Book: Манускрипт всевластия



Манускрипт всевластия

Дебора Харкнесс

МАНУСКРИПТ ВСЕВЛАСТИЯ

Манускрипт всевластия

Название: Манускрипт всевластия

Автор: Дебора Харкнесс

Серия: Все души

Издательство: Астрель

Страниц: 576

Год издания: 2013

ISBN: 978-5-271-44599-6

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Кто такая Диана Бишоп? Известный историк из Оксфорда, специалист по старинным рукописям и — плоть от плоти удивительной семьи, где женщинам из поколения в поколение передавались необычные способности.

После смерти родителей Диана решила отказаться от своего сверхъестественного дара и вспомнила о нем лишь тогда, когда в руках у нее случайно оказался таинственный манускрипт, посвященный оккультным и герметическим наукам.

С этого дня жизнь Дианы превращается в кошмар. Ее преследуют. Ею пытаются манипулировать. Ей лгут, угрожают, но… похоже, убивать ее все же не собираются. Очевидно, кто-то решил запугать женщину, способную обеспечить искателям утраченного знания доступ к манускрипту…

Вот только зачем? И какова истинная ценность манускрипта?

Лесли, Джейку и яркому будущему, которое их ожидает

В начале всего — отсутствие и желание.

В начале всего — кровь и страх.

В начале всего — открытие чародеев.

ГЛАВА 1

Переплетенный в кожу том, ничего особенного. Любой историк, будь он человеком, не усмотрел бы никакой разницы между этим томом и прочими старинными фолиантами Бодлианской библиотеки Оксфорда,[1] однако я сразу поняла, что с ним что-то не так.

В читальном зале Герцога Хамфри в этот сентябрьский вечер было пусто, и заявки выполнялись быстро: летний наплыв посетителей миновал, лихорадка осеннего семестра еще не грянула. Тем не менее я удивилась, когда Шон за абонементом заговорщицки шепнул:

— Ваши манускрипты прибыли, доктор Бишоп. — Он отряхнул свитер от пыли веков, и песочная прядка упала ему на лоб.

— Спасибо. — Я беззастенчиво превышала допустимое для одного заказа количество книг, и Шон уже больше недели мне в этом потворствовал. На последнем году моей докторантуры мы с ним частенько сиживали в баре с розовыми стенами по ту сторону улицы. — И перестань называть меня доктором Бишоп. Мне все время кажется, что ты обращаешься к кому-то другому.

Он с ухмылкой подвинул мой заказ по старому дубу. Каждая из иллюстрированных алхимических рукописей лежала в защитной картонной папке.

— А, вот еще одна. — Шон извлек из подъемника толстую книгу в пятнистом переплете телячьей кожи. Тонкая золотая оправа его очков сверкнула при свете неяркой бронзовой лампы, приделанной к полке. — Ее давно не спрашивали — надо пометить, чтобы и ее поместили в папку.

— Напомнить тебе?

— Не надо. Уже внес в память. — Шон постучал себя по лбу.

— Видно, она у тебя организована лучше моей.

Шон дернул бланк заказа, застрявший под переплетом.

— Смотри, не пускает.

Привычную тишину зала нарушили приглушенные голоса.

— Слышал? — Я оглянулась.

— Что именно?

Тонкая золотая каемка по краям страниц не объясняла излучаемого книгой радужного сияния. Я сморгнула.

— Да так, ничего. — Я потянула книгу к себе и тут же ощутила покалывание в пальцах. Шону наконец удалось вытащить бланк. Я взяла в руки всю стопку, придерживая ее подбородком. В запахи карандашной стружки и воска для натирки полов вторгся новый загадочный аромат.

— Диана, ты себя хорошо чувствуешь? — забеспокоился Шон.

— Да, просто устала немного. — Я быстро пошла через самую древнюю, относящуюся к пятнадцатому веку часть зала, мимо поцарапанных елизаветинских столов с тремя книжными полками сверху. Готические окна между ними привлекали внимание читателя к потолочным сводам. Там блистал яркими красками с позолотой университетский герб — три короны и открытая книга — и повторялся девиз «Господь — мой свет».

Во всем зале, кроме меня, в пятницу вечером находился один-единственный человек — Джиллиан Чемберлен, тоже американка. Она была классицисткой, преподавала в Брин-Море[2] и сейчас корпела над папирусами, переложенными листами стекла. Я прошла мимо, стараясь не смотреть на нее, но поскрипывание старых половиц выдало меня.

Я почувствовала на себе ее взгляд — взгляд другой ведьмы.

— Диана? — окликнула она из полумрака.

Я остановилась, подавив вздох.

— Привет, Джиллиан. — Я стала так, чтобы не показывать ей мои книги.

— Что будешь делать на Мейбон?[3] — Джиллиан приглашала меня провести время с «сестрами» всякий раз, когда я бывала в Оксфорде. Теперь, когда до праздника осеннего равноденствия оставалась всего пара дней, она удвоила усилия приобщить меня к местному шабашу.

— Работать, — кратко ответила я.

— Тут есть очень милые ведьмы, — с укором произнесла Джиллиан. — Тебе непременно надо присоединиться к нам в понедельник.

— Спасибо, я подумаю. — Мои ноги уже двигались к Селден-Энду, крылу восемнадцатого века, расположенному под прямым углом к главному залу. — Особенно на меня не рассчитывай — готовлю доклад к конференции. — Тетя Сара предупреждала меня, что одна ведьма другую нипочем не обманет, но попытаться-то можно.

Джиллиан, пробормотав нечто утвердительное, продолжала следить за мной.

Вот и мое любимое место напротив высоких сводчатых окон. Мне хотелось поскорей скинуть книги на стол и вытереть руки, но я поборола искушение и положила их осторожно, с подобающим возрасту пиететом.

Рукопись, зажавшая бланк заказа, лежала на самом верху. На ее корешке был отштампован золотом герб Элиаса Ашмола, коллекционера и алхимика семнадцатого столетия; его книжное собрание поступило в библиотеку из музея[4] в девятнадцатом веке. Ниже герба значился номер — 782.

Потрогав бурый кожаный переплет, я тут же отдернула ладонь, но сделала это недостаточно быстро. По рукам и плечам побежали мурашки, мышцы шеи и спины напряглись. Это ощущение вскоре миновало, но на смену ему пришла пустота, чувство несбывшегося желания. Потрясенная, я отшатнулась от стола.

Даже с безопасного расстояния книга бросала мне вызов, угрожая разрушить стены, которыми я отгородила себя как ученого от себя как последней ведьмы в роду Бишопов. Ради честно заработанной докторской, хорошей должности и перспектив на будущее я отреклась от фамильного наследия — жизнь, которую я себе создала, опиралась на здравый смысл и мои способности, а не на предчувствия и заклинания. В Оксфорде я намеревалась завершить один исследовательский проект и опубликовать свои изыскания с солидным справочным аппаратом, без всяких тайн. Ведьминскому шестому чувству в этой работе места не было.

Тем не менее один из заказанных мной алхимических манускриптов проявлял все признаки сверхъестественной силы, и я просто не могла этого игнорировать. Руки у меня чесались открыть книгу и узнать наконец, в чем дело, но еще более сильный импульс приказывал не спешить и подумать, чем вызвано мое любопытство: чисто академическим интересом или тем, что я родилась ведьмой?

Я глубоко вдохнула в себя библиотечный воздух и закрыла глаза, надеясь обрести ясность. Бодли всегда была для меня святилищем, никаким боком не связанным с Бишопами. Потом зажала дрожащие руки под мышками и уставилась в густеющих сумерках на «Ашмол-782».

Моя мать разгадала бы эту загадку сразу же, инстинктивно. Почти все Бишопы были одаренными чародеями, но Ребекка и среди них выделялась — так говорили все. Способности у нее проявились рано: в старших классах она уже переколдовывала большинство старших товарок по шабашу. Ее отличали глубокая интуиция, провидческий дар и дьявольски ясное понимание людей и событий. Сара, ее младшая сестра и моя тетка, тоже была талантлива, но практиковала больше по части традиционных зелий и чар.

Мои коллеги-историки, разумеется, ничего об этом не знали, но в городе Мэдисон, штат Нью-Йорк, где я жила у Сары с семилетнего возраста, всем и каждому было известно, кто такие Бишопы. Наши предки переехали туда из Массачусетса после Войны за независимость. Тогда прошло уже больше ста лет с тех пор, как Бриджит Бишоп казнили в Сейлеме,[5] но дурная слава сопровождала семью повсюду. Бишопы очень старались доказать новым мэдисонским соседям, что ведьмы приносят одну только пользу — и лечат, и погоду предсказывают. Со временем они пустили корни достаточно глубоко, чтобы стойко выдерживать неизбежные вспышки страха и суеверия.

Но мать всегда тянуло за пределы безопасного Мэдисона. Для начала она отправилась в Гарвард, где встретила молодого Стивена Проктора. Он тоже происходил из старого чародейского рода и тоже мечтал оторваться от семейных традиций и Новой Англии. Ребекка и Стивен были очаровательной парой: мать, чисто по-американски открытая, приятно дополняла более старомодного и чопорного отца. Они стали антропологами и с головой погрузились в чужие культуры и верования, сочетая страсть к науке с глубокой любовью друг к другу. Обеспечив себе прочные академические позиции — Ребекка в своей альма-матер, отец в Уэлсли,[6] — оба уехали из страны и обосновались в Кембридже.

Мои детские воспоминания, хотя и немногочисленные, обладают необычайной яркостью. Вельветовые локти отца, пахнущие ландышем духи матери. Звон бокалов в пятницу вечером, когда они, уложив меня спать, ужинали вдвоем при свечах. Сказки, которые мама рассказывала мне на ночь, стук коричневого отцовского кейса, бросаемого на пол у входной двери.

Почти все дети помнят о своих родителях нечто подобное, но у меня есть и другие воспоминания. Мама, похоже, никогда не стирала, но моя одежда всегда была чистой и аккуратно сложенной. Разрешение на экскурсию в зоопарк, забытое дома, вдруг появлялось на моей парте само собой. В каком бы состоянии ни был отцовский кабинет, когда я приходила поцеловать папу перед сном (обычно он выглядел, как после взрыва), утром там воцарялся образцовый порядок. В детском саду я спросила маму моей подружки Аманды, зачем она моет посуду водой и мылом — достаточно ведь сложить ее в раковину, щелкнуть пальцами и немного над ней пошептать. Миссис Шмидт посмеялась моим фантазиям, но все же задумалась: я это видела по глазам.

В тот же вечер родители объяснили мне, что о нашем домашнем волшебстве не следует рассказывать посторонним. Людей гораздо больше, чем чародеев, и они нас боятся, сказала мама — а сильнее страха ничего нет на свете. Я тогда умолчала, что тоже боюсь волшебства, особенно маминого.

Днем мама ничем не отличалась от любой кембриджской матери — не слишком ухоженная, довольно бестолковая, умученная работой и домом. Белокурые волосы она носила по моде взлохмаченными, но одевалась, как в каком-нибудь 1977-м: длинные широкие юбки, брюки и рубашки на размер больше, чем надо, мужские куртки и блейзеры. Всю эту имитацию Энни Холл она скупала в дешевых бостонских магазинах; на улице или в очереди супермаркета никто не взглянул бы на нее дважды.

Но дома, задернув шторы и заперев дверь, мама преображалась. Движения из судорожных становились уверенными; она прямо-таки плыла по дому, напевала, подбирала с полу игрушки и книжки, и лицо ее светилось неземной красотой.

В такие минуты от нее нельзя было отвести глаз.

«В маме спрятана петарда», — подшучивал папа. Но я уже знала, что петарды не просто пускают яркие звезды — они могут и напутать.

Однажды вечером, когда отец читал лекцию, мать решила почистить серебро и вдруг загляделась в стоявшую на столе чашу с водой. Там клубился туман, наполняя комнату фантастическими фигурами. Диковинные существа взбирались по занавескам, прилипали к потолку. Я смотрела на них, раскрыв рот, и звала маму, но она не могла оторваться от чаши. В конце концов одна из фигур, получеловек-полузверь, подобралась совсем близко и ущипнула меня — лишь тогда мать вышла из транса. Красные искры, которые посыпались из нее, разогнали призраков. Отец, вернувшись, сразу почувствовал в доме запах паленых перьев, забеспокоился и нашел нас с мамой обнявшимися в постели. Мать при виде его залилась покаянными слезами. С тех пор наша столовая всегда внушала мне страх.

Чувство защищенности окончательно покинуло меня в семь лет, когда родители уехали в Африку и там погибли.

Я потрясла головой и вновь сосредоточилась на стоящей передо мной дилемме. Рукопись, лежа на столе в круге света от лампы, взывала к чему-то темному и запутанному во мне. Гладкая кожа обложки снова кольнула мне пальцы. Когда-то, просматривая бумаги в кабинете отца, я уже испытала нечто подобное.

Решительно отвернувшись от загадочного тома, я стала искать список алхимических текстов, подготовленный мной в Нью-Хейвене. Он нашелся в куче черновиков, бланков заказа, рецептов, карандашей, ручек и прочего. Против каждого текста значился шифр, присвоенный бодлианским библиотекарем. «Антропология, или Описание двух начал Человека: анатомического и психического», — говорилось в аннотации к «Ашмолу-782». Содержание, как и в большинстве изучаемых мной работ, было почти невозможно определить по заглавию, а эту книгу, собственно, и открывать было незачем. Тетя Сара всегда проверяла свою почту на ощупь. Если в конверте лежал нежелательный счет, она его попросту не вскрывала и притворялась потом, что о задолженности за электричество слышит впервые.

Золотые циферки на корешке подмигнули мне.

Я села и призадумалась, как же мне с этим быть. Открыть книгу, как будто я самый обычный историк? Или оставить ее и уйти?

Сара повеселилась бы, увидев меня сейчас. Она всегда говорила, что мои попытки держаться подальше от магии — полная ерунда, хотя я после смерти родителей только это и делала. Все ведьмы, бывшие на поминках, искали во мне черты Бишопов и Прокторов, гладили по голове и предрекали, что очень скоро я займу место матери в их общине. Некоторые говорили при этом, что моим родителям не следовало жениться.

«Слишком большая сила, — шептали они, думая, что я их не слышу. — Они привлекли бы к себе внимание, даже и не занимаясь древними культами».

Этого мне хватило, чтобы обвинить в смерти родителей их сверхъестественные способности и попробовать жить по-другому. Повернувшись спиной ко всему, что имело отношение к магии, я занялась тем же, что все девочки моего возраста — верховая езда, мальчики, романы для юношества. Таким образом я надеялась затеряться среди простых смертных. В переходном возрасте я страдала депрессией, но немагический доктор заверил тетю, что это вполне нормально.

Сара ничего ему не сказала о голосах, о моей привычке брать телефонную трубку за минуту до звонка, о том, как она в полнолуние ограждает чарами все окна и двери, чтобы предотвратить мои лунатические уходы в лес. Не сказала, что стулья в доме укладываются в пирамиду, когда я злюсь, и рушатся на пол, когда злость проходит.

В тринадцать лет тетя стала учить меня азам колдовской науки, чтобы отвести в это русло хотя бы часть моей силы. Бесконтактное зажигание свечек, зелья от прыщей — обычный начальный курс ведьмы-подростка. Свечки у меня не зажигались, зелья выкипали, а пройти тесты и выяснить, перешел ли ко мне материнский дар ясновидения, я упорно отказывалась.

По мере успокоения гормонов голоса, спонтанные возгорания и прочие явления тоже начали проходить. Я все так же отказывалась приобщаться к семейному бизнесу. Тетя, побаиваясь необученной ведьмы в доме, отправила меня, к общему облегчению, в Мэн, в колледж. Типичная история, если не считать колдовской ее части.

Из Мэдисона меня гнали в основном интеллектуальные побуждения — я всегда опережала своих ровесников, с ходу запоминала учебники благодаря фотографической памяти и выдавала на контрольных нужные результаты. Обнаружив, что в школе вполне можно обойтись и без магического наследия, я проскочила за год пару последних классов и поступила в колледж шестнадцати лет.

Поначалу я попробовала себя на театральном факультете. Меня увлекали костюмы и тексты пьес, переносящие актера в другое время и место. Профессора сразу же начали ставить меня в пример как образцовую студентку, которой игра позволяет преобразиться в совершенно другую личность. Первые намеки на то, что этим я обязана не только актерскому дару, проявились в роли Офелии. Как только я ее получила, волосы у меня немедленно отросли до пояса. Я часами просиживала у местного озера, притягиваемая его сверкающей гладью, и мои косы ниспадали до самой воды. Мальчик, игравший Гамлета, поддался иллюзии. У нас случился страстный, хотя и мимолетный роман. Я потихоньку сходила с ума, заражая этим весь актерский состав.

Премьера стала событием, это да, но каждая моя новая роль была сопряжена с какой-то проблемой. Когда мне дали Аннабеллу в пьесе Джона Форда[7]«Жаль, что она блудница», положение сделалось совсем уж невыносимым. Ухажеры (не только люди, иные тоже) бегали за мной по всему кампусу. После финального падения занавеса они никуда не ушли, и стало предельно ясно, что с драмой пора завязывать. Не зная и не желая знать, сколько в моей игре от магии, я сделала короткую стрижку, а топы и юбки-клеш сменила на униформу будущего юриста: черные водолазки, защитного цвета брюки и ботинки на низком каблуке. Избыток энергии я вымещала в спорт.



После театрального я стала искать профессию, не уступающую ни пяди колдовским генам. Для математики мне недоставало точности и терпения, на биологии я ни один опыт не довела до конца.

В конце второго курса канцелярия потребовала, чтобы я наконец выбрала что-нибудь, если не хочу задержаться на пятый год — и тут благодаря летней английской программе мне подвернулась возможность уйти еще дальше от всего бишоповского. Я влюбилась в Оксфорд, в утренний свет его тихих улиц. Курс истории включал в себя жизнеописания королей с королевами, и единственные слышные мне голоса доносились из книг, написанных в шестнадцатом-семнадцатом веке. Их вполне можно было приписать величию английской литературы. А лучше всего было то, что никто здесь меня не знал, и никакие ведьмы, если они даже присутствовали тем летом в городе, не приставали ко мне. Вернувшись домой, я выбрала историю своей специальностью, прошла все полагающиеся курсы в рекордное время и в двадцать лет окончила колледж с отличием.

Взявшись писать докторскую, я из всех возможных вариантов предпочла Оксфорд. Темой моих исследований стал период, когда наука начала вытеснять магию, и астрология вкупе с охотой за ведьмами понемногу уступала законам Ньютона. Поиск рационального и отказ от сверхъестественного, характерные для того времени, отражали мою внутреннюю борьбу. Черта, проведенная мной между собственными разумом и наследственностью, стала еще отчетливее.

Тетя Сара фыркнула, услышав, что предметом моей диссертации будут химики семнадцатого столетия. Ярко-рыжие волосы служили хорошей вывеской ее буйному нраву и острому языку. Будучи ведьмой прямой и здравомыслящей, она завладевала аудиторией, как только входила. Мэдисонское общество призывало ее на помощь в случае больших и малых городских кризисов. Наши с ней отношения сильно улучшились, когда она перестала потчевать меня ежедневными наблюдениями по части слабости и непостоянства людской натуры.

Впрочем, она и за сотни миль не преминула мне сообщить о смехотворности моих попыток отречься от магии.

«Эта наука в свое время называлась у нас алхимией, и магии в ней было хоть отбавляй».

«Неправда, — горячо возразила я, стремясь доказать ей, что интерес в этом деле у меня чисто научный. — Сила алхимии в экспериментах, а не в поисках волшебного эликсира, превращающего свинец в золото и делающего человека бессмертным».

«Как скажешь — но ты, желая сойти за человека, выбрала странный путь».

Получив степень, я стала активно бороться за место в Йеле, более английском, чем сама Англия. Меня предупреждали, что успеха я вряд ли добьюсь, но я накатала две книжки, получила кучу премий, заработала несколько грантов и пробилась-таки, куда мечтала.

Что еще важнее, ни один человек на факультете, даже специалисты по раннеамериканской истории, не связывали моей фамилии с первой женщиной, казненной за колдовство в Сейлеме в 1692 году. Защищая заработанную тяжким трудом автономию, я с корнем удалила магию из своей жизни. Без исключений, конечно, не обходилось: пришлось, например, использовать одно из Сариных заклинаний, когда стиральная машина чуть не затопила мою квартиру на Вустер-сквер. Нет совершенства в природе.

Вспомнив об этой своей погрешности, я затаила дыхание, взяла рукопись обеими руками и положила в лоток, предназначенный для работы с редкими книгами. Решение было принято: отнестись к рукописи «Ашмол-782» как серьезный ученый. Описать ее содержание, игнорируя жжение в пальцах и странный запах. После этого, я со всей профессиональной объективностью рассмотрю вопрос, стоит заниматься этой книгой далее или нет. Дрожащими руками я расстегнула медные застежки на переплете.

Книга тихонько вздохнула.

Я оглянулась через плечо. В зале по-прежнему было пусто и тихо, только часы в углу тикали.

Не собираясь упоминать о таинственном вздохе, я открыла новый файл в своем ноутбуке. Знакомое действие, совершаемое мной в сотый, если не в тысячный раз, успокаивало не меньше, чем галочки в книжном списке. Я напечатала номер, заглавие, подробно описала размер и фактуру переплета.

Оставалось только открыть фолиант.

Переплет, несмотря на откинутые застежки, сопротивлялся, точно приклеенный. Тихо выругавшись, я приложила к нему ладонь, чтобы он мог со мной познакомиться. Класть руку на книгу — еще не магия. После привычного покалывания, сходного с ощущением, какое бывает при взгляде кого-то из ведьм, книга перестала напрягаться и раскрылась легко.

Первый лист был чистым. На втором, пергаментном, рукой Ашмола было проставлено «Антропология, или Описание двух начал Человека». Его круглые буквы были знакомы мне, как собственный почерк. «Анатомического и психического» добавили позже, карандашом. Этот почерк я тоже знала, но пока не могла определить, чей он. Потрогать надпись значило бы нарушить библиотечные правила, да и как задокументируешь добытую таким путем информацию? Я внесла в компьютер «чернила и карандаш, разный почерк», а также предполагаемые даты обеих надписей.

Эта пергаментная страница, необычайно тяжелая, как раз и была источником волновавшего меня запаха. От нее пахло не просто древностью, но чем-то мускусным, обветшалым, трудноопределимым. Следующие три страницы, как я сразу заметила, были вырезаны.

Ну, тут по крайней мере ничего трудного. «Не менее трех листов удалено с помощью линейки и бритвы», — набила я и заглянула под корешок, но не сумела определить, на месте ли остальные страницы. При этом я уткнулась в пергамент чуть ли не носом, особенно остро почувствовав его силу и аромат.

Сразу после вырезанных страниц шла иллюстрация — младенец женского пола в стеклянном сосуде. В одной ручонке серебряная роза, в другой золотая. На ногах крылышки, с длинных черных волос падают красные капли. Чернильная, с сильным нажимом подпись объясняла, что это философское дитя, аллегорическое изображение важнейшей стадии в создании философского камня — химической субстанции, приносящей владельцу здоровье, богатство и мудрость.

Яркие краски на удивление хорошо сохранились — художники тех времен подмешивали в них толченые камни, в том числе драгоценные, — а рисунок делал подлинный мастер. Я подсунула под себя руки, борясь с искушением прикоснуться к нему.

В деталях художник, несмотря на весь свой талант, явно ошибся. Горло сосуда должно быть направлено вверх, а не вниз, самого же ребенка полагалось бы нарисовать наполовину черным, наполовину белым в знак того, что это гермафродит. Философское дитя всегда изображали с мужскими гениталиями и женской грудью — или, на худой конец, с двумя головами.

По алхимическим иллюстрациям, аллегорическим и крайне замысловатым, я пыталась понять, систематизировали ли алхимики свои наблюдения в дни, когда периодической таблицы элементов еще не существовало. Луна, к примеру, почти всегда представляла серебро, солнце — золото. Химическое соединение того и другого изображалось как брачный союз. Позднее картинки уступили место словам, а слова, в свою очередь, химическим формулам.

Эта конкретная рукопись вызывала сомнения в том, что алхимиками руководила хоть какая-то логика. В каждой иллюстрации содержалось не меньше одной крупной ошибки, а сопроводительный текст, могущий внести ясность, отсутствовал.

В поисках хоть чего-нибудь совпадающего с моими познаниями я повернула лампу, сфокусировав свет. Кажется, тут видны следы букв?

С величайшей осторожностью я перевернула страницу и увидела слова, сотни слов, различимых только при хорошем освещении и правильном ракурсе.

Вот так-так!

Выходит, мой «Ашмол-782» — палимпсест, рукопись внутри рукописи. Когда-то писцы за недостатком пергамента тщательно смывали старые книги и записывали новый текст на освободившемся месте. Вернуть жизнь старым призрачным строчкам могли только ультрафиолетовые лучи.

Эту рукопись, однако, никакой ультрафиолет не взял бы: ее не смыли, а спрятали каким-то магическим способом. Но кому могло понадобиться заколдовывать алхимический текст, который и без того очень трудно расшифровать даже специалистам?

Отвлекшись от мельтешащих нечитабельных букв, я записала в компьютере: «Сплошные загадки. Заголовки пятнадцатого — семнадцатого веков, изображения большей частью пятнадцатого (источники, возможно, и старше?). Бумажные и пергаментные листы перемешаны. Чернила черные и цветные, последние необычайно высокого качества. Иллюстрации хорошо выполнены, но многие детали неправильны или отсутствуют вовсе. Они изображают создание философского камня и алхимические концепции: сотворение, смерть, воскрешение и трансмутацию. Ошибочная копия более раннего манускрипта? Одна аномалия на другой».

Мои пальцы застыли на клавишах.

Если новая информация расходится с уже имеющимся массивом данных, ученые либо отбрасывают это новое, угрожающее взлелеянным ими теориям, либо фокусируются на разгадке тайны как лазер. Я скорее всего выбрала бы второй вариант, но магическая природа книги склоняла к первому.

В случае колебаний ученые обычно откладывают решение.

«К этой книге, возможно, придется вернуться еще раз», — трусливо допечатала я и осторожно закрыла том. Магия продолжала жужжать внутри, особенно возле застежек.

Ну, хоть закрыла без проблем… уже хорошо. Меня тянуло погладить кожу, но я удержалась, как раньше удерживалась от прикосновения к иллюстрациям. Нельзя претендовать на большее, чем может узнать из этой книги обычный историк.

Тетя Сара всегда говорила, что магия — это дар. Если так, то я соединена невидимыми нитями со всеми прежними ведьмами Бишоп. За то, чтобы вступить в свои наследственные права и овладеть сокровенным ведьминским ремеслом, каждый платит определенную цену. Раскрыв «Ашмол-782», я разрушила стену между мной-ведьмой и мной-ученым, но теперь снова вернулась за барьер и твердо намеревалась остаться на немагической его стороне.

Я закрыла компьютер, собрала бумаги, уложила книги в стопку, поместив «Ашмол-782» в самый низ. Джиллиан, к счастью, на месте не было, хотя ее стол остался неубранным — решила, вероятно, поработать еще и вышла на чашку кофе.

— Закончила уже? — спросил Шон.

— Не совсем. Три верхних хотела бы оставить на понедельник.

— А четвертую?

— С ней все. — Я подвинула к нему стопку книг. — Можешь отправлять обратно в хранилище.

Шон положил книгу сверху на весь прочий возврат и проводил меня к лестнице. За спиной у меня включился конвейер, уносящий загадочный том в недра библиотеки.

Я чуть было не остановила Шона, но в последний момент удержалась.

У самого выхода на улицу воздух сгустился, как будто библиотека не хотела меня отпускать. Сгустился и замерцал, словно страницы колдовской книги. Меня пробрала невольная дрожь, волоски на руках поднялись дыбом. Здесь только что произошло какое-то волшебство.

Я повернулась было опять к читальному залу Герцога Хамфри, но устояла и решительно вышла вон, сказав себе: пустяки.

Ты уверена? — шепнул долго подавляемый голос.

ГЛАВА 2

Оксфордские колокола прозвонили семь раз. В эту пору года темнело быстрее, чем летом, но сумерки еще медлили. Библиотечные фонари, зажженные всего полчаса назад, расплывались в них золотыми лужицами.

Двадцать первое сентября. Ведьмы всего мира сейчас празднуют канун осеннего равноденствия, встречая Мейбон и грядущую зимнюю тьму, но оксфордским придется обойтись без меня. Мне в самом деле предстояло выступить на одной важной конференции в будущем месяце, и не написанный до сих пор доклад начинал меня беспокоить.

При мысли о пирующих где-то ведьмах у меня заурчало в желудке. Я сидела в библиотеке с утра, с половины десятого, и только раз прервалась на ленч.

Шон сегодня не работал, книги выдавала какая-то новенькая. Когда я заказала особенно ветхую единицу хранения, она стала предлагать мне взамен микрофильм. Заведующий, мистер Джонсон, услышав это, счел нужным вмешаться.

— Извините, доктор Бишоп, — торопливо заговорил он, поправляя очки в тяжелой темной оправе. — Если вам нужен этот манускрипт, мы будем счастливы вам его предоставить. — Требуемое он доставил мне лично, продолжая извиняться: «Новые сотрудники, вы же знаете…» Польщенная его отношением к моей ученой персоне, я весь день провела за чтением.

Только вечером я сняла кольца-грузики с верхних углов рукописи и закрыла ее, довольная, что хорошо поработала. Весь уик-энд после своего столкновения с заколдованным фолиантом я занималась нормальными повседневными делами и алхимии не касалась. Заполняла компенсационные формы, платила по счетам, писала рекомендательные письма, даже рецензию наконец добила. Перемежалось это стиркой, многочисленными чашками чая и попытками воплотить в жизнь рецепты из кулинарных программ Би-би-си.

Сегодня, начав с утра пораньше, я старалась сосредоточиться на текущей работе и не вспоминать о загадочном палимпсесте со странными иллюстрациями. По мере выполнения того, что я наметила на день, у меня возникли четыре вопроса, третий из которых был самым легким. Ответ на него содержался в «Ноутс энд квайериз»,[8] занимавших один из книжных шкафов. Я встала, решив перед уходом поставить еще одну галочку в своем списке.

Чтобы взять что-то с верхних полок отделения Селден-Энд, следовало подняться на антресоли. Подшивками в клеенчатых переплетах никто, похоже, не пользовался, кроме меня и одного пожилого преподавателя литературы из колледжа Магдалины. Отыскав нужный том, я выругалась, поскольку дотянуться до него не могла.

Мне послышался чей-то смех, хотя за столом в дальнем конце антресолей никого не было. Ну вот, снова мне что-то чудится. Оксфорд был все еще пуст; все университетские ушли около часа назад, чтобы пропустить перед обедом стаканчик бесплатного шерри в профессорской гостиной своего колледжа. Джиллиан — и та ушла по случаю праздника, повторив свое приглашение и покосившись на стопку заказанных мною книг.

Стремянки в поле зрения не обнаружилось — обычное дело для Бодли. На то, чтоб отыскать ее внизу и втащить наверх, ушло бы добрых пятнадцать минут. Ну что ж… в пятницу я, правда, держала в руках колдовскую книгу, но больше никакого чародейства не сотворила. И кто меня здесь увидит?

Резонно, казалось бы, но все же как-то не по себе. Собственные правила я нарушала нечасто и вела счет всем случаям, вынуждавшим меня обращаться к магий. За год это будет уже пятый раз, включая забарахлившую стиральную машину и «Ашмол-782». Допустимо для конца сентября, однако у меня бывали и лучшие показатели.

Вздохнув, я подставила руку и вообразила, что снимаю подшивку с полки.

Девятнадцатый том «Ноутс энд квайериз» накренился, шлепнулся мне на ладонь и открылся на нужной странице.

На все про все ушло три секунды. Я перевела дух, избавляясь от чувства вины, и ощутила между лопатками два ледяных пятна.

Свидетель моего преступления был явно не человек.

Взгляд чародея вызывает у другого чародея щекотку, но планету с людьми делят не одни чародеи. Есть демоны — артистические натуры, скользящие по канату между безумием и гениальностью. «Рок-звезды и серийные убийцы» — так отзывается о них моя тетя. Есть вампиры — если они не убьют вас сразу, то заворожат своей красотой.

Взгляд демона я ощущаю как легкий, будоражащий нервы поцелуй, взгляд вампира жжет холодом.

Перебрав в уме читателей Герцога Хамфри, я вспомнила одного вампира — красавца монаха, любовно листавшего средневековые служебники и молитвенники. В отделы редких книг вампиров, как правило, гонят тщеславие и ностальгия — ведьмы и демоны там встречаются куда чаще. Взять хоть Джиллиан Чемберлен, изучающую свои папирусы через лупу. А в музыкальном зале я видела сразу двух демонов — оба подняли головы, когда я проходила мимо них к Блэкуэллу, чаю попить. Один попросил принести ему кофе с молоком, что красноречиво свидетельствовало о глубине его погружения в очередное безумство.

Но сейчас за мной наблюдал вампир.

Я уже сталкивалась с ними по роду своей деятельности: вампиры часто идут в науку, ведь им спешить некуда — они могут исследовать проблему несколько веков кряду, и разве что ближайшие сотрудники способны их распознать.

В наши дни их интересуют в основном ускорители элементарных частиц, расшифровка генома и молекулярная биология, а раньше они занимались сплошь алхимией, анатомией и электричеством. Если какая-нибудь теория требовала человеческой крови или обещала раскрыть тайны вселенной, без вампира там точно не обходилось.

Крепко сжимая злополучные «Ноутс энд квайериз», я обернулась лицом к наблюдателю. Он стоял внизу, напротив меня, около справочников по палеографии, прислонившись к одной из стройных деревянных колонн галереи. В руках у него был труд Дженет Робертс «Путеводитель по рукописным шрифтам английского языка до 1500 года».

Его я видела впервые, но почему-то была уверена, что древние рукописи он читает вполне свободно и без пособий.



По телесериалам и книжкам в мягкой обложке все знают, как красивы вампиры, но увидеть кого-то из них вживую — совсем другое. Фигура словно изваяна резцом искусного скульптора, движения как в балете, музыка в каждом слове. Глаза притягивают — именно так они ловят свою добычу. Долгий взгляд, несколько тихих слов, прикосновение, и вы становитесь закуской вампира.

Все это, однако, я знала только в теории, от которой вряд ли мог быть какой-то прок при реальной встрече в Бодлианской библиотеке.

Единственный вампир, с которым я более или менее близко общалась, работал на швейцарском ускорителе элементарных частиц. Джереми, голубоглазый блондин с заразительным смехом. Переспав со всем Женевским кантоном, он принялся за Лозанну. Я старалась не задумываться, что он делает с этими женщинами после того, и упорно отвергала его настойчивые предложения пойти выпить. Джереми я всегда принимала за типичного представителя его вида, но по сравнению с тем, кто стоял перед мной сейчас, он казался неуклюжим молокососом.

Этот, учитывая даже, что я смотрела на него с галереи, был значительно выше шести футов. Широкие плечи, узкие бедра, стройные мускулистые ноги. Кисти рук поражали своим изяществом — даже странно было, что они принадлежат такому атлету.

Я смотрела на него, а он на меня. Глаза, казавшиеся на расстоянии черными, сидели под такими же черными густыми бровями, одна из которых была вопросительно выгнута. Надбровные дуги смыкались с высокими скулами. Единственной мягкой чертой на этом безупречно правильном лице был большой рот, такой же неуместный, как и тонкие пальцы.

Меня в нем нервировало не столько физическое совершенство, сколько хищное сочетание силы, ловкости и ума, ощущаемое даже на расстоянии. В черных брюках, сером свитере, с черной гривой, падающей на лоб и коротко подстриженной на затылке, он выглядел как пантера, которая может прыгнуть в любой момент, но пока сдерживается.

Бледные губы дрогнули в учтивой улыбке, не показывая зубов — я хорошо представляла себе эти острые, совершенно ровные зубы.

Одна мысль о них пропитала мое тело адреналином. «Уходи отсюда немедленно», — подсказывали инстинкты.

Лестница, до которой было четыре шага, показалась мне очень далекой. Я ринулась вниз, споткнулась на последней ступеньке и угодила прямо в объятия вампира — он, разумеется, двигался быстрее меня.

Пальцы у него были прохладные, а руки гораздо тверже, чем кости и мышцы простого смертного. В воздухе витал запах гвоздики, корицы и чего-то наподобие ладана. Вампир, отпустив меня, с легким поклоном подал мне упавшие «Ноутс энд квайериз».

— Доктор Бишоп, если не ошибаюсь?

Я кивнула, дрожа с головы до пят.

Длинные бледные пальцы правой руки достали из кармана визитную карточку, белую с голубым, и протянули мне.

— Мэтью Клермонт.

Я взяла карточку за уголок, стараясь не прикасаться к нему. Рядом с фамилией — университетский девиз, три короны и открытая книга. Цепочка инициалов, следующих далее, доказывала, что он уже принят в Королевское общество.

Неплохо для того, кому на вид и сорока нет — на самом-то деле он наверняка старше раз в десять.

Научная специальность… ну что ж, ничего странного, если вампир является профессором биохимии, состоит в Оксфордской неврологической ассоциации и работает в больнице Джона Рэдклиффа. Кровь и анатомия, два излюбленных вампирских занятия. В карточке, помимо офисного, значились телефоны трех разных лабораторий и электронный адрес. Раньше мы с ним не встречались, но недоступным его вряд ли можно назвать.

— Профессор Клермонт, — пискнула я, подавляя желание броситься во весь дух к выходу.

— Мы с вами не знакомы… — В его произношении, вполне оксфордском, слышались какие-то мягкие нотки, происхождение которых я затруднялась определить. Глаза у него вблизи оказались совсем не черными — расширенные зрачки окаймляла зеленовато-серая радужка. Оторвать от них взгляд я при всем желании не могла. — …Но я большой ваш поклонник.

Я опешила. Вероятность того, что профессор биохимии способен интересоваться алхимиками семнадцатого века, представлялась мне почти нулевой. Держась за воротник своей белой блузки, я оглядела читальный зал, где нас было двое. Хоть бы одна душа у старинных дубовых ящиков каталога или за одним из компьютеров, а библиотекарь сидит слишком далеко, чтобы прийти мне на помощь.

— Ваша статья о цветовой алхимической символике прямо-таки захватила меня, а работу о подходе Роберта Бойля к расширению и сжатию вещества я нашел вполне убедительной. — То, что в разговоре участвовал он один, его, видимо, не смущало. — Вашу последнюю книгу об алхимическом ученичестве я еще не закончил и получаю большое удовольствие, читая ее.

— Спасибо, — пролепетала я. Его взгляд переместился к моему горлу и снова вернулся назад, когда я перестала теребить пуговицы на шее.

— Вы наделены даром оживлять прошлое — читатель сразу же это чувствует. — Я приняла это как комплимент — вампир должен был подметить фальшь, если таковая имелась. Клермонт сделал паузу и спросил: — Не согласитесь ли вы со мной пообедать?

Мой рот непроизвольно открылся. В библиотеке мне, конечно, от него не уйти, но чтобы я по доброй воле обедала с существом, у которого своя специфическая диета?

— У меня другие планы на вечер, — отрезала я. Что бы такое придумать? Клермонт должен знать, что я ведьма, а Мейбон я, как всем ясно, не праздную.

— Жаль, — с легкой улыбкой произнес он. — Может быть, в другой раз. Вы приехали на год, верно?

Гвоздичный аромат, идущий от Клермонта, напоминал мне запах «Ашмола-782». Я кивнула, чтобы поскорей отвязаться.

— В таком случае наши дороги неизбежно пересекутся — Оксфорд очень маленький город.

— Очень, — поддакнула я, жалея, что не поехала в Лондон.

— До встречи тогда, доктор Бишоп. Был очень рад познакомиться. — Клермонт протянул руку. Его глаза, не считая краткого экскурса к шее, все время смотрели прямо в мои — кажется, он и не моргал даже. Я призвала все свое мужество, не желая первой отводить взгляд.

Помедлив секунду, я пожала ему руку. Он отошел, улыбнулся и растаял в библиотечном мраке.

Когда немного отошли похолодевшие пальцы, я вернулась к своему столу, выключила компьютер. «Зачем же ты нас брала, если даже взглянуть не хочешь?» — укоряли меня «Ноутс энд квайериз». Список заданий на день тоже смотрел с укором. Я вырвала его из блокнота, скомкала и бросила в корзину, бормоча:

— Довлеет дневи злоба его.

Ночной смотритель читального зала взглянул на часы, когда я вернула книги.

— Рано что-то сегодня, доктор Бишоп?

Я кивнула, плотно сжав губы: мне очень хотелось спросить, знает ли он, что в секции палеографии только что был вампир.

Он принял от меня стопку картонных папок.

— Оставить за вами на завтра?

— Да-да. Оставьте.

Приличия соблюдены — можно наконец удалиться. Стук моих каблуков по линолеуму отражался эхом от каменных стен. Через ажурную железную дверь читального зала, мимо книг за бархатными шнурами, вниз по истертым деревянным ступеням в закрытый двор. Я прислонилась к чугунной ограде вокруг бронзовой статуи Уильяма Герберта[9] и вдохнула холодный воздух, изгоняя из легких гвоздику с корицей.

«Мало ли чего в Оксфорде не случается по ночам, — сказала я себе назидательно. — Еще один вампир в городе, вот и все».

Домой, несмотря на все здравые рассуждения, я шла быстрее обычного. На темной Нью-колледж-лейн было страшновато и в лучшие времена. Открыв с помощью своей карточки заднюю калитку Нью-колледжа, я немного расслабилась, как будто каждая дверь и стена, которую я оставляла между собой и библиотекой, прибавляла мне безопасности. Теперь мимо часовни во двор, примыкающий к единственному сохранившемуся в Оксфорде средневековому садику. Глядя на зеленую горку в его середине, студенты некогда размышляли о тайнах природы и Бога. Шпили и арки колледжа сегодня казались мне готическими как никогда.

Ну вот я и дома, можно вздохнуть свободно. Корпус, в котором помещалась моя квартира, предназначался для гостей, ранее учившихся в Оксфорде. Сама квартира состояла из спальни, гостиной с круглым обеденным столом и маленькой, но хорошо оборудованной кухни. Старые гравюры, деревянные панели, мебель конца девятнадцатого столетия, обставлявшая в прошлом воплощении преподавательскую гостиную и дом декана.

Я сунула в тостер два ломтика хлеба, выпила залпом стакан холодной воды, открыла окно. Вернулась с едой в гостиную, скинула туфли, включила проигрыватель. Зазвучала прозрачная мелодия Моцарта. Садясь на диван с бордовой обивкой, я собиралась отдохнуть пару минут, принять ванну и просмотреть сделанные за день заметки… а проснулась в полчетвертого утра с колотящимся сердцем, затекшей шеей и вкусом гвоздики во рту.

Я снова напилась воды и закрыла кухонное окно, поеживаясь от сырости. Не позвонить ли домой? Там всего пол-одиннадцатого, а Сара и Эм — настоящие совы. Я выключила свет везде, кроме спальни, взяла мобильник. Скинула грязную одежду — и почему в библиотеке всегда так пачкаешься? Надела старые штаны для йоги и черную водолазку с растянутым воротом, удобней всякой пижамы.

Сев на кровать, такую манящую, я чуть не передумала насчет звонка, но вода так и не смыла привкус гвоздики.

— Мы ждали, что ты позвонишь, — первым делом услышала я на том конце линии.

Ведьмы.

— Все нормально, Сара, — вздохнула я.

— У меня обратное впечатление. — Младшая сестра моей матери по обыкновению взяла быка за рога. — Табита весь вечер как на иголках, у Эм было видение, что ты заблудилась ночью в лесу, а я ничего не могу проглотить с самого завтрака.

Все дело в этой проклятой кошке. Табита — Сарино дитятко и сразу чувствует, когда в семействе что-то не так.

— Говорю тебе, все в порядке. У меня произошла неожиданная встреча в библиотеке, ничего больше.

Щелчок: Эм взяла отводную трубку.

— А почему ты Мейбон не празднуешь?

Эмили Метер я помню с самого раннего детства. В старших классах школы они с Ребеккой Бишоп работали как-то летом на Плимутской Плантации[10] — помогали на раскопках, рыли ямы, возили тачки. Они подружились и переписывались все время, пока Эм училась в Вассаре, а мать в Гарварде. В Кембридже они снова встретились — Эм там работала детским библиотекарем. После смерти моих родителей Эм сначала проводила у нас в Мэдисоне все выходные, а потом устроилась на работу в местной начальной школе. Они с Сарой стали партнерами на всю жизнь, хотя Эм снимала в городе собственную квартиру и в спальню они при мне никогда вместе не уходили, пока я не выросла. Этим они не обманывали ни меня, ни соседей, ни кого бы то ни было в Мэдисоне. Все относились к ним как к паре, где бы они там ни спали. Когда я выехала из дома Бишопов, Эм и вовсе переселилась туда. Она, как и мои мать с теткой, происходила из старинного чародейского рода.

— Меня приглашали, но я предпочла поработать.

— Это ведьма из Брин-Мора тебя приглашала? — Американской классицисткой Эм интересовалась в основном потому, что когда-то водила дружбу с матерью Джиллиан (о чем сама проговорилась после изрядного количества выпитого вина, молвив туманно: «Это было в шестидесятых»).

— Да, она, — устало ответила я. Обе старшие ведьмы были убеждены, что теперь, обеспечив себе место в науке, я обрету свет и начну всерьез относиться к магии. Разубедить их в этом ничто не могло — они трепетали от волнения всякий раз, как я вступала в контакт с другой ведьмой. — Но я вместо нее провела вечер с Элиасом Ашмолом.

— Кто это? — спросила Эм Сару.

— Да так, книги собирал по алхимии. Умер уже.

— Я еще здесь, между прочим, — напомнила я.

— Так кто же постучал палкой по твоей клетке? — спросила Сара.

Нечего и пытаться скрыть хоть что-то от ведьм.

— Я встретила в библиотеке вампира. Некого Мэтью Клермонта.

Эм на том конце, видимо, припоминала знакомую нечисть. Сара тоже помолчала, решая, взрываться ей или нет, а потом выдала:

— Надеюсь, от него будет легче избавиться, чем от демонов, которые к тебе так и липнут.

— Демоны не приближались ко мне с тех пор, как я бросила сцену.

— А тот, из библиотеки Бейнеке?[11] Когда ты стала работать в Йеле? — вспомнила Эм. — Шел мимо и завернул к тебе.

— Он был психически нестабилен, — заспорила я. Подумаешь, поколдовала разок со стиральной машиной или нечаянно привлекла любопытного демона. Это не в счет.

— Ты притягиваешь нечисть, как цветок пчел, Диана, но демоны и вполовину не так опасны, как вампиры. Держись от него подальше, — распорядилась Сара.

— Я не собираюсь поддерживать с ним никаких отношений. — Пальцы опять независимо от меня потянулись к шее. — Ничего общего у нас нет.

— Дело не в этом, — повысила голос Сара, — а в том, что ведьмы не должны общаться с вампирами или демонами. Ты сама знаешь, что людям в подобных случаях легче нас обнаружить. Ни один демон или вампир не стоит такого риска. — Из всех существ, населявших мир, Сара принимала всерьез только ведьм и волшебников. Людей она почитала несчастными слепыми созданиями, демонам, как вечным подросткам, не стоило доверять, вампиры в ее иерархии стояли ниже кошек и примерно на ступень ниже комнатных собачонок.

— Ты давно уже научила меня этим правилам, Сара.

— Правила не все соблюдают, милая, — заметила Эм. — Что ему было нужно?

— Он сказал, что его интересуют мои работы. Но он биолог, поэтому я в это не слишком верю, — стала рассказывать я, теребя стеганое покрывало. — Обедать меня приглашал.

— Обедать? — переспросила недоверчиво Сара.

— Ресторанное меню потребностям вампира не очень-то отвечает, — посмеялась Эм.

— Я уверена, что больше его не увижу. Судя по визитке, он руководит тремя лабораториями и состоит в штате двух колледжей.

— Типичный случай, — сказала Сара. — Вот что бывает, когда время девать некуда. И перестань мусолить покрывало, дырку протрешь. — Включив свой ведьмин радар на полную мощность, она не только слышала меня, но и видела.

— Он не обкрадывает пожилых дам и не рискует чужими деньгами на бирже, — вступилась я. Баснословное богатство вампиров было всегдашним Сариным пунктиком. — Он биохимик и врач-невролог.

— Все это очень интересно, Диана, но чего он хотел? — На мое раздражение Сара отвечала своим — обычный диалог между двумя женщинами из рода Бишопов.

— Уж точно не обедать ее повести, — уверенно вставила Эм.

— Значит, чего-то другого, — фыркнула Сара. — Вампиры ведьмам свиданий не назначают — если, конечно, он не намеревался пообедать тобой. Они обожают ведьмину кровь.

— Может, любопытничал просто… или ему в самом деле понравилось то, что ты написала. — Сомнение в голосе Эм вызвало у меня смех.

— Нам не пришлось бы вести этот разговор, прими ты элементарные меры предосторожности, — отрезала Сара. — Защитное заклинание, немного предвидения…

— Я не пользуюсь магией, чтобы узнать, зачем вампир хотел со мной пообедать, — твердо ответила я. — Это не обсуждается, Сара.

— Не хочешь слышать наших ответов — не звони и не спрашивай. — Коротенькое терпение Сары подошло к концу, и она бросила трубку.

— Ты же знаешь, как Сара волнуется за тебя, — извиняющимся голосом произнесла Эм. — Она понять не может, почему ты не пользуешься своим даром хотя бы в целях самозащиты.

Потому что за пользование даром надо платить — я им это уже не раз объясняла.

— Это скользкий путь, Эм, — попыталась я сызнова. — Сегодня защищаешься от вампира в библиотеке, завтра от трудного вопроса на лекции. Потом начинаешь подбирать тему для исследования так, чтобы наверняка выиграть грант. Для меня очень важно самой создать себе репутацию, а с магией у меня не будет ничего по-настоящему своего. Не хочу быть очередной ведьмой Бишоп. — Я собиралась рассказать Эм об «Ашмоле-782», но что-то меня удержало.

— Знаю, милая, знаю, — проворковала Эм, — но Сара все равно беспокоится. Ты у нее теперь единственная родная душа.

Я запустила пальцы в волосы, сжала виски. Разговоры такого рода всегда приводят к моим родителям. Сказать ей еще об одном тревожном моменте или не говорить?

— Что, милая? — Шестое чувство Эм разбередило мою тревогу.

— Он знал мое имя. Мы виделись впервые, но он знал, кто я.

Эм поразмыслила.

— Но ведь на обложке твоей книги есть фотография?

Я с шумом выпустила затаенное было дыхание.

— Ну конечно. Какая я глупая. Поцелуй за меня Сару, ладно?

— Обязательно поцелую. Будь осторожна, Диана, слышишь? Может быть, английские вампиры ведут себя с ведьмами не так образцово, как американские.

Я улыбнулась, вспоминая, как учтиво поклонился мне Клермонт.

— Хорошо. Ты не волнуйся, скорее всего мы с ним больше не встретимся.

Эм промолчала.

— Эм?

— Время покажет.

Эм предсказывала будущее не так хорошо, как, по слухам, моя мать. Ее что-то грызло, но заставить ведьму поделиться смутными подозрениями — дело почти невозможное. Она не скажет мне, что беспокоит ее в Мэтью Клермонте. Во всяком случае, сейчас.

ГЛАВА 3

Вампир сидел в темноте над мостиком через Нью-колледж-лейн, соединяющим два участка Гертфорд-колледжа. Спиной он прислонялся к старинной кладке одной их новейших построек колледжа, ногами упирался в кровлю моста.

Ведьма, на удивление уверенно преодолев неровный булыжник у Бодлианской библиотеки, прошла прямо под ним. Она сильно нервничала — это делало ее ранимой и совсем юной.

Вот тебе и маститый историк, подумал вампир, припоминая факты ее биографии. Он видел ее фото, но все-таки полагал, что женщина, успевшая добиться таких успехов, должна быть старше.

Диана Бишоп, несмотря на явно стрессовое состояние, шла, выпрямив спину и развернув плечи. Пожалуй, напугать ее будет не так легко, как он ожидал: в библиотеке она встретила его взгляд без страха, который Мэтью привык внушать всем невампирам, да и многим вампирам тоже.

Бишоп свернула за угол, и Мэтью прокрался за ней по крышам до ограды Нью-колледжа. Зная расположение корпусов, он догадывался, где находятся ее комнаты. Когда она начала подниматься по лестнице, он уже спрятался в нише напротив.

Она зажгла везде свет, отворила окно в кухне и скрылась из глаз.

Хорошо. Не придется бить стекла или вскрывать замок.

Мэтью вскарабкался по стене, цепляясь за медный водосток и побеги плюща. Отсюда он хорошо чуял ведьмин запах и слышал шелест переворачиваемых страниц. Вытянув шею, он заглянул в окно.

Лицо читающей Бишоп в спокойном состоянии выглядело совсем по-другому. Ее кожа, можно сказать, идеально облегала костяк. Скоро она уронила голову, вздохнула, откинулась на подушки. По ровному дыханию Мэтью понял, что она спит.

Он влез в полуоткрытое окно кухни. Вампир уже очень давно не входил в комнаты, где обитала женщина, да и в прежние времена делал это редко, разве что в пылу страсти. На сей раз им двигали совсем другие побуждения, но пришлось бы долго объясняться, если бы кто-то застал его здесь.

В его задачу входило узнать, не у нее ли «Ашмол-782». Ее стол в библиотеке он не успел обыскать как следует. Среди заказанных ею на сегодня рукописей нужного тома, насколько он видел, не было, но какая ведьма, особенно Бишоп, выпустит такую книгу из рук? Мэтью бесшумно прочесал всю квартиру. Ни в спальне, ни в ванной книги не обнаружилось.

Он подкрался к дивану, на котором она спала. Веки ведьмы подергивались, как будто она смотрела доступный ей одной фильм, одна рука сжалась в кулак, ноги шевелились, как в танце — но лицо оставалось безмятежным, знать не зная, что вытворяет тело.

Что-то здесь не так — он почувствовал это сразу, увидев Бишоп в библиотеке. Мэтью разглядывал ее, скрестив руки, и никак не мог разгадать. Она что-то скрывает, думал он, не чуя обычных запахов белены, полыни и серы, — скрывает нечто большее, чем пропавшая рукопись.

Стол, который она использовала как письменный, был завален книгами и бумагами. Там проще всего спрятать похищенный том. Мэтью сделал к нему шаг и замер, словно пронзенный током.

Тело Дианы Бишоп излучало бледно-голубой, почти белый свет, окутывающий ее мерцающим саваном. Мэтью, уже несколько веков не видевший, чтобы с ведьмами происходило нечто подобное, потряс головой и возобновил свои поиски. Книги не было. Ведьмин запах отвлекал его, сбивал с толку. Бишоп переменила позу, подтянув колени к груди, и свет, померцав еще немного, угас.

Мэтью нахмурился. То, что он подслушал вчера вечером, не совпадало с тем, что он видел собственными глазами. Две ведьмы сплетничали о третьей, заказавшей «Ашмол-782». «Эта американка не пользуется своей магической силой», — говорила одна из них, но Мэтью наблюдал эту силу как в библиотеке, так и теперь — она буквально сочилась из пор спящей Бишоп. Женщина скорее всего вкладывала магию и в научную деятельность. Многие, о ком она писала, были друзьями Мэтью: Корнелиус Дреббель,[12] Андреас Либавиус,[13] Исаак Ньютон. Бишоп хорошо знала все их мании и чудачества — разве способен современный историк без помощи магии так понимать людей, живших давным-давно? Быть может, она и его, Мэтью, видит с той же дьявольской зоркостью?

Часы, пробив трижды, заставили его вздрогнуть. В горле у него пересохло. Он осознал, что уже несколько часов стоит неподвижно, глядя, как вздымаются и опадают волны колдовской силы. Не отведать ли ведьминой крови? Это может навести его на след книги и раскрыть прочие ее тайны. Нет, не стоит, пожалуй. «Ашмол-782» — больше ему ничего от этой загадочной Бишоп не нужно.

Раз книга не у нее — значит, в библиотеке.

Вампир выскользнул в кухонное окно и растворился в ночи.

ГЛАВА 4

Так я и проснулась четыре часа спустя — на застланной кровати, с телефоном в руке. Правая нога свесилась, тапок с нее упал. Бросив взгляд на часы, я ахнула. Придется отменить греблю, а заодно и пробежку.

Я наскоро приняла душ и, прихлебывая очень горячий чай, стала сушить свои соломенные, длиной до плеч, волосы. Они у меня непослушные, как у большинства ведьм. Сара винит в этом избыток магии в организме и твердит, что регулярное ее применение способствует понижению статического электричества.

Почистив зубы, я влезла в джинсы, свежую белую блузку, черный жакет. Знакомый ритуал, привычная одежда — почему же сегодня мне кажется, что все сидит на мне как-то не так? Я одернула жакет. Ну, не на заказ шито, что ж тут поделаешь.

Из зеркала на меня смотрело лицо моей матери. Не помню, когда это сходство установилось полностью — в колледже, что ли? Никто его не замечал, пока я не приехала домой с первого курса на День Благодарения, но с тех пор от всех, знавших Ребекку Бишоп, я только о нем и слышу.

Какая я бледная — это от недосыпа. Веснушки, унаследованные от отца, виднелись предельно четко, но темные круги под глазами их перешибли. Даже нос с подбородком как-то выдались и удлинились. Интересно, как безупречный профессор Клермонт выглядит по утрам? Вероятно, не хуже, чем ночью, поганый монстр. Я скорчила зеркалу рожицу.

На пути к выходу я оглядела квартиру. Что-то не переставало меня беспокоить. Забытая встреча? Невыполненное задание? Проверив ежедневник и скопившуюся на столе почту, я приписала дискомфорт в желудке голоду и вышла на лестницу. По дороге любезные дамы с кухни дали мне тост. Они помнили меня еще аспиранткой и каждый раз, когда я выглядела расстроенной, пытались накормить заварным кремом и яблочным пирогом.

Тост и булыжник на Нью-колледж-лейн убедили меня в том, что события прошлой ночи мне просто приснились. Волосы лежали пышной волной, дыхание слегка белело на холодке. Утренний Оксфорд с его мокрыми мостовыми, косыми лучами солнца в тумане, доставочными фургонами и запахом пережженных кофейных зерен воплощает собой все, что есть на свете нормального. Вампиры здесь по определению не могут водиться.

Служитель Бодлианской библиотеки в синем форменном пиджаке рассматривал мой читательский билет так, словно видел меня впервые и подозревал во мне прославленную книжную воровку, но наконец пропустил. Достав бумажник, блокнот и компьютер, я поставила сумку в одну из клетушек у двери и поднялась по винтовой деревянной лестнице на третий этаж.

Библиотечный запах — смесь древнего камня, пыли, жуков-древоточцев и старой тряпичной бумаги — каждый раз поднимает мне настроение. Солнце, льющееся в окна на лестнице, освещало пляшущие пылинки и прошлогодние расписания лекций. Очень скоро, когда шлюзы откроются и орды студентов затопят город, здесь появятся свежие объявления.

Тихонько напевая, я кивнула бюстам Томаса Бодли и короля Карла I у входа в читальный зал, вошла и тут же услышала голос заведующего:

— Придется посадить его в Селден-Энде.

Библиотека только что открылась, но у персонала уже возникли проблемы. Раньше я наблюдала подобную суету лишь в случае визита особо именитых ученых.

— Он уже там. Сделал заказ и ждет. — Вчерашняя девушка-библиотекарь держала в руках стопку книг. — Это тоже его — принесли из зала Нью-Бодлиан.

Там хранилась восточно-азиатская литература — не моя тематика.

— Отнесите ему и скажите, что заказанные рукописи поступят в течение часа. — С этими словами взбудораженный мистер Джонсон скрылся в своем кабинете.

— Привет, Диана, — приветствовал меня Шон, возведя глаза к потолку. — Выдать то, что оставлено за тобой?

— Да, пожалуйста. — Хорошо, что ждать не придется. — Похоже, у вас великий день?

— Да уж. — Шон исчез в кладовой, где книги запирались на одну ночь, и вернулся с моими сокровищами. — Номер места?

— А4. — Я всегда сидела там, в юго-восточном углу Селден-Энда, где естественное освещение было лучше всего.

— Видите ли, доктор Бишоп, — тут же подскочил мистер Джонсон, — место А3 занял профессор Клермонт. Возможно, вам будет удобнее на А1 или А6. — Заведующий нервно переминался с ноги на ногу, глаза моргали за толстыми стеклами.

— Профессор Клермонт?!

— Да. Он работает с записями Нидема — ему нужен хороший свет и пространство, чтобы их разложить.

— Джозеф Нидем, историк китайской науки? — В области моего солнечного сплетения возникла горячая точка.

— Да. Он тоже был биохимиком, отсюда интерес профессора Клермонта. — Озабоченность мистера Джонсона возрастала с каждой секундой. — Ну так как же? Вы согласны занять А1?

— Лучше А6. — Сидеть рядом с вампиром, хотя бы и через одно место, мне как-то не улыбалось, а сидеть напротив на А4 было и вовсе немыслимо. Попробуй сосредоточиться под таким взглядом. Будь столы в средневековом крыле поудобнее, я уселась бы под одной из горгулий, стерегущих узкие окна, и уж как-нибудь вытерпела неодобрение Джилиан Чемберлен.

— Превосходно. Спасибо, что отнеслись с пониманием, — облегченно вздохнул мистер Джонсон.

Войдя в светлый Селден-Энд, я прищурилась. Клермонт выглядел ничуть не хуже вчерашнего, но его кожа поражала бледностью по контрасту с черными волосами. Сегодня на нем был серый пуловер в зеленую крапинку, а также — как обнаружилось при взгляде под стол — брюки цвета асфальта, носки в тон и черные ботинки, стоившие больше, чем весь гардероб среднего преподавателя.

Ощущение беспокойства вернулось. Почему он сидит в библиотеке, а не у себя в лаборатории?

Я даже не думала ступать тише обыкновенного, но вампир, углубившийся в чтение, меня как будто не замечал. Он сидел по диагонали, за много пустых столов от меня. Я положила свой пластиковый пакет и книги на место А5, обозначив границы своей территории — лишь тогда он с явным удивлением вскинул брови.

— Доктор Бишоп! Доброе утро.

— Профессор Клермонт. — Он, вероятно, слышал все, что говорилось на выдаче — слух у них, как у летучих мышей. Не глядя ему в глаза, я начала вынимать из пакета свое имущество и воздвигла между нами целую крепостную стену. Клермонт дождался, когда я закончу, и вновь углубился в чтение.

Я присоединила к компьютеру шнур, воткнула его под столом в розетку. Когда я выпрямилась, вампир все так же читал, старательно сдерживая улыбку.

— Сел бы лучше на северной стороне, — пробурчала я, отыскивая свой книжный список.

Клермонт поднял на меня расширенные зрачки.

— Я вам мешаю, доктор Бишоп?

— Нет, что вы. — У меня свело горло от внезапного резкого аромата гвоздики. — Я просто удивляюсь, как это вы сидите на солнце.

— Неужели вы верите всему, что читаете в книгах? — Черная бровь выгнулась вопросительным знаком.

— То есть, думаю ли я, что вы вот-вот загоритесь? Нет, так я не думаю. — Вампиры не сгорают на солнце, и клыков у них тоже нет. Все это мифы, придуманные людьми. — Но я ни разу не видела, чтобы кому-то из вас нравилось греться на солнышке.

Клермонт не шелохнулся, но я могла бы поклясться, что он подавил смех.

— У вас большой опыт общения с такими, как я, доктор Бишоп?

Откуда он знает? Чувства у вампиров, конечно, острые, но ничем сверхъестественным вроде чтения мыслей они не владеют. Это встречается только у чародеев и редко — у демонов. «Так в природе устроено», — объясняла мне тетя, когда я в детстве не засыпала от страха, что вампир украдет мои мысли и вылетит с ними в окно.

— Мне кажется, профессор Клермонт, что даже многолетний опыт не дал бы ответа на вопрос, который я себе сейчас задаю.

— Буду счастлив ответить, если смогу. — Клермонт закрыл свою книгу. Он вел себя терпеливо, как учитель с агрессивным и не слишком способным учеником.

— А вы какой вопрос себе задаете?

Он непринужденно откинулся на спинку стула.

— Хочу понять, как развивались взгляды доктора Нидема на морфогенез.

— Морфогенез?

— Изменения зародышевых клеток, приводящие к дифференциации…

— Я знаю, что такое морфогенез, профессор Клермонт. Я не об этом спрашивала.

Он скривил губы. Я защитным жестом скрестила на груди руки.

— Понимаю. — Опершись локтями на стол, он сложил длинные пальцы домиком. — Вчера я пришел в Бодлианскую библиотеку посмотреть кое-какие рукописи и решил заодно сориентироваться на местности — я ведь здесь не часто бываю. Потом увидел на галерее вас и открыл нечто для себя неожиданное. — Уголок его рта снова дернулся.

Я покраснела, вспомнив о своем колдовстве — и чего ради? Чтобы снять книгу с полки. То, что он титуловал библиотеку ее полным именем, показалось мне очень милым, но я постаралась не подавать виду.

«Осторожней, Диана, — сказала я себе. — Он тебя охмуряет».

— Вы хотите сказать, что вампир и ведьма, чинно сидящие над рукописями, как самые обыкновенные читатели, — это всего лишь странное стечение обстоятельств?

— За обыкновенного читателя я вряд ли могу сойти. — Клермонт подался немного вперед: его бледное лицо на свету излучало слабое, но явственное сияние. — Но в целом вы правы. Это всего лишь серия совпадений, вполне объяснимых.

— Я думала, что ученые в совпадения больше не верят.

— Некоторым поневоле приходится, — с тихим смехом ответил Клермонт. Он смотрел прямо на меня, и мне это действовало на нервы. Девушка-библиотекарь подкатила к его столу старинную деревянную тележку с кипами рукописей. — Спасибо, Валери. — Вампир перевел взгляд на нее. — Я высоко ценю вашу помощь.

— Всегда рада помочь вам, профессор Клермонт, — порозовела смущенная Валери. Ее вампир очаровал без особых усилий. — Если понадобится что-то еще, обращайтесь, пожалуйста, — пролепетала она и удалилась в свою комнатушку у входа.

Клермонт взял с тележки верхнюю папку, развязал тесемки.

— Не хочу больше вас отвлекать…

Вот так. Я достаточно имела дело со старшими коллегами, чтобы смолчать: мой ответ только ухудшил бы ситуацию. Я открыла свой ноутбук, включила его, нажав на кнопку с избыточной силой, развязала по примеру вампира первую папку и поместила книгу в лоток для чтения.

Следующие полтора часа я провела, перечитывая первую страницу. Книга начиналась стихами, приписываемыми Джорджу Рипли[14] — они сулили раскрыть тайны философского камня. На фоне сюрпризов этого утра описания того, как создать Черного Дракона, Зеленого Льва и смешать из химических ингредиентов мистическую кровь, казались мне еще более туманными, чем обычно.

Зато Клермонт показывал хорошие результаты — его механический карандаш «Монблан-майстерштюк» так и летал по бумаге. Слыша шорох переворачиваемых им страниц, я стискивала зубы и сызнова начинала чтение.

Мистер Джонсон иногда прогуливался по залу — посмотреть, не портим ли мы, часом, книги. Вампир продолжал строчить, я гневно зыркала на обоих.

В 10.45 знакомая щекотка предупредила меня о появлении Джиллиан Чемберлен. Она шпарила прямо ко мне — поделиться впечатлениями от Мейбона. При виде вампира она уронила пакет с бумагой и карандашами, а он смотрел на нее, пока она не ретировалась обратно в средневековое отделение.

В 11.10 я ощутила легкий поцелуй на затылке — сзади подкрался демон-кофеман из музыкального зала. Скинув белые пластиковые наушники, он кивнул Мэтью и сел за один из библиотечных компьютеров. «НЕИСПРАВЕН. ВЫЗВАТЬ ТЕХНИКА», значилось на экране, но демон продолжал сидеть как ни в чем не бывало. Временами он оглядывался через плечо или смотрел в потолок, точно не мог понять, как, собственно, здесь оказался.

Я зарылась в Рипли, чувствуя макушкой холодный взгляд Клермонта.

В 11.40 такой же ледяной взгляд уперся мне в спину.

Это было уж слишком. Сара всегда говорила, что на десять человек обязательно приходится один иной, но сегодня в зале Герцога Хамфри иных собралось впятеро больше, чем следовало. И откуда они только взялись?

Резко вскочив с места, я обернулась. Пухлощекий вампир с тонзурой и охапкой средневековых служебников как раз усаживался на стул, слишком маленький для него. Под моим яростным взглядом он испуганно пискнул. Потом увидел Клермонта, стал на порядок белее (выходит, вампиры тоже бледнеют), суетливо откланялся и улизнул в темный угол.

За день Селден-Энд посетили несколько человек и еще трое иных.

Две вампирши, по виду сестры, прошли мимо Клермонта к полкам с литературой по местной истории. Взяли по книжке о первобытных жителях Бедфордшира и Дорсета и стали что-то для виду калякать в блокнотах. Клермонт так вывернул шею на шепот одной из них, что у нормального существа она бы сразу сломалась. От его тихого шипения у меня волосы на затылке встали дыбом. Вампирши переглянулись и удалились столь же неслышно, как и вошли.

Третьим был пожилой мужчина. Он долго стоял на ярком солнце и восхищенно рассматривал свинцовые переплеты окон, прежде чем взглянуть на меня. Одет он был в обычном академическом стиле — коричневый твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, болотно-зеленые вельветовые брюки, рубашка из чистого хлопка с воротником-стойкой и кляксой на кармане. Покрывшаяся мурашками кожа сказала мне, что это колдун, но раньше я его не встречала.

Я вернулась к чтению, однако легкое давление в области затылка мешало мне продолжать. Когда оно переместилось на уши и лоб, меня охватила паника. Это уже не приветствие, а угроза, но с какой стати мне угрожает незнакомый колдун?

С показной непринужденностью он подошел к моему столу, и в моей разболевшейся голове послышался шепот. Слов я не разбирала. Ясно было, что шепчет колдун — знать бы еще, кто он.

Уйди из моей головы, произнесла я мысленно, взявшись за лоб.

Клермонт в одно мгновение переместился и оказался рядом — одна рука на спинке моего стула, другая плашмя на столе. Его широкие плечи нависли надо мной, как крылья ястреба над добычей.

— У вас все в порядке?

— В полном, — пробормотала я, окончательно сбитая с толку. Зачем вампир защищает меня от такого же, как я, чародея?

Читательница на антресолях вытянула шею посмотреть, что тут за шум. Она нахмурилась — любой человек обратит внимание на ведьму, колдуна и вампира, если они соберутся вместе.

— Оставьте меня, люди смотрят, — прошипела я.

Клермонт, выпрямившись во весь рост спиной к колдуну, загораживал меня от него, как ангел-хранитель.

— Извините, — сказал колдун, — я думал, это место свободно… — Его шаги начали удаляться, и давление в моей голове постепенно прошло.

Рука вампира, помедлив над моим плечом, вернулась на спинку стула. На меня повеяло прохладным ветерком.

— Вы так бледны, — тихо промолвил Клермонт. — Хотите, я провожу вас домой?

— Нет. — Я потрясла головой, надеясь, что он уйдет и даст мне собраться. Читательница с антресолей подозрительно наблюдала за нами.

— Позвольте мне, доктор Бишоп.

— Нет! — повторила я громче, чем нужно. — Я не дам себя выжить из этой библиотеки — ни вам, ни кому-либо другому.

Клермонт, дыша гвоздикой и корицей, склонился надо мной, убедился, что я не шучу, сжал губы и вернулся на свое место.

Напряжение разрядилось. Я с грехом пополам добралась до второй страницы, Клермонт заполнял один блокнот за другим с видом судьи, выносящего приговор по крайне сложному делу.

К трем часам нервы у меня сдали окончательно. День пропал впустую.

Я собрала вещи, уложила рукопись в папку.

— Домой идете, доктор Бишоп? — мягко, но с огоньком в глазах спросил Клермонт.

— Да, — отрезала я.

Вампир принял невозмутимый вид.

Вся нечисть проводила меня глазами — загадочный колдун, Джиллиан, вампир-монах, даже демон. Библиотекаря, работавшего после обеда, я не знала, поскольку никогда в это время не уходила. Мистер Джонсон слегка отодвинул стул, увидел, что это я, и удивленно посмотрел на часы.

Распахнув стеклянные двери библиотеки, я вышла вон — но чтобы прийти в себя, мне требовалось нечто большее, чем свежий воздух.

Четверть часа спустя, облачившись в растянутые леггинсы, футболку с надписью «Лодочный клуб Нью-колледжа», пуловер и кроссовки, я отправилась на пробежку.

У реки мне стало несколько легче. Один из врачей, пользовавших меня в детстве и юности, называл мои тревожные приступы адреналиновым отравлением. Мой организм, объяснял он, по каким-то непонятным причинам все время пребывает в настороженном состоянии. Другой специалист на полном серьезе сказал тете Саре, что это наследие предков, охотников-собирателей. Излишек адреналина в крови следует понижать с помощью бега по примеру убегающей от льва антилопы.

К несчастью для того доктора, я была с родителями в Серенгети и видела, как это происходит в реальности. Участь, постигшая антилопу, произвела на меня весьма сильное впечатление.

С тех пор я перепробовала и лекарства, и медитацию, но лучше всего снимала панику именно физическая активность. В Оксфорде я занималась греблей — по утрам, пока на узкую речку не вышли лодочные команды. Сейчас период тоже был подходящий.

Хрустя по гравию, я помахала лодочнику Питу — он возился с домкратом и смазкой, исправляя причиненный спортсменами ущерб. Остановилась у седьмого причала, отдышалась, взяла ключ с верхушки фонаря у сарая.

Внутри на подставках стояли лодки, белые с желтым: большие восьмерки для мужчин, чуть поуже для девушек и прочие, всевозможных форм и размеров. На носу совсем новой, не оснащенной пока лодки висела табличка: «„ЛЮБОВНИЦУ ФРАНЦУЗСКОГО ЛЕЙТЕНАНТА“ БРАТЬ ТОЛЬКО С РАЗРЕШЕНИЯ ПРЕЗИДЕНТА КЛУБА». Имя лодки, названной в честь выпускника Нью-колледжа, создавшего упомянутый персонаж,[15] аккуратно вывели на борту викторианским шрифтом.

Позади висело на канатах суденышко менее двенадцати дюймов в ширину, но длиной добрых двадцать пять футов. Благослови Господь Пита, оставляющего ялик на уровне бедер, чтобы удобнее было снять. На сиденье лежала записка: «В следующий понедельник лодка снова будет на стапеле: командная тренировка».

Я скинула кроссовки, взяла со стеллажа у двери весла с гнутыми лопастями, отнесла их на пристань и вернулась за лодкой.

Спустила ялик на воду, поставила ногу на банку, чтобы он не уплыл, вдела весла в уключины. Держа их одной рукой, как пару очень больших палочек для еды, осторожно сошла в лодку и оттолкнулась.

Гребля была для меня чем-то вроде религии, набором помогающих медитации ритуалов. Начиналось все с момента прикосновения, но настоящая магия проявлялась, когда я входила в ритм и гребла в полную силу. Этот спорт еще со студенческих дней успокаивал меня, как ничто другое.

Весла погрузились в воду, скользнули по ней. Я ускоряла темп, напрягая ноги, чувствуя упругий напор воды. Ветер пронизывал меня насквозь при каждом рывке.

Когда ритм установился, я начала испытывать чувство полета. В эти блаженные минуты я парила в пространстве и времени — невесомое тело на бегущей куда-то реке. Моя лодочка мчалась вперед, а я составляла с ней и веслами единое целое. Я закрыла глаза, расплылась в улыбке. Все случившееся сегодня утрачивало значение.

За сомкнутыми веками стало темно, над головой загрохотал транспорт: я прошла под Доннингтонским мостом. Снова выйдя на солнце, я открыла глаза, и в грудь мне тут же уперся холодный вампирский взгляд.

На мосту стояла фигура в длинном развевающемся пальто. Лица я не различала, но судя по росту и ширине плеч, это был Мэтью Клермонт. Опять!

Ругнувшись, я чуть не упустила весло. Городская пристань недалеко — вот бы переправиться на тот берег и съездить вампира веслом по лепной голове. Или, скажем, багром. Обдумывая этот запрещенный и крайне соблазнительный маневр, я увидела на причале стройную женщину в заляпанном краской комбинезоне. Она курила сигарету и говорила по мобильному телефону — не совсем обычное зрелище для пристани города Оксфорда.

Она подняла глаза, и я ощутила толчок. Демон. Женщина, по-волчьи осклабившись, сказала что-то в свой телефон.

Просто ни в какие ворота. Сначала Клермонт, за ним целый хвост разной нечисти. Я отказалась от своего плана и вложила тревогу в греблю, но все удовольствие от лодочной прогулки пропало.

Развернув лодку у таверны «Изида», я заметила Клермонта. Он добрался сюда от Доннингтонского моста — пешком, заметим себе — быстрее, чем я на гоночном ялике.

Сильно нажав на оба весла, я подняла их, как крылья, и подошла к плавучему деревянному причалу таверны. Когда я вылезла, Клермонт уже преодолел двадцать футов лужайки, разделявшие нас. Платформа вместе с лодкой заколебались под его тяжестью.

— Какого черта? — Я прошла по доскам к вампиру. — Зачем вы со своими друзьями преследуете меня? — Я запыхалась после гребли, щеки пылали.

— Они мне не друзья, доктор Бишоп, — нахмурился он.

— Правда? Я не видела столько вампиров, колдунов и демонов в одном месте с тех пор, как тетушки в тринадцать лет вытащили меня на летний языческий фестиваль. Если они не ваши друзья, то почему за вами таскаются? — Я вытерла рукой лоб, откинув назад мокрые волосы.

— Бог мой, — пробормотал вампир. — Выходит, слухи не лгут.

— Какие слухи?

— Вы полагаете, что у этих… созданий есть со мной что-то общее? — В голосе Клермонта, помимо брезгливости, слышалось еще и удивление. — Невероятно.

Я через голову стащила пуловер. Взгляд Клермонта скользнул по моим рукам от ключиц до пальцев, и я почувствовала себя в обычной спортивной одежде голой.

— Да, полагаю. Я училась в Оксфорде и бываю здесь каждый год. Единственный непривычный фактор в этот мой приезд — это вы. Как только вы появились здесь вчера вечером, я лишилась возможности спокойно работать. На меня пялят глаза вампиры и демоны, мне угрожают незнакомые колдуны.

Клермонту, судя по непроизвольному жесту, захотелось взять меня за плечи и потрясти. Я тоже довольно высокая, почти пять футов семь дюймов, но при разговоре с ним мне приходилось запрокидывать голову. Сознавая, насколько он больше и сильнее меня, я отступила назад, скрестила руки и приказала себе-ученому привести нервы в порядок.

— Их интересую не я, доктор, Бишоп, а вы.

— С какой это стати?

— Вы действительно не знаете, почему все демоны, чародеи и вампиры к югу от Мидлендс ходят за вами следом? — недоверчиво спросил Клермонт, глядя на меня так, точно видел впервые.

— Нет. — Я уперлась взглядом в двух человек, пьющих послеобеденную пинту за уличным столиком, — счастье, что они были заняты разговором. — В Оксфорде я читаю старые рукописи, занимаюсь греблей, готовлюсь к конференции и держусь сама по себе — и на этом все. Ничего другого я здесь никогда не делала. У иных нет никакого повода зацикливаться на мне таким образом.

— Подумайте хорошенько, Диана. — Когда он назвал меня по имени, я испытала нечто не совсем понятное, но не страх. — Что именно вы читали недавно? — Он приопустил веки, но от меня не укрылся жадный блеск его глаз.

Тетушки не ошиблись. Мэтью Клермонт чего-то от меня хочет.

Странные глаза, черные в сером ободе, снова уставились на меня.

— Они преследуют вас, потому что думают, что вы нашли нечто давно утраченное, — нехотя объяснил он. — Они хотят получить это назад и верят, что вы можете им помочь.

Я с упавшим сердцем припомнила рукописи, которыми занималась последние несколько дней. Кандидат был только один.

— Откуда вы знаете, что им нужно, если они не ваши друзья?

— Слышал, доктор Бишоп. — Он вернулся к официальной манере обращения. — У меня очень хороший слух, и я довольно наблюдателен. В воскресенье вечером, на концерте, две ведьмы обсуждали третью, американку — она нашла в Бодлианской библиотеке книгу, считавшуюся пропавшей. С тех пор я с беспокойством стал замечать, что в Оксфорде появились новые лица.

— Сейчас Мейбон, вот ведьмы с колдунами и съехались. — Я говорила спокойно, подражая ему, хотя он так и не ответил на мой последний вопрос.

— Дело не в Мейбоне, а в рукописи, — с сардонической улыбкой возразил Клермонт.

— Что вы знаете об «Ашмоле-782»? — спросила я прямо.

— Меньше, чем вы. — Клермонт сощурился и еще больше сделался похож на крупного хищника. — Я эту книгу не видел, а вы ее держали в руках. Где она теперь, доктор Бишоп? Надеюсь, у вас хватило ума не оставлять ее дома?

— Вы думаете, я украла ее? Из Бодли? Да как вы смеете!

— Вчера вечером ее у вас не было, сегодня в библиотеке тоже.

— Вы и впрямь наблюдательны, если углядели это со своего места, — съязвила я. — Если хотите знать, я сдала ее в пятницу. — Да ведь он рылся у меня на столе, с опозданием дошло до меня. — Что же это за рукопись такая, побуждающая ученого совать нос в чужие заметки?

Он поморщился. Я поймала его на горячем, но к триумфу примешивался страх при мысли о том, что этот вампир подобрался ко мне так близко.

— Я это сделал из любопытства, — осклабился он. Сара не обманывала меня: клыков нет.

— Вы не думаете, надеюсь, что я вам поверю.

— Хотите верьте, хотите нет, доктор Бишоп, только будьте настороже. С иными шутки плохи, а уж когда они поймут, что вы не совсем обычная ведьма… — покачал головой Клермонт.

— О чем вы? — Мне стало дурно, от лица отхлынула кровь.

— Для современной ведьмы такой потенциал — редкость, — промурлыкал вампир. — Это пока еще не всем ясно, но я-то вижу. В моменты концентрации от вас исходит свечение — и когда вы сердитесь, тоже. Бывающие в библиотеке демоны скоро это поймут, если еще до сих пор не поняли.

— Спасибо, что предупредили, но ваша помощь мне не нужна. — Я хотела уйти, но он схватил меня за руку выше локтя.

— Не будьте так уверены. Остерегайтесь, прошу вас. — Черты его лица утратили свою правильность — в нем шла какая-то внутренняя борьба. — Особенно, если снова увидите того колдуна.

Я многозначительно посмотрела на его руку. Он отпустил меня и снова опустил веки, прикрывая глаза.

Размеренная гребля на обратном пути не могла больше прогнать тревогу, хотя на реке и на берегу все было вполне нормально. Мимо проплывали какие-то лодки, люди на велосипедах возвращались домой с работы, самая обыкновенная женщина выгуливала собаку.

Вернув лодку в сарай и заперев дверь, я трусцой побежала по буксирной дорожке.

За рекой перед университетской пристанью стоял Мэтью Клермонт.

Я прибавила темп, оглянулась через плечо и увидела, что его там больше нет.

ГЛАВА 5

После обеда, сев на диван у нерастопленного камина, я включила свой ноутбук. Зачем ученому такого масштаба, как Клермонт, понадобилась алхимическая рукопись? Понадобилась настолько, что он весь день просидел в библиотеке наискосок от ведьмы, читая чьи-то старые записи о морфогенезе? Я откопала в кармане сумки его визитную карточку и прислонила к экрану.

В Интернете, продравшись сквозь новости о нераскрытом убийстве и неизбежные баннеры социальных сайтов, я нашла сразу несколько упоминаний о нем: факультетская веб-страница, статья из Википедии, отсылки к другим членам Королевского общества.

Я кликнула на факультет. Так-так. Мэтью Клермонт принадлежал к тем профессорам, которые не выставляют в Сети никаких сведений о себе, даже академического характера. На веб-сайте Йеля можно найти информацию, в том числе и адресную, практически о каждом профессоре, но в Оксфорде частная жизнь, видимо, охраняется куда строже. Неудивительно, что у них вампиры работают.

О его работе в больнице не упоминалось вообще. Я набрала в поиске «Неврологический центр Джона Рэдклиффа». На сайте не было ни единой фамилии — только длинный перечень того, чем они там занимаются. Продираясь сквозь медицинские термины, я в конце концов обнаружила Клермонта на странице, посвященной «лобной доле». Только фамилию, ничего больше.

Википедия и сайт Королевского общества тоже не помогли. Чтобы узнать нечто, помимо того, о чем говорилось на главной странице последнего, требовался пароль. Ни его, ни имя пользователя я подобрать не сумела, и мне заблокировали доступ после шестой неудачной попытки.

Раздосадованная, я запустила поиск в научных журналах.

Есть!

В Интернете Мэтью Клермонт присутствовал лишь номинально, зато в научной периодике активно публиковался. Рассортировав полученные результаты хронологически, я получила картину его интересов в науке. Но торжество мое длилось недолго: картин было целых четыре.

Первая картина, вернее линия, относилась к функциям мозга. Здесь я далеко не все понимала, но сделала вывод, что Клермонт завоевал себе репутацию исследованиями лобной доли большого мозга, отвечающей, по его мнению, за человеческие импульсы и желания. Он сделал несколько важных открытий в области отложенного вознаграждения, опираясь на префронтальную кору. Я открыла новое окно и посмотрела на схеме, о какой части мозга шла речь.

Говорят, что жизнь в науке — не что иное, как завуалированная автобиография. У меня участился пульс. Клермонт, будучи вампиром, должен был кое-что понимать в отложенном вознаграждении.

Вторая линия резко сворачивала от головного мозга к волкам — норвежским, если точнее. Их он, по-видимому, изучал в полярные ночи — для вампира это не проблема, учитывая температуру его тела и способность видеть в темноте. Я попыталась представить его на снегу, одетым в парку, с блокнотом в руках. Не получилось.

После волков начались первые упоминания о крови.

В Норвегии вампир стал распределять кровь волков по семейным и наследственным группам. Он выделил четыре клана — три аборигенские и четвертый, родоначальник которого пришел из Швеции или Финляндии. Волки из разных стай, согласно заключению Клермонта, спаривались на удивление часто, обмениваясь генетическим материалом и обеспечивая эволюцию вида.

В настоящее время Клермонт отслеживал наследственные признаки как у других видов животных, так и у человека. Многие из его недавних публикаций были чисто техническими — он делился методами окрашивания образцов и работы со старой ломкой ДНК.

Я запустила руку в волосы и подергала, надеясь таким образом улучшить кровообращение и стимулировать усталые клетки мозга. Разве может ученый провернуть столько работы в таком количестве дисциплин? На одно только приобретение квалификации жизни не хватит — человеческой жизни, конечно…

Вампиру проще, у него много десятилетий в запасе. Сколько по-настоящему лет Мэтью Клермонту, который выглядит на тридцать с хвостиком?

Я заварила свежий чай, откопала в сумке мобильник, набрала номер.

В ученых хорошо то, что телефон у них всегда при себе и отвечают они, как правило, уже на втором гудке.

— Кристофер Робертс.

— Привет, Крис, это Диана Бишоп.

— Диана! — приветливо откликнулся он. Где-то рядом негромко играла музыка. — Я слышал, твоя книга опять получила премию. Поздравляю!

— Спасибо. — Я поерзала на стуле. — Для меня это была неожиданность.

— А для меня нет. Обалденная книжка. Как твой доклад, кстати? Уже написан?

— Где там, и близко нет. — Вот чем мне следует заниматься, а не выслеживать в Интернете вампиров. — Извини, что отрываю… есть у тебя минутка?

— Конечно. — Он крикнул кому-то, чтобы убавили звук — никакого эффекта. — Погоди, я сейчас. — Приглушенные звуки и тишина. — Ну вот, так-то лучше. Молодежь просто бурлит энергией в начале семестра.

— Она всегда бурлит, Крис. — Мне стало немного грустно из-за того, что я уже не студентка.

— Полагаюсь на твое мнение. Ну, в чем проблема?

Мы с Крисом начали преподавать в Йеле одновременно. Штатная должность ему, как и мне, не светила, однако он обскакал меня на год, заработав стипендию Макартура за блестящую работу по молекулярной биологии.

Когда я нахально позвонила ему спросить, почему алхимики всегда описывают две нагреваемые в перегонном кубе субстанции как ветви одного дерева, он не стал строить из себя гения. Никто на всем химическом факультете не хотел мне помочь, а он отрядил двух аспирантов собрать нужный материал и пригласил меня на воссоздание эксперимента. Понаблюдав, как серое месиво в колбе распускается в красное дерево с сотнями веток, мы стали друзьями.

Набрав воздуха, я сказала:

— Я тут на днях познакомилась кое с кем…

Крис, годами знакомивший меня с товарищами по тренажерному залу, издал радостный вопль.

— Не то, что ты думаешь. Он ученый.

— Клево. Как раз сгодится, чтобы наладить твою личную жизнь.

— Кто бы говорил. Ты во сколько вчера ушел из лаборатории? И потом, в моей жизни один клевый ученый уже имеется.

— Ты тему-то не меняй.

— В Оксфорде мы с ним все время сталкиваемся. Он здесь, похоже, большая шишка. — Я скрестила пальцы — ничего, это ведь почти правда. — Мне не все понятно в его деятельности, одно с другим как-то не сходится.

— Не говори только, что он астрофизик. В физике я слабоват, ты же знаешь.

— Тоже мне гений.

— Моя гениальность не охватывает карточные игры и физику. Фамилию попрошу. — Крис старался быть терпеливым, но рядом с ним все кажутся тормозами.

— Мэтью Клермонт. — Его имя застряло у меня в горле, как запах гвоздики вчерашним вечером.

— Отшельник-невидимка? — присвистнул Крис. Мои руки покрылись мурашками. — Ты что, околдовала его?

Крис не знал, что я ведьма, и слово «околдовала» употребил чисто случайно.

— Ему понравилась моя работа о Бойле.

— Ты наставляешь на него свои прожектора, синие с золотом, а у него на уме закон Бойля? Он же не монах все-таки. Кстати, он в самом деле большая шишка.

— Правда?

— Ну да. Феномен вроде тебя — начал публиковаться еще докторантом. Причем писал не лажу какую-нибудь, а такое, что ученому со степенью впору.

Я сверилась со своими заметками в казенном желтом блокноте.

— Про нейронные механизмы и префронтальную кору?

— Домашнее задание сделала, молодец, — одобрил Крис. — За его ранними публикациями я не очень следил, он меня больше интересует как химик, но работы о волках вызвали большой шум.

— Почему?

— Он столько знал о выборе ими мест обитания, формировании социальных групп и спаривании, как будто сам волком был.

— Может, так оно и есть. — Реплика, задуманная как непринужденная, вышла завистливой и резковатой.

Мэтью Клермонту сверхъестественные способности почему-то не мешали делать карьеру. У меня появилась уверенность, что уж он-то непременно потрогал бы иллюстрации в «Ашмоле-782».

— Это было бы самое легкое объяснение, — Крис не обратил внимания на мой тон, — но поскольку он не волк, остается признать, что он очень талантлив. Именно на основе этих работ его приняли в Королевское общество. Его называли вторым Аттенборо,[16] но после этого он как-то скрылся из виду.

Еще бы ему не скрыться.

— А когда появился опять, занялся химией и теорией эволюции?

— Да, но эволюция — вполне естественный переход от волков.

— Почему он интересует тебя как химик?

— Ну… он ведет себя так, будто открыл нечто крупное.

— То есть? — нахмурилась я.

— Нервозно. Мы в таких случаях отсиживаемся в лабораториях и не ездим на конференции, боясь ляпнуть лишнее и навести на след кого-то другого.

— Как волки. — Я теперь многое знала о них. Настороженное поведение, которое описал Крис, было свойственно как раз норвежскому волку.

— Точно, — засмеялся Крис. — Он никого там не покусал? Или, может, на луну воет?

— Не слыхала. Он всегда был таким отшельником?

— Чего не знаю, того не знаю. Он имеет степень по медицине и должен, по идее, принимать пациентов, хотя как клиницист никогда не славился. Волки его тоже любили, но на симпозиумах он уже три года не появлялся. Погоди-ка… что-то такое было.

— Что именно?

— Он делал доклад — тему не помню, — и какая-то женщина ему задала вопрос. Нормальный вопрос, умный, но он ей ничего толкового не ответил. Когда она проявила настойчивость, он взбесился. Мой приятель там был — говорит, никогда не видел, чтобы вежливый, казалось бы, человек приходил в такой раж.

Я застучала по клавишам, разыскивая информацию об этом скандале.

— Доктор Джекил и мистер Хайд? В Сети об этом ничего нет.

— Неудивительно. Химики не любят выносить сор из избы. Не хватало, чтоб бюрократы, решая вопрос о грантах, думали, что все мы буйнопомешанные. Это прерогатива физиков.

— А Клермонт получает гранты?

— Да-а. По уши обеспечен. За его карьеру можешь не беспокоиться. Репутация мужского шовиниста, которую он приобрел, не остановила притока средств. Слишком уж он хорош как ученый.

— Ты с ним встречался когда-нибудь? — Я надеялась, что Крис сможет что-то сказать о его характере.

— Нет. Таких, кто его лично знает, наберется всего пара десятков. Зато рассказов о нем ходит много. Интеллектуальный сноб, лекций не читает, женщин не любит, на письма не отвечает, аспирантов не берет.

— Ты, похоже, думаешь, что все это чушь.

— Не то чтобы чушь — просто это не так уж важно, если он раскроет тайны эволюции или вылечит болезнь Паркинсона.

— Послушать тебя, так он нечто среднее между Солком[17] и Дарвином.

— Неплохая аналогия, знаешь ли.

— Настолько гениален, да? — Мне вспомнилось, с какой сосредоточенностью Клермонт вгрызался в бумаги Нидема. Может, и гениален.

— Ага. Если б я любил спорить, — Крис понизил голос, — поставил бы сотню долларов, что он рано или поздно получит Нобелевку.

Крис — вот кто был гений, не знающий, что Мэтью Клермонт — вампир. Никакой Нобелевки не будет: вампир позаботится о том, чтобы его анонимность не нарушалась. Нобелевских лауреатов фотографируют.

— Ладно, спорим, — засмеялась я.

— Начинай копить, потому что это пари ты не выиграешь.

В прошлый раз проиграл он: я спорила на пятьдесят долларов, что его примут в штат раньше меня. Свою ставку он держал за рамкой фотографии, снятой в тот день, когда ему позвонили из фонда Макартура — той, где он глуповато улыбается, запустив руки в тугие черные кудри. Должность он получил спустя девять месяцев.

— Спасибо, Крис, ты мне очень помог, — сказала я искренне. — Возвращайся к своим ребятам, пока они чего-нибудь не взорвали.

— Да уж, пойду проверю. Пожарная тревога не включалась пока, уже хорошо. — Он помолчал и сказал: — Колись, Диана. Тебя ведь не то волнует, что ты можешь сказать глупость Клермонту на коктейле — ясно, что дело касается твоей научной работы. Что в нем так тебя зацепило?

Иногда Крис, кажется, подозревал, что со мной не все ладно, но не могла же я сказать ему правду.

— У меня слабость к умным мужчинам.

— Ладно, можешь не говорить, врушка, — вздохнул он. — Только будь осторожна. Если он разобьет тебе сердце, мне придется надрать ему задницу, а я очень занят в этом семестре.

— Не разобьет, — заверила я. — Просто коллега, у которого широкий круг чтения.

— Такой мозг обязательно захочет подобрать к тебе ключик. Спорю на десятку, он еще до конца недели куда-нибудь тебя пригласит.

— Вижу, жизнь тебя ничему не учит, — опять засмеялась я. — Идет. Десятка или ее эквивалент в фунтах.

Мы распрощались. Знаний о Мэтью Клермонте у меня почти не прибавилось, зато определились вопросы. Первое место занимал следующий: почему некто, собирающийся совершить открытие в области эволюции, интересуется алхимией семнадцатого века?

Я рылась в Интернете, пока зрение не отказало. К полуночи я вся обложилась заметками о волках и генетике, но так и не догадалась, зачем Клермонту мог понадобиться «Ашмол-782».

ГЛАВА 6

Следующее утро выдалось серым, куда более типичным для ранней осени. Хотелось одного: надеть на себя несколько свитеров и остаться дома.

Река уж точно не манила. Я побежала в парк. Ночной привратник, которому я помахала, выразил мне свое одобрение, подняв большие пальцы.

Ноги, шлепая по тротуару, гнали напряжение прочь. Когда они достигли гравиевых дорожек Университетского парка, я дышала всей грудью и готовилась просидеть в библиотеке целый день, сколько бы нечисти туда ни сбежалось.

— Доктор Бишоп, — окликнул меня привратник на обратном пути.

— Да?

— Извините, что не пустил вчера вашего друга, но таковы правила. В следующий раз дайте знать, что ждете кого-то, и я тут же отправлю гостя наверх.

Ясность духа, подаренная пробежкой, испарилась в одно мгновение.

— Мужчина, женщина?

— Женщина.

Совсем непонятно.

— Вообще-то мне нравятся австралийки. Они такие дружелюбные, но без того, чтобы, знаете… — Еще бы не знать. В австралийках нет американской настырности. — Мы, конечно, звонили вам…

Все ясно. Я отключила телефон, потому что Сара, неспособная вычислить разницу во времени между Мэдисоном и Оксфордом, то и дело звонила мне среди ночи.

— Спасибо, что сказали. Буду предупреждать вас обо всех посетителях.

Зеркало в ванной доказывало, что два последних дня не прошли даром. Круги, появившиеся вчера под глазами, теперь больше смахивали на синяки, но на руке, за которую меня схватил Клермонт, следов почему-то не было.

Приняв душ, я надела широкие брюки и водолазку. Чернота того и другого, подчеркивая мой рост и маскируя атлетическое сложение, попутно делала меня похожей на труп. Пришлось накинуть голубой свитерок, завязав спереди рукава. Он прибавлял синевы подглазьям, но хотя бы давал понять, что я еще не отошла в мир иной. Волосы потрескивали и стояли практически дыбом — только и осталось, что собрать их кое-как в узел.

Тележка с заказами Клермонта была наполнена доверху. Приготовившись к очередному столкновению с ним, я храбро подошла к выдаче.

Заведующий и оба библиотекаря опять суетились, как всполошенные куры. На сей раз их активность сосредоточилась в треугольнике между выдачей, каталожными ящиками и кабинетом мистера Джонсона. Нагруженные тележки под пристальным взором горгулий распределялись по трем оконным нишам старого отделения.

— Спасибо, Шон, — прозвучал из его глубины баритон Клермонта.

С одной стороны, хорошо, что мне не придется сидеть с вампиром в одном помещении. С другой, я не смогу ни выйти, ни заказать книгу без его ведома. К тому же сегодня он явился с помощницей: миниатюрная девушка в коричневом свитере до колен раскладывала бумаги и папки во второй нише.

Она обернулась, и я с удивлением отметила, что это вполне взрослая женщина. Глаза, черные с янтарем, прожигали холодом.

Этому сопутствовали вторичные признаки: прозрачная кожа и ненатурально густые, блестящие волосы. Локоны обрамляли ее лицо, вились по плечам. Сделав шаг в мою сторону и даже не пытаясь скрыть своей вампирической грации, она уничтожила меня взглядом. Ее явно привели сюда против воли, и она винила во всем меня.

— Мириам… — Клермонт вышел в проход, вежливо улыбнулся и расчесал пальцами волосы, отчего они легли еще красивее. — Доброе утро, доктор Бишоп.

Я пригладила собственную прическу, заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Доброе утро, профессор Клермонт. Снова здесь, как я вижу.

— Да, но не в Селден-Энде. Нас любезно устроили здесь, где мы никого беспокоить не будем.

Вампирша сердито водрузила очередную стопку поверх всего прочего.

— Позвольте представить мою коллегу, доктора Мириам Шепард. Мириам — доктор Диана Бишоп.

— Доктор Бишоп. — Мириам протянула мне руку. Пожав ее, я вздрогнула от контраста между ее маленькими ледяными пальцами и своими, большими и теплыми. Она сдавила меня, как в тисках — получив наконец свою руку обратно, я с трудом поборола желание ею потрясти.

— Доктор Шепард. — Настал неловкий момент. О чем, собственно, принято спрашивать утром вампира? Я ограничилась чисто человеческой банальностью: — Ну что ж, пора за работу?

— Успешного вам дня. — Клермонт держался ничуть не теплее Мириам.

Рядом возник мистер Джонсон с небольшой стопочкой моих папок.

— Возвращаем вас на А4, доктор Бишоп, — радостно сообщил он. — Сейчас отнесу.

Широкие плечи Клермонта загораживали от меня его стол. Так и не рассмотрев, есть ли там какие-нибудь переплетенные рукописи, я отправилась в свой Селден-Энд.

Клермонт больше не сидел наискосок от меня, но я, вынимая карандаши и включая компьютер, все равно ощущала его присутствие. Усевшись спиной к пустой комнате, я взяла верхнюю папку, достала книгу в кожаном переплете, положила в лоток.

Привычная рутина чтения и заметок захватила меня целиком — с первой книгой я покончила быстро. На часах не было еще и одиннадцати — я решила посмотреть до ленча еще одну рукопись.

Следующая была тоньше первой, но в ней имелись интересные зарисовки алхимической аппаратуры и обрывочные рецепты, нечто среднее между поваренной книгой и пособием для отравителя. «Нагревайте вашу колбу с ртутью на огне в течение трех часов, — гласила одна инструкция, — при соединении же ее с Философским Младенцем снимите и предоставьте ей разлагаться, пока ее не унесет Черный Ворон». Мои пальцы, набирая скорость, порхали по клавишам ноутбука.

Я думала, что сегодня меня снова будут пожирать глазами разного рода нелюди — но вот уж час пробило, а я по-прежнему сидела в Селден-Энде почти одна. Единственным другим читателем был аспирант в бело-красно-синем шарфе Кебл-колледжа. Вперив взгляд в свои материалы, он довольно шумно грыз ногти.

Заполнив два новых бланка и упаковав рукописи, я, довольная утренними достижениями, вышла на ленч. Джиллиан Чемберлен злобно глянула на меня с довольно неудобного места под старинными часами, две вчерашние вампирши вогнали в кожу ледяные иголки, демон из музыкального зала привел с собой двух других. Все трое потрошили аппарат для чтения микрофильмов, на полу валялась размотавшаяся пленка.

Клермонт с ассистенткой сидели на прежних местах, у выдачи. Вчера он заявлял, что нечисть притягиваю я, а не он, но сегодняшняя картина доказывала обратное.

Сдавая рукописи, я изо всех сил притворялась, будто не замечаю его холодного взгляда.

— С этими все? — спросил Шон.

— Да. Там на столе еще две. Если можно взять еще эти, будет совсем хорошо. — Я подала ему бланки. — Не хочешь пойти на ленч?

— Валери пошла — придется посидеть тут, к сожалению.

— Ну ничего, в другой раз.

— Перерыв на обед, Мириам, — тихо сказал Клермонт у меня за спиной.

— Я не хочу, — ответила она мелодичным сопрано с гневными нотками.

— Вам полезно будет пройтись по свежему воздуху, — непререкаемым тоном настоял он.

Мириам шумно вздохнула, швырнула на стол карандаш и отправилась вслед за мной.

Днем я всегда перекусывала в кафе на втором этаже книжного магазина. Я улыбалась при мысли, что Мириам все эти двадцать минут придется торчать у Блэкуэлла среди закупающих открытки туристов, оксфордских путеводителей и детективных романов.

Взяв сандвич с чаем, я втиснулась в дальний угол переполненного кафе между смутно знакомым историком, читавшим газету, и студентом, занимавшимся попеременно МР3-плеером, мобильником и компьютером.

С чашкой в руках я выглянула в окно. Демон-читатель, которого я не знала, болтался у библиотечных ворот, глядя на окна кафе.

Ощутив на скулах поцелуйное прикосновение, я увидела перед собой другого демона — женщину с красивым, но ассиметричным лицом. Рот слишком велик, громадные шоколадные глаза посажены слишком близко, волосы слишком светлые для медового цвета кожи.

— Доктор Бишоп?

От ее австралийского акцента у меня по спине прошел холодок.

— Да, — ответила я шепотом, глядя на лестницу. Мириам не показывалась. — Диана Бишоп.

— Агата Уилсон, — улыбнулась она. — Ваша приятельница внизу обо мне не знает.

Что за старомодное имя для женщины всего десятью годами старше меня? И знакомое — мне оно, кажется, встречалось в одном бутике.

— Можно присесть? — Она кивнула на только что освободившееся место, откуда ушел историк.

— Да, конечно, — промямлила я. В понедельник вампир, во вторник колдун, пытающийся забраться мне в голову, среда начинает проявлять себя как день демона.

Они гоняются за мной по всему колледжу, а я о них знаю еще меньше, чем о вампирах. Их мало кто понимает: Сара на мои расспросы всегда отвечала невразумительно. Демоны у нее выглядели какой-то криминальной прослойкой. Избыток ума и творческой активности побуждает их красть, мошенничать, убивать — они знают, что им любое преступление сойдет с рук. Обстоятельства их рождения еще более непостижимы. Невозможно предсказать, где и когда проклюнется новый демон, поскольку они обычно рождаются у людей. Для тетушки это лишь подкрепляло их маргинальное положение в мире нелюдей. Ценя чародейские роды и традиции, она не одобряла подобной непредсказуемости.

Агата Уилсон села, помолчала немного и разразилась потоком слов. С демонами, по словам Сары, разговаривать невозможно — они всегда начинают откуда-то с середины.

— Такая энергия не могла не привлечь нас, — заявила она деловым тоном, словно я задала ей вопрос. — Ведьмы собрались на Мейбон, это прекрасно, но нельзя же быть такими болтливыми. Вампиры слышат все, что говорится поблизости. — Она сделала паузу и добавила: — Мы уже не чаяли увидеть ее еще раз.

— Кого? — прорвалась я.

— Книгу, — конфиденциально сообщила она.

— Книгу, — повторила я тупо.

— Ну да. После всего, что с ней сделали чародеи. — Взгляд Агаты был устремлен куда-то в центр зала. — Вы тоже ведьма, и я, наверно, зря говорю с вами. Но мне кажется, что только вы одна среди них способны понять, как они это сделали. А теперь еще вот. — Она грустно протянула мне газету, оставленную историком.

Заголовок «ВАМПИР В ЛОНДОНЕ» сразу бросился мне в глаза.

«Столичная полиция, — читала я, — не может предложить новых версий относительно двойного убийства в Вестминстере. Тела Дэниела Беннета, 22 лет, и Джейсона Энрайта, 26 лет, были обнаружены ранним воскресным утром позади паба „Белый заяц“ на Сент-Олбан-стрит владельцем паба Регом Скоттом. У обоих жертв рассечены сонные артерии и наличествуют многочисленные мелкие раны на шее, руках и торсе. Смерть, согласно судебно-медицинской экспертизе, произошла от сильной потери крови, хотя на месте преступления следов крови нет.

Расследователи „вампирского убийства“, как окрестили преступление местные жители, обратились за советом к Питеру Ноксу, автору бестселлеров на темы современного оккультизма: „Дьявол нашего времени“ и „Воскрешение магии: необходимость тайны в эру науки“. В случаях ритуальных убийств с ним консультируются полицейские всего мира.

„Здесь я не вижу указаний ни на ритуал, ни на серийное преступление“, — заявил Нокс на пресс-конференции, хотя Кристиана Нильссон (Копенгаген, прошлое лето) и Сергей Морозов (Санкт-Петербург, осень 2007) были убиты таким же образом. Под нажимом журналистов Нокс, однако, признал, что в Лондоне мог действовать подражатель, один или несколько.

Обеспокоенные жители квартала учредили круглосуточные дежурства. Местная полиция патрулирует район постоянно, отвечает на вопросы, дает советы по обеспечению безопасности. Всем лондонцам рекомендовано принимать дополнительные меры предосторожности, особенно по ночам».

— Обычная сенсация, — сказала я, вернув газету Агате. — Все средства массовой информации кормятся человеческим страхом.

— Мне думается, — она обвела взглядом зал, — что за этим кроется нечто большее. С вампирами ничего нельзя точно знать, они ведь недалеко ушли от животных. Я знаю, это мы считаемся нестабильными, — поджала губы Агата, — но привлекать к себе человеческое внимание опасно для всех иных.

Слишком много разговоров о вампирах и чародеях в общественном месте — но студент за нашим столом не снимал наушников, а остальные, судя по всему, были заняты собой или собственными разговорами.

— Я ничего не знаю об этой рукописи и о том, что с ней сделали чародеи, мисс Уилсон. И у меня на руках ее нет. — Вдруг и она тоже думает, что я украла «Ашмол-782».

— Зовите меня Агатой. — Она уперлась взглядом в ковер. — Рукопись в библиотеке, я знаю. Это они велели вам сдать ее?

Кто «они» — чародеи, вампиры, библиотекари? Я выбрала наиболее вероятных.

— Чародеи?

Агата кивнула, продолжая наблюдать за посетителями кафе.

— Нет. Я попросту закончила с ней работать и вернула ее в хранилище.

— В хранилище, — со знанием дела повторила Агата. — Все думают, что библиотека — всего лишь здание, но это не так.

Мне вспомнилось странное чувство, испытанное мной, когда Шон положил книгу на конвейер.

— Чародеи делают из библиотеки все, что хотят, — сказала Агата, — но эта книга не только ваша. Не чародеям решать, где ее хранить и кто ее должен видеть.

— Да что в ней такого, в конце концов?

— Она объясняет наше существование. — В голосе Агаты послышались маниакальные ноты. — В ней заключена вся наша история — начало, середина, даже конец. Нам, демонам, она нужнее, чем вампирам и чародеям: нам жизненно необходимо понять, какое место мы занимаем в мире.

Нет, она не безумна, решила я. Она как несфокусированная камера: надо просто повернуть объектив в нужную сторону.

— Вы знаете, какое занимаете место, — осторожно сказала я. — Планету населяют четыре разумных вида — люди, демоны, вампиры и чародеи.

— Но откуда мы взялись? Как были созданы? Зачем мы нужны? — Шоколадные глаза неистово заморгали. — Вот вы, например, знаете, откуда ваша сила берется?

— Нет, — покачала головой я.

— Никто не знает, а мы вот хотим знать. Сначала люди считали демонов ангелами-хранителями. Потом верили в нас как в богов, одержимых вполне человеческими страстями. Мы были другие, и они ненавидели нас за это. Если ребенок рождался демоном, родители от него отрекались. Говорили, что мы вселяемся в них и делаем их безумными. А ведь мы при всей своей одаренности не злые, не то что вампиры. — Она все время говорила, не повышая голоса, но гнев чувствовался. — И никогда никого не сводили с ума. Мы даже больше, чем чародеи, жертвы человеческого страха и зависти.

— О чародеях тоже много чего напридумывали. — Я вспомнила об охоте на ведьм и массовых казнях.

— Чародеи рождаются от чародеев, вампиров создают другие вампиры. В часы одиночества и растерянности вы находите помощь в семейных преданиях, а у нас нет ничего, кроме человеческих сказок. Неудивительно, что столько демонов сломлены духом. Наша единственная надежда — когда-нибудь встретить себе подобных. Натаниэлю, моему сыну, повезло, потому что я тоже демон. Я вовремя заметила признаки и помогла ему понять, кто он. — Справившись немного с собой, она снова подняла на меня грустный взгляд. — Может быть, люди и правы, называя нас порождением тьмы. Я вижу то, чего не должна видеть, Диана.

Демоны тоже бывают визионерами, но на их видения в отличие от чародейских полагаться не стоит.

— Я вижу кровь и страх. Вижу вас. — Ее взгляд снова расфокусировался. — Вампира иногда тоже. Он очень давно желал получить эту книгу, а вместо нее нашел вас… разве не любопытно?

— Зачем книга нужна Мэтью Клермонту?

— Вампиры и чародеи с нами не делятся, — пожала плечами Агата. — Ваш вампир тоже молчит, хотя относится к демонам лучше, чем большинство его сородичей. Сплошные секреты, а люди теперь куда как умны. Они быстро все разгадают, если не принять мер. Людям нравятся тайны, и власть они любят.

— Он вовсе не мой вампир, — вспыхнула я.

— Вы уверены? — проронила она, глядясь в хромовую машину «Эспрессо», как в волшебное зеркало.

— Да, — с нажимом сказала я.

— В книге, обыкновенной с виду, может содержаться тайна, способная изменить мир. Вы ведьма и знаете, какой силой обладают слова. Если бы ваш вампир знал эту тайну, вы бы ему не понадобились. — Карие глаза Агаты сделались теплыми и лучистыми.

— Мэтью Клермонт вполне может сам заказать эту рукопись. — При мысли о том, что сейчас он, возможно, как раз это и делает, мне вдруг стало холодно.

— Когда она снова будет у вас, — прошептала Агата, схватив меня за руку, — вспомните, пожалуйста, что не вам одним нужно знать ее содержание. Демоны тоже участвуют. Обещайте, что не забудете нас.

Я запаниковала, когда она прикоснулась ко мне. В битком набитом кафе нечем было дышать. Глядя в сторону выхода, я подавляла в себе реакцию «бежать или драться».

— Обещаю, — буркнула я, сама не зная, на что соглашаюсь.

— Хорошо. — Она отпустила мою руку, отвела взгляд. — Вы правильно сделали, что поговорили со мной. Мы еще увидимся, и помните, что слово нужно держать.

Я сунула чайник и чашку в пластиковый рукав для грязной посуды, выбросила пакет из-под сандвича, оглянулась через плечо. Агата читала спортивный раздел в газете.

Выходя от Блэкуэлла, я не видела Мириам, но чувствовала на себе ее взгляд.

Селден-Энд, пока меня не было, заполнили нормальные люди. Все они прилежно работали, не ведая о присутствии чуждых рас. Завидуя их незнанию, я попыталась сосредоточиться на очередной рукописи, но встреча у Блэкуэлла и события последних дней мешали мне в этом. Иллюстрации в «Ашмоле-782» как-то не очень совпадали с содержанием, о котором говорила Агата Уилсон. Кроме того, если ей и Мэтью Клермонту так нужна эта книга, почему они просто не закажут ее?

Я закрыла глаза, припоминая пресловутую рукопись и стараясь привести в систему то, что произошло после. Это как пазл, рассыпанный на белом столе, — стоит только уложить разноцветные кусочки в нужном порядке. Легко сказать… Я раздраженно отодвинула стул и направилась к выходу.

— Заказы будут? — спросил Шон, принимая у меня книги. Я вручила ему пачку только что заполненных требований. Оценив ее объем, он улыбнулся, но промолчал.

Оставалось сделать еще две вещи. Первой требовала обыкновенная вежливость. Вампиры непонятным для меня образом запретили прочей нечисти докучать мне в читальном зале. Ведьмам и вампирам не часто представляется случай благодарить друг друга, но Клермонт за два дня уже дважды обеспечивал мне защиту. В конце концов, я не такая ханжа, как Сара и ее подруги по мэдисонскому шабашу.

— Профессор Клермонт?

Вампир поднял глаза.

— Благодарю вас, — сказала я просто, стойко выдержав его взгляд.

Он отвел глаза первым, с легким удивлением ответив:

— Не стоит.

Второе дело было связано с чистым расчетом. Мы с Мэтью Клермонтом обоюдно нуждались друг в друге: мне хотелось услышать, почему «Ашмол-782» привлекает к себе столько внимания.

— Думаю, вам пора уже обращаться ко мне по имени, — предложила я на волне нерастраченной смелости, и сердце мое на долю секунды остановилось. Это была не та легкая вежливая улыбка, к которой я успела привыкнуть: рот у него разъехался до ушей. Хорош, чтоб ему, в энный раз подумала я.

— Хорошо, но тогда и вы называйте меня по имени — Мэтью.

Я согласно кивнула. Сердцебиение не желало восстанавливаться. Что-то бежало по телу, размывая тревожные комочки от встречи с Агатой Уилсон.

Ноздри Мэтью слегка раздулись, улыбка сделалась еще шире. Он чуял, что со мной происходит, — больше того, знал, в чем тут дело.

Я залилась краской.

— Приятного вечера, Диана. — Мое имя в его устах приобрело экзотическое звучание.

— Спокойной ночи, Мэтью, — ответила я и пустилась бежать.

Вечером я задержалась на реке дотемна, и смутный силуэт на буксирной дорожке всегда маячил чуть впереди меня наподобие темной путеводной звезды.

ГЛАВА 7

В два пятнадцать меня разбудил кошмар. Я тонула, барахтаясь под одеялом, которое сон преобразил в гущу водорослей, и тщетно пыталась всплыть. Мне уже почти удалось, но тут что-то схватило меня за лодыжку и потянуло вниз.

Как всегда в таких случаях, я проснулась, так и не увидев, что меня держит, — вся в поту, с колотящимся о ребра сердцем. Полежала немного, отважилась сесть.

За окном плавало белое лицо с темными ямами глаз.

С опозданием сообразив, что это мое отражение, я еле добежала до ванной. После приступа рвоты я еще полчаса пролежала клубком на холодном кафеле, проклиная Мэтью Клермонта и других виновников своего жуткого самочувствия. Потом опять залезла в постель, поспала и на рассвете оделась для лодочной вылазки.

— В такой-то туман, доктор Бишоп? — удивился привратник. — Похоже, ночью вы жгли свечу с обоих концов, извините за выражение. Прилегли бы, река до завтра никуда ведь не денется.

— Нет, пойду, — поразмыслив, сказала я. — В уик-энд уже начнут съезжаться студенты.

Из-за мокрой мостовой и общего состояния я бежала медленнее обычного. Мой путь лежал мимо Ориэл-колледжа к высоким железным воротам между Корпус Кристи и Мертоном. В темное время суток их запирали, чтобы не пускать народ на речные луга, но все оксфордские гребцы первым делом учились перелезать через них — что я и сделала.

Знакомый ритуал спуска лодки успокоил меня: отчаливая в туман, я почти пришла в норму.

В такую погоду гребля еще больше напоминает полет. Белая пелена, глуша птиц и автомобили, усиливает тихий плеск весел и поскрипывание сидений. Не видя никаких ориентиров на берегу, ты продвигаешься исключительно благодаря инстинкту.

Я вошла в легкий привычный ритм, насторожив слух и зрение. Весла предупредят меня, если я подойду чересчур близко к берегу, тень скажет о приближении другой лодки. Туман был таким густым, что я подумывала уже повернуть обратно, но мысль о длинном прямом отрезке передо мной оказалась сильнее.

Развернулась я у самой таверны. Два голоса на воде спорили о наилучших способах обучения оксфордскому стилю гребли, известному как бампс.

— Хотите пройти вперед? — спросила я.

— Хотим! — откликнулась пара и пронеслась мимо.

Плеск их весел затих вдали. Я решила дойти до своей пристани и ограничиться этим. Маловато, конечно, но последствия третьей по счету полубессонной ночи я в общем-то ликвидировала.

Убрав все на место и заперев сарай, я медленно пошла к городу. Время и пространство в тумане утрачивали значение. Я закрыла глаза, воображая, что это не Оксфорд, что у этого места вообще нет имени.

Открыв их и увидев какую-то фигуру прямо перед собой, я ахнула и рефлекторно выставила вперед руки.

— Ох, извините, Диана. Я думал, вы меня видите. — Из тумана выплыло озабоченное лицо Мэтью Клермонта.

— Я шла с закрытыми глазами.

Он отступил немного назад, я прислонилась к дереву, выравнивая дыхание.

— Можете мне сказать одну вещь? — спросил Клермонт, как только я с этим справилась.

— Если хотите знать, почему я катаюсь на лодке в туман, когда за мной тащится хвост демонов, колдунов и вампиров, то нет. — Этим утром я не была настроена выслушивать лекцию.

— Хороший вопрос, — с толикой яда заметил вампир, — но я хотел спросить о другом: зачем вы закрыли глаза?

— А вы никогда так не делаете? — засмеялась я.

— Нет. У вампиров только пять чувств, и мы, как правило, используем все.

— Никакой магии, Мэтью. В эту игру я играю с детства. Тетя ужасно злилась — когда я приходила домой, ноги у меня были все в синяках и царапинах.

Вампир, сунув руки в карманы грифельно-серых брюк, устремил взгляд в туман. Сегодня он был без пиджака, и его волосы из-за голубовато-серого свитера казались еще чернее. Легко что-то оделся, учитывая погоду. Я в своих лодочных леггинсах с дырой сзади почувствовала себя замарашкой.

— Как прогулялись? — Можно подумать, он сам не знает — ведь он-то не на прогулку вышел.

— Отлично, — кратко молвила я.

— В такой час здесь почти никого не встретишь.

— Мне нравится, когда на реке пусто.

— Но ведь это же риск. — Не будь он вампиром, следящим за каждым моим шагом, я приняла бы это замечание за неловкую попытку завязать разговор.

— В чем вы видите риск?

— Никто не увидит, если с вами что-то случится.

На реке я никогда ничего не боялась и только плечами пожала, хотя он, в общем, был прав.

— В понедельник здесь будет полно студентов. Хочу насладиться последними спокойными днями.

— Разве семестр начинается на следующей неделе? — искренне удивился Клермонт.

— Что за вопрос для профессора? — хихикнула я.

— Я со студентами дел не имею, занимаюсь чисто исследовательской работой. — Его губы сжались в тонкую линию — он не любил, когда смеялись над ним.

— Хорошо вам. — Я подумала о трехстах заполошных первогодках, которым мне предстояло читать вводный курс.

— Да. Колбы с мензурками не против, когда я засиживаюсь подолгу, а доктор Шепард и доктор Уитмор, другой ассистент, скрашивают мое одиночество.

Я замерзла, отсырела, и обмен любезностями с вампиром в густом тумане представлялся мне чем-то не слишком естественным.

— Простите, но мне пора.

— Хотите, я вас подвезу?

Четыре дня назад я бы ни за что не села в машину к вампиру, но сейчас эта идея буквально согрела меня. Кроме того, мне представлялся случай спросить, на что биохимику понадобился алхимический трактат семнадцатого столетия.

— Да, спасибо.

Застенчивая радость Клермонта обезоружила меня полностью.

— Машина здесь рядом. — Он показал в сторону Крайст-черч-колледжа, и окутанная туманом странная пара, ведьма с вампиром, зашагала туда. Он подстраивал шаг под меня и вообще держался свободнее, чем раньше, в библиотеке.

— Это ваш колледж?

— Нет, там я не числился никогда. — Напрашивался вопрос, в каких колледжах он состоял и сколько ему все-таки лет. Временами он казался мне ровесником самого Оксфорда.

— Не туда, Диана, — остановил он меня (я направлялась к стоянке колледжа) и повернул к маленькой огороженной площадке. Под ярко-желтой вывеской «ПАРКОВКА СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА» стоял черный «ягуар» с разрешением от больницы Джона Рэдклиффа на зеркале заднего вида.

— Ага, — подбоченилась я. — Паркуетесь, где вам вздумается.

— Я вполне законопослушен в этом отношении, — возразил Мэтью. — Сделал исключение только из-за тумана. — Он открыл дверцу, направив длинную руку в обход моей талии. «Ягуар» был старой модели, без всяких дистанционных пультов и навигационных систем, но выглядел так, словно только что выехал из салона. Я забралась внутрь и утонула в кожаном карамельном сиденье.

Впервые я оказалась в столь шикарной машине. Она утвердила бы Сару в ее худших подозрениях насчет разъезжающих на «ягуарах» вампиров. У нее самой древняя «хонда-сивик», ранее вишневая, ныне баклажанного цвета.

Клермонт подъехал к воротам колледжа и остановился, дожидаясь просвета в утреннем потоке велосипедов, грузовиков и автобусов.

— Не хотите ли позавтракать где-нибудь? — спросил он, небрежно держа полированный руль. — Вы должны были сильно проголодаться после занятий спортом.

Он уже второй раз приглашал меня поесть вместе с ним. Может, вампирам просто нравится смотреть, как едят другие.

Сами они, как всем известно, питаются человеческой кровью, но только ли ею? Начиная жалеть, что позволила вампиру себя подвезти, я увела шею в ворот пуловера и подвинулась чуть ближе к двери.

— Диана?

— Хорошо бы, — призналась я нерешительно. — А за чашку чая просто убить могу.

— Я знаю одно подходящее место, — кивнул он, глядя на улицу.

Поднявшись на холм, он свернул направо и вниз, на Хай-стрит. Мы проехали статую супруги Георга II под куполом Куинс-колледжа, покатили к ботаническому саду. Из тихо урчащего «ягуара» Оксфорд с его башнями и шпилями, возникающими вдруг из тумана, выглядел еще более неземным, чем всегда.

Разговор прервался. Мне казалось, что я ерзаю, дышу и моргаю без всякой надобности. Сам Клермонт сидел очень тихо, не моргал вовсе, почти не дышал — даже машиной управлял так, будто всю свою долгую жизнь учился беречь энергию.

Скоро он подъехал к маленькому кафе на одной из боковых улиц. Местные жители внутри читали газеты, болтали с соседями и поглощали, как с удовольствием отметила я, чай из огромных кружек.

— Вот не знала, что здесь есть такое местечко.

— Оно засекречено, — таинственно прошептал Клермонт. — Местные не хотят, чтобы университетские к ним вторгались.

Я потянулась к дверной ручке, но Клермонт опередил меня.

— Вот это скорость, — съязвила я.

— Магия. — Женщин, открывающих автомобильные дверцы самостоятельно, Клермонт, видимо, не любил точно так же, как и несогласных с ним женщин.

— Я вполне способна сама открыть дверь, — сказала я, выбираясь наружу.

— Почему вы, современные женщины, так рветесь открывать двери сами? Доказываете силу своих мускулов?

— Нет, утверждаем свою независимость. — Я с вызовом скрестила руки, вспоминая рассказ Криса о женщине, дерзнувшей задавать Клермонту вопросы на конференции.

Он молча захлопнул дверцу машины и открыл передо мной дверь кафе. Я осталась на месте, ожидая, когда войдет он. Изнутри пахнуло теплом, беконом, поджаренным хлебом. У меня потекли слюнки.

— Вы безнадежно отстали от века, — сдалась я со вздохом. Если он намерен купить мне горячий завтрак, пусть себе открывает.

— После вас, — проронил он.

Лицо Клермонта, в тумане почти нормальное, поражало бледностью при ярком свете внутри. Несколько посетителей проводили нас взглядами, вампир напрягся. Плохая была идея, подумалось мне.

— Привет, Мэтью, — окликнула его женщина за стойкой. — Вдвоем сегодня?

— Вдвоем, Мэри, — просветлел он. — Как Дэн?

— Достаточно хорошо, чтоб жаловаться, как ему надоело лежать. Я бы сказала, на поправку пошел.

— Замечательная новость. Не нальете ли при случае чаю вот этой леди? Она убить за него грозится.

— Обойдемся без кровопролития, дорогуша. — Мэри, улыбнувшись мне, выдвинула свое пышное тело из-за прилавка, проводила нас к дальнему столику рядом с кухонной дверью, шлепнула на него два меню в пластиковой обложке. — Здесь вам никто не помешает, сидите сколько хотите. Сейчас пришлю Стеф с чаем.

Клермонт, посадив меня у стены, сел напротив, между мной и всем залом. Меню свернулось трубочкой у него в пальцах — он расслабился, пока мы были вдвоем, но на людях сразу занервничал.

Благодаря знакомству с повадками норвежских волков я поняла, что значит его поведение. Он меня охранял.

— Где вы видите угрозу, Мэтью? Я уже сказала, что могу сама о себе позаботиться. — Мой голос звучал чуть резче, чем мне бы хотелось.

— Не сомневаюсь, — с сомнением произнес он.

— Послушайте, — я старалась говорить ровно, — вы как-то сумели убрать… их от меня, чтобы я могла поработать. — Близость других столиков не позволяла быть точной. — Я вам благодарна за это, но здесь сидят одни только люди. Единственное, что нам грозит, это обратить на себя внимание. Вольно, профессор.

— Вон тот мужчина, — Клермонт повел головой в сторону кассы, — сказал своему приятелю, что вы аппетитная. — Лицо у него потемнело, несмотря на шутливый тон. Я подавила смех.

— Не думаю, что он хочет меня укусить.

Вампир сделался серым.

— Насколько я понимаю современный британский сленг, «аппетитная» — не угроза, а комплимент.

Цвет его лица не улучшился.

— Если вам не нравится то, что вы слышите — перестаньте подслушивать. — Этот мужской протекционизм выводил меня из терпения.

— Легче сказать, чем сделать. — Он повертел в руках банку с пастой «Мармит».

Более молодая и стройная версия Мэри принесла нам громадный керамический чайник с двумя кружками.

— Молоко и сахар на столе, Мэтью, — сказала она, поглядывая на меня с любопытством.

— Это Диана, Стеф. Она приехала из Америки.

— Правда? Вы в Калифорнии живете? Умираю, хочу в Калифорнию.

— Да нет, в Коннектикуте.

— Маленький такой штат, да? — Я разочаровала ее.

— Да, и снег там идет.

— Предпочитаю солнце и пальмы. — Снег заморозил в ней какой бы то ни было интерес ко мне. — Что закажем?

— Я в самом деле проголодалась, — сказала я виновато, заказав болтушку из двух яиц, четыре тоста и несколько ломтиков бекона.

Стеф, которая слышала, наверно, и не такое, записала все это без комментариев.

— Вам только чай, Мэтью? — спросила она, забирая меню.

Он кивнул.

Когда она отошла, я наклонилась к нему через стол.

— Они знают, кто вы?

Наши лица оказались на расстоянии фута. Сегодня от него тоже пахло гвоздикой, но свежей, только что срезанной. Я втянула в себя его аромат.

— Знают, что я не совсем такой, как они. Мэри, возможно, подозревает, что совсем не такой, но не обращает внимания. Она думает, что я спас Дэну жизнь.

— Спасли? Каким образом? — Вампиры обычно приканчивают, а не спасают.

— Я работал какое-то время в Рэдклиффе, когда там недоставало врачей. Мэри, ознакомившись с одной из наших программ, узнала симптомы своего мужа, у которого случился инсульт, и обратилась к нам. Без нее он умер бы или стал инвалидом.

— Но она считает, что Дэна спасли вы? — Опьяненная его запахом, я сняла крышку с чайника и подышала парами танина.

— Начала его спасать Мэри. В больнице у него проявилась аллергия на лекарства, которые он получал. Бдительная Мэри сказала об этом лечащему врачу, а тот отмахнулся. Я услышал… и принял меры.

— И часто вы лечите пациентов? — Я налила нам по кружке чая, такого крепкого, что ложка стояла. Руки у меня немного дрожали при мысли о вампире, расхаживающем по больничным палатам.

— Нет. — Он поиграл сахарницей. — Только в экстренных случаях.

Я подвинула ему кружку, он передал мне сахар. Я положила себе ровно пол-ложечки, вылила половину маленького молочника. Именно такой чай я люблю — черный как деготь, чуть разбавленный молоком и с намеком на сахар. Размешала напиток по часовой стрелке и попробовала, точно зная, что теперь он не обожжет мне язык. Превосходно.

Вампир улыбался.

— В чем дело? — спросила я.

— Я еще не видел, чтобы кто-то так детально подходил к чаепитию.

— Возможно, вы просто не имели дела с подлинными ценителями. Главное здесь — оценить крепость, прежде чем добавлять молоко и сахар. — Его кружка так и стояла нетронутая. — А вы, я вижу, любите натуральный, без ничего.

— Чай — не совсем мой напиток, — сказал он, немного понизив голос.

— Какой же ваш? — не подумав, брякнула я. Его юмористический настрой тут же сменился яростью.

— Обязательно надо спрашивать? Даже люди знают какой.

— Извините, я не хотела…

— Надеюсь, что так.

Схватив кружку обеими руками, я стала молча пить чай. Стеф принесла тосты в специальной подставке и тарелку с яичницей и беконом.

— Мама велела еще овощей добавить, — пояснила она, когда я округлила глаза при виде жареных грибов с помидорами. — Она говорит, краше вас в гроб кладут.

— Спасибо! — Критическое замечание Мэри ничуть не повлияло на мою благодарность.

Стеф ухмыльнулась, Клермонт одарил меня легкой улыбкой.

Я взяла вилку. Все было с пылу с жару, снаружи подрумяненное, внутри нежное. Я повела методическую атаку на тосты, намазывая их маслом. Вампир следил за мной не менее пристально, чем при манипуляциях с чаем.

— Почему наука? — Я набила рот хлебом, чтобы вынудить его хоть что-то сказать.

— Почему история?

«Э, нет. Так просто ты от меня не отделаешься».

— Ваша очередь отвечать.

— Хотел, вероятно, понять, почему я здесь, — промолвил он, строя на столе замок из сахарницы и синих пакетиков с заменителем.

Совпадение его слов с тем, что говорила вчера Агата, поразило меня.

— Это вопрос для философа, не для ученого. — Я слизнула масло с пальца, скрывая растерянность.

— Вы думаете, ученые себе таких вопросов не задают? — заново прогневался он.

— Задавали когда-то. — Внезапные перемены в его настроении очень меня пугали. — Сейчас, по-моему, всех волнует не «почему», а «как». Как работает организм, как планеты движутся во вселенной.

— Хорошие ученые мыслят иначе.

Люди у него за спиной встали, и он напрягся, готовясь отразить нападение.

— Такие, как вы?

Он промолчал.

— Когда-нибудь вам придется объяснить мне связь между строением мозга, исследованием ДНК, поведением животных и эволюцией. Как-то не очень это все сочетается. — Я откусила еще кусок тоста.

Левая бровь Клермонта выгнулась до самых волос.

— Вы, я вижу, прошерстили кучу научных журналов.

— Это только честно, — пожала плечами я. — Вы-то в курсе моих работ — надо было как-то уравнять шансы.

Он пробормотал что-то — кажется, по-французски — и сказал:

— У меня было время ознакомиться с вашим творчеством. — Кольцо пакетиков с заменителем сахара образовало ров вокруг замка. — Никакой связи между тем, что вы перечислили, нет.

— Неправда.

Он, само собой, взбесился опять. Скорость его переключений напоминала мне, что я завтракаю со смертельно опасным монстром.

— В чем же она, по-вашему? — процедил он сквозь зубы.

— Не знаю, — правдиво ответила я, — но что-то такое есть. Какой-то вопрос, соединяющий ваши интересы в одну цепочку и придающий им смысл. Иначе пришлось бы допустить, что вы интеллектуальная сорока-воровка — но это, учитывая завоеванные вами награды, просто смешно. Или что вы подвержены скуке, хотя никаких фактов в пользу этого нет.

Пауза затягивалась, Клермонт сверлил меня взглядом, мой желудок начинал протестовать против объемов, которые я в него заложила. Я подлила себе чаю и довела его до кондиции.

— Для ведьмы вы весьма наблюдательны, — признал вампир.

— Не одни вампиры умеют охотиться, Мэтью.

— Верно. Все мы за чем-то охотимся, не так ли, Диана? Теперь ваш черед. Так почему же история?

— Вы еще не на все мои вопросы ответили. — Самый важный я так и не задала.

Но он остался тверд, и я, превратившись из следователя в допрашиваемую, перенаправила энергию для защиты.

— Поначалу меня, кажется, привлекла ее аккуратность. Прошлое выглядело таким предсказуемым, закономерным, неудивительным.

— Сразу видно, что вы в нем не жили, — сухо заметил вампир.

— Обратное выяснилось достаточно скоро, — со смехом признала я, — но на первых порах все представлялось именно так. Оксфордские профессора делали историю связным повествованием — начало, середина, конец. Все логично, все неизбежно. Это зацепило меня, как ни одна из других дисциплин. Я стала историком и ни разу не оглянулась назад.

— Несмотря на открытие, что человечество — ни в прошлом, ни в настоящем — не подчиняется логике?

— Утратив свою аккуратность, история стала еще привлекательнее. Каждый раз, беря в руки старый документ или книгу, я вступаю в бой с людьми, жившими много веков назад. Моя задача — вывести на свет тайны, которые они не могли или не хотели открыть.

— А если вам это не удается?

— Такого пока не случалось, — поразмыслив, сказала я. — Мне по крайней мере так кажется. Все, что нужно — это умение слушать. Никто не хочет по-настоящему, чтобы тайна так и осталась тайной — никто, даже мертвые. Люди повсюду оставляют ключи, которые приводят внимательного исследователя к разгадке.

— Значит, вы не только историк, но и детектив тоже.

— Да, только в моей работе ставки гораздо ниже. — Я сочла, что допрос на этом окончен — не тут-то было.

— А историей науки почему занялись?

— По зову великих умов, наверно. — Это вопреки моему желанию прозвучало чересчур бойко да еще и с вопросительной интонацией.

Клермонт начал разбирать сахарный замок.

Здравый смысл советовал помолчать, но узелки моих собственных тайн норовили развязаться сами собой.

— Мне хотелось понять, как люди выработали мировоззрение, в котором магия почти не присутствует. Как убедили себя в том, что от магии никакой пользы нет.

Вампир поднял на меня серый холодный взгляд.

— И вы это поняли?

— Как сказать. Я прониклась их логикой и проследила, как умирала под ножами экспериментаторов вера в то, что наш мир есть волшебное, необъяснимое место. Но экспериментаторы в конечном счете так и не победили. Магия никуда не делась: она ждала, что люди, разочаровавшись в науке, вернутся к ней.

— Отсюда алхимия, — сказал он.

— Нет, — возразила я. — Алхимия — одна из ранних форм экспериментальной науки.

— Возможно, но не станете же вы утверждать, что в алхимии отсутствует магия. Я читал вашу работу — даже вам не удалось это затушевать.

— Тогда это наука с примесью магии. Или магия с примесью науки, если вам так больше нравится.

— А вам?

— Не знаю точно.

— Что ж, спасибо. — Клермонт, судя по его взгляду, знал, как трудно мне говорить об этом.

— Пожалуйста. — Я отвела волосы с глаз, чувствуя легкий мандраж. — Можно еще вопрос? — Он насторожился, однако кивнул. — Почему предмет моей работы, алхимия, интересует и вас?

Он не хотел отвечать, но передумал — я-то ведь выдала ему свой секрет.

— Алхимики тоже хотели знать, почему мы здесь. — Я видела, что Клермонт говорит правду, но это не проясняло его интереса к «Ашмолу-782». Он посмотрел на часы. — Если вы закончили, я отвезу вас домой. Думаю, перед библиотекой вы захотите переодеться во что-нибудь теплое.

— Что мне нужно, так это душ. — Я встала и потянулась, распрямляя скрюченную хронически шею. — И на йогу сегодня обязательно надо сходить. Сидячий образ жизни меня угнетает.

— Вы занимаетесь йогой? — встрепенулся вампир.

— Жить без нее не могу. Люблю все — упражнения и медитацию.

— Охотно верю. Ваша гребля — комбинация движения и медитации.

Я покраснела. На реке он следил за мной столь же неусыпно, как и в библиотеке.

Клермонт оставил на столе двадцать фунтов, помахал Мэри, которая ответила ему тем же, и направил меня, слегка придерживая за локоть, между столиками сильно опустевшего зала.

— Куда вы ходите на занятия? — спросил он, открыв передо мной дверцу машины.

— В студию на Хай-стрит. Я пока не нашла учителя, который бы устраивал меня полностью, но это близко, а нищим выбирать не приходится. — В Нью-Хейвене несколько секций йоги, а вот Оксфорд порядком отстал.

— Здесь вы не найдете того, что вам нужно, — конфиденциально сообщил Клермонт.

— Так вы тоже йог? — Посмотреть бы, как выгибается это массивное тело.

— В каком-то смысле. Если хотите пойти со мной завтра, могу забрать вас у Гертфорда в шесть. Сегодня придется еще помучиться в городской школе, зато завтра позанимаетесь как следует.

— А сегодня там нет занятий?

— Нет. Понедельник, среда, пятница и воскресенье.

— Вот оно что. Как там вообще?

— Затруднительно объяснить — увидите сами, — сказал он, сдерживая улыбку.

К моему удивлению, мы уже подъехали к воротам моего колледжа. Привратник Фред, увидев табличку Рэдклиффа, вышел посмотреть, в чем тут дело.

Клермонт проделал ритуал с дверцей. Я помахала Фреду и протянула вампиру руку.

— Чудесный завтрак. Спасибо за чай и компанию.

— Всегда пожалуйста. Увидимся в библиотеке.

— Машина что надо, — присвистнул Фред. — Это ваш друг, доктор Бишоп? — Знать о гостях как можно больше в целях их безопасности входило в его работу, а любопытство — неотъемлемая черта всех привратников.

— Думаю, да, — задумчиво ответила я.

Поднявшись к себе, я взяла из американских денег десятидолларовую бумажку, положила в конверт — просто так, без письма, — адресовала Крису, написала большими буквами «АЭРО», приклеила марки.

Крис в жизни не даст мне забыть, что выиграл это пари. Гарантия.

ГЛАВА 8

— Эта ваша машина… банально, честное слово. — Волосы, которые я пыталась убрать с лица, трещали и липли к пальцам.

Клермонт непринужденно прислонился к своему «ягуару». Костюм для йоги, опять-таки серый с черным, на вид прямо из магазина, выглядел все же менее фирменно, чем его библиотечные туалеты.

Элегантный вампир у шикарного автомобиля меня почему-то злил. День выдался не так чтобы очень: в библиотеке сломался конвейер, и своих рукописей я дожидалась целую вечность. Доклад пребывал в зачаточном состоянии; я с тревогой посматривала на календарь, воображая, как куча историков будет задавать мне заковыристые вопросы. Октябрь уже на носу, а конференция в ноябре.

— Думаете, мини лучше бы камуфлировала меня? — Он протянул руку за моим ковриком.

— Да нет, собственно… — В осенних сумерках от него так и разило вампиром, но аспиранты и доны[18] проходили мимо как ни в чем не бывало. Если они в упор не видят, кто он такой, то машина и вовсе не имеет значения. Злость продолжала накапливаться во мне.

— Я что-то сделал не так? — Серо-зеленые глаза смотрели невинно. Он открыл дверцу и потянул носом, когда я села в машину.

— Вы что, обнюхиваете меня? — взорвалась я, еще со вчерашнего подозревая, что мое тело снабжает его нужной информацией без моего на то разрешения.

— Не искушайте. — Мои волосы вздыбились на затылке, когда я вдумалась в смысл этих слов. Он захлопнул дверцу, положил в багажник мой коврик для йоги и одним плавным движением сел за руль, впустив внутрь ночной воздух.

— Неважный день? — с деланным сочувствием спросил он.

Я ответила уничтожающим взглядом. Он прекрасно знал, как сложился мой день. Они с Мириам опять торчали в Герцоге Хамфри, преграждая доступ другим сверхъестественным существам. Когда мы с ним ушли переодеться для йоги, Мириам осталась позаботиться, чтобы за нами не увязались демоны или кто-нибудь похуже.

Клермонт включил зажигание и поехал по Вудсток-роуд без дальнейших попыток завязать разговор.

— Куда мы едем? — спросила я подозрительно, видя по сторонам только жилые дома.

— На йогу, — невозмутимо ответил он. — Я бы сказал, что в таком настроении она будет вам весьма кстати.

— И где она, эта йога? — Мы направлялись куда-то в сторону Бленхейма.

— Может быть, вы передумали? — с бесконечным терпением спросил Мэтью. — Отвезти вас в студию на Хай-стрит?

Я содрогнулась, вспомнив о вчерашнем занятии.

— Нет.

— Тогда расслабьтесь. Это не похищение. Разве плохо, когда вами руководит кто-то другой? Притом вас ждет сюрприз.

— Хм. — Из стереосистемы полилось нечто классическое.

— Не думайте ни о чем. Слушайте, — приказал Мэтью. — Напрягаться под Моцарта попросту невозможно.

Не узнавая себя, я уселась поудобнее, закрыла глаза. «Ягуар» колыхал меня, снаружи почти ничего не было слышно — я плыла над землей, несомая волнами музыки.

Скоро мы подъехали к высоким чугунным воротам — даже я, при всей сноровке, через них бы не перелезла. По обеим их сторонам тянулись красные кирпичные стены причудливой кладки. Я выпрямилась.

— Отсюда не видно. — Клермонт, посмеиваясь, опустил окно, набрал код. Раздался мелодичный сигнал, ворота открылись.

Хрустя гравием, мы проехали вторые ворота, еще древнее первых — это была просто арка между кирпичными стенами, намного ниже предыдущих. Ее венчала крохотная надстройка с окнами во все стороны, похожая на фонарь. Слева стояла великолепная сторожка, тоже из кирпича, с витыми трубами и окнами в мелких свинцовых переплетах. «Олд-Лодж» — значилось на потускневшей медной табличке.

— Как красиво, — ахнула я.

— Я так и думал, что вам понравится, — сказал довольный вампир.

В парке уже стемнело. Стайка оленей, вспугнутая фарами и шумом мотора, улепетнула в спасительный мрак. Мы поднялись на небольшой холм, сделали поворот. «Ягуар» едва полз.

— Ну вот, — показал вперед Клермонт.

Двухэтажный особняк в тюдоровском стиле был выстроен вокруг большого двора. Мощные прожектора освещали его фасад сквозь узловатые дубовые ветки.

Не сдержав эмоций, я выругалась. Шокированный Клермонт хмыкнул, подкатил к дому и припарковался рядом с последней моделью «ауди». На площадке стояло еще с дюжину машин, с холма спускались очередные.

— Вы уверены, что я здесь буду на месте? — Я занималась йогой больше десяти лет, но это еще не значило, что я ас. Кто их знает — может, они тут стоят вверх ногами, опираясь на одну руку.

— Да, конечно. Состав у нас смешанный.

— Ну-ну. — Мое беспокойство, несмотря на его ответ, поднялось на одно деление.

Клермонт достал из багажника наши коврики, пропустил вперед новоприбывших, подал мне руку. Это что-то новое, отметила я. Его прикосновения до сих пор вызывали у меня дискомфорт, разница наших температур поражала.

Он помог мне выйти и сжал напоследок руку, подбадривая. Наши взгляды встретились и смущенно разошлись в стороны.

Во двор вели третьи ворота. Особняк изумительно сохранился — ни одному архитектору не дали пробить в нем симметричные георгианские окна и прилепить к нему викторианские оранжереи. Мы точно перенеслись в прошлое.

— Невероятно, — пробормотала я.

Клермонт, усмехаясь, провел меня в большую, подпертую стопором дверь. Я так и ахнула — интерьер ошеломил меня еще больше, чем внешний вид. Во все стороны разбегались полированные стенные панели с орнаментом в стиле «льняные складки». Кто-то зажег огонь в огромном камине. Окруженный скамейками стол на козлах выглядел как ровесник самого дома — только электричество напоминало, что мы в двадцать первом веке.

На темных дубовых скамейках лежали грудами свитера с пиджаками, внизу рядами стояла обувь. Клермонт выложил на стол связку ключей, мы разулись и пошли дальше.

— Помните, я говорил, что состав у нас смешанный? — спросил он, подойдя к одной из дверей. Я кивнула. — Это правда, но войти в эту комнату могут только иные.

Он открыл дверь. Десятки любопытных глаз защекотали меня, облобызали, обдали холодом. В комнате было полно демонов, вампиров и чародеев. Сидя на ярких матах — кто поджав ноги, кто на коленях, — они ждали начала занятий. У некоторых демонов в ушах торчали наушники, чародеи вполголоса сплетничали, вампиры держались спокойно, не проявляя эмоций.

У меня отвисла челюсть.

— Виноват, — сказал Клермонт. — Я боялся, что вы не пойдете, если я расскажу, но это действительно лучшая школа в Оксфорде.

К нам направлялась высокая ведьма с короткими иссиня-черными волосами и кожей цвета кофе со сливками. Все остальные отвернулись и возобновили свою медитацию. Клермонт, при входе слегка напряженный, почувствовал себя заметно свободнее.

— Здравствуй, Мэтью, — хрипловато, с индийским акцентом сказала ведьма.

— Здравствуй, Амира. Это Диана Бишоп, о которой я тебе говорил.

Ведьма, пристально всмотревшись в мое лицо, улыбнулась.

— Очень приятно, Диана. Йогой раньше не занималась?

Новая волна тревоги захлестнула меня.

— Занималась, но здесь я впервые.

— Добро пожаловать в Олд-Лодж, — еще шире улыбнулась она.

Знает ли здесь кто-нибудь об «Ашмоле-782»? Знакомых лиц среди них я не видела, и атмосфера была открытая, без намека на всегдашние трения между иными.

Крепкая теплая рука охватила мое запястье, и сердце сразу же пришло в норму. Я с удивлением вскинула глаза на Амиру. Как она это сделала?

Она отпустила меня, но мой пульс продолжал биться все так же ровно.

— Думаю, вам с Дианой будет удобнее здесь, — сказала она Клермонту. — Устраивайтесь, сейчас начинаем.

Мы расстелили коврики около двери. Близких соседей справа у меня не было; чуть подальше, закрыв глаза, сидели в позе лотоса двое демонов. Возникшее в плече щекотное ощущение быстро прошло, и чей-то голос произнес в голове: Извини.

Он доносился спереди, как и щекотка. Амира, с упреком взглянув на кого-то в первом ряду, попросила внимания.

Мое тело приняло привычную сидячую позу, Клермонт спустя пару секунд тоже сел.

— Закрывайте глаза. — В руке Амиры включился пульт, из стен и потолка полилась медитативная музыка, кто-то из вампиров блаженно вздохнул.

Я отвлеклась, рассматривая лепной потолок бывшего чертога эпохи Тюдоров.

— Закрывайте глаза, — мягко повторила Амира. — Трудно освободиться от своих тревог, своих забот, своих эго, но для этого мы здесь и собрались.

Формула, которую я не раз слышала в других классах, здесь имела специфическое значение.

— Мы собрались, чтобы поучиться управлять своей энергией правильно. Почти все свое время мы притворяемся кем-то другим. Отбросьте это. Воздайте честь своей подлинной сущности.

После легкой разминки мы стали на колени, разогрели позвоночник, приняли позу собаки, взялись за ступни и поднялись на ноги.

— Врастите ногами в землю, — велела Амира. — Поза горы.

Я вздрогнула, ощутив неожиданный толчок с пола.

Амира начала делать виньясы. Вслед за ней мы воздевали руки к потолку и опускали к самым ступням, наклонялись и поднимали ноги. Когда руки всех чародеев, вампиров и демонов соприкоснулись ладонями над головой, Амира предоставила нам выполнять движения в собственном ритме. По сигналу ее пульта в комнате зазвучал «Рокет мэн» Элтона Джона.

Эта музыка как-то очень подходила к знакомым мне упражнениям. Я проделывала их в такт, напрягая мускулы, изгоняя все мысли из головы. На третьем повторе две ведьмы и колдун поднялись над полом на добрый фут.

— Взлетать не надо, — попросила Амира.

Ведьмы опустились спокойно, колдун спикировал вниз головой.

В темп укладывались не все. Демоны копошились, как параличные, вампиры со своими мощными мускулами забегали вперед.

— Тихонько, — говорила Амира. — Спешить и напрягаться не стоит.

Энергия понемногу входила в нужное русло. В серии стоячих поз лидировали вампиры, выдерживающие каждую минутами без всяких усилий. Я целиком отдалась движению, не думая больше о том, соответствует ли моя подготовка уровню этого класса.

Когда мы приступили к прогибам назад на полу, все уже взмокли, кроме вампиров — эти даже не увлажнились. Некоторые, в том числе и Клермонт, делали стойку на руках и не только на них. Один раз он вытянулся в струнку, прикасаясь в полу одним только ухом.

Заключительная савасана всегда была для меня труднее всего. Долго вылежать на спине в позе трупа я не могла, и расслабленность всех остальных только добавляла мне дискомфорта. Я лежала, закрыв глаза, и старалась не дергаться.

— Диана, эта поза не для тебя, — шепотом сказала Амира, став между мной и вампиром. — Ляг на бок.

Мои глаза открылись сами собой. Как она умудрилась разгадать мой секрет?

— Свернись клубочком. — Заинтригованная, я подчинилась, и мне сразу же стало легче. Амира легонько потрепала меня по плечу. — И глаза закрывать не надо.

Я легла лицом к Клермонту. Амира убавила свет, но благодаря светящейся коже я хорошо его видела.

В профиль он смотрелся как лежачее изваяние средневекового рыцаря на гробнице Вестминстерского аббатства: длинные руки и ноги, длинный торс, сильная лепка лица. В нем всегда чувствовалось что-то старинное, хотя выглядел он ненамного старше меня. Я мысленно прошлась пальцем по его выпуклому лбу от волос до густых бровей, погладила нос, обвела губы.

Когда я досчитала про себя до двухсот, он сделал вдох и выдохнул много позже.

Через некоторое время Амира предложила классу вернуться к жизни. Мэтью повернулся ко мне и открыл глаза. Его лицо стало мягким — с моим, насколько я чувствовала, произошло то же самое. Вокруг нас началось движение, но я вопреки приличиям так и лежала на боку, глядя в глаза вампиру. В той же позе оставался и он. Когда я наконец села, комната от резкого прилива крови начала совершать обороты вокруг меня.

Потом вращение остановилось. Амира пропела финальную мантру, позвенела серебряными колокольчиками на пальцах. Все на сегодня.

Вампиры общались с вампирами, чародеи с чародеями. Демоны обсуждали, в каком из оксфордских клубов джаз лучше. Недобрали энергии, с улыбкой подумала я, вспомнив, что говорила Агата об их беспокойных душах. Двое инвестиционных банкиров из Лондона, оба вампиры, говорили, что в столице за последнее время произошло много нераскрытых убийств. Меня кольнула тревога — вспомнилось вестминстерское дело, о котором я читала в газете. Мэтью сердито глянул на них, и они переключились на завтрашний ленч.

Двигаясь к выходу, все проходили мимо нас с Клермонтом. Ведьмы и колдуны кивали, демоны обменивались многозначительными взглядами и ухмылками, вампиры намеренно игнорировали меня, но в обязательном порядке здоровались с Мэтью.

Под конец в зале остались только мы и Амира. Она свернула свою циновку и подошла к нам.

— Хорошо позанимались, Диана.

— Спасибо, Амира. Йога была просто незабываемая.

— Приходи когда хочешь, с Мэтью или одна. — Она похлопала его по плечу. — Надо было сказать ей.

— Я боялся, что она не захочет пойти… и знал, что ей понравится, когда она окажется здесь.

— Выключите свет, когда будете уходить, ладно? — сказала напоследок Амира.

Я обвела взглядом безупречные пропорции зала.

— Да… вот это сюрприз. — Мне хотелось, чтобы он еще немного помучился.

Он бесшумно возник за моей спиной.

— Приятный, надеюсь. Понравилось?

Медленно обернувшись к нему, я запрокинула голову, приходившуюся на уровне его грудной клетки.

— Да.

— Я рад. — Снова эта улыбка, от которой сердце замирает в груди. Чтобы оторваться от его глаз, я нагнулась и стала скатывать коврик. Мэтью забрал свой, выключил свет. Мы обулись в комнате с камином, успевшим прогореть до углей.

— Не хочешь выпить чаю перед отъездом? — спросил Мэтью, беря со стола ключи.

— Где бы это?

— В сторожке.

— Там что, кафе?

— Нет, но кухня имеется. И посидеть есть где. Я сам приготовлю.

— Мэтью, — осенило меня, — это твой дом?

Мы уже вышли во двор. Над входом значилась дата: 1536.

— Я его и построил, — ответил он, не сводя с меня глаз.

Итак, Мэтью Клермонту никак не меньше пятисот лет.

— Плоды Реформации, — продолжал он. — Генрих пожаловал мне поместье с условием, что я снесу стоявшее здесь аббатство. Я сохранил что мог, хотя это было трудно: король тогда пребывал в дурном настроении. Сколько-то ангелов, старую кладку там и сям — все остальное новое.

— Впервые слышу, чтобы здание, построенное в шестнадцатом веке, кто-то называл новым. — Я попыталась взглянуть на дом его глазами, больше того — увидеть его как часть Мэтью. Здесь он пятьсот лет назад собирался жить, а жилище может многое рассказать о своем хозяине. Дом был тихим, солидным и надежным, как Мэтью. Никаких архитектурных излишеств.

— Красиво, — просто сказала я.

— Теперь он слишком велик для жилья, не говоря уж о том, как все износилось. Стоит открыть окно, и что-то где-то отваливается, несмотря на постоянный уход. Пару комнат занимает Амира, и несколько раз в неделю здесь проходят занятия.

— А ты, значит, живешь в сторожке? — спросила я, пока мы по булыжнику шли к машине.

— Всю неделю я в Оксфорде, а сюда приезжаю на выходные. Здесь спокойнее.

Да… нелегко, вероятно, вампиру жить в толпе шумных студентов, чьи разговоры он слышит помимо воли.

Мы доехали до сторожки. Ее, как лицо усадьбы, в свое время украсили немного обильнее, чем большой дом. Я смотрела на витые трубы и хитрую кладку.

— Знаю, — со стоном промолвил Мэтью. — Каменщик дорвался-таки до этих труб. Его кузен работал в Хэмптон-Корте у Вулси,[19] и мой мастер просто не желал слышать «нет».

Мэтью включил свет у двери. Я увидела большую комнату с полом из каменных плит и очагом, где можно было зажарить быка.

— Замерзла? — Часть пространства переделали в современную кухню, где холодильник, кажется, был главнее плиты. Я старалась не думать о том, что Мэтью там держит.

— Немножко. — Я поежилась в своем свитере. На дворе было относительно тепло, но я продрогла из-за того, что вспотела.

— Тогда зажги камин, — предложил Мэтью.

Дрова были уже приготовлены. Я взяла из старинной оловянной кружки длинную спичку и подожгла их.

Мэтью поставил чайник, а я стала осматривать комнату. Вкус хозяина склонялся к коричневой коже и темному дереву, красиво выделявшимся на каменных плитах. Старый ковер насыщал комнату теплой гаммой красных, синих и желтых оттенков. Над камином висел огромный портрет второй половины семнадцатого столетия. Темноволосую красавицу в желтом платье писал определенно сэр Питер Лили.[20]

— Моя сестра Луиза, — сказал Мэтью, заметив мой интерес. — Dieu,[21] как прекрасна она была.

— Что же с ней сталось?

— Она уехала на Барбадос, намереваясь стать королевой Вест-Индии. Мы говорили ей, что на маленьком острове ее вкус к молодым джентльменам не пройдет незамеченным, но она не желала слушать. Ей нравилось жить на плантации, выращивать сахарный тростник и владеть рабами. — По лицу Мэтью пробежала тень. — Во время одного из восстаний соседи-плантаторы, разгадавшие ее тайну, решили покончить с ней. Луизе отрубили голову, тело изрезали на куски, останки сожгли и свалили все на рабов.

— Мне очень жаль. — Глупые слова для такой тяжкой потери.

— Смерть, достойная жертвы, — слегка улыбнулся он. — Я любил сестру, но это нелегко мне давалось. Она усваивала пороки всех веков, в которые жила. Ни одна крайность для нее не была крайней. — Мэтью с трудом оторвал взгляд от холодного красивого лица на портрете. — Чай готов. — Он поставил поднос на низкий дубовый столик перед камином, между двумя кожаными диванами.

Я принялась разливать, ни о чем больше не спрашивая, хотя вопросов у меня хватило бы на несколько вечеров. Под взглядом больших черных глаз Луизы я старалась не пролить ни капли на полированную столешницу — вдруг этот стол когда-то принадлежал ей. Мэтью не забыл ни о молоке, ни о сахаре. Придав своему чаю нужный оттенок, я устроилась на мягком диване.

Мэтью вежливо взял свою чашку, но пить не стал.

— Не нужно делать что-то только из-за того, что я здесь, — сказала я.

— Я привык, — пожал плечами он. — Ритуальные движения действуют успокаивающе.

— Давно ты занимаешься йогой?

— Это совпало с отъездом Луизы. Я отправился в другую Индию, настоящую, и застрял на Гоа во время муссонов. Делать было нечего, кроме как пить и учиться всему индийскому. Тогдашние йоги были гораздо одухотвореннее большинства нынешних. Амиру я не так давно встретил в Мумбай, когда был там на конференции. Посмотрел, как она ведет класс, и понял, что она не уступает мастерством старым йогам. И не имеет предрассудков насчет братания с вампирами, как некоторые ведьмы.

— Понял и пригласил сюда?

— Я рассказал ей об Англии, а она согласилась попробовать. Скоро уж десять лет, как она здесь, и в нашем классе всегда полный комплект. Амира, конечно, и с людьми занимается.

— Никогда не видела, чтобы чародеи, вампиры и демоны занимались чем-то вместе, хотя бы и йогой, — призналась я. Табу на общение с другими расами для меня оставалось в силе. — Скажи мне кто-нибудь, ни за что не поверила бы.

— Амира оптимистка и любит преодолевать трудности. Поначалу все было совсем не просто. Вампиры отказывались находиться в одном помещении с демонами, а первым чародеям никто и вовсе не доверял. — Я слышала по его голосу, что и он не свободен от предрассудков. — Теперь почти весь класс признает, что сходства у нас больше, чем отличий, и соблюдает правила вежливости.

— Мы можем казаться похожими, — я подтянула колени к груди, — но определенно не чувствуем себя таковыми.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Мэтью.

— То, что мы всегда знаем, когда рядом… не человек. По легкому касанию, по холоду, по щекотке.

— Это, видимо, привилегия чародеев. Я, например, не знаю.

— Чувствуешь что-нибудь, когда я смотрю на тебя?

— Нет, а ты? — Его невинный взгляд тут же пустил мурашки по моей коже.

Я кивнула.

— Опиши свои ощущения. — Он подался вперед, и я почуяла западню.

— Холод, — начала я, не зная, стоит ли говорить все как есть. — Как будто лед нарастает под кожей.

— Весьма неприятно, мне кажется. — Мэтью наморщил лоб.

— Нет, просто немного странно. Хуже всего демоны — их взгляды я ощущаю как поцелуи, — скривилась я.

Мэтью со смехом поставил чашку на стол, уперся локтями в колени.

— Значит, ведьминскими способностями ты все-таки пользуешься.

Западня сработала. Я потупилась, красная до ушей.

— В жизни бы не открывать «Ашмол-782» и не снимать с полки тот чертов журнал! Это было мое пятое колдовство за весь год. Стиральная машина вообще не считается — без моих чар она затопила бы квартиру внизу.

Мэтью поднял руки — сдаюсь, мол.

— Мне все равно, Диана, пользуешься ты магией или нет. Просто я поражен тем, на что ты способна.

— Не пользуюсь я ни магией, ни колдовством — называй как хочешь. Я не такая. — Щеки у меня не переставали пылать.

— Нет, такая. Это сидит у тебя в крови и в костях. Такое же генетическое наследие, как голубые глаза и светлые волосы.

У меня никогда не получалось объяснить, почему я чураюсь магии. Сара и Эм не понимали, где же Мэтью понять? Мой чай остыл, тело сжалось в комок под его изучающим взглядом.

— Не хочу я этого, — в конце концов процедила я. — Никогда не хотела.

— Но почему? Доброта Амиры, которая согрела тебя сегодня — часть ее магии. Ведьминский дар ничем не хуже музыкального или поэтического.

— Мне он не нужен, — взъярилась я. — Хочу жить обыкновенной жизнью, как нормальные люди. — Вот именно. Не опасаясь, что тебя разоблачат и убьют. Я стиснула зубы, чтобы не выпалить это вслух. — Вот тебе разве не хочется быть нормальным?

— Скажу тебе как ученый, Диана: никакой «нормальности» в природе не существует. — Мягкий тон как рукой сняло. — Нормальность — это сказочка, которой люди успокаивают себя, сталкиваясь с чем-нибудь «ненормальным».

Пусть себе говорит, я останусь при своем убеждении. Опасно быть существом иного порядка в управляемом людьми мире.

— Диана, посмотри на меня.

Вопреки всем инстинктам я посмотрела.

— Ты отталкиваешь магию от себя. Точно так же, по-твоему, поступали ученые, о которых ты пишешь. Проблема в том, что у них ничего не вышло. Даже те из них, что были людьми, не сумели полностью изгнать магию из своего мира — это твои собственные слова. Она возвращалась снова и снова.

— Это совсем другое, — шепотом ответила я. — Сейчас я говорила о своей жизни. Ею я могу управлять.

— Не другое, а то же самое, — сказал он с полной уверенностью. — Ты будешь пытаться, но у тебя ничего не выйдет, как не вышло у Роберта Гука и Исаака Ньютона. Они оба знали, что без магии мир не может существовать. Блестящий Гук, умевший мыслить в трех измерениях, изобретавший приборы и ставивший опыты, так и не раскрыл полностью свой потенциал именно из-за страха перед тайнами мироздания. А вот Ньютон… столь бесстрашного ума я никогда не встречал. Он не боялся того, что нельзя увидеть глазами и с легкостью объяснить. Он принимал все как есть. Ты как историк знаешь, что к теории притяжения он пришел через алхимию и веру в невидимые причины роста и перемен.

— Ну, значит, я Гук. У меня нет желания стать легендой наподобие Ньютона. — Или собственной матери.

— Страх сделал Гука желчным завистником. Он вечно оглядывался через плечо и критиковал чужие эксперименты. Так жить не годится.

— Я не буду строить свою работу на магии, — упрямилась я.

— Никакой ты не Гук, — заявил Мэтью. — Он был человеком, которому вражда с магией испортила жизнь, а ты ведьма. Тебя эта вражда уничтожит.

От этих заманчивых речей в меня закрадывался страх. Послушать Мэтью Клермонта, нечеловеком можно быть без всяких тревог и последствий. Но он вампир, ему нельзя доверять. И насчет магии он не прав. Не может быть прав. В противном случае получается, что я сражалась с воображаемым врагом всю свою жизнь.

«Страшно тебе? Сама виновата. Приоткрыла магии дверь, вопреки собственным правилам, а следом пролез вампир со всей прочей компанией». Помня, как погибли мои родители, я начала задыхаться и вся покрылась гусиной кожей.

— Я умею выживать только без магии, Мэтью. — Но призраки отца и матери не слушали моих оправданий.

— Это твое выживание — ложь, к тому же неубедительная. Ты думаешь, что хорошо притворяешься, но обманываешь только себя. — Он точно диагноз ставил. — Я видел, как люди на тебя смотрят. Они знают, что ты другая.

— Чепуха.

— Шон теряет дар речи, стоит тебе поглядеть.

— Он был неравнодушен ко мне в бытность мою аспиранткой.

— И до сих пор неравнодушен, но дело не в этом. Мистер Джонсон, надеюсь, не твой поклонник? Однако он вкупе с Шоном трепещет при малейшей перемене твоего настроения и боится, когда не может посадить тебя на привычное место. И добро бы речь только о людях: дона Берно ты перепугала чуть ли не до смерти.

— Того монаха? — не поверила я. — Он тебя испугался, а не меня!

— Мы с доном Берно знаем друг друга с 1718 года, — сухо сообщил Мэтью. — С какой стати он будет меня бояться? Мы познакомились на вечере у герцога Чандоса, где он пел Дамона в «Ацисе и Галатее» Генделя. Могу заверить, что испугала его именно ты.

— Мы живем не в волшебной сказке, Мэтью, а в человеческом мире. Людей намного больше, и они действительно нас боятся. Человеческий страх сильнее и магии, и вампиров.

— Страх и отречение — человеческий путь. Ведьме он заказан, Диана.

— Этого я как раз не боюсь.

— Еще как боишься. Пошли, я отвезу тебя в Оксфорд.

— Послушай. — Желание получить нужную информацию пересилило все остальное. — Мы оба интересуемся «Ашмолом-782». Между вампиром и ведьмой не может быть дружбы, но работать-то вместе мы можем?

— Не уверен.

Всю дорогу до Оксфорда мы молчали. Люди ошибаются, думая, что вампиров делает страшными жажда крови — в Мэтью меня больше всего пугало это его отчуждение и внезапные вспышки гнева.

У ворот Нью-колледжа он достал мой коврик из багажника, сказав без всякого выражения:

— Хороших тебе выходных.

— Спокойной ночи, Мэтью. Спасибо, что на йогу сводил, — сказала я столь же бесстрастно. И не оглянулась ни разу, хотя чувствовала, что он смотрит мне вслед.

ГЛАВА 9

Мэтью пересек Эвон[22] по горбатому арочному мосту. Крутые утесы и темное небо Ланарка успокаивали его — суровая красота этой части Шотландии соответствовала его настроению. Липовая аллея, остаток былой роскоши, некогда вела ко дворцу. Мэтью, сбросив скорость, подъехал по ней к черному ходу в бывший охотничий домик. Необработанный камень задней стены контрастировал с кремовой штукатуркой фасада. Путник вылез из «ягуара», достал из багажника чемоданы.

Белая дверь гостеприимно распахнулась.

— Паршиво выглядишь. — Поджарый крючконосый демон, темноволосый и кареглазый, смерил взглядом закадычного друга.

Хэмиш Осборн познакомился с Мэтью Клермонтом в Оксфорде лет двадцать назад. Их, как многих иных, учили бояться представителей чуждого вида. Поначалу они не знали, как держаться друг с другом, но сходное чувство юмора и нестандартное мышление со временем сделали их неразлучными.

Гнев, отразившийся было на лице Мэтью, тут же угас.

— Я тоже рад тебя видеть. — От дома пахло старой штукатуркой и деревом, от Хэмиша — лавандой и мятой. Вампир жадно вдохнул, силясь избавиться от запаха ведьмы.

Дворецкий Хэмиша Джордан (человек) принес с собой запахи лимонной политуры и накрахмаленного белья. Они не до конца побороли Дианины жимолость и белокудренник, но все-таки помогли.

— Рад видеть вас, сэр. — Джордан унес наверх багаж Мэтью. Дворецкий принадлежал к старой школе: ему хорошо платили за хранение хозяйских секретов, но он и без этого никому бы не выдал, что Осборн — демон, у которого временами гостят вампиры. Или что его, скажем, иногда просят подать на завтрак арахисовое масло и сандвичи с бананом.

— Спасибо, Джордан. — Мэтью, избегая смотреть на Хэмиша, обвел взглядом холл. — Ты, я вижу, приобрел нового Гамильтона, — сказал он, разглядев на стене незнакомый пейзаж.

— Ты не часто замечаешь мои покупки. — Акцент у него, как и у Мэтью, был оксбриджский с оттенком чего-то другого — в данном случае улиц Глазго.

— Кстати о новых приобретениях: как там Душка Уильям? — Уильям (человек) был новым любовником Хэмиша, таким красивым и милым, что Мэтью дал ему имя цветка.[23] Прозвище прижилось: Уильям скупал и дарил друзьям все горшки с гвоздикой, которые только были в цветочных лавках.

— Ворчит, — хмыкнул Хэмиш. — Я обещал ему тихие домашние выходные.

— Мог бы и не приезжать — я тебя не просил, — не менее ворчливо заявил Мэтью.

— Знаю, но мы с тобой давненько не виделись, а Кэдзоу в эту пору года очень хорош.

Мэтью недоверчиво воззрился на друга.

— Тебе поохотиться надо, правильно? — пояснил тот.

— Позарез, — признался вампир.

— Выпьем сначала или сразу приступим?

— Выпить мне бы не помешало.

— Вот и отлично. Тебе вино, мне виски. — Хэмиш попросил Джордана достать бутылку из погреба сразу после раннего звонка Мэтью. Он терпеть не мог пить один, а вампир в рот не брал виски. — Заодно расскажешь, с чего тебе так приспичило поохотиться в этот чудный сентябрьский денек.

Они поднялись в библиотеку. Деревянными панелями ее обшили в девятнадцатом веке, нарушив первоначальный замысел архитектора: он планировал создать просторную, полную воздуха комнату, где дамы восемнадцатого столетия могли бы дожидаться с охоты своих мужей. Но белый потолок с лепными гирляндами и суетливыми ангелочками сохранился и бросал молчаливый укор современности.

Мужчины опустились в кожаные кресла по бокам от камина, где уже плясал, разгоняя осенний холод, огонь.

— Превосходно, — одобрил Мэтью вино, которое предъявил ему Хэмиш.

— Я так и думал. У «Братьев Берри и Радда» меня заверили, что оно хоть куда. — Хэмиш налил Мэтью вина, себе виски из графина.

Посидев некоторое время в уютном молчании, Мэтью сказал:

— Прости, что вовлекаю тебя. Сложилась трудная ситуация… сложно объяснить.

— У тебя просто и не бывает.

В Хэмише Осборне Мэтью привлекали отчасти его прямота, отчасти несвойственные демонам здравомыслие и ровный характер. Вампир на своем веку дружил со многими демонами, одаренными и безумными в равной мере. С Хэмишем было гораздо проще: ни тебе кипучих споров, ни бешеных вспышек активности, ни периодов опасной депрессии. В их общении долгие паузы перемежались блестящей беседой, и все окрашивал благодушный подход Хэмиша к жизни.

Особость Хэмиша сказывалась и в том, что областью своей деятельности он избрал не искусство, как большинство демонов, а сферу финансов. У него был талант не только наживать деньги, но и выискивать слабые места в международной системе. Демоническую креативность он вкладывал не в сонаты, а в распечатки. Благодаря непогрешимой интуиции с ним советовались монархи, премьер-министры и президенты.

Мэтью это восхищало не меньше, чем легкость общения Хэмиша с людьми. Человеческие недостатки демона скорее стимулировали, чем удручали. Он получил это в наследство от родителей: отец — страховой брокер, мать — домохозяйка. Мэтью был знаком с этой невозмутимой четой и понимал, отчего Хэмиш так любит людей.

Треск дров в камине и запах виски помогали вампиру расслабиться. Красная жидкость в его бокале мерцала, отражая огонь.

— Не знаю, с чего и начать…

— С конца, — посоветовал демон. — Когда ты снял трубку и вздумал мне позвонить.

— Мне надо было уехать от одной ведьмы.

Хэмиш посмотрел на Мэтью, оценивая, насколько сильно тот взвинчен.

— И что же в ней такого особенного?

Мэтью глянул на него из-под тяжелых бровей.

— Всё.

— Неприятности, да? — юмористически-сочувственно продолжал Хэмиш.

— Можно и так сказать, — с резким смешком признал Мэтью.

— А имя у нее есть?

— Диана. Историк, приехала из Америки.

— Богиня охоты, — протянул Хэмиш. — Что она такое, помимо имени, — обыкновенная ведьма?

— Вот уж нет.

— Ага. — Хэмиш видел, что Мэтью и не думает успокаиваться — наоборот, рвется в драку.

— Она Бишоп. — Больше Мэтью ничего не сказал, зная по опыту, что демон мигом ухватит суть любой его реплики.

Хэмиш порылся в памяти.

— Сейлем, штат Массачусетс?

Мэтью угрюмо кивнул.

— Последняя из тех Бишопов. Ее отец — Проктор.

— Дважды ведьма, — присвистнул Хэмиш, — потомок двух славных родов. Ты ничего не делаешь наполовину, ведь так? Сильна, вероятно.

— Мать у нее очень сильная. Об отце я мало что знаю, а вот Ребекка Бишоп — статья особая. В тринадцать лет колдовала так, как некоторые за всю жизнь научиться не могут. И с самого детства была провидицей.

— Ты ее знаешь, Мэтт? — С кем только не пересекался друг Хэмиша за множество своих жизней.

— Нет, но о ней много говорят — как правило, с завистью. Ты же знаешь, какие они, эти колдуны с ведьмами.

Хэмиш, давно знавший, что чародеев Мэтью не жалует, взглянул на него поверх своего бокала.

— Ну, а Диана что же?

— Она утверждает, что магией не пользуется.

Эта короткая фраза давала сыщику сразу две нити. Хэмиш начал с той, что попроще.

— Совсем? А пропавшую сережку найти? Покраситься?

— Не тот тип. Сережки она не носит, волосы не красит. Трехмильная пробежка и час на реке в ужасно неустойчивой лодке.

— С ее происхождением мне как-то трудно в это поверить. — Мечтатель в Хэмише уживался с прагматиком — именно поэтому он так хорошо управлялся с чужими деньгами. — Ты тоже не веришь, иначе не думал бы, что она врет. — Хэмиш потянул за вторую нить.

— По ее словам, она все же колдует, но очень редко, по разным пустяковым делам. — Мэтью, задумчиво взъерошив волосы, отпил глоток. — Но я-то знаю, что это происходит куда как чаще. Я чую. — Он заговорил откровенно впервые с тех пор, как приехал. — Пахнет, как летом перед грозой, а иногда это даже и видно. В моменты гнева или самозабвенной работы она излучает сияние. — «И когда спит тоже», — добавил он про себя. — Иногда я это почти на вкус чувствую.

— Светится, говоришь?

— Ты бы этого не увидел, хотя, возможно, почувствовал бы как-то по своему. Это chatoiement[24] — колдовское свечение — никогда не бывает сильным. Даже в бытность мою молодым вампиром его излучали лишь самые сильные чародеи, а теперь такое и вовсе редкость. Диана ничего об этом не знает и не осознает всей важности такого явления. — Мэтью, передернувшись, сжал кулак.

Демон посмотрел на часы. Было совсем еще рано, но он уже понял, зачем его друг приехал в Шотландию.

Еще немного, и Мэтью влюбится.

Вошел Джордан, безупречно рассчитав время.

— Егерь подогнал джип, сэр. Я сказал, что он сам сегодня вам не понадобится. — В самом деле: зачем егерь, когда в доме вампир.

— Отлично. — Хэмиш встал, допил виски. Повторить бы, да нельзя: сейчас он должен быть в здравом уме.

— Я предпочел бы пойти один, Хэмиш, — сказал вампир. Он не любил охотиться с теплокровными, то есть с людьми, демонами и чародеями. Для Хэмиша он, как правило, делал исключение, но разобраться с чувствами к Диане Бишоп ему хотелось наедине.

— Мы ведь только скрадывать будем, — лукаво заметил Хэмиш. Он задумал отвлечь и разговорить Мэтью, чтобы не тянуть из него каждое слово клещами. — Смотри, какой хороший денек. Пошли, будешь доволен.

Мэтью мрачно забрался в старенький джип Хэмиша. Они почти всегда им пользовались, когда приезжали в Кэдзоу, хотя в больших охотничьих угодьях шотландцы предпочитают «лендровер». Мэтью не смущала поездка по холоду в открытой машине, Хэмиш веселился, наблюдая за этим сверхчеловеком в естественных условиях.

Переключая передачи — Мэтью каждый раз морщился от этого звука, — Хэмиш ехал в гору, на луг, где обычно паслись олени. Мэтью, увидев пару самцов, велел ему остановиться, вылез и присел у переднего колеса. Хэмиш с улыбкой присоединился к нему.

Демон уже не раз скрадывал с Мэтью оленей и знал, что ему нужно. Вампир убивал не всегда, хотя сегодня, будь он один, наверняка заявился бы домой только к вечеру, а в имении стало бы двумя оленями меньше. Он не просто плотоядный, он хищник. Именно охота, а не режим питания, делает вампиров вампирами. Иногда Мэтью, будучи возбужден, просто гнался за первой попавшейся дичью, не убивая ее.

Вампир следил за оленями, а демон — за ним, нутром чувствуя, что в Оксфорде не все ладно.

Мэтью просидел несколько часов кряду, решая, стоит ли пускаться в погоню. Пользуясь необычайно острыми органами чувств, он вглядывался в животных, постигал их привычки, смотрел, как они реагируют на хрустнувшую ветку или вспорхнувшую птицу — все это без малейших признаков нетерпения. Главным для Мэтью был тот момент, когда его добыча признавала себя побежденной.

В сумерках он встал и кивнул Хэмишу. Достаточно для первого дня. Ему дневной свет не требовался, но Хэмишу впотьмах было бы затруднительно спуститься с горы.

Когда приехали домой, было совсем темно. Джордан зажег свет повсюду, и дом, светящийся как фонарь, выглядел в этой глуши чрезвычайно нелепо.

— Совершенно незачем было строить здесь такой дом, — заметил Мэтью светским, но несколько язвительным тоном. — Чистое безумие со стороны Роберта Адама.[25]

— Ты уже не раз высказывался насчет моего маленького чудачества, — примирительно сказал Хэмиш. — Ты, конечно, смыслишь в архитектуре больше, чем я, и Адам, вполне возможно, был не в своем уме, соглашаясь строить в диком Ланарке этого, как ты выражаешься, недоношенного уродца. Но я люблю этот дом, и никакие твои слова ничего уже не изменят. — Этот разговор в разных вариациях они вели с тех самых пор, как Хэмиш купил Кэдзоу-Лодж — вместе с меблировкой, егерем и Джорданом — у аристократа, не имевшего денег на его содержание. Мэтью тогда пришел в ужас, но для Хэмиша эта покупка была знаковым событием. Она показывала, что он оторвался от своих глазговских корней настолько, что мог себе позволить такие вот непрактичные траты — просто потому, что вещь ему нравилась.

— Гм-м, — процедил вампир. Ну ничего, пусть лучше дуется, чем лезет на стену. Хэмиш перешел к следующему этапу своего плана.

— Обед в восемь, в столовой, — сказал он.

Мэтью терпеть не мог эту любимую комнату Хэмиша. Его раздражало все: величественные пропорции, сквозняки, а больше всего — веселенькая женственная отделка.

— Я не голоден, — проворчал он.

— Еще как голоден, — резко возразил Хэмиш — цвет и текстура кожи вампира говорили ему о многом. — Когда ты в последний раз ел как следует?

— Счет на недели. — Мэтью, как всегда, не замечал времени. — Не помню уже.

— Так вот, сегодня получишь суп и вино, а завтра сам о себе позаботишься. Хочешь побыть один или рискнешь сразиться со мной на бильярде? — Хэмиш, классный бильярдист, лучше всего играл в снукер, которому обучился еще подростком. В Глазго он заработал на этом свои первые деньги и почти в каждой игре побеждал. Мэтью отказывался играть с ним, заявляя, что проигрывать всякий раз, хотя бы и другу, не очень приятно. Вместо снукера он пытался научить Хэмиша карамболю, старинной французской игре, где сам неизменно выигрывал. Традиционный английский бильярд был для них компромиссом.

— Сейчас, только переоденусь. — Против сражения, какого бы то ни было, Мэтью не мог устоять.

Обтянутый фетром стол стоял в комнате напротив библиотеки. Хэмиш пришел в брюках и свитере, Мэтью — в джинсах и белой рубашке. Обычно вампир избегал белого, делавшего его похожим на привидение, но больше ни одной приличной рубашки у него с собой не было. Он собирался на охоту, а не на званый обед.

— Готов? — спросил он, взяв кий.

Хэмиш кивнул.

— Не больше часу, ладно? Потом сойдем вниз и выпьем. Смотри же, не обижай меня.

Они разбили шары. Те ударились о бортик и откатились назад.

— Белый, — выбрал Мэтью, бросая другой шар Хэмишу. Тот поставил красный на метку и отошел.

Мэтью, как и на охоте, не спешил набирать очки. Он пробил пятнадцать «свояков» подряд, загоняя красный шар в разные лузы, и сказал:

— С твоего позволения…

Хэмиш молча поставил желтый.

Мэтью перешел к более сложным ударам, так называемым карамболям. Здесь нужно было пробить с одного раза по обоим шарам, что требовало не только силы, но и умения.

— Где ты откопал эту ведьму? — спросил Хэмиш после успешного карамболя Мэтью.

— В Бодли. — Вампир взял белый шар и приготовился бить снова.

— В Бодли? — вскинул брови Хэмиш. — С каких это пор ты посещаешь библиотеку?

Белый шар перескочил через борт и упал.

— С тех самых, как подслушал двух ведьм на концерте. Разговор шел об американке, в чьи руки попал давно утерянный манускрипт. Не знаю, зачем он им вообще сдался. — Мэтью, раздраженный промахом, отошел от стола.

Теперь свои пятнадцать карамболей стал разыгрывать Хэмиш. Мэтью вернул белый шар на стол и взял мел, чтобы записать счет.

— И что же дальше? Просто так зашел и начал задавать ей вопросы? — Демон загнал все три шара в лузу одним ударом.

— По крайней мере начал ее разыскивать. — Мэтью помолчал, дав Хэмишу обойти стол. — Любопытно же все-таки.

— А она была рада тебя увидеть? — Еще один меткий удар. Вампиры, чародеи и демоны редко общаются между собой — обычно им вполне хватает тесного круга себе подобных. Такая дружба, как у них с Мэтью, встречается сравнительно редко; демоны, друзья Хэмиша, убеждены, что подпускать к себе вампира так близко — просто безумие. В вечера вроде этого он был склонен признать, что они в чем-то правы.

— Не совсем. Сначала она испугалась, хотя мой взгляд встречала без трепета. У нее необыкновенные глаза — серо-зелено-синие с золотом. А потом так разозлилась, что чуть меня не ударила. От нее здорово пахло гневом.

Хэмиш сдержал смех.

— Ну что ж, вполне объяснимо, когда тебя в Бодли подкарауливает вампир. — Милосердно решив избавить Мэтью от необходимости отвечать, он намеренно пустил желтый шар на столкновение с красным. — Вот черт, промазал.

Мэтью после нескольких «свояков» стал опять пробовать карамболи.

— А вне библиотеки вы виделись? — спросил Хэмиш, когда он немного успокоился.

— Я ее и в библиотеке почти не вижу. Я в одном отделении, она в другом. Угостил ее завтраком как-то раз и свозил к Амире в Олд-Лодж.

Хэмиш задумчиво выпятил подбородок. В Олд-Лодж Мэтью возил далеко не всех женщин, с которыми был знаком. И что это за история насчет разных отделений читального зала?

— Не проще было бы сесть рядом с ней, раз ты так ею интересуешься?

— Я интересуюсь не ею! — Кий Мэтью врезался в белый шар. — Мне нужна рукопись. Я пытаюсь заполучить эту книгу лет сто, а ведьма просто заполняет бланк, и ее запрос выполняется!

— Что это за рукопись, Мэтт? — Хэмиш держался как мог, но и его терпение имело предел. Мэтью расставался с информацией как скряга, отсчитывающий гроши. Иметь дело с существами, для которых наименьшая единица времени составляет десятилетие — настоящая мука для демонов-скородумов.

— Алхимический трактат из книг Элиаса Ашмола. Диана Бишоп пользуется заслуженной репутацией как историк алхимии.

Мэтью снова врезал по шару и скиксовал. Хэмиш расположил шары заново и стал набирать очки, пока не пришел Джордан сказать, что напитки внизу приготовлены.

— Какой счет? — Хэмиш знал, что выиграл он, но джентльмен всегда должен спрашивать — так учил его Мэтью.

— Выигрыш за тобой, разумеется.

Джордан грустно проводил взором Мэтью, сбежавшего по лестнице с явно не человеческой быстротой.

— У профессора Клермонта трудный день, Джордан.

— Да, сэр, похоже на то.

— Принесите-ка еще бутылку красного, вечер обещает быть длинным.

Напитки были поданы в бывшем салоне. Окна комнаты выходили в сад, расположенный классическими террасами и слишком большой для охотничьего домика — его разбивали при дворце,[26] а не при архитектурной причуде.

Здесь, перед камином, со стаканом в руке, Хэмиш наконец-то повел наступление к сердцу тайны.

— Расскажи мне про эту рукопись, Мэтью. Что в ней такого? Рецепт философского камня, превращающего свинец в золото? Или, может, эликсира, обеспечивающего бессмертие? — Встретившись взглядом с Мэтью, он оставил свой насмешливый тон. — Нет, серьезно? — Философский камень — всего лишь легенда вроде Атлантиды или Святого Грааля. Его не существует в реальности… хотя вампиры, чародеи и демоны тоже в принципе существовать не должны.

— По-твоему, я шучу?

— Нет, — вздрогнул Хэмиш. Мэтью всегда искал научное объяснение тому, почему вампиры не подвержены смерти и разложению. Философский камень как нельзя лучше вписывался в эти исследования.

— Это та самая пропавшая книга. Я знаю.

Хэмиш, как большинство иных, о ней слышал. По одной версии, чародеи похитили у вампиров бесценную книгу, содержавшую в себе тайну бессмертия, по другой — вампиры ее украли у чародеев и потеряли. Поговаривали также, что это вовсе не колдовской трактат, а учебник, в котором описываются все четыре гуманоидных вида Земли.

У Мэтью на этот счет была собственная теория: разгадка того, почему вампиров так трудно убить, и предыстория мыслящих видов — всего лишь малая часть этой книги, утверждал он.

— Уверен, что это она? — Мэтью кивнул, Хэмиш перевел дух. — Неудивительно, что ведьмы сплетничали. Как они узнали, что Диана Бишоп ее нашла?

— Кому до этого дело? — взъярился Мэтью. — Проблема в том, что они не умеют держать язык за зубами.

Хэмиш снова получил напоминание, что Мэтью и весь его род никогда не питали любви к чародеям.

— В то воскресенье их слышал не только я, но и другие вампиры. Демоны тоже пронюхали…

— И теперь Оксфорд прямо кишит иными, — закончил Хэмиш. — Скоро ведь семестр начнется, не так ли? Еще и люди начнут прибывать.

— Все гораздо хуже. Рукопись не просто пропала, она была заколдована, а Диана эти чары разбила. Потом отправила книгу обратно в хранилище и больше ее не заказывает. Момента, когда она наконец это сделает, дожидаюсь не я один.

— Мэтью… уж не защищаешь ли ты ее от других чародеев?

— По-моему, она сама не сознает своего могущества. Это огромный риск. Я не могу допустить, чтобы они первые добрались до нее, — единым духом выпалил Мэтью.

— Слушай, Мэтт. Встревая между Дианой и ей подобными, ты сделаешь только хуже. И потом, ни один чародей не станет открыто враждовать с Бишоп. Слишком древний и славный у нее род.

В наше время иные убивают один другого разве что для самозащиты. На агрессию в их мире смотрят неодобрительно. Раньше все было по-другому, рассказывал Мэтью: сплошная кровная месть, привлекавшая к иным людское внимание.

— Демоны — народ неорганизованный, вампиры не посмеют перечить мне, но чародеям доверять нельзя. — Мэтью подошел с бокалом к камину.

— Оставь ты эту Диану в покое, — посоветовал Хэмиш. — Если рукопись заколдована, ты все равно не сможешь ее прочесть.

— Смогу — с ее помощью, — обманчиво легко бросил Мэтью, глядя в огонь.

— Мэтью, — сказал демон голосом, дававшим его партнерам понять, что они ступают по тонкому льду, — оставь рукопись и ведьму в покое.

Вампир поставил бокал на полку и отвернулся.

— Вряд ли это возможно, Хэмиш. Я… желаю ее. — Когда голод Мэтью обострялся так, как сейчас, даже кровь не могла его утолить. Ему требовалось нечто большее. Вкусить Дианы — вот единственное средство успокоить эту жгучую боль.

Хэмиш, не удивляясь, смотрел в его напряженную спину. Вампир, чтобы вступить в брак, должен пожелать другое существо больше всего на свете. Хэмиш сильно подозревал, что Мэтью — вопреки его пламенным заявлениям, что никого такого еще не встречал — вступил в брачный период.

— Значит, основная твоя проблема — не чародеи и не Диана. И, уж конечно, не древняя рукопись, где будто бы содержатся ответы на все вопросы. — Хэмиш дал Мэтью время осмыслить все это и спросил: — Ты хоть сознаешь, что охотишься за ней?

Когда он сказал это вслух, вампир вздохнул с облегчением.

— Да, сознаю. Я лазил к ней в окно, пока она спала. Сопровождаю ее на пробежках. Она отвергает все попытки помочь ей, и чем дольше она это делает, тем сильнее становится мой голод. — У него был такой озадаченный вид, что Хэмиш прикусил губу изнутри, боясь улыбнуться. Все прежние женщины Мэтью сразу подпадали под его чары и делали все, что он говорил. Не диво, что его так прихватило на этот раз.

— Мне не ее кровь нужна. Физический голод я как-нибудь одолею — главное, быть с ней рядом. Нет… что это я, — сморщился Мэтью. — Нельзя нам быть рядом, нас тут же заметят.

— Не обязательно. Мы вот с тобой проводим много времени вместе, и никому дела нет. — На первых порах своей дружбы они, впрочем, маскировались, поскольку даже поодиночке привлекали к себе внимание. Когда они, одна черная голова подле другой, оказывались соседями за столом или сидели ранним утром во дворе колледжа среди пустых бутылок шампанского, не заметить их было попросту невозможно.

— Это не одно и то же, сам понимаешь.

— Ну да, помню, — вспылил Хэмиш. — На демонов всем наплевать, зато вампир с ведьмой — другое дело. Только вы и значите кое-что в этом мире.

— Хэмиш! Ты же знаешь, что я совсем так не думаю.

— Ты разделяешь вампирское презрение к демонам, Мэтью. И к чародеям тоже, если на то пошло. Разберись как следует, что ты чувствуешь по отношению к другим видам, прежде чем уложить эту ведьму в постель.

— Я не собираюсь укладывать Диану в постель, — отчеканил Мэтью.

— Обед подан, сэр. — Джордан уже некоторое время стоял на пороге.

— Слава Богу, — выдохнул Хэмиш. С вампиром гораздо легче управиться, когда он помимо разговора занят чем-то еще.

Они сели на одном конце длинного, рассчитанного на кучу гостей стола. Хэмиш принялся за первое блюдо, Мэтью поигрывал ложкой, ожидая, когда его суп остынет.

— Грибы с вишней? — спросил он, понюхав тарелку.

— Ага. Джордан хотел попробовать что-то новое, и я ему разрешил — там нет ничего для тебя неприемлемого.

Мэтью, гостя в Кэдзоу-Лодж, не требовал дополнительного питания, но Джордан был подлинным волшебником по части супов, а Хэмиш не любил как пить, так и есть в одиночку.

— Извини меня, Хэмиш.

— Извиняю, — Хэмиш остановил ложку у рта, — но ты не представляешь себе, как трудно быть демоном или ведьмой. У вас это необратимо: вампирами становятся внезапно и сразу, без всяких вопросов, а мы, остальные, наблюдаем, ждем и колеблемся. Поэтому вампирское высокомерие для нас невыносимо вдвойне.

Мэтью вертел в пальцах черенок, как дирижерскую палочку.

— Чародеи знают, что они чародеи, — хмуро заметил он. — Никакого сравнения с демонами. — Мэтью, со стуком положив ложку, выпил вина.

— Ты прекрасно знаешь, что когда один из родителей чародей, это еще не гарантия. Ты можешь родиться вполне обычным ребенком — или поджечь свою колыбельку. Никто не знает, где и как проявится твоя сила, если вообще проявится. — Хэмиш в отличие от Мэтью дружил с одной ведьмой. Джанин занималась его волосами, которые никогда еще не лежали так хорошо, и снабжала чудодейственным лосьоном собственного изготовления. Он подозревал, что она вкладывала в это средство толику волшебства.

— Но все-таки для них это не полная неожиданность. — Мэтью зачерпнул ложкой суп. — За Дианой целые века семейной истории — совсем не похоже на то, через что ты прошел подростком.

— Мне еще повезло, — сказал Хэмиш, памятуя, как взрослели другие демоны.

В двенадцать лет, буквально за один день, жизнь Хэмиша круто переменилась. Той долгой шотландской осенью ему стало ясно, что он умнее школьных учителей. Так думает большинство двенадцатилетних, но Хэмиш не просто думал, он знал, и это знание вселяло в него тревогу. Он симулировал и прогуливал школу, а когда это перестало работать, стал выполнять задания молниеносно, даже не притворяясь нормальным. Классный руководитель, отчаявшись, обратился в университет города Глазго — пусть пришлют кого-нибудь проверить, почему Хэмиш за пару минут решает задачи, над которыми его одноклассники бьются неделями.

Молодой математик Джек Уотсон, рыжий и голубоглазый, с одного взгляда опознал в Хэмише Осборне такого же демона, как он сам. После формальной процедуры, доказывающей, что Хэмиш — математический вундеркинд, Уотсон пригласил его посещать лекции. Попутно он объяснил директору школы, что такой мальчик, если оставить его в школьном классе, неминуемо станет поджигателем или чем-нибудь в этом роде.

После этого Уотсон нанес визит в скромный домик Осборнов и поведал изумленным родителям, как в самом деле устроен мир и какие создания в нем обитают. Перси Осборн, воспитанный в строгих пресвитерианских традициях, долго отказывался признавать, что рядом с людьми живет столько разной нечисти. «Но в ведьм же ты веришь, — указала ему жена — почему не поверить заодно в вампиров и демонов?» Хэмиш, больше не чувствуя себя одиноким, залился слезами радости. «Я всегда знала, что ты особенный», — сказала мать, прижимая его к себе.

Пока Уотсон пил чай с шоколадными бисквитами у их электрического камина, Джессика Осборн затронула другие аспекты жизни своего сына. Соседская девочка от Хэмиша без ума, сказала она, но вряд ли они поженятся. Хэмиша больше тянет к ее старшему брату, лучшему футболисту у них в квартале. Перси и Джек, услышав это, не удивились и нисколько не огорчились.

— Но семья Дианы с самого начала ждала, что девочка станет ведьмой. — Мэтью попробовал чуть теплый суп. — И Диана ею стала — независимо от того, пользуется она своим дарованием или нет.

— Мне сдается, это ничуть не лучше, чем жить среди невежественных людей. Представляешь, какое давление испытывает ребенок? Не говоря уж о жутком сознании, что твоя жизнь тебе не принадлежит? — Хэмиша передернуло. — Я предпочел бы совсем ничего не знать.

— Скажи… что ты почувствовал, когда впервые проснулся демоном? — нерешительно спросил Мэтью. Вампиры обычно избегают личных вопросов.

— Я точно родился заново. Вспомни, как ты сам проснулся, обуреваемый жаждой крови, и услышал, как растет трава из земли. Все другое. Я то лыбился, как дурак, который выиграл в лотерею, то плакал у себя в комнате. И все-таки не верил по-настоящему, пока ты не затащил меня в клинику.

На день рождения Мэтью подарил Хэмишу бутылку «Крюга» и отвел его в больницу Джона Рэдклиффа. Пока Хэмиш проходил магнитно-резонансную томографию, Мэтью ему задавал вопросы. Потом они, попивая шампанское и не снимая с Хэмиша больничной пижамы, сравнили полученный результат с энцефалограммой выдающегося нейрохирурга. Демон заставлял Мэтью повторять процедуру снова и снова, глядя, как его мозг при ответе на самый простой вопрос загорается наподобие пинбольного автомата. Лучшего подарка он еще ни разу не получал.

— Диана, насколько я понял с твоих слов, сейчас находится там же, где был я до этой твоей МРТ. Ей известно, что она ведьма, но она все еще чувствует, что живет ложной жизнью.

— Именно так она и живет. — Мэтью съел еще ложку супа. — Притворяется человеком.

— Разве тебе не интересно, почему она это делает? И как ты вообще ее терпишь при своей нелюбви к лжецам?

Мэтью задумался.

— Слишком много у тебя секретов для такого ненавистника лжи, — продолжал Хэмиш. — Если эта ведьма тебе зачем-то нужна, заслужи для начала ее доверие. И единственный способ его добиться — рассказать ей то, что ты хочешь от нее скрыть. Побороть защитные инстинкты, которые она в тебе разбудила.

Пока Мэтью обдумывал ситуацию, Хэмиш перевел разговор на правительственный и финансовый кризис: политические интриги вампира всегда умиротворяли.

— Ты слышал о двойном убийстве в Вестминстере? — спросил Хэмиш, когда Мэтью совсем успокоился.

— Да. Кто-то должен положить конец всему этому.

— Может быть, ты?

— Не пора еще.

У Мэтью была своя версия, связанная с его научной работой.

— Ты по-прежнему думаешь, что эти убийства свидетельствуют о вырождении вампиров?

— Да.

Мэтью был убежден, что популяция нечеловеческих видов понемногу уменьшается. Хэмиш сначала отмахивался, но теперь начинал думать, что Мэтью прав.

Они вернулись к менее животрепещущим темам и после обеда опять поднялись наверх. Один из лишних салонов демон разгородил на апартаменты для Мэтью. В гостиной сразу бросался в глаза старинный шахматный столик с фигурами из слоновой кости и черного дерева — таким бы в музее стоять под стеклом, а не на вечных сквозняках этого дома. Шахматы, как и та МРТ, были подарком Мэтью.

Их дружба окрепла в такие вот долгие вечера, за шахматами и разговорами о работе. Мэтью рассказывал Хэмишу о своем прошлом, и теперь демон знал о Мэтью Клермонте почти все. Вампир, единственный из всех иных, известных Хэмишу, не страшился собственного мощного интеллекта.

Демон по заведенному обычаю играл черными.

— Мы разве доиграли прошлую партию? — Мэтью с деланным удивлением воззрился на доску.

— Да. Ты выиграл. — Ответ Хэмиша вызвал на лице его друга одну из редких улыбок.

Игра началась. Мэтью не спешил, Хэмиш ходил быстро и решительно. В тишине тикали часы и трещал огонь.

Через час Хэмиш приступил к заключительной части своего плана.

— У меня вопрос, — сказал он, пока Мэтью обдумывал следующий ход. — Ведьма нужна тебе ради нее самой или из-за ее власти над манускриптом?

— На кой мне сдалась ее магия! — Мэтью неосмотрительно пошел ладьей, которую Хэмиш тут же и съел. Со склоненной головой вампир как никогда напоминал ангела эпохи Возрождения, посвященного в то, что смертным знать не дано. — Господи, я сам не знаю, чего хочу.

— Думаю, знаешь, Мэтт, — тихо сказал Хэмиш.

Мэтью молча сделал ход пешкой.

— Все оксфордские иные скоро узнают — если уже не проведали, — что тебя интересует нечто большее, чем старая книга. Что в эндшпиле, Мэтт?

— Не знаю, — шепотом ответил вампир.

— Любовь? Снятие пробы? Ее обращение?

Вампир зарычал.

— Впечатляет, — скучающим тоном отметил Хэмиш.

— Я многого в этом не понимаю, Хэмиш, но три вещи я знаю точно. — Мэтью поднял бокал, стоявший на ковре под столом. — Я не поддамся зову ее крови. Я не хочу управлять ее силой. И определенно не имею желания делать ее вампиром. — Он содрогнулся при одной мысли об этом.

— Значит, остается любовь — вот тебе и ответ. Этого ты и хочешь.

— Хочу того, чего не должен хотеть, желаю ту, которую никогда не смогу получить.

— Боишься ей навредить? Ты и раньше имел связи с теплокровными женщинами, но ни одной ничего плохого не сделал.

Тяжелый хрустальный бокал разломился надвое, красное вино брызнуло на ковер. Между пальцами вампира блеснуло стертое в порошок стекло.

— Ох, Мэтт… что ж ты молчал? — Хэмиш постарался, чтобы на его лице не отразилось ни грана от испытанного им шока.

— Не решался сказать. — Мэтью покатал в пальцах красную от крови стеклянную крошку. — Ты всегда так верил в меня…

— Кто она была?

— Ее звали Элинор. — Мэтью провел по глазам тыльной стороной кисти, тщетно пытаясь стереть образ из памяти. — Мы с братом повздорили, уже не помню о чем — тогда-то мне хотелось растерзать его на кусочки. Элинор стала меня урезонивать, бросилась между нами и… — Он охватил голову руками, не трудясь отряхнуть от стекла тут же зажившие пальцы. — Я так любил ее — и убил.

— Когда это случилось? — шепотом спросил Хэмиш.

— Триста лет назад, вчера… это не важно, — ответил Мэтью с чисто вампирским пренебрежением к ходу времени.

— Важно, если ты тогда был свежеиспеченным вампиром, не владеющим своими инстинктами.

— Я, видишь ли, убил еще одну женщину. Сесилию Мартен. Всего век назад, будучи вполне зрелым вампиром. — Мэтью подошел к окнам. Раствориться бы в ночной тьме, убежать, не видеть ужаса в глазах Хэмиша.

— Это все? — резко осведомился Хэмиш.

— Вполне довольно и двух. Третьей быть не должно. Никогда.

— Расскажи, что у тебя вышло с этой Сесилией, — потребовал Хэмиш.

— Она была замужем за банкиром. Я увидел ее в опере и влюбился. Все мы в Париже влюблялись тогда в чужих жен. — Его палец очертил на оконном стекле портрет женщины. — Идя к ней домой, я ничего такого не замышлял, просто хотел отведать, какая она на вкус. Но когда начал, остановиться уже не смог. И умереть ей тоже не дал: она была моей, я не хотел от нее отказываться. А ей вампирская жизнь была ненавистна. Однажды она попросту вошла в горящий дом — я не успел ее удержать.

— Ты не убивал ее, Мэтт, — нахмурился Хэмиш. — Она покончила с собой, вот и все.

— Я выпил из нее чуть ли не всю кровь, насильно напоил ее своей кровью и превратил в ходячего мертвеца, не спрашивая согласия. Из одного лишь страха и эгоизма. Разве это не значит убить? Я лишил ее тепла, личности, человеческой жизни. Это смерть, Хэмиш.

— Почему ты скрывал это от меня? — Хэмиш пытался не выдать, как он задет молчанием друга.

— Даже вампирам бывает стыдно. Я ненавижу себя — и вполне заслуженно — за то, что сделал с этими женщинами.

— Вот почему не надо долго хранить тайны: они разъедают тебя изнутри. — И Хэмиш добавил, хорошо обдумав свои слова: — Ты не убийца. И с Элинор, и с Сесилией все произошло неумышленно.

Мэтью взялся за белую оконную раму, прижал лоб к стеклу и произнес безжизненным голосом:

— Я чудовище. Элинор меня хотя бы простила, а Сесилия нет.

Тон, которым Мэтью это сказал, обеспокоил Хэмиша.

— Ты не чудовище.

— Может быть, но все равно: я опасен. — Вампир повернулся к другу лицом. — Особенно для Дианы. Таких чувств я даже к Элинор не испытывал. — При одной мысли о ней у него внутри все свело. Он потемнел лицом, пытаясь совладать с собой.

— Вернись, доиграем, — отрывисто предложил Хэмиш.

— Лучше уж я пойду. Ты не обязан оставлять меня под своим кровом.

— Не будь идиотом, — как кнутом щелкнул Хэмиш. — Никуда ты не пойдешь.

Мэтью сел.

— Не понимаю, как можно не возненавидеть меня, узнав об Элинор и Сесилии.

— Мне трудно даже представить, из-за чего бы я мог возненавидеть тебя. Я люблю тебя как брата и до последнего буду любить.

— Спасибо. Постараюсь оправдать, — с глубокой серьезностью произнес Мэтью.

— Ты не старайся, ты делай. Я, кстати, сейчас съем твоего слона.

Друзья понемногу снова втянулись с игру. Ранним утром, когда Джордан принес кофе для Хэмиша и бутылку портвейна для Мэтью, они так и сидели за шахматами. Дворецкий без комментариев убрал осколки бокала.

Хэмиш, отослав его спать, сказал:

— Шах и мат.

Мэтью растерянно воззрился на доску. Его ферзь стоял в окружении других белых фигур: пешек, коня и ладьи. Мат королю поставила одинокая черная пешка.

— Шахматы — это не только защита своей королевы, — заметил Хэмиш. — Почему ты никак не можешь запомнить, что защищать надо как раз короля?

— Король ходит только на одну клетку, а королева свободна как ветер. Лучше уж проиграть, чем ограничить ее свободу.

Хэмиш подозревал, что на уме у вампира не столько белая королева, сколько Диана.

— Стоит ли она того, Мэтью? — спросил он.

— Да, — без колебаний ответил тот, взяв королеву с доски.

— Понятно. Тебе повезло с ней, хотя сейчас ты, возможно, думаешь по-другому.

— Мне повезло, а ей? Кому нужен такой поклонник? — Мэтью задумчиво смотрел на безмятежное личико шахматной королевы.

— Это зависит целиком от тебя. Помни только: никаких секретов, если любишь ее.

Взошло солнце, Хэмиш давно отправился в постель, но Мэтью все сидел с резной фигуркой в руке.

ГЛАВА 10

Я открыла свою дверь, все еще силясь стряхнуть с себя лед, которым сковал меня Мэтью. Автоответчик приветствовал меня мигающей красной цифрой «13», в голосовой почте мобильника прибавилось девять вызовов. Звонила Сара — шестое чувство сигналило ей о неблагополучии в Оксфорде.

Не в силах сталкиваться сейчас с двумя всевидящими тетками сразу, я убавила звук на автоответчике, отключила звонки обоих телефонов и залезла в постель.

Утром, когда я отправилась бегать, Фред показал мне пухлую пачку принятых им сообщений.

— Потом заберу, — крикнула я.

Мои ноги, следуя по знакомым тропинкам через поля и болота к северу от городской черты, временно избавляли меня от угрызений за то, что не перезвонила в Америку, и от застрявшего в памяти холодного лица Мэтью.

Взятые у привратника сообщения я выкинула в корзину и, оттягивая неизбежный звонок домой, принялась за утешительный ритуал выходного дня. Сварила себе яйцо, заварила чай, собрала вещи в стирку, сгребла с мебели накопившиеся бумажки. Больше дел нет — придется звонить. Там совсем еще рано, но шансы, что в доме кто-то спит, нулевые.

— Что ты себе думаешь? — осведомилась без всякого «здрасте» Сара.

— Доброе утро, Сара. — Я устроилась в кресле у холодного камина, задрала ноги на ближайшую книжную полку. Разговор намечался долгий.

— Никакое оно не доброе. Мы всю ночь метались как ненормальные. Что у тебя там происходит?

Эм взяла отводную трубку.

— Привет, Эм. — Я половчее приткнула ноги — это будет еще дольше, чем я полагала.

— Этот вампир тебе докучает? — с тревогой спросила она.

— Не слишком.

— Мы знаем, что ты якшалась с вампирами и демонами, — безапелляционно вмешалась Сара. — Либо ты не в своем уме, либо случилось что-то по-настоящему скверное.

— Я в своем уме, и ничего скверного со мной не случилось. — Я скрестила пальцы, надеясь на лучшее.

— Ты всерьез думаешь нас одурачить? Таких же ведьм, как и ты? Говори правду, Диана.

Зря надеялась.

— Не наседай на нее, Сара, — сказала Эм. — Ты же помнишь, мы верим Диане. В конце концов она всегда поступает правильно.

Последующее молчание определенно таило в себе какой-то подвох.

— Где ты была вчера вечером? — опередила Эм набравшую воздуха Сару.

— На йоге. — Отвертеться от этого допроса я не могла, но отвечать кратко и по существу было все-таки в моих силах.

— На йоге? — переспросила Сара. — Почему ты занимаешься йогой со всей этой нечистью? Ты же знаешь, что это опасно.

— Класс вела ведьма! — завелась я, видя перед собой милую ласковую Амиру.

— Это была его идея, так ведь? — вступила Эм.

— Да. Мы занимались у него в доме.

Сара презрительно фыркнула.

— Я тебе говорила, что это он, — сказала ей Эм и опять обратилась ко мне: — Я вижу вампира, стоящего между тобой и чем-то опасным… не знаю чем.

— А я говорю тебе, Эмили Мегер, что это чушь. Вампиры не защищают ведьм, — прокаркала Сара.

— Этот защищает.

— Что? — хором ахнули Эм и Сара.

— Уже несколько дней. — Я прикусила губу, думая, как бы им покороче все объяснить, и перешла к делу: — Началось все в библиотеке. Я заказала рукопись, и оказалось, что она заколдована.

Пауза.

— Заколдованная… Книга заклинаний, ты хочешь сказать? — Сара эксперт в этой области; самое ценное ее достояние — старинный колдовской том, передаваемый Бишопами из поколения в поколение.

— Не думаю. В ней не видно ничего, кроме иллюстраций на тему алхимии.

— Дальше, — поторопила Сара, знающая, что видимое в заколдованных книгах далеко не самое главное.

— Текст кто-то заколдовал. В глубине сквозят какие-то строчки, одни поверх других. Они шевелятся.

Сара в штате Нью-Йорк со стуком поставила кофейную кружку.

— Мэтью Клермонт появился до того или после?

— После, — ответила я.

— Тебе не кажется, что об этом следовало упомянуть, рассказывая нам о встрече с вампиром? — Сара не скрывала своего гнева. — Нельзя же быть такой беспечной, Диана, клянусь богиней. Что это за чары? И не говори, что не знаешь.

— У книги странный запах… неправильный. Я не могла открыть ее, положила на переплет ладонь… — Я посмотрела на свою руку, вспоминая, как мы с книгой сразу узнали друг друга, и наполовину ожидая увидеть свечение, о котором говорил Мэтью.

— И? — не терпелось Саре.

— Она пощекотала мне руку, вздохнула и… расслабилась, что ли. Я почувствовала это сквозь кожу и дерево переплета.

— Как же ты сняла чары? Сказала что-то? Или подумала? — Любопытство Сары разгоралось с каждой минутой.

— Я ничего не делала, Сара. Книга мне была нужна для работы — я положила на нее ладонь, вот и все. Потом открыла ее, сделала кое-какие записи, закрыла и вернула библиотекарю.

— Вернула?! — Сарин телефон грохнулся на пол. Я отвела трубку подальше, но от ее красочных выражений это меня не избавило.

— Диана, ты слушаешь? — слабо пискнула Эм.

— Слушаю, слушаю.

— Я тебе удивляюсь, Диана Бишоп! — включилась Сара. — Вернуть волшебный предмет, не изучив его досконально!

Тетя учила меня распознавать волшебные и заколдованные объекты и говорила, как с ними следует поступать. Не надо прикасаться к ним или двигать их, пока не поймешь, как сработала твоя магия. Чары бывают хрупкими, и многие из них снабжены защитными механизмами.

— Что мне было делать, Сара? — стала оправдываться я. — Сидеть в библиотеке до посинения? Был вечер пятницы, мне хотелось домой.

— Что случилось, когда ты ее вернула? — послышался встречный вопрос.

— Было что-то такое в воздухе, — созналась я. — Вся библиотека как будто вздрогнула.

— Ты вернула книгу, и чары восстановились. — Сара выругалась еще раз. — Очень немногие чародеи способны накладывать чары, которые восстанавливаются автоматически после того, как были нарушены. Ты имеешь дело не с любителем, смею сказать.

— Этот выброс энергии и привлек их всех в Оксфорд, — внезапно осенило меня. — Не когда я открыла книгу, а когда чары стали на место. Я вижу иных не только на йоге, Сара — в Бодли меня тоже окружают вампиры и демоны. Клермонт пришел туда в понедельник вечером — он подслушал разговор каких-то двух ведьм и надеялся увидеть то, о чем они говорили. А во вторник библиотека так и кишела иными.

— Приехали, — испустила вздох Сара. — Еще до конца месяца демоны начнут разыскивать тебя в Мэдисоне.

— Обратись за помощью к чародеям. — Эм старалась быть спокойной, но я чувствовала, как ей тревожно.

— Как же, за помощью. Один колдун в коричневом твидовом пиджаке пытался залезть мне в голову — хорошо, что Мэтью его отпугнул.

— Вампир вмешался в отношения между тобой и другим чародеем? — пришла в ужас Эм. — Неслыханно! Только один из нас имеет право на это.

— Лучше бы спасибо ему сказала. — Мне, возможно, не хотелось слушать нотации Клермонта или завтракать с ним еще раз, но благодарности он все же заслуживал. — Не знаю, что было бы, не окажись он там. Еще ни один чародей не вторгался ко мне таким образом.

— Может, тебе уехать из Оксфорда на какое-то время? — предложила Эм.

— Из-за одного невоспитанного колдуна? Ну уж нет.

Эм и Сара пошептались, прикрыв свои трубки.

— Все это мне очень не нравится. — По тону моей тети можно было предположить, что настал конец света. — Заколдованные книги, и демоны, преследующие тебя, и вампиры, которые приглашают тебя на йогу. А пуще всего — чародеи, угрожающие ведьме из рода Бишоп. Даже люди неизбежно что-то заметят, если вы будете продолжать в том же духе.

— Если хочешь остаться в Оксфорде, постарайся не бросаться в глаза, — поддержала ее Эм. — А лучше всего было бы вернуться ненадолго домой и переждать, пока все уляжется. Раз у тебя больше нет рукописи, они, возможно, потеряют к тебе интерес.

Никто из нас не верил в такую возможность.

— Нет. Не стану я убегать.

— Это не бегство, — заспорила Эм.

— Именно бегство. — Стать трусихой в глазах Мэтью Клермонта? Нет, спасибо.

— Не может же он состоять при тебе неотступно, лапочка, — заметила Эм, прочитав мои невысказанные мысли.

— Надо думать, — мрачно поддакнула Сара.

— Я не нуждаюсь в помощи Клермонта. Уж как-нибудь сама о себе позабочусь.

— Этот вампир оберегает тебя не по доброте сердечной, Диана, — сказала Эм. — Ему что-то от тебя нужно — придется тебе самой разгадать, что именно.

— Может, он в самом деле интересуется алхимией… или ему попросту скучно.

— Вампиры никогда не скучают, — ввернула Сара. — Тем более когда ведьмина кровь близко.

С тетиными предрассудками бесполезно бороться. Мне очень хотелось рассказать ей про йогу, когда я на целый час освободилась от страха перед иными другого вида — да нет, не поможет.

— Ну хватит, — твердо сказала я. — Можете не беспокоиться: сближаться с Мэтью Клермонтом и листать заколдованные рукописи я больше не буду, однако из Оксфорда не уеду. Точка.

— Как знаешь, — сказала Сара, — только от нас в случае чего тебе будет мало пользы.

— Я знаю, Сара.

— И когда тебе снова попадется волшебный предмет, обращайся с ним как ведьма, не как человек. — Первое место в Сарином списке человеческих недостатков занимали упрямое невежество и неверие во все сверхъестественное. — Отнесись к нему с уважением, а если не знаешь что делать — спроси.

— Обещаю, — тут же сказала я, но Сара еще не закончила.

— Не думала я дожить до того дня, когда Бишоп будет полагаться на вампира, а не на собственный дар. Моя мать, должно быть, в гробу перевернулась. Ты отреклась от себя, Диана, и вот тебе результат. Ты вбила себе в голову, что о чародейской крови можно просто забыть, но так не бывает.

Я повесила трубку, но атмосферу моей квартиры Сара отравила надолго.

* * *

На следующее утро я проделала ряд йогических упражнений. Свежезаваренный чай, пахнущий цветами и ванилью, содержал в себе ровно столько кофеина, чтобы не дремать днем и нормально спать ночью. Я поставила белый фарфоровый чайник, обернутый полотенцем, у своего думного кресла, поджала колени и стала вспоминать все, что произошло на этой неделе. Память упорно возвращала меня к последнему разговору с Клермонтом. Неужели все мои попытки помешать магии просачиваться в мою жизнь и работу оказались напрасными?

В случае каких-либо умственных затруднений я всегда воображала себе белый блестящий стол с фактами, рассыпанными на нем, как кусочки головоломки. Это снимало напряжение и делало работу чем-то вроде игры.

Теперь я высыпала на стол события минувшей недели: «Ашмол-782», Мэтью Клермонта, Агату Уилсон, колдуна в твидовом пиджаке, ходьбу с закрытыми глазами, иных в Бодли, «Ноутс энд квайериз», йогиню Амиру. Я крутила все это так и сяк, но в моем пазле недоставало многих частиц, и картинки не получалось.

Иногда выбранный наугад фрагмент помогал мне вычленить самое важное. Я взяла воображаемыми пальцами один из кусочков, ожидая увидеть «Ашмол-782», и на меня глянули темные глаза Мэтью Клермонта.

Чем он так важен, этот вампир?

Кусочки пазла начали двигаться сами собой, да так быстро — не уследишь. Я прижала их к столу воображаемыми ладонями и ощутила покалывание.

Моя игра выдала свою магическую подкладку. Из этого следовало, что я пользовалась магией и в школе, и в колледже, и в научной работе — но мое сознание решительно отказывалось признать, что я нарушала собственные правила без своего ведома.

* * *

На следующий день я в свое обычное время явилась в библиотеку, поднялась по лестнице, приготовилась к встрече.

Клермонта не было.

— Вам что-нибудь нужно? — Мириам, раздраженно отодвинув стул, встала.

— А где же профессор Клермонт?

— На охоте, — бросила Мириам. — В Шотландии.

Охотится, значит, сглотнула я.

— И когда он вернется?

— Он не сказал, доктор Бишоп. — Мириам скрестила руки и выставила крошечную ножку вперед.

— Я надеялась пойти с ним вечером на йогу в Олд-Лодж, — пролепетала я, чтобы как-то объяснить свой интерес к Мэтью.

Мириам швырнула мне пушистый черный комочек, который я едва успела поймать.

— Вы забыли это в его машине.

— Спасибо. — От моего свитера пахло гвоздикой и корицей.

— Вы должны лучше следить за своими вещами. Вы, доктор Бишоп, ведьма — позаботьтесь о себе сами и не ставьте Мэтью в столь невыносимое положение.

Я молча повернулась и пошла к Шону за рукописями.

— Все в порядке? — спросил он, хмуро глядя на Мириам.

— В полном. — Я назвала ему номер своего обычного места и одарила его улыбкой.

«Как она смеет так говорить со мной!» — кипятилась я, готовясь к работе. Пальцы у меня чесались, как будто под кожей ползали насекомые, между ними проскакивали сине-зеленые искорки, оставляя за собой следы. Я плюхнулась на стул, сунув под себя руки.

Нехорошо. Я, как все читатели, давала клятву не приносить в Бодли ничего, что способно воспламеняться. В последний раз со мной это случилось в тринадцать лет, и пришлось вызывать пожарных, чтобы потушить нашу кухню.

Ну вот, кажется, проходит. В Селден-Энде я, к счастью, была одна, и моего фейерверка никто не видел. Вытащив руки из-под себя, я обследовала их на предмет колдовской активности. Искры угасали, приобретая серебристо-серый оттенок.

Убедившись, что больше не являюсь огнеопасной, я открыла первую папку, но компьютер трогать боялась — как бы клавиши не расплавить.

Сосредоточиться мне было трудно. С чего бы это? К ленчу я так и не закончила с первой рукописью, но надеялась, что чашка чая поможет мне успокоиться.

К началу семестра в Герцоге Хамфри бывает довольно людно, но сейчас в средневековом крыле сидел всего один человек, пожилая женщина. Она разглядывала иллюстрированную рукопись в лупу, зажатая между незнакомым мне демоном и одной из вампирш, которых я видела на прошлой неделе. Джиллиан Чемберлен с четырьмя другими ведьмами тоже присутствовала и смотрела на меня как на предательницу собственной расы.

Я остановилась у стола Мириам.

— Вам, полагаю, даны инструкции сопровождать меня на обеденный перерыв — идете?

Она с преувеличенной осторожностью положила свой карандаш.

— Иду.

Догнав меня на площадке, она показала на ступеньки с другой стороны.

— Сюда.

— Почему? В чем разница?

— Как хотите, — пожала она плечами.

Сойдя на один марш, я заглянула в окошко на двери Верхнего читального зала — и ахнула.

Иные, заполонившие зал, сидели строго по видам. Демоны за одним длинным столом — хоть бы пару книжек перед собой положили! — немигающие вампиры за другим. Чародеи как бы работали, но проявляли все признаки раздражения, поскольку две другие расы заняли ближайшие к двери столы.

— Вот почему нам нельзя собираться вместе. На такое любой человек обратит внимание, — промолвила Мириам.

— Что я сделала на этот раз?

— Ничего, просто Мэтью сегодня нет.

— Почему они его так боятся?

— Спросите его сами. Вампиры не сплетничают. Не волнуйтесь, со мной вам тоже ничего не грозит, — заверила Мириам, показав острые белые зубы.

Сунув руки в карманы я сбежала по лестнице, пробилась во дворе через стайку туристов, сжевала у Блэкуэлла сандвич с бутылкой воды. Мириам, когда я вышла, вернула на полку детективный роман и последовала за мной.

— Диана, что у вас на уме? — спросила она, когда мы прошли в ворота библиотеки.

— Не ваше дело.

Она вздохнула.

В Герцоге Хамфри обнаружился твидовый колдун. Мириам, неподвижная как статуя, наблюдала за нами.

— Главный здесь вы?

Он утвердительно склонил голову, я подала ему руку.

— Диана Бишоп.

— Питер Нокс. Я знаю, кто вы: дочь Ребекки и Стивена. — Он слегка дотронулся до моих пальцев. На его столе лежали книга заклинаний, изданная в девятнадцатом веке, и стопка справочников.

Его фамилия мне показалась знакомой, а имена моих родителей, произнесенные им, меня взволновали.

— Пожалуйста, уберите из библиотеки ваших… друзей. Не нужно пугать первокурсников, которые приезжают сегодня.

— Если бы мы могли спокойно поговорить, доктор Бишоп… мы, я уверен, пришли бы к какому-нибудь соглашению. — Нокс поправил очки. От него определенно веяло опасностью: я начала ощущать зловещее покалывание под ногтями. — Меня не надо бояться, — скорбно заверил он, — а вот вампир…

— Вы думаете, что я нашла нечто принадлежащее чародеям, — прервала я. — Так вот, у меня этого больше нет. Если вам нужен «Ашмол-782», бланки заказов на столе перед вами.

— Вы не понимаете всей сложности ситуации.

— Не понимаю и не хочу понимать. Оставьте меня в покое, пожалуйста.

— Внешне вы очень похожи на свою мать, но и от упрямого Стивена в вас немало, я вижу.

Я почувствовала знакомую смесь зависти и раздражения — как всегда, когда кто-то из чародеев говорил о моих родителях или истории нашей семьи. Как будто они имели на это такое же право, как я.

— Я попытаюсь, — добавил Нокс, — но эти твари меня не слушаются. — Он показал на одну из вампирских сестричек, с интересом за нами следившую.

Поколебавшись, я подошла к ней.

— Уверена, вы слышали наш разговор. И должны знать, что меня уже опекают двое вампиров. Вы лично можете остаться, если не доверяете Мэтью и Мириам, только уберите из Верхнего зала всех остальных.

— Чародеи обычно не стоят того, чтобы вампиры тратили на них время, но вы, Диана Бишоп, сегодня полны неожиданностей. Мне нужно поговорить с Клариссой, моей сестрой. — Ее выговор и манера растягивать слова свидетельствовали о безупречном происхождении и воспитании, зубы слабо поблескивали. — Чтобы такой ребенок, как вы, бросал вызов Ноксу? Будет о чем рассказать сестре.

Я не без усилия оторвалась от созерцания ее красоты и отправилась на поиски знакомого демона.

Любитель кофе-латте бродил у компьютеров в наушниках со свободно болтающимся проводом, мурлыча что-то себе под нос. Когда он сдвинул белые пластиковые диски, я попыталась обрисовать ему всю серьезность создавшегося положения.

— Здесь можете копаться в Сети сколько хотите, но у нас проблема внизу. Совсем ни к чему, чтобы за мной следили две дюжины демонов.

— Это вы так думаете, — заявил демон.

— А не могли бы они вести наблюдение из более отдаленного пункта? Из Шелдонского театра или «Белого коня»? В противном случае у читателей-людей скоро возникнут вопросы.

— Мы не такие, как вы.

— И что это должно означать? Что вы не хотите помочь мне? Или не можете? — Я очень старалась не проявлять нетерпения.

— Это все равно. Мы тоже хотим знать.

Вот и поговори с ним.

— Короче: я буду признательна за все, что можно сделать для освобождения некоторого числа мест в Верхнем зале.

Под неотступным взглядом Мириам я вернулась на свое место, а в конце крайне непродуктивного рабочего дня тихо выругалась и собрала вещи.

На следующее утро в Бодли стало куда свободнее. Что-то строчившая Мириам на меня даже и не взглянула. Клермонта по-прежнему не было, но все иные, соблюдая его невысказанные правила, держались подальше от Селден-Энда. Джиллиан со своими папирусами, обе сестрицы и несколько демонов сидели в средневековом крыле. Все они, за исключением Джиллиан, работавшей по-настоящему, старательно имитировали рабочий процесс. Заглянув в Верхний читальный зал после утреннего чая, я увидела всего нескольких представителей чуждых видов, в том числе музыкального любителя кофе. Он сделал мне ручкой и подмигнул.

На этот раз я поработала плодотворно, хотя вчерашнее отставание все же не наверстала. Начала я с самого заковыристого, то есть с алхимических стихотворений. Одно из них приписывалось Мариам, сестре Моисея. «Коль три часа задаче посвятишь, Все три в единый сплав соединишь». Смысл оставался тайным, хотя речь скорее всего шла о химической комбинации серебра, золота и ртути. Не мог бы Крис поставить эксперимент, описанный здесь? Я набросала несколько возможных его вариантов.

Следующий стих, анонимный, назывался «Тройственное пламя Софии». Вчера я видела иллюстрацию алхимической горы, изрытой ходами, где множество народу добывало драгоценные металлы и камни. Сходство ее с образами этого стихотворения бросалось в глаза:

Нашли два камня в недрах в давни годы.

Предивные создания Природы.

Познав их цену, силу, вес, объем,

Заставь бродить их вкупе с серебром

Иль золотом — за твой усердный труд

Они тебе сторицей воздадут.

Я подавила стон — мое исследование усложнялось по экспоненте. Помимо связи науки с изобразительным искусством, намечалась связь упомянутого искусства с поэзией.

— Трудно, должно быть, сосредоточиться, когда вампиры с тебя глаз не сводят.

Рядом, вперив в меня недобрый ореховый взор, стояла Джиллиан Чемберлен.

— Чего тебе, Джиллиан?

— Да так, пообщаться. Мы ведь сестры, не забыла? — Ее блестящие черные волосы спускались на шею чуть выше воротника. Гладкие какие — сразу видно, что у нее проблем со статическим электричеством нет. Она-то периодически избавляется от лишней энергии. Меня пробрала легкая дрожь.

— У меня нет сестер, Джиллиан. Я единственный ребенок в семье.

— Оно и к лучшему. С твоей семьей и так было немало хлопот. Вспомни, что случилось в Сейлеме — а все из-за Бриджит Бишоп.

Ну вот, снова-здорово. Я закрыла книгу, которую читала. Бишопы, как всегда — первостепенная тема.

— О чем ты говоришь, Джиллиан? Бриджит Бишоп осудили за колдовство и казнили. Не она начинала охоту на ведьм — она была жертвой, как и все остальные. Тебе это известно точно так же, как другим чародеям в этой библиотеке.

— Бриджит Бишоп обратила на себя внимание человеческих масс — сначала своими куклами, потом вызывающей одеждой и аморальным образом жизни. Без нее истерия не вспыхнула бы.

— Она была признана невиновной, — ощетинилась я.

— Да, в 1680-м — только в это никто не поверил. Особенно когда в стене ее подвала нашли безголовых, проткнутых булавками кукол. А после Бриджит не сделала ничего, чтобы помочь другим ведьмам, попавшим под подозрение. Такая вот независимая. — Джиллиан понизила голос. — Прямо как твоя мать.

— Прекрати, Джиллиан. — Воздух вокруг нас сделался неестественно холодным и чистым.

— Твои родители задирали нос, как и ты. Думали, что поддержка кембриджской общины им ни к чему. За что и поплатились, не так ли?

Я зажмурилась, но образ, который я пыталась забыть всю свою жизнь, никуда не делся. Изувеченные, окровавленные тела отца и матери, лежащие в меловом кругу где-то в Нигерии. Тетя ничего не хотела рассказывать, и я пошла в городскую библиотеку, где впервые увидела эту фотографию и броский заголовок над ней. После этого меня много лет преследовали кошмары.

— Кембриджская община не предотвратила бы их смерть. Их убили страшные люди на другом континенте. — Я вцепилась в подлокотники своего стула, надеясь, что Джиллиан не заметит, как побелели мои костяшки.

— Это были не люди, Диана, — с неприятным смешком сказала она. — Иначе их давно бы поймали. — Она нагнулась, приблизив свое лицо к моему. — Мы долго расследовали то, что Ребекка Бишоп и Стивен Проктор скрывали от других чародеев. Жаль, что они погибли, но их смерть была неизбежна. Мы даже представить себе не могли, какой силой обладал твой отец.

— Не смей говорить о моих родителях так, будто они твои. Их убили люди. — В моих ушах стоял рев, холод вокруг усиливался.

— Уверена? — Шепот Джиллиан подбавил холода в мои кости. — Ты же ведьма — ты знала бы, если б я тебе солгала.

Я постаралась не выдать своей растерянности. То, что сказала Джиллиан, не могло быть правдой, но типичных признаков лжи — гнева или всепоглощающего презрения — я действительно не ощутила.

— Подумай о Бриджит Бишоп и своих родителях, прежде чем отвергать очередное приглашение на шабаш, — шептала Джиллиан в ухо, щекоча дыханием мою кожу. — У ведьмы не должно быть секретов от других чародеев, ничего хорошего из этого не выходит.

Она выпрямилась — теперь меня щекотал ее взгляд. Я смотрела на закрытую книгу.

Она ушла. Температура снова стала нормальной, сердцебиение унялось, в ушах перестало шуметь. Я укладывалась дрожащими руками, спеша добраться до дома. Адреналин бушевал в крови — кто знает, скоро ли мне удастся совладать с паникой.

Библиотеку я покинула без происшествий, избежав острого взгляда Мириам. Если Джиллиан права, мне следует остерегаться не человеческого страха, а зависти других чародеев. После ее упоминания о скрытой отцовской силе в моей памяти зашевелилось что-то, не поддающееся более близкому рассмотрению.

Привратник Фред отдал мне почту, Сверху лежал кремовый конверт с витиеватым письмом: ректор приглашал меня выпить перед обедом.

Позвонить его секретарю и сказаться больной? В таком состоянии я в себе и капли шерри не удержу.

С другой стороны, надо бы лично выразить благодарность за гостеприимство, оказанное мне колледжем. Чувство профессионального долга мало-помалу вытесняло тревогу. Я снова вошла в образ ученого и решила принять приглашение.

Служитель открыл мне дверь в квартиру ректора.

— Здравствуйте, доктор Бишоп. — Голубые глаза в лучистых морщинках, белоснежные волосы и круглые красные щеки делали Николаса Марша похожим на Санта-Клауса. Одетая в броню науки и ободренная теплым приемом, я улыбнулась.

— Профессор Марш… — Мы обменялись рукопожатием. — Спасибо за приглашение.

— Боюсь, оно запоздало, но я был в Италии.

— Да, казначей мне сказал.

— Тогда вы, надеюсь, извините меня за столь долгое невнимание. Позвольте в порядке компенсации представить вас моему старому другу — он известный писатель, в Оксфорде всего на несколько дней. То, о чем он пишет, может быть интересно для вас.

Марш посторонился, и я застыла на месте при виде твидового рукава и каштановой с проседью шевелюры.

— Питер Нокс, — назвал гостя хозяин, взяв меня под локоток. — Ваши работы ему знакомы.

Колдун встал, и я наконец вспомнила, откуда знаю его фамилию. Она упоминалась в репортаже о вестминстерских убийствах: полиция обратилась к нему как к эксперту по оккультным вопросам. Я почувствовала зуд в пальцах.

— Доктор Бишоп, — протянул руку Нокс. — Я видел вас в Бодли.

— Я вас, кажется, тоже. — Искры, к счастью, из меня не посыпались. После рукопожатия, длившегося долю секунды, Нокс слегка согнул и разогнул пальцы.

Этого не заметил бы ни один человек, но мне вспомнилось детство, когда мама таким же движением пекла блинчики или складывала глаженое белье. Зажмурившись, я приготовилась к вероятным последствиям.

Зазвонил телефон. Ректор, закончив разговор, подошел ко мне с бокалом шерри в руке.

— Это вице-канцлер. У нас не хватает двух первокурсников. Прошу меня извинить — пойду разберусь, а вы пока поболтайте.

Вдалеке отворилась дверь, послышались голоса, и все стихло.

— Недостает студентов? — повторила с ехидцей я. Все это, конечно, работа Нокса — и пропажа, и телефонный звонок.

— Неприятный случай, правда? Зато мы с вами сможем поговорить без помех.

— О чем? — Я вдыхала аромат шерри, молясь о скорейшем возвращении ректора.

— О многом.

Я покосилась на дверь.

— Николас будет занят все это время, — сообщил Нокс.

— Предлагаю поторопиться, чтобы ректор мог вернуться к своему шерри.

— Как пожелаете. Скажите, доктор Бишоп — что привело вас в Оксфорд?

— Алхимия. — Так и быть, отвечу на его вопросы — хотя бы ради Марша и пропавших студентов, — но не скажу ни слова больше необходимого.

— Вы должны были сразу понять, что «Ашмол-782» заколдован. Это заметил бы всякий, в ком есть хоть капля от Бишопов. Зачем же вы сдали его? — Карие глаза Нокса ввинчивались в меня. Рукопись была нужна ему не меньше, чем Мэтью Клермонту — а может, и больше.

— Закончила с ним работать, вот и сдала, — напряженно спокойным голосом ответила я.

— Значит, рукопись вас нисколько не заинтересовала?

— Нисколько.

Он скривил губы, прекрасно зная, что это ложь.

— Вы поделились своими наблюдениями с вампиром?

— Вы имеете в виду профессора Клермонта? — Иной, не называя по имени представителя чужого вида, дает понять, что не считает его равным себе.

Нокс опять шевельнул пальцами. Я подумала, что теперь он наставит их на меня, но он всего лишь взялся за подлокотники кресла.

— Мы все глубоко уважаем вашу семью и понимаем, что вам пришлось пережить, но ваши неортодоксальные отношения с этим иным вызывают недоумение. Позволяя себе подобное, вы предаете свой древний род. Это следует прекратить.

— Профессор Клермонт — ученый и мой коллега, — сказала я, не желая говорить о своей семье, — а о рукописи мне ничего не известно. Она была в моем распоряжении всего несколько минут. Я действительно поняла, что она заколдована, но для меня это не имело значения — книгу я взяла, чтобы изучить ее содержание.

— Вампир уже больше ста лет жаждет заполучить эту книгу. Нельзя допустить, чтобы она попала к нему.

— В чем, собственно, дело? — Меня понемногу разбирал гнев. — Вампиры и демоны не способны накладывать чары. Книгу заколдовали чародеи, чары уже восстановлены — из-за чего весь сыр-бор?

— Это выше вашего разумения, доктор Бишоп.

— Уж как-нибудь постараюсь понять, мистер Нокс. — Ему не понравилось, когда я указала на отсутствие у него академической степени. Сам он титуловал меня довольно ехидно, словно хотел подчеркнуть, что настоящий эксперт здесь он, а не я. Да, я не пользовалась своей силой и даже потерянные ключи вернуть не сумела бы, но его высокомерие меня крайне бесило.

— Меня беспокоит то, что одна из Бишопов связалась с вампиром. — Он поднял руку, остановив мой протест. — Не будем говорить неправду, оскорбляя этим друг друга. Такая, как он, тварь должна вызывать у вас естественное отвращение, однако вы ему благодарны.

Я промолчала, хотя готова была взорваться.

— Вторая причина моего беспокойства — это люди, которые скоро начнут догадываться.

— Я пыталась убрать иных из библиотеки.

— Дело не в одной библиотеке, согласны? Какой-то вампир оставляет по всему Вестминстеру обескровленные тела. А демоны, и без того зависимые от вывихов собственной психики и колебаний энергии в мире, сейчас особенно неспокойны. Нам нельзя обращать на себя внимание.

— Вы сказали репортерам, что в этих смертях нет ничего сверхъестественного.

— А вы думали, я так все и выложу людям? — искренне удивился Нокс.

— В общем, да — они ведь вам платят.

— Вы не только распущенны, вы попросту глупы. Удивляюсь вам, доктор Бишоп: ваш отец славился своим здравым смыслом.

— Знаете, у меня был длинный день. Это все? — Я встала и направилась к двери. Я всегда терпеть не могла, когда кто-то помимо Сары и Эм заводил разговор о моих родителях — теперь, после откровений Джиллиан, я находила это почти непристойным.

— Нет, не все. Больше всего мне хотелось бы знать, как необученная ведьма сумела разрушить чары, устоявшие против других чародеев, до которых вам как до неба.

— Вот почему вы все следите за мной. — Я снова села, прислонившись к ребристой спинке жесткого стула.

— Не будьте о себе столь высокого мнения. Это вполне могло быть счастливой случайностью — например, книга попала к вам в годовщину наложения чар. Время способно влиять на магию, а юбилеи — самые слабые звенья.

— И какую же годовщину нам положено праздновать?

— Шестисотую.

Интересно, зачем кому-то вообще понадобилось накладывать чары на эту рукопись? И для чего кто-то разыскивал ее столько лет? Я побледнела.

— Поняли теперь, да? Спросите своего вампира, что он делал осенью 1859 года. Сомневаюсь, что он скажет всю правду, но его ответы приведут вас к собственным выводам.

— Я устала. Почему вы просто не скажете мне как чародей чародею, зачем «Ашмол-782» нужен вам? — Демон мне дал объяснение, даже Мэтью кое на что намекнул, интерес Нокса представлялся мне недостающим кусочком пазла.

— Это наша рукопись! — рявкнул Нокс. — Мы единственные из разумных созданий, способные разгадать ее тайны, и только нам можно эти тайны доверить.

— Что в ней содержится? — наконец-то взорвалась я.

— Самые ранние заклинания, впервые произнесенные. Чары, хранящие в целости этот мир, — мечтательным тоном начал перечислять Нокс. — Тайна бессмертия. Рассказ о том, как чародеи создали первого демона. Рецепт, как раз и навсегда покончить с вампирами. — Он впился в меня глазами. — Это залог нашей власти, прошлой и будущей. Ни демонам, ни вампирам, ни людям ее отдавать нельзя.

То, что произошло сегодня, обрело смысл. Я свела колени вместе, чтобы они не дрожали.

— Никто не стал бы собирать все это в одной-единственной книге.

— Это сделала первая ведьма — и ее потомки на протяжении многих веков. Это история нашей расы, Диана. Не предназначенная для посторонних.

Ректор вошел в комнату, не замечая накалившейся атмосферы.

— Много шуму из ничего, — весело объявил он. — Студенты без спросу увели плоскодонку. Их нашли под мостом, пьяненьких и очень довольных собой. Возможно, это приведет к романтическим отношениям.

— Рада, что все завершилось благополучно. — Пробили часы — я уже сорок пять минут находилась здесь. — Как же летит время… я приглашена на обед.

— Я думал, вы отобедаете с нами, — нахмурился Марш. — Питер так хотел побеседовать с вами об алхимии…

— О, мы с доктором еще встретимся, — посулил Нокс. — Леди не ждала, что я здесь окажусь, и впереди у нее наверняка что-то более заманчивое, чем обед с двумя старичками.

Будьте осторожны с Клермонтом, прогремел его голос у меня в голове. Он убийца.

— Разумеется, — заулыбался Марш. — Очень надеюсь увидеть вас снова, когда проблемы с новенькими наконец утрясутся.

Спросите его насчет 1859 года. Посмотрим, раскроет ли он свою тайну ведьме.

Вряд ли это тайна, раз вы ее знаете. Нокс заметно удивился, когда я ответила ему таким же телепатическим способом. Я прибегла к магии уже шестой раз за год — что поделаешь, чрезвычайные обстоятельства.

— С большим удовольствием, ректор. Еще раз благодарю, что разрешили мне пожить в колледже. Мистер Нокс…

Откланявшись, я устремилась под колоннаду и бродила в своем испытанном убежище, пока пульс не пришел в норму. Сегодня ко мне подступили с угрозами сразу два чародея, иные моей собственной расы. Что делать, терзалась я — и вдруг поняла что.

Я вернулась к себе, отыскала в сумке смятую карточку Клермонта, набрала первый номер.

После нескольких гудков механический голос предложил мне оставить свое сообщение.

— Мэтью, это Диана. Извини, что беспокою, но нам нужно поговорить. — Я чувствовала себя виноватой, собираясь ограничиться Ноксом — о Джиллиан и родителях я говорить не хотела. — По поводу того чародея из библиотеки, Питера Нокса. Пожалуйста, перезвони мне.

Я заверила Сару и Эм, что ни один вампир не войдет в мою жизнь, но Джиллиан Чемберлен с Питером Ноксом заставили меня передумать. Дрожащими руками я опустила жалюзи и заперла дверь. Угораздило же меня включить «Ашмол-782» в свой список.

ГЛАВА 11

Всю ночь я, не смыкая глаз, просидела сначала на диване, потом на кровати. Телефон лежал рядом. Ни чай, ни гора электронных писем не отвлекли меня от недавних событий. То, что моих родителей могли убить чародеи, не укладывалось у меня в голове. Чтобы прогнать эти мысли, я стала складывать пазл из «Ашмола-782» и Нокса, жаждущего в него заглянуть.

На рассвете я приняла душ, сменила одежду. Завтракать, против обыкновения, совсем не хотелось. Кое-как промаявшись до открытия Бодли, я заняла свое обычное место в читальном зале. Телефон я положила в карман и поставила на вибрацию, хотя терпеть не могла, когда в библиотечной тиши начинали жужжать и подпрыгивать чужие мобильники.

В половине одиннадцатого на противоположном конце Селден-Энда устроился Питер Нокс. Под предлогом возвращения книги я пошла взглянуть, на месте ли Мириам. Она присутствовала, крайне рассерженная.

— Колдун плюхнулся где-то неподалеку от вас?

— Именно. И смотрит мне в спину, когда я работаю.

— Здесь нужен кто-то побольше меня.

— Его, мне кажется, одними габаритами не проймешь, — с кривой улыбкой заметила я.

Мэтью вошел в Селден-Энд внезапно и совершенно бесшумно. Ледяного прикосновения к лопаткам я не почувствовала, но по волосам, плечам и спине запорхали снежинки, точно он проверял наскоро, цела ли я.

Я вцепилась в стол, не смея оглянуться — вдруг это только Мириам. Потом все-таки убедилась, и сердце у меня ушло в пятки.

Вампир смотрел не на меня, а на Питера Нокса.

— Мэтью, — тихо окликнула я, встав со стула.

Он отвернулся от чародея и подошел. На гневном лице для моего успокоения появилась улыбка.

— Как я понял, здесь возникли проблемы. — Веявшая от него прохлада освежала, как бриз в жаркий день.

— Ничего, мы бы справились, — сказала я с оглядкой на Нокса.

— Может быть, отложим наш разговор? Ненадолго, до вечера? — Мэтью потрогал бугорок под своим мягким свитером. Что он такое хранит у самого сердца? — Мы могли бы съездить на йогу.

Несмотря на бессонную ночь, поездка в Вудсток на машине с отменной звукоизоляцией и полтора часа медитативных движений показались мне заманчивой перспективой.

— С удовольствием, — искренне ответила я.

— Хочешь, я поработаю здесь, с тобой рядом? — Его запах кружил мне голову.

— Спасибо, не надо.

— Если передумаешь, дай мне знать. Если нет, увидимся у Гертфорда в шесть. — Он с отвращением глянул на Нокса и пошел к своему столу.

Когда я проследовала на ленч, Мэтью кашлянул, и Мириам встала, раздраженно швырнув карандаш. Прекрасно: значит, к Блэкуэллу Нокс за мной не потащится.

День тянулся бесконечно. Я устала бороться со сном и в пять часов уже собралась. Нокс в компании нескольких человек так и сидел в Селден-Энде. Мэтью проводил меня вниз. Воспрянув духом, я мигом добежала до колледжа, переоделась, взяла коврик и встретила Мэтью у железной ограды Хертфорда.

— Ты пунктуальна. — Он улыбнулся, положил циновку в багажник и затаил дыхание, помогая мне сесть — что за послание получил он от моего тела?

— Нам в самом деле надо поговорить.

— Это не к спеху, выберемся сначала из Оксфорда. — Он закрыл мою дверцу и сел за руль.

Движение на дороге в Вудсток усилилось из-за нашествия студентов и донов. Мэтью ловко маневрировал и часто шел на обгон.

— Как там Шотландия? — спросила я, когда мы выехали из города. Мне было все равно, о чем говорить, лишь бы он не молчал.

Посмотрев на меня, он снова обратил взгляд на дорогу.

— Превосходно.

— Мириам сказала, что ты ездил охотиться.

Он снова потрогал выпуклость у себя на груди.

— Напрасно сказала.

— Почему?

— Потому что некоторые вещи не обсуждаются в смешанном обществе. Не станут же чародеи рассказывать иным другой расы, что четыре дня бормотали заклинания и варили летучих мышей.

— Чародеи не варят летучих мышей! — возмутилась я.

— Это так, к слову.

— Ты был там один?

Мэтью долго молчал и наконец сказал:

— Нет.

— Я тоже в одиночестве не осталась. Иные…

— Мириам мне говорила. — Его руки стиснули руль. — Знай я, что этого колдуна зовут Питер Нокс, ни за что бы не уехал из Оксфорда.

— Ты был прав, — торопливо вставила я: прежде чем переходить к Ноксу, требовалось сделать признание. — Магия никогда не уходила из моей жизни. Я использовала ее в работе, сама того не ведая. Обманывала себя долгие годы. — Мэтью молчал и смотрел на дорогу. — Теперь мне страшно.

— Я знаю. — Холодные пальцы тронули меня за колено.

— Что же мне делать?

— Мы подумаем и решим. — «Ягуар» свернул к воротам Олд-Лодж. На подъеме и спуске Мэтью не сводил с меня глаз. — Йога тебе сегодня по силам?

Я кивнула. Мэтью открыл мне дверцу, но руку не стал подавать — вместо этого он взвалил на плечо обе наши циновки. Товарищи по классу, проходя мимо, с любопытством поглядывали на нас.

Мэтью подождал, когда мы останемся одни. Чувствуя, что в нем идет какая-то внутренняя борьба, я запрокинула голову и посмотрела ему в глаза. Я только что призналась, что применяла магию без ведома для себя, — в чем же он-то никак не может признаться?

— В Шотландии я гостил у старого друга, Хэмиша Осборна, — вымолвил наконец он.

— У того самого? Которого газеты уговаривают баллотироваться в Парламент с тем, чтобы он стал канцлером казначейства?

— Он не будет баллотироваться, — сухо заявил Мэтью, поправив на плече спортивную сумку.

— Значит, он все-таки гей. — Мне вспомнилась одна ночная телепрограмма.

Мэтью испепелил меня взглядом.

— Да. Больше того, он демон.

При всем своем невежестве я знала, что иным запрещено состоять в политических и религиозных структурах человеческого общества.

— Вот как. Финансы — странноватая карьера для демона, но теперь понятно, почему он так ловко управляется с такими деньжищами.

— Не только с ними. — Молчание затягивались, но Мэтью не спешил войти в дом. — Мне было необходимо уехать и поохотиться.

Я не знала, что на это ответить.

— Ты оставила в моей машине свой свитер, — добавил он, словно это о чем-нибудь говорило.

— Мириам мне вернула его.

— Знаю. Я не мог больше выдержать — поняла почему?

Я потрясла головой. Он вздохнул и произнес нечто бранное по-французски.

— Моя машина пропахла тобой, Диана. Мне настоятельно требовалось уехать.

— Все равно не понимаю.

— Я не переставал думать о тебе. — Он запустил руку в волосы, отвел взгляд.

Мое сердце билось неровно, мозг из-за недостаточного притока крови работал плохо — но наконец до меня дошло.

— Ты боишься причинить мне какой-то вред? — Я с детства прониклась здоровым страхом перед вампирами, но Мэтью до сих пор вел себя образцово.

— Я ни в чем не уверен, — предостерегающим тоном ответил он.

— Значит, ты уехал не из-за того, что было в пятницу вечером. — У меня вырвался вздох облегчения.

— Нет. Никакой связи, — мягко заверил он.

— Эй, вы двое! Идете или будете делать упражнения прямо здесь? — осведомилась с порога Амира.

Мы пошли с ней и все занятие украдкой друг на друга посматривали. Первый честный обмен информацией все переменил между нами: мы оба пытались предугадать, что будет дальше.

Когда занятие кончилось и Мэтью стал натягивать свитер, я заметила, что у него на шее на кожаном шнурке висит какая-то серебряная вещица. Ее-то он и трогал под свитером, как талисман.

— Что это у тебя?

— Памятка.

— Интересно, о чем?

— О губительной силе гнева.

Питер Нокс предупреждал, чтобы я не доверяла вампиру.

— Сувенир пилигрима? — Экспонаты вроде этого я видела в Британском музее.

Мэтью кивнул и достал из-за ворота свой медальон. Тот был сделан в форме гробика и мог вместить разве что несколько капель святой воды.

— Привез из Вифании.

— Лазарь, — пробормотала я. В Вифании Христос воскресил Лазаря. Меня воспитали язычницей, но я знала, для чего христиане совершают паломничество: искупить грехи.

Мэтью спрятал ковчежец обратно, чтобы иные не видели.

Попрощавшись с Амирой, мы вышли. Дом, освещенный прожекторами, казался островком в темном море.

— Теперь тебе лучше? — нарушил тишину Мэтью. Я кивнула. — Тогда рассказывай.

— Все из-за той самой рукописи. Нокс хочет ею завладеть, демоны тоже — по словам Агаты Уилсон, которую я встретила у Блэкуэлла. То же самое и вампиры. Сложность в том, что рукопись заколдована.

— Знаю, — в очередной раз сказал Мэтью.

Белая сова спикировала на нас откуда-то сверху. Я закрылась руками, уверенная, что она нападет, но птица улетела к растущим вдоль аллеи дубам.

Мэтью, открыв заднюю дверцу «ягуара», запихнул меня, охваченную паникой, внутрь.

— Пригни голову и подыши глубоко. — Сам он присел снаружи, положив руки мне на колени. Желчь подступила к горлу — в желудке у меня не было ничего, кроме воды. Я зажала рот, Мэтью бережно заправил мне за ухо упавшую прядку. — Все хорошо, сейчас все пройдет.

— Извини. — Тошнота отступила. — Со вчерашнего дня, после встречи с Ноксом, я сама не своя.

— Не хочешь пройтись немного?

— Нет, — торопливо сказала я. Не хватало еще гулять на резиновых ногах по этому огромному темному парку.

Мэтью всмотрелся в меня.

— Отвезу тебя домой. Продолжим потом как-нибудь.

Он извлек меня с заднего сиденья, пересадил вперед. Мы немного помолчали перед тем, как он включил зажигание.

— С тобой такое часто бывает?

— Нет, слава Богу. В детстве бывало, теперь уже нет. Все дело в избытке адреналина.

— Я знаю. — Как только я пригладила волосы, Мэтью отпустил ручной тормоз и выехал на аллею.

— По запаху?

Мэтью кивнул.

— Он накапливался с самого твоего признания в пользовании магией. Бег, гребля, йога — все из-за этого?

— Да, чтобы лекарства не принимать. Я от них плохо соображаю.

— Физическая активность полезнее в любом случае.

— Теперь и она не помогает. — Вспомнить хотя бы искрящие пальцы.

Мэтью выехал из ворот на дорогу. Меня приятно укачивало, но его вопрос нарушил блаженство:

— Почему ты мне позвонила?

— Из-за Нокса и «Ашмола-782». — Паника нахлынула обратно в полном объеме.

— Да, знаю, но почему мне? Разве у тебя нет друзей среди людей или чародеев?

— Никто из людей, с которыми я дружу, не знает, что я ведьма. Человеку надо еще втолковать, что ведьмы существуют на самом деле — если он, конечно, не сбежит сразу. Друзей-чародеев у меня нет, а своих тетушек я не хочу в это впутывать. Они не виноваты, что я сглупила и сдала рукопись, так и не поняв что к чему. — Я прикусила губу. — Не надо было звонить, да?

— Не знаю, Диана. В пятницу ты сказала, что ведьмам с вампирами дружить невозможно.

— Я много чего наговорила тогда. — Мэтью молчал, следя за дорогой. — А теперь не знаю уже, что и думать. — И я добавила, тщательно обдумав свои следующие слова: — Хотя одно знаю точно: лучше делить библиотеку с тобой, чем с Ноксом.

— Вампирам, когда они находятся среди теплокровных, нельзя полностью доверять. — Холодный взгляд на секунду уперся в меня.

— Теплокровные? — нахмурилась я.

— Люди, демоны, чародеи — все, кто сам не вампир.

— Я согласна рискнуть с условием, что Нокс не будет копаться в моих мозгах.

— А он пытался? — с явной угрозой осведомился Мэтью.

— Не то чтобы… Просто предупредил, чтобы не доверяла тебе.

— Правильно предупредил. Сути своей не изменишь, как ни старайся. Не романтизируй вампиров, Диана. Нокс, возможно, не бескорыстен, но здесь он прав.

— Я никому не позволяю указывать, с кем мне дружить — особенно ханжам вроде Нокса. — Пальцы закололо, и я села на них.

— Выходит, мы друзья?

— Думаю, да. Потому что говорим друг другу правду, даже когда это трудно. — Я принялась теребить воротник свитера, смущенная серьезностью нашего разговора.

— Друзья из вампиров получаются так себе. — Судя по голосу, он опять был сердит.

— Если хочешь, чтобы я оставила тебя в покое…

— Нет, конечно. Просто отношения с вампирами… сложно построить. Мы можем быть протекционистами, даже собственниками. Не думаю, что тебе это придется по вкусу.

— Немного протекционизма будет как раз очень кстати.

В глазах Мэтью отразилось страдание, как будто я его ранила.

— Я тебе это припомню, когда начнешь жаловаться. — Страдальческое выражение сменилось насмешливым.

Он свернул с Холиуэлл-стрит под сводчатые ворота моего колледжа. Фред, ухмыльнувшись, скромно отвел глаза. Я убедилась, что на этот раз ничего не забыла, даже эластичную ленту — не то, чего доброго, Мэтью снова придется бежать в Шотландию.

— Но дело не только в Ноксе и рукописи, — торопливо сказала я, когда он вручил мне циновку. Глядя, как спокойно он держится, никто бы и не подумал, что ко мне со всех сторон подкрадываются иные.

— С этим можно подождать. Не беспокойся: Питер Нокс к тебе больше и на пятьдесят футов не подойдет. — Он произнес это мрачно и потрогал ковчежец под свитером.

Нам настоятельно требовалось побыть наедине — не в библиотеке, а где-то еще.

— Придешь ко мне завтра ужинать? — спросила я. — Там и поговорим.

Мэтью замер. К растерянности на его лице примешивалось что-то еще, непонятное. Пальцы сомкнулись вокруг ковчежца.

— Буду рад, — выговорил он медленно.

— Ну и хорошо, — улыбнулась я. — В полвосьмого?

Он ответил кивком и застенчивой усмешкой. Поднявшись на две ступеньки, я спохватилась, покраснела и задала жизненно важный вопрос:

— А… что приготовить?

— Я всеядный. — От его разгорающейся улыбки мое сердце пропустило один удар.

— Значит, договорились. — Меня разбирал смех. — И вот еще что: освободи Мириам. Я вполне могу сама о себе позаботиться.

— Она мне говорит то же самое. Я подумаю, но завтра, как обычно, буду в Герцоге Хамфри. — Мэтью сел в машину, помедлил, опустил окно и сказал: — Я не уеду, пока ты не поднимешься.

— Вампиры, — пробормотала я, дивясь столь несовременным манерам.

ГЛАВА 12

Готовка для вампира не входила в мои кулинарные навыки. В библиотеке я, отодвинув в сторону рукописи, рыскала по Интернету в поисках блюд из сырых продуктов. Вряд ли это правда насчет всеядности: в лучшем случае он сыроед, но из вежливости съест все, что я поставлю на стол.

Во второй половине дня я ушла. Мэтью сегодня держал крепость Бишоп один — Мириам должна быть довольна. Питер Нокс и Джиллиан Чемберлен — о счастье! — тоже не показались. Даже Мэтью, когда я шла сдавать книги, проявлял все признаки хорошего настроения.

Мимо купола Камеры Рэдклиффа,[27] где выпускники читают то, что им задано, мимо средневековых стен колледжа Иисуса я отправилась за покупками на Оксфордский крытый рынок. Все по списку: сначала к мяснику за олениной и кроликом, потом к рыбнику за шотландским лососем.

Едят ли вампиры зелень?

Я позвонила по мобильнику на факультет зоологии и спросила, чем питаются волки. Какие именно, справились там. На школьной экскурсии в бостонский зоопарк я видела серых волков, и у Мэтью это любимый цвет. Скажу, что серые. Объяснив, что они предпочитают млекопитающих, и приведя список, скучающий голос сообщил, что они едят еще семечки, орехи и ягоды.

— Только не вздумайте их кормить, это не ручные зверушки!

— Спасибо за совет, — стараясь не хихикать, ответила я.

Зеленщик с извинениями продал мне остатки черной смородины и лесной земляники. В пухнущую на глазах сумку отправился также пакетик каштанов.

Теперь винный магазин. Священнодействующий там эксперт спросил, знает ли джентльмен толк в винах. Я пришла в полное замешательство, после чего мне за бешеные деньги всучили несколько франко-немецких бутылок и посадили в такси, чтобы дать оправиться.

Дома я убрала бумажки со своего многоцелевого стола (восемнадцатый век), подвинула его ближе к камину. Тщательно накрыла, взяв фарфор и серебро из буфета, поставила тяжелые хрустальные бокалы, оставшиеся от эдвардианских трапез в столовой колледжа. Мои милые кухарки снабдили меня белоснежной скатертью и салфетками, одну из которых я постелила на щербатый деревянный поднос, чтобы подавать блюда из кухни.

Сам ужин не должен был занять много времени, ведь стряпни как таковой он не требовал.

К семи я зажгла свечи, и все, кроме того, что надо сделать в последний момент, было у меня наготове. Оставалось заняться собой.

Что мой гардероб может мне предложить по случаю ужина с вампиром? Ясно, что не костюм и не тот комплект, в котором я ходила к ректору в гости. Черных брюк и леггинсов у меня, конечно, навалом, но они по большей части заляпаны чаем, лодочной смазкой или тем и другим. Ладно, возьмем вот эти штаны, похожие на пижамные, но более стильные.

В лифчике и трусиках я понеслась в ванную расчесывать волосы. Они мало того что путались на концах, но еще и тянулись вслед за расческой. Если взять щипцы, до Мэтью я успею сделать только полголовы — я почему-то знала, что он придет вовремя.

Чистя зубы, я приняла волевое решение скрутить волосы в узел. Из-за этого мои нос с подбородком кажутся острее, чем они есть, зато создается иллюзия высоких скул, и в глаза космы не будут лезть. Я исполнила свой замысел, и одна прядь тут же вылезла. Тьфу ты.

Из зеркала на меня смотрело лицо моей матери, но она-то за столом всегда выглядела красавицей. Как она умудрялась так подчеркивать свои светлые ресницы и брови и почему ее большой рот так отличался от моего, когда она улыбалась нам с папой? Часы не оставляли мне шансов добиться такого преображения путем макияжа, и на поиски блузки оставалось всего три минуты — иначе встречать выдающегося биохимика и невролога я буду в нижнем белье.

В гардеробе имелись два варианта — черная и темно-синяя. Темно-синяя была чистая, что и склонило меня в ее пользу. Кроме того, у нее был V-образный вырез и стоячий с отворотами воротник. Довольно узкие рукава с твердыми манжетами доходили примерно до середины кисти. Стук в дверь застал меня за вдеванием серебряных серег в уши.

Зачем так вскидываться, ведь не свидание же у нас в самом деле.

Мэтью стоял в дверях, как сказочный принц. Вечером он оделся во все черное, что только прибавляло ему красоты… и вампиристости.

Он терпеливо ждал, когда я перестану его разглядывать.

— Ох, что ж это я. Входи, пожалуйста. Это достаточно официальное приглашение? — Мало я, что ли, фильмов видела про вампиров.

Его губы искривились в улыбке.

— Забудь все, что будто бы знаешь о вампирах, Диана. Пригласить гостя в дом — это обыкновенная вежливость, и никакого мистического барьера между мной и прекрасными девами нет. — Мэтью слегка нагнулся под притолокой. В руках он держал бутылку вина и букет белых роз. — Это тебе. — Окинув меня одобрительным взглядом, он протянул мне цветы. — Куда бы поставить вино до десерта?

— Спасибо, я люблю розы. Может, на подоконник? — Я пошла на кухню за вазой. У меня их было две, но вторая оказалась графином — колледжский стюард специально зашел ко мне и дал разъяснение (я сомневалась, есть ли у меня дома графин).

— Да, хорошо.

Когда я вернулась с цветами, Мэтью рассматривал гравюры на стенах.

— Знаешь, они у тебя совсем неплохие.

Я водрузила вазу на обшарпанный комод эпохи наполеоновских войн.

— В основном охотничьи сцены, по-моему.

— Я заметил, — с юмором сказал Мэтью.

Я покраснела.

— Ну как, проголодался? — Я совсем забыла, что перед ужином полагается предлагать напитки с закусками.

— В общем, да.

Я извлекла из холодильника две тарелки. Копченая лососина с укропом, сбоку горка каперсов и огурчиков. Сойдет за гарнир, если вампиры все-таки не едят зелени.

Мэтью уже стоял рядом со стулом. Вино он поместил в серебряное ведерко — я в нем держала мелочь, но тот же стюард любезно объяснил мне, что оно предназначено для вина. Пока я откупоривала немецкий рислинг, мой гость сел. Я наполнила два бокала, ничего не пролив, и последовала его примеру.

Мэтью поднес бокал к своему длинному орлиному носу. Интересно, сколько в вампирских носах сенсорных рецепторов — как у собак или больше?

Мои познания о вампирах в самом деле оставляли желать много лучшего.

— Превосходно, — улыбнулся Мэтью, открыв глаза.

— Я тут ни при чем. — Я положила на колени салфетку. — Вина выбирал продавец — если они никуда не годятся, я не в ответе.

— Прекрасное вино, — повторил он. — И лососина выглядит замечательно.

Он подцепил ломтик на вилку. Наблюдая из-под ресниц, будет ли он есть рыбу, я тоже взяла лосося и каперсов.

— Меню не американское, — заметил он, пригубив вино.

— Да, — согласилась я, глядя на вилку в левой руке и нож в правой. — Наверно, я слишком много времени прожила в Англии. — И не выдержала: — Ты правда это ешь?

— Ем, — засмеялся он. — Копченая лососина мне как раз нравится.

— Но на самом деле ты не всеядный. — Я снова обратила взгляд на тарелку.

— Нет, но кусочек того-сего могу проглотить. Хотя вкус нахожу только в сырых продуктах.

— Странно. У вампиров такие обостренные чувства — вам все съестное должно казаться чудесным на вкус.

Взять хоть этого лосося — его вкус вызывал ассоциации с холодной чистой водой.

Мэтью смотрел на бледно-золотой рислинг в своем бокале.

— Чудесный вкус только у вин. Все, что приготовлено на огне, для вампира не может быть вкусным.

Стало быть, я угадала. Уже легче.

— Если еда не доставляет тебе удовольствия, почему ты все время приглашаешь меня то обедать, то завтракать?

Взгляд Мэтью, порхнув по моим глазам и щекам, уперся в губы.

— С тобой проще общаться, когда ты ешь. Меня тошнит от кухонных запахов… — Я моргнула, не понимая, к чему это он. — А тошнота убивает голод.

— А-а! — Пазл понемногу складывался. Я уже уяснила, что мой запах ему приятен… отсюда, значит, и голод. Я залилась густой краской.

— Я думал, ты знаешь… думал, ты потому и пригласила меня.

Покачав головой, я снова ткнула вилкой в лосося.

— О вампирах я, наверно, знаю даже меньше, чем многие люди. Тетя Сара учила меня относиться к вам с большим подозрением и говорила, что вы питаетесь исключительно кровью, что она вам необходима для выживания… но ведь это не так?

Тон Мэтью стал ледяным.

— Вам для выживания необходима вода, но вы как будто пьете не только воду?

— Я понимаю, об этом не принято говорить. — Обвив ногами ножки стула, я вспомнила, что забыла обуться и принимаю гостя босая.

— Отчего же, если тебе любопытно, — после долгой паузы сказал Мэтью. — Я пью вино и могу принимать обычную пищу — предпочтительно сырую или холодную, без неприятного запаха.

— Но она не насыщает тебя, — продолжала нажимать я. — Вы питаетесь кровью, всеми видами крови. — Мэтью поморщился. — И в дом вас не обязательно приглашать. В чем я еще заблуждаюсь?

Мэтью приготовился терпеть до последнего. Я перегнулась через стол, чтобы подлить ему вина — раз уж я мучаю его вопросами, так хоть поить надо вдоволь. Когда свечка чуть не подожгла мне рукав, Мэтью отобрал у меня бутылку.

— Позволь мне. — Наполнив свой бокал, а заодно и мой, он приступил к ответу на мой вопрос. — Почти все, что ты знаешь обо мне — о вампирах, — выдумано людьми. Так им легче жить рядом с нами. Их пугают все иные, не только вампиры.

— Черные шляпы, летучие мыши и метлы. — Эту несвятую чародейскую троицу можно наблюдать каждый Хэллоуин.

— Вот-вот. В каждой из этих басен, впрочем, есть зерно истины — то, что пугает людей и помогает им отрицать факт нашего существования. Основная черта людей — их умение закрывать глаза. Я, к примеру, наделен большой физической силой и долголетием, ты — сверхъестественными способностями, демоны — творческим даром, а у людей есть талант убеждать себя, что верх — это низ и черное — это белое.

— Возьмем поверье, что вампир не может войти в дом незваным — что в нем правдивого? — Допросив его о диете, я переключилась на этикет.

— Мы живем бок о бок с людьми. Они отрицают наше существование лишь потому, что мы не вписываемся в их ограниченный мир. Впустив нас — признав нас теми, кто мы есть в действительности, — они бы так легко от нас не отделались.

— То же и с солнечным светом, — подхватила я. — Днем людям труднее не замечать вас, поэтому они внушают себе, что вы не переносите солнца.

— И продолжают не замечать нас, — кивнул Мэтью. — Но когда темнеет, им в нас легче поверить. Это и к вам относится: ты ведь ловишь на себе взгляды, когда идешь по улице или куда-нибудь входишь?

Ну, это едва ли… у меня внешность самая заурядная. Мэтью усмехнулся, видя мои сомнения.

— Ты мне не веришь, знаю, но это правда. При свете дня иные вызывают у людей беспокойство. Мы для них слишком высокие, слишком сильные, слишком уверенные, слишком талантливые, слишком всемогущие, слишком другие. Днем они нас вгоняют в свои стандарты, как квадратные колышки в круглые дырки, а ночью относят в рубрику «странные».

Я убрала первую перемену блюд, радуясь, что Мэтью съел все, кроме гарнира. Он налил себе еще рислинга, я достала из холодильника две тарелки с тоненькими ломтиками сырой оленины — мясник уверял, что сквозь них можно читать «Оксфорд мейл». Раз с зеленью у нас не прошло, попробуем корнеплоды. Я положила свеклу в центр каждой тарелки и посыпала ее пармезаном, а центр стола занял широкий графин с красным вином. Мэтью сразу обратил на него внимание.

— Разреши? — Он явно опасался, как бы я не спалила колледж. Налив понемножку в простой стеклянный стакан и в оба бокала, он поднес стакан к носу.

— «Кот-Роти», — удовлетворенно произнес он. — Одно из моих любимых.

— Определяешь марку по запаху?

— О вампирах иногда говорят и правду, — засмеялся он. — У меня превосходное обоняние — зрение и слух, впрочем, тоже. Но «Кот-Роти» даже человек способен определить. — Он на секунду закрыл глаза. — 2003 год?

— Да! — Игровое шоу, да и только. — А фирму унюхать можешь? — На этикетке виднелась маленькая корона.

— Только потому, что побывал на их виноградниках, — на полном серьезе ответил он, как боящийся разоблачения фокусник.

— Запах виноградников тоже чувствуется? — Я сунула нос в стакан — хорошо хоть, что навозом не пахнет.

— Иногда мне кажется, что я помню все запахи, которые когда-либо вдыхал. Возможно, это самообман, но каждый запах вызывает воспоминания. Помню, как впервые ощутил аромат шоколада — словно вчера это было.

— Неужели? — Я качнулась вперед на стуле.

— Да. 1615 год. Война еще не началась, французский король женился на испанской принцессе, которая не нравилась никому — в первую очередь королю. — Он улыбнулся в ответ на мою улыбку, но его глаза смотрели куда-то вдаль. — Она и привезла в Париж шоколад. Горький, как грех, и столь же влекущий. Какао варили на воде и пили без сахара.

— Ужас какой, — засмеялась я. — Хвала тому, кто додумался сделать шоколад сладким.

— Боюсь, это был человек. Вампиры любили напиток густым и горьким.

Мы принялись за оленину.

— Еще одно шотландское блюдо, — заметила я, показывая на мясо ножом.

Мэтью попробовал.

— Красный олень — молодой самец, судя по вкусу.

Я лишь головой помотала.

— Я же говорил — о вампирах не одни только сказки рассказывают.

— А летать ты умеешь? — На этот раз я знала ответ заранее.

— Нет, разумеется, — фыркнул он. — Это мы оставляем повелителям стихий, чародеям. Зато мы сильные, быстро бегаем и хорошо прыгаем — вот люди и решили, что вампиры могут летать. И КПД у нас тоже высокий.

— КПД? — Я отложила вилку: сырая оленина мне как-то не очень нравилась.

— Мы расходуем мало энергии — копим ее для особых случаев.

— По-моему, вы почти и не дышите. — Это наблюдение я вынесла с йоги.

— Верно. Сердца у нас бьются медленно, и в пище мы не так уж часто нуждаемся. Холодная кровь замедляет почти все обменные процессы — это объясняет, почему мы так долго живем.

— Как насчет гробов? Знаю: спите вы мало, но если уж спите, то мертвым сном.

— Ты начинаешь улавливать суть, — хмыкнул он.

Он съел все, кроме свеклы, я — все, кроме мяса.

Основное блюдо единственное требовало готовки, но не так чтобы долгой. Из каштанов я уже соорудила что-то вроде бисквитов, осталось только поджарить крольчатину с розмарином. Чеснок я решила исключить. При таком обонянии он напрочь перешибет всё прочее — вот она, правда этой вампирской байки. Исключался и сельдерей, тоже положенный по рецепту, — ясно, что вампиры не признают овощей. Думая, что со специями проблем не возникнет, я щедро посыпала сковородку розмарином и перцем.

Я чуть недожарила порцию Мэтью и немного передержала свою — авось отобьет вкус сырой оленины. Красиво все уложила и подала.

— Это, боюсь, поджарено, но не слишком.

— Уж не рассматриваешь ли ты все это как некий тест? — нахмурился Мэтью.

— Нет-нет… просто я впервые принимаю вампира.

— Рад слышать. — Он понюхал кролика. — Замечательно пахнет. — От близости к горячему блюду аромат корицы и гвоздики, присущий ему самому, усилился. Мэтью взял вилкой кусочек бисквита, и его глаза округлились. — Каштаны?

— Только каштаны, оливковое масло и чуть-чуть разрыхлителя.

— Еще соль, вода, перец и розмарин, — уточнил Мэтью.

— Хорошо, что ты с такой точностью определяешь состав… учитывая твои пищевые ограничения, — весело заметила я.

Ужин близился к концу, и я начала расслабляться. За разговором на разные оксфордские темы я убрала тарелки и подала сыр, ягоды, жареные каштаны. Мэтью, вдохнув аромат крохотных земляничинок, взял в руку каштан.

— Их действительно лучше есть теплыми. — Он легко расколол скорлупу пальцами — щипцы для орехов ему явно не требовались.

— А от меня чем пахнет? — осведомилась я, вертя свой бокал.

Молчание затягивалось — я думала, что вообще не дождусь ответа. Мэтью грустно посмотрел на меня, опустил веки и сделал глубокий вдох.

— Ивовым соком. Раздавленными ромашками. И жимолостью, и опавшими дубовыми листьями. Цветом гамамелиса и первыми весенними нарциссами. Еще стариной — белокудренником, ладаном, манжеткой. Я думал, что давно забыл эти запахи.

Его веки медленно поднялись. Я смотрела в глубину серых глаз, боясь дохнуть, боясь, что чары развеются.

— Теперь твоя очередь. Чем пахну я? — спросил он, удерживая мой взгляд.

— Корицей, — неуверенно ответила я. — И гвоздикой — как пряностью, так и цветами. Не теми, что продают флористы, а старомодными, растущими в английской деревне.

— Голландской гвоздикой, — подтвердил Мэтью. — Неплохо для ведьмы.

Я тоже взяла каштан и покатала в ладонях, грея внезапно похолодевшие руки.

Мэтью больше не смотрел на меня в упор, только бросал быстрые взгляды.

— Как ты составляла сегодняшнее меню?

— Без магии. Факультет зоологии оказал мне большую помощь.

Он опешил, но тут же расхохотался.

— Ты справлялась у них, что подать мне на ужин?

— Не совсем. В Интернете много рецептов для сыроедов, но я не знала, как мне быть с мясом. Вот и спросила, что едят серые волки.

Мэтью покачал головой и сказал просто:

— Спасибо. Давненько никто не задумывался о моем угощении.

— Пожалуйста. Труднее всего было с винами.

— Да, кстати. — Мэтью встал и свернул салфетку. — Теперь мой вклад.

Попросив меня принести пару чистых бокалов, он поставил на стол старинную кособокую бутылку, опять-таки с короной на пожелтевшей от времени этикетке. Раскрошившаяся черная пробка требовала большой осторожности.

Вытащив ее, Мэтью раздул ноздри, как кот, поймавший смачную канарейку. Золотистое, мерцающее при свечах вино было густым, как сироп.

— Понюхай, — распорядился он, вручив мне бокал, — и скажи, что ты думаешь.

— Пахнет карамелью и ягодами, — доложила я, удивляясь, как может пахнуть чем-то красным напиток желтого цвета.

— Теперь отведай, — предложил Мэтью, пристально наблюдая за мной.

Мой рот наполнили абрикосы и ванильный крем от моих славных кухарок. Вкус не прошел и после того, как я проглотила этот волшебный, по всей видимости, эликсир.

— Что это?

— Вино, только очень старое. То лето выдалось жарким и солнечным. Крестьяне боялись поздних дождей, но погода удержалась, и виноград собрали в самую пору.

— Да, в нем чувствуется вкус солнца, — ответила я и была вознаграждена новой улыбкой.

— Во время сбора над виноградниками пылала комета. Астрономы давно уже видели ее в свои телескопы, но в октябре она сделалась такой яркой, что при ней можно было читать. Виноградари сочли это доброй приметой.

— 1986 год? Комета Галлея?

— Нет, 1811-й. — Я уставилась на двухсотлетнее вино в своем бокале, боясь, что оно испарится у меня на глазах. — Комету Халли (он произносил «Галлей» именно так) наблюдали в 1759 и 1835 годах.

— Где ты это достал? — В магазине у вокзала таких вин не было.

— Купил у Антуана-Мари, положившись на его слово. Он уверял, что это нечто особенное.

Я посмотрела на этикетку. Шато-икем — об этой марке даже я слышала.

— Купил и сохранил. — Он пил шоколад в Париже в 1615-м, получил разрешение на постройку дома от Генриха VIII в 1536-м — что ж удивительного, если в 1811-м он покупал вина. А из-под его ворота виден шнурок, на котором он носит древний ковчежец.

— Мэтью, — начала я осторожно, боясь его рассердить, — сколько тебе лет?

Его губы отвердели, но тон остался легким.

— Я старше, чем выгляжу.

— Это я знаю, — нетерпеливо сказала я.

— Почему мой возраст так много для тебя значит?

— Моя специальность — история. Если кто-то помнит комету 1811 года и помнит, как во Францию привезли шоколад, невольно возникает вопрос, при каких еще событиях он присутствовал. В 1536-м ты уже жил на свете — я была в доме, который ты в то время построил. Может быть, ты знал Макиавелли? Пережил Черную Смерть? Учился в Сорбонне у Абеляра?

Мэтью молчал. Волоски у меня на затылке стали приподниматься.

— Судя по твоему медальону, ты был в Святой Земле. Участвовал в крестовом походе? Видел комету Галлея, прошедшую в 1066 году над Нормандией?

Молчание.

— Видел, как короновали Карла Великого, как пал Карфаген? Противостояли Аттиле, когда он шел на Рим?

— О каком из падений Карфагена ты говоришь? — осведомился вампир.

— Тебе видней.

— Будь ты неладен, Хэмиш Осборн, — пробормотал он, комкая скатерть. Не нашедшись с ответом уже второй раз за два дня, Мэтью медленно провел палец сквозь пламя свечи. Кожа вздулась красными пузырями и тут же опять побелела — боли, судя по лицу, он не успел испытать.

— Телу моему около тридцати семи лет. Я родился примерно в то время, когда Хлодвиг[28] перешел в христианство. Это я знаю со слов родителей — дни рождения у нас отмечались не каждый год, хорошо, если пятисотлетие праздновали. — Он бросил взгляд в мою сторону и опять уставился на свечу. — Как вампир я возродился в 537 году. За исключением Аттилы, который был еще до меня, ты, в общем, правильно расставила вехи тысячелетия, прошедшего между этой датой и той, когда я заложил в Вудстоке первый камень. Макиавелли, должен тебе сказать как историку, был фигурой не столь уж значительной. Мелкий флорентийский политик, не особенно успешный. — В голосе Мэтью звучала усталость — ничего странного, раз ему больше полутора тысяч лет.

— Не стоило мне так допытываться, — сказала я в виде извинения, не зная, куда девать глаза. С чего я взяла, что знание биографии этого вампира поможет мне лучше его понять? Одна строчка из Бена Джонсона говорила о Мэтью больше, чем коронация Карла Великого.

— «Ты временам принадлежишь — не веку»,[29] — процитировала я.

— «Близ тебя / Не замечаю времени», — ответил он более поздней цитатой из Мильтона.[30]

Мы снова посмотрели друг другу в глаза, но я разрушила начавшие создаваться чары.

— Что ты делал осенью 1859 года?

— Это Питер Нокс тебя подучил? — потемнел Мэтью.

— Он сказал, что ты вряд ли поделишься своими секретами с ведьмой, — спокойно сказала я, внутренне далеко не спокойная.

— Неужели? — Мэтью сдерживал гнев — я видела это по его плечам и стиснутым зубам. — В сентябре 1859-го я просматривал рукописи в Ашмоловском музее.

— С какой целью? — «Скажи правду, — мысленно воззвала я, скрестив на коленях пальцы. Я побудила его выдать первую часть тайны и хотела, чтобы остальное он рассказал сам. — Не надо игр, не надо загадок. Просто скажи».

— Незадолго до этого я прочел, тоже в рукописи, одну книгу, написанную натуралистом из Кембриджа. Прочел перед тем, как ее отправили в типографию. — Мэтью поставил бокал на стол.

Я подняла руку ко рту, вспомнив, какая в том году вышла книга.

— «Происхождение». — Ее, как и «Начала» Ньютона, не требовалось именовать полностью. «Происхождение видов» Дарвина известно всем, кто учил биологию в средней школе.

— Летом Дарвин опубликовал статью о своей теории естественного отбора, но книга сильно от нее отличалась. То, как он через известные всем явления подвигал вас к революционным открытиям, было подлинным чудом.

— У алхимии нет ничего общего с эволюцией. — Я схватила бутылку с драгоценным вином и плеснула себе еще, чувствуя настоятельную потребность подкрепить свои умственные способности.

— Ламарк[31] полагал, что все виды, происходя от различных предков, независимо эволюционировали к высшим формам существования. Это очень похоже на убежденность твоих алхимиков в том, что философский камень есть конечный продукт естественного превращения неблагородных металлов в медь, серебро и золото. — Мэтью тоже протянул руку к бутылке. Я подвинула ее через стол.

— Но Дарвин был не согласен с ним, хотя и пользовался в первоначальных дискуссиях тем же термином — трансмутация.

— С «линейной трансмутацией» он в самом деле не соглашался, однако его теорию естественного отбора можно рассматривать как серию сцепленных трансмутаций.

Может быть, Мэтью прав и магия действительно присутствует во всем, чего ни коснись. В теории гравитации Ньютона и теории эволюции Дарвина.

— В мире полно алхимических манускриптов. — Осваиваясь с картиной в целом, я старалась не упускать деталей. — Почему именно ашмоловские?

— Увидев, как Дарвин пересматривает в свете биологии алхимическую теорию трансмутации, я вспомнил рассказы о таинственной книге, объясняющей происхождение трех наших видов — чародеев, демонов и вампиров. Раньше я всегда думал, что это фантазия. — Он выпил глоток вина. — Почти все рассказчики утверждали, что эта тайна скрыта от людских глаз в некоем алхимическом труде. Выход «Происхождения» побудил меня заняться розысками. Если бы такая книга существовала, Элиас Ашмол ее бы непременно купил. У него был нюх на необычные рукописи.

— Ты разыскивал ее здесь, в Оксфорде? Сто пятьдесят лет назад?

— Да. И за сто пятьдесят лет до того, как ты заказала «Ашмол-782», мне сказали, что такой книги нет.

Мое сердце учащенно забилось, встревожив Мэтью.

— Дальше, — махнула я.

— С тех пор я все время пытаюсь ее найти. В прочих ашмоловских рукописях ничего интересного не было. Я проверил другие библиотеки: Герцога Августа в Германии, Национальную Французскую, Библиотеку Медичи во Флоренции, Ватиканскую, Библиотеку Конгресса.

Я моргнула, представив себе вампира в ватиканских покоях.

— Единственной рукописью, которую мне не удалось получить, был «Ашмол-782». Метод простого исключения подсказывал, что это и есть наша тайная книга — если она еще существует.

— Ты прочитал больше алхимических рукописей, чем я.

— Возможно, но это не значит, что я в них что-то понял. Общую черту я, правда, все-таки выделил: это абсолютная уверенность в том, что с помощью алхимика одна субстанция может превратиться в другую, создавая при этом новые формы жизни.

— Похоже на эволюцию, — вставила я.

— Очень, — мягко подтвердил Мэтью.

Мы встали из-за стола. Я свернулась калачиком на одном диване, Мэтью захватил вино и сел в угол другого, вытянув длинные ноги перед собой. Устроившись поудобнее, мы приступили к дальнейшим признаниям.

— На прошлой неделе у Блэкуэлла я встретила демона, Агату Уилсон. В Интернете сказано, что она знаменитый модельер. Демоны, по ее словам, верят, что в «Ашмоле-782» содержится история всех рас, включая и человеческую. Питер Нокс считает иначе: он сказал мне, что это первая книга заклинаний, источник всей чародейской силы. Он думает найти там секрет бессмертия… и уничтожения всех вампиров. После двух этих версий, демонской и чародейской, самое время послушать твою.

— Вампиры верят, что пропавшая рукопись объясняет тайну нашего долголетия. Мы всегда боялись, что чародеи, завладев этой тайной, смогут нас истребить. Кое-кто из нас полагает, что они были причастны к созданию нашего вида, а значит, способны и покончить с ним, обратив магию вспять. Видимо, это и есть та правда, которую можно найти в каждой легенде. — Эта мысль заметно обеспокоила Мэтью.

— Я все же не понимаю, откуда взялась уверенность, что книга о происхождении иных спрятана в алхимической рукописи.

— Спрятать ее там столь же просто, как Питеру Ноксу замаскироваться под оккультиста. Это вампиры, по-моему, догадались, что маскирующий текст должен быть алхимическим. Слишком верно для совпадения. Поиски философского камня помогали алхимикам человеческого происхождения понять, что значит быть вампиром — почти бессмертным, наверняка богатым и способным приобрести невероятное количество знаний.

— Философский камень, ну да. — Параллель между этой мистической субстанцией и тем, кто сидел напротив меня, вызывала легкую оторопь. — Но представить, что такая книга существует в реальности, все-таки трудно. Рассказы о ней крайне противоречивы, и какой же дурак станет помещать столько информации в одну книгу?

— В рассказах об этой рукописи, как в сказках о вампирах и ведьмах, определенно есть крупица истины. Наша задача вылущить ее из всего остального.

Он сказал «наша». Не видя никаких признаков того, что Мэтью меня обманывает, я решила поделиться с ним еще кое-чем.

— Ты прав относительно «Ашмола-782». Книга, которую ты ищешь, спрятана в нем.

— Продолжай, — не скрывая любопытства, попросил Мэтью.

— С виду это настоящий алхимический опус, но иллюстрации в нем неправильные — не знаю, случайно это сделано или намеренно. — Я задумчиво прикусила губу, и выступившая на ней капелька крови приковала к себе взгляд Мэтью.

— Почему «с виду»? — Он поднес бокал с вином к самому носу.

— Это палимпсест, но чернила не были смыты — первоначальный текст скрыли с помощью магии. Я могла и не заметить его, так хорошо он спрятан, но свет упал на страницу под нужным углом, и я увидела, как в глубине шевелятся строчки.

— Сумела прочесть что-нибудь?

— Нет. Если в «Ашмоле-782» действительно сказано, кто мы есть, откуда взялись и как от нас можно избавиться, эта информация надежно погребена.

— В настоящий момент это к лучшему, но скоро она нам понадобится.

— Почему? Что за срочность?

— Проще показать тебе это, чем объяснить. Придешь завтра ко мне в лабораторию?

Я кивнула, заинтригованная.

— Можем пойти туда пешком после ленча. — Мэтью встал, потянулся. За разговором о тайнах и происхождении видов мы с ним усидели всю бутылку до дна. — Поздно уже, мне пора.

Когда он повернул ручку, дверь с грохотом распахнулась.

— У тебя что, замок неисправен? — нахмурился Мэтью.

— Не замечала… — Я принялась двигать защелку туда-сюда.

— Попроси персонал им заняться. — По его лицу пробежала тень какого-то непонятного чувства. — Жаль, что чудесный вечер заканчивается на такой прозаической ноте.

— Ты правда доволен ужином? — Его желудок беспокоил меня больше всех тайн вселенной.

— Более чем.

Я загляделась на его красоту. Как это люди не падают, встречая его на улице? Поддавшись импульсу, я встала на цыпочки и чмокнула его в щеку. Собственные губы на холодной, гладкой как атлас коже показались мне очень горячими.

Что это мне взбрело в голову? Опустившись на всю ступню, я смущенно уставилась на проблемный замок.

Это длилось каких-то пару секунд — однако «Ноутс энд квайериз», волшебным образом снятые с библиотечной полки, доказывали, что пара секунд иногда меняет всю нашу жизнь.

Мэтью, убедившись, что я не собираюсь закатить истерику или сбежать, нагнулся и тоже поцеловал меня — в обе щеки, на французский манер. Ивовый сок и жимолость. Выпрямился он с еще больше затуманившимися глазами.

— Спокойной ночи, Диана.

Прислонившись к закрытой двери, я увидела мигающую на автоответчике цифру «1». Хорошо, что звонок выключен.

Сара хотела задать мне тот же вопрос, который я сама себе задавала.

Мне не хотелось ей отвечать.

ГЛАВА 13

Мэтью, единственный иной среди читателей в Селден-Энде, зашел за мной после ленча. Пока мы шли под расписными плафонами к выходу, он расспрашивал меня о работе и о прочитанных за день рукописях.

В Оксфорде сделалось серо и холодно. Я, поеживаясь, подняла воротник, но Мэтью не мерз, хотя шел без пальто. В пасмурный день он выглядел не столь сногсшибательно, но с фоном все-таки не сливался.

— На тебя обращают внимание, — сказала я, видя, как оглядываются прохожие.

— Совсем забыл про пальто — и потом, это на тебя смотрят, не на меня. — Какая-то женщина при виде его улыбки раскрыла рот и пихнула свою спутницу локтем.

— Ошибаешься, — засмеялась я.

Направляясь к Кебл-колледжу и Университетскому парку, мы повернули направо у Дома Родса и углубились в лабиринт современных лабораторий и компьютерных залов. Под сенью Музея естественной истории — краснокирпичного викторианского храма во славу науки — они представляли собой памятники незатейливой функциональной архитектуры.

Нашей целью был небольшой приземистый домик. Мэтью, пропустив свою пластиковую карточку через считывающее устройство, набрал два разных кода. Потом подвел меня к пропускному пункту, записал как гостя и вручил мне именной бэдж.

— Недурственный уровень безопасности для университетской лаборатории, — заметила я.

По мере нашего шествия по многомильным коридорам, как-то умещавшимся за скромным фасадом, уровень повышался. Мэтью, предъявив еще один электронный пропуск, прижал указательный палец к стеклянной панели у двери. Панель чирикнула и выдала сенсорную клавиатуру. Мэтью набрал код, дверь отворилась. Нас встретил легкий антисептический запах, присущий больницам и пустым общественным кухням. Всюду, куда ни глянь, были кафель, нержавеющая сталь и приборы.

В одном из помещений со стеклянными стенами я видела круглый стол для заседаний, черный монолит монитора, компьютеры. В другом — старый деревянный письменный стол, кожаный стул, громадный персидский ковер, явно стоивший целое состояние, телефоны, факсы и те же компьютеры с мониторами. В других отсеках стояли картотечные шкафы, микроскопы, холодильники, автоклавы, центрифуги и бог знает еще какие приспособления.

Признаков жизни не наблюдалось, но откуда-то доносились виолончельный концерт Баха и что-то до боли похожее на последний хит Евровидения.

— Мой кабинет, — сказал Мэтью по поводу загородки с ковром и повел меня в первую комнату слева, до предела уставленную электроникой, контейнерами и картотеками. Один из ящиков был снабжен ярлыком «<о».

— Добро пожаловать в нашу эволюционную лабораторию. — Голубоватый свет подчеркивал бледность и черноту волос Мэтью. — Источниками образцов ДНК нам служат древние захоронения, раскопки, окаменелости и живые существа. — Выдвинув один ящик, Мэтью взял из него пачку файлов. — Таких лабораторий в мире несколько сотен — все они, пользуясь методами генетики, изучают вопросы происхождения и исчезновения видов. Отличие нашей в том, что люди — не единственный разумный вид, который мы здесь исследуем.

Его слова падали холодно и звонко, как льдинки.

— Вы занимаетесь также вампирской генетикой?

— И чародейской, и демонской. — Мэтью подвинул ногой табурет на колесиках и усадил меня на него.

Вампир в черных высоких кедах «Конверс» выскочил из-за угла и притормозил, натягивая резиновые перчатки. Голубоглазый блондин лет тридцати, похожий на калифорнийского серфера. Не слишком высокий и довольно щуплый по сравнению с Мэтью, но собранный и энергичный.

— Четвертая, резус отрицательный, — определил он, глядя на меня с восхищением. — Вот это находка. — Он зажмурился и втянул носом воздух. — Еще и ведьма к тому же!

— Маркус Уитмор — Диана Бишоп, историк из Йеля. Она здесь в качестве гостьи, а не подушечки для иголок.

— А-а, — протянул Маркус разочарованно и тут же взбодрился: — Вы не против, если я все-таки возьму у вас кровь?

— Вообще-то против. — Не хватало еще, чтобы мне пускал кровь вампир-лаборант.

— А вы здорово взвинчены, доктор Бишоп, — присвистнул он. — Адреналином так и шибает.

— Что тут происходит? — осведомилось знакомое сопрано: к нам подошла Мириам.

— Доктор Бишоп в отпаде от нашей лаборатории.

— Извините, я не знала, что это вы. Пахнет по-другому… адреналин?

— Ага, — кивнул Маркус. — Вы всегда такая? Адреналин бьет ключом, а бежать некуда?

— Маркус. — Два слога, произнесенные Мэтью, содержали в себе предупреждение, леденящее костный мозг.

— Лет с семи, — ответила я, глядя в ослепительно-голубые глаза.

— Это многое объясняет, — снова присвистнул он. — Мимо такого ни один вампир не пройдет. — Маркус имел в виду явно не мою внешность.

— Мимо чего? — Мое любопытство возобладало над нервами.

Мэтью послал Маркусу взгляд, способный превратить молоко в простоквашу. Молодой вампир, напустив на себя безразличие, хрустнул пальцами так, что я подскочила.

— Вампиры — хищные существа, Диана, — стал объяснять Мэтью. — Нас привлекает адреналин, выделяемый людьми и животными.

— Мы чувствуем его запах и вкус, — подхватил Маркус. — Пряная, шелковистая, сладкая кровушка. Самый смак.

Мэтью с рычанием обнажил зубы. Маркус попятился, Мириам крепко взяла его за руку.

— Вы чего? Я не голоден! — вырвавшись, крикнул он.

— Доктор Бишоп вполне может не знать, что вампиры чувствуют адреналин, даже не будучи голодными. — Мэтью с видимым усилием обрел контроль над собой. — Мы всегда остаемся охотниками, Диана, а выброс адреналина характеризует добычу.

Теперь понятно, почему Мэтью то и дело приглашал меня на обеды и завтраки, чтобы как-то утихомирить. Его будоражил не запах жимолости, а нечто другое.

— Спасибо за разъяснение, Мэтью. — Вчерашний вечер пополнил мои знания о вампирах, но до совершенства было еще далеко. — Постараюсь взять себя в руки.

— Не нужно. Это мы должны держать себя в руках. И соблюдать элементарную вежливость. — Сердито глянув на Маркуса, Мэтью выбрал одну из папок.

— Не начать ли нам с начала? — забеспокоилась Мириам.

— Лучше с конца.

— Им известно об «Ашмоле-782»? — спросила я, видя, что Маркус и Мириам не собираются уходить. Мэтью кивнул. — Ты сказал им, что я видела в книге? — Снова кивок.

— Вы об этом еще кому-нибудь говорили? — За вопросом Мириам скрывались целые века подозрений.

— Если вы имеете в виду Питера Нокса, то нет. Только тете и ее близкой подруге Эмили.

— В тайну посвящены три ведьмы и три вампира, — задумчиво сказал Маркус, глядя на Мэтью. — Как интересно.

— Будем надеяться, что ее мы сохраним лучше, чем эту. — Мэтью подвинул папку ко мне.

Я открыла ее под взглядами трех вампиров, и в глаза мне сразу бросился заголовок «ВАМПИР В ЛОНДОНЕ». Меня замутило. Под вырезкой из газеты обнаружилась другая, где говорилось еще об одном обескровленном трупе. Далее шла журнальная статья — по-русски я не читала, но фотография жертвы с растерзанным горлом делала содержание ясным.

Следом — еще дюжина убийств и репортажи на всех мыслимых языках. В одних случаях жертвы были обезглавлены, в других на месте преступления не осталось ни капли крови, в третьих смерть из-за жестоких ран на шее и торсе приписывали животным.

— Мы гибнем, — сказал Мэтью, когда я просмотрела всю папку.

— Вернее, не вы, а люди, — резко ответила я.

— Не только они. Вампиры, судя по этим статьям, проявляют все признаки вырождения.

— Ты хотел показать мне вот это? — Мой голос дрожал. — Какая здесь связь с «Ашмолом-782»? — Страшные картинки оживили в моей памяти зловещие слова Джиллиан.

— Выслушай меня, — попросил Мэтью — похоже, он все-таки не стремился меня напугать.

Прижимая папку к груди, я села на свой табурет.

— Все эти смерти — результат неудачных попыток превратить человека в вампира. — Мэтью осторожно забрал у меня подборку. — То, что некогда было нашей второй натурой, стало вызывать затруднения. Наша кровь утрачивает способность создавать из смерти новую жизнь.

Становясь неспособным к размножению, биологический вид вымирает — а мир, судя по предоставленной мне информации, не нуждался в новых вампирах.

— У таких, как я, старых вампиров, питавшихся в молодости преимущественно человеческой кровью, это получается лучше, — продолжал Мэтью, — но старый вампир с годами теряет охоту создавать новых. Молодые — иное дело: они все рвутся создавать семьи, чтобы не быть одинокими в своей новой жизни. Они находят себе партнера, пытаются завести детей и тут обнаруживают, что кровь у них недостаточно сильная.

— Ты говорил, что мы все вымираем, — напомнила я, еще не оправившись от страха и гнева.

— Современные чародеи тоже не столь сильны, как их предки, — сообщила Мириам. — И детей у вас рождается меньше, чем в старину.

— Это не доказательство, а голословное утверждение.

— Вам нужны доказательства? Получите. — Мириам толкнула ко мне по блестящей поверхности еще две папки. — Не знаю только, что вы сможете здесь понять.

На одной наклейке, с лиловой каемкой, было напечатано «Бенвенгуда», на другой, с красной — «Гуд, Беатрис». Внутри не было ничего, кроме графиков: на первых листах — ярко раскрашенные синусоиды, далее прямые линии, черные и серые.

— Так нечестно, — запротестовал Маркус. — Ни один историк в этом не разберется.

— Вот это — строение ДНК, — показала я на черно-белую схему, — а разноцветные что демонстрируют?

— Это тоже результаты генетических тестов. — Мэтью оперся локтями на стол рядом со мной, придвинул к себе страницу с цветной синусоидой. — Здесь представлена митохондриальная ДНК женщины по имени Бенвенгуда, унаследованная ею от матери и других предков женского пола. Наследственность с материнской стороны, так сказать.

— А с отцовской?

Мэтью открыл черно-белый лист.

— Отец Бенвенгуды был человеком. Вот она, ее хромосомная ДНК — геном, — а вот материнская, чародейская. — Возврат к цветной схеме. — Митохондриальная ДНК, за пределами клеточного ядра, записывает только материнскую наследственность.

— Почему вы изучаете отдельно геном и материнскую ДНК? — Про геном я слышала, но митохондрии для меня были неизведанной территорией.

— Неповторимой личностью тебя делает хромосомная ДНК, комбинация отцовских и материнских генов. Благодаря этой комбинации у тебя голубые глаза, светлые волосы и веснушки. А митохондриальная ДНК представляет нам историю целого вида.

— И эта история записана в каждом из нас. В крови и каждой клетке нашего организма.

— И в ней, как в любой истории, — кивнул Мэтью, — значение имеет не столько начало, сколько конец.

— Что возвращает нас к Дарвину, — нахмурилась я. — К естественному отбору и вымиранию видов.

— В «Происхождении», можно сказать, говорится скорее о вымирании, — согласился Маркус, поместившись напротив нас.

— Кто она была, Бенвенгуда? — спросила я, глядя на яркие синусоиды.

— Очень сильная ведьма, — сказала Мириам. — Бретань, седьмой век. Одно из чудес того изобилующего чудесами столетия. А Беатрис Гуд — одна из ее последних прямых потомков, известных нам.

— Семья Гуд, кажется, родом из Сейлема? — Да, точно: вместе с Бишопами и Прокторами там жили и Гуды.

— Среди предков Беатрис числятся Сара и Дороти Гуд из Сейлема, — подтвердил Мэтью, открыв папку Беатрис так, чтобы сравнить ее митохондриальный график с графиком Бенвенгуды.

— Они разные, — сказала я, сразу заметив различия в цвете и построении.

— Разница не столь велика, — уточнил Мэтью. — Просто в ядерной ДНК Беатрис меньше маркерных генов, характерных для ведьм. Это показывает, что ее предки в борьбе за выживание все меньше и меньше полагались на магию, что привело к вытесняющим магию мутациям. — Этот пассаж, хотя и вполне научный, был направлен прямо в мой огород.

— Род Беатрис обречен на гибель из-за того, что ее предки вытесняли магию из своих генов?

— Виновны не одни чародеи, но и природа, — погрустнел Мэтью. — Чародеям, как и вампирам, приходилось выживать во все более человеческом мире. То же относится и к демонам. Они проявляют все меньше гениальности, по которой мы всегда отличали их от людей, и все больше безумия.

— А люди? Они-то не вымирают? — спросила я.

— Как сказать. У людей, по нашему мнению, приспособляемость выше. Их иммунная система гибче наших, а стремление к воспроизводству сильнее, чем у вампиров и чародеев. Когда-то мы с людьми делили мир почти поровну, теперь иные составляют всего десять процентов от общего населения.

— Мир, когда в нем было больше иных, сам был иным, — посетовала на генетический расклад Мириам. — Но и людям придет конец — чувствительная иммунная система их как раз и погубит.

— Насколько мы, иные, от них отличаемся?

— Отличия значительные, по крайней мере на генетическом уровне. С виду мы очень похожи, но хромосомный состав у нас разный. — Мэтью стал рисовать на обложке папки Беатрис Гуд диаграмму. — У людей в ядре каждой клетки двадцать три пары хромосом, закодированных в длинных последовательностях, а у вампиров и чародеев их двадцать четыре.

— Больше чем у человека, винограда пино-нуар и свиньи, — подмигнул Маркус.

— А что насчет демонов?

— У них двадцать три пары, как у людей, плюс одна лишняя хромосома. Как раз ей они, насколько мы знаем, обязаны своим демонизмом… и нестабильностью.

Я склонилась над диаграммой Мэтью, нетерпеливо отбросив упавшую на глаза прядь.

— Что содержится в лишних хромосомах? — Поспевать за Мэтью мне было не легче, чем одолевать биологию в колледже.

— Генетический материал, отличающий нас от людей, плюс материал, регулирующий функции клетки — «бесполезная ДНК», как называют его ученые.

— На самом деле это не мусор, — вмешался Маркус. — Это либо результат предыдущего отбора, либо то, что будет использовано на следующем витке эволюции — мы пока не знаем, что именно.

— Минутку, — прервала я. — Чародеи и демоны рождаются точно так же, как люди. Я родилась с двумя лишними хромосомами, твой друг Хэмиш — с одной. Но вампиры-то создаются из человеческой ДНК! Откуда же у вас эта лишняя пара?

— Создатель, превращая человека в вампира, удаляет из его организма всю кровь, останавливая работу внутренних органов, — а затем, перед самой смертью, поит возрожденного собственной кровью, — объяснил Мэтью. — Приток вампирской крови, насколько мы понимаем, вызывает спонтанные мутации в каждой клетке нового организма.

О возрождении Мэтью вчера говорил, но слово «создатель» применительно к вампирам я слышала в первый раз.

— Кровь создателя наполняет возрожденного новой генетической информацией, — добавила Мириам. — Иногда то же самое происходит при переливании крови одного человека другому, но вампирская кровь производит в ДНК сотни модификаций.

— Мы стали искать в геноме свидетельства таких взрывных перемен, — сказал Мэтью, — и нашли их. Все новые вампиры проходят эту спонтанную перестройку, чтобы выжить после приема крови создателя. Так у них появляются две лишние хромосомы.

— Большой генетический взрыв. Вы точно галактики, рождающиеся из умирающих звезд. Ваши гены за несколько мгновений превращают человека в нечто совершенно иное, — благоговейно сказала я.

— С тобой все в порядке? — спросил Мэтью. — Не сделать ли перерыв?

— Мне бы водички.

— Я принесу, — соскочил с табурета Маркус. — В холодильнике с образцами должна быть вода.

— Люди первые дали понять, что острый клеточный стресс, вызванный бактериями или другими формами генетической бомбардировки, может привести к мутациям, ускоряющим процессы естественного отбора. — Мириам, достав из ящика еще одну папку, открыла черно-белый ее раздел. — Этот человек умер в 1375 году. С оспой его организм справился, но третья хромосома из-за болезни мутировала.

Маркус принес воду, которую я с жадностью выпила.

— В вампирской ДНК много подобных мутаций, вызванных борьбой с разного рода болезнями. Они-то, возможно, и приведут нас к исчезновению. — Голос Мэтью звучал тревожно. — Сейчас мы пробуем понять, какой именно фактор вампирской крови порождает новые хромосомы. Думаю, что ответ кроется в митохондриях.

— Не в митохондриях, а в ядерной ДНК, — возразила Мириам. — Организм, атакованный вампирской кровью, включает реакцию, позволяющую приспособиться к переменам.

— Возможно, но и к мусорной ДНК надо присмотреться внимательно. В ней много всего, что может генерировать новые хромосомы, — заявил Маркус.

Под их спор я закатала рукав. Все трое уставились на мою голую, с проступающими венами руку.

— Что ты делаешь? — холодно вопросил Мэтью, взявшись за свой медальон.

— Надевайте перчатки, Маркус. — Я подняла рукав еще выше.

— Сейчас, — ухмыльнулся он.

— Это вовсе не обязательно, — севшим голосом произнес Мэтью.

— Знаю. Мне самой хочется. — При лабораторном освещении мои жилки голубели особенно ярко.

— Хорошие вены. — Одобрение Мириам исторгло из груди профессора тихий рык.

— Если тебе это трудно, Мэтью, выйди и жди снаружи, — спокойно сказала я.

— Подумай хорошенько. — Мэтью склонился надо мной, как в библиотеке, когда защищал меня от Питера Нокса. — Мы не можем предугадать, каким будет результат твоего анализа. Вся твоя жизнь, вся история твоего рода ляжет перед нами в черно-белом изображении — ты уверена, что тебе это нужно?

— Вся моя жизнь? Как это? — Я занервничала под его пристальным взглядом.

— Анализ нам скажет о многом, помимо цвета твоих глаз и волос. Покажет, какие свойства ты унаследовала от матери и отца, не говоря уж о твоих предках по женской линии.

— Потому я и хочу сдать этот анализ, — терпеливо растолковала я. — Всегда хотела знать, что вытворяет во мне кровь Бишопов — всякий, кто слышал о моей семейке, заинтересовался бы этим. Вот наконец и узнаем.

Никакого подвоха я здесь не находила. Моя кровь откроет Мэтью то, что я отнюдь не хотела обнаружить случайно, начав поджигать мебель, взлетать в небо сквозь древесные кроны или наводить на кого-то смертельную хворь. Мэтью эта затея почему-то представлялась рискованной, мне — надежной, как страховой полис.

— Вы говорили о вымирании чародеев. Я последняя в роду Бишопов — возможно, моя кровь скажет вам, в чем причина.

Мириам и Маркус терпеливо ждали, кто кого переглядит — вампир ведьму или ведьма вампира. В конце концов Мэтью, испустив тяжкий вздох, сказал:

— Дай мне набор, Маркус.

— Я сам хочу, — возразил тот, подступая ко мне со своим снаряжением.

— Маркус, — сказала Мириам, сдерживая его.

Мэтью, отняв лоток у своего ассистента, пригвоздил Маркуса к месту тяжелым взглядом.

— Извини, Маркус, но кровь у Дианы, если уж она так решила, буду брать только я.

Охватив мое запястье холодными пальцами, он несколько раз согнул мою руку, распрямил, уложил на нержавеющую поверхность стола. Жутко это, однако, когда вампир собирается ввести иглу в твою вену. Мэтью затянул резиновый жгут выше локтя.

— Сожми кулак. — Он надел перчатки, приготовил полую иглу и пробирку.

Я сжала кулак, вены вздулись. Мэтью не стал предупреждать об уколе, как это обычно делают, — без церемоний вогнал иглу.

— У тебя легкая рука. — Я разжала кулак, кровь потекла свободно.

Мэтью, стиснув зубы, наполнил несколько пробирок, вынул иглу, выбросил в специальный контейнер. Маркус передал собранную кровь Мириам, надписавшей пробирки мелким разборчивым почерком. Мэтью зажал место укола марлей, оторвал другой рукой пластырь, приклеил тампон.

— Дата рождения? — спросила Мириам, приготовившись записать.

— Тринадцатое августа 1976 года.

— Тринадцатое августа? — повторила она.

— Да, а что?

— Просто уточняю.

— Обычно мы берем еще мазок изо рта. — Мэтью достал из упаковки две белые пластиковые лопаточки. Я без возражений открыла рот. Мэтью взял соскобы с обеих щек, запечатал каждый в отдельный пакетик. — Готово.

При виде этой лаборатории, блистающей нержавеющей сталью и голубыми огнями, мне вспоминались мои алхимики, топившие свои печи углем, работавшие при тусклых светильниках, среди черепков разбитых глиняных тиглей. Они бы отдали все на свете за возможность работать в таком вот месте, где тайны мироздания раскрываются так легко.

— Ищете первого вампира? — спросила я, кивнув на картотечные ящики.

— В том числе, — сказал Мэтью. — Большей частью мы стараемся проследить, как влияют на судьбу вида питание и болезни и по какой причине угасает тот или другой род.

— Наши четыре вида действительно развивались отдельно? Или у иных с людьми предки все-таки общие? — Мне всегда казалось, что заявления Сары о полнейшей самобытности чародеев основаны только на традиции и на ее личном желании. Во времена Дарвина многие полагали, что одна пара общих предков не могла породить столько человеческих типов. Белые европейцы, глядя на черных африканцев, выдвигали теорию полигенизма, утверждавшей, что различные расы произошли от различных предков.

— Демоны, люди, вампиры и чародеи значительно различаются на генетическом уровне. — Мэтью хорошо понимал, почему я задаю ему этот вопрос, но прямой ответ дать отказывался.

— Если вы докажете, что все мы ведем начало от одних предков, хотя и по разным линиям, будет переворот, — заметила я.

— Когда-нибудь мы узнаем, какая связь существует между четырьмя видами и есть ли она вообще, но до этого еще далеко. — Мэтью встал. — Хватит на сегодня науки.

Проводив меня в Нью-колледж, Мэтью отправился переодеться. В Вудсток на йогу мы ехали почти в полном молчании, погруженные в свои мысли.

В Олд-Лодж Мэтью, как обычно, открыл мне дверцу и достал из багажника наши коврики.

Когда я случайно соприкоснулась с одним из проходивших мимо вампиров, Мэтью молниеносно схватил меня за руку. Наши пальцы переплелись. Разница между его холодом и моим теплом пронизывала насквозь.

Он не отпускал меня, пока мы не вошли в дом. На обратном пути мы говорили об Амире и одном демоне из нашей группы — что-то в его поведении дало нам понять, что значит быть демоном. У ворот Нью-колледжа Мэтью, против обыкновения, вышел из машины вместе со мной.

Фред, оторвавшись от своих мониторов, приоткрыл окошко привратницкой.

— Да?

— Я хочу проводить доктора Бишоп наверх. Можно оставить машину здесь? И ключи — вдруг вам понадобится ее переставить.

Фред кивнул, видя значок Джона Рэдклиффа. Мэтью бросил ему ключи.

— Здесь совсем близко, Мэтью. Не надо меня провожать.

— Ничего, пойдем. — Его тон не предусматривал возражений. Выйдя из-под ворот — здесь Фред больше не мог нас видеть, — он снова взял меня за руку. На этот раз шок от холодных пальцев затеплил нежелательный огонек у меня в животе.

У подножья лестницы я повернулась к Мэтью лицом.

— Спасибо, что снова свозил на йогу.

— Пожалуйста. — Он заправил мою надоедливую прядь за ухо, коснулся щеки. — Приходи завтра ко мне на ужин. Моя очередь стряпать. Зайти за тобой в половине восьмого?

«Скажи „нет“», — приказала я себе вопреки затрепетавшему сердцу, а вслух сказала:

— Сделай одолжение.

— Ma vaillante fille,[32] — прошептал он мне на ухо. Холодные губы прикоснулись к обеим моим щекам. Запах Мэтью окутал меня, как облако.

Днем мой замок укрепили, и открыть его ключом удалось не сразу. Автоответчик мигал — опять Сара. Я посмотрела в окно на Мэтью, он на меня. Я помахала. Он улыбнулся, сунул руки в карманы и растаял во тьме, как в родной стихии.

ГЛАВА 14

В половине восьмого Мэтью ждал меня у колледжа, как всегда безупречный — в монохромных черно-сизых тонах, с зачесанными назад волосами. Привратник, дежуривший по выходным, внимательно к нему присмотрелся (Мэтью это вынес безропотно), и со значением сказал мне:

— До скорого свидания, доктор Бишоп.

— Ты пробуждаешь в окружающих стремление тебя защищать, — сказал Мэтью, выходя со мной из ворот.

— Куда отправимся? — Машины на улице не было.

— Сегодня мы обедаем в колледже. — Он показал куда-то в сторону Бодли.

Принимая его приглашение, я ориентировалась на Вудсток или квартиру в бывшем викторианском особняке Северного Оксфорда — мне и в голову не пришло, что Мэтью может жить в колледже.

— За общим столом?! — Чувствуя, что опять оделась несообразно, я нервно одернула черный шелковый топ.

— Этого я избегаю, насколько возможно, — со смехом заверил Мэтью. — И уж конечно не стал бы усаживать за сей Круглый Стол тебя — на место искателя Грааля.

Миновав Камеру Рэдклиффа и вход в Хертфорд, я придержала Мэтью за локоть. Есть в Оксфорде колледж, известный своей эксклюзивностью и строгим соблюдением протокола — как и своим блестящим составом.

— Быть того не может.

— Разве это так важно? Если мой колледж тебя решительно не устраивает… — сказал Мэтью, глядя куда-то вбок.

— Я не опасаюсь, что ты ведешь меня на съедение, — просто никогда не была внутри. — Узорные ворота охраняли колледж, будто Страну Чудес. Мэтью с нетерпеливым вздохом взял меня за руку и помешал туда заглянуть.

— Это всего лишь несколько старых зданий с некоторым числом обитателей. — Но никакие его слова не могли отменить того факта, что он один из семидесяти примерно профессоров в колледже, где студентов нет вовсе. — И мы сразу пройдем ко мне.

Мы вошли в низкую деревянную дверцу. С каждым шагом, ведущим в его родную среду, у Мэтью прибавлялось спокойствия. Привратник безмолвствовал, скамейки на переднем дворе пустовали — настоящее обиталище «душ всех честных христиан, приявших свою кончину в университете города Оксфорда».

— Добро пожаловать к Всем Святым, — с застенчивой улыбкой произнес Мэтью.

Колледж Всех Святых, шедевр поздней готики, своими воздушными шпилями и каменным кружевом напоминал плод любви собора со свадебным тортом. Я смотрела во все глаза, решив, что еще успею потребовать объяснений от Мэтью.

Привратник кивнул нам, глядя поверх очков.

— Добрый вечер, Джеймс. — Мэтью показал ему старинный ключ, надетый кожаной петлей на указательный палец. — Я на минутку.

— Да, профессор Клермонт.

Мэтью снова взял меня за руку.

— Пошли. Займемся твоим образованием.

Он походил на озорного мальчишку, играющего в поиски клада. За древней, почерневшей от возраста дверью он включил свет. Его белое лицо выступило из мрака — вампир, несомненный вампир.

— Хорошо еще, что я ведьма. Человека ты напугал бы до смерти.

Мэтью набрал на пульте у небольшой лестницы несколько цифр и звездочку. С тихим щелчком отворилась еще одна дверь. Из сплошного мрака за ней пахло чем-то знакомым.

— А это уж совсем из готического романа. Куда ты меня ведешь?

— Потерпи еще немного, Диана.

Терпение, увы, никогда не было сильной стороной женщин из рода Бишопов.

Протянув руку над моим плечом, Мэтью нашел выключатель. Престарелые лампочки, висящие как циркачи на своих проводах, осветили нечто вроде стойл для миниатюрных шетландских пони.

— После вас, — поклонился Мэтью, отвечая на мой вопросительный, мягко говоря, взгляд.

Я узнала запах: здесь пахло, как в только что открывшемся пабе.

— Вино?

— Вино.

Бутылки хранились на полках, в ящиках, в штабелях. На грифельной дощечке у входа в каждую загородку был мелом надписан год. Мы шли мимо вин времен Первой и Второй мировой войн и мимо тех, которые еще Флоренс Найтингейл[33] отправляла, вполне вероятно, в Крым. Мимо года постройки Берлинской стены и года ее разрушения. В глубине подвала меловые даты сменились обозначением категорий вроде «старого кларета» или «портвейна».

В самом конце мы уперлись в дюжину запертых дверок. Мэтью отпер одну из них. Здесь электричества не было, но он уверенно зажег свечу в медном подсвечнике.

Внутри все могло соперничать аккуратностью с самим Мэтью, если не считать слоя пыли. Бутылки лежали в деревянных гнездах, позволявших вынуть одну, не обрушив все остальные. На полу виднелись красные пятна от проливаемого год за годом вина. Пахло брожением, пробкой и чуть-чуть плесенью.

— Это твое? — спросила я недоверчиво.

— Мое. У некоторых членов есть свои погреба.

— Что здесь есть такого, чего бы не было там? — Я оглянулась на большой погреб, рядом с которым лучший винный магазин Оксфорда выглядел убогим и каким-то стерильным.

— Много всего, — загадочно улыбнулся Мэтью, протягивая мне тяжелую бутылку с проволочной сеткой на пробке и этикеткой в виде золотого щита. Шампанское «Дом Периньон».

За ней последовала другая, темно-зеленая, где на простой этикетке черным по белому значилось «1976».

— Год моего рождения!

Мэтью извлек еще две. Одна, с изображением французского замка на восьмиугольной наклейке, была запечатана красным воском, другая, кособокая и без наклейки — чем-то вроде смолы. К ее горлышку обрывком грязной бечевки был привязан ярлычок из манильской бумаги.

— Вот так, пожалуй. — Мэтью задул свечу и запер за нами дверь, держа обе бутылки свободной рукой. Мы выбрались наверх из подвала. — Вечер обещает быть славным. — Нагруженный вином Мэтью прямо-таки сиял.

Его комнаты в чем-то превзошли мои ожидания, в чем-то не дотянули до них. Они были меньше, чем моя квартира в Нью-колледже, и помещались на самом верху одного из старейших корпусов Всех Святых, с ангелочками и откосами. Несмотря на высокие потолки, позволявшие Мэтью ходить не сгибаясь, они казались низковатыми для него. Он все время наклонялся в дверях, а подоконники ему приходились не выше бедер.

Но обстановка щедро возмещала недостаток пространства. На выцветшем обюссонском ковре стояла настоящая моррисовская мебель. Архитектура пятнадцатого века, ковер восемнадцатого и грубо отесанный дуб девятнадцатого прекрасно сочетались между собой, придавая квартире атмосферу джентльменского эдвардианского клуба.

В большой комнате был огромный обеденный стол. На одном его конце, помимо газет и книг, лежали аккуратными стопками разные академические бумажки: меморандумы, бюллетени, просьбы написать рецензию или статью. Каждую стопку прижимал к месту свой груз: тяжелое стеклянное пресс-папье, кирпич, бронзовая медаль (не иначе, академическая награда), даже короткая кочерга. Другой конец застилала полотняная скатерть, прижатая георгианскими серебряными подсвечниками — я такие видела только в музеях. Сервировка состояла из простых белых тарелок, разнообразных винных бокалов и георгианского же столового серебра.

— Прелесть какая! — воскликнула я. Ни единой вещи здесь не принадлежало колледжу — во всем чувствовался Мэтью, и только Мэтью.

— Присаживайся. — Он забрал бутылки из моих ненадежных рук и упрятал в резной сервант. — У Всех Святых не поощряется еда в комнатах, — сказал он, видя, что я рассматриваю его скудные кухонные принадлежности, — так что не суди строго.

Я не сомневалась, что меня ждет изысканнейший обед.

Поставив шампанское в серебряное ведерко со льдом, Мэтью сел со мной рядом в уютное кресло у камина, который конечно же не горел.

— Жаль, что в Оксфорде огонь теперь под запретом. Раньше, когда все камины топились, здесь пахло как на пожаре.

— Давно ты в Оксфорде? — Я надеялась, что он не сочтет мой откровенный вопрос вторжением в его прошлые жизни.

— Последний приезд датируется 1989 годом. — Мэтью блаженно вытянул свои длинные ноги. — Поступил в Оруэл как студент, потом стал аспирантом. Выиграл почетную стипендию во Всесвятском и перешел сюда. Когда получил докторскую, меня избрали действительным членом. — Мэтью не переставал меня удивлять: почетная стипендия присуждалась всего двум аспирантам в год.

— В этом колледже ты впервые? — Я прикусила губу, он засмеялся.

— Давай посчитаем. — Он начал загибать пальцы. — Я состоял — по разу — в штате Мертона, Магдалины, Университетского. Дважды — в Нью-колледже и Оруэле. Всесвятский обратил на меня внимание только теперь.

Прибавим к этому Кембридж, Париж, Падую, Монпелье — уверена, что Мэтью Клермонт числился там под тем или другим именем. Сколько же ученых степеней он заслужил на своем веку? Что изучал и кем были его однокашники?

— Диана, ты меня слышишь? — весело вторгся он в мои мысли.

— Извини. — Я закрыла глаза, сжала руками колени. — Это как болезнь: не могу сдержать любопытства, когда ты берешься за мемуары.

— Знаю. Это одна из сложностей, с которыми сталкивается вампир, общаясь с ведьмой и к тому же историком. — Мэтью насмешливо скривил губы, но глаза его мерцали, как черные звезды.

— Чтобы избежать этих трудностей в будущем, не ходи в палеографическую секцию Бодли, — съязвила я.

— В данный момент я могу выдержать лишь одного историка. — Мэтью плавно встал с места. — Я спрашивал, есть ли у тебя аппетит.

Когда это у меня его не было, интересно?

— Еще какой. — Я попыталась выбраться из моррисовского кресла. Мэтью подал мне руку и помог встать.

Мы стояли очень близко, почти вплотную. Я смотрела на вифанийский ковчежец под его свитером, его взгляд осыпал меня роем снежинок.

— Ты чудесно выглядишь. — Я наклонила голову, и неизбежная прядка тут же упала. Мэтью, привычным жестом поправив ее, приподнял волосы у меня на затылке и пропустил сквозь пальцы, как воду. Я вздрогнула от холодного дуновения. — Я люблю твои волосы. В них столько оттенков, даже рыжие с черными. — Он втянул в себя воздух, словно уловил новый запах.

— Чем пахнет? — сипло спросила я, по-прежнему не смея взглянуть на него.

— Тобой.

Я подняла глаза.

— Не приступить ли нам к ужину?

После всего этого сосредоточиться на еде было трудновато, но я старалась. Мэтью пододвинул мне стул с тростниковым сиденьем, и я видела перед собой всю его красивую комнату. Хозяин достал из миниатюрного холодильника две тарелки, где на подстилке из колотого льда лежали звездными лучами по шесть свежих устриц.

— Продолжаем работать над твоим образованием. Лекция номер один — устрицы и шампанское. — Подняв палец, как дон, рассуждающий на любимую тему, Мэтью достал из ведерка вино, одним движением вытащил пробку.

— У меня это не так легко получается, — сказала я, глядя на его сильные пальцы.

— Если хочешь, могу научить тебя извлекать пробки шпагой. Или ножом, когда шпаги под рукой нет. — Он плеснул немного в бокалы, шампанское запенилось, искрясь при свечах. — A la tienne.[34]

— A la tienne. — Я подняла в ответ свой узкий бокал, глядя, как лопаются пузырьки на поверхности. — Почему они такие крошечные?

— Потому что вино старое. Шампанские вина, как правило, пьются гораздо раньше, но я люблю старое, люблю вспоминать его прежний вкус.

— Сколько же ему лет?

— Больше, чем тебе. — Мэтью вскрывал устриц голыми руками — обычно для этого требуется острый нож и большое умение — и кидал скорлупу в стеклянную чашу. — Это урожай 1961 года. — Он протянул мне тарелку.

— Обещай, что ничего более древнего мы пить сегодня не будем. — В бутылке, которую он принес на мой четверговый ужин, стояла на прикроватной тумбочке последняя из его белых роз.

— Если и будем, то ненамного древнее, — усмехнулся он.

Я опрокинула в рот содержимое первой раковины и выпучила глаза от вкуса Атлантики.

— Теперь запей. — Мэтью смотрел на меня поверх своего бокала. — Как ощущение?

Вино и устрицы сочетались с морской солью абсолютно колдовским образом.

— У меня во рту океан. — Я отпила еще.

Доев устрицы, мы принялись за салат, содержащий все виды дорогой зелени, орехи и ягоды. Мэтью заправил его тут же на месте, смешав винный уксус с оливковым маслом. Крошечные кусочки мяса оказались куропатками из угодий Олд-Лодж. Это блюдо мы запивали вином моего года. Пахнущее дымом и лимонной мастикой для пола, оно имело ирисочно-меловой вкус.

Следующим блюдом было жаркое — телятина с яблоками и сливками, под соусом, на гарнире из риса. Мэтью улыбнулся, когда я раскусила терпкий яблочный ломтик.

— Старый нормандский рецепт. Тебе нравится?

— Не нахожу слов. Ты сам готовил?

— Нет, шеф из ресторана «Олд парсонейж». Он дал мне подробные инструкции, как не сжечь это чудо при подогреве.

— Можешь всегда подогревать для меня еду. Но ты ничего не ешь?

— Потому что не голоден. — Немного понаблюдав за мной, он принес из кухни запечатанную красным воском бутылку, распечатал, откупорил, сказал «превосходно» и перелил алую жидкость в графин.

— Ты уже чувствуешь запах? — Я еще не до конца представляла, насколько сильны его обонятельные рецепторы.

— О да. Это особенное вино. — Он налил понемногу мне и себе. — Хочешь попробовать нечто волшебное? — Я кивнула. — Шато-марго знаменитого урожая. По мнению некоторых знатоков, лучшее из всех красных вин, когда-либо существовавших на свете.

Подражая Мэтью, я сунула нос в бокал. Запахло фиалками. В бархатном вкусе ощущались молочный шоколад с вишней — а еще, как ни странно, давние отголоски прокуренного отцовского кабинета и карандашной стружки в точилке. Самый последний оттенок напомнил мне Мэтью.

— У него вкус, как у тебя! — объявила я.

— То есть?

— Пряный, — уточнила я, покраснев до корней волос.

— И только?

— Нет. Оно пахнет фиалками — я думала, что и вкус будет такой же, но после распробовала. А по-твоему, как?

Его реакция занимала меня куда больше и смущала куда меньше, чем моя собственная. Мэтью понюхал вино, поболтал, попробовал.

— Да, фиалки — тут я с тобой согласен. Пурпурные засахаренные фиалки, из любви к которым Елизавета Тюдор испортила себе зубы. — Он сделал еще глоток. — Дым хороших сигар — такие курили в клубе «Мальборо», когда там бывал принц Уэльский. Ежевика, собранная с изгородей у конюшен Олд-Лодж. Красная смородина, настоянная на бренди.

Вампиры — сюрреалистические создания. Дело не только в том, что Мэтью способен видеть и слышать то, что мне недоступно, а в остроте и точности его восприятия. Не просто ежевика, а собранная тогда-то и там-то.

Пока Мэтью пил вино, я разделалась с мясным блюдом, подставила свой бокал под огни свечей и спросила шутливо:

— А какой, по-твоему, вкус у меня?

Мэтью, побелев еще больше, вскочил. Его салфетка упала на пол, на лбу вздулась жилка.

Я брякнула что-то не то.

В мгновение ока он оказался рядом, схватил меня выше локтей и поднял со стула.

— Мы не обсудили еще одну вампирскую байку, согласна? — Он смотрел странно, его лицо внушало мне страх. Я попыталась вырваться, но он держал крепко. — О вампире, который так влюбляется в женщину, что не может себя сдержать.

Да что я такого сказала-то? Мы обменялись вкусовыми впечатлениями, а потом…

— Ой, Мэтью, — пискнула я.

— Хочешь знать, что я почувствую, отведав тебя на вкус? — Его голос стал до отвращения низким, почти утробным.

Он отпустил меня и тут же погрузил руки мне в волосы, упершись большими пальцами в основание черепа. От этих холодных точек по мне разливалось оцепенение. Не могла же я опьянеть от двух бокалов вина. Он, наверно, чем-то меня одурманил — как иначе объяснить полную невозможность освободиться?

— Меня пленяет не только твой запах. Я слышу, как струится по жилам твоя ведьмина кровь. — Мэтью приблизил холодные губы к моему уху, обдавая меня сладким дыханием. — Она поет — известно это тебе? Твоя кровь, подобно сирене, завлекающей моряка на скалы, может привести к гибели и меня, и тебя. — Его тихий, интимный голос проникал прямо в мозг.

Губы вампира двинулись вниз вдоль моей челюстной кости. Кожа под ними леденела и тут же вспыхивала огнем.

— Мэтью, — выдохнула я стиснутым горлом и закрыла глаза. Я ждала, что он вот-вот вопьется мне в шею, но шевельнуться не могла, да и не хотела.

Вопреки ожиданиям, его губы прижались к моим, руки обняли меня, пальцы бережно охватили голову. Мой рот приоткрылся; ладони, прижатые к его груди, ощутили один-единственный удар сердца.

Когда оно ударило, поцелуй стал другим. Мэтью больше не нападал — его голод преображался в сладость и горечь. Он медленно взял в ладони мое лицо и нехотя отстранился. Я впервые услышала его дыхание, совсем не похожее на человеческое — могучие вампирские легкие тихо и прерывисто пропускали через себя ничтожные порции кислорода.

— Я воспользовался твоим страхом. Каюсь, — прошептал он.

Я стояла, не открывая глаз, все еще чувствуя себя одурманенной. Его гвоздика с корицей разогнали запах фиалок.

— Тихо, — резко сказал Мэтью, когда я шевельнулась в его объятиях. — Я могу не совладать с собой, если ты начнешь вырываться.

В лаборатории он предупреждал меня об отношениях между охотником и добычей — теперь заставлял притворяться мертвой, чтобы хищник в нем потерял ко мне интерес.

Но я была живой, а не мертвой.

Открыв глаза, я увидела его лицо, выдававшее алчность и голод. Сейчас он повиновался инстинкту, но инстинкты были и у меня.

— Ты для меня не опасен, — выговорила я замерзшими и в то же время пылающими губами, не привыкшими к вампирскому поцелую.

— Вампир не опасен для ведьмы? Не будь так уверена. Здесь все решает мгновение. Если я нападу, то уже не остановлюсь, и ты меня тоже не остановишь. — Одна пара немигающих глаз уперлась в другие. — А ты смелая, — удивленно промолвил Мэтью.

— Отродясь такой не была.

— А кто сдавал кровь вампиру? Кто без страха смотрит ему в глаза? Кто выпроводил из библиотеки иных и просто ходит туда день за днем, отказываясь подчиняться кому бы то ни было? Это все называется смелостью.

— Простое упрямство. — Сара давным-давно объяснила мне разницу.

— Я уже встречал такую отвагу — большей частью у женщин. Мужчины только бравируют, прикрывая этим свой страх.

Его взгляд порхал по мне, оставляя на коже тающие снежинки. Протянув палец, он снял с моей ресницы слезу, осторожно усадил меня и присел на корточки перед стулом. Его руки — одна на подлокотнике, другая на моем колене — охватывали меня, как заветный круг.

— Обещай никогда не шутить с вампирами — даже со мной — на предмет крови и того, какова ты на вкус.

— Прости, — сказала я шепотом, заставив себя не отводить взгляд.

— За что? Я уже понял, что о вампирах ты почти ничего не знаешь. Запомни одно: ни у одного вампира нет иммунитета против такого соблазна. Совестливые вампиры почти все свое время стараются не думать о том, каковы на вкус их братья по разуму. Если же ты встретишь бессовестного — которых полным-полно, — то помоги тебе Бог.

— Я сказала, не подумав. — Думать я не могла до сих пор — меня переполняла память о его поцелуе, его ярости, его почти осязаемом голоде.

Он прислонился головой к моему плечу. Вифанийский гробик выпалу него из-за ворота и закачался, блестя при свечах.

— Вампиры и ведьмы не созданы для таких чувств, — заговорил он так тихо, что я напрягла слух. — Я ничего подобного еще…

— Знаю. — Я прижалась щекой к его волосам, на ощупь таким же шелковистым, как и на вид. — Со мной то же самое.

Руки Мэтью, ограждавшие меня, сомкнулись на моей талии. Холод пробрал меня сквозь одежду, но я не дрогнула и придвинулась еще ближе, положив руки ему на плечи.

Вампиры, очевидно, могут оставаться в такой позе сутками, но для простой ведьмы это не вариант.

— Совсем забыл, — смущенно сказал Мэтью, когда я зашевелилась, и встал. Кровообращение понемногу восстанавливалось в моих затекших ногах.

Мэтью подал мне мой бокал. Когда он вернулся на место, я попыталась направить его мысли в другое русло — отвлечь от предположений, какова я могу быть на вкус.

— Когда ты сдавал на почетную стипендию, каким был пятый вопрос?

Кандидатам, умудрившимся ответить письменно на четыре немыслимо глубоких и сложных вопроса, задают знаменитый пятый. Это всего одно слово, например «отсутствие» или «вода». Кандидат сам решает, как отвечать, и лишь ответивший с блеском выигрывает стипендию.

Мэтью перегнулся через стол, не загоревшись при этом, подлил мне вина и сказал, избегая смотреть мне в глаза:

— Желание.

Отвлекла, называется.

— И что же ты написал?

— Наш мир, как я полагаю, держится только на двух эмоциях. Одна — это страх, другая — желание. Так примерно и написал.

О любви он не упомянул. Довольно жуткая картина — перетягивание каната двумя противоположными, но равными по силе импульсами. Однако похоже на правду в отличие от расхожего штампа «миром правит любовь». Мэтью продолжал намекать, что желание — в его случае жажда крови — способно принести в жертву все остальное.

Но не только вампирам приходится перебарывать свои импульсы. Многое из того, что именуется магией, представляет собой желание, обращенное в действие. Чародейское ремесло требует ритуалов и заклинаний, но чистая магия — это желание, нужда, мучительный голод.

И раз уж Мэтью готов открыть мне свои секреты, нечестно умалчивать о своих.

— Помнишь тот вечер, когда мы с тобой впервые увиделись? Я тогда осуществила свое желание, достав «Ноутс энд квайериз» с полки. Ведьма, сосредоточившись на том, чего хочет, и представив, как это можно осуществить, может добиться желаемого. Вот почему мне приходится соблюдать такую осторожность в работе. — Я подняла дрожащей рукой бокал, отпила глоток.

— Значит, ты, совсем как я, все время стараешься ничего не желать. По тем же, в общем, причинам. — Снежный взгляд Мэтью порхнул по мне.

— Хочешь сказать, что я боюсь не остановиться, если начну? Это верно. Не хочу возвращаться к прежнему, когда получала незаслуженно все, что хотела.

— И потому заслуживаешь все это дважды. В первый раз — отказываясь что-то взять просто так, во второй — трудясь и прилагая усилия, — с невеселым смешком подытожил Мэтью. — Не так уж здорово быть сверхъестественным существом, правда?

Предложив перейти к камину, он поставил на столик рядом с диваном ореховое печенье. Потом принес с кухни последнюю бутылку, уже откупоренную, и вручил мне бокал с янтарным напитком.

— Закрой глаза и понюхай, — распорядился он в манере университетского дона.

Я послушно зажмурилась. Вино показалось мне старым и в то же время живым. Пахло оно цветами, орехами, засахаренными лимонами и чем-то давним, минувшим, известным мне только из книг.

— Пахнет прошлым, но не мертвым, а полным жизни.

— Теперь открой глаза и попробуй.

С первым же глотком в мою кровь влилось нечто древнее и могущественное. У этого вина вкус вампирской крови, подумала я, но благоразумно не стала говорить это вслух.

— Скажи наконец, что это.

— Мальвазия, — усмехнулся Мэтью. — Очень старая.

— Насколько старая? — спросила с подозрением я. — Твоя ровесница?

— Нет, — засмеялся он. — Такую старину никто не захочет пить. Этот урожай был собран в 1795 году на Мадейре. Мальвазия, когда-то столь популярная, теперь уже вышла из моды.

— Вот и хорошо, мне больше достанется.

Мэтью опять засмеялся и сел в моррисовское кресло.

Мы говорили о Всесвятском колледже, о Хэмише — ставшем вторым почетным стипендиатом в один год с Мэтью, — об их приключениях в Оксфорде. Я хохотала, слушая, как Мэтью, отобедав за общим столом, каждый раз сбегал в Вудсток, чтобы избавиться от вкуса тушеной говядины.

— У тебя усталый вид, — заметил он через час, после второго бокала мальвазии.

Я в самом деле устала, но перед уходом должна была сказать ему еще кое-что.

— Мэтью, я приняла решение. В понедельник попробую заказать «Ашмол-782» еще раз.

Мэтью, привставший было, так и упал в кресло.

— Я не знаю, как тогда сняла чары, но попытаюсь сделать это опять. Нокс не очень верит, что у меня получится, но откуда он может знать? Ему-то ни разу не удалось. А ты, возможно, сумеешь прочитать скрытый текст волшебного палимпсеста.

— Не знаешь, как сняла чары? — наморщил лоб Мэтью. — Но ты же что-то делала, произносила слова…

— Я сняла их, сама об этом не ведая.

— Господи боже, Диана. — Он вскочил на ноги. — Нокс знает?

— Если и знает, то не от меня. Разве это так важно?

— Да. Если ты не ломала чары сознательно, значит, рукопись сама открылась тебе. Все иные сейчас следят за тобой в надежде подглядеть твои заклинания, скопировать их и самим заполучить книгу. Сообразив, что ты ни к чему такому не прибегала, они не будут столь терпеливы.

Передо мной возникло сердитое лицо Джиллиан, вспомнились ее рассказы о чародеях, пытавшихся выведать у моих родителей их секреты. С чувством дурноты я отмела это в сторону и стала думать, что возразить Мэтью.

— Это невозможно. Чары наложили за целый век до того, как я родилась.

— Невозможно — не значит неверно. Ньютон хорошо это знал. Нельзя предугадать, что сделает Нокс, открыв связь между тобой и этими чарами.

— Нокс все равно не оставит меня в покое, закажу я рукопись или нет.

— Не оставит, — нехотя признал Мэтью. — И не задумываясь применит магию против тебя, даже у людей на глазах. Я могу не успеть вмешаться.

Да. Магия действует быстро, даже вампирам за ней не поспеть.

— Мы с тобой сядем поближе к выдаче. Как только рукопись доставят, все станет ясно.

— Не нравится мне это, — хмурился Мэтью. — Есть граница между смелостью и безрассудством, Диана.

— Это не безрассудство, я просто хочу вернуть себе прежнюю, нормальную жизнь.

— А если для тебя нормальна как раз эта жизнь, новая? Если ты не в силах сдерживать свою магию?

— Придется кое с чем примириться. — Вспомнив его поцелуй, бурлящий жизненной силой, я посмотрела ему прямо в глаза: пусть знает, что это относится и к нему. — Но терроризировать себя я не позволю.

Мэтью, все еще обеспокоенный, пошел меня провожать и не пустил на Нью-колледж-лейн, к заднему входу.

— Ну уж нет. Видела, как на меня смотрел ваш портье? Он должен знать, что я благополучно доставил тебя домой.

Мы свернули на неровный тротуар Холлиуэл-стрит, миновали паб «Скачки» и проследовали мимо бдительного портье рука об руку.

— Пойдешь завтра грести? — спросил Мэтью у входа на мою лестницу.

— Нет, — простонала я. — Надо написать тыщу рекомендательных писем. Буду сидеть дома и разделываться с долгами.

— А я поеду в Вудсток охотиться, — небрежно сообщил Мэтью.

— Удачной тебе охоты, — с той же легкостью ответила я.

— Тебя не волнует, что я буду травить оленя? — опешил он.

— С чего бы? Я иногда ем куропатку, а ты — оленя. Не вижу особой разницы.

Мэтью медленно поднял мою руку к губам и поцеловал в ладонь, в самую ямку.

— Ну все, отправляйся спать. — Его глаза осыпали меня снегом с головы до ног.

— Спокойной ночи, — выдохнула я, пораженная интимностью этого невинного поцелуя. — До понедельника.

Тот, кто ремонтировал мой замок, сильно поцарапал и дерево, и металл. Я включила свет — автоответчик, конечно, мигал, — помахала Мэтью в окно.

Когда я пару секунд спустя выглянула на улицу, его уже не было.

ГЛАВА 15

В понедельник, увидев за окном чудесное свежее осеннее утро, я натянула свой лодочный костюм и побежала вниз.

Целый час я пробыла на реке одна, переходя из тумана к розовым солнечным бликам.

Мэтью ждал меня на ступеньках, ведущих к террасе нашей лодочной пристани. На шее у него болтался старый нью-колледжский шарф в черно-коричневую полоску.

Я вылезла из лодки, подбоченилась, окинула его недоверчивым взглядом.

— Где ты взял эту штуку?

— Имей уважение к старым выпускникам, — укорил он со своей озорной усмешкой, перекинув шарф через плечо. — Я купил его, кажется, в двадцатом году — Первая мировая, во всяком случае, уже кончилась.

Я отнесла в сарай весла, вернулась за лодкой. Мимо пронеслись две восьмерки, и мне стоило некоторого труда водрузить ялик себе на голову.

— Давай помогу, — предложил Мэтью сверху.

— Не надо.

Он проворчал что-то мне вслед. В виде компенсации я сразу согласилась позавтракать с ним в кафе Мэри и Дэна. Мы все равно собирались весь день сидеть рядом, а я после гребли сильно проголодалась. Мэтью, лавируя между столиками, крепче прежнего придерживал меня за спину, Мэри отнеслась ко мне как к старому другу, Стеф, не морочась с меню и не задавая вопросов, бросила «как обычно». При виде яичницы с беконом, грибами и помидорами я порадовалась, что не настояла на чем-то менее плотном.

После завтрака — снова к себе, принять душ и переодеться. Фред выглянул посмотреть, чья машина стоит у ворот — Мэтью или кого-то другого. Оба привратника наверняка держали пари, как будут развиваться наши с ним до странности церемонные отношения. Сегодня я впервые уговорила своего провожатого высадить меня прямо у колледжа.

— День на дворе, и у Фреда будет припадок, если ты заблокируешь ему ворота в доставочный час. — Мэтью нахмурился, но ради предотвращения сердечного приступа согласился расстаться со мной напротив ворот.

Все привычные действия этим утром я совершала медленно и обдуманно. Долго стояла под душем, поливая усталые мышцы горячей водой. Потом все так же неспешно облачилась в удобные черные брюки, свитер с высоким воротом (в библиотеке день ото дня холодало) и средне-презентабельный синий кардиган для разбавления черноты. Волосы собрала в конский хвост на затылке, запихав за ухо вредную короткую прядь.

Напрасные усилия: в библиотеку я вошла взвинченная. Охранник, настороженный непривычной улыбкой, очень долго сверял мое лицо с фотографией на билете.

С Мэтью я рассталась всего час назад, но обрадовалась, увидев его на пыточном стуле в первых рядах средневекового отделения. Он поднял глаза, когда я поставила свой ноутбук на поцарапанный елизаветинский стол.

— Он здесь? — спросила я шепотом, не желая поминать Нокса вслух.

— В Селден-Энде, — сурово кивнул Мэтью.

— Вот пусть там и сидит. — Взяв из лотка на выдаче чистый бланк, я вписала «Ашмол-782», свою фамилию и читательский номер. — Две книги в резерве, — напомнила я с улыбкой.

Шон вынес из запасника мои рукописи, протянул руку за новым требованием, положил бланк в потертый картонный конверт.

— Можно тебя на минуту? — спросил он.

— Конечно. — Сделав Мэтью знак оставаться на месте, я вышла с Шоном через распашные воротца в Артс-Энд, расположенный, как и Селден-Энд, перпендикулярно старому залу. Сквозь окна в мелком переплете проникал слабый солнечный свет.

— Он тебе сильно надоедает?

— Профессор Клермонт? Нисколько.

— Это, конечно, не мое дело, но мне он не нравится. — Шон тревожно посмотрел в его сторону, словно боясь, что Мэтью сейчас выпрыгнет из-за стола. — Последние пару недель нас просто осаждают разные странные личности.

Этого я отрицать не могла и пробурчала нечто сочувственное.

— Ты мне скажешь, если что-то пойдет не так?

— Обязательно, Шон, но с профессором Клермонтом все в порядке. Не беспокойся на его счет.

Моего старого приятеля это не убедило.

— Шон, похоже, чувствует, что я чем-то от него отличаюсь, но все-таки не настолько, как ты, — сказала я Мэтью, вернувшись к столу.

— Со мной трудно тягаться, — проронил он и вновь погрузился в чтение.

Я включила компьютер и попыталась сосредоточиться на работе, зная, что рукописи из хранилища придется ждать долго. Но какая уж тут алхимия, когда сидишь между вампиром и столом выдачи, вздрагивая при каждой новой порции книг.

После очередной ложной тревоги кто-то направился к нам со стороны Селден-Энда. Мэтью напрягся.

— Доктор Бишоп, — поздоровался Питер Нокс, остановившись возле меня.

— Мистер Нокс, — с той же прохладцей ответила я, глядя в книгу.

Он подступил еще ближе.

— Я бы не советовал приближаться, пока доктор Бишоп сама не захочет с вами поговорить, — тихо произнес Мэтью, не подымая глаз от бумаг Нидема.

— Я сейчас занята. — Что-то надавило на мой лоб, в голове послышался шепот. Вся моя энергия уходила на то, чтобы не пускать колдуна в свои мысли. — Слышите, мистер Нокс? Занята.

Мэтью положил карандаш и встал.

— Мистер Нокс сейчас уйдет, Мэтью. — Я напечатала на компьютере нечто бессвязное.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете, — процедил чародей.

Мэтью тихо зарычал, я коснулась его ладонью. Нокс, чьи подозрения сменились уверенностью, уставился на место соприкосновения ведьмы с вампиром.

Вы рассказали ему все, что вам известно о нашей книге, сказал его злобный голос у меня в голове. Он был сильнее меня — когда он сокрушил мою защиту, я только ахнула.

Встревоженный Шон поднял голову. Мэтью вибрировал, издавая глухой грозный рокот.

— И кто же из нас привлекает к себе внимание? Люди смотрят, — прошипела я и стиснула руку Мэтью, давая понять, что его помощь мне не понадобится.

— О людях я бы на вашем месте не беспокоился, доктор Бишоп. К ночи каждый чародей в Оксфорде будет знать о вашем предательстве.

Мэтью, напружинившись, взялся за свой медальон.

О Господи, сейчас он убьет колдуна прямо в Бодли.

— Довольно, — сказала я, встав между ним и Ноксом. — Уходите, иначе я скажу Шону, что вы преследуете меня, и попрошу его вызвать охрану.

— В Селден-Энде сегодня чересчур яркий свет — я, пожалуй, перейду в эту часть зала, — отозвался Нокс и ушел.

Мэтью убрал мою руку и стал собираться.

— Уходим.

— Э, нет. Мы дождемся книги.

— Ты что, не слышала? Он тебе угрожал! Мне не нужен манускрипт, если…

Я усадила его на место. Шон держал руку над телефоном — я, улыбаясь ему, потрясла головой.

— Я сама виновата: не надо было прикасаться к тебе при нем.

Холодные пальцы Мэтью приподняли мой подбородок.

— Ты жалеешь о том, что ко мне прикоснулась, или о том, что это видел колдун?

— Вообще ни о чем. — Серые глаза из грустных сделались удивленными. — Хотя ты наверняка сочтешь меня безрассудной.

Нокс пришел из Селден-Энда и разместился через несколько столов от нас. Мэтью сжал мой подбородок чуть крепче.

— Если он скажет еще хоть слово, сразу уходим. Без споров, Диана.

Вот так — изволь после этого рассматривать алхимические картинки.

В голове без конца крутились слова Джиллиан насчет ведьм, утаивающих секреты от других чародеев, и обещание Нокса ославить меня предательницей. Когда Мэтью предложил мне пойти на ленч, я отказалась. Рукопись до сих пор не принесли — ее могут доставить без нас, а Нокс тут как тут.

— Ты же видел, сколько я съела на завтрак, — сказала я. — Теперь долго не захочу.

В поле зрения появился мой кофелюбивый демон, болтая наушниками на проводе.

— Привет! Рад видеть вас снова. Можно я пойду почту проверю, пока колдун тут сидит?

— Как тебя звать? — спросила я, пряча улыбку.

— Тимоти. — Он покачался на каблуках разномастных ковбойских сапог — один черный, другой красный. Глаза у него тоже были разные, зеленый и голубой.

— Иди, Тимоти, проверь свою почту.

— Класс. — Он щелкнул пальцами, повернулся на каблуке красного сапога и ушел.

Час спустя мое терпение лопнуло.

— Пора уже книге быть здесь. — Я преодолела шесть футов, отделяющие нас от стола выдачи. Взгляд Мэтью прилип ко мне, как два ледяных пластыря.

— Шон, посмотри, пожалуйста — не пришла ли рукопись, которую я утром заказывала?

— Наверно, она на руках. Для тебя ничего не было.

— Проверь все-таки.

Шон порылся в заказах. К моему было пришпилено «нет на месте».

— Должна быть. Я брала ее пару недель назад.

— Сейчас разберемся. — Шон под взглядом Мэтью постучался в открытую дверь кабинета заведующего.

— Рукопись, заказанную доктором Бишоп, пометили как отсутствующую, — сказал он, показывая мой бланк.

Мистер Джонсон, раскрыв книгу, в которую вносили записи много поколений заведующих, провел пальцем по строчкам.

— А, да. «Ашмол-782». Отсутствуете с 1859 года, микрофильма нет.

Стул, отодвинутый Мэтью, скрежетнул по полу.

— Пару недель назад я видела ее собственными глазами!

— Быть того не может, доктор Бишоп. — Глаза мистера Джонсона моргнули за толстыми стеклами. — Никто ее не видел вот уже полтораста лет.

— Доктор Бишоп, можно вас на минутку? — спросил сзади Мэтью.

Я подскочила.

— Да… сейчас. Благодарю, мистер Джонсон.

— Уходим. Немедленно, — прошипел Мэтью.

Разношерстные иные в проходе — Нокс, Тимоти, две сестрицы, Джиллиан и еще какие-то, незнакомые — смотрели на нас крайне неодобрительно. То же самое выражали взоры королей, королев и других выдающихся личностей, чьи портреты украшали стены читального зала поверх книжных шкафов.

— Не может она пропасть, я ее видела, — бубнила я. — Пусть проверят.

— Ничего об этом не говори и даже не думай. — Мэтью молниеносно собрал мои вещи, сохранил файл, закрыл ноутбук.

Я послушно стала перечислять в уме английских монархов начиная с Вильгельма Завоевателя.

Мимо прошел Нокс, набирая какой-то текст на своем мобильном. За ним сестрицы, еще мрачнее обычного.

— Куда это они?

— Планы меняются — ты ведь так и не получила «Ашмол-782». — Он сунул мне пакет и компьютер, подхватил мои книги, свободной рукой направил меня к столу Шона. Тимоти печально помахал нам из Селден-Энда, сделал знак «мир вам» и скрылся.

— Мы с доктором Бишоп уходим, Шон — она согласилась помочь мне с проблемой, которую я обнаружил в бумагах Нидема. Книги ей до конца дня не понадобятся, я сегодня тоже к вам не вернусь. — Шон исподлобья взглянул на Мэтью, аккуратно сложил мои рукописи и унес их в запасник.

Мы не обмолвились ни словом, спускаясь по лестнице. Когда мы вышли через стеклянную дверь во двор, вопросы переполнили меня до отказа.

Питер Нокс прислонился к чугунной ограде вокруг памятника Уильяму Герберту. Мэтью, резко остановившись, загородил меня своим телом.

— Вот видите, доктор Бишоп, не получилось, — злорадно промолвил Нокс. — Счастливый случай, как я и предполагал. Даже Бишоп не может сломать эти чары, не пройдя обучения. Разве что ваша мать, но вы, по всей видимости, ее талантов не унаследовали.

Мэтью оскалился, но промолчал, не желая встревать в конфликт между двумя чародеями. Ох, придушит он Нокса когда-нибудь.

— Книга пропала, а таланта ищейки у матери все же не было.

Мэтью приподнял руку, успокаивая меня.

— Она пропала, но вы ее все же нашли. Хорошо, впрочем, что вы не сумели сломать чары во второй раз.

— Почему это?

— Потому что нельзя отдавать нашу историю в руки таких вот животных. Есть причины, по которым чародеи не якшаются с вампирами, доктор Бишоп. Помните, кто вы есть, не то пожалеете.

«У ведьмы не должно быть секретов от других чародеев, ничего хорошего из этого не выходит».

Я вновь услышала голос Джиллиан, и стены библиотеки сомкнулись вокруг меня. Большим усилием воли я подавила панику.

— Если будешь снова ей угрожать, убью на месте. — Голос Мэтью звучал спокойно — все эмоции, судя по испугу случайного туриста, отражались у него на лице.

— Не здесь, Мэтью, — сказала я.

— На чародеев перешел, Клермонт? — насмехался Нокс. — Вампиров и людей тебе мало?

— Оставь ее в покое. — Голос по-прежнему звучал ровно, но я чувствовала, что Мэтью бросится, если Нокс сделает хоть шаг в мою сторону.

— Даже и не надейся. Она наша, а не твоя. И рукопись тоже наша.

— Мэтью, — повторила я. Теперь его разглядывал прыщавый мальчишка лет тринадцати, с кольцом в носу. — Люди смотрят.

Он, не оглядываясь, схватил меня за руку. Меня пронизал шок от холода и от мысли, что отныне мы связаны навсегда.

— Ты не убережешь ее, Клермонт, — с презрительным смехом заявил Нокс. — Мы уж позаботимся, чтобы она вернула нам рукопись.

Мэтью молча протащил меня через двор, вывел на булыжную мостовую вокруг Камеры Рэдклиффа. Коротко выругался при виде запертых ворот Всесвятского и направился дальше, к Хай-стрит.

— Потерпи еще немного. — Он повернул за угол, кивнул своему привратнику, и мы поднялись к нему на башню. Там, как и в субботу, было тепло и уютно.

Мэтью бросил ключи на буфет, бесцеремонно пихнул меня на диван, принес из кухни стакан воды. Лицо у него было такое, что я чуть не поперхнулась.

— Почему я не смогла взять рукопись во второй раз? — Меня угнетало, что Нокс оказался прав.

— Зря я пошел против своих инстинктов. — Мэтью стоял у окна, сжимая и разжимая кулак, и не обращал на меня абсолютно никакого внимания. — Мы не знаем, как ты связана с этими чарами. Тебе грозит серьезная опасность с тех пор, как «Ашмол-782» попал к тебе в руки.

— Не слушай Нокса. Он ничего мне не сделает — слишком много вокруг свидетелей.

— Поживешь несколько дней в Вудстоке, чтобы не встретиться с ним случайно в колледже или в Бодли.

— Он был прав: я не могу получить рукопись. Значит, больше я ему не нужна.

— Если бы так, Диана. Нокс хочет проникнуть в тайны «Ашмола-782» не меньше, чем мы с тобой. — Мэтью, всегда такой безупречный, взъерошил волосы и стал похож на огородное пугало.

— Почему вы оба так уверены, что там заключены какие-то тайны? Может, это самый обыкновенный алхимический труд.

— Алхимия — это история мироздания, зашифрованная в химических терминах, а мы, иные — химия, проецированная на биологию.

— Когда писался «Ашмол-782», про биологию еще не слыхали, да и про химию в твоем понимании тоже.

— Твоя ограниченность меня поражает, Диана Бишоп, — взъярился Мэтью. — Иные, создавшие манускрипт, могли не знать, что такое ДНК, но где доказательство, что они мыслили вразрез с современной наукой?

— Алхимические тексты — это аллегории, а не инструкции по применению. — Я обратила на Мэтью страх и досаду последних дней. — В них могут содержаться намеки, но полноценный эксперимент на них не построишь.

— Я и не говорил, что это возможно. Речь идет о потенциальных читателях — чародеях, демонах и вампирах. Немного углубленного чтения, немного сверхъестественной креативности, давние воспоминания, чтобы заполнить пробелы — и они получат нежелательную для нас информацию.

— Нежелательную для тебя! — Я вспомнила обещание, которое дала Агате Уилсон. — Чем ты лучше Нокса? «Ашмол-782» нужен тебе, чтобы удовлетворить любопытство. — Я схватилась за сумку. Руки сильно зудели.

— Успокойся.

Властная нотка в его голосе не понравилась мне.

— Хватит командовать. — Зуд усилился, и из моих пальцев посыпались искры — бенгальские огни, да и только.

Мэтью, вопреки ожиданиям, не пришел в ужас.

— И часто с тобой такое? — спросил он самым нейтральным тоном.

— Нет! — Я бросилась на кухню, оставляя за собой огненный хвост, но Мэтью загородил мне дорогу.

— Только не водой. Они электрические, судя по запаху.

Теперь понятно, почему я иногда поджигаю кухни.

Я застыла, держа руки на весу. Через некоторое время огни померкли, наполнив квартиру вонью сгоревшей проводки.

Мэтью прислонился к кухонному косяку с видом позирующего для портрета вельможи времен Возрождения.

— Интересно. — Он смотрел на меня, как ястреб, готовый пасть на добычу. — Ты всегда искришь, когда злишься?

— Я не злюсь. — Это прозвучало не очень-то убедительно.

Мэтью, выбросив руку, не позволил мне отвернуться.

— Я же вижу, что злишься. Одну дырку в моем ковре ты уж точно прожгла.

— Пусти! — Я сжала рот в куриную гузку, как выражается Сара — моих студентов это всегда приводило в трепет. — Катись ко всем чертям, Мэтью, по крайней мере отпусти мою руку.

— Я предупреждал, что с вампирами дружить сложно. Я при всем желании не могу тебя отпустить.

Я сосредоточила взгляд на его руке. Мэтью неохотно разжал ее, я потянулась за сумкой.

Никогда не поворачивайтесь спиной к вампиру, с которым вы в ссоре.

Он обхватил меня сзади и притиснул к себе. Я чувствовала каждый напрягшихся на его груди мускул.

— А теперь поговорим, как цивилизованные иные, — сказал он прямо мне в ухо. — Тебе не уйти от этого разговора — как, впрочем, и от меня.

— Пусти, Мэтью, — забарахталась я.

— Нет.

Ни один мужчина не отвечал мне так, когда я приказывала ему перестать. Что бы он ни делал — сморкался в библиотеке или шарил под моей блузкой после кино. Руки Мэтью только крепче сжимались.

— Не бейся так, — беззлобно посоветовал он. — Ты устанешь гораздо раньше, чем я, уж поверь.

На уроках женской самозащиты нас учили, что делать, если тебя схватят сзади. Я приподняла ногу. Мэтью убрал свою, и я вогнала каблук в пол.

— Мы можем заниматься этим весь день, но я не рекомендовал бы: мои рефлексы куда быстрее твоих.

— Отпусти, тогда и поговорим, — процедила я.

Он засмеялся, щекоча мою шею своим пряным дыханием.

— Не выйдет, Диана. Будем говорить на моих условиях. Я хочу знать, как часто твои пальцы синеют.

— Редко. — Инструктор показывал еще, как расслабиться и выскользнуть из рук нападающего. — В детстве пару раз поджигала шкафы на кухне — может, как раз потому, что совала руки под кран и огонь разгорался еще сильнее. Пару раз занавески у себя в спальне. Дерево около дома — маленькое такое деревце.

— А потом, когда выросла?

— Это произошло на прошлой неделе, когда я рассердилась на Мириам.

— Из-за чего рассердилась? — Мэтью прислонился щекой к моей голове. Это могло бы подействовать успокоительно, не удерживай он меня против воли.

— Она сказала, чтобы я училась сама о себе заботиться, не полагаясь во всем на тебя. Практически обвинила в том, что я изображаю из себя кисейную барышню. — При одной мысли об этом кровь у меня закипела и в пальцах снова начался зуд.

— Кисейная барышня — явно не твоя роль. Итак, за неделю эта реакция повторилась у тебя дважды. Интересно…

— Не думаю.

— И все-таки интересно. Хорошо, сменим тему. — Я безуспешно попыталась убрать ухо от его губ. — Что это за чушь насчет того, что мне нужна только рукопись?

Я покраснела.

— Сара и Эм говорят, ты встречаешься со мной потому, что тебе что-то от меня нужно. «Ашмол-782», конечно, что же еще.

— Но ведь это неправда. — Он провел щекой и губами по моим волосам. Теперь даже я услышала, как запела в ответ моя кровь. Мэтью засмеялся, довольный. — Я ни минуты не думал, что ты в это веришь — просто хотел убедиться.

Я обмякла в кольце его рук.

— Мэтью…

— Сейчас я тебя отпущу, — сказал он и сдержал слово. — Только не бросайся во всю прыть к двери, договорились?

Снова та же игра, добыча и хищник: если я побегу, инстинкты вынудят его гнаться за мной. Я кивнула. Он разжал руки, оставив меня без всякой опоры.

— Что же мне с тобой делать? — Мэтью подбоченился, скривил губы в улыбке. — В жизни еще не встречал такого создания.

— Это да. Никто еще не додумался, что со мной делать.

— Охотно верю. Хорошо, едем в Вудсток.

— Мне и здесь хорошо. — Мэтью был прав: вампирская заботливость меня не устраивала.

— Ничего хорошего. Кто-то пробовал вломиться к тебе в квартиру.

— Что? — ужаснулась я.

— Замок разболтался, помнишь?

К тому же на нем появились царапины — но Мэтью об этом не надо знать.

— Останешься в Вудстоке, пока Питер Нокс не уедет из Оксфорда.

Вид у меня, должно быть, сделался крайне растерянный, потому что он добавил:

— Зато вся йога будет твоя.

Ну, раз уж Мэтью взял на себя роль телохранителя, деваться мне некуда. К тому же он, вероятно, прав: кто-то проскочил мимо Фреда и пытался взломать мою дверь.

— Пошли. — Он взял мою сумку с компьютером. — Отвезу тебя в Нью-колледж и подожду, пока соберешься. Но разговор о связи «Ашмола-782» с твоими искрами еще не окончен, — предупредил он, посмотрев мне в глаза.

Мэтью забрал со стоянки свой «ягуар», стоявший между скромным синим «воксхоллом» и старым «пежо». Ехали мы, учитывая городские ограничения, вдвое дольше, чем шли бы пешком.

— Я быстро, — пообещала я у ворот своего колледжа, надев на плечо ремень компьютерной сумки.

— Почта, доктор Бишоп, — сказал из окошка Фред. Я помахала Мэтью пачкой конвертов. Голова просто раскалывалась от стресса.

В квартире я скинула туфли, потерла виски, посмотрела на автоответчик — он не мигал, к счастью. В почту, кроме счетов, затесался большой коричневый конверт, адресованный мне. Без штемпеля — значит, университетский. Внутри листок, пришпиленный к чему-то гладкому и блестящему, с единственным словом:

Помни.

Дрожащими руками я отцепила записку. Знакомая фотография — только газеты печатали ее в черно-белом варианте, а эта была цветная. Краски остались такими же яркими, как в 1983 году, когда это сняли.

Тело моей матери, лежащее ничком в меловом кругу. Левая нога неестественно вывернута, правая рука простерта к отцу. Тот лежит лицом вверх, голова пробита, грудь и живот вспороты от горла до паха, внутренности частично выпали.

У меня вырвалось нечто среднее между стоном и криком. Я упала на пол, вся дрожа, не в силах оторваться от страшной картины.

— Диана! — отчаянным голосом позвал издали Мэтью. По лестнице затопали, в замке повернулся ключ, дверь распахнулась.

Надо мной нависли пепельно-серый Мэтью и встревоженный Фред.

— Доктор Бишоп?

Мэтью слишком быстро — сейчас Фред поймет, что имеет дело с вампиром, — присел передо мной на корточки. Я лязгала зубами от шока.

— Не отгоните мою машину к Всем Святым? — спросил он через плечо. — Доктору Бишоп нехорошо, я должен остаться с ней.

— Не беспокойтесь, профессор Клермонт, я ее поставлю на ректорскую стоянку. — Мэтью бросил Фреду ключи. Тот ловко поймал их, взглянул на меня напоследок и вышел.

— Сейчас стошнит, — прошептала я.

Мэтью отвел меня в ванную. Чтобы схватиться за унитаз, мне пришлось бросить фотографию на пол. После рвоты дрожь несколько унялась, но не прошла окончательно.

Закрыв крышку, я потянулась к смыву. Меня так шатало, что без Мэтью я непременно стукнулась бы о стену.

Он подхватил меня на руки, уложил на кровать, включил свет. Пульс под его прохладными пальцами стал биться медленнее. Я сфокусировалась на его лице, спокойном как всегда, если не считать трепещущей на лбу жилки.

— Сейчас принесу попить.

Он встал, и паника охватила меня с новой силой. Я вскочила. «Беги отсюда, — вопили мои инстинкты. — Скорей!»

Мэтью схватил меня за плечи, заглядывая в глаза.

— Тихо, Диана.

Желудок подкатывал к легким, воздуха не хватало.

— Пусти, — взмолилась я, упершись руками в грудь Мэтью.

— Диана, посмотри на меня. — Я не могла долго противиться его голосу, лунному притяжению его глаз. — В чем дело?

— Мои родители, — пропищала я тонким голосом. — Джиллиан говорит, что они погибли от рук чародеев.

Мэтью произнес что-то на неизвестном мне языке.

— Когда? Где? Эта ведьма что, оставила сообщение? Она угрожала тебе? — Его пальцы впились в меня еще крепче.

— Это было в Нигерии. Она говорит, от Бишопов всегда одни неприятности.

— Я поеду с тобой — только сделаю пару звонков. — Мэтью прерывисто вздохнул. — Я глубоко сожалею, Диана.

— Поедешь куда?

— В Африку… на опознание тел.

— Моих родителей убили, когда мне было семь лет.

Он вытаращил глаза.

— Да, очень давно, но чародеи постоянно заговаривают об этом — Джиллиан, Питер Нокс. — Меня колотило, в горле нарастал крик. Мэтью притиснул меня к себе так, что я ощутила его кости и мышцы, а крик перешел в плач. — С ведьмой, у которой есть секреты, может случиться плохое — так она говорит.

— Пусть себе говорит — я не позволю ни ей, ни Ноксу, ни другим колдунам обидеть тебя. — Он прижался щекой к моим волосам. — Ах, Диана, почему ты мне не сказала?

В моей душе начала разматываться ржавая цепь, долго ждавшая своего часа. Кулаки, которыми я упиралась в грудь Мэтью, разжались с ней заодно. Цепь, звено за звеном, ушла в безмерную глубину, где не было ничего, кроме мрака и Мэтью, и натянулась, прикрепив меня к вампиру незримым якорем. Я почувствовала себя в безопасности вопреки манускрипту, фотографии и своим работающим как микроволновка рукам.

Когда мои рыдания затихли, он отстранился.

— Сейчас попьешь водички и отдохнешь. — Его тон не допускал возражений. Он ушел и мигом вернулся со стаканом воды и двумя крошечными таблетками. — Вот, прими.

— Что это?

— Успокоительное. — Под его суровым взглядом я послушно проглотила обе таблетки. — Я стал носить их с собой, когда узнал о твоих панических приступах.

— Ненавижу транквилизаторы.

— У тебя шок, в организме избыток адреналина. Тебе нужен отдых. — Мэтью, обмотав меня одеялом, как коконом, сел на кровать, прислонился к подушкам, привлек к себе сверток со мной внутри. Я вздохнула, чувствуя его сквозь все слои пуха.

Транквилизатор поступал в кровь. Я стала задремывать и вздрогнула, когда в кармане Мэтью завибрировал телефон.

— Маркус, наверно. — Он прижался губами к моему лбу, и я успокоилась. — Поспи. Ты теперь не одна.

И я уснула, ощущая всем существом туго натянутую блестящую цепь, соединившую нас.

ГЛАВА 16

За окнами стемнело, когда Диана наконец уснула глубоким сном. Мэтью замечал, как меняется ее запах — значит, шок понемногу проходит, — и при каждой мысли о Питере Ноксе и Джиллиан Чемберлен его охватывало холодное бешенство.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким ответственным за чью-то жизнь. Владели им и другие чувства, которые ему не хотелось бы называть.

«Она ведьма, — напомнил он себе, глядя на спящую. — Не про твою честь».

Но чем больше он это повторял, тем менее существенным это ему казалось.

Он осторожно высвободил руку, вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой, и дал волю гневу, бурлившему в нем уже не один час. С серебряным гробиком в руке он слушал, как дышит Диана — только этот звук и удерживал его от немедленной расправы с обоими чародеями.

Городские часы, устало отзвонив восемь раз, напомнили Мэтью о пропущенном вызове. Он достал телефон и стал проверять сообщения. Помимо систем безопасности в Олд-Лодж и лабораториях, присылавших автоматические уведомления, ему несколько раз звонил Маркус. К панике он не склонен — что у него стряслось? Мэтью хмуро набрал код прослушивания.

«Мэтью, — сказал знакомый голос без обычной игривости, — я проанализировал ДНК Дианы. Результат удивляет… Перезвони мне».

Он еще не договорил, а Мэтью уже нажал кнопку быстрого вызова, запустив свободную руку в волосы. Маркус ответил после первого же звонка.

— Мэтью. — В его голосе слышалось облегчение — он названивал своему шефу весь день, даже в музей Питта-Риверса, где частенько между скелетом игуанодона и портретом Дарвина пребывал Мэтью.

«Ясное дело, он с ней, — огрызнулась наконец Мириам, которой он весь день не давал покоя. — Иди домой и жди его звонка там, раз все равно не работаешь».

— Что там за результаты? — тихо, но с хорошо слышной яростью спросил Мэтью.

— А у тебя что? — задал встречный вопрос Маркус.

Глаза Мэтью сузились при виде фотографии, оставленной на полу в ванной.

— Ты где?

— Дома, — с беспокойством ответил Маркус.

Мэтью, подобрав фото, по запаху обнаружил улетевшую под диван записку.

— Принеси результаты и мой паспорт в Нью-колледж. Квартира Дианы во дворе с садиком, подъезд номер семь, наверху.

Через двадцать минут он открыл дверь — волосы дыбом, лицо свирепое. Молодой вампир, едва не попятившись, протянул ему паспорт с вложенным внутрь манильским конвертом. Переступать ведьмин порог без разрешения Мэтью Маркус не собирался.

Мэтью, помедлив, взял у него конверт и отступил в сторону — разрешение было дано.

Он изучал результаты теста, а Маркус смотрел на него, вбирая запахи старого дерева, обветшалой ткани, ведьмина страха и едва сдерживаемых вампирских эмоций. От такой комбинации его собственная шевелюра вставала дыбом и в горле рефлекторно перекатывалось рычание.

С годами он научился ценить хорошие качества Мэтью — умение сострадать, чуткую совесть, терпение к близким. Знал он и его недостатки, главным из которых был скорый гнев. Эти вспышки имели столь разрушительные последствия, что Мэтью после них исчезал на месяцы, а то и на годы, чтобы как-то примириться с самим собой.

Но в таком состоянии, как сейчас, Маркус своего отца не видел ни разу.

Мэтью Клермонт вошел в жизнь Маркуса в 1777 году и бесповоротно ее изменил. Он появился на ферме Беннетов, шагая рядом с носилками, где лежал раненый при Брендивайне[35] маркиз де Лафайет. Мэтью был на голову выше всех остальных и командовал ими, не различая чинов и званий.

Ему никто не перечил, даже маркиз, который держался стойко и не терял юмора. Когда Лафайет предложил в первую очередь заняться солдатами, раненными тяжелее, чем он, Клермонт разразился столь изощренной французской бранью, что солдаты разинули рты, а маркиз умолк.

Вслед за этим он, к изумлению Маркуса, напустился на главного армейского лекаря, знаменитого доктора Шиппена, обозвал его способы лечения «варварскими» и потребовал, чтобы Лафайета пользовал другой доктор, Джон Кокрен. Два дня спустя Клермонт и Шиппен, к восторгу всех медиков и генерала Вашингтона, завели медицинскую дискуссию на беглой латыни.

До поражения при Брендивайне Мэтью перебил целую кучу британцев. Раненые в полевом госпитале рассказывали невероятные истории о его доблести — он, мол, идет прямо на вражеские ряды, и ни пули, ни штыки его не берут. Когда канонада затихла, Мэтью объявил, что за маркизом будет ухаживать Маркус.

Осенью, когда Лафайет смог снова сесть на коня, они с Клермонтом привели из пенсильванских и нью-йоркских лесов армию воинов онейда. Индейцы называли Лафайета Кайевла — искусный наездник, Мэтью же величали атлутануном — вождем, воеводой.

Клермонт оставался в армии еще долго после того, как Лафайет вернулся во Францию. Маркус тоже продолжал службу в качестве помощника полевого хирурга, ежедневно имея дело с ранами от клинков, мушкетов и ядер. Клермонт посылал за ним каждый раз, когда кто-то из его людей бывал ранен, — он говорил, что у Маркуса настоящий дар к врачеванию.

В 1781 году, под Йорктауном, Маркус схватил лихорадку. От собственного дара ему никакой пользы не было, а другие врачи занимались им лишь между делом. После четырех суток озноба и жара Маркус понял, что умирает. Клермонт — снова в обществе Лафайета — пришел навестить кого-то из своих и увидел его. Маркус лежал на сломанной койке в углу, и от него пахло смертью.

Сев рядом с больным, Клермонт рассказал ему о себе. Маркус решил, что бредит. Вампир? Бессмертный? Похоже, он, Маркус, уже умер и попал в ад, где его мучает один из приспешников дьявола — отец всегда говорил, что он туда угодит.

«Ты выживешь, — говорил вампир, — но за это придется заплатить свою цену. Для начала ты возродишься, а после будешь охотиться, убивать и пить кровь — возможно, и человеческую. Поэтому какое-то время тебе нельзя будет ухаживать за больными и ранеными, но потом, когда приспособишься к новой жизни, я тебя отправлю в университет». Так сказал Мэтью.

Перед рассветом Маркус, терзаемый болью, решил, что хочет жить — даже такой ценой. Мэтью вынес его в лес, где ждали онейда, показавшие им тропу в горы. Там, в пещере, где никто не мог слышать криков страдальца, Мэтью выпил из Маркуса всю его кровь. Маркус до сих пор помнил, какая жажда одолела его тогда — он с ума сходил по чему-нибудь жидкому и холодному.

Тогда Мэтью вскрыл зубами свое запястье и напоил его. Могущественная кровь вампира вернула Маркуса к жизни.

Индейцы сидели у входа в пещеру и не пускали его на соседние фермы. Кто такой Мэтью, они знали давно — с тех пор, как он пришел в их деревню. Он подобен Дагваноеньет, бессмертной, носимой вихрем колдунье. Непонятно, зачем боги наделили таким даром французского воина, но пути богов, как известно, неведомы. Дело смертных — учить своих детей убивать таких колдунов: тело сжечь, а кости стереть в порошок и развеять на все четыре стороны.

Заново родившийся Маркус вел себя, как настоящий ребенок: ревел и просил есть. Оленя, которого загнал для него отец, он высосал досуха и насытился, но древняя кровь Мэтью продолжала терзать его.

Неделю Мэтью носил добычу в их логово, а потом решил, что Маркусу пора охотиться самому. Вдвоем они шли при луне по оленьему или медвежьему следу. Мэтью показывал, как нюхать воздух, следить, не шевельнется ли что во мраке, ловить запахи, которые приносит переменившийся ветер — словом, учил целителя убивать.

В те первые дни Маркус нуждался не только в звериной крови, но Мэтью не спешил с охотой на человека. Лишь когда Маркус научился убивать оленей быстро и аккуратно, он дал свое позволение. Женщины исключались: новорожденному вампиру трудно провести черту между ухаживанием и охотой, любовным актом и смертью.

Начали они с больных британских солдат. Некоторые из них молили Маркуса о пощаде, и Мэтью научил его питаться теплокровными, не убивая их. Затем перешли на преступников, которые милосердия не заслуживали. Мэтью каждый раз требовал от Маркуса объяснения, почему тот выбрал своей жертвой именно этого человека, и Маркус понемногу вырабатывал свою этику — как все вампиры, приспосабливающиеся к непростой новой жизни.

Мэтью был известен твердыми нравственными принципами — если он и совершал ошибки, то исключительно в гневе. Маркусу говорили, что теперь его отец стал поддаваться этому опасному чувству реже, чем в прошлом. Возможно, и так, но сейчас Мэтью, на взгляд Маркуса, злился не меньше, чем в день битвы при Брендивайне — а поля боя, где он мог бы разрядиться, под рукой не было.

— Ты где-то ошибся, — заявил Мэтью, ознакомившись с результатами теста ведьминой ДНК.

— Я дважды делал анализ крови, — возразил Маркус, — и анализ мазка, проведенный Мириам, все подтверждает. Я предупреждал, что результаты тебя удивят.

— Они просто нелепы. У Дианы имеются почти все генетические маркеры, которые мы когда-либо наблюдали у чародеев, — Мэтью, плотно сжав губы, перешел к последним страницам теста, — но главное — вот эти последовательности.

Последовательностей было около двадцати — одни короче, другие длиннее. Мириам наставила на полях множество красных вопросительных знаков.

— Господи боже. — Мэтью бросил тест Маркусу. — Как будто у нас без того забот мало. Этот ублюдок Питер Нокс угрожает ей из-за рукописи. Диана пыталась взять ее еще раз, но «Ашмол-782» затаился в хранилище и выходить не желает. Нокс, к счастью, пока твердо убежден в том, что в первый раз она сняла чары вполне сознательно.

— А разве это не так?

— Нет. Диана не способна справиться с такой сложной работой. Она совершенно не владеет своей силой. Прожгла дырку в моем ковре.

Маркус спрятал улыбку, зная, как дорожит отец своими вещами.

— Значит, будем держать Нокса на расстоянии, пока Диана не научится себя контролировать. Не так уж это и трудно.

— Дело не в одном Ноксе. Вот что ей сегодня пришло по почте. — Мэтью протянул сыну фотографию вместе с запиской, пояснив угрожающе ровным тоном: — Ее родители. Когда-то я слышал о двух американских чародеях, убитых в Нигерии, но ни разу не связал их с Дианой.

— Боже правый. — Маркус, глядя на фотографию, пытался представить, что почувствовал бы он сам при виде растерзанного, брошенного в грязь отцовского тела.

— И это еще не все. Диана, насколько я понял, всегда думала, что в смерти ее родителей повинны люди — потому и старалась не пускать магию в свою жизнь.

— Да только ничего у нее не вышло, — сказал Маркус, помня о результатах теста.

— Не вышло, — угрюмо подтвердил Мэтью. — Но когда я был в Шотландии, другая американская ведьма, Джиллиан Чемберлен, сказала ей, что их убили не люди, а чародеи.

— Это правда?

— Не знаю, но дело здесь явно не только в ведьме, случайно обнаружившей «Ашмол-782». Ситуация гораздо сложнее, и я намерен в ней разобраться.

Он носит свой лазаревский ковчежец, сказал себе Маркус, заметив серебряный блеск на темном свитере Мэтью.

У них в семье никогда не говорили об Элинор Сент-Леджер и обстоятельствах ее смерти, опасаясь вызвать новый приступ гнева у Мэтью. В 1140 году Мэтью, насколько понимал Маркус, не имел никакого желания покидать Париж, где изучал философию, но своему отцу Филиппу подчинился беспрекословно. Глава семьи вызвал сына в Иерусалим как миротворца: раздоры в Святой Земле не унимались и после завершения похода Урбана II. Там Мэтью встретил Элинор, подружился с ее многочисленным английским семейством и влюбился в нее без памяти.

Клермоны и Сент-Леджеры, однако, часто принимали разные стороны в том или ином вопросе. Старшие братья Мэтью — Хью, Годфри и Болдуин — уговаривали его отказаться от девушки и не мешать им разделаться с ее родственниками, но Мэтью не уступал. Однажды они с Болдуином, поспорив о чем-то связанном с Сент-Леджерами, утратили всякую власть над собой. Послали за Филиппом, но Элинор, не дождавшись его, попыталась сама урезонить братьев. Когда Мэтью и Болдуин пришли в себя, ее было уже не спасти — слишком много крови она потеряла.

Маркус до сих пор не мог понять, почему Мэтью, так любивший Элинор, позволил ей умереть, а Мэтью с того времени надевал ковчег пилигрима лишь в тех случаях, когда боялся кого-то убить или вспоминал Элинор. Может быть, сейчас обе эти причины совпали.

— Эта фотография — не пустая угроза. Хэмиш думает, что самое имя Бишоп заставит чародеев поостеречься, я же боюсь обратного. Диана, каким бы ни был ее врожденный дар, защитить себя не способна и при этом слишком самонадеянна, чтобы просить о помощи. Побудь с ней немного. — Мэтью оторвал взгляд от изображений Ребекки Бишоп и Стивена Проктора. — Я хочу побеседовать с Джиллиан Чемберлен.

— Нет полной уверенности, что фотографию послала она, — указал Маркус. — У снимка два разных запаха.

— Второй принадлежит Питеру Ноксу.

— Но ведь он — член Конгрегации. — В эпоху Крестовых походов демоны, вампиры и чародеи образовали совет, куда вошли по три представителя каждого вида — итого девять. Задачей Конгрегации была безопасность иных — другими словами, забота о том, чтобы никто из них не привлек к себе внимания человека. — Любой шаг в этом направлении могут расценить как выпад против властей. Не станешь же ты подставлять под удар всю нашу семью ради мести какой-то ведьме?

— Сомневаешься в моей лояльности? — промурлыкал Мэтью.

— Нет, в твоей способности судить здраво, — бесстрашно ответил Маркус. — Конгрегация и так уже вправе предъявить тебе претензии из-за этого смешного романа — незачем создавать повод для новых.

Когда Маркус впервые приехал в Европу, его вампирская бабушка объяснила ему, что отныне он связан конвенцией. Нельзя вступать в близкие связи с другими разновидностями иных, а также вмешиваться в человеческую политику и религию. Всех прочих отношений с людьми, включая сердечные, тоже следует избегать, но формально они не запрещены — лишь бы осложнений не возникало. Маркус всегда предпочитал общаться с вампирами и о конвенции до последнего времени практически не вспоминал.

— Теперь это никого уже не волнует. — Мэтью бросил взгляд на дверь в спальню Дианы.

— Она про конвенцию знать не знает, а ты ничего ей не говоришь, — упорствовал Маркус. — Хотя чертовски хорошо понимаешь, что вечно это скрывать от нее нельзя.

— Не станет Конгрегация настаивать на соблюдении правила, принятого чуть не тысячу лет назад, когда мир был совершенно другим. — Взгляд Мэтью остановился на старинной гравюре, где богиня Диана целила из лука в охотника, убегающего от нее через лес. «Становятся уже не охотниками, но преследуемой дичью». Фраза из книги, когда-то написанной его другом, заставила его вздрогнуть.

— Подумай, Мэтью, прежде чем что-то делать.

— Я уже все решил, — не глядя сыну в глаза, сказал старший вампир. — Ну так как — постережешь ее, пока я не приду?

Маркус кивнул, не в силах устоять против мольбы в голосе Мэтью.

Как только дверь за ним закрылась, Маркус вошел к Диане. Приподнял поочередно веки, пощупал пульс. Вокруг пахло страхом, шоком и легким наркотиком. Мэтью по крайней мере хватило ума дать ей транквилизатор.

Закончив осмотр, он выпрямился. Диана морщила лоб, будто и во сне с кем-то спорила. Маркус знал, во-первых, что никакие осложнения ей не грозят — она пережила сильный шок и нуждается в отдыхе, вот и все. Во-вторых, от нее так и разило Мэтью: отец пометил ее намеренно, чтобы каждый вампир знал, чья она. Дело, стало быть, зашло дальше, чем Маркус предполагал. Просто так отец от нее не отвяжется — но если бабушка говорила правду, разлуки не миновать все равно.

Мэтью пришел уже после полуночи — еще более сердитый, чем раньше, но как всегда безупречный. Он запустил пальцы в волосы и прошел прямо в спальню, ни слова не сказав Маркусу.

Тот благоразумно ни о чем не стал спрашивать. Когда Мэтью снова вышел к нему, Маркус задал только один вопрос:

— Ты ей расскажешь о результатах теста?

— Нет, — ответил Мэтью без малейшего чувства вины. — И про чародеев из Конгрегации тоже ничего не скажу. Ей и так уже досталось.

— Диана Бишоп не столь хрупка, как ты думаешь. Ты не имеешь права скрывать от нее такую важную информацию, если по-прежнему намерен встречаться с ней. — Жизнь вампира измеряется не в часах и годах, а в тайнах — как сохраненных, так и раскрытых. Вампиры скрывают все: личные отношения, имена, которыми пользовались, подробности своих многочисленных жизней. У Мэтью секретов больше, чем у кого бы то ни было, и он, как это ни огорчительно, не посвящает в них даже собственную семью.

— Не лезь не в свое дело, Маркус, — проворчал он и теперь.

— Твои проклятущие тайны когда-нибудь погубят семью!

Мэтью сгреб сына за шиворот, не дав ему высказаться.

— Мои тайны, сынок, охраняют семью уже много веков. Где бы ты был без них, скажи-ка?

— Гнил бы, полагаю, в Йорктауне, в безымянной могиле, — прохрипел придушенный Маркус.

Все это время он без особого успеха пытался раскрыть хоть что-нибудь из отцовских секретов. Кто, например, стукнул Мэтью о художествах Маркуса в Нью-Орлеане после того, как Джефферсон приобрел Луизиану у Франции? Маркус сотворил буйную вампирскую семейку из одной молодежи, большей частью игроков и повес. Эту шайку-лейку могли очень просто разоблачить при каждом вечернем выходе, и нью-орлеанские чародеи дали понять, что их присутствие в городе нежелательно.

После этого к ним нежданно-негаданно прибыл Мэтью вместе с другим вампиром, красавицей-полукровкой Жюльет Дюран. Они понемногу начали укрощать Маркусов выводок, но когда эти двое заключили союз с молодым французом-вампиром из квартала Гарден — белокурым фатом с нравом, как у самой Миссисипи, — дело пошло всерьез.

За пару недель семья Маркуса загадочным образом сократилась — одни погибли, другие пропали без вести. Мэтью воздевал руки и сетовал на опасности этого города. Жюльет, которую Маркус сразу возненавидел, тихо улыбалась и что-то ворковала отцу. Маркус еще не видывал такого умелого манипулятора, как она, и был очень рад, когда они с Мэтью расстались.

Под давлением своих уцелевших детей он дал торжественное обещание вести себя хорошо, если Жюльет и Мэтью уедут.

Мэтью дал согласие, предварительно сообщив, какого именно поведения ожидает от семьи де Клермонов. «Если непременно хочешь сделать меня дедом, уделяй больше внимания внукам», — сказал он Маркусу в присутствии старейших и сильнейших вампиров Нью-Орлеана. Маркус до сих пор бледнел, вспоминая об этом.

Кто позволил Мэтью и Жюльет предпринять подобные действия, так и осталось тайной. Его сила, ее хитрость и блеск имени де Клермон могли, конечно, обеспечить им поддержку вампиров, но за всем этим явно крылось что-то еще. Все иные Нью-Орлеана, даже и чародеи, относились к отцу как к августейшей персоне.

Не состоял ли он тогда в Конгрегации? Это многое могло объяснить.

— При всей ее храбрости, — вторгся в воспоминания Маркуса голос Мэтью, — Диане вовсе не обязательно узнавать сразу все. — Мэтью отпустил сына и отошел.

— А о семье она знает? О других твоих детях? — «О твоем собственном отце», — добавил мысленно Маркус.

— Истории других вампиров я не рассказываю. — Мэтью слышал и то, что вслух не произносилось.

— Ты совершаешь ошибку. Диана не скажет тебе «спасибо» за умолчание.

— Это вы с Хэмишем так думаете. Я расскажу ей все, когда она будет готова — не раньше. Сейчас мне нужно увезти ее куда-то из Оксфорда.

— В Шотландию? — Маркус сразу подумал об отдаленном поместье Хэмиша. — Там ее уж точно никто не найдет. Или в Вудсток до твоего отъезда?

— Какого еще отъезда?

— Ты сказал, чтобы я взял твой паспорт. — Мэтью всегда уезжал, когда впадал в гнев, и возвращался успокоенным.

— Я не собираюсь бросать Диану, — отрезал Мэтью. — Мы с ней поедем в Семь Башен.

— Хочешь поселить ее под одной крышей с Изабо?! — вскричал потрясенный Маркус.

— Это и мой дом тоже, — заметил Мэтью, упрямо сжав зубы.

— Твоя мать открыто похваляется убитыми ею ведьмами. В том, что случилось с Луизой и твоим отцом, она винит каждого чародея, который ей попадается.

Мэтью сморщился, и Маркус наконец понял. Фотография убитых чародеев напомнила отцу о смерти Филиппа и о борьбе Изабо с безумием в последующие годы.

Мэтью, явно стараясь придумать что-то еще, сжал ладонями голову.

— Диана не имеет отношения ни к одной из этих трагедий. Изабо поймет.

— Ничего она не поймет, сам знаешь. — Маркус любил свою бабушку и не хотел ее огорчать. Если Мэтью, ее любимец, привезет домой ведьму, ей будет очень плохо.

— Семь Башен — самое безопасное место. Чародеи крепко подумают, прежде чем связываться с Изабо в ее собственном доме.

— Бога ради, не оставляй их вдвоем.

— Не оставлю, — пообещал Мэтью. — Вы с Мириам тем временем поживете в сторожке — пусть все думают, что Диана там с вами. Потом, конечно, обнаружится, что это не так, но несколько дней мы все-таки выиграем. Ключи у привратника. Через несколько часов, когда мы уедем, снимай с кровати покрывало — на нем ее запах, — отправляйся в Вудсток и жди дальнейших распоряжений.

— Но сможешь ли ты защищать и себя, и ведьму?

— Смогу, — уверенно сказал Мэтью.

Маркус кивнул. Вампиры стиснули друг другу руки выше запястий. Все, что требовалось сказать в такие моменты, давно уже было сказано.

Оставшись один, Мэтью сел на диван. Голову он все так же держал в ладонях — его поразило, как энергично противостоял ему сын.

Гравюра с богиней, преследующей добычу, снова привлекла его взгляд.

Ее средь нимф у леса встретил я:

Охотилась за мной моя Диана,

— вспомнил он строки из той же книги.

Диана Бишоп, хотя услышать его никак не могла, зашевелилась и вскрикнула. Мэтью бросился к ней, обнял ее. Стремление защитить эту женщину вспыхнуло в нем с новой силой, и дальнейшие действия обозначились очень четко.

— Я здесь, я с тобой, — шептал он в ее пестрые волосы. Диана во сне стиснула губы, между бровей прорезалась глубокая складка. Он всматривался в это лицо часами и хорошо его изучил, но не переставал дивиться его противоречивой натуре. — Ты околдовала меня, чародейка? — спросил он вслух.

За эту ночь он понял, что нуждается в ней как ни в чем другом. Семья и вкус новой крови отошли на второй план — лишь бы знать, что она в безопасности, что она рядом, что до нее можно дотронуться. Если это и значит быть околдованным, он пропал.

Он обнял ее еще крепче — с бодрствующей Дианой он бы себе этого не позволил. Она вздохнула и притулилась к нему.

Мэтью, не будь он вампиром, ни за что бы не расслышал того, что прошептала она, ухватившись сквозь свитер за его медальон, упершись кулаком в его сердце.

— Ты не пропал, ты нашелся.

Не почудилось ли ему? Нет. Она способна читать его мысли.

Не постоянно, не в сознательном состоянии — пока еще нет. Но это лишь вопрос времени. Скоро Диана будет знать о нем все, что только возможно. Проникнет в его тайны, столь темные и ужасные, что даже у него не хватает смелости о них вспоминать.

— Смелости у меня достанет на нас обоих, — прошелестела она.

— Хорошо, если так, — ответил Мэтью, прислонившись к ней головой.

ГЛАВА 17

Кокон из одеяла обматывал меня словно мумию — когда я пошевелилась, старые пружины задребезжали. Во рту стоял вкус гвоздики.

— Ш-ш-ш, — прошептал мне на ухо Мэтью. Я прижималась к нему спиной — мы лежали рядышком, как две ложки в ящике.

— Сколько сейчас времени? — осведомилась я хрипло.

Мэтью, слегка отстранившись, посмотрел на часы.

— Начало второго.

— А легла я когда?

— Вечером, часов в шесть.

Вечером…

В голове замелькали образы минувшего дня: алхимическая рукопись, угрозы Питера Нокса, искрящие пальцы, фотография мертвых родителей, рука матери, вечно тянущаяся к отцу.

— Ты дал мне какую-то дрянь. — Я попыталась освободить руки. — Я не принимаю наркотических средств, Мэтью.

— Когда у тебя опять будет шок, мучайся сколько угодно. — Мэтью вернул мне свободу одним рывком.

Его резкий тон вызвал в памяти новые картины. Искаженное лицо Джиллиан Чемберлен, ее слова о том, как опасно секретничать, записка с советом помнить. Мне снова было семь, и я не могла понять, как родители, такие живые, вдруг ушли куда-то из моей жизни. Рука матери в том меловом кругу неотвязно стояла перед глазами. Детское горе от потери родителей слилось с новым, взрослым сочувствием к ее отчаянному усилию.

Я вырвалась из объятий Мэтью, подтянула колени к груди, сжалась в комочек.

Он хотел мне помочь, я это чувствовала, но мои смешанные чувства и его сбили с толку.

«Помните, кто вы есть», — ядовито прозвучал в памяти голос Нокса.

«Помни».

Я снова рванулась к Мэтью. Родителей больше нет, зато он здесь. Приткнув голову под его подбородок, я дождалась следующего удара сердца. Медленное вампирское сердцебиение вскоре усыпило меня опять.

Когда я проснулась снова, было темно, и мое собственное сердце стучало вовсю. Откинув покрывало, я села. Мэтью включил лампу. По его тени я поняла, что он больше не лежит со мной рядом.

— Что с тобой? — спросил он.

— Магия нашла меня, как я ни пряталась. Магия и чародеи. Меня убьют за колдовство, как убили моих родителей. — Выпалив все это единым духом, я вскочила с кровати.

— Нет-нет, — сказал Мэтью, став между мной и дверью. — Пора остановиться и посмотреть опасности в глаза, какой бы она ни была. Нельзя бегать вечно.

Какая-то часть меня сознавала, что это правда. Все прочие части порывались удрать во тьму, но попробуй убеги, когда вампир стоит на дороге.

Воздух внезапно пришел в движение, прогоняя ощущение западни. Холодные струйки забирались в штанины, поднимали волосы вокруг головы. Мэтью выругался и шагнул ко мне, протянув руку. Легкий бриз перешел в ветер, заколыхавший простыни и занавески.

— Все в порядке, — громко, чтобы перекричать его шум, заявил Мэтью.

Меня это не успокоило. Ветер продолжал нарастать, и мои руки поднимались, создавая защитную колонну из воздуха, не менее надежную, чем стеганый кокон. Мэтью так и стоял с простертой рукой, не сводя с меня глаз. Я хотела сказать ему «не подходи», но изо рта вырвалось лишь холодное дуновение.

— Все в порядке, — повторил он, глядя мне в глаза. — Я не сойду с места.

Лишь когда он произнес это вслух, я поняла, в чем, собственно, дело.

— Обещаю, — добавил он твердо.

Циклон вокруг меня превратился в нормальный ветер, потом в бриз и затих окончательно. Я рухнула на колени.

— Что со мной происходит? — Каждый день я бегала, гребла, занималась йогой — но теперь мое тело, всегда такое послушное, начало вытворять что-то невообразимое. Я посмотрела вниз, желая удостовериться, что мои руки не бьются током и ветер не свищет около ног.

— Колдовской ветер, — пояснил Мэтью, по-прежнему не двигаясь с места. — Слышала о таком?

Я слышала о ведьме из Олбани, умевшей вызывать бурю, но термина «колдовской ветер» не знала.

— В общем-то нет, — призналась я, оглядывая свои конечности.

— Некоторые чародеи, в том числе и ты, от природы способны управлять воздушной стихией.

— Я ею не управляла.

— Ты проделывала это впервые. — Мэтью обвел рукой комнату: простыни и занавески на месте, разбросанные вчера шмотки так и валяются на комоде и на полу. — Мы с тобой стоим на ногах, и не похоже, что здесь прошел торнадо — для начала совсем неплохо.

— Но я ничего такого не собиралась делать. Неужели это происходит со всеми ведьмами — электрический ток и ветер, который не вызываешь? — Я отбросила волосы с глаз. После всего, что случилось за последние сутки, меня пошатывало.

Мэтью подался ко мне, намереваясь подхватить, если я упаду.

— Искры и колдовской ветер — редкое явление в наши дни. Магия, заключенная в тебе, ищет выхода, хочешь ты того или нет.

— Я почувствовала себя загнанной в угол.

— Это я виноват, — устыдился Мэтью. — Иногда я просто не знаю, что с тобой делать. Ты как перпетуум мобиле — я хотел только, чтобы ты на миг остановилась и выслушала меня.

Вампира, который так редко дышит, моя неугомонность должна раздражать вдвойне. Расстояние между мной и Мэтью опять увеличилось и продолжало расти. Я попыталась стоять твердо, не шатаясь.

— Я прощен? — спросил Мэтью. Я кивнула. — Можно? — Он указал себе под ноги. Я кивнула еще раз.

Он сделал три быстрых шага, и я упала ему на грудь, как в тот первый вечер, когда встретила его в Бодли. Но теперь я не спешила отпрянуть — идущий от него холод скорее успокаивал меня, чем пугал.

Мы простояли так несколько мгновений. Мое сердце угомонилось; его руки держали меня легко, не сжимая, и только прерывистое дыхание выдавало, как непросто это ему дается.

— Ты тоже меня извини. — Я прижалась щекой к его колючему свитеру. — Постараюсь держать свою энергию под контролем.

— Тебе не за что извиняться, и принуждать себя тоже не надо. Хочешь чаю? — Его губы ласкали мою макушку.

За окном ничего не брезжило.

— Который час?

Он обнял меня за плечи и показал часы на запястье.

— Начало четвертого.

Я застонала.

— Чай был бы очень кстати.

— Сейчас заварю. — Он отпустил мою талию.

Я поплелась на кухню следом за ним — он рылся среди пакетиков и жестянок.

— Я предупреждала, что люблю чай.

Мэтью извлек очередной пакет из-за кофейника, которым я редко пользовалась.

— Имеются предпочтения?

— Вон тот черный, с золотой надписью. — Зеленый чай — как раз то, что надо.

Он поставил чайник, залил кипятком душистые листья, подвинул ко мне щербатую кружку. Ароматы чая, ванили, лимона не сочетались с Мэтью, но все-таки успокаивали.

Мэтью тоже налил себе, раздул ноздри.

— Неплохо пахнет, — признал он и сделал глоток. Раньше он при мне пил только вино.

— Где сядем? — спросила я, держа в ладонях горячую кружку.

— Вон там. — Он кивнул на гостиную. — Надо поговорить.

Он занял угол удобного старого дивана, я примостилась напротив. Чайный парок щекотал мне лицо, напоминая о колдовском ветре.

— Я никак не пойму, почему Нокс думает, будто именно ты сняла чары с «Ашмола-782».

Я передала ему наш разговор у ректора.

— Он говорит, что в годовщину своего наложения чары делаются нестойкими. Другие чародеи — настоящие, владеющие магией — пытались снять их и не сумели. Я, по мнению Нокса, всего лишь оказалась в нужном месте в нужное время.

— Некий талантливый чародей наложил на книгу чары, которые, как я подозреваю, снять почти невозможно. До тебя рукопись не давалась никому, независимо от мастерства и времени года. — Мэтью смотрел в свою кружку. — А тебе почему-то далась. Вопрос в том, почему и как.

— В то, что я еще до рождения была как-то связана с этими чарами, поверить труднее, чем в обыкновенное совпадение. Если такая связь существует, почему рукопись не пришла ко мне снова? — Мэтью открыл было рот, но я заявила: — К тебе это отношения не имеет.

— Что ж, Нокс знает толк в своем деле… возможно, эти чары действительно колеблются время от времени.

— Хотела бы я уложить все это в какую-то схему. — Передо мной возник белый стол с разложенными на нем кусочками головоломки. Я повертела туда-сюда некоторые из них — рукопись, Нокса, родителей, — но они отказывались складываться в картинку.

— Диана?

— Да?

— Что ты делаешь?

— Ничего, — быстро сказала я.

— Нет. Ты колдуешь. — Мэтью поставил чашку. — Я это чую. И вижу, потому что ты светишься.

— Я всегда так делаю, когда решаю какую-нибудь задачу, — потупилась я — говорить об этом мне было трудно. — Представляю, что собираю пазл на белом столе. Разноцветные кусочки движутся сами собой. Складываясь во что-то осмысленное, они останавливаются — это значит, что я на верном пути.

— Как часто ты играешь в эту игру? — спросил после долгой паузы Мэтью.

— Постоянно, — неохотно призналась я. — Когда ты был в Шотландии, я поняла, что это тоже своего рода магия. Вроде того, что я и не оборачиваясь знаю, кто на меня сейчас смотрит.

— Вот она, схема, которую ты искала. Ты пользуешься магией бессознательно.

— То есть как? — Частицы пазла пустились в пляс на белом столе.

— Занимаясь, скажем, бегом, греблей и йогой, ты об этом не думаешь — по крайней мере не прикладываешь сознательных усилий. Разум перестает сдерживать твои таланты, и они выходят наружу.

— Но когда начался ветер, я думала.

— Тогда тобой владело сильное чувство. — Мэтью подался вперед, упершись локтями в колени. — Чувства всегда отодвигают интеллект на второй план. Когда твои пальцы стали искрить, тоже так было — и с Мириам, и со мной. Твой белый стол — исключение из общего правила.

— Значит, эти силы включаются просто по настроению? Кто же захочет быть ведьмой, если они распоясываются ни с того ни с сего?

— Многие, думаю, захотели бы. — Мэтью отвел глаза. Когда он снова поднял их на меня, диван скрипнул. — Хочу попросить тебя кое о чем — только ты подумай, прежде чем отвечать, хорошо?

— Ладно.

— Я хочу отвезти тебя домой.

— Обратно в Америку не поеду, — выпалила я, нарушив свое обещание.

— Не к тебе домой, а к себе. Ты должна уехать из Оксфорда.

— Я же согласилась на Вудсток.

— В Олд-Лодж я просто живу, Диана. Мой родной дом во Франции.

— Во Франции? — Я отвела волосы, чтобы лучше видеть его.

— Чародеи во что бы то ни стало хотят добыть «Ашмол-782» и скрыть его от прочих иных. Их сдерживает лишь убеждение, что чары сняла ты, и уважение к твоему имени. Когда Нокс и другие обнаружат, что ты не пользовалась магией и чары тебе открылись сами собой, они захотят узнать, как это вышло.

Я зажмурилась, очень ясно увидев перед собой своих мертвых родителей.

— И в средствах они стесняться не будут.

— Думаю, нет. — На лбу у Мэтью запульсировала знакомая жилка. — Я видел фотографию, которую ты получила, и хочу увезти тебя подальше от библиотеки и Питера Нокса. Погости немного под моим кровом.

— Джиллиан сказала, что их убили чародеи. — Меня поразило, как сократились его зрачки, занимавшие обычно чуть ли не всю радужку. И бледность его этой ночью была не такой заметной, даже губы чуть-чуть окрасились. — Правда это?

— Точно не знаю, Диана. Нигерийские хауса верят, что сила колдуна заключена в камнях, которые лежат у него в желудке. Твоему отцу вскрыли живот, так что чародеи — самая правдоподобная версия.

Мой автоответчик тихо щелкнул и замигал. Я испустила стон.

— Твои тетушки звонят уже пятый раз, — сказал Мэтью.

Звук я убавила до предела, но вампир, вероятно, слышал все сообщения.

Я сняла трубку. Перекричать взволнованную Сару было не так-то просто.

— Мы думали, что тебя и в живых уже нет. — Меня вдруг поразила мысль, что мы с Сарой — последние в роду Бишопов. Я хорошо представляла, как она сидит с трубкой на кухне и волосы у нее стоят дыбом. Она стареет, хоть и бодрится, а то, что я далеко и в опасности, подкашивает ее еще больше.

— Я живехонька, и у меня в гостях Мэтью. — Я улыбнулась ему, но он не ответил.

— Что происходит? — спросила Эм. После смерти моих родителей она поседела, хотя ей тогда и тридцати не было. Так с тех пор и не восстановилась — того и гляди, ветром ее унесет. Шестое чувство подсказывает ей, что в Оксфорде дела плохи, и держит ее в постоянной тревоге.

— Да ничего особенного. Я попыталась взять рукопись снова — правда, на сей раз мне это не удалось. — Неодобрительный взгляд Мэтью ввинчивался в мое плечо двумя ледяными бурами.

— По-твоему, мы из-за книги тебе звоним? — вознегодовала Сара.

Холодные пальцы отобрали у меня трубку. Я потянулась за ней, но Мэтью сжал мне запястье и покачал головой.

— Это Мэтью Клермонт, мисс Бишоп. Диана подвергается угрозам со стороны других чародеев. Один из них — Питер Нокс.

Не требовалось быть вампиром, чтобы услышать, как взвыла Сара на том конце.

Мэтью вернул мне трубку.

— Питер Нокс! — Мэтью зажмурился, Сарин крик терзал ему уши. — И давно он там ошивается?

— С самого начала, — нерешительно призналась я. — Он и есть тот колдун, что пытался залезть ко мне в голову.

— Но ты его не пустила, правда? — с испугом спросила Сара.

— Я сделала что могла. Не могу дать точного отчета в том, что касается магии.

— У многих из нас были проблемы с Питером Ноксом, лапочка, — вмешалась Эм. — И отец твой ему не доверял ни на грош.

— Отец?! — Пол под ногами закачался, рука Мэтью обхватила меня за талию. Труп с разбитой головой и вспоротым торсом замаячил передо мной.

— Что с тобой такое, Диана? — спросила Сара. — Питер Нокс может напугать кого угодно, это понятно, но ведь дело не только в нем?

Я вцепилась в Мэтью, ища поддержки.

— Кто-то прислал мне фотографию мамы с папой.

В трубке воцарилось молчание.

— Ох, Диана, — пролепетала наконец Эм, а Сара мрачно осведомилась:

— Ту самую?

— Да, — прошептала я.

Сара выругалась.

— Пусть он опять возьмет трубку.

— Он тебя и так слышит, — заверила я. — С тем же успехом можешь сказать все мне.

Мэтью начал массировать затвердевшие мышцы на моей пояснице.

— Хорошо, тогда послушайте оба. Тебе надо уехать как можно дальше от Питера Нокса. Пусть твой вампир за этим присмотрит, если не хочет передо мной отвечать. Стивен Проктор был самым покладистым чародеем на свете — надо было очень постараться, чтобы он кого-нибудь невзлюбил. Возвращайся домой, Диана. Немедленно.

— Нет, Сара. Я еду во Францию с Мэтью. — Альтернатива Сары, куда менее привлекательная, убедила меня согласиться.

Молчание.

— Во Францию? — эхом откликнулась Эм.

Мэтью протянул руку.

— Мэтью хочет что-то тебе сказать. — Я вручила ему трубку, не дав Саре возразить.

— У вас есть определитель номера, мисс Бишоп?

Я фыркнула. Коричневый аппарат, висящий на стене в кухне, оснащен диском и шнуром с милю длиной, чтобы Сара могла расхаживать, когда говорит. Номер, даже местный, набирается целую вечность — какой там определитель.

— Нет? Тогда запишите, пожалуйста. — Мэтью медленно продиктовал номер своего мобильника и другой, предположительно домашний. За этим последовала инструкция по набору международных кодов. — Звоните в любое время.

Сара, судя по его озадаченному лицу, отмочила в ответ нечто резкое.

— Я позабочусь о ней, — сказал он и передал трубку мне.

— Ну все, пойду собираться. Целую вас обеих. Не беспокойтесь.

— «Не беспокойтесь», — передразнила Сара. — Подумаешь тоже, единственная племянница.

— Как тебе втолковать, что у меня все в порядке? — вздохнула я.

— Для начала подходи иногда к телефону.

Повесив наконец трубку, я старалась не смотреть Мэтью в глаза.

— Сара права — это я во всем виновата. Веду себя, точно какой-нибудь человек.

Он отошел от меня, насколько позволяли размеры комнаты, и сел на диван.

— Ты определила место магии в своей жизни, когда была испуганным, одиноким ребенком. Теперь ты и шагу не можешь ступить, не подумав, правильно ли ставишь ногу — как будто все твое будущее зависит от этого.

Я, к его заметному испугу, уселась рядом и взяла его руки в свои. Мне очень хотелось сказать ему, что все будет хорошо, но я подавляла это желание.

— Когда будешь во Франции, попробуй жить просто, не боясь, что вот-вот совершишь ошибку, — продолжал он. — Мне хочется, чтобы ты отдохнула — я ведь никогда не видел тебя спокойной. Ты даже во сне ворочаешься.

— Некогда отдыхать, Мэтью. — Я уже сомневалась, стоит ли уезжать из Оксфорда. — До симпозиума по алхимии осталось всего шесть недель. Я должна сделать вступительный доклад, а он у меня едва начат. Без доступа в Бодли я ни за что не допишу его вовремя.

— Твой доклад, кажется, посвящен алхимической иллюстрации? — задумчиво прищурился Мэтью.

— Традиционной английской аллегории, если точнее.

— Тогда тебе, думаю, интересно будет посмотреть мой экземпляр «Восходящей Авроры». Четырнадцатый век, но иллюстрации французские, к сожалению.

Я округлила глаза. «Восходящая Аврора» — это прославленный труд о противоположных силах алхимической трансформации: золоте и серебре, мужском и женском началах, свете и тьме. С крайне сложными и загадочными иллюстрациями.

— Самая ранняя известная копия «Авроры» относится к 1420 году.

— Моя написана в 1356-м.

— Тогда в ней не может быть иллюстраций, — заметила я. Найти иллюстрированный алхимический труд ранее 1400 года столь же реально, как обнаружить «Форд-Т» на поле битвы при Геттисберге.

— И тем не менее они есть.

— Все тридцать восемь штук?

— Все сорок, — с улыбкой поправил Мэтью. — Похоже, твои предшественники кое в чем заблуждались.

Открытия такого масштаба случаются редко. Подержать в руках иллюстрированную «Восходящую Аврору» четырнадцатого века историку доводится только раз в жизни.

— Но текст тот же? Что изображено на лишних картинках?

— Вот приедешь и увидишь сама.

— Тогда поехали. — Может быть, я после долгих бесплодных усилий все-таки допишу свой доклад.

— Ради собственной безопасности ты не хотела ехать, а ради манускрипта готова? — Мэтью скорбно покачал головой. — Здравомыслящая женщина.

— Здравым смыслом я никогда не славилась. Когда отправляемся?

— Через час, если ты не против.

— Через час? — Выходит, он не вдруг принял это решение — он спланировал все, пока я спала.

Мэтью кивнул.

— На старой американской базе ждет самолет. Сколько тебе нужно на сборы?

— Смотря что с собой брать. — Голова у меня пошла кругом.

— Ничего такого. Возьми теплые вещи — ну и беговые кроссовки, конечно. Мы там будем вдвоем, не считая матушки и ее экономки.

— Мэтью… я не знала, что у тебя есть мать.

— Матери есть у всех. — Серые глаза взглянули прямо в мои. — У меня их две: та, что родила, и Изабо, сделавшая меня вампиром.

Мэтью — одно дело, а полный дом незнакомых вампиров — совсем другое. Даже моя жажда научных открытий не выдерживала такой перспективы.

— Так я и думал, — огорчился Мэтью, заметив мои колебания. — У тебя, конечно, нет причин доверять Изабо, но она дала слово — за себя и за Марту, — что в ее доме тебе ничего не будет грозить.

— Если ты им доверяешь, то и я тоже. — К собственному удивлению, я сказала это от чистого сердца, хотя он ведь должен был их спросить, не намерены ли они испить моей кровушки.

— Спасибо, — просто сказал он и перевел взгляд на мои губы, отчего меня пронизала сладкая дрожь. — Ты укладывайся, а я сполоснусь и сделаю пару звонков.

Когда я проходила мимо него, он взял меня за руку, и я снова испытала столкновение его холода с моим ответным теплом.

— Ты поступаешь правильно, — тихо промолвил он и разжал пальцы.

Сборы, к несчастью, пришлись на канун стирки. В поисках чистого я откопала в шкафу несколько почти одинаковых черных штанов, сколько-то леггинсов, полдюжины свитеров и маек с длинными рукавами. Сдернула сверху потрепанную йельскую сумку, синюю с белым. Уложила в нее все отобранное плюс пуловер с начесом, кроссовки, носки, белье, старый комплект для йоги. Буду в нем спать, поскольку приличной пижамы у меня нет. Памятуя о матери Мэтью, француженке как-никак, я добавила выходную блузку и брюки.

Мэтью, поговорив по телефону с Фредом и с Маркусом, вызвал такси. Я с сумкой на плече протиснулась в ванную, закинула внутрь зубную щетку, щетку для волос, мыло, шампунь, фен, тюбик с тушью. Я ею редко пользуюсь, но авось пригодится.

Закончив, я вышла в гостиную. Мэтью просматривал сообщения на своем мобильнике с моим ноутбуком у ног.

— Это все? — удивился он, взглянув на матерчатую дорожную сумку.

— Ты же сказал, что много мне не понадобится.

— Да, но женщины в этих делах меня никогда не слушают. Мириам, собираясь на уик-энд, везет столько, что Иностранный легион одеть можно, мать громоздит кучу кофров. Луиза с твоим багажом и через улицу не перешла бы, что уж говорить о выезде за границу.

— Высокий стиль, как и здравый смысл, к моим достоинствам не относится.

Мэтью одобрительно кивнул.

— Паспорт взяла?

— Он в сумке для ноутбука.

— Тогда выходим. — Мэтью в последний раз оглядел комнату.

— Где фотография? — Мне показалось неправильным бросать ее здесь.

— У Маркуса.

— Маркус сюда приходил? Когда? — нахмурилась я.

— Пока ты спала. Хочешь вернуть ее? — Палец Мэтью завис над кнопкой мобильника.

— Нет. — Я не хотела снова смотреть на это, если подумать.

Мэтью взял сумки и без происшествий препроводил их вниз вместе со мной. У ворот уже стояло такси. Наскоро переговорив с Фредом, Мэтью дал ему какую-то карточку и пожал руку. Мне явно не светило узнать, какой договор они заключили. Мы сели в такси, и огни Оксфорда остались позади.

— Почему ты не взял свою машину? — спросила я.

— Чтобы Маркусу не пришлось ее забирать.

Меня укачивало от плавной езды. Привалившись к плечу Мэтью, я задремала.

Мы поднялись в воздух, как только у нас проверили паспорта, а пилот заполнил свои бумажки. Диваны, на которых мы сидели, стояли друг против друга, их разделял низкий столик. Я все время зевала, ослабляя давление в ушах. Как только самолет набрал высоту, Мэтью отстегнул ремень и достал из шкафчика под окнами подушки и одеяло.

— Скоро будем во Франции. — Он положил подушки на мой диван, почти с двуспальную кровать шириной, приготовился укрыть меня одеялом. — Поспи, пока мы летим.

Но мне не хотелось спать. Честно говоря, я боялась — проклятая фотография отпечаталась на изнанке моих век. Мэтью присел передо мной, не выпуская из рук одеяла.

— Что с тобой?

— Не хочу закрывать глаза.

Он сел рядом и прислонил одну подушку к себе, сбросив на пол все прочие.

— Иди сюда, — сказал он, похлопывая по ней. Я вытянулась на мягкой коже, используя его колени как изголовье. Одеяло тут же укрыло меня уютными складками.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Пожалуйста. — Он коснулся своих губ, потом моих. Я ощутила вкус соли. — Спи, я с тобой.

И я уснула — глубоко и без сновидений. Мэтью разбудил меня, тронув холодными пальцами мою щеку, и сказал, что мы скоро пойдем на посадку.

— Который час? — спросила я, потеряв всякую ориентацию.

— Около восьми.

— И где мы сейчас находимся? — Я села, нашаривая ремень.

— В Оверни, недалеко от Лиона.

— В самом центре страны? — спросила я, представив себе карту Франции. Мэтью кивнул. — Ты здешний?

— Да, и родился и возродился в этих краях. Мой дом — отчий дом — в паре часов езды. Будем там еще утром.

Мы сели на частном поле местного аэропорта. Скучающий чиновник, проверявший наши документы, мигом встрепенулся при виде фамилии Мэтью.

— Ты всегда так путешествуешь? — Это, конечно, куда проще, чем лететь через лондонский Хитроу или парижский Шарль-де-Голль.

— Да, — ничуть не смутившись, ответил Мэтью. — Только в эти моменты меня искренне радует, что я вампир и денег мне девать некуда.

Остановившись рядом с «рейнджровером» размером со штат Коннектикут, Мэтью достал из кармана ключи. Открыл заднюю дверцу, закинул внутрь мой багаж. «Рейнджровер», не столь шикарный, как «ягуар», искупал недостаток блеска солидностью. Настоящая бронемашина.

— По французским дорогам ни на чем другом не проехать? — поинтересовалась я.

— Погоди, ты еще не видела дом моей матери, — засмеялся Мэтью.

Мы поехали на запад через красивую местность с множеством крутых горок и великолепных шато. Поля и виноградники разбегались во все стороны — эта земля даже под стальным небом играла всеми оттенками зелени. Надпись на указателе «Клермон-Ферран» явно не была совпадением.

Мэтью свернул на боковую дорогу, притормозил, показал куда-то вперед.

— Ну, вот и Семь Башен.

Среди круглых пригорков стоял холм с плоской вершиной, увенчанный громадой из розового и желтого камня. Семь башенок по бокам, зубчатые стены, укрепленные ворота. Не просто декоративный замок, где в лунные ночи устраиваются балы. Крепость.

— Вот это называется домом?

— Ну да. — Мэтью набрал на мобильнике номер. — Maman? Мы почти приехали.

Ему что-то ответили и тут же прервали связь. Мэтью, криво улыбаясь, тронулся с места.

— Она ждет нас? — Я сделала усилие, чтобы голос не дрогнул.

— Ждет.

— И что… все в порядке? — «Это ничего, что ты везешь домой ведьму?» — подразумевал мой завуалированный вопрос.

— Изабо в отличие от меня не любит сюрпризов.

Мэтью свернул на обсаженную каштанами дорожку вроде козьей тропы, поднялся на холм, проехал между двумя из семи башен в мощеный двор перед главным зданием. Справа и слева партерами тянулись сады, переходящие в лес.

— Готова? — спросил Мэтью, припарковавшись.

— Как нельзя более.

Он открыл дверцу, помог мне выйти. Одергивая свой черный жакет, я смотрела на фасад замка и думала: то ли еще будет внутри.

Дверь отворилась.

— Courage,[36] — сказал Мэтью, поцеловав меня в щеку.

ГЛАВА 18

Величественная и холодная Изабо, стоя в дверях своей твердыни, гневно взирала на сына.

Мы поднялись по ступеням, и Мэтью, чтобы поцеловать ее, согнулся на добрый фут.

— Войдем или будем знакомиться прямо здесь?

Изабо пропустила нас в замок. Ее глаза прожигали меня насквозь. Пахло от нее чем-то похожим на сарсапарель с леденцами. Через темный коридор с пиками, направленными прямо в голову гостю, мы прошли в холл с высокими сводами. Роспись на стенах, явно относящаяся к девятнадцатому веку, изображала собой нечто средневековое. Львы, лилии, змея, кусающая свой хвост, морские раковины. Винтовая лестница в дальнем конце вела на одну из башен.

Здесь я в полную силу ощутила на себе взгляд Изабо. Она служила воплощением той устрашающей элегантности, которая у француженок, похоже, в крови. Подобно сыну — выглядевшему чуть старше ее — она носила монохромные цвета, делавшие бледность не столь заметной, только ее гамма восходила от кремового к светло-коричневому. Все в этом ансамбле, от темно-желтых туфель из мягкой кожи до топазовых серег, было просто, но дорого. Радужка окружала расширенные зрачки изумрудными кольцами, высокие скулы спасали ослепительно-белое лицо от пошлой красивости. Волосы имели цвет и текстуру меда, на шее был повязан шарф из золотистого шелка.

— Надо быть осторожнее, Мэтью. — Ее акцент придавал старинное звучание его имени; голос, мелодичный и завлекающий, как у всех вампиров, напоминал далекий перезвон колокольчиков.

— Боишься сплетен, Maman? Ты же всегда гордилась своими радикальными взглядами. — Снисходительность в тоне Мэтью сочеталась с нетерпением. Брошенные им ключи скользнули по полированному столу и уткнулись в фарфоровую китайскую чашу.

— Никогда не была радикалом, — ужаснулась Изабо. — Новшествам придают слишком большое значение.

Она оглядела меня с ног до головы, и ее прелестный рот сжался в тонкую линию.

Неудивительно, что увиденное ей не понравилось. Я попыталась взглянуть на себя ее глазами: песочные волосы, не очень густые и не слишком ухоженные, россыпь веснушек из-за долгих часов на воздухе, длинноватый нос. Лучше всего у меня глаза, но недостаток стиля и они не могут восполнить. На фоне ее элегантности и всегдашней безупречности Мэтью я выглядела и чувствовала себя как неприметная мышка. Я снова одернула жакет. Хорошо хоть, что пальцы не электрические — будем надеяться, что свечения, о котором говорил Мэтью, я тоже не демонстрирую.

— Диана Бишоп — моя мать, Изабо де Клермон, — произнес Мэтью.

Изабо чуть заметно раздула ноздри.

— Не люблю, как пахнет от ведьм. Что-то сладкое и омерзительно зеленое, как весна. — Она в совершенстве владела английским.

Мэтью разразился речью на смеси французского, испанского и латыни. Голоса он не повышал, но гнев чувствовался безошибочно.

— Cela suffit.[37] — Изабо провела рукой по горлу, я, сглотнув, невольно потянулась к воротнику жакета. — Диана, — с непривычной интонацией протянула она и подала мне руку. Я слегка пожала ее холодные белые пальцы. Мэтью держал меня за левую руку, и мы на миг образовали странный кружок из двух вампиров и одной ведьмы.

— Encantada.

— Она рада с тобой познакомиться, — перевел Мэтью, выразительно посмотрев на нее.

— Да-да, — нетерпеливо бросила Изабо, повернувшись к нему. — Она, разумеется, говорит только на английском и новофранцузском. Теплокровные в наши дни получают плохое образование.

В этот момент в зал вошла пожилая женщина с белоснежным лицом и до странности темными волосами, уложенными в замысловатую корону из кос.

— Мэтью! — воскликнула она, протянув к нему руки. — Cossi anatz?

— Va plan, merces. E tu? — Мэтью обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Aital aital. — Она с гримасой схватилась за локоть. Мэтью посочувствовал, Изабо нетерпеливо воздела глаза к потолку.

— Марта, это Диана, мой друг.

Марта тоже была вампиром — одним из самых старых, виденных мной. Она, видимо, возродилась уже на седьмом десятке: возраст, несмотря на отсутствие седины, выдавали многочисленные морщины, а узловатые пальцы даже вампирская кровь не могла распрямить.

— Добро пожаловать, Диана, — сказала она, глядя мне в глаза и беря меня за руку. Песок в ее голосе был перемешан с патокой. — Elle est une puissante sorciere, — объявила она Мэтью, расширив ноздри.

— Она говорит, ты сильная ведьма, — пояснил он. Его близость снимала тревогу, вызванную тем, что меня обнюхивала вампирша.

Не зная, как ответить ей по-французски, я ограничилась слабой улыбкой.

— Да ты едва на ногах держишься, — сказал Мэтью, посмотрев на меня, и заговорил с обеими женщинами на незнакомом мне языке. Разговор сопровождался энергичными жестами, вздохами и закатыванием глаз. Когда Изабо упомянула Луизу, Мэтью рассердился опять и отрезал что-то безапелляционным тоном.

— Хорошо, Мэтью, — пожала плечами его мать.

— Сейчас мы тебя устроим, — обратился он ко мне потеплевшим голосом.

— Я принесу еды и вина, — на неуверенном английском сказала Марта.

— Спасибо, — ответила я. — И вам, Изабо, спасибо, что согласились меня принять.

Она ощерила зубы. Я, толкуя сомнение в ее пользу, сочла это за улыбку.

— И воды тоже, Марта, — попросил Мэтью. — Я, кстати, заказал кое-какие продукты.

— Часть уже привезли, — язвительно сообщила Изабо. — Листья какие-то, овощи, яйца. Нашел что заказывать.

— Диану надо чем-то кормить, Maman. Я же помню, какие у вас запасы. — События прошлого вечера и этот чуть теплый прием начинали подрывать долгое терпение Мэтью.

— У меня вот свежая кровь вышла, но ее из Парижа среди ночи Виктуар и Ален не доставят.

У меня, к большому удовольствию Изабо, подкосились коленки.

Мэтью с безнадежным вздохом взял меня под руку и сказал, подчеркнуто игнорируя Изабо:

— Марта, не могла бы ты приготовить Диане яичницу, тост и чашечку чая?

Экономка, переводя взгляд с хозяйки на ее сына, как зритель на теннисном матче, засмеялась, кивнула и проговорила:

— Ок.

— Увидимся за обедом, — сказал, уводя меня, Мэтью. Глаза женщин уперлись мне в спину четырьмя ледяными пятнами.

— Что тебе говорила Марта? — спросила я шепотом, хотя шептать в этом доме не было никакого смысла: все равно услышат.

— Что мы хорошо смотримся вместе.

— Не хочется, чтобы Изабо злилась все время, пока я буду здесь жить.

— Не обращай внимания. Кто лает, тот не кусается.

Следующая комната была длинная, с большим количеством разностильных столов и стульев. Над одним из двух каминов скрестили копья два рыцаря в блестящих доспехах. Крови не пролилось — фреску, очевидно, писал тот же сентиментальный энтузиаст, что украшал холл. В другой комнате сквозь открытую дверь виднелись шкафы с книгами.

— Библиотека? — воодушевилась я, мигом забыв о враждебности Изабо. — Нельзя ли посмотреть «Аврору» прямо сейчас?

— Позже, — твердо ответил Мэтью. — Когда поешь и поспишь.

Он привычно лавировал в лабиринте старинной мебели, я же за недостатком опыта стукнулась бедром о пузатый комод, и на нем закачалась ваза.

— Подниматься долго, а ты устала, — сказал он, подведя меня к лестнице. — Может, взять тебя на руки?

— Вот еще, — возмутилась я. — Еще через плечо меня перекинь, как рыцарь — пленную горожанку. — У Мэтью в глазах заплясали чертики. — Что тут смешного?

Но он все-таки засмеялся. Благодаря эху мне показалось, что здесь собралась целая компания развеселых вампиров. Я осталась при своем мнении: по этой лестнице наверняка втащили множество женщин, но я пойду своими ногами.

На пятнадцатой ступеньке я сильно запыхалась. Лестницы в этом замке строились для вампиров вроде Мэтью, длинноногих и не знающих устали, но я стиснула зубы и продолжала взбираться. Лестница, как вскоре выяснилось, вела прямо в комнату.

Я в изумлении поднесла руку ко рту.

Не требовалось сообщать мне, чья это комната — на ней лежал отпечаток Мэтью.

Мы находились в круглой башне на задней стороне дома — в той, что сохранила свою коническую медную крышу. В высоких узких окнах виднелись пестрящие осенними красками поля и деревья.

Книжные шкафы вдоль стен придавали комнате, тоже круглой, прямоугольные очертания. В стену, примыкавшую к центральному зданию, был вделан большой камин, чудом избежавший живописи девятнадцатого столетия. Кресла, кушетки, подушки были выдержаны в зеленых, коричневых и золотистых оттенках, отчего комната, несмотря на свою обширность и большое количество серого камня, выглядела уютной и теплой.

Но самый большой интерес представляла коллекция, собранная хозяином за одну из своих жизней. На полке, рядом с морской раковиной, стояла неизвестная картина Вермеера — все полотна этого художника я знала наперечет. Кажется, портрет Мэтью? Ужасно похож. Над камином меч, такой тяжелый и длинный, что только вампир и мог управляться с ним. В углу доспехи размера Мэтью, напротив подвешен человеческий скелет, скрепленный чем-то вроде фортепианной струны. На столе рядом два микроскопа старинной работы, семнадцатый век, если не ошибаюсь. В стенной нише, около вырезанной из слоновой кости Девой Марии, резное распятие, украшенное россыпью красных, зеленых, синих камней.

Снежный взгляд Мэтью тронул мое лицо.

— Твой музей, — произнесла я, чувствуя, что каждый экспонат здесь обладает своей историей.

— Кабинет, всего-навсего.

— Где ты их… — начала я, показывая на микроскопы.

— Позже, — повторил он. — До тебя еще тридцать ступенек.

Новая лестница поднималась куда-то в небо. Через тридцать трудных шагов я оказалась в другой круглой комнате, где царила огромная ореховая кровать с четырьмя столбиками, балдахином и тяжелым пологом. Вверху стропила, поддерживающие медную кровлю, у одной стенки стол, в другой камин и удобные кресла рядом. За приоткрытой дверью видна колоссальная ванна.

— Орлиное гнездо, — прокомментировала я, посмотрев в окно. Мэтью любовался этим пейзажем начиная со Средневековья. Приводил ли он сюда других женщин? Я была уверена, что приводил, но не думала, что их было много. В этом замке, по всей видимости, посторонних не привечали.

— Одобряешь? — спросил Мэтью из-за плеча, легонько дохнув мне в ухо.

Я кивнула и поинтересовалась, не удержавшись:

— Сколько лет?

— Башне-то? Около семисот.

— А деревне? Они знают про вас?

— Да. Вампирам, как и чародеям, безопаснее жить в общине, где о них знают, но вопросов не задают.

Бишопы поколениями жили в Мэдисоне, и никто шума не поднимал. Мы прятались на виду у всех, Питер Нокс тоже.

— Спасибо, что привез меня в Семь Башен. Здесь в самом деле гораздо безопасней, чем в Оксфорде. — (Несмотря на Изабо).

— А тебе спасибо, что не дрогнула перед матушкой. — Мэтью усмехнулся, точно подслушав мои невысказанные слова. — Она, как большинство родителей, чересчур меня опекает. — От него веяло свежей гвоздикой.

— Я чувствовала себя идиоткой, к тому же плохо одетой. Ни одна из моих вещей ее одобрения наверняка не заслужит. — Я прикусила губу и наморщила лоб.

— Коко Шанель тоже не заслужила. Больно высоко метишь.

Я со смехом обернулась к нему. Наши взгляды встретились, и у меня захватило дух. Взгляд Мэтью перешел на губы, пальцы тронули мою щеку.

— В тебе столько жизни, — проворчал он. — Ты нуждаешься в ком-то намного моложе.

Я привстала на цыпочки, он наклонился. Поднос, с лязгом поставленный на стол, помешал нашим губам слиться.

— Vos etz arbres e branca, — с озорным видом сказала Марта.

— On fruitz de gaug s'asazona, — пропел в ответ баритон Мэтью.

— Что это за язык? — Мы с ним прошли к камину.

— Старинный, — ответила Марта.

— Окситанский.[38] — Мэтью снял серебряную крышку, в комнате запахло яичницей. — Марта прочла стихи, чтобы вызвать у тебя аппетит.

Хихикнув и шлепнув его по руке полотенцем, Марта указала мне стул напротив.

— Сюда, сюда. Садись кушай.

Я подчинилась. Марта налила Мэтью вина из высокого стеклянного кувшина с серебряной ручкой.

— Merces, — сказал он, тут же сунув нос в кубок.

Из другого кувшина, точно такого же, Марта наполнила мой бокал ледяной водой. Горячий чай, хлынувший следом в чашку, я определила как парижский сорт «Марьяж Фрер». Мэтью основательно порылся в моих кухонных шкафах, прежде чем составить список покупок. Он не успел помешать Марте долить густых сливок, но я предостерегающе на него посмотрела — в этом доме мне требовались союзники, да и пить хотелось так, что сливки не имели значения. Он откинулся на стуле, смакуя свое вино.

Марта составила на стол соль, перец, масло, джем, тост и золотистый омлет с ароматными травами.

— Merci, Марта, — от души промолвила я.

— Кушай! — велела она, замахнувшись на меня полотенцем.

Удовлетворенная моим послушанием, она понюхала воздух, сказала Мэтью что-то нелестное и чиркнула спичкой, растапливая камин.

— Марта, — Мэтью встал с места, — я сам могу.

— Ей холодно, а ты пей. Я зажгу.

Вскоре огонь разгорелся. В большой комнате не стало от него жарко, но значительно потеплело. Марта отряхнула руки и поднялась.

— Ей надо спать. Я носом чую, она сильно боялась.

— Она ляжет, как только поест, — присягнул Мэтью, подняв правую руку.

Марта погрозила вампиру пятнадцати сотен лет, как пятнадцатилетнему, но все же поверила и удалилась, шаркая по ступеням больными ногами.

— Окситанский, кажется — язык трубадуров? — спросила я. Мэтью кивнул. — Не знала, что северяне тоже на нем говорили.

— Не такой уж у нас дальний север, — улыбнулся он. — Париж мы считали далекой пограничной провинцией и почти все говорили по-окситански. От северян вместе с их наречием нас защищали горы — здесь до сих пор не очень-то жалуют чужаков.

— Что значат слова, которыми вы обменялись?

— «Ты ствол, она ветка, где зреет восторгов плод», — перевел Мэтью, устремив взгляд за окно. — Теперь Марта будет мурлыкать это весь день и сведет Изабо с ума.

Комната нагревалась, и меня начало клонить в сон. Я с трудом доела омлет.

На середине зевка, которым я чуть не вывихнула челюсть, Мэтью подхватил меня на руки.

Я запротестовала.

— Хватит уже, ты еле сидишь. — Он посадил меня в ногах кровати, откинул покрывало. Белоснежные хрустящие простыни так и манили к себе. Я уронила голову на груду пуховых подушек. — Спи, — приказал Мэтью, сдвигая занавеси.

— Не уверена, что получится. — Я подавила очередной зевок. — Никогда не сплю днем.

— Ты теперь во Франции, так что учись. Я буду внизу — зови, если что понадобится.

Учитывая расположение лестниц, мимо Мэтью ко мне никто не пройдет; можно подумать, что он хотел отгородиться от собственного семейства.

У меня назревал вопрос, но Мэтью предотвратил его, плотно задернув полог. Свет не проникал сквозь тяжелую ткань, худшие из сквозняков тоже. Я согрелась и быстро заснула.

Разбудил меня шорох переворачиваемых страниц. Я рывком села, не понимая, кто меня так занавесил, и лишь потом вспомнила.

Я во Франции, в доме Мэтью.

— Мэтью? — тихо позвала я.

Он раздвинул занавески и с улыбкой посмотрел на меня. В комнате горело чуть ли не сто свечей — одни на стенах, другие в канделябрах на полу и на столах.

— Для того, кто не спит днем, ты недурно вздремнула, — сказал он довольный тем, что поездка во Францию начинает себя оправдывать.

— Который час?

— Надо подарить тебе часы, чтобы не теребила меня. — Он взглянул на свои заслуженные «Картье». — Почти два, Марта вот-вот подаст чай. Не хочешь принять душ и переодеться?

При мысли о горячей воде я мигом сбросила одеяло.

— Да, пожалуйста!

Мэтью помог мне слезть — каменный пол оказался ниже, чем я ожидала, и обжег мои ноги холодом.

— Твоя сумка в ванной, компьютер у меня в кабинете, полотенца приготовлены. Мойся сколько захочешь.

— Да это дворец! — воскликнула я, пробежав в ванную.

Громадная белая ванна на ножках помещалась между двух окон, на длинной деревянной скамье стояла моя дорожная сумка, в углу из стены торчала насадка для душа.

Я пустила воду, думая, что она не скоро нагреется, но пар, о чудо, сразу окутал меня. Мыло, пахнущее медом и нектарином, помогало снять напряжение, мучившее меня все последние сутки.

Вымывшись, я натянула джинсы, носки, водолазку. Розетки для фена не было, поэтому я просто вытерла волосы и связала их в конский хвост.

— Марта принесла чай, — сообщил Мэтью, когда я вышла. — Налить тебе?

Я блаженно вздохнула, отпив глоток.

— Так когда же я увижу «Аврору»?

— Когда я буду уверен, что ты не заблудишься на пути к ней. Готова к большой экскурсии?

— Да. — Я надела мокасины, сбегала в ванную за свитером. Мэтью терпеливо ждал, стоя у лестницы. — Может, чайник захватим вниз?

— Нет, Марта придет в ярость, если я позволю гостье убрать посуду. Подожди хотя бы денек.

Мэтью, похоже, мог ходить по этим стертым ступеням с завязанными глазами, но я шла осторожно, придерживаясь за стену.

У себя в кабинете он показал мне мой ноутбук — тот, уже подключенный, стоял на столе у окна. На первом этаже пахло дымком от разожженного Мартой камина.

— Начнем экскурсию с библиотеки, — взмолилась я.

Эта комната тоже долгие годы наполнялась мебелью и разными безделушками. Итальянский складной стул «Савонарола» стоял у французского секретера времен Директории, а витрины на громадном дубовом столе, относящемся примерно к 1700 году, казались взятыми из музея викторианской эпохи. Но целые мили переплетенных в кожу книг на ореховых полках и обюссонский ковер в золотисто-сине-коричневых тонах делали разницу стилей не столь значительной.

Книги, как в большинстве старинных библиотек, были расставлены по ранжиру. Толстые манускрипты с застежками стояли корешками внутрь — названия были надписаны на обрезе. Инкунабулы и другие книжки карманного формата представляли историю книгопечатания от 1450-х до наших дней. Среди них были первые издания: Артур Конан Дойл и Т. Х. Уайт, «Меч в камне».[39] Другой шкаф вмещал большие инфолио — атласы, гербарии, медицинские пособия. Если все это хранится внизу, какие же сокровища можно найти в кабинете Мэтью?

Он мне позволил налюбоваться вдоволь. Вернувшись к нему, я не нашла слов — только головой покачала от изумления.

— Представь, что покупаешь книги веками. — Мэтью пожал плечами, напомнив мне Изабо. — Они накапливаются сами собой. Это при том, что нам от многих пришлось избавиться — иначе они бы и в Национальную библиотеку не влезли.

— Где же она?

— Вижу, твое терпение на исходе. — Мэтью снял с полки небольшую книжку в черном тисненом переплете и подал мне.

Я стала шарить глазами, ища плюшевое гнездо для чтения.

— Открывай смело, она не рассыплется, — засмеялся мой гид.

Привыкнув относиться к таким книгам как к бесценным редкостям, я слегка приоткрыла томик. Меня встретил взрыв ярких красок, позолоты и серебра.

— Ох. — Знакомые мне экземпляры «Восходящей Авроры» были далеко не столь великолепны. — Прелесть какая. Известно, кто ее иллюстрировал?

— Женщина, которую звали Бурго Ле Нуар. Пользовалась большой популярностью в Париже середины четырнадцатого века. — Мэтью взял у меня книгу и раскрыл полностью. — Вот, посмотри.

Первая иллюстрация изображала королеву, стоящую на пригорке. Под ее широко раскинутым плащом укрывались семеро малорослых созданий. Орнаментом служили вьющиеся лозы с раскрывающимися бутонами и птицами на ветвях. Платье королевы, шитое золотом, сверкало на алом фоне. В самом низу страницы был нарисован щит, а на нем чернью и серебром — герб. Сидящий на щите мужчина в черной мантии смотрел на королеву, с мольбой простирая к ней руки.

— Этому никто не поверит. Неизвестный экземпляр Авроры, иллюстрированный женщиной? Я даже сослаться на него не смогу.

— Я одолжу его на год библиотеке Бейнеке, если это тебе поможет. Анонимно, само собой. Эксперты припишут рисунки отцу Бурго, но в действительности это ее работа. У нас должна быть купчая на эту книгу… надо спросить Изабо, где лежат вещи Годфри.

— Годфри? — Я рассматривала герб, где змея с хвостом во рту окружала кольцом цветок лилии.

— Мой брат, — сразу помрачнел Мэтью. — Погиб в 1668 году на одной из проклятых войн Людовика XIV. — Он осторожно закрыл книгу и положил на стол. — Потом заберу ее в кабинет, и ты посмотришь как следует. По утрам Изабо читает в библиотеке газеты, но в остальное время здесь пусто. Можешь рыться на полках сколько вздумается.

Он провел меня через салон в большой холл, поставил у китайской чаши и показал галерею для менестрелей, люк, через который выходил дым до изобретения каминов и труб, а также дверь на сторожевую башню. Подъем мы отложили на завтра.

Цокольный этаж представлял собой лабиринт кладовых, винных погребов, кухонь, людских и буфетных. Откуда-то, по локоть в муке, вышла Марта и вручила мне свежевыпеченный рогалик. Пока я его жевала, Мэтью рассказывал, в которых из помещений прежде хранили зерно, подвешивали оленьи туши и делали сыр.

— Но вампиры же ничего этого не едят, — заикнулась я.

— Зато наши арендаторы ели. Марта любит готовить.

Я, в восторге от рогалика и омлета, пообещала обеспечить ее работой.

По дороге сюда мы спустились на целый марш, но в огород вышли, не поднимаясь по лестнице. На грядках, прямиком из шестнадцатого столетия, росли травы и овощи. Бордюром служили розовые кусты, но заинтриговавший меня запах исходил не от них. Я направилась к низкой постройке неподалеку.

— Осторожно, Бальтазар кусается, — предупредил Мэтью, поспешая за мной.

— Который из них Бальтазар?

Мэтью вошел следом за мной в конюшню.

— Тот самый, который об тебя чешется. — Это относилось к огромному жеребцу, а мастиф с волкодавом тем временем обнюхивали мне ноги.

— Меня не укусит. — Першерон, нагнув голову, терся ушами о мою ляжку. — А кто эти джентльмены? — Я потрепала волкодава по шее, предоставив мастифу облизывать мою руку.

— Тот, кого ты гладишь — Фаллон, другой — Гектор. — Мэтью щелкнул пальцами. Собаки тут же подбежали к нему и уселись, ожидая дальнейших распоряжений. — Ты бы отошла от коня.

— Почему? Он такой милый. — Бальтазар в знак согласия топнул и заложил одно ухо назад, высокомерно глядя на Мэтью.

Когда летит на пламя мотылек,

Он о своем конце не помышляет,

— продекламировал тот. — Когда ему делается скучно, он перестает быть милым. Отойди, пожалуйста, пока он не разнес свой денник в щепки.

— Твой хозяин так нервничает, что читает стихи безумного итальянского клирика. Завтра принесу тебе что-нибудь вкусное. — Я чмокнула Бальтазара в нос. Он заржал, нетерпеливо перебирая копытами.

— Ты знаешь, кто автор? — искренне удивился Мэтью.

— Джордано Бруно.

Когда олень от жажды изнемог,

Спеша к ручью, он о стреле не знает;

Когда сквозь лес бредет единорог,

Петли аркана он не примечает.[40]

— Тебе знакомы труды Ноланца? — Знаменитый мистик шестнадцатого века именовал себя именно так.

Неужели Мэтью и его знал? Он, похоже, водился со всеми чудаками, которые когда-либо жили на свете.

— Он был последователем Коперника. История науки — моя специальность, а вот тебе его работы откуда известны?

— Читал, — уклончиво сказал Мэтью.

— Ты знал его! — заявила я прокурорским тоном. — Он что, был демоном?

— И, боюсь, из тех, что слишком часто переходят грань между безумством и гениальностью.

— Я должна была догадаться. Он верил во внеземные цивилизации и проклинал инквизиторов по пути на костер.

— И хорошо понимал, что такое желание.

— «Желание шпорит, страх уздой берет». Он фигурировал в твоем эссе для колледжа Всех Святых?

— Отчасти. — Мэтью сжал губы. — Пойдем-ка отсюда. О философии поговорим в другой раз.

Я вспомнила еще кое-что. Бруно писал о Диане — богине Диане.

— Бальтазар, как-никак, не пони. — Мэтью взял меня за локоть и увлек прочь.

— Я вижу, но вполне могла бы с ним справиться. — «Аврора» и итальянский философ мигом забылись при мысли о таком приключении.

— Ты и верхом ездишь? — Мэтью не переставал удивляться мне.

— Я выросла, можно сказать, в деревне и езжу с детства. Выездка, барьеры и все такое. — Скачка на лошади еще больше напоминает полет, чем гребля.

— У нас есть другие лошади. Бальтазара оставь в покое, — решительно сказал Мэтью.

Это мне награда за Францию — с лошадьми я даже Изабо как-нибудь вытерплю.

Мэтью повел меня к другому концу конюшни, где стояли еще шесть великолепных животных. Два крупных, почти с Бальтазара, черных коня, округлая рыжая кобылка, гнедой мерин и двое серых андалусиек с крутыми шеями и большими копытами. Одна из них подошла к двери стойла посмотреть, что происходит в ее владениях.

— Нар Ракаса, Огненная Плясунья, — сказал Мэтью, поглаживая ей морду. — Мы ее зовем просто Ракасой. Отличный скакун, только с норовом. Вы должны хорошо поладить.

Не клюнув на столь изящно предложенную наживку, я позволила Ракасе обнюхать мою голову.

— А сестру ее как зовут?

— Фиддат, Серебряная. — Фиддат с добрыми темными глазами тоже подошла к нам, когда услышала свое имя. — Это лошадь Изабо, а вон те, Дар и Саяд — мои, — показал на вороных Мэтью.

— Что значат их имена?

— Дар по-арабски «время», Саяд — «охотник». Саяд любит гоняться за дичью и скакать через изгороди, а Дар — терпеливый, спокойный конь.

Продолжая экскурсию, Мэтью сообщил мне названия ближних гор и показал, в какой стороне город. Рассказал, как реконструировался замок — строителям пришлось использовать другой камень, поскольку прежний больше не добывали. Я решила, что теперь не потеряюсь в усадьбе, ведь центральное здание отовсюду видно.

— Почему я чувствую такую усталость? — зевнула я, возвращаясь обратно к замку.

— Ты безнадежна, — вздохнул Мэтью. — Перечислить тебе, что произошло за последние тридцать шесть часов?

По его настоянию, я согласилась опять прилечь. Мэтью остался в кабинете, а я поднялась наверх и рухнула на кровать — даже свечи не задула, до того утомилась.

Мне приснилось, что я скачу по темному лесу в подпоясанной зеленой тунике и сандалиях с ремешками до самых колен. Собаки лают, конские копыта топчут подлесок, за плечом у меня колчан со стрелами, в руке лук, позади слышна погоня, но мне не страшно — я знаю, что им меня не догнать.

«Лети», — приказала я лошади, и она полетела.

ГЛАВА 19

На следующее утро я только и думала, что о конной прогулке.

Почистив зубы и кое-как причесавшись, я натянула черные леггинсы — единственное, что могло у меня сойти за бриджи для верховой езды. Кроссовки в стременах не удержатся, придется надеть мокасины. Не совсем то, но сойдут. Футболка с длинными рукавами и пуловер с начесом довершили ансамбль. Я связала волосы в хвост, влетела в спальню и наткнулась на Мэтью.

Он стоял в лестничном проеме, загораживая мне дорогу вытянутой рукой, в темно-серых бриджах и черном свитере.

Следовало ожидать… Вчерашний обед с Изабо прошел, мягко говоря, напряженно, и мой последующий сон пронизывали кошмары. Мэтью несколько раз за ночь поднимался ко мне.

— Давай покатаемся! Я в порядке, честное слово. Движение и свежий воздух — как раз то, что мне нужно.

Мэтью убрал руку; теперь мне препятствовал только его мрачный взгляд.

— Если хоть раз покачнешься в седле, поворачиваем домой. Понятно?

— Понятно.

Внизу я направилась в столовую, но Мэтью меня удержал.

— Поедим в кухне.

Значит, официальный завтрак с Изабо, взирающей на меня поверх «Монд», отменяется? Уже хорошо.

Ели мы, однако, не в кухне, а в комнате экономки — я по крайней мере так рассудила. Круглый, весь в царапинах стол был накрыт на двоих, хотя восхитительную стряпню Марты поглощала одна только я. Посредине высился большущий чайник, завернутый в полотенце. Марта сокрушалась по поводу моей бледности и темных кругов под глазами.

Когда моя вилка стала мелькать чуть пореже, Мэтью водрузил на стол целую пирамиду коробок, увенчанную черным бархатным шлемом с эластичной подбородочной лентой.

— Это тебе.

Назначение шлема, похожего на бейсболку с высокой тульей, было предельно ясным. Прочный, несмотря на бархатное покрытие, он помогает хрупкому человеческому черепу выдержать столкновение с грунтом. Я эти штуки терпеть не могла, но безопасность есть безопасность.

— Спасибо. А что в коробках?

— Открой и увидишь.

В верхней лежали черные бриджи с замшевыми вставками, чтобы лучше держаться в седле. В них, конечно, ездить куда удобней, чем в скользких леггинсах, и на взгляд они мне должны подойти. Не иначе, Мэтью сообщил кому-то по телефону мои размеры, пока я спала. Я улыбнулась ему.

В той же коробке обнаружился черный длиннополый камзол с подбитыми плечами и полосками металла на швах. Настоящий черепаший панцирь, громоздкий и неудобный.

— Это мне не понадобится, — нахмурилась я.

— Понадобится, если собираешься ехать верхом, — без всяких эмоций сообщил Мэтью. — Ты говоришь, что у тебя большой опыт — значит, приспособишься без проблем.

Я вспыхнула, в пальцах начался подозрительный зуд. Мэтью смотрел на меня с интересом, Марта, принюхиваясь, встала в дверях. Глубоко подышав, я остановила электрическую чесотку.

— Садясь в мою машину, ты пристегиваешься. Садясь на мою лошадь, надеваешь камзол, — столь же ровным голосом заявил. Мэтью.

Наши взгляды схлестнулись, но я сдалась первая, опасаясь лишиться прогулки. Марта от души веселилась: наши переговоры забавляли ее не меньше, чем стычки Изабо с Мэтью.

Покорившись, я подвинула к себе нижнюю коробку, длинную и тяжелую. Когда я подняла крышку, запахло кожей.

Сапоги. Черные, до колен. Я в жизни не выступала на состязаниях и такой обуви при своих ограниченных средствах никогда не носила.

— Спасибо, — выдохнула я, трогая лоснящуюся кожу.

Мэтью заметно удивила моя реакция, и от этого у меня на сердце стало еще теплей.

— Мне кажется, они тебе будут впору.

— Иди переоденься, девочка, — позвала Марта.

Раздевалкой нам послужила прачечная. Я мигом содрала с себя леггинсы и влезла в бриджи. Марта держала в руках мои хлопок с лайкрой и качала головой, глядя на мои мышцы.

— Раньше женщины не скакали верхом, как мужчины.

Мэтью, отдававший по телефону указания кому-то еще, посмотрел на меня с одобрением.

— Ну вот, так лучше. Здесь нет рожка, — добавил он, беря сапоги, — дойдешь до конюшни в туфлях.

— Нет, я хочу сейчас!

— Ладно, садись, — вздохнул он. — В первый раз ты их без посторонней помощи не наденешь. — Мэтью расположил стул вместе со мной поудобнее и подставил правый сапог. Я сунула туда ногу по щиколотку и поняла, что он прав: сама я нипочем бы не продвинулась дальше. Мэтью, держа сапог за каблук и носок, осторожно его поворачивал, а я тянула за голенище. Через пару минут моя нога пролезла в колодку, Мэтью поднажал, и сапог стал на место.

Таким же манером мы надели второй. Я вытянула ноги, любуясь ими. Мэтью поддергивал, похлопывал и просовывал холодные пальцы за голенище, проверяя, нормально ли циркулирует кровь. Я встала — собственные ноги показались мне непривычно длинными, — сделала несколько пробных шагов, покрутилась на каблуках.

— Спасибо. — Привстав на носках, я обхватила Мэтью за шею. — Они прелесть.

В Оксфорде Мэтью нес мой ноутбук и коврик для йоги, здесь — шлем и камзол. Конюшня была открыта, внутри кто-то работал.

— Жорж, — позвал Мэтью.

Из-за угла вышел маленький жилистый конюх неопределенного возраста, но не вампир, со скребком и уздечкой. Бальтазар, когда мы прошли мимо, топнул и замотал головой, напоминая: ты обещала.

— На, малыш. — Я подала ему на ладони яблоко, которое стащила у Марты. Бальтазар деликатно, одними губами, взял его и с торжеством посмотрел на хозяина.

— Да, сегодня ты ведешь себя словно принц, — сухо заметил Мэтью, — но это не значит, что при первом удобном случае ты не превращаешься в черта. — Бальтазар раздраженно стукнул копытами.

Мы прошли в сбруйную. Там, помимо обычных уздечек и седел, стояли на полу деревянные стульчики, снабженные с одного боку перильцами.

— Что это?

— Дамские седла. — Мэтью скинул туфли и запросто натянул разношенные высокие сапоги: притопнул, подтянул, и готово. — Изабо предпочитает такие.

Дар и Ракаса в паддоке с интересом прислушивались к дискуссии Мэтью и Жоржа о препятствиях, которые могут нам встретиться. Я протянула Дару ладонь, жалея, что у меня больше нет яблок. Тот разочарованно фыркнул, учуяв сладкий фруктовый запах.

— В следующий раз обязательно. — Я нырнула под его шеей к Ракасе. — Здравствуй, красавица.

Она приподняла правую ножку и наклонила ко мне голову. Я огладила ее шею и плечи, приучая к своим рукам. Проверила, хорошо ли затянуты подпруги и нет ли морщин на потнике. Ракаса обнюхала меня, ткнулась в карман, где раньше лежало яблоко, и сердито мотнула головой.

— И тебе принесу, — со смехом пообещала я, твердо положив руку на ее круп. — Давай-ка посмотрим.

Ведьмы не любят, когда их окунают в воду, а лошади — когда трогают их копыта, но я никогда не сажусь верхом, не убедившись, что в копытах ничего не застряло.

Выпрямившись, я увидела, что мужчины пристально на меня смотрят. Жорж сделал какое-то замечание, Мэтью, задумчиво кивнув, протянул мне шлем и камзол. Жесткий камзол сидел плотно, но был не так страшен, как я ожидала. Волосы, связанные в хвост, не помещались под шлем, и я некоторое время манипулировала с его эластичной лентой. Мэтью оказался рядом как раз вовремя, чтобы подсадить меня в стремя.

— Почему ты никогда не ждешь, чтобы тебе помогли? — проворчал он мне на ухо.

— Я вполне могу сама сесть на лошадь.

— Знаю, что можешь. — Он ухватил меня за ногу, подкинул в седло, проверил подпруги, длину стремян и лишь тогда отошел к своему коню. Его посадка доказывала, что он провел в седле не одну сотню лет. Король, да и только.

— Тихо, — шепнула я, прижав каблуки к бокам нетерпеливо приплясывавшей Ракасы. Она недоуменно остановилась и стала прядать ушами.

— Пусти ее пока вокруг паддока. Я сейчас, только подпругу поправлю. — Мэтью, упершись коленом в левое плечо Дара, возился с ремнем. Я прищурилась, хорошо понимая, что подпруга тут ни при чем — он хочет посмотреть, как я езжу.

Я пустила Ракасу шагом. Она, оправдывая свое имя, действительно танцевала, поднимая и плавно опуская каждую ногу. Когда я сжала ее каблуками, танцевальный шаг перешел в такую же плавную рысь. Мэтью больше не притворялся, что затягивает подпругу, Жорж широко улыбался, облокотившись на изгородь.

«Чудо-девочка», — произнесла я беззвучно. Ракаса наставила левое ухо и слегка прибавила ходу. Я прижала к ней голень, и она, выбрасывая ноги и выгнув шею, пошла легким галопом. Сильно ли рассердится Мэтью, если мы сейчас перемахнем через изгородь?

Думаю, да.

— Ну-с? — спросила я на углу, опять перейдя на рысь.

Жорж кивнул и открыл нам ворота.

— Сидишь хорошо, — одобрил Мэтью, проинспектировав меня сзади, — и поводья хорошо держишь. — Кстати, — добавил он конфиденциально, приблизившись, — на твоем предполагаемом прыжке через изгородь наша вылазка тут же бы и закончилась.

Старые садовые ворота вывели нас прямо в лес. Мэтью заметно расслабился, удостоверившись, что ни одно существо вблизи нас не ходит на двух ногах.

Он послал Дара рысью, Ракаса послушно дожидалась моей команды. Я тронула ее каблуками, не переставая дивиться плавному ходу.

— А какой породы твой Дар?

— Дестриер, я бы сказал. Его отличительные черты — быстрота и живость.

На таких лошадях ездили крестоносцы.

— Я думала, что дестриер — это огромный боевой конь. — Дар был крупнее Ракасы, но ненамного.

— Для того времени они и были огромными, но мужчин из нашей семьи, в доспехах и при оружии, все равно поднять не могли. Такие, как Дар, нам служили для удовольствия, а в бой мы шли на першеронах наподобие Бальтазара.

Я смотрела между ушей Ракасы, набираясь мужества для следующего вопроса.

— Можно спросить одну вещь о твоей матери?

— Конечно. — Мэтью повернулся ко мне и уперся кулаком в бедро, держа поводья другой рукой. Я получила наглядное понятие о том, как ездили верхом средневековые рыцари.

— Почему она так ненавидит ведьм? Вампиры и чародеи — извечные враги, это понятно, но в ее неприязни ко мне я чувствую что-то личное.

— Того, что ты пахнешь весной, тебе мало?

— Да. Хотелось бы знать истинную причину.

— Она тебе завидует.

— Это еще почему?

— Давай разберемся. Во-первых, ты наделена волшебной силой и можешь заглянуть в будущее. Во-вторых, способна рожать детей и передавать свою силу им. В-третьих… тебе легко умереть.

— У Изабо есть ты и была Луиза.

— Да, она создала нас обоих, но это, вероятно, не то же самое, что родить.

— А почему она так завидует способности видеть будущее?

— Это связано с ее собственным обращением. Тот, кто создал ее, не спрашивал разрешения, — помрачнел Мэтью, — и сделал ее вампиром, чтобы взять в жены. До того она слыла ясновидящей и была достаточно молода, чтобы иметь детей. Став вампиром, она лишилась и того и другого. Изабо так и не смирилась с этой потерей, а ведьмы постоянно напоминают ей об утраченном.

— Ну, а легкая смерть здесь при чем?

— Она скучает по отцу. — Мэтью замолчал, и я благоразумно воздержалась от новых вопросов.

Лес поредел, Ракаса нетерпеливо зашевелила ушами.

— Вперед, — махнул рукой Мэтью, показывая на лежащее за опушкой поле.

Ракаса по моей команде закусила мундштук, взлетела на холм и принялась мотать головой, радуясь, что Дар внизу, а она наверху. Мы с ней описали восьмерку, ни разу не споткнувшись на поворотах.

Дар снялся с места в карьер и рванул к нам с невероятной быстротой — черный хвост так и стлался за ним. Я, раскрыв рот, придержала Ракасу. Вот, значит, в чем сила дестриеров: они переходят от нуля сразу к шестидесяти, как хороший спортивный автомобиль. Мэтью не натягивал поводья — Дар сам остановился как вкопанный в шести футах от нас, слегка поводя боками.

— Ну, вы даете! Мне ты даже через ограду не дал перепрыгнуть, а сам такое шоу устраиваешь.

— Дару недостает упражнений — это как раз то, что ему требуется. — Мэтью с ухмылкой потрепал скакуна по шее. — Поскачем наперегонки? Вам мы, разумеется, дадим фору, — с учтивым поклоном заверил он.

— Идет. Где финишируем?

Мэтью показал на одинокое дерево вдалеке. На выбранной им дистанции не было никаких препятствий — возможно, Ракаса тормозит не так хорошо, как Дар.

Я понимала, что вампира удивить трудно и что Ракаса, несмотря на все свои достоинства, ни за что не обскачет Дара — но мне очень хотелось, чтобы она показала себя. На миг упершись подбородком в ее теплую шею, я закрыла глаза и мысленно приказала: лети.

Она рванулась вперед, как от хлыста. Теперь мной руководили только инстинкты.

Я привстала на стременах, свела поводья в свободный узел. Когда Ракаса набрала полную скорость, я снова опустилась в седло, вынула ноги из бесполезных стремян, ухватилась за гриву. Позади, как в моем сне, грохотали копыта Дара. Я сжала левую руку в кулак, пригнулась к шее Ракасы.

Лети, повторил голос в моей голове — теперь он звучал как чужой. Ракаса помчалась еще быстрее.

Даже с закрытыми глазами я знала, что дерево уже близко. Мэтью выругался по-окситански. В последний момент Ракаса свернула в сторону и перешла на легкий галоп, а после на рысь. Почувствовав, как натянулись ее поводья, я открыла глаза.

— Ты всегда скачешь на незнакомой лошади во весь опор, с закрытыми глазами, без стремян, без узды? — с холодной яростью спросил Мэтью. — Ты и гребешь с закрытыми глазами, я видел, и ходишь тоже. Я всегда подозревал, что здесь замешана магия. Выходит, ты и на скачках ею пользуешься, иначе убилась бы. Мне сдается, ты отдавала Ракасе команды мысленно, а не с помощью рук или ног.

Неужели правда? Мэтью соскочил с Дара, перекинув правую ногу через его голову, взял Ракасу под уздцы и приказал мне:

— Слезай.

Я хотела спешиться традиционным способом, через круп, но Мэтью сам сдернул меня с Ракасы. Теперь понятно, почему он предпочитает спрыгивать, не ложась на коня животом: так его сзади никто не схватит. Притиснув меня к себе, он прошептал мне в волосы:

— Dieu. Больше никогда так не делай, пожалуйста.

— Ты говорил, что я могу делать все, что хочу — для того ты меня сюда и привез.

— Извини. Я стараюсь не вмешиваться, но очень уж трудно смотреть, как ты совершенно бессознательно распоряжаешься неведомой тебе силой.

Мэтью завязал поводья, чтобы лошади, не наступая на них, могли пощипать редкую осеннюю травку, и с мрачным лицом вернулся ко мне:

— Хочу кое-что тебе показать.

Мы расположились под деревом. Я вытянула ноги, чтобы голенища в них не впивались, Мэтью уселся на пятки и достал из кармана бриджей несколько бумажных страниц с серыми и черными полосками на белом фоне. Видно было, что эту пачку много раз складывали.

Анализ ДНК.

— Мой? — спросила я.

— Твой.

— Когда ты его получил? — Я вела пальцем от одной полоски к другой.

— Маркус принес его мне в Нью-колледж. Я не хотел говорить о нем сразу после того, как тебе напомнили о смерти родителей… не знаю, правильно решил или нет.

Я кивнула, и Мэтью стало заметно легче.

— Что здесь сказано?

— Нам пока не все ясно… но Маркус и Мириам обнаружили в твоей ДНК уже известные нам маркеры.

Слева от полосок, часть которых была обведена красным, шли мелкие, но разборчивые примечания Мириам.

— Вот этот генетический маркер отвечает за ясновидение, — палец Мэтью задержался на первой из обведенных полосок и двинулся дальше, — этот — за способность летать по воздуху, этот помогает найти потерянное. — От этого перечня у меня голова пошла кругом, а Мэтью все продолжал: — Ты владеешь телекинезом, а также можешь разговаривать с мертвыми, менять облик, насылать чары и проклинать. Здесь у нас, в одной группе, чтение мыслей, телепатия и эмпатия.

— Быть не может. — Я никогда не слышала, чтобы у чародея было больше одного-двух талантов, а Мэтью перечислил уже с дюжину.

— Может, как видишь. Эти дары могут не проявиться, но генетическая предрасположенность к ним у тебя имеется. — На следующей странице открылись новые красные кружки и новые примечания. — Это маркеры стихий. Земля присутствует почти у всех чародеев, некоторые демонстрируют пару земля-воздух или земля-вода, но у тебя в наличии все три элемента — такого нам еще не встречалось. Да еще и огонь — огромная редкость.

— Что означают эти маркеры? — спросила я, чувствуя неприятное покалывание в руках и ногах.

— Предрасположенность к управлению той или иной из стихий. Судя по ним, ты способна вызывать не только колдовской ветер, но и колдовской огонь, и колдовскую воду.

— Ты забыл про землю.

— Земля в ДНК означает обычно власть над растениями, но в сочетании с чарами и проклятиями — даже чем-то одним — показывает врожденный дар к ворожбе.

Тетя Сара хорошо ворожит. Эмили этого не умеет, зато летает на короткие расстояния и видит будущее. Всех чародеев различают по этому классическому принципу: одни колдуны, как Сара, другие маги. Иначе говоря, ты либо вызываешь что-то словами, либо просто имеешь силу, которой пользуешься. Я закрыла лицо руками. С меня вполне бы хватило пророческого дара, которым владела мать, но власть над стихиями? И разговоры с мертвыми?

— Из этого списка у меня, кажется, проявились только четыре пункта… ну, пять.

— Думаю, больше. Ты передвигаешься с закрытыми глазами, подчиняешь себе Ракасу, пускаешь ток. У нас пока просто нет названий для всего этого.

— Но это, надеюсь, все?

— Не совсем. — Мэтью снова перевернул страницу. — Эти маркеры мы пока не можем идентифицировать. Обычно мы сверяем с анализом отчеты о деятельности данного чародея — порой многовековой давности, — но в нашем случае это не проходит.

— Анализ не объясняет, почему магия во мне активировалась только теперь?

— Для этого никакой анализ не нужен. Твоя магия пробуждается после долгого сна, вот и все. Ей надоело бездельничать, вот она и берет свое — кровь сказывается. — Мэтью грациозно поднялся на ноги и помог встать мне. — Ты простудишься, если будешь сидеть на земле — не хватало мне еще перед Мартой оправдываться. — Он свистнул лошадям, и те, пережевывая нежданный зеленый корм, затрусили к нему.

Мы катались еще час, исследуя леса и поля вокруг Семи Башен. Мэтью показал мне, где водятся кролики — там отец когда-то учил его, как стрелять из арбалета, чтобы не выбить глаз самому себе. На обратном пути моя тревога относительно результатов анализа сменилась приятной усталостью.

— Завтра меня всю разломает. Сто лет не выезжала верхом.

— По тебе не скажешь. — Впереди показались ворота замка. — Ты хорошая всадница, только одна не езди — здесь легко заблудиться.

Я понимала, что дело не в этом: Мэтью опасался, что меня могут найти.

— Хорошо, не буду.

Мэтью ослабил пальцы, стиснувшие поводья. Он привык к беспрекословному повиновению, просьбы и переговоры для него внове — но ни единой вспышки гнева я сегодня не наблюдала.

Направив Ракасу впритирку к Дару, я поднесла руку Мэтью к лицу, коснулась губами твердой холодной ладони.

Его зрачки изумленно расширились. Я отпустила руку и повернула к конюшне.

ГЛАВА 20

После ленча, на котором Изабо, к счастью, отсутствовала, я хотела сразу взяться за «Аврору», но Мэтью убедил меня сперва принять ванну, чтобы немного снять неизбежные боли в мышцах. На середине лестницы мне пришлось растирать сведенную ногу — впереди брезжила расплата за утренние восторги.

После долгой божественной ванны я надела свободные черные брюки, свитер, носки. В кабинете горел камин. Интересно, каково это — управлять огнем, подумала я, протянув к нему руки. Красно-оранжевые пальцы тут же засвербели в ответ, и я от греха убрала их в карманы.

— Твоя рукопись рядом с компьютером, — сообщил Мэтью из-за письменного стола.

Черная обложка притягивала меня, как магнит. Сев за свой стол, я осторожно раскрыла ее. Краски были еще ярче, чем мне запомнилось. Я полюбовалась королевой и перевернула страницу.

«Incipit tractatus Aurora Consurgens intitulatus» — «Сие есть начало труда, именуемого Восходом Зари». Слова мне были знакомы, но трепет, связанный с первым прочтением рукописи, присутствовал все равно. «С нею приходит все доброе. Она известна как Мудрость Юга, взывающая к толпам на улицах града», — переводя с латыни, читала я. Книга изобиловала парафразами из Священного Писания и других текстов.

— У тебя здесь, случайно, Библии нет?

— Есть, только не помню где. — Мэтью встал, не отрывая глаз от своего компьютерного экрана. — Сейчас поищу.

— Не надо, я сама. — Книги у Мэтью стояли не по размеру, а в хронологическом порядке. Первая полка была жутко древняя — может, на ней отыщутся утраченные труды Аристотеля?

Около половины книг было расставлено корешками внутрь — имена авторов или названия значились толстыми черными буквами на обрезе, — но на середине комнаты корешки уже были повернуты наружу, щеголяя золотыми и серебряными тиснениями.

Минуя рукописи с толстыми бугристыми страницами и греческими названиями, я искала толстую печатную книгу. Наткнувшись на том в коричневом переплете с позолоченной надписью, мой указательный палец замер.

— Мэтью, неужели это действительно «Biblia Sacra» 1450 года?

— Действительно, — машинально ответил Мэтью, чьи пальцы летали по клавишам с нечеловеческой быстротой.

Я оставила Библию Гутенберга на месте и продолжила поиски, надеясь найти менее редкостный экземпляр. На корешке с надписью «Пиесы Уилла» мой палец опять застыл.

— Эти книги тебе дарили друзья?

— В большинстве, — пробормотал Мэтью.

Ну что ж, отложим на потом раннеанглийскую драматургию вместе с германским книгопечатанием.

Почти все книги были в безупречном состоянии — неудивительно, если учесть, кто их владелец, — но попадались и потрепанные. У одной, большого формата, но тонкой, на углах сквозь кожу просвечивали деревянные доски. Любопытствуя, почему книгу так зачитали, я вытащила ее и открыла. «Анатомический атлас Везалия»[41] издания 1543 года — первый, представляющий человеческое тело в разрезе.

Переключившись на поиск ключей к хозяину библиотеки, я нашла еще одну книгу со следами частого употребления, толще и меньше форматом. «De motu»,[42] было надписано на обрезе. Трактат Уильяма Гарвея о кровообращении и работе сердца, впервые опубликованный в 1620-х — новинка в самый раз для вампиров, хотя о сердечно-сосудистой системе у них должны были сложиться свои понятия.

Другие потрепанные книжки были посвящены электричеству, микроскопам, физиологии. Самая изношенная стояла в разделе девятнадцатого века и являлась первым изданием дарвиновского «Происхождения видов».

Покосившись на Мэтью, я извлекла ее с ловкостью магазинного вора. Зеленый коленкоровый переплет с вытисненными золотом автором и заглавием. На форзаце Мэтью каллиграфическим почерком надписал свое имя.

Внутри лежало письмо.

Подпись — Ч. Дарвин, дата — 1859 г. Эти двое обменялись письмами перед самым выходом «Происхождения» в ноябре.

Страницы испещрены карандашом и чернилами — даже дюйм чистой бумаги трудно найти. Особенно густыми примечаниями снабжены главы об инстинкте, гибридизации и родстве между разными видами.

Восьмая глава «Происхождения», посвященная инстинкту, должна была, как и труд Гарвея, пользоваться большой популярностью у вампиров. Мэтью подчеркивал в ней многие строчки и оставлял заметки как на полях, так и между печатным текстом.

«Отсюда мы можем заключить, что при доместикации некоторые инстинкты были приобретены, природные же инстинкты были утрачены отчасти вследствие привычки и отчасти вследствие кумуляции человеком посредством отбора в ряде последовательных поколений таких своеобразных психических склонностей и действий, какие первоначально вызывались тем, что мы вследствие нашего незнания называем случайностью», — говорилось у Дарвина.

«Возможно ли, что мы сохранили в виде инстинктов то, что люди утратили вследствие случайности или привычки?» — вопрошал Мэтью на нижнем поле. Я, и не обращаясь к нему, понимала, что под словом «мы» он подразумевает иных — не только вампиров, но и чародеев, и демонов.

В главе о гибридизации Мэтью интересовала проблема скрещиваний и стерильности.

«Первые скрещивания между формами, достаточно различными, чтоб считаться видами, и их гибриды весьма часто, но не всегда стерильны», — утверждал Дарвин. На полях рядом с этим абзацем было нарисовано генеалогическое древо с вопросительными знаками у корней и у четырех ответвлений. «Почему инбридинг не привел к стерильности или безумию?» — написал Мэтью на стволе, а вверху страницы я прочитала: «1 вид или 4?» и «comment sont faites les daeos?»

Моя специальность — переводить каракули ученых на всем понятный язык. Мэтью писал это на смеси французского и латыни, а слово «демоны» сократил на старинный лад, daeos, чтобы случайный читатель не понял, кто здесь упомянут.

«Как создаются демоны?» Полтораста лет спустя Мэтью так и не нашел ответа на этот вопрос.

Когда Дарвин начал обсуждать родство между видами, перо Мэтью сделало печатный текст почти нечитабельным. В самом начале главы говорится следующее:

«Начиная с отдаленнейшего периода истории мира, сходство между организмами выражается в нисходящих степенях, вследствие чего их можно классифицировать по группам, соподчиненным другим группам». Против этих слов большими черными буквами значилось «ПРОИСХОЖДЕНИЕ». Несколькими строчками ниже было дважды подчеркнуто:

«Существование групп имело бы простое значение, если бы одна группа была приспособлена исключительно для жизни на суше, а другая — в воде, одна — к употреблению в пищу мяса, другая — растительных веществ и т. д.; но на самом деле положение совсем иное, так как хорошо известно, как часто члены даже одной подгруппы разнятся между собой по образу жизни».

Считал ли Мэтью вампирскую диету скорее привычкой, нежели определяющей характеристикой вида? В конце главы я обнаружила вот что:

«Наконец, различные группы фактов, рассмотренные в этой главе, по-моему, столь ясно указывают, что бесчисленные виды, роды и семейства, населяющие земной шар, произошли каждый в пределах своего класса или группы от общих предков и затем модифицированы в процессе наследования, что я без колебаний принял бы этот взгляд, если бы даже он не был подкреплен другими фактами или аргументами». Мэтью приписал на полях: «ОБЩИЕ ПРЕДКИ» и «се qui explique tout».[43]

Он — по крайней мере в 1859 году — верил, что моногенез объясняет все, что демоны, люди, вампиры и чародеи произошли, возможно, от общих предков. Что наши существенные различия есть продукт наследования, привычки и отбора. В лаборатории, когда я спросила, не представляем ли мы собой один общий вид, он ушел от ответа, но здесь ему не уйти.

Мэтью прямо-таки прилип к своему компьютеру. Я закрыла «Аврору», прекратила поиски Библии и села с Дарвином у огня на диване. Заметки, оставленные в книге этим вампиром, могли многое о нем рассказать.

Он все еще оставался для меня тайной, которая здесь, в Семи Башнях, только сгустилась. Мэтью во Франции сильно отличался от английского Мэтью: я никогда еще не видела, чтобы он работал с таким увлечением, слегка сгорбившись и закусив губу острым, чуть удлиненным клыком. У него даже морщинка прорезалась между глаз. Не замечая, что я на него смотрю, он вовсю молотил по клавишам — видимо, лэптопы с их хрупкими пластмассовыми деталями живут у Мэтью недолго. Допечатав, как видно, до точки, он откинулся назад, потянулся и зевнул.

Это я опять-таки видела в первый раз. Может, зевок, как и сутулые плечи — признак отсутствия напряженности? В день нашей первой встречи он сказал, что хочет знать окружающую среду досконально, а здесь ему знаком каждый дюйм, все запахи, всё живое. Две вампирши, живущие в доме, — это его семья, принявшая меня к себе ради Мэтью.

Я вернулась к Дарвину, но ванна, тепло и ритмичный стук клавиш усыпили меня. Проснулась я укрытая одеялом; «Происхождение видов», заложенное бумажкой, лежало на полу рядом. От сознания, что меня поймали на подглядывании, я залилась краской.

— Добрый вечер. — Мэтью, сидевший на другом диване, напротив меня, заложил книгу, которую читал сам. — Не выпить ли нам вина?

Меня это устраивало как нельзя более.

— Да, хорошо.

На столике восемнадцатого века около лестницы стояла бутылка без этикетки, уже откупоренная. Мэтью налил два бокала и один подал мне. Я понюхала напиток, предчувствуя его первый вопрос.

— Малина и леденец.

— Для ведьмы у тебя в самом деле хорошо получается, — одобрительно кивнул Мэтью.

Я пригубила.

— Что мы пьем? Нечто древнее и редкостное?

— Ни то, ни другое, — расхохотался Мэтью. — Его разлили месяцев пять назад. Это местное вино из винограда, что растет у дороги. Проще некуда.

Ну и пусть некуда, зато вкус приятный. Вино отдавало травой и лесом, как воздух вокруг Семи Башен.

— Ты, вижу, отказалась от Библии в пользу науки. Как тебе Дарвин?

— Ты по-прежнему веришь, что иные и люди происходят от общих предков? Что различия между нами могут быть чисто расовыми?

— Я уже говорил тебе, что не знаю, — с легким нетерпением сказал Мэтью.

— В 1859-м ты был в этом уверен. И думал, что употребление крови в пищу — всего лишь привычка, а не видовой признак.

— Ты же знаешь, как далеко шагнула наука со времен Дарвина. Привилегия ученого — менять свое мнение в свете новой информации. — Мэтью выпил немного и поставил бокал на колено. Вино заиграло в отблесках пламени. — Кроме того, такое понятие, как расовые отличия, сегодня уже устарело. Это всего лишь слова, которыми человек привык обозначать хорошо заметную разницу между собой и кем-то другим.

— Тебя по-настоящему волнует вопрос, как и почему вы — мы все — здесь оказались. Это видно на каждой странице Дарвина.

— Вопрос, который стоит поставить. Всего лишь.

Мэтью смотрел в свой бокал и говорил мягко, но профиль его был суров. Я промолчала, хотя мне очень хотелось, чтобы он улыбнулся. Свободной рукой он снова взял свою книгу.

Я смотрела на огонь. Когда часы на камине пробили семь, Мэтью прервал чтение.

— Пора ужинать. Спустимся в гостиную к Изабо?

— Только переоденусь сначала. — Мой гардероб не шел ни в какое сравнение с великолепием Изабо, но конфузить Мэтью больше необходимого я все-таки не хотела. На нем самом были простые черные брюки и очередной свитер из неисчерпаемого запаса, годящиеся, как обычно, и в пир и в мир. При близком знакомстве с его мягкими свитерами я стала подозревать, что все они кашемировые.

Наверху я извлекла из сумки серые брюки и тонкий бирюзовый свитер с широкими рукавами. Волосы после недавней ванны и естественной сушки у спинки дивана слегка волнились — порядок.

Придав себе минимальную презентабельность, я сунула ноги в мокасины и сошла вниз. Мэтью, чей острый слух уловил мое приближение, встретил меня на площадке и широко улыбнулся.

— В голубом ты мне нравишься не меньше, чем в черном. Красавица. — Он невинно поцеловал меня в обе щеки, к которым тут же прихлынула кровь, пропустил между пальцами мои волосы. — Не позволяй Изабо себя доставать, что бы она там ни говорила.

— Постараюсь. — У меня вырвался слабый смешок.

Изабо с Мартой были уже в гостиной. Хозяйка обложилась газетами на всех основных европейских языках, на иврите и на арабском. Марта читала детектив в мягкой обложке, с завидной скоростью водя черными глазами по строчкам.

— Добрый вечер, Maman. — Мэтью наклонился и поцеловал мать. Она, слегка раздув ноздри, отодвинула его в сторону и сердито уставилась на меня.

Унюхала, что от Мэтью пахнет мной, поняла я.

— Садись, девочка. — Марта похлопала по дивану рядом с собой, предостерегающе глядя на Изабо. Та на миг закрыла глаза. Когда они снова открылись, гнев в них сменился чем-то вроде покорности.

— Gab es einen anderen Tod, — сказала она сыну.

Мэтью с недовольной гримасой взял в руки «Вельт». Найден еще один обескровленный труп. Если Изабо хотела таким образом исключить из разговора меня, ее ожидало разочарование.

— Где? — спросила я.

— В Мюнхене, — ответил Мэтью, зарывшись в газету. — Когда же они в конце концов примут какие-то меры?

— Будь осторожен в своих желаниях, Мэтью. Как покатались, Диана?

Мэтью вскинул глаза на мать.

— Чудесно. Спасибо, что позволили взять Ракасу. — Я села и принудила себя смотреть в глаза Изабо, не мигая.

— Она слишком своенравная на мой вкус. — Изабо перевела взгляд на сына, который опять спрятался за газетой. — Фиддат гораздо послушнее. С годами я стала ценить в лошадях именно это качество.

«И в сыновьях тоже», — мысленно добавила я.

Марта, ободряюще улыбнувшись, принялась разливать вино. Изабо она подала большой кубок, нам с Мэтью бокалы нормальной величины.

— Спасибо, Maman, — сказал он, понюхав содержимое.

— Пустяки.

— Нет, не пустяки. Одно из моих любимых — спасибо, что помнишь.

— Другие вампиры тоже любят вино? — спросила я Мэтью, вдыхая перечный запах. — Ты пьешь его все время и ни чуточки не пьянеешь.

— Многие из них любят его куда больше, чем я, — усмехнулся Мэтью. — Наша семья всегда славилась воздержанностью, не так ли, Maman?

— Разве что по части вина, — весьма неэлегантно фыркнула та.

— Вам бы дипломатом быть, Изабо, — заметила я, — с вашим умением отвечать быстро и не по существу дела.

Мэтью расхохотался:

— Dieu, вот уж не думал, что мою мать когда-нибудь назовут дипломатом — во всяком случае, не за ее язычок. Из всех вариантов дипломатии Изабо признает только меч.

Марта хмыкнула, подтверждая его правоту, а наше с Изабо общее негодование развеселило Мэтью еще сильнее.

Атмосфера за ужином была намного теплее, чем прошлым вечером. Мэтью сидел во главе стола, я справа от него, Изабо слева. Марта, все время снующая между столовой и кухней, иногда тоже присаживалась, выпивала глоток вина и принимала участие в разговоре.

Одно блюдо сменялось другим: грибной суп, куропатки, тонкие ломти говядины. Я вслух восхищалась тем, что повариха, которая сама ничего такого не ест, способна так классно готовить. Марта смущалась, краснела и замахивалась на Мэтью, когда тот пытался рассказывать о ее выдающихся кулинарных провалах.

— Помнишь пирог с живыми голубями? — хихикал он. — Никто тебе не сказал, что надо перестать их кормить за сутки до запекания — ну, они и добавили в начинку… — Это стоило ему подзатыльника.

— Мэтью, — взмолилась Изабо утирая слезы, — не дразни Марту. С тобой тоже случалось всякое.

— Я помню, — заверила Марта, чей английский прогрессировал час от часу. Она обнесла нас салатом, поставила между Изабо и Мэтью чашу с орехами и начала загибать пальцы. — Однажды ты затопил замок, устраивая бассейн на крыше. Потом забыл собрать подати. Была весна, ты заскучал и отправился в Италию на войну. Твой отец на коленях молил короля о прощении. А Нью-Йорк! — с торжеством вскричала она.

Вечер воспоминаний шел своим чередом, однако о прошлом Изабо никто и словом не поминал. Когда всплывало что-то, касающееся ее, отца Мэтью или его сестры, разговор грациозно уходил в сторону. Заметив это, я не стала ничего говорить. Пусть все будет так, как удобно им. Я снова почувствовала себя членом семьи — хорошее чувство, даже если семья вампирская.

После обеда мы вернулись в гостиную, где огонь пылал жарче прежнего — к вечеру в комнате стало почти тепло. Мэтью усадил Изабо, налил ей еще вина и стал возиться с проигрывателем. Мне Марта принесла чай.

— Пей, крепче спать будешь, — велела она, наблюдая за мной. Изабо тоже смотрела, как я пью.

— Вашего сбора? — Я вообще-то не люблю травяной чай, но этот был приятный, с легкой горчинкой.

— Да. Меня еще мать научила, а я научу тебя.

Зазвучала танцевальная музыка. Мэтью освобождал место, сдвигая стулья к огню.

— Voles dancar amb ieu? — спросил он мать, протягивая ей руки.

Сияющая улыбка сделала холодное лицо Изабо невыразимо прекрасным.

— Ок. — Она вложила свои маленькие руки в его большие, и они дождались начала следующей мелодии.

Фред Астер и Джинджер Роджерс рядом с ними показались бы неуклюжими. Они сходились и расходились, кружились и кланялись. Изабо отзывалась на малейшее прикосновение Мэтью, он воспринимал легчайшие намеки с ее стороны.

Под конец она присела в реверансе, а Мэтью поклонился особенно низко.

— Что это за танец? — спросила я.

— Он начинался как тарантелла, но Maman любит разнообразие, — объяснил Мэтью, проводив Изабо на место. — Так что в середине мы перешли на вольту, а закончили менуэтом, не так ли?

Изабо, кивнув, потрепала его по щеке.

— Ты всегда хорошо танцевал, — с гордостью сказала она.

— Не так хорошо, как ты, а до отца мне тем более далеко. — На лицо Изабо легла тень. Мэтью поцеловал ей руку, и она вынудила себя улыбнуться. — Твоя очередь, — объявил он, повернувшись ко мне.

— Я не люблю танцевать, Мэтью, — заартачилась я.

— Не верю, — сказал он, беря меня за правую руку. — Ты изгибаешься под немыслимыми углами, скользишь по воде в узенькой лодочке, скачешь как ветер. Думаю, что танец — твоя вторая натура.

Оркестр заиграл нечто парижское эпохи 1920-х годов — труба и ударные.

— Осторожней, Мэтью, — предостерегла Изабо.

— Ничего, Maman, не сломается. — Мэтью положил руку на мою талию и стал направлять. Я пыталась думать о том, куда ставлю ноги, но от этого все сделалось еще хуже.

— Расслабься, — шепнул мне Мэтью, нажав чуть крепче. — Не надо вести, предоставь это мне.

— Не могу. — Я вцепилась в его плечо, как в спасательный круг.

— Отлично можешь, — сказал он, кружа меня. — Закрой глаза, ни о чем не думай, положись на партнера.

В его руках это оказалось не так уж и трудно. Не видя кружащейся колесом комнаты, я в самом деле расслабилась и перестала беспокоиться, что мы на что-нибудь налетим. Движение наших тел в темноте начинало доставлять удовольствие. Я сосредоточилась не на собственных па, а на подсказках его рук и ног. Танец колыхал меня, как вода.

— Мэтью, — снова позвала Изабо. — Le chatoiement.[44]

— Я знаю, — ответил он и добавил, чувствуя, как напряглись мои плечи: — Не бойся ничего, я держу.

Я, не открывая глаз, счастливо вздохнула. Он покружил меня на вытянутой руке, привлек обратно, прижал к себе. Музыка остановилась.

— Открой глаза, — тихо сказал Мэтью.

Я повиновалась. Парящее чувство не покидало меня. Оказывается, танцевать не так уж и страшно — по крайней мере с партнером, имеющим тысячелетний опыт и не наступающим даме на ноги.

Его лицо оказалось значительно ближе, чем я ожидала.

— Посмотри вниз, — предложил он.

Носки моих туфель болтались в нескольких дюймах над полом. Я осталась в воздухе, даже когда Мэтью меня отпустил.

Вместе с осознанием этого ко мне вернулся и вес. Мэтью ухватил меня за локти, не дав удариться об пол ногами.

Марта, сидевшая у огня, замурлыкала какой-то напев. Изабо резко обернулась к ней, сузив глаза. Мэтью улыбался мне, я осваивалась с новыми ощущениями. Пол словно ожил — как будто тысяча крохотных ручонок шевелилась под моими подошвами, чтобы поймать меня или снова подкинуть вверх.

— Ну что, понравилось? — спросил Мэтью, когда Марта допела.

— Да, — засмеялась я, подумав немного.

— На это я и надеялся. Авось теперь не будешь зажмуриваться, когда ездишь верхом. — Жест, которым он обнял меня, говорил о счастье и новых возможностях.

Теперь уже Изабо запела Мартину песню:

Видя, как она в танце плывет,

Скажет всякий, что равных ей нет.

О, плыви, королева моя!

Прочь, завистники, прочь с моих глаз,

Мы хотим танцевать вдвоем,

Танцевать всю ночь напролет.

— «Прочь, завистники, прочь с моих глаз, — эхом повторил Мэтью, — мы хотим танцевать вдвоем».

— С тобой хоть сейчас, — опять засмеялась я, — но другим кавалерам придется подождать, пока я не пойму, отчего вдруг стала порхать.

— Ты парила, а не порхала, — уточнил Мэтью.

— Называй как хочешь, но с незнакомыми лучше этого не проделывать.

— Согласен.

Марта пересела на стул рядом с Изабо. Мы с Мэтью, все еще держась за руки, заняли освобожденный ею диван.

— У нее это впервые? — спросила Изабо с искренним недоумением.

— Диана пользуется магией лишь в мелочах…

— Она очень сильна. Ведьмина кровь поет в ее жилах. Ей далеко не одни мелочи по плечу.

— Это ее дело, — нахмурился Мэтью.

— Что за ребячество! Пора повзрослеть, Диана, пора взять на себя ответственность за свою истинную природу. А ты, Матье де Клермон, не рычи на меня! Ей необходимо это услышать.

— Ты не вправе указывать ей, что делать.

— Как и ты, — заметила Изабо.

— Прошу прощения! — Оба де Клермона, привлеченные моим резким тоном, уставились на меня. — Я, конечно, сама решу, пользоваться мне магией или нет, — продолжала я, обращаясь к Изабо, — но игнорировать ее больше нельзя — она так и выплескивается наружу. Мне, самое малое, нужно научиться как-то ее контролировать.

Изабо и Мэтью, продолжая таращиться на меня, кивнули — сначала она, потом он.

Мы сидели долго, пока в камине не прогорели дрова. Мэтью и Марту пригласил танцевать; оба они, вспоминая другие ночи у другого огня, напевали какие-то памятные слова. Я больше не танцевала, и Мэтью на меня не давил.

— Пойду уложу ту единственную, которая не может обходиться без сна, — заявил он под конец вечера.

Я поднялась вслед за ним, одергивая помятые брюки.

— Спокойной ночи, Изабо, спокойной ночи, Марта. Спасибо за чудесный ужин и удивительный вечер.

Марта улыбнулась в ответ, Изабо выдала соответствующую гримасу.

Мэтью пропустил меня вперед и поддерживал за талию, пока мы поднимались по лестнице.

— Я еще почитаю немного, — сказала я в кабинете.

Стоя так близко, что я слышала его слабое прерывистое дыхание, он взял в ладони мое лицо.

— Чем ты околдовала меня? Дело не только в глазах — хотя от них у меня в голове мутится, — и не в том, что ты пахнешь медом. — Он зарылся лицом в мою шею, погрузил пальцы в волосы, прижал к себе мои бедра.

Наши тела слились так, будто никогда и не разделялись.

— Всему виной твое бесстрашие, — шептал он, — и бессознательная плавность твоих движений, и то, как ты светишься, когда размышляешь о чем-то — или когда летаешь.

Я запрокинула шею, подставляя себя его ласкам. Палец Мэтью обвел мои губы.

— Ты морщишь их, когда спишь, знаешь? То ли твои сны тебя не устраивают, то ли ты хочешь, чтобы тебя кто-то поцеловал. Второе мне больше нравится. — С каждым словом он офранцуживался все больше.

Внизу через все лестничные ступени чувствовалось присутствие неодобрительно настроенной Изабо с ее острым вампирским слухом. Я попыталась отстраниться. Получилось неубедительно, и объятия Мэтью стали еще крепче.

— Мэтью, твоя мать…

Он не дал мне договорить, прижав мои губы к своим. Ощущая сладкий зуд не только в руках, но и во всем теле, я ответила на его поцелуй. Мне казалось, что я попеременно взлетаю и падаю, и непонятно было, где кончаюсь я и начинается он. Его губы, пройдясь по щекам и векам, задели ухо. Я затаила дыхание, и улыбающийся рот снова приник к моему.

— Губы у тебя как маки, а волосы точно дышат…

— Нашел чем восхищаться с такой-то гривой. — Я запустила пальцы в его шевелюру. — У Изабо и у Марты волосы как шелк, а у меня как солома, пестрые и непослушные.

— За это я их и люблю. — Мэтью ласково высвободился. — Они несовершенны, как сама жизнь, не то что вампирские. Хорошо, что ты не вампир, Диана.

— Хорошо, Мэтью, что ты вампир.

По его глазам прошла мимолетная тень.

— Мне нравится твоя сила, — сказала я, целуя его с ответным энтузиазмом. — Твой ум. Даже твои начальственные замашки время от времени. А больше всего, — я потерлась носом о его нос, — то, как ты пахнешь.

— Правда?

— Правда. — Я ткнулась носом в ямку между его ключицами — самое аппетитное местечко, согласно опыту.

— Поздно уже. — Он неохотно разжал объятия. — Тебе нужен отдых.

— Пойдем со мной.

Он удивленно раскрыл глаза, а я покраснела.

Мэтью приложил мою руку к своему сердцу, отбившему один сильный удар.

— Я поднимусь, но не останусь. У нас много времени впереди. И месяца не прошло, как мы познакомились — не будем спешить.

Вампир — он и есть вампир.

Видя, что я приуныла, он снова поцеловал меня и сказал:

— Это тебе на будущее.

Я предпочла бы настоящее, но губы, попеременно леденеющие и вспыхивающие огнем, заставили меня усомниться в собственной готовности.

В спальне горели свечи и было тепло. Оставалось загадкой, когда Марта успела сменить столько свечей и как добилась, чтобы они горели до этого позднего часа — но я ей была благодарна вдвойне, поскольку ни одной розетки в комнате не имелось.

Пока я переодевалась в ванной за неплотно прикрытой дверью, Мэтью строил планы на завтра: работа и долгая прогулка пешком и верхом.

Я соглашалась на все, благо работе уделялось первое место. Мне не терпелось получше рассмотреть мою рукопись.

Потом я забралась в кровать, а Мэтью укрыл меня и стал гасить свечи.

— Спой мне, — попросила я, глядя, как бесстрашно снуют в огне его длинные пальцы. — Что-нибудь старинное, Мартино. — Ее пристрастие к любовным песням от меня не укрылось.

Он помолчал немного, продолжая свое занятие, и запел своим густым баритоном:

Ni muer ni viu ni no guaris,

Ni mal no-m sent e si l'ai gran,

Quar de s'amor no suy devis,

Ni no sai si ja n'aurai ni guan,

Qu'en lieys es tota le merces

Que-m pot sorzer о decazer.

В песне чувствовались страсть и печаль. Когда Мэтью допел ее, у кровати осталась гореть одна-единственная свеча.

— Что означают эти слова? — Я взяла его за руку.

— «Нет мне ни жизни, ни смерти, ни исцеления, но я не страдаю, пока ее любовь брезжит вдали». — Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — «Не знаю, достигну ли цели, ведь и здоровье мое, и болезнь зависят от ее милости».

— Кто ее автор? — Эта песня верна для любого вампира, подумалось мне.

— Отец посвятил ее Изабо, но лавры пожал другой. — Улыбающийся, веселый Мэтью продолжал напевать, спускаясь по лестнице. Я лежала в его постели одна и смотрела на последнюю догорающую свечу.

ГЛАВА 21

Первое, что я увидела утром после душа, был вампир с подносом — Мэтью принес мне завтрак.

— Я сказал Марте, что ты собираешься поработать, — пояснил он, снимая покрышку-грелку.

— Вы с Мартой меня избалуете. — Я развернула приготовленную на стуле салфетку.

— Вряд ли это реально с твоим характером. — Мэтью поцеловал меня. — Доброе утро. Хорошо спалось?

— Очень. — Я взяла у него тарелку, со стыдом вспоминая, как вчера зазывала его в постель. Мне до сих пор было немного обидно, что он отверг мое приглашение, но утренний поцелуй подтверждал, что наши отношения переросли дружбу и движутся в новом направлении.

После завтрака мы спустились в кабинет, включили компьютеры и взялись за работу. Рядом с моим манускриптом лежал самый обычный английский перевод Вульгаты,[45] изданный в девятнадцатом веке.

— Спасибо, — сказала я через плечо, показав Мэтью книгу.

— В библиотеке нашел — моя, как видно, тебе не подходит.

— Я решительно отказываюсь использовать Библию Гутенберга в качестве справочника, — строго, точно училка в школе, ответила я.

— Библию я знаю вдоль и поперек — можешь обращаться ко мне.

— Ты тоже не нанимался давать мне справки.

— Ну, как хочешь, — не стал спорить он.

Вскоре я с головой ушла в чтение, анализ текста и записи — только в начале отвлеклась и попросила у Мэтью какой-нибудь груз прижимать страницы. Он нашел мне бронзовую медаль с изображением Людовика XIV и маленькую деревянную ступню — от немецкого ангела, как он сказал. Отдавать их без залога он не хотел, но согласился на несколько поцелуев.

«Аврора» — одна из самых замечательных алхимических книг. Мудрость предстает в женском образе, враждующие природные силы примиряются благодаря химии. Текст экземпляра Мэтью почти не отличался от тех «Аврор», которые я изучала в Цюрихе, Глазго и Лондоне, но иллюстрации были совершенно другие.

Бурго Ле Нуар была настоящим мастером своего дела, и проявлялось это не только в технике, четкости и красоте рисунка. Все ее женские персонажи олицетворяли собой различные чувства — в Мудрости, например, сочетались сила и мягкость. На первой картинке, где она укрывает под плащом воплощения семи главных металлов, ее лицо светилось подлинной материнской гордостью.

Две иллюстрации, как и говорил Мэтью, ни в один известный экземпляр не входили. Обе они помещались в заключительной главе, где речь шла о химической свадьбе золота и серебра. Первая сопровождала слова, произносимые женским началом. Обычно женский принцип в алхимии изображали как королеву, одетую в белое и украшенную эмблемой луны, чтобы показать его связь с серебром. Бурго преобразила символическую женщину в прекрасную и устрашающую фигуру с серебряными змеями вместо волос и лицом, затененным, как луна во время затмения. Переводя латинский текст с листа, я читала: «Обратись ко мне всем своим сердцем. Пусть темный мой лик не страшит тебя. Солнечный огнь преобразил меня, моря вместили меня, земля подверглась порче из-за меня. Ночь пала на землю, когда я опустилась в топь, и сущность моя была скрыта».

Лунная Королева держала в простертой руке звезду. «Из глубины вод я взывала к тебе, из глубин земли стану взывать к проходящим мимо. Отыщите меня. Узрите меня. И если вы найдете другого, подобного мне, я вручу ему утреннюю звезду».

На лице Лунной Королевы, в полном соответствии с текстом, страх быть отвергнутой смешивался с застенчивой гордостью.

Другая иллюстрация сопровождала слова мужского начала, золотого Короля Солнце. Меня пробрала дрожь при виде тяжелого саркофага с приподнятой крышкой и золотистого тела внутри. Король покоился мирно, смежив веки, и его исполненное надежды лицо наводило на мысль, что ему снится освобождение. «Восстану и отыщу пречистую жену на улицах града. Лик ее прекрасен, тело прекрасней, всего прекраснее одеяние. Она отвалит камень от двери моего гроба и дарует мне крылья голубицы, дабы взмыл я с ней в небеса, в жизнь вечную и вечный покой».

Мне вспомнился серебряный гробик, который Мэтью носил на груди. Я потянулась к Библии.

— Марк 16, Псалмы 55, Второзаконие 32 стих 40, — отрапортовал Мэтью.

— Откуда ты знаешь, что именно я читаю? — Я повернулась к нему на стуле.

— Ты шевелишь губами, — ответил он, не переставая печатать.

Я стиснула рот. Автор использовал все библейские сюжеты, укладывающиеся в алхимическую концепцию смерти и сотворения, пересказал их и свалил в одну кучу. Я открыла черный с золотым крестом переплет. Евангелие от Марка, 16:3. «И говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба?»

— Нашла? — спросил Мэтью.

— Нашла.

— Хорошо.

После паузы я спросила:

— А где найти стих про утреннюю звезду? — Языческое воспитание порой сильно затрудняло мою работу.

— Откровение 2, стих 28.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Приглушенный смешок.

Я снова зарылась в рукопись.

Проведя два часа над готическим шрифтом я с большой охотой согласилась на перерыв. В виде премии Мэтью обещал рассказать, как познакомился с физиологом семнадцатого века Уильямом Гарвеем.

— История не из занимательных, — предупредил он.

— Для тебя, может, и так, но для историка науки? Только через тебя я могу встретиться с человеком, открывшим, что сердце — это насос.

Солнца мы не видели с самого приезда в Семь Башен, но нас это не угнетало. Мэтью стал гораздо спокойнее, я, как ни странно, тоже радовалась, что сбежала из Оксфорда. Угрозы Джиллиан, фотография родителей, даже Питер Нокс — все это с каждым часом отступало все дальше.

Мы вышли в сад. Мэтью оживленно рассказывал о своей текущей проблеме: то, что должно было присутствовать в чьем-то анализе крови, почему-то отсутствовало. Он рисовал в воздухе хромосому и показывал, где дефектный участок. Я кивала, не совсем понимая, почему это так важно.

За изгородью, у ворот, через которые проезжали вчера, мы увидели мужчину в черной одежде. Он прислонился к стволу каштана с изяществом леопарда, предполагавшим, что это вампир.

Мэтью отодвинул меня назад, себе за спину.

Незнакомец двинулся к нам. То, что он вампир, больше не оставляло сомнений: неестественно белая кожа и огромные темные глаза. Кожаный пиджак, джинсы и ботинки — все черное — подчеркивали это еще сильнее: он, как видно, не боялся выделиться в толпе. Хищное, как у волка, выражение портило ангельское лицо, обрамленное длинными, темными, вьющимися волосами. Меньше ростом и субтильнее Мэтью, он излучал силу даже на расстоянии. От его взгляда у меня под кожей разлился холод.

— Доменико, — спокойно, но чуть громче обычного произнес Мэтью.

— Мэтью, — с неприкрытой ненавистью откликнулся тот.

— Сколько лет. — По тону Мэтью можно было предположить, что этот вампир бывает здесь чуть ли не каждый день.

— Где же это было, в Ферраре? Мы оба боролись с Папой, хотя, помнится, по разным причинам. Я пытался спасти Венецию, а ты — тамплиеров.

— Кажется, да, — кивнул Мэтью.

— А после этого ты, друг мой, исчез куда-то. Сколько приключений мы пережили совместно, и на море, и в Святой Земле. Да и Венеция всегда предлагала таким, как ты, всевозможные развлечения. — Доменико с показной скорбью покачал головой. Итальянец, конечно же — или кощунственный гибрид черта с ангелом. — Отчего ты ни разу не навестил меня, следуя из Франции в другую берлогу?

— Если я чем-то невольно тебя обидел, не стоит вспоминать об этом столь долгое время спустя.

— Возможно, но одно осталось неизменным за все эти годы: если где-то смута, ищи де Клермона. А это, должно быть, та самая ведьма, о которой я столько слышал. — Он бросил на меня алчный взгляд.

— Вернись в дом, Диана, — приказал Мэтью.

Я остро чувствовала опасность, но медлила, не желая оставлять его одного.

— Ступай, — бросил он еще резче.

Непрошеный гость улыбнулся, глядя куда-то поверх моего плеча. Сзади тоже повеяло холодом, и твердые ледяные пальцы взяли меня под локоть.

— Доменико, — пропела своим мелодичным голосом Изабо. — Нежданно-негаданно.

— Рад видеть вас в столь добром здравии, госпожа моя, — поклонился ей итальянец. — Как вы узнали?

— По запаху, — презрительно молвила Изабо. — Ты явился без приглашения ко мне в дом — что сказала бы твоя мать о таком поведении?

— Будь она жива, мы спросили бы, — с плохо замаскированной злобой проговорил Доменико.

— Уведи Диану домой, Maman.

— Да, конечно. Поговорите с глазу на глаз. — Изабо повернула к дому, увлекая меня за собой.

— Чем раньше ты позволишь мне высказаться, тем скорей я уйду, — сказал Доменико. — И если должен буду вернуться, то приду уже не один. Сегодняшний визит — дань уважения вам, Изабо.

— Книги у нее нет, — заявил Мэтью.

— Я здесь не ради проклятой колдовской книги. Пусть чародеи оставят ее себе. Я послан сюда Конгрегацией.

Изабо испустила вздох, такой долгий, словно несколько дней удерживала дыхание. У меня на языке вертелся вопрос, но ее взгляд пресек его на корню.

— Превосходно, Доменико, — процедил Мэтью. — Удивляюсь, как это ты при своих новых обязанностях выбираешь время для старых друзей. Зачем понадобилось посещать де Клермонов, когда люди по всей Европе находят оставленные вампирами трупы?

— Вампирам не запрещено питаться людьми, хотя предосторожности, конечно, соблюдать следует. Смерть, как тебе известно, сопровождает вампиров повсюду. — Доменико пожал плечами, демонстрируя, как мало для него значит хрупкая теплокровная жизнь. Я содрогнулась. — А вот связь между вампиром и ведьмой конвенция решительно запрещает.

— Что? О чем это вы? — воскликнула я.

— Смотрите-ка, она говорить умеет! — Итальянец всплеснул руками. — Почему бы и ей не принять участие в нашей беседе?

Мэтью потянул меня к себе, Изабо не отпустила — получились два вампира с прослойкой из ведьмы.

— Диана Бишоп, — с низким поклоном сказал Доменико. — Знакомство с представительницей столь древнего и славного рода — большая честь. Так много старых фамилий угасло в настоящее время. — Каждое его слово при всей формальной учтивости содержало в себе угрозу.

— Кто вы? — спросила я. — И почему вас так волнует, с кем я провожу время?

Итальянец с интересом посмотрел на меня и вдруг засмеялся.

— Мне говорили, что вы такая же спорщица, как ваш отец, но я не верил.

Я ощутила легкий зуд в пальцах. Изабо чуть крепче сжала мой локоть.

— Я, кажется, рассердил вашу ведьму? — спросил Доменико, глядя на ее руку.

— Говори, зачем пришел, и убирайся с нашей земли, — вполне светским тоном предложил Мэтью.

— Мое имя Доменико Микеле. Я знаю Мэтью с самого своего возрождения, Изабо почти столько же. Прелестную Луизу я, конечно, знал куда ближе, но не будем поминать мертвых. — Он благочестиво перекрестился.

— Да, постарайся. — Мэтью говорил спокойно, но на Изабо, побелевшую еще больше, было страшно смотреть.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — заметила я.

Доменико окинул меня оценивающим взглядом.

— Диана, — с гортанным рокотом произнес Мэтью. Раньше он никогда на меня не рычал.

Из кухни в сад вышла встревоженная Марта.

— Вижу, вижу — она горячее большинства своих соплеменниц. Ты из-за этого рискнул всем? Она тебя забавляет? Или ты намерен сосать ее, пока не наскучит, а после выкинуть, как остальных своих теплокровок?

Мэтью, впервые в Семи Башнях, потянулся к серебряному ковчежцу под свитером.

Доменико, тоже заметивший это, мстительно улыбнулся.

— Вину свою чувствуешь?

Я, взбешенная его приставаниями, открыла рот, но высказаться мне не позволили.

— Диана, вернись в дом немедленно. — «Мы с тобой после поговорим», подразумевал приказ Мэтью. Он подтолкнул меня к Изабо и еще более недвусмысленно заслонил нас обеих от итальянца. Марта стояла рядом, сложив руки на груди — совсем как Мэтью.

— Пусть сначала выслушает. Я пришел предостеречь вас, Диана Бишоп. Личные отношения между ведьмами и вампирами строго запрещены. Покиньте этот дом и никогда больше не общайтесь ни с де Клермоном, ни с его родственниками. В противном случае Конгрегация сочтет вас правонарушительницей и примет соответствующие меры.

— Я с вашей Конгрегацией не знакома и ваши законы соблюдать не обязывалась. Не говоря уж о том, что конвенция — это добровольное соглашение.

— Вы у нас не только историк, но еще и юрист? Удивительно, какими образованными стали современные женщины. Только богословие вам не по разуму, потому вас в свое время и не допускали к наукам. Думаете, мы, заключая эту конвенцию, руководствовались идеями еретика Кальвина? Соглашение обязательно для всех вампиров, чародеев и демонов — в прошлом, настоящем и будущем. Нравится это вам или нет.

— Ты уже сказал все, что хотел, Доменико, — мягким голосом вставил Мэтью.

— Ведьме, но не тебе.

— Значит, Диана может уйти. Уведи ее в дом, Maman.

Изабо на сей раз повиновалась мгновенно. Марта последовала за нами.

— Нет, — прошипела Изабо, когда я собралась оглянуться.

— Откуда эта тварь вылезла? — спросила Марта, как только мы вошли в дом.

— Не иначе, из преисподней. — Изабо дотронулась до моей пылающей щеки и тут же отдернула руку. — Ты девочка храбрая, но безрассудная. Нельзя спорить с Доменико и его сторонниками, если ты не вампир — это очень рискованно. Держись подальше от них.

Не дав мне ответить, она провела меня через кухню, столовую и гостиную, а в холле направила к лестнице на самую высокую из замковых башен. При мысли о подъеме у меня свело икры.

— Так надо, — сказала Изабо. — Мэтью будет искать нас именно там.

Страх и гнев помогли мне подняться до середины — вторую половину я одолевала на одной силе воли. С плоской крыши открывался вид на многие мили вокруг. Легкий бриз растрепал заплетенную утром косу и окутал меня туманом.

Изабо подняла на высоком шесте раздвоенное черное знамя с серебряной змеей, глотающей собственный хвост. Я подошла к зубчатому парапету с другого края — Доменико смотрел вверх.

Пару секунд спустя такой же флаг подняли и в деревне. Зазвонил колокол. Мужчины и женщины, выходя из домов, магазинов и баров, смотрели в сторону замка, где полоскал на ветру символ вечности и возрождения.

— Эмблема нашего рода, — сказала Изабо, прочтя немой вопрос на моем лице. — Мы подаем деревне знак быть начеку. Нас они не боятся, ведь мы очень долго живем бок о бок — флаг поднимается лишь в случае приезда других вампиров. Многим из них, в том числе и Доменико Микеле, нельзя доверять.

— Это я уже уяснила. Кто он такой, черт возьми?

— Один из самых старых друзей Мэтью — иначе говоря, очень опасный враг.

Мэтью и Доменико, держась на точно выверенном расстоянии, продолжали свой разговор. Миг спустя итальянец метнулся обратно к каштану, у которого я его впервые увидела. Послышался громкий треск.

— Отлично, — промолвила Изабо.

— А Марта где? — оглянулась я.

— В холле. На всякий случай. — Изабо не сводила глаз с сына.

— Доменико действительно может подняться сюда и вцепиться мне в горло?

Мерцающие черные глаза Изабо уставились на меня.

— Это было бы слишком просто. Сначала он с тобой поиграет, как кошка с мышкой. Он всегда играет — и любит это делать на публике.

— Я способна сама себя защитить, — сглотнув, заверила я.

— Да, способна, если твоя сила так велика, как думает Мэтью. Я на опыте знаю, что ведьмы хорошо защищаются. Небольшое усилие и немного отваги — вот все, что им нужно.

— Что это за Конгрегация, о которой говорил Доменико?

— Совет девяти. По трое от вампиров, чародеев и демонов. Учреждена во времена Крестовых походов, чтобы спасти нас от разоблачения перед людьми. Мы были тогда беспечны — постоянно вмешивались в политику и прочие формы человеческого безумия. Честолюбие, гордыня и создания вроде Микеле, всегда недовольные и стремящиеся к чему-то большему, заставили нас принять упомянутую конвенцию.

— Вы согласились на какие-то условия? — Мне казалось нелепым, что договор, подписанный в средневековье, может повлиять на нас с Мэтью.

Изабо, кивнув, поправила тяжелые медовые волосы.

— Смешение наших видов, как и вмешательство в дела человека, слишком бросалось в глаза. Люди всегда находили нас чересчур умными — сами они, бедняжки, не отличались умом, но и полными дураками не были.

— Смешение — это, надо полагать, не танцы и не званые вечера?

— Нам запретили всё: танцы, обеды, пение, поцелуи. И то, что бывает после танцев и поцелуев, тоже. До конвенции наше высокомерие не знало границ. Нас было гораздо больше, и мы брали что хотели, не считаясь с ценой.

— Что еще входило в конвенцию?

— Запрет на участие в политических и религиозных структурах. Слишком уж много иных было среди Пап и князей. А с тех пор, как люди придумали летописи, нам, вампирам, стало все трудней переходить из одной жизни в другую — обязательно кто-нибудь да сунет свой нос.

Я взглянула на Мэтью и Доменико — они продолжали беседовать.

— Значит, так. — Я принялась загибать пальцы. — Никакого смешения между разными видами, никаких политико-религиозных поползновений… еще что-нибудь? — Ксенофобия моей тетушки и ее нежелание видеть меня юристом проистекали, как видно, из не совсем точного понимания этого древнего документа.

— Да. Если кто-то из иных нарушит конвенцию, Конгрегация обязана это пресечь и восстановить должный порядок.

— А если иных будет двое?

Тишина натянулась между нами тугой струной.

— На моей памяти такого никогда не случалось, — призналась наконец Изабо. — Хорошо еще, что вы двое ничего пока не нарушили.

Прошлой ночью я предложила Мэтью простую вещь — но он-то знал, что все не так просто. Это не было неуверенностью во мне или в собственных чувствах. Он хотел знать, как далеко может зайти, прежде чем вмешается Конгрегация.

Ответ не заставил себя ждать: недалеко, очень недалеко.

Мне стало легче, когда я все это поняла, но облегчение быстро сменилось гневом. Если бы не чья-то жалоба, Мэтью мог бы мне вообще ничего не сказать о Конгрегации и конвенции, и его молчание имело бы самые нежелательные последствия для наших семей. Я сошла бы в могилу с убеждением, что Сара с Изабо — ханжи и расистки, в то время как они попросту соблюдали данное некогда слово. Понять это мне было трудно, но простить я вполне могла.

— Напрасно ваш сын от меня что-то скрывает, — сказала я с жаром и зудом в пальцах. — Я до него еще доберусь — это вас должно волновать больше, чем Конгрегация.

— Как бы он сам до тебя не добрался, — фыркнула Изабо. — За то, что проявляла непослушание при Доменико.

— Я не обязана слушаться Мэтью.

— Тебе, моя милая, предстоит еще многое узнать о вампирах, — снисходительно проронила она.

— А вам предстоит еще многое узнать обо мне. И вам, и Конгрегации.

Изабо взяла меня за плечи, глубоко вдавив пальцы в кожу.

— Это не игрушки, Диана! Мэтью готов рассориться с иными, которых знал много веков, ради амбиций, которые ты лелеешь в своей коротенькой жизни. Умоляю, не позволяй ему. Его убьют, если он будет упорствовать.

— Он сам себе хозяин, Изабо. Я не могу руководить им.

— Верно, но прогнать его в твоей власти. Скажи, что отказываешься нарушать конвенцию ради него. Что не чувствуешь к нему ничего, кроме любопытства, которое так свойственно ведьмам, — сказала она и оттолкнула меня. — Если любишь — найдешь, что сказать.

— Он уезжает, — крикнула Марта с лестницы.

Мы бросились к парапету. Всадник на вороном коне перемахнул через изгородь и скрылся в лесу.

ГЛАВА 22

Мы втроем сидели в гостиной. Смеркалось, а Мэтью все не было. Человека громадный Бальтазар измотал бы до полусмерти, но события этого утра вновь напомнили мне, что Мэтью — не человек, а вампир. С многочисленными тайнами, непростым прошлым и наводящими страх врагами.

Где-то наверху открылась и захлопнулась дверь.

— Вернулся, — сказала Изабо. — Теперь, как всегда в трудные минуты, пойдет в отцовскую комнату.

Молодая и прекрасная мать Мэтью смотрела в огонь. Я, зажав руки коленями, отказывалась от всего, что ставила передо мной Марта. Я не ела с самого завтрака, но пустота у меня внутри не имела ничего общего с голодом.

Вокруг валялись обломки моей прежней упорядоченной жизни — оксфордская степень, штатная должность в Йеле, толково написанные книги. Ничто из этого не могло поддержать меня в странном новом мире, населенном грозными вампирами и нагоняющими страх чародеями. Я стояла перед ним беззащитная; меня обвиняли в незаконной связи с вампиром, и ведьмина кровь в моих жилах вершила свой неотвратимый круговорот.

Мэтью вошел в гостиную вымытый и переодетый. Порхнул по мне холодным взглядом, убедился, что я невредима, и его плотно сжатый рот стал чуть мягче — единственный намек на ласковую фамильярность последних дней.

Вампир, вошедший в гостиную, был не тот Мэтью, какого я знала. Не обаятельный ухажер, сыплющий насмешливыми улыбками и приглашениями на завтрак. Не ученый, поглощенный работой и мучимый вопросом о своем месте в мире. Не мужчина, обнимавший и страстно целовавший меня прошлой ночью.

Холодный, бесстрастный. То мягкое, что замечалось прежде в его глазах, губах, очертаниях пальцев, сменилось твердыми углами и линиями. И выглядел он старше прежнего: усталость вкупе с отчужденностью делала явными все его полторы тысячи лет.

В камине треснуло полено, осыпав решетку рыжими искрами.

Сплошная рыжина, застлавшая все поначалу, обретала фактуру, перемежалась золотом и серебром и превращалась в волосы, Сарины волосы. Я сбросила рюкзачок и кинула на пол коробку для завтрака — с грохотом, как отец, бросавший свой кейс у двери.

— Я пришла! — звонко уведомил мой детский голос. — Есть что-нибудь вкусненькое?

Оранжевая, сверкающая на солнце голова Сары повернулась ко мне.

Голова рыжая, а лицо белое-белое.

Белизна затопила все остальное, обрела серебряный блеск, сложилась в рыбью чешую — нет, в кольчугу. Кольчуга облегала знакомое мускулистое тело. Мэтью.

— С меня довольно. — Белые руки разодрали черный камзол с серебряным крестом на груди, швырнули к чьим-то ногам. Мэтью повернулся и зашагал прочь.

Видение растаяло, сменившись теплыми тонами гостиной, но осталось у меня в голове. Мой скрытый дар, как и в случае с колдовским ветром, опять проявился без предупреждения. Неужели и мою мать видения посещали с той же внезапностью? Я обвела глазами комнату, увидела беспокойство на лице Марты: только она, кажется, и заметила, что со мной не все ладно.

— Я сожалею, Maman, — сказал Мэтью, поцеловав Изабо в обе щеки.

— Hein, он всегда был свиньей. Ты в этом не виноват. — Изабо любовно стиснула руку сына. — Хорошо, что ты дома.

— Он ушел — до завтра можно не беспокоиться. — Мэтью запустил руку в волосы.

— Выпей. — Марта, боровшаяся с кризисом своими средствами, налила ему вина, а мне в очередной раз подсунула чашку. От нетронутого чая струился пар.

— Спасибо, Марта. — Мэтью, сделав глоток, встретился со мной глазами и тут же отвел их в сторону. — Телефон. — Вернувшись из кабинета, он подал мне свой мобильник, не коснувшись меня даже пальцем. — Это тебя.

Я знала, кто мне звонит.

— Привет, Сара.

— Я до тебя восемь часов дозваниваюсь. Что у вас там стряслось? — «Ничего хорошего, Сара — ты же знаешь, что с вампирами не бывает иначе». Ее голос напомнил мне белое лицо из видения — испуганное лицо.

— Да ничего. — Мне не хотелось пугать ее снова. — Я с Мэтью.

— Все твои беды начались как раз из-за того, что ты с Мэтью.

— Сара, я сейчас не могу говорить. — Мне только спора с теткой и не хватало.

Она перевела дыхание.

— Ты должна узнать кое-что, прежде чем окончательно связаться с вампиром.

— В самом деле? — вспылила я. — Пришло время рассказать мне про конвенцию, да? Ты, случайно, не знаешь, кто из чародеев состоит сейчас в Конгрегации? Хотелось бы сказать им пару слов. — Пальцы у меня горели, ногти сделались ярко-синими.

— Ты пренебрегала своей силой, Диана. Не желала говорить о магии. Зачем бы я стала соваться к тебе с конвенцией? — оборонялась Сара.

От моего горького смеха синева слегка побледнела.

— Что толку в твоих отговорках. После смерти папы и мамы вы с Эм должны были сразу мне все сказать, а не ограничиваться намеками. Ты несколько запоздала. Мне нужно поговорить с Мэтью — пока, перезвоню тебе завтра. — Я бросила телефон на кушетку и закрыла глаза, унимая разряды в пальцах.

Все три вампира смотрели на меня — я это чувствовала.

— И что же теперь, ждать новых визитеров из Конгрегации? — спросила я в тишине.

— Нет, — сказал Мэтью.

Ответ хоть и односложный, но именно тот, какой я хотела услышать. За эти несколько дней я успела отвыкнуть от внезапных перемен в настроении Мэтью и забыла, какую тревогу они нагоняют. Следующие его слова убили мою надежду на то, что последний заскок пройдет скоро, как и все остальные:

— Визитов не будет, потому что здесь не нарушают конвенцию и не намерены ее нарушать. Мы побудем здесь еще пару дней и вернемся обратно в Оксфорд. Ты не против, Maman?

— Нет, конечно. — У Изабо вырвался вздох облегчения.

— Флаг спускать не будем, — деловым тоном добавил Мэтью. — Пусть деревенские остерегаются.

Изабо кивнула, ее сын выпил глоток вина. Я посмотрела на нее, потом на него, но они не вняли моему немому призыву выложить карты на стол.

— Всего пару дней назад ты вывез меня из Оксфорда, — заметила я.

— А теперь ты туда вернешься, — отрезал Мэтью. — И никаких прогулок за пределами замка, никаких выездов в одиночку. — Его холодность пугала меня больше, чем все сказанное Доменико.

— Что еще?

— Никаких танцев. — Судя по его тону, под этой рубрикой разумелось много всего, помимо движений под музыку. — Если мы будем строго соблюдать правила Конгрегации, они отвяжутся и займутся чем-нибудь поважнее.

— Понятно. Я должна притвориться мертвой, а ты — отказаться от своей работы и «Ашмола-782»? Что-то не верится. — Я встала и направилась к двери.

Мэтью грубо схватил меня за руку. Быстрота, с которой он преодолел расстояние между нами, противоречила всем законам физики.

— Сядь, Диана, — с той же грубостью приказал он, но это проявление эмоций меня только порадовало.

— Почему ты сдался? — спросила я шепотом.

— Чтобы избежать разоблачения и спасти твою жизнь. — Он протащил меня через комнату и опять пихнул на диван. — У нас тут демократии нет, особенно при таких обстоятельствах. Ты делаешь то, что говорю я, без промедления и без вопросов, ясно?

— Или что? — поддразнила я, но он не поддался на провокацию.

Свечи отразились в его хрустальном бокале, и я опять стала падать — на этот раз в пруд.

Пруд, превратился в каплю, капля — в слезу на белой щеке.

Сара плакала навзрыд, глаза у нее распухли и покраснели. Из кухни к нам вышла Эм, тоже заплаканная.

— Что случилось? — У меня от страха свело живот.

Сара утерла слезы. Ее пальцы, желтые от зелий и трав, удлинились и побелели.

— Что случилось? — вскричал Мэтью, смахивая кровавую слезу с чьей-то, такой же белой, щеки.

— Твой отец. Чародеи взяли его, — дрожащим голосом ответила Изабо.

Видение пропало. Я отыскала глазами Мэтью, ища в нем спасения от этой новой напасти. Он тут же подошел и навис надо мной, но я не испытала привычного успокоения от его близости.

— Лучше я убью тебя сам, чем отдам в руки кому-то другому. Пожалуйста, не доводи меня до такой крайности — делай, что я говорю.

— Вот, значит, как, — сказала я, когда вновь обрела дар речи. — Подчинимся без борьбы замшелому уставу тысячелетней давности. Дело закрыто.

— Тебе никак нельзя попадать под колпак Конгрегации. Ты не владеешь своей магией, не понимаешь, какое отношение к тебе имеет «Ашмол-782». В Семи Башнях ты защищена от Питера Нокса, но уберечь теплокровного от вампиров попросту невозможно — я тебе уже говорил.

— Ты меня не тронешь. — В этом я, несмотря ни на что, была абсолютно уверена.

— Ты продолжаешь смотреть на вампиров в романтическом свете, но я, как бы ни сдерживался, все-таки пью кровь.

— Я знаю, ты убивал людей, — отмахнулась я. — Ты живешь на свете не одну сотню лет — думаешь, я поверю, что ты всегда довольствовался одними животными?

Изабо пристально наблюдала за сыном.

— Знать, что я убивал людей, и понимать, что это значит, — разные вещи, Диана. Ты понятия не имеешь, на что я способен. — Мэтью потрогал свой талисман и отошел от меня.

— Я знаю, кто ты. — Еще одно, в чем я была абсолютно уверена. Я сама не знала, откуда у меня взялось это инстинктивное доверие к Мэтью вопреки всем фактам, говорящим о злодеяниях не только вампиров, но даже и чародеев.

— Но себя ты не знаешь, а три недели назад не ведала, что я существую. — Взгляд Мэтью блуждал, руки дрожали, как у меня. Подавшаяся вперед Изабо тоже давала повод для беспокойства. Помешав угли в камине, он отшвырнул кочергу в сторону, и на камне осталась вмятина, как на масле.

— Мы справимся с этим, только дай нам немного времени. — Я старалась, чтобы мой голос звучал тихо и успокаивающе.

— Нет, не справимся. — Мэтью начал расхаживать взад-вперед. — В тебе слишком много необузданной силы. Это как наркотик, опасный и вызывающий привыкание — к нему тянутся все иные. Ты все время под угрозой, пока рядом с тобой вампир или чародей.

Я не успела ответить: Мэтью, мгновенно переместившись, взял меня ледяными пальцами за подбородок и поднял на ноги.

— Я хищник, Диана. — Он говорил это так, словно признавался в любви. Темный гвоздичный аромат кружил голову. — Я должен охотиться и убивать, чтобы жить. — Он повернул мою голову, охолодил взглядом горло.

— Отпусти ее, Мэтью. — В голосе Изабо не было страха, и моя вера в Мэтью не дрогнула. Он просто пугал меня — настоящая опасность вроде той, что исходила от Доменико, мне не грозила.

— Она думает, что знает меня, Maman, — промурлыкал он. — Откуда ей знать, как жажда теплой крови скручивает желудок, доводя до безумия. Какое наслаждение мы испытываем, когда чужая кровь пульсирует в наших жилах. Как трудно мне быть так близко и не отведать ее.

Изабо поднялась с места.

— Сейчас не время давать ей уроки.

— Убить тебя сразу — не единственный вариант, — продолжал он, не обращая внимания. Чернота его глаз завораживала. — Я мог бы пить тебя медленно, день за днем, давая крови восстановиться. — Он охватил рукой мою шею. Большой палец поглаживал пульс, словно прикидывая, куда вонзиться зубам.

— Перестань, — резко сказала я — сцена запугивания слишком уж затянулась.

Мэтью бросил меня на ковер и тут же оказался на другом конце комнаты. Он стоял спиной ко мне, склонив голову.

Узор ковра закружился перед глазами. Листья на синем небе — зеленые, золотые, коричневые.

— Твои мама и папа убиты, — говорила мне Сара. — Их больше нет, милая.

Оторвав глаза от ковра, я уперлась ими в спину вампира.

— Нет!

— В чем дело, Диана? — Тревога за меня вытеснила хищника прочь.

Снова водоворот красок — зеленое, коричневое, синее, золотое. Листья кружились на воде, падали сверху. Выгнутый отполированный лук лежал рядом со стрелами и полупустым колчаном. Я протянула руку, и натянутая тетива врезалась мне в ладонь.

— Мэтью, — предостерегла Изабо, нюхая воздух.

— Да, я тоже чувствую, — проворчал он.

Он твой, сказал чей-то голос. Не отпускай его.

— Я знаю, — нетерпеливо бросила я.

— Что ты знаешь, Диана? — Мэтью сделал шаг в мою сторону, но Марта опередила его.

— Оставь ее, — прошипела она. — Дитя не на этом свете.

Не на этом и не на том. Я терзалась между горем от потери родителей и сознанием, что Мэтью скоро тоже уйдет.

Будь осторожна, предупредил голос.

— Поздно. — Я с размаху ударила по луку, переломив его надвое. — Слишком поздно.

— Что поздно?

— Влюбилась я в тебя, вот что.

— Быть не может, — проговорил Мэтью. Было очень тихо, только огонь трещал. — Так быстро?

— Вампирское отношение к времени, — пробормотала я. Смесь прошлого с настоящим продолжала морочить меня, но собственническое слово «любовь» показывало дорогу в нужное место и время. — У нас, чародеев, нет в запасе ваших столетий, вот мы и спешим. Сара говорит, что моя мать полюбила отца с первого взгляда, а я тебя полюбила с тех самых пор, как чуть не огрела веслом на городской пристани Оксфорда. — Кровь в моих жилах начала тихонько гудеть. Марта, видимо, тоже услышала это и напугалась.

— Ты не понимаешь. — Казалось, что Мэтью вот-вот переломится пополам, как мой лук.

— Нет, понимаю. Конгрегация будет чинить мне препятствия, но не им указывать, кого я должна любить. Когда у меня отняли родителей, я была ребенком и поневоле слушалась взрослых. Теперь я взрослая и буду драться за Мэтью.

— Увертюра Доменико — ничто по сравнению с тем, чего можно ждать от Питера Нокса. Сегодняшний визит был попыткой наладить отношения, дипломатической миссией. Ты не готова к борьбе с Конгрегацией, какие бы мысли тебя ни посещали на этот счет. И если ты даже начнешь войну, что за этим последует? Старая вражда вспыхнет с новой силой и выдаст нас людям. От этого может пострадать и твоя семья. — Мэтью резал по живому, чтобы заставить меня одуматься, но ничто не могло перевесить моего чувства к нему.

— Я люблю тебя и не собираюсь сдаваться. — В этом я тоже была уверена.

— Ты меня не любишь.

— Я сама решаю, кого, когда и как мне любить. Хватит командовать, Мэтью. Если мои представления о вампирах грешат романтизмом, то твое отношение к женщинам нуждается в решительном пересмотре.

Не успел он ответить, на кушетке завибрировал телефон. Мэтью выругался по-окситански — должно быть, не слабо, поскольку даже Марту шокировал — и схватил свой мобильник.

— В чем дело? — спросил он, не сводя с меня глаз.

На том конце что-то забормотали. Изабо и Марта обменялись встревоженным взглядом.

— Когда? — грянул, как из ружья, Мэтью. — Взяли что-нибудь? — Я сморщила лоб, слыша, как он разгневан. — Ну, слава богу. Повреждения есть?

В Оксфорде что-то случилось — видимо, кража. Хоть бы не Олд-Лодж ограбили.

Мэтью, выслушав ответ, провел рукой по глазам.

— Еще что?

Новая пауза. Мэтью отошел к огню, взялся за каминную полку.

— Вот тебе и дипломатия. — Он тихо выругался и добавил: — Через несколько часов буду. Сможешь приехать за мной?

Значит, мы возвращаемся в Оксфорд прямо сейчас. Я встала.

— Отлично. Позвоню, когда пойдем на посадку. И вот еще, Маркус: узнай, кто входит в Конгрегацию помимо Питера Нокса и Доменико Микеле.

Питер Нокс? Кусочки пазла начали складываться. Неудивительно, что Мэтью мигом вернулся из Шотландии, узнав от меня, кто тот колдун в твидовом пиджаке. И что теперь он так старается меня оттолкнуть. Мы собрались нарушить закон, за соблюдением которого Нокс как раз и следит.

Мэтью закончил разговор и сжал руку в кулак, точно намереваясь задать каминной полке как следует.

— Это Маркус. Кто-то пытался проникнуть в лабораторию. Надо лететь в Оксфорд. — Глаза у него были совершенно мертвые.

— Все в порядке, надеюсь? — Изабо бросила на меня обеспокоенный взгляд.

— Нашу систему безопасности они не одолели, но мне нужно поговорить с руководством и позаботиться, чтобы новая попытка не оказалась удачной.

Я не видела смысла в его словах. Ведь это хорошо, что взломщики не прошли внутрь? Зачем же так сокрушенно качать головой?

— Кто это был? — спросила я.

— Маркус точно не знает.

Странно, учитывая вампирское обоняние.

— Люди?

— Нет.

Снова односложные ответы. Досадно.

— Пойду соберу вещи. — Я пошла к лестнице и остановилась, услышав от Мэтью:

— Ты остаешься здесь.

— Я хочу в Оксфорд. С тобой.

— В Оксфорде сейчас небезопасно. Когда ситуация изменится, я вернусь.

— Ты только что сказал, что мы едем вместе! Определись наконец, Мэтью. Чего я, собственно, должна опасаться? Манускрипта и чародеев? Питера Нокса и Конгрегации? Доменико Микеле и вампиров?

— Ты что, не слышала? Меня, вот кого.

— Слышала, но ты что-то скрываешь. Раскрывать тайны — работа историка, и у меня это хорошо получается. Нет, — прервала я открывшего было рот Мэтью, — не надо мне оправданий и уклончивых объяснений. Лети в Оксфорд, я остаюсь здесь.

— Принести тебе что-нибудь сверху? — спросила Изабо. — Возьми пальто — люди будут удивляться, если ты полетишь в одном свитере.

— Только ноутбук. Паспорт у меня в компьютерной сумке.

— Сейчас принесу. — Я, желая передохнуть немного от де Клермонов, взлетела по лестнице и обвела взглядом комнату, пропитавшуюся Мэтью насквозь.

Серебристые доспехи мерцали в огне камина. Я смотрела на них, и в голове у меня с быстротой комет проносились какие-то лица. Бледная женщина с огромными голубыми глазами и милой улыбкой. Еще одна — решительная, плечистая, с твердо очерченным подбородком. Мужчина с ястребиным носом, терзаемый болью. И другие, много других, но среди них всех я узнала только Луизу де Клермон. Она держала руку перед глазами, с пальцев капала кровь.

Усилием воли я прогнала видение. Меня била дрожь. В анализе ДНК указывалось, что такие явления вполне вероятны, но очень уж неожиданно они накатили. Совсем как полет в объятиях Мэтью прошлым вечером. Как будто кто-то вытащил пробку, и магия, освобожденная наконец, вырвалась из бутылки.

Я вытащила вилку из розетки, засунула ноутбук в сумку. Паспорт, как и сказал Мэтью, лежал в наружном кармане.

Мэтью в замшевой куртке был в гостиной один. Марта, бормоча что-то, расхаживала по холлу.

Я отдала ему компьютер и встала подальше, чтобы не так тянуло притронуться к нему напоследок. Мэтью, спрятав в карман ключи, сказал чужим, приглушенным голосом:

— Это трудно, я знаю, но придется тебе потерпеть. Предоставь все мне. Мне необходимо знать, что ты в безопасности.

— Я в безопасности, когда мы вместе.

— Нет. Я думал, что одно мое имя способно тебя защитить, но вышло иначе.

— Расстаться со мной — тоже не выход. Я не все понимаю из того, что случилось сегодня, и загадочнее всего ненависть, которую питает к тебе Доменико. Он хочет уничтожить вашу семью и вообще все, что тебе дорого — но он вроде бы согласен повременить со своей вендеттой, а вот Питер Нокс вызывает у меня большие сомнения. Ему нужен «Ашмол-782», и он полагает, что может получить книгу через меня. С ним договориться будет уже не так просто. — Меня передернуло.

— Если я предложу ему сделку, он согласится.

— Что именно ты хочешь ему предложить?

Молчание.

— Мэтью?

— Рукопись, — ровным голосом произнес он. — Я оставлю ее — и тебя — в покое, если он пообещает мне то же самое. «Ашмол-782» пролежал нетронутым полтора века — пусть себе и дальше лежит.

— С Ноксом нельзя заключать сделки, — ужаснулась я. — Ему нельзя доверять. И потом, ты-то можешь дожидаться рукописи сколько угодно, а Нокс нет. Его это не устроит.

— Предоставь Нокса мне, — недовольно сказал Мэтью.

— Доменико, Нокса… а мне что прикажешь делать? — воспламенилась я. — Ты сам сказал, что я не кисейная барышня, вот и не относись ко мне как к таковой.

— Я, вероятно, заслужил это, — глаза у него сделались совсем черными, — но тебе предстоит еще многое узнать о вампирах.

— Точно так же говорит твоя мать, но и вы далеко не все знаете о чародеях. — Я откинула волосы с глаз, скрестила руки. — Поезжай в Оксфорд, узнай, что там произошло, — (мне ты все равно ничего не расскажешь), — только, бога ради, не вступай в переговоры с Питером Ноксом. И определись со своим чувством ко мне, не оглядываясь при этом на конвенцию, Конгрегацию и даже на Питера Нокса с Доменико Микеле.

Мой любимый вампир, лику которого мог бы позавидовать ангел, скорбно посмотрел на меня.

— Ты знаешь, какое чувство я испытываю к тебе.

— Нет, не знаю, — потрясла головой я. — Ты сам скажешь, когда будешь готов.

После краткой внутренней борьбы Мэтью зашагал к двери. Остановился, окинул меня снежным взглядом и вышел вон.

Поцеловав Марту в холле, он быстро проговорил что-то по-окситански.

— Compreni, compreni, — усердно закивала она, глядя на меня в открытую дверь.

— Merces amb tot meu cor, — сказал он тихо.

— Al rebeire. Mefi.

— T'afortissi. Ты тоже обещай мне, — Мэтью повернулся ко мне, — быть осторожной и слушаться Изабо.

И ушел, не оглянувшись, так и не прикоснувшись ко мне.

Я закусила губу, но слез не сдержала. Сделав три шага к сторожевой башне, я помчалась бегом, рыдая в три ручья. Марта с понимающим взглядом пропустила меня.

Наверху было сыро и холодно. Надо мной развевался стяг де Клермонов, облака застилали луну. Тьма подступала со всех сторон; тот единственный, кто мог ее отогнать, покинул меня и унес с собой свет.

Мэтью, стоя у «рейнджровера», ссорился с Изабо. Она, потрясенная, ухватила его за рукав, словно хотела помешать ему сесть в машину.

Он высвободился — его рука прочертила в темноте белый блик — и стукнул кулаком по крыше автомобиля. Я так и подскочила: при мне он применял силу разве что к устрицам и каштанам. Глубина оставшейся на металле впадины вселяла тревогу.

Разрядившись, Мэтью наклонил голову. Грустная Изабо погладила его по щеке. Сев в машину, он сказал ей еще несколько слов. Она кивнула и посмотрела на башню. Я отпрянула, надеясь, что ни один из них меня не заметил. Машина развернулась, тяжелые шины захрустели по гравию, задние огни исчезли вдали. Я села на крышу и дала волю слезам.

Именно в этот вечер я поняла, что такое колдовская вода.

ГЛАВА 23

До встречи с Мэтью я думала, что в моей жизни уже нет места никаким дополнительным элементам — и уж точно не предполагала, что таким элементом окажется полуторатысячелетний вампир. Теперь, когда он растворился в неисследованных пространствах, я поняла, как сильно мне его не хватает.

Слезы немного смягчали мою решимость не отдавать его без борьбы. Обильные слезы: скоро я обнаружила, что сижу в луже, уровень которой потихоньку растет.

Дождя, несмотря на сплошную облачность, не было — это я источала воду.

Слезы, вытекая из глаз, разбухали до размеров снежка и звонко плюхались на камень. С волос тоже стекала вода, нос фонтанировал. Когда я начала дышать ртом, оттуда тоже хлынула соленая струйка.

Сквозь водную пелену на меня смотрели Изабо с Мартой. Марта была мрачна, Изабо шевелила губами, но рев тысячи морских раковин мешал мне расслышать ее.

Я встала, надеясь, что потоп прекратится — не тут-то было. «Оставьте меня, пусть вода унесет прочь меня, и мое горе, и память о Мэтью…» Попытка произнести это вызвала новый морской прилив. Я протянула руки, и вода потекла с пальцев. Вспомнила о материнской руке, простертой к отцу, и напор усилился.

Я теряла всякую власть над тем, что со мной творилось. Внезапное появление Доменико напугало меня сильнее, чем я готова была признаться; Мэтью уехал; я поклялась драться за него с неизвестным и непонятным врагом. Теперь уже ясно, что в его жизни присутствовали не одни домашние радости в виде камина, вина и книг, и протекала она не только в лоне семьи. Темные намеки Доменико говорили о вражде, опасностях, смерти.

Я изнемогала, вода заливала меня. Изнеможение это сопровождалось каким-то странным восторгом: во мне, смертной, таилась могущественная стихия. Если отдаться на ее волю, Дианы Бишоп больше не будет. Я стану водой и буду существовать везде и нигде, избавлюсь от своего тела, от своей боли.

— Прости меня, Мэтью, — пробулькала я.

Шаг, который сделала ко мне Изабо, отозвался громким треском в моем мозгу. Я хотела предостеречь ее, но слова потонули в реве прибоя. От моих ног поднимался ветер, превращая потоп в ураган. Я воздела руки к небу, окруженная крутящимся водяным столбом.

Марта схватила Изабо за руку, говоря что-то. Та пыталась вырваться, но Марта не уступала. Изабо покорилась и вдруг запела — завораживая, призывая, возвращая меня в этот мир.

Ветер начал стихать: бешено рвавшийся с флагштока штандарт де Клермонов снова едва колыхался. Каскады, бьющие из моих пальцев, превратились в слабый ручеек и иссякли. То же самое происходило с потоками, лившимися с волос. Рот вместо прибоя исторг удивленный вздох — только слезы, с которых все началось, падали из глаз еще некоторое время. Вода стекала через отверстия в парапете на гравий внизу.

Когда она сошла окончательно, я почувствовала себя окоченевшей и выдолбленной, как тыква. Подкосившиеся колени больно ушиблись о камень.

— Слава Богу, — промолвила Изабо. — Мы чуть не потеряли ее.

Они подняли меня, трясущуюся от холода и изнеможения, на ноги и увлекли вниз по лестнице со скоростью, только усилившей мою дрожь. В холле Марта повернула к лестнице в комнаты Мэтью.

— Ко мне ближе, — заметила Изабо.

— Ей будет спокойнее рядом с ним.

Изабо уступила, но прежде разразилась букетом цветистых фраз, плохо сочетавшихся с ее прелестными губками. Объектами ее брани были силы природы, вселенная, сынок Мэтью и явно незаконнорожденные строители башни.

— Я отнесу ее наверх, — заявила она после этого и легко подняла на руки мою персону, значительно крупнее ее самой. — О чем он только думал, закручивая ступени таким винтом? И зачем ему целых два марша? Не постигаю.

Марта, приткнув мои мокрые волосы в сгиб ее локтя, пожала плечами:

— Да чтобы труднее было. Он всегда осложнял жизнь и себе, и всем остальным.

Свечи никто не потрудился зажечь, но камин еще тлел, и спальня не успела остыть. Марта сразу же скрылась в ванной. Услышав шум льющейся воды, я с тревогой уставилась на свои пальцы. Изабо отломила от большого полена щепку, разворошила угли, подбавила дров, засветила той же щепкой с десяток свечей и оглядела меня с головы до ног.

— Он мне никогда не простит, если ты заболеешь. — Ногти у меня опять посинели — не от электричества, а от холода, — пальцы сморщились. Изабо принялась растирать их в ладонях.

Я, клацая зубами, отняла их и зажала в подмышках. Изабо без церемоний сгребла меня в охапку и отнесла в ванную, где клубился пар.

Вдвоем они раздели меня и холодными руками опустили в горячую воду. Контраст при ее соприкосновении с заледеневшим телом получился такой, что я взвыла и попыталась вылезти.

— Шш-ш. — Изабо собрала мои волосы, Марта усадила обратно. — Тебе необходимо согреться.

Марта стояла на страже в ногах ванны, Изабо — в головах, шепча и напевая нечто успокоительное. Меня продолжала сотрясать дрожь. Марта сказала что-то по-окситански, упомянув Маркуса.

— Нет, — произнесли одновременно мы с Изабо.

— Все будет хорошо. Не надо говорить Маркусу. Мэтью пока не должен ничего знать об этом, — стуча зубами, добавила я.

— Сиди спокойно и грейся. — Озабоченный вид Изабо противоречил ровному голосу.

Марта все время подбавляла в ванну горячей воды. Изабо, взяв помятый жестяной кувшин, полила мне голову, замотала ее полотенцем и заставила меня сесть чуть пониже.

Марта принялась рыться в спальне и сетовать, что у меня нет пижам (старый костюм для йоги, в котором я спала, она находила недостаточно теплым).

Изабо, потрогав мои щеки и макушку, выпустила меня из воды.

Стекающие по телу потоки напомнили мне о магических водопадах. Я вдавила в пол пальцы ног, сопротивляясь зову стихии.

Меня завернули в полотенца, согретые у огня и припахивающие дымом, и растирали, пока я вся не заполыхала. Марта вытерла волосы, заплела их в тугую косу. Изабо кинула мокрые полотенца на стул, ничуть не заботясь о старом дереве и красивой обивке.

Одевшись, я села и уставилась на огонь. Марта притащила снизу малюсенькие сандвичи и свой травяной чай.

— Ешь.

Я надкусила один из сандвичей.

— Ешь, — повторила Марта, недовольная внезапной пропажей моего аппетита.

Желудок тоже требовал еды, но вкус у нее был, как у опилок.

Когда я с трудом одолела два бутербродика, Марта сунула мне в руки горячую кружку. Тут меня уговаривать не пришлось: чай хорошо смывал осевшую в горле соль.

— Это и есть колдовская вода? — Я содрогнулась, вспомнив о струившихся из меня реках.

Изабо, оторвавшись от созерцания темноты за окном, села напротив.

— Да. Давненько мы такого не видывали.

— Еще слава Богу, что все так хорошо кончилось, — пробормотала я, глотая свой чай.

— Большинство современных ведьм недостаточно сильны для таких, как у тебя, проявлений. Разве что волны вызовут на пруду или дождик в ненастный день — сами они в воду не превращаются. — Изабо смотрела на меня с нескрываемым любопытством.

Итак, я превращалась в воду. Узнав, что в наши дни это явление исключительное, я почувствовала себя уязвимой и еще более одинокой.

Раздался звонок. Изабо достала из кармана красный мобильник, кричаще яркий и чересчур современный на фоне ее бледной кожи и коричневато-желтой гаммы костюма.

— Oui? А, хорошо. Рада, что ты добрался благополучно. — Из любезности она перешла на английский. — Да, все хорошо. Пьет чай. — Изабо передала мне мобильник. — Мэтью хочет поговорить с тобой.

— Диана? — Слышно было очень плохо.

— Да, — осторожно, опасаясь сболтнуть лишнее, сказала я.

В трубке послышался слабый вздох облегчения.

— Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

— Изабо с Мартой хорошо обо мне заботятся. — (И замок я, к счастью, не затопила.)

— Ты, похоже, устала. — Беспокоясь обо мне, он чутко ловил все нюансы.

— Так и есть. Длинный был день.

— Ложись тогда спать, — с неожиданной мягкостью посоветовал он. Я зажмурилась, отгоняя слезы. Вряд ли мне этой ночью удастся заснуть, не зная, что он готов выкинуть ради моей безопасности.

— Ты уже был в лаборатории?

— Нет, только еду. Маркус хочет, чтобы я сам все проверил — в усадьбе, по словам Мириам, все в порядке. — Излагал он вполне убедительно, но я знала, что это лишь видимость правды. Молчание затягивалось и становилось неловким.

— Пожалуйста, Мэтью, не затевай никаких торгов с Ноксом.

— До твоего возращения я должен быть уверен, что тебе здесь ничего не грозит.

— Значит, больше и говорить не о чем. Ты принял свое решение, я — свое. — Я вернула телефон Изабо.

Та, нахмурившись, попрощалась с сыном — я не слышала, что ответил ей он.

— Спасибо, что не рассказала ему про потоп.

— Это не мое дело — расскажешь сама, если захочешь.

— Трудно говорить о том, что тебе непонятно. Почему сила стала проявляться только сейчас? Сначала ветер, потом видения, теперь еще и вода, — поежилась я.

— Что за видения? — встрепенулась Изабо.

— Разве Мэтью тебе не сказал? Вся эта… магия содержится в моей ДНК. Тест предупреждал о возможности видений, и они начались.

— Мэтью никогда бы не стал говорить, что открыла ему твоя кровь. Без твоего разрешения — определенно нет, да и с разрешением — вряд ли.

— Это случилось сегодня — здесь, в замке. — Я помедлила и спросила: — Как мне научиться управлять ими?

— Значит, тебе Мэтью раскрыл мой секрет? Сказал, что я была провидицей до того, как стала вампиром? Напрасно.

— Ты была ведьмой? — Это могло бы объяснить ее неприязнь ко мне.

— Ведьмой? Нет. Мэтью подозревает во мне демоническое начало, но сама я уверена, что была простым человеком. Среди них тоже случаются провидцы — не одним иным достается этот благословенный и проклятый дар.

— Ты умела управлять своим вторым зрением? Знала, когда оно тебя посетит?

— Это довольно просто. Существуют знаки — неявные, но со временем ты учишься распознавать их. Да и Марта мне помогала.

Единственный намек на прошлое Марты. Я не впервые задавалась вопросом, сколько лет этим женщинам и какой каприз судьбы свел их под одной кровлей.

— Oc, — подтвердила Марта, с нежностью взглянув на нее. — Будет легче, если ты не станешь сопротивляться тому, что видишь.

— Я слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться.

— Шок — тоже своего рода сопротивление, — заметила Изабо. — Попробуй расслабиться.

— Это несколько трудно, когда рыцари в доспехах и незнакомые тебе женщины вторгаются в твои собственные воспоминания, — сказала я, зевнув во весь рот.

— Ты устала, отложим это на будущее, — поднялась Изабо.

— Я все равно не засну. — Новый зевок, который я успела прикрыть.

Она посмотрела на меня, как сокол на мышь-полевку, и в ее глазах зажегся озорной огонек.

— Ложись, а я расскажу тебе, как создала Мэтью.

Соблазн был слишком велик. Я улеглась, Изабо придвинула стул к кровати, Марта принялась убирать посуду и полотенца.

— Начать придется издалека, — предупредила рассказчица, задумчиво глядя на свечи, — с того самого времени, как он появился на свет — здесь, в деревне. Я ведь его с младенчества помню. Его родители пришли сюда, когда Филипп решил строиться на этой земле при короле Хлодвиге. Потому-то рядом и возникло селение: в нем жили крестьяне и ремесленники, строившие церковь и замок.

— Почему твой муж выбрал именно это место? — Я оперлась на подушки, поджала укрытые одеялом колени.

— Хлодвиг обещал ему землю, в надежде, что Филипп будет воевать против врагов короля. Но муж всегда жил по принципу «и нашим, и вашим», на чем его ловили очень немногие.

— Отец Мэтью был крестьянином?

— Крестьянином? — удивилась Изабо. — Нет, он был плотником — и Мэтью тоже, пока не сделался каменщиком.

Каменщиком… Кладка башни, где камни пригнаны так, что как будто и раствор не понадобился. Причудливые дымовые трубы в сторожке Олд-Лодж, воздвигнутые якобы неким древним дизайнером. Пальцы, запросто раскалывающие скорлупу каштанов и устриц. Еще одна частица Мэтью легла на место, без зазора примкнув к воину, ученому и придворному.

— Так они оба работали на строительстве замка?

— Другого замка, не этого. Этот мне подарил Мэтью, когда я вынуждена была покинуть любимые стены. Он снес крепость, построенную отцом, и построил другую. — Глаза Изабо, зеленые с черным, весело заискрились. — Филипп пришел в ярость — но что делать, перемены неизбежны. Первый замок был деревянным; его, конечно, подлатывали, но он все равно понемногу разваливался.

Я попыталась расположить события в хронологическом порядке. Первый замок и деревня строились в шестом веке, башня Мэтью — в тринадцатом.

— Потом он приткнул на задах эту башню, — Изабо неодобрительно сморщила нос, — чтобы жить подальше от нас, когда здесь бывает. Мне эта романтическая причуда не нравилась никогда, но он так хотел, и я разрешила. Для обороны она бесполезна — Мэтью и так уже налепил много больше башен, чем нам было нужно.

— Мэтью рос умным, любознательным мальчиком, — продолжала она, лишь условно присутствуя в двадцать первом веке. — Бегал за отцом в замок, играл его инструментами, сам строил что-то из чурочек и камней. Дети тогда рано учились ремеслам, но Мэтью всех обогнал. Когда он научился владеть топориком, не раня себя, его сразу поставили на работу.

В моем воображении возник восьмилетний Мэтью, длинноногий, зеленоглазый.

— Да, — улыбнулась Изабо, подтверждая мои фантазии, — он был красивый ребенок. Красивый юноша. Необычайно высокий для того времени — хотя, став вампиром, еще больше подрос.

И пошутить любил. Всегда прикидывался, что такая-то балка или стена вышла плохо — ему, мол, неправильные указания дали. Филипп всякий раз попадался на его удочку. Родной отец Мэтью умер, когда мальчику не было еще двадцати, а мать — и того раньше. Нам очень хотелось, чтобы сирота нашел себе подходящую женщину, остепенился, завел семью. И вот ему встретилась Бланка. Ты должна понимать, что он всегда пользовался успехом у женщин. — Это было утверждение, не вопрос.

Марта сердито глянула на хозяйку, но промолчала.

— Да, конечно, — с тяжелым сердцем ответила я.

— Бланка приехала в деревню недавно. Она прислуживала каменных дел мастеру, из тех, кого Филипп выписал из Равенны строить первую церковь. Беленькая, как и полагается при таком имени, глаза как весеннее небо, волосы как золотая пряжа.

Когда я отправилась за ноутбуком Мэтью, мне явилась красивая бледная женщина, очень похожая на ту, что описывала Изабо.

— И улыбка у нее была славная, — добавила я.

— Да, — удивилась Изабо.

— Я увидела ее, когда огонь камина отразился в доспехах Мэтью.

— Она казалась такой хрупкой — того и гляди сломается, таская воду из колодца или работая на огороде, — возобновила рассказ Изабо, несмотря на многозначительное покашливание Марты. — Это, полагаю, и привлекло Мэтью — хрупкие создания всегда ему нравились. — Она оглядела мои далеко не хрупкие стати. — Когда Мэтью стал зарабатывать достаточно, чтобы обеспечить семью, они поженились. Ему было двадцать пять, ей девятнадцать. Красивая пара — чернявый Мэтью и светлая красавица Бланка. Они очень любили друг друга, и брак у них был счастливый. Вот только детей никак не могли родить — один выкидыш за другим. Даже представить не могу, каково им было видеть гибель стольких надежд. — Я не знала, способны ли вампиры плакать, хотя и помнила кровавую слезу на щеке Изабо в своем первом видении, — но ее лицо и без слез выражало глубокое горе.

— И вот после множества неудач Бланка вновь забеременела. 531-й был знаменательным годом. На юге появился новый король, и война вспыхнула сызнова. Мэтью ходил счастливый, лелея надежду сохранить наконец дитя, и она не обманула его.

Люк родился осенью и был окрещен в недостроенной церкви, которую воздвигал наряду с другими его отец. Роды были тяжелые: повитуха сказала, что больше у Бланки детей не будет, но Мэтью и одного Люка было вполне довольно. Тем более что мальчик был вылитый отец — чернокудрый, с острым подбородком и длинными ножками.

— Что же случилось с Люком и Бланкой? — спросила я. Нам осталось всего шесть лет до превращения Мэтью в вампира. Что-то должно было случиться, иначе он никогда бы на это не согласился.

— Мальчик подрастал, все шло хорошо. Мэтью научился работать по камню и пользовался большим спросом у знати отсюда и до Парижа. А потом в деревню пришла горячка. Она косила всех подряд, но Мэтью выжил, а Бланка и Люк — нет. Было это в 536 году. В прошлом, 535-м, мы почти не видели солнца, и зима была очень студеная, а с весной нагрянула эта хворь.

— Деревенские не пытались понять, почему вас с Филиппом болезнь не тронула?

— Еще как пытались, но в те времена объяснить это было проще. Легче думать, что Бог прогневался на деревню, чем признать, что рядом с тобой живут manjasang.

— Manjasang? — Я попыталась скопировать выговор Изабо.

— Кровопийцы — так на старом языке называли вампиров. Некоторые подозревали правду и шептали о ней другим, но в ту пору возращение остготов волновало людей куда больше, чем сеньор — manjasang. Филипп обещал защитить деревню в случае повторных набегов, и мы никогда не охотились в окрестностях замка.

— Как жил Мэтью, когда Люка и Бланки не стало?

— Он был безутешен. Перестал есть, исхудал, как скелет. Деревенские обратились за помощью к нам. Я отнесла ему еду, — Изабо улыбнулась Марте, — накормила его и ходила с ним по округе, пока его горе немного не притупилось. Если он не мог уснуть, мы шли в церковь и молились за упокой Бланки и Люка. Мэтью в те дни был глубоко верующим. Мы рассуждали о рае и аде, и он очень беспокоился, куда пойдут их души и увидится ли он с ними вновь.

Мэтью был нежен со мной, когда я просыпалась после кошмара — быть может, ему помнились те довампирские бессонные ночи?

— Вслед за осенью, когда он стал чуть спокойнее, настала тяжелая зима. Люди голодали, болезнь продолжала свирепствовать, повсюду царила смерть. Даже приход весны не рассеял мрака. Филиппа беспокоило, что церковь до сих пор не достроена, и Мэтью работал усерднее прежнего. В начале второй недели июня его нашли на полу — он сломал себе спину и ноги.

Я ахнула, представив, как летит с лесов хрупкое человеческое тело.

— Спасти его было невозможно — он умирал. Одни каменщики говорили, что он поскользнулся, другие — что он стоял на краю и вдруг то ли упал, то ли прыгнул. Эти заявляли, что в церкви его как самоубийцу нельзя хоронить. Я не могла допустить, чтобы он умер в отчаянии. Он так хотел воссоединиться с женой и сыном — каково ему было думать в последний свой час, что он будет вечно разлучен с ними?

— Ты поступила правильно. — Я бы тоже ни за что его не покинула, хотя душа Мэтью волновала бы меня в последнюю очередь. Если бы его могла спасти моя кровь, я бы ее применила по назначению.

— В самом деле? Никогда не была в этом уверена до конца. Филипп предоставил мне самой решать, вводить Мэтью в семью или нет. Мне уже случалось создавать вампиров, и Мэтью был не последний в этом ряду, но все равно выделялся. Я любила его и знала, что боги дают мне случай стать матерью, воспитать его для новой жизни.

— Мэтью не оказал сопротивления? — не удержавшись, спросила я.

— Нет, он слишком страдал. Мы с Филиппом всем велели уйти, сказав, что приведем священника, и объяснили Мэтью, что можем подарить ему вечную жизнь, без страданий, без боли. После он рассказывал, что принял нас за Богоматерь с Иоанном Крестителем — они сошли к нему, чтобы взять его на небо, к жене и сыну. А когда я предложила ему свою кровь, он подумал, что это священник причащает его перед смертью.

Единственными звуками в комнате были мое тихое дыхание и треск дров в камине. Я хотела узнать у Изабо подробности этой процедуры, но боялась спросить — вдруг для вампиров эта тема слишком личная или слишком болезненная. В итоге она все рассказала сама.

— Он принял мою кровь так просто, словно был рожден для нее. Его в отличие от многих людей не пугали ее запах и вид. Я вскрыла зубами свое запястье, сказала, что моя кровь его исцелит — и он стал пить без малейших признаков страха.

— А потом? — прошептала я.

— Потом было… трудно. Все новорожденные вампиры очень сильны и одержимы голодом, но с Мэтью справиться было почти невозможно. Его обуревала ярость — нам с Филиппом приходилось охотиться целыми сутками, чтобы насытить его. И физически он изменился больше, чем мы ожидали. Мы все после возрождения становимся выше, стройнее, сильнее — я в своем прежнем существовании была куда ниже ростом. Но Мэтью из тощего как жердь мужчины развился в поистине великолепное существо. Мой муж был крупнее нашего нового сына, но при первом же глотке моей крови тот стал ему достойным соперником.

Стараясь не ежиться при мысли о яростном, бунтующем Мэтью, я смотрела на его мать. «Вот чего он боялся, — поняла я. — Что я приду к пониманию его подлинной сущности и почувствую к нему отвращение».

— Как же вы его успокоили? — спросила я.

— Положившись на то, что Мэтью не будет убивать каждого встречного, Филипп взял его на охоту. Это захватило сына целиком, как телесно, так и духовно. Вскоре охота стала ему нужна больше, чем кровь — хороший признак для молодого вампира. Это означает, что новичок руководствуется не одним только голодом и вновь начинает мыслить. Со временем и совесть в нем пробудилась — он стал думать, прежде чем убивать. После этого мы боялись только тех черных полос, когда он вспоминал о своей потере и принимался охотиться на людей.

— Что помогало ему в таких случаях?

— Иногда я пела ему — и ту песню, что сегодня пела тебе, и другие. Это смягчало его горе. Иногда он просто уходил — Филипп запрещал мне следить за ним и расспрашивать его, когда он возвращался назад. — Черный взгляд Изабо подтвердил мое подозрение: Мэтью искал утешения в крови и ласках других женщин, которые не были ему ни матерью, ни женой.

— Он так хорошо владеет собой, — заметила я, — трудно представить, что он на это способен.

— Мэтью очень глубоко чувствует. Это и достоинство, и тяжкое бремя — уметь любить так, что утрата любви превращает тебя в жестокого монстра.

Расслышав угрозу в этих словах, я вскинула подбородок и ощутила зуд в пальцах.

— Постараюсь, чтобы мою любовь он никогда не утратил.

— Это каким же образом? Хочешь стать вампиром и ходить с нами на охоту? — В смехе Изабо не было ни радости, ни веселья. — Не сомневаюсь, что Доменико именно это и предлагал. Убрать твою кровь, заменить ее нашей — и у Конгрегации больше не будет повода вмешиваться в ваши с Мэтью дела.

— Что ты такое говоришь? — пролепетала я.

— А ты не понимаешь? — рыкнула Изабо. — Если тебе непременно нужно быть с Мэтью, стань одной из нас. Выведи из-под удара и его, и себя. Чародеи, возможно, не захотят тебя отпускать, но против отношений между двумя вампирами и они ничего возразить не смогут.

Марта сопровождала речь хозяйки тихим рычанием.

— Мэтью из-за этого уехал? Конгрегация приказала ему сделать меня вампиром?

— Он ни за что не сделал бы тебя manjasang, — с яростью заявила Марта.

— Верно, — подтвердила Изабо с легким ехидством. — Я же говорила, он всегда любил хрупких женщин.

Вот, значит, что от меня скрывал Мэтью. Если я стану вампиром, запрет Конгрегации больше не будет касаться нас.

Эту перспективу я, как ни странно, рассматривала без особой паники или страха. Мы с Мэтью будем вместе, и у меня появится шанс стать выше ростом. Изабо охотно меня обратит — вон как сверкнули ее глаза, когда моя рука потянулась к шее.

Но как же быть с видениями? С водой? С ветром? Я еще не осознала полностью свой магический потенциал — в качестве вампира мне никогда не разгадать тайну «Ашмола-782».

— Я обещала ему, что Диана останется тем, кто она есть — ведьмой, — твердо сказала Марта.

Изабо, слегка оскалив зубы, кивнула.

— Что на самом деле произошло в Оксфорде? Он ведь не брал с вас обещания об этом молчать?

— Спроси его самого, когда он вернется, — ответила Изабо. — Не мое это дело.

У меня имелись еще вопросы — вдруг не все они подпали под вето Мэтью.

— Почему вас так взволновало, что в лабораторию пытался проникнуть иной, а не человек?

— Умница, — после довольно долгой паузы похвалила меня Изабо. — Правила этикета, в конце концов, не секрет. Среди иных такие поступки считаются недопустимыми — остается надеяться, что это был шаловливый демон, не сознающий всей серьезности подобного шага. И что Мэтью его простит.

— Демонам он всегда все прощал, — мрачно пробормотала Марта.

— А если не демон?

— Со стороны вампира это тягчайшее оскорбление. Мы существа территориальные. Вампир не вторгается без разрешения в дом или на землю другого вампира.

— Смог бы Мэтью простить такое? — Я сомневалась в этом, помня, как он стукнул кулаком по крыше машины.

— Возможно, — с не меньшим сомнением ответила Изабо. — Ничего не пропало, все в целости… но Мэтью, мне думается, все же потребует удовлетворения.

Меня снова отбросило в средневековье, когда честь и репутация имели первостепенную важность.

— А если это был чародей?

Изабо отвернулась.

— Со стороны чародея это было бы актом агрессии. Здесь никакие извинения не помогут.

Восприняв это как сигнал тревоги, я откинула одеяло.

— Это сделали специально, чтобы спровоцировать Мэтью, а он надеется на честную сделку с Ноксом. Его надо предупредить.

Изабо удержала меня за плечо и колено, не дав спрыгнуть с кровати.

— Он уже знает, Диана.

— Вот оно что. Мэтью не взял меня в Оксфорд, потому что он сам в опасности?

— Конечно, он в опасности, — отрезала Изабо, — но сделает все, чтобы с нею покончить. — Она закинула мои ноги обратно и плотно укутала меня одеялом.

— Я должна быть с ним.

— Ты ему только помешаешь. Он велел тебе оставаться здесь.

— А меня что, не спрашивают? — раз в сотый осведомилась я.

— Нет, — хором ответили обе женщины, а Изабо с легким раскаянием добавила:

— Ты в самом деле не знаешь еще многого о вампирах.

Да, не знаю… но кто меня просветит? И когда?

ГЛАВА 24

«И узрел я вдали черную тучу, укрывшую землю. И душу мою покрыла она, и омрачилась душа в преддверии смерти и ада, и буря разразилась надо мною».

Прочитав вслух это место из «Авроры», я сделала запись в компьютере. Так мой анонимный автор описывал нигредо — одну из стадий алхимической трансформации, когда ртуть и свинец испускают пары, опасные для здоровья алхимика. Горгулья с рисунка Бурго Ле Нуар весьма кстати зажала нос.

— Одевайся, поедем верхом.

Я подняла голову от рукописи.

— Я обещала Мэтью тебя выгуливать. Он сказал, что твое здоровье этого требует.

— Ты не обязана, Изабо. Доменико и колдовская вода вывели из меня весь адреналин, если ты об этом.

— Мэтью наверняка тебе говорил, как взвинчивает вампира запах паники.

— Маркус говорил, — уточнила я. — С его слов я знаю, какой у паники вкус — а запах какой?

— Такой же, как и вкус, — пожала плечами Изабо. — Может быть, чуть экзотичней, с оттенком мускуса. Я не особенно обращала на это внимание, потому что предпочитаю убивать на охоте — но склонности у всех разные.

— Приступы паники у меня теперь случаются редко. Тебе совсем не обязательно ездить со мной верхом.

— А почему, ты думаешь, они стали реже?

— Если честно, не знаю, — вздохнула я.

— Как давно они у тебя?

— С семи лет.

— Причина тебе известна?

— Смерть родителей. Их убили в Нигерии.

— Ты получила фотографию… из-за нее Мэтью тебя и привез сюда.

Я кивнула, и губы Изабо сжались в знакомую жесткую линию.

— Свиньи.

Их можно было обозвать и похуже, но «свиньи» тоже годились. Хорошо бы и Доменико Микеле включить в эту рубрику.

— Паника паникой, — решительно добавила Изабо, — но гулять мы с тобой будем, потому что так хочет Мэтью.

Я выключила компьютер и пошла переодеваться. Бриджи, аккуратно сложенные Мартой, лежали в ванной, камзол, сапоги и шлем я оставила на конюшне. Надев теплые носки, мокасины, бриджи и водолазку, я сошла вниз.

— Я здесь, — сказала Изабо из небольшой комнаты, окрашенной в теплый терракотовый цвет. На стенах висели рога и тарелки, в старинном буфете могла поместиться вся посуда какой-нибудь сельской гостиницы. Изабо, читавшая «Монд», оглядела меня с головы до ног. — Марта говорит, ты спала хорошо.

— Да, спасибо. — Я переминалась с ноги на ногу, как в кабинете директора школы. Марта, очень вовремя подоспевшая с чайником, тоже проинспектировала меня.

— Так-то лучше, — изрекла она, протягивая мне кружку, и удалилась, лишь когда Изабо отложила свою газету.

На конюшне Изабо помогла мне натянуть сапоги и стояла рядом, пока я надевала шлем и камзол. Мэтью, видимо, оставил ей четкие инструкции по технике безопасности. На ней самой была только стеганая куртка — для вампиров с их относительной несокрушимостью все куда проще.

В паддоке бок о бок стояли Фиддат и Ракаса — совершенно одинаковые, включая дамские седла.

— Жорж неправильно заседлал Ракасу, — сказала я. — Я боком не езжу.

— Что, страшно? — поддразнила Изабо.

— Нет, — я подавила гнев, — просто мужские седла мне больше нравятся.

— Откуда ты можешь знать? — Изумрудные глаза светились откровенным лукавством.

Ракаса топнула и посмотрела через плечо — поедем, мол, или лясы будем точить?

Потерпи, мысленно ответила я, вскинув себе на колено ее переднюю ногу.

— Жорж обо всем позаботился, — скучливо бросила Изабо.

— Я проверяю всех лошадей, на которых сажусь. — Я осмотрела копыта, подергала за узду, просунула пальцы под седло.

— Филипп тоже так делал, — с невольным уважением вспомнила Изабо.

Едва дождавшись, когда я закончу, она подвела Фиддат к лесенке, помогла мне забраться в седло и села сама. При одном взгляде на нее я поняла, что меня ждут не слабые впечатления. Изабо держалась в седле лучше Мэтью, лучше всех известных мне конников.

— Пройдитесь-ка шагом, — скомандовала она. — Хочу быть уверена, что ты не убьешься.

— Капельку веры, Изабо. — Не дай мне упасть, взмолилась я мысленно, и всю жизнь будешь получать по яблоку в день. Ракаса в ответ на это запрядала ушами и тихонько заржала. Мы дважды обогнули паддок и остановились прямехонько перед хозяйкой. — Ну что, довольна?

— Ты ездишь лучше, чем я думала, — признала она. — Возможно, ты и барьеры берешь, но я обещала Мэтью, что этого мы делать не будем.

— Много же обещаний он с тебя взял, — пробормотала я, надеясь, что она не услышит.

— Да, и некоторые из них не так легко выполнить.

Мы выехали в открытые ворота паддока. Жорж взял под козырек и закрыл их за нами, бормоча что-то.

Изабо старалась ехать по ровной местности, пока я привыкала к седлу. Весь фокус был в том, чтобы держаться прямо, как бы тебя ни сносило вбок.

— В общем, не так уж и плохо, — сказала я минут через двадцать.

— Теперь, когда у дамских седел две луки, стало легче. Раньше наших лошадей должны были водить под уздцы, но потом королева-итальянка ввела луку и стремя, чтобы править самой. Любовница ее мужа ездила по-мужски и сопровождала короля повсюду, а Екатерина сидела дома — какая жена это стерпит? Шлюха Генриха,[46] между прочим, была твоей тезкой.

— Я бы с Екатериной Медичи связываться не стала.

— Эта фаворитка, Диана де Пуатье, была опасная женщина. Ведьма.

— Фигурально или в прямом смысле?

— И то и другое. — Таким голосом только старую краску сдирать. Я засмеялась, и она, удивившись немного, присоединилась ко мне.

Вскоре Изабо приподнялась на седле, нюхая воздух.

— Что там? — Я в тревоге натянула поводья.

— Кролик. — Она пустила Фиддат легким галопом, я старалась не отставать. Действительно ли чародея так трудно выследить, как говорил Мэтью?

Через перелесок мы выбрались в поле. Изабо придержала Фиддат, я Ракасу.

— Видела когда-нибудь, как вампир убивает? — спросила она, следя за моей реакцией.

— Нет, — спокойно ответила я.

— Кролики маленькие, с них и начнем. Жди здесь. — Она легко соскочила с седла, Фиддат послушно стояла на месте. — Диана, — сказала Изабо резко, не сводя глаз с добычи, — ко мне нельзя подходить, когда я охочусь и когда ем. Понятно?

— Да. — Изабо хочет затравить кролика и выпить его кровь у меня на глазах? Тогда у меня нет ни малейшего желания к ней приближаться.

Изабо понеслась по траве с такой быстротой, что превратилась в размытое пятно. Замедлив на одно мгновение бег — так сокол замирает, прежде чем пасть на добычу, — она сгребла испуганного кролика за уши, триумфально воздела над головой и вонзила зубы в самое его сердце.

Кролики, может, и маленькие, но крови в них, если пожирать их живьем, на удивление много. Это было ужасно. Изабо досуха высосала зверька, который быстро перестал дергаться, вытерла рот его шкуркой, швырнула тушку в траву и три минуты спустя снова очутилась в седле. Щеки у нее слегка зарумянились, глаза сверкали ярче обыкновенного.

— Ну что? Поищем что-нибудь посытнее или вернемся домой?

Изабо де Клермон испытывала меня на прочность.

— Езжай, я следом, — сказала я угрюмо, посылая Ракасу вперед.

Время прогулки для меня измерялось не движением солнца, которое все так же скрывалось за тучами, а возрастающим количеством крови. Изабо кормилась сравнительно аккуратно, но заказывать кровавый ростбиф я бы еще долго не стала.

После кролика охотница убила здоровенного зверя вроде белки — сурка, сказала она, — лису и дикую козу (кажется). Когда она выбрала новую цель, молодую олениху, я решила, что с меня хватит.

— Изабо, неужели ты до сих пор не наелась? Оставь ее.

— Богиня охоты не желает, чтобы я травила ее оленей? — В голосе насмешка, в глазах любопытство.

— Не желает.

— А я вот не желаю, чтобы ты охотилась за моим сыном. Помогло это мне? — Она спрыгнула с лошади.

У меня руки чесались вмешаться, но я понимала, что к Изабо сейчас приближаться и впрямь опасно. После каждого убитого ею животного ее глаза говорили мне, что она не вполне владеет своими эмоциями и не вполне отвечает за свои действия.

Олениха попыталась скрыться в кустах, но Изабо снова выгнала ее на открытое место, где и настигла. У меня все переворачивалось внутри. Изабо убила ее быстро, животное не страдало, но я прикусила губу, чтобы сдержать крик.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала вампирша, вернувшись к лошади. — Теперь домой.

Я молча повернула Ракасу в сторону замка, но Изабо перехватила поводья. На ее кремовой рубашке остались капельки крови.

— Что ты думаешь о вампирах теперь? Все еще хочешь остаться с моим сыном, зная, что он вынужден убивать, чтобы жить?

Для меня слова «Мэтью» и «убивать» с трудом укладывались в одно предложение. Смогу ли я поцеловать его сразу после охоты, когда кровь еще свежа на его губах? А ведь дни вроде этого должны у них повторяться довольно часто.

— Если хочешь меня отпугнуть, Изабо, придумай что-то другое. Этого мне недостаточно.

— Марта тоже так говорила, — призналась Изабо.

— Правильно говорила. Ну что, испытание окончено? Едем в замок?

Как только мы въехали в лес, еще густой и зеленый, Изабо спросила меня:

— Ты поняла, почему нельзя спорить с Мэтью, когда он что-то тебе приказывает?

— Я думала, на сегодня уроки кончились.

— По-твоему, наш режим питания — это единственное, что вас разделяет?

— Ладно, выкладывай. Так почему я должна слушаться Мэтью?

— Потому что он самый сильный вампир в нашем замке. Глава семьи.

Я вытаращила глаза.

— Я должна его слушаться, потому что он — вожак стаи?

— А ты кого вожаком считаешь — уж не себя ли? — фыркнула Изабо.

Я не считала вожаком ни себя, ни ее. Она повиновалась Мэтью во всем. И Маркус тоже, и Мириам, и все прочие вампиры из Бодли. Даже Доменико в конце концов отступил.

— Так принято в стае де Клермонов?

Изабо, сверкая зелеными глазами, кивнула.

— Послушание необходимо для твоей же — и общей — безопасности. Это тебе не игрушки.

— Ясно, Изабо, ясно, — нетерпеливо бросила я.

— Ничего тебе не ясно. И не будет ясно, пока тебе не покажут этого на примере, как сегодня с охотой. Для тебя это всего лишь слова. Ты вспомнишь их, лишь когда заплатишь за собственное упрямство жизнью — своей или чужой, все равно.

До замка мы больше не разговаривали. Марта вышла из кухни навстречу нам. Я ужаснулась при виде цыпленка в ее руках, она — при виде пятнышек крови на обшлагах Изабо.

— Она должна знать, — прошипела та.

Марта, выбранив ее по-окситански, сказала мне:

— Пойдем со мной, девочка. Я покажу тебе, как завариваю свой чай.

Теперь уже Изабо пришла в бешенство. В кухне Марта приготовила мне что-то попить и дала тарелку слегка зачерствевшего орехового печенья. О цыпленке не могло быть и речи.

Добрых несколько часов мы с ней разбирали сухие травы и учили, как что называется. К середине дня я стала различать их с закрытыми глазами — как по виду, так и по запаху.

— Петрушка, — перечисляла я. — Имбирь. Пиретрум. Розмарин. Шалфей. Семена дикой моркови. Полынь. Мята болотная. Дягиль. Рута. Пижма. Корень можжевельника.

— Еще раз, — потребовала Марта, вручая мне пустые муслиновые мешочки.

Я разложила их на столе, развязала тесемки и снова назвала все травы по очереди.

— Хорошо. Теперь бери мешочек и клади в него по щепотке от каждой.

— Почему бы просто не смешать их и не наполнить мешочки? — Я взяла щепоть мяты, морща нос от ее сильного запаха.

— А вдруг что пропустим. В каждом мешочке должны лежать все двенадцать трав.

— Разве что-то зависит от одного семечка? — Я зажала двумя пальцами крошечное семя дикой морковки.

— По щепотке от каждой, — решительно повторила Марта.

Ее вампирские пальцы уверенно раскладывали травы и завязывали тесемки. Когда мы закончили, она использовала для заварки мешочек, который я наполняла сама.

— Восхитительно, — произнесла я, смакуя собственноручно приготовленный чай.

— Возьми его с собой в Оксфорд, пей по чашке в день — и будешь здорова. — Марта стала укладывать мешочки в жестяную коробку. — А когда весь запас выйдет, приготовишь себе новый чай.

— Не обязательно отдавать мне все, Марта.

— По чашечке в день. За Марту. Договорились?

— Договорились. — Это было самое меньшее, что я могла сделать для своей единственной союзницы в этом доме, которая к тому же готовила мне еду.

Я поднялась в кабинет, включила свой ноутбук, перенесла его вместе с рукописью на письменный стол Мэтью. Руки после верховой езды ломило, и я надеялась, что там мне будет удобнее, чем за своим столом у окна. Кожаный стул, рассчитанный на вампирский рост, был мне слишком высок, ноги не доставали до пола, но работа за столом Мэтью как-то приближала меня к нему.

Пока компьютер загружался, я заметила на верхней полке темный предмет. При беглом взгляде он сливался с книжными корешками и деревом — я разглядела его только теперь, заняв место хозяина.

Не книга — деревянный брусочек. Восьмигранный, с вырезанными на каждой стенке окошечками. Черный, весь в трещинах, покоробившийся от возраста.

Детская игрушка, с болью в сердце поняла я.

Мэтью сделал ее для Люка, когда еще не был вампиром и строил церковь в деревне. Теперь она лежит там, где ее никто не заметит, а он сам видит каждый раз, усаживаясь за стол.

Когда он был рядом, мне легко верилось, что в мире нас только двое. Ни угрозы Доменико, ни охота Изабо не поколебали моего убеждения, что наши отношения не касаются никого, кроме его и меня.

Но эта деревянная башенка, любовно сделанная в незапамятно древние времена, разом покончила с моими иллюзиями. Мы должны думать о детях, живых и мертвых. О семьях, в том числе и моей, где генеалогия запутана, а предрассудки укоренялись веками. Сара и Эм до сих пор не ведают, что я полюбила вампира — пора им сказать.

Изабо в гостиной ставила цветы в высокую вазу на бесценном бюро эпохи Людовика XIV. Можно было не сомневаться, что весь здешний антиквариат обладает самой убедительной родословной.

— Изабо, — нерешительно начала я, — есть здесь телефон, по которому я могу позвонить?

— Он сам позвонит, когда захочет поговорить, — сказала она, пристраивая стебель с листьями среди белых и золотистых роз.

— Я не Мэтью собираюсь звонить. Своей тете.

— Ведьме, которая звонила вчера? Как ее там…

— Сара, — нахмурилась я.

— И живет она с женщиной — другой ведьмой, верно?

— Да, с Эмили. Ты видишь в этом проблему?

— Нет. — Изабо бросила на меня взгляд поверх вазы. — Они обе ведьмы, это главное.

— И любят друг друга.

— Хорошее имя — Сара, — задумчиво произнесла Изабо. — Ты ведь знаешь эту легенду?

Я помотала головой. Быстрота, с которой она меняла темы, ошарашивала почти так же, как смена настроений у ее сына.

— Сара означает «госпожа», но когда библейская Сара забеременела, Бог дал ей имя Сарра — «госпожа множеств, владычица».

— Тетушке и одного «р» вполне хватит. — Может, Изабо наконец скажет мне, где телефон?

— Эмилия тоже хорошее имя. Сильное, римское. — Она подрезала стебель розы своим острым ногтем.

— А что оно означает? — Хорошо, что у меня так мало родственников.

— «Трудолюбивая». А Ребекка, как звали твою мать, значит «узы», «оковы». — Изабо разглядывала свою композицию со всех сторон. — Странное имя для ведьмы.

— А твое как перевести? — Мое терпение истощалось.

— Меня не всегда так звали. Изабо, «обещанная Богом» — это выбор Филиппа. — Она помедлила и сказала: — Мое полное имя — Женевьева Мелисанда Элен Изабо Од де Клермон.

— Красиво. — За каждым из этих имен скрывалась своя история.

— Имена нужно давать со смыслом, — слегка улыбнулась она.

— У Мэтью тоже много имен? — Я взяла из корзины белую розу и подала ей.

Поблагодарив, Изабо ответила:

— Да, конечно. Мы давали по нескольку имен всем своим детям. То, под которым он к нам пришел, сохранилось за ним — христианство тогда было новой религией, и Филипп счел для нашего сына полезным называться в честь евангелиста Матфея.

— Какие же он получил от вас?

— Полностью он именуется Матье Габриель Филипп Бертран Себастьян де Клермон. В свое время он был превосходным Себастьяном и приемлемым Габриелем. Имя «Бертран» он терпеть не может, на Филиппа не откликается вовсе.

— Почему?

— Это любимое имя его отца. — Руки Изабо застыли над вазой. — Филиппа, как тебе известно, давно нет в живых — его убили нацисты за участие в Сопротивлении.

В моем видении она говорила Мэтью, что его отца взяли чародеи.

— Нацисты? Не чародеи? — спросила я, опасаясь худшего.

— Тебе Мэтью сказал? — ужаснулась она.

— Нет. Вы с ним явились мне во вчерашнем видении. Ты плакала.

— Его убили чародеи вместе с нацистами, — помолчав, сказала она. — Боль еще свежа, но с годами она поутихнет. После его смерти я охотилась только в Германии и Аргентине — это помогало мне сохранять рассудок.

— Мне очень жаль, Изабо. — Мои слова, хоть и недостаточно сильные, шли от чистого сердца.

Услышав это, она ответила мне дрожащей улыбкой.

— Ты ни в чем не виновата. Тебя там не было.

— Какие имена ты бы мне добавила? — Я подала Изабо новый цветок.

— Мэтью прав — тебе вполне хватает одной Дианы. — Она произнесла мое имя на французский лад, как всегда. — Вся твоя суть заключена в ней. Телефон там. — Белый палец указывал на библиотеку.

Я включила лампу и набрала код штата Нью-Йорк, надеясь застать обеих тетушек дома.

— Диана, — с облегчением откликнулась Сара. — Эм сразу сказала, что это ты.

— Извини, что не перезвонила вчера — тут много всего случилось, — начала я, вертя в пальцах взятый со стола карандаш.

— Хочешь поговорить об этом?

Я чуть трубку не выронила. Чтобы Сара — да спрашивала моего согласия!

— Эм на месте? Не хотелось бы все повторять во второй раз.

— Привет, Диана, — тут же ответил теплый, вселяющий утешение голос Эм. — Ты где?

— В гостях у матери Мэтью, недалеко от Лиона.

— У его матери? — Эм очень интересуется родословными — как своей, длинной и крайне запутанной, так и чужими.

— Изабо де Клермон. — Я постаралась произнести это, как сама Изабо, растягивая гласные и глотая согласные. — Эм, она — что-то особенное, прямиком из волшебной сказки. Иногда мне кажется, что это из-за нее люди так боятся вампиров.

Пауза.

— Мелисанда де Клермон, ты хотела сказать? Когда ты говорила о Мэтью, я даже и не подумала, что он из тех де Клермонов. Ты уверена, что ее зовут Изабо?

— Вообще-то она Женевьева, — нахмурилась я. — Мелисанда, кажется, тоже присутствует в ее именах, но предпочитает она Изабо.

— Будь осторожна, Диана. У Мелисанды де Клермон очень дурная слава. Она ненавидит чародеев — после Второй мировой загрызла чуть ли не всех в Берлине.

— У нее есть веская причина их ненавидеть. Удивляюсь, как она еще пустила меня к себе. — Если бы все было наоборот и в смерти моих родителей были виновны вампиры, я бы такого всепрощения не проявила.

— А что там насчет воды? — вмешалась Сара. — Эм видела какую-то бурю.

— После отъезда Мэтью я вызвала дождь. — Брр! Ничего себе дождик.

— Колдовская вода, — сразу смекнула тетушка. — С чего все началось?

— Не знаю, Сара. Мэтью уехал, внутри стало пусто… и слезы, которые я сдерживала с самого появления Доменико, вдруг хлынули разом.

— Какого Доменико? — встряла Эм, у которой список легендарных иных всегда наготове.

— Микеле, из Венеции. Если будет приставать ко мне снова, я ему голову оторву, хоть он и вампир!

— Он опасен! — вскричала Эм. — Всегда играл не по правилам.

— Мне это уже говорили. Стерегут меня здесь круглые сутки, так что не беспокойтесь.

— Будем беспокоиться, пока ты не перестанешь знаться с вампирами, — заявила Сара.

— Тогда вас ждут долгие переживания. Я люблю Мэтью, Сара.

— Это невозможно, Диана. Вампиры и ведьмы…

— Доменико ознакомил меня с конвенцией. Я не прошу других ее нарушать и сознаю, что вы, возможно, не захотите иметь со мной ничего общего — только выбора у меня нет.

— Конгрегация сделает все, чтобы прекратить вашу связь. Это ее обязанность, — поспешно вставила Эм.

— Об этом мне тоже говорили, но раньше им придется меня убить. — Я обдумывала это с прошлого вечера, но сейчас впервые сказала вслух. — От Мэтью избавиться трудно, а вот со мной почти никаких хлопот.

— Но нельзя же так! — сдерживая слезы, крикнула Эм.

— Куда мать, туда и дочка, — сказала Сара.

— О чем ты? — При упоминании о матери мой голос дрогнул, а с ним и решимость.

— Ребекка бросилась в объятия Стивена, хотя ей говорили, что двум чародеям такого масштаба не стоит жить вместе. И от поездки в Нигерию ее тоже отговаривали, но она не послушалась.

— Тем больше у Дианы причин выслушать нас теперь. Ты с ним всего-то месяц знакома — приезжай домой и постарайся его забыть.

— Забыть?! — Смешно, честное слово. — Это ведь не какая-нибудь интрижка. У меня такое чувство впервые.

— Оставь ее, Эм. Пустой разговор, которых и так хватало в нашей семье. Я не смогла забыть тебя, она его не забудет. — Тяжкий вздох Сары долетел через океан до самой Оверни. — Я бы, возможно, не такую жизнь тебе выбрала, но каждый решает сам за себя. Твоя мать решила по-своему, я по своему — бабушке твоей, между прочим, тоже нелегко приходилось. Теперь вот твоя очередь — и знай, что ни одна Бишоп никогда не повернется спиной к другой.

Слезы навернулись мне на глаза.

— Спасибо, Сара.

— И если вся Конгрегация состоит из таких, как Доменико Микеле, — тетка начала разводить пары, — то пусть они катятся к черту.

— А что говорит Мэтью на этот счет? — спросила Эм. — Удивляюсь, как он мог от тебя уехать, только что решив порвать с тысячелетней традицией.

— Мэтью ничего не говорил мне о своих чувствах, — призналась я, старательно разгибая скрепку.

— Чего же он ждет? — прервала наставшую тишину Сара.

— Ты все время твердила, чтобы я от него держалась подальше, — прыснула я, — а теперь огорчаешься, что он не хочет подставлять меня под удар?

— Мне до него дела нет. Главное, что ты хочешь быть с ним.

— Сара, я его не привораживаю. Я свое решение приняла, теперь пусть решает он. — Фарфоровые часики на столе показывали, что он уехал ровно сутки назад.

— Если уж ты решила остаться с ними, то не теряй бдительности, — предупредила на прощание Сара. — А захочешь вернуться домой — возвращайся.

Часы пробили половину. В Оксфорде уже стемнело.

А, к черту. Я опять сняла трубку и набрала его номер.

— Диана? — Тревога в голосе.

— Ты меня узнал или французский номер? — засмеялась я.

— Стало быть, все хорошо. — Тревога сменилась облегчением.

— Да. Твоя мамочка развлекает меня что есть сил.

— Этого я и боялся. Что она тебе наплела?

Я решила пока не вдаваться в детали.

— Чистую правду. Что ее сын являет собой адскую комбинацию Ланселота и супермена.

— Похоже на Изабо, — подтвердил он с намеком на смех. — Отрадно видеть, что с ней не произошло ничего необратимого от ночевки под одним кровом с ведьмой.

Расстояние, бесспорно, помогало мне привирать в разговоре с ним, но не мешало вызывать в памяти его квартиру при колледже Всех Святых. Мэтью что-то читает, сидя на моррисовском стуле. Лицо у него при электрическом свете как отшлифованный жемчуг, между бровями сосредоточенная морщинка.

— А что ты пьешь? — Единственное, что оказалось не под силу моему воображению.

— С каких это пор ты интересуешься винами? — искренне удивился он.

— С тех самых, как для меня открылась эта обширная область знания. — «С тех самых, как узнала, что ими интересуешься ты, дуралей!»

— Сегодня пью испанское, «Вега Сицилия».

— Сколько ему?

— Урожай 1964 года.

— Совсем крошка, да?

— Младенец, — весело подтвердил Мэтью. Я и без шестого чувства знала, что он улыбается.

— Как у тебя прошел день?

— Отлично. Мы усилили безопасность, хотя взлом и не удался. Наши компьютеры тоже пытались взломать, но Мириам уверяет, что ее систему не расколет ни один хакер.

— Когда домой собираешься? — вырвалось у меня. Молчание затягивалось, но я внушала себе, что это связь барахлит.

— Не знаю, — суховато ответил он. — Вернусь, как только смогу.

— С мамой не хочешь поговорить? Я ее позову.

— Не надо. Скажи ей только, что в лаборатории и в доме все цело.

Мы распрощались. Грудь стеснило так, что трудно было дышать. Встав и оглянувшись, я увидела в дверях Изабо.

— Мэтью звонил. Говорит, лаборатория и усадьба не пострадали. Я что-то устала, Изабо, и есть мне не хочется — пойду лягу, пожалуй. — Было около восьми — вполне допустимое время для раннего отхода ко сну.

— Да, конечно. — Изабо, мерцая глазами, отошла в сторону. — Спокойной ночи, Диана.

ГЛАВА 25

Пока я говорила по телефону, Марта принесла в кабинет чай с сандвичами и воду. Дров в камине должно было хватить до утра, свечи лучились золотым светом. В спальне, я знала, тоже тепло и светло, но спать мне пока не хотелось. «Аврора» ждала меня на столе Мэтью. Стараясь не смотреть на мерцающие доспехи, я села, включила старомодную настольную лампу.

«Скажи мне кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою».[47]

Это вновь напомнило мне о Мэтью.

Поняв, что на алхимии сосредоточиться не смогу, я решила составить список вопросов по уже прочитанному тексту — для этого не требовалось ничего, кроме бумаги и ручки.

Стол черного дерева походил на своего хозяина цветом, массивностью и серьезностью. По обе стороны — тумбы с ящиками на круглых ножках, вокруг столешницы — резной орнамент с листьями аканта, тюльпанами, свитками и геометрическими фигурами. Не то что мое катастрофическое рабочее место в Оксфорде, загроможденное бумагами, книгами и недопитыми чашками: наверху только эдвардианский бювар, разрезной нож в виде меча и лампа. Такая же причудливо-гармоничная смесь старины и современности, как сам Мэтью.

И никаких канцелярских принадлежностей. Потянув за круглую медную шишечку, я открыла правый верхний ящик стола. Все там было разложено в строгом порядке: отдельно ручки «Монблан», отдельно карандаши, отдельно скрепки согласно размерам. Я выбрала себе ручку и попробовала открыть прочие ящики, но все они оказались заперты. Под скрепками ключа не было — я для пущей уверенности их высыпала на стол.

Обнаружив в бюваре бледно-зеленый промокательный лист, я решила обойтись им. Подвинула ноутбук и, конечно, смахнула ручку.

Она закатилась под тумбу. Я просунула туда руку, нашла ее и увидела под столешницей еще один ящик.

Как я ни нажимала на детали орнамента, открыть его не смогла. В этом весь Мэтью — держать самое необходимое в ящике, который нельзя открыть. В отместку я изрисую всю его промокашку.

Я проставила на бумаге цифру 1 и замерла.

Ящик не открывается потому, что он потайной.

Я знала, что у Мэтью есть от меня секреты. Мы были знакомы чуть больше месяца, и я отдавала себе отчет, что даже самые близкие отношения не гарантируют полной искренности, но эти его тайны все равно меня раздражали. Он огородился ими, как крепостными стенами, чтобы не подпускать к себе никого — то есть меня.

Мне всего-то и было нужно, что лист бумаги. Мэтью тоже рылся в моих вещах, разыскивая «Ашмол-782», а мы тогда едва познакомились. А потом бросил меня здесь одну.

Моя совесть была неспокойна, но обида помогла утихомирить ее.

Я снова принялась нажимать на все выпуклости орнамента с переднего края — без всякого толку. Может, удастся вытащить ящик ножом для бумаги? Историк во мне, учитывая возраст стола, вопил по этому поводу куда громче, чем совесть. Неэтичное поведение и вторжение в личную жизнь Мэтью еще можно как-то извинить, но порча старинной мебели?

Я снова залезла под стол. Там было слишком темно, чтобы как следует разглядеть днище ящика, но мои пальцы нащупали в дереве что-то круглое и холодное с крестообразной насечкой, вроде головки болта или шляпки гвоздя. Длиннорукий вампир мог достать этот кружок, не вставая со стула.

Я нажала на него, и над головой что-то щелкнуло.

Выдвинувшийся ящик, не глубже четырех дюймов, был выстлан черным бархатом. В трех его углублениях лежало по одной бронзовой медали или монете.

На самой большой, диаметром около четырех дюймов, было изображено какое-то здание. Четыре ступени вели к двери между двумя колоннами, на пороге стояла фигура в саване. Четкие линии местами замазаны черным воском, по краю слова: «militie Lazari a Bethania».

Рыцари Лазаря Вифанийского.

Держась за ящик, я упала на стул.

Это не монеты и не медали. Это печати — такими скрепляли сделки и обеспечивали сохранность писем. Капали на бумагу воском, прижимали печать, а внутри могло быть что угодно: приказ отойти с поля битвы или объявление о продаже имения.

И одной из этих печатей пользовались, судя по следам воска, совсем недавно.

Трясущимися пальцами я извлекла вторую, помельче. Те же колонны, та же фигура в саване. Лазарь, житель Вифании, воскрешенный Христом через четыре дня после похорон. На этом диске он выходил из неглубокого гроба, а гробницу вместо девиза окружала змея с хвостом во рту.

Точно такая же, как на знамени де Клермонов.

Держа печать на ладони, я попыт