром, я посмотрел в окно. Там был реальный Китай. Маленькие улочки, низкие домишки. Освещенные утренним солнцем надписи — китайские иероглифы и уйгурские письмена, напоминающие арабскую вязь. Через пару часов я должен буду расстаться со своими русскоговорящими друзьями из Казахстана и пойти вглубь этой загадочной страны.

— Вон видишь знак, — сказал Рустам, когда мы подъехали к окраине города. — Видишь, там стрелка налево. Вот туда тебе и надо идти.

Вышел из машины. Взял рюкзаки из багажника. Попрощались. На душе, конечно, было тревожно, ввиду полного незнания, что будет дальше и как должно быть… Ладно, вперед! Пошел по стрелке. До поворота шагать метров пятьсот. Тяжелый багаж. Подумал, чего тянуть, начну тормозить китайцев прямо сейчас. Помахал рукой. Остановился легкий грузовичок. Не задумываясь, я начал говорить с ним по-русски:

— Налево подбрось, братан!

Водитель объяснил знаками — ему, мол, после поворота ехать прямо.

— Ладно, тогда довези до поворота!

Согласно кивнул. Я забросил к нему в кабину рюкзаки, залез. Едем.

На обочине лежит труп. Рядом — полицейские и несколько зевак. Водитель кивнул на него и прокомментировал:

— У-у-а-а, — и изобразил лицом сообщение, мол, видишь, мертвый!

Доехали до поворота.

— Братэлло, тормози здесь!

Я вышел с рюкзаками и крикнул:

— Спасибо!

Он кивнул головой. Порядок. До нужной трассы осталось метров двести. Пошел пешком. Настроение резко поднялось. Все-таки они не инопланетяне. Раз этот мужик понял, что мне было нужно от него, значит, успешная коммуникация с китайцами возможна!

Я неспешно шагал по трассе. Моя тень падала ровно назад, значит шел на восток, все правильно. Машин немного. Одна прошла мимо, вторая, третья… Одна остановилась. Водитель сказал:

— Гав-гав-гав!

— Я еду в Ганьсу! — ответил я.

Ганьсу — провинция к востоку от Синьцзяна.

Он сказал:

— Гав-гав-гав Ганьсу гав-гав?

— Да, все правильно, в Ганьсу еду! Подбрось, а!

Поехали. Потом два мужика на легковой «Хонде» провезли меня мимо машущих лопастями ветряных электростанций и оставили на какой-то развилке. Потом появился Линь.

Легковой «Фольксваген». Муж и жена едут из Урумчи в город Щеныцень, то есть в нужную мне сторону. Английский знают плохо, но поняли, что нужно, и согласились подвезти… Приняв меня в салон, они так утвердительно закивали, что я понял: не надо слишком много объяснять. Все само собой как надо разрулится до какого-то события, после которого решу, как быть дальше.

Приехали в гостиницу в городе Щеныцень. Линь сюда по делам вроде бы, сам-то он из Урумчи. Сидим, общаемся. Чтобы что-то спросить, я находил в русско-китайском разговорнике нужное выражение, например, «какая у вас профессия», показывал Линю и говорил по-русски:

— Кем работаешь?

Он искал в разговорнике нужное слово, не находил, потом находил что-то про торговлю и тыкал пальцем в него:

— Гав-гав-гав!

— Бизнесом занимаешься, значит?

— Гав! — он кивал утвердительно, видимо, полагая, что я его понял правильно.

Ближе к вечеру поехали ужинать. Линь заранее предупредил, чтобы я ничего не ел, дабы не портить аппетит, и спросил, пью ли водку. Нашел слово в разговорнике, показал пальцем и вопросительно смотрит.

— Водку? — я опрокинул невидимый стакан в рот.

— Гав, гав!

— Куда ж я денусь, раз в гостях.

Он с радостью закивал. Я тоже доволен — дружба народов налаживается.

Поехали в центр. К нам присоединилась подруга его жены, и еще какие-то люди. Друзья. Приехали в ресторанное местечко. На площади в несколько сотен метров расставлены белые пластиковые столики под открытым небом. Вокруг потихонечку собираются люди. Чем темнее небо, тем больше людей. Мы выбрали столик с краю. Мне предложили заказывать еду — по картинкам в меню. Всяческие малюсенькие шашлычки. Из непонятно какого мяса и даже не всегда понятно, из мяса ли. Все весьма острое. Я подумал, к этому будет что-то еще, например, рис. Но весь вечер так и были шашлычки, пять или шесть видов. И еще земляные орехи, вымоченные в каком-то соусе. И водка. Много.

В нашей компании был ребенок Линя. Маленький мальчик, в руках жены. У него в штанишках, как и у всех маленьких детей здесь, сделаны прорези, чтобы было можно начать писать и какать в любой момент. Китайцы — очень практичные люди. Зачем снимать штаны, если можно какать сквозь них?

Вокруг люди. Много людей. Человек сто пятьдесят. Таращились на меня, показывали пальцем, потом уходили и приводили других. Наконец, подошли две школьницы. Практиковать свой английский.

— Where are you from? — спрашивают.

Я сказал, «Фром раша», но они, кажется, не поняли. Я уловил это. Они не пытались понять мой ответ. Они были не в диалоге со мной, и лишь хотели убедиться в том, что я понимал слова, которые они старательно произносили. «Я учусь в школе». «Мой папа инженер». И что-то еще, тщательно вспоминая слова и подбирая выражения, как на экзамене. Нельзя облажаться перед иностранцем. Ну, понятное дело, цена вопроса — престиж Китайской Народной Республики…

Водка разливается не в рюмки, как у нас. Бутылку сразу опустошают в два или три больших стакана, из которых она потом глотками отпивается, как пиво или вино. Глотнул, поставил, пауза, разговор, еда, снова глоток. Как компот. Когда я добил свой стакан, они открыли следующую бутылку и начали наливать по второму кругу.

— Э, э, мужики, я пас! — я прикрыл свой стакан ладонью.

— Гав-гав-гав! — ответили они подбадривающе, мол, ты че, в натуре, совсем как не родной, давай еще!

Уговорили выпить еще полстакана. Потом пьяный Линь повел меня по торговым рядам смотреть, какая у них еда бывает. Разная. Много.

Ну что ж… Что нужно сделать, сильно напившись? Правильно — сесть за руль. Меня удивило, что никто из женщин не возражал. Вообще, мне показалось, что вождение в нетрезвом виде, допустим, днем, здесь ненормально. А вот вечером после ужина с выпивкой — естественное дело. Бухать за ужином надо? Надо. А потом ехать домой надо? Тоже надо. Ну и вот.

Линь сначала развез женщин, потом поехали в нашу гостиницу. Я сразу же отрубился, упал, словно мертвый. Однако утром принял горячий душ — и голова почти не болела. Может быть, эти душистые компоненты в их водке служат противоядием от похмелья?

Утром, через час после пробуждения Линь пригласил куда-то ехать. По пути в машину сели жена Линя и ее подруга. Подруга мне сразу понравилась. Даже не скажу, что она строила глазки. Что-то другое. Бывают в жизни моменты, когда просто общаешься с женщиной в каком-то контексте, вот в данном случае даже без слов, с языковым барьером, и чувствуешь — происходит секс. Какое-то глубокое взаимодействие, которое затруднительно описать, объяснить, как-то рационализировать. Вот, это оно и есть. Очень тонкие ощущения.

Жена Линя сказала, что они отправят меня в Ланчжоу — столицу провинции Ганьсу, на поезде. Купили билет на поезд за 180 юаней. Оставалось часа четыре до отправления, которые надо как-то утилизировать. Сначала решили позавтракать.

Приехали в какой-то ресторанчик. Заказали. Нам принесли вроде бы пельмени. Но сухие. Сварены на пару. Мне очень понравилось. Сухие и пухлые. Их надо сначала макать в пиалу со смесью чили и соевого соуса. И еще суп. Такой я не ел раньше. Прозрачный бульон, в него сам добавляешь какой-нибудь острый соус. В нем листья какого-то растения, лук, и такие еще штучки типа пельменей. Точнее, это не те пельмени, что мы знаем. Это такие лепестки из теста, в которых сердцевина мясная со специями, но она в тесто не залеплена, а просто завернута. Так, что некоторые недопельмени разворачиваются прямо в тарелке. Тесто рисовое.

После еды мы с Линем пошли гулять по ближайшему базару. Продают всякую снедь, живых рыб, мясо и черт-те что еще. Среди прочих магазинов — водка на разлив. В огромных кувшинах. После осмотра вернулись за столик. До поезда оставалось еще много времени. Они решили куда-то ехать. Жена Линя немного поспорила с подругой насчет того, кто будет платить. Подруга победила и — заплатила за всех.

Через пару часов поехали на вокзал. Я задумался о том, что означало мое появление у них в гостях. По-моему, они практически весь день только мной и занимались. То ли отложив свои дела, то ли дел и не было. При этом им было явно в кайф возиться со мной. Что это было для них? Наверное, маленькое неожиданное развлечение. Как и для меня.

До отправления оставалось минут пять. Пассажиров начали выгонять на перрон. Я обнялся с каждым из своих новых друзей, которых больше никогда не увижу, и вышел к поезду.

Китайцы в поезд не входили, а врывались. Как будто можно не успеть на самое важное в жизни событие. Я умом понимал, что в этой игре невозможно проиграть, однако настроение людей передалось и мне. Видимо, я быстро китаизировался — начал волноваться, ревностно смотреть на других пассажиров, стал частью суетливого потока и, наконец, тоже ворвался внутрь. Нашел свое место. Пристроил рюкзаки на багажные полки между тюками, мешками и чемоданами китайцев. Огляделся. Пассажиры таращились на меня как на марсианина. Поехали…

30. ДРУЖБА НАРОДОВ

За окном потянулся пустыный пейзаж уйгурского автономного региона по имени Синьцзян. У противоположного окна сидели молодые мужчины, пили пиво и постоянно ели вермишель быстрого приготовления. Еще резались в карты. Я смотрел, пытался понять смысл игры. Я почему-то ожидал, что она будет в «дурака». Сначала они по очереди берут карты, всю колоду на троих. Потом сбрасывают все карты по очереди, в определенной последовательности. Потом смеются над тем, кто проиграл, то есть не сбросился как надо. Возможно, он остался дураком, по-китайски.

Вагон у нас сидячий. Электричка, по сути. То есть кресла с неоткидывающимися спинками. По моей прикидке, ехать почти сутки — двадцать часов — придется тяжело. Было непонятно, как спать. Однако я не волновался — решил, что вечером вопрос прояснится сам собой. Так и получилось. Так и спали — кто как может. Я расстелил свой походный коврик на полу под сиденьями и, пока еще немного смущаясь, лег на пол. Ни у кого из китайцев мой поступок не вызвал ни удивления, ни усмешки, ни одобрения, ни вообще особого внимания. Позже, ночью, по пути в туалет я увидел, что китайцы спят на полу элементарно — все и везде. Ну как индусы. На полу в одежде, лишь подстелив газету. Не усложняют…

На следующий день, около полудня, поезд пришел в Лан-чжоу. Я оставил рюкзаки на вокзале под охраной какого-то студента и отошел пройтись по окрестностям. Вернулся через час. Студент говорил с какой-то женщиной, которая тоже ждала поезд. Явно обо мне. Увидев меня, она сказала ему — «ой, а у меня сын как раз учит английский в колледже».

— Вот его телефон, — сказала она, написав на бумажке около десяти цифр, — позвони ему, если что.

Ближе к вечеру позвонил. Ночевать на вокзале в обнимку с рюкзаками не хотелось.

Его зовут Байдзипынь. Часа через полтора он приехал вместе с другом, английский которого был немного лучше.

— Здорово, мужики, — сказал я, обмениваясь с ребятами рукопожатиями. — Мне бы где-то переночевать. На вокзале спать неохота.

Поехали к ним в колледж. Места в общаге полно. Все комнаты пустые. Все ждут землетрясения. Про землетрясение в провинции Сычуань и события вокруг него по китайскому ТВ говорят постоянно. По всем каналам. Все газеты в черном цвете. Траур и все такое. До сих пор это бедствие меня не касалось. А у них тут, оказывается, уже трясло, хотя и не так сильно, как в эпицентре. Друг Байдзипыня сказал, что по ТВ было предупреждение, что могут быть подземные толчки около полуночи. Поэтому студенты тусуются на улице до трех ночи.

Я лег в студенческой комнате и сразу отрубился. О, как хорошо спать в горизонтальном положении! Понять и оценить это можно только после сна в электричке…

Новый день. Надо двигаться дальше. Билет мне дали бесплатно на вокзале — англоговорящий мент поддержал меня, мы наехали на администрацию, и получилось.

Снова электричкообразный поезд. Вид за окном уже не такой, как был в Синьцзяне. Вместо желтого пустынного пейзажа пошли веселые зелененькие горы…

Ночь прошла в некомфортном сидячем сне. Утром — все тот же поезд, попутчики, все на меня смотрят и что-то пытаются сказать. Они такие забавные ребята: видят, что не понимаю, и все равно что-то говорят. Сначала в ответ на их непонятные фразы я отвечал по-английски или по-русски:

— Братан, я не говорю по-китайски, извини.

Но этого было мало. Они снова что-то мне говорили. Быстро и многословно. С таким видом, будто думают, что я их лучше пойму, если быстро сказать много слов…

После существенного продвижения на юг горы стали еще больше и зеленее. Поезд шел то по тоннелям сквозь горы, то по мостам между ними. Высоко. Вид из окна — гигантские прямоугольники рисовых плантаций с высоты птичьего полета. Вечером через день поезд прибыл в Чэнду…

Девушки в фойе дорогого, от ста долларов, отеля встретили меня очень радушно и искренне сказали, мол, рады бы помочь бесплатно, но их лицензия не позволяет брать иностранцев. Желая сделать хоть что-то, они вызвали ментов — пусть помогут.

Офицер долго не мог понять, что значит путешествие без денег.

— Путешествие это когда покупаешь билеты, ходишь в рестораны и живешь в отелях, не правда ли?

— Да.

— А без денег путешествовать нельзя, не правда ли?

— Как видите, можно.

С самого начала путешествия, еще на выезде из Челябинска, я много раз слышал подобные вопросы, давно привык, и мне уже казалось, что говорить об этом банально. Однако круглолицый офицер в светло-голубой форме взирал на меня в полной растерянности.

— Окей, — сказал он наконец, — поехали в участок, там начальство разберется.

Менты в участке не скрывали радости. Все-таки развлечение. Рассматривали мой паспорт, сначала почему-то вверх тормашками, что-то переписывали из него в свои журналы. Позвонили начальнику. Пересказали историю. Тот сказал, мол, блин, в натуре, не знаю, что делать, такое в инструкциях не предусмотрено. Позвонили еще более высокопоставленному начальнику. История повторилась. Поговорили с кем-то еще, уже неформально. В конце концов, привезли в какой-то из маленьких дешевых отелей неподалеку. Договорились с хозяином, что пустит до семи утра бесплатно.

Я поблагодарил ментов и сразу же залез под горячий душ. О, горячий душ, это прекрасно. Заодно там же, в душе, постирал брюки, футболку и трусы, чтобы не таскать с собой грязное. Развалился на кровати. Белая простыня, хоть и с дырками, — ах, как хорошо! За время путешествия в электричке я уже начал отвыкать от постельного белья. От этого отельчика почему-то осталось такое теплое впечатление, что я решил сфотографировать номер на память. (Когда по возвращении в Россию пересматривал фотофайлы, глядя на этот номер, подумал: «Ну и дыра!» Однако в пути критерии оценки сильно меняются, да)…

На следующий день встретил двух американцев. Преподают английский в Китае. Городок, где они работали, находится в эпицентре землетрясения, их эвакуировали, и сейчас они живут в хостеле. Я не могу там спать бесплатно, зато без проблем могу оставить у них в комнате свои рюкзаки, а также бессовестно пользоваться компьютером с бесплатным интернетом в просторном фойе. Что я и делал в последующие четыре дня, по 24 мая. Кстати, «Живой журнал» в Китае заблокирован — у китайских властей свое понимание свободы слова, так что я делал записи в блоге через прикрученные к ЖЖ сайты… А еще в этом хостеле можно было на халяву принимать душ и там же, в душе, постирать что-то из одежды.

В тот же день я зашел в большой супермаркет неподалеку — «Уолл март». Американский, но все товары китайские. На английском ни ценников, ни этикеток. Купил какое-то красное вино в надежде, что оно будет сухим. Дешевое, в пересчете на наши деньги всего один доллар с копейками. Мои американцы вину очень обрадовались. Я думал, ну вино и вино, что такого. Однако они очень оживились. Разлили его в пластиковые стаканчики и сказали «чирз!» Оказалось приторно-сладкое.

— А русские девушки любят американских парней? — спросил тот, который помоложе. Ему, кажется, двадцать девять.

— Смотря какие девушки, — сказал я. — И смотря каких парней.

Он вздохнул. Сказал, что у него была только одна девушка в Штатах. А здесь, в Китае, девушки имеют интерес к американцам только из-за денег. Или чтобы выйти замуж, получить визу и свалить в Америку.

— В общем, суки они, — заключил он.

Я подумал: «Почему же суки? Просто их цели не совпадают с твоими». Но вслух ничего не сказал.

Мне показалось, что они постоянно находятся в слегка депрессивном настроении. Они ответили, что да, в общем, так и есть, потому что их жизнь здесь устроена совсем не так, как хотелось бы. Ни семьи, ни секса, ни друзей, ни развлечений, ни достаточных для сбережений доходов, ни динамичной карьеры, и только призрачное будущее, что когда-то что-то изменится, они будут знать Китай, китайцев и китайский язык, и что-то сложится. Мне это не понравилось.

— А сколько вам платят за работу?

— Три тысячи пятьсот юаней.

Я быстро пересчитал в доллары.

— Фак! Пятьсот долларов! Это даже для русских мало! У нас в Москве на эти деньги жить нельзя. А вы американцы. Я думал, американцы никогда не работают меньше, чем за несколько тысяч.

— Американцы бывают разные. Многие работают на дополнительной работе, чтобы подзаработать несколько сотен в месяц. А здесь жизнь стоит дешево. Чтобы жить у себя в Небраске так, как я живу в Китае на три с половиной тысячи юаней, мне нужно было бы пять тысяч долларов. Жилье стоит безумно дорого. И вообще все дорого, а работы хорошей нет.

Я не впервые слышал от американцев грустные рассказы, так радикально отличающиеся от того, что привыкли думать об Америке жители нашей страны, судя по голливудским фильмам. Я не сомневался в том, что эти парни знают, что говорят. Между тем, в их речи было что-то отталкивающее. Тональность. Неудачники.

Неудачник — это не тот, у кого нет денег, дорогой машины и дома с бассейном. Неудачник — это состояние души. Я знаю, о чем говорю. Знаю по себе. Некоторое время назад я понял, что на протяжении пройденных тридцати с лишним лет я нес в себе это состояние. Состояние, когда ты чувствуешь себя проигравшим, даже выигрывая. Даже не начав играть. И теперь, слушая этих парней из Небраски, глядя на их лица с опущенными уголками ртов, мне было очень неприятно. Мне не хотелось быть рядом с людьми, которые опустили руки и ноют. Я не осуждал их, их жизнь — не мое дело, просто чувствовал: очень не хочется заразиться их состоянием. Поэтому обрадовался, когда в комнату вошел жизнерадостный Майк, молодой парнишка из Израиля, и пригласил нас пойти на верхнюю террасу курить марихуану…

Ночь я провел в своей палатке на берегу реки, неподалеку отхостела. Оказалось очень удобно, просторно, свежо, никакого дискомфорта.

Следующий день прошел в прогулках по городу. Новенькие небоскребы в голубых и зеленых тонах. Нью-Йорк в сравнении с ними кажется серым и очень древним. По улицам ходят разнообразные люди. Иногда попадается гладко выбритый бизнесмен в чистеньком костюме и белоснежной рубашке. Чаще — крестьянского вида народ в национальной одежде. Вот идет мужичок серого цвета, старый пиджак, мешковатые брюки, кепка как у Ленина, изо рта торчит грубая папироса, катит велосипед, на багажник которого прикреплена коробка, в которой сидит маленький чумазый ребенок. Мимо проходят рабочие. Глазеют на меня. Я говорю одному, мол, иди сюда, мужик, будем фоткаться. Они теряются, смущаются. Не знают, как себя вести с иностранцами. Хватаю одного из них за плечо:

— Давай, братан, не стесняйся! — и фоткаю нас с ним в обнимку своим мобильником. Остальные хихикают и что-то оживленно говорят на своем квакающем языке…

На следующий день, во время размышления о ближайших планах на путешествие, меня накрыл новый инсайт. Когда я только выезжал из Москвы, в плане путешествия предпоследним пунктом была Индонезия. Я хотел провести там месяц, перед тем как перебираться в Австралию, и даже купил заранее билет авиакомпании Airasia, по смешной рекламной цене — около 60 американских долларов, из Бангкока в Джакарту. Но воспользоваться билетом уже не мог. Дело в том, что Афганистан и Средняя Азия, изначально не входившие в план, заняли около месяца. Теперь до указанного в визе Австралии крайнего срока въезда оставалось на месяц меньше. Выбирая, где провести оставшиеся до Австралии полсотни дней, в Таиланде и прилежащих к нему странах, или в Индонезии, я выбрал первое. То есть мой билет в Джакарту придется выбросить. Тут-то и пришел инсайт. Рассуждая о планах, я понял характерный для моего мышления шаблон. Что-то мешало отказаться от первоначального плана. Мешало так остро, почти как физическая боль. Я долго не мог понять, что не так. И вдруг понял — билет! Я уже купил билет в Индонезию! Покупкой билета я сам себя как бы запрограммировал. Я принял на себя обязательство туда лететь, а теперь не могу строить новые планы из-за старого билета!

Нечто подобное происходило со мной много раз в жизни. Затратив деньги, время и усилия на что-то, я механически продолжал движение в прежнем направлении. Даже если оно уже было ненужным или даже вредным, например, отвлекало от более актуальных задач. Я становился несвободным в выборе, потому что вложения, сделанные в прошлом, давно утратившие смысл, всегда держали меня невидимыми крючками. И вот эта вспышка инсайта. Вот, билет в Индонезию. Как с ним поступить? Я не могу или не хочу использовать его — значит, его для меня не существует. Что делать? Вычеркнуть, забыть — и точка… Неважно, что ты делал раньше. Важно, что тебе нужно делать для продвижения к целям, актуальным сейчас. Это осознание подействовало на меня освежающе…

Утром 25 мая я попрощался со своими американцами в хостеле. Вышел на улицу, как всегда, не зная точно, что делать дальше. Четкого плана не было, собирался сориентироваться по ходу.

Встал на тротуаре и начал голосовать. В какой-то момент в пространстве рядом материализовался очередной таксист. Водитель, прочитав мою бумажку-презентацию на китайском, начал что-то горячо говорить.

— Ай донт спик чайниз, мэн, — сказал я в ответ.

Он опять что-то говорил. Многие здесь хронически не понимают, что если иностранец мог бы говорить по-китайски, он бы так и сделал, а уж если говорит на каком-то своем языке, то, скорее всего, именно потому, что не знает местного… Впрочем, дело житейское — хочется денег заработать, ага. Надо прожать иностранца.

Вокруг нас собралась толпа. Появилась молодая англоговорящая китаянка в зеленой блузке.

— Меня зовут Мэри. Что я могу для вас сделать?

Я объяснил, что мне надо попасть в такой-то город, я путешествую без денег, поэтому мне надо выбраться отсюда на хайвэй, а дальше сам поймаю попутную машину. Мэри очень жестко наехала на таксиста. Она так поняла, что тот хотел беспомощного иностранца развести в ноль.

Дальше развивалась сцена, достойная драматического театра. Она на него кричала, а он огрызался. Она говорила, мол, ты че, сука, вытворяешь, ты че маленьких обижаешь, беспомощный иностранец тут в беду попал, он жить хочет, он голодный, наверное, ему же больно, а ты, сволочь, безобразия нарушаешь, таких как ты надо гнать в шею из партии… Возможно, она говорила немного другие слова, я же по-китайски не понимаю, но эмоциональная окраска — такая.

В итоге она этого гада прогнала, зачем-то сфотографировав номер машины на свой мобильник, и остановила другого таксиста. Объяснила ему, куда меня отвезти, и заплатила…

Потом другой таксист довез до города Лучжоу. Бесплатно — ему все равно в ту сторону. Заехали по пути еще в какой-то город — пообедать вместе с его женой. Он всем меня показывал, мол, вот, смотрите, что я нашел. Посетители ресторана, где мы сидели, внимательно смотрели на меня, а потом — на него, уважительно. Наконец, мы приехали в Лучжоу. Там началось новое приключение.

Какие-то студенты категорически заявили, что автостоп невозможен и повели меня на автовокзал. Водитель нужного автобуса оказался глух к вопросам международной дружбы и сотрудничества — бесплатно не получилось. Зато собралась толпа любопытствующих. Одна девочка, лет 16, устроила своему папе душещипательную сцену на тему «смотри, как интересно, давай купим ему билет!» В итоге папа, почему-то смущаясь, дал пришельцу денег на билет до города Бидзие (Bijie) за 70 юаней. Сдача в 30 юаней была оставлена мне со словами: «на воду и вообще». На прощанье я пожал руку смущенному мужчине-филантропу, от души поблагодарил всех вовлеченных в ситуацию, и пошел в автобус, который как раз собирался отъезжать.

Глядя на карту, я прикинул, что нам нужно было ехать километров триста, то есть часов пять. Оказалось, дорога по горному серпантину занимает всю ночь! Поэтому и автобус особый — спальный. Вместо сидений — двухъярусные кровати…

Есть такие замечательные слова, приписываемые человеку по имени Иисус Христос: «Просите, и будет вам дано». И еще — «По вашей вере вам воздастся». Возможно, я цитирую не дословно, но по смыслу так. Так вот, у меня всю жизнь были проблемы с принятием вообще и с умением обращаться за содействием в частности. Какие-то глубинные комплексы на тему «так нельзя», «я недостоин», «настоящие мужчины не должны обращаться за помощью», «получать что-либо от других — унизительно» и тому подобное. И я никогда не верил в то, что можно просто попросить и просто получить. Путешествие помогло многое пересмотреть.

Обращаясь за помощью, я всегда что-то давал взамен, сам того не подозревая. Оказывая помощь, человек всегда тут же получает что-то взамен. Удовольствие. Эмоции. Чувство собственной значимости. Чувство причастности. Очевидно, что никто из людей, как-то помогавших мне в путешествии, не стал бы помогать, если бы не захотел. При расставании они всегда были довольны и выглядели так, будто получили от меня что-то очень хорошее. В чем тут дело? Не так легко понять. Но в этом есть что-то очень важное. Такое, на чем держится человеческое существование.

Просить — очень просто, особенно, если тебе это действительно нужно и ты искренен. Получить — тоже просто, особенно, если ты действительно веришь в то, что тебе будет дано. Вот, как-то так оно все и получалось, само собой, в этой поездке…

31. НАСТОЯЩИЙ КИТАЕЦ

…Куньмин — столица южной провинции Юннань. Большой просторный город. Днем бродил по городу. Вечером вернулся в хостел, где разместился с утра. Взял бутылочку пива и расположился на каменной скамье во дворике. Рядом сел седой бородатый мужик.

— Джон, — сказал он. — Соединенные Штаты.

— Игорь, — ответил я, — Россия.

Обменялись рукопожатиями.

— О, Россия, круто! А что ты здесь делаешь?

Разговор затянулся на два часа. Он рассказал, что путешествует по миру больше половины жизни. Последние десять лет тусуется в Китае, лишь иногда, когда цены на авиабилеты снижаются, возвращаясь в свою Аляску, повидать друзей и бывшую жену. Говорит, что там, у себя, гонит хороший самогон.

— А ты был в Америке?

— Я был в Штатах в 1996 году, — ответил я. — Мне тогда был 21 год. Я хотел стать американцем, потому что думал, что в России жить плохо, а в Америке хорошо. Мне не дали визу, и я поехал в Лос-Анджелес нелегально, через Мексику. Оказалось, что там все как в России, только в профиль. Ну, дороги хорошие. Климат помягче. Женщины не понравились — мужиковатые. А доллары — точно такие же, как у нас в Москве. Короче, американская сказка не удалась.

Вернулся домой и все встало на свои места.

— Да, — он ухмыльнулся, — в Америку едут идиоты со всего света. Ждут чего-то. Приезжают, думая, что будет, как в кино, а оказывается, что жизнь везде одна и та же. Что в Америке, что в Китае.

— А что ты делаешь в Китае?

— Да так, просто тусуюсь. Я китайский уже знаю почти как родной…

К нам присоединилась пара из Голландии. Им примерно по сорок. Уже шесть лет как покинули свой дом и работу и путешествуют по миру на велосипедах. Недавно прикатили сюда через Непал и Тибет…

На следующее утро я отправился по адресу, указанному мне парнем по имени Тао, с которым связался в интернете на одном из сайтов путешественников, где можно познакомиться с жителями разных городов мира, которые принимают бродяжничающих гостей. Тао оказался стройным мужиком чуточку старше меня, который преподает йогу и, хм, любит мужчин больше, чем женщин. Короче, голубой. Договорились, что увидимся вечером, и он объяснил, как добраться до его дома. Я оставил рюкзаки в его студии йоги в центре города. Остаток дня провел в бесцельной прогулке по городу. Рассматривал людей, объедался местной едой, и думал, чем заняться для подготовки рывка в сторону южной границы. Вечером мы встретились и приехали на автобусе к нему домой.

Я не имею предрассудков насчет голубых. Мне даже было интересно с ним пообщаться, узнать, что за человек и чем отличается от других. Ничем. Так же парится насчет работы, говорит, что денег сильно меньше, чем хочется, и сетует, что трудно найти близкого человека, с которым было бы кайфово делить жизнь.

— Ты что, всегда живешь один? — спросил я.

— Раньше был с бойфрендом, но сейчас один.

— С кем же ты занимаешься сексом?

— Время от времени встречаюсь с кем-нибудь в гей-клубе.

— Я думал, в Китае нет гей-клубов. Коммунисты не любят голубых.

— Гей-клубов в открытую нет, но есть клубы, где тусуются геи.

— А как насчет всего остального, что кроме секса? Разве не хочется близкого человека, с которым можно жить вместе, постоянно чем-то делиться?

— Хочется. Но где же его возьмешь. Даже гетеросексуальному мужчине найти подходящую женщину в Китае бывает непросто. Мне найти мужчину — тем более.

Он был грустный. Мы много молчали по пути, лишь время от времени обмениваясь репликами. Мне было немного неловко, потому что казалось, что надо говорить что-то подобающее, как-то поддерживать разговор, но ничего не приходило в голову. Ситуацию спас ливень, неожиданно упавший на нас с неба. Мы оба оживились, и остаток пути от остановки до дома бежали бегом.

Квартира многоэтажного дома, довольно похожая на наши хрущевки, только просторнее, была очень чистой и изящно обставленной. Тао показал мою комнату и дал комплект свежего белья. Утром мы попрощались до вечера (я собирался переночевать у него еще раз, перед тем как поехать дальше на юг), он вручил записку со своим адресом на китайском, и мы разбежались. Я думал, что вернусь сюда вечером. Я еще не знал, что скоро мне попадется жулик по имени Джозеф…

Днем на оживленном перекрестке ко мне подошел жизнерадостный китайский мужичок в стоптанных кроссовках и на хорошем английском, как ни в чем ни бывало, сказал:

— Привет. Ты сейчас куда?

— Просто гуляю по городу, никаких особых планов. А что?

— Тебе повезло, что со мной встретился! Ты никогда не забудешь, что встретил Джозефа! У меня здесь недалеко есть друг, владелец чайного магазина. Айда пить чай.

— Не вопрос. Но только если ты угощаешь. У меня нет денег.

— Спокуха, это совсем недорого.

Мы пошли. Джозеф сказал, что раньше работал учителем английского, а недавно ему надоело и он отправил себя на предпенсионный отдых. Любит общаться с интересными людьми и иностранцами. Знание английского делает его жизнь несколько более обширной.

Чайный магазин представлял собой небольшую лавку с полками от плинтуса до потолка, заставленными похожими на хоккейные шайбы кругляшами чая «Пуэр». Хозяин, стеснительный парень лет двадцати двух, почти не говорящий по-английски, перекинулся с Джозефом парой фраз и предложил садиться за чайный стол. Джозеф что-то переводил со слов хозяина и рассказывал про чай. Оказывается, «Пуэр» растет здесь, в Южном Китае, провинция Юннань, и существует во множестве разновидностей. Мы заварили два разных чая. Один темный, другой светлый. Один тонизирующий, другой послабже, расслабляющий.

Я ждал, когда же они начнут разводить меня на бабло. Много раз до того я слышал и читал, что англоговорящие китайцы любят такое развлечение: пригласить глупого белого человека куда-нибудь, и в момент, когда приносят счет, сообщить, что он должен платить за двоих. И не выкрутишься. В крайнем случае доброжелательный гид испаряется, оставляя гостя разбираться с хозяином ресторана. Хотя в большинстве случаев гостю приходится платить, причем по завышенной цене, ругая несостоявшегося друга, который на первый взгляд казался такой добродушной, гостеприимной лапочкой… В моем случае сценарий будет другой. Если будет разводка, выкручиваться из ситуации буду не я, а мой хитренький друг. Поэтому перспектива кидалова меня не напрягала, но обещала развлечение.

Наконец, чаепитие завершилось, и мне было сказано, сколько юаней я должен заплатить.

— Джозеф, у меня для тебя сюрприз, — сказал я. — Помнишь, я тебе говорил, причем больше одного раза, что у меня нет денег? Я говорил правду.

Он изобразил удивление на лице:

— Да это совсем небольшие деньги!

— Большие или небольшие — вопрос абстрактный и совсем неактуальный, потому что у меня нет денег. Я же говорил.

— Я думал, ты имеешь в виду, что ты не хочешь тратить много денег.

— Если бы я не хотел тратить много денег, я бы сказал, что не хочу тратить много денег. А я тебе сказал, что не буду тратить нисколько, потому что мне тратить нечего. Интересно, что ты сейчас скажешь этому парню, а?

Хозяин загрустил. Джозеф сказал ему что-то жизнерадостное, типа, извини, братан, на все воля Будды. В итоге мы ушли, оставив хозяина чайного магазина в элегической грусти. Джозеф сказал:

— Ни хрена себе. Я думал, что ты врешь про свой автостоп. — Выражение на лице жизнерадостного жулика сменилось дружеским интересом. — У меня есть друг. Богатый бизнесмен. Он предложил сегодня поехать в клуб. Поехали с нами! Он за все платит!

В этот момент я понял, что Джозеф так и живет — шастает по друзьям и знакомым и понемножку откусывает здесь и там. Вскоре догадка подтвердилась, что принесло массу новых впечатлений.

У его друга большой американский автомобиль. Кажется, «Бьюик». Джозеф познакомил меня с ним и еще одним товарищем, чьи труднопроизносимые имена я забыл в тот же момент, когда они были озвучены. Приехали в клубный район где-то в центре. Неоновые надписи, реклама, изображения шотландского виски и полуголых девушек. Зашли в один из клубов, больше похожий на варьете. Здесь не танцуют, а смотрят на происходящее на круглой сцене, сидя за высокими столиками на барных стульях. Меня поразило обилие бутылок пива на каждом из столиков. Вот сидит парень с девушкой, и перед ними двенадцать бутылок емкостью 0,33 л, из которых открыты только две.

— Здесь пиво продаюттолько дюжинами, — пояснил Джозеф. — Можно купить двенадцать, двадцать четыре, тридцать шесть и так далее. Одну или три взять нельзя.

Я оглядел зал. Действительно, все посетители смотрели друг на друга поверх полных и пустых бутылок, толстым забором разделявших их между собой.

Китайцы пьют пиво совсем не так, как в Европе. Если мы пивом наслаждаемся, время от времени делая маленькие глотки, то они им накачиваются. Характерная подробность: они за один глоток опустошают или полбутылки, или полную. Считается признаком крутизны открыть по бутылке, чокнуться и выпить одним махом. Китайские мужчины так понтуются. В общем, пьют много — словно наполняют бензобак автомобиля. К пиву подают какие-то сухарики, больше похожие на микроскопические сушки. Весь зал грызет.

На сцене началось представление. Правдоподобная пародия на Майкла Джексона. Хор каких-то мужиков. Потом вышло десять девушек с номерками. Джозеф объяснил, что сейчас начнется аукцион. Ведущий показывал на девушку и спрашивал, кто готов заплатить за нее. Кто-то из зала выкрикивал цифру. Ведущий: «Кто больше?» И так далее. Я смотрел на происходящее с недоумением.

— А зачем их покупают?

— Она будет сидеть за столиком рядом с мужиком, который ее купил.

— Он ее потом будет трахать?

— Нет, просто сидеть и разговаривать.

— Разве нельзя привести с собой свою девушку, с которой можно сидеть и разговаривать бесплатно?

— Можно, но это не круто. Купить, заплатив больше всех — вот это круто.

Из десяти продались только четыре. Крутых мужчин на остальных не нашлось. У оставшихся девушек были грустные мордочки. Почему, я так и не узнал. То ли потому что не удалось заработать. То ли потому, что всегда неприятно проигрывать, особенно, когда кого-то все же выбирают, но не тебя.

Я быстро привык к тому, что многие в этом клубе меня рассматривали, будто голливудскую звезду, волей случая заехавшую на китайскую попойку. Мне даже понравилось, быстро вошел в роль. А потом ведущий, тоже с бутылкой пива в руках, что-то сказал со сцены, глядя на меня. Я расслышал слово «лаовай», что в переводе значит «иностранец». Все в зале одновременно посмотрели на меня. Ведущий подошел к краю сцены и сказал:

— Ква-ква-ква-ква!

— Подойди к нему, — крикнул Джозеф по-английски. — Он тебя приветствует! Возьми у него пиво!

Я подошел к возвышению сцены и взял бутылку пива из рук ведущего.

— Ну, спасибо, чувак, — сказал я по-русски, и тут же опустошил бутылку одним залпом.

Похоже, я угадал, что все ждали именно этого. И я хотел это сделать, чисто для прикола. Зал взорвался восторженными визгами. Я помахал всем, обернувшись по сторонам. Зал ответил бурными аплодисментами. Я почувствовал себя Владимиром Путиным, которого встречает съезд партии «Единая Россия». Когда я вернулся за столик, Джозеф сказал:

— Круто! Ты настоящий китаец!

Потом ко мне один за одним подходили разные люди, чтобы вместе выпить. Не понимаю, как мой желудок вместил столько жидкости.

В какой-то момент, когда мы были уже вдребезги пьяные, мы все одновременно покинули наш столик и потеряли друг друга. Сейчас уже трудно вспомнить, как это произошло, только получилось так, что я нашел лишь пьяного Джозефа, а остальные исчезли вместе с машиной, в которой, кстати, осталась моя сумка с документами. «Круто, блин, — подумал.

— Ничего, завтра разберемся, теперь только бы не потерять Джозефа».

Мобильный телефон нашего друга-бизнесмена не отвечал. Пойти к Джозефу было нельзя, потому что пешком далеко, денег на такси нет, а автобусы в это время суток уже давно не ходили. Низкорослый Джозеф был сильно пьянее меня. Мы брели по темному опустевшему городу.

— Пойдем спать в парк, — сказал он.

— Ты чокнулся? Ночью холодно. А если еще пойдет дождь?

— Нам некуда идти!

— Сейчас что-нибудь придумаем.

Мы проходили мимо очередного офисного небоскреба, и я предложил зайти внутрь и попросить охранников, чтобы пустили переночевать.

— Нас не пустят, — сказал он. — Это офисы.

— Давай попробуем, — я взял его за рукав и потащил к входу в здание. — Ты скажешь им, что я охренительно важный человек из Европы, а ты мой переводчик. Мы заблудились и все такое. Что-нибудь наврешь. Ты же умеешь, я знаю.

Удивленные охранники переглянулись, кое-как справились с отвисанием челюстей и сказали, что разрешают поспать на больших диванах в фойе.

— Но только до шести утра, а то если начальство застукает, нас накажут!

Это только кажется, что спать одетым, лежа на офисной мебели в бизнес-центре, неудобно. Очень даже удобно. Тепло, под крышей…

Утром мы, отоспавшиеся и протрезвевшие, пошли бродить по прохладному, свежему после ночного дождя городу. Мобильник нашего друга-бизнесмена не отвечал. Часов в девять Джозеф предложил зайти в дорогой отель, просто посидеть, погреться.

— Чем могу вам помочь? — спросила по-английски девушка в фойе, обращаясь ко мне.

— Мы ждем своего друга, — сказал я, — мы договорились встретиться здесь.

— Олрайт.

Мы сидели, курили и, в общем, тупо убивали время. Сверху через гигантский квадрат пустоты между этажами раздавался звон тарелок и чашек. Наверное, там завтрак.

— Пошли наверх, попросим кофе, — сказал я.

— Здесь все очень дорого.

— Мы просто попросим. Может быть, там шведский стол. Если им не жалко, нам позволят налить себе кофе бесплатно. Если откажут, ну и ладно.

Поднялись наверх. Девушка-хостесс в ресторане спросила, из какого мы номера. Я сказал то же, что сначала. Мол, мы так, просто мимо проходили, подумали, вот бы кофейку нахаляву. Несколько секунд она интенсивно соображала, потом неуверенно произнесла:

— Олрайт, проходите.

Мы выпили пару-тройку чашек, разглядывая немногочисленных посетителей, завтракавших в это время. Атмосфера в ресторане была такая, что было бы как-то странно ограничиться кофе. Я высказал эту мысль вслух. Джозеф с энтузиазмом ее поддержал. Он набрал себе личи, рамбутанов и еще каких-то фруктов, а я тостов, бекона и сыра. Я соскучился по привычной еде. Кстати, сэндвичи из бекона и сыра принесли в желудок чувство тяжести, а кофе — неприятное возбуждение по всему телу. Лишь отвыкнув от этих продуктов за время странствования по Азии, я смог почувствовать, что они, такие привычные нам в России, так тяжело переносятся организмом. Не то что китайская кухня.

Когда мы покидали зал, к нам подошла девушка-администратор с розовым цветком в черных волосах:

— С вас двести восемьдесят юаней.

Между прочим, это сорок долларов. Для Китая очень круто. Я посмотрел на нее. Она держала в руках уже выбитый кассовый чек. Джозеф переместил на меня взгляд, всем своим видом давая понять, что разруливать ситуацию будет не он. Не имея возможностей ни для отступления, ни для маневра, я сказал девушке все то же, что раньше. Мы здесь вообще так, случайно. Ждем человека. Решили попить кофе. Бесплатно. А что, есть вопросы? При этом я принял такой вид, который, полагаю, можно описать примерно такими словами: «Я новый хозяин этого отеля, правда вы об этом еще не знаете. Некоторых я уволю. Других оставлю. А ты хочешь здесь работать?» И такое спокойное выражение лица, немного ласковое. Девушка растерялась. Что-то спросила у Джозефа по-китайски. Он что-то ответил, поглядывая на меня с очень уважительным видом, как будто боясь, что я могу уволить и его тоже. В итоге она, зачем-то записав его мобильный номер, сказала:

— Никаких проблем. Спасибо что пришли. До свидания.

Мы вновь сели на большую софу в фойе и закурили по сигарете.

— Слушай, друг, — сказал я. — А зачем ей твой номер?

— Она позвонит, если будут вопросы.

— Что же ты ответишь?

— Скажу, что ошиблись номером.

— А если бы они сейчас нас просто так не отпустили, а стали бы требовать деньги, ты бы что сказал?

— А я здесь при чем? Я просто твой личный переводчик! — ответил он с улыбкой.

— Значит так. Мой переводчик, слушай сюда. Давай-ка пойдем отсюда, не спеша, но быстренько, пока они не передумали.

Мы спокойно вышли из отеля, обмениваясь редкими репликами. Отойдя метров на двести, начали дико хохотать.

— Ты видел, какое у нее было лицо?! — кричал я. — Это был цирк!

— Да! Да! Я же тебе говорил, что знакомство со мной ты запомнишь надолго!

— Да, мазафака, с тобой я запомню. Может быть, даже в книжку о тебе напишу…

В течение дня мы звонили его другу-бизнесмену, но у того был отключен телефон. Чтобы чем-то себя занять, мы ходили по разнообразным презентациям и праздникам, которые Джозеф знал наизусть, потому что там была халявная выпивка или еда. Ближе к вечеру нам позвонил его друг. Оказалось, он вчера, пьяный в хлам, уехал домой на машине один, о чем сегодня рассказывал с большим удовольствием, как о героическом поступке. Он тут же пригласил нас в ресторан, на совместную пьянку с партнерами по бизнесу… Там мы снова напились, но уже водкой. Наелись чем-то непонятным, я только смог идентифицировать маленьких живых креветок, облитых соусом чили. Я также запомнил слово «девушка» по китайски. Они его выкрикивали постоянно, чтобы пригласить официантку:

— Кунья!

Утром Джозеф пошел провожать меня на трассу, ведущую дальше на юг, в сторону границы с Лаосом. На трассе мой странный друг признался, что только здесь он окончательно понял, что все, что я ему рассказывал о своем путешествии, выглядит именно так. Через полчаса меня подобрал какой-то микроавтобус в нужную сторону.

Потом был грузовик. Потом, ближе к полуночи, какие-то совсем юные ребята с большими коробками в микроавтобусе «Тойота». Они же и устроили меня в маленький дешевый отель. Утром я поел рисовой лапши в ближайшей едальне, и двинулся дальше. В городе Дзиньхонь, что в полусотне километров от Лаоса, провел два дня в очень гостеприимной семье. После чего какие-то бизнесмены, выправкой и манерой речи похожие на военных, привезли меня на джипе от бананового поля на окраине города прямо на китайско-лаосскую границу…

Встав в очередь к окошку китайского иммиграционного офицера, я задумался… Вот и закончился Китай… И вот что интересно. Три недели пролетели так же быстро, как несколько лет моей карьерно-кредитной жизни в Москве.

Исчезли в прошлом точно так же. Но они были нашпигованы событиями, людьми и эмоциями намного более плотно, поэтому по итоговой насыщенности они были… как сказать-то… ценнее, что ли?

Можно жить динамично, как будто каждый день — единственный день твоей жизни. Можно — так, как в большинстве случаев: один день похож на другой, одни и те же люди, все кажется предсказуемым, и ты механически встречаешь Новый год и день рождения, которые бегут друг за другом все быстрее. Но в первом варианте концентрация эмоций, открытий, переживаний в каждом дне в десятки раз выше, чем во втором. По-моему, жить по второму сценарию комфортно, но неинтересно. Как в летаргическом сне.

Ты либо живешь свою жизнь, либо спишь ее.

32. С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

Казалось бы, Лаос, граничащий с Китаем с юга, должен выглядеть как южная провинция Китая. Ничего подобного. Лаосцы внешне похожи на тайцев, а на китайцев совершенно не похожи. И если в Китае у власти номинальные коммунисты, а реально бюрократия и олигархия под красным флагом, то в Лаосе настоящий коммунизм. То есть тотальная власть компартии. Если кто-то себя ведет неправильно, скажем, недовыполняет план на заводе, его могут выгнать не только с завода, но и из партии, а за этим могут возникнуть трудности с карьерой. Впрочем, об этом мне рассказали позже. А сначала, после пересечения границы, коммунизм визуализировался в виде старых советских «уазиков», на которых ездят пограничники, и дешевой грубой формы цвета хаки, которую они носят.

Некоторое время я шел по пустынной трассе, окруженной джунглями, пешком. Потом меня подобрал маленький автомобильчик, довез до нужной развилки… Потом мимо проезжал туристический автобус, наполненный немцами и американцами… Нас высадили перед маленьким деревянным отелем, который, как я позже узнал, был чем-то вроде центральной площади здесь. Это был город Луанг Нам Тха, ключевой населенный пункт на севере страны.

Я сел на скамейку на внешней стороне ресторана этого отеля, огляделся и стал думать, что делать дальше. Ясно, что не пропаду. Я нигде не пропаду, пока не захочу. Но как-то не очень комфортно было здесь. Слишком туристическое место, кругом белые пришельцы, абсолютно коммерческая атмосфера, и меня местные жители воспринимают так же, как всех туристов — ходячий кошелек. В общем, непонятно, куда идти и что делать. Однако было ощущение, что сейчас все само собой как-то разрешится.

И вот появилась она. Женщина по имени Кхам. Спросила по-английски:

— Ты что здесь делаешь?

— Вот, сижу, — ответил я.

Посмотрев на нее, я сразу же почувствовал такое интересное, уже давно знакомое ощущение, правда, возникавшее не так уж часто. Как бы объяснить… Вот, говорят «любовь с первого взгляда». Я думаю, это романтическая глупость из женских романов. Нет никакой любви с первого взгляда. Это волнующая галлюцинация, возникающая на волне сильных эмоций, связанных с потребностью любить. А вот секс с первого взгляда — реальность. Секс именно так всегда и начинается: вроде не происходит ничего особенного, а ты уже чувствуешь, что кое-что происходит, и очень сильное. Так вот, мы с ней только начали говорить, мы вообще не знакомы, а секс уже начался.

— Сидишь?

— Ага. Я только что приехал. А ты что здесь делаешь?

— Я здесь в командировке, по делам. Ты где живешь? В этом отеле?

— Пока нигде. Еще не определился. Вообще-то я… э-э-э… я обычно живу в гостях у местных жителей, потому что путешествую без денег, автостопом.

— Ух ты, прикольно. Если хочешь, пойдем со мной.

Она дала ключ от комнаты в гестхаусе, где жила сама, в соседней комнате:

— Сегодня ты будешь спать здесь. Я через пять минут приду, пойдем ужинать.

Я перетряхнул свои шмотки, сменил одежду на чистую и сухую, и сел за стол, чтобы сделать несколько записей в блокноте. Стремительно меняющиеся люди и места нужно фиксировать хотя бы короткими записями, чтобы потом было о чем вспомнить. А то вот вернусь в Россию, друзья спросят, что было в Лаосе, а я не найду ничего в ответ, кроме «ну, ниче, нормально».

Через несколько минут в дверь постучали. Открыл. Кхам сказала:

— Ну что, пойдем на ужин?

Я быстро сгонял в душевую комнату, вымыл голову и член, и вышел.

Пришли в тайский ресторан. Самый лучший в городе. И самый дорогой. Я почувствовал себя дорогой блядью, и мне стало весело.

Легендарный тайский суп «том-ям» здесь был даже более вкусный, чем те, что я ел до и после этого случая в самом Таиланде. Пока мы кушали суп и пили пиво («Бир Лао», на вкус как «Хайнекен»), меня не покидало ощущение, что мы занимаемся сексом. Когда я в очередной раз перевел взгляд с креветок в тарелке на нее, Кхам засмеялась, взяла меня за подбородок и отвернула в сторону со словами:

— Не смотри на меня так! Это неприлично!

Когда мы вышли на улицу, я сказал:

— У меня есть гениальная идея. Давай пойдем ко мне. Я тебе кое-что покажу.

Она на несколько секунд замолчала, как будто соображая, как поступить, чтобы ее поведение было, так сказать, более-менее социально приемлемым, а потом сказала:

— К тебе нельзя. Я там живу. Нас увидят.

— Да ладно, че ты. Мы просто идем ко мне в гости.

Она затормозилась еще на несколько секунд, а потом сказала:

— Здесь недалеко есть хорошая гостиница. У тебя презервативы есть?

После долгой тягучей прелюдии был резкий животный секс. У нее были упругие ягодицы, такое же сильное тело, а сама она была горячей и громкой, так, что мне хотелось быть жестоким. После моего оргазма мы отдыхали, лежа в обнимку, говорили о чем-то абстрактном вроде погоды в сезон дождей. Когда я решил задвинуть ей во второй раз и разорвал упаковку презерватива, она сказала:

— Не надо. Я хочу от тебя ребенка.

Я даже не стал напрягать мозг, чтобы проанализировать ситуацию и принять решение. Решение принялось само собой — да. С тех пор мы делали секс, все девять дней, что я жил здесь, без презерватива…

На следующий день она расспрашивала о дальнейших планах. Я рассказал про Таиланд, Малайзию и Австралию.

— Значит, ты отсюда поедешь в Бангкок? Давай я куплю тебе билет на самолет.

— Мне не нужен самолет. Я путешествую по земле. Смысл моего путешествия в том, чтобы переезжать по земле из города в город и знакомиться с людьми, которые живут в разных местах. Что будет, если я полечу отсюда в Бангкок? Все расстояние до Бангкока, которое я мог бы проехать по земле, я потеряю.

— Тогда давай я дам тебе денег. Хочешь пятьсот долларов? У меня много денег в банке, двенадцать тысяч долларов.

— Зачем мне твои деньги? Если ты мне дашь денег и я буду их тратить на транспорт, еду и жилье, то рано или поздно они все равно кончатся, и дальше я поеду точно так же, как если бы был без денег. Никакого смысла.

— Хорошо, давай об этом поговорим завтра.

Через пару дней мы вернулись к этому разговору. Она так хотела помочь мне деньгами, что в какой-то момент у меня возникло ощущение, что ей так же важно дать мне эти доллары, как иногда человеку бывает важно получить чью-то помощь. Не знаю, зачем. Может быть, почувствовать свою нужность, важность для другого человека. Мы все зачем-то время от времени делаем что-то такое альтруистичное — вроде глупость, но для чего-то нужно.

Я согласился взять у нее долларов триста.

— Триста? Ты уверен, что тебе этого хватит? Может, хотя бы пятьсот?

Сошлись на цифре четыреста.

— Почему ты даешь мне свои деньги? — спросил я по пути в банк. — Мы с тобой не друзья и не родственники.

— Я не знаю, — она пожала плечами. — Я хочу тебе помочь. Друзья и родственники всегда что-нибудь хотят, им сколько ни давай, всегда недостаточно, и мне не хочется им давать. А ты от меня ничего не требуешь, и мне с тобой хорошо…

В один из дней она познакомила меня со своими коллегами. Два мужика. Один — начальник, его уважительно называют по фамилии с артиклем «доктор». Не помню фамилию, но звучит примерно как «доктор Суньхуйвчайвысуньсухим». Второй — помощник начальника. Оба круглолицые, животастенькие, с небольшой залысиной, похожей на слишком высокий лоб, загнутый в сторону макушки, и оба любят пить водку и петь русские песни в караоке-баре. Мы сидели в ресторане, пили китайскую водку и говорили о дружбе народов. Доктор сказал, что лаосцы очень любят русских и вспоминают добрым словом СССР (он говорил «си-си-си-пи»). Он любовно смотрел на меня, таким взглядом любящий отец смотрит на сына, который наконец-то вернулся из армии в родную деревню, и предлагал тосты: «за дружбу между Лаосом и Россией», «за Советский Союз», «за коммунизм» и прочие подобные. Естественно, мы затронули в тостах наших любимых родителей, наших любимых женщин, наших любимых друзей и всех остальных, чья ценность становится более очевидной на большом расстоянии, так что когда вторая бутылка кончилась (Кхам не пила, только мы трое), мы были не только пьяные, но и исполненные любви ко всему живому…

Однажды они позвали в бар. В дополнение к пиву и чипсам доктор заказал девушек для помощника и еще одного мужика, который в этот раз был с нами и, вроде бы, как-то был связан с их бизнесом. Кхам объяснила функцию этих девушек: сидеть рядом с мужчиной, который ее заказал, и подливать ему пиво в стакан по мере его опустошения. Я не понимал, зачем нам эти девушки за столом. Может быть, они служат чем-то вроде живой мебели, и это само по себе круто? Наконец, было сделано то, для чего девушки были действительно пригодны. Помощник доктора пошел с одной из них в «комнату свиданий». Мы все остались за столом.

— Сейчас они будут заниматься сексом, — сказала Кхам, смеясь.

— Да, сейчас он будет ее трахать, — добавил доктор, и захохотал.

Помощник доктора и девушка вернулись удивительно быстро, через несколько минут. Девушка что-то сказала по-лаосски. Все засмеялись. Кхам перевела для меня:

— Он трахнул ее три раза за две минуты.

— Что? Три раза за две минуты? Этого не может быть!

Доктор снова захохотал. Кхам сказала девушке что-то вопросительное. Та утвердительно кивнула головой и сказала еще что-то. Все снова засмеялись.

— Да! Кончил три раза за две минуты!

Они обсуждали, вместе с проститутками, интимные физиологические процессы помощника доктора так легко и жизнерадостно, будто делились впечатлением от кинокомедии. Я растерялся и лишь смог в недоумении сказать:

— Не пойму… А зачем так быстро?

Снова взрыв хохота. Ответили в том духе, что, мол, ну вот просто так…

33. ВРЕМЕННО

…Однажды я увидел белого старичка, который поселился в нашем гестхаусе. Один, без попутчиков. Я никогда не видел его с кем-то из других туристов. Он был в шортах и совковой майке с лямками на плечах. Массивные роговые очки с толстыми стеклами.

— Привет, — сказал я. — Я здесь живу. Меня зовут Игорь.

— Стив, — он протянул свою ладонь для рукопожатия.

Густые волосы на голове Стива немного с проседью, но вполне черные, а вот огромная обширная борода, точно как у Карла Маркса, была совершенно седой. Оказалось, он с Гавайев. Гавайские остова в понимании среднерусского человека служат символом шикарной жизни на тропическом острове, разрекламированном американскими фильмами. На самом деле Гавайи — просто один из штатов Америки, остров в Тихом океане. Для богатых визитеров это тропический рай, а для местных жителей — просто обычное место жительства. Стив сказал, что ненавидит Гавайи.

— Мне там нечего делать. Впрочем, мне нечего делать в любом американском городе. Да и здесь, в общем-то, мне нечего делать. Но здесь хотя бы жизнь стоит дешево.

Стиву шестьдесят лет. Получает пенсию от американского правительства — 800 долларов в месяц.

— Восемьсот баксов? — удивился я. — Я бывал в Штатах, по-моему, этих денег недостаточно для жизни в Америке.

— Недостаточно? — переспросил он саркастично. — Как ты думаешь, для чего этих денег достаточно?

— Не знаю. Я знаю, что снимать маленькую квартирку в Лос-Анджелесе стоит больше тысячи долларов в месяц. А ведь еще нужны деньги на остальное.

— Я тебе скажу, на что этого достаточно, сынок. Этого достаточно, чтобы пойти в парикмахерскую и сделать стрижку, — сказал он с насмешкой, обращенной в адрес то ли американского правительства, то ли самой пенсии, которая так далека от идеала. — Этого достаточно, чтобы сделать факинг стрижку, сынок.

Поэтому он постоянно живет в Юго-Восточной Азии, переезжая из города в город между странами. Сюда он приехал из Камбоджи, где провел шесть месяцев. Хочет зависнуть в Лаосе некоторое время и, если понравится, остаться здесь на следующие полгода. Только слетает в Малайзию к дантисту. Ему ставили искусственные зубы в Куала-Лумпур, и он периодически ездит туда на профилактические процедуры.

— Марихуану хочешь? — спросил он обыденным тоном. — Привез из Камбоджи. Там она дешевая. Официально запрещена, но курят все, включая полицейских.

Трава оказалась довольно крепкой и я уже не помню, как наш разговор перешел к женщинам. Кажется, я спросил, есть ли у него семья в Штатах. Нет. Детей тоже нет. При этом восемьсот долларов, поступающие каждый месяц на кредитную карточку, позволяют иметь много камбоджийской марихуаны, и время от времени дешевый азиатский секс.

— Я обычно покупаю отсос, — сказал он, затягиваясь скрученной вручную сигаретой. — Отсосала, на тебе двадцать пять долларов, и до свиданья. Я люблю отсос. Быстро, и никаких головоломок…

Мы попрощались, и я пошел к своей подруге. Кхам рассказывала про водопад, одну из местных достопримечательностей. Мы планировали туда поехать. Я уже много дней гонял по городу и окрестностям на ее мотобайке, так что она знала, что я управляю хорошо.

По пути на водопад заехали в маленькую деревню, где живут люди, принадлежащие к одному из местных племен. Она хотела встретиться с женщиной, которая вручную делает ткань, какими-то там свойствами хорошую. Красивая стройная женщина лет тридцати на вид была одета в черный халат с бардовой окантовкой. Смоляные волосы с пробором посередине собраны в клубок на макушке, из него торчит серебряный гвоздь длинной сантиметров двадцать. Я спросил про него, и выяснилось, что этот гвоздь, как и массивные серебряные кольца в ее ушах — важная ритуальная ценность. Если женщины в «цивилизованных» странах воспринимают драгоценности скорее как социально значимый аксессуар, и в этом смысле важно не только, чтобы они были красивыми и дорогими, но и были от такого-то бренда, то женщины в этом племени не знали, что такое «Кристиан Диор», но были трепетно влюблены в массивные куски серебра.

Пока они с Кхам рассматривали ткань, мы с ее мужем курили сигарету из бамбуковой трубки. Точнее, трубы. Табак из половины сигареты высыпается в маленькую чашечку, присоединенную к куску бамбука, напоминающему милицейскую дубинку, только раза в два толще. Дым сожженного табака вдыхается через бамбук. Дым не обжигает горло, и с одного вдоха в организм сразу поступает большой объем никотина. Голова кружится — ради чего, собственно, все и придумано. Пока мы курили, мужик сказал, что чья-то там сестра на днях выходит замуж. Очень сложная процедура. (Кхам переводила и смеялась). Сначала семья невесты приглашает семью жениха на посиделки. Невеста всех кормит, родители жениха и он сам оценивают ее кулинарное творчество, а родители невесты вербально стимулируют процесс. Мол, смотрите, какая она у нас молодец, соглашайтесь — отличная сделка! Если все довольны, через несколько дней вся деревня кушает вареных кабанов с рисом и пьет водку…

Кхам говорила, что я могу оставаться здесь сколько угодно. Более того, по ее словам, я мог бы хорошо устроиться в Лаосе. Мужчина из России, говорящий по-английски — отличные возможности для карьеры. Меня бы даже приняли в Коммунистическую партию. Мог бы стать важным человеком во Вьентьяне. Со временем выучил бы язык. К тому же ей со мной хорошо.

Мне здесь нравилось. Красиво. Горы, голубое небо с нависшими гроздьями облаков. Прогноз погоды здесь не нужен. Точнее, прогноз на шесть месяцев умещается в два слова: «сезон дождей». В практическом плане это означает, что когда едешь на мотобайке по дороге, под жарким солнцем, дождь начинается неожиданно и очень интенсивно, но кажется, что он падает не сверху. Он, скорее, как полупрозрачная стена высотой от асфальта до неба, внутрь которой ты врезаешься. Через несколько минут дождь прекращается так же неожиданно — ты выехал из стены, и остается ощущение, что туча покрывала собой полукилометровый отрезок дороги. Можно развернуться, догнать стену и снова въехать в дождь. Однако даже к такой экзотической картине жизни быстро привыкаешь, и хочется уехать в неизвестное. Мне вообще часто в жизни хотелось уехать в неизвестное. Чтобы покинуть то место, где не вижу будущего. А поскольку я его не видел нигде, мне все время казалось, что в том месте, где я нахожусь в данный момент, я временно. В этой поездке — тем более…

На десятый день жизни в Луанг Нам Тха я собрался в дорогу. Приехали с Кхам на автобусную станцию. Толпа, состоящая исключительно из туристов, окружила небольшой, чуть крупнее нашей «Газели», автобус. Грузчики покрывали нашими рюкзаками крышу автобуса, один к одному, второй слой, третий. Водитель накрыл слой багажа толстой полиэтиленовой пленкой от дождя, и мы все приготовились к загрузке.

— У тебя очень хорошее место, — сказала Кхам, — я тебе выбрала лучшее.

Мы обнялись. Она заплакала.

— Ты еще приедешь?

— Может быть, приеду. А может и нет. Я не знаю. Я тебя буду помнить.

— Я тебя тоже буду помнить. Я тебя люблю. Если ты не приедешь, не волнуйся, со мной все будет хорошо. Ты мне ничего не должен. Но если ты приедешь, я буду рада.

Я показал билет девушке-контролерше. Она указала на мое место, которое, по словам Кхам, самое лучшее. Оказывается, это место рядом с водителем, справа, у окна. Водитель двинул рычагом коробки передач, и автобус медленно поехал задним ходом, к выезду на трассу. Кхам стояла справа, напротив моего окна, на расстоянии двух метров. Провожала меня взглядом, ее лицо было слегка грустным, задумчивым. Она помахала ладошкой. Я ответил. В следующую секунду с ней произошла перемена: на лице появилась улыбка, а глаза одновременно с этим наполнились слезами. Она что-то сказала, я не расслышал, но по движению губ уловил, что это было «I love you».

— Ай лав ю, — ответил я шепотом, глядя на нее, и уперся лицом в стекло.

Мне передалось ее состояние, возникло чувство тонкого страдания, какое бывает за несколько мгновений до того, как эмоция высвобождается в плач. Но я не заплакал, только обострилось ощущение того, что происходит с ней. Она кивнула и сжала губы, как бы прикусив их изнутри, сразу и верхнюю, и нижнюю. Я успел увидеть, что по ее щекам быстро потекли слезы. Мои глаза тоже мгновенно стали влажными. Автобус был уже на расстоянии примерно пяти метров от нее, водитель начал разворачиваться, чтобы выехать на трассу, и через секунду она исчезла из вида.

Вот и все.

Я некоторое время думал о ней, меланхолично глядя на трещинку в лобовом стекле, иногда отвлекаясь на какие-то картины за окном. Сидел в маленьком автобусе, смотрел на окружающие шоссе горы, обросшие буйной зеленью, на смуглого улыбчивого водителя, и понимал, что все это — не более чем декорации моей жизни, происходящей в это мгновение. Все они образуют картинку, в центре которой сейчас — сильное эмоциональное послевкусие от нашей с Кхам истории, от недолгой прощальной сцены. Она уже далеко, а я все еще чувствую то, что было, когда мы были вместе, и это, кажется, и есть основное — вокруг чего построены декорации. Я подумал, что в этом шлейфе ощущений, кажется, есть что-то важное. Ради чего я и был с ней, а она со мной. Наверное, это лучшее, что сейчас мы могли получить вместе…

34. АНЯ-ДОЖДЬ

То, что ты называешь любовью,

По большей части Всего лишь торг.

Ты требуешь,

Чтобы твои капиталовложения

Достойно окупались

Или уходишь в другое место.

Никому не нравится Терпеть убытки.

Уэйн Ликермэн, «Нет Пути для „духовно продвинутых“»

…Собаки в Лаосе имеют странное обыкновение лежать посреди трассы. При приближении машины они лениво встают, отходят в сторону — как правило, времени, которое дает им водитель, немного притормаживая, хватает, — а потом возвращаются на прежнее место. Несколько раз мы притормаживали перед толпой собак, кучковавшихся посреди очередной придорожной деревни, прямо на разделительной полосе. Собаки разбегались, кричали «гав-гав!» вслед автобусу, а мы набирали скорость до встречи со следующей стайкой.

Один раз собаки разбегались как-то особенно неохотно. Увидев, что собачья толпа не успевает освободить дорогу, водитель нажал на тормоз до упора. Краем зрения я увидел, как напряглось лицо водителя — ситуация обострилась. В то время как большинство собак, осознав перспективу ближайших двух секунд, истерично залаяло и стало разбегаться, одна замерла и только испуганно смотрела своими, как мне показалось, очень глупыми глазами на наш бампер, до него оставалось метра полтора, и уже не могла дернуться вправо или влево. Еще не было поздно, но она была парализована страхом, и только наблюдала своими умоляющими глазами за приближающимся бампером. Еще секунда и наш автобус слегка подпрыгнул, как будто на крупной кочке. По салону разнесся общий вздох с нотками крика. Водитель отпустил педаль тормоза — уже не было смысла тормозить, с его лица исчезло напряжение, уступив место философской полуулыбке. Я оглянулся в салон. Лица всех пассажиров-европейцев были искажены ужасом. Один только лаосец-водитель и молодая женщина, сидящая между ним и мной, тоже лаоска, снисходительно улыбались.

— Там была собака, — сказал я водителю, и тут же подумал, что этот комментарий излишен, потому что водитель знал об этом лучше, чем кто-либо другой.

— Что поделаешь, — ответил он на ломаном английском, с извиняющейся улыбкой, и развел руками, — она не успела.

Девушка-лаоска сказала ему что-то на их языке, они оба засмеялись. Я подумал, что мы, европейские люди в автобусе, в их понимании, не совсем нормальные. Слишком много вздыхаем под предлогом своей показной гуманности ко всему живому, фальшивой культуры и, в общем, склонны размазывать сопли по любому поводу, чтобы убедить себя, что мы соответствуем придуманному нами же благообразному представлению о себе. Спросил девушку-лаоску, что будет с убитой собакой. Труп-то с дороги надо убирать. Она весело ответила, что об этом нет нужды беспокоиться. Вопрос решится сам собой: у кого-то в деревне будет незапланированное блюдо с мясом на ужин. Они здесь простые такие люди, душевные и практичные…

Скоро я оказался на севере Таиланда. В городе Чианг Май есть монастырь Ват Рампоенг. Буддийский, разумеется. Там я провел два дня. Интересный опыт. Среди надписей на английском при входе в офис главного наставника запомнилась такая:

«Жизнь находится только в настоящем моменте».

И еще:

«Если хочешь знать, кем ты был в прежней жизни, посмотри, кто ты сейчас. Если хочешь знать, кем ты будешь в следующей жизни, посмотри, что ты делаешь сейчас».

Все правильно.

После монастыря я оказался на курортном острове Самуй…

О том, что наши выиграли у голландцев, я узнал глубокой ночью за бутылкой пива «Сингха». Мой друг Игорь-художник прислал эсэмэску. В Москве, говорит, ночь, а все стоят на ушах, ездят машины, непрерывно сигналят, менты их пытаются утихомирить, но тщетно.

Когда следующим утром я бродил по пляжу в красной футболке с надписью «Amsterdam», со мной заговорил рыжий толстяк лет сорока на вид, в очках и парашютообразных плавках.

— Не надо было вам продавать Хиддинка русским, — сказал он по-английски с сильным немецким акцентом. — Теперь проиграли. Обидно, да?

— Я русский, мой друг.

— Да?!

— А Хиддинк — наш шпион, его завербовали в КГБ, и теперь он выполняет приказ Путина. Скоро мы вас всех победим, и Путин вам запретит пить пиво без водки. Вот тогда-то и наступит коммунизм.

Немец засмеялся и предложил вместе выпить. Я поблагодарил и отказался.

Скоро встретил соотечественников. Два парня сидели на пляже и говор