Book: Леди-послушница



Леди-послушница

Симона Вилар

Ледипослушница


Предисловие


Двенадцатый век – высокое Средневековье, век зарождения идеалов рыцарства, галантности и изысканной моды, а еще время неприступных замков и жестоких, беспощадных войн, грозящих гибелью и сильному, и слабому. В новом романе Симоны Вилар оживает яркая, захватывающая эпоха одной из гражданских войн, которыми так богата история Англии: многолетняя борьба за корону между наследниками Генриха I Боклерка – Стефаном и Матильдой. И как всегда у этого автора, далекие события предстают перед читателями как объемное полотно, становятся увлекательными и понятными, а герои повествования запоминаются надолго.

Приключенческий роман, тем не менее, поднимает тему, актуальную для Средневековья: насколько политика и интересы государства влияли на такую, казалось бы, личную сферу, как любовь и замужество девушек знатного рода.

Главная героиня повествования – Милдрэд Гронвудская, – спасаясь от нежеланного претендента на ее руку, покидает надежный отцовский замок с намерением немного пожить в монастыре у своей родственницы, аббатисы Бенедикты, – и впервые в жизни выходит в огромный, сложный, опасный мир. Веселая, озорная девушка, легкомысленная, но решительная, добрая, но избалованная любящими родителями и домочадцами, выросшая в атмосфере заботы и всеобщего преклонения, она даже не подозревает о том, какие опасности могут подстерегать ее и какие чудовища таятся в душах людей, на первый взгляд достойных и любезных. На собственном тяжелом опыте ей придется учиться и разбираться в людях, и принимать решения, и нести ответственность за свои поступки. Но главное – Милдрэд, привыкшая лишь покорять мужчин, смотревшая на любовь как на забаву, научится любить и жертвовать собой ради своей любви.

Симона, что привлекает вас в эпохе европейского Средневековья?

– Эта эпоха дает фантазии романиста большой простор, а образы реально живших людей зачастую колоритнее и глубже любых выдуманных. Погружаясь в далекое прошлое, мы можем проследить, как зарождались обычаи или взгляды, которые обыденны для наших современников. К тому же яркое, полное событий время всегда драматично, и оно становится огромным полем деятельности, если добавить к нему толику вымысла!..

Ваш новый роман имеет определенную связь с вышедшей недавно книгой «Поединок соперниц». Что заставило вас вернуться к эпохе войн за наследство Генриха Боклерка? Возможно, нежелание расставаться с полюбившимися героями?

– По сути толчком послужил мой собственный интерес к этому периоду. Он мало освещен в нашей литературе, хотя и заслуживает внимания. К тому же роман о гражданской смуте в Англии XII века был задуман как единое произведение, и в «Поединке соперниц» я только подошла к основным событиям дилогии «Далекий свет», началом которой является роман «Ледипослушница».

В связи с этим что вы можете сказать об ожидаемом продолжении романа?

– Скажу, что работаю над ним и получаю огромное удовольствие от своей работы, чего желаю и всем читателям Книжного Клуба. Ведь любимая работа – это такое счастье!


Пролог


1128 год. Март

– Мальчик! О, святые угодники!.. Миледи, только взгляните, какого чудесного малыша вы произвели на свет божий!

Однако роженица в ответ лишь отвернулась и резко закрыла лицо руками.

– Не показывай мне его, Дуода! Ради всего святого, убери поскорей! И сделай чтонибудь, чтобы он не так орал.

Последнее было очень важно: тайные роды происходили в женском монастыре, и если плач младенца привлечет внимание…

Две помогавшие женщины – пожилая матрона и молоденькая девушка – растерянно переглянулись, однако, не смея перечить госпоже, унесли младенца в угол и там принялись обмывать.

Роженица не смотрела на них – лежала, отвернувшись к стене. Ее лицо выглядело усталым, осунувшимся после долгих страданий, губы искусаны в кровь. И все же во время родовых мук она не издала ни единого стона, ни единого крика, какой бы мог потревожить покой уединенной женской обители Святой Моники, укрывшейся среди дюн на берегу Бристольского залива. Более укромного места эта женщина – дочь короля Англии, вдова императора Германии, а ныне жена графа Джеффри Анжуйского – не могла подыскать, чтобы втайне от всех родить своего бастарда. Три месяца назад, когда последствия ее безрассудной любви к простому рыцарю уже нельзя было скрывать, она, под предлогом замаливания грехов, в обществе двух преданных женщин прибыла в этот отдаленный монастырь и поселилась в небольшом флигеле. И в своем добровольном затворничестве, прикрытом религиозным пылом, этой весенней ночью, когда шумел дождь, а рокот волн казался особенно близким, она наконец произвела на свет сына.

«В хорошее время я умудрилась родить, – подумала графиня Анжуйская, которую, впрочем, большинство подданных продолжали величать прежним титулом – императрица. – Шум дождя, ветер, ненастье, громкий рокот прибоя. Даст Бог, никто не различил плача младенца».

Она прислушалась – ребенок уже не кричал, лишь порой попискивал. Императрица даже расслышала, как обмываемый прислужницами малыш чихнул – коротко и тихо, словно котенок. По ее устам невольно скользнула нежная улыбка. Однако она не позволила себе расслабиться.

Старшая из женщин подошла, стала обхаживать госпожу, и той пришлось напрячься, извергая послед. Теперь, кажется, все. Ей стало легче и безумно захотелось спать, но она не могла позволить себе отдыха.

– Дуода, сколько времени осталось до заутрени? Успею ли я хоть немного вздремнуть? О небо, как я устала! А ведь надо еще выстоять службу.

– Христос с вами, госпожа! – Дуода всплеснула руками. – Слыханное ли дело, чтобы сразу после родов…

– Вам не хватит сил, миледи, – поддержала старшую молоденькая прислужница.

– Помолчи, Ивета! Я должна явиться в церковь как ни в чем не бывало, иначе эта крысанастоятельница чтонибудь заподозрит. Она и так в последнее время глаз с меня не сводит, все твердит, как я пополнела. А вы… Почему затих ребенок?

Она приподнялась на локтях, но когда улыбающаяся Дуода протянула ей туго спеленатого уснувшего младенца, сразу отпрянула.

– Я ведь велела – не показывай! Я не должна… Не смею…

Прислужницы переглянулись. Конечно, их госпожа – сильная женщина, но чтоб даже не поглядеть на свое дитя… своего первенца… пусть и незаконнорожденного.

– Вот что, Дуода, – некоторое время спустя сказала императрица, глядя в низкий свод кельи. Ее бледное лицо выражало решимость, влажные рыжеватые пряди прилипли к вискам. – Вот что, сейчас ты уложишь младенца в корзину и вынесешь через боковую калитку. До порта рукой подать, ты отправишься туда и зафрахтуешь самое быстроходное судно. Заплатишь щедро, не скупись. Велишь доставить тебя в устье Северна и далее по реке поплывешь на север, в графство Шропшир. Там, недалеко от Шрусбери, наймешь проводника, чтобы помог отыскать тебе манор[1] Орнейль. Это гдето на границе с Уэльсом. Там ты незаметно положишь ребенка у порога дома. Проследишь, чтобы его взяли, и уходи.

Она говорила это быстро и твердо – видимо, продумала все заранее, и прервалась только, чтобы выпить воды из протянутой Иветой чаши – после родов ее мучила жажда. Перевела дыхание и продолжила:

– Все это займет у тебя – путь туда и обратно – дней пять, наибольшее – неделю. Ты должна торопиться, так что не скупись, плати не торгуясь, только спеши. В пути ты сможешь покупать молоко для ребенка на фермах. Учти, я не желаю, чтобы с ним чтото случилось, оберегай его! А когда выполнишь поручение и вернешься, я смогу наконец возвратиться к супругу… Будь он трижды проклят!

Она вновь жадно пила воду, а потом, заслышав удары колокола, вздохнула и выругалась сквозь зубы. Пора было отправляться в церковь. О Пречистая Дева, дай ей силы!

Императрица с трудом поднялась. Это была невысокая, ширококостная женщина двадцати шести лет от роду; ее растрепанная каштановорыжая коса упала с плеча, лицо казалось бледным, но выразительным, светлосерые глаза смотрели жестко.

– Ивета, помоги мне переодеться в чистое. Все, что в крови, сожги. Пойдешь, девушка, со мной в церковь. Поддержишь, если мне сделается совсем худо.

– Но, миледи, родовая горячка…

– У меня ее не будет! А вот если вызнают, что я родила, тут уж ни наказания, ни позора не избежать. Драгоценный Джеффри Анжу позаботится. Чтоб дьявол живьем сожрал моего супруга!

И столько ненависти было в ее последних словах, что Ивета истово закрестилась, однако под суровым взглядом госпожи взяла себя в руки. Стянув с миледи рубаху, помогла омыться, подала белье, сорочку, теплую монашеского кроя тунику из темной шерсти. Накинула на коекак заколотые волосы капюшон. Императрица порой морщилась, двигалась неловко и медленно, однако сама же и торопила – не опоздать бы к мессе.

– А ты чего стоишь, как соляной столб?! – зашипела она на Дуоду. – Иди, пока еще не рассвело и есть шанс выйти незамеченной.

Пожилая женщина стояла у порога – уже в дорожном плаще, прижимая к груди корзину с младенцем.

– О, госпожа… неужели вы и не посмотрите на него? Такой ребеночек… Реснички длинные. Поверьте, не часто у младенчиков бывают такие реснички.

– Ступай, тебе говорят! Нет, стой!

Императрица несколько раз вздохнула, словно собираясь с духом, а потом все же приблизилась.

Дуода улыбнулась и осторожным движением приподняла покрывало, показывая маленькое красное личико уснувшего малыша. Жадно и взволнованно императрица глядела на него… Казалось, в этом небольшом свертке из полотна и кружев для нее в этот миг сосредоточилось все мироздание. Она видела выглядывавшие изпод оборки чепчика легкие как пух черные прядки, тугие щечки, крошечный ровный носик и реснички… такие длинные реснички…

– Так похож на своего отца… – пробормотала она, и предательские слезы стали пеленой застилать глаза.

«Мой малыш… В первый и, может, в последний раз вижу тебя. Это все, что я могу себе позволить».

Она смахнула слезы. Потом, поддавшись какомуто безотчетному порыву, сняла с шеи крестик – маленький, сверкающий алмазной крошкой, на тоненькой как нить цепочке – и быстро надела на дитя.

– Храни тебя Бог и все святые, мой сын.

Вот и все. Она выпрямилась.

– Делай, как я велела, Дуода. Спеши!

Колокола все звонили. Монахини попарно двигались в церковь. Аббатиса стояла у входа, смотрела на их вереницу. Последними к шеренге примкнули императрица и ее фрейлина.

Аббатиса с подозрением окинула их взглядом.

– Одну минуту, дочь моя. Что это за звуки долетали из твоего флигеля ночью? Не ребенок ли плакал?

– Ребенок? Бог мой, матушка, у вас, кажется, начались видения, как у Святой Моники. А это либо великая честь, либо безумие. Как считаете?

И императрица прошествовала в церковь, чтобы занять свое место у хоров.

Трудно передать, каких усилий стоило ей выдержать эту службу. Порой она словно впадала в беспамятство, ее покачивало, и Ивета поддерживала госпожу. Наконец раздалось долгожданное: «Идите, месса окончена». Тяжело опираясь на руку фрейлины, императрица покинула церковь. Еле доковыляв до флигеля, она рухнула на постель и тут же провалилась в глубокий сон.

Как она и сказала, послеродовой горячки у нее не случилось: проспав более двенадцати часов, императрица почувствовала себя бодрой и окрепшей.

– Что слышно? – спросила она у фрейлины.

– Все спокойно, миледи. Разве что мать настоятельница кудато уезжала. Но уже вернулась.

Императрица не придала этому значения. Под одеялом проводя рукой по своему животу, она ощущала, как этот предательский признак ее измены мужу наконец уменьшился, став почти плоским. Теперь все будет в порядке. А через неделю, когда Дуода вернется и отчитается о выполненном поручении, она уже полностью оправится и сможет тронуться в путь.

Потянулись дни ожидания, серые, холодные, дождливые. Даже не верилось, что уже весна, март месяц. Императрица вела привычный образ жизни, ходила в церковь на мессу, трапезничала в обществе монахинь, читала жития святых, а остальное время проводила в своем флигеле, набиралась сил, спала. Опали набухшие от молока груди, перестало кровоточить лоно – скоро она станет прежней, вернется к супругу, и никто не догадается, что, находясь на богомолье, она родила внебрачного ребенка.

Верная Ивета неотлучно находилась рядом, ухаживая за госпожой. Когда императрица спала, девушка подолгу сидела у окна, глядела на песчаные дюны, на море.

Порой Ивета видела проплывающие мимо корабли, но в основном только шум волн да крики чаек оживляли пустынные берега. Поистине чаек тут было больше, чем людей. Но в последнее время Ивета стала замечать вблизи монастыря какихто незнакомцев: они появлялись со стороны рыбацкой деревушки, порой подходили к самой обители, исчезая за выступом монастырской стены, где девушка уже не могла их видеть. Вначале это будило в ней любопытство – хоть какоето разнообразие в их монотонном существовании. Но потом незнакомцы примелькались, глядеть на них стало скучно. Ах, скорей бы все окончилось! И тогда они вернутся ко двору графа Анжу, где всегда такое оживление, столько рыцарей, столько событий! Императрица наверняка наградит их с Дуодой за службу, и она, Ивета, закажет себе новое платье, будет франтить, принимать ухаживания, кокетничать.

Дуода вернулась, как и предвидела императрица, через неделю – уставшая, забрызганная грязью, в пропахшем морем и солью плаще. Покорно преклонила колени перед госпожой, облобызав ее руку.

– Говори!

– Я спешила, как могла.

– Благодарю. Я щедро награжу тебя, моя Дуода.

Императрица улыбнулась, и усталое лицо служанки так же осветилось улыбкой. Она еле нашла в себе силы подняться. Императрица собственноручно налила ей в кубок вина.

– Подкрепись, не помешает. А теперь я жду сообщений. Что? Разве чтото не так?

Женщина замялась.

– Видите ли, миледи, хозяина манора Орнейль не оказалось в поместье. Там вообще никого нет, только охранники, а сам дом стоит заколоченным.

– Вот как? – нахмурилась императрица. – Я опасалась чегото подобного. Но ты молодец, что сообразила не привозить ребенка назад. Куда ты его дела?

– Я решила, что будет правильным отнести его в…

Она не договорила, как вдруг с грохотом распахнулась дверь.

– Так где же сейчас этот ублюдок, Дуода? – раздался властный мужской голос.

Испуганно вскрикнула Ивета. Императрица резко встала, глаза ее расширились.

Оглянулась и Дуода. В дверях стоял высокий парень с гневным красивым лицом. Его богатый плащ ниспадал складками с широких плеч, у горла на застежке сверкало золото.

– Не ожидала меня, Матильда?

Его молодой голос дрожал от гнева, он не сводил с императрицы глаз.

Та только коротко вздохнула. Лицо ее сразу стало жестким, решительным. В следующий миг в ее руке появился кинжал, и она стремительным, сильным движением вогнала его в спину верной Дуоды, надавила на рукоять и резко выдернула клинок. Кровь брызнула фонтанчиком, усеивая красными пятнами ее руки и одежду.

Не ожидавший этого юноша отшатнулся, Ивета испуганно взвизгнула и вжалась в стену.

Дуода, с широко раскрытыми глазами, хватала ртом воздух, покачиваясь. Коекак повернувшись, она с изумлением и ужасом взглянула на госпожу.

– За что, миледи?..

– Прости, Дуода, – невозмутимо ответила Матильда, глядя, как служанка оседает и падает на пол. – Я позабочусь о твоих близких.

Глаза Дуоды были попрежнему открыты, на губах пузырилась кровавая пена.

Ивета снова завизжала, хватаясь за щеки.

Императрица даже не повернулась в ее сторону. Наклонившись, она спокойно вытерла кинжал об одежду Дуоды, вложила его в ножны и только после этого взглянула на застывшего в дверях юношу.

– Здравствуй, Джеффри, супруг мой.

Какоето время они глядели друг на друга. Императрица даже нашла в себе силы улыбнуться. И хотя уголки ее рта нервно подрагивали, голос звучал спокойно:

– Признаюсь, не ожидала, что ты приедешь за мной в обитель. И как это тебя впустили в женский монастырь? Ах, и настоятельница здесь? Похоже, ты ей неплохо заплатил, раз она, нарушив устав, ввела сюда мужчину.

Аббатиса испуганно выглядывала изза плеча графа Анжу. Завидев тело служанки на полу, отступила, сотворяя крестное знамение.

Джеффри быстро шагнул в келью и захлопнул за собой дверь.

– Тебе, Матильда, удалось спрятать от меня своего пащенка, – произнес он, гневно, исподлобья глядя на супругу. – Но ты убила Дуоду и теперь сама никогда не узнаешь, где он.

– Ты тоже, – спокойно ответила его жена. – А значит, моему сыну ничего не угрожает.



– Но ты никогда не найдешь его! Он потерян для тебя!

Матильда судорожно сглотнула. В ее глазах плескалась боль. Но это было лишь мгновение слабости, а потом она сложила руки на груди и надменно вскинула подбородок.

– Пусть! Но я сохранила ему жизнь. Мой сын недосягаем для тебя, Джеффри Анжуйский! Дуода не успела сказать, где укрыла его. И теперь, даже с помощью твоих пытошников, ты ничего не сможешь добиться от нее. Бедная Дуода. Она была такой преданной… Да пребудет душа ее в мире.

– Ты еще поплачь над ней! – воскликнул молодой граф с издевкой. Его красивое лицо побелело от гнева. – Я знал, что ты фурия, шлюха и обманщица. Но ты еще и убийца!

– Да. Но я еще и твоя жена перед Богом и людьми. Опозорь меня прилюдно – пятно ляжет и на твой род.

Граф подался вперед, словно хотел накинуться на нее, но сдержался.

– Будь проклят тот день и час, когда я взял тебя в жены, Матильда!

– Аминь. Воистину все демоны хохотали в аду, когда мы обменялись обетами перед алтарем. Однако напомню, что не я заставляла тебя бегать по притонам, не я требовала, чтобы ты пренебрегал мной, был груб и жесток, пока я не нашла утешения в объятиях другого.

– И об этом скоро все узнают! – осклабился граф. – Вот эта, – он ткнул пальцем в сторону забившейся в угол фрейлины, – она моя свидетельница, которая подтвердит, что ты тайно родила ублюдка. И как бы она ни была верна тебе, она быстро заговорит, когда ее начнут рвать раскаленными щипцами. Или ты поспешишь зарезать и ее?

От ужаса Ивета начала икать. Глаза ее стали полубезумными. Матильда наконец удостоила ее взглядом.

– Подика, девочка, вон. Мне надо еще коечто сказать супругу. И ничего не бойся.

Едва за фрейлиной закрылась дверь, императрица резко повернулась к мужу.

– А теперь выслушай меня, Джеффри Анжуйский! Вы можете ославить меня на весь свет, можете дойти до самого Папы и потребовать развода, но ничего, кроме бесчестья и провозглашения себя рогоносцем, не добьетесь. И если вы станете кричать, что я родила бастарда, – я буду это отрицать. Вы разгласите мою измену – я поведаю всем, как вы обходились со мной. А ведь вы взяли в жены не просто женщину, чтобы ею помыкать. Я – единственная дочь и наследница короля Генриха Боклерка[2], моим приданым является богатейшее герцогство Нормандское и королевство Англия. Откажетесь ли вы от них ради сомнительной славы рогоносца? Не лгите самому себе, Джеффри. Я ваша законная жена и таковой останусь – видит Бог! Вы же будете молчать обо всем, что произошло в этой обители. Даже сами проследите, чтобы никто не приставал с расспросами к Ивете.

Юный граф Джеффри с усталым видом опустился на выступ стены, провел по лицу ладонью.

– Как мы сможем дальше жить вместе, Матильда?

– Как и ранее. И теперь, когда вы убедились, что я не бесплодна, надеюсь, мы еще сумеем зачать целую дюжину сыновей. Можете даже передать им в наследство ваше нелепое прозвище – planta genista, и пусть они зовутся Плантагенеты в честь веточки дрока, какой вы так любите украшать свой шлем на турнирах. А теперь, супруг мой, помогите мне уложить Дуоду на кровать. Она все же хорошего нормандского рода, была предана мне и не заслуживает, чтобы мы оставили ее, как собаку, на полу в луже собственной крови.

Вдвоем они подняли мертвую женщину, устроили на ложе. Матильда сама закрыла ей глаза, сложила руки на груди, поцеловала в лоб. Джеффри какоето время смотрел на жену, потом словно очнулся.

– Вашей наглости, Матильда, нет предела! Я поймал вас с поличным, вы обесчещены в моих глазах, а вы еще смеете помыкать мной.

Императрица спокойно поглядела на своего мужа, который был младше ее на десять лет.

– Нормандия, – произнесла она, – и корона Англии в придачу.

Граф усмехнулся.

– Допустим. И вы правы, я должен буду жить с вами. Но прослежу, чтобы вы более не смели тайно никуда уезжать, вы будете повиноваться мне и отныне не посмеете захлопывать передо мною двери своей опочивальни. Такова цена того, что я скрою ваш позор.

Сочтя это разумным, она согласно кивнула.

– И еще, – его душил гнев, он нервно сжимал и разжимал кулаки. – Я обо всем поведаю вашему отцу, королю Генриху, дабы он узнал, какова его хваленая дочьимператрица. И поставлю условие, чтобы он разыскал вашего любовника и прислал мне его голову.

Матильда отвернулась и негромко ответила пословицей:

– Лови, кто сможет поймать.

Джеффри, расслышав в ее голосе иронию, шумно задышал, но ответил почти спокойно:

– И запомните, Матильда. Никогда, слышите, никогда вы ничего не узнаете о ребенке, которого родили здесь. Вы не станете его разыскивать, ибо за вами будут следить мои люди и доносить обо всем. Так что, как бы ни сложилась судьба этого бастарда – будет ли он в чести, погибнет или попадет в беду, – вам никогда не знать этого!

Матильда была сильной женщиной. Она взглянула прямо в глаза мужа.

– Я готова к этому. К тому же истинное дитя – это то, которое знаешь с рождения и растишь у своих колен.

Джеффри усмехнулся.

– Тогда утешитесь с тем, какое родите от меня. Раз уж вы и впрямь не бесплодны.

Матильда молчала, и только печаль в глазах, горькая складка у губ отчасти выдавала ее истинные чувства. Джеффри не смог подавить довольную улыбку – он все же сумел задеть эту гордячку.

– Идемте, миледи. – Граф властным жестом протянул ей руку. – Мы возвращаемся домой, в Анжу. И да смилуются небеса над нашим браком.


Глава 1


1149 год. Восточная Англия

К вечеру сильно похолодало, морозный воздух обжигал, а земля под копытами коней звенела, как железо. В лесу уже сгустились сумерки, но небо над голыми деревьями пламенело пурпуром заката.

Два всадника крупной рысью скакали через лес: старший, в грубом плаще и войлочном капюшоне, и более молодой, богато одетый, придерживающий на скаку щегольскую, опушенную мехом шапочку.

– Сэр Хорса, долго ли нам еще? – крикнул на ходу молодой. – Моя лошадь уже совсем выдохлась.

Тот, кого звали Хорсой, не удостоил спутника ответом, даже сильнее пришпорил коня. Однако вскоре деревья расступились и всадники осадили коней на опушке. В лицо им светило садящееся солнце – неяркое, морозное, окрашивающее небосклон в багряные тона. И на этом фоне пред ними предстала величественная громада замка.

– Гляди, мой принц, – указал рукой в грубой перчатке Хорса. – Вот он – ГронвудКастл. И если ты пожелаешь – он станет твоим!

В лучах заката замок производил внушительное впечатление. Расположенный на невысоком холме с покатыми склонами, он словно реял над окрестными равнинными землями. Выстроенный из светлого известняка, он являл собой тот тип концентрической[3] крепости, какие лишь недавно научились возводить в Европе, переняв это искусство от крестоносцев из Святой земли. С мощными башнями, прочными стенами, зубчатыми парапетами и укрепленным барбаканом[4] над подъемным мостом, переброшенным через широкий ров, Гронвуд выглядел более чем великолепно. Но вместе с тем это величественное сооружение служило жилищем множеству людей – об этом свидетельствовали многочисленные огни, уходящие ввысь столбцы голубого дыма, отдаленный гул, а порой ветер доносил аромат свежеиспеченного хлеба. ГронвудКастл был крепостью и житницей, дающей кров, заработок и защиту. И словно ища его покровительства, вокруг замка раскинулся целый городок – ремесленные слободки, дома, мельница и обширная площадь, где в положенные сроки происходили ярмарки.

– Что скажешь, Эдмунд? – оглянулся к спутнику Хорса.

Юноша машинально сдерживал свою почувствовавшую близкое жилье лошадь и улыбался счастливой, немного глуповатой улыбкой.

Хорса насмешливо хмыкнул, стягивая у горла края войлочного капюшона. Был он мужчиной в летах; выправка и легкость движений говорили о том, что это человек сильный и ловкий, но избороздившие лицо морщины выдавали характер суровый, самоуверенный и решительный. Чисто выбритый подбородок Хорсы надменно выступал вперед, от уголка тонких губ шел небольшой шрам, стягивая их немного вниз и придавая лицу брюзгливое выражение. На замок он поглядывал едва ли не враждебно.

– Отвечайте, Этелинг[5]. Я жду.

Юноша наконец повернулся.

– О, благородный Хорса! Что тут можно сказать? Гронвуд прекрасен. Он достоин быть даже резиденцией королей…

– Потомком коих ты и являешься, Эдмунд, – внушительно заметил Хорса.

С простодушной, доверчивой улыбкой молодой человек обратил к спутнику румяное от мороза, пухлое лицо. Эдмунд был юношей рослым, внушительным на вид, да и меч носил на бедре как заправский воин, однако проступало в нем и нечто детское – кудрявый русый чубчик, топорщившийся изпод шапочки, ямочки на пухлых щеках, широко раскрытые голубые глаза немного навыкате. На первый взгляд он казался обычным увальнем, но тем не менее происходил из благородной семьи, был потомком старой англосаксонской династии, правившей в Англии до того, как ее подчинил себе Вильгельм I Нормандский[6].

– Мы поедем в Гронвуд прямо сейчас? – радостно спросил Эдмунд.

Хорса чуть прищурился.

– Вижу, ты загорелся мыслью овладеть Гронвудом. И больше не ноешь, чтобы мы ехали в церковь освящать свечи.

Улыбка застыла на губах молодого человека.

– Видит Бог, я и сейчас считаю, что напрасно мы не посетили службу на Сретение[7]. Но… раз уж мы здесь… Ведь в Гронвуде наверняка имеется часовня, где бы мы могли преклонить колени.

Хорса подавил невольный вздох, его искривленный шрамом уголок рта сильнее опустился в презрительной гримасе. Увы, не о таком соратнике он мечтал. Он прочил Эдмунду, ни много ни мало, корону Англии или хотя бы власть над ее восточными областями, а тот вырос святошей, которому бы не меч у пояса носить, а монашеский клобук и четки. Однако что есть, то есть.

– Нет, Эдмунд. Сейчас в Гронвуде слишком много гостей, а нам нужно, чтобы, когда мы явимся сватать баронскую дочь, там не крутилось никого из ее воздыхателей. Но скоро пост, барон Эдгар чтит его, и гости вынуждены будут разъехаться. Вот тогдато я и явлюсь… Мы то есть.

– Благородный Хорса, – нерешительно начал Эдмунд, который отчасти побаивался своего раздражительного покровителя. – Разве принято приезжать со сватовством во дни поста?

Хорса хотел ответить резко, но закашлялся под порывом морозного ветра, да так, что даже слезы выступили. А отдышавшись, сказал довольно миролюбиво:

– Сначала ты откладывал сватовство изза Святок, теперь изза поста! Но пока у нас не было все готово, я соглашался идти у тебя на поводу. Теперь же время настало, мы вошли в силу и не можем упустить свой шанс. Нам нужен Гронвуд и богатство его хозяина! А тебе, мой принц, время жениться. Двадцать четыре года – самый возраст. И леди Милдрэд для тебя как раз то, что надо. В ней, как и в тебе, течет кровь саксонских королей – вы выступите законными претендентами на трон Англии, пока эти наследники Генриха I – Стефан и Матильда – грызутся за корону, как голодные псы за кость. А приданое Милдрэд… Ее отец очень богат. Золота у него столько, что он без труда может нанять целую армию. Ты же будешь доволен невестой. О ней давно идет молва как о самой прекрасной леди в Англии.

Юноша вновь заулыбался – смущенно и радостно.

– Матушка тоже говорила, что мне пора жениться.

– Вотвот. И уж если мы решили остановить выбор на леди Милдрэд, то должны успеть просватать ее первыми. В начале февраля как раз заканчивается срок ее траура по погибшему в Святой земле жениху, она снимет черные одежды, и ты должен первым просить ее руки. Но если замешкаешься… Поверь, желающих получить такую выгодную невесту найдется более чем достаточно. Недаром все эти нормандские щеголи так и вьются подле нее.

– Но не откажут ли мне? – робко заметил юноша.

– Барон не посмеет! – Хорса засмеялся сухим лающим смехом.

Пока они разговаривали, солнце почти скрылось, небо заволокло лиловой мглой.

– Вот что, Эдмунд, мы не будем возвращаться в мою усадьбу. И стемнело, и мороз жесток. Давай спустимся в городок и переночуем на постоялом дворе.

– Но ведь вы говорили, что нам не стоит открываться до срока?

– Соображаешь, парень. Да, в свое время я был известной личностью здесь, в Норфолке[8]. Однако много зим миновало с тех пор, как я покинул эти края. Кто теперь тут узнает тана[9] из усадьбы Фелинг? Даже говор у меня стал не здешний… Ха! Некогда я носил бороду и гриву до лопаток, теперь же выбрит, как норманн, а волосы… Где они?

И он сорвал капюшон, обнажая абсолютно лысую, правильной формы голову.

– Едем!

В городок они въехали, когда совсем стемнело. Там, откуда Эдмунд был родом, уже много лет шла война и появление в ночи двоих вооруженных всадников вызвало бы переполох. Не так было здесь: то ли местные жители чувствовали себя в безопасности под защитой замка, то ли война на западе Англии никак не сказалась на ее восточных графствах, однако, кроме двоихтроих запоздалых гуляк, появление незнакомцев никого не заинтересовало.

Эдмунд ехал за Хорсой, глазея по сторонам. Здесь строили добротные дома, со светлой штукатуркой и темными полосами выступающих балок, а не просто крытые мазанки, как в западных графствах, где их в любой момент могут разрушить, сжечь, так что придется возводить новые. Да и в целом городок выглядел чистым, приветливым и спокойным. А запахи!.. Отовсюду доносился аромат сладкого теста – хозяйки пекли традиционные на Сретение блины. У проголодавшегося в пути Эдмунда даже живот свело, а при одной только мысли о вечерней трапезе рот наполнился слюной.

Постоялый двор, на который указал Хорса, оказался крепким, внушительным строением, не то что какаято корчма у дороги. К гостям тут же заторопился служка, готовый принять лошадей.

– Я прослежу, как их устроят на конюшне, – спешиваясь, сказал Хорса, – а ты, парень, иди распорядись насчет комнаты и ужина.

Эдмунд повиновался, хотя и подумал, что вот опять тан Хорса обустраивается за его счет. Ибо Хорса, этот борец за права и свободы саксов, столько лет воевавший на стороне шотландцев против англонормандских баронов, по сути остался бродягой, а его усадьба здесь, в Норфолке, оказалась одной из самых убогих, какие приходилось видеть Эдмунду. И все же Хорса прочил ему возвышение, власть и почет, обещал просватать одну из первых невест Англии и отдать лучший замок в королевстве. Вспомнив об этом, Эдмунд задержался на пороге и еще раз оглянулся туда, где над крышами домов уходили ввысь мощные башни ГронвудКастла. Стать владельцем подобной цитадели… мечта!

Ему пришло на память, как тихо и мирно он жил в усадьбе Мервелл, разводил овец, свиней, занимался пахотой, торговал оловом из своих рудников. Жизнь была сытая и спокойная, Эдмунд ни в чем не нуждался и ни на что не претендовал. Конечно, его отцом и впрямь был знаменитый Эдгар по прозвищу Этелинг[10], всю жизнь воевавший с английскими королями за свои наследственные права. Однако постепенно отец растерял своих покровителей, и прозябать бы ему изгоем на чужбине, если бы его главный враг, король Генрих Боклерк, не сжалился над ним и не подарил ему манор Мервелл близ города Эксетера. Эдгару Этелингу тогда было уже под семьдесят, что, однако, не помешало ему жениться и произвести на свет сына Эдмунда. И хотя отец вскоре умер и Эдмунд его по сути не помнил, он продолжал жить в Мервелле с матушкой, стал поместным рыцарем и почти не вспоминал, что и в его жилах течет королевская кровь. Но вот в его жизнь вихрем ворвался неугомонный Хорса, смутил, увлек, обнадежил. Сказал, что Эдмунду надо отправляться в Восточную Англию, где найдутся сильные таны, способные поддержать права сына Этелинга. И еще там есть человек, который сможет своим золотом купить для него войска, – лорд Эдгар Гронвудский, один из могущественнейших вельмож Англии. Он поможет Эдмунду, если тот обручится с его единственной дочерью и наследницей, и Хорса уверял, что у него есть возможность добиться этого брака.

Все эти думы вихрем проносились в голове Эдмунда, пока он восхищенно смотрел на высокие башни Гронвуда. О том, что усилия Хорсы грозили втянуть его в жестокую войну, юный тан сейчас не думал. Его мысли не простирались так далеко. А вскоре запахи стряпни из приоткрытой двери гостиницы и вовсе отвлекли его от мечтаний, заставили подумать о более насущном.

Внутри было тепло и уютно. Немногочисленные посетители сидели за длинными столами, беседовали, ели аппетитные блины и иные кушанья, какими принято набивать живот в преддверии Великого поста. К Эдмунду приблизился хозяин. Он уже понял, что этот парень в дорогом плаще и меховой шапке, несмотря на свой небедный вид, птица не больно высокого полета – настоящий господин первонаперво поспешил бы предстать пред очи гронвудского барона. Однако деньжата у этого малого должны водиться, и, когда гость выложил щедрый задаток, хозяин взял свечу и проводил его на второй этаж, где размещались комнаты.



Эдмунд огляделся: гостиницу с отдельными покоями в Англии встретишь не часто, обычно постояльцы довольствовались едой в общем зале и охапкой соломы там же в углу. Но здесь, в небольшой узкой комнате, стояли две лежанки под овчинами, а между ними, подле затянутого бычьим пузырем окошка, помещался небольшой стол.

Хозяин, хоть и был приветлив, особого почтения не проявлял, однако его поведение изменилось, едва вошел Хорса. Этот, сразу видно, был истинным господином, хоть на нем латаный плащ и обтрепанные перчатки. Зато манеры… Попробуй такому не угодить! И хозяин засуетился, затараторил, что у него есть свежие яйца, блинчики прямо с пылу, с жару, а кровяная колбаса тут такая острая и ароматная, что даже господа из ГронвудКастла у него прикупают. И это не говоря о темном пенном эле, толькотолько из бочонка.

После долгой дороги по морозу есть хотелось неимоверно. Хорса тут же принялся за поданные блюда, однако Эдмунд первонаперво опустился на колени, чтобы помолиться.

– «…et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus nostris»[11].

Хорса ел так, что казалось странным, куда все вмещается в этого худого жилистого человека, а сам между тем косился на коленопреклоненного юношу. Вот святоша! А ведь потомок саксонских королей, да и его родная тетка была королевой шотландцев. Хорса долго служил на границе ее сыну, шотландскому королю Давиду, выступал против норманнов, пока не проведал, что потомок одного из саксонских принцев живет гдето возле Эксетера под гнетом нормандских королей… Подобного Хорса не мог допустить. Однако и расшевелить такого увальня, как Эдмунд, оказалось непросто. Старый бунтарь потратил немало сил, убеждая парня, что он достоин лучшей доли, что в жизни еще все может перемениться, если он возглавит своих соплеменников и поднимет против ига узурпировавших английскую корону норманнов.

Об этом думал Хорса, когда, насытившись, откинулся на стену и, ковыряя ногтем в зубах, наблюдал за поедающим остатки обильного ужина Эдмундом.

– А теперь, мой принц, я бы хотел посвятить вас в коекакие обстоятельства.

Начал он издалека. Вспомнил прежнего короля Англии Генриха Боклерка: жесток и властен был этот монарх, однако мог держать свои земли в кулаке. При нем и законы почитали, и порядок был, что не мешало Генриху оставаться узурпатором, как все потомки проклятого Завоевателя. А что все в этом роду прокляты – нет ни малейшего сомнения. Ведь наследник Завоевателя, тоже Вильгельм, прозванный Рыжим, правил так, что и ныне люди плевались, поминая его имя. И погиб он, как пес, убитый на охоте неизвестно кем. После него к трону прорвался упомянутый Генрих Боклерк, младший из сыновей Завоевателя, причем в обход старшего брата Роберта, с которым воевал, сумел пленить, ослепил и до конца дней держал в темнице. Но гнев небес уже пометил Генриха. У этого короля было немало прижитых на стороне бастардов, но только двое законных детей – сын Вильгельм и дочь Матильда. На Вильгельма Генрих возлагал большие надежды, однако тот трагически погиб: утонул, переправляясь через ЛаМанш. Вот тогда старый Генрих и объявил, что оставит корону и все земли дочери Матильде. Со времен древних кельтов не бывало, чтобы в Англии правила женщина. А Матильда… К тому времени она уже была вдовой германского императора, позже вышла замуж за графа Джеффри Анжу. По сути для англичан она уже стала иноземкой, и они возроптали, хотя король Генрих ничего не желал слушать. Трижды он заставлял знать присягать на верность императрице Матильде, и трижды его вассалы уступали, опасаясь гнева грозного монарха. И что же? Едва Генрих испустил дух, как трон, в обход прав Матильды, захватил племянник старого короля Стефан Блуаский. Кто бы мог подумать – сам тихоня, а дело состряпал так, что и месяца не прошло со смерти Генриха, как он уже короновался в Вестминстере. И многих устроило, что во главе державы будет стоять мужчина, к тому же свой, проведший большую часть жизни в Англии. Однако Стефан проявил себя негодным монархом: не сумел совладать со знатью и, более того, оказался неспособен организовать отпор, когда в Англии высадилась с войском Матильда. Она прибыла силой вернуть свои права, а Стефан не смог воспрепятствовать вторжению, что привело к междоусобице, длящейся уже тринадцать лет.

Эдмунд слушал излияния Хорсы, не переставая жевать, лишь порой както странно поглядывал на спутника. Наконец, отхлебнув добрый глоток эля, заметил:

– Я чтото не совсем понимаю, благородный Хорса. Конечно, я редко выезжал из МервиллХолла, но не проспал же я все эти годы. И все рассказанное вами известно мне не хуже, чем любому англичанину.

– Молчи! Не перебивай! – рявкнул Хорса, да так грубо, что Эдмунд даже поперхнулся элем и закашлялся.

Склонившись через стол, Хорса услужливо похлопал его по спине.

– Не торопи меня, мой принц. Я начал издалека, однако теперь подхожу к самому главному.

Он уперся локтями в стол; фитиль, плававший в плошке с маслом, осветил фигуру изможденного, усталого человека в поношенной куртке, но в его глазах полыхало такое пламя, что Эдмунд замер, глядя как завороженный.

– Когда Стефан только пришел к власти, он ссылался на то, что король Генрих в последний момент изменил свою волю в его пользу. Он выставил двоих свидетелей, которые якобы присутствовали при кончине Генриха и слышали его слова. Эти двое всю жизнь были заклятыми врагами, а тут просто пели в унисон. Тогда многих это убедило. Эти двое были граф Эдгар и некто Гуго Бигод, рыцарь из свиты короля. Гуго после этого сильно возвысился, добился от Стефана титула графа Норфолкского. А вот прежний граф Норфолка, Эдгар… К егото дочери ты и должен посвататься.

– Что? – переспросил Эдмунд. – Хозяин Гронвуда правил Норфолком?

– Да, был графом во времена Генриха Боклерка.

– Но как вышло, что, оказав Стефану такую услугу, он лишился титула?

– А вот как. Стефан опасался могущества Эдгара, и ему не нужен был столь влиятельный граф саксонского происхождения в мятежном Норфолке. Поэтому он лишил Эдгара титула, хотя оставил ему немало земель, льгот и полномочий. И Эдгар сумел воспользоваться своим положением. Он неимоверно разбогател, получая прибыль с рынков графства, он обладал беспошлинным правом торговли, построил свой флот. Все его начинания были успешны, он обрел небывалое могущество, и даже сам король вынужден был заискивать перед ним. Говорят, королевская казна до сих пор должна гронвудскому барону. Даже тот самый Гуго Бигод, отнявший у Эдгара графский титул и слывущий его недругом, отступал перед ним. Несколько лет назад Бигод хотел примкнуть к восстанию, какое поднял тут разбойный лорд Мандевиль, однако лорд Эдгар сумел собрать такое войско, что потеснил противников. Мятежный Мандевиль пал, а Гуго отступил. Он оценил силу Эдгара, и с тех пор между ними нечто вроде нейтралитета. Ты понимаешь, к чему я клоню? Понимаешь, что сможет сделать для тебя будущий тесть?

Однако Эдмунд не ответил, отвлеченный какимито сторонними звуками, и даже схватил Хорсу за руку.

– Слышите?

С улицы доносился конский топот, крики, визг, подвывание. Для Эдмунда, выросшего в краю непрерывных войн и набегов, эти звуки служили сигналом тревоги, и он положил руку на рукоять меча. Однако Хорса остался спокоен.

– Пустое. Барон Эдгар не позволил бы твориться беззакониям в своих владениях. Это просто…

Тут внизу, прямо в гостинице, послышался шум, раздались голоса, потом долетело пение. Эдмунд поднялся с места, осторожно приоткрыл створку двери и прислушался.

– Ха! Да это просто ряженые!

В зале гостиницы действительно толпились ряженые: в самых замысловатых масках, в козьих, бычьих, кабаньих личинах, они плясали, водили хороводы между столов, увлекая с собой находившихся внизу постояльцев, пели о Сретении, о блинах, причем требовали у хозяев угощения за свое представление.

В центре образовавшегося хоровода выделывал коленца танцор, накинувший на себя мохнатую бычью шкуру, подскакивал, кружился подбоченясь. Он более всех вызывал смех и веселье – зрители едва не падали от хохота, ложились на столы. А когда мнимый «бык» вскочил на скамью и, топая ногами, потребовал себе блинов, хохот в зале перешел просто в рев.

У Эдмунда возникло желание присоединиться к веселью внизу, но его удержал Хорса.

– Мы не закончили разговор.

– Но поглядите, сэр, ряженые дарят всем свечи. Это наверняка те, какие ныне освятили в церкви.

– Что с того? Все, как всегда. И за свои подношения они требуют блинов.

Эдмунд с улыбкой наблюдал, как хозяйка, вынеся блюдо с требуемым угощением, привстала, чтобы поцеловать ряженого, и тот на миг откинул бычью личину. Удивленный Эдмунд заметил, что под рогатой мордой мелькнуло нежное девичье лицо, но лишь на краткий миг: девушка расцеловалась с хозяйкой, и лохматая маска вновь скрыла ее. Но Эдмунд был поражен – до того красивой показалась ему незнакомка: ее тонкое оживленное личико, изящный профиль, светлая волнистая прядь вдоль щеки…

Замерев, Эдмунд смотрел, как веселящиеся ряженые под предводительством незнакомки покидают гостиницу.

– Вы заметили, сэр? – обратился он к подошедшему Хорсе. – Кто же это?

Но Хорса лишь молча увлек Эдмунда назад к столу. Тот послушно сел и вроде бы устремил внимание на рассказчика, однако вид у него при этом был несколько отрешенный. А ведь его спутник теперь подошел к самой сути: стал рассказывать о непростом характере Эдгара Гронвудского, а также о его жене, баронессе Гите. Не будь Эдмунд так занят своими мыслями, он непременно бы отметил, как дрогнул голос собеседника при упоминании имени баронессы. Тот даже умолк на какоето время, словно пытаясь успокоиться. Потом продолжил: рассказал, что у четы из Гронвуда было двое детей – дочь Милдрэд, старшая, и сын Свейн, которого они слишком рано похоронили, унесенного какойто детской хворью. Хорса всегда интересовался обитателями Гронвуда, не пропуская новостей о них.

– Теперь все, что они имеют, должно перейти к Милдрэд, – проводя кончиком кинжала по столу, продолжал пояснять Хорса. – Но если по нашим саксонским законам женщина имеет право владеть землей, то норманны так не считают. Наследница должна только передать владения вместе со своей рукой – мужчине, который будет править и приумножать полученное. Ценный товар из наших невест сделали эти псынорманны, разрази их гром. Но намто с тобой сейчас это только на руку. Ибо тот нормандский хлыщ, родственничек епископа Илийского, какого Эдгар и Гита хотели видеть супругом Милдрэд, почил в бозе. Он, надо думать, был не слишком умен, если, уже будучи обрученным, отправился в Святую землю по некогда данному обету, да там и сложил свою глупую голову. Это было год назад. По саксонскому обычаю юная Милдрэд весь этот год носила по нему траур. Сейчас ей семнадцать. Траур окончен, и самое время девушке обручиться вновь – с тобой. И повторяю: по нормандскому закону, получив руку Милдрэд, ты однажды станешь хозяином этих земель, этих богатств, владельцем самого ГронвудКастла!

Эдмунд согласно кивнул, все еще пребывая в своих грезах.

– Да ты не слушал меня! – возмутился Хорса.

Юный тан вздрогнул, сосредоточился и спросил первое, что пришло на ум:

– Но если лорд Эдгар нам откажет?

– Не посмеет. Я не говорил тебе, что у него прозвище Миротворец? Так вот, для него самым главным является сохранение мира в том краю, где он правит. Поэтому, если Эдгар Миротворец узнает, что в случае его отказа здесь произойдут волнения, что в любой миг может вспыхнуть мятеж, что саксы объединятся и поддержат потомка своих королей… Он ведь сам сакс и не станет воевать против своего племени. Да и чем ты не жених для его дочери? Молод, носишь цепь и шпоры рыцаря, богат. А твоей родовитости может позавидовать сам король Стефан.

– Однако вы говорили, что Эдгар предан Стефану? Разве он захочет отдать дочь человеку, который намеревается воевать с помазанником Божьим?

Хорса даже сплюнул и сердито поглядел на Эдмунда, поглаживая шрам в уголке рта.

– А уж это позволь мне объяснить лорду из Гронвуда. Но повторяю – леди Милдрэд, считай, уже просватана за тебя. Эдгар не решится отказать тому, кто сможет поднять против него его же соплеменников.

Эдмунд задумался, вспомнил местных воинственных саксов, с такой готовностью присягнувших ему, потомку саксонского принца, и горделиво вскинул голову. Как же упоительно сознавать, что за тобой стоит такая сила! И если леди Милдрэд к тому же красавица…

Бог весть отчего ему вспомнился пленительный образ незнакомки под бычьей личиной. Конечно, благородная леди, носящая траур по жениху, должна быть совсем иной, и ей не к лицу возглавлять ряженых. Однако Эдмунд в этот миг не мог представить красивую девушку както подругому.

И еще был ГронвудКастл.

Юноша не удержался, чтобы не распахнуть окошко и еще раз не взглянуть на великолепные зубчатые стены. Там, похоже, шел пир, слышались отдаленные звуки музыки, веселый смех. Стать хозяином такого замка…

– Не напусти холода, – проворчал Хорса. – Жаровнято совсем остыла.

Эдмунд послушно запахнул ставень и увлажнившимися глазами взглянул на укладывающегося почивать Хорсу.

– Вы так стараетесь, сэр… Примите же мою сердечную благодарность.

– Позже отблагодаришь меня, – буркнул Хорса. – Когда наденешь на себя корону Англии.

В ответ Эдмунд только покорно вздохнул.


Глава 2


В первую неделю Великого поста баронесса Гита Гронвудская решила устроить слугам баню. Все знали, что леди строга с челядью и не выносит, если от них исходит дурной запах, поэтому обитатели ГронвудКастла уже свыклись, что порой им приходится мыться – летом раз в неделюдве, а зимой хотя бы раз в месяц. Это воспринималось как прихоть хозяйки, и окрестные жители даже побаивались таких порядков, жалея прислугу из замка, но леди Гита оставалась непреклонна. К тому же настало время поста, когда следует чаще ходить к исповеди, и она не могла допустить, чтобы ее служанки оставались немытыми, особенно после дней, когда бывали «нечистыми»[12].

По распоряжению хозяйки в кухне, расположенной в стороне от основных построек, в больших очагах развели огонь, нагрели воды и наполнили огромную лохань для купания. Первыми, чтобы подать пример, искупались сама баронесса и ее дочь, юная Милдрэд, потом в ту же лохань стали забираться служанки. Вход на кухню в это время охраняла почтенная матрона, жена сенешаля[13], тучная и солидная мистрис Клер, а снаружи у двери стояли охранники, не позволявшие проникнуть внутрь столпившимся тут веселым слугам.

– Нечего так напирать, – теснил желающих подсмотреть главный страж замка, Утред. – Погодите, скоро ваши красавицы наплескаются вволю, вот тогда придет и ваш черед мыться.

– Да нам бы хоть глазочком глянуть, – нарочито громко выкрикнул один из слуг, в ответ на что из разогретой кухни раздался громкий женский визг.

Стоявшая на страже внутри мистрис Клер даже зажала уши, примяв складки своего накрахмаленного покрывала, и прикрикнула на гомонящих и смеющихся женщин.

– Чего верещите! Ничего, отмоетесь, высохнете, и ваши ухажеры только рады будут вам, чистеньким, как во дни ярмарки.

Эта мистрис Клер, некогда первая кокетка округи, с возрастом стала особенно строга к шалостям молодежи. Она ворчала, что в любой из банных дней всегда одно и то же: гам, визг, сальные шуточки. Почтенная матрона погрозила пальцем горничной леди Милдрэд, молоденькой Берте, которая только выбралась из лохани и особенно громко верещала, растирая куском полотна свое крепенькое мокрое тело. «Эта еще та штучка, – хмыкала жена сенешаля, словно забыв проказы собственной молодости. – Ишь как напугалась. А ведь отвлекись я хоть на миг, с этой рыжей станется выскочить полуголой за порог».

Баронесса Гита, не обращая внимания на шум, заплетала свои подсохшие светлые волосы, одновременно отдавая наказы, чтобы из лохани вычерпали часть остывшей грязной воды и добавили горячей. Баронесса говорила, не повышая голоса, но все ее слышали и подчинялись. Для своих тридцати пяти лет хозяйка замка выглядела достаточно молодо: ее тело оставалось подтянутым и стройным, лицо не утратило свежести, только в серых глазах ощущалась некая успокоенность, да и некогда яркие губы отчасти поблекли.

– Пусть молодые женщины помогут мыться пожилым, – приказывала она, неторопливо укладывая косу на затылке.

Ее указание было существенным: большая, обитая медными обручами лохань, способная вместить до четырех человек, была еще и высокой, в нее приходилось забираться по приставной деревянной лесенке, и служанки в годах боязливо ворчали, хотя и позволяли поддерживать себя более молодым и крепким.

Внимание баронессы привлек голос ее дочери Милдрэд, которая в одной рубашке подскочила к дежурившей у дверей мистрис Клер и недовольно ее отчитывала:

– Я ведь приказывала – больше никакого траура! Как ты могла, Клер, принести мне этот мрачный темный балахон?

– А ну потише, милая, – приблизилась к сердито топнувшей ножкой дочери баронесса. – Идика сюда.

Она усадила девушку поближе к огню и стала водить щеткой по ее распущенным волосам.

– На мистрис Клер не следует повышать голос при слугах, – склонившись к уху дочери, негромко сказала Гита. – Она жена сенешаля Пенды, ее должны почитать, а ты роняешь ее достоинство, выражая ей неудовольствие на людях. Платье же для тебя Клер выбрала из тех, что потеплее, подбитое мехом, чтобы ты не озябла после купания. Так что не ворчи: она старалась для тебя.

– Старалась, – обиженно надула губки Милдрэд. – Нет, она просто тупая старуха. Я велела ей взять голубое с вышивкой, а она… да и вы, матушка, – покосилась она на леди Гиту. – Вы все словно хотите, чтобы я всю жизнь носила траур по моему бедному Лорану. И вечно прятала лицо под вуалью, будто вдова.

Леди Гита вздохнула. Ну что можно поделать с этим избалованным ребенком! Ей хочется франтить, хочется быть у всех на виду, забыв, что траур – это обычай, а не повод для пререканий. И баронесса напомнила, что Милдрэд не слишком усердно прятала лицо под траурной вуалью: вряд ли во всем Норфолкшире найдется хотя бы один холостой рыцарь, которому гронвудская красавица не расточала улыбки.

Но Милдрэд отповедь не смутила.

– Матушка, не судите меня строго. Конечно, человек должен не ропща принимать все, что свершается по воле Божьей. И то, что наша свадьба с Лораном не состоялась… Я ведь была послушна вам и покорно приняла обручение с человеком, которого так мало знала. И ведь не я же заставила его ехать в Святую землю, где он погиб… Да пребудет душа его в мире, – и она привычно осенила себя крестным знамением. Но все же в голосе ее был вызов: – Я за это время даже лицо его позабыла!

Леди Гита не ответила: в чемто ее дочь права. Поспешное обручение, скорая разлука, долгое отсутствие, а потом гибель жениха – и траур. А ведь в ее девочке было столько огня, столько непосредственной живости и очарования! Ибо Милдрэд, даже когда дулась и капризничала, оставалась прелестной. А когда расторопная Берта поднесла юной госпоже посеребренное зеркальце на длинной ручке и Милдрэд взглянула на себя, привычная улыбка вновь озарила личико гронвудской красавицы.

Под ворсистой щеткой в руках баронессы волосы дочери засияли, как светлое золото. Обычно им был присущ более мягкий пепельный оттенок, но при свете огней они казались золотистыми, красиво обрамляя лицо девушки пышными кудрями, рассыпались по плечам и спине сверкающими волнистыми каскадами. Уже изза одних своих волос Милдрэд могла считаться красавицей. Сейчас, когда она сидела в одной сорочке, было видно, что ее легкий и тонкий стан еще не утратил детскую хрупкость, однако соразмерное сложение, высокая полная грудь, плавная линия бедер, длинные стройные ноги – все свидетельствовало об уже расцветшей женственности. Эта девушка могла вызывать восхищение уже потому, что у нее такое тело. Личико же юной леди очаровывало всех: постоянно меняющееся, оживленное, исполненное особой неспокойной прелести. Оно имело форму сердечка, с высокими скулами и точеным подбородком, нос был небольшим и изящным, а рот, яркий и припухлый, как сочный плод. Горделиво изогнутые темные брови придавали Милдрэд несколько высокомерный вид, зато огромные глаза с красивым миндалевидным разрезом сверкали чистой голубизной весеннего неба.

Любуясь своим отражением, девушка заметила в зеркальце строгий взгляд матери и не удержалась от того, чтобы скорчить той игривую гримаску.

В кухне клубился пар от разогретой, вливаемой в лохань воды, слышалось шлепанье босых ног, смешки, стук котлов, шорох одежды. Но неожиданно какойто иной звук привлек всеобщее внимание: гдето в отдалении явственно прозвучал звук рога.

– Никак ктото прибыл в замок, – заметила одна из служанок, и все повернулись к баронессе.

Уже который год в Англии было неспокойно, однако люди в Гронвуде привыкли жить под надежной охраной своего господина и ничего не бояться, так что приезд чужих будил не страх, а любопытство. Ведь гости – это всегда новости, рассказы о другой жизни. Вот и сейчас женщины заторопились, стали толкаться у огня, чтобы поскорее высушить волосы, и строить всякие догадки. Сходились во мнении, что прибыл ктото издалека: ведь в округе все знали, что в дни поста в Гронвуде редко принимают гостей.

Леди Гита успокаивающе положила руку на плечико встрепенувшейся было дочери и велела мистрис Клер пойти разузнать новости. Почтенная матрона, сама обуреваемая любопытством, с готовностью покинула свой пост у двери, тем более что большая часть толпившихся за дверью челядинцев тоже ушла взглянуть на прибывших.

Милдрэд строила догадки:

– Наши гости ведь разъехались к началу поста, да, мама? Может, ктото вернулся? Наверное, это Гилберт де Гант. Он так надеялся добиться у отца моей руки, обещал прислать сватов в самое ближайшее время. Пока его не опередил Хью де Бомон, – засмеялась она.

– Успокойся, дитя. Эти молодые люди ведают о порядках в Гронвуде и не отважатся нарушить наш покой до окончания поста.

– Но кто же тогда приехал?

Милдрэд вертелась на месте, матери приходилось ее успокаивать, хотя она и сама порой поглядывала на дверь, ожидая возвращения посланницы. При этом баронесса продолжала отдавать распоряжения: велела добавить дров в очаги, одной из служанок приказала растереть престарелую кухарку, которая совсем сомлела после горячего купания и теперь сидела на лавке в нескромно облегавшей ее тучное тело мокрой рубахе.

Наконец мистрис Клер вернулась, отдуваясь, как после быстрого бега.

– Это саксы, наши норфолкские таны. И знаете, с кем они? С мятежником Хорсой!

Баронесса замерла, жесткая щетка с громким стуком выпала из ее руки на каменные плиты пола, и этот же звук словно вернул леди Гиту в чувство. Она подозвала толстушку Клер, переговорила с той и, накинув широкую ворсистую шаль, спешно кинулась к выходу. Но на пороге оглянулась:

– Милдрэд, распоряжайся тут за меня. И ни под каким предлогом не выходи!

Последние слова она сказала както нервно, да и в целом баронесса, обычно такая спокойная и достойная, показалась дочери непривычно взволнованной. Однако ей был дан наказ, и юная леди сразу взяла на себя обязанности хозяйки: приказала женщинам одеваться, иным велела начинать уборку и вытирать полы, так как вскоре кухня может потребоваться – саксы всегда были не прочь попировать за счет богатого соплеменника Эдгара. Со стороны казалось, что девушка потеряла интерес к прибывшим, и важная от сознания своей значимости Клер даже испытала разочарование от того, что ее не расспрашивают. Она не замечала взглядов своей юной подопечной, ибо была слишком простодушна, чтобы понять: девочка уже выросла, у нее свои маленькие хитрости, и она знает, что наставница сама долго не выдержит, когда есть что сказать.

И юная леди не ошиблась: почтенная матрона вскоре заявила, что к Милдрэд Гронвудской прибыли сваты. И привел их разбойник Хорса. Госпожа ведь знает, кто такой Хорса из Фелинга?

– Хорса? – вскинула темные брови девушка. – Это тот саксонский бунтовщик, который в родстве с моим отцом? А еще, Клер, ты рассказывала, что этот Хорса некогда безуспешно сватался к матушке.

– Давно это было, – поправляя головное покрывало, отозвалась почтенная дама. – Хорса много лет не бывал в наших краях, но раз прибыл – жди неприятностей.

– Неужто этот злодей намерен посватать нашу красавицу? – воскликнула какаято из более пожилых служанок, которая тоже могла припомнить неукротимого разжигателя смут.

– Что? Этот старик хочет стать моим мужем? – возмутилась Милдрэд, уже прикинувшая в уме, что упомянутый Хорса по меньшей мере годится ей в отцы.

– Храни вас Бог, миледи! – всплеснула руками мистрис Клер. – Хорса прибыл как сват и намерен представить вашему батюшке предполагаемого жениха.

– А самого жениха ты видела? Каков он из себя?

Мистрис Клер выдержала паузу, наслаждаясь ощущением собственной важности.

– Какой? – она с удовольствием оглядела юную леди. – Да уж, клянусь былой невинностью, он вам не пара. Думаю, из этой затеи ничего не выйдет. А собой он… ну, молодой, ну, нарядный, вежливый такой… Хотя говорят, что он саксонский принц.

– Принц? – восхищенно и заинтригованно переспросила Милдрэд.

– Ну саксы величали его так, называли Эдмундом Этелингом. Правда… Ах, не много ли я болтаю? Вот что, деточка, там еще осталось немного горячей воды? Неплохо бы и мне попарить свои старые косточки.

Клер снова сделалась такой же, как и всегда: властной, упивающейся своим положением жены сенешаля и наставницы юной леди Гронвуда. И с довольным видом улыбнулась, когда Милдрэд распорядилась приготовить ей ванну. Одного Клер не заметила – как девушка торопливо облачилась в темное платье, еще недавно с таким негодованием отвергнутое, как отдала преданной Берте какието наставления и, накинув широкий плащ, поспешила к двери.

Однако за порогом кухни наткнулась на Утреда: уж если ему было велено не выпускать Милдрэд из кухни, у девушки не оставалось никакой надежды проскочить. Этот пожилой поджарый воин с вечным налетом щетины на щеках и хитро прищуренными глазами – отнюдь не простодушная болтушка Клер, им управлять не так легко. Но, встретившись взглядом с юной леди, Утред неожиданно подмигнул ей.

– Клянусь святым Дунстаном… мне и самому интересно.

Они обменялись заговорщическими взглядами, и Милдрэд даже чмокнула старого солдата в щеку, а он знаком предложил ей следовать за ним к одному из мощных контрфорсов донжона[14]. Оглядевшись, Утред быстро открыл узкую, почти незаметную дверцу в основании контрфорса. Это был тайный ход, о котором мало кто знал, и отсюда вверх уводила узкая винтовая лестница, выбитая в толще стены.

Лестница на первый взгляд заканчивалась тупиком, однако Утред повернул небольшой рычаг, отодвигающий часть стены, – и они оказались перед занавешенным проходом в читальню, где барон Эдгар вел приватные беседы.

Девушка и солдат прислушались. Изза узловатой ткани изнанки гобелена долетал незнакомый Милдрэд голос, при звуках которого Утред сразу нахмурился. Говорили на саксонском:

– Вы не даете нам согласия, Эдгар, ссылаясь на вашу присягу Стефану Блуаскому. Но не лукавите ли вы, особенно сейчас, когда тот, кто именует себя королем Англии, находится на грани интердикта[15]? Сейчас многие могут отречься от него изза неладов Стефана с Папой[16]. И если вас и такое не поколебало, то вы просто предаете нас. Нас – саксов! Свое племя, в то время как мы взываем к вам и просим поддержки.

Он выступал в роли просителя, однако голос его звучал властно и непреклонно. Милдрэд опешила: никто еще так не разговаривал с могущественным гронвудским бароном. Девушка хотела чтото сказать, но Утред приложил палец к губам, а сам немного отодвинул край гобелена, так что они могли видеть происходящее.

В довольно просторном помещении читальни было светло: горело много свечей, да и окно, со вставленными в раму мелкими пластинками слюды, давало достаточно света. У противоположной стены Милдрэд увидела родителей: леди Гита казалась взволнованной, а вот барон Эдгар, облокотившийся на покрывавший стену ковер, выглядел спокойным и невозмутимым. Это был еще красивый широкоплечий мужчина, довольно плотного сложения, в опушенной по зимней поре одежде, а каштановые, слегка вьющиеся волосы лорда придерживал красивый золотой обруч – его баронский венец, который Эдгар носил в особых случаях. Милдрэд почувствовала обиду, что отец надел его ради этих людей, которые разговаривают с ним в столь непочтительном тоне. Она узнала многих из пришедших и была поражена тем, что вечно в чемто нуждающиеся и постоянно взывающие к милости ее родителя таны сейчас стоят перед ним, будто обличители на суде. Причем все сгрудились вокруг какогото чужака в довольно потрепанном плаще и с абсолютно лысой головой, который держался так, словно имел право повелевать. И именно к этому наглецу обратился Эдгар Гронвудский в своей неизменной, снисходительноспокойной манере:

– Хорса, а какое тебе, собственно, до всего этого дело? Ты явился невесть откуда и опять настраиваешь против меня моих соплеменников, с которыми я долгие годы жил в мире. Ты подбиваешь их принять твои условия, настаиваешь, чтобы они восстали против меня. Вижу, ты не поумнел с годами и попрежнему вынашиваешь замыслы, не ведущие ни к чему, кроме смут и беспорядков. Как говорится, hominis est errare, inspietis preseverare[17].

Это было сказано на прекрасной латыни, однако ни Хорса, ни прибывшие с ним таны ее не знали. Лишь один молодой человек, похоже, понял сказанное. Он повернулся к Хорсе, попытался взять его за руку, словно хотел увести, но тот резко высвободился.

– С попами будешь чихать своей латынью, Эдгар. Меня же ты поймешь и так.

И опять юноша пытался увлечь Хорсу прочь, но тот резко оттолкнул его.

– Погоди, Этелинг. Мы еще не окончили разговор с этим… сиятельным бароном!

Этелинг? Так вот каков предполагаемый жених! Милдрэд отметила: юноша одет модно и со вкусом, что выделяло его среди прочих танов в их меховых накидках и грубых башмаках с оплетавшими голые голени ремнями. На Этелинге был длинный, ниспадающий ниже колен камзол, богатый пояс с чеканными бляшками, меховая опушка на воротнике и бархатной шапочке. Но девушка отметила и другое: молодой человек излишне тучен, и ноги в сапогах прекрасной выделки он ставит както косолапо. Черты полного лица невыразительны, надо лбом торчит кудрявый чубчик… Нет, он ей не понравился! Хью де Бомон был куда приятнее наружностью, да и Гилберт де Гант намного красивее.

Но тут споры возобновились, саксы стали упрекать Эдгара в том, что он все больше отдаляется от них в угоду своим друзьямнорманнам, и если некогда они съезжались к нему праздновать йоль[18], то ныне барон стал пренебрегать старыми добрыми обычаями.

– Это бесконечный спор, – Эдгар махнул рукой. – Просто вы попали под влияние этого бунтовщика Хорсы и его несбыточных планов.

– Отчего же несбыточных? – выступил вперед толстый тан Бранд. – Эта война за корону вконец истощила Англию. Пора бы и нам вмешаться, пора показать, что мы не позволим чужакам терзать нашу землю. И если ты, Эдгар, отдашь свою девочку за благородного Этелинга, то у нас появится чета потомков прежних владык, ради которых многие возьмутся за оружие. Так что Хорса дело предлагает. Мы соберем войска и ударим тогда, когда норманны меньше всего будут этого ожидать.

Барон и баронесса переглянулись. Потом Эдгар сказал, что они с супругой выслушали гостей, но не видят никакой для себя чести в том, чтобы потворствовать мятежникам. Англия, о которой те якобы пекутся, ныне и так терзаема войной, многие графства разорены, погибло немало людей. Неужели саксы хотят своими руками увеличивать размеры бедствий?

Милдрэд тихонько подергала Утреда за рукав.

– Что тут происходит? Мистрис Клер сказала, что ко мне сваты приехали, а эти…

– Тихо, девочка. Наш лорд сможет дать им отпор.

Но пока ее отцу приходилось туго. Видя, как распалены саксы, Милдрэд возмутилась. Они все зависели от ее отца, но вдруг явился какойто лысый Хорса, и саксы возомнили, будто гронвудский барон обязан выполнять их волю уже потому, что является их соплеменником. Сам же Хорса почти кричал, наседая на Эдгара. Он уверял, что у него сторонники по всей Англии, что многие пойдут за ним и восстанут, если будет за кого бороться. И когда у восставших появятся средства… если Эдгар обручит единственную дочь с Эдмундом Этелингом… Ведь известно, что у невесты немалое приданое, которое может послужить восставшим подспорьем для борьбы. Они закупят оружие, смогут нанять наемников на континенте и добиться благословения Церкви. Даже король Давид Шотландский благословил Хорсу на восстание, пообещав помочь и ударить с севера, когда они выступят.

– Вот оно что, – барон решительно встал, бурно дыша. – Так вы надеетесь спустить приданое моей дочери на свою безнадежную борьбу? Да еще и шотландцев приплели. А не кажется ли вам, Хорса из Фелинга, что вы просто пешка в чужой игре? Давид Шотландский отправил вас разжигать смуту в Англии, чтобы отвлечь силы Стефана, а сам тем временем постарается захватить северные английские графства!

После этих слов настала тишина. Даже норфолкские саксы, при всей их косности, понимали, что Эдгар Гронвудский куда лучше других разбирался в политической ситуации и уже не раз его разумное правление и предусмотрительность спасали их от разорений в эти неспокойные времена.

Однако Хорса не дал сбить себя с толку.

– Вы клевещете на меня, Эдгар. Вы всегда ненавидели меня, для вас я как укор, пример того, чего может добиться сакс, когда он верен своему народу. И все, что я хочу, – это спасти Англию от поработителейнорманнов. Я вам предложил достойный план, а вы сводите все к наветам на меня. И этими увертками вы просто отрекаетесь от своего народа. Вы не сакс, но вы и не норманн. Вы Иуда!

«И как отец терпит это? – подумала девушка, сжав маленькие кулачки и гневно взирая то на Хорсу, высоко вскинувшего лысую голову, то на нерешительно озиравшегося саксонского жениха. – Пусть гонит их прочь! А Хорсу вообще следует схватить и, как зачинателя смут, переправить в Нориджскую крепость.

Она так и сказала об этом Утреду.

– Ты не понимаешь, малышка, – отозвался солдат. – Хорса… Они с Эдгаром братья по отцу. Нет, наш господин не станет пленить своего родича. К тому же он терпим к Хорсе ради леди Гиты: некогда Хорса страстно добивался вашей матушки, но Эдгар его обошел, а самого изгнал много лет назад. Наш барон достаточно великодушен, чтобы не унижать былого соперника в глазах жены. Хотя… Его терпению можно и позавидовать. Ишь, что этот бунтовщик мелет.

Хорса и впрямь разошелся. Он просто поставил Эдгара перед выбором: если тот покажет себя предателем, особенно теперь, когда они открыли ему свои планы, то первый удар объединенные силы саксов нанесут именно ему – начнут захватывать его владения, жечь имущество, разорять земли…

– Ну теперьто отец им покажет! – твердила Милдрэд, хотя и испугалась, видя, какой сплоченной группой столпились таны вкруг этого противного Хорсы…

Ее побочного дядюшки, как оказалось. А тут еще и Утред разволновался: сказал, что у барона договор с тамплиерами, он должен вскоре отбыть по делам ордена, и вдруг такое…

Милдрэд увидела, как взволнованно взглянула на мужа леди Гита, как сам барон побледнел, силился чтото сказать, но саксы разошлись не на шутку, потрясали кулаками.

– Ох и надоели они мне! – рассердилась девушка.

Минутудругую она размышляла, уже хотела повелеть Утреду кликнуть стражу, но передумала: этим не поможешь, только подтолкнешь саксов к восстанию. И поразмыслив немного, Милдрэд решила, как поступит. Эти саксы требуют, чтобы она стала невестой Эдмунда Этелинга? Ну она покажет, что выбрала для себя!

Девушка торопливо накинула на голову свое широкое траурное покрывало, оглядела темное платье строгого прямого покроя. Годится. Хорошо, что она не успела переодеться в голубой наряд. И, решительно потеснив не ожидавшего подобного Утреда, Милдрэд откинула занавешивающий проход гобелен.

Изза царившего в читальне шума и всеобщего возбуждения ее появление не сразу заметили, но потянуло сквозняком, пламя свечей заметалось, и таны стали оборачиваться.

Потайная ниша находилась на некотором возвышении, и Милдрэд пришлось соскочить с него, что слегка помешало ей появиться в должной мере солидно, однако, проходя между расступающимися саксами, она выглядела как само смирение: опущенные глаза, темные одежды, низко надвинутое на лоб покрывало. В наступившей тишине тревожно ахнула матушка.

– Мир вам во Христе, благородные таны, – отвешивая гостям поклон, елейным тоном молвила Милдрэд. – Прошу прощения за свое вторжение, однако мне сообщили, что вы прибыли как сваты, и это смутило меня. Я прервала свои уединенные молитвы и теперь прошу слова.

Даже барон казался растерянным и удивленным столь смиренным видом дочери. Леди Гита сначала приподнялась, потом опять села на место.

– Надеюсь, мои родители пояснили, что я не могу связывать себя брачными обязательствами? – заговорила Милдрэд. – Ибо я дала обет посвятить себя Богу. Едва минет время поста, мой путь будет лежать в графство Шропшир, в славный город Шрусбери, где настоятельницей женской обители уже много лет состоит моя тетка Бенедикта. И там я посвящу себя Господу.

Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают фитили свечей. Девушка же, пользуясь всеобщим замешательством – даже ее родители потрясенно молчали, – стала говорить о том, что однажды уже была обручена, что ее жених посвятил себя благороднейшей цели защиты Гроба Господнего, но погиб, и это показалось ей знамением, благодаря чему она теперь должна уйти от мира, стать невестой Христовой, раз ее женихкрестоносец сложил голову, так и не став ей супругом.

Первым опомнился толстяк Бранд. Хорошо знавший местные дела, он подался вперед столь резко, что даже звякнули подвески на застежке, скреплявшей его мохнатую накидку.

– Не морочь нам голову, девица! Ты хочешь сказать, что это перед постригом ты так веселилась в обществе молодых вельмож?

– Кто из нас чист перед Богом? – скромно потупилась Милдрэд. – Но именно во время рождественских увеселений меня впервые стали посещать подобные мысли, и я твердо решила: не брачный покров невесты станет моим уделом, а целомудренная жизнь в обители Девы Марии Шрусберийской.

Она взглянула на родителей. Мать все еще потрясенно молчала, а вот отец, похоже, догадался о ее намерениях. Они всегда так хорошо понимали друг друга! И хотя в глазах Эдгара заплясали веселые искры, он подошел, взял ее руку в свои и произнес, обращаясь к танам:

– Вы слышали, что сказала моя дочь? Неужели и теперь вы станете оспаривать столь благородное и чистое решение юной девы?

Но леди Гита попрежнему выглядела изумленной и нервно стягивала у горла складки шали. И Хорса это заметил.

– Мне думается, нам солгали, – он шагнул вперед. – Нас принимают, с нами ведут переговоры, нас выслушивают, но вдруг оказывается, что ни о каком сватовстве не может быть и речи.

– Истинно так, – с прежним смирением ответила Милдрэд, хотя ей было не по себе под тяжелым взглядом этих желтоватокарих глаз.

Тут ее заслонил отец.

– Все вы знаете, что жена моего покойного брата, леди Риган, некогда удалилась в обитель Шрусбери, где стала настоятельницей под именем Бенедикты. И все эти годы я вел с ней переписку. Когда же мое дитя изъявило желание стать невестой Христовой, я написал об этом аббатисе Бенедикте, прося взять дочь под свое попечительство. Не далее как этим утром я получил ее ответ и согласие. Так что я никак не могу отдать Милдрэд за благородного Эдмунда Этелинга.

Теперь и леди Гита поняла замысел дочери, но лицо ее посуровело. Она понимала, что все это обман, но, будучи женщиной глубоко религиозной, осуждала попытки мужа и дочери ложным благочестием прикрыть совсем иные цели. Однако молчала, хотя Хорса видел, как нахмурились ее каштановые тонкие брови.

– Обман! Уловка, чтобы избавиться от союза с нами. Вы хитрите, изыскав способ отказать благородному Этелингу, дабы остаться в стороне от нашего дела! Я никогда не поверю, что корыстный Эдгар из Гронвуда, потомок Армстронгов, в чьих жилах течет королевская кровь последнего нашего монарха Гарольда[19], решил прервать свой род и отдать Церкви единственное дитя. Кому же тогда достанется все это – ГронвудКастл, поместья Незерби и ТауэрВейк, пашни, заливные луга, ветряные мельницы, рынки?

– Есть еще и тамплиеры, – негромко произнес Эдгар.

Наступила тишина. Рыцари ордена Храма занимали весьма влиятельное положение в Восточной Англии, их комтурия[20] располагалась в городе Колчестере, и все знали, что бывший храмовник Эдгар все эти годы не порывал с ними связи.

– Но если ваша ложь откроется! – в последней отчаянной попытке вскричал Хорса и устремил исполненный ярости взгляд на эту красавицу, вздумавшую теперь рядиться монашкой. – Если окажется, что это лишь повод одурачить нас, уклониться от нашей борьбы за свободу…

– Едва дороги станут проезжими, – резко прервал его барон, – моя дочь отбудет в Шрусберийскую обитель.

Хорса словно подавился воздухом. Вся его надежда была на то, что Эдгар прельстится возможностью увидеть на голове своей дочери корону либо хоть испугается мятежа. Танов можно было подбить на восстание против Эдгара, если тот не пойдет на союз, но теперь… Как еще можно было заручиться поддержкой этого предателя дела саксов? Где добыть средства для восставших? На одном воодушевлении их долго не удержишь. И Хорса видел, как его союзники опускают глаза, отводят взоры. Они поддержали бы Эдмунда Этелинга, но у них нет средств на войну в тех масштабах, в каких ее планировал Хорса. Да и сам Эдмунд как будто забыл, зачем его привезли в ГронвудКастл, – смотрит на дочку Эдгара, точно ему сама Богородица явилась. Хоть бы слово сказал!..

Эдмунд Этелинг и впрямь не сводил восхищенного взгляда с Милдрэд Гронвудской. Он сразу узнал в ней ранее так очаровавшую его ряженую плясунью с постоялого двора. И даже понимание, что не видать ему теперь ни Гронвуда, ни прелестной саксонки, его не смутило. Наоборот, он восхищался ее решением посвятить себя Богу – именно такой, прекрасной и целомудренной, и должна быть невеста Христова.

Но когда вокруг все вновь загомонили, Эдмунд словно очнулся, стал озираться. Увидел шумевших саксов, искаженное ненавистью лицо своего наставника Хорсы, гневный взгляд барона… и эту девушку, такую смиренную, скромную среди обуреваемых страстями грубых мужчин. Да, только стены обители способны укрыть столь чистого ангела от житейских невзгод.

Вот тогда Эдмунд решился:

– Замолчите и выслушайте меня!

По сути он, до этого полностью подавляемый властностью и влиянием Хорсы, впервые подал голос.

– Все вы закоренелые грешники, – начал саксонский принц, – забывшие, что наше земное существование – лишь краткий миг в сравнении с вечной жизнью души. И если эта чистая дева избрала для себя лучший и благородный удел, решив посвятить себя нашей матери Церкви, то не грешно ли сомневаться в ее намерениях и посягать на ее выбор?

– Эдмунд! – Хорса кинулся к нему, сжал плечо. – Прекрати немедленно! Мой принц, неужели вы не видите, что все это ложь!

Но молодой человек решительным движением вырвался из рук наставника и, шагнув к Милдрэд, не без изящества склонил свой полноватый стан.

– Вы прекрасны, миледи, и, клянусь прахом и могилами предков, ни о чем бы я так не мечтал, как повести вас к алтарю. Однако вы избрали более достойный, возвышенный удел. Поэтому я смиренно прошу простить меня за то, что хотел встать на вашем пути.

Он повернулся к саксонским танам и громко изрек:

– Я более не претендую на руку Милдрэд Гронвудской!

Все сразу загалдели, а Хорса вдруг кинулся к Эдмунду и с размаху ударил по щеке.

– Щенок! Мальчишка! Глупец! Как ты смел отказаться от наших планов? Как мог предать дело твоих предков?

Он вновь занес руку, но барон Эдгар успел перехватить ее.

– Не забывайся, Хорса! Вы в моем доме, и я не позволю вести себя с Этелингом как с одним из ваших домашних рабов!

Все еще задыхаясь, Хорса перевел взгляд на девушку. Дочь Эдгара! И Гиты… Но сейчас Хорса видел в ней только отродье своего непримиримого соперника… своего проклятого брата – порази гром его и эту лживую сучонку!

– Вы поступили опрометчиво, девушка! – почти прошипел он, видя, как Милдрэд попятилась под его исполненным ненавистью взглядом. – И в моем лице вы приобрели заклятого врага.

После этого, расталкивая шумящих танов, он кинулся прочь. На лестнице чуть не налетел на стену, замер, закусив руку, чтобы не закричать.

Наконец его бурное дыхание стало успокаиваться. Хорса привык, что жизнь рушит его планы, однако вовсе не считал, будто следует смириться. Он – воитель за попранную славу своего народа и лучшую долю для саксов! Что ж, он найдет более достойного предводителя, чем этот простодушный, тупой увалень, последний осколок былого величия Англии.

И, запахнувшись в свою меховую накидку, Хорса степенно удалился.

После ухода Хорсы напряжение сразу спало. Сначала все еще были растеряны, но Эдгар скоро взял ситуацию в свои руки, сказав, что не держит зла на саксов, так как знает умение Хорсы подчинять себе людей. От этого, впрочем, никогда не было проку, и самое лучшее, что они могут сделать, так это забыть споры и выпить мировую чашу.

Выпить саксы всегда любили, как и вкусно поесть. Во время поста нельзя устроить настоящий пир, однако леди Гита была отменной хозяйкой, так что таны остались довольны. Им подали несколько сортов рыбы – жареной, копченой, вареной, горячие каши, яблочный пудинг; угощений всем хватило, чтобы набить желудки, и мир стал казаться вполне приемлемым. И хотя хлеб казался кисловатым изза долгого лежания в амбарах, но все же это была добрая еда, а шипучий эль и густой морат[21] скоро настроили гостей на мирный лад.

Застолья у саксов всегда проходили шумно, поэтому леди Гита вскоре оставила гостей. Милдрэд удалилась еще раньше – не пристало будущей монахине посещать бурные посиделки. Зато барон Эдгар Гронвудский оставался с гостями до самого их отъезда, пока не стало смеркаться. Причем он много беседовал с Эдмундом Этелингом, расспрашивал о его маноре, о хозяйстве и оловянных рудниках, заодно и выяснял, как вышло, что столь состоятельный и знатный вельможа попал под влияние смутьяна Хорсы. Эдмунд держался просто и учтиво, речь его отличалась правильностью, манеры – благородством. Поэтому он даже понравился Эдгару, и они простились куда приветливее, чем встретились, когда Эдмунд только прибыл в Гронвуд в качестве нежеланного жениха.

– А он не так и плох, этот потомок наших королей, – сказал барон, поднявшись в солар[22], где его жена и дочь занимались вышиванием при свете высоких горящих свечей.

Солар был одним из самых уютных и красивых помещений в замке: с большим окном с закругленной сверху аркой, дубовыми панелями на каменных стенах, по скамьям разложены расшитые подушки с шелковистыми кистями на углах. От огня в камине здесь всегда было тепло и уютно, плиты пола перед ним покрывали полости из сшитых оленьих шкур, дабы не зябли ноги, и женщины, скинув свои подбитые мехом накидки, казались грациозными и изящными. И были сейчас удивительно похожи.

Обычно считалось, что Милдрэд уродилась именно в отца, но в эти мгновения барон не мог не заметить, как она похожа на мать: та же горделивая посадка головы на стройной шее, покатая линия плеч, грациозные движения рук. Даже над пяльцами она склонялась так же, как мать, чуть подавшись вперед, строго соединив колени под темным сукном все того же траурного платья. И все же в избалованной любовью родителей Милдрэд была своя душа, живая и непокорная. Это угадывалось в том, как невозмутимо она сейчас держалась подле матери, которая выглядела хмурой, нервной: видать, уже успела высказать дочери все, что думает про ее обман, когда та прилюдно пообещала стать невестой Христовой. Такими вещами не шутят, это значит обманывать само Небо.

То же леди Гита сказала и супругу. Ее голос звучал резче обычного, но когда лорд Эдгар вместо ответа повторил свою похвалу Этелингу, его жена даже растерялась.

– Ты что же, всерьез готов принять условия его сватовства?

Барон Эдгар прошел к огню, поставил ногу на каминную полку и, облокотясь на колено, глядел на языки пламени.

– В другое время я бы мог подумать об этом всерьез, но не сейчас. То, о чем сказала танам Милдрэд, надо выполнить. И я сегодня же отправлю почтового голубя к настоятельнице Бенедикте. Будет лучше, если наша дочь и впрямь какоето время пробудет в ее обители.

– Вот там и отмолю свою ложь, – отозвалась девушка, с самым невозмутимым видом прокалывая иголкой ткань.

Она держалась раскованно, хотя, когда Эдгар расхваливал Этелинга, у нее екнуло сердечко. А вдруг отец и впрямь задумался об этом сватовстве? Но жених ей не понравился! В супруги себе Милдрэд хотела когото позначительнее… да и покрасивее, если уж спрашивать именно ее!

И она тут же ловко перевела разговор на то, что никто не имеет права принуждать гронвудского барона, и даже топнула, опрокинув маленькую скамеечку у ног.

– Отец, скажите, что я хорошо все придумала, избавив вас от этих заносчивых танов! Вы ведь сразу поддержали меня – значит, согласны.

Эдгар молчал. Его силуэт на фоне огня казался темным, и девушка не могла понять, как он ко всему относится. А вот мать попрежнему хмурилась.

– Супруг мой, ты ведь понимаешь, что Милдрэд придумала это не только ради отказа Этелингу, но и чтобы иметь повод уехать. Она наслушалась твоих рассказов о других краях, вот и рвется… Если ей так уж нужно прикинуться монахиней, она вполне бы могла пожить в соседней обители Святой Хильды, настоятельница которой моя добрая подруга. Но отправляться через всю раздираемую войной Англию… Не то время нынче, – добавила она сурово.

Да, времена выдались неспокойные. Война длилась уже много лет, дороги были небезопасны, любая поездка сопрягалась с риском, и только стены крепких замков могли уберечь человека от бед. Леди Гита знала об этом и не понимала, почему супруг с такой готовностью решил потакать выдумке дочери. Их единственное дитя… Баронесса до сих пор еще не оправилась после смерти сына, и ей невыносима была мысль о том, что и дочь подвергается опасности.

Она взглянула на Милдрэд, но та не разделяла страхов матери и смотрела на отца блестящими глазами, ожидая его решения и напоминая сокола, рвущегося с насеста. Но она ведь не сокол, а юная девушка, очень красивая, очень богатая и очень слабая. У баронессы слезы навернулись на глаза, когда она поняла: муж и дочь заодно, они уже все решили и ей не переубедить их.

Понимая терзавшие жену страхи, барон Эдгар подошел и обнял ее за плечи.

– После того как императрица Матильда год назад покинула Англию, война стала стихать. Да и в Шрусбери, как нам писала Бенедикта, давно царит мир. К тому же… Ты должна больше доверять мне, родная. Неужели думаешь, твой муж столь неблагоразумен, что позволит дочери выйти в мир без надлежащей защиты? Да и обитель Марии Шрусберийской достаточно почитаема, чтобы Милдрэд могла там спокойно укрыться на какоето время. Пока мы не решим, с кем надо ей соединиться для блага ее самой и наших земель.

Милдрэд давно свыклась с мыслью, что обязана своим браком дать господина отцовским владениям. Это был ее долг. Да и неприлично в семнадцать лет все еще оставаться в девицах. Но сейчас она только отметила, что план ее удался и разговоры о том, как отцу пришелся по душе Эдмунд Этелинг, ничем ей не грозят. Отец, возможно, всего лишь хотел немного подразнить ее.

Она встала и, видя, что родителям надо переговорить, пожелала им доброй ночи и вышла. Ах, как хорошо она умела прикидываться покорной и послушной! Но едва за ней закрылась дверь, как Милдрэд совершила резкий скачок, развернувшись в воздухе, подхватила длинную юбку и понеслась прочь, перепрыгивая ступени. Ее переполняло такое воодушевление, что она даже попискивала от бурлившей радости. Наткнувшись на солидного сенешаля Пенду, она схватила его за ремень и закружила, потом щелкнула по начищенной каске дежурившего у прохода на галерею охранника, бегом прошмыгнула под вязанкой дров, которую нес поднимавшийся по лестнице слуга. И даже лохматому волкодаву отца от нее досталось, когда она подхватила его за передние лапы и чмокнула в мокрый нос, отчего пес чихнул, а потом скакал подле девушки до ее покоев, как глупый щенок.

В опочивальне юной леди служанки согревали постель керамическим сосудом с угольями, а мистрис Клер отдавала какието указания. Но Милдрэд почти налетела на нее, расцеловала в обе щеки и, позволив себе наконецто завизжать, с разбегу запрыгнула на кровать. Под удивленные и веселые возгласы служанок она несколько раз подпрыгнула, упала на спину и тут наконец замерла, раскинув руки. Глаза ее возбужденно блестели, грудь бурно вздымалась. О, какое чудесное приключение ей предстоит! Она уедет, побывает в других краях, встретит новых людей. Жизнь так интересна! Ей столько предстоит узнать! И это она сама подстроила! Какая же она хитрая и ловкая!

Милдрэд расхохоталась, развеселив и рассмешив удивленно взиравших на нее прислужниц.

Только мистрис Клер сохраняла обычную солидность и все пыталась успокоить юную леди, которая была уж слишком возбуждена и так вертелась, что ее даже не удавалось толком причесать перед сном.


Глава 3


Шропшир, март месяц, монастырь Св. Марии в Шрусбери

В полночь под моросящим дождем монахини попарно проследовали в церковь. По уставу Святого Бенедикта, ночная служба должна быть самой продолжительной, ибо спящий мир нуждается в большей защите от происков слуг дьявола. И все же в этот раз аббатиса сделала знак священнику, чтобы он не особенно тянул с проповедью, и сама первая покинула здание церкви, чего обычно за ней не водилось.

Казалось бы, подобное поведение настоятельницы Бенедикты можно объяснить: уже не первую ночь в Шрусбери было неспокойно в связи с возможным наводнением. И хотя сам город, расположенный на холме в излучине мощной реки Северн и окруженный кольцом каменных стен, был вне опасности, окрестные земли, усадьбы и большое аббатство Петра и Павла в предместье могли пострадать изза поднявшейся воды. Долго лившие в Уэльсе дожди переполнили реку, воды ее разливались, и вот уже не первые сутки городские службы спасали окрестных жителей и стремились укрыть всех, кому угрожало наводнение. Поэтому и в столь поздний час в городе не смолкал шум: раздавался цокот копыт, окрики, скрип тележных колес. Монахини обители уже спокойнее относились к происходящему в городе, а вот настоятельница на какойто миг замерла посреди двора и, несмотря на холодный дождь, вглядывалась в сумрак. Ее рука нервно сжимала нагрудный крест, сама она была напряжена, а на калитку у ворот смотрела так, словно ожидала, что вотвот в нее ктото войдет.

Но все оставалось попрежнему, и мать Бенедикта поднялась в свои покои, где запалила от лампады у иконы Божьей Матери свечу, и принялась нервно расхаживать по опочивальне, пока не замерла у слабо поблескивавшего хрусталиками стекол окна, вглядываясь во мрак и прислушиваясь к звукам извне.

Мать Бенедикта была женщиной в летах, невысокой и коренастой, и темные одежды бенедиктинского ордена умела носить с некоторым изяществом. Обрамлявший ее полное лицо и шею апостольник был из белейшего сукна, длинное головное покрывало ниспадало шелковистыми складками, а четки, какие она нервно перебирала, были из гладко отполированных аметистов. Глаза аббатисы казались почти черными, лицо не отличалось приятностью черт, но в нем отражалась та особая внутренняя красота, какую с возрастом придает людям сила духа и разум.

За окном шумел и шумел мартовский дождь. Под такой монотонный звук хорошо свернуться калачиком под шерстяным одеялом и сладко спать. Мать Бенедикта не сомневалась, что так и поступили все вверенные ее опеке сестры обители, послушницы и воспитанницы. Но она спать не могла. Она ждала вестей…

Изза дождей, разлива Северна и суматохи последних дней в Шрусбери была отложена казнь прославленного разбойника Черного Волка, который столько раз с валлийцами[23] совершал набеги на окрестные земли. Но именно об этом человеке сейчас молилась настоятельница почитаемой обители. Ибо тот, кого окрестные жители нарекли Черным Волком, ранее известный как Гай де Шампер, приходился ей родным братом. Он родился под несчастливой звездой, спокойная жизнь не была его уделом. Но мать Бенедикта, в девичестве носившая имя Ригины де Шампер, давно простила его, а весть, что ее брата собираются повесить на потеху толпе, стала для нее огромным горем. Сейчас же она благословляла ненастье, видя в нем перст Божий, дающий приговоренному надежду на спасение.

Чтобы отвлечься от горестных раздумий, аббатиса подошла к пюпитру и стала разбирать накопившиеся бумаги. Счета за ремонт кровли в странноприимном доме при монастыре, доходы от продажи остатков шерсти, письмо от покровителя аббатства, графа Честерского, племянница которого, Тильда ле Мешен, проходила обучение в уважаемой Шрусберийской обители. Знатные лорды весьма охотно отдавали своих родственниц под покровительство матери Бенедикты, и сейчас, перебирая бумаги, она не удивилась, когда прочитала прибывшее с голубиной почтой послание от бывшего деверя Эдгара Гронвудского. Он тоже хотел, чтобы мать Бенедикта приняла в обитель в качестве воспитанницы его дочь Милдрэд. В иное время настоятельница была бы рада подобному известию как новому подтверждению того, что ее связь с родичем из Восточной Англии не прервалась за все эти годы. Ныне же она лишь на миг задумалась, отчего ее славный родич из Денло[24] отправляет единственное дитя именно сюда через всю неспокойную Англию. Но потом свиток с шуршанием свернулся в ее руке и она опять подошла к окну. Этой ночью… Ей сказали, этой ночью. О Пречистая Дева, помоги им!

Она упала на колени и принялась жарко молиться.

– Помоги им, Приснодева! Он ведь не всегда был такой плохой! Это рок, его прокляли в детстве, с тех пор на его груди всегда этот знак проклятия… знак изгнанника.

Да, злая судьба отметила Гая де Шампера с самого появления на свет. Родился он во время страшной бури. Риган, старшая сестра, помнила, какое тогда было ненастье, как бесновалась вьюга. Нянька поставила ее на колени и сказала, что им следует молиться. А она не молилась, а больше наблюдала за нищими, которые, узнав, что у лорда в имении Орнейль рожает жена, напросились на ночлег в надежде, что в честь радостного события хозяин угостит их от своего стола. Но леди умерла в муках, лорд был в горе и даже не взглянул на долгожданного сына. Присутствие же в доме такого количества попрошаек вдруг привело его в ярость, и он велел выгнать их всех прямо в пургу. Они не ушли далеко – некуда было идти сквозь снег и холод, – и все позамерзали вкруг его усадьбы. Кроме одной старухи, которая необычно зычным голосом выкрикивала через метель, что сын барона рожден для бед и нигде на земле ему не будет пристанища.

Однако сначала казалось, что детям могущественного приграничного лорда ничего не угрожает. Даже когда умер их отец, детей удалось устроить при дворе правившего тогда короля Генриха I Боклерка. Вернее, это она, звавшаяся тогда Ригиной, стала фрейлиной у принцессы Матильды, а Гай вскоре был отправлен пажом ко двору графа Анжуйского. Долгое время им не случалось увидеться, но Ригина не сильно жалела об этом, ибо Гай был несносным мальчишкой, они не ладили, и ей часто приходилось поколачивать брата, когда он дразнил ее и называл дурнушкой. Да, красавицей она никогда не была, это правда, зато умом ее Бог не обидел. Она сумела так расположить к себе свою госпожу Матильду, что та взяла ее в свиту, когда уезжала в Германию, чтобы стать императрицей. Этот титул она сохранила до сих пор, несмотря на то что давно овдовела, вышла потом за графа Анжуйского и позже предъявила права на корону Англии. Но это уже было без Ригины, ибо фрейлина успела выйти замуж за молодого саксонского лорда из Денло. Со временем овдовев, она не пожелала жить в доме мужнего брата Эдгара Гронвудского и решила вернуться в графство Шропшир, где у нее были богатые маноры. Там она стала сначала монахиней в Шрусбери, а после поднялась до положения настоятельницы. Свою жизнь она могла бы считать сложившейся благополучно, если бы не Гай.

Вести о нем она получала постоянно, и они ее не радовали, ибо брат то и дело умудрялся попадать в самые неприглядные истории. Сначала он оскандалился при дворе своего благодетеля графа Анжуйского, и его изгнали. Потом ему улыбнулась удача: он сумел возвыситься в Святой земле, служил охранником у самого Иерусалимского короля Бодуэна, но однажды он попал в плен к арабам, вынужден был сменить веру, стал изгоем, разбойником, грабящим караваны купцов в Святой земле. После такого уже не поднимаются, а вот ее брат смог. Добравшись до Рима, он добился прощения от самого Папы, вернулся к английскому двору, где и поступил на службу. Но опять не сумел удержаться. Бенедикта не знала, что на этот раз натворил неугомонный Гай, но он был объявлен личным врагом короля Генриха, его повсюду ловили, и за его голову назначили награду. В то время она уже стала монахиней в Шрусбери, и тревоги мирской жизни, казалось бы, не могли ее задевать. Но испытания подстерегли и ее.

Патроном обители Святой Марии, в которой она пребывала, являлся настоятель могущественного аббатства Святого Петра отец Гериберт, алчный и решительный человек. И он, узнав, что новая монахиня Бенедикта является наследницей богатых маноров в пограничье – Тевистока, Круэла и самого внушительного имения Орнейль, – потребовал, чтобы она написала дарственную, передав эти земельные угодья его аббатству. Если Бенедикта хотела возвыситься на стезе монашества, ей было выгодно так и поступить. Однако, прибыв из Денло, она уже внесла значительный денежный вклад, как и подобало богатой даме, но вот отписать монастырю еще и свои земли решительно отказалась. Она заявила, что покуда ее брат Гай жив, по нормандскому закону он является владельцем маноров рода де Шампер и она не имеет права распоряжаться ими.

Началась долгая и неприятная тяжба. Настоятель Гериберт требовал дарственную на том основании, что Гай де Шампер объявлен вне закона, а это все равно, что умер. Она же считала, что человеку со столь непростой судьбой, как у ее брата, еще может улыбнуться удача, и всячески затягивала дело. Положение особенно осложнилось, когда Гай прибыл в Шропшир, а потом смог укрыться в соседнем Уэльсе, где всегда с охотой принимали беглецов из Англии. Более того, Гай ухитрился собрать отряд из валлийцев и силой вернул свои имения, выгнав уже пытавшихся распоряжаться там людей аббата Гериберта.

Вот тогдато они и встретились, брат и сестра, не видавшиеся долгие, долгие годы: Бенедикту отправили уговорить Гая отдать завоеванные им земли. Ее привезли едва ли не под конвоем. Она опасалась, что Гая возмутит ее вмешательство в это дело, однако их встреча оказалась неожиданно теплой. Гай сразу же заключил сестру в объятия, благодарил ее за стойкость, с которой она смогла сохранить ему земли. Она же просто растаяла перед добротой и обаянием своего мятежного брата. Ибо такой человек, как Гай де Шампер – привлекательный, яркий, энергичный, – мог завоевать любое сердце. Жаль только, что изза своего непокорного характера он с одинаковой легкостью наживал как друзей, так и недругов. И в последних числился даже сам король Генрих.

Об этом она и сказала ему при встрече. В ответ Гай удивил ее известием, что, оказывается, король Генрих Боклерк уже почил в бозе, теперь власть перейдет к его дочери Матильде, а уж Матильда никогда не назовет Гая де Шампера своим врагом. И он так был в этом уверен, что его вера передалась Бенедикте, и об этом же она рассказала аббату Гериберту.

Однако вышло не так, как ожидалось. Вместо Матильды править в Англии стал племянник Генриха I, Стефан Блуаский. Сначала новому королю вроде бы не было дела до волнений на далеком западном пограничье. Зато аббат Гериберт не хотел смиряться: он развязал против Гая де Шампера настоящую войну, выставив того перед новым королем Стефаном как зачинщика смут и пособника разбойных валлийцев. С этого все и началось. Гай и впрямь вынужден был то отступать в Уэльс, то вновь собирать отряды и отвоевывать свои маноры. Он заслужил прозвище Черный Волк пограничья, его дружба с не покорными Англии валлийскими принцами стала притчей во языцех, и теперь уже король Стефан объявил Гая вне закона и назначил за его голову награду.

Правда, одно время мать Бенедикта надеялась, что ее брату повезет. Это было, когда перевес в нескончаемых войнах за корону стал склоняться на сторону Матильды. Гай так и писал сестре, что с восшествием императрицы на престол его положение в корне изменится. Но потом сама Матильда оказалась в осажденном Оксфорде, и Гай вдруг бросил все дела и кинулся ей на помощь. Именно он способствовал ее невероятному побегу из осажденной крепости.

Можно было надеяться, что после этого его ждет награда. Но вышло иначе. Мать Бенедикта по сей день не знала, что там произошло, но Гай вернулся в Уэльс подавленным и мрачным. На все вопросы сестры он отмалчивался и только один раз сказал, что прошлого не воротишь, к тому же Матильда лучше умеет наживать врагов, чем друзей.

Так оно и было. Непримиримый характер императрицы отвратил от нее многих сторонников. Все же были такие, кто остался ей верен и считал, что именно она законная наследница английской короны, но Гай больше себя к таковым не относил. И кто бы ни приходил к власти – Стефан или Матильда, – он больше не вмешивался в их разборки, оставшись просто грозой пограничья, Черным Волком.

Вот тогдато мать Бенедикта окончательно разуверилась, что ее брат даст покой этому краю. За что он сражался? Ведь земли рода де Шампер изза постоянных стычек уже пришли в полный упадок, оставаясь спорной, а по сути, ничейной землей.

И вот недавно местному шерифу Пайну Фиц Джону удалось схватить Черного Волка. Гай был заточен в шруйсберийском замке Форгейт, и его собирались повесить, как обычного преступника. Мать Бенедикта попыталась спасти брата, для чего обратилась к единственному, на ее взгляд, человеку, который мог помочь Гаю. Дело было безумно рискованным, и сейчас, опустившись перед иконой Богоматери на колени, она истово молилась, а по щекам ее текли бесконечные слезы.

– Святая Дева, молись о нас, грешных, теперь и в час смерти нашей! – почти стонала она. Ибо самой ей было так страшно, что сердце леденело в груди, в горле давил ком.

И вдруг она вздрогнула. Словно не веря самой себе, оглянулась. Показалось ли ей или в ее окошко и впрямь постучали? Там, под ее покоем, проходила крыша галереи, обхватывающей внутренний дворик. И она помнила, кто порой приходил к ней этим путем.

Аббатиса кинулась к окну, дрожащими руками нервно рванула крючок задвижки. За окошком она различила два силуэта. Два! Значит, они оба живы и невредимы!

Ночные гости – мокрые, тяжело дышащие, холодные – проскользнули в узкий проем окна; она металась между ними и обнимала то одного, то другого.

– Силы небесные! Все получилось!.. Получилось!

Тот, что был помоложе, беззвучно смеясь, выскользнул из ее объятий и прошелся по опочивальне, почти пританцовывая. Прищелкнул пальцами, как кастаньетами.

– А то! Вот, полюбуйтесь теперь на вашего смертника. Цел, целехонек, даже шею мне намял, когда я помогал ему взбираться на монастырскую ограду. Откармливали его, что ли, в подземелье Форгейтского замка?

Аббатиса снова обняла брата. Гай выглядел отнюдь не так хорошо, как уверял его спутник, – в изодранной одежде, небритый, растрепанный. Он поцеловал руку сестры, которой она гладила его покрытую темной щетиной щеку.

– Сама Дева Мария прислала нашего Артура в Шрусбери в это ненастье! И не иначе как все святые надоумили тебя просить его о помощи, сестрица. Благослови тебя за то Бог!

Он устало подошел к столу, где стояла вечерняя трапеза аббатисы, к которой она так и не притронулась. А вот тот, кого звали Артуром, сразу же откинул с блюда салфетку, отломил кусок пирога и с удовольствием впился в него зубами. Жевал и улыбался как ни в чем не бывало. Гай же, опираясь руками на стол, серьезно смотрел на него сквозь нависающие на глаза темные пряди.

– Я так еще и не поблагодарил тебя, малыш. Отныне я твой должник.

– Аминь, – согласно кивнул юноша. – Когданибудь я тебе напомню, Волк, эти слова. Мало ли что случится – все под Богом ходим. Да, матушка Бенедикта?

Настоятельница смотрела на них обоих, и по ее щекам текли счастливые слезы. В покое было полутемно, но даже этого слабого света хватало, чтобы заметить, как похожи эти два человека. Оба рослые, поджарые, разве что Гай несколько шире в плечах, более налит силой. А вот Артур еще поюношески изящен, худощав, но эта его кажущаяся хрупкость не вводила в обман аббатису, которая знала, кого отправить на такое сложное дело, как освобождение пленника из Шрусберийского замка. В Артуре таились такие сила и ловкость, что он без труда мог пройти там, где не справилась бы и дюжина обычных молодцов. Ее брат Гай был таким же в двадцать лет. Вернее, в двадцать один год. Бенедикта точно знала, сколько лет этому юноше, которого двадцать один год назад подкинули к дверям аббатства Святого Петра и в судьбе которого она приняла столь живое участие. Ибо нечто не давало ей покоя: Артур был словно одной с нею и Гаем породы – такой же темноглазый и черноволосый, так схожий с ее братом чертами и статью. Вот только родней им он не мог быть, ибо когда появился этот подкидыш, ни ее, ни Гая не было в этих краях. Она все еще жила в Восточной Англии, а Гай скитался по дорогам Европы. И все же в Артуре крылось нечто, благодаря чему мать Бенедикта сразу выделила его из прочих, интересовалась им, а потом привязалась всем сердцем одинокой женщины, у которой никогда не имелось своих детей.

Да и самому Гаю он нравился: когда Бенедикта отправила к нему подросшего мальчишку, они очень привязались друг к другу. Немудрено, что Артур сразу откликнулся на просьбу настоятельницы освободить Черного Волка.

Бенедикта заставила себя опомниться: ведь дело нешуточное. Она не ожидала, что Артур приведет Гая прямо к ней, но, несмотря на опасность, была рада, что оба они тут. При ее репутации вряд ли на аббатису падет подозрение в пособничестве побегу, к тому же она громогласно объявляла, что отреклась от брата: иначе ей не удалось бы сохранить свое положение.

– Рассказывайте, как все произошло, – уже своим обычным голосом сказала она, достав из сундука у стены два куска сухого холста, чтобы мужчины могли вытереться – с обоих прямо лило. Подавая полотно брату, она слабо ахнула: весь бок светлорыжей куртки Гая был темен, как будто от грязи… или от крови. – Ты ранен?

– Это не моя кровь. – Гай невозмутимо растирал свои длинные черные волосы. – Это кровь шерифа. Артуру пришлось проткнуть его своим крюком для лазания по стенам. Тот помер прямо на вздохе – выдохнуть не получилось, крюк глубоко вошел в тело. Ну, что ты так глядишь, сестрица? – Он бросил полотно Бенедикте. – Сама знаешь, на какое дело снарядила мальчишку. И что нам надо было – с шерифом в туфлю по кругу играть[25], когда мы столкнулись с ним в переходах замка?

Настоятельница проглотила ком в горле.

– Понятно. Но ведь я слышала, что шериф Пайн Фиц Джон отправился в аббатское предместье – проследить, как переселяют от наводнения местных жителей. Да и люди его в основном там.

– Я тоже так думал, – дожевывая пирог, отозвался Артур. – Но кто мог предугадать, что старый боров чтото заподозрит и возникнет перед нами собственной персоной? Ну и впрямь не в туфлю же по кругу было зазывать его сыграть. Хотя… Гм. Забавно было бы.

И он как ни в чем не бывало налил себе в кубок вина.

Мать Бенедикта прижала руки к груди. Этот юноша… ее милый воспитанник, мальчик, которого она пестовала с детских лет, сейчас невозмутимо убил человека, а сам… еще и шутит.

– И как это было? – произнесла она столь спокойно, будто спрашивала привратника, кто насорил у входа в монастырь.

Начало истории она знала. В замке оставалось мало людей – все были заняты спешным выводом мастерового люда из предместья, а что шериф отправился за городскую стену, они сами видели сегодня с Артуром. Это и натолкнуло парня на мысль договориться с женой шерифа, леди Кристиной Фиц Джон, чтобы та оставила открытой калитку в замковой стене Форгейта. Их связь длилась уже более года, и мать Бенедикта была об этом прекрасно осведомлена.

– Кристина и впрямь сделала все, как мы условились, – рассказывал Артур, и на его красивом выразительном лице промелькнула смущенная улыбка: он сам понимал, как сегодняшнее происшествие скажется на судьбе любовницы. – Попав внутрь, я обогнул казармы, где было не так и людно, потом проскользнул вдоль стены и конюшен к главной башне. Там у сторожки горел свет, вот я и воспользовался веревкой с крюком. Изза шума дождя стражники не услышали, как крюк чиркнул о каменный зубец парапета над их головой. А я полез вверх – скользко было, но взобрался.

Артур обладал сильным, ловким, удивительно тренированным телом. Некогда он считался одним из лучших учеников в приюте аббатства Петра и Павла, и способному мальчику, к тому же имеющему поддержку со стороны богатой настоятельницы монастыря Святой Марии, было уготовано блестящее будущее. Но однажды вдруг он отказался от спокойного и сытого удела и ушел в мир с толпой бродячих фигляров. Чему только он у них не научился! Возможно, и лазить по веревке, как показала сегодняшняя ночь. Аббатиса с замиранием сердца слушала рассказ о том, как ее воспитанник крался по стене к главной башне, как проник сквозь оставленную леди Кристиной дверь, но не пошел в верхние покои, а спустился в подземелье. Стражник чтото напевал и не услышал сзади шаги; Артур оглушил его, не дав оглянуться. Осталось плевое дело: снять ключи с его пояса и выпустить пленника. Они усадили обмякшего бесчувственного стража под коптившим факелом у входа, чтобы со стороны тот был похож на задремавшего. Но когда стали подниматься и уже оказались в коридоре, навстречу к ним вышел сам шериф. Ну и…

Дальше в разговор вступил Гай: рассказал, как тащил на себе тело шерифа и как его скинули в ров перед плацем для воинских упражнений, после чего спустились сами и забросили труп в реку. Но выбраться из окруженного стенами Шрусбери у них не было возможности, вот они и прокрались к монастырю.

– Понятно, – кивнула аббатиса, когда брат умолк.

Да, они все сделали правильно, и теперь мать Бенедикту волновало, как скоро сменяется стража в подземелье. Гай успокоил ее: когда все заняты борьбой с наводнением и полно забот, смена караула произойдет только под утро. Если до этого не случится нечто неожиданное.

И он еще говорит о неожиданном! Сбежал важный преступник, оглушен страж, погиб сам шериф графства… Но ведь и впрямь вся эта суматоха с разливом Северна и затопленной округой может отвлекать людей до самого рассвета. Но еще один вопрос особенно волновал настоятельницу: как поведет себя в дальнейшем леди Кристина Фиц Джон?

– Она просидит нарядная и надушенная у себя в опочивальне, – блеснув в улыбке белыми зубами, усмехнулся Артур. – Будет ждать меня. Ну а потом… Думаю, она и потом не выдаст.

Мать Бенедикта с укором посмотрела на него. Даже при слабом свете свечи было видно, насколько привлекательно его лицо – с правильным носом, темными глазами и длинными, как у девушки, ресницами; небрежно разметанные черные волосы ниже плеч, сильный подбородок. Хорош, уверен в себе, дерзок. Поэтому мать Бенедикта и не осуждала леди Кристину за то, что та, будучи замужем за суровым, грубым шерифом, стала тайком принимать это живое воплощение силы, красоты и веселья. Но настоятельница понимала, что одно дело – утехи с пригожим любовником, другое – положение жены шерифа, спокойная и безбедная жизнь в почете. И она спросила, не обольщается ли Артур насчет леди Кристины.

– Она не предаст, – ответил Артур после недолгого молчания. – Может, Кристина еще и поблагодарит меня за оказанную услугу. Ведь жизнь со старым Фиц Джоном была не как в эдемском саду. Поверьте, я знаю тело моей сладкой Кристины и знаю, что синяки на нем не сходили ни во время постов, ни на празднества. А теперь, как вдова шерифа и мать их сына, она станет во главе обширных земельных владений. Быть молодой свободной вдовой, жить без побоев и грубости – это ли не мечта?

– И все же мне будет спокойнее, если у тебя появится поручитель, способный подтвердить, что ты не выходил этой ночью и не приближался к Форгейту, – заметила настоятельница, и Гай поддержал сестру.

Артур призадумался.

– Брат Метью и малыш Рис сейчас спят на сеновале в доме перчаточника Уилфреда. Вы же знаете, матушка, что Уилфред покровительствует нам, и он с готовностью предоставил нашей троице ночлег на сеновале из расчета, что через неделю мы будем веселить гостей на свадебном пиру его сына.

Артур упомянул своих друзей, но Бенедикта посоветовала молодому человеку немедленно отправляться к ним: тогда наутро и мастер Уилфред сможет подтвердить, что вся троица ночевала у него на сеновале. И чем скорее юноша окажется на месте, тем лучше. Когда Артур уже стал выбираться в окошко, настоятельница только и успела его упредить, чтобы был осторожен. Дождь стихает, но на улице попрежнему темно, и важно, чтобы его не заметила ни единая живая душа.

Когда ловкий и гибкий юноша растворился во мраке, она повернулась к брату и заметила, что тот задумчиво улыбается.

– Весь в меня, право, – ответил Гай на вопросительный взгляд сестры. – Везде у него есть приятели, что поддержат его и даже поклянутся на Библии, если понадобится.

– Весь в тебя? – изогнула темные брови аббатиса. – Ты не оговорился, Гай? Ведь ты всегда уверял, что в Артуре нет ни капли твоей крови.

– О, не начинай сызнова эту песню, сестра. Мне нравится твой бойкий воспитанник, но я уже не единожды говорил, что он не может быть мне сыном.

– Да, говорил, – сокрушенно вздохнула аббатиса.

На лице Гая отразилось привычное раздражение, какое обычно возникало, когда она донимала его подобными разговорами.

– Милая, – сдержанно сказал он, – когда под двери приюта для подкидышей принесли этого мальчишку, я блуждал невесть где. Да и до этого я был возлюбленным только одной дамы, которая никак не могла родить от меня. Она слишком на виду, чтобы подобное осталось незамеченным. Так что… Даже если ты скажешь, что Артура принесли эльфы, это покажется более вероятным, чем все твои намеки о нашем родстве.

Оба немного помолчали, а потом заговорили уже о другом. Было очевидно, что какоето время Гаю придется укрываться в обители, пока не уляжется шумиха, вызванная побегом. Вряд ли сейчас, даже несмотря на ночной мрак, ему удастся выбраться из Шрусбери, – в округе все залито водой, всюду разъезжают люди шерифа, да и жители снуют на лодках, стараясь прибрать добро, еще не смытое наводнением. Поэтому Гаю следует затаиться. Старушка сестра Осбурга, служившая еще роду де Шампер и теперь оставшаяся при Бенедикте, не выдаст Гая, а больше никто не имеет доступа в покои аббатисы.

– А у тебя тут даже уютно, – Гай обвел взглядом опочивальню настоятельницы.

Да, по своей роскоши этот покой напоминал обиталище скорее светской дамы, чем святых сестер: здесь имелось обрамленное витыми колоннами окно, богатый камин с вытяжкой, покрытые ковриками из светлой овчины половицы. О том, что это жилище духовной особы, свидетельствовал только эбеновый аналой и распятие сбоку от ложа. Само ложе выглядело поистине великолепно: установленное на возвышении, оно было столь широким, что могло вместить и четверых, а чтобы уберечь настоятельницу от сквозняков, со всех сторон кровать была задрапирована занавесями, на которых умелыми руками сестер обители были вытканы сцены на библейские сюжеты.

Гай бесцеремонно поднялся по ступеням ложа и, примяв высокие перины, покачал головой.

– Да, что ни говори, ты всегда умела хорошо обустраиваться в жизни, сестра.

– В отличие от тебя, – сухо ответила она. – Но я надеюсь, что присущее тебе умение влезать в неприятности не коснется меня. Если, конечно, ты испытываешь ко мне благодарность и будешь вести себя тихо.

По усталому лицу Гая промелькнула горькая усмешка.

– Ну уж опыт, как тихо сидеть в узилище, у меня имеется. Да и не так плохо провести немного времени в обществе единственного родного мне человека.

Его последние слова вызвали в груди настоятельницы прилив нежности, и она тепло посмотрела на брата, который опустился в край ее высокого ложа и устало вздохнул, отводя пряди волос с глаз. Он выглядел измученным, затравленным, но не утратившим силу – как уставший после охоты хищник. Да он и был хищником, всю жизнь проведшим в скитаниях и невзгодах. Однако несмотря на все, в свои года Гай попрежнему оставался привлекательным мужчиной: сильный, сухопарый, с породистым смуглым лицом, правильными чертами, какие не портила даже покрывавшая щеки после заточения темная щетина. Чувственный рот обвивала полоска длинных усов, а темные глаза под красивыми ресницами сводили с ума немало женщин. Скольких он любил в своей неспокойной жизни? Так уж вышло, что вся красота их рода досталась именно брату, а не сестре. Или… Артуру? Уж слишком они были похожи. Но раз Гай так уверен, что они с мальчиком чужие…

– Я давно хотела тебе коечто показать, – произнесла Бенединкта, подходя к небольшому ларчику и поднимая крышку. – Взгляни, это было с Артуром, когда его нашли у дверей приюта.

В слабом отсвете жаровни на крошечном крестике ярко блеснули алмазные искры. Какоето время Гай рассматривал его, а потом вернул сестре.

– Искусная работа. Говоришь, это было на Артуре? Выходит, нашего шалопая произвела на свет знатная дама, ибо вещичка очень дорогая. Как получилось, что она у тебя?

– Досталась от прежней настоятельницы монастыря, – со вздохом произнесла Бенедикта, пряча украшение обратно в ларец. Она ожидала от Гая совсем иной реакции. Что ж, значит, ее подозрения и впрямь беспочвенны. – В Шрусбери принято, что кормилиц для подкидышей подыскивают сестры из нашей обители. Вот тогдашняя аббатиса и не удержалась, чтобы не прибрать к рукам столь изящное украшение. Перед смертью она вручила его мне, сообщив, что это крестик Артура, негодного шалопая, с которым столько бились монахи в аббатстве Святых Петра и Павла, – добавила она с нежной улыбкой.

Гай заметил выражение ее лица.

– Риган, – обратился он к сестре, назвав ее прежним мирским именем. – Господь не дал тебе своих детей, а к Артуру ты привязалась просто изза того, что он похож на нашего отца. Но мало ли бастардов наплодили де Шамперы в округе? Успокойся. Я сам привязан к парню, но даже если в нас и есть общая кровь, – тут он устало зевнул, – то родство может быть самым отдаленным.

Настоятельница видела, что Гая сгибает усталость, настигающая человека после напряжения всех сил. И хотя не все еще беды и тревоги остались позади, самое время было лечь передохнуть. И они заснули вдвоем на ее широкой мягкой постели – как в те давние годы, когда были детьми.

На рассвете покой обители Святой Марии потревожил один из сержантов Форгейтского замка, Джоселин де Сей. Явившись к аббатисе, он внимательно вглядывался в ее немного опухшее со сна лицо.

– Этой ночью из крепости сбежал опасный преступник, Черный Волк. Что вы можете сказать об этом?

– Значит, мне надо быть осторожной. – Она только осенила себя крестным знамением. – Я говорила, что отрекаюсь от брата, и он может мне это припомнить. Не считаете ли вы, сержант, что следует увеличить охрану нашей обители? Я опасаюсь какогонибудь подлого поступка со стороны Черного Волка.

Но Джоселин де Сей в ответ только поглубже натянул на глаза свою каску и чтото пробурчал о том, что сейчас у него мало людей. Да и шериф Пайн Фиц Джон кудато запропастился, и все тяготы по поимке разбойника ложатся на его сержанта.

Однако он еще пару раз наведывался к аббатисе и расспрашивал. Но ее поведение не вызвало у него подозрений, а вот требование увеличить охрану обители в конце концов заставило прекратить визиты: слишком много сил и времени отнимали поиски и сбежавшего преступника, и невесть куда пропавшего шерифа. Одновременное исчезновение этих двоих порождало недобрые подозрения, поэтому были разосланы вооруженные патрули, чтобы перекрыть все дороги на Уэльс, да и в самом городе методично обшаривали каждый дом. Через неделю паводки вокруг города спали. Отправившись по делам в аббатство Святых Петра и Павла, мать Бенедикта заметила в толпе перед собором Артура. Парень держался как ни в чем не бывало, даже подходил выказать соболезнования вдове шерифа. Ибо теперь, когда схлынули воды Северна, тело Пайна Фиц Джона выловили у одного из быков моста и леди Кристина уже считалась вдовой – причем вдовой богатой. Мать Бенедикта наблюдала со стороны, как леди Кристина держится с Артуром, но не заметила ничего подозрительного: та отвечала на соболезнования, не поднимая глаз, куталась в траурное покрывало, даже вроде как похудела от переживаний.

В самом же Шрусбери все больше людей склонялись к мысли, что это верные Черному Волку валлийцы пробрались в город, пользуясь сумятицей и связанными с паводком хлопотами, освободили Гая из Форгейтского замка и отбыли с ним в свои края. Ведь всем известно, что принц Поуиса[26] Мадог ап Мередид считал его своим другом, а такой упорный и решительный валлиец не оставит приятеля в беде.

Все эти новости мать Бенедикта сообщила брату, который попрежнему отсиживался в ее покоях. Ее это даже забавляло: надо же, вся округа бурлит, по дорогам вплоть до валлийской границы разъезжают стражники в надежде выйти на след беглеца, а он вон, сидит себе у ее пюпитра и даже помог ей подправить коекакие счета.

Гай слушал сестру с легкой улыбкой. Какая же она у него всетаки храбрая и хитрая, эта святоша, правящая в своей обители, как иная королева. Но он не имел привычки кого бы то ни было хвалить, поэтому только указал ей на один из свернутых свитков.

– Взгляни, что я тут у тебя обнаружил. Это письмо от Эдгара из Гронвуда. Твой деверь спрашивает разрешения прислать к тебе малышку Милдрэд.

– Она уже давно не малышка – ей лет семнадцать, не менее. И не в монастырь ее надо посылать, а замуж отдать поскорее.

– Эдгар знает, что делает, – усмехнулся Гай, припомнив своего друга сакса, с каким некогда свела его судьба. – Ты уже ответила ему?

Вот что его волновало, когда весь Шрусбери и все Шропширское графство с ног сбиваются, чтобы разыскать беглеца.

Аббатиса сердито вырвала у него письмо.

– Еще не ответила. И это преступное легкомыслие с моей стороны, раз я забыла отписать доброму родичу изза волнений, связанных с тобой.

Она отточила перо и уже подвинула чернильницу, как вдруг сказала, не глядя на брата:

– Мне непросто и далее скрывать тебя в обители, где двадцать семь монахинь, больше дюжины послушниц, пятнадцать воспитанниц, да еще служки, приходской священник и сторож. Так что готовься, Гай. Вода в Северне спадет, все успокоится через пару дней, а я пока отправлю Артура в Поуис, чтобы валлийцы подготовились тебя принять.

– Да, пора уже, – оживился Гай. – У меня есть коекакие дела.

В его голосе Бенедикте послышались некие странные интонации, но брат поспешил ее успокоить:

– Не волнуйся, сестренка. Мадог ап Мередид обещался отдать за меня свою дочь Гвенллиан, и мне надо поспешить, пока эта валлийская красотка не засмотрелась на Артура, мое более молодое подобие. Ибо сколь бы хорошо я ни относился к нашему шалопаю, как бы ни был ему признателен за все, но делиться с ним невестой не намерен.

А Бенедикта только и подумала, что, возможно, ее брат хоть теперь обретет семью, а родство с принцем Мадогом поможет остепениться. Ей хотелось в это верить.


Глава 4


Восточная Англия, апрель

Во дворе Гронвудского замка шла подготовка к отъезду. Раздавалось ржание уже оседланных коней, возницы проверяли упряжь на телегах, поправляли поклажу. Барон Эдгар в длинном дорожном плаще и опушенной мехом шапочке стоял подле своего сильного темнорыжего жеребца, давая последние указания сенешалю Пенде. Было решено, что с отъездом барона леди Гита тоже отбудет и какоето время проведет в женской обители Святой Хильды. Пенда же, в отсутствие хозяев, приступит к ежегодному наведению порядка в таком большом сооружении, как ГронвудКастл. Это было непростое и не самое приятное дело. Первонаперво полагалось расчистить окружавшие крепость рвы, что было грязной и тяжелой работой. Не более приятной считался и уход за уборными и отводящими от них шахтами в толще стен. В Гронвуде имелась еще одна забота: немного в стороне от замка по течению речки Уисси был вырыт канал, который обеспечивал водой мельничную запруду, и оттуда же по подземному руслу вода бежала к хозяйственным службам двора – пивоварне, красильне, кухне, а также небольшому, расположенному перед входом в донжон фонтанчику. Однако с течением времени система забивалась грязью и разным сором, приходилось все чистить, убирать скопившийся мусор и нанесенный ил. Пенда неплохо знал, как привести в порядок водоснабжение, поэтому выслушивал наставления хозяина только из почтения.

Леди Гита намеревалась уехать через пару дней, а Милдрэд отправлялась с отцом уже сегодня. Впервые она покидала дом столь надолго, и девушка бегала по замку, в который раз прощаясь со всеми, обнималась, выслушивала пожелания доброго пути. Всеобщие изъявления любви Милдрэд принимала с привычным милым кокетством. Не будь она от природы наделена столь добрым нравом, то стала бы невероятно избалованной. Но в ее сердечке хватало любви на всех и вся, вплоть до последней кухарки – и души людей раскрывались ей навстречу.

Юная леди уже облачилась в дорожную одежду, очень дорогую и модную: в нижнюю тунику кремового цвета, с вышитыми на рукавах замысловатыми саксонскими узорами, а поверх нее красовалось так называемое сюрко: новомодного кроя одеяние без рукавов, с широкими проймами от плеча до бедра, опушенными светлым мехом рыси. От бедра сюрко имело разрезы, чтобы удобнее сидеть верхом и можно было откидывать длинный шлейф на круп лошади. Голову Милдрэд покрывала украшенная жемчугом сетка в виде шапочки, завязанной под подбородком, а сзади волосы свободно ниспадали по спине струящейся пышной массой.

Когда мать подозвала девушку и стала поправлять выбившийся на виске локон, Милдрэд едва не притопывала на месте от нетерпения.

– Тебе так хочется поскорее оставить меня, девочка? – с грустной улыбкой сказала леди Гита.

Милдрэд замерла, устремив на нее смущенный взгляд ярких голубых глаз.

– О мама…

И порывисто обняла баронессу. Та прикрыла глаза. Ее девочка так добра, так распахнута навстречу всему хорошему и светлому, будто цветок. Они с мужем сделали все, чтобы жизнь для Милдрэд была прекрасной и легкой, и вот теперь ей надлежит полагаться только на себя.

Баронесса благословила и отпустила дочь, и та, даже проезжая под аркой ворот, все оглядывалась и махала матери рукой. Однако едва они оказались на дороге, едва в лицо ударил весенний ветер, а хорошо выезженная вороная кобыла пошла, повинуясь ее маленькой твердой руке, и Милдрэд уже смотрела на все сияющими глазами, веселая и радостная, как птичка. Выросшая в семье, одним из занятий которой было разведение и продажа коней, девушка стала хорошей наездницей, лошадью правила мастерски, одними коленями, опустив украшенные кистями поводья на холку.

Они ехали довольно быстро, но наконец барон сдержал ход кавалькады, давая лошадям отдохнуть и позволяя подтянуться отставшему позади обозу. По пути им предстояло сделать остановку в аббатстве БериСентЭдмундс. Некогда Эдгар Гронвудский враждовал с этим аббатством, но в последнее время, при тихом и разумном настоятеле Сильвестре, отношения наладились.

Об этом и рассказывал по пути дочери барон.

– Все меняется под небом по воле Господа. Некогда я был врагом БериСентЭдмундса, теперь меня там принимают как дорогого гостя. Я говорю это к тому, что после аббатства нам предстоит заехать к графу Норфолкскому, в его замок Фрамлингем.

– Но ведь это же ваш враг! – воскликнула девушка. – Мать даже слышать не может упоминаний о нем.

– Я ведь сказал – все меняется в этом мире, дитя мое. И если я не испытываю приязни к норфолкскому графу Гуго, это не означает, что мы не можем сосуществовать с ним, как соседи. К тому же во Фрамлингеме соберется немало вельмож и церковников, к которым у меня имеются дела.

Милдрэд какоето время обдумывала услышанное, а потом просияла.

– Когда собирается немало знати, непременно бывает весело и шумно. Выходит, мне будет перед кем щеголять в новом наряде из алого бархата.

Барон расхохотался. Ох уж эти юные барышни! Им бы только покрасоваться своей грацией и богатыми нарядами. Но потом он заговорил с дочерью куда серьезнее:

– Пойми, Милдрэд, встреча во Фрамлингеме станет не просто пиром, где ты узнаешь свежие новости и пленишь всех своей красотой. Там будут вестись серьезные переговоры. Все дело в ссоре архиепископа Теобальда Кентерберийского с королем Стефаном. Его преосвященство Теобальд вызвал сильнейший гнев короля, когда вопреки его запрету отправился в Реймс на собор высшего духовенства, где присутствовал и сам Папа Евгений.

– Помоему, наш король очень хорошо умеет ссориться с Церковью, – заметила Милдрэд, намекая на наложенный Папой на Стефана интердикт.

– Наш король вообще умеет наживать врагов, – согласился барон. – Но он также и предан друзьям, к коим я имею честь себя причислять. Поэтому во Фрамлингеме я буду представлять его особу и должен от его имени договориться с преподобным Теобальдом.

Милдрэд восхищенно взглянула на отца. Он будет представлять особу самого монарха! И тут же остудила свой пыл: в нынешнее время, когда сильны сторонники императрицы Матильды, это могло быть очень опасно. Однако отец успокоил ее, сообщив, что хитрый Бигод объявил свой замок нейтральной территорией и все съехавшие туда будут заняты улаживанием споров между королем и его главным церковнослужителем.

Барон перечислял приглашенных: во Фрамлингеме будет главный военачальник Стефана Вильям Ипрский, епископы Херефордский и Руанский, представители от тамплиеров, которым следует обеспечивать мир во время переговоров. Назвал он также другие имена, вызвавшие на лице девушки улыбку, ибо среди упомянутых были и два молодых лорда, которые недавно гостили в Гронвуде в надежде добиться ее руки. Барон ни одному не дал четкого ответа, но Милдрэд знала, что произвела на обоих впечатление, и радовалась: ей будет кого пленять, пока важные персоны совещаются. И уж она сумеет вновь покорить сердце Хью де Бомона, который к тому же претендует на титул графа Бедфорда, и перевернуть душу молодого Гилберта де Ганта. Правда, насчет последнего отец несколько остудил ее пыл.

– Не рассчитывай на него – не так давно он обвенчался с Хависой де Румар, чтобы получить с ее рукой титул графа Линкольна.

– Как? – удивленно ахнула Милдрэд. – Ведь еще на это Рождество Гилберт де Гант сидел у моих ног, пел любовные песни и добивался моей руки. Ах, изменник! Ну я ему еще устрою!

Барон Эдгар усмехнулся, заметив, что Милдрэд не выглядит раздосадованной, скорее удивленной.

Но вскоре она забыла о неверном поклоннике: они подъезжали к аббатству БериСентЭдмундс. Прибыв на место, девушка тут же с верной Бертой отправилась гулять по прилегавшему к аббатству городу, разглядывая паломников и совершая мелкие покупки, а вечером посетила гробницу королямученика Эдмунда[27], не забыв помолиться над прахом предков в фамильной усыпальнице Армстронгов.

Когда уже в сумерках она вышла из собора, то увидела стоявшего поодаль отца. Барон вертел в руках какойто свиток и казался несколько хмурым. На вопрос дочери он ответил, что у них возникла проблема.

– Это послание от королевы Мод, – Эдгар показал дочери свисающую на шнуре со свитка красную восковую печать супруги Стефана. – Ее величество сообщает, что Стефан решил послать на переговоры во Фрамлингем своего сына Юстаса.

– Прокаженного! – ахнула Милдрэд.

Барон искоса глянул на дочь и велел идти за собой в сторону аббатских строений, где они устроились на постой.

– Ты не должна слушать все эти домыслы о болезни наследника престола, – заметил он, когда они остановились у крыльца высокого странноприимного дома. – Слухи, что Юстас прокаженный, распространяют враги короля. На самом деле он просто болен какойто кожной болезнью, причем с детства. Да, красавцем его не назовешь, однако болезнь эта не заразна. Порой наступает облегчение, но потом, особенно весной и осенью, его кожа опять покрывается рубцами и нарывами. Его высочество лечили самые разные лекаря, но лишь в ордене тамплиеров ему смогли оказать некоторую помощь. Это было как раз тогда, когда королеве Мод удалось сосватать за Юстаса сестру французского короля, Констанцию, брак с которой должен был упрочить связи Блуаского дома и Капетингов[28]. Однако, увы, этот союз оказался неудачен. Констанция была на несколько лет старше юного Юстаса и откровенно им брезговала, даже сама распускала слухи, будто принц прокаженный, и просила августейшего брата, чтобы на основании этого Людовик добился для нее развода. Глупейшее поведение – но Констанция вообще неумна. Особенно это стало ясно, когда она, во время мятежа Мандевиля, оказалась его пленницей. Правда, слово «пленница» тут верно лишь отчасти. Ибо эта пара всюду разъезжала, едва ли не держась за руки, в пору своего пребывания в Лондоне они закатывали вызывающие по своей роскоши пиры, вместе плавали на украшенной цветами барке по Темзе и… Короче, ни для кого не составляло тайны, какие отношения их связывали.

– Какое бесстыдство! – возмутилась Милдрэд, и ее отец согласно кивнул.

– Увы, Юстас был непоправимо опозорен. Поэтому, когда Констанцию удалось отбить у мятежного графа, король велел заточить ее в Оксфордской башне, где она пребывает и поныне, замаливая свои грехи. Но после случившегося король Людовик более не настаивает на разрыве этого брака, так как репутация Констанции сильно подмочена.

Какоето время они молчали. Недалеко от них, посреди вымощенного дворика, негромко журчал фонтан, от строений аббатства доносился слаженный хор мужских голосов, певший литанию.

– А почему прибытие Юстаса во Фрамлингем смутило вас, отец?

Барон задумчиво огладил свою небольшую аккуратную бородку.

– Дело в том, что принц не в ладах с архиепископом Теобальдом – тот ведь был одним из противников провозглашения принца Юстаса соправителем отца и его коронации еще при жизни Стефана. Это могло бы разрешить многие вопросы – по крайней мере, у рода Блуа на троне появился бы законный наследник, вопреки всем проискам Матильды Анжуйской и ее сыновей. Однако одной из причин ссоры нашего короля с верховным примасом[29] Англии как раз и является то, что Теобальд поддержал Папу, когда тот запретил коронацию принца.

– Но разве нельзя развеять все эти слухи о проказе? – удивилась Милдрэд.

– Можно. Но дело не только в этом. Возможно, дело еще в том, что Папа Евгений покровительствует притязаниям Матильды на трон Англии, а возможно, все дело в характере самого наследника Юстаса.

Эдгар сделал паузу, проследил за вереницей идущих попарно от церкви монахов, а потом продолжил:

– У нашего короля Стефана два сына – Юстас и Вильгельм. В отличие от обезображенного Юстаса, Вильгельм дивно хорош собой, добросердечен и любезен. Но он… как бы это помягче выразиться… не отличается особым умом. Сдается, что все положительные качества Стефана и Мод – их благородство, решительность, умение оценить политическую ситуацию – достались именно Юстасу. Но то ли изза внешности принца, то ли в силу какихто иных причин, он не очень приятный человек – вспыльчивый, резкий, непримиримый. Он бесспорно храбрый рыцарь, талантливый военачальник и неплохой политик, но он не слишком добр.

– Станешь тут добрым, когда почитай вся Англия и даже сам наместник Бога на земле считают тебя больным проказой и отказывают в законном праве на наследство! – всплеснула руками девушка. А через миг уже тише добавила: – Мне даже жалко его. Бедный Юстас…

Барон внимательно поглядел на дочь.

– Боюсь, что вскоре жалеть придется твоего отца, когда он окажется между озлобленным принцем и примасом Англии, как между двух огней. И все же нам надо както уладить данный вопрос – об этом и просила меня королева Мод. Я надеюсь, что, отправляя Юстаса во Фрамлингем, она предписала ему проявлять сдержанность и добиться заключения хоть какогото договора. Пока же торжествует именно Гуго Бигод – ибо пока архиепископ Кентерберийский его гость, замок Фрамлингем остается центром управления английской Церкви, что создает угрозу власти короля Стефана. А уж Гуго Бигод не упустит случая извлечь из своего положения наибольшие выгоды.


Глава 5


Милдрэд рассматривала замок Фрамлингем – выстроенный из темносерого камня, высившийся над округой множеством квадратных башен, имевший немало рвов и деревянных палисадов, он производил грозное впечатление. Недаром изгнанный королем архиепископ Кентерберийский Теобальд за этими стенами мог чувствовать себя в безопасности. А вот Милдрэд стало не по себе, когда они въезжали в арку замка со всеми его нависавшими железными решетками, мощными воротами и выстроившейся многочисленной стражей, – ведь это был замок давнего соперника. Девушка взволнованно посмотрела на отца, но барон только улыбнулся.

– Я бы не привез тебя сюда, если бы нам чтото грозило.

В самом деле, ожидавший на широкой лестнице граф Норфолкский Гуго Бигод смотрел на них с улыбкой и даже сошел с возвышения навстречу.

– Приветствую вас, во имя Божье! – громко произнес он и вдруг расхохотался. – Провалиться мне на этом месте, если я когдато мог предположить, что Эдгар Гронвудский станет почитаемым гостем в моих владениях.

Эдгар тоже рассмеялся. Глядя на них обоих, заулыбалась и Милдрэд. Оказывается, Гуго Бигод не так и ужасен, да и выглядит молодцевато, одетый в модный кафтан с широкими рукавами, с вышитой на гербе эмблемой Бигодов – красный крест на желтом фоне. Если бы не лысина от темени до затылка, так что только за ушами виднелись тонкие седые волосы, он бы выглядел весьма привлекательно. Впрочем, лысина не помешала Гуго недавно жениться третий раз, и, как говорят, его жена уже носит ребенка.

Между тем хозяин замка перевел взгляд на девушку.

– А это и есть прославленная гронвудская красавица? Воистину людская молва не лжет, называя ее прекраснейшей девой в Денло!

И он, как истинный рыцарь, помог ей сойти с лошади. Милдрэд присела в изящном поклоне, а когда выпрямилась, то взглянула на графа Норфолка с невольным кокетством, какое не смогла побороть, когда на нее так смотрел мужчина.

Гуго Бигод и впрямь был поражен. Эта девушка с чуть раскосыми большими глазами лазурного цвета, с нежным личиком и пышными светлыми волосами была само очарование. Она казалась такой юной, но уже была вполне сформировавшейся, с великолепной фигурой, чего Бигод не смог не оценить.

– Вам повезло с дочерью, барон, – сказал он, не скрывая своего восхищения.

Эдгар подавил улыбку. Ну что ж, теперь Бигод будет относиться к прибывшим саксам с не меньшим почтением, чем к высокородным норманнам, ибо Милдрэд умела располагать к себе людей. Мужчин уж точно, поправился он про себя, заметив, как подле графа сразу же с видом собственницы возникла его молодая жена, леди Гундрада.

Гуго в свою очередь поспешил представить гостям супругу и детей – у него уже имелись три взрослые дочери и сын. Милдрэд обменялась поклонами с каждой из барышень, отметив, что хотя девушки внешне похожи на отца, ни одна не переняла его обаяния – этакие худые длинноногие цапли с длинными носами и белесыми ресницами. А вот сын Роджер пошел явно в его первую супругу – коренастый, веснушчатый, достаточно рослый для своих одиннадцати лет.

На какоето время Бигод и гости задержались на галерее дворца. Эдгар похвалил навесные щиты на бойницах Фрамлингема, и граф стал пояснять, что все башни укреплений не имеют стен со стороны двора, но защищены специальными деревянными навесами, которые откидываются и позволят лучникам обстреливать врагов, если те ворвутся в замок. Но о фортификации мужчины могли говорить бесконечно, и леди Гундрада предпочла проводить гостью в отведенные им с отцом покои.

Укрепления Фрамлингема были выполнены из камня, но внутренние постройки – из дерева, однако со всеми удобствами. Шиферные скаты крыш то тут, то там прорезали дымовые трубы, указывая на достаточное количество каминов, что все больше входили в употребление вместо прежних открытых очагов. Графиня Гундрада вела гостью вдоль галереи большого, выстроенного в форме буквы «Е» дома, в сторону крыла, где им приготовили покои. Она сообщила, что велит слугам принести туда горячей воды, а также большую лохань, чтобы гости смогли обмыться и привести себя в порядок перед намеченным на вечер сбором знати.

Лохань и впрямь скоро притащили, даже выстлали ее сукном, дабы при мытье не касаться шероховатой поверхности. Тем временем слуги барона распаковывали и расставляли привезенную с собой в обозе мебель. Ибо если гостям и обеспечивали кров, тепло и пищу, то те, кто любит удобства, предусмотрительно брали необходимые предметы обстановки с собой. Пока Милдрэд нежилась в лохани с горячей водой, слуги весело гомонили, собирая походные ложа и кресла господ, выставили маленький столик, покрыли скамьи привезенными с собой дорсарами[30], а еще разделили помещение широким занавесом, как бы создав для барона и его дочери отдельные покои.

После купания, пока служанки расчесывали длинные волосы девушки, бадью перетащили на половину барона, добавив в нее горячей воды. Отец и дочь переговаривались через занавеску. По словам Эдгара, он уже имел честь пообщаться с опальным архиепископом и сделал вывод, что преподобному Теобальду не слишком уютно живется под покровительством плетущего интриги норфолкского графа. Другое дело, что Бигод пока единственный, кто готов защищать прелата даже от короля.

– А вы сообщили им о предстоящем прибытии во Фрамлингем принца Юстаса? – спросила изза занавески девушка. – И как тут восприняли подобное известие?

– Спокойно. Ведь тамплиеры следят за порядком. Что до приезда Юстаса, то, надеюсь, мы сможем уладить основные противоречия до его появления. Кстати, дитя, я встретил на галерее молодого Гилберта де Ганта, и он просил кланяться тебе.

Изза занавески долетели смешки Милдрэд и ее прислужниц.

– О, Берта с Эатой уже заметили, что Гилберт вертится под нашим окном. Забавно!

Позже, когда Эдгар оделся в бархатный виннокрасный камзол до щиколоток и его опоясывали поясом из чеканных пластин, его дочь испросила разрешения войти. Барон оглянулся, хотел чтото сказать, но так и застыл.

– Милдрэд!.. Гм. Так это и есть то алое платье, которое ваша матушка находила нескромным?

– Да, – улыбаясь, девушка изящно преклонила колена. – Платье из того великолепного огненного бархата, который вы подарили мне по поводу окончания траура!

Барон покачал головой. Действительно, на это Рождество он подарил Милдрэд отрез яркоалого тонкого бархата. Сам его цвет казался вызывающим. Но фасон…

Это было самое нескромное узкое блио[31], какое ему когдалибо приходилось видеть. Оно было очень длинное, до самого пола, отороченное богатой каймой из золотого переливающегося атласа. Таким же золотистомерцающим атласом были подбиты и навесные рукава, причем спереди они были длиной лишь немногим ниже сгиба руки, а сзади ниспадали едва ли не до земли. Все это выглядело невероятно роскошно, Милдрэд в этом одеянии казалась алозолотой вспышкой огня, но помимо прочего ее блио было столь смело пошито… Шнуровка стягивала его так туго, что для поддержки груди пришлось вставить клинья, но даже при этом алый бархат облегал ее так плотно, что обозначились соски. И если бы только это! Округлый вырез платья был столь откровенен, что открывал полушария груди и плечи, и казалось, что платье вотвот сползет – такой широкой, расходящейся колоколом от бедра была его юбка и тянувшийся сзади на добрые два локтя шлейф.

– Своим нарядом ты вызовешь во Фрамлингеме целую бурю, – только и сказал барон, не смея осуждать дочь за эту дерзостную красоту.

Милдрэд же лишь рассмеялась и тряхнула своими длинными распущенными волосами, которые удерживал тонкий золотой обруч вкруг чела.

– А для чего же еще оно было пошито! И уж теперь Гилберт де Гант локти себе будет кусать, что предпочел мне какуюто Хавису, пусть и наследницу Линкольнского графства. А молодой Хью Бедфорд и наследник Эссекского графства станут ну просто есть из моих рук. Почему бы и нет? – упрямо вскинула она подбородок, заметив, как ее отец укоризненно покачал головой. – Может, однажды ктото из них станет моим мужем, и я бы хотела, чтобы это оказался человек молодой, родовитый и безмерно влюбленный в меня!

Лорд Эдгар ничего не ответил. Он откинул свои чуть тронутые сединой, но все еще красиво вьющиеся каштановые волосы и водрузил на голову баронский обруч с чеканным узором и отполированными черными агатами. При этом вид у него стал таким внушительным, что когда он сделал легкое движение кистью, отсылая слуг, те попятились, благоговейно склоняясь. Милдрэд поняла, что отцу есть о чем поговорить, и опустилась в складное кресло.

– Дитя мое, ты всегда знала, что твой брак очень важное дело. Твое положение достаточно высоко, а богатое приданое позволит подняться еще выше. Ведь в своих владениях ты все одно что государыня, от которой многое зависит, но которая всегда должна будет подчиняться мужу. А это значит, что я не могу ошибиться с выбором супруга для тебя. Какое бы положение ты ни заняла в замужестве, ты останешься поданной короля, которому я присягал на верность. Поэтому ни молодой Джеффри Мандевиль, который готов служить любому, ни Хью де Бомон, уже трижды терявший пожалованный ему королем город Бедфорд, – оба они недостойны руки моей дочери.

Он перевел дыхание. Милдрэд слушала серьезно, но теперь осмелилась спросить:

– А на кого бы вы, отец, посоветовали мне обратить внимание?

Глаза девушки, прозрачные, как кристаллы голубого льда, встретились с такими же голубыми глазами барона. Но если во взоре лорда Эдгара светились ум и опыт, то очи Милдрэд были чисты и невинны.

Барон слегка улыбнулся:

– Ну, возможно, первым из претендентов на сегодняшний день я бы назвал Эдмунда Этелинга. Он добродушен, но не глуп, покладист, но не робок, он хороший хозяин, и в его жилах течет королевская кровь, к тому же его рудники в западном Девоншире дают весьма неплохой доход

– О отец! – Милдрэд недовольно надула губки.

Эдгар развел руками: что ж, девушка решительно отвергла этого жениха.

– Тогда я сообщу тебе, о чем еще, кроме известия о приезде принца Юстаса, написала мне королева Мод. Это касается тебя.

– Меня?

– Да, дитя. Мы с тобой – верные приверженцы партии Блуаского дома. И твоей рукой можно распорядиться с пользой для нашего несчастного королевства. Королева предложила в качестве партии для тебя молодого и могущественного графа Херефорда, Роджера Фиц Миля. Причем сей лорд ныне является едва ли не главой партии, поддерживающей императрицу Матильду. Вот королева и рассчитывает привлечь его на свою сторону путем брачного союза с тобой – дочерью одного из своих верных сторонников. И это было бы выгодно как для Англии, так и для тебя самой. Подумай об этом, девочка. В любой момент ты можешь возвыситься до положения графини и занять одно из самых высоких и славных мест в королевстве!

Милдрэд отнеслась к услышанному спокойно: подобные браки не были чемто исключительным, девушка верила, что отец выберет для нее лучшего из предложенных женихов, и хотя она не знала лично графа Херефордского, его славное имя ей было известно.

Поразмыслив немного, девушка произнесла:

– Предложенный ее величеством жених родом с запада Англии, то есть оттуда, куда я ныне направляюсь. Думаю, пребывая в Шрусбери, я постараюсь узнать все о графе Херефордском, а не только то, что сообщила королева Мод. У нее свои интересы, однако мне предстоит жить не с титулом, а с человеком. И если я не выясню ничего предосудительного, этот брак будет честью для меня.

Барон тепло посмотрел на дочь. Разве не чудесно знать, что уважаешь своего ребенка? Любить его – это не диво, иное дело – понять, что он тебе нравится как человек, что ты вправе им гордиться! И так приятно сознавать, что можешь говорить с дочерью как с равной, что она поймет и воспримет услышанное должным образом.

Но тут их внимание отвлекли громкие звуки трубы, возвещавшие о сборе гостей в большом зале.

Барон поднялся и подал дочери руку.

– Идемте, миледи. Сейчас самое время произвести переполох вашим прекрасным, вызывающим нарядом!

Переполох Милдрэд и впрямь произвела – наступившая при ее появлении тишина служила тому подтверждением. Пожалуй, всякая девушка растерялась бы, оказавшись в центре подобного внимания, – но только не Милдрэд. Зная о своей красоте и будучи о себе высокого мнения, она любила бывать на виду, однако не желала никого шокировать. Поэтому девушка первонаперво склонилась перед архиепископом Теобальдом и почтительно припала к его руке. Также учтиво она себя вела с епископами Херефорда и Руана. И только заручившись их благословением, могла себе позволить открыто щеголять своим смелым нарядом.

Гуго Бигод заметил барону:

– Ваша дочь столь смутила умы, что того и гляди мы вместо совета устроим тут светский пир с куртуазными речами и пышными комплиментами.

– Полагаю, именно это и входило в ее планы, – усмехнулся барон. – Это последний светский выход Милдрэд перед отправкой в святую обитель. Таково было желание моей дочери, и мы с супругой не стали ей перечить.

– Что? Эта юная соблазнительная дева мечтает одеться в рясу и укрыться от мужских глаз? Прискорбно. Ибо мне пришла мысль переговорить об обручении моего Роджера и вашей Милдрэд.

Это было неплохое предложение: соединить в браке наследников двух самых могущественных в Денло лордов. Но Эдгар знал, что его жена решительно выступит против союза с давнишним врагом, да и сама Милдрэд вряд ли обрадуется жениху, которому едва исполнилось одиннадцать.

Большой зал Фрамлингема был достаточно обширным, чтобы свободно разместить всех присутствующих. На возвышении в одном его конце были установлены «покоем» столы для прибывших на переговоры прелатов[32] и вельмож, в другом расположились члены их свиты и охрана, а в центре зала, в простенке между двумя каминами установили отдельный стол для дам. Их присутствие должно было придать этому сборищу воинов и священнослужителей легкость и светский лоск. По этой же причине на галерее вдоль зала разместились музыканты, а вереница слуг в желтых одеждах дома Бигодов стала вносить яства. В основном подавались всевозможные рыбные блюда: жареные миноги и форель, копченая лососина, угри со специями, отваренный в уксусе с пивом большой карп, маринованные в белом вине раки, крупные устрицы из залива Уош в густом молочном соусе с лимоном. Подавались и пироги с сухими фруктами, столь щедро сдобренные пряностями, что привкус старого хлеба почти не ощущался. А еще принесли сочные зимние груши и яблоки, гороховое пюре и сладкую от меда овсянку.

Милдрэд расхваливала яства, вызывая довольные улыбки на лицах жены и дочерей Бигода. Они тут же стали рассказывать, сколько усилий приложили, чтобы сделать пир и во время поста богатым и изобильным. И все же старшая дочь графа, Рогеза, единственная уже просватанная и поэтому державшаяся особенно важно, не смогла не съязвить: немудрено, что Милдрэд так восхищается, ведь всем ведомо, что саксы, несмотря на присущее им обжорство, обычно питаются грубой и плохо приготовленной пищей.

Графиня Гундрада сурово взглянула на падчерицу, но Милдрэд сделала вид, будто не заметила колкости. Более того, она подтвердила, что во многих саксонских бургах[33] пища готовится скверно и почти не отличается от крестьянской. Однако леди Рогезе надо приехать в ГронвудКастл, чтобы оценить тамошнюю кухню. Ибо и король Стефан, и епископ Илийский, и даже суженый самой Рогезы, Жиль де Клар, сочли стол Гронвуда способным удовлетворить самый изысканный вкус. Причем все это Милдрэд говорила так приветливо и мило, что не только поставила надменную нормандку на место, перечислив именитых гостей своей семьи, но и пригласила ту к себе, пообещав принять Рогезу не менее тепло, чем приняли их с отцом во Фрамлингеме. А вот для леди Амиции, повернулась Милдрэд ко второй дочери графа, будет небезынтересно посетить ярмарку в Гронвуде. Ибо всем известно, какая Амиция превосходная наездница, а уж конные торги в Гронвуде славятся на всю Англию.

Тем временем младшая дочь Бигода, тринадцатилетняя Клотильда, или просто Кло, как ее величали в узком кругу, сама стала льнуть к очаровавшей ее гостье, даже, не удержавшись, коснулась блестящей золотистой подкладки рукава Милдрэд.

– Это и есть восточный шелк, да?

– Да, это атлас, – саксонка невозмутимо откинула край свисающего рукава. – Отцу его привозят тамплиеры. Правда, хорош? Думаю, теперь, когда наши родители помирились, мы сможем подарить вам штуку этого дивного материала.

Милдрэд была сама любезность, и женщины дома Бигодов пришли в восторг от знакомства с ней.

За верхним столом велись не столь невинные речи. Здесь собрались сторонники и противники короля Стефана, поэтому обстановка складывалась более напряженная, порой звучали резкие слова, а сам архиепископ Теобальд пока только наблюдал за происходившим, все взвешивая и еще не решив, к какой из партий примкнуть. Только призванные быть миротворцами тамплиеры держались особняком. Они сидели за боковым столом, молчаливые и строгие в своих идеально белых длинных одеяниях с алыми крестами, ели мало, и казалось, пребывали в какомто раздумье. А вот прелаты почти с неприязнью слушали, как барон Эдгар уговаривал Теобальда первым написать королю, выразив тем смирение и готовность к разрешению конфликта.

– Не я начал эту ссору, – заявил архиепископ Теобальд, и его обычно кроткое лицо приняло замкнутое выражение. – К тому же, как духовное лицо, я должен первонаперво служить его святейшеству Папе и потому не могу терпеть попирающие права Церкви запреты Стефана Блуаского.

Архиепископа поддержал Гуго Бигод:

– Разве король не должен пойти на поклон Церкви, если дело дошло до интердикта?

Чувствуя поддержку одного из самых могущественных графов Англии, Теобальд принял еще более суровый вид, а прелаты согласно закивали. Однако тут всех отвлек молодой Хью Бедфорд, к месту или не к месту спросивший, какие новости может сообщить архиепископ о крестовом походе. Эта тема всех интересовала, и вскоре гости только и говорили о том, что Людовик Французский возглавил поход, да еще и взял на борьбу с неверными свою супругу Элеонору Аквитанскую. Постепенно разговор перешел к слухам о размолвках между Людовиком и королевой, которая везла с собой в обозе целый штат молоденьких трубадуров и музыкантов, певших больше о небесной красоте супруги Людовика, нежели о святости своей миссии и о борьбе с сарацинами. Неудивительно, что поход вышел почти безрезультатный и принес крестоносцам больше неудач, нежели побед. Поговаривают даже, что в походе Людовик и Элеонора так сильно разругались, что коекто предрекает этой чете развод. И хотя подобное сулило Франции немало проблем[34], кто знает, до чего может дойти, когда речь идет о столь могущественной и решительной женщине, как Элеонора Аквитанская, и столь слабом человеке, как Людовик Французский.

Барона Эдгара устраивало, что присутствующие отвлеклись. Сидя подле архиепископа Теобальда, он негромко вернулся к прежней теме, выложив свой главный козырь: Стефан готов примириться с примасом, если тот замолвит за него слово перед Папой и Его Святейшество снимет интердикт.

– Но ведь Стефан потребует от меня и помазания на царство его сына Юстаса! – заметил Теобальд. – А понтифик никогда не допустит, чтобы подобный человек получил корону Англии.

«Интересно, был бы он настроен столь решительно, если бы принц оказался во Фрамлингеме, как и собирался?» – подумал Эдгар. Вслух же сказал иное:

– Сейчас, ради примирения с Церковью, Стефан не будет настаивать на коронации Юстаса.

– Он согласится снять требование? – встрепенулся архиепископ.

– Если вы примирите короля Англии с Папой, Стефан отложит столь желательное для него помазание сына. А вы сможете оставить покровительство не совсем бескорыстного Гуго Бигода и вернуться в свою епархию в Кентербери.

Архиепископ задумался, но Эдгар видел, что тот уже почти согласен. И когда Теобальд сказал, что будет ходатайствовать за короля, Эдгар мог поздравить себя с успешным исходом дела.

– Главное, чтобы этот ужасный Юстас не получил церковного благословения на власть! – вновь и вновь требовал Теобальд.

«Бедный Юстас, – подумал барон. – И бедный Стефан, раз сама Церковь столь решительно выступает против прав его наследника».

Со своего места во главе стола Гуго Бигод заметил, какими удовлетворенными выглядят архиепископ и барон, и окликнул их:

– Вижу, вы увлеклись беседой, господа? Не кажется ли вам, что хозяин замка имеет право знать, о чем идет речь?

Да, Гуго Бигод мог вмешаться и заново обработать архиепископа. К тому же он решил взять в союзники новоявленного графа Линкольнского Гилберта де Ганта, и они вместе насели на сразу поникшего Теобальда. И пока они не поколебали хрупкое решение его преосвещенства, Эдгар решил отвлечь хотя бы молодого Гилберта. Как? Барон подумал о Милдрэд. Пусть Гилберт де Гант недавно женился, но он попрежнему с тоской поглядывает на гронвудскую леди. И Эдгар незаметно отправил к дочери пажа с сообщением.

Когда посланец негромко сообщил девушке о просьбе отца, та оживилась. Ей уже надоело обсуждать рисунки вышивок с женщинами графа, и она с удовольствием переменила тему, предложив позвать лорда Гилберта, дабы он усладил музыкой их слух. Разве милые дамы не знают, что Гилберт де Гант поет не хуже прославленных трубадуров с юга? Конечно, он женатый мужчина, но разве этот повод, чтобы забыть куртуазные манеры и не явиться на зов леди?

В итоге, пока Гуго еще рассуждал о непримиримости к Церкви короля, а преданный Стефану Вильям Ипрский шумел, что не Гуго быть в споре третейским судьей, Гилберт неожиданно покинул стол совета и направился туда, где сидели дамы. Причем малышка Кло тут же побежала в верхние покои и принесла псалтерион[35].

На улыбающуюся ему Милдрэд Гилберт смотрел почти с обожанием и по ее просьбе спел для дам длинную балладу о несчастной любви, потом веселую песню в духе пастушеских пасторалей. К ним подошли иные молодые люди, и в итоге решительная Амиция предложила устроить танцы, раз уж есть и музыка, и столько свободных кавалеров. Графиня Гундрада сказала:

– Пусть музыканты сыграют нам чтонибудь почтенное, в духе поста. Церемонную паванну, например.

Гуго Бигод не сразу заметил, какое оживление возникло в зале. Только когда музыка стала мешать спорщикам, он оглянулся на дальний конец, нахмурил было свои светлые брови, но, поразмыслив, решил, что так даже к лучшему. По крайней мере, барон Эдгар перестанет шептаться с Теобальдом, а Вильям Ипрский прекратит орать о правомочности решений короля.

– Наши леди решили проблему переговоров лучше нас, – довольно дружелюбно заметил Бигод и, выйдя изза стола, отправился туда, где среди света факелов и огромных каминов сходились и расходились в танце дамы и кавалеры.

Графиня Гундрада сразу поднялась и подала супругу руку. Она любила своего худого лысого мужа, и супруги улыбались, кружа в паре среди иных танцующих, пока граф не перешел к одной из придворных дам графини. Потом он танцевал, обводя вокруг себя малышку Кло – вот уж отрада отца, живая, резвая и на его любящий взгляд очень хорошенькая. А как красиво идет об руку с Бедфордом его средняя дочь Амиция! Даже одиннадцатилетний Роджер примкнул к парам в паванне и умело раскланялся с мачехой, а вот уже смущенно улыбается, делая оборот ладонь в ладонь с дочкой Эдгара. Эти саксы растят своих дочерей такими свободными и своенравными – вон как смело смотрит эта красотка, как дерзко вскинула свой хорошенький носик, когда перед ней изогнулся в положенном поклоне Гилберт де Гант. И такая уйдет в монастырь? Гуго сильно в этом сомневался.

После долгой медлительной паванны всем захотелось сплясать чтото более зажигательное. И вот уже громче грянули струны, зазвучала веселая гальярда. Гуго Бигод довольно изящно для его возраста сделал боковой прыжок, выгнул руку, приглашая Милдрэд стать с ним в пару.

По знаку кастеляна в камины добавили дров, слуги меняли факелы на стенах, в зале слышались смешки, а пажи обносили наблюдавших за танцами гостей напитками. Среди всеобщего шума и веселья не сразу заметили долетавшие извне звуки рога. А потом появился сенешаль с сообщением:

– К замку приближается большой отряд во главе с принцем Юстасом!

Гуго тут же поспешил к выходу.

– Большой отряд! – взволнованно воскликнула графиня Гундрада и так зашаталась, что Милдрэд поспешила усадить ее на скамью.

– Что вы хотели, миледи? Чтобы наследник английского престола прибыл без надлежащего эскорта?

Но не менее был напуган и архиепископ Теобальд.

– Святые угодники! – воскликнул он, осеняя себя крестным знамением. – Он все же приехал. Да смилостивится над нами Небо!

Эдгар был удивлен тем страхом, какой внушал Юстас. Он принялся успокаивать собравшихся, уверяя, что когда в замке столько вельмож со свитой, да еще и тамплиеры, волноваться нечего. Однако гости, сбившиеся в небольшие группы, все как по команде повернулись, когда сенешаль с важным видом ударил посохом об пол и объявил:

– Его высочество Юстас, принц Английский!

Все согнулись в поклонах.

Милдрэд тоже присела, изящно придерживая складки длинного подола блио, потом вскинула голову и бросила любопытный взгляд на проход. Сначала она увидела возвращавшегося Гуго Бигода, а затем вошедшего следом коренастого воина в кольчужном капюшоне. Но это явно был не молодой принц – плотный вояка с грубым лицом наемника, на котором особенно выделялись пышные темные усы. И только когда он отошел, стал виден еще один приближающийся силуэт.

Милдрэд даже оторопь взяла – так призрачно выступала из сумрака эта фигура в темном капюшоне, накинутом на лицо.

На миг застыв наверху лестницы, принц стал неспешно спускаться. Полы длинной коричневой накидки волочились за ним, как мантия, на груди поблескивала богатая цепь, но капюшон попрежнему затенял лицо. Вот он поднял руку в приветственном жесте, но так ни на кого и не глянув, отправился к высокому столу. По пути Юстас сбросил на руку слуге плащ, потом шагнул к архиепископу Теобальду и, опустившись на одно колено, как почтительный сын Церкви облобызал его перстень. По залу пронесся невольный вздох облегчения.

Милдрэд с интересом наблюдала, как принц отвечает на поклоны вельмож, как проходит на отведенное ему во главе стола место и садится, попрежнему не скидывая капюшона своего черного бархатного оплечья. Манеры его казались величавыми и грациозными, держался он уверенно, как человек, привыкший к поклонению, да и сложен был пропорционально: немного выше среднего роста, крепкий, широкоплечий. Пока девушка не нашла в облике Юстаса ничего отталкивающего, хотя его скрытое лицо попрежнему интриговало. Но даже когда он откинул капюшон, ничего ужасного под ним не оказалось: разве что принц выглядел несколько старше своих двадцати четырех лет и имел довольно хмурое выражение лица, а еще русые аккуратно подрезанные волосы до плеч.

– Он не так и страшен, – заметила Милдрэд стоявшим рядом дамам.

– Это потому, что освещение падает на него сзади, – ответила Гундрада.

А одна из ее придворных дам добавила:

– Я видела Юстаса Блуаского несколько лет назад в Лондоне. Это было еще до того, как храмовники взялись лечить его. И видит Бог, это был просто кошмар! Не хотела бы я, чтобы в Англии был король с такой внешностью.

– Помолчите, почтенная, – резко прервала ее графиня. – Его высочество наш гость, и я не желаю, чтобы под моим кровом велись столь предосудительные речи.

Сидевший недалеко от Юстаса Эдгар мог рассмотреть принца куда лучше и тоже нашел, что лечение тамплиеров пошло на пользу наследному принцу. Но сейчас Эдгара заинтересовало другое: Юстас привез в своей свите некоего Геривея Бритто, давнишнего друга Гуго Бигода, с которым граф сейчас оживленно беседовал в стороне. Принц сделал верный ход – отвлек Бигода встречей со старым приятелем, чтобы без его вмешательства поговорить о перемирии с Церковью. Что ж, каков бы ни был Юстас внешне, в уме ему не откажешь.

Барон слыл другом королевской семьи, поэтому осмелился заговорить первым:

– Как я понял, Геривей Бритто ныне у вас в услужении?

Принц кивнул. Он сидел недалеко от Эдгара, а позади него горел факел, благодаря чему был хорошо виден его профиль с крупным носом красивой формы и крепким бритым подбородком. При таком освещении Юстас мог показаться даже довольно привлекательным. Но вот ктото из собравшихся отошел, свет от подвешенной на цепях люстры упал на принца, и сразу стало видно, что кожа его вкруг рта и на щеках изъедена рубцами и мокнущими ранками. Не менее была повреждена шея вплоть до самых ушей и под подбородком – такие же мертвенные, блестящие белые пятна и сизобагровые вздутые фурункулы. К тому же у принца была привычка то и дело вздергивать капюшон и втягивать голову в плечи, словно он машинально стремился скрыть свое уродство. В зале было хорошо натоплено; от жары принц то опускал складки капюшона, то снова подтягивал до ушей, и это придавало ему беспокойный вид, хотя лицо Юстаса оставалось невозмутимым и непроницаемым. А еще у королевского сына был странный взгляд: тяжелый и неподвижный, устремленный словно в никуда. В глазах его, очень светлого серого цвета, зрачок казался тонок, как головка булавки, будто у незрячего.

А между тем Юстас замечал все: и то, что Гуго Бигод не зря созвал на этот совет лордов из своих сторонников, заметил и нервозность священнослужителей, отметил и удовлетворенное, спокойное лицо барона Эдгара. И благодаря своей наблюдательности сам, еще до того как ему сообщили о результате переговоров, сделал вывод: тому удалось прийти с Теобальдом к какомуто соглашению. Однако узнав, что Теобальд готов пойти на уступки, принц прежде всего спросил:

– А как насчет моей коронации? Папа Евгений готов поддержать меня в этом вопросе?

У Юстаса был низкий глухой голос, а когда он повернул свое неподвижное лицо и его светлые глаза остановились на архиепископе, тот только и смог, что беззвучно открыть и закрыть рот. Тяжелый взгляд принца словно приковал его к месту.

Возникла напряженная пауза. Эдгар решил вмешаться:

– Вы должны понять, Юстас, что ради примирения короля с Церковью следует действовать постепенно. И если Папа снимет с короля Стефана интердикт, только тогда мы возобновим переговоры о вашем помазании.

Юстас молчал. Даже когда он повернулся к Эдгару и их взгляды встретились, никаких чувств не отразилось на лице принца. Однако барон остался спокоен. «Пусть Юстас упрям, но не дурак же. Он должен понять, как многого мы добились, несмотря на противодействие Бигода».

Вдруг принц так тяжело задышал, что по его нагрудной цепи заскользили блики. Он опять затеребил свой капюшон, потом вдруг стремительно встал и отошел в дальний угол, где и застыл, от всех отвернувшись.

Вышла заминка, все молчали, не зная, чего ждать. Прошла минута, другая, а принц все продолжал стоять в углу, только оперся плечом на деревянную панель стены.

Эдгар переглянулся с комтуром[36] тамплиеров; тот кивнул и направился к принцу. Было видно, что они разговаривают, причем вполне мирно, но когда позже комтур отошел, Юстас попрежнему остался стоять, отвернувшись к стене.

– Он все понял, – сообщил комтур Эдгару. – И теперь намерен завтра отправиться вместе с нами в Колчестер. Мы ведь лечим Юстаса в эту пору года. Поэтому, – тут тамплиер слегка усмехнулся в свою длинную светлую бороду, – ты можешь отправить гонца к королю Стефану с сообщением, что договоренность достигнута.

Тем временем граф Гуго и Геривей Бритто продолжали беседовать в стороне.

– Я знал, что хитрый Эдгар вывернется, – заметил Гуго, видя, как Эдгар довольно улыбнулся тамплиеру. – Этот сакс всегда был пронырливой лисой. У него даже глаза как у лисы – длинные, узкие, хитрющие.

Геривей осклабил под усами свои крупные желтые зубы.

– Думал ли я когданибудь, что ты станешь принимать у себя сакса Эдгара! Наверное, многое изменилось с тех пор, как вы были с ним заклятыми врагами.

– Когда это было, – пожал плечами граф. – Но мы столько лет жили в мире, что стали добрыми соседями. Я даже рад, что он оказался во Фрамлингеме так вовремя, ибо Эдгар имеет влияние на принца.

– О да. Ты отнял у сакса Эдгара титул, Бигод, но его и так все знают как доброго друга короля. Потому Юстас и вынужден считаться с ним.

– Но и я с ним считаюсь. А вот как вышло, что ты вдруг стал прислуживать этому выродку?

– Тсс, Гуго. Не смей при мне так отзываться о милорде Юстасе. – Густые брови Геривея сошлись к переносице. – Пусть ты и высоко взлетел со времен нашей неспокойной юности, Бигод, но ято служу как раз его высочеству. И у меня все только начинается. Поверь, если Юстас прикажет, я не раздумывая перережу глотки всем собравшимся.

Гуго Бигод внимательно поглядел на своего старинного приятеля.

– Надо же, Геривей, как бросает кости шутница судьба. Некогда ты был мне другом, а сакс Эдгар врагом. Теперь же Эдгар ведет себя как друг, а ты стал мне недругом.

Не добавив более ни слова, он отошел и дал музыкантам знак играть.

Постепенно напряжение развеялось, все снова заулыбались, возобновилась оживленная беседа. Так как мужчин на этом сборище было гораздо больше, чем дам, то танцевали тройную паванну, когда у каждой дамы было по два кавалера, и пока один обводил партнершу вокруг себя, второй ждал в полупоклоне, прижав руку к груди. Потом дама меняла партнера, делала со вторым кавалером несколько шагов в одну и другую сторону, обходила круг, шурша по полу длинным шлейфом, затем они раскланивались, плавно расходились, и партнерша возвращалась к прежнему кавалеру. Все это было очень куртуазно и изящно, а при плавных звуках музыки выглядело чарующе красиво. Потом все трое кружились вместе, раскланивались, и дама переходила к следующим двум кавалерам. Все па были неторопливыми, располагающими к беседе.

Милдрэд наслаждалась пиром и танцами. У нее была манера так смотреть на партнера, что у того складывалось впечатление, будто именно он ей нравится, что в душе она интересуется им больше, чем другими. И как же сиял, слыша похвалу своей манере танцевать молодой Бедфорд, как игриво она переглядывалась с женатым Гилбертом де Гантом! Даже Гуго Бигоду она расточала похвалы.

«Ох и кокетка!» – усмехался граф. Но от него не ускользнуло то, что девушка нередко поглядывает в сторону замершего в полумраке принца.

Милдрэд и впрямь заинтересовалась Юстасом. Он казался ей таким одиноким!

«Его никто не любит, им брезгуют и опасаются. В праве помазания ему отказывают, жена опозорила его, и все проявляют враждебность. Воистину этот принц будто прокаженный. Каково это чувствовать себя изгоем, будучи наследником престола», – с состраданием думала девушка.

Гуго Бигод в перерыве между танцами заметил юной леди:

– Вы так пленяете всех, миледи, что единственный, кто остался нечувствителен к вашим чарам, так это его высочество. Может, вы и принца сумеете очаровать?

Его дочери нашли это весьма забавным, а заносчивая Рогеза даже съязвила: не опасается ли саксонская красавица, что Юстас откажется танцевать с ней?

Милдрэд невозмутимо пожала плечами:

– Я ничего не опасаюсь. Думаю, принц Англии достаточно хорошо воспитан, чтобы не ответить отказом даме. Однако разве он всем видом не показал, что желает уединения?

Графиня Гундрада задумчиво смотрела на Милдрэд.

– Принц явно недоволен проведенными вашим отцом переговорами, поэтому было бы неплохо, чтобы его отвлекли от горестных раздумий. Не стоит ли мне и впрямь велеть объявить танец, когда партнера выбирает дама?

В устах столь благоразумной особы, как леди Гундрада, подобное предложение звучало не таким уже безумным. И Милдрэд решительно направилась в сторону принца.

Юстас не обращал внимания на происходящее. Слишком поздно он узнал, что король с королевой уполномочили гронвудского барона сговориться с Теобальдом Кентерберийским, слишком поздно прибыл сюда, чтобы от вмешательства был толк. Теперь он не мог пенять Эдгару за то, что тот повел переговоры по своему разумению и что решение самого важного для принца вопроса – о непременной коронации еще при жизни отца, – оказалось отложено на потом. Изначально Юстас рассчитывал повлиять на прелата с позиции силы, поэтому и привел целое войско. И прикажи он своему верному Геривею…

Неожиданно размышления Юстаса были прерваны прозвучавшим рядом мелодичным женским голосом:

– Милорд, я могу вас побеспокоить?

Принц резко повернулся. Кто посмел!

Эти слова уже готовы были сорваться с его уст… но он промолчал.

Удивительно красивая девушка в алом нарядном платье склонилась перед ним столь низко, что пушистые распущенные волосы обвили ее живой колышущейся массой. А когда она выпрямилась… Принц нервно сглотнул. Пуп Вельзевула! До чего хороша! Какая кожа, будто жемчуг, светлая и гладкая. А эти темные мягко изогнутые брови, высокие скулы, изящный прямой носик, рот, подобный бутону розы!..

Девушка выжидательно смотрела на принца.

– Ваше высочество, объявлен танец, когда дамы выбирают себе партнеров. Я выбрала вас!

Юстас ощутил, как внутри у него чтото оборвалось, а все тело наполнилось мелкой приятной дрожью.

– Меня?.. – сипло выдавил он.

– Да. Однако не допустила ли я бестактность, нарушив ваше уединение?

Она говорила вежливо, но держалась с неким лукавым напором. И Юстас, как зачарованный, протянул ей руку и слегка вздрогнул, когда ее маленькая ручка легла в его ладонь, увлекая за собой. Она не боится его! Пригласила танцевать! Неужели эта красавица не видит, что он урод?

И принц пошел за ней, как привязанный, только посреди зала на миг замер и огляделся, ощутив на себе множество взглядов. Рядом церемонно и невозмутимо расходились в танце пары – вон Бигод танцует со своей малолетней дочкой, вон графиня Гундрада прошла мимо с Бедфордом.

Юстас устремил на свою партнершу угрюмый взгляд:

– Помилуй Бог, миледи, но я… Я совсем не умею танцевать…

Она игриво посмотрела на него.

– Вы были достаточно храбры, чтобы войти в круг танцующих. Дальше уже будет несложно. Движения в паванне медленные и церемонные. Следите, что делают прочие, и вы справитесь.

Он посмотрел, как ведет графиню Гундраду Бедфорд, и неуверенно взял партнершу за самые кончики пальцев, чтобы таким же образом обвести вокруг себя. Она проскользнула столь близко, что он уловил легкий запах восточного мускуса. И когда она склонилась, слегка приподняв длинные шуршащие юбки, Юстас раскланялся почти так же ловко, как танцующий рядом де Гант.

– Ну вот, у вас все получается, – ободряюще улыбнулась ему белокурая леди. – Думаю, к концу танца вы разучите все фигуры.

Юстасу, который впервые участвовал в подобном развлечении, это казалось невероятно трудным. Пару раз он ошибался и даже замер в какойто миг, хмурый и мрачный, но его леди как ни в чем не бывало грациозно кружила рядом, и он вынужден был опять подлаживаться, повторяя фигуры.

Когда музыка смолкла, принц так устал, что у него взмокли лоб и шея. Он застыл, по привычке повыше натягивая ворот оплечья, даже заподозрил какойто подвох и стал затравленно озираться, но обстановка в зале была самая непринужденная. И принц успокоился. Теперь ему надо было отойти в сторону, но впервые в жизни он словно забыл, что ему с его внешностью следует держаться в отдалении. Ибо разве его не выбрала самая красивая леди во Фрамлингеме!

Он так и спросил ее, не повышая голоса:

– Почему вы пригласили именно меня?

– Разве не честь для девушки танцевать с наследником престола?

Так просто… И так необычно. Юстас смотрел на нее, не в силах двинуться. Столь красивая, соблазнительная… С роскошной грудью, выступавшей над сверкающей вышивкой округлого выреза, как два спелых плода в роге изобилия. Юстас не мог оторвать взор от этих светлых полушарий, как не мог насмотреться на ее аквамариновоголубые глаза, яркие пухлые губки. Он не двигался, и Милдрэд тоже вынуждена была остаться на месте.

«Какой он все же неуклюжий, – с некоторой досадой подумала она. – И какой урод. Бедняга!»

Ибо на свету лицо принца ужаснуло ее. Но Милдрэд была доброй девушкой и сейчас видела только молодого человека, которым все пренебрегают. Да, он действительно неприятный и совсем не знает, как себя вести. И внезапно красавица Милдрэд, всегда любившая находиться в центре внимания, ощутила неудобство изза того, что они с принцем застыли под перекрестным огнем множества взглядов.

Ей на помощь пришел отец, возникший подле пары в центре зала.

– Мой лорд! Моя дочь Милдрэд…

– Так это ваша дочь? – словно опомнился Юстас.

– Леди Милдрэд Гронвудская, наследница земель Гронвуда, Незерби, ТауэрВейк и иных моих владений. Прошу быть снисходительным к ее дерзости и позволить нам удалиться.

Присутствие Эдгара вернуло принцу самообладание, и он взглянул на Милдрэд совсем иными глазами. Это дочь Эдгара, друга монаршей семьи. Слишком громкое звание для сакса, однако родители Юстаса всегда благоволили к этому барону. Но они никогда не говорили Юстасу, что у сакса Эдгара такая дочь!

И он вдруг решился:

– Отчего умолкла музыка? Я бы хотел пройти еще круг в танце с леди Милдрэд.

Эдгару оставалось только отойти, когда его проказница дочь и неожиданно развеселившийся Юстас вновь стали рядом, и наблюдать со стороны, как Милдрэд на ходу подсказывает принцу фигуры. И Юстас слушается ее! Непримиримый, мрачный и нелюдимый Юстас! Невероятно!

Шеренга танцующих уже выстроилась за ними, музыканты наигрывали нежную плавную мелодию. Милдрэд понимала, что многие поражены случившимся, и ощущала свое торжество, будучи даже рада пококетничать у всех на глазах с человеком, который заведомо не значился среди ее женихов.

И все же порой при взгляде на Юстаса ее брала оторопь. Она старалась не приглядываться к его волдырям и гнойничкам, но этот тяжелый, словно неживой взгляд выдерживала с трудом. Бесспорно, с такой внешностью нелегко вызвать любовь подданных. Хорошо, что ей удалось развеселить его, тем более что принц оказался ловок в движениях и быстро перенимал фигуры танца.

Они переговаривались во время поворотов и сближений:

– Хорошо, что пол в зале не застелен тростником, а то бы мой шлейф вскоре совсем истрепался и стал тяжелым от приставшего мусора.

– А я бы запутался ногами в соломе и стал бы спотыкаться, – в тон ей отозвался Юстас.

Геривей Бритто со своего места смотрел на танцующего с саксонкой принца.

«Ну и дела! – отметил он про себя, даже подумал было предупредить Гуго, чтобы тот предостерег эту девочку. Но вспомнил, что она дочь грязного сакса, и плотнее сжал губы. – Пусть сама пожинает, что посеяла».

Опять играла музыка, дамы меняли кавалеров, все смеялись, наблюдая, как Юстас вынужден был в шеренге перейти к малышке Кло, а потом делать круг с чопорно поджимавшей губы Рогезой. Однако с этими дамами он танцевал не так уверенно, как с Милдрэд, которая просто окрыляла его.

Постепенно отцы Церкви стали расходиться на покой. В дальнем конце зала совсем расшумелись захмелевшие оруженосцы, слуги стали убирать со столов оставшиеся блюда и посуду. Пришло время удалиться и дамам. Заметив это, Милдрэд раскланялась с принцем и поспешила уйти. Юстас какойто миг стоял на месте, глядя, как она удаляется, как скользит по ступеням ее алый сверкающий шлейф, как белокурая головка исчезает в проеме полукруглой арки. И принцу показалось, будто ктото погасил для него солнце. Он сразу погрузился в привычную угрюмость, ссутулился, стал озираться, потом отыскал взглядом тамплиеров и направился к ним.

– Было обговорено, что я отправлюсь в вашу комтурию, – заявил он.

Комтур согласно склонился, но не преминул отметить, что и барон Эдгар с дочерью едут с ними. Какоето время принц смотрел на него своими безжизненными глазами и вдруг улыбнулся.

– Сегодня благословенный день, – произнес он и направился к ожидавшему его распорядителю покоев.

Позже в разговоре с Эдгаром комтур отметил, что если бы Милдрэд так вовремя не отвлекла Юстаса, то с уже заключенным договором могли возникнуть проблемы.

Еще немного поговорив о предстоявшей дороге, мужчины тоже разошлись.


Глава 6


В Колчестер они прибыли уже в сумерках, к тому же в столь густом тумане, что путники едва различали дорогу. Из марева порой выплывали мокрые деревья, каменный крест у развилки, силуэты какихто хибарок, откуда доносились кашель, вздохи и негромкие разговоры. Но вот впереди возникли мощные стены обители ордена, показался переброшенный через ров мост, замелькал свет факелов в руках стражейворотников и заскрипели цепи опускаемого моста.

– Бог вам в помощь, братья! – приветствовали прибывших сержанты ордена.

– Помоги и вам Господь! – отвечали рыцари.

Проехав под полукруглой низкой аркой, всадники спешивались; в свете факелов фигуры тамплиеров в их белых плащах казались призрачными, даже жутковатыми изза того, что рыцарихрамовники носили еще непривычные для Англии цилиндрические шлемы, полностью скрывавшие голову до плеч.

Принц тоже сошел с седла, при этом поглядел туда, где в зыбкой мгле светлым видением мелькнула фигурка леди Милдрэд. Кутаясь в пелерину из рысьего меха от вечерней сырости, сопровождаемая слугами с факелами, девушка прошла в сторону странноприимного дома при комтурии – в саму крепость храмовников женщины не допускались. Юстас видел, как она раздает милостыню потянувшимся к ней нищим – этот сброд всегда крутился подле домов ордена, ибо тут их регулярно подкармливали, – а потом поднимается по боковой лестнице на второй этаж и исчезает за дверью.

– Милорд, вы идете? – различил принц рядом голос Эдгара.

Юстас несколько смутился: не заметил ли барон, как он смотрит на его дочь? Поэтому быстро заговорил о другом:

– Я еще не привык к этим тяжелым закрытым шлемам. – Принц кивнул в сторону удалявшихся рыцарейхрамовников. – Они в них даже на людей не похожи. Как вообще можно чтото видеть с такой железной бочкой на голове?

– Вам бы следовало примерить один из этих шлемов, – усмехнулся Эдгар. – Ничто, что служило бы помехой в бою, не уживается в воинском облачении. А эти бочкообразные шлемы, несмотря на свою закрытость, оставляют свободный обзор и при этом куда лучше защищают голову.

Они миновали мощенный плитами двор и вошли под низкую арку.

Было слышно как со стороны церкви тамплиеров доносится стройный хор слаженных мужских голосов, певших «Аve»[37], словно в монастыре. Однако в отличие от монастыря тут были одни военные: они стояли на страже у каждого прохода, суровые и отрешенные, с начищенным оружием в руках.

Пройдя по сводчатому длинному переходу, Эдгар раскланялся с принцем и проследовал за тамплиерами кудато вглубь крепости, а Юстас вошел в заранее приготовленный для него покой. В низкой, просторной комнате было жарко – в широком утопленном в стене камине горели высоко наложенные друг на друга поленья, высвечивая крытую светлой овчиной постель в углу, аналой и распятие у стены, а также большую дубовую лохань, над которой поднимался пар. Братслужитель принялся помогать принцу разоблачиться, взял у него желудеобразный шлем и плащ, отвязал шпоры. Но потом Юстас его выслал: он был стыдлив и не желал обнажаться при посторонних.

Горячая вода в бадье приятно пахла травами и казалась чуть маслянистой от добавленных в нее эссенций. Юстас блаженно расслабился, откинувшись на широкие борта лохани. Вскоре явились братьяприслужники: один установил поперек лохани широкую доску, другой разместил на ней поднос со снедью. Во время поста тамплиеры ели скромно – если можно считать скромной столь непривычные в Англии деликатесы, как ананасы и резанные дольками апельсины. Основным же блюдом служил большой ломоть белого хлеба. Еще был салат из сельдерея и моркови под особым пряным соусом, а также легкое подогретое вино в красивом хрустальном кубке: считалось, что хрусталь тускнеет, если в вино подмешан яд, и, подав подобный кубок принцу, храмовники стремились показать свою благонадежность. И хотя Юстас сначала решил, что после долгого пути верхом вряд ли насытится подобным ужином, к концу трапезы он уже не испытывал голода.

Прибрав посуду, слуги удалились. Юстас помнил, что и ранее его лекарь, брат Годвин, настаивал, чтобы перед началом лечения он как следует распарил кожу. Это была приятная процедура: после долгой езды в седле хотелось смыть с себя грязь и усталость, и еще грело сознание, что вскоре опытный братлекарь примется за работу, и тогда… Тогда появится надежда, что прекрасные голубые глаза будут смотреть на тебя не только с состраданием…

Юстас вспоминал прошедший день. Они выехали из Фрамлингема сразу после утренней мессы. Кроме почтительного поклона, сегодня девушка не проявляла к принцу никакого особого внимания, но он счел это проявлением скромности. Одно дело пир с его непринужденностью и весельем, другое – дорога, когда она просто одна из кавалькады. Но Юстас, желая не терять ее из виду, отказался возглавлять всадников и пропустил свиту Эдгара вперед, благодаря чему получил возможность целый день смотреть на ехавшую подле отца саксонку, любоваться ее уверенной посадкой, трепетавшими на ветру светлыми волосами. Но было еще нечто, что он вспоминал с особым удовольствием. Длинная юбка ее верхнего сюрко была откинута на круп лошади, позволяя видеть обтянутое нижним платьем длинное стройное бедро девушки, ее маленькую ножку в узком полусапожке… Юстас подумал о том, что находится между этими раздвинутыми в посадке ножками и даже заерзал в воде, чувствуя, как внутри разливается жар, порожденный не только действием горячей воды.

– Милдрэд, – прошептал принц.

Он смаковал ее имя, как особое лакомство.

Эта девушка была совсем не то, что женщины, известные ему ранее: сторонящиеся его чопорные дамы королевы Мод, замученные работой и постоянными родами хозяйки небольших маноров или проститутки, которых присылали принцу, когда он вошел в возраст и ему потребовалось ощутить себя мужчиной. Даже продажные девки брезговали им: насильственно улыбались, но он замечал ужас в их глазах, когда они смотрели на его изъеденное рубцами лицо. И та красивая нарядная принцесса, которую привезли ему из Франции, не скрывала своей гадливости к мужу. Немудрено, что и он, чувствуя ее отвращение, долго не мог в должной мере проявить себя на супружеском ложе с этой холодной, отстраненной женщиной. Зато позже он открыл, что ярость вызывает не меньшее возбуждение, и наконец совладал с ней, применив силу. Как бы он взял Милдрэд? О, он бы сделал это медленно и плавно, так же, как вел ее в танце, когда она улыбалась ему, или… Или, возможно, так же напористо и грубо, как брал беззащитных женщин, доставшихся ему на войне. Он страстно желал получить эту саксонку. Саксы – покорное, сломленное племя, и когда нормандские завоеватели одержали верх, женщины побежденных стали их добычей. Однако с Милдрэд Гронвудской нельзя так поступить – за ней стоит влиятельный отец.

Юстас вспомнил все, что знал об Эдгаре. Некогда тот сам был графом Норфолкшира, но уступил этот титул Бигоду, что, впрочем, мало сказалось на его положении, настолько он был уважаем, влиятелен и богат. У него имелось немало маноров в Денло, он вел торговые дела с тамплиерами и пользовался их поддержкой, владел одним из лучших в Англии замков, ему везло во всех начинаниях, а особенно славились его великолепные лошади и разводимый им скот всевозможных пород. Его почитали и принимали при дворе – и это притом, что Эдгар редко вмешивался в эту бесконечную войну, благодаря чему имел прозвище Миротворец. Однако когда после битвы при Линкольне король Стефан оказался пленен своей соперницей Матильдой[38], именно Эдгар нашел средства для сбора войск под началом жены Стефана Мод, что дало возможность завербовать наемников с континента. Да, Эдгар был саксом, но находился в такой силе, что служил немалым препятствием на пути Юстаса, желавшего завладеть Милдрэд. А она… И принц опять стал вспоминать ее ножки, ее соблазнительную грудь, которой любовался на пиру во Фрамлингеме, ее кожу…

Но когда дверь отворилась и в покой вошел братлекарь Годвин, лицо Юстаса было невозмутимым.

– Вы позволите войти, милорд?

Брат Годвин, как и все храмовники, носил длинное белое одеяние, только без алого восьмиконечного креста, полагавшегося рыцарямтамплиерам, и по одежде его скорее можно было принять за цистерцианца[39].

– Чем ты будешь меня сегодня лечить? – спросил Юстас после того, как Годвин внимательно оглядел его распаренное лицо и стал толочь в ступке какието смеси.

Ранее принца мало интересовало, каким образом лекарь намерен прогнать его болезнь, да и устав ордена предписывал братьям не болтать. Однако этот лекарь, выслужившийся благодаря своему умению врачевать, уже не единожды нес наказания за неумение держать язык за зубами. Вот и теперь, смешивая снадобья, он говорил не умолкая, словно тут, подле своего пациента, мог выплеснуть скопившийся за день вынужденного молчания поток слов. Юстас узнал, что настойку из чистотела тот смешивает с крепким вином, добавляет в смесь измельченную крапиву, амброзию и дудник желтый, листья маргаритки, способные глубоко очищать гнойнички, еще вяжущее снадобье из подлесника и некие иные травы, свойства коих Годвин досконально изучил, а также плесень, много плесени.

– Что? – удержал уже поднесенную к его лицу руку Юстас и опасливо покосился на маленькую деревянную лопаточку, на которой лежала липкая зеленоватая смесь. – Ты сказал – плесень?

Годвин вздохнул:

– Милорд, плесень – это один из важнейших ингредиентов лекарства. Братья ордена давно оценили ее лечебные свойства. Доверьтесь мне, если хотите, чтобы снадобье, как и прежде, пошло вам на пользу.

Это напоминание заставило Юстаса подчиниться, ибо только тут ему смогли оказать помощь: кожа подсыхала, и старые рубцы хоть и не сходили, зато светлели, а свежие язвочки заживлялись.

Когда он уже выбрался из лохани, Годвин все продолжал болтать: дескать, Юстасу следует держать смесь на лице, пока та не подсохнет и не отпадет сама, а назавтра они повторят процедуру.

– Скажика мне, любезный, – прервал его принц, кутаясь в длинный халат со шнуровкой, – какие дела связывают с братьями ордена Храма Эдгара Гронвудского?

Юстас опасался, что подобный вопрос вызовет настороженность, но брат Годвин принялся беспечно пояснять:

– Некогда Эдгар сам носил белый плащ с крестом. Потом он вышел из братства, но остается светским побратимом ордена. Ныне же он должен сопровождать наших новобранцев на континент, оттуда те переправятся в Святую землю. Выполняет он и койкакие иные поручения, но это уже меня не касается.

Это было понятно: английские дома ордена не только отправляли в Палестину новобранцев, но и пересылали на судах под охраной денежные средства, лошадей, зерно, металлы и дерево в расположенные на континенте прецептории[40].

– Так Эдгар надолго уедет? – осторожно спросил принц.

– Наш флот будет делать остановки во Фландрии, Нормандии и Бретани. Думаю, Эдгар сопроводит суда до ЛаРошели, где у него несколько своих виноградников. Обычно гронвудский барон забирает там принадлежащие ему вина, получает товары из тамошней прецептории и ведет суда назад. Вся поездка займет около полугода. Но… О Пречистая Дева! – вдруг всполошился Годвин. – Не слишком ли много я наболтал вам, милорд? Будьте снисходительны, не сообщайте о том, что я вам столько всего поведал.

– Как и о том, что один из братьев ордена был столь красноречив после вечерней мессы, когда уже строжайше запрещается разговаривать, – отозвался Юстас, укладываясь на жестком топчане у стены и натягивая на себя чистую белую овчину. Скосив глаза на застывшего лекаря, он усмехнулся. – Ты думаешь, у принца Англии только и забот доносить комтуру о болтовне его лекаря?

Годвин потупился, потом подал принцу отполированное медное зеркало. При свете масляного светильника Юстас почти с отвращением разглядывал свое лицо, измазанное зеленоватой массой. Сейчас он себе напоминал какогото тролля, а не человека.

– А дочь гронвудского барона тоже едет с ним? – вдруг спросил он.

– О нет. Леди Милдрэд остается в Англии. Однако Эдгар заранее договорился с братьями, что они препроводят девушку морем в Бристоль. Видите ли, юная леди твердо решила посетить одну из западных женских обителей. Кто знает, может, это было повеление свыше и Милдрэд однажды примет постриг.

– Неужели гронвудская леди решила стать монахиней?

– Доброе дело, доброе, – закивал лекарь. – Кто лучше подойдет для служения Богу, чем сия чистая, непорочная девица?

Пораженный Юстас молчал. Такая красивая, богатая, полная жизни девушка – и монахиня! Вслух же спросил иное:

– Братья будут провожать ее до самого места назначения?

– Да, милорд. Решено, что когда наша флотилия выйдет в море, дочь Эдгара будет плыть на одном из судов. Потом у мыса Фореленд флотилия отправится на юг, в то время как специально зафрахтованный корабль пойдет по Английскому каналу[41] до Бристоля, увозя леди Милдрэд и обязавшихся охранять ее братьев ордена. Вам удобно, ваше высочество? – спросил он, поправляя набитые овечьей шерстью подушки в изголовье принца.

Юстас не ответил – в голове его стал складываться план.

– Я не утомил вас своей болтовней? – суетился рядом брат Годвин. – Вы сын короля, я не смел бы не ответить на ваши расспросы, однако если комтур проведает…

– Ты повторяешься, Годвин! – резко прервал его Юстас и жестом указал на дверь.

На другой день Эдгар отправился на побережье. Столько дней державшаяся ясная погода теперь, как на грех, будто вспомнила, что еще не миновало межсезонье, и решила покапризничать. Моросил мелкий дождь, дул холодный ветер. Проскакав через холмистые поля, по редколесью и песчаным дюнам, которые в часы прилива исчезают под водой, Эдгар выехал к порту Харидж. Ветер тащил по небу тяжелые тучи, море пенилось барашками и казалось темным и неприветливым.

Оглядев суда, Эдгар отметил, что надо было очистить днища от налипших ракушек и грязи, как следует законопатить и осмолить щели. Он переговорил с капитанами и кормчими, рассчитал, сколько времени займет работа, обсудил необходимость полностью заменить весь такелаж перед столь долгим плаванием. Эдгар хотел быть уверенным в надежности кораблей, одному из которых он должен поручить свою дочь.

Возвращался он уже под вечер. Узнав у странноприимного дома, что Милдрэд со служанкой вышли погулять в город, Эдгар отправился в комтурию, намереваясь сообщить о своих соображениях насчет срока отплытия. Но едва он вошел, как барону доложили, что его уже несколько раз спрашивал принц Юстас.

Сына короля Эдгар застал примеривающим закрытый бочкообразный шлем. Кажется, это нововведение пришлось по душе его высочеству, ибо, облачившись в доспех, принц ловко упражнялся с мечом в паре с одним из тамплиеров. Эдгар отметил, что Юстас неплохой воин, хотя и пропустил удар, когда заметил стоявшего в стороне барона, и противник довольно ощутимо задел его за бедро. Юстас даже оступился, помедлил какоето время, превозмогая боль, но потом направился к Эдгару.

– Мне необходимо переговорить с вами, милорд, – изпод закрытого шлема голос звучал глухо.

Да, к подобному облачению еще надо привыкнуть. И пока они стояли рядом, Эдгар ощущал некое неудовольствие от того, что Юстас столь пристально глядит на него сквозь прорезь шлема, а он даже не может видеть его лица. Но то, о чем принц завел речь, настолько заинтересовало Эдгара, что он весь обратился в слух.

– Норманны все больше сливаются с английской знатью, – говорил принц. – Местные женщины рожают им сыновей, но воспитывают их уже в английских традициях. Можно сколько угодно говорить о благородной нормандской крови, но не считаться с англичанами невозможно. Норманны стараются не причислять их к благородному рыцарскому сословию, оставляя им удел сквайров, но тем не менее все это хорошая саксонская кровь, благородные старые роды, небедные и имеющие свои понятия о чести. Я заметил, сколько саксов в этой комтурии. Орден и Церковь – вот где больше следят за личными достоинствами, здесь можно сделать карьеру любому вне зависимости от родовитости. И я подумал: так ли разумно нам, нормандской знати, открещиваться от прирожденных англичан?

Саксу Эдгару стоило немалого труда отстоять свое место среди первой знати королевства, и он не ожидал услышать такие речи от сына короля нормандской династии.

– Да, в ордене немало саксов, – осторожно заметил барон. – Но данная комтурия расположена в Денло, где потомки саксонских и датских танов сильны, как нигде в Англии.

Юстас лишь чуть пожал плечами, а сквозь прорези шлема невозможно было рассмотреть выражение его глаз.

– Я видел, сколь прекрасных воинов сделали из саксов в комтурии Колчестера. Наши представления о саксах как о племени, способном только разводить свиней в своих поместьях, гораздо дальше от действительности, чем полагают в баронских замках. И мало кто обращает внимание на то, что сильные саксонские парни не стремятся служить под знаменами нормандских лордов. А ведь это немалая сила, остающаяся в стороне от нашей войны. Им плевать, кому достанется трон – удержит ли его Стефан или добьется власти императрица. Война, столько лет терзающая Англию, чужда им. Но ведь и они тоже англичане. И если привлечь их на свою сторону… Послушайте, лорд Эдгар, если я кину клич, что возьму саксов в свое войско, если стану отстаивать и защищать их права, разве это не расположит их к нам, ко мне и моему отцу? И тогда я смогу пополнить свои ряды множеством смелых и решительных воинов. Подумайте, в этой войне погибло немало людей, и теперь мы все больше платим золотом, чтобы добыть наемников на континенте. А что такое наемники? Они верны, только пока им платят и все идет хорошо. Однако если денег недостает или их командир проигрывает, то все они превращаются в банды неуправляемых разбойников. Если же в мои войска вольются настоящие англичане – саксы, сыновья землевладельцев, соль земли, – это будет отменное войско, способное сражаться за свою страну, не разорять ее и грабить, а защищать и стремиться восстановить в ней мир и покой.

Юстас рассуждал не по летам мудро, и его слова находили живейший отклик в душе Эдгара. Англия устала от произвола. Торговцы и ремесленники в городах, свободные арендаторы и подневольные вилланы в деревнях были бы рады окончанию смуты. И их действительно не интересовало, кто займет трон. Но если Юстасу удастся приобщить к этой войне большинство саксонского населения, то люди скорее пойдут за ним, он сможет влить свежую силу в обескровленные за годы смут войска. Вместе с короной Стефан когдато получал власть над Англией и Нормандией, но за годы войны нормандские земли перешли под руку Матильды и ее мужа. Однако здесь, в Англии, жителям не было дела до Нормандии, Матильда и ее супруг Анжу оставались здесь такими же захватчикамииноземцами, как и некогда вторгшиеся сюда сподвижники Вильгельма Завоевателя. Саксы не станут сражаться за них. Другое дело, если наследник Стефана приблизит их к себе и станет для них своим – тогда и они будут биться за него.

– Вы мыслите благородно, милорд, – склонил голову Эдгар. – Я говорю это не только потому, что сам из саксов, но и потому, что это расположит многих англичан к вашему отцу.

«Он не сказал к вам, принц», – жестко отметил про себя Юстас и отвернулся. Неужели этот сакс, как и многие другие, считает, что он недостоин стать королем? Юстас несколько раз глубоко вздохнул, подавляя гнев, но не сумел избавиться от ощущения кома в горле. Когда он вновь заговорил, голос его звучал хрипло:

– Теперь, когда Матильда отбыла на континент и мы получили передышку для пополнения сил, нам следует набрать новое войско. Таково мое желание. Я уже принял в свои ряды несколько уважаемых саксонских танов, и они привели мне немало людей. Это выгодно, и я даю им надежду. У саксов имя вождя всегда служит знаменем, это ваша старая традиция. А готовы ли вы поддержать меня?

Эдгар был заинтригован, но первонаперво спросил:

– Вы можете назвать тех, кто уже встал под ваши знамена?

– Пока нет. Но, надеюсь, вскоре эти имена и так станут известны. Но вы не ответили мне: вы со мной или нет? Вы столько сделали для короля Стефана, но поддержите ли его сына в подобном начинании?

Эдгар поглядел через плечо Юстаса, туда, где во дворе комтурии продолжились учения. Юстас тут же отметил это.

– Я не тороплю вас. Мне известно ваше прозвище – Миротворец, и то, что у вас имеются свои дела, – он тоже поглядел во двор, где у конюшен водили на длинном поводу несколько прекрасных лошадей. – Однако потом, когда вы будете свободны, вы поддержите меня?

Эдгар чуть прищурился. С возрастом его глаза несколько запали, их окружала легкая сетка морщин, зато в каштановых волосах и бороде почти не виднелось седины. Да, из него мог бы получиться хороший вождь. Но Юстасу было нужно не это, а доверие этого хитрого сакса. И он ничем не выдал своего ликования, когда тот сказал:

– Вы затеяли благородное дело. И я… Со временем, – уточнил он, – да, я готов поддержать вас.

Своей дочери Эдгар поведал об этом разговоре через неделю, когда вывез ее к морю. Пока барон был занят делами, они почти не виделись, но сейчас он рассказал ей, что из этого странного принца вполне может выйти толк.

– У него государственный ум. Он, бесспорно, не самый приятный человек, но за его наружностью кроется тот, кто в самом деле может привести Англию к миру.

Милдрэд сызмальства была приучена слушать разговоры о политике. Принц Юстас казался ей фигурой загадочной и пробуждающей любопытство, однако не настолько сильное, чтобы отвлекать от всего происходящего вокруг.

Отец и дочь стояли у широкой бухты Хариджа, в которую впадали реки Оруэлл и Стур. На берегу были разведены костры, над которыми висели котлы со смолой; клубился черный дым, смешиваясь с низкими тяжелыми тучами, плывущими от самого горизонта. Над длинными деревянными пристанями, над рядами низеньких домишек с криком кружили чайки.

Корабль, на котором ей предстояло плыть, – шириной не менее десяти футов и длиной не менее сорока, с высокими укрепленными бортами, – покоился в мелкой заводи, уже готовый принять заготовленную для него мачту. Команда опытных моряков возилась на палубе, проверяя такелаж и заливая щели горячей смолой.

Девушка повернулась к отцу:

– Вы считаете, что Юстас принесет великое благо королевству, уравняв права саксонцев с норманнами? Разве это возможно? Ведь ранее о таком и речи не было.

Эдгар ответил, что это будет не просто: дело нужно провести тонко, чтобы не отпугнуть заносчивую нормандскую знать. Однако каждый из королей, правивший до сих пор, так или иначе делал послабления в пользу саксов. А если Стефану после отбытия Матильды удастся опять сплотить вкруг себя нормандскую знать, то весьма неплохо, если саксы начнут объединяться вокруг его наследника. Рано или поздно Юстас станет королем, и тогда права его сторонниковсаксов будут уже неоспоримы.

– По крайней мере, Юстас умный человек и умеет мыслить непредвзято, а значит, из него выйдет очень неплохой правитель для разнородных английских подданных.

Милдрэд улыбнулась, видя воодушевление отца, и пустила устричную раковину «блинчиком» по воде отмели. Засмеялась, когда та целых пять раз успела отскочить от поднявшейся почти вровень с причалом приливной воды.

Невдалеке от них Утред держал под уздцы хозяйских лошадей и с улыбкой наблюдал, как барон и юная леди, стоя на длинной бревенчатой пристани, лакомились устрицами, собранными для них окрестными жителями. Парнишка доставал их по одной из стоявшей рядом большой корзины, ловко вскрывал длинным ножом, присаливал слизкий комочек и по очереди преподносил то отцу, то дочери. Причем, подавая девушке, начинал глуповато улыбаться, хотя знатная красавица не обращала на него никакого внимания. Осторожно держа раковину самыми кончиками пальцев, она проглатывала устрицу, даже прикрывала глаза от удовольствия. Парнишку это забавляло. Эта горделивая леди в мехах и расшитом серебром наряде с таким наслаждением ела устрицы, которые в этих местах считались пищей самых последних бедняков. А Утред, наблюдавший со стороны, возмущался про себя: что же госпожа не ответит ухмыляющемуся бахвалу резкой отповедью! Но в этом и проявляется благородная кровь – ее обладатели выше простых смертных. Да и Милдрэд – хорошая девочка, зря никого не обидит.

Неожиданно Утред заметил вдалеке всадника, скачущего сюда по берегу – через заливные ланды, мимо пасущихся вокруг луж с соленой водой овец. Утред узнал его и хотел было подойти сообщить, что явился принц Юстас. Но тут к барону приблизился местный капитан, они стали чтото обсуждать и отошли к лежавшему на боку большому кораблю.

Милдрэд осталась на пристани, кутаясь от ветра в свою рысью пелерину; она стояла, глядя на море, ветер трепал ее длинные волосы, почти сливавшиеся с мехом. Такой ее и увидел издали Юстас и невольно натянул поводья, сдерживая коня. Светлый силуэт девушки на фоне свинцового моря и серого неба, коегде расцвеченного узкой полоской розовых облаков, выглядел легким, словно видение. Кажется, дунь ветер посильнее – и эта дивная фея исчезнет, как наваждение. Наваждение… именно так он называл то состояние, в котором пребывал все это время. Он непрестанно думал о саксонке – и когда отстаивал мессу в часовне ордена, и когда вечером выходил за стены комтурии и смотрел на отблеск света в ее окне, и когда лекарь Годвин врачевал его кожу. И врачевал успешно, надо отдать ему должное. Сегодня Годвин, протерев лицо принца легким отваром, подал ему зеркало – и Юстас, уже привыкший видеть себя позеленевшим от впитавшейся мази, на этот раз остался доволен. Нельзя сказать, что он полностью излечился, но его состояние несомненно улучшилось: ранки подсохли и затянулись, лиловые рубцы посветлели, кожа стала розоватой, и уже нечего было стыдиться показать комуто лицо. В благодарность Юстас велел передать комтурии Колчестера годовой доход с двух расположенных неподалеку королевских маноров с мельницами на реке Стур, что вызвало удовлетворенную улыбку на лице местного комтура. Правда, вслед за этим принц несколько удивил его пожеланием, чтобы тамплиеры доставили его к Саутгемптону на одном из своих судов: ведь большую часть эскорта Юстас отослал в Лондон.

– Я слышал, ваши суда готовы к отплытию, а они, как известно, одни из самых надежных.

Комтур задумчиво потер переносицу.

– Мой принц, наше плавание будет медленным и осторожным. И один из кораблей пройдет как раз против Саутгемптона…

– Я знаю. Эдгар Гронвудский отправляет дочь по Проливу[42] до Бристоля. И уж если такой человек, как барон, осмеливается доверить единственное дитя на волю волн, думаю, нечего опасаться и наследнику престола.

И вот теперь Юстас приехал в порт Хариджа – якобы посмотреть на корабль, а на деле потому, что Милдрэд поехала туда с отцом и он узнал об этом. Принц отправился в одиночестве – чего ему было опасаться в охраняемых орденом землях? К тому же он не хотел, чтобы ктото мог отметить его внимание к дочери сакса.

Но Утред уже давно отследил, как принц неоднократно прохаживался под окном малышки Милдрэд. Сейчас солдат наблюдал, как Юстас остановился поодаль и стал пристально смотреть в сторону юной леди.

– Вон, опять принц пялится на вас, как сова, – сказал он, приближаясь к девушке.

Однако Милдрэд, будучи еще под впечатлением благожелательных отзывов отца о принце, безо всякого страха поглядела на всадника у кромки моря. Отвешивать наследнику престола поклон на таком расстоянии было както глупо, и она попросту помахала ему рукой.

– Ох, миледи… – проворчал Утред. – Вам бы только покрасоваться.

– Хватит, Утред! Матушка и так навязала мне в провожатые старую Эату, чтобы та ворчала на меня по всякому поводу. Не начинай и ты.

Юстас неспешно приблизился. Сердце его билось в такт шлепанью конских копыт по залитому волнами песку. А Милдрэд без страха смотрела на него прямым и доверчивым взглядом, какой бывает у дикого звереныша, еще не встречавшегося с охотниками. Это волновало Юстаса: непуганая дичь… доверчивая… сама идущая в руки…

Но тут рядом с ней оказался ее охранник, потом подошел барон Эдгар. И Юстас, не замечая первого, учтиво ответил на поклон второго.

– Я разыскивал вас, сэр.

И он сообщил, что они отплывут вместе и его корабль примкнет к каравану судов ордена.

– Но… – замялся было Эдгар. – Большинство судов отправятся только до мыса Фореленд, а потом…

– Неважно, – махнул рукой принц. – Мой дальнейший путь лежит по Английскому каналу до Саутгемптона.

– Что ж, неплохо. Моя дочь также поплывет вдоль ЛаМанша, и я буду польщен, если ее будут охранять и ваши люди.

Утред в стороне даже сплюнул по ветру. Как же, охранять. Доверить волку овцу. Вон как этот рябой смотрит на девочку. Принц. Наследник престола. Норманн. Ну ладно, пока он, Утред, рядом с малышкой, он сумеет уберечь ее хоть от самого Сатаны.

Так думал старый солдат, не понимая, о чем так увлеченно могут болтать его лорд и юная леди с этим мрачным принцем. Правда, сейчас Юстас даже улыбался. Вон, ему тоже дали попробовать устриц. И что? Лопает себе моллюсков, будто босяк из фэнов[43], какому только дай брюхо набить. Плохо кормят его в комтурии, что ли?

Юстас разговаривал с Эдгаром о погоде, о сроках возможного выхода в море, а с Милдрэд о том, приходилось ли ей уже плавать, не опасается ли она волн. Девушка казалась ему такой решительной и притом легкомысленной. И он смеялся ее шуткам, ел устрицы и вместе с ней пускал раковины «блинчиками» по воде. Даже Эдгар подивился тому, в каком хорошем настроении пребывал принц – его обычно пустые бесцветные глаза сегодня лучились особым светом. Правда, это становилось заметно, когда Юстас смотрел на Милдрэд, но барон уже привык, что его девочка озаряет души людей, словно маленькое солнышко. И он верил, что сын таких благородных людей, как Стефан и Мод, будет надежным охранником для дочери человека, который способен обеспечить ему столь нужную поддержку среди саксов.


Глава 7


Корабли тамплиеров отплывали в глубоком тумане. Белесая густая дымка покрывала все вокруг, море было гладким, как спокойное озеро, не ощущалось ни единого дуновения ветра.

– Как мы будем определять направление в тумане? – спросил Юстас у стоявшего рядом тамплиера.

Тот пояснил, что они будут использовать компас, особое устройство, известное ордену, и тут же принялся пояснять, что это такое. Юстас слушал, но одновременно поглядывал туда, где за белой пеленой должен был плыть «Святой Иаков» – корабль, на который поднялась со своими сопровождающими саксонка. Из Хариджа выходило не менее девяти хорошо осмоленных, крупных судов, несущих на себе множество грузов, лошадей и вооруженных воинов, но сейчас в тумане ничего не было видно, и Юстасу порой казалось, что они остались в полном одиночестве. Замершее море, крупные капли росы на снастях, фырканье китов гдето поблизости. Но вот впереди из тумана долетел долгий и тягучий звук рога, потом еще один позади – это перекликались суда, указывая, что караван идет правильным курсом и никто не потерялся.

К Юстасу подошел Геривей Бритто.

– Просто оторопь берет, как подумаю, что вы полностью во власти храмовников. Слыханное ли дело – с нами всего десять наших копейщиков, а остальные… – и он выразительно кивнул туда, где у кормы сгруппировались тамплиеры в своих длинных белых плащах с алыми крестами.

– Это они в моей власти, – сухо отозвался Юстас.

Во время штиля гребли все, вплоть до надменных тамплиеров. Правда, ни люди принца, ни рыцари Храма не были умелыми гребцами и с непривычки слишком глубоко погружали лопасти весел в воду. Все вздохнули с облегчением, когда ближе к полудню поднялся ветер, туман стал расползаться, и матросы, затянув незамысловатую песню, принялись поднимать паруса.

Это было неповторимое зрелище – слои тумана золотились в лучах солнца, расплываясь пластами и открывая взгляду блестящую водную ширь. Море взыграло, легко неся на волнах большие корабли со вздувшимися белыми парусами. Все пришло в движение – волны, небо, люди, все загомонили, зашумели, слышались команды, скрип уключин. И впереди «Наяды», на которой плыл Юстас, легко взмыл на волну крутобокий «Святой Иаков», у штевня[44] которого принц увидел Милдрэд. Наваждение… Он опять ощущал это, не в силах отвести от девушки взгляд. Развевался ее плащ, полоскались на ветру длинные волосы. Казалось, морская качка не доставляет ей никаких неудобств. Это нравилось Юстасу: он тоже никогда не страдал морской болезнью, а вот Геривея вскоре замутило, как и тамплиеров. Порой они кидались к бортам, их просто выворачивало наизнанку. Зато легкая светлая фигурка на громоздком корабле стояла невозмутимо, как дух моря.

– А этот все пялится на вас, – заметил на «Святом Иакове» Утред своей юной госпоже.

Милдрэд лишь мельком оглянулась на идущую следом «Наяду». Ранее воодушевлявшая ее победа над мрачным сыном короля Стефана уже не казалась интересной. Теперь девушка в основном глядела на корабль, на котором плыл ее отец. Они уже попрощались с ним при погрузке судов, ибо едва они минуют мыс Фореленд, корабли тамплиеров продолжат путь дальше, через море, а ее судно и идущая следом «Наяда» свернут в воды Пролива.

День давно перевалил за середину, а они все плыли вдоль берега, волны мерно вздымались, перекликались чайки, поскрипывали корабельные снасти. Юстас, как и Милдрэд на «Святом Иакове», не отходил от высокого штевня, а когда девушка все же удалилась в постройку между кормой и мачтой, Юстасу стало грустно. Смелый и решительный в битве, настойчивый и изворотливый в спорах, в области простых человеческих отношений он был неуверен в себе и мнителен, ему казалось, что над ним смеются, что его презирают. Вот и эта девушка то смотрит на него таким лучистым и ясным взором, то вдруг отворачивается, и любая мелочь интересует ее куда больше, чем внимание наследника короны. Ну ничего, она еще поймет, какой он, когда он подчинит ее. Но это потом… потом… когда осуществится его план. Юстас обдумывал свой замысел, и собственная душа казалась ему подобной этому морю – череде высоких гребней и глубоких провалов. Настолько глубоких, что он сам боялся заглядывать в эту бездну. Одно он знал – ему нужна эта светлая девушка, и Юстас почти враждебно посмотрел на храмовников, мешавших его планам.

Милдрэд на «Святом Иакове» пыталась както облегчить страдания своих женщин. Пожилая Эата тихо стонала, распростершись на досках палубы, а Берта вроде как притихла и дремала. Но когда при ударе волны корабль накренился, служанка вскрикнула и приподняла осунувшееся подурневшее личико. Увидев Милдрэд, которая смачивала Эате виски, Берта спросила:

– Мы скоро приплывем?

Увы, они только миновали устье Темзы. Милдрэд чувствовала себя едва ли не виноватой: они так страдают, а она весела и оживлена, и качка не донимает ее. Правда, под натянутым тентом в каюте ей тоже стало как будто не по себе. Зато вернувшись на палубу, заняв свое место у высокого штевня, ощутив на лице брызги и ветер, она вновь наполнилась воодушевлением, будто птица, вырвавшаяся на широкий простор.

Моряки орудовали снастями, у большого рулевого весла стоял шкипер, направляя судно с невозмутимостью мастера своего дела. На серой поверхности моря кипела беловатая пена, и в этом огромном просторе корабли казались совсем крошечными, будто мелкие букашки, ползущие по чешуйчатой коже какогото исполинского чудовища.

На следующий день у мыса Фореленд караван разделился. Милдрэд вглядывалась в удалявшиеся суда и неожиданно ощутила чтото похожее на испуг. Впервые она оставалась без родительской опеки, предоставленной самой себе. Ей даже захотелось плакать, но это желание вскоре прошло. Ибо теперь она могла показать, чего стоит. Да и что ей может грозить под защитой ордена? Ведь и ее люди с ней. Девушка приникла щекой к плечу Утреда.

– Хорошо, что ты со мной.

– Угу, – только и отозвался старый вояка и при этом опять поглядел назад, где при входе в ЛаМанш к ним особенно приблизилась «Наяда». У штевня маячила темная фигура принца. Небольшое расстояние даже позволяло рассмотреть его лицо, и Утред готов был поклясться, что тот не сводит глаз с миледи.

Это же заметила и Берта, которой к третьему дню пути стало легче. Она сказала о своем наблюдении госпоже, и они немного посмеялись. Что касается старой Эаты, то ее Милдрэд, дабы не мучилась, напоила маковым отваром: леди Гита снабдила дочь в дорогу этим настоем на всякий случай. Мало ли – голова разболится, зуб заноет – маковый настой успокоит и усыпит, а во сне всякие хворобы проходят. Пока же настой помогал несчастной старой саксонке пережить тяготы качки.

Море и впрямь бурлило, и все же моряки были довольны: течение, ветер, ясное солнце создавали благоприятные условия для плавания. Они миновали побережье графства Кент с его меловыми скалами и возводимой в Дувре высокой крепостью, поплыли дальше вдоль побережья Сасекса, оставив позади те места, где некогда высадилась флотилия Вильгельма Завоевателя, дабы покончить с правлением саксов. Обо всем этом тамплиеры рассказывали любознательной Милдрэд. Суровые воины, давшие обет безбрачия, тоже находили удовольствие в общении с красивой девушкой. Юстас, наблюдая за тем, как рыцари Храма то и дело подходят к саксонке, испытывал недобрые чувства. В отличие от корабельщиков, его не радовало столь спокойное плавание.

И вот, когда в день Вербного Воскресения тамплиеры прямо на корабле отслужили молебен, Юстас заметил, что небо на востоке стало темнеть, и внутренне возликовал: он жаждал непогоды и шторма.

Более легкая и быстроходная «Наяда» теперь обошла «Святой Иаков». Черные дельфины неслись рядом с кораблем, выгибая спины, почти выскакивая из воды или мелькая тенью у самой поверхности. Тут даже невозмутимых тамплиеров разобрало, ктото из них притащил гарпун в надежде добыть одного, но вот рядом сверкнула стайка макрели, и дельфины, оставив корабли, понеслись за ней.

Шкипера обитатели моря не волновали, он, невзирая на пост, грыз свой кусок солонины, налегая на рулевое весло, а при этом нередко оглядывался на подступавшую с востока тучу.

Юстас спросил:

– Кажется, нас настигает шторм? Тогда к ночи станет совсем туго.

– Вы разбираетесь в этих делах, – шкипер взглянул на принца с уважением и добавил немного спустя: – Нам придется пристать, если грянет буря.

Конечно, корабельщики должны учитывать, что отвечают за жизнь наследника престола. Воды ЛаМанша уже забрали одного принца[45], нельзя допустить, чтобы подобное повторилось. Но если один из кораблей пристанет к берегу, последует ли за ним второй? И Юстас стал расспрашивать тамплиеров, каковы у них указания на такой случай. Выяснилось, что им предписано действовать по обстоятельствам, но корабли могут подавать друг другу сигналы при помощи рога, и Юстас успокоился – его это устраивало.

Буря разразилась ближе к вечеру. Казалось, еще недавно путники видели освещенные закатом скалы английского берега, но теперь все затянуло мраком, ветер ревел, мачта раскачивалась, и суденышко с превеликим трудом переваливалось на очередную волну, облитое брызгами пены, стонущее и скрипящее всеми снастями.

– Мы ждем ваших указаний, милорд, – к Юстасу приблизился один из тамплиеров.

– Сможем высадиться на острове Уайт? – обратился принц к шкиперу, указав на маячивший впереди остров.

Тот согласно кивнул: если они войдут в пролив Солент, качка будет не такой сильной и позволит пристать. И Юстас отдал приказ связаться со «Святым Иаковом». Ответный рев трубы показался ему благословением.

Корабли подходили к побережью почти в полной тьме. Остров частично защищал их от ветра, и все же корабли изрядно качало. Волны грохотали и плевались холодной пеной. Паруса успели снять, только кормчий еще орудовал рулевым веслом. «Святой Иаков» несколько замешкался, и Юстас почти со страхом смотрел, как корабль неуклюже разворачивается, стремясь войти в воды Солента вслед за более маневренной «Наядой». Однажды корабли чуть не столкнулись, но обошлось. Юстас вздохнул с облегчением, мельком заметил огни на побережье, даже смог рассмотреть мачты лежащих на отмели суденышек. Корабли старались пристать там, где берег был пониже и не так ревел прибой: чтобы достигнуть суши, им придется перескочить через пенную полосу.

Среди рева и грохота корабль взмыл в воздух – и тут же днище заскользило по песку, запоздалая волна ударила в корму, перекатилась по палубе и обрушила на людей шквал холодной воды. Но никого это не напугало – напротив, вместо страха все испытали торжество и стали хохотать. Юстаса обдало мириадами брызг; он оглянулся и замер. Громоздкий «Святой Иаков» уже на берегу перевернулся – там закричали люди, послышался треск ломающихся досок.

Не помня себя, Юстас спрыгнул на землю, хотел бежать, но после долгой качки ноги не повиновались, и он упал на колени на влажный песок. Тут же рядом оказался Геривей.

– Беги туда! – принц взмахнул рукой. – Узнай, что с ней.

К счастью, оказалось, что на «Святом Иакове» никто всерьез не пострадал – лишь один из моряков при падении вывихнул плечо, а перепуганная Берта расквасила носик. Да еще сломалась мачта. И пока ктото из храмовников распекал кормчего, дескать, новую мачту они поставят за его счет, благополучно спустившаяся на берег Милдрэд утешала ревущую служанку, из носа которой текла кровь. Вдруг она почувствовала рядом чьето присутствие и оглянулась – это оказался Юстас, в тот самый миг накинувший плащ ей на плечи. Она рассмеялась.

В отличие от своих спутниц, Милдрэд не была напугана. Девушка не умела бояться, и потрясение небывалого приключения будило в ней скорее оживление, чем страх. К тому же вокруг было столько сильных мужчин, что ее не обеспокоил даже вид приближавшихся всадников.

Это были люди из замка Карисбрук. Они узнали королевского сына и жаждали услужить ему, поэтому вскоре все путешественники уже въезжали на обширный двор мощного замка, некогда построенного мятежным графом Девоном. Тот сейчас пребывал в Нормандии, а замок принадлежал королю Стефану.

Сенешаль первонаперво кинулся к Юстасу, но тот, грея у большого очага руки, кивнул в сторону Милдрэд.

– Позаботьтесь прежде о леди.

Девушка ощутила прилив благодарности: всетаки этот некрасивый угрюмый принц весьма любезен.

– Я признательна вам за заботу, милорд.

Юстас стоял к ней боком, но потом повернулся и взял ее руку в свои. Он молчал, но девушка вдруг ощутила себя как будто в плену. Принц почти не сжимал ее руку, но все же от него веяло такой силой, что он сковывал ее одним своим присутствием. В тревоге Милдрэд ждала, не зная, как освободиться.

Наконец Юстас сказал, что больше не смеет ее задерживать.

– О вас позаботятся, а завтра мы решим, как поступить.

– Нет, все же он хороший человек, – говорила позже Милдрэд, когда высушила волосы у очага и жена сенешаля замка напоила ее горячим молоком.

Молоко досталось и ее спутницам, они согрелись и теперь вслушивались в шум ветра за толстыми стенами: как же им повезло, что они нашли здесь приют, вместо того чтобы оказаться среди бурного моря.

Проснувшись, Милдрэд не сразу поняла, где находится, но потом вспомнила все происшедшее и распахнула деревянные ставни. На нее повеяло солнечным ветром. Надо же, вчера все казалось таким мрачным, а сегодня ее взору открылись зеленые склоны, бродившие по холмам овцы, колокольня церкви невдалеке.

Спускаясь в зал, юная леди еще издали различила громкие голоса тамплиеров. Она прислушалась.

– Мы не можем оставаться на острове, сколько нам заблагорассудится, – говорил один из храмовников. – Море сегодня гораздо спокойнее, нам следует отправляться, дабы успеть прибыть в бристольскую прецепторию к Пасхе.

– Бог в помощь – я вас не удерживаю, – раздался в ответ спокойный голос принца. – Но не требуйте, чтобы я позволил вам увезти дочь лорда Эдгара, пока погода окончательно не наладится. К тому же «Святой Иаков» получил сильные повреждения, и пока его не починят, не может быть и речи об отплытии.

– Об этом мы тоже хотели переговорить, – отозвались тамплиеры. – Наш человек побывал у корабля и уверяет, что еще вчера повреждения судна были не столь существенны, как сегодня. Похоже, ктото намеренно разбил днище корабля.

– Однако у вас еще осталась «Наяда» – прекрасное быстроходное судно. Если хотите, можете воспользоваться им. Мне оно больше не нужно, ибо скоро за мной прибудет королевский корабль из Саутгемптона.

– Но мы не можем отправиться без дочери лорда Эдгара. Вы не посмеете воспрепятствовать нам.

– Это не обсуждается. Я сказал, что не позволю рисковать жизнью сей юной леди.

За этой фразой последовал гул возмущенных голосов. Милдрэд понимала, что тамплиеры обязались сопровождать ее в Бристоль, но после вчерашней бури не рассчитывала так скоро тронуться в путь. Да и что плохого в том, если она проведет тут несколько дней, пока ветер не утихнет? Однако храмовники настаивали: им необходимо прибыть в Бристоль к Пасхе, этого требуют дела ордена, а леди Милдрэд просто их попутчица. Поэтому будет ли на море штормить или нет, они сейчас же велят юной леди собираться.

«А не хотят ли они меня саму спросить?» – даже рассердилась Милдрэд и стремительно вошла в зал.

При ее появлении все встали; почти с вызовом глянув на столпившихся напротив принца храмовников, она заявила, что остается.

– Мои спутники утомлены, мой багаж в жалком состоянии, я сама натерпелась во время бури. Не вижу причин, почему бы не передохнуть и набраться сил на острове.

Один из храмовников выступил вперед.

– Миледи, мы понимаем вас, однако у нас есть свои дела и задержка нам крайне нежелательна. Море и впрямь неспокойно, но все же не настолько, чтобы было опасно отправляться в путь.

Милдрэд вскинула голову.

– Мой отец не для того вверил вам мою жизнь, чтобы вы ей рисковали.

– Риск не так велик, у нас хороший корабль и отменный кормчий. И мы намерены уже сегодня после полудня поднять парус.

– Вы намерены, но не я.

Тамплиеры посуровели и переглянулись. Один из них сказал:

– Барон Эдгар не упредил нас, что его дочь столь своенравна и строптива. Это большой недостаток для женщины.

Милдрэд негодующе сжала кулачки и уже готова была ответить гневной тирадой, как вдруг между ней и тамплиерами возник темный силуэт Юстаса. Он откинул свой капюшон, и стало заметно, что он улыбается.

– Зачем все эти ссоры? Я предлагаю вот что: рыцари ордена могут ехать, дабы успеть к сроку, а миледи переждет под моей защитой на острове Уайт. Орденские братья оставят людей для ее охраны, если таков был уговор с лордом Эдгаром. Я же в свою очередь обязуюсь предоставить один из английских кораблей, чтобы девушка отплыла с острова, когда море станет спокойным. Лорд Эдгар – верный наш сторонник, и для короны не составит труда оказать подобную услугу его дочери.

Похоже, этот план устраивал всех. Тамплиеры принялись обсуждать с принцем детали, а Милдрэд отправилась к себе. И в полутьме винтовой лестницы неожиданно столкнулась с Утредом.

– Вы поступаете опрометчиво, миледи, – произнес солдат. – Пусть храмовники и суровы, но они благородны, и отец доверил вас им. А про принца всякое поговаривают. К тому же мне не нравится, как он смотрит на вас. Вспомните, что он норманн, а вы саксонка.

– О, как стара эта история! – засмеялась Милдрэд. – Грозные норманны и несчастные саксонские леди. Те времена уже прошли. Но скажу тебе, Утред, чтобы ты не волновался: Юстас намеревается набирать войска из саксов, и для этого ему нужна поддержка моего отца. Так что, желая услужить мне, принц просто пытается расположить к себе влиятельного Эдгара Гронвудского.

– Все это слишком сложно для такого простого человека, как я, – заметил Утред. – Но повторюсь: вы сделали ошибку, отказавшись от опеки тамплиеров.

Зато так не считали ни Берта, ни Эата. Пожилая саксонка даже заплакала от облегчения, узнав, что им дано несколько дней передышки. И ее не огорчало, что на Страстную неделю они оказались бог весть где. Вон недалеко аббатство, где они могут молиться, раз уж пришлось задержаться.

Именно туда и отправилась Милдрэд на полуденную службу. Позже, вернувшись в замок, она устроилась в нише окна, велела принести письменные принадлежности и стала писать матери. Сообщила, как проходило путешествие, что изза бури они вынуждены сделать остановку на острове Уайт, и…

На бумагу упала чьято тень, и Милдрэд оглянулась.

– У вас очень красивый почерк, миледи, – заметил стоявший рядом Юстас.

Все же он выглядел ужасно. И даже не столько эти рубцы в нижней части лица делали его неприятным, сколько пустые глаза, как будто у бездушной статуи.

Милдрэд невольно повела плечом.

– Я пишу матери. Надеюсь, послание смогут передать, едва представится такая возможность?

– Обязательно. Однако смею ли я вас попросить кое о чем?

– Попросить?

Она даже привстала, но Юстас удержал ее. Пусть леди оканчивает начатое, но потом он хочет предложить ей проехаться по острову верхом.

Милдрэд просияла. Снаружи дул сильный ветер, но как же славно будет осмотреть здешние места! Поэтому, быстро окончив письмо, не забыв упомянуть о том, как обходителен сын короля, Милдрэд спешно побежала собираться на прогулку.

Местные коротконогие лошадки не шли ни в какое сравнение с теми, на которых привыкла ездить дочь гронвудского барона, но это не портило удовольствия от скачки в такой ясный денек. Ветер свистел в ушах, но было не холодно, тучи набегали и уходили прочь, и с неба вновь сияло солнце.

Легкой рысью принц и его спутница двинулись вдоль разделяющей остров речки Медины и вскоре оказались в порту. Отсюда за проливом Солент можно было разглядеть Англию. Далекий берег был полностью затянут сизой дымкой, и Юстас пояснил, что даже когда вся Англия покрыта тучами, здесь, на острове Уайт, солнечно.

Милдрэд со стороны наблюдала за храмовниками, которые сновали возле качавшейся на волнах «Наяды», а Юстас подъехал почти к самым причалам. Старший из орденских братьев опять заговорил о том, что «Святой Иаков» поврежден куда сильнее, чем было во время их прибытия на остров.

– Возможно, это работа местных жителей, – принц пожал плечами. – Они долго жили под покровительством графа Девона, новые власти не сильно жалуют, вот и могли напакостить. Вас устроит, если я для острастки повешу парочку из них?

Тамплиеры отказались, хотя и спросили, не опасно ли будет им оставлять леди Милдрэд поблизости от сторонников мятежного графа?

Юстас рассердился.

– Вы забываетесь! До отплытия миледи будет находиться под моим покровительством, и ей ничего не угрожает. К тому же и вы ведь оставите несколько охранников для дочери барона.

Он бы предпочел, чтобы и таковых не нашлось. И ощутил облегчение, лишь когда «Наяда», борясь с бурной волной, стала отходить от причала. Уже развернув коня, он заметил стоявшего неподалеку Геривея.

– Твои люди несколько переусердствовали с кораблем.

– Главное, что дело сделано.

Сделано только полдела, подумал Юстас, наблюдая, как Милдрэд о чемто беседует с женами местных рыбаков.

– Они так чудно разговаривают, – девушка повернула к принцу сияющее личико.

– Местный говор, – только и ответил принц.

Потом стал рассказывать о проливе Солент: что он шириной около двадцати миль, в нем множество отмелей, а также весьма сложные течения, которые могут относить корабль то в сторону Англии, то снова назад. И хотя воды там куда спокойнее, чем в ЛаМанше, все же сегодня он не решится отправить человека на тот берег.

Потом они поскакали осматривать окрестности. По зеленым склонам холмов проносился ветер, колебля травы и белые маргаритки. Порой все заливалось солнечным светом, а потом темная тень от облака плыла по небу, по морю, по земле, чтобы вскоре снова уступить место золотым лучам. Пришпоривая коротконогих мохнатых лошадок, всадники мчались по холмам, поднимаясь на крутые меловые возвышенности, спускаясь в долины, где было уютно и тихо, где сновали между кустами дрока множество юрких кроликов, а на деревьях мелькали огненнорыжие белки. Дальше их путь снова лежал по возвышенности, откуда виднелись крутые обрывы и бухты внизу, где песок переливался от белого до розоватого оттенка – это было так красиво!

– Как же тут чудесно! – восхищалась Милдрэд.

На некотором расстоянии за ними следовали несколько охранников, один из которых был в белом плаще тамплиера. Юстас про себя уже похоронил его. Главное, чтобы все прошло, как задумано: нужно, чтобы Милдрэд полностью доверилась ему, а там он сделает так, что ни у кого не возникнет подозрений.

Несмотря на ветер, было тепло, и девушка скинула свою меховую пелерину. Юстас старался не задерживать взгляд на ее обтянутой тканью груди, на расставленных в седле длинных бедрах. Но у него кровь начинала стучать в висках, когда он косился на ее колени, на мягкие, растрепанные ветром волосы. Растрепанной она казалась ему даже привлекательнее – в ней появлялось чтото непокорное и легкомысленное. Но говорила она отнюдь не о пустяках: расспрашивала, как удалось отвоевать у графа Девона остров, как король Стефан расположил тут свой гарнизон. Юстас невозмутимо отвечал: поведал о графе Девоне, самом непримиримом противнике Стефана из старой знати, который всегда поддерживал только Матильду и изза этой преданности ныне оказался изгнан из Англии. Если он посмеет вернуться, то его схватят и казнят, поэтомуто старый граф и отсиживается во владениях графини Анжуйской.

– Наверное, вы никогда не называете Матильду императрицей, – заметила Милдрэд.

– Никогда. После смерти первого мужа она стала графиней Анжу, а все ее права на трон…

– Но ведь не только граф Девон, но и иные поддерживают ее.

– И это приносит королевству много вреда. Иначе мой отец правил бы в мирной стране и никто не оспаривал бы мои права на трон.

– Однако в прошлом году Матильда покинула Англию. Говорят, что ее дело проиграно и она уже не посмеет…

– Эта женщина на все способна! – резко выкрикнул Юстас, и его обычно бесцветные глаза остро сверкнули. – У нее есть сын Генрих, и она твердит, что добьется для него короны. Одно время он жил с матерью в Бристоле и получил там неплохое образование, но все равно это глупец. Вам известно, как однажды отличился Генрих, когда вдруг вознамерился завоевать Англию?

– Нет, – Милдрэд повернулась и легким медленным жестом отвела со щеки светлую волнистую прядь.

В этом ее движении было столько чувственной грации, что Юстас поспешил отвести глаза. Она еще говорила, будто оправдываясь, что до них в Норфолкшире вести доходят редко, но он перебил ее, стремясь отвлечься от тех мутящих разум чувств, какие она в нем вызывала.

– Это случилось два года назад, – резко и прерывисто заговорил принц. – Генриху тогда было четырнадцать. И этот юнец вдруг возжаждал захватить Англию. Пользуясь отсутствием родителей, он нанял всякий сброд, зафрахтовал суда и, переплыв море, высадился недалеко от Уорхема. Со своим разношерстым войском он двинулся вглубь Англии, но так как никто из его людей не знал дороги, они заблудились. Приключение оказалось не таким уж забавным, как представлял этот самонадеянный мальчишка. Его люди стали грабить окрестности, но вскоре им дали отпор, и банда Генриха, обескураженная неудачей, потребовала, чтобы он заплатил им. А вот денег у негото и не было. Что с него взять, если он избалован и глуп! И тогда его люди сделали самого Генриха заложником. Он обещал, что его мать Матильда пришлет деньги, но эта… – Юстас сдержал рвущуюся с языка вульгарную ругань, судорожно сглотнул и продолжил: – Эта дама отказала сыну. Сказала, что он повел себя глупо, вот пусть теперь и выкручивается сам.

– О? Она так рисковала сыном?

– Она считала, что это будет ему уроком.

Юстас на миг умолк, глядя на море, по которому плыла тень от большого облака. Он хорошо помнил то время, когда надеялся, что мальчишку Генриха разорвут его же люди. Но получилось…

– Получилось так, что юнец, совсем отчаявшись, решился просить помощи у своего дядюшки, короля Стефана, и прислал гонца с просьбой одолжить денег. Объяснил, что с ним плохо обращаются и он опасается за свою жизнь. И король был тронут этим письмом. Представьте, вопреки советам королевы Мод и моим, он выслал деньги и спас своего врага!

Милдрэд ответила после некоторого раздумья.

– Это был великодушный жест. Король Стефан показал себя в наилучшем свете. Да, ваш августейший отец более рыцарь, чем правитель. Вот только, – она с сожалением взглянула на Юстаса, – не знаю, насколько это хорошо для коронованной особы.

Юстас повернул к ней побледневшее лицо; лучи солнца осветили его рябую кожу и бесцветные глаза под черным капюшоном.

– Вы умны, раз поняли это. Да, тогда король имел возможность раз и навсегда избавиться от соперника, ради которого так старается Матильда. И вот теперь Генрих жив и здоров, со временем люди стали считать его поступок уже не безрассудным, а смелым, и твердить, что он достойный потомок Вильгельма Завоевателя.

В его голосе звучала неприкрытая злость. Милдрэд отвела взгляд – порой Юстас пугал ее. И чтобы както утешить его, сказала:

– Но ведь и вы потомок короля Вильгельма.

Юстас скривил губы в полуулыбке.

– Это так, видит Бог! Однажды я стану королем. И это так же верно, как то, что сейчас мы поедем к западной части острова, и я вам покажу белые известняковые скалы, которые называют Нидлз[46]. Клянусь верой, они достойны этого названия!

Однако задуманное не удалось. Проносившиеся по небу тучи вдруг сомкнулись и разразились настоящим ливнем. Путникам пришлось возвращаться в Карисбрук мокрыми и продрогшими. Но Милдрэд тем не менее было весело. Нагуляв во время верховой прогулки аппетит, она с удовольствием выпила подогретого с пряностями вина, съела пироги с рыбой и паштет из трески. А когда узнала, что принц приглашает ее на партию в шахматы, сразу спустилась в зал.

Играла она неплохо, поэтому Юстас получил удовольствие от игры. И вновь ему приходилось бороться с собой и скрывать обуревавшее его желание, когда перед глазами маленькая ручка передвигала тяжелую фигурку из белого мрамора, когда девушка, раздумывая над ходом, закусывала свою хорошенькую губку, откидывалась на покрытую овчиной спинку деревянного кресла и вздыхала… так тепло и нежно, что у него мелькала надежда: может, это его присутствие побуждает ее расслабиться? Юстасу хотелось сесть рядом, взять ее руку, переложить с ее колена на свое и накрыть ладонью. Но он не решался, понимая, что самое легкое движение может разорвать эту связь, разрушить невидимое облако, внутри которого оказались заключены они вдвоем. Но однажды… Он представил, как может произойти это «однажды», и у него пересохло в горле.

Милдрэд вдруг подняла на него свои аквамариновоголубые прозрачные глаза, и Юстас поспешно отвел взгляд.

– Кажется, дождь прошел, – произнес он. – Слышите, как стало тихо? А это значит, что я могу отбыть в Англию уже с утренним приливом. Потом я пришлю за вами корабль. Но знаете, миледи, мне несколько грустно расставаться с вами.

Она взглянула на него с лукавством, как игривый котенок.

– И это несмотря на то, что я дважды сделала вам мат?

– Я поплыву в Саутгемптон, – заговорил Юстас негромко, придав лицу замкнутое, невозмутимое выражение. – Хотите послушать об этом городе? Он окружен мощной стеной, в нем множество жителей, а устрицы по вкусу не уступают тем, какие мы с вами пробовали в Харидже.

Милдрэд слабо улыбнулась, но глаза ее погрустнели. Юстас продолжил: он уже понял, как она жадна до новых впечатлений, как ее манит все неизвестное. И стал рассказывать, что из Саутгемптона он поскачет в Винчестер – эту старую саксонскую столицу Англии, которая и поныне считается вторым городом королевства. Бывала ли там леди Милдрэд? Что ж, прискорбно. Ведь Винчестер поистине великолепен! Его строили еще римляне, а они как никто умели выбирать удобные места. Винчестер расположен в живописнейшей местности над судоходной рекой Итчинг. Причем он не похож на другие города, большинство из которых задыхаются в кольце тесных каменных стен, – он обширен, там и поныне сохранена римская планировка, улицы пересекаются под прямым углом, нет путаницы, а каждый квартал обслуживает своя собственная церковь. Что может лучше украсить город, как не храмы? А Винчестер к тому же имеет самый длинный в мире собор! По легенде, его заложил еще король бриттов Люций. Кто знает, правда ли это, однако верно, что при саксах это была самая значимая церковь в Англии. Там и поныне покоится прах многих саксонских монархов. Там же удостоился чести быть похороненным двоюродный дед самого Юстаса, король Вильгельм Рыжий. Правда, он был далеко не святым, и когда башня, под которой он покоится, рухнула, многие сочли это знаком небес. Но ничего, башню возвели заново, и собор стал еще красивее. Сейчас там всем заправляет брат Стефана, дядюшка Юстаса – епископ Генри. Знакома ли с ним леди? Нет? Даже удивительно, если учесть, что Генри Винчестерский всегда считался покровителем семьи Армстронгов из Гронвуда. А вот его преподобие был бы несказанно рад встретить дочь своего старого друга. Ведь Генри Винчестерский незаурядный человек – политик, церковник, покровитель искусства, коллекционер античных скульптур, владелец удивительного зверинца, где есть столь редкие животные, как берберийские львы и необыкновенно огромные птицы страусы.

Принц сделал небольшую паузу, заметив, как поникла Милдрэд. Этогото он и добивался, тонко выплетая свою интригу, увлекая столь жадную до впечатлений девушку и показывая то, чего она будет лишена, если останется под покровительством строгих и непреклонных храмовников. Поэтому, поведав о Винчестере, Юстас стал рассказывать о других местах, куда ему надлежит заехать. К примеру, в Солсбери. Слышала ли Милдрэд о новом чудесном соборе, что ныне возводится в городе? Его будут строить специально приглашенные из Парижа мастера. Ах, как жаль, что Милдрэд его не увидит! И не побывает в столь волшебном и необычном месте, как Стоунхендж – это огромное каменное кольцо в центре солсберийской равнины, его возвели древние жрецы друиды, и там, как говорят, и поныне творятся чудеса.

– Ах, молчите, умоляю вас! – девушка резко поднялась, и Юстас увидел, каким возбуждением блестят ее глаза.

– Что такое, миледи?

– Что такое, спрашиваете? Я прожила всю жизнь в уединенном замке, я столько слышала о местах, о которых вы говорите, но мне, видимо, никогда не удастся там побывать.

У нее сделался грустный вид. Тогда Юстас чуть подался вперед и негромко произнес:

– Почему же не удастся? Если вы пожелаете, я готов сопровождать вас в пути. До самого Бристоля, если захотите. И поверьте, это будет куда менее опасно, чем плыть по морю под охраной храмовников.

– Но ведь отец обговорил с рыцарями Храма мой путь до Бристоля, – неуверенно сказала девушка.

Юстас сделал паузу.

– Когда ваш родитель договаривался с храмовниками, он не предполагал, что может подвернуться шанс отправить вас под охраной королевского сына. Но со мной вы будете в гораздо большей безопасности, нежели с храмовниками. Вы согласны? Или же… – он вдруг откинул капюшон, – или вас пугает общество такого непривлекательного спутника?

Милдрэд смутилась. Сейчас, при свете очага, Юстас выглядел не таким уж безобразным: тени сгладили изъяны кожи, зато было видно, как аккуратно чистые гладкие волосы обрамляют лицо, черты которого сами по себе были довольно приятны. К тому же она за прошедшее время несколько свыклась с его видом. Да и что за дело ей до его внешности, ведь они просто попутчики! А бедный Юстас думает, что она не желает принять его любезное предложение только потому, что его вид ей неприятен. Милдрэд опять стало его жалко. И чтобы както разрядить обстановку, она решила отшутиться. Демонстративно всплеснув руками, Милдрэд ахнула:

– Ой, ой, ой! И как же я ранее не заметила, какой вы! Ну теперьто вы меня окончательно напугали.

Юстас какойто миг смотрел на нее, потом губы его сжались, а щеки задрожали. Он фыркнул, мелко затрясся, пока не разразился смехом. Сначала это было похоже на сухой кашель – так он боролся с приступом веселья, но уже через миг откинулся назад и громко расхохотался. Сенешаль замка переглянулся с тамплиерами: ему не единожды доводилось принимать в Карисбруке сына короля, но он и представить не мог, что тот умеет так смеяться.

Милдрэд, видя веселье принца, тоже засмеялась. Сколькото времени они беспечно хохотали, и по лицам присутствующих тоже стали пробегать улыбки, даже угрюмый Геривей Бритто хмыкнул в усы. Только Утред мрачно смотрел из своего угла у колонны и укоризненно качал головой.

Юстасу вдруг стало понастоящему хорошо. И подумалось: а не бросить ли эту затею? Пусть он и далее остается для этой милой веселой девушки просто приятным попутчиком и благородным покровителем, с которым ей интересно общаться. Но сомнения завладели им лишь на краткий миг. Юстас успокоился, поймал ее руку и, поднявшись, отвел девушку от освещенного столика с шахматами к нише окна, где никто не мог их слышать.

– Я ведь серьезно хочу предложить вам стать моей спутницей. Конечно, объяви я об этом, ваши строгие стражи в белых плащах тут же поднимут крик. Но выто сами, леди Милдрэд, согласны довериться мне?

Она с сомнением теребила посеребренные накладки на концах своего пояса. И Юстас стал убеждать:

– Подумайте, вы будете ехать под моей охраной, посетите множество заслуживающих внимания мест. Мой дядюшка епископ будет рад принять вас, а потом мы продолжим путь, причем со всевозможными удобствами. Не скрою, мне будет приятно ваше общество, но я вовсе не собираюсь подходить к вам ближе, чем это допускают честь и добродетель.

– Они не позволят, – тихо прошептала Милдрэд и покосилась туда, где сидели тамплиеры, а потом бросила взгляд на настороженно наблюдавшего за ней и принцем Утреда.

– В конце концов, разве не в вашей власти приказать им? – негромко настаивал Юстас. – Хотите, я изъявлю свою волю – мне никто не посмеет возразить. Однако… Мы в вами можем попросту сбежать!

– Сбежать? – удивилась Милдрэд. Но тут же на ее устах появилась лукавая улыбка. – Вот было бы забавно!

– Конечно, забавно! Вы только представьте: еще затемно вас разбудит сенешаль, вы одна покинете свои покои, тихо выскользнете к воротам замка, где я буду ожидать вас. Мы поедем в порт и с утренним отливом отбудем с острова. Здесь, бесспорно, поднимется переполох, но к этому сроку мы будем далеко. А потом я велю прислать корабль для ваших спутников, который и доставит их в Бристоль. Им останется только дождаться вас в надлежащем месте. Все равно рано или поздно вы окажетесь в монастыре, но до того, как укрыться в обители, совершите увлекательное путешествие, переживете приключение, да к тому же повидаете много интересных мест и встретите достойных людей, из которых один будет ни много ни мало, как мой дядя епископ. Вот уж мы удивим его, когда вместе прибудем в Винчестер!

Юстас словно превратился для нее в шаловливого товарища по играм: он улыбался, даже прищелкнул пальцами, дабы передать всю забавность и исключительность предстоящего приключения, и Милдрэд улыбалась в ответ. Такого в ее размеренной, полной запретов жизни еще не случалось. Да и чего ей бояться, если она будет под покровительством принца Юстаса, о котором ее отец отзывался исключительно с похвалой?

Еще какоето время они обсуждали детали своего замысла. Принц пообещал, что оставит на острове Геривея Бритто, дабы тот успокоил всех, когда о побеге станет известно. А на сенешаля замка можно положиться: тот предан Блуаскому дому и выполнит все как нужно. Милдрэд тоже внесла свою лепту, предложив подлить своим слугам настойку мака, чтобы те спали покрепче и ничего не заметили. Особенно надо опасаться Утреда, – и девушка покосилась в сторону старого вояки.

Они шептались и пересмеивались, потом Милдрэд покинула зал, кликнув своих женщин. У порога она оглянулась и поманила Утреда. И только она исчезла, улыбка принца растаяла. Накинув до глаз капюшон, он стремительно вышел, сделав знак Геривею следовать за собой.

Еще не развиднелось, когда ворота в замке отворили и несколько всадников выехали наружу. Юстас чуть замешкался, склоняясь к остававшемуся под глубокой аркой Геривею, и Милдрэд расслышала, как он негромко сказал:

– …и чтобы никто, слышишь – никто!

– Я сделаю, – кратко отозвался тот.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу всклокоченный сенешаль.

– Я опасаюсь… – начал было он, но Геривей, смотревший вслед всадникам, только отмахнулся:

– Твое дело быть в стороне и держать язык за зубами.

Милдрэд ехала подле принца, кутаясь в свою рысью пелерину, и все же ее била мелкая дрожь от утреннего холода и возбуждения. Надо же, как ловко удалось ей всех напоить маковым отваром! Даже донимавший ее расспросами Утред ничего не заподозрил.

Отчасти она стыдилась того, что обманула преданных людей. И перед тамплиерами както неловко. Но ничего. Власть Юстаса оградит ее от их гнева.

По пути принц не сказал ей ни слова. Она правила лошадью, в чересседельной суме которой находились ее спешно собранные пожитки, в том числе и ее алое блио. Милдрэд надеялась поразить этим нарядом епископа Генри, о котором слышала, что, несмотря на духовное звание, он очень светский человек и в его винчестерском дворце собирается самое изысканное общество. Уж на Пасху там, безусловно, будет великолепно. Эта мысль придала Милдрэд бодрости, и она больше не оглядывалась.

В этот предрассветный час тишина стояла мертвая, даже угнетающая. Кругом царил мрак, и только от моря исходил слабый мерцающий свет. Наступал час отлива. У причалов было довольно мелко, а у берега под копытами коней захлюпала грязная жижа, по которой полуодетые матросы толкали к воде длинную ладью. Но грязь у берега скоро сменилась водой, нос ладьи закачался на волнах. По знаку шкипера с ладьи на причал перекинули сходни.

Юстас шагнул на них первым и протянул руку Милдрэд.

– Что такое? – довольно резко спросил он, когда девушка неожиданно замешкалась и оглянулась.

– Мне показалось, ктото закричал.

– Это чайка, – ответил принц и, не выпуская ее руки, увлек на палубу судна.


Глава 8


Окно в покоях епископа Винчестерского было огромным: тройное, разделенное изящными колоннами, а сверху обрамленное округлой аркой с каменным архивольтом[47]. Но главное, что в него были вставлены тонкие пластины стекла, пропускавшего достаточно света, чтобы епископ, не зажигая свечей, мог прочитать содержимое королевского послания.

– Чтото существенное? – спросил епископа граф Арундел.

Граф стоял у окна, наблюдая, как на зеленом газоне в саду играли его дочери – Оливия и Агата. Их силуэты в белых одеждах сквозь мутноватое стекло казались несколько расплывчатыми. Арундел щелкнул ногтем по ромбовидной пластине в переплете оконной решетки.

– Это ведь привезено не из Палестины или Венеции? Неужели богатейший и могущественный епископ Винчестера велит использовать стекло, производимое в нашем Гилфорде?

– Надо же поддерживать отечественных умельцев, – приблизившись, с улыбкой отозвался прелат.

Они встали рядом – благородный граф Арундел, Уильям из рода д’Обиньи, и один из первых церковников Англии Генри Винчестерский, родной брат короля Стефана, а по матери внук самого Вильгельма Завоевателя. Граф Арундел – высокий, статный, с роскошной шевелюрой белых от седины кудрей – смотрелся как истинный воин, хотя лицо его выражало не столько суровость, сколько мягкое благородство. Казалось удивительным, что кроткий взгляд этих голубых глаз принадлежит известному победителю турниров, получившему громкое прозвище Уильям Сильная Рука.

А вот Генри Винчестерский являл тот тип священнослужителя, перед которым так и тянет преклонить колени, поспешить под благословение, облобызать епископский перстень. Будучи достаточно рослым и тучным, он выглядел величественно: проницательные темные глаза, крупные черты лица, оплывший подбородок покоился на вороте роскошной сутаны из лилового бархата. Голову епископ обривал на манер монаха; подчеркивая, что дав однажды монашеский обет, намерен придерживаться его всю жизнь – что, впрочем, не слишком вязалось с его роскошным облачением, золотой вышивкой лиловой пелерины, сверкающими на холеных руках богатыми перстнями.

Личность епископа Генри восхищала современников. Он был одновременно и монахом, и воином, и политиком. Одни считали его перебежчиком из лагеря в лагерь, другие – единственным мудрым миротворцем, какому удавалось добиться от воюющих монархов соблюдения хоть какихто законов. В любом случае он был непревзойденным мастером интриги и входил в число наиболее влиятельных вельмож в королевстве.

Сейчас, прочитав и отложив послание, епископ держался так, словно наблюдать за дочерьми Арундела для него важнее, чем обдумывать содержание королевского письма.

– Как славно, милорд, что вы вместе с юными леди приехали к Пасхе в Винчестер. Девушкам следует чаще бывать на людях. Сколько им лет?

– Они обе в возрасте невест, – улыбнулся Уильям д’Обиньи. – Оливии исполнилось пятнадцать, Агате скоро будет четырнадцать. Взять их сюда подсказала моя супруга – да хранит ее Господь. Сама же леди Аделиза не смогла приехать – она вновь на сносях, – добавил он в некотором смущении.

Епископ отнесся к сказанному благодушно: когда даме за сорок, а она продолжает рожать – это признак благоволения небес. А так же, – добавил он лукаво, – проявление великой любви ее мужа.

Супруга графа Арундела, в первом браке будучи женой короля Генриха I, ранее считалась бесплодной. Король Генрих, потерявший в проливе ЛаМанша своего единственного законного сына, женился на молоденькой Аделизе Лувенской исключительно из желания дать роду новых сыновей, но за одиннадцать лет брака этот союз не был благословлен ни единым ребенком. Причем в этом винили именно Аделизу, поскольку старый король имел детей как от своей первой жены, так и от многочисленных любовниц. Но стоило ему умереть, а ей вступить во вторичный брак со своим давним поклонником Уильямом д’Обиньи, как Аделиза принялась рожать одного ребенка за другим. Сейчас у них росло семеро детей, и бывшая королева вновь готовилась увеличить это число.

Епископ говорил об этом с одобрением. И когда Арундел расцвел от похвал, Генри, как бы между делом, неожиданно заметил:

– Кстати, король пишет, что Генрих Анжу недавно прибыл в Шотландию к своему дяде королю Давиду.

Арундел замер и внимательно посмотрел на епископа. Потом перевел взгляд туда, где на столе среди бумаг лежал свиток с алой восковой печатью Стефана.

– Так вот в чем дело, – его брови сошлись к переносице. – Похоже, Англия опять будет вовлечена в пучину войн.

Епископ Генри смолчал. Поведение графа не выглядело подозрительным, и все же, если учесть, что его супруга попрежнему ведет переписку со своей падчерицей императрицей, он мог знать о предстоящем визите Генриха в Шотландию.

– Кто знает, отчего юный принц отправился к своему родичу Давиду Шотландскому, – заговорил епископ, поглаживая золотую вышивку на манжетах сутаны. – Для всех его приезд преподносится как желание быть посвященным в рыцари от руки короля шотландского.

– Но есть ли с ним войска? – заволновался Арундел. – Ведь это сын непримиримой Матильды, и некогда вы сами поговаривали, что после Стефана он может получить трон Англии.

– Да, некогда я это сказал, – согласился епископ. – Что было делать, если сам Папа противится помазанию Юстаса, а второй сын Стефана совершенно равнодушен к власти. Однако Юстас никогда не откажется от своих прав. К тому же в последнее время он ведет себя вполне достойно, чем может расположить к себе английскую знать и даже саму Церковь. Известно ли вам, милорд, что именно Юстаса отправили в Норфолкшир, дабы провести переговоры с архиепископом Теобальдом? И, представьте, переговоры прошли успешно. Теперь архиепископ Теобальд сам ратует за снятие интердикта.

Граф Арундел внимательно посмотрел на епископа.

– Никогда бы не подумал, что вы будете так поддерживать своего племянника Юстаса.

– Отчего же? Или некогда высказанные мною соображения насчет Генриха Анжу так уж неоспоримы, чтобы я не мог однажды передумать и высказаться за коронацию родного племянника?

– Думаю, что когда к противникам Юстаса примкнет и французский король Людовик, – а он примкнет, когда узнает, как принц повел себя с его сестрой Констанцией, – надежды на помазание принца не будут стоить и ломаного пенса.

– О Иисусе! – быстро повернулся епископ. – Что вам известно о Констанции Французской?

Арундел пожал плечами.

– Всем ведомо, что в наказание за излишне вольное поведение с Мандевилем Юстас держит ее в заточении. Как поговаривают, принцесса там почти сошла с ума от одиночества.

Епископ больше не слушал. Он пошел вглубь покоя; толстый восточный ковер скрывал звук шагов, но Арунделу показалось, будто он уловил нечто похожее на вздох облегчения.

Генри Винчестерский и впрямь перевел дух. Обращение Юстаса с Констанцией действительно могло рассорить их с Людовиком Французским.

– Все это лишь досужие рассуждения, друг мой, – повернулся он к графу. – Но вскоре тут появится Юстас, и мне надлежит оповестить его о появлении сына Матильды.

– Так принца ожидают в Винчестере?

И Арундел с волнением глянул на светлые силуэты своих дочерей в саду.

«Ну вот, скоро Юстасом будут пугать детей и юных дев», – подумал Генри Винчестерский.

Но тут внимание обоих привлек шум со двора, громогласные звуки труб, сообщавшие о прибытии значительной особы.

– Как говорится, помяни дьявола, – нахмурился Арундел, распахнув окно и выглядывая во двор.

Епископу было неприятно, что этот образец рыцарственности так отзывается о его племяннике. Впрочем, среди нормандской знати Юстас и впрямь пользовался далеко не лучшей репутацией, особенно с тех пор, как стал набирать в свои войска саксов. Одного из таких новоявленных командиров они и увидели, когда наблюдали, как во двор въезжают всадники в полном воинском облачении. На коттах[48] их красовалась эмблема принца – распахнувший крылья ястреб, – а возглавлял их высокомерный лысый воин в меховой накидке, с притороченной у седла внушительной саксонской секирой.

– Спрашивается, что делает в отряде его высочества этот бунтовщик Хорса? – подивился Арундел.

Епископ не ответил: вполне очевидно, что если саксы стали служить Юстасу, то и возглавлять их должен ктото из влиятельных представителей этого народа. А Хорса был очень известен и уважаем в их среде. С ним в отряды Юстаса пришло немало воинов. Но сейчас епископ смотрел не столько на Хорсу, сколько на появившегося в воротах Юстаса – и, более того, на его спутницу. Вот уж чего не мог ожидать Генри от своего мрачного уродливого родственника, так это появления в обществе такой красавицы, да еще столь оживленной и ведущей с принцем любезную беседу.

– Интересно, кто эта хорошенькая девица?

Арундел резко повернулся.

– Это леди Милдрэд Гронвудская. Она дочь моего друга барона Эдгара, и если принц задумал дурное…

– Успокойтесь, друг мой, – благодушно усмехнулся Генри Винчестерский, наблюдая, как принц спешился и помогает сойти с коня упомянутой леди. – Когда даме грозят неприятности, она не будет так непринужденно красоваться на всеобщем обозрении.

Но на лице Арундела читалось беспокойство:

– Леди Милдрэд еще слишком молода, чтобы отдавать отчет в своих действиях. И, клянусь ранами Христовыми, ей не следует находиться в обществе принца без надлежащей свиты. Одно скажу: барон Эдгар – мой давнишний друг, он крестный моего второго сына, и, памятуя о нашей дружбе, я сейчас же пойду и выясню…

Последние слова граф произносил, уже покидая покой. Епископ тоже вышел. Но когда он, важно шествуя, спустился по широкой лестнице в холл своего дворца Уолвеси, то застал Арундела скорее сконфуженным, а девушку подле него – вовсе не несчастной. Еще епископ с удовольствием отметил, как восхищенно она оглядывает холл его резиденции – стройные пучки поддерживавших своды колонн, полукруглые арки наверху, глянцевый лоск мраморных лестниц, скульптуры крылатых ангелов в стенных нишах.

К его преподобию приблизился Юстас и приник к руке.

– Храни вас Бог, дядюшка, – произнес он скорее весело, чем почтительно. И куда подевалась обычно присущая Юстасу бесстрастность? Он почти с насмешкой повернулся и посмотрел туда, где граф Арундел беседовал с Милдрэд Гронвудской и подошедшими дочерями графа. – Похоже, наш Уильям Сильная Рука примчался едва ли не вызвать меня на поединок за похищение прекрасной дамы, и вот теперь смущен и растерян, обнаружив, что леди прибыла по доброй воле и находится под моей опекой.

Епископ предпочел промолчать. Он не любил выказывать свои чувства, поэтому спокойно согласился принять на постой племянника и его спутницу, поскольку королевский замок в Винчестере еще не приведен в порядок после штурма его войсками императрицы и там, по сути, пригодны для жилья только казармы. Вот пусть туда и отправляется мятежный Хорса со своими людьми, – его преосвященство бросил недружелюбный взор в сторону сакса. Обычно дерзкий Юстас с неожиданной покорностью согласился. Похоже, и леди Милдрэд ощутила облегчение, когда надменный Хорса покинул Уолвеси. Юстас же пояснил епископу, что взял юную леди под покровительство после того, как сопровождавшие ее тамплиеры хотели вынудить девушку отправиться в путь по морю в шторм.

– Они вели себя грубо, не считаясь с ее собственными желаниями и страхом перед стихией. Я же предложил леди ехать в моей свите. К тому же она так желала отдаться под ваше покровительство, что даже храмовникам не удалось ее переубедить.

Епископ дивился про себя, видя племянника столь оживленным и веселым.

– Юстас, разумно ли вам было вступать в пререкания с тамплиерами изза девицы? – спросил он. И поспешил добавить, заметив, как стекленеют светлые глаза принца, как его лицо замыкается и становится суровым: – Но если вам удалось разрешить спор, то не вижу причины отказать в гостеприимстве дочери одного из наших верных сторонников. Ну а теперь представь мне саму юную леди.

Она и впрямь была прелестна: красиво очерченные губы, гладкая белая кожа, пышные волосы, мерцающие золотом и серебром, хрупкая и вместе с тем полная женской прелести фигура, которую не скрывали складки расшитого сюрко. А взгляд ее чемто напомнил епископу котенка, который еще не ведает, что такое страх. Да, подобная красавица могла поразить его мрачного, вечно замкнутого в себе племянника. Недаром он так смотрит на преподобного дядюшку, всем своим видом выказывая – это мое, попробуй только вмешаться!

– Позволю себе полюбопытствовать: где сопровождающие вас женщины? – обратился епископ к юной леди. – Разве барон Эдгар отправил в путь единственную дочь без приличествующих ее положению спутниц?

Она как будто смутилась, и это навело Генри на мысль, что Юстас открыл ему далеко не всю правду. Да и Арундел, похоже, чтото заподозрил.

– Милорд Юстас, извольте пояснить…

– Одну минуту, – вмешался епископ, стремясь уладить назревающую ссору. – Прежде я хотел бы пригласить леди Милдрэд стать гостьей в Уолвеси. Надеюсь, ей будет тут удобно и она с удовольствием проведет время в обществе старинных друзей ее отца и ваших прелестных дочерей, сэр Уильям. Вас же, Юстас, после того как вы отдохнете и смените дорожное платье, я жду у себя. Прибыло письмо от его величества, причем с такими вестями, какие вам необходимо узнать!

Последние слова епископ произнес столь многозначительно, что смог отвлечь племянника от саксонки. И когда позже Юстас явился в покои дядюшки, тот сразу поставил его в известность о прибытии Генриха Анжуйского, или Плантагенета, как тот сам себя величал.

Юстас помрачнел.

– Итак, явился этот вертопрах, которого некогда вы же и предложили в наследники английской короны.

– Это было давно, – поспешил заверить епископ. – Теперь же нам следует подумать, что сулит его приезд.

Юстас какоето время бурно дышал, но в его светлых глазах горел недобрый огонек, а тонкие губы кривились, отчего шрамы на подбородке словно отъехали в сторону и стали еще заметнее.

– Он не посмеет предъявить свои права! – произнес принц, по привычке натягивая до ушей черное бархатное оплечье.

– Так ли? Думаю, этот анжуйский коротышка не просто из родственных чувств явился на остров к дяде, который всегда поддерживал Матильду.

И епископ протянул Юстасу послание короля, который писал, что Плантагенет прибыл в Англию именно тогда, когда еще не улажены отношения с многими могущественными лордами и никто не ведает, чью сторону они примут.

Прочитав послание короля, Юстас резким движением смел со стола епископа бумаги и разложил большую карту Англии.

– Лестер, – Юстас обвел пальцем очертания владений Лестерского графа, – этот предпочтет не вмешиваться. Граф Честер – о, этот только добился перемирия с королем и не захочет рисковать покоем и положением, да и вражда с валлийцами удержит его от вмешательства. А вот от Херефорда действительно можно ожидать неприятностей, за ним нужно приглядеть. Так, графы Нортгемптон, Варвик и Дерби – они верны Стефану. Оксфорд – этот будет отсиживаться у себя и не посмеет никуда лезть. Иные… Нет, дядюшка, у этого щенка Матильды ничего не получится.

– Это не повод для тебя сидеть сложа руки и затевать куртуазные игры с прекрасной саксонкой, – сухо заметил Генри Винчестерский.

Юстас медленно повернулся к нему – он широко улыбался, но оскал его белых зубов выглядел недобрым, и глаза оставались холодны.

– А это вас не касается, дядюшка. Леди сама выбрала меня, и вам не следует вмешиваться.

Епископ смолчал, но в душе ощутил неприятный холодок и едва нашел в себе силы кивнуть в ответ на прощальный поклон принца.

«Только бы не случилось беды», – думал он, поворачивая колбу больших песочных часов – не столько для того, чтобы отмерить время, сколько в попытке успокоиться.

Увы, Юстас с самого рождения приносил семье одни неприятности. Еще ребенком он был маленьким чудовищем, злобным и нелюдимым, кусал нянек, ни с кем не общался, ни к кому не испытывал привязанности, жил, словно замкнувшись в собственном крошечном мирке. Почти до шести лет он не разговаривал, и родители сокрушались, что с ребенком не все в порядке, хотя и уверяли: мальчик все понимает и просто не желает говорить. Похоже, так и было, ибо в шесть лет Юстас вдруг заговорил, причем сразу так правильно и связно, что все только диву давались. Но его озлобленный нрав остался при нем. Его боялись собственные слуги, а няньки постоянно менялись, не желая ходить за столь злым и непослушным ребенком. Когда же принц подрос и пришло время отдать его на попечение мужчин, Стефану и Мод стоило немалого труда найти ему подходящих учителей. Однако Юстас оказался неожиданно способным учеником и с охотой погрузился в изучение всех рыцарских искусств – военное дело, верховую езду, шахматы, чтение и письмо. Другое дело, что он не выносил наставлений и не желал терпеть наказаний. Когда же один из наставников обошелся с мальчиком грубо, то десятилетний Юстас совершил свое первое убийство. Добыв гдето кинжал, он пробрался ночью в опочивальню обучавшего его воина, подкрался к спящему и заколол ударом в глазницу, столь сильным, что вогнал оружие прямо в мозг. После чего с недетской хитростью вложил окровавленный кинжал в руки другому воину. Если бы не его запачкавшаяся кровью одежда и оставленные следы, соседа погибшего предали бы казни. И хоть происшествие наделало шуму, все же королю с королевой удалось его замять.

С тех пор Юстас сам стал выбирать себе учителей и решать, у кого чему учиться. Но все же люди из окружения принца опасались его, он подчинял их, подавлял какимто особым магнетизмом, вселял страх. В итоге о нем поползли самые нелицеприятные слухи. Ничего конкретного – его родители следили, чтобы разговоры о принце смолкали, едва возникнув. И все же многие поговаривали, что если Юстас получит власть, то превратится в настоящего тирана.

А потом произошла эта история с Констанцией. Слух об этом всетаки расползался: не случайно и Арундел осмелился чтото намекать. Но даже он не знал всей правды. А вот епископу было известно, что его племянник, получив обратно неверную жену, заперся с ней в отдельном покое, и многие слышали крики принцессы. После этого ее срочно увезли и заперли в неприступной башне Оксфордского замка. Было сообщено, что принцесса больна. Но Генри Винчестерский знал, что сделал Юстас с изменницей: привязав неверную супругу на ложе, распяв ее, он раскалил на огне оловянную ложку и засунул ей в промежность. После этого Констанция помешалась. Она ни с кем не разговаривает, все время молчит и шарахается от каждого шороха. Правда, в последнее время ее состояние несколько улучшилось, но принцессу держат все время взаперти, дабы изуверство Юстаса не получило огласки.

Да, Юстас привык действовать посвоему, то есть противозаконно, жестоко и тайно. Эта таинственность внушала людям страх, но и некое почтение. Уважают того, кого боятся, – а Юстаса боялись многие. Даже сам всемогущий епископ Генри опасался племянника: ценил его ум, но помнил о том бесчеловечном чудовище, что таилось в душе принца. И такому человеку однажды достанется корона Англии? С одной стороны, Генри, как родич принца, желал его возвышения и всячески этому способствовал. С другой же… Недаром он первый выдвинул предложение, чтобы трон после Стефана, в обход прав Юстаса, достался юному Генриху Плантагенету. И хотя Генрих, если верить молве, истинный сын своей непреклонной матери, однако он не так изощренно жесток и не подстраивает людям коварные ловушки.

А ведь именно в такую ловушку попалась эта простодушная дурочка Милдрэд. Доверилась принцу, оставила собственный эскорт и охрану, оказалась полностью в его власти. И теперь, если ее не оградит от домогательств граф Арундел, мало надежд, что Юстас отпустит понравившуюся ему девицу.

Последние песчинки в часах упали, и епископ перевернул колбу. Приближалось время службы в соборе. Однако прежде чем начать облачаться в полагающиеся литургические одежды, епископ послал за одним из рыцарей своего окружения и приказал тому срочно отправиться на остров Уайт. Генри Винчестерский хотел разобраться, как вышло, что непреклонные тамплиеры отпустили с принцем леди, которую обязались охранять.

На следующий день, в четверг, умолкли до воскресенья все колокола. Но сам город гудел, будто пчелиный улей. Постоялые дворы были переполнены, на улицах шла бойкая торговля и одновременно большая уборка, как и положено в предпасхальные дни. Белились фасады домов, вывозились кучи мусора, хозяйки натирали воском деревянные ставни, разгоняли бродивших по улицам свиней. И конечно, отовсюду доносились запахи стряпни: женщины ставили тесто и закупали пряности для пасхальных пирогов, чтобы жжение во рту напоминало о страданиях Христа. Также в особых формочках изготовляли печенье в виде кролика, любимое детьми и взрослыми: этот пушной зверек с давних времен олицетворял изобилие и плодовитость. Детям рассказывали, что именно кролики прячут на Пасху крашеные яйца, которые молодежь и дети будут искать и дарить друг другу.

В этот четверг Милдрэд вместе с дочерьми графа Арундела отправилась в город. Пасхальный четверг считался днем милосердия, и девушки взяли с собой по кошелю для раздачи милостыни. Во время их отсутствия к Юстасу прибыл его капитан Геривей Бритто, с которым они надолго заперлись в покоях. После разговора с ним принц сначала был задумчив, потом собрался и отправился в собор, где в это время находились граф Арундел с дочерьми и сопровождавшая их Милдрэд.

Принц повел себя весьма любезно, даже смог увлечь Милдрэд от ее спутников, когда показывал ей гробницы саксонских королей. Их статуи составляли как бы еще один ряд колонн в боковом нефе, и девушка вместе с принцем рассматривала увенчанные каменными коронами изваяния королей Кенгильса, Кеневульфа, Эгберта. Там они неожиданно застали за молитвой Хорсу. Правда, при их приближении саксонский бунтарь тут же поднялся и ушел.

Едва он удалился, Милдрэд негромко сказала принцу:

– До сих пор не могу опомниться, что вы взяли на службу этого человека. Он возненавидел меня после того, как я отказалась выйти замуж за привезенного им невесть откуда потомка саксонских королей. Хвала Всевышнему, что Хорса отказался от своих планов ради службы вашему высочеству.

– Да, за Хорсой следует приглядывать, – согласился Юстас. – А как я могу держать этого смутьяна под наблюдением, если не назначив его главой моих саксонских отрядов?

– Так просто? – вскинула брови девушка, глядя вслед своему неприятелю, удаляющемуся среди мощных каменных столбов собора. И добавила на латыни: – Parturiunt motes, nascetur ridiculus mus[49].

– Что вы этим хотели сказать? – не понял Юстас.

– О, не обращайте внимания, милорд, – засмеялась Милдрэд. Ей не нравился Хорса, но она не желала ему зла, потому и словом не обмолвилась о том, что еще не так давно тот собирался, ни много ни мало, начать собственную войну против всех норманнов сразу.

Негромко переговариваясь, они двигались по огромному пространству длинного нефа собора, и Милдрэд не могла не восхищаться его мощью и красотой. Неф уходил далеко вперед, его стены покрывала старинная роспись, а чередование полукруглых высоких арок было так торжественно и величаво, что перехватывало дыхание. Юстас проводил девушку к уникальной крипте, нарочно построенной с таким расчетом, чтобы ее затопляло водой. Возможно, пояснил Юстас, затопление происходит само собой, вследствие того, что вода подмывает фундамент, но все же отражение огня в темной глубине смотрелось очень красиво. Поведал он и про библиотеку храма, где хранится труд саксонского ученого монаха Беды Достопочтенного, описавшего историю саксов в столь древние времена, что и представить трудно.

– И вы читали ее? – оживилась Милдрэд.

Она дивилась, как хорошо образован принц, ей было с ним интересно.

– Вы довольны, что поехали со мной? – вкрадчиво спросил Юстас.

Девушка одарила его улыбкой. И принц забыл, что безобразен, забыл, что он чудовище, увлекшее красавицу. Даже то, как она оперлась о его руку при выходе из собора, где их ожидали граф Арундел с дочерьми, обнаруживало ее доверие.

Прогуливаясь, они двинулись по пересекавшей весь Винчестер Хайстрит, столь широкой, что на ней могли разминуться две телеги. Здесь сохранились выложенные еще римлянами плиты, что делало ее чистой и красивой. Они рассматривали нарядное здание ратуши и большой каменный крест на площади перед ней. Пройдя весь город, они подошли к старому королевскому дворцу, ныне почти не обитаемому, но где попрежнему чеканили королевскую монету, и, среди грохота и шума, смотрели сквозь решетку, как для Англии куют пенни, а изпод ударяющих по матрицам молотов вылетают огненные искры.

Здесь Милдрэд опять увидела Хорсу. Он наблюдал за ними издали, но девушке не понравилась презрительная улыбка, с какой он на нее смотрел. Поэтому ей стало легче, когда они двинулись вдоль городской стены к недавно построенной епископом Генри лечебнице Святого Креста – длинному зданию из светлого камня, где находили приют больные и нуждающиеся, а также останавливались крестоносцы перед отправкой в Святую землю. Свернув в боковую улочку, они оказались в квартале кожевников, и девушки зажимали носики от вони, когда по шатким мосткам пришлось переходить через специально отведенные сюда каналы с мутной водой. А когда они вышли к кварталу мясников, юной Агате д’Обиньи вообще сделалось дурно при виде освежеванных туш и потоков крови. Было решено возвращаться в Уолвеси, к тому же ясное небо стало затягивать тучами. Пошел дождь – вначале мелкий, он стал быстро усиливаться, так что ко дворцу епископа они почти бежали под потоками воды.

В Уолвеси Арундела ожидал гонец. Переговорив с ним, граф изменился в лице и сообщил, что ему придется уехать.

– У графини Аделизы начались преждевременные роды, – пояснил он. – Когда дама в возрасте моей супруги, это внушает опасения. Поэтому мы с моими девочками немедленно начнем собираться в дорогу.

Этот неожиданный отъезд смутил Генри. Пока Арундел оставался в Винчестере, он мог положиться на него и не опасаться за судьбу дочери Эдгара. Сам же епископ не решался взять Милдрэд под свою опеку. И хотя того требовал его долг, Генри не желал портить отношения со столь непредсказуемым и непримиримым человеком, как Юстас.

Поэтому он и не вмешивался, на другой день заметив племянника и саксонку во дворе, когда грумы уже подводили к ним оседланных лошадей. Причем сопровождали их лишь несколько охранников, что указывало на намерение совершить обычную прогулку верхом. И это в Страстную пятницу, когда полагалось прекратить всякие увеселения и молиться!

– Я, кажется, не нравлюсь его преподобию, – сказала Милдрэд Юстасу, когда они выезжали из ворот Уолвеси. – Он избегает меня, а если смотрит, то только с осуждением.

– Не будьте к нему строги, – отозвался принц. – Священники тоже мужчины, и присутствие такой красавицы смущает их. Но сегодня дядюшка недоволен потому, что я решил прокатиться с вами в Страстную пятницу.

– Но, может, он и прав? Сегодня не тот день…

Да, день был не тот – серый, хмурый, без солнца и тепла. К тому же и принц вел себя не так любезно, как ранее, все больше отмалчивался, был мрачен. Стараясь разрядить обстановку, Милдрэд спросила его, какие вести привез с острова Уайт Геривей Бритто. Рассказ Юстаса был предельно краток. Сопровождающие Милдрэд были обескуражены, не обнаружив госпожи, храмовники возмущались, однако они торопились и вскоре отбыли. Говоря все это, принц помрачнел, и Милдрэд не стала расспрашивать более подробно.

Она отвлеклась, стала смотреть по сторонам. Они уже миновали пригород, вокруг виднелись пологие холмы, порой красиво увенчанные живописными буками, крышами усадеб или шпилем церквушки. Милдрэд с любопытством глядела на все, что встречалось взору: как местные женщины повязывают шаль, какие у них сабо, чтобы ходить по грязи, – не столь глубокие, как в краю болот ее родного графства, а часто даже без задников. Местные дома крыли не тростником, как в болотистом Денло, а дерном или плоскими круглыми плитками, очень тяжелыми на вид.

– А что вон там? – спросила Милдрэд, указывая на руины на дальнем холме.

– Некогда был замок некоего саксонского тана. Говорят, он вел не слишком праведную жизнь и был, по сути, язычником. Когда к власти пришли норманны и пленили его, церковники прокляли то место. Но, насколько я знаю, ваши соотечественники и впрямь не слишком почитали его святейшество Папу и зачастую путали языческие обряды с христианскими. Даже имя нашего знакомого Хорсы – это ли не дань старым языческим традициям?[50]

– Хорса назван в честь древнего воителя саксов, – заметила девушка.

Но Юстас не отвечал, глядя на руины, выступавшие среди зарослей.

– Не желаете ли проехаться туда? – неожиданно предложил он. – Люди там не селятся, однако я слышал, там и поныне есть старое дерево, к которому местные жители приносят свои подношения и просят старых богов оказать им милость.

И он пришпорил своего жеребца, сворачивая на старую, поросшую травой дорогу.

Мало что так любила Милдрэд, как хорошую скачку. Поэтому она с охотой пустила коня вскачь за принцем и через миг уже обогнала его на повороте, посылая скакуна шенкелями вперед. При этом она не заметила, как Юстас на миг задержался, сделав знак свите отстать.

Под топот и свист в ушах дорога мелькала под копытами коня, потом вокруг потянулись заросли. Тропа все сужалась, ветви нависали, вынуждая уклоняться. Но вот света стало больше, они выехали к руинам и огляделись.

От некогда построенной башни осталась лишь одна стена, торчавшая к серому небу, как острый зуб. Было очень тихо – только пофыркивали после скачки лошади да сновавшие в кустах кролики кинулись врассыпную, прячась между камнями.

Юстас с воодушевлением подумал, что тут они одни. Совсем одни. Милдрэд тоже обратила на это внимание.

– А где же наши стражи?

Он не ответил, вместо этого указав на заросли терна. Они уже покрылись цветами, напоминавшими белую пену, и ограждали значительное пространство за руинами. Однако в одном месте ветки были подрезаны так, что образовывали некое подобие арки.

– Там, если хотите посмотреть, находится огромный бук, которому поклоняются суеверные местные крестьяне.

– О, языческие суеверия тут, совсем недалеко от Винчестера? Куда же смотрит его преподобие епископ?

В ее голосе слышались веселые нотки. Она подъехала к самой арке среди терна, но так как та была недостаточно высока, спешилась.

Юстас проглотил ком в горле, сердце его забилось. Соскакивая с коня и перекидывая ногу через круп, Милдрэд зацепилась полой нижней туники за луку седла, и пока спускалась, ее подол все выше поднимался. Сначала открылась лодыжка над расшитым полусапожком, потом сгиб колена, обтянутый тонкой вязки бежевым чулком, отчего нога выглядела почти обнаженной. Когда девушка уже стояла на земле, оказалось видно ее стройное бедро до самой подвязки. Но в следующий миг длинный шлейф сюрко соскользнул с крупа коня и опал, скрыв столь заманчивую картину от глаз Юстаса. Милдрэд быстро оправила подол, оглянулась на принца и, вспыхнув, поспешила отвести взгляд. Потом склонилась и вошла под сень терновой арки.

Юстас не шевелился. Во рту у него стало сухо, тело напряглось, в ушах пульсировала кровь. Какая ножка… Его воображение живо дорисовало все остальное. И еще он подумал, что они тут совсем одни. Милдрэд сама поехала. Все ее улыбки, добросердечное и непринужденное обращение – неужели он не понимает, что нравится этой леди? Неужели ведет себя, как наивный юнец, не замечая ее расположения? Да, он урод, но ведь он принц Англии. А что, как не власть, составляет суть привлекательности мужчины?

Юстас рывком соскочил с коня и шагнул под терновый свод.

Милдрэд стояла, заложив руки за спину, и разглядывала огромное, еще только начинавшее покрываться зеленью дерево, на корявых ветках которого чего только не было навешано: сделанные из соломы игрушки, ленты, пояса, гирлянды цветов.

– Старые традиции, столь древние, как, наверное, и сама Англия, – проговорила девушка, заслышав его приближающиеся шаги. – Как думаете, если подобные поверья существуют столько времени, может, в них чтото и есть?

Она повернулась к Юстасу, и ее улыбка стала застывать.

Он отвечал ей странным взглядом, без той замкнутости или отстраненности, к которым девушка уже стала привыкать, – не мигая, и в глазах его отражалось нечто наводящее жуть. Лицо под черным капюшоном побледнело, отчего еще четче проступили изъяны на коже, рот кривился в некоем подобии улыбки. Милдрэд нашла его вид ужасным и ощутила беспокойство.

– Поверья?.. – хрипло выдавил принц – Ах да. Языческие сказки. Я понял, что в глубине души вы все же язычница, как и многие саксы. Но мне нравится в вас это, Милдрэд. Ваше непризнание норм, ваша свобода и готовность решиться на чтото, что непозволительно другим. Ибо вы особенная, моя красавица. Такой я и возжелал вас.

Он сделал к ней всего один шаг, и девушке захотелось бежать, скрыться. Этот вежливый, но немного замкнутый принц сейчас не походил на себя и пугал ее. Только воспитанная с детства привычка следить за собой и оберегать достоинство удержала ее на месте.

– О чем вы, милорд?

Он быстро подошел, схватил ее за плечи и встряхнул, словно думал, что так она лучше поймет.

– Не притворяйтесь! Вы ловкая и хитрая девушка, вы кокетничали со мной, добиваясь моей любви. И думаете, я позволю вам посмеяться надо мной?

Милдрэд отпрянула.

– Вы не ведаете, что говорите.

Он смотрел на нее и улыбался. Он был ужасен. Изпод его неизменно вежливого спокойствия вдруг проглянуло чтото жестокое, чуждое, страшное. Тяжело дыша, он смотрел на нее, зрачок его расширился от волнения, и глаза стали казаться черными.

– Разве вы не завлекали меня с первого дня нашего знакомства? Вы улыбались, вы предпочитали мое общество обществу других.

Милдрэд все еще надеялась, что это недоразумение. Бесспорно, мужчины говорили с ней о любви, но ее положение всегда позволяло ей чувствовать себя защищенной. И если Юстас… Если сын короля влюблен в нее, то она должна иметь на него известное влияние.

Она изо всех сил постаралась сохранить самообладание, придать лицу и взгляду привычный мягкий задор: ведь этот разговор не может быть чемто иным, кроме обычного признания в любви. А Юстас выглядит так потому, что он вообще странный.

– Милорд, мне жаль, если вы неверно истолковали мое почтение и приветливость. А теперь давайте все забудем и уедем отсюда. Это дурное место. И вы пугаете меня.

– Пугаю? А ранее?

– Не будем говорить о том, что было ранее. И… Когда же наконец появится наш эскорт? – с волнением стала озираться она.

Юстас на миг опустил голову, а когда поднял, то его белые зубы так сверкнули в жуткой улыбке, что это больше напоминало оскал зверя.

– Никто сюда не приедет. Мы здесь вдвоем. И я хочу вас! Здесь же, сейчас!..

Дальнейшее произошло стремительно. Как в жутком сне, Милдрэд увидела его совсем близко – одной рукой он охватил талию девушки, а другой приблизил ее голову к себе и стал целовать. Замершая, оглушенная, она не сопротивлялась, но уже через мгновение стала вырываться, бить его по голове и плечам, уворачиваться. Тщетно – она и не подозревала, насколько он силен. Ей хотелось закричать, завизжать, но от ужаса голос пропал. А Юстас гнул ее как тростинку, пытаясь повалить, пока они оба не упали, и он оказался сверху, придавив ее собой. С ужасом Милдрэд ощутила, как он покрывает поцелуями ее шею и лицо. Девушку едва не замутило от отвращения, она хотела кричать, но только стонала и давилась глухими рыданиями.

В какойто миг он приподнялся, она увидела над собой его искаженное лицо, покрытое струпьями, с кровоподтеком у рта. Ее передернуло от отвращения, и она плюнула в это лицо.

Юстас замер.

– Никогда, – твердо и упрямо выдохнула она. Ее глаза светились презрением. И добавила: – Чудовище!

Принц ощутил болезненный укол в груди. Чудовище – он слышал это слово с детства. Все говорили о нем так – отец, мать, жена, слуги. И вот теперь она. И больше не было тепла в ее глазах. Ну что ж. Он и поступит, как чудовище. Он возьмет ее как зверь, он сгрызет ее, против воли, как волк получает лань. От нее ничего не останется.

Он стер плевок и засмеялся сухим смехом, который перешел в демонический хохот, громоподобный вначале, потом даже с какимто повизгиванием. И вдруг сильно ударил ее по лицу. Потом еще раз, еще…

Ее голова моталась из стороны в сторону, но она не издавала ни звука. Это разъярило его еще больше, но и возбудило сверх всякой меры. Он схватил ее, поволок, как тряпичную куклу. Она казалась ему сломанной игрушкой, но покорной, уступившей. Юстас тащил свою добычу, глухо рыча, сам не понимая, отчего мечется. Опомнился у каменных руин старой башни – здесь некогда приносили человеческие жертвы. Вот и он сейчас овладеет ею, потом перережет горло, и никто ни о чем не узнает. Это будет его жертва тому темному, кто таится в нем, тому, кто не позволяет никому – даже ей! – произносить это мерзкое слово… Его второе имя – чудовище!

У него уже не было сил сдерживаться. Он бросил ее на россыпь камней, стал лихорадочно теребить завязку штанов. Девушка лежала как неживая, но едва он стал задирать подол ее платья, очнулась, вскинулась – и ему вновь пришлось повалить ее на землю ударом. Потом он рванул ее сюрко у горла – плотная ткань не сразу поддалась, а ему так хотелось добраться до ее тела, ощупать ее кожу. Он урчал как зверь, когда мял ее грудь… такую тугую, упругую, податливую. Юстас даже не замечал, что она сопротивляется, ловит его руки, выгибается, почти сбрасывая его. Но он все же примял ее под себя, стал раздвигать сильным коленом ее сведенные ноги.

– Нет! – она все же закричала, чувствуя, что он одолевает, схватив его за волосы и стараясь оторвать от себя его лицо, уворачивалась от лихорадочных поцелуев. – Не смей кусать меня! Мерзость! Убью тебя!

И вдруг ощутила под шарившей вокруг ладонью чтото твердое, грубое и острое. Едва осознавая, что делает, она сжала камень в руке и изо всех сил ударила Юстаса по голове. Еще раз, еще.

Когда он обмяк, она не сразу поняла это и лишь ощутила, что ей стало легче. Скинув его с себя и вскочив, Милдрэд хотела бежать, но не могла сдвинуться с места. Оцепенев от страха, она смотрела на окровавленный осколок камня у себя в руке и неподвижного принца на земле. Он лежал, уткнувшись лицом в каменистую насыпь, капюшон спал с его головы, и волосы на затылке были темными от крови.

– О небо! Я убила его!

От ужаса у нее пошла кругом голова, ноги ослабели, и она опустилась на колени подле насильника, какого недавно так жаждала убить. Теперь же понимала лишь одно: если она и впрямь лишила его жизни, то убьют ее саму.

Милдрэд не помнила, сколько просидела подле принца, глядя на его окровавленную голову и пытаясь собраться с мыслями. С одной стороны, она защищалась, но с другой, если она убила Юстаса, то… Ей ведь даже некуда идти. На ее руках кровь, ее поймают, погубят, уничтожат, казнят самой жуткой и позорной казнью, какая только может существовать.

Но разве она сможет жить, сделавшись убийцей? У нее была такая спокойная налаженная жизнь, ее все любили и баловали, и сама она старалась всем приносить радость. И вот в ее жизни появилось это. Мир рухнул – если в ее жизнь пришли насилие и смерть, то ей самой, Милдрэд Гронвудской, в этом мире нет больше места!

От этих сумбурных и полных отчаяния мыслей ее отвлек стон. Она вздрогнула и поглядела на доселе неподвижного принца. Он пошевелился, он приходил в себя. Значит, жив!

Вместе с ним чтото ожило в душе девушки. Какой бы ужас ни внушала ей мысль о смерти Юстаса, живой он был не менее страшен.

Вскочив, она кинулась туда, где паслись оставленные лошади. Быстро взобравшись в седло, Милдрэд только на миг оглянулась и, видя, что Юстас пытается привстать, пришпорила коня. Она не знала, куда поедет – в разорванном сюрко, без сопровождающих, без охраны, совсем одна в этом незнакомом месте. Но в этот миг она хотела лишь одного: умчаться подальше от того чудовища, какое открылось под замкнутой личиной принца Юстаса.


Глава 9


Епископ Генри только удивленно выгнул густые брови, когда ему сообщили, что принц вернулся без спутницы, да еще и с перевязанной головой. А когда Генри отправился в покои племянника и постучал, тот просто послал его к дьяволу.

От Юстаса вполне можно было ожидать подобного обращения, поэтому дядя предпочел не настаивать, а расспросить его спутников. Те отвечали неохотно. Оказывается, принц уехал с девушкой к старым развалинам на холме, велев им дожидаться в стороне. Они и ждали – до тех пор, пока не увидели, что леди Милдрэд вынеслась на коне из леса. Без Юстаса. Поглядев в их сторону, она стремительно поскакала прочь. Охранники выждали еще какоето время, потом решили ехать на поиски принца. И обнаружили его среди развалин, причем голова Юстаса была разбита, его мутило, и чувствовал он себя ужасно. Однако тут же приказал вернуть беглянку. Куда там! Девушки и след простыл. А Юстас сам нуждался в помощи, поэтому они перевязали его и повезли в Винчестер. Причем принц уже повелел Хорсе и Геривею обшарить всю округу и непременно разыскать саксонку.

Генри еле сдерживал гнев. Итак, то, чего он опасался, случилось. Юстас посмел повести себя с дочерью Эдгара Гронвудского, как с обычной девкой. И как теперь замять эту историю? Похоже, красотка оказалась прыткой особой – угостила королевского сына камнем по голове и скрылась. И теперь все зависит от того, как она поведет себя в дальнейшем. Если сообразит просить убежища в одном из ближайших монастырей, то Генри еще сможет уладить дело. Но если она обратится к комуто из лордов? А ведь в Винчестер должны прибыть на Пасху графы Дерби, Оксфорд и Лестер. Эти вельможи верны Стефану, но никто из них не симпатизирует Юстасу, и могут возникнуть неприятности.

– Пусть девушку продолжают искать, – приказал епископ.

Более того, он сам отправил своих людей на поиски саксонки, повелев в случае успеха спрятать ее в одной из окрестных обителей и держать там под стражей. Ах, если бы не Страстная пятница, если бы он не был так обременен делами!.. Да, от милого племянничка одни проблемы!

Когда Генри опять решил навестить принца, у дверей того стояли стражи, всем видом выказывая решимость никого не пропускать. Между тем епископ слышал, что изза двери доносятся звуки, более всего похожие на рыдания. Даже чтото загрохотало, как будто Юстас крушил мебель. Генри чуть поморщился – в покоях принца каждый столик, каждая скамья украшены затейливой резьбой и инкрустациями ценных пород дерева, а этот все переломает!

– Позволь направить к тебе лекаря, Юстас, – крикнул епископ через дверь. – Ты ранен, тебе требуется помощь.

В ответ послышалась ругань и новый грохот.

Страстная пятница – день распятия и смерти Иисуса Христа. Люди шли в храм молиться и оплакивать гибель Спасителя на Голгофе. Во многих домах гасили огни, чтобы вновь разжечь только в субботу. В этот день нельзя шуметь и ликовать, запрещается шить и заниматься полевыми работами, даже торговля замирает.

Дворец епископа вплотную примыкал к собору. Генри уже начал собираться на службу, когда ему доложили о прибытии отправленного им ранее на остров Уайт гонца – рыцаря по имени сэр Жос. Тот выглядел усталым и грязным после проделанного пути, но Генри принял его в своих личных покоях, несмотря на то, что обляпанные глиной сапоги гонца пятнали его ворсистый ковер. Более того, епископ самолично протянул ему кубок с вином и ждал, пока Жос его осушит.

– А теперь рассказывай.

Сэр Жос чуть кивнул, с сожалением поглядев в опустевший кубок.

– Милорд епископ, дела весьма… Весьма странные, я бы сказал. Принц велел убить их всех – и храмовников со стражей, и всю свиту миледи. Дело было поручено Геривею Бритто, и тот справился неплохо – если тут уместно подобное выражение.

– И храмовников? – медленно переспросил епископ и прикрыл глаза. О, раны Господни! Не хватало им еще неприятностей с тамплиерами!

Судя по рассказу Жоса, Геривей справился с поручением умело, и посыльному епископа сначала просто сообщили, что все спутники миледи уже отбыли. Об этом поведал сенешаль замка Карисбрукс. Тогда Жос решил побродить по округе и расспросить людей. Он понимал, что в столь бурную погоду корабль не мог уплыть по Каналу, да и помнил разговоры о повреждениях «Святого Иакова», требующих ремонта. Однако корабля и впрямь нигде не было заметно. Жос отправился в портовый кабачок, угостил там пивом парутройку рыбаков, и они поведали, что «Святой Иаков» отвели подальше в одну из бухт и там спалили. Даже дети бегали смотреть, как он горит. Людям ведь рты не заткнешь.

Вооруженный этими сведениями, Жос вернулся в Карисбрук и от имени лордаепископа еще раз хорошенько потряс сенешаля. И тот признался: люди Геривея порубили всех, едва только принц с девушкой отчалили. Ночью тела отнесли в пустынное место и закопали, а потом пустили пастись там овец, дабы и места захоронения никто не смог найти.

– Ты хорошо справился, Жос, – вымолвил наконец епископ. – Теперь иди отдыхай. Но знай: вскоре я потребую заменить на острове сенешаля, причем буду рекомендовать на это место тебя. С условием, что ты проявишь смекалку, когда тамплиеры начнут допытываться, куда делись рыцари их ордена.

Такие вопросы следует решать безотлагательно. Но надо же, каков Юстас! Нагадил, щенок, а ему, служителю церкви, одному из виднейших людей Англии, придется прибирать за ним.

Епископ вышел из своих покоев, едва не дрожа от гнева. А у дверей Юстаса вновь наткнулся на скрещенные копья охранников. И попрежнему из покоев доносились сдавленные рыдания принца, да еще Хорса с мрачным лицом стоял в переходе.

– Что? Неужели до сих пор не нашли девчонку?

Хорса молчал, только надменно вскинул лысую голову. Шрам в уголке рта кривил его губы, отчего создавалось впечатление, что сакс усмехается. Но епископ заставил себя сдержаться. Что ж, хорошо, если у его племянника столь верные слуги. Даже этого закоренелого мятежника смог подчинить.

Зато с замеченным во дворе Геривеем епископу было легче столковаться: тот жаждал пробиться в круги знати и стремился заручиться поддержкой влиятельного Генри Винчестерского. Епископу не слишком нравился этот убийца, рвущийся в лорды, но он сделал ему знак приблизиться. И словом не упомянув события на острове Уайт, Генри указал на рослого гнедого жеребца, приведенного людьми Геривея. Несомненно, на этом коне сегодня уехала с принцем девушка. Но где же она сама?

– Мы заметили его у торговцев шерстью, направляющихся в Винчестер, – с охотой пояснял Геривей. – Большой обоз с шерстью, много возов, много верховой охраны. Ну а под одним из торговцев этот жеребчик. Оказалось, толстосумы купили коня у самой леди Милдрэд. Она подъехала к ним и предложила его на продажу.

– Так у нее теперь есть деньги? И она может податься куда угодно?

– Торговцы заявили, что она направилась в сторону Ромсейского аббатства, – успокоил Геривей.

Аббатство Ромсей было самым крупным на юге Англии, и, возможно, саксонка рассчитывает укрыться там. Генри это устраивало: в случае надобности тамошняя настоятельница беспрекословно вернет ему девицу. Поэтому, когда Геривей добавил, что собирается доложить принцу о месте пребывания леди Милдрэд, Генри остановил его.

– Повремени, я сам попробую разобраться. Никуда эта саксонка от нас не денется. А Юстас сейчас в таком состоянии, что… Вот тебе мой совет, Геривей: пусть к его высочеству приведут женщину. Подберите для него на улице девку, и желательно светловолосую.

Это был странный совет от духовного лица, собирающегося на службу, дабы увещевать мирян. Но, в любом случае, в этот вечер Генри хорошо справлялся со своими обязанностями, пусть мысли его были далеко. Щенок Юстас просто не понимал, к каким неприятностям для него может привести эта история. Конечно, за годы войны разбой и беззаконие стали привычными в Англии, но тем не менее власть имущие не должны подавать пример подобных действий, дабы не лишиться поддержки тех, на кого хотят опереться. Нет, Генри надо было самому разобраться в случившемся. А для этого дочь Эдгара Армстронга необходимо скорее разыскать и взять под присмотр.

Однако когда к вечеру из Ромсея явились посланцы, его ждало разочарование: девушка там не появлялась.

Так прошла ночь – самая темная и печальная ночь перед Пасхой. На следующий день выглянуло солнце. А во дворец епископа прискакал гонец от короля с посланием для принца Юстаса. Генри даже обиделся, что его августейший брат прислал посыльного не к нему – своему советчику, а к этому неуравновешенному мальчишке. Поэтому он и повел себя с посыльным столь властно и непреклонно, что гонец не осмелился не отдать ему письмо для принца. Епископ принял свиток с печатью Стефана, решительно сломал воск и пробежал глазами строчки. Король срочно вызывал сына в Оксфорд, и отправиться тому надлежало незамедлительно. Стало известно, что Давид Шотландский готов поддержать племянника в его военном походе на Англию, а преданные сторонники анжуйской партии – Глочестер, Херефорд, Солсбери – уже созывают своих рыцарей. И если Генрих Плантагенет и Давид Шотландский ударят с севера, Бигод поднимет мятеж на востоке, а Глочестер и Херефорд двинутся к ним с юга… У епископа стали расплываться буквы перед глазами, а руки задрожали так сильно, что свиток зашуршал.

Несмотря на свою внушительную комплекцию, он почти вбежал в прихожую племянника.

– Юстас! – заорал он. – Юстас, послание от короля! Немедленно впусти меня!

Сначала не было никакого ответа, но потом за дверью послышалось движение. Наконец тяжелая створка приоткрылась, и шагнувший было вперед Генри отступил, пропуская выскользнувшую навстречу женщину. У нее было опухшее от побоев лицо, глаза совсем заплыли, и двигалась она сгорбившись, както странно переваливаясь и прижимая к груди остатки разорванной одежды. Плакать не смела, лишь негромко всхлипывала. Епископ сокрушенно покачал головой, но сразу же забыл о ней, едва переступил порог.

В комнате царил разгром: перевернутая мебель, разбитые в щепы стулья, со стен сорваны гобелены, с высокого ложа свисают остатки полога. Кругом следы блевотины и крови, тяжелый запах. Сам Юстас стоял у раскрытого окна, заложив руки за спину. Он выглядел почти спокойным, даже перевязанная голова была вскинута с какимто высокомерием. Это особенно разгневало епископа.

– Мальчишка! Щенок! Ты что вытворяешь! Мои люди были на острове Уайт и вызнали, что ты наделал. Как ты смел пролить кровь на Страстной неделе? Как смел расправиться с тамплиерами? Ты гадишь везде, где бываешь, не задумываясь о последствиях. Не думая о грехах!

– Вы замолите мои грехи, дядюшка, – спокойно ответил принц.

Епископ даже отступил. Юстас выглядел ужасно: щеки запали, белая повязка на голове подчеркивала сероватую бледность кожи, на которой особенно четко выступали болячки. Но наиболее страшны были его неподвижные водянистые глаза: он глядел перед собой, не мигая, и во взоре его скрывалось нечто холодное и жуткое. Равнодушие, за которым таилась ненависть ко всему свету и способность не остановиться ни перед чем.

Генри Винчестерский постарался подавить охватившее его омерзение и почти насильно вручил принцу послание короля.

– Читай.

Отойдя в сторону, он брезгливо обогнул измаранные, скомканные гобелены и поднял один из валявшихся тяжелых стульев. Епископа не держали ноги, ему необходимо было успокоиться, чтобы найти силы переговорить с Юстасом.

– Я не могу сейчас уехать, – с ледяным спокойствием сказал тот, ознакомившись с содержанием письма.

Епископ лишь чуть шевельнул своими густыми бровями.

– Тогда ты негодный принц, и я не зря советовал лордам подумать о молодом Плантагенете.

Светлые, будто незрячие глаза принца слегка потемнели – зрачок начал расширяться, как всегда бывало, когда Юстас гневался.

– Я бы советовал не упоминать о том, что я имел милость забыть.

– Имел милость? Или ты уже считаешь себя монархом? В то время как ты измаран глупостями и подлостями настолько, что за тебя не встанет ни единый английский лорд?

Дядя и племянник мерили друг друга взглядами. Епископ признавал, что взгляд Юстаса трудно выдержать, но знал и то, что правота на его стороне. И сейчас принц первым отвел глаза. Тогда епископ заговорил:

– Ты уедешь, и незамедлительно. Я выставлю тебя вон. Только так я могу отделаться от такой чумы, как ты. И так я могу оказать услугу Стефану и Мод, раз уж они единственные, с кем ты считаешься.

– Я должен разыскать Милдрэд, – глухо произнес Юстас.

– Да, ее нужно разыскать, – согласился епископ. – Но тебе сейчас не до этого. Ты должен быть с королем, чтобы силой оружия доказать свое право на трон. А эта девушка… Предоставь мне заняться ее поисками.

– Но, дядя, – впервые породственному обратился Юстас к епископу. – Дядя, неужели вы не понимаете – после всего, что я натворил, я не могу отказаться от нее? Она нужна мне! – добавил он с вызовом.

Генри вспомнил вышедшую из комнаты изувеченную шлюху и нахмурился. Казалось, Юстас угадал его мысли.

– Вы прислали ко мне какуюто мразь. А леди Милдрэд… Она ангел.

– Странные у тебя понятия об ангелах, – покосился Генри на перевязанную голову племянника. И вдруг вспылил: – Ты понимаешь, что Милдрэд – дочь одного из самых почитаемых в Денло лордов? Да узнай Эдгар Гронвудский, как ты поступил с ней… Его сейчас нет в Англии, но рано или поздно он узнает, и тогда… Этот человек несметно богат, он почти храмовник, все эти рыцари в белых плащах станут на его сторону, а с ними не поспоришь. Более того, как мне донесли, Эдгар примирился наконец с Гуго Бигодом, и если эти двое объединятся, то мы можем считать Восточную Англию потерянной для Стефана. Эдгар носит прозвище Миротворца, но я его знаю много лет, и поверь, изза своего единственного ребенка он может стать первым врагом Блуаского дома. Поэтому нам надо сделать так, чтобы девушка молчала о случившемся. В любом случае, клянусь истинной верой, я сделаю все, чтобы малышка Милдрэд не смогла тебе навредить. А теперь уезжай. Господом Богом и Его Пречистой Матерью заклинаю – поспеши в Оксфорд. Ибо если ты не поможешь отцу, если не станешь подле него в трудную минуту… Тогда ты и принцем не имеешь права называться.

Своим напором и увещеваниями епископу все же удалось повлиять на племянника. По крайней мере, тот велел начать сборы в дорогу. Со стороны было похоже, что он очнулся – его распоряжения были лаконичны и уверенны, он давал точные приказы и уже через час был готов отправиться в путь.

Когда большой отряд, возглавляемый Юстасом, покинул Винчестер, епископ вздохнул с облегчением. Но в городе остался Хорса, который разослал своих людей по округе, расставил у каждых ворот города, приказав оглядывать всех женщин – а вдруг саксонка все же появится? Она не знает окрестностей и вряд ли пустится в путь в одиночестве, скорее предпочтет вернуться.

Епископ слышал эти наказы и счел разумными. Хотя такого усердия от этого мятежного сакса не ожидал. Случайно столкнувшись с Хорсой, Генри жестом приказал ему приблизиться. Тот подошел, как злая собака, – смотрел исподлобья, разве что клыки не показывал.

– Вы слывете защитником своего народа, Хорса, – изрек Генри, уже облаченный в парадную ризу и высокую раздвоенную митру. – И вот вы готовы травить соотечественницу ради прихоти нормандского принца. Как это называть?

В рыжеватых прищуренных глазах Хорсы зажегся недобрый огонек.

– В любом стаде есть свои худые овцы. И эта девушка одна из таковых. К тому же она дочь моего врага Эдгара. Уже одно это заставляет меня забыть, что мы с ней из одного племени. Ха! Соотечественница! Думаю, только такой, как Юстас Блуаский, и сможет надеть на нее узду и укротить. И я помогу ему в этом!

Вечерело, на небе зажигались яркие звезды. Сотни людей стекались к Винчестеру. Приближалось время навечерия Пасхи – главного богослужения, когда возжигался пасхал[51], когда люди начинали верить в спасение и воскресение.

Стоя в толпе прихожан, Милдрэд изпод грубого коричневого капюшона разглядывала сдвоенные башни Западных ворот Винчестера. Толпа медленно двигалась к ним, и девушка, таясь за спинами людей, осторожно приближалась к высокой арке входа. Это были не первые ворота, через которые она пыталась проникнуть в город. До этого она попробовала было пройти в ворота Уолвеси, но увидела у епископской резиденции Хорсу и отступила, сообразив, что Хорсу следует избегать.

И теперь, смешавшись с толпой торопившихся на богослужение окрестных жителей, она желала одного: проникнуть в город незаметно.

Рядом с ней шла молодая семья: мужчина нес ребенка, еще двое малышей двигались следом, держась за юбки его жены. Женщина все время ахала, боясь потерять в толпе детей. Милдрэд решилась обратиться к ней:

– Давайте я поведу одного из них. Мы будем идти вместе, и я присмотрю за ним.

Она говорила на саксонском, и женщина, не признав в этой просто одетой прихожанке знатную леди, искренне поблагодарила ее. Так все вместе, как одна семья, они и вошли под глубокую арку ворот. По обе ее стороны стояли стражники с высоко поднятыми факелами, при свете которых оглядывали вновь прибывавших. Милдрэд прошла мимо, чуть склоняясь и чтото говоря державшему ее за руку малышу. Так они влились в поток верующих, направлявшихся по Хайстрит к темневшему на фоне звездного неба огромному собору.

Ранее леди Милдрэд во время пасхальной мессы занимала одно из самых почетных мест в церкви, что поближе к алтарю. Теперь же она была рада, что вместе с попутчиками смогла устроиться среди прихожан недалеко от главного входа в собор. Служба еще не началась, люди располагались кто где, а сновавшие среди них монахи продавали тоненькие восковые свечки. Милдрэд тоже купила себе одну, в ожидании службы вспоминая все, что произошло с ней за последнее время.

Она вынеслась на дорогу и увидела, как встрепенулись ожидавшие их с принцем охранники, но тогда была слишком напугана, поэтому просто помчалась прочь, однако, вскоре поняв, что ее никто не преследует, постаралась укрыться в зарослях на опушке леса. Отсюда, изза кустов, она видела, как поехавшие за Юстасом стражи вернулись вместе с ним. Милдрэд проводила их взглядом. Вернуться она не могла, но и ехать в одиночестве невесть куда тоже было невозможно.

Для нее выдался сложный день. Таясь в зарослях, она ломала голову, как же теперь поступить, и тут же отбрасывала каждое из возможных решений. Продав торговцам лошадь, она заодно расспросила, куда ведет дорога, узнала про Ромсейскую обитель и направилась было в ту сторону, но едва торговцы исчезли из вида, вновь укрылась в зарослях. Теперь у нее были деньги, но это не решало проблемы. Ранее о ней заботились другие, ее оберегали, стремились услужить. Теперь же она осталась одна, причем винить могла только собственную глупость, изза которой доверилась этому ужасному принцу и лишилась охраны.

Вскоре ей вообще сделалось не по себе: из своего укрытия она стала замечать на дороге охранников с эмблемой Юстаса. Значит, ее ищут. Люди сына короля могут зайти в любое жилье, в любую ферму или усадьбу, и никто им не воспрепятствует. Стало быть, куда бы она ни поехала, везде ее подстерегает опасность. И тогда Милдрэд сообразила, где может укрыться: там, где этот ужасный Юстас набросился на нее.

Среди забытых руин она и провела остаток дня и всю ночь. Это было ужасно: глухая тьма, шорохи в кустах заставляли Милдрэд вздрагивать от каждого звука. Она гнала мысль о том, как ей страшно, как она замерзла и проголодалась. Она молилась и молилась, изнемогая от усталости, дрожа от страха и холода, вверяя свою судьбу небесам.

В какойто миг, когда уже стало светать, она опустилась на траву… а когда проснулась – солнце стояло уже в зените. И тогда она решила, как поступить. Ей надо вернуться в Винчестер и встретиться с епископом Генри. Только всемогущий брат короля, давний покровитель ее семьи, может обеспечить ей защиту.

Но она отправилась в путь не сразу. Желудок сводило от голода, но она упорно оставалась на месте, ожидая наступления темноты, когда легче пробраться незамеченной. Потом ее внимание привлек внушительный отряд копейщиков, спешно пронесшийся мимо. Милдрэд вглядывалась, прячась в кустах, пока не рассмотрела предводителя воинов. Черный капюшон, длинный черный плащ, знак раскрывшего крылья ястреба на котте поверх доспехов. Юстас!

Пришла даже ужасная мысль: а вдруг Юстас пожелает заехать сюда? Теперь он, с его пустым застывшим взглядом и невероятным коварством, казался Милдрэд почти демоном. Однако ее попрежнему никто не тревожил, и оставалось только дождаться сумерек. И лишь когда стемнело, она решилась приблизиться к городу, купила простой плащ и, укутавшись в него, двинулась с толпой прихожан к Винчестеру.

От воспоминаний Милдрэд отвлекло движение перед входом в собор. Привстав на цыпочки, стараясь заглянуть за плечи толпившихся вокруг, она увидела двигавшуюся ко входу в храм процессию, но осталась на месте, даже заметив сверкавшую островерхую митру епископа Генри. Нет, так просто ей не удастся подойти к нему: она уже стала осторожнее и поняла, что не следует раньше времени привлекать к себе внимание.

Пасхальное богослужение начиналось с «литургии света»: древнего обряда, вызывавшего у верующих особое благоговение. Перед порталом храма развели костер, от которого сам епископ зажег высокий пасхал – символ воскресения Христа. Тут же зазвучало песнопение, люди оживились, и Милдрэд тоже подняла очи к небу.

– Господи Всеблагой и Правый, не оставь меня, – шептала она. – Пречистая Дева, попроси за меня Сына.

И с решимостью подумала: «Господь не оставит меня, если я сама не сдамся!»

Было видно, как епископ Генри, высоко неся пасхал, прошествовал в арку собора, в котором заранее был погашен свет. Теперь же света становилось все больше, многие зажигали огни, и все вокруг озарялось их золотистым праздничным сиянием. Вскоре свет заструился из высоких окон, один из дьяконов провозгласил известие о воскресении Иисуса Христа, и торжественно зазвучал орган.

Многие подтягивались в собор, Милдрэд тоже шагнула было в ту сторону, но вдруг отпрянула, увидев невдалеке Хорсу. Благодаря своему высокому росту и лысой голове, он выделялся в толпе и озирался по сторонам. Милдрэд наблюдала за ним, пока и он тоже не двинулся к паперти, после чего исчез под аркой входа.

Надвинув капюшон пониже, Милдрэд осталась стоять у ступеней собора среди нищих и убогих, которых после мессы обычно благословляет епископ. Справа от нее расположился, опираясь на костыли, какойто вонючий старик с бельмами на глазах, слева – слабоумный трясущийся юноша с отвисшей губой. Со рта его то и дело капала слюна, которую заботливо вытирала опекавшая убогого крошечная старушка. Заметив, что Милдрэд смотрит на них, старушка пояснила:

– Внучок мой. Мы издалека пришли за благословением епископа. Авось внучку это и поможет.

«Сомневаюсь», – подумала Милдрэд. Пережитое потрясение заставило ее иными глазами взглянуть на людей того круга, который ранее считала своим. Да и епископ вел себя с ней скорее недружелюбно, вовсе не оправдывая тех похвал, которые расточали ему ее родители. Но все же обратиться к нему сейчас казалось ей единственным выходом.

После всего пережитого у Милдрэд едва хватало сил выстоять долгую пасхальную службу. Заболели ноги, хотелось есть, а тут еще вокруг толклись люди с корзинами снеди, и пахло то копчеными колбасками, то свежим хлебом. От голода у Милдрэд сводило живот: раньше она и представить себе не могла, что можно так проголодаться.

Наконец прихожане стали выходить из собора. Мимо важно прошествовали незнакомые ей вельможи в подбитых мехом мантиях, а вслед за ними наконец появился и Генри Винчестерский. Со всех сторон полетели просьбы о благословении, и он шел, крестя собравшихся холеной ладонью.

Старик на костылях с невиданной прытью рванулся вперед, чуть не сбив преподобного епископа с ног. Но Генри удержал попытавшихся оттолкнуть калеку стражников и милостиво его перекрестил. И тут же услышал рядом мелодичный женский голос, обратившийся к нему на англонормандском наречии – языке знати:

– Ваше преподобие, ради Святого Воскресения – помогите мне.

Генри повернулся, узнал эти яркоголубые глаза на чумазом личике под грубым капюшоном.

– Ради самого неба, молю вас! Мне не к кому больше обратиться.

«Конечно же, не к кому!» – с облегчением подумал он.

– В госпиталь Животворящего креста – быстро! – прошептал Генри, при этом невозмутимо осеняя девушку крестным знамением.

И важно прошествовал мимо, краем глаза отметив, что саксонка отступила и затерялась в толпе.

В госпитале Милдрэд приняли, как будто заранее ожидали. Монахсмотритель провел ее среди множества отгороженных занавесками постелей и откинул полог одной из них. Потом ей принесли праздничный кекс с цукатами, бокал подогретого вина и склянку воды, чтобы его разбавить. Но Милдрэд просто залпом осушила бокал, а воду использовала для того, чтобы хоть немного обмыться. Похоже, ее не собирались тут особо потчевать, но она испытывала такое облегчение, что тут же рухнула на жесткое, однако чистое ложе и погрузилась в сон.

На другой день ей пришлось ждать довольно долго.

В госпитале и впрямь было много хворых, но имелись и просто постояльцы, пущенные за плату, и паломники, каких особенно полагалось привечать в этом заведении. Не зная, чем заняться, Милдрэд предложила свои услуги, но на нее зашикали и велели лежать тихо. Лежать? Она же не хворая. Но выбора не было, и она лежала, раздумывая о предстоящем разговоре с епископом.

Однако когда он наконец прибыл, то сразу взял инициативу в свои руки, не дав девушке и опомниться.

– Вы совершили немало глупостей, милая моя. И то, что вы покушались на жизнь его высочества, – наитягчайшая из них.

Пораженная такой несправедливостью, Милдрэд не нашлась что ответить.

Они находились в отдельном кабинете Генри при госпитале. Здесь было почти аскетически пусто: только большой стол, поставец с несколькими серебряными кубками, темное распятие на беленой стене и пара увесистых табуретов. Епископ восседал на одном из них с видом праведного судьи, а вот девушке даже не предложил сесть. Она так и стояла перед ним в своем дерюжном линялом плаще, на фоне которого странно смотрелась ее поблескивающая мелким жемчугом сетка для волос и мягкие кожаные полусапожки с аппликацией желтой замши.

Милдрэд перевела дыхание.

– Надеюсь, вы понимаете, что у меня и в мыслях не было убивать вашего дражайшего племянника?

– Не знаю, не знаю. Гибель наследника престола многим бы сейчас была выгодна.

У него было суровое лицо, и Милдрэд заподозрила, что он говорит серьезно. Но едва она попыталась сказать чтото в свое оправдание, как он поднял руку, заставив ее умолкнуть.

– Вы соблазняли и очаровывали Юстаса все время, пока находились подле него. Я вызнавал о ваших отношениях у людей принца. Вы приглашали его на танец, не расставались с ним, когда находились на острове Уайт, бежали с ним, покинув свою свиту, среди которой находились и взявшиеся охранять вас тамплиеры. Здесь, в Винчестере, вы также всячески оказывали принцу знаки внимания, гуляли с ним, что видели почти все жители Винчестера и что может засвидетельствовать граф Арундел. Вы добились полного доверия моего племянника, хотя ранее принц никогда не выказывал такого расположения дамам. Наконец, вы уединились с Юстасом во время конной прогулки – в Страстную пятницу, отмечу, когда всем надлежит пребывать в покое и молитве. Кто мог вас заподозрить? Но все же вы попытались размозжить Юстасу голову, когда рядом не оказалось никого из его людей. Все это вынуждает видеть меня в вас ловко подосланную врагами трона убийцу, что бросает на вас и вашу семью тень измены и предательства. Говорите, кому вы служите? Анжуйцам? Ордену Храма? Саксонским мятежникам?

При этих словах девушка смертельно побледнела, стала бурно дышать, и уже ничего не напоминало в ней доверчивого котенка – так она была напугана, поражена, растеряна. Ее голубые глаза заблестели от слез, губы задрожали, и она заплакала тихо и горько, как ребенок, который не решается дать волю своему страху.

– Наверное, все так и выглядит, как вы сказали, – выдавила она сквозь слезы. – Но, клянусь Пречистой Девой и самим Господом, что я скорее возьму в руки каленое железо[52], чем соглашусь с вашими доводами. Я не знала, каков ваш племянник! – почти выкрикнула она. – Я жалела его и хотела доставить ему радость. Ибо… Он казался мне одиноким и несчастным. Я верила ему!

«По сути это даже трогательно, – отметил про себя Генри. – Вот порхает такая пестрая бабочка и всех хочет наделить радостями бытия. Но эта малышка и не подозревает, в какую игру ввязалась. И если она не будет молчать обо всем… Но я заставлю ее замолчать!»

Он вновь говорил о том, сколько людей хотят опорочить Юстаса, чтобы он не выглядел достойным претендентом на корону, сколько врагов у Блуаского дома, какие козни они подстраивают королю Стефану и его наследнику. И она, очаровывая и соблазняя его высочество, невольно оказалась втянутой в интриги сильных мира сего. Теперь многие захотят ее использовать. И где уверенность, что все это не было заранее спланировано: соблазнить принца, подставив ему знатную леди, чтобы потом использовать ее показания против сына короля Стефана? Она ведь не просто хорошенькая саксонка, с какой принц мог утолить свои желания. Она дочь могущественного лорда, союзника ордена Храма, к тому же очень известного и уважаемого в стане сакса, к слову которого многие прислушиваются. Так с какой целью барон Эдгар приставил свою красивую дочь к Юстасу? Кто ее надоумил сбить несчастного юношу с пути истинного?

В конце концов Генри так запугал Милдрэд, что она, даже не пытаясь требовать справедливости, робко старалась оправдываться и все время плакала.

– Хорошо, – прервал ее наконец епископ. – Как бы вы поступили на моем месте после всего случившегося?

Милдрэд притихла, пытаясь вспомнить все, что она обдумывала ранее.

– Отправьте меня домой, в Норфолкшир. Вы ведь покровитель моей семьи, вы можете это сделать.

– Я еще не до конца разобрался в той роли, какую сыграл барон Эдгар в этой истории, – со значительным видом поднял указующий перст епископ. – Его желание, чтобы вы остались наедине с принцем, наводит меня на мысль, что здесь кроется корыстный умысел.

– Мой отец не предатель! – резко выпрямилась Милдрэд, даже слезы ее высохли. – Спросите кого угодно. Спросите короля Стефана, спросите королеву Мод!.. Мой отец неоднократно помогал им…

– Не стоит так беспечно кидаться столь значительными именами, – укоризненно покачал головой епископ. – Да, их величества доверяют барону из Гронвуда, но мы живем во времена, когда ни на кого нельзя полагаться. И услуги, какие оказывал ваш отец Стефану и Мод, были не совсем бескорыстны. Теперь их величества должники Эдгара, они дали ему немало привилегий и вынуждены с ним считаться. А каковы планы самого могущественного в стране сакса? Нет, пока я окончательно не разобрался в этой странной истории, я и слышать не желаю о вашем возвращении домой. Скорее я заключу вас в подвалы Винчестерского замка и передам ваше дело на рассмотрение королевского суда.

Генри Винчестерский сознательно запугивал Милдрэд: столь опытному интригану для этого не требовалось особых усилий. Он видел, в какой ужас она пришла при мысли о том, что окажется в узилище. Ей, одной из первых леди Англии, оказаться в тюрьме, куда сажают только предателей и преступников? Покрыть свое имя позором, обесчестить всю семью!

– Нет! – трясла она головой, отчего ее волосы окончательно растрепались, а из глаз опять хлынули слезы. – Я не переживу подобного. О, милорд Генри, ваше преподобие, может, лучше отправить меня на остров Уайт? Тогда никто не узнает, что я сбежала с Юстасом. Мои люди будут молчать, так же как и храмовники. Они изначально были против моего сближения с Юстасом, они не желают неприятностей моему отцу и будут держать все в тайне.

Епископ медленно выпрямился. Вот они и подошли к началу ее пути. Теперь все зависит от того, как он повернет дело, чтобы эта глупышка повела себя нужным образом.

– Я не могу этого сделать. Ибо после вашего отъезда с острова храмовники пытались поднять бунт, они были возмущены и схватились за оружие. И тогда людям принца пришлось их убить.

Милдрэд замерла.

– Убить? – тихо повторила она. – Рыцарей ордена Храма? Тамплиеров, которые неподвластны никому, кроме Папы? Рыцарей, которые слывут лучшими воинами в Европе и могут за расправу над своими собратьями потребовать…

Она не договорила и, похоже, стала о чемто догадываться. Да, эта малышка не так и проста, она может разгадать игру Генри. И он отвлек ее, ошеломив последней новостью: в ходе событий на острове Уайт погибло много людей, в том числе и ее спутники.

Обычно благородные люди питают некоторую привязанность к своему окружению, и это почеловечески понятно. У саксов же сближение со слугами имеет едва ли не клановые корни. И Милдрэд, услышав эту трагическую новость, в первую минуту просто молчала, глядя на епископа своими огромными глазищами. Наконец по ее горлу под сливочной кожей прокатился комок, и она полушепотом спросила:

– Что, убили… всех?

Он только возвел очи горе.

Того, что последовало за этим, епископ не ожидал. Ибо Милдрэд вдруг кинулась на него с кулаками, так что ему пришлось грубо оттолкнуть ее; она отлетела к стене и сползла по ней, захлебываясь от плача и все повторяя какието имена – Утред… Берта… Эата…Так плачут только о родне. Воистину эти саксы странные люди, не делающие различия между благородной кровью и челядью.

Милдрэд все плакала и плакала. Она вспоминала старого солдата Утреда, которого знала с детства, который учил ее ездить верхом и с которым ей так хорошо было сидеть по вечерам на лестнице у сторожки и слушать из его уст предания о деяниях саксов. Утреда, который всегда защищал и заботился о ней, пророчил, что такая красавица непременно выйдет замуж за самого пригожего и веселого парня в Англии. А Берта, милая подружка Берта, которая была больше наперсницей, чем служанкой, с которой в детстве они играли в куклы, а повзрослев, любили плясать на сельских праздниках, обсуждали женихов Милдрэд или забирались зимними ночами вместе в постель и шептались, рассказывая страшные истории о привидениях утопленников в краю болотистых фэнов. А пожилая служанка Эата, которая нянчила Милдрэд сызмальства, которая была всегда так добра и заботлива и знала столько сказок о круживших среди заливных лугов фэнленда феях или о проказах одетых в зеленые одежды эльфов…

– Это я во всем виновата! – рыдала Милдрэд.

Все это стало утомлять епископа. Он подошел, сжал плечи девушки и рывком поднял ее.

– Да, это ваша вина. Но кроме гибели этих несчастных, есть еще подозрение, что во всем замешаны и ваши родители.

– Юстас должен ответить за это! – Милдрэд резко вырвалась из его рук.

«Так. Это совсем не то, что мне нужно», – подумал Генри. Потом подошел к поставцу, опустил его крышку и вынул кубок из серебра с чернеными узорами. Полюбовавшись на его бока, Генри вначале хотел достать кувшин с вином, но, передумав, отдал предпочтение тонкому хрустальному графину с водой. Наполнив кубок, он придвинул стул поближе к рыдающей на полу девушке, приподнял ее голову и стал поить.

– Ну, ну, успокойтесь. Я вижу, что вы добрая девочка и вовсе не хотели мятежа на острове ради интрижки с его высочеством.

– Ах, отстаньте вы от меня! – отмахнулась от его преподобия Милдрэд.

Но он только пуще насел на нее. Да, он готов ей поверить, но все же должен спросить: куда направлялась Милдрэд с храмовниками, если пустилась в путь не для того, чтобы втереться в доверие к принцу. Ах, она намеревалась попасть в Бристоль! Тут голос Генри снова посуровел: так барон Эдгар отправил дочь в Бристоль, когда всем известно, что это логово анжуйцев, непокорный город, где и поныне не считаются с властью Стефана и только и ждут, когда возвратится Матильда или ее сынок Генрих Плантагенет. Спрашивается, зачем барон Эдгар отправил туда свою дочь?

Епископу опять пришлось встряхнуть девушку, чтобы до нее дошел смысл вопроса. Она наконец смогла пояснить: в Бристоле находится крупная прецептория храмовников, туда и направлялись тамплиеры по делам ордена, а она просто была попутчицей, доверенной их охране. Ну а в Бристоле ее должны были встретить люди аббатисы Бенедикты из монастыря Святой Марии Шрусберийской. Между бароном Гронвуда и матерью Бенедиктой заключено соглашение, что она примет Милдрэд в свою обитель, где девушка поживет некоторое время в качестве гостьи.

Епископ Генри внимательно выслушал прерываемый нервной икотой рассказ саксонки. Потом подумал: это ли не выход из положения? Шропшир – спокойное отдаленное графство на западе королевства, которое уже много лет живет в мире, обойденное политическими дрязгами. Там эта красотка вполне может укрыться, не тревожа Юстаса и не распространяя слухов о преступлениях принца. Ведь можно будет представить дело так, словно Юстас увез девушку с острова Уайт, а далее, не имея больше возможности уделять ей внимание, препоручил заботам дядюшки епископа. Ну а тамплиеры и спутники Милдрэд могли погибнуть в море, так что лишь воля провидения спасла юную леди и позволила достичь цели путешествия. И если она согласится молчать, то ни Эдгар, ни кто иной не узнают, что случилось на самом деле. Более того: из слов Милдрэд епископ заключил, что Юстасу она ничего не говорила о своей конечной цели, а значит, потеряв след саксонки, племянник вскоре просто позабудет о ней. Тем более что теперьто у него начнутся иные заботы и будет не до охоты за красавицами. Волновала Генри разве что аббатиса Бенедикта. Некогда сия дама была замужем за братом Эдгара, да и сама Милдрэд называла ее не иначе как тетушкой Бенедиктой, хотя они никогда не виделись. Станет ли девушка откровенничать с родственницей и как та поведет себя в этом случае? Но если Милдрэд укроется за стенами обители, то никто – а особенно Юстас – не проведает, куда делась раскрасавица саксонка.

Генри понял, что у него есть прекрасная возможность замять дело. Оставив девушку в покое, он стоял у раскрытого окна, глядя на закатные отсветы на шпилях и крестах городских церквей. Деньто сегодня какой солнечный и ясный! А он провел его наедине с этой слезливой красоткой. Но ничего, если он поспешит, то еще успеет на праздничный пир, какой вскоре должен начаться в Уолвеси.

Милдрэд тоже молчала, совсем поникнув от потрясений, расспросов и давления епископа. Она сидела, сжавшись в комочек под стеной, машинально вращая в руках красивый серебряный кубок, и уже не плакала, просто притихла, не замечая стоявшего у раскрытого окна Генри. Извне доносился гул, гдето играла музыка, долетали людские голоса и беспечный щебет птиц. Светлое Воскресение Христово! По сути Милдрэд забыла, какой сегодня радостный праздник.

– Я взвесил все, что вы мне поведали, леди Милдрэд, – многозначительно произнес епископ Генри. – Думаю, вы не замышляли ничего дурного и впрямь стали жертвой обстоятельств. Я готов выполнить то, что намеревался сделать ваш отец, и отправлю вас в Шрусбери к матери Бенедикте!

Он повернулся, но девушка осталась безучастной. Возможно, это и к лучшему – теперь главное добиться от нее полного повиновения, чтобы эта красивая кошечка никогда и нигде не заикнулась о том, как вел себя с ней остолоп племянник. Поэтому Генри пообещал проследить, чтобы она без проблем совершила дальнейший путь. Сейчас в Винчестере находятся настоятель и приоресса большого Хомондского аббатства, расположенного недалеко от Шрусбери. Завтра они отправляются туда, и Милдрэд присоединится к ним. Разумеется, епископ Генри сам отпишет аббатисе Бенедикте, как вышло, что ее юная родственница прибыла с его людьми. Более того, раз уж Милдрэд сбежала с Юстасом и осталась почти без средств, он выделит ей деньги на расходы, позаботится и о взносе в монастырь на ее содержание.

Генри говорил долго, давая пояснения, указания, советы. Милдрэд почти не слушала его, но потом до нее стало доходить, что епископ уже не грозит ей узилищем, более того, ведет себя покровительственно и даже благоволит. Милдрэд посмотрела на него удивленно, потом в глазах ее появилось тепло.

– Так, значит?.. Все опасности для меня уже позади?

– Надеюсь, дитя мое. Ибо я и впрямь не хотел бы видеть в ваших родителях изменников и готов принять на веру, что все происшедшее всего лишь недоразумение, совершенное вами по неопытности и свойственному юности легкомыслию.

Милдрэд поднялась, смотрела на епископа, широко распахнув свои прозрачные, как голубые кристаллы, глаза, а потом опустилась на колени и поцеловала его руку.

– Да благословит вас Господь, ваше преподобие, да будет благосклонно к вам Небо!

«Она почти готова», – отметил епископ. А ведь ему еще надлежало заставить ее сохранить все в тайне. Сейчас она полностью в его руках, и следует поспешить… Ведь и на пир он не хотел опаздывать!

Епископ позвонил в серебряный колокольчик и, когда появился слуга, чтото негромко сказал ему. После этого повернулся к девушке.

– Смею надеяться, что вы постараетесь позабыть все происшедшее и не болтать о случившемся на всех перекрестках.

– О, ваше преподобие!.. – Она молитвенно сложила руки. – После всего, что вы сделали для меня…

– Да. И уж поверьте, мне еще предстоит объясняться с Юстасом. Но ради дочери Эдгара Армстронга я готов повлиять на племянника. Однако и вы поклянетесь мне, миледи, что никто, слышите, никто – ни мать Бенедикта, ни ваши родители, – не узнают, что произошло на самом деле.

Он заметил, что лучившиеся благодарным светом ее глаза затуманились, как будто Милдрэд раздумывает. Но тут вернулся служитель и принес большое Евангелие в драгоценном переплете.

– Кладите сюда руку! – приказал Генри замершей девушке. – Кладите и клянитесь, что сохраните все в тайне.

Милдрэд замешкалась. У нее вдруг возникло тревожное чувство, будто она мотылек, попавший в тенета и не способный вырваться.

– Это очень весомая клятва! – взволнованно сказала она. – Я никогда не делала ничего подобного.

– Но никогда ранее, надеюсь, вы и не губили людей своим легкомыслием! На вас кровь погибших, и незачем трезвонить повсюду, во что вы вовлекли принца. Воистину мужчина подвергается соблазнам, с тех пор как Всевышний поставил на его пути женщину! – набожно перекрестился епископ, а потом устремил на девушку повелительный взгляд темных глаз: – Клянитесь!

Он велел Милдрэд опуститься на колени, положить руку на серебряную крышку Евангелия и повторять за ним слова клятвы: она никогда и никому не скажет, какую роль сыграл в ее судьбе Юстас, никому не признается, что соблазнила принца настолько, что он потерял разум и хотел силой овладеть ею. Она никому не сообщит, что ей известно о судьбе ее спутников, и будет молчать обо всем происшедшем в Винчестере. Для всех ее история будет выглядеть, словно бы она прибыла сюда с принцем на празднование Пасхи, а после отъезда Юстаса отправилась дальше под опекой людей епископа. Последнее было правдой, и Генри особо внушал ей, что девушка не возьмет греха на душу, если повинуется ему, ибо он старается для ее же блага.

Сломленная его напором, Милдрэд поклялась во всем. Да, никогда и никому она не скажет ни слова об этой истории, даже на исповеди обязана будет молчать, и только епископ Генри, если понадобится, имеет право освободить ее от этой клятвы.

Когда все было кончено, Генри облегченно перевел дух, даже поотечески поцеловал в лоб поднявшуюся с колен девушку.

– Все. Теперь отдыхайте. Завтра утром за вами придут.

И, уже шагнув к двери, вдруг о чемто вспомнил и повернулся.

– Надеюсь, вы не осмелитесь покидать стены госпиталя? Учтите, люди принца Юстаса еще в городе, и уж Хорса разыскивает вас, как натасканная ищейка. Вы ведь достаточно разумны, чтобы не попадаться ему на глаза?

Увидев прежний страх на ее лице, он едва смог сдержать улыбку. Но дело сделано, он завязал последний узелок на этой проблеме и теперь может со спокойной душой отправляться на пир в Уолвеси.

Настоятель Хомондского аббатства отец Френсис был худым сутулым человеком с лицом аскета, а приоресса Уилфрида оказалась морщинистой старушкой с удивительно ясным взором. К своей попутчице они отнеслись поотечески приветливо, но девушка была так подавлена и молчалива, что пытавшиеся было разговорить ее спутники вскоре оставили свои намерения.

Они выехали затемно и по широкой Стокбрижской дороге направились на север – в широких конных носилках, затемненных плотными шторами и запряженных крепкими коренастыми мулами. Сопровождали их пятеро внушительных охранников в обшитых бляхами кожаных доспехах, в желудеобразных шлемах, с длинными копьями в руках – с таким эскортом путникам нечего было опасаться.

В пути Милдрэд почти не прислушивалась к негромкой беседе отца Френсиса и матушки Уилфриды. Замкнутая и молчаливая, она сидела в углу носилок, опустив на лицо капюшон своего почти помонастырски строгого одеяния, и вспоминала все, что с ней приключилось. Теперь, предоставленная самой себе и имеющая возможность спокойно поразмыслить, она понимала, что во многом и впрямь есть ее вина. Она вела себя с Юстасом, будто с обычным человеком, не принимая во внимание того, какой властью он наделен. Добрый отзыв о нем ее отца заставил девушку видеть в нем обычного поклонника, не более. Но теперь Милдрэд отчаянно хотелось верить, что принц больше не вспомнит о ней. Ибо если вспомнит… От этой мысли ей делалось тошно. Нет, под защитой монастырских стен она будет сидеть тихо, как мышка, и Юстас никогда не узнает, где она укрылась. Какое счастье, что она не обмолвилась при нем о монастыре в Шрусбери!

Размышляла Милдрэд и о епископе. Конечно, он оказал ей услугу, но, вспоминая его настойчивость, она все больше склонялась к мысли, что хитрый прелат вертел ею, как хотел. И теперь клятва обязывает ее молчать обо всем случившемся, и даже своим родным и близким она не может поведать, какую роль в ее судьбе сыграл Юстас Блуаский.

Хотелось плакать. Пережив в последние дни столько волнений, она чувствовала себя слишком усталой.

Дороги казались неспокойными. Несколько раз путники видели вереницы вооруженных всадников, направлявшихся в сторону Оксфорда. Милдрэд каждый раз вздрагивала, опасаясь, что во главе любого из этих отрядов может оказаться принц Юстас. Когда однажды какойто мрачный воин в шлеме с широким наносником откинул занавески носилок и оглядел путников, у нее чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Однако обошлось без неприятностей.

Аббат Френсис осенял себя крестным знамением.

– Опять война, опять наши парни будут удобрять своею кровью землю, а из колодцев будут вытягивать детские трупики.

И, повернувшись к спутницам, добавил:

– Нам лучше съехать с большого тракта, так как эти вояки ничем не лучше обычных разбойников. Увы, пока король воюет с главными врагами, его вассалы творят бесчинства, пользуясь попустительством властей.

И впрямь, в стороне от большой дороги местность уже не выглядела такой зловещей. Люди стремились селиться под покровительством монастырей, ибо священнослужители не участвовали в этой войне. Более того, когда селения и даже замки пустели, обители множились, ибо творившие бесчинства феодалы, стремясь искупить грехи, возводили монастыри и церкви. Да и нападениям монастырские земли подвергались куда реже.

Этот путь запомнился Милдрэд как переезд от одного монастыря к другому. Они прибывали уже в сумерках, отстаивали службу, потом ужинали и укладывались спать. Потом подъем еще до восхода солнца, езда до полудня, когда мулам надо было передохнуть, а потом опять дорога, и к вечеру снова остановка в какойнибудь обители, молитва, ужин, сон.

Постепенно душа Милдрэд стала успокаиваться. Она уже с умилением вслушивалась в песню дроздов в пенящемся цветами боярышнике, смотрела, как красиво покачиваются сережки на ветвях орешника, любовалась оплетавшими придорожное каменное распятие вьюнками. Откудато долетали звуки свирели пастуха, и молодые прачки весело смеялись у речной заводи. Мир попрежнему был прекрасен, что бы ни творили люди. Ради этого хотелось жить.

Наконец они прибыли к Хомондскому аббатству. Милдрэд тепло простилась со своими спутниками, которые благословили ее и поспешили в ворота обители, так как наползала туча и небо потемнело. Однако на западе, куда мулы влекли носилки, попрежнему сияло солнце, и Милдрэд подъехала к Шрусбери в прекрасную закатную пору, когда все вокруг было оживлено, но свет не резал глаза, люди оканчивали работу, но еще не спешили разойтись по домам.

Откинув занавески, Милдрэд вглядывалась в город, где ей предстояло найти убежище. Ей понравились его полные кипучей деятельности пригороды, она заметила высокий шпиль аббатства, мимо которого проезжала. Сам город Шрусбери возвышался над изгибом широкой реки Северн, казавшейся в этот час розоватой, как и сами укрепления города в лучах вечернего солнца. Десять лет назад король Стефан брал Шрусбери штурмом, но за прошедшее время проломы в стенах залатали, надстроили на башнях островерхие шиферные крыши, а мост, проложенный над рекой, опирался на мощные каменные «быки» и был так широк, что на нем запросто могли разминуться две груженые телеги.

Когда носилки приблизились к мосту, их как раз настигла туча и пошел дождь. Однако солнце продолжало светить, дождь казался таким мелким и прозрачным, что был почти невидим в воздухе, зато все вокруг засияло от легкой мороси, а воды реки окрасились причудливо искрящейся позолотой. Милдрэд сочла это добрым предзнаменованием, у нее вдруг появилось ощущение, что все неприятности позади, а впереди ждет чтото чудесное.

Слегка покачиваясь, носилки миновали мост и вплыли под арку ворот Шрусбери. Вокруг царила деловитая суета: ктото выходил из города, ктото, наоборот, входил с поклажей или с вьючным животным. Сопровождавший леди охранник расспросил, как проехать к обители Святой Марии, и, пропустив вперед полный дров воз, стал сворачивать вправо, по уходящему вверх проходу между домами. В городе чувствовалось оживление: ктото смеялся, ктото спешил по своим делам, а сосед приветствовал соседа прямо через улицу.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался, только мелкие ручейки стекали по мощенным булыжником улицам, а дети пускали по ним щепки, будто кораблики, и с ликующими воплями бежали следом. Мимо прошел отряд городской стражи, и впервые за последнее время Милдрэд не испугалась вооруженных людей.

Откинув край занавесок, она озиралась по сторонам, когда внезапно увидела его.

Милдрэд даже не сразу поняла, что ее так взволновало. Просто смотрела на идущего навстречу парня, и сердце ее стремительно забилось.

Достоинство и свобода – вот первое, что привлекало к нему внимание. Он шел посреди улицы, независимо, как король, хотя не был ни королем, ни даже рыцарем. Молодой пеший путник, больше ничего. Но то, как он нес свою гордую голову, как непринужденно удерживал на плече окованный металлом шест, как легко перескочил через небольшой текущий по спуску ручеек, – все показалось Милдрэд достойным восхищения. Незнакомец ни на кого не глядел, приближался неспешным шагом, но было в нем нечто такое, что побуждало прохожих расступаться.

Приникнув к щелке в занавесках, Милдрэд украдкой жадно рассматривала его. Никогда еще никто не казался ей более привлекательным, чем этот беспечный и уверенный в себе незнакомец. Высокий, гибкий, широкоплечий, одетый в простую, но опрятную и хорошо пригнанную одежду, он двигался грациозно, как молодой олень, движения его длинных рук и ног отличали изящество и скрытая сила. На его плечи пышным каскадом ниспадали длинные черные волосы, тонкие черты лица свидетельствовали о благородном происхождении: прямой гордый нос, сильный подбородок, крепкая шея, и при этом почти подевичьи большие темные глаза под прямыми бровями. И все это лицо светилось таким спокойствием и непринужденностью, что чувствовалось – этот парень знает себе цену.

Вдруг он повернулся, будто почувствовал ее взгляд, – и Милдрэд тут же юркнула вглубь носилок, прижала руки к учащенно бившемуся сердцу. О небо! Что это с ней? Отчего в душе такое смятение? Ей ли испытывать волнение при виде какогото пригожего путника? Она встречала немало красавцев, многим сама беззаботно кружила голову, а тут вдруг испугалась, что какойто своевольный бродяга заметит, как она украдкой наблюдает за ним. И все же сил показаться ему у нее не было. Она чегото боялась, но это был приятный испуг: будто она затеяла шалость, за которую можно не опасаться наказания.

Он прошел совсем рядом. И как поняла Милдрэд, был не один.

– …вот тогда и поглядим, – сказал он комуто и засмеялся, и от его чуть хриплого веселого смеха у Милдрэд по спине поползли мурашки.

– Все бы тебе шутки шутить, Артур, – ответил его спутник несколько обиженным голосом, потом чтото добавил, но Милдрэд уже не разобрала слов. Ответа она тоже не услышала, зато вновь до нее донесся смех незнакомца.

«Артур», – мысленно повторила она. Раньше она не знала никого с таким именем, но оно ей сразу понравилось. В нем было чтото подходящее такому человеку – гордость, непринужденность и решительность.

Задняя стенка носилок была глухой, и девушка, отбросив занавеску, высунулась в боковое окошко, чтобы еще раз увидеть Артура. Он уже был под аркой ворот, но она еще могла различить его сильную гибкую фигуру, длинные ноги, волну черных как сажа волос. Возле него шли еще двое – один невысокий и коренастый, со странно вихляющей походкой, какая иногда встречается у женщин, и рослый мужчина в похожей на сутану одежде, однако густая шевелюра отличала его от монахов с их выбритыми тонзурами. Вот высокий приятельски хлопнул Артура по плечу, громогласно рассмеялся, юноша повернулся, и Милдрэд успела рассмотреть его четкий профиль.

Ее носилки свернули, она уже не видела его и просто рухнула на подушки, взволнованная и недоумевающая. Что такое с ней происходит? Но одно она уяснила: почемуто она чувствует себя очень счастливой. Отчего? Она не утруждала себя раздумьем. Просто улыбалась.


Глава 10


Графство Чешир, май месяц

Собор Святого Чеда, куда прибыли на богослужение граф Ранульф Честерский с семьей, был старой, еще саксонской постройкой, с тяжелыми колоннами и низким сводчатым потолком. Здесь всегда царил полумрак, пахло сырым камнем, восковыми свечами, а также свежей травой, какой местные монахи посыпали пол.

– Deo gratias, Mariae gratias![53] – протяжно выводили певчие слаженными голосами.

Граф Честерский заученно перекрестился, но мысли витали далеко от молитв. Сэр Ранульф был недоволен, что его жена с детьми пожелала поехать с ним сюда. Собор Святого Чеда располагался возле местечка Малпас и находился слишком близко от валлийской границы, чтобы Ранульф мог не волноваться за свою семью. Ибо даже примирившись с королем Стефаном, владея третью королевства на севере Англии, называя себя графом милостью Божьей, он не раз подвергался нападкам со стороны валлийцев из соседнего Гуиннеда[54]. Принц Овейн Гуиннедский не давал ему покоя, и Ранульфу приходилось то и дело ожидать военных действий со стороны независимого и рьяного соседа. Но поди же объясни это графине. Она только и твердила, что настало двадцать седьмое мая – день валлийской святой Мелангель, – и пожелала прибыть в Малпас, дабы почтить местную обитель этой великомученицы. И вот теперь Ранульф пытается решить, достаточно ли с ними охраны, чтобы обеспечить безопасность семье, покуда сам он будет охотиться в Пеквортских холмах, как собирался.

Но тут внимание Ранульфа привлекла монахиня, появившаяся в арке амбулатория[55]. Одетая в светлые цистерцианские одежды, та прильнула к колонне и с улыбкой смотрела на него. Да, именно на него. Граф даже огляделся, но вокруг никого не было, а значит, лукавые взгляды предназначены именно его персоне. Они с графиней стояли подле алтарной ограды, монашку было видно только отсюда, вот она и выглядывала украдкой. Ранульф взглянул на свою супругу – видит ли та то же, что и он? Но леди Матильда стояла, молитвенно сложив руки и закрыв глаза. Озадаченный Честер вновь посмотрел в арку амбулатория, но там уже никого не было. Уж не померещилось ли ему заигрывание юной монахини?

Ранульф потряс головой, отгоняя наваждение. Итак, о чем он думал? Ах да, о валлийцах. Эти неспокойные полудикие соседи, которых невозможно склонить к миру, а можно только завоевать. Король Стефан давно перестал заниматься уэльской проблемой, у него иные заботы, а валлийцы между тем все больше наглеют. И хотя Ранульф пока справляется с ними, однако другим везет меньше. Вон, недавно валлийцы из Поуиса захватили замки Освестри и Кос на границе Шропшира, а это далеко не последние крепости – их возводили нормандские бароны, когда покоряли эту дикую землю. Как правило, валлийцы не осаждают крепости: их способ ведения войны состоит в том, чтобы напасть толпой с воплями и шумом, надеясь на внезапность, а не на тактику. Но взять замки!.. Это уж чересчур.

Опять монашенка. Смотрит украдкой, улыбается. Молоденькая, пухленькая, личико кругленькое, а у виска изпод белого покрывала выбиваются кудряшки. Ранульф вдруг заметил, что тоже улыбается. Ишь ты! Понравился он святой сестрице. Его жена набирает женщин в обитель Святой Мелангель невесть откуда, вот среди них, видимо, и попалась такая ловкая белочка. Хотел бы он ее помять… белочкувеселушку.

И тут эта проказница дала понять, что тоже не прочь, чтобы ее помяли. Взялась за груди и сжала их, при этом с вызовом глядя на Ранульфа. Еще и губы демонстративно облизнула. У графа кровь зашумела в висках. Давно ведь без женщины был, долгая жизнь со стареющей Матильдой приелась.

Девушка опять скрылась, а Ранульф все переминался с ноги на ногу, чувствуя, как отяжелела плоть. Сосредоточиться на молитве он теперь не мог. Грешен. Но порой так сладко погрешить!

Ранульф втянул ноздрями воздух, выпрямился. Представил себя со стороны. Ему уже пятьдесят, но он еще крепок, силен. Его обветренное лицо чисто выбрито, черты крупные и внушают почтение, выражение властное. Волосы он стрижет в кружок коротко, как было модно в дни его молодости, и хоть в темнорусых прядях уже проглядывает седина, они у него густые и гладкие. Так отчего же он, граф Ранульф де Жернон, граф Честерский, повелитель севера Англии, не мог приглянуться тоскующей по ласке молоденькой монашке?

А ведь изначально он ехал в Малпас просто поохотиться: думал погонять любимого ястреба в болотистой низине у речки Ди, пока у того не настал период линьки, или спустить легавых на косуль среди утесов Пеквортских холмов. И вот такое приключение. Но нельзя – покосился граф на супругу. И вдруг так грустно стало. А ведь Матильда была когдато хорошенькая, пока не начала сверх меры предаваться чревоугодию. Теперь ее телеса стали просто огромными, ейто и с колен трудно самой подняться, придется поддерживать. И он поддержит, ведь супруг какникак. Да вот уже давно перестал желать жену. А графиня думает, что так и надо, мол, годы их прошли. Какое там прошли! Да он еще в самом соку! И граф покосился в темный переход амбулатория. Ну где же она, его лукавая малышка?

Церковная служба вдруг показалась графу Честеру невообразимо долгой и утомительной. Стихарь[56] аббата, который спиной к верующим совершал обряд претворения хлеба в тело Господне, маячил среди свечей у алтаря. Под темными сводами звучало торжественное «Agnus Dei»[57]. Честер переминался с ноги на ногу. Скорей бы выйти да разыскать эту малышку. Семье он ничего не станет пояснять, да что бы он мог сказать? Что захотелось сдобного молодого тела? Может, его взрослые сыновья и поймут… Ранульф оглянулся – красивые они уродились, и оба уже в том возрасте, когда по девкам бегают. А вот дочь… Граф задержал грустный взгляд на Беатриссе. Его старшая дочь ничего не взяла от привлекательности рода де Жернон, она походит на своего деда по матери, Глочестера – тот же выступающий вперед мощный подбородок, острый как клюв нос, скошенный лоб. Граф любил дочь, хотя понимал, что его Беатриссу даже хорошенькой с трудом можно назвать. Он давал за ней значительное приданое, но достойного жениха все не мог подыскать, хотя недавно сам предложил ее руку молодому Роджеру Фиц Милю, графу Херефорду. Честер был с ним дружен, знал, что Херефорд уже четвертый год вдовеет, да и породниться двум столь значительным вельможам было выгодно. Однако Роджер наотрез отказался и даже не скрывал, насколько ему не мила Беатрисса. Ранульф тогда не на шутку разгневался, сказал, что больше не желает его знать. Этот наглец прислал гонца, которого Честер выгнал, даже не выслушав, и остался непреклонен, несмотря на то что Херефорд еще дважды пытался с ним связаться. А последнего из присланных Ранульф даже велел повесить: пусть Роджер поймет, что с несостоявшимся тестем шутки плохи.

От горьких мыслей отвлекла вновь появившаяся монашка. Они с Честером откровенно улыбались друг другу, граф даже чуть кивнул в сторону алтаря – мол, что я могу поделать? Монашка поняла – посвоему. Чуть выступила изза колонны, поводила бедрами, мяла груди. А потом… У Честера перехватило дыхание, когда она стала поднимать подол. Маленькая ступня в кожаной сандалии, щиколотка, коленка… Вот бесстыдница! Граф глазам своим не поверил, увидев ее ляжки. Сейчас совсем заголится. Его даже пот прошиб. И не заметил, когда аббат шагнул к нему, удерживая кончиками пальцев гостию[58] и не сводя выжидающего взгляда.

Честер с трудом оторвал взгляд от чаровницы, опустился на колени. Краем глаза видел, что монашка приплясывает, перебирая своими голенькими стройными ножками. Какое святотатство – ощущать, как твой член встает дыбом, в то время как ты принимаешь в себя тело Господне!

«Я потом замолю этот грех. Возведу в обители Святой Мелангель новую часовню», – оправдывался про себя граф, краем глаза видя, как светлое одеяние монахини исчезает в темном переходе. Похоже, и аббат чтото уловил, но Честер резко поднялся с колен, закрыв собой монашку.

Теперь к священнику, тяжело ступая, приближалась графиня. Честер уже подал ей руку, чтобы помочь опуститься на колени, как вдруг неожиданно сказал:

– Я ухожу. Не смейте меня искать!

И тут же заспешил в переход.

После полутемной церкви солнечный свет ослеплял, но граф все же увидел ее за колоннами в дальнем конце клуатра[59], расслышал ее тоненький смех. И рванул следом, как лучшая борзая его своры. Миновал какието переходы, оказался в монастырском саду. Монашка стояла у светлой каменной стены напротив, смотрела на него, улыбаясь. Потом сорвала с головы апостольник и покрывало, вызывающе тряхнув коротко стриженными рыжими волосами.

«У нее и между ножек, должно быть, такие же рыжие», – смакуя, подумал Ранульф.

Но едва он шагнул к ней, как монашка взвизгнула и метнулась прочь.

В окружавшей монастырь стене оказался пролом. Она перебралась через него, опять явив взору свои точеные ножки, и грузный граф перелез следом, даже не запыхавшись. Отдуваться он начал, когда бежал к расположенному неподалеку лесочку. Краем глаза заметил на фоне неба силуэт башни Малпас на насыпи – пусть думают, что он ушел поохотиться. Но он и впрямь охотился, и дичь его была ох как желанна!

В лесу Ранульф все же настиг ее. Вернее, это она его дожидалась, стоя среди зарослей у высокого старого бука, все так же улыбаясь и приплясывая, виляя бедрами. Граф подходил к ней медленно, переводя дух и улыбаясь. Вблизи она не казалась такой уж красавицей, но черт возьми! – какие милые рыжие кудряшки и веснушки на курносом носу, какие озорные карие глаза!

Граф сразу ее облапил, стал валить, урча от удовольствия, вдыхая ее запах. Она немного упиралась, немного…

Тут вдруг чтото обрушилось ему на голову, и граф провалился в темноту.

В зарослях стоял запряженный парой крепких мулов фургон с добротным коробом, пологом серой парусины и высокими колесами. Артуру и Метью пришлось немало потрудиться, пока они взваливали в возок бесчувственное тело вождя английского севера. Из фургона за всем наблюдал серый лохматый терьер, усиленно размахивая хвостом.

– Ты его не сильно огрел, Метью? – спросил изпод полога возка спешно переодевавшийся Рис.

Он отвернулся, и его белая как пергамент кожа и гибкая спина впрямь наводили на мысль, что это девушка. Да и голос его был высоким, как у женщины. Но когда оглянулся – лицо оказалось сосредоточенным и помужски суровым. Правда, очень бледным. Но кожа Риса и впрямь была очень светлой, отчего россыпь веснушек казалась почти коричневой.

Одетый в линялую монашескую сутану Метью только перевел дух, втягивая Честера в возок.

– Ничего, крепкая голова и не такое выдержит, – и повернулся к Рису, как раз вынырнувшему из ворота холщовой мужской рубахи. На обычно хмуром лице Метью появилось некое подобие улыбки: – Что, жалко стало полюбовничка?

– Артур, скажи ему! – возмутился рыжий Рис.

Прямые черные брови Артура были сосредоточенно нахмурены.

– Давай, вяжите ему руки и ноги. Рис, воткни кляп.

Они положили спеленанного графа под крышку двойного дна фургона среди войлочных ковриков и набитых соломой подушек, плотно закрыли, накинули сверху тюфяк, на который Артур приказал улечься терьеру.

– Охраняй, Гро!

Пес послушно занял указанное место; он шумно дышал, высунув язык, будто забавлялся ситуацией.

Но троим похитителям было не до смеха. Они совершали такое, за что с них живьем могли сорвать кожу.

– А теперь гони! – приказал Рис уже усевшемуся за вожжи Метью.

Но Артур перехватил его руку.

– Нет, Метью, едем быстрой рысью, и все. Если какойто возок будет во всю прыть нестись от замка Малпас, это может вызвать подозрения.

Граф Ранульф приходил в себя медленно. Поначалу ничего не мог понять, просто ощутил, что чертовски жарко и неудобно. Голова гудела, хотелось пить, но во рту торчала какаято шерстяная тряпка, и он только тихо замычал. Открыв глаза, он сначала с оторопью решил, что умер и погребен – так было темно, так тяжело дышалось и невозможно было двинуться. Если бы его не трясло и не покачивало, он бы решил, что его замуровали в фамильном склепе де Жернонов.

Но потом он стал понемногу соображать, припоминать. И его охватил страх. Граф понял, что попался. Но кто посмел! Как могли покуситься на него, владыку севера Англии, графа милостью Божьей, с которым вынужден считаться даже король Стефан?

Несколько минут он извивался и рвался в путах, пытался вытолкнуть кляп, пока совсем не подавился, стал кашлять и задыхаться. А тут еще эта собачонка лает. Граф притих и прислушался. Чейто молодой веселый голос говорил:

– Нет, дружище, наш Рис больше не станет исполнять для тебя танец живота в костюме сарацинки.

Рис! Валлийское имя. Значит, его осмелились похитить соседи из Уэльса. Ведь у валлийцев каждого второго называют Рисом.

Тот же голос продолжал:

– Мы и так тебя потешили на славу, когда ехали в замок Малпас, так что с нас и платы никакой не причитается.

– Но ведь вам же заплатили в замке. Я слышал, там сейчас граф и графиня, а миледи страсть как охоча до всяких фиглярских штучек.

– Да говорят же тебе, ржавая ты каска, что на богомолье в собор Святого Чеда они прибыли, не до развлечений им. А тамошний аббат строг и не велел нас впускать.

– Тогда пусть Рис попляшет.

Честер понял, что похитители проезжают через одну из застав его графства, и завозился в своем тесном убежище, стараясь привлечь внимание. Но сверху только сильнее залилась лаем собачонка, и ее лай заглушил голоса.

И все же он различил, что похитители заплатили пенни, положенное за проезд, при этом ругаясь: если тут такие поборы, то в следующий раз они поедут через мост на реке Ди, а не через Уивер.

Это озадачило Ранульфа настолько, что он затих. Слушая грохот колес по доскам моста, граф пытался сообразить, что происходит. Река Уивер находится на восток от замка Малпас, путь отсюда ведет в Англию, а вот Ди – на западе. Значит, пленника везут не в Уэльс? Куда же тогда?

Собачонка наконец успокоилась, и Честер разобрал, как тот же молодой голос произнес:

– Ну все, выбрались. Метью, гони что есть сил.

Ранульфа трясло и раскачивало, он глох от грохота. Думать в таком положении было сложно, особенно учитывая обуревавшую его ярость. Всю свою жизнь Ранульф де Жернон, сиятельный граф Честерский, считал себя неуязвимым. Он воевал с кем хотел и за кого хотел, его слово зачастую было решающим даже для венценосных особ, в битве под Линкольном он пленил самого короля Стефана. И ничего – когда пришло время, Стефан простил его, ибо понимал – с таким, как Честер, выгоднее жить в мире. Родственница Честера, сама императрица, не решалась укорять его за предательство, а иные вельможи приняли его переход с одной стороны на другую не как измену, а как ловкий политический ход. И вот какието фигляры посмели покуситься на его особу. Подослали блудницу, на которую он повелся, как учуявший течку кобель. И что теперь? Неужели у них хватит наглости просить за него выкуп? Да его сыновья и графиня сварят их за это живьем! Или нет, лучше распнут их, вырвут у еще живых кишки и изжарят у них же на глазах. А еще…

Ранульф мог только тешить себя, представляя кары, какие обрушатся на злодеев. Пока не начал опасаться, что задохнется в своем передвижном узилище от жары и пыли.

А возок все ехал и ехал. Постепенно галоп перешел в шаг. Ранульф пытался прислушаться, о чем говорят похитители, но мог различить только обрывки фраз: грубый мужской голос порой твердил, что надо щадить мулов, тонкий девичий предлагал комуто попить. У Ранульфа едва слезы не выступили – так и ему хотелось пить. А молодой… молодой запел под звуки лютни:

– Сердца стук позвал в дорогу.

Конь подкован, плащ подшит.

Помолюсь в преддверье Богу –

Пусть в пути меня хранит.

Будут путь и испытанья,

Будет день и будет ночь.

Не сробею – Бог поможет.

Смелым Он не прочь помочь.

Словно сокол рвусь с насеста.

Манит даль и ждет судьба.

Пожалею тех, кто с места

Не срывался никогда.

И тут еще два веселых голоса подхватили напев:

Будет путь и испытанья,

Будет день и будет ночь.

Не сробею – Бог поможет.

Смелым Он не прочь помочь.

Честер решил, что попал к какимто безумцам. Они совершили неслыханную дерзость, и вот же, едут, распевают как ни в чем не бывало. Но тут он услышал, как девичий голос произнес:

– Артур, тебе не кажется, что нашего гостя можно уже выпустить? Как бы он там не того… Плакали тогда наши денежки.

Итак, они все же рассчитывают получить за него выкуп. Ласку палача вы получите, проклятые, а не деньги!

Но тут люк над ним поднялся и графа вытащили наружу. Прохладный воздух обдул вспотевшее лицо, рядом хлопал тент навеса фургона.

Глухо мыча, граф уставился на своих похитителей. Их было трое, и Честер переводил полный злобы взгляд с одного лица на другое.

– Слушай, Артур, давай его обратно засунем, – предложил огромный кудрявый детина в линялой сутане, но меньше всего походивший на монаха. – Клянусь самой Пречистой, если бы его взгляд мог убивать, от нас не осталось бы и тени.

– Еще успеем, – отозвался тот, кого назвали Артуром. Глядя на графа, он улыбался чарующей белозубой улыбкой. – Храни вас Бог, милорд. Мы обошлись с вами несколько сурово, за что приносим извинения, но вовсе не желаем причинять вам неудобства. Более того, мы поклялись, что будем обращаться с вами, как с нашей любимой бабушкой.

Когда он вынул у графа кляп изо рта, тот несколько минут только бурно дышал да выплевывал набившуюся в горло шерсть, а потом наконец смог прохрипеть:

– Вы и свою бабушку лупите по голове до потери сознания?

Артур, похоже, удивился, но глянул на своих подельщиков и улыбнулся еще шире.

– Святые кости! После всего происшедшего он еще может шутить! Знаете, а он мне даже нравится, – и стал распутывать веревки на запястьях пленника.

Перетянутые руки так загудели, что несколько минут Честер не мог слова молвить от боли и только не спеша растирал их. Тем временем Артур принял у здоровенного монаха бутыль и протянул графу.

– Это вода, чтобы смочить горло, но зато из самого источника Святого Чеда.

Граф жадно пил. А когда отдавал сосуд, то быстро плеснул Артуру в лицо, а монаху хотел заехать кулаком в ухо, но тот какимто чудом успел подставить согнутую руку и отвел удар, а в следующий миг они втроем навалились на Честера и вновь стали его вязать. Собачонка зашлась лаем и наскакивала на чужака, граф сопел и вырывался, пока не увидел прямо над собой бледное лицо в россыпи веснушек и знакомые карие глаза под тонкими рыжеватыми бровями. От удивления он даже прекратил сопротивляться.

– Ты? Клянусь венцом терновым! Я ведь щупал тебя, ты же девка!

Его опять связали и усадили, прислонив спиной к борту фургончика. Рыжий отвернулся, будто в смущении, а Артур сказал:

– Это наш Рис. Его еще называют Рис Недоразумение Господне.

– Мне не нравится, когда меня так зовут! – запальчиво воскликнул рыжий своим тоненьким голоском. – Лучше зовите меня Рисом из Гуиннеда.

Значит, всетаки валлийцы, отметил граф. И сильно покраснел, сообразив, что его соблазнили даже не девушкой, а ряженым из Уэльса.

Подле графа уселся Артур и улыбнулся, сдув с глаз длинные пряди.

– Милорд, ваш гнев вполне объясним. Однако вы не знаете того, что мы везем вас к другу. Да, да, милорд, к другу, которому невтерпеж переговорить с вами. Не наша вина, что он готов даже заплатить, лишь бы эта встреча состоялась. Но вреда вам от того не будет.

Честер промолчал. Эти скоты не стоят того, чтобы правитель севера Англии унижался до расспросов. И тем не менее он начал обдумывать, кто мог оказаться этим загадочным «другом». Овейн Гуиннедский? Но Ранульф уже понял, что его везут не в Уэльс. Даже не в Шотландию, ибо «другом», желавшим переговорить с ним, мог быть и король Давид. Но может… король Стефан? Возможно, но отчего Стефан попросту не пришлет к нему вестового с приглашением? Перейдя на его сторону, Ранульф вел себя по отношению к королю вполне лояльно, хотя и без особого подобострастия: в своих владениях он сам себя чувствовал не хуже любого короля. Уж не для того ли Стефан прислал этих жуликов, чтобы похитить его, заковать в кандалы и таким образом избавиться от могущественного лорда?

Честер заметил, что похитители ведут себя более чем беспечно: болтают между собой, а за ним следит только эта мохнатомордая собачонка – смотрит черными бусинами глаз так, будто он у нее отнял лучшую кость. Граф стал прислушиваться, о чем переговариваются похитители, но они говорили на валлийском, а Ранульф, хоть и прожил всю жизнь близ Уэльса, не удосужился выучить этот язык. Правда, коечто он все же понимал, всего несколько слов: попробуем… неважно… меньше хлопот.

Ну уж хлопоты им он еще устроит. И видя, что его не охраняют, а за пологом фургончика видна извилистая дорога, граф вдруг заорал во всю мощь:

– Ко мне! Я Честер! Награду тому, кто отзовется! Меня похитили!

Лохматый серый пес тут же зашелся лаем, вскинулся. А эти трое оглянулись, но без особого волнения. Рыжий Рис даже сказал на валлийском, причем Честер понял все до единого слова: мол, пусть пошумит, скорее выдохнется и нам будет спокойнее. Черноволосый гибкий Артур тут же подсел, стал успокаивать глухо рычащую собаку.

– Ну зачем так надрываться, ваша милость? Тут на много миль вокруг ни души. Вот, взгляните.

И поднял полог, предоставив Честеру лицезреть всхолмленную пустошь до самого горизонта, с покрытыми лиловым вереском склонами и редкими зарослями кустов в болотистых ложбинах.

Честер не столько узнал, сколько мог догадываться, где расположена эта местность: более всего она походила на север Стаффордшира. Это был дикий безлюдный край, жестоко разоренный нормандским завоеванием, где до сих пор царило безвластие. Некогда Честер подумывал взять под свою руку эти места, но отвлекали иные дела. И теперь он мог лицезреть, как дикая природа перешла тут в наступление, придорожные нивы заросли кизилом, ольхой и плакучей ивой, болота ширились, и лишь изредка можно было разглядеть развалины прежних хозяйств, покрытые травой и ежевикой, или остатки полусгнившей мельницы, постепенно погружавшейся в болотную заводь, в которую превратился прежний ручей. Да, в этом пустынном краю, где живут разве что звери или преступники, объявленные вне закона, едва ли ктото ему окажет помощь. Похитители хорошо продумали путь, и ему лучше оставаться с ними, пока не подоспеет подмога. Ведь рано или поздно она должна подоспеть – Ранульфу очень хотелось в это верить.

Видя, что граф присмирел, Артур слегка ослабил путы, но полностью освободить пленника не решился. Сам же отодвинулся, взял лютню и стал перебирать струны. Крупный монах попрежнему неспешно правил мулами, а Рис попросту разлегся на куске овчины и с завидным спокойствием заснул.

Честер размышлял, как скоро заметят его исчезновение. Проклятье, он ведь сам велел не искать его. А если ктото из аббатства видел, как он несся в лесок за рыженькой девкой, и даже сообщит о том его родне, вряд ли обиженная графиня станет отправлять людей на поиски. Как ни странно, сейчас Ранульф больше всего надеялся на свою дочь Беатриссу. Она была умницей, могла чтото заподозрить. Ну и что они предпримут, если дочь поднимет шум? На людей Стефана подумают в последнюю очередь, скорее начнут искать его либо у шотландцев, либо у валлийцев. И пока свяжутся с ними… Граф прикинул, что это произойдет в лучшем случае на следующий день.

Он взглянул на клонившееся к закату солнце. Вокруг стояла тишь, даже пение птиц смолкло, ветра не было, и все замерло в неподвижности. Заросли папоротникаорляка подступали к самой дороге, помайски зеленые и свежие. Честер заметил среди них маленькую косулю, наблюдавшую за ними из кустов многорядника, такую же неподвижную и пятнистую, как тени зарослей, среди которых она стояла.

Через какоето время Метью сказал, что мулы утомились, надо передохнуть, да и перекусить не помешает. Артур тут же отложил лютню, подсел ближе, и они стали рассуждать, где сделать привал. Кажется, Артур предлагал проехать еще немного, а вот перекусить можно и сейчас. Половину их разговора, ведшегося тихими голосами, Честер не мог разобрать. Потом Артур поменялся с Метью местами, принял вожжи, а монах стал возиться у большой плетеной корзины. Честер уловил запах печеного мяса, и у него свело живот: собираясь причащаться, утром он не съел ни крошки и теперь невольно косился на спину огромного детины, пытаясь угадать, что же у этих бродяг за снедь, но считая ниже своего достоинства намекнуть, что и он бы поел. Однако Метью первонаперво повернулся к нему и, с мрачным подозрением взглянув на графа темными глазами, не слишком чистой рукой протянул пленнику ломоть ржаного хлеба и куриную ножку. Граф молча принял предложенное и стал жевать, даже с удовольствием. Когда Метью налил ему в глиняную плошку темного крепкого пива, он выпил все до дна. Привкус пива был какойто странноватый, но приятный.

А фургон катил и катил по неровной дороге, о высокие ободья колес шелестела трава, порой, когда колесо попадало в выбоину, их потряхивало. Граф стал подремывать под мерное покачивание и скрип колес фургона. Однако некое неудобство мешало ему уснуть и заставляло беспокойно ерзать.

– Эй, вы! Мне нужно… Или вы пожелаете, чтобы я ходил под себя?

– Что вы, сэр! Метью так любит нашу колымагу, что не пожелает ее марать. Сейчас я вам помогу.

Артур снял путы с его конечностей, но теперь не улыбался – был начеку. Граф же думал лишь об одном – как бы ему облегчиться. А потом…

Не додумав эту мысль до конца, он выпрыгнул из фургончика и поспешил к ближайшим зарослям. Ах, какое удовольствие, оказывается, может доставить такая вот обыденная процедура!

Фургон стоял позади, всего в нескольких шагах. Честер понимал, что если он сейчас понесется куда глаза глядят, его скоро догонят – длинноногий Артур уж точно. Правда, что смогут сделать эти трое бродяг против умелого рыцаря? Но если раньше Ранульф не сомневался, что рыцарь может противостоять нескольким простолюдинам, то теперь его уверенность поколебалась: он ведь помнил, как ловко здоровенный монах отвел его удар, да и Артур не казался простачком. О Рисе граф не хотел даже думать – смущался.

К тому же совсем недалеко от себя Честер углядел под листьями папоротника белые кости человеческого скелета. Вечер, пустынная местность… Неизвестно, что его ожидает тут, если он и сумеет убежать. И поразмыслив, Честер предпочел вернуться и даже сам взобрался в возок, презрев протянутую Артуром руку. Псина глухо зарычала, но граф как ни в чем не бывало опустился на прежнее место.

– Думаю, не стоит вас связывать, – улыбнулся Артур.

Он часто улыбался – видимо, жизнь не сильно била его, раз так сияет. И, как ни странно, графа уже не раздражала его улыбка. Он просто смотрел на парня и вяло думал: с такими тонкими чертами и грацией в движениях Артур скорее походит на человека благородного сословия, чем на простолюдина. Да и его манеры, речь, – все выдавало в нем воспитание. Кто же он? И еще Честер подумал, что такой красавчик непременно должен иметь успех у женщин. С этой мыслью он погрузился в глубокий спокойный сон.

Проспал он всю ночь и половину следующего дня.

– Не переусердствовал ли ты с маковым отваром, Метью? – спросил Артур, видя, что их пленник только посапывает, порой переходя на зычный храп.

– Нормально, – отмахнулся монах. – Братья в Шрусбери не зря готовили из меня травника. До того, как навязали должность раздатчика милостыни, – добавил он, мрачно сверкнув глазами изпод тяжелых век.

– И впрямь нечего волноваться, – поддержал Метью сидевший в обнимку с собакой Рис. – Да, Гро? – Он чмокнул пса в мокрый нос, и от радости тот принялся бить хвостом по днищу фургона. – А так нам всем было спокойно, пока проезжали селения. И когда появились те ратники. Хорошо, что мы успели накрыть его милость рогожей, – кивнул Рис в сторону пленника. – Иначе его богатый камзол сразу бы навел их на подозрения. Да и мы ночью смогли вздремнуть, мулы отдохнули.

Артур, чуть прищурясь, вглядывался в горизонт.

– Добраться бы до Ченетского леса. Как думаете, милорд вышлет нам навстречу людей или будет ждать в усадьбе?

– Вряд ли он поспешит навстречу, – Метью почесал затылок. – Клянусь оком Господним, милорд предпочтет получить пленника уже на месте, чтобы, не дай Бог что, самому остаться чистеньким и иметь возможность от всего отказаться. Знаю я этих господ: чуть что – честью клянутся, будто ни при чем. А нам придется все расхлебывать.

Он даже сплюнул с досады. Но Артур лишь хитро прищурился.

– А ты подумай о награде, какая нас ждет, – и твой дух сразу взыграет. Если ты принесешь такую сумму в аббатство Шрусбери, тебе сразу простят все грехи и примут с распростертыми объятиями. Да и за дело мы взялись с общего согласия. Подумаешь – графа Честера умыкнули! Нам приходилось совершать коечто и похлеще.

– Тебето уж точно, – отозвался Рис. – Как вспомню, какой был переполох, когда ты выкрал самого Черного Волка из Шрусберийского замка.

– Тсс, – вдруг поднял руку Метью. – Кажется, наш гость приходит в себя.

Честер действительно сел и, сонно моргая, огляделся, удивляясь, что не связан и лишь укрыт дерюгой, которую он тут же брезгливо отбросил. Сколько же он проспал?

После пробуждения граф продолжал хранить презрительное молчание, зато с удовольствием съел несколько вареных яиц, кусок ржаного хлеба и красной копченой оленины, отметив про себя, что вкусно. Хорошо же питаются бродячие фигляры. Правда, за оленя, убитого в королевских лесах, полагается отсечение руки. Ну да для подобных жуликов подстрелить оленя – плевое дело. Отныне он всегда будет приглядываться к фиглярам, коих так любит привечать в Честере его супруга. Интересно, ищет ли она уже своего мужа? И граф с тоской взглянул на уходящую вдаль дорогу.

Местность изменилась: стало больше зарослей, и граф готов был поклясться, что видит дым у дальней рощи. Значит, там может быть усадьба, селение…

Заслышав совсем недалеко звон колокола, зовущий к обедне, граф встрепенулся. Но тут же Рис вдруг уселся на него верхом и приставил к горлу остро отточенный нож. Поцокал языком, укоризненно покачав головой, недобро щуря глаза. И как раньше Ранульф мог принять его за хорошенькую девушку, когда во взгляде фальшивой монашки столько неприкрытой злобы? Только когда они проехали обитель и Рис сполз с него, Честер перевел дух. От близости этого создания графа брала оторопь: ведь он щупал девичью грудь под одеждой Риса, да и сейчас оплечье капюшона у того приподнималось спереди, будто у женщины. Как там его назвали? Недоразумение Господне? Точно, так и есть.

Артур расслабился, только когда звон колокола стих вдали.

– Хорошо, что святые братья не благоволят к бродячим фиглярам и не стали нас задерживать. А теперь погоняй, Метью. Твои нежные мулы и так плелись весь день, едва переставляя копыта.

Графа Честера трясло и подкидывало на ухабах дороги, покрытой засохшей грязью и рытвинами. Значит, место людное, да и торопятся похитители недаром. Он воспрянул духом, обретя надежду. Хотя… Честер и самому себе не мог признаться, как ему любопытно, к кому же везут. Если какойто разбойный лорд посмел решиться на подобное похищение, может, следует знать своего врага.

Они неслись, пока мулы не начали уставать. Метью заботился о них, даже оттолкнул Артура, когда тот стал его поторапливать.

– Не позволю загнать!

Они опять о чемто переговорили поваллийски, и опять Честер разобрал уже слышанную фразу – «меньше хлопот».

После копченого мяса его стала одолевать жажда. Гордый граф не стал просить пить, но, когда Метью извлек из корзины со снедью кувшин пива и протянул ему, Честер приник к нему с преогромным удовольствием. Правда, отметил, что нагревшийся за день напиток имеет какойто странный привкус. И граф вдруг догадался, что ему подливают сонного зелья.

Это так возмутило Ранульфа, что, несмотря на жажду, он плеснул остатки пива в лицо монаху. Тот вытерся и решительно, закатав рукава рясы, сжал кулаки, так что Рис едва успел подскочить и удержать Метью.

– Эй, полегче. Мы оберегать его обязаны, а не учить смирению.

Что его клонит в сон, Ранульф почувствовал уже вскоре. Опять плыл закат, поскрипывал фургон. Нет, он поборет эту проклятую сонливость! Вдруг ему пришло на ум, что стоит притвориться спящим и, когда эти проходимцы ослабят внимание, он сможет вырваться и бежать. Ведь, как он понял, они уже миновали безлюдье северных пустошей Стаффордшира.

Однако едва Ранульф прикорнул на овчине под тенью парусинового навеса, как его тут же сморил неподдельный глубокий сон.

В следующий раз граф очнулся в ночной тиши. Приподнял голову, огляделся и понял, что фургон стоит, распряженные мулы пасутся неподалеку на лесной поляне и, кроме лохматого Гро, рядом никого нет. Но едва граф приподнялся, как пес глухо заворчал и тут же возле фургона появился Артур.

– Успокойся, Гро, – погладил он сторожа и поклонился графу с изяществом, которому мог бы позавидовать любой придворный: – Выспались? Тогда не сочтите за дерзость мое приглашение отведать поджаренной утки. Рис ловко сбил ее сегодня из пращи, и скоро она будет совсем готова.

Все еще озадаченный граф молча вышел из фургона. Они находились в густом лесу. С обеих сторон высились огромные деревья, стоявшие каждый в своем островке кустов, мхов и плющей. Чаща была неухоженной, упавшие стволы никто не убирал, и они постепенно превращались в естественную изгородь из веток, плюща и папоротника. Глухой лес. Поэтому, похоже, этот парень чувствует себя столь уверенно.

Артур беспечно вернулся к костру, где на вертеле жарилась тушка дикой утки, повернул ее, подставив снизу какуюто плоскую посудину, и стал поливать жаркое вытопленным из него же жиром.

– Вам не имеет смысла пробовать скрыться от нас через чащу, сэр, – сказал юноша, видя, как озирается пленник. – Ибо вы скорее встретите тут рогатого Кернуноса на кривых ногах с копытами[60], чем тех, кто окажет вам помощь. О местных разбойниках я даже не говорю: сам их опасаюсь и вам такой встречи не пожелаю, клянусь кожей святого Варфоломея.

Возле него лежала какаято длинная, окованная металлом палка, какой можно было отбиваться. Сейчас Артур находился на страже, пока Метью и Рис спали на земле, накрывшись теплыми плащами.

Ранульф приблизился и уселся на бревно подле огня. Когда Артур невозмутимо сел рядом, граф отодвинулся. Артур это заметил и улыбнулся.

– Я вызываю у вас оторопь?

– Не смей так разговаривать со мной, мальчишка! – рассердился Честер. И, словно выплескивая скопившийся за время долгого молчания гнев, стал осыпать его руганью: разбойник без чести, презренный вор, наглец, преступник!..

– О, – демонстративно вскинул глаза Артур: – Averte factem tuam a peccatis meis[61], – почти нараспев произнес он на латыни. – Милорд, будь ваша воля, вы бы и развязанную в Англию войну на меня списали.

Честер неожиданно умолк. Этот парень поражал его: у него были прекрасные манеры, правильная речь, и пусть, как местный суеверный народ, он почитал старое божество Кернуноса (Честер сам не был столь уж уверен, что древний бог с оленьими рогами не таится в глухих чащах), но Артур знал и латынь. А латынью владели только люди образованные.

– Кто ты, Артур?

– Кто, кто! Византийский император, – парень приосанился. Но через время миролюбиво пояснил: – Я из тех, кого называют «вагус», то есть бродяга, человек без определенного места и обязанностей.

Граф скривил губы и отвернулся: всетаки это обыкновенный вор.

Артур заметил его разочарование.

– Каждый ищет свое место в жизни, милорд, – произнес он, будто поясняя чтото. – Не всем удалось родиться под сводами замка и обрести почести с рождения. Я не стремлюсь к власти, но и находиться в услужении у коголибо не желаю. Меня манит необъятный мир, я многому хочу научиться, но при этом ни от кого не завися, чтобы как можно меньше людей могло мне приказывать. Поэтомуто свободная жизнь вагуса как раз по мне. Я странствовал с бродячими фиглярами и переписывал книги в монастырях, работал на постройке храма, перегонял стада, сопровождал караваны с шерстью, но, бывало, и подаяние просил, а одно время состоял сенешалем у некоего лорда. Жизнь такая длинная, если только успеваешь удержаться на ее шлейфе. Но мой путь не окончен, я пока не нашел своего места, поэтому все там, – он неопределенно махнул рукой, – все еще впереди. Главное – надо уметь радоваться каждому дню, забывать боль и искать… Наверное, свое счастье надо искать.

Артур говорил задушевно и со светлой улыбкой. Гордый Честер подумал, что еще не встречал таких людей. Да нет, конечное же, встречал он всяких бродяг, да вот только никто из них не умел так наслаждаться жизнью. Может, этот Артур блаженный? Но отчего тогда Честер слушает его с какойто потаенной грустью, будто только сейчас начал понимать, что пропустил в жизни чтото важное?

Они помолчали. Потом Артур протянул руку к лежавшей неподалеку лютне и стал настраивать струны. Он вел себя с вельможным пленником столь непринужденно, что граф подумал: этот парень и впрямь самому королю мог бы сказать «Удачи!». И неожиданно отметил, что ему симпатичен этот пройдоха, с его дерзким обаянием и приветливой улыбкой.

Артур устроился поудобнее и запел:

– О, ангел мой, хранитель мой,

Где был, когда ушел я в мир?

Забыл о грешнике своем,

Когда весь свет мне стал не мил?

Пошли удачу мне и счастье,

Заставь поверить, что ты всюду,

Пускай же отойдет ненастье,

Тогда твоим я вечно буду.

У него был мелодичный сильный голос, Честер заслушался, в които веки поняв свою супругу, которая и слезу порой проливала, когда внимала сладкоголосым проходимцам вроде этого.

– А если ты меня оставишь,

Я сам с бедой сражусь достойно.

Я сильный – ты же меня знаешь.

Только с тобой както спокойно.

– Вот за такие песенки знатные дамы охотно покровительствуют странствующему фигляру, – сказал Артур, и Ранульф смутился, как будто этот плут подглядел его мысли. Нда, хозяевам усадеб надо быть вдвойне настороже, когда такие вот стройные красивые хитрецы распевают у колен их леди. Ну да его супруга уже немолода, хотя ведь и она… Что она? Она сейчас должна думать лишь об одном – как мужа разыскать! И Ранульф резко сказал:

– Графиня Честерская наверняка уже разослала людей по всем дорогам, так что недолго вам распевать. И лучше моли своего ангелахранителя, чтобы моя леди вместо награды за пение не кинула тебя палачам!

От его громкого голоса проснулся Рис – приподнял голову, какоето время смотрел на Честера и своего приятеля возле костра, потом откинулся и продолжил отдых. Артур же отложил лютню и опять стал возиться с уткой: осторожно снял с огня вертел, вдохнул аромат жаркого.

– Готова, – удовлетворенно кивнул он, укладывая тушку в сосуд с жиром. И, повернувшись к пленнику, весело поглядел на него изпод длинной челки.

– Возможно, сейчас графиня Честерская как раз и рассылает людей. О нет, сейчас она уже почивает… если не молится о вас. А до этого она сидела и дулась на своевольного супруга, у которого имеется привычка уезжать, даже не поставив ее в известность, куда и как надолго.

Честер уже и рот открыл, чтобы возразить, но не сказал ни слова. Этот плут был прав!

– К тому же, – невозмутимо продолжил Артур, – графиня Честерская очень гордится своей королевской кровью, и если ей донесли, что вы погнались за какойто девицей, она сочтет это личным оскорблением и затаит обиду.

Но его сыновья…

– Ваши сыновья сначала, скорее всего, тоже не придали значения вашему исчезновению, – опять угадал Артур. – А охота среди Пеквортских холмов сейчас так хороша! Они ведь у вас заядлые охотники, не так ли, милорд?

Итак, этот плут знал о нем все. И Честер почти с вызовом сказал, что даже если его семья останется долго в неведении, то его верный сенешаль Рауль…

– А как же леди Беатрисса? – неожиданно спросил Артур.

– Как смеешь ты рассуждать о моей дочери, наглец! – воскликнул граф, опасаясь, что Артур так же хорошо осведомлен и насчет его любимой дочери и уже знает, что на нее у графа вся надежда.

Юноша лишь пожал плечами, оторвал от утки кусочек подрумяненной корочки и метнул в рот.

– Вы упомянули сэра Рауля, – заметил он. – Безусловно, любой лорд должен гордиться, что ему служит столь выдающийся рыцарь. Неоспоримые достоинства вашего сенешаля отметила и леди Беатрисса де Жернон. Причем рыцарь питает к миледи нежную дружбу, замечу, а вернее, искренне любит ее. Но на что они могут надеяться, когда ее отцом является сам надменный Ранульф де Жернон, граф Честерский? Только одно они и могут себе позволить: редкие свидания, когда у графа нет приказов для сэра Рауля и он не следит за дочкой, которой так нравятся прогулки с упомянутым рыцарем. И уж поверьте, в ваше отсутствие, когда в захолустном замке Малпас за ними никто не наблюдает, влюбленные даже будут благословлять небо за ваше отсутствие.

Ранульф сидел, вытаращив глаза, и не мог вымолвить ни слова. Артуру стало его жалко. И чтобы хоть както утешить его, сказал, что через какуюто недельку граф сам спокойно возвратится к семье, а все происшедшее будет считать не более чем забавным приключением.

– Ибо вас ждет друг, я же говорил. Просто ваша непримиримость и гордыня не позволили вам встретиться, а ситуация сейчас такова, что без вашей милости не обойтись. С вами просто переговорят и сделают несомненно выгодное предложение. Поверьте, иначе я бы не стал ввязываться в эту историю. Я не сделал бы зла человеку, который столько лет следит за порядком на севере Англии, охраняет ее рубежи как от набегов валлийцев, так и от столкновений с Шотландией.

Когда тебе такую оценку дает чужой человек, не зависящий от твоей милости и потому бескорыстный, это походит скорее на правду, чем на лесть. Граф Честер невольно выпрямился, гордо вскинул голову. Даже подумал, что ему симпатичен этот пройдоха.

Какоето время они смотрели друг на друга, чувствуя взаимопонимание, в иной обстановке невозможное между правителем севера Англии и обычным бродягой. Потом оба отвели глаза.

– Пора мне будить Метью, – как ни в чем не бывало сказал Артур. – Я достаточно дежурил, скоро рассвет, и мне необходимо хоть немного вздремнуть перед дорогой. Э… Да что это с псом? – удивился он, видя, как до этого свернувшийся калачиком Гро подскочил, вытянулся в струнку, глядя в лес, а шерсть на его загривке встала дыбом. – Лису, что ли, учуял?

Тут Гро зашелся громким лаем – протяжным и злобным. Артур посерьезнел и протянул руку к лежавшей неподалеку палке.

Честер же понял лишь одно – рядом ктото есть. Люди, к которым он может обратиться за помощью.

Стремительно вскочив, он выпрямился во весь рост в свете костра.

– Сюда! Помогите! Я граф Честерский Ранульф, а эти…

– А я Папа Римский! – весело выкрикнул Артур, тут же вставший рядом, но глаза его так и шарили по лесу.

– Не верьте. Они посмели…

Честер не договорил – вылетевший из темноты камень с силой ударил его в лоб, и граф, как подкошенный, рухнул на землю.

Придя в себя, Ранульф заметил, что небо уже посветлело. Голова гудела, а при попытке подняться все вокруг поплыло, в желудке возник спазм, и его мучительно вырвало.

– Я и опасался чегото подобного, – возник рядом Метью. – Полежите спокойно, сэр, сейчас головокружение пройдет и станет легче.

Он положил ему на лоб холодную тряпицу, отчего головная боль поутихла.

– Камнем вас эти ребята из лесу уложили. Не то что мы – нежно, кулем с песком по затылку. А эти могли и голову проломить. Да вы еще и выскочили перед костром в вашем бархатном кафтане с золотыми манжетами, вот они вас первого и свалили, как соблазнительную добычу. А вдруг бы пришибли совсем? Что тогда нам делать прикажете? Мы ведь обязались доставить вас в целости.

Граф поднял руку и нащупал огромную шишку на лбу. От прикосновения так и стрельнуло болью.

– Тише, тише. Говорю вам – полежите немного, и полегчает.

Когда позже Ранульф смог приподняться, то увидел в предрассветном сумраке, что его спутники собираются, а у догоревшего костра лежат три трупа.

– Их семеро было, – проследив за его взглядом, заметил Артур, вдевая мундштуки во рты мулов и поправляя уздечки. – Люди без закона, согнанные в леса войной. И не самые неумелые, замечу. Нам пришлось изрядно повозиться, прежде чем обратили их в бегство.

Он подошел и подал Честеру руку, помогая встать. И граф уже не проигнорировал помощь. Голова еще кружилась, но Метью уверял, что со временем ему полегчает, правда, просил вести себя смирно, а то опять станет плохо. Причем говорил участливо, даже пообещал, что ехать они будут шагом, дабы милорда не сильно трясло в пути.

Когда фургон тронулся, Артур сел подле Ранульфа, охватив руками колени.

– Милорд Честер, сейчас вы поняли, что невольно оказались под нашим покровительством. Поверьте, если вас схватит кто иной, вам придется несладко, и уж выкуп за вас могут назначить такой, что это сильно скажется на казне графства. Сами знаете – врагов у вас немало. Скажу больше: мы сейчас находимся в королевском лесу Ченет и скоро выедем на большую Личфилдскую дорогу. Места тут не больно оживленные, но не выйдет ничего хорошего, если вы поднимете шум и охраняющие путь дозоры епископа Личфилдского отвезут вас к нему, как пойманную дичь.

Честер только чуть шевельнул бровями. Епископ Личфилдский?

– Так вы не в Личфилд меня везете?

– Нет, сэр. Просто другой лорд воспользовался ситуацией, что епископа Личфилда сейчас не волнует ничего, кроме постройки нового собора, и решил устроить вашу встречу недалеко от его города. И повторю – он друг. Поэтому, учитывая ваше состояние, мне бы весьма не хотелось вновь связывать вас и всовывать в рот кляп. И я прошу, ради вашего же блага, дайте нам честное слово, что не будете, как давеча, шуметь и оповещать каждого встречного, кто вы такой.

При этих словах и правящий мулами Рис, и менявший на голове графа влажную повязку Метью взглянули на своего приятеля, как на сумасшедшего. Но Честер, поразмыслив какоето время, принял решение.

– Я, Ранульф де Жернон, граф Честерский, даю тебе, бродяга Артур, слово, что доверяю тебе и готов ехать туда, куда ты меня везешь, – приподнявшись, заявил он. – Клянусь в том кровью Господней!

Рыжий Рис даже присвистнул от восхищения, а Метью покачал головой и взглянул на приятеля с уважением, ибо не помнил такого случая, чтобы лорд давал клятву бродяге.

Но в итоге дальнейший путь они проделали почти без происшествий.

Было уже далеко за полдень, когда фургон приблизился к Личфилду, однако Рис неожиданно направил мулов в сторону от главной оживленной дороги. Вот они подъехали к деревянному мосту через речку Тейм, где надлежало заплатить пошлину за проезд, и Артур, проспавший все это время, приподнялся. Дремавший Честер тоже привстал, но, памятуя свое обещание, не высунулся изпод навеса. Более того, Ранульф даже сам прикрылся дерюгой, чтобы его бархатное одеяние не привлекло внимания сборщика дорожной пошлины, осматривавшего фургон. При этом граф подумал, что, если бы не установившиеся между ним и похитителями доверительные отношения, его опять опоили бы сонным зельем, а то еще хуже, спрятали бы в ящик под днищем возка.

После переправы дорога свернула в лес. Честер чувствовал себя уже неплохо, особенно после того, как поел оставленное ему мясо утки. Прислонившись к заднему борту возка, он спокойно глядел на лес вокруг: с обеих сторон дорогу плотно обступали дубы, березы и вязы, коегде мелькали заросли остролиста. Тем не менее лес выглядел ухоженным, и Честер почти не удивился, когда они выехали к большому имению, где над ручьем вращалось колесо мельницы, стояло несколько домишек и виднелись полоски полей в дальнем краю обширной вырубки. Но главным тут был окруженный частоколом дом, с выступавшей наверху деревянной башенкой, на шесте которой висел флаг владельца. Честер во все глаза смотрел на него: на яркозеленом фоне ясно проступали очертания алого грифона.

– Ад и преисподняя! Так это же герб Фиц Миля! Эй, вы, неужели это граф Херефордский осмелился приказать вам выкрасть меня?

– Тише, милорд, – удержал готового выскочить из фургона Ранульфа Артур. – Скоро вы сможете лицезреть его милость и выскажете ему все, что думаете.

Они въехали во двор усадьбы, где было полно вооруженных ратников, а также немало челяди. Причем Артура и его спутников вполне миролюбиво окликали, они отзывались и явно расслабились, чувствуя себя в безопасности.

Честер медленно сошел на землю и посмотрел на дом – нижний этаж был сложен из камня, а верхний – из дерева и окружен красивой галереей на резных опорах. Именно там, на галерее, показался высокий воин в светлой длинной котте и сразу поспешил навстречу.

– Приветствую вас, милорд Ранульф, в моем охотничьем угодье Лэ.

Честер, в мятом бархатном камзоле, стоял перед ним, широко расставив ноги и чуть склонив голову, точно бык, готовый боднуть. И хотя граф Херефорд был намного выше и очень широк в плечах, к тому же с его расшитой перевязи свисал меч, создавалось впечатление, что Честер вотвот бросится на него.

Графу Роджеру Фиц Милю, графу Херефорду, не исполнилось еще и тридцати, однако его внушительная стать и удлиненное костистое лицо, хранившее суровое, немного замкнутое и исполненное собственного достоинства выражение, делали его на вид старше, придавали значимости и серьезности, не свойственных юному возрасту. Рано взяв на себя бразды правления, вынужденный постоянно воевать, он смотрелся скорее пожившим и много понявшим мужчиной, а его серозеленые глубоко посаженные глаза светились умом и волей. Да и голос его – глубокий и глухой – не казался молодым, когда он обратился к своему высокородному пленнику.

– Лишь обстоятельства вынудили меня, Ранульф Честер, решиться на крайние меры. Нам необходимо переговорить, но вы столь сурово обходились с моими посланцами, что у меня не было иного выхода, как принудить вас к встрече насильно.

– И ты решил, что я удостою тебя беседы? Вы много возомнили о себе, милорд.

– Не более чем вы, когда повелели повесить преданного мне человека, будто какогото разбойника.

– Я казнил его, потому что в своих владениях могу делать все! И сделал это потому, что ты оскорбил меня.

По суровому молодому лицу Херефорда промелькнуло какоето подобие улыбки.

– Это было не оскорбление, а всего лишь отказ. Я свободный человек и не подчиняюсь вашим приказам, и имею право отказаться, даже если это столь лестное предложение, как возможность породниться с самим северным Честером.

Лицо Ранульфа стало наливаться краской.

– Больше ты подобного предложения не получишь. Я считаю ниже своего достоинства общаться с человеком, который прибегает к помощи воров.

Вокруг спорящих перед крыльцом вельмож стала собираться толпа, и молодой граф чуть отступил, указав пленникугостю на дом.

– Думаю, мы можем все это обсудить без лишних ушей.

Это было разумное предложение: Честер тоже не хотел, чтобы собравшиеся наблюдали ссору влиятельных лордов. Гордо вскинув голову, оправив парчовые манжеты своего изрядно помятого камзола, он стал подниматься по лестнице. Херефорд прошел следом.

Усадьба Лэ оказалась богатым и удобным жильем. Они расположились в обширном покое на втором этаже, где вдоль стены тянулся ряд островерхих окон на саксонский манер, забранных тонкими пластинами слюды, сами стены под низким деревянным потолком были оштукатурены, украшены растянутыми шкурами, искусно обработанными кабаньими мордами и ветвистыми оленьими рогами. Настоящий охотничий дом знатного вельможи, с большим, облицованным камнем камином, подле которого на разостланном тканом ковре стояли резные стулья и крытый алым сукном стол.

Херефорд налил гостю вина, придвинул блюдо со свежей олениной. Честер с охотой приступил к угощению, в то время как хозяин объяснял, что не готов заключить брак и предложение руки леди Беатриссы было не своевременно. Прожевывая мясо, гость выслушивал оправдание прежнего союзника, а потом в свою очередь заявил, что после отказа Херефорда его дочь сочтут опозоренной и ему придется немало поломать голову, как устроить ее дальнейшую судьбу. Поначалу разговор получался напряженный, но вскоре вкусное вино и мясо настроили Честера на более снисходительный лад. К тому же по пути он пришел к выводу, что новость о склонности Беатриссы к сенешалю Раулю не так уж плоха: таким образом он может возвысить преданного человека, а любимая дочь останется с ним и ей не придется уезжать в иные края. Да и не верил он, что Херефорд решился похитить его единственно ради этого объяснения. У него есть какаято другая цель, но какая?

Молодой Херефорд был наблюдателен и уловил происшедшую в настроении гостя перемену. Он сел поближе и сказал совсем уже примирительно:

– А теперь, милорд, когда вы высказали свои обиды и выслушали мое оправдание, не соблаговолите ли узнать, какова причина, вынудившая меня прибегнуть к столь крайним мерам ради нашей встречи?

Честер только положил в рот новый кусок сочной оленины и ничего не ответил, лишь бросил на хозяина выжидающий взгляд.

– Генрих Плантагенет в Шотландии, – с нажимом произнес Херефорд.

– И ты думал удивить меня этой новостью, Роджер? Или ты считаешь, мои люди при дворе шотландца Давида не донесли, что анжуйский мальчишка явился к коронованному дядюшке, намереваясь принять от него рыцарскую цепь и шпоры? Кому еще надменная Матильда могла позволить возвести своего сына в сан рыцаря, как не королю?

– И это все, что вам известно? В таком случае вам плохо служат, милорд. На самом деле Генрих явился в Шотландию, чтобы вместе с войском короля Давида и моим начать новую военную кампанию против узурпатора Стефана. И на подобное дело его даже благословил сам Папа.

Перестав жевать, Честер застыл с полным ртом, потом закашлялся, и Херефорд поспешил протянуть ему бокал вина, чтобы гость запил и ненароком не подавился.

– Ну и ну, – буркнул тот, едва смог отдышаться. – Выходит, большая игра продолжается и после отъезда императрицы. И вам, похоже, желательно втянуть в это дело старину Честера?

Какоето время он молчал, обдумывая положение. Итак, ему ничего не угрожает – это раз; Херефорд рассчитывает привлечь его в качестве союзника – это два… А дальше что? Честер хитро прищурился и спросил:

– А что я буду с этого иметь?

«Старый конь услышал зов боевой трубы», – отметил не по летам мудрый Херефорд. Да, он хорошо знал Ранульфа де Жернона и понял, что тот не сможет остаться в стороне, едва почувствует выгоду.

Они разговаривали долго. Оставлены были окорок и вино, придвинуты друг к другу стулья, тише звучали голоса. Херефорд спрашивал: что получил Честер, переметнувшись на сторону Стефана? Только подтверждение своих графских полномочий. По сути это не награда. А что Честер потерял? Ведь у Ранульфа служат немало вассалов, имеющих земли в Нормандии… Вернее, имевших раньше. Теперь же, когда анжуйский дом подчинил почти все нормандские владения Стефана на континенте, вассалы Честера стали на деле безземельными рыцарями, не способными содержать себя и свои войска. Более того, Честер должен взять их на содержание, если не хочет, чтобы люди уходили от него, ослабляя мощь его войска. Стефан же только обещает, что однажды отвоюет назад Нормандию и вернет все утраченное. Как же, завоюет – не иначе когда свиньи начнут летать по воздуху. Стефан и со своимито английскими владениями едва справляется, куда ему захватывать земли за морем. А эта грязная ситуация с Линкольнским графством? Это земли Ранульфа, а Стефан взял и отдал их мальчишке де Ганту. Ну а все эти дрязги с северными владениями Ранульфа? Стефан обещал ему отвоевать и Карлайль, и Камберленд. Однако… это тоже отложим до появления летающих свиней.

Строго говоря, Стефан просто позволил Честеру владеть тем, что ему и так принадлежало. А ведь Честер стал на сторону короля после того, как умер главный военачальник Матильды Анжуйской, ее сводный брат Глочестер. В то время он сам бы мог возглавить войска оппозиции, но он присягнул Стефану. Это ли не повод, чтобы возвеличить его? Но король решил иначе.

Херефорд говорил спокойно и убедительно, и Честер даже позабыл, что никто в войсках императрицы – и прежде всего она сама – не собирался передавать командование Ранульфу. А ведь ее положение тогда было шатким, Честер нюхом почуял это и поспешил к Стефану, уловив момент, когда король просто вынужден будет принять к себе вчерашнего противника. Однако, приняв, ограничился одними обещаниями.

И северный граф приуныл, почувствовав себя обманутым и обокраденным. Более того, все его родичи и друзья принадлежали к анжуйской партии, а все сторонники Стефана – графы Арундел, Дерби, Нортгемптон – относились к нему с явной неприязнью как к перебежчику. По сути, Ранульф даже не мог покинуть свои владения, чувствуя неприязнь английских лордов, окруживших Стефана, который и сам едва терпел северянина.

Однако Честер был прагматичен и, согласно кивая в ответ на доводы Роджера, все же повторил свой вопрос: что он получит, если переметнется к Плантагенету?

Херефорд устало провел рукой по лицу.

– Милорд, я бы не стал похищать вас для беседы, если бы мне не было что предложить. Я только недавно из Шотландии, где разговаривал с королем Давидом и принцем Генрихом. Они понимают, что не смогут обойтись без вас, поэтому готовы пойти на значительные уступки, дабы убедить вас в своем расположении. Конечно, всевозможные награды и почести ожидают вас, когда наше дело увенчается успехом. И если молодой Генрих еще не имеет права чтолибо обещать, кроме своей вечной дружбы и признательности, то король шотландский ради помощи своему юному родичу Плантагенету готов предложить вам помощь в отвоевании графства Линкольншир. Однако думаю, что Давид предложит вам и еще коечто, – добавил Херефорд со скуповатой улыбкой. – Он немало расспрашивал меня о ваших сыновьях, вызнавал возраст старшего из них, Хью, и даже намекал, что принцесса в самых подходящих летах для замужества. Поэтому у меня зародилось подозрение, что его величество не прочь прекратить войны на севере путем брака между сыном могущественного Честера и принцессы шотландской.

Глаза Ранульфа загорелись. Породниться с королем Давидом! Это бы значило вечный мир на северной границе его владений. Меньше хлопот, меньше трат на содержание приграничных войск. Да и честь какова! К тому же так он может получить спорные Камберленд и Карлайль без ущерба для своей чести и без лишних хлопот.

Он взял в руки нож, отрезал от окорока огромный кусок мяса и долго и основательно жевал. Когда Ранульф вкушал пищу, его мозги работали особенно остро. Но Херефорд не давал ему времени усомниться в их планах. Сказал, что если они выступят, то к ним примкнет и сын почившего в бозе Глочестера, молодой Уильям. Готов поддержать их и Гуго Бигод на востоке Англии, а еще есть надежды, что примкнет не кто иной, как Генри Винчестерский. Сей епископ недавно сильно поссорился со своим племянником Юстасом, а иметь этого принца в числе врагов – мало радости.

После этого Ранульф опять молча жевал, пока не прикончил олений окорок. После чего, поковыряв ногтем в зубах и отхлебнув вина, произнес:

– Три недели. Мне понадобится три недели, чтобы собрать войска. Ну и… думаю, ко дню Святого Колумбануса[62] я смогу встретиться с моим милым племянником Генрихом и его величеством благородным Давидом Шотландским.

Что ж, Херефорд мог поздравить себя с удачным завершением дела. Но его лицо не утратило своего замкнутого выражения, глаза не озарились торжеством. Он просто стал рассуждать, как лучше отправить похищенного гостя домой, чтобы это не вызвало лишних кривотолков.

Так, переговариваясь, они вышли на галерею усадьбы, когда внимание обоих было привлечено столпившимися во дворе воинами. Причем они обступили Артура, который чтото им весело рассказывал, и все смеялись.

Честер увидел в толпе и рыжего Риса, и мощного Метью. Ему совсем не хотелось, чтобы эти ловкие ребята однажды поведали Роджеру, как заманили могущественного графа в отдаленную рощу, прельстив поддельной блудливой монашенкой.

– Роджер, а эти парни, похитившие меня… – Он указал на троицу. – Думаю, нашему союзу пошло бы на пользу, если бы ты отдал мне их головы.

Херефорд отвернулся, взявшись за деревянные колонны галереи, соединенные вверху аркой.

– Исключено, – произнес он несколько отрывисто. – Это мои люди. Умелые, ловкие и надежные. Они не единожды выполняли мои поручения, и я ценю их помощь.

– Этих бродяг?

– Да! Я не предаю тех, кто мне верно служит.

Это было сказано так резко и непреклонно, что Честер не стал настаивать. К тому же нечто в интонации Херефорда, в его облике показалось ему странным. Тот все еще стоял, вцепившись в деревянные столбики галереи, но голова его свесилась на грудь, обычно аккуратно зачесанные назад каштановые волосы теперь слиплись от пота и свисали на лицо.

– Что с тобой, Роджер?

– Я сейчас вернусь, – будто не своим голосом пробурчал Херефорд и кинулся в дом. Честер лишь мельком увидел его бледное, покрытое испариной лицо и запавшие глаза.

Озадаченный граф остался на месте. Тут к нему подошел сенешаль Херефорда, Элиас Джиффард, и пригласил проследовать в отведенный ему покой.

Со двора Артур заметил, что Честер удалился и стал подниматься по лестнице. Ему следовало переговорить с Херефордом об обещанной награде. Юноша взошел на деревянную галерею, но несколько помедлил у входа в покои, заметив, что дверь оставлена приоткрытой. Причем внутри раздавался глухой и частый стук, будто ктото что есть силы молотил кулаками по дереву. Артур осторожно заглянул в щель, потом резко толкнул створку и вошел.

Граф Херефордский бился на полу, выгнувшись дугой и сильно ударяясь головой о ковер. Огромный, могучий мужчина сейчас казался одновременно и полностью беспомощным, и одержимым желанием причинить себе вред.

Недолго думая, Артур кинулся к нему, навалился, пытаясь сдержать бьющегося в конвульсиях лорда. Придавливая его большое тело своим, он одной рукой дотянулся до скатерти, дернул на себя, повалив стоявшие на ней кувшины и кубки, и стал скручивать, создавая нечто вроде мягкого валика.

– Тише, тише, – бормотал он, видя прямо перед собой бледное искаженное лицо Херефорда с закатившимися глазами и выступившей на губах розоватой пузырящейся пеной.

Его просто подбрасывало на Херефорде, и Артур первонаперво постарался подсунуть полученный из скатерти сверток ему под голову, а конец ее смотал жгутом и втиснул между оскаленных зубов графа, как всовывают мундштук в рот лошади.

– Сэр Элиас! – закричал он, попрежнему стараясь удержать бьющегося графа. – Элиас Джиффард, сюда, разрази вас гром!

Сенешаль явился, когда конвульсии Херефорда стали не такими частыми и сильными. Повернув голову лорда набок, он дал сбежать розоватой слюне, заполонившей рот, и покосился на Артура.

– Скоро это закончится. Ты уже сталкивался с подобным?

– Paduca[63], – произнес название полатыни Артур. – Читал когдато.

– Это началось с ним не так давно, – грустно сказал старый сенешаль. – Последствие удара по голове. Но припадков давно не было… Надо же… Однако ты сделал все правильно.

Видя, что Херефорд приходит в себя, Артур поднялся и направился к выходу.

– Артур, никто не должен знать…

– Да, я понимаю, – не оглядываясь, кивнул юноша.

Он устроился на широком дубовом поручне галереи, опершись спиной о столбик подпоры и обхватив колено руками. Артуру нравился Херефорд, он готов был вести с ним дела, верил ему. Эпилепсия не так страшна, если припадки не учащаются. Граф Роджер был силен, богат, хорошо питался и мог жить в роскоши, ни в чем себя не ограничивая. Спрашивается, чего бы ему не успокоиться? Зачем так рваться на войну? В нем говорит рыцарский дух, который не позволяет нормандским баронам жить в мире? Или Херефорд рассчитывает так отвлечься от угнездившейся в нем хвори?

– Артур!

Юноша резко повернулся. Херефорд умел подходить неслышно, как кошка, что казалось даже странным при его стати и огромном росте.

– Это обещанное, – протянул граф ему увесистый мешок с деньгами. – Можешь пересчитать – здесь ровно сорок фунтов серебром.

– О, вот она, моя радость, – взвесил в руке приятную тяжесть Артур.

– Ну и что ты теперь собираешься с этим делать?

– Как что? Копить стану, – придав лицу преувеличенно важное выражение, ответил юноша.

– Послушай, Артур, – както смущенно начал Херефорд, даже отвел глаза, скользнул взглядом по хозяйственным постройкам вдоль частокола усадьбы, у которых расположились его люди. Силач Метью чистил у ворот конюшни мулов, Рис сидел в обнимку с мохнатым Гро… – Послушай… Вот что… – нерешительно продолжил он.

– Я никому ничего не скажу, милорд.

– Я не об этом. Но подумай сам, эти деньги – целое состояние. Ты мог бы на них купить себе коня и доспехи, мог бы нанять и снарядить людей. И тогда бы я с охотой принял тебя под свою руку. Конечно, сейчас такое время, что я ничего не стану тебе обещать. Но если задуманное нами удастся, то однажды я возвышусь, а бросать своих людей мне не свойственно. И со мной сможешь возвыситься ты – станешь рыцарем, я наделю тебя землей, и с бродяжничеством будет покончено. А там, если все пойдет как надо, однажды ты сможешь стать и лордом. С твоим умом, образованием, опытом…

– О, милорд, не продолжайте, – юноша поднялся с перил. – Это такая длинная баллада – обзаведись, купи, служи, однажды, когданибудь, если все сложится. А я хочу жить сегодняшним днем. Вы посмотрите, граф, какой закат! Стоит ли обременять себя хлопотами, когда можно просто ехать ему навстречу?

– Ты собираешься выезжать прямо сейчас? На ночь глядя? – спросил Херефорд, поняв, что его предложение не принято и продолжать не имеет смысла. – А не опасаешься с такой суммой, что ктото захочет облегчить твою ношу?

– Это когда я с братом Метью и Рисом Недоразумением Господним? – иронично вскинул под челку брови Артур. – Ну тогда я этим бедолагам сочувствую. Да и Гро с нами. Знаете, милорд, вы подарили нам отменного пса. Лису берет с ходу, на барсука охотник отличный, да и сторож хоть куда. Ну а пока – храни вас Бог, Роджер Фиц Миль.

Он поклонился Херефорду и, прижав к груди увесистый мешок, стал спускаться по лестнице. Но неожиданно повернулся.

– Но если наши услуги еще понадобятся… Вы знаете, где меня искать.

И даже подмигнул грустному графу со всем задором своей юности и бесшабашности.

Однако, когда он вышел во двор усадьбы, лицо его уже стало серьезным. Завидев друга, Рис поднялся и приблизился к стоявшему подле мулов Метью.

– Смотрите, что у меня есть, – Артур покосился на награду и, передав Рису свой груз, погладил мула по длинной морде. – Твои любимчики уже отдохнули, святоша? Тогда запрягай. Ибо чем меньше мы станем мозолить глаза графу Честерскому, тем целее будут наши головы.

– Ну и куда мы поедем? – спросил Рис своим высоким девичьим голосом.

– В Шрусбери, конечно. Ибо такие деньжищи я могу доверить на хранение только одному человеку: нашей доброй покровительнице аббатисе Бенедикте. Да и процент она всегда неплохой выплачивает. Так что запрягай, Метью.

Через какоето время стоявший на галерее Херефорд услышал, как они напевают, выезжая из широких ворот усадьбы:

– Будут путь и испытанья,

Будет день, и будет ночь.

Не сробею – Бог поможет!

Смелым Он не прочь помочь.


Глава 11


Аббатиса Бенедикта корила себя, не находя в душе тепла для своей юной родственницы Милдрэд. Некогда настоятельница была почти влюблена в отца этой девушки, к ее матери испытывала сердечную привязанность, но вот сама Милдрэд – эта милая, красивая и приветливая девушка – вызывала в ней некое тайное раздражение. Аббатиса даже покаялась на исповеди, считая себя плохой христианкой. Но и самой себе она не могла признаться в том, что ее неприязнь основана на зависти старой женщины к молодой и удачливой, у которой все впереди.

Никогда у нее не возникало подобного чувства к какойлибо из воспитанниц монастыря, среди которых были и знатные, и хорошенькие. Все они жили под ее покровительством, ко многим она испытывала привязанность. Милдрэд же казалась ей чересчур яркой и толковой – создавалось впечатление, что этой девушке удается решительно все. И невольно Бенедикта стремилась найти в ней какойнибудь недостаток, чтобы оправдать свою неприязнь к Милдрэд Гронвудской.

Правда, полного имени саксонки никому в монастыре не сообщали: об этом настоятельно просил аббатису в письме епископ Генри Винчестерский.

«Ввиду некоторых причин пребывание сей девицы в вашей обители должно храниться в тайне. Если вы наречете ее какимлибо иным именем, я буду только признателен».

Мать Бенедикта пыталась найти этому объяснение. Ну, допустим, ей не следовало разглашать пребывание в Шрусбери одной из богатейших невест Англии, чтобы Милдрэд не тревожили претенденты на ее руку, когда родители девушки столь далеко. Но об этом должны были просить именно они, а не епископ Генри. К тому же сам приезд Милдрэд был обставлен так странно! Согласно договоренности, люди Бенедикты ждали ее в Бристоле, а она вдруг является с приближенными епископа, который к тому же внес положенный вклад в монастырь, в то время как это полагалось сделать далеко не бедным лорду и леди из Гронвуда.

В письме пояснялось, что корабль, на котором ранее плыла Милдрэд со спутниками и багажом, погиб во время бури. Аббатиса попыталась расспросить об этом саму девушку, однако та отвечала неохотно, пока полностью не замыкалась в себе. «Похоже, она просто лгунья», – с неким удовлетворением сделала вывод аббатиса.

С самой племянницей Бенедикта предпочла общаться как можно реже и особо не ссылалась на их родство. На срок пребывания той в обители они вместе выбрали ей новое имя – Милдрэд Мареско, что на старом саксонском означало «болотная», или «из болотного края», раз уж она прибыла из фэнленда.

Монастырь Святой Марии, располагавшийся внутри городских укреплений Шрусбери, был невелик, но вполне благоустроен, в нем имелся собственный сад и выход к реке, а шпиль примыкавшей церкви являлся самым высоким в Шрусбери. На момент приезда Милдрэд в монастыре в качестве воспитанниц проживало несколько благородных девиц, среди них даже племянница самого графа Честера, Матильда ле Мешен, или Тильда, как называли ее между собой девушки, а также дочь одного из верных соратников графа Херефорда, Филиппа де Кандос. Были тут дочери и других знатных нормандских семейств, были и саксонки. Именно саксонка верховодила в этом небольшом девичьем мирке – некая Аха, девушка из очень древнего, но полностью обедневшего рода. Ахе вскоре предстояло принять постриг, что она старалась отложить под любым предлогом. Зато она заслужила расположение настоятельницы, донося ей обо всем, чем живут и о чем думают находящиеся в обители девушки.

Вот Аха первая и сообщила Бенедикте:

– У этой девицы с болот по сути нет с собой багажа! Добрая леди Тильда даже подарила ей свою кашемировую шаль, настолько Милдрэд бедна.

Конечно, в обители все воспитанницы носили одинаковые платья из светлосерого сукна, но они не жили затворницами, их выпускали в город, и каждая могла нарядиться ради выхода в соответствии со своим родом и положением. У Милдрэд же имелось всего три рубахи – хоть и отменного качества, с кружевом и вышивкой, – да пара скромного вида дорожных платьев, подобранных как будто в спешке и слишком больших по размеру.

Позже, на собрании капитула, Бенедикта выступила с речью, в которой указывала, что воспитанницы, прежде чем станут госпожами и будут отдавать наказы прислуге, должны сами научиться служить и повиноваться. Поэтому никому никаких поблажек.

Милдрэд присутствовала при этом и только ниже склонила голову в плотно облегавшем полотняном чепце. Она уже поняла, что Бенедикта отнюдь не благоволит к ней, что было несколько обидно: ведь Милдрэд рассчитывала встретить в родственнице понимание и поддержку. Но девушка еще не забыла, какое стало лицо у настоятельницы, когда гостья отказалась отвечать на ее вопросы. Но что Милдрэд могла сделать, если ее связывала клятва на святом Евангелии!

«Ладно, пусть так и будет. Уж если сама баронесса Тильда не ворчит, натирая перила или счищая воск с напольных светильников, то и мне не стоит ворчать», – уговаривала она себя.

В целом жизнь в монастыре была вполне сносной. Во время ночных молений, когда монахини покидали ложа и шествовали в церковь, юным воспитанницам позволялось оставаться в опочивальне. Лишь утром, когда на заре колокол оповещал о следующей мессе, их поднимали и они, еще сонные и вялые, двигались в примыкавшую к монастырю церковь. Но к концу службы, когда наступало время отправляться в трапезную, девушки уже приходили в себя. Кормили их сытно, но строго следили, чтобы воспитанницы вели себя за столом прилично, накладывали пищи понемногу и брали ее самыми кончиками пальцев, не стучали ложкой по миске и аккуратно пользовались ножом. Милдрэд, еще ранее обученная манерам, не получала нареканий, а слушать отрывки из книг о святых и мучениках, читаемые во время трапезы, ей даже нравилось.

После еды начиналась уборка – сначала в самих зданиях обители, потом где кому назначат. Вместе с монахинями девушки трудились в саду, в курятнике или голубятне, или в небольшом хлеву, где содержалось несколько коз, так как мать Бенедикта считала, что ее подопечным необходимо свежее козье молоко. Пока сестрыбелицы, послушницы и воспитанницы были заняты делами по хозяйству, настоятельница и монахини собирались в зале капитула, где обсуждали насущные проблемы.

Часам к десяти все опять направлялись в церковь. Милдрэд особенно любила эту службу, когда пели высокую мессу, играл орган, и можно было осмотреть прибывших в храм горожан. Обычно к этому часу их приходило больше всего – целыми семьями, принаряженные. Церковь Святой Марии была одной из старейших в городе, многие предпочитали отстоять мессу тут, нежели отправляться в собор Святых Петра и Павла за реку. Вскоре Милдрэд знала в лицо почти всех местных прихожан, от нового шерифа до служивших при замке Форгейт сквайров, глав городских гильдий или просто окрестных жителей.

Затем монахини брались за повседневные дела: занимались с воспитанницами, работали в ткацкой, вышивали, стирали, готовили, обучали детей из местной приходской школы, принимали посетителей. В полдень вновь отстаивали службу, и снова дела. Работа и молитвы – таковы были правила в монастыре. И покончив с основными занятиями, часам к десяти вечера все вновь отправлялись в церковь.

По окончании дня воспитанницы собирались в дортуаре[64] – красивой большой комнате в одном из окружавших внутренний двор строений. Им приносили теплую воду для омовения: мылись тут каждый день, а в субботу было полное купание с мытьем головы. Потом девушки и девочки укладывались каждая в свою постель. У них были удобные чистые кровати, с подушками, набитыми овечьей шерстью, и одинаковыми плотными одеялами. Кровати отделялись друг от друга занавесками, и девушки, если не спали, отодвигали их, чтобы поболтать. У каждой в изножье кровати стоял небольшой сундучок, где они хранили личные вещи, а в изголовье на стене висело скромное распятие и листик с молитвой.

Для присмотра за ними в дортуаре ночевали две монахининаставницы. Но они были не слишком строгими и зачастую не мешали девушкам болтать потихоньку. В первое время Милдрэд много приходилось рассказывать о себе, ведь тут никто не бывал в Восточной Англии, никто не проделал столь долгий путь, да и послушать о праздновании Пасхи в богатом Винчестере всем было интересно. Но Милдрэд говорила обо всем осторожно и старалась поскорее перейти к расспросам. Многие девушки были отправлены сюда лишь на обучение, другие однажды примут постриг, а такие, как Тильда ле Мешен и Филиппа де Кандос, просто ожидали, когда за ними пришлют, чтобы выдать замуж. Причем если свадьба Филиппы была не за горами, то красавица Тильда ждала своего венчания уже лет семь. Сия знатная девица вообще была до странности спокойной. Рослая, статная, старше прочих воспитанниц, – ей уже сравнялось двадцать один, – она вечно была погружена в полудрему. Порой она машинально оглаживала свои черные толстые косы, но ее бледное личико оставалось безучастным, а карие томные глаза как будто смотрели кудато внутрь. Немудрено, что шустрой Ахе так легко удавалось ею руководить. Но в основном здесь подобралась довольно приятная компания. Когда женщинам не приходится соперничать за внимание мужчин, они хорошо ладят между собой, и даже хитрющая Аха могла быть очень мила и всегда охотно нянчилась с малышками.

В этой обители Милдрэд узнала много лестного о предназначенном ей в женихи графе Херефорде. Ей приятно было услышать, что он и благороден, и хорош собой, и милостив к своим вассалам. Поэтому, когда настоятельница Бенедикта наконецто вызвала ее и сообщила, что отправляет письмо в Гронвуд, Милдрэд тоже написала матери записку, сообщив о своем согласии на предполагаемый брак.

Настоятельница имела право читать переписку воспитанниц и, ознакомившись с письмом, спросила:

– Вы понимаете, дитя, что подобный брачный союз налагает на вас определенные обязательства?

– А вас не устраивает выбранный для меня королевой жених?

Бенедикта пожала плечами.

– Не мне решать. Но я хочу, чтобы вы знали: граф Херефордский – один из вождей оппозиции. Это будет очень значительный союз… и довольно странный, учитывая, что ваша семья всегда поддерживала Стефана.

– Но ведь ради этого и заключается данный брак: недруг короля будет знать, что предлагают ему с моей рукой, станет считаться с родней будущей жены и ее политическими устремлениями.

Бенедикта ничего не ответила и отпустила Милдрэд.

Чем больше аббатиса присматривалась к своей юной родственнице, тем больше недоумевала: зачем ее прислали? В ее лице настоятельница впервые столкнулась с тем, что значит единственное дитя в семье. Дочери Эдгара и Гиты нечего было делать на уроках, где воспитанницы учились читать и зубрили латынь: она так хорошо все это знала, что сама могла бы учить других. Так же мало она нуждалась и в наставлениях по ведению хозяйства – она знала, как варить мыло, сервировать стол и рассаживать гостей на пиру в соответствии с их званием и положением. Она хорошо представляла, как распределять обязанности между челядью, что закупать в городе, а что производить в домашнем хозяйстве. Хорошие манеры и умение поддерживать непринужденную беседу также не составляли для нее трудности, и если девушка откровенно не скучала на уроках, то порой могла дать подсказку даже самим обучавшим будущих леди монахиням. В итоге, когда сестра Иеронима намекнула, что Милдрэд была бы полезна ей при переписывании книг, мать Бенедикта предпочла уступить.

– Только не считай, что так скоро смогла выбиться в любимчики, – строго заметила она Милдрэд.

По личику девушки трудно было понять, о чем она думает. То улыбчивая и приветливая, она могла надолго замкнуться в себе, любила бывать в уединении. Бенедикта считала, что Милдрэд обдумывает предстоящую ей брачную партию – о чем еще размышлять юной леди, почти невесте? И в чемто она не ошибалась. Милдрэд и впрямь думала о графе Херефорде, но не столько как о человеке, сколько как о политической силе, способной оградить ее от внимания принца Юстаса. Ибо она еще не изжила свой страх перед королевским сыном.

Но был и еще некто, о ком она думала даже чаще, чем о будущем супруге. По ночам, когда, нашептавшись и насмеявшись, девушки успокаивались, она позволяла себе помечтать и вспоминала юношу, встреченного по приезде в Шрусбери. Его звали Артур. Она порой шептала это имя, но никогда не решалась спросить о нем.

Вход в Шрусбери, расположенный в излучине реки Северн, охранял замок Форгейт, от которого на север вела сухопутная дорога. В городе было еще двое ворот, выводивших на мосты через Северн, а также имелась паратройка калиток. Одна из таких калиток располагалась на территории женского монастыря, а за ней находился небольшой участок у самой реки, откуда монахини брали воду, стирали и куда в определенное время причаливал ялик рыбака, у которого сестры покупали рыбу. И вот както заговорили, что замок в калитке заржавел и все время заедает. Надобно позвать мастера, но так как мужчинам не позволялось вступать в пределы женской обители, это вызвало некоторые осложнения. Правда, в сторожке у ворот обители жил старый солдатохранник, который ходил, опираясь на суковатую палку, но починка замка ему оказалась не под силу. Но он же и сказал: как явится Артур, пусть поглядит, этот пострел должен разобраться.

Стоявшая неподалеку Милдрэд замерла, услышав это имя. И вечером в дортуаре она все же решилась спросить об Артуре.

– Это любимчик нашей аббатисы! – сразу отозвалась Филиппа де Кандос и засмеялась. За ней засмеялись и остальные, но присутствовавшая тут же сестранаставница строго поправила:

– Артур – это юноша, в судьбе которого мать настоятельница проявляет живейшее участие.

– Вотвот, живейшее, – хитро подмигнула Аха и както нервно подергала свои тонкие желтые косички. – Она всегда им интересовалась, еще когда этот подкидыш жил в аббатстве на том берегу. Но и тогда мать Бенедикта следила за его обучением, а порой и брала его к себе в воскресные дни.

– Все ты знаешь, Аха, – не то с насмешкой, не то с укоризной произнесла сестранаставница.

– Но я помню, как он еще мальчишкой служил тут садовником. Я ведь давно в монастыре, – с неким высокомерием вскинула свой длинный носик Аха. – Артур ушел отсюда, когда ему исполнилось четырнадцать и оставаться в женском монастыре стало нельзя.

– А что за имя – Артур? – поинтересовалась Милдрэд.

– Это древнее британское имя, – пояснила Филиппа. – Так звали некоего древнего короля бриттов, который сражался с саксами, завоевывавшими эту страну.

Милдрэд слушала и грезила с открытыми глазами. У него, оказывается, королевское имя! Но она заставила себя опомниться: всегото подкидыш, человек без роду, без племени, каких порой нищенки подбрасывают под ворота монастырей, в надежде, что там их подберут христолюбивые монахи.

Той ночью Милдрэд приказала себе не думать больше об Артуре. Ей стоит думать только о Роджере Фиц Миле, графе Херефордском, который однажды станет ее мужем.

Так проходили дни. Милдрэд постепенно привыкла к жизни в монастыре, ее оставили страхи, и она уже не замирала в оцепенении, вдруг вспомнив искаженное похотью и злобой лицо принца Юстаса. Ее волнение улеглось, она ожила, чувствуя себя защищенной и надежно укрытой в маленьком монастыре за мощной городской стеной. Даже некая обида на безразличие настоятельницы постепенно сошла на нет. Это она по неведению насочиняла себе, что добрая тетушка обольется слезами умиления при ее приезде, но, как теперь понимала Милдрэд, Бенедикта отличалась суровым нравом и никого к себе не приближала – кроме того найденыша. А так она была строга, но справедлива, заботилась о своей пастве, и обитель под ее руководством процветала.

Милдрэд ранее и не представляла, что какаято женская обитель может быть столь богатой и внушающей почтение. В отличие от мужских, женским монастырям редко дарят земельные владения, но обитель Бенедикты являлась счастливым исключением. Правда, оказалось, что большая часть земель ранее принадлежала самой Бенедикте, происходившей из богатого нормандского рода, и почти все они лежали в неспокойном пограничном крае близ Уэльса. Тем не менее на скот монастыря, гулявший на обширных пастбищах, валлийцы никогда не нападали, и аббатиса считалась едва ли не самым крупным скотоводом в округе. Немалый доход ей приносили также красильни и сукновальни в Форгейтском пригороде. Мать Бенедикта сама отлично разбиралась во всех тонкостях выделки сукна из шерсти: от трепания и расчесывания руна до растягивания на сукновальной раме, а нанятые ею люди шили одежды как для монастыря, так и на продажу.

Шрусбери был одним из главных поставщиков шерсти, тут устраивались крупнейшие на западе страны ярмарки, и мать Бенедикта, вошедшая в число членов торговой гильдии, пользовалась немалым уважением. Когда ее внушительная фигура в черном одеянии и белом тонком апостольнике появлялась в церкви, многие стремились выказать ей почтение.

Такова была родственница Милдрэд, столь суровая и немногословная. О девушке она, однако, проявляла заботу и не преминула показать ей полученную по голубиной почте записку от матери.

Милдрэд даже прослезилась, увидев знакомый почерк.

А тут еще настоятельница достала из ящика конторки кошель и протянула Милдрэд.

– Отправляйся с сестрой Одри в город и подбери себе в суконном ряду пару отрезов на платья. Вскоре праздник Троицы, воспитанницам позволяется поплясать в этот день на лугу, и я не хочу, чтобы моя родственница выглядела хуже других. Вот, а теперь можешь поцеловать меня. Vade in pace[65], – благословила она напоследок склоненную головку.

Для Милдрэд это был чудесный день. Они купили прекрасное фландрское сукно яркоголубого цвета, а также небольшой отрез нежнорозового шелка, чтобы подбить широкие рукава будущего платья. К предполагаемому наряду Милдрэд заказала у ювелира и красивый головной обруч, украшенный голубоватыми бусинками горного хрусталя, какие добывали на западе графства среди Понтсберийских холмов.

Она была очень довольна своим выходом в город: разглядывала мощенные крупным булыжником улицы, вывески над лавками, живописные дома с выступающими один над другим этажами, иные из которых увенчивали башенки с замысловатыми флюгерами. И хотя Шрусбери был невелик, все здесь дышало достатком. А еще пригожий сын ювелира вдруг вызвался проводить их с монахиней до обители; по пути они задерживались у лавок, и юноша угостил спутниц чудесными оладьями на валлийский манер.

Правда, когда они вышли на главную Хайстрит, ему пришлось отступить: им встретился молодой помощник шерифа Джоселин де Сей, которого Милдрэд нередко видела в церкви. Он так и рассыпался в цветистых комплиментах, правда, столь учтивых, что и сопровождавшая воспитанницу монахиня не нашла ничего предосудительного в том, что молодой Джоселин тоже решил проводить их до монастыря. Во дворе, у изваяния Божьей Матери, развеселившаяся Милдрэд не могла отказать себе в удовольствии слегка пококетничать с ним, и это заметила из своего окна мать Бенедикта.

«Лживая, хитрая, да еще и вертихвостка, – сурово отметила она. – И на предстоящем празднике Троицы мне придется с нее глаз не спускать».

Однако никакого веселья на Троицу не получилось: от границы с Уэльсом примчался гонец, сообщивший, что валлийцы из Поуиса совершили набег на соседнюю долину.

– Все беды от этих валлийцев, – почти плакала Аха, огорченная, что настоятельница не решилась пустить их поплясать на лугу. – А все это Черный Волк. Это он мстит городу за то, что его держали тут в плену и чуть не вздернули, как гадкого вора.

Милдрэд была заинтригована; перебивая друг друга, воспитанницы рассказали ей, что Черный Волк уже не первый год ведет с графством войну, а этой весной, когда его захватили в плен, валлийцы умудрились похитить его прямо из Форгейтского замка, причем убили прежнего шерифа – мир его праху! И вот теперь Черный Волк, этот Гай де Шампер, помогает своим друзьям из Поуиса захватывать приграничные английские крепости.

– Гай де Шампер? – переспросила Милдрэд, вспомнив рассказы родителей. – Но ведь это же родной брат матери Бенедикты!

Воцарилось неловкое молчание. И тут Тильда, выйдя из своей обычной отрешенности, спросила:

– А тебе откуда это известно, милая? У нас не принято упоминать о родстве этого разбойника с нашей настоятельницей.

Милдрэд быстро нашлась: ей намекнул Джоселин де Сей.

– Аа… – протянула Тильда. – Но вот что я вам скажу: мой жених лорд Мортимер неоднократно сражался с валлийцами, и он утверждает, что Черный Волк никогда не ходит с их бандами на англичан. Хотя и сражается на их стороне, когда на них нападают англичане. И он бы не повел людей из Поуиса сюда.

Закончив столь долгую для нее речь, Тильда ле Мешен опять погрузилась в себя, но Милдрэд была ей признательна за добрые слова о Гае, о котором в Гронвуде говорили только хорошее.

Опять потянулись дни, похожие, как близнецы: молитвы, работа, учеба, опять работа и молитвы, легкая беспечная болтовня перед сном. Теперь Милдрэд в основном трудилась в скриптории, раскрашивая страницы Псалтыря, заказанного женихом Филиппы де Кандос, который должен был скоро явиться за невестой. Правда, когда жених прибыл, оказалось, что он тучен, заикается и далеко не молод. Но сама Филиппа была в восторге:

– Иметь старого мужа – очень даже неплохо. Значит, он будет меня баловать, чтобы я его любила, но не станет слишком утомлять. К тому же лорд Уил Бьючемп при ходатайстве Херефорда смог стать шерифом города Вустера. Так что я вскоре сделаюсь очень знатной леди. Ах, какая жизнь у меня начнется после свадьбы!

Милдрэд молчала. Ее родители прожили в любви и согласии, и для себя она хотела такой же жизни. Поэтому отец и предложил ей одного из первых женихов Англии. Милдрэд не знала случая, чтобы супруги не ужились между собой, если равны были по положению и возрасту. Брак – это прежде всего договор, с помощью которого женщина приносит своему роду нужные связи и положение. Ее приучали к этой мысли с самого детства, и она считала это долгом любой знатной леди. Ведь и молоденькая Филиппа выходила замуж, повинуясь этому долгу. Милдрэд от души надеялась, что та, такая счастливая и нарядная во время венчания в церкви Девы Марии, будет счастлива и в дальнейшем.

– Ну вот еще одна из нас выпорхнула в объятия супруга, – с какойто грустью вымолвила Аха, когда все они вернулись в садик монастыря. – А ты, милая Тильда, когда наденешь подвенечный наряд? Чтото твой распрекрасный жених не спешит к тебе.

Она старалась казаться приветливой, но в голосе ее проскальзывали злорадные нотки. Милдрэд еле удержалась, чтобы не оттаскать противную Аху за ее тонкие косички, особенно когда заметила, что темные глаза Тильды наполнились слезами.

Вскоре они узнали, отчего лорд Бьючемп так поспешил с женитьбой. В стране было неспокойно. Шли слухи, что сын императрицы Матильды готовится совместно с королем Давидом Шотландским вторгнуться в пределы Англии. Особой неожиданностью для всех стало то, что грозный владыка севера, граф Честерский, решил примкнуть к мятежникам и тоже отбыл в Шотландию. Стало известно, что и граф Херефорд готовится выступить на стороне анжуйцев и собирает войска в своих владениях. Так что для устройства семейных дел его преданным вассалам осталось мало времени – после некогда будет.

Верный королю Стефану город Шрусбери выслал полагающийся отряд копейщиков во главе с шерифом. Многие этого не одобряли, помня о недавнем набеге валлийцев. Оставалось надеяться, что неспокойные соседи не станут нападать, пока не состоится большая шерстяная ярмарка в Шрусбери. Война войной, а валлийцы блюдут свою выгоду и не осмелятся идти на разрыв отношений, в то время как надо сбывать руно своих овечек.


Глава 12


– Ты побывал у Гая, Артур? – спросила Бенедикта, черкнув чтото в длинном шуршащем свитке и подняв глаза на юношу. – Как там мой брат?

Она отправила Артура к Гаю, когда пошли все эти слухи о нападении на границе. И вот сегодня он уже вернулся, причем мать Бенедикта увидела его на ранней мессе, когда в церковь обычно приходят только пожилые женщины с ближайших улочек – самые усердные богомолки, старающиеся не пропускать ни одной службы. Но на этот раз за их молящимися силуэтами настоятельница увидела прислонившегося к колонне Артура и сделала ему знак зайти к ней.

Сейчас юноша сидел подле нее, затачивая гусиные перья для письма. Из раскрытого окна в комнату вливались солнечные лучи, освещая Артура, и настоятельница залюбовалась своим подопечным. Как он красив, думала она, как ему идет этот медовозолотистый загар. Ей нравились тени от его длинных ресниц, падающие на щеки, когда он вот так сосредоточивался, опустив глаза, и губы, изогнутые словно лук, – нежные и одновременно помужски твердые. Нравилось, как играет солнце на его длинных черных волосах, ниспадающих густой массой на плечи. Этот тонкий благородный нос, сильный подбородок… И он так похож на Гая…

– Вы о Гае спросили? – вскинул большие карие глаза Артур. – Он в замке Кос, где чувствует себя просто превосходно. Кстати, я узнал, когда наконец состоится его свадьба с дочерью принца Мадога. Это будет в день Лугнаса.

– О, наконецто! – обрадовалась Бенедикта. – Однако, Артур, ты не должен поминать языческий праздник Лугнаса. Первое августа для всякого христианина – прежде всего день святого Петра.

– Но исстари в этот день кельты отмечали праздник урожая, или Лугнас, – подмигнул юноша строгой аббатисе. – Зачем забывать все старое? Все и так знают, что это и день святого Петра, да еще и начало шерстяной ярмарки в Шрусбери. Кстати, матушка, Гай передал, что набегов не будет. Принц Мадог даже наказал тех, кто, вопреки его воле, совершил рейд в окрестности Шропшира, ибо всем сейчас нужны мир и спокойная торговля. Кроме претендентов на английскую корону, разумеется.

Аббатиса пропустила последние слова мимо ушей.

– Хорошо, что Гай войдет в семью принца Мадога ап Мередида – у валлийцев свято кровное родство. И теперь Гай больше не будет считаться аллтудом[66], а станет самым настоящим валлийцем, за которого все эти парни будут стоять горой.

– О, наш славный Гай уже давно не аллтуд, – засмеялся Артур. – И проступающий под передником принцессы Гвенллиан животик может подтвердить его кровное родство с валлийцами.

Аббатиса резко встала, лицо ее побледнело.

– Он что?.. Обрюхатил эту валлийку?

– А почему бы и нет, если сама Гвенллиан не против? Поэтому принц Мадог и поспешил определиться с днем свадьбы. Да не волнуйтесь, преподобная матушка, Мадог не в гневе на Гая за Гвенллиан. Вы же знаете, как он его любит, и всегда готов был принять Черного Волка в свой род.

– Ты не понял, Артур! – взмахнула широким черным рукавом аббатиса. – Ведь если эта валлийка родит Гаю сына, то ты уже никогда не будешь иметь право даданхудд![67]

Артур медленно поднялся, лицо его было спокойным, но глаза остро сверкнули.

– Вы опять за свое! – Он бросил перед настоятельницей на стол зачищенные перья. – Зачем вы это выдумываете, Риган? – непочтительно назвал он аббатису ее мирским именем. – Зачем мучаете нас обоих – своего брата и меня? Гай мне не отец. И просто жестоко убеждать меня в обратном. Мне с лихвой хватило моих детских разочарований и слез, когда Гай сам объяснил, что я не его сын. Он не признает меня – и я смирился с этим!

Аббатиса нервно сжала свои унизанные перстнями руки.

– Слова Гая – еще не истина в последней инстанции, – скрывая нервную дрожь в голосе, сказала она. – Женщины всегда вешались Гаю на шею, а зачать ребенка он мог и не в Шропшире, а невесть где…

– Прекрати! – закричал Артур. – Ненавижу, когда ты так глупо обнадеживаешь меня!

Он хотел уйти, но Бенедикта успела обойти стол и удержала его. Она испугалась, что он обидится и уйдет, а вместе с ним уйдет и свет из ее жизни. И, что бы ни говорили… Подле него ее сердце наполнялось чувством, какое не мог вызвать чужой ребенок. Он слишком много для нее значил, и она не в силах была отказаться от мысли об их родстве. Но если он не хочет об этом слышать – она будет молчать.

Видя, что Артур заколебался, Бенедикта усадила его на прежнее место, принялась расспрашивать, как поживают его друзья, тот же монахрасстрига Метью или Рис Недоразумение Господне. Может, Метью все же решится снова поступить в обитель Петра и Павла? У него сейчас столько денег, что он вполне может внести вклад и его примут назад. Ведь нынешний настоятель, Роберт Пенант, человек добрый, благоволит к Метью. По сути Бенедикте отчаянно хотелось разлучить эту троицу, чтобы Артуру не так легко было сорваться с места, в то время как его друзья останутся в Шрусбери.

– Ведь в уставе Святого Бенедикта значится, что монах, покинувший обитель, может до трех раз приносить настоятелю покаяние и вновь быть принятым в общину.

– Ну да, – криво усмехнулся Артур. – Вот Метью и не спешит опять выбрить тонзуру и петь «Pater noster»[68] на хорах собора, ибо у него остался только один шанс для подобного покаяния. Нет, этот лохматый бродяга еще не испил до конца свою чашу свободы и пока не спешит на поклон к настоятелю.

– Ну а Рис?

– Что Рис? Вы ведь сами понимаете, матушка: после того как Риса, будто паршивую овцу, гоняли от одного монастыря в другой, он вряд ли захочет остаться в Шрусбери. Скорее парень с таким именем, как Рис…

– Но парень ли он?

– Парень! – тряхнул головой Артур. – Когда парень с таким именем, как Рис, с его ловкостью и сноровкой, захочет поселиться в Уэльсе, то найдется немало родов, которые пожелают принять его в семью. Вы ведь знаете, у валлийцев столь запутанные родственные связи, что кто угодно может оказаться родственником кому угодно. А теперь я все же пойду.

Но Бенедикта стала просить его посмотреть замок в калитке – там, где городская стена огибает ее монастырь и выводит к реке. В итоге юноша сдался. Да, он придет, передохнет немного и посмотрит, что с замком.

Покои настоятельницы Артур покинул не через дверь, а как привык с детства – через окно. Она слышала, как он насвистывал, проходя по крыше примыкавшей к зданию галереи, потом перескочил на огибающую монастырь каменную стену и оттуда спустился на соседнюю улочку. Аббатиса стояла, сжимая свой нагрудный крест. Ну вот, опять ушел. Ребенком он очень любил проводить с ней время, искал ее тепла. Но соколенок вырос, как теперь удержать, когда его так и тянет в полет?

Бенедикта оправила складки длинного головного покрывала. Так, надо успокоиться и заняться делами. Необходимо съездить в Форгейтское предместье, где расположены монастырские красильни и сукновальни. Скоро окончится сезон стрижки овец, ее склады полны, и следует отдать распоряжения насчет покраски и валяния сукна.

Во время отсутствия настоятельницы сестракеларисса[69] решила устроить большую стирку. Еще с утра к реке под примыкавшей к обители стеной были вынесены лохани с замоченными простынями и покрывалами, сестрыбелицы и послушницы вынимали их из мыльного раствора, раскладывали по корытам и принимались отчаянно тереть по ребристым доскам. Когда пришло время отправляться на богослужение, монахини удалились, а стирку переложили на воспитанниц.

Работа прачек считалась тяжелой, и сестра Одри напутствовала девушек: любой труд на благо монастыря угоден Господу. Но те не слишком возражали: день выдался солнечный и жаркий, и гораздо приятнее казалось поплескаться у реки, чем корпеть над рукописями или зубрить латынь в душной классной комнате.

Сестра Одри следила за работой, но так как сама она была женщиной тучной и не сильно любила себя утруждать, то, раздав указания, устроилась на ступеньке, ведущей к калитке деревянной лестницы, откуда с покровительственной улыбкой наблюдала, как девушки хохочут и плещутся в мелкой воде у берега. Этот участок суши под огибавшей Шрусбери стеной был крутой и высокий, так что воды частых паводков Северна никогда не достигали городских укреплений, зато у реки намыло довольно широкую косу, где росла верба и две большие плакучие ивы. Кроны деревьев с одной стороны, мощный контрфорс и стена города с другой заслоняли резвящихся девушек от глаз посторонних, в том числе и дежуривших на башнях замка Форгейт стражей.

Лето в этом году стояло на редкость жаркое, с самой Троицы не выпадало ни одного дождя. Городская стена раскалялась на солнце и источала жар, трава на склоне уже начинала никнуть, неподвижный воздух казался густым и тяжелым. Поэтому сестранаставница милостиво позволила воспитанницам снять их плотно облегавшие чепчики, а там сбросить и шерстяные туники, оставшись только в легких нижних рубашках.

Милдрэд вместе с Тильдой стояли по колено в воде – ах, она была теплая, как парное молоко! Сначала они полоскали большую простыню, а потом, взяв за концы, выкручивали в разные стороны, выжимая, пока не свернули в тугой жгут, затем развесили ее на кустах и принялись за следующую.

Пока они возились, разомлевшая на солнце сестра Одри заснула. Оставшиеся без присмотра девушки расположились у кромки берега, подобрав полы рубашек и нежа обнаженные ноги в теплой воде. Солнце поднималось все выше, тень отступила, и они блаженствовали, болтая и бездельничая, пока наставница похрапывала себе в удовольствие.

Именно в это время на реке за кустами появилась лодка, которой правил Артур. Привело его сюда обещание посмотреть замок, и он вовсе не рассчитывал увидеть такое! Артур быстро пригнулся, прячась в зарослях, потом осторожно отвел ветви и стал наблюдать. Ах, каких же лапочек укрывает в своей обители матушка Бенедикта! Он с улыбкой смотрел, как они сидят или расслабленно полулежат, то шепчутся, то во чтото играют или толкаются, валя друг друга на берег и затевая веселую возню, любовался целым рядом их стройных ножек, опущенных в воду. При этом они так расшумелись, что разбудили сладко похрапывающую сеструнаставницу.

– Эй, что вы тут устроили! И зачем повесили простыни в тени? Милдрэд, дитя мое, иди, сними белье и перевесь на солнце.

Наставница особенно симпатизировала новой воспитаннице и не понимала, отчего мать Бенедикта так мало замечает достоинства этой милой девушки.

Милдрэд послушно подоткнула за пояс полы намокшей рубашки и, прихватив плетеную корзину, вошла в реку. Вода поднималась выше ее колен, когда она, установив бадейку на развилке толстого ствола, принялась скатывать мокрые простыни. Когда корзина наполнилась, Милдрэд потянула ее на себя и тут услышала сзади чейто взволнованный возглас, а потом общие крики и визг.

Прижав к себе тяжелую от мокрых простыней корзину, Милдрэд удивленно смотрела, как ее подруги с шумом и криком мечутся по бережку и хватают свои платья; одни торопливо облачаются в них, другие с визгом бегут к лестнице и карабкаются по крутым ступенькам к калитке, торопясь и толкаясь – а впереди всех тучная сестра Одри.

И тут рядом прозвучал веселый мужской голос:

– Я не сделаю вам ничего дурного. Разве вы не узнали меня?

От звуков его голоса девушки еще больше всполошились, почти втолкнули монахиню в проем калитки, сами протиснулись следом и захлопнули дверцу.

Милдрэд осталась стоять в воде, удерживая на весу корзину и не зная, что предпринять. И тут с лодки на берег прыгнул высокий стройный юноша и остановился, все еще посмеиваясь, расставив ноги и уперев руки в бока. Он стоял к ней спиной, и Милдрэд видела длинные черные волосы, спадающие на плечи.

Сразу узнав его, оглушенная стуком собственного сердца, она замерла, не в силах вздохнуть.

– Не стоило так бояться, – крикнул Артур в сторону закрытой калитки. – Я пришел с соизволения настоятельницы, дабы починить…

Не договорив, он повернулся и заметил стоявшую в воде девушку. И просиял.

– Ну вот, одна пташка не успела упорхнуть…

Больше он не сказал ни слова, просто смотрел на нее.

Было тихо, только чуть плескалась у берега вода, пахло нагретой листвой и тиной. Юноша и девушка стояли, не спуская друг с друга глаз. Артуру показалось, что никогда в жизни он не видел ничего более очаровательного, чем эта полуодетая, растрепанная красавица. Сквозь ветви ивы пробивалось солнце, бросая золотые блики на воду и на волосы девушки. Глаза, прозрачные, как хрусталь, чуть приподнятые к вискам, придавали ей сходство с эльфом. А эта нежная кожа, эта длинная, как стебель цветка, шейка, эти плечи… ножки… Артур заметил, как соблазнительно прилипла мокрая ткань к ее груди, так что даже стали видны маленькие выпуклые соски.

– Вот это да! – только и смог выдохнуть он. – Если бы вы не были из плоти и крови, я бы уже молил Господа за счастье, что мне удалось встретить в этом мире ангела. Или речную фею, – добавил он уже более живым и игривым тоном.

И улыбнулся ослепительно прекрасной улыбкой, от которой у Милдрэд перехватило дыхание.

Но постепенно она сообразила, что стоит перед ним почти раздетая. У нее запылали уши и щеки, захотелось завизжать, бросить эту тяжелую корзину, бежать, скрыться, как это сделали подруги. Но воспоминание о том, как смешно и нелепо выглядели в своей шумной панике воспитанницы, помогло ей опомниться. Впитанная с младенчества привычка сохранять достоинство удержала ее на месте, и она вскинула подбородок, гневно нахмурив темные брови.

Юноша заметил, как ее испуг сменился высокомерием, но его это только позабавило. Он отвел глаза и склонил голову, запустив пальцы в свои длинные черные волосы.

– Значит, так, меня зовут Артур.

– Тогда, Артур, – сдерживая дрожь в голосе, сказала Милдрэд, – раз уж ты тут, возьми у меня корзину.

– Живу, чтобы служить вам! – весело ответил он.

Стараясь не смотреть на парня, Милдрэд прошла мимо, быстро подхватила со склона светлосерое монастырское одеяние и, повернувшись к Артуру спиной, стала одеваться. Артур судорожно сглотнул, разглядывая ее тело под мокрой тканью. Какая же у нее тонкая талия! Как соблазнительно проступает темная впадинка между крепкими ягодицами!..

Милдрэд сообразила, что ей досталось чужое платье – ее собственное ктото утащил впопыхах, и теперь она почти наступала на подол. Однако она спокойно опустилась на склон и стала обвязывать вокруг щиколотки толстый ремешок сандалии, а закончив, приказала:

– А теперь неси.

Зачем было тащить в монастырь корзину с мокрыми простынями? Ей просто хотелось, чтобы у него были заняты руки, а иначе казалось, что, если оставить их свободными, он немедленно потянется к ней. Перекинув на грудь массу растрепанных волос и на ходу торопливо заплетая их в косу, Милдрэд первой затопала сандалиями по ступенькам лестницы; Артур, не в силах отвести от нее глаз, двигался со своей поклажей следом.

– Меня позвали починить тут замок в калитке, – попробовал заговорить он с девушкой.

Они как раз оказались у этой калитки, и Милдрэд повернулась.

– Вот и чини, – сказала она, отчаянно пытаясь придать взгляду высокомерное и холодное выражение.

Наверное, у нее получилось, потому что Артур вдруг сказал:

– Прошу вас, не думайте обо мне как о неучтивом человеке.

Если бы при этом его темные глаза так не лучились весельем!

– Я буду думать о тебе как о повесе, улучившем момент, чтобы подглядывать!

– Зато все же будете думать обо мне. – Он подмигнул. – А это главное!

Выхватив у него корзину, Милдрэд пошла по тропинке сада, прижимая тяжелую ношу к бедру и склонив набок стан – и даже не догадываясь, как соблазнительна ее походка.

– О, святые угодники! – Когда девушка скрылась за деревьями, юноша привалился плечом к калитке, потом засмеялся, упершись в дверцу лбом. – Вот это чудо! Кажется, я влюблен по уши! – Беспечно хохоча, он сполз спиной по створке и сел на землю. – Вот это девушка!

На аллее показалась толстая фигура наставницы, погрозила ему пальцем и скрылась. Артур сидел и улыбался, пока не появилась сестра Осбурга, поверенная настоятельницы, и Артур стал объяснять, что пришел по наказу аббатисы. Но все время, пока он работал, инструменты падали из рук, он то и дело разражался беспричинным смехом и кидал взгляд вглубь монастырского сада, в надежде вновь увидеть свою речную фею.

В дортуаре девушки так и обступили Милдрэд: осыпали вопросами и, не слушая ответов, ругали молодого человека.

– Мать настоятельница всегда была излишне милостива к этому молодчику, – сказала Аха и с важностью добавила: – Но даже я ее могу понять, он красив и приветлив. И он бы не причинил никому из нас вреда. Ведь так, Милдрэд? Твоя честь не пострадала?

– Он донес мне корзину, – буркнула Милдрэд, возвращая Тильде ее одеяние и забирая свое.

Однако девушки не отставали от нее, расспрашивали, разражались хохотом. Милдрэд вздохнула с облегчением, только когда звон колокола оповестил, что пора собираться в церковь. Но в които веки она не пошла со всеми, сославшись на плохое самочувствие.

Вместо этого она отправилась в пустую в это время ткацкую, села у станка, взялась за челнок, но руки ее дрожали, и она медлила, безотчетно расправляя нитки. А потом вдруг почти повисла на раме станка, заливаясь беззвучным смехом. Вот это да! Она так хотела встретиться с ним… и вот какони встретились! И она понравилась ему! Что с того, что он по сути никто, главное – они всетаки встретились! Об остальном она подумает позже, а сейчас могла просто дать выход своей беспричинной радости.

Артур разыскал аббатису в Форгейтском предместье.

– Эта девушка, что у тебя в монастыре, – не отставал он от настоятельницы, которая прохаживалась по мастерской, следя за работой чесальщиков шерсти. – Такая красивая, легкая, с глазами… ну чисто кошечка. Кто она?

– Похоже, ты видел Милдрэд Мареско, – догадалась Бенедикта и ткнула его пальцем в грудь: – Учти, она моя родственница, и я не позволю тебе проявить непочтительность к сей юной леди.

– О, я буду сама скромность и любезность, матушка! Но умоляю, позвольте мне еще встретиться с ней.

– Ты и так сможешь увидеть ее, когда придешь на службу, – произнесла настоятельница, разминая меж пальцами комок чесаной шерсти, чтобы определить ее качество.

– Но мне бы хотелось переговорить с ней.

– Исключено! – Аббатиса двинулась дальше по проходу.

– Ну вот, то вы намекаете на мое благородное происхождение, а то не позволяете встретиться с красивой девушкой, поскольку я для нее слишком плох, – заныл за ее плечом ни на шаг не отстававший Артур. – Ха, Мареско! Что это за род? Я знаю многие семьи в округе, но Мареско – Болотных то бишь – среди них нет. Она саксонка? О, разрази меня гром, – кажется, я догадываюсь, кто она.

Он неожиданно чихнул по вине летавших в воздухе шерстинок, но Бенедикта уже уловила, как изменился его голос. Умный мальчик, он всегда быстро соображал. Артур припомнил, что Гай де Шампер както поведал ему о грядущем прибытии в Шрусбери некой Милдрэд Гронвудской, дочери его дорогих друзей и племянницы Бенедикты. Но аббатиса прижала ладонь к его губам.

– Не надо имен.

Они вышли на освещенный заходящим солнцем двор, где летали блестящие шерстинки. Аббатисе пора было отправляться в церковь на повечерие, и Артур помог ей сесть на мула.

Вечернюю службу проводил капеллан из аббатства Святых Петра и Павла. Все время долгой проповеди Бенедикта украдкой следила за Артуром и Милдрэд. Молодые воспитанницы стояли на хорах позади монахинь, все в одинаковых светлосерых одеяниях со шнуровкой на груди, в облегающих шапочках, завязанных под подбородками, их туго заплетенные косы были заброшены за плечи, но все равно Милдрэд выделялась среди прочих. Недаром уже столько людей интересовались этой девушкой. А еще настоятельница заметила, что Милдрэд бросает взгляды в сторону нефа, где стояли прихожане. Бесспорно, все девушки любят поглазеть на мужчин, но Бенедикта была уверена, что Милдрэд поглядывает именно туда, где подле мощной колонны трансепта стоял Артур. Даже не смогла удержаться от улыбки, пока распевала вечерний кант.

После службы аббатиса задержалась, чтобы переговорить с некоторыми знатными прихожанами, и все это время Артур крутился рядом, ожидая, пока она освободится. С каких это пор ее мальчик готов так терпеливо ждать, а не рвется к своим дружкам покутить в город или навестить какуюнибудь красотку? И Бенедикта подумала, что Милдрэд – неплохое средство привлечь Артура в Шрусбери и задержать здесь.

Она поманила его пальцем.

– Через пару дней навестишь меня, и я устрою тебе встречу с девушкой. Но учти, чтобы все было чинно и благородно.

Артур хлопнул себя по груди ладонью.

– Истинный крест, так и будет!

«Пусть он лучше встречается с ней под моим надзором, чем начнет тайком проникать в монастырь, пугая послушниц и подрывая репутацию моей обители», – решила Бенедикта.

Милдрэд трудилась в скриптории, выводя красивые завитки и витиеватые узоры в виде трилистников по углам страницы из навощенной телячьей кожи. Правда, работала она без усердия: то и дело рука ее замирала, а на губах появлялась улыбка. Они виделись… правда, мельком, на расстоянии, только в церкви. Девушка не сомневалась, что Артур приходит на службу исключительно ради нее – она чувствовала его внимание, его взгляды. И от сознания, что он все время находится гдето рядом, и это постоянное ожидание кратких встреч делало Милдрэд счастливой, будило радостную и беспокойную дрожь, от которой хотелось то прыгать, то кружиться, то петь. А тут… работай.

Она снова склонялась над листом, равнодушно подрисовывая зеленый завиток растительного орнамента вдоль страницы.

– Смотрю, у тебя чтото не спорится работа.

Милдрэд резко повернулась. Она и не заметила, как подошла настоятельница.

– Я не знаю, под какой текст готовлю обрамление, – постаралась оправдаться она.

Мать Бенедикта согласна кивнула.

– Думаю, дитя, ты работала бы куда с большим усердием, если бы знала, что это будет светская книга, какую мы готовим для твоего благодетеля епископа Винчестерского, к тому же старая саксонская поэма… Вот что, Милдрэд, отложи краски и отправляйся в обитель Петра и Павла за источником. Ты пойдешь с сестрой Осбургой, но так как книга тяжелая, то я пошлю с вами одного молодого человека – он поможет донести. И вот еще что, – она отвернулась, чтобы не видеть, как осветилось личико девушки. – Вот что, – теребила она свой нагрудный крест. – Уж раз ты идешь в город, то зайди еще к бронзовых дел мастеру и отдай ему в починку уздечку моего мула. Это хорошая уздечка, – стала пояснять она, не понимая, отчего вдруг так разволновалась, – прекрасно выделанная кожа, украшенная маленькими бронзовыми розетками, с эмалевыми вставками. Одна из них оторвалась и потерялась, поэтому пусть мастер Том из Франквилля сделает новую, но такого же рисунка и цвета.

Милдрэд едва взглянула на протянутую уздечку и почти пропустила указания мимо ушей. Она поняла одно: сначала они пойдут в монастырское предместье, что на востоке от Шрусбери, потом в предместье Франквилль, что на западе. Это займет много времени, и все это время они будут рядом!.. Ибо она сразу поняла, что за молодого человека настоятельница назначила ей в спутники.

– Что? – опомнилась девушка, поняв, что аббатиса замолчала и выжидающе смотрит на нее.

– Я спросила, знаешь ли ты Артура, о котором я упомянула?

– Конечно, знаю, – живо поднялась Милдрэд, но опомнилась и добавила: – Его ведь все знают. Даже Аха, которая готовится к пострижению, но не упускает случая рассказать о том или ином молодом человеке.

«Ишь какова лиса! – подумала Бенедикта. – Сама прямо засветилась, но постаралась, чтобы я больше думала о неподобающем поведении Ахи».

В дортуаре Милдрэд сообщила, что отправляется с сестрой Осбургой в аббатство за рекой, однако успела переплести косу и забежать в сад, где склонилась над баком с водой, оглядела себя и выпустила изпод плотного чепчика пару завитков у висков – так ей казалось красивее. И пока старушка Осбурга медлила в приемной аббатисы, выслушивая последние наставления, Милдрэд вышла на церковный двор, где на ступеньках подле церкви их поджидал Артур.

– Вы уже не смущаетесь при встречах со мной? – Юноша сразу поднялся с нагретых солнцем ступеней.

Сегодня он был в красивой краснокоричневой тунике с шелковой тесьмой на отворотах рукавов, от горла до пояса шла черная шнуровка, причем в этот жаркий день она была почти наполовину распущена, и Милдрэд заметила, что его грудь покрывают темные волосы. Это почемуто взволновало ее.

– Как леди Мареско может смущать встреча с прислужником?

– Ах да, леди с болот! – улыбнулся он. – Скажу, что такое ясное солнышко, как вы, способно любое болото просушить одной улыбкой, и вас надо называть скорее Леди Цветущего Края, чем Болотная невеста.

Когда наконец верхом на ослике появилась престарелая сестра Осбурга, они уже беспечно болтали обо всем на свете – о необычной жаре, о том, что Артур всегда с готовностью выполняет поручения своей покровительницы Бенедикты, к примеру починил упомянутый замок и больше не будет тревожить стирающих белье воспитанниц – тут оба весело рассмеялись. И так, смеясь, и пошли вниз по улице Вайль, от церкви к Английским воротам. Милдрэд несла сумку, в которую предстояло положить обещанный манускрипт[70], а Артур вел ослика, на котором восседала сестра Осбурга. Монахиня не вмешивалась в болтовню молодых людей: аббатиса приказала не донимать их и даже при случае оставить побыть наедине.

По пути с Артуром здоровались абсолютно все: привратник у сторожки монастыря, точильщик ножей на углу, покупавшая ткани богатая матрона, проехавший мимо сержант с пряжкой старшинства на кожаной портупее; его окликали лавочники из окошек своих заведений, лоточница, вынесшая на продажу свежие булочки, уличные мальчишки, нищие у церкви Святого Алкмуда. Даже бездомные псы послушно подбегали, стоило ему посвистеть.

– Наверное, тебя тут знают лучше, чем шерифа Шропширского, – заметила Милдрэд.

– А уж любят точно поболее, – усмехнулся Артур, почесывая за ушами лохматого черного пса, какой едва ли не жмурился от ласки.

– И чем же ты заслужил подобное расположение?

– О, я не мог его не заслужить. Я никому не желаю зла, и мне нравится помогать людям. Да и вырос я в Шрусбери.

– Это мне уже известно. Город, где все обо всех все знают…

– Даже о вас, миледи Милдрэд.

– Неужели? И что же обо мне известно?

– Все говорят, что к аббатисе Бенедикте прибыла ее дальняя родственница, поселившаяся в обители на правах постоялицы, и, похоже, не спешит принимать постриг. А значит, однажды она осчастливит своей рукой какогонибудь славного парня. Невеста с Болот – так вас величают. И уж поверьте, глава цеха ювелиров был бы не против, чтобы его единственный сынок, самый завидный жених в Шрусбери, повел под венец девушку из благородной семьи. Или молодой помощник шерифа Джоселин де Сей, который тоже слывет завидным женихом и вдруг стал настолько религиозен, что не пропускает ни одной мессы, лишь бы увидеть воспитанниц.

– Ха, вот я уже и обзавелась сразу двумя женихами, – беспечно рассмеялась Милдрэд. – А вот интересно, если ты все знаешь о Шрусбери, то кого бы посоветовал мне в мужья?

И метнула на него лукавый взгляд изпод ресниц, слегка наклонив голову и очаровательно улыбаясь.

Артур ответил не раздумывая:

– Ну, когда девушка так смотрит на меня, могу голову поставить против дырявого пенни, она не прочь именно меня увидеть с собой подле алтаря.

Милдрэд расхохоталась.

– Хвастунишка! Ты всего лишь бродяга. На что ты живешь и почему думаешь, будто девушка готова обменяться с тобой брачными обетами?

– Чем я живу? Как в Библии написано: и будет день – и будет пища.

– Отменный христианин, отменный! – поцокала языком Милдрэд. – Воспитание в монастыре наложило на вашу душу неизгладимый отпечаток, сын мой.

– Не иронизируй, дочь моя! – поддержал он игру. – Насмешка над Писанием – это ересь!

– Может, мне лучше сходить лишний раз к исповеднику, чем выслушивать упреки от монастырского воспитанника?

– О, лучше покайтесь мне как монастырскому воспитаннику, какому прочили великое будущее. Красивым девушкам я легче отпускаю грехи.

– Прочили великое будущее? – заинтересовалась Милдрэд. – Что же заставило тебя покинуть аббатство?

– Мир. Господь сотворил его слишком прекрасным, чтобы я мог отказаться от познания всего этого, – он указал широким жестом на залитый солнцем простор впереди, ибо они как раз выходили изпод темной арки Английских ворот.

Молодые люди прошли на мост над Северном, а вокруг все искрилось и сверкало от солнечного блеска. Голубело небо над головами, доносился гомон людских голосов, плеск реки, щебетание птиц. Юноша и девушка шли рядом, а монахиня Осбурга ехала следом на ослике. Но они словно забыли о ней. «Некогда я проезжала тут и встретила тебя», – подумала Милдрэд, повернувшись к Артуру. «Некогда я ушел из обители, чтобы однажды встретить тебя», – отвечал ей взгляд юноши. «Я бы не простила тебе, если бы ты стал монахом», – сияли голубым прозрачным светом ее глаза. «Я бы не простил себе, если бы ты не приехала сюда и я не узнал Невесту с Болот, не ощутил эту связь между нами». А связь, несомненно, была: они видели только друг друга, не замечая никого вокруг.

За мостом они миновали рощу, где в свободное время любила гулять молодежь, прошли мельничьи запруды и оказались среди домов монастырского предместья. Тут Артура опять окликнули, и юноша отошел к ожидавшим его Рису и Метью.

– Новое увлечение нашего приятеля, – усмехнулся рыжий, наблюдая за остановившейся неподалеку девушкой в одеянии монастырской воспитанницы. Да и сестру Осбургу он узнал, даже отвесил ей поклон.

Метью спрашивал о другом: как долго аббат Роберт позволит их мулам находиться в аббатской конюшне, не справлялся ли о самом Метью, не бранил ли за то, что тот даже тонзуру давно не выбривал, показывая этим, что порвал с бенедиктинскими братьями.

– Мать Бенедикта как раз послала меня к отцу Роберту, – ответил Артур, при этом не сводя глаз с ожидавшей его в стороне Милдрэд. Ему забавно было видеть, как девушка то и дело поглядывает в их направлении, но при этом на личике ее написана досада: как он посмел оставить ее ради когото иного!

Однако когда он догнал своих спутниц, Милдрэд как ни в чем не бывало сказала, что уже видела его с этими двумя.

– И когда же? – удивился Артур.

Милдрэд слегка смутилась. Ну, не рассказывать же ему, как два месяца назад подглядывала за ним изза занавесок паланкина? И поспешно ответила вопросом на вопрос: разве Метью не монах?

– Был, – только и сказал Артур, беря под уздцы ослика сестры Осбурги. Старушке было жарко, ее лицо вспотело, и Артур поспешил ввести ее за ограду монастыря, где братпривратник подал ей чашу с водой.

Величественный западный портал собора выдавался вперед, затеняя широкий монастырский двор. Этот монастырь был одним из крупнейших в округе, и тут всегда ощущалась некая суета: приезжали и уезжали гости, ктото кудато шел по поручению господ, остановившихся в странноприимном доме, толклись нищие, спешили монахи в темных одеждах. Пока аббат Роберт разговаривал с кемто у портала собора, сестра Осбурга стала жаловаться, что ее совсем разморило, и Милдрэд проводила ее к странноприимному дому. А когда вернулась, то увидела, что Артур невозмутимо беседует с его преподобием, причем настоятель милостиво улыбается, даже взлохматил юноше волосы. В этом было нечто почти родственное, и Милдрэд задержалась в стороне, не осмеливаясь прервать их беседу. Однако Артур заметил ее и поспешил представить:

– Преподобный отче, это и есть та девушка, которой надлежит передать рукопись.

– Рах vobiscum[71], – благословил юную леди аббат. – Меня предупредили о вашем визите, Милдрэд Мареско, и я уже отправил послушника в книгохранилище. Так это вы и есть Невеста с Болот, о которой столько разговоров и которой не нахвалится преподобная Бенедикта?

– Тогда вам известно больше, чем мне, отче, – Милдрэд скромно опустила длинные ресницы. – Обычно матушка не слишком щедра при мне на похвалы.

Однако аббат сказал, что только благодаря похвалам настоятельницы он позволил выдать для копирования столь ценную рукопись, и хорошо, что именно Артур сопровождает девушку, так как книга очень большая и тяжелая для столь хрупкого создания, как леди Мареско.

Манускрипт и впрямь оказался огромным – его принес крепкий монастырский послушник, с важностью предъявив огромный оплетенный в кожу том, скрепленный к тому же золочеными застежками и украшенный металлическими накладками, что само по себе являло большую ценность, но и весило немало. Однако Артур, при его худощавом сложении, принял книгу без особого усилия, щелкнул одной из застежек и быстро прочитал написанное округлыми саксонскими литерами название:

– «Морестранник». Гм.

И продекламировал одну из строф:

…все это в сердце

Мужа, сильного духом, вселяет желанье

Вплавь пуститься

К землям далеким…[72]

– О, ты можешь столь быстро читать на старосаксонском! – изумилась Милдрэд.

Стоявший подле них аббат Роберт со значением сообщил, что некогда, будучи воспитанником в монастыре, Артур подавал большие надежды. Отчего несколько прискорбно, что сей юноша покинул обитель, где его ждало блестящее будущее.

– Наверное, меня вела рука Господня, – невозмутимо отозвался Артур.

Он внимательно просмотрел еще несколько страниц.

– Красиво. Эти саксы, когда не ленились, могли создавать удивительные вещи.

– Что значит «когда не ленились»? – возмутилась Милдрэд, задетая пренебрежением, с каким Артур отозвался о ее соотечественниках.

– Поэтому мы и сохранили эту рукопись, – заметил аббат, – и даже рады, что книга будет переписана. Надо оберегать наследие тех, кто был до нас.

В его голосе тоже звучала некая снисходительность к труду древних саксов. Но Роберт Пенан был норманном, одним из тех, кто чувствовал себя господами в завоеванной стране, а кто такой Артур, чтобы выказывать пренебрежение?

Позже она спросила у него, кто же он сам, если не считает саксов своим народом.

– Ну, какое племя может быть у найденыша? – невозмутимо ответил юноша, сейчас более всего довольный, что сестра Осбурга, сославшись на недомогание, осталась в аббатстве Петра и Павла (охранять «Морестранника», как пошутил он). Но Милдрэд все еще была слегка обижена, и Артур пояснил: он считает себя бриттом, ибо точно уверен, что происходит отнюдь не из племени светлокожих румяных саксов, да и по натуре он деятелен и предприимчив, в то время как саксы славятся своей косностью и ленью.

– О, знал бы ты моего отца! – девушка всплеснула руками.

И тут же затараторила о славном прошлом саксов, о их великом короле Гарольде. Артур же просто ошарашил ее, сообщив, что сей почитаемый саксонцами последний их король в глазах валлийцев остался попросту поработителем Уэльса. В итоге они заспорили, но это был интересный спор, из которого каждый узнал много нового.

Правда, когда они шли между домов улицы Мэрдол, споря и не замечая прохожих, выглядели они довольно забавно, и многие на них посматривали. Милдрэд первая опомнилась. С чего это она так горячится в споре с какимто сбежавшим из монастыря послушником, у которого нет никакого почтения ни к великим королям прошлого, ни к благородным людям ее положения? Ну ладно, она сейчас несколько увлеклась, но ведь когда они еще были в аббатстве, она стала свидетельницей, как аббат Роберт буквально просилАртура проводить какихто его родичей. И она спросила, о чем это почти умолял юношу его преподобие.

– Умолял? – улыбнулся Артур. – Мне нравится это слово. Но мы всего лишь согласовывали сделку: я буду сопровождать сюда из Ковентри родичей преподобного настоятеля. Поясню: я проводник. Мне хорошо известны многие дороги Англии, и зачастую приходится сопровождать людей наиболее короткими и безопасными путями. Времято сейчас вон какое. К тому же за эти услуги мне неплохо платят.

«Наверное, ему легко живется, – отметила Милдрэд. – Он свободен, как птица, его ничего не страшит, его все любят. Да и как его можно не любить, если он такой славный».

Она старалась думать об этом юноше с чисто христианской добротой, но при этом украдкой любовалась пышной волной его волос, точеным профилем, покосилась на сильную грудь в вырезе расшнурованной туники.

Ей казалось, что Артур на нее не смотрит; но вдруг, не поворачиваясь, он слегка ущипнул за предплечье.

– Эй, малышка, не глазей так на меня, – я смущаюсь.

Ух, и невыносимый же он был! Впору разгневаться, но едва они встретились взглядами, как рассмеялись.

– Я буду смотреть на тебя, как на воздух, но только покажи мне, где тут живет мастер Том, – произнесла девушка, когда они вышли на Валлийский мост Шрусбери.

Милдрэд еще никогда тут не бывала, и теперь, оглядываясь, видела извивающийся под солнцем множеством излучин Северн, добротные дома Франквиллского предместья, уходящие вдаль холмы. К горизонту они становились выше – там находилась опасная страна Уэльс.

Бронзовых дел мастер оказался молчаливым, коренастым мужчиной средних лет. Узнав, в чем дело, он сразу принял из рук Милдрэд уздечку и разглядывал ее столь долго, что юноша и девушка вначале недоуменно переглядывались, потом стали улыбаться, пока их не разобрал смех.

– К повечерию будет готова, – сказал наконец мастер.

– К повечерию? – переспросила Милдрэд. В это время колокол должен был пробить семь раз. Но что же им делать до тех пор?

Но у Артура не было сомнений по этому поводу.

– Мастер Том, мы возьмем твою лодку. Хочу покатать красивую девушку по нашему Северну. С меня за это пиво, – бросил он, направляясь к дальнему концу двора, где берег шел под уклон и покачивалась у вбитой сваи небольшая лодкадолбленка.

Милдрэд оставалось только дивиться, как этот пройдоха умел влиять на людей. Вон и этот угрюмый мастер не стал ему перечить и даже улыбался, наблюдая, как Артур легко перенес только и успевшую ахнуть Милдрэд в это утлое суденышко. И все перед ним просто млели: настоятельница ему покровительствует, горожане расцветают улыбками, аббат едва ли не заискивает. Да и она сама… Что она сама? Милдрэд постоянно повторяла себе, что Артур не чета ей. И все же его присутствие странно беспокоило и возбуждало ее.

Артур ловко и умело загребал веслами воду, огибая Шрусбери с юга, там, где городские укрепления отступали от реки и местные жители разбили сады и огороды. Нос лодки легко разрезал сверкающие волны Северна, на воде было не так жарко, но все же Милдрэд ослабила завязки под подбородком и сняла чепец. Склонившись над бортом, она вела ладошкой по тихо плескавшейся рядом воде. Артур направлял суденышко, лишь изредка шевеля веслом, а сам рассказывал о городе Шрусбери, о том, как он возник в излучине еще в незапамятные времена, защищенный рекой. Слушая, Милдрэд расплела косу и позволила речному бризу играть кудрями. Артур даже умолк, любуясь. Ее роскошные волосы цвета бледного золота выдавали саксонскую кровь, кожа была светлой, как сливки, а глаза… Глаза лукавой кошечки. Вон как игриво она посматривает на него.

– Что же ты умолк?

«Потому что все мои мысли лишь о том, как тебя поцеловать!» – подумал Артур. Вслух же продолжал рассказывать о Шрусбери. Поведал, что некогда эти земли принадлежали валлийцам из Поуиса и на месте нынешнего Шрусбери располагался замок их правителей. Тогда это местечко называлось Пенгверн, что означает «холм старейшин». Но потом саксы отвоевали его, возвели тут свою крепость, какой дали название Скробберинг, что в свою очередь означало «город на холме, поросшем кустарником». Причем когда в эти края пришли норманны, король Вильгельм хоть и расширил город, уже называвшийся Шрусбери, однако оставил прежних саксонских владельцев. А когда саксонский род пресекся, тут прежде правили Монтгомери, а потом лорд Фиц Алан, который в нынешней войне принял сторону Матильды, пока Стефан не отвоевал крепость в излучине Северна, и теперь… Но Милдрэд и сама уже знает, что теперь это королевский город, чтящий своего монарха и имеющий право чеканить собственную монету.

Девушка слушала, не поворачиваясь к рассказчику, чтобы не смущаться под его теплым взглядом, не выдать, как ей приятно восхищение в его темных, золотисто поблескивающих глазах. Она смотрела на город в кольце речной воды, на крутые склоны, мощные стены, благодаря зубцам и башням похожие на серую корону. Над высокой оградой, скрывавшей крыши домов, поднимались лишь шпили церквей. Лодка прошла мимо высокого шпиля Святой Марии и заросшего ивами бережка, где они впервые встретились. Оба одновременно вспомнили об этом, но сейчас это вызвало лишь веселье. И они смеялись, вспоминая, как тогда все переполошились, вплоть до сестры Одри. А всегда такая достойная и величественная Тильда ле Мешен даже впопыхах схватила одеяние Милдрэд, так что самой девушке пришлось накинуть ее не по росту длинную тунику, и пока она шла к дортуару, все время наступала на длинный подол – ведь Тильда гораздо выше ее.

Рядом сверкала и журчала река, кружившая водоворотами: русло сужалось там, где на сухопутном перешейке возвышались башни красноватого песчаника замка Форгейт. Дальше шли только строения Форгейтского пригорода и от города в поля уходила широкая дорога, стремившаяся, казалось, в бесконечность.

Они уплывали все дальше. Река петляла, и Артур рассказывал, что плавал здесь столько раз, что знает хозяев всех окрестных маноров и порой бывает в их усадьбах, когда там требуется развлечь когото музыкой и пением. Что тоже дает неплохой заработок, заметил он.

– Но ведь фигляры надолго остаются в богатых усадьбах, если могут угодить их хозяевам. Это сытное и безбедное существование, – заметила Милдрэд.

– Да, я, бывает, остаюсь в таких манорах на зимнее время. Но едва наступает весенняя пора, меня так и тянет в путь.

– Да ты просто бродяга!

– Как и вы, миледи, замечу. Ведь чтото же заставило вас покинуть болотистые земли Денло и пересечь всю Англию, чтобы погостить у тетушки Бенедикты.

Артур давал понять, что знает, кто она. Но сейчас Милдрэд подумала лишь о том, что и впрямь ее чтото потянуло в дорогу. Она вспомнила, с каким воодушевлением пустилась в путь, как радовалась каждому новому дню, пока… Она запретила себе думать о том, что случилось с ней потом. Это портило настроение и пугало.

Заливные луга уже остались позади, берега сделались обрывистыми, над ними свешивались высокие ивы. С одной стороны реки открывалась плоская равнина, но там, куда они плыли, берег поднимался песчаными уступами и в стороне виднелись кровли какогото строения.

– Думаю, вы устали, раз стали такой грустной и молчаливой, – заметил Артур, направив нос лодки к берегу.

Он соскочил на песчаную отмель и привязал суденышко к одному из нависавших корней ивы, после чего помог Милдрэд взобраться по выступающим, как ступени, корням огромного дерева. Здесь юноша попросил спутницу немного обождать. Однако не было его довольно долго, и Милдрэд неожиданно ощутила себя совсем неуютно в этом незнакомом пустынном месте. И когда Артур наконец появился, неся в руке небольшую корзинку, она едва не накинулась на него с упреками.

– Не ожидал, что вы так скоро соскучитесь без меня, – преувеличенно удивился парень и рассмеялся, когда она слегка стукнула его кулачком по плечу. – Ого, миледи еще и драчунья. Ну, ну, все вы сначала деретесь, а потом не прочь и приласкать.

От возмущения она только и смогла, что набрать полную грудь воздуха и сердито зашипеть:

– Я тебе не все!

– Истинный крест – не все, – улыбался Артур. – Ибо давно я уже так не влюблялся. Но вы достойны того, чтобы изза вас потерять голову и отдать вам сердце.

– Фигляр! – буркнула Милдрэд, отвернувшись, чтобы он не заметил ее улыбку.

Девушка отобрала у него корзину, но, оглядев ее содержимое, смилостивилась. Кусок свежего сыра, вареные яйца, запотевший кувшинчик с легким сидром, пара горячих лепешек. Милдрэд сама не заметила, насколько успела проголодаться. А Артур благородно позаботился о ней. Ну и о себе, разумеется. Сидит, опираясь о ствол ивы, аккуратно чистит скорлупу с яйца, рассказывая, что в местной усадьбе его хорошо знают и не отказались угостить, когда он поведал, что умыкнул из монастыря девицу и она изголодалась по пище не менее, чем по любовным утехам. При этих словах Милдрэд подавилась сидром и долго кашляла, а Артур даже услужливо похлопал ее по спине.

– Тебя мало выпороть за такое! – Она отпихнула его руку, сама не понимая, отчего не сильно разгневалась на наглеца за клевету.

Артур отхлебнул из кувшинчика, вытер запястьем губы, а глаза его продолжали искриться весельем.

– Не волнуйтесь, я не назвал имени соблазненной девицы, а моей репутации известного сердцееда это не сильно и повредит. Людям нравятся свежие сплетни.

– А ты известный сердцеед, Артур? – не глядя на него, смакуя пряный вкус сыра, спросила через некоторое время Милдрэд.

– Люди так говорят. Им виднее.

Потом Артур рассказывал о себе. О том, как вырос в обители Святых Петра и Павла, не ведая мира, пока не стал сбегать, бродить по округе, еще смутно ощущая, как не хочется возвращаться в монастырь. И вот однажды поблизости остановились бродячие фигляры. Артур прибегал к ним, хотя братьябенедиктинцы строгонастрого запретили ему это. Но он уже не принадлежал себе. Ему нравилось слушать рассказы фигляров о дальних местах, нравилась их незамысловатая жизнь, музыка и представления. Постепенно они стали учить Артура своему ремеслу, и у него неплохо получалось. Он обладал способностями к музыке: и в монастыре отличался в хоре, и даже сам пробовал сочинять каноны, только они у него получались слишком уж веселые, что не оченьто устраивало регента хора. Фигляры же от его песен были в восторге, звали с собой. И когда они стали собирать пожитки, Артур пришел в необычное волнение, поняв, что просто с ума сойдет в замкнутом мирке монастыря. И ушел вместе с собиравшим милостыню для обители братом Метью – вместе они догнали тех фигляров и остались с ними.

– Мне тогда было четырнадцать лет, – сообщил Артур. – И, думаю, моя настоящая жизнь началась именно с этого возраста.

Он умолк, глядя на полулежавшую девушку. Она смотрела на него, опершись на локоть, ее длинные волосы пушистой массой ниспадали на траву, а прозрачные, как хрусталь, глаза лучились небесной лазурью. Девушка покусывала травинку, и Артур вдруг нашел это необычайно волнующим. Она такая… привлекательная, доверчивая, манящая. Юноша отвел взгляд, потом, перекатившись по траве, улегся прямо у нее под боком и замер, глядя на небо в вышине. Милдрэд сначала чуть отодвинулась, но он не двигался, и постепенно она тоже устроилась поудобнее, закинула руки за голову. Гдето вдали в застывшем знойном воздухе сладкоголосо щебетал жаворонок, журчала рядом река. Весь мир застыл и, казалось, принадлежал только им двоим.

Милдрэд почувствовала, как Артур пошевелился, и закрыла глаза. Чего ей опасаться? Артур знает, что она леди под защитой монастыря. А потом услышала, как зашуршала трава, когда он придвинулся, ощутила рядом жар его тела. Артур слегка коснулся ее разметавшихся волос, от этого по коже Милдрэд побежали мурашки. Она и сквозь закрытые глаза чувствовала его взгляд, скользящий по ее лицу, по фигуре. Ошеломленно ощутила, что у нее сбивается дыхание, а тело вдруг наливается непонятным жаром.

«Что же я делаю? Что со мной? Он ведь… бродяга!»

Она попыталась подняться, но он удержал ее. Его темные глаза казались бездонными.

– Не бойся…

– Бояться надо тебе! – зашипела она, рванулась, резко отстранив пытавшиеся удержать ее руки. – Что ты себе позволяешь? Да я велю тебя повесить, если еще раз коснешься меня!

Его лицо оставалось серьезным.

– Ты сама хочешь этого.

– Не обольщайся. Я благородная леди! Ты же… никто. У меня жених не чета тебе, я чту свое положение, свою честь и свой род. Ты же… найденыш, возомнивший, что владеешь всем миром. А на самом деле тебя любой может нанять, и ты кинешься служить.

Она отвернулась и стала нервно заплетать волосы.

– Нам надо возвращаться.

Он прошел мимо, молча подал ей руку, помогая спуститься по корням над обрывчиком, поддержал покачивающуюся лодку, пока девушка садилась.

Обратный путь они проделали в молчании. И это оказалось неожиданно тяжело. Артур почти не смотрел на Милдрэд, загребая воду веслами. Она сидела отвернувшись, но ей становилось все грустнее.

Первое слово он произнес, когда они подплывали к берегу у аббатского предместья: сейчас заедут за сестрой Осбургой, и он проводит их к обители, дабы они успели к повечерию, а за уздечкой Артур сходит сам. При этом он держался так, словно это она обидела его. Каков наглец!

Сестра Осбурга быстро заметила, что меж ними не все ладно, и шепотом спросила у девушки, не обидела ли она парня.

– Я? Его? Вы, наверное, считаете меня исчадием ада, а его невинным младенцем!

Артур, поднимаясь по склону Вайля к монастырю, даже не оглянулся на звук ее гневного голоса. В сумке через плечо он нес тяжелый манускрипт, а Милдрэд двигалась следом, увлекая под уздцы ослика монахини. И как же она ненавидела эту его независимую манеру держаться, как ее гневила его гордо вскинутая голова!

И вдруг она поняла, что невольно идет слишком медленно; надеется, что послушный ослик Осбурги заупрямится, что Артур повернется к ней и заговорит. И тогда она ему скажет… Да, что она скажет? Она понимает, что он не домашний раб, не виллан, что она оскорбила его… Это будет унизительно для ее чести? Конечно. Но вдруг ей стало это все равно.

– Да ты совсем утомилась, деточка, – сказала Осбурга, когда они приближались к широкому порталу церкви Святой Марии, а Милдрэд ступала все медленнее и медленнее.

К церкви со всех сторон направлялись прихожане. Милдрэд затерялась в толпе, ничего не ответив Осбурге, и та, понукая свое вислоухое животное, проехала мимо, посоветовав поторопиться – уже отзвучали колокола, из открытых ворот церкви доносились звуки органа.

Мимо Милдрэд прошла укутанная в траурные одежды знатная дама, за которой по ветру полоскалась длинная черная вуаль, потом ее слуги, потом еще ктото. Милдрэд совсем поникла. Не заходя в церковь, она свернула туда, где в церковном дворике виднелась статуя Девы Марии, простирающая свое покрывало над коленопреклоненными фигурами молящихся. И вдруг недалеко от этого изваяния увидела Артура. Он стоял и смотрел на нее, и когда она поравнялась с ним, загородил ей путь.

– Милдрэд… Миледи Милдрэд, наверное, мне следует попросить у вас прощения.

Она смотрела на него во все глаза.

– Я забылся. Этот день… Это солнце и ваше расположение…

– Погодите, Артур. Вы повели себя, как молодой мужчина с доступной девицей. И это я прошу у вас прощения, за то, что держалась неподобающе. Мать Бенедикта не одобрила бы мое поведение. Но я доверяла вам.

– От этого мне и горько. – Он опустил голову, потом поймал ее руку и, поклонившись, слегка поцеловал, как рыцари целуют дамам, по новой куртуазной моде. Артур не был рыцарем, однако Милдрэд была слишком обрадована их примирением, чтобы опять раздумывать, кто он, а кто она.

– Артур! – Она с трудом подыскивала слова. – Артур, я хочу вас спросить… Это для меня важно. Вы ведь ездите по всей стране, знаете новости, может, поведаете мне, что творится в Англии? Мои родные ведь так далеко, я волнуюсь за них.

Он утешил ее, сообщив, что на востоке Англии пока все тихо, хотя и идет весть, будто граф Норфолкский собирает войска. Но сейчас всех волнует присоединение к мятежникам могущественного Честера. Милдрэд забеспокоилась о своей подруге Тильде, родственнице Честера, гадала, как это скажется на ее так долго откладываемой свадьбе с Мортимером. Артур мог коечто пояснить: Мортимер сейчас отвоевывает свои земли в Уэльсе, никто не ждет, что он примкнет к какойлибо из партий. К войскам союзников должен был присоединиться и граф Херефорд, но принц Юстас неожиданно захватил один из замков анжуйцев близ его владений, и Роджеру Фиц Милю пришлось начать военные действия против Юстаса. Все ждали, что Херефорду поможет основной сторонник Плантагенета, Уильям Глочестер, но тот недавно вступил в брак и под этим предлогом предпочитает сидеть дома. Однако война уже началась, дороги стали неспокойными, так как многие независимые бароны используют ситуацию, чтобы пограбить, и надо благодарить Небо, что Шропшир оказался в стороне от происходящих событий.

Они разговаривали долго, даже не заметили, как окончилась служба. Когда прихожане стали покидать церковь, молодые люди отошли в сторону, под колоннаду. Их миновала вереница монахинь, следом двигались воспитанницы со своей наставницей. Кажется, ктото из них окликнул Милдрэд, но она даже не повернулась.

Постепенно наплывали сумерки – светлые и легкие в середине июня. По небу на западе простирались алые полосы заката, в вечернем небе с писком проносились стрижи, а на востоке всплывал лик скошенной половинки бледной луны. Молодые люди не заметили стоявшую у южного выхода из храма фигуру настоятельницы Бенедикты. Как и не заметили, что еще одна укутанная в траурные покрывала фигура замерла у дверей и тоже смотрит в их сторону. Но едва настоятельница хотела к ней приблизиться, как незнакомка поспешила прочь. И Бенедикта тут же забыла о ней. Она видела только эти два силуэта у колоннады – высокого темноволосого юношу и светлую фигурку девушки, стоявшей рядом, чуть приподняв головку, и не сводившей с него взора. И с внезапным озарением Бенедикта поняла: эти двое – самая дивная пара, какую ей только доводилось видеть.

– Господи, благодарю, что открыл мне глаза, – прошептала аббатиса. Ей стало ясно, что она должна сделать.

Аббатиса подходила к ним медленно, словно опасаясь спугнуть. А когда они заметили ее и отшатнулись друг от друга, она успокаивающе подняла руку.

– Я не собираюсь вас отвлекать. Однако… Артур, потом я жду тебя. А ты, Милдрэд, сообщи сестре Одри, что это я позволила тебе задержаться.

Когда она медленной величавой поступью удалилась, молодые люди переглянулись с некоторым удивлением.

– Она никогда не была особенно милостива ко мне, – заметила Милдрэд.

– Но она всегда хорошо отзывалась о твоих родителях.

– Она была замужем за братом моего отца, когда сам отец еще находился в Святой земле.

– Так он был крестоносцем?

Они опять разговорились, забыв обо всем на свете.

А вот Аха, незаметно выскользнув из дортуара, поспешила к настоятельнице.

– Преподобная мать, спешу доложить: Милдрэд Мареско мало того, что задержалась, выполняя ваше поручение, но она и не присутствовала на повечерии в храме, а теперь, вопреки уставу, болтает с Артуром в церковном дворе.

Бенедикта сверху вниз поглядела на коленопреклоненную Аху.

– Ты думаешь, я ни о чем не ведаю? А сама прямо светишься, донося на одну из подруг. Но доносительство – грех. И сегодня до полуночной ты останешься в часовне и должна пятнадцать раз прочитать «Отче наш», чтобы изгнать злобные мысли.

Личико Ахи изумленно вытянулось, она попятилась, низко опустив голову.

И едва за той захлопнулась дверь, как Бенедикта о ней забыла. Аббатиса зажгла свечи в высоком шандале и в задумчивости стала глядеть на язычки пламени. Тот крестик, какой некогда нашли с маленьким подкидышем, наводил Бенедикту на коекакие догадки. Ведь одно время она служила фрейлиной у императрицы Матильды, следила за ее гардеробом и украшениями. И ей казалось, что она видела очень похожий крестик среди вещей госпожи. Кому могла передарить его императрица, что за женщина родила Артура и подбросила в краях, где издревле жил род де Шампер? Вопросов было множество. Но в одном Бенедикта не сомневалась вопреки всему: Артур ей родня. И она часто думала о его дальнейшей судьбе. Уж Бенедикта бы помогла парню хорошо устроиться в жизни! Но когда однажды она заикнулась, что может похлопотать, чтобы его приняли обратно в обитель, юноша решительно отказался. Не выходило у нее и свести Артура с Гаем. Поддавшись своей мечте, она однажды обнадежила мальчика, что Гай его отец. Но Гай лишь смеялся и подтрунивал над Артуром, когда тот попробовал стать ему сыном. В итоге вышло, что Артура все больше затягивала привычка к бродяжничеству. К чему бы привела подобная, полная опасностей жизнь? Мать Бенедикта на все бы пошла, чтобы ее мальчик познал лучшую долю, – согрешить, обмануть, предать, лишь бы тот, кого она любила как родного, не окончил дни в безвестности и нищете. А ведь так и произойдет, если Артур останется бродягой. И это при егото дарованиях! Но теперь она, кажется, нашла способ, чтобы заставить его взглянуть на мир поиному.

От раздумий ее отвлек стук в дверь, и появился Артур.

– Вы ведь велели зайти, матушка?

Она глубоко вздохнула и украдкой вытерла слезы, вызванные мыслями о неприкаянной судьбе любимца.

– Отчего же не в окно? Почему в дверь? Или общение с благородной леди улучшило твои манеры?

Артур медленно собрал с розетки подсвечника натекший воск, скатал его в шарик, подбросил и поймал одной рукой, продолжая улыбаться, словно не слышал ее вопроса.

– Тебе понравилась наша Милдрэд, Артур? – спросила Бенедикта.

– Это заметно? Но вы можете быть спокойны. Она ваша родственница, а для меня важно все, что важно для вас.

Бенедикта слегка наклонилась вперед. Ее пальцы с такой силой впились в крышку стола, что побелели костяшки.

– Тогда для меня важно, чтобы ты совратил эту саксонку.

Артур поглядел ей прямо в глаза, и в их темной глубине отразились огоньки свечей. Потом медленно опустился на табурет, потряс головой, зажмурился, будто прогоняя наваждение.

– Я не расслышал, что вы сказали.

– Хорошо, я повторю. Надо, чтобы ты соблазнил сию девицу, чтобы она стала твоей, влюбилась в тебя до забвения чести, достоинства и своей благородной крови. Чтобы для нее существовал только ты и никого более. Ты сможешь это сделать? Ведь ранее тебе уже доводилось сбивать с пути знатных леди.

Лицо его было неподвижно, но через какоето время чтото в нем изменилось, словно рябь пробежала по поверхности воды.

– Вы ли это говорите, преподобная мать? Ведь Милдрэд ваша родственница…

– Не кровная.

– Она дочь ваших близких друзей. Сколько раз вы рассказывали мне о них, с какой теплотой! И вот вы готовы поручить мне обесчестить их дитя?

– Их единственное дитя, Артур. Единственную дочь, наследницу огромного состояния, владелицу поместий в Норфолкшире, Саффолкшире и Линкольншире. Одну из самых богатых невест Англии, девушку из рода англосаксонских королей. Однако если ты совратишь ее, если сделаешь своей, то для нее же будет лучше стать твоей женой. Я поняла, что родители избаловали Милдрэд, и они послушают ее, если она попросит их за тебя. Ты слышишь: если обесчестишь Милдрэд, у них не будет иного выбора, как согласиться. И тогда однажды ты и сам сможешь стать бароном.

Она бурно задышала, вглядываясь в его неподвижное лицо.

– Ну, что ты молчишь? Я постараюсь помочь тебе соблазнить ее, сделаю все, чтобы вы как можно чаще оставались вместе. Девушка доверяет мне, остальное за тобой. А там я приложу все усилия, чтобы чета из Гронвуда приняла тебя не как совратителя, а как избранника самой Милдрэд. Все же мое слово чтото значит для Эдгара и Гиты. Они примут тебя, говорю! У них просто не останется другого выхода, чтобы спасти доброе имя дочери!

Артур казался очень спокойным, когда произнес:

– Это бесчестно.

– Плевать! К тому же девушка так хороша, что тебе не будет неприятно овладеть ею.

Артур так резко поднялся, что заметались огоньки свечей.

– Она чиста и непорочна.

– Значит, именно тебе предстоит сорвать этот нежный цветочек. И не возражай! – подняла она руку, когда он склонился, нависая над ней. – Вы созданы друг для друга. И уж лучше будешь ты, чем тот, другой… на кого Милдрэд никогда не будет смотреть так, как на тебя! Ведь я видела, как она на тебя смотрит. Она уже твоя.

Артур опустил голову, опавшие волосы закрыли лицо.

– Если бы мне предложил это ктото иной, не вы…

– А мое слово для тебя ничего не значит?

Она опять стала убеждать: красивая девушка, знатный род, любящие родители, готовые все сделать для своего дитя. И они рано или поздно оценят Артура, когда поближе познакомятся с ним.

– Мне надо подумать, – наконец произнес он.

– Только недолго. А то за ней пришлют, чтобы отправить к другому жениху. У знати так принято, и Эдгар с Гитой уже сговариваются о ее обручении. Ты слышал, что я сказала?

Он кивнул и вышел, как привык, – в окно. Но уже дойдя до конца кровли галереи, обернулся и посмотрел туда, где темнел ряд окошек дортуара. Там сейчас почивала Милдрэд. А может, и не спала, думала о нем? Ведь между ними и впрямь чтото возникло.

И вдруг ему стало хорошо. Рядом в ветвях груши сладостно пел дрозд, сверху светила луна. Артур подмигнул ей, как союзнице.

– Оберегай ее для меня, ладно? – попросил он ночное светило.

Ведь, каким бы невероятным ни было все, что предложила ему Бенедикта, он помнил, что назавтра пообещал аббату Роберту отправиться за его родней. Но потом… Ему вдруг захотелось смеяться.

Легко перепрыгнув на каменную ограду, Артур немного побалансировал на ней и соскочил вниз. Но не успел сделать и пары шагов, как его окликнули из темноты:

– Артур!

Он повернулся с недоумением, но без признаков беспокойства – чего ему опасаться в этом городе? От стены монастыря отделилась высокая женская фигура. Длинное темное покрывало плыло за ней, как ночное облако.

– Ты попрежнему лазишь по стенам, когда навещаешь свою покровительницу?

– Миледи Кристина? Что вы делаете тут в такой час? И где ваша свита?

Она приблизилась, откинула легкую вуаль, и при ясном свете месяца он увидел знакомое лицо с крупными, но не лишенными приятности чертами, чувственный бледный рот, светлые широко расставленные глаза под едва различимой полоской бровей. Это была вдова убитого им шерифа Пайна Фиц Джона.

– Я отослала их всех. Мне надо было переговорить с тобой. И долго же мне пришлось тебя ожидать, мой милый. Что, настоятельница Бенедикта задержала, или ты нашел место, где укрыться с этой доверчивой малюткой? Той, которая смотрела на тебя, как на невиданное чудо?

Ее полные губы скривились в насмешливой улыбке. Слегка поблескивал тонкий серебряный обруч, удерживавший надо лбом ее длинную вуаль – вдова шерифа все еще носила траур по мужу.

– Давайте я провожу вас, миледи, – предложил Артур. – Где вы остановились?

– Ты не рад мне? – спросила она вместо ответа.

Он огляделся, словно опасаясь, что их ктонибудь может заметить.

– Так где вы остановились, миледи? Я думал, вы в вашем поместье в Эттингеме.

– Я там и была. Пока соседи не сообщили, что ты заходил к ним сегодня. И я сразу же поспешила к тебе, любовь моя. Ну а тут я встретила Риса Недоразумение Господне…

– Он не любит, когда его так называют.

– Я встретила Риса, – невозмутимо продолжала Кристина, – и он подсказал, что если хочу увидеть тебя, то стоит поспешить к монастырю, коим управляет преподобная Бенедикта.

Говоря это, она быстро обняла и пылко поцеловала его.

– О, как холодны твои губы! Раньше одно мое прикосновение разогревало тебя. Ладно, я позволю тебе проводить меня до церкви Святого Чеда. Знаешь, я сняла там весьма одинокое жилище.

Она с охотой оперлась о его руку, сообщив, что после смерти мужа, шерифа Шропширского, – она сделала ударение на слово «смерти», – ей досталось немалое состояние и она сейчас весьма завидная невеста. Многие увиваются вкруг нее, но она рада, что положение и богатство позволяют ей самой выбрать себе мужа.

– Думаю, ты не прогадаешь, Кристина, – произнес Артур. – Ты всегда была весьма предприимчива. Фиц Джон был для тебя неподходящим мужем, и теперь ты вольна поступать по своему усмотрению.

– Поэтому и приехала. Ты ведь как течение в Северне, мой милый, за тобой не уследишь. Но пока ты здесь, я хочу сообщить, что намереваюсь стать твоей женой.

Артур остановился. Ого, сразу две невесты за один вечер!

– Знаешь, Кристина, я вот тоже решил жениться.

– Прекрасно! Думаю, мы не станем ждать до первой брачной ночи. А мое тело… Ведь до тебя я и не знала, что оно может так пылать.

Она жарко прильнула к нему, обняла, но Артур разнял обвившие его руки.

– Послушай, твоя родня не захочет, чтобы Артур Подкидыш стал твоим мужем.

– О, вот ты о чем? Не волнуйся. Тебе покровительствуют первые люди Церкви в Шропшире, они вступятся за тебя. Но что же ты молчишь? Ты ведь не думаешь, что я выдам тебя властям, когда единственный, кого я хочу видеть подле себя у алтаря, – это ты?

Она шла рядом, Артур слышал ее дыхание, бурное и тяжелое. Пару раз она пыталась остановиться, но он увлекал ее за собой. В кабачке, мимо которого они проходили, раздавался шум подвыпившей компании, гдето залаяла собака, но все же улицы были пустынны, только гдето в стороне слышался выкрик городских стражей.

Когда они подошли к указанному ею дому, Артур резко отстранился.

– Послушайка, милая, я не хочу, чтобы решали за меня, и не позволю тащить себя к алтарю, как овцу на заклание. Я сам должен все решить.

– Вот и решай! Ты сказал, что надумал жениться? Но учти, если твоей невестой окажусь не я, то новому шерифу будет небезынтересно узнать, кто пробрался в Форгейт в ту ночь, когда исчез его предшественник Фиц Джон. Ведь я ждала тебя тогда, помнишь, милый?

Бледный свет луны освещал ее глаза, сверкавшие, как клинки кинжала. Артур не ожидал от нее подобного. Несчастная, запуганная мужем Кристина! Некогда он жалел ее, сейчас же вдруг подумал: может, резкое обращение Пайна Фиц Джона с женой не всегда было просто грубостью, а только так он и мог укрощать норов супруги?

– Ты не опорочишь свое доброе имя, милая, – в тон ей отозвался Артур. – Зачем тебе бесчестить себя связью с простолюдином, когда вокруг увиваются сквайры и рыцари всего Шропшира? Среди них найдется немало желающих утешить пылкую богатую вдовушку. Но это сердце – он ткнул себя пальцем в грудь, – ты наглухо захлопнула своей настойчивостью. Твои земли и титул для меня ничто, так и знай, а к тебе я больше не прикоснусь. Бесспорно, ты можешь обвинить меня теперь, когда прошло столько времени, но мои друзья подтвердят, что я был с ними в ту ночь. Вот тогда и поглядим, кому эта давнишняя история принесет больше вреда.

– Ты лжец и чудовище! – задохнулась от возмущения вдова.

– Пусть! Но у тебято еще осталось твое доброе имя. Береги же его хотя бы ради своего сына. И когда я узнаю, что молодая вдова недолго мерзла в своей одинокой постели, – аминь скажу я от чистого сердца.

Он повернулся и, негромко насвистывая, пошел прочь. Кристина смотрела ему вслед, сжимая и разжимая кулаки.

– Погоди у меня! – прошипела она сквозь сцепленные зубы. – Я найду, как поквитаться с тобой!


Глава 13


При расставании Артур сказал Милдрэд, что уедет на неделю, но постарается вернуться ко дню Святого Иоанна Крестителя[73]. Постарается… А ей хотелось, чтобы его слова были как клятва! Но в Артуре чувствовалась независимость, и Милдрэд не осмелилась настаивать – просто ждала его. И чем бы она ни занималась – молилась ли в часовне, пела канты во время службы, работала над рукописью, – ее не отпускало странное состояние: не то лихорадочное нетерпение, не то опустошающая печаль.

Многие обратили внимание на отстраненное поведение обычно общительной и веселой леди Мареско. А еще все заметили, что настоятельница неожиданно стала куда приветливее со своей родственницей. Ранее преподобная Бенедикта едва замечала девушку, а тут то и дело заходила проверить, как у той идет работа в скриптории, расспрашивала о ее землях и замках, а порой приглашала прогуляться в саду монастыря, и пока иные воспитанницы беспечно бегали и играли в отведенное для отдыха время, настоятельница беседовала с Милдрэд, причем разговоры их непременно сводились к Артуру. Аббатиса сама заговаривала о нем, но Милдрэд внимала каждому слову и жадно слушала, каким сорванцом он был в детстве, какими способностями отличался, выделяясь среди других воспитанников монастыря, как смело отправился в мир, но всегда возвращался в Шрусбери, ибо здесь его ждала не только покровительница Бенедикта: почти все тут знали, любили и радовались его приезду.

Однажды аббатиса спросила у девушки, как долго та намерена пребывать в монастыре Девы Марии.

– Было решено, что я поживу тут, пока мой отец в отъезде. Он отбыл примерно на полгода, и думаю, в начале осени вернется в Англию. Однако прежде ему нужно будет отчитаться перед тамплиерами, а уж потом ехать за мной в Шрусбери.

– Вот как? Я буду рада встретиться с дорогим родичем, – ответила Бенедикта и осторожно спросила: – Думаю, до приезда Эдгара Армстронга вопрос о вашей помолвке с графом Херефордским остается открытым? Да и самому графу сейчас, когда он схлестнулся с Юстасом Блуаским, не до устройства семейных дел.

Упоминание о войне было существенным. Об этом постоянно говорили, к тому же уже сейчас в Шрусбери стекалось немало беженцев из графств, где передвигались огромные армии и солдаты обирали местных жителей. Да и в самом Шрусбери ощущалась подготовка к важным событиям – заготавливались впрок продукты, пополнялись запасы дротиков и стрел, откладывались куски шерстяных одеял и бутыли уксуса на случай пожара. Немногим более десяти лет назад Шрусбери пережил осаду, те события были еще свежи в памяти, и люди жарко молились, чтобы на этот раз все обошлось.

Однако перед самым днем Святого Иоанна, или, по старинке, праздником Середины Лета, эти страхи словно отошли на задний план.

Аббатиса Бенедикта пообещала взять на праздник всех воспитанниц, и вечером в дортуаре царило оживление. Девушки рылись в сундуках, приводили в порядок наряды, умащивали волосы, чтобы затем завить их в локоны. Не имевшая нарядных одежд Аха донимала тех, кто мог с ней поделиться, уверяя, что до принятия пострига ей разрешено франтить и плясать, как и любой из них. А уж плясать джигу она умеет, как никто иной!

– А что это за танец – джига? – спросила Милдрэд. – В наших краях о таком и не слышали.

– Еще бы! – хихикнула Аха. – Станут у вас на болотах плясать джигу. Того и гляди провалишься в топь.

– Много ты знаешь о моих краях, – щелкнула ее по носу Милдрэд. – Ты с детства живешь в монастыре, успела поплясать джигу до пострига, но не удосужилась даже выучить, какие графства граничат с Шропширом.

– Больно надо! Я ведь не собираюсь разъезжать, как иная леди с болот, которая и джигу танцевать не умеет!

– Не обращай внимания, – примирительно сказала Тильда, любуясь шелковой подбивкой навесных рукавов своего фиолетового бархатного блио. – Говорят, что в старину джигу плясали только ирландцы за морем, и лишь недавно ее научились танцевать у нас. Ведь это несложно. Были бы силы. И еще грудь следует туго перетянуть. А иначе… – она помедлила, подбирая слова, но тут опять вмешалась вездесущая Аха:

– Иначе сиськи отпадут во время прыжков! – весело расхохоталась она. На будущую монахиню сейчас Аха походила меньше всего.

На следующий день после службы в церкви Святой Марии девушки и впрямь первонаперво стали перетягивать грудь полотняными повязками. Тем, у кого груди были высокими, приходилось их туго стянуть, а те, кто не мог похвастаться их размером, наоборот, намотали на себя столько полотна, стремясь ее зрительно увеличить, сколько смогли выпросить его у сестрыкелариссы.

– И это в такую жару! – только ахала монахиня, наблюдая за приготовлениями воспитанниц.

И впрямь праздник Середины Лета выдался жарким и безветренным. Аббатиса и сопровождающие покидали монастырь внушительной процессией. Впереди шел капеллан, неся монастырскую хоругвь с изображением Девы Марии, за ним шествовали еще два священника, следом на своем белом муле ехала настоятельница Бенедикта, которую сопровождали две монахини, а далее пешком попарно двигались воспитанницы монастыря, все в нарядных пестрых одеждах. Даже Аха вырядилась в одолженное светлозеленое платье, а свои светлые волосы напомадила и завила столь густо, что они обрамляли ее остренькое личико массой мелких кудряшек.

Первыми в шеренге шли Тильда и Милдрэд. Тяжелые косы Тильды ниспадали ниже расшитого каменьями пояса, длинные рукава сверкали золотой вышивкой, и на ходу она изящно придерживала длинный подол с богатой тесьмой. Голубой с розовыми отворотами наряд Милдрэд подле такого великолепия смотрелся куда проще, и девушка вздохнула, вспомнив свое огненноалое платье с золотой вышивкой. Но при этом воспоминании в памяти всплыло рябое лицо принца Юстаса, его горящий взгляд… Нет, лучше все это забыть поскорее. И Милдрэд тряхнула рассыпающимися по плечам кудрями, присоединив голос к хору воспитанниц, распевающих гимны.

В большом соборе за рекой гудели колокола, повсюду были видны толпы: кто ехал верхом, кто шел пешком, кто приплыл по реке. Люди любили этот праздник, в котором старые традиции сочетались с новыми. В эти погожие дни можно было вволю поесть – отцы города и аббатство выставляли для народа немало угощений, – а также поплясать, поболтать, поиграть и просто встретиться со знакомыми. Милдрэд вскоре прониклась веселым духом праздника. Со многими жителями Шрусбери она уже была знакома, раскланивалась, улыбалась, а тем временем скользила взглядом по толпе, надеясь увидеть Артура. Ведь он же обещал приехать! Было известно, что к аббату Роберту уже прибыла из Ковентри его сестра с детьми, которых как раз и должен был сопровождать Артур.

В соборе Петра и Павла собралось больше народу, чем мог вместить храм, но все же мать Бенедикта провела своих подопечных к самому алтарю, где им было оставлено место. Опять приветствия с влиятельными людьми – поклон самому аббату, легкий реверанс перед помощником шерифа Джоселином де Сеем, обмен любезностями с главами гильдий торговцев шерстью и мясников, явившихся сюда со своими женами, разряженными порой столь роскошно, что местные леди подле них смотрелись очень скромно.

Во время службы Милдрэд то и дело озиралась. Притворяясь, будто поправляет блестящий головной обруч, она поглядывала в сторону, а откидывая длинные навесные рукава, бросала быстрый взгляд назад. Стоявшая перед ней настоятельница даже пару раз повернулась в ее сторону и вдруг негромко шепнула:

– Не вертись. Уверяю тебя, Артур уже в Шрусбери.

– Да я и не высматриваю его, – залилась краской девушка. – Мне немного не по себе, что вон та дама в трауре не сводит с меня глаз.

Аббатиса посмотрела в указанном направлении и нахмурилась.

– Леди Кристина Фиц Джон, вдова убитого в этом году шерифа. Странно, что она оставила полагающееся во дни траура уединение и прибыла на праздник. Хотя, чего там таить, она не сильно горюет в своем вдовстве.

По окончании мессы аббат Роберт произнес:

– У меня есть для вас еще одно известие. Прискорбно, что мне приходится сообщать его в столь светлый день, однако не могу скрыть от своей паствы, что войска принца Генриха Плантагенета, вместе с силами короля Шотландского и графа Ранульфа Честерского вторглись в пределы Англии и ведут бои в приграничных землях. Давайте помолимся за победу короля, чтобы вновь вспыхнувшие в стране кровопролития не были долговременны и принесли нашей многострадальной Англии как можно меньше вреда.

Под сводами церкви раздался гомон, но все послушно опять опустились на колени и принялись молиться.

Но все же полученные известия не могли повлиять на настроение людей. И когда толпа хлынула к выходу, все опять улыбались и обсуждали предстоящие увеселения. Что касается Милдрэд, то она для себя сделала один вывод: Юстасу теперь не до нее. Она ведь хотела, чтобы он забыл о ее существовании – теперь вторжение сына Матильды надолго отвлечет его от мыслей о строптивой саксонке.

После прохлады каменных сводов храма солнце просто ослепляло. Люди по большей части двинулись в сторону луга, расположенного за стенами аббатства. Там веселилась молодежь, сновали торговцы с лотками, звенела музыка, выступали фигляры. Парни соревновались, прыгая в мешках, женщины бегали наперегонки, в дальнем конце поля происходили состязания лучников, которыми руководил Джоселин де Сей. Он заметил прогуливающихся вместе Милдрэд и Тильду и поставил подруг в такое место, откуда они могли все видеть и рукоплескать тем, кто делал удачные выстрелы. А потом молодой помощник шерифа даже предложил Милдрэд наградить победителя положенным серебряным кубком – словно она была королевой турнира, и это польстило ей. Пусть же Артур, где бы он ни был сейчас, поглядит на нее. Но тот нигде не показывался. Милдрэд старалась не придавать этому значения и премило кокетничала с окружившими ее молодыми мужчинами. Ей нравилось, что столько людей хотят пообщаться с ней, что она стольких заинтересовала. И как она была довольна, что сегодня не в унылом сером платье послушницы, что может похвалиться своими длинными пушистыми волосами, ниспадающими до бедер роскошной светлой массой, удерживаемой вкруг чела сверкающим обручем, в котором так красиво блестят хрусталики, ну точно алмазы. Не отходивший от Милдрэд ни на шаг молодой ювелир Илейв то и дело напоминал ей, что это он посоветовал леди Мареско выбрать такое украшение. Он вообще взялся едва ли не опекать саксонку, всем своим видом выказывая, что они связаны чемто большим, чем просто приятельские отношения. Милдрэд все время озиралась, стараясь найти в толпе Артура, но Илейв не отставал, и девушке стало даже легче, когда Джоселин де Сей сообщил, что все уже садятся за столы, и увел ее от надоедливого Илейва.

Праздничные столы, за которыми сидели представители местной знати и наиболее влиятельные горожане, занимали почти половину луга. Во главе с одной стороны восседал аббат Роберт, а напротив, на почетном месте, устроилась аббатиса Бенедикта. Милдрэд расположилась неподалеку от нее, заметив, что настоятельница получает явное удовольствие от общения с мужчинами. Правда, говорили они все больше о таких вещах, в которых женщины редко разбираются, – о земельных тяжбах, о старых и новых законах, но все больше о ценах на шерсть и о том, как на них скажется новое положение в стране, сколько людей прибудет на шерстяную ярмарку или, наоборот, не явится, испугавшись новых военных действий. В какойто миг Бенедикта посмотрела в сторону, и Милдрэд, оглянувшись, заметила среди толпы Артура. Юноша стоял, расслабленно запустив пальцы за опояску туники, и смотрел на нее. Милдрэд ощутила настоящее ликование при его виде, хотя при этом поспешила склониться к сидевшему рядом помощнику шерифа и шепнула, что ей нравится, как красиво он сегодня завил волосы.

– Эту моду на длинные кудри завезли крестоносцы, – заметила она, слегка коснувшись каштановых прядей Джоселина. – Странно, сейчас начали носить более закрытые шлемы, у тамплиеров они вообще скрывают голову до плеч, но тем не менее пошла мода на кудри, как… как у саксов.

В ответ Джоселина она даже не вслушивалась: главное, что Артур видел их вместе. Пусть же поймет, что и ей есть с кем развлечься, пока он пропадает невесть где.

На столы подавали наваристую рыбную похлебку, щедро приправленную специями, большие караваи посыпанного тмином хлеба, местные сыры, гороховые и овсяные каши, жареную и тушенную с овощами птицу, отбивные из свинины, копченую ветчину и сосиски. А вот вина было мало, так как аббат Роберт проследил, чтобы люди более наелись, нежели напились. Что не помешало пивоварам выставить на лугу немалое количество отменного пива, какое разливали всем желающим. И если богатые жители и знать восседали за белыми скатертями, то жители попроще расположились за непокрытыми столами в дальнем конце, а то и просто на траве. Нищие ходили от стола к столу, выпрашивая угощение; с ними в этот день щедро делились, но когда они становились назойливыми, специально следившие за порядком охранники отгоняли их прочь.

Трапеза продолжалась довольно долго; утолив голод, люди пустились в разговоры: сначала о ценах на шерсть, о предстоявшей в августе ярмарке. Немало говорилось и о войне. Многие считали, что король Стефан слишком долго медлил, по своему обыкновению: он ведь знал о готовящемся вторжении и мог бы первым нанести удар, не позволив пришельцам вступить в пределы Англии. О молодом принце Генрихе говорили, что если ему досталась хоть малая толика упорства и смелости матери, то война может продолжаться долго. Матильду многие лорды не признавали именно потому, что она была женщиной, но Генрих – другое дело, он вполне мог привлечь на свою сторону тех, кто устал от бесхарактерного короля Стефана. Ведь последний столько раз прощал своих врагов, что лорды давно перестали опасаться его. Плохо, когда правитель излишне снисходителен к тем, кто не считается с его властью и правит в своих владениях как хочет, собирая налоги в свою пользу, а прибывающие следом эмиссары Стефана сдирают с жителей последние сорочки, дабы удовлетворить еще и королевскую казну. Так что еще неизвестно, столь ли славно англичанам оставаться под нерешительным Стефаном или стоит присмотреться к этому юному Плантагенету.

Разговоры о политике могли продолжаться долго. Особенно когда спорщики стали повышать голоса, и ктото уже тряхнул приятеля за ворот, ктото плеснул соседу в лицо пивом. Джоселин де Сей пытался утихомирить расшумевшихся гостей, но разгоряченные люди мало обращали на него внимания.

Вот тогдато аббатиса и подозвала жестом Милдрэд, велев той поскорее отыскать Артура.

Девушка обнаружила юношу среди зрителей. Он с насмешливой улыбкой наблюдал за тем, что творилось среди столов знати.

– Что, ваш красавчик сэр Джоселин не справляется с обычной дракой? – засмеялся Артур, когда девушка велела ему поспешить на зов Бенедикты. – Ладно, мне не впервой служить миротворцем во время подобных стычек. Как говорится: Beati pacifici[74].

Он неспешно взял лютню, кликнул своих приятелей Риса и Метью. Хорошо, что Гро оставил в покое – пес самозабвенно грыз в стороне большую кость. Но, когда эта троица приблизилась и Артур громко ударил по струнам, а Метью истово загудел в рожок, шум постепенно стал утихать.

– Благородные господа! – крикнул Артур, выступая вперед. – Праздник не только повод набить приятелю морд… ну то, что вы считаете лицом. На празднике надо веселиться и петь. И если вы соблаговолите сесть по местам, я готов потешить вас одной из лучших песен, каким внимали и в замках сиятельнейших лордов.

Он изящно поклонился, опять ударил по струнам, призывая к вниманию.

Это было красивое зрелище: в свете садящегося солнца он вышел вперед, перебирая струны, вначале быстро и громко, стараясь пересилить гомон, потом все более плавно и мелодично. Стоял, склоняясь к грифу лютни, так что тень от длинных черных волос падала ему на глаза; его поза была исполнена изящества, а прекрасная музыка постепенно привлекала все больше слушателей. Они поднимали перевернутые длинные скамьи, садились; новые слушатели сходились со всех сторон, одни усаживались прямо на траву, другие стояли поодаль.

Рыжий Рис грациозно устроил на плече грушевидный корпус ребека[75] и стал водить по нему смычком, а огромный Метью с удивительной для его комплекции нежностью заиграл на изогнутом рожке. Наконец Артур поднял голову и запел:

– Дурак полюбил королеву,

Влюбился без памяти шут.

И душу – стыдливую деву,

Послал к королеве на суд.

Вся в синем, струящемся, длинном,

Пошла к королеве она,

Приникла к тяжелым гардинам,

Вздыхала всю ночь у окна.

Сильный голос Артура летел, казалось, к самому закатному небу, свободный, как птица, ясный, как небесное светило, сливался с прекрасными звуками музыки, звучал, заставляя замереть и вслушиваться в переливы струн, в протяжный плач смычка ребека, в плывущий звук рожка.

– Спала королева в алькове,

А чуть потревожили сон –

Нахмурила строгие брови

И выгнала нежную вон.

И сердце свое упросил он

Отправиться к ней поскорей;

Всё в красном, кричащем, красивом,

Запело оно у дверей.

Запело и в спальню влетело,

И песня прекрасна была;

Она ж, чуть его разглядела,

Смахнула посла со стола.

Все больше людей собиралось вокруг, не сводя взора с прекрасного певца, извлекающего удивительную музыку, от которой замирала душа.

Артур сильнее ударил по струнам, они зарокотали, ускоряя темп, голос певца стал более звонким, быстрым, почти напряженным:

– «Остался колпак с бубенцами,

Отдам его ей – и умру!»

Задумал – и сделал: Но даме

Пришлась мишура ко двору.

Дурацкий колпак примеряет,

К устам прижимает, к груди,

Сама от любви умирает,

Сама умоляет: «Приди!»

Окошко и дверь распахнула,

Посланцев любви призвала,

Одно в яркокрасном шагнуло,

Другая вся в синем вошла.

Сверчками они стрекотали

У губ королевы, у ног:

И волосы – цвета печали.

И очи – увядший венок[76].

Песня была окончена, но музыка еще лилась – плавно взвился и стал стихать переливчатый голос рожка, протяжно плакал смычок ребека, бурно рокотавшие струны лютни теперь звучали все спокойнее. И наконец наступила тишина. Солнце садилось за уэльскими холмами, длиннее становились тени, откудато издали долетали голоса игравших возле реки детей.

– Замечательно, – произнес аббат Роберт. – Спасибо, Артур, потешил душу.

Исполнителей окружила толпа, их хлопали по плечам, благодарили. Милдрэд тоже хотела подойти, но не решилась сделать это у всех на глазах. К тому же к ней пробрался в своей расшитой узорами тунике белобрысый Илейв. Похоже, пение его не сильно взволновало, а то, что местные музыканты уже заиграли первую плясовую на волынках и свирелях, вызвало у парня воодушевление. И он увлек Милдрэд туда, где при свете костров уже выплясывали в обнимку первые пары.

Это были танцы простонародья, однако праздник требовал веселья, многие молодые люди ждали их, поэтому и нарядные красавицы, и подмастерья в грубых башмаках спешили в круг, и даже Аха весело раскачивалась и притопывала, положив ладони на плечи какогото рослого бородатого парня. Слаженность движений танцующих, их молодой задор придавали пляскам нечто особенное и живое.

– А скоро будут танцевать джигу? – спросила Милдрэд, когда они с Илейвом по третьему разу обходили вокруг костров и она стала уставать от некоей монотонности этих простоватых движений.

Юный ювелир объяснил, что прежде люди просто потопчутся да приглядятся друг к другу, потом поведут хоровод, и лишь после этого музыканты ударят джигу. Он так и сказал «ударят», словно самое быстрое и живое должно было случиться именно тогда. Милдрэд же только и подумала, получатся ли у нее те движения, которым вчера вечером обучали ее подруги в монастыре.

Парные пляски сменились хороводом, вначале плавным, с пением и задорными шутками, передающимися по цепочке, а последний выкрикивал то, что дошло до него, и все покатывались от смеха – до такой нелепости оказывались искажены первоначальные слова. Хохочущие танцоры то и дело разрывали хоровод, потом все опять выстраивались в цепочку, музыка звучала веселее и заливистее, пляшущие теперь просто бежали среди костров, оживленные и веселые, взмокшие от суеты, теплого вечера и пламени.

Милдрэд развеселилась, но все же ее веселье как будто не было полным. Чегото не хватало. Вернее, когото… И вся эта ее показная резвость и улыбки, какими она обменивалась с менявшимися партнерами, были лишь ширмой, ибо ее постоянно снедало нетерпение. И ей очень не нравилось, что подле Артура все время отирается эта траурная леди Кристина. И не только она. Вон там и Тильда, и даже Аха виснет на его руке. Ну что ж, пусть любезничает с кем хочет и при этом видит, что ей и без него весело и хорошо!

Музыканты сделали небольшой перерыв, чтобы освежить горло. А среди танцоров уже пошла передаваться весть – джига, теперь джига! Сейчас непременно ударят джигу!

Перед Милдрэд, приглашая на танец, склонился помощник шерифа Джоселин де Сей.

– Что? Может быть… Но я прежде сделаю глоток воды.

Однако она не успела дойти до столов, как Артур, буквально вырвавшись из кольца обступавших его дам и девиц, кинулся к ней, схватил за руку и увлек к кострам, где уже выстраивались друг перед другом две оживленные цепочки молодых людей.

Можно было возмутиться его бесцеремонностью, однако Милдрэд с охотой побежала с ним. Вдвоем они пронеслись мимо удивленного Джоселина де Сея, обогнули идущего навстречу Илейва и заняли свое место в рядах, еще бурно дыша и улыбаясь друг другу.

– Я еще никогда не плясала джигу! – крикнула Милдрэд среди стоявшего вокруг шума.

– Я научу тебя. Просто смотри и веселись, джига сама заведет тебя!

На небе всплывала большая круглая луна, горели огни факелов и костров, было светло, шумно, весело. Но вот раздалась лихая живая музыка, по рядам прошло движение. А потом все начали подпрыгивать друг перед другом, выделывая быстрые и четкие движения ногами, причем тела оставались выпрямленными, а руки – опущенными вдоль тела. Конечно же, не обошлось без заминок, многие сбивались и плясали не в такт. Милдрэд даже огорчилась, настолько у нее не получалось, но Артур кричал, чтобы она смотрела на него и повторяла движения. И постепенно дело у нее пошло на лад: она плясала живо и весело, все больше входя в раж, и когда обе шеренги, продолжая пританцовывать, стали постепенно сближаться, она уже ловко попадала в такт. Джиге были свойственны быстрый темп и приставные шаги, а также столь живые прыжки, что Милдрэд оценила удобство тугой повязки на груди, которая раньше ей только досаждала.

При движении навстречу они почти коснулись телами – от этого будто обдало жаром, но пляшущие тут же сделали шагпрыжок назад, впервые вспорхнули руки, весело сойдясь над головами, раздался оглушительный, слитный хлопок, и опять руки опущены, а танцоры, выбивая ногами ритм, отступили назад.

Пляска распаляла, было жарко, но весело, радость поднималась из души до самого сердца. Опять сошлись, опять хлопок – и множество голосов теперь слились в веселый, зажигательный вскрик, раздался смех, веселье будоражило – и опять ровными рядами пляшущие отходили друг от друга.

– Ты просто киска, такая растрепанная и милая, – услышала Милдрэд при очередном сближении от Артура.

– На себя погляди!

Он смеялся, отведя назад плечи, руки вдоль тела, а ноги, словно сами собой, выбивают ритм танца.

– Ты быстро научилась! – воскликнул юноша, стараясь перекричать шум и топот множества бьющих по земле подошв.

– Я вообще быстро учусь! – заливаясь смехом и отступая в женский ряд, отвечала Милдрэд.

А уже в следующий раз при сближении он успел сказать, что все равно он лучший танцор джиги в округе.

– Чего ты только не умеешь, хвастунишка! – крикнула она ему с веселым вызовом.

– Я? Детей я не умею рожать!

– Просто ты еще не пробовал! – выкрикнула сквозь общий шум Милдрэд и захохотала, наблюдая, как темные брови Артура удивленно взметнулись.

В какойто миг музыка умолкла, но вокруг послышались раздосадованные возгласы. Музыканты только махали руками – мол, сейчас, одну минуту. Выдался небольшой перерыв, Милдрэд и Артур замерли вместе со всей толпой. Девушка откинула с лица прилипшие завитки волос, Артур же заметил, что некоторые меняются партнерами, и стал увлекать Милдрэд в сторону, подальше от Илейва, который уж больно решительно направился в их сторону. Но тут к ювелиру пристали с чашей вина Рис и Метью, уговаривая выпить с ними. Пока он пил, Артур и Милдрэд уже затерялись в толчее, выбрав место у дальнего ряда шеренги. А потом опять грянула музыка.

Невдалеке от себя Милдрэд увидела Тильду, ловко отплясывавшую с молодым Джоселином. Ее длинные косы подпрыгивали на обтянутой тканью груди, она улыбалась, поддавшись пляске. Милдрэд обменялась с ней веселыми взглядами и опять пошла на сближение с Артуром.

– Мы будем плясать до упаду! – сказал он, склоняясь к ней, так что она ощутила, как от его горячего дыхания стало щекотно и по телу побежали мурашки.

– Конечно будем, только ты выдохнешься первым!

– Еще никому не удалось обойти меня в джиге.

– Значит, это время пришло!

Милдрэд сама не понимала, откуда в ней столько сил. Платье уже прилипло к спине, волосы окончательно растрепались и удерживались только серебряным обручем. Темные пряди Артура тоже совсем промокли, но он смеялся и не сводил с нее глаз. И как же он на нее смотрел!

Постепенно те или иные танцоры, устав от постоянных прыжков, стали выходить из рядов и присоединяться к зрителям, которые стояли в стороне, хлопая в ладоши в такт развеселой музыке. Сумерки совсем сгустились, но костры от этого стали только еще ярче, под ногами пляшущих клубилась пыль.

«Завтра не смогу ходить от усталости», – решила Милдрэд, но сейчас ее это не тревожило. Пусть подол нового платья совсем запылится, как и ноги почти до колен, но ей хотелось веселиться. Казалось, что за спиной бьются крылья, делая ее такой резвой, легкой и неутомимой.

Потом музыка смолкла, Артур кудато исчез, но тут же вернулся, держа кружку с элем. Это было просто чудесно, и Милдрэд не заметила, как опорожнила ее до дна почти залпом.

– Устала?

– Разве похоже?

– Нет, раз так сияют твои глазки, кошечка моя.

– Я тебе не кошечка!

– Все равно ты милая.

Со стороны послышались какието крики, мимо пронесся один из городских сержантов, расталкивая толпу, и почти врезался в шеренгу покидавших праздник монахов. Аббат Роберт не стал пенять ему, указав в сторону, откуда доносился шум. Выяснилось, что Илейв сильно напился в компании Риса и Метью, потом сцепился с кемто из местных молодцов и учинил драку. Стражники поспешили разнять буянов. Как раз в это время к Милдрэд и Артуру приблизилась Бенедикта, тащившая за руку Аху.

– Пора отправляться в обитель, – сказала она, но тут же умолкла, глядя кудато за плечо Милдрэд, – туда, где стоял Артур.

Девушка оглянулась, но взгляд Артура показался ей непривычно серьезным: она готова была поклясться, что он подал настоятельнице какойто знак. Да и аббатиса вдруг стала говорить, что сейчас сестры из монастыря и Аха помогут ей собрать и увести младших воспитанниц, но пяти старшим она, так и быть, позволит остаться до того момента, когда по традиции начнут пускать по реке зажженные свечи. Но после этого Артур непременно проводит их, – добавила она с важностью.

– Конечно же, матушка, – склонился к ее руке Артур, и она любовно потрепала его темные волосы.

Уходившая с младшими Аха едва не выла в голос от досады.

Однако настоятельница обители Святой Марии не могла позволить, чтобы будущая монахиня приобщалась к языческому обряду. По старому обычаю праздника Cередины Лета жители шли к реке, где пускали по воде зажженные свечи на легких дощечках и в этот миг загадывали желания. Если свечка погаснет или перевернется дощечка – желание не сбудется. А если уплывет – можно поверить в исполнение самых несбыточных надежд. Монахи не принимали в этом участия, так как считали, что просить исполнения желаний следует в церкви, во время молитвы. А вот простые люди относились к старой традиции с суеверным рвением, поэтому целая толпа двинулась в сторону вод Северна, неся зажженные от костров тонкие свечки.

Артур помог Милдрэд прикрепить свечу к заранее припасенной дощечкекораблику, и они вместе спустились к отблескивавшему серебром в лунном сиянии Северну. Его струи тихо журчали у самых ног, когда они одновременно склонились и осторожно пустили огоньки своей мечты по воде.

«Пусть он меня полюбит», – загадала девушка, наблюдая, как мерцающая свеча, чуть покачиваясь, медленно поплыла по реке.

Что это означало для знатной леди, она в этот миг совсем не думала. Спустилась ночь, неся тишь и прохладу после жары, суматохи и танцев; текла освещенная множеством огней широкая река. Это было так красиво!

Милдрэд вглядывалась в свой огонек, пока тот не затерялся среди множества других.

– Что ты загадал? – Она повернулась к юноше.

Артур не ответил, но смотрел на нее так пристально, что она с ошеломляющей радостью поняла – он загадал на нее. Этот плут, бродяга, неизвестно чей бастард мечтал о ней!

Когда они возвращались в обитель, Милдрэд позволила Артуру взять себя за руку. Остальные девушки шли впереди, тихонько переговариваясь. Все слишком устали, чтобы придавать чему бы то ни было значение, и Милдрэд рассчитывала, что этой же усталости Артур припишет ее благоволение. Она смотрела на всплывавшую над кровлями старого города огромную луну, видела впереди острый шпиль церкви Святой Марии, к которой они поднимались по Вайлю. Шрусбери уже был ей хорошо знаком, но сейчас она словно отсчитывала каждый шаг по пути к обители. Вон они миновали церковь Святого Алкмунда с ее подслеповатыми оконцами, вон прошли мимо дома богатого меховщика с его белеными стенами и воротами сбоку. Перед входом горел факел, бросая желтоватые блики на выложенную булыжником мостовую Вайля.

Перед церковью Девы Марии улица расширялась, но едва они вошли в отбрасываемую храмом тень, Артур остановился.

– Завтра мне придется уехать.

Опять! Ее радужное настроение разлетелось вдребезги.

– И куда тебя понесет на этот раз?

Однако Артура ее сердитый тон, похоже, обрадовал.

– Мне этого не хочется, так же как и тебе.

Он сказал, что настоятель Роберт поручил ему сопроводить прибывших на праздник из Вустера гостей. Она ведь слышала, что начались военные действия, а в такое время даже знатных людей в пути подстерегают опасности. Но все же Артур постарается вернуться как можно скорее: до Вустера четыре дня пути, но назад он примчится едва ли не за один день. Ведь он будет спешить к ней! Она его милая кошечка…

– Я тебе не кошечка! – Девушка вырвала руку и шагнула в ворота обители.

– Ты вредная! – крикнул ей вслед Артур.

Она повернулась, уже взявшись за кольцо двери.

– Я просто устала, потому и вредная. Однако, – она поразмыслила немного, – однако я не буду вредной, если ты и впрямь поскорее вернешься, Артур. Ко мне, – закончила она с такой нежностью в голосе, что он невольно шагнул к ней.

Но Милдрэд уже скрылась. Он слышал, как она смеялась, пробегая через монастырский двор.

На следующий день у аббатисы Бенедикты добавилось забот. В ее обитель прибыл мальчик с дальних выпасов и принес известие, что волк сильно погрыз старшего пастуха и тому необходима помощь. Настоятельница обсуждала это во время заседания капитула, куда неожиданно позвали и Аху.

Та вернулась, сотрясаясь от плача.

– Ну почему я? Почему она выбрала меня, когда знает, как я боюсь валлийцев, как я боюсь волков, как не люблю покидать нашу обитель!

– Ну это если речь идет не о вылазке на рынок или плясках на лугу, – заметила одна из воспитанниц, но на нее зашикали, жалея плачущую Аху.

Вскоре вернулась сестранаставница Одри и пояснила, что мать Бенедикта решила отправить к своим стадам в Кинллайтскую долину сеструврачевательницу Урсулу, дабы та осмотрела и подлечила пострадавшего, а в помощницы ей было решено назначить Аху. Мать Бенедикта считала, что девушке это не повредит, ибо та словно забыла, что пришла в обитель с намерением постричься. Аха же отлынивает от исполнения обета, предпочитая жить как постоялица, и если она не послушается, то ее вернут родне. А так как Аха и думать без ужаса не могла о возвращении в свою обедневшую саксонскую семью, где ей пришлось бы ходить за курами и телятами, то пришлось подчиниться воле настоятельницы и ехать с сестрой Урсулой.

– Помоему, это справедливо, – заметила Милдрэд.

Но Аха едва не накинулась на нее:

– Что ты понимаешь, болотная невеста! Мой дед умер, раненный валлийцами, моего старшего брата тоже убили валлийцы, они украли девушку с соседней фермы, и лишь при вмешательстве церковных властей удалось довести дело до брака. Эти валлийцы – просто дикие звери, вонючие и злобные. А ведь Кинллайтская долина – это за валом Оффы[77], это уже Уэльс!

– Хватит орать! – неожиданно повысила голос Тильда. – Ты прекрасно знаешь, что Кинллайтская долина – это владения рода де Шамперов, к которому принадлежит наша настоятельница. Там никто из валлийцев не тронет людей из монастыря, ибо эти края охраняет сам сэр Гай. А тебе и впрямь стоит помочь сестре Урсуле. Это твоя обязанность – отплатить за доброту, с которой в монастыре терпят твою лень и суетность.

Устав слушать причитания и стоны Ахи, Милдрэд уже собиралась идти работать в скрипторий, когда ее поманила сестра Одри и сообщила, что в церкви девушку ожидает некая леди. Милдрэд хотела подробнее расспросить монахиню, но та чтото торопливо прятала в своем изголовье, а потом поспешила прочь. Милдрэд пожала плечами, поправила облегающую шапочку и отправилась через раскаленный под солнцем двор к церкви Святой Марии. Войдя в ее южный придел, она вначале ничего не могла рассмотреть в полумраке. К главным западным воротам храма уходил ряд мощных колонн с изображением скалящихся масок на капителях, сбоку за ним располагался ряд небольших часовен, и вот в одной из них, у раки с частицей мощей Святой Кристины, Милдрэд заметила коленопреклоненную фигуру. И хотя девушка не видела лица молящейся, она сразу узнала эти дорогие бархатные одежды с длинным шлейфом, богатый обруч, удерживавший тонкое траурное покрывало. Вдова шерифа Пайна Фиц Джона, леди Кристина. Отчегото Милдрэд не хотелось с ней общаться: она помнила, сколько раз замечала на себе пристальный взгляд этой женщины.

Но тут вдова широко перекрестилась всей ладонью и, поднявшись с колен, двинулась в сторону Милдрэд, даже слегка улыбнулась.

– Нет такого греха, какой Господь не простил бы человеку, ежели тот искренне и глубоко раскается.

– Аминь.

– Однако мое раскаяние не будет полным, если я не поведаю вам, милая девушка, об опасности, в какую вас вовлекают хитрецы и корыстолюбцы.

Милдрэд предпочла промолчать, рассматривая леди Кристину – ее богатые одежды, высокую крепкую фигуру, бледное лицо в обрамлении складок траурного покрывала.

– Так о чем вы хотели переговорить со мной?

– Об Артуре.

– Я слушаю.

Милдрэд от души надеялась, что произнесла это спокойно, но невольный трепет выдавал ее волнение. И Кристина это заметила.

– Так, так, и тебя очаровал этот беспутный малый.

– О чем вы? Я леди Мареско, а Артур – никто.

Вдова скривила губы в усмешке – циничной, насмешливой, недоброй. Не такое лицо должно быть у женщины, только что окончившей молитву.

– Хорошо, если ты в этом твердо уверена. Но все же позволь сказать коечто: Артур был моим любовником. И не только моим. Спроси у кого хочешь, кто такая Илда Приветливая. Само ее прозвище намекает, что она – просто шлюха. А еще можешь спросить про мастерашорника Освина, который поколачивает жену, узнав, что та впускает к себе красавчика Артура, пока ее супруг уезжает по торговым делам.

– Я не желаю этого слушать! – Милдрэд отступила, ощутив, как ее сердце сжали стальные тиски.

Однако вдова быстро схватила ее за руку.

– Нет, ты выслушаешь! Ибо тебе грозит беда. А я сейчас истово молилась, чтобы моя святая придала мне мужества раскрыть тебе глаза.

Она все же усадила Милдрэд на скамью под колонной, сама села рядом.

– Я не осуждаю тебя за то, что ты увлеклась Артуром. Я сама любила его. Но только до того, как он убил моего мужа.

– Это неправда! Вы бы донесли на него.

– И покрыла бы позором свое доброе имя?

Она стала быстро рассказывать, как в ночь разлива Северна и наводнения в предместьях она оставила для Артура открытую калитку, как ждала его, прислушиваясь к шуму дождя. Но он так и не пришел. И именно в ту ночь исчез ее муж. Стражники говорили потом, что сэр Пайн неожиданно вернулся, прошел в ее башню… но к ней так и не поднялся. А потом в переходах замка обнаружили кровавое пятно. Но не тело! Тело позже выловили в водах Северна, со страшной раной в подреберье. Тогда решили, что это сделали валлийцы, прокравшиеся в замок и похитившие приговоренного к казни Черного Волка. Однако откуда валлийцам знать переходы Форгейта? Откуда им знать, что в стене была открыта узенькая калитка? Об этом знал только Артур. А ведь он любит Черного Волка: люди поговаривают, что тот разбойник ему как отец.

Да, леди Кристина догадалась, кто убил ее мужа. Артур и сам не скрывал этого, когда недавно ночевал у нее. И она не прогнала его, ибо все еще любит парня. Но теперь с этим покончено.

– Об этом я и молилась у раки своей святой, – быстрым шелестящим шепотом говорила вдова. – Сегодня я покину Шрусбери, порву эту порочную связь с убийцей моего бедного мужа. Но прежде чем уйти, я хочу тебя предостеречь.

Она испытующе вгляделась в широко открытые, странно опустевшие глаза Милдрэд. Та сидела, будто изваяние, но даже в ее застывшей неподвижности угадывалась горькая мука. Но Кристине нужно было довести задуманное до конца.

– Я стала любовницей Артура, с которым меня свела столь почитаемая женщина, как мать Бенедикта. Она тогда часто встречалась со мной, говорила, что Артур не так уж плох, что в нем течет и частица ее крови. Она умоляла меня быть снисходительнее к ее подопечному, подстраивала наши встречи наедине, посылала его ко мне с разными поручениями. И я не устояла. Да, я грешна, но муж мой был стар и груб. Одно я понимала: Бенедикта едва ли не сказала «аминь» на нашу связь, почти толкнув меня в объятия Артура. А теперь…

Милдрэд слушала, что теперь, когда Кристина овдовела, аббатиса явилась к ней и стала уговаривать стать по окончании траура женой Артура. Сей облаченной доброй славой настоятельнице не терпится выгодно пристроить своего воспитанника. Она обещала Кристине дать за Артуром коекакие личные средства, дабы он не считался совсем уж недостойным брака с благородной дамой, опять намекала на свое якобы родство с ним. Однако насколько бы порочной и заслуживающей порицания ни была Кристина, она не в силах соединить жизнь с убийцей мужа. Поэтому отказала. А потом увидела, что Артур, бросив попытки добиться успеха с ней, стал обхаживать юную Милдрэд Мареско. И Кристина не удивится, если настоятельница всячески потворствует своему любимчику и в отношениях с Милдрэд, способствуя их частым встречам наедине.

При последних ее словах Милдрэд горестно вскрикнула и зарыдала, закрыв ладонями лицо. Кристина обняла ее за плечи, успокаивала елейно ласковым голосом. Леди Мареско следует остерегаться таких людей, избегать Артура и не попадать под влияние столь несправедливо почитаемой женщины, как настоятельница Бенедикта.

Милдрэд не могла больше оставаться. Участие и доброта этой женщины были для нее унизительны. Она вырвалась и, рыдая, кинулась прочь из церкви.

Кристина с улыбкой смотрела ей вслед.

– Старушка Одри не напрасно поведала мне о прогулках сей малышки с Артуром, – пробормотала она. – И воистину она заслужила свою награду. А я… Всего немного сообразительности, и эта крошка будет шарахаться от Артура, как от чумы.

Она расправила складки бархатного блио и с улыбкой двинулась к выходу. У часовни своей святой леди задержалась.

– Два серебряных подсвечника на твой алтарь, – она ткнула пальцем в сторону изваяния над ракой, – два литых подсвечника, если замолишь за меня перед Всевышним эту мою ложь.

Милдрэд сама не заметила, как оказалась в дальнем конце сада подле увитой розами стены. Аббатиса некогда рассказывала, что саженцы этих роз ей переслала леди Гита… Ее мать всегда так хорошо отзывалась об их родственнице… а та в угоду своим планам стала сводней! Ибо теперь Милдрэд понимала, почему настоятельница надолго отправляла ее из монастыря с Артуром, отчего не противилась их встречам. О небо! И как она может носить крест на груди!

А Артур!.. Выходит, Милдрэд для него – просто способ возвыситься.

Девушка плакала долго и горько, пока совсем не отупела от слез и притихла среди ароматов разогретого солнцем сада, под гудение пчел и воркование голубей. И тогда решила, что ей следует сделать.

В послеобеденные часы аббатиса Бенедикта обычно отдыхала, хотя считалось, что столь образованная и богобоязненная женщина посвящает время богословским штудиям. Милдрэд решительно отправилась в ее покои.

– В чем дело? – возникла на пороге аббатиса.

– Мне надо поговорить с вами, преподобная мать!

В ее голосе звучал вызов. Она потребовала, чтобы настоятельница отправила ее на дальние выпасы вместо Ахи. Милдрэд готова была настаивать, поднять шум, выкрикнуть обвинения, проситься назад в Бристоль к братьям тамплиерам, если Бенедикта заупрямится. Девушка едва сдержалась, чтобы в лицо не обвинить ту в сводничестве.

– Хорошо, я выполню твое желание, – спокойно произнесла Бенедикта. – Ты хорошая подруга, раз так прониклась страданиями негодницы Ахи…

– Не такая она и негодница… в отличие от других! – многозначительно заметила Милдрэд.

Аббатиса какоето время смотрела на нее своими темными карими глазами… похожими на глаза лжеца Артура! Может, они и впрямь родня?

– Хорошо. Ты поедешь, – повторила Бенедикта. – Это похвальное намерение, дитя мое, и я не устану призывать на тебя Божье благословение.

– Не сомневаюсь! – уходя, хлопнула дверью саксонка.


Глава 14


Когда они прибыли в Кинллайтскую долину, пастух по имени Ифор был совсем плох. Он в беспамятстве лежал в хижине, а приведший сестру Урсулу и Милдрэд пастушок в отчаянии носился по склону, где разбрелись овцы, вопил чтото на своем валлийском и едва не плакал. Еще бы: на пологом склоне напротив хижины неподвижно валялись около десятка овец: глотки разорваны, ноги и животы истерзаны.

– Волки поработали, – спокойно заметила сестра Урсула. Она вообще была на редкость невозмутимой. – Тех овец, кого не придется прирезать, будем зашивать.

Однако свои заботы она первонаперво направила на валлийца Ифора. Пастух бредил, лицо его было прикрыто куском влажной ткани, а когда сестра Урсула откинула ее, Милдрэд даже замутило. Нос перекушен, половина лица располосована, щека просто отвалилась в сторону, открывая сочащееся розоватой сукровицей мясо, и сквозь разорванную мякоть были видны сцепленные окровавленные зубы. Да еще и рука пострадала.

Сестра Урсула сразу принялась за дело: поставила кипятить воду, раскатала полотняные повязки, стала перебирать какието склянки. Милдрэд пыталась ей помогать, рвала корпию[78], однако монахиня отказалась от помощи.

– Сама справлюсь. Если Ифор после такого ранения еще и ходил – а по рассказам пастушка Родри, когда он отправился за помощью, Ифор еще вставал, – то думаю, он свалился лишь этой ночью. Он достаточно силен, как все, кто постоянно живет на воздухе и в движении. Я пока только зашью ему лицо и постараюсь предотвратить заражение. От тебя же, девушка, будет больше толку, если ты поможешь Родри управиться с овцами.

После того как Милдрэд с Родри освежевали погибших овец – зашивать тут уже было некого, – светлосерое монастырское одеяние девушки все пропиталось кровью. Но переодеться было не во что, и она проходила в нем весь день. Родри еще пытался лечить одну из двух пастушьих овчарок, которым тоже, видимо, пришлось схлестнуться с волком, но та огрызнулась и, прихрамывая, отправилась кудато в кусты.

– Сама себя залижет, – пояснил Родри. Когда хотел, он мог изъясняться на английском, хотя в большинстве случаев чтото лопотал на валлийском, из которого Милдрэд ничего не понимала.

Девушка вернулась в хижину, где монахиня толкла в ступе какието снадобья. Ифор уже был перевязан, так что полотняная повязка почти полностью скрыла лицо, однако попрежнему горел и бредил.

– Он умрет?

– Посмотрим, – только и ответила сестра Урсула, продолжая свое занятие.

Милдрэд стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, пока та не подняла на нее глаза.

– Я вся измазалась, – заметила девушка.

– Река внизу в долине. Пойди, застирай одежду с золой, пока кровь совсем не въелась в ткань.

– Но во что мне переодеться?

Монахиня пожала плечами.

«Аха бы на моем месте сейчас такой рев подняла, что спокойствие этой сестры как ветром бы сдуло», – сердилась про себя Милдрэд.

У речки, носившей то же название, что и долина, – Кинллайт, – Милдрэд сняла верхнее одеяние, оставшись в одной рубахе, и долго терла золой следы крови, потом свернула платье жгутом и что есть силы била им по камням, опять терла, опять била и споласкивала в воде. А так как рубаха ее тоже была в крови, то пришлось выстирать и ее. И хотя вокруг не было ни души, Милдрэд залезла в самую гущу кустов, чтобы снять рубаху и переодеться в сырое холодное платье. Хорошо, что день выдался жаркий, но все же Милдрэд в мокрой шерстяной ткани показалось не очень приятно.

А потом выяснилось, что Родри ушел в селение и ей одной надо следить за овцами.

– Как это делается? – озадаченно спросила девушка у монахини.

Та сворачивала в рулоны разрезанные полоски сукна и посмотрела на Милдрэд с плохо скрытым раздражением.

– Следи, чтобы они не разбредались. Это простая работа. Дрок тебе поможет.

Дроком звали большую валлийскую овчарку, которая присматривала за отарой и справлялась куда лучше девушки. Милдрэд же то бегала со всех ног, то орала на этих глупых животных, которые просто пялились на нее, продолжая жевать траву и не сильното и боялись.

К сумеркам она совсем выдохлась. К этому времени вернулся Родри, принеся какойто сверток. Парнишка был грязный, одетый в лохмотья из грубой коричневой ткани и, несмотря на жару, носил накидку из коекак сшитых шкур. К Милдрэд он сначала обратился на валлийском, улыбаясь и указывая на склон, где в сумерках светлели овечьи спины. Потом, видя, что она не понимает, хмыкнул и сказал на английском:

– Ты хорошо справилась. А я принес тебе это, чтобы было удобнее. Бери, Олвен, – обратился он к ней, называя какимто незнакомым именем, и опять заулыбался с довольным видом.

В свертке оказалось линялое платье из рыжей шерсти, без рукавов и с обтрепанным подолом, едва прикрывающим щиколотки. Зато к нему прилагался довольно красивый плетеный поясок из хорошо выделанной кожи.

– Я выпросил это у сестры для тебя, Олвен. А еще и это, – и Родри протянул ей небольшой округлый кусок чегото серожелтого.

Это оказался грубый обмылок из козьего жира и березовой золы. Милдрэд чуть поморщила свой хорошенький носик: это не душистое мягкое мыло, к какому она привыкла, даже не суховатое светлое, какое выдавали в монастыре. Но и это лучше, чем ничего.

– Ты довольна, Олвен?

– Почему ты зовешь меня Олвен? Мое имя Милдрэд Мареско.

Родри окинул ее с ног до головы почти помужски оценивающим взглядом и повторил с убежденностью:

– Олвен!

По сути девушке это было все равно. Куда больше ее смутило то, что в хижине, где лежал больной, имелась еще только одна земляная, покрытая овчинами лежанка, на которой уже устроилась сестра Урсула.

– А мне где спать? – девушка оглядела убогое пространство хижины.

Домишко, сложенный из больших грубых камней, был невелик, причем почти вплотную к нему примыкал хлев, где за плетенной из прутьев загородкой топталась, шумно вздыхая, большая бурая корова, которую в этот час доил Родри. Посредине, между двумя лежанками на земляном полу виднелся очаг из уложенных кругом камней, в нем слабо потрескивал огонь, а дым вытягивался в отверстие крыши из глины и веток.

– Где я буду спать? – повысила голос Милдрэд, так и не получив ответа.

Уже отвернувшаяся к стене сестра Урсула все же соизволила оглянуться.

– Я должна находиться подле раненого. Погода сейчас жаркая, и вы с Родри можете ночевать на дворе. Родри даст тебе овчину, чтобы подстелить. Да и дождя в ближайшее время не предвидится, – добавила монахиня, уже зевая, и вновь отвернулась к стене.

Так, чудесненько. Рассерженная Милдрэд уселась на пороге. Принесенную ей крынку молока и лепешку почти вырвала у Родри. Вот куда ее занесло. И все изза Артура!

Ибо она думала о нем непрестанно, и ни дорога, ни стирка, ни возня с овцами не могли отвлечь ее от этих мыслей. В ее стремлении уехать из монастыря выразился как протест против сводничества настоятельницы, так и нежелание Милдрэд видеться с ним самим. Похоже, мать Бенедикта поняла это – глупой ее никак нельзя было назвать. А Артур… Что ж, Милдрэд слышала порой разговоры о таких мужчинах, которые умеют пленять невинных девушек ради выгоды, и могла корить лишь себя, что уступила обаянию этого плута с неожиданно благородными манерами и такими ласковыми глазами. А ведь Артур даже ни разу не коснулся ее, а единственную попытку Милдрэд пресекла решительно и бесповоротно. Но при этом Артур повел себя так, словно именно она была виновата перед ним. И она поддалась на эту уловку! Какую же власть приобрел над ней этот простолюдин, если она, наследница земель и огромного состояния, все это время жила лишь одной мечтой – встретиться с ним, дождаться его, оказаться подле него!..

Теперь Милдрэд казалось, что и его постоянные отлучки были лишь хитрыми приемами: как умелый укротитель, он то веселил и развлекал ее, то исчезал, вынуждая томиться в ожидании новой встречи. Милдрэд вспомнила, как ее отец натаскивал диких соколов: сначала кормил их и приручал к звуку своего голоса, потом заставлял голодать, а потом приманивал кусочком мяса, пока гордый сокол не смирялся и не начинал послушно садиться ему на руку.

И вот она так же стала почти ручной, сама тянулась к Артуру. С ним было так хорошо, ее переполняла радость, весь мир становился другим. Этот красивый парень, будто чародей из валлийских сказаний, умел изменять весь мир вокруг, даже ее саму. Ведь и сейчас ее сердечко замирало, когда она вспоминала, как он смотрел на нее – словно она одна в целом свете… А в действительности так он смотрел на многих. И самое неприятное, что мать настоятельница потворствовала ему, забыв, что именно она обязана оберегать честь юной родственницы.

О небо! Как все это обидно! Милдрэд уткнулась в ворох шкур, какие принес ей Родри, и горько плакала. Она еще никогда так ни изза кого не рыдала. Ранее победы, одержанные над мужскими сердцами, казались всего лишь игрой, куртуазной забавой, которая только подтверждала ее уверенность в себе. Но тут она сама стала добычей, за ней охотился опытный хищник, который почти полностью очаровал ее, стал казаться лучше и интереснее многих, кто был выше его по положению, но не обладал и долей обаяния бродяги с именем легендарного короля. И она настолько поддалась его чарам, что, опомнившись, была готова хоть к овцам убежать, только бы подальше от него. Ибо Милдрэд понимала, что боится не столько Артура – она опасалась самой себя и того упоительного чувства, которое он разбудил в ней и с которым было столь сложно бороться.

Она заплакала уже навзрыд, раскачиваясь из стороны в сторону. И тут дверь хижины растворилась и на пороге возник силуэт сестры Урсулы.

– Это ты так ревешь?

Милдрэд постаралась сдержать рвущееся из груди рыдание.

– Мне страшно ночевать неизвестно где. И я боюсь волка! – нашлась она.

Монахиня глубоко вздохнула, даже погладила девушку по голове.

– Ну что ты, деточка. Волку нужны овцы, а не ты. Летом он не осмелится напасть на человека.

– Но на пастуха же волк напал! А Ифор вон какой здоровенный.

– Он напал потому, что Ифор сам набросился на него, когда хищник пытался уволочь овцу. К тому же после пира, какой волк устроил прошлой ночью на пастбище, он навряд ли сегодня явится. Так что иди, устраивайся возле костра. Да и собаки там.

Да, еще и собаки. Когда Милдрэд расположилась на овчине у костра, большой черный Дрок лишь покосился на нее и опять опустил на лапы свою большую длинную голову. Но потом из кустов, прихрамывая, вышла вторая овчарка по имени Лиса и неожиданно улеглась под боком девушки. Это была большая красивая собака с янтарными в свете костра глазами; Милдрэд стала ласково поглаживать ее по длинной черной шерсти, пока рука ее не опала, и она заснула с еще не просохшим от слез лицом.

Последующие дни были все похожи на первый. Правда, теперь вместе с Родри, Дроком и шедшей на поправку Лисой они неплохо справлялись со стадом. Постепенно Милдрэд стала привыкать к овцам, но все равно дивилась, что Родри, этот полудикий парнишка, умеет так хорошо считать своих животных. Казалось, он знает едва ли не каждое в отдельности, а некоторым даже давал клички. Овец тут паслось множество – больше двухсот, и это не считая ягнят, которых у иных маток имелось по двоетрое и с которыми было особенно много хлопот – в отличие от спокойно жующих при передвижении овец, эти носились как угорелые. Однако по сути особой работы у пастухов не было: просто перегонять овец на новые пастбища и следить, чтобы они не разбредались.

Милдрэд, сама будучи из края овцеводства, отметила, что здешние овцы отличались от тех, какие водились в Денло. Шерсть у местных овец была не такая длинная и шелковистая, как у равнинных на востоке Англии, заметно короче, однако гуще – так что при стрижке здесь получали почти столько же шерсти, сколько и в хозяйстве ее отца, только, конечно, пониже сортом. Зато местная порода паслась на подножном корму, на горных пастбищах, куда изнеженных тонкорунных овец и загнать бы не удалось. И молока здешние овечки давали немало – один только овечий сыр оправдывал их содержание. Масть здешних овец была такая же белая, а вот ноги и мордочки – коричневыми.

А еще девушку восхищали собаки. Эти валлийские овчарки были прирожденными пастухами, для которых работа – смысл жизни. И если отара растягивалась, то стоило свистнуть Дроку и Лисе, как собаки срывались с места и носились вокруг овец, собирая их в плотную массу. Замечательные были собачки. Милдрэд дивилась их неутомимости, неприхотливости и работоспособности, и Родри тоже гордился ими. Правда, в отличие от девушки, он никогда не ласкал псов, иногда лишь вычесывал у них из шкуры колючки и проверял, нет ли в их густой шерсти клещей. Милдрэд же любила лишний раз погладить псов, сама вызвалась их кормить, порой просто бегала и дурачилась с ними. И спали они подле нее, чаще всего Лиса, которую Милдрэд особенно привечала.

Спать на воздухе оказалось даже приятно. Ночи были короткими, светлело рано, а темнело поздно. Милдрэд не просыпалась даже на рассвете, когда скорее всего можно было ожидать нападения волка и когда Родри поднимался, чтобы с собаками обойти отару. Девушка вставала позже, гнала овец на водопой, пока Родри доил корову и готовил нехитрый завтрак. Однако, когда Родри предложил ей выстригать у овец под хвостами, чтобы они не так пачкали шерсть, девушка с негодованием отказалась.

Родри сокрушенно вздыхал.

– Олвен! – только и сказал он, опять назвав ее этим странным именем, к которому она постепенно стала привыкать. Однако в этот миг ей почудилась в нем едва ли не насмешка.

– Знай свою работу, пастух! – огрызнулась юная леди.

Постепенно она даже стала находить своеобразное удовольствие в пастушеской жизни. В этой пустынной местности она вместе с собаками бегала, как козочка, по склонам в своей короткой рыжей тунике без рукавов, позволив волосам свободно развеваться за спиной.

Такой ее однажды и увидели возникшие словно из ниоткуда трое валлийцев. Милдрэд их испугалась: они показались ей сущими дикарями – в меховых накидках, в коротких туниках и с голыми ногами, перетянутыми до колен крестнакрест ремнями, удерживавшими грубые башмаки. Их длинные волосы были лишь немногим короче, чем у нее, сильные руки украшала замысловатая татуировка, а взгляды были суровыми. При их появлении Милдрэд сразу кинулась к пастушьей хижине, во весь голос зовя сестру Урсулу. Однако когда та возникла из хижины в своем темном бенедиктинском одеянии, валлийцы поклонились ей с почтением. Сестра Урсула, сама будучи наполовину валлийкой, тут же перешла на местный язык, они переговорили, и когда лохматые парни из Уэльса взяли свои короткие луки и собрались уходить, они приветливо простились как с ней, так и с тревожно поглядывавшей на них Милдрэд.

– Тебе не стоит их так пугаться, – сказала монахиня, когда три силуэта в последний раз мелькнули на гребне холма. – Это всего лишь селяне из Лланселина, – она указала на дальнюю гряду, откуда порой долетал благовест колокола. – Они не безбожники, а в Лланселине есть небольшой храм Святого Силина, куда они ходят молиться. И хотя местная кельтская церковь отличается от нашей, валлийцы почитают священнослужителей. Своих обителей они не устраивают, но к монахинямотшельницам относятся с глубочайшим уважением. Меня они приняли за одну из таких. К тому же я напомнила, что эта земля охраняется самим Черным Волком, а его они почитают.

Валлийцы приходили еще пару раз, както принесли зарезанного барана и при этом смотрели на Милдрэд так, что она заволновалась: уж не хотят ли они выменять ее за это мясо? Сестра Урсула только рассмеялась, узнав о ее страхах, и снова уверила, что у валлийцев даже стоит поучиться почтению и добродетели. Милдрэд пожимала плечами: ей не понравилось, что они смеялись, когда Родри назвал ее Олвен.

А потом опять пришел волк. Это случилось перед рассветом, когда Родри отправился на свой обход и вдруг кинулся вперед, услышав лай собак и шум отары на другом конце долины. С криками мальчик побежал туда, однако сильные псы справились до его прихода, отогнав хищника. Милдрэд же беспечно спала, так ничего и не услышав.

В этот день Ифор впервые смог подняться. Всю неделю сестра Урсула лечила его, кормила, мазала раны снадобьями, поила крепкими лекарственными настоями. Она считала, что пастух понемногу идет на поправку, так как к нему вернулся аппетит. А услышав про волка, Ифор даже встал, оперся на плечо Родри и отправился туда, где собаки учуяли хищника. Там пастух долго рассматривал следы на земле, чтото говорил мальчику на валлийском, указывая на темневший вдали лес, а потом без сил рухнул на землю. Родри и Милдрэд пришлось тащить бесчувственное тело к хижине на плаще, а вернувшаяся после сбора трав сестра Урсула ворчала, что они позволили еще не окрепшему раненому отойти так далеко.

Оказалось, что Ифор, будучи прекрасным следопытом, отметил – являлся тот же волк, что и ранее. Придя в себя, пастух стал настаивать, чтобы отару отогнали, ибо, похоже, в отдаленном лесу обосновалась волчья семья. Волки обычно живут парами, выкармливая волчат, и пока мать остается с малышами, ее самец отправляется на охоту. И если овец не перегнать, от волка не будет спасения.

Это означало, что Милдрэд вместе с пастушком придется уйти как можно дальше, даже перебраться через вал Оффы на английскую территорию.

Весь день они были заняты перегоном, и Милдрэд так утомилась, что проспала у костра всю ночь. К тому же ее успокаивало сознание, что она на английской земле. Утром же она была озадачена, нигде не обнаружив Родри. Ей пришлось самой следить за отарой, но овцы упрямо двигались в одну сторону, пока не оказалось, что у подножия холма течет ручей, куда они стремились в эту жару на водопой. Милдрэд обрадовало наличие поблизости воды. Теперь она сможет мыться почаще, ибо даже в этих пустынных краях она стремилась выглядеть как леди, часто мыла голову, вычищала грязь изпод ногтей. Ее удручало лишь то, что, бегая по склонам в своей короткой безрукавой тунике, она загорела, будто крестьянка, а волосы ее стали почти белыми. Но когда к вечеру вернулся Родри, он обрадовал ее, подав широкополую соломенную шляпу.

– Это Меуриг ап Рис передал для Олвен. Ну один из тех, что приходили смотреть на тебя. Он сказал, что если такая белокожая девушка будет пасти стада, то ее хорошенький носик скоро покроется веснушками.

Итак, дикие валлийцы тоже могут быть любезными. И Милдрэд улыбалась, глядя на свое отражение в водах источника и примеряя шляпу. Даже пришла к выводу, что ей так идет.

Они находились на английской земле, но за холмистой грядой недалеко от пастбища располагалась недавно захваченная валлийцами крепость Освестри. С ближнего холма была видна ведущая туда старинная большая дорога. Милдрэд порой наблюдала, как по ней движутся люди, проезжают телеги, проносятся верховые.

За три недели безыскусная работа на свежем воздухе оказала на девушку благотворное влияние. В той однообразной жизни, какую она тут вела, чувствовалось нечто древнее и простое, освобождающее от проблем. Спала юная леди под раскидистыми тисами на холме, облюбовав себе уютную складку на склоне. Можно было сказать, что она совсем одичала тут, но возвращаться не спешила. Милдрэд чувствовала, что боится вновь оказаться под опекой настоятельницы Бенедикты, которая предала и их родство, и многолетнюю дружбу с ее родителями. И не хотела вновь встретить подлого соблазнителя Артура. Однако и самой себе Милдрэд опасалась признаться, как ее задевает то, что он даже не пытается ее разыскать. Неужели так скоро забыл? И в подобные минуты на нее находило бессилие и тоска, все становилось безразлично – пусть эти вечно жующие овцы бредут куда хотят, ей все равно, и на оклики Родри она не отзывалась.

Однажды, когда на нее нашел такой приступ равнодушия и она совсем перестала следить за отарой, а собаки задремали в тенечке в полуденную жару, овцы и впрямь разбрелись по всему обширному выпасу. Появился Родри, стал шуметь, что если отара рассеется, то будет непросто их согнать, а несколько овец непременно потеряются. Милдрэд слушала его смешанные валлийскоанглийские выкрики, лениво пожевывая травинку, но мальчишка не унимался, и, чтобы отделаться от крикуна, она пошла куда глаза глядят. И пока Дрок, Лиса и мечущийся вдоль дальней кромки выпасов Родри сгоняли в кучу разбредшихся овечек, Милдрэд поднялась по длинному отлогому склону на гребень холма, бродила там между завалами камней, всматривалась в безоблачное небо, в отдаленные вершины уэльских гор, в этот огромный мир, в котором она чувствовала себя такой одинокой. К маме хотелось… И плакать невесть от чего.

Солнце уже стало клониться к западу, яркий дневной свет постепенно сменился янтарным, более мягким. В это время девушка неожиданно услышала жалобное блеяние из зарослей ежевики. Пробравшись через колючие кусты, Милдрэд обнаружила овцу – а та еще негодующе уставилась на нее и с вызовом притопнула ногой. Милдрэд замахнулась на нее палкой, и тогда глупая животина выскочила из кустарника на вершину холма и затрусила по его гребню в нужную сторону. Милдрэд шла следом, исцарапанная и злая, ворча под нос и поглядывая на хорошо видную с холма дорогу внизу. По дороге ехал крытый фургон, направляясь, скорее всего, в сторону Освестри. Милдрэд наблюдала за ним, машинально слизывая кровь, выступившую из царапины на запястье, как вдруг заметила, что фургон свернул с проложенной колеи и прямо через поле направился в сторону выпаса. Кто это к ним прибыл? У нее на глазах увлекаемая парой мулов кибитка двигалась по длинному склону, пока не уперлась в каменную ограду, служившую границей выпасов. С козел фургончика соскочил рослый возничий в длинном монашеском одеянии и, взяв мулов под уздцы, пошел вдоль ограды, выискивая проход. Причем Милдрэд показалось, что он махнул в ее направлении рукой, будто комуто указывая. Находясь на открытой вершине холма, она и впрямь была хорошо видна издалека, но пока не испытывала беспокойства.

В это время из фургона появился еще один человек – он вскочил на каменное ограждение и, заслоняясь рукой от солнца, стал смотреть в ее сторону. Высокий, стройный, гибкий, в светлой тунике и с ниспадающими на плечи длинными черными волосами. Артур!

Милдрэд ахнула. Она и не ожидала, что при виде его ощутит такое смятение, но грудь ее как будто опалило изнутри: казалось, она сейчас задохнется и умрет. А Артур помахал ей рукой, соскочил с изгороди и направился к ней. Сначала шел, потом побежал – легко и красиво, словно олень.

И тогда Милдрэд стала медленно отступать, пятиться за кромку холма, а когда решила, что уже не видна из долины, со всех ног кинулась прочь и неслась, пока не укрылась в зарослях у вытекавшего из источника ручейка. Почти упав перед ним на четвереньки, девушка стала жадно пить, словно утомленное животное. Сорвала с головы шляпу, принялась быстро обливать пылающее лицо. И вдруг заметила, что смеется. В ее душе внезапно проснулось недоверчивое радостное чувство, как будто ей наконец подарили то, о чем она долго и горячо мечтала.

Милдрэд опять плеснула в лицо водой, обмыла руки и ноги от пыли, даже попыталась привести в порядок волосы.

– Успокойся! – приказала себе. – Это всего лишь Артур. Артур найденыш и плут, который уверен, что весь мир и все женщины принадлежат ему. Помни об этом. Как и о том, что ты леди! – убеждала она себя, в душе злясь, что ей придется предстать