Book: КАМРАНЬ или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме



ЮРИЙ КРУТСКИХ:

КАМРАНЬ

или

Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме

 

Не служил бы я на флоте, если б не было смешно.

(Флотская поговорка)

1

Глубоководное погружение

За бортом плескалось и булькало. Пузыри воздуха, оставшиеся после погружения в закоулках «лёгкого корпуса», вымывались потоком воды и с клокочущими звуками вырывались через шпигаты (отверстия в палубе и в легком корпусе подводной лодки, служащие для стока излишков воды и вентиляции надстройки). Образуя серебристую завесу, они неслись к поверхности, переливаясь и увеличиваясь в размерах. Чёрная громадина корпуса субмарины медленно проваливалась в глубину, постепенно растворяясь в сгущающейся темноте. Стрелка глубиномера вплотную подошла к отметке сто метров и продолжала двигаться вниз. Как загипнотизированный, не отрываясь и не дыша, я смотрел на неё. Что-то завораживающее, сладостно-тревожное было в этом неумолимом падении.

– Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет, глубина сто метров, – выйдя из оцепенения, бодро доложил я в центральный пост.

– Есть седьмой, – гулко, словно с того света, прохрипел центральный.

Замечаний нет – это, конечно, сильно сказано. Если приступить к перечислению их всех, то на это уйдет часа два, но толку не будет – о них и так все знают, так как в центральном посту происходит приблизительно то же самое. Так же, как и у нас, ещё с перископной глубины, там начался дождик, интенсивность которого с ростом наружного давления всё увеличивается. Штурман сидит в своей каморке, накинув на плечи плащ-палатку и развернув над картами зонт. Через изношенные сальники клапанов и забортной арматуры внутрь лодки неумолимо сочится морская вода.

Но еще раньше, как только по отсекам разнеслось:

– Приготовиться к погружению, осушить трюма, выгородки, цистерны грязной воды, сточного топлива, продуть баллоны гальюнов, вынести мусор! – мы в седьмом отсеке приняли соответствующие меры: благоразумно скатали с коек все матрасы, сложили их и всё, что не должно было намокнуть, в сухом, надёжном уголке – в самой корме, в аппендиксе между торпедными аппаратами. Потом в местах наиболее вероятного поступления воды расставили вёдра и подвесили на подволочные клапаны несколько пустых банок из-под регенерации. И вот, подготовившись таким образом к возможным неприятностям, сидим, уставившись в стекло глубиномера и сквозь капель, звонко цокающую в расставленные сосуды, напряженно прислушиваемся к переливам воды и таинственным звукам за бортом.

Шутка ли – идём на глубоководное погружение! Это своеобразный экзамен, который должна пройти каждая подводная лодка, готовящаяся к выходу на боевую службу. Необходимо погрузиться на предельную глубину, убедиться, что и там все системы и механизмы работают нормально, а затем постараться всплыть, что, как вы понимаете, тоже немаловажно.

К привычным звукам за бортом постепенно прибавляются новые. На глубине сто сорок метров корпус обжался и начал явно потрескивать. Нитка, натянутая для эксперимента от борта к борту, дала слабину и немного провисла посередине. Вода в ёмкости уже не капает, а, журча, стекает вполне ощутимыми струями. Что поделаешь, кораблю почти тридцать лет, а капитального ремонта не было лет десять!

Вдруг напряженную тишину пронзает резкий, холодящий внутренности металлический скрежет, как будто в напряженных связях железных конструкций за бортом что-то не выдержало огромной нагрузки и, получая долгожданную свободу, хлёстко лопнуло или от чего-то оторвалось.

– Глубина – сто пятьдесят!

Но, несмотря на эффектный шум и душещипательный антураж, данное событие никого особо не тревожит. Такое часто случается при погружении на старых лодках. Это отрываются плохо приваренные или проржавевшие листы «лёгкого корпуса» или крепления, которыми он жестко связан с «прочным корпусом», и не выдерживающие нагрузок, возникающих при его обжиме. Но погружение на всякий случай приостановлено, по трансляции раздаётся команда «осмотреться в отсеках» и после приёма докладов о том, что везде всё нормально, сползание в бездну продолжается.

Глубина сто восемьдесят, сто девяносто!.. Наша цель – двести пятьдесят метров! Это рабочая глубина подводных лодок нашего проекта, предельная двести восемьдесят, но на такую глубину старые лодки посылать уже не рискуют.

Несколько минут назад мы посвятили в подводники двух карасей, прибывших к нам в экипаж пару недель назад. Это их первое погружение, поэтому по заведённой традиции им пришлось выпить по полному плафону забортной воды нацеженной через краник глубиномера. Сейчас новоявленные подводники сидят бледные, икают и из последних сил борются с приступами подступающей рвоты. А что делать? Незыблемые флотские традиции! Все через это проходили, и никто ещё не умер.

В трюме переливается накопившаяся вода, литров пятьсот уже будет, надо бы откачать, да поздно. Помпа может справиться с забортным давлением только до ста метров, а уже почти двести! Немного осталось! Напряжение предельное, кажется, сейчас что-то оборвётся в натянутых связях внутри организма или звонко лопнет в голове какая-нибудь ненадежная пружинка.

Глубина – она, как скорость, захватывает. Это как на машине, когда давишь на педаль до отказа: сто пятьдесят, сто шестьдесят, сто восемьдесят… двести!!! Сердце выскакивает из груди, ты весь сливаешься в единое целое с машиной. Каждую неровность дороги ощущаешь собственной кожей… На глубине – то же самое.

– Глубина двести двадцать! Осмотреться в отсеках! – доносится из центрального замогильный голос старпома.

Странно, с увеличением глубины протечки вроде ослабли, да и в трюме воды, кажется, не прибавляется. Делаю ритуальный обход по периметру отсека и заученно докладываю в центральный пост:

- Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет, глубина двести двадцать!

Нитка между бортами провисла ещё больше и уже не верится, что несколько минут назад она была туго натянута. Корпус неприятно потрескивает под давлением все большей и большей тяжести. То гулкими постукиваниями, то металлическим скрежетом, то оглушительными взвизгиваниями циркулярной пилы отзывается он на испытываемое предельное напряжение. Проходя мерзкими вибрациями по железу корпуса, а затем по всему организму – каждым звуком этот груз и напряжение наваливаются на человека.

Взгляды уже не прикованы к стрелке глубиномера, глаза самопроизвольно поднимаются наверх к низким сводам окрашенного слоновой краской (цвета слоновой кости) подволока. Не хочется думать, сколько десятков или сотен тонн ледяной воды держит сейчас на себе эта нависающая, вся в клапанах и трубопроводах, конструкция. Насколько надёжно она защищает нас, зачем-то здесь оказавшихся, от чудовищного давления? И всё больше и больше начинаешь ощущать каждой клеточкой своего молодого организма тяжесть и смертельную опасность этого водяного столба над головой.

А что под нами? И там не легче! До грунта – пара трамвайных остановок – что-то около двух километров! Зачем глубоководное погружение планировать на такой большой глубине? Ведь если что-то случится, и лодка провалится за предел, шансов спастись не будет совсем. Хотя, если честно, случись что-нибудь даже и на гораздо меньшей глубине, на тех же двухстах пятидесяти метрах, например, то шансов спастись будет ровно столько же. Аварийно-спасательное снаряжение подводников рассчитано на выход с глубины всего лишь до ста метров. Таким образом, выбирая место для глубоководного погружения и, соответственно, глубину под килем, в штабе флота, скорее всего, исходили исключительно из гуманных соображений: чтобы в случае катастрофы люди долго не мучились. А так, если что – хлопок, корпус сплющит со всем содержимым – и всё ясно: снимай экипаж в полном составе со всех видов довольствия. На меньшей глубине всё равно спасти никого не получится! Но ведь люди могут ещё жить в затонувшей подводной лодке, страдать, на что-то надеяться неделю, а то и две, пока не задохнутся.

Именно так и произошло на «Курске». Лодка затонула вообще на ста метрах и, тем не менее, спасти никого не удалось. Остаётся только догадываться, как провели эту свою последнюю неделю обречённые на гибель подводники, какие чувства они испытывали, находясь в кромешной темноте промозглого отсека, до последнего вздоха надеясь на спасение.

2

Аварийное всплытие

Плавное сползание в бездну продолжается. Несмотря на некоторое душевное волнение и общее напряжённое состояние, особого беспокойства ситуация у меня пока не вызывает. К этому времени, будучи уже старым лейтенантом (именно старым, а не старшим), то есть отслужив на подводных лодках почти два года, но не получив ещё третью, старлеевскую, звёздочку, я успел основательно промаслиться и не на шутку заматереть. Я утратил ту нежную розовощекость и восторженную наивность во взгляде, по которой безошибочно можно определить невинного лейтенанта-выпускника. Моё лицо и китель приобрели землисто-серый оттенок, а просветы на погонах из ярко-жёлтых превратились в насыщенно-серые. До самых костей я пропитался тем неистребимым духом дизелюхи, перебить который были не в состоянии ни русская баня, ни сауна, ни даже самый «бронебойный» из отечественных одеколонов – «Шипр». Глубоководных погружений к этому времени я прошёл уже не меньше десятка и о том, что это иногда может быть опасно, сильно не задумывался. А зря!

Безмятежно журча, лениво переливается вода за бортом. Клацают, периодически открываясь-закрываясь, перепускные клапаны гидравлики. С глухим шипением перекладываются кормовые горизонтальные рули. Капают на голову и стекают за шиворот слёзы выступившего на подволоке конденсата – надышали уже.

– Седьмой, глубина двести тридцать метров, замечаний нет! – как и положено, через каждые десять метров, продолжаю я монотонные доклады.

– Есть седьмой! – словно из другого измерения, хрипит через дребезжащий динамик искаженным голосом старпома центральный пост.

– Седьмой, глубина двести сорок метров, замечаний нет! – вновь докладываю я.

Центральный молчит. Нет ответа! Что за ерунда? Повторяю доклад – результат тот же! И вдруг напряженную тишину отсека разрывает оглушительный трезвон колоколов громкого боя и надсадный рёв сирены.

– Аварийная тревога! Поступление воды в пятый отсек! Аварийное всплытие! Продуть цистерны главного балласта! Боцман, горизонтальные рули на всплытие, дифферент пятнадцать градусов на корму, три электромотора полный вперёд… пятый, создать в отсеке противодавление пять килограммов! – разносятся по трансляции резкие, словно пулемётные очереди, лаконично-лающие слова команды.

– Этого ещё не хватало! Неужели всё, конец? Мне же ещё только двадцать пять лет! – мелькают в голове шкурные мысли. Сердце начинает стучать всё чаще и чаще, подступая к горлу и почти выпрыгивая из груди. По всему телу разливается неприятная слабость.

– Ну почему? Зачем? Да разве… со мной… что-нибудь может… случиться? Это с другими может, а со мной – никогда!!!

– Помоги, Господи! – наконец-то обретаю я способность связно соображать. – Клянусь, что никогда не вступлю в партию и замполита с его агитацией прямо сегодня пошлю куда подальше, а по возвращении на базу сразу же пойду в церковь! Помоги нам выбраться на поверхность! Господи! Помилуй…

Я срываюсь с места, что-то надо делать, но что? Авария в пятом, все решения и действия сейчас предпринимаются только там и в центральном посту. По аварийной инструкции, которую все подводники знают назубок, в случае поступления воды необходимо выполнить ряд соответствующих действий: доложить на ГКП (главный командный пункт), включиться в средства индивидуальной защиты, загерметизировать переборки, обесточить приборы, которые могут быть затоплены, и т.п., и только потом все силы кидать на борьбу за живучесть.

Но это если авария произошла в своём отсеке или в смежном. Но нас от аварийного отделяет еще один отсек, и все необходимые мероприятия у нас уже были проведены еще по сигналу учебной тревоги перед началом погружения. Сейчас же мы можем только сидеть в своём закупоренном помещении, тупо ожидая распоряжений командира, и по обрывкам фраз, долетающих из центрального, предполагать, что же творится на лодке.

Вот с реактивным рёвом воздух высокого давления врывается в балластные цистерны, расположенные рядом с нами, за изгибом борта, в узком пространстве между «прочным» и «лёгким» корпусами. Упругой струёй он за несколько секунд вытесняет наружу сотни тонн балластной воды.

По железу корпуса, по трубам ВВД (воздух высокого давления), скрежеща и натужно гудя, пробегают волны зубодробительной вибрации. Воздух, ранее закачанный мощными компрессорами в десятки высокопрочных, легированной стали четырёхсотлитровых баллонов, и хранящийся там до сей поры под давлением двести килограммов на каждый квадратный сантиметр, истошно ревя, выполняет свою нелёгкую работу. Сейчас всё зависит только от того, что в данный момент совершается быстрее: продувается балласт или аварийный отсек наполняется забортной водой. Наша надежда на спасение в том, чтобы все же быстрее продувался балласт!

Все взгляды вновь прикованы к циферблату глубиномера: стрелка остановилась возле отметки 280 (предельная глубина!) и замерла в раздумье…

– Ну, давай же, качнись назад! Ну, стрелочка… ну, хоть немного… Хоть на одно деление! – беззвучно шевелю я губами, молящим взглядом гипнотизируя бесстрастный прибор. Бледные матросы угрюмыми тенями сгрудились за моей спиной и с отчаянием обреченных смотрят то на меня, то на глубиномер, то на безмолвную, предательски затихшую коробку «Каштана» (название системы внутренней общекорабельной трансляции). Они ждут от меня, как от командира отсека, грамотных и решительных действий, но что я могу предпринять? Как могу я предотвратить неконтролируемое сползание в бездну этой многотонной железной громадины?

– Что происходит на корабле? Почему молчит трансляция? – проносятся в голове мысли.

Но вот прекратился душераздирающий рёв, угасли вибрации в трубах ВВД. Балластные цистерны продуты и осушены, закрыты клапаны аварийного продувания. В отсеке наступила зловещая тишина, ещё более тревожная, чем раньше. Корпус продолжает потрескивать, журчит стекающая с подволока в тазы и банки забортная вода. Новый хлёсткий удар где-то по правому борту. Снова что-то пружинисто отрывается и, громыхая по железу, падает в узкое пространство между корпусами. Липкий холод пробегает от пяток до макушки, когтистой лапой сжимает грудь, на лбу выступает ледяная испарина.

Впоследствии, уже в гражданской жизни, бывали у меня разные неординарные ситуации, но происходило это все настолько быстро, что подчас даже и испугаться-то не успевал. Машинально, на полном автомате предпринимались какие-то действия, и лишь после приходило понимание того, насколько велика и близка была отступившая опасность. Нервно куря, сдерживая предательскую дрожь в руках, вдруг начинал явственно ощущать задним числом приходящий страх. Но никогда не было мне так страшно, как сейчас. Растянутое во времени липкое, ползучее чувство роковой неотвратимости холодным обручем сдавливало горло и грудь. С той мерзкой детальной отчётливостью и непостижимой скоростью, с какой, возможно, перед глазами умирающего человека проносится вся его прожитая жизнь, мне мысленно представилась в развитии вся кошмарная картина разворачивающейся катастрофы.

Там, в пятом, в десятке метров от меня, что-то произошло! Под чудовищным давлением с шипением и свистом в отсек врывается тугая ледяная струя. Сокрушая всё, она сбивает с ног и калечит людей, оказавшихся у неё на пути. Натыкаясь на непреодолимые препятствия, она разбивается в пыль, заполняя отсек густым, промозглым туманом. И с каждой секундой лодка стремительно тяжелеет, принимая в себя всё новые и новые тонны воды!

– Что дальше?..

За считанные минуты пятый будет затоплен полностью. Теоретически лодка ещё может всплыть с одним затопленным отсеком, а практически? Затопив пятый, через несколько секунд море неминуемо вломится и сюда; межотсечные переборки не рассчитаны на такое дикое давление! Как глупо вот так погибать: не видя врага в лицо и не имея ни единой возможности противодействовать обстоятельствам!

Там, наверху, за железной скорлупой корпуса, за четверть километровой толщей воды сейчас ещё светит бледное зимнее солнце, в высоком небе плывут ватные облака, упругий ветер срывает пенные барашки с игривых волн, и воздух – морозный, свежий! Ещё дальше, за невнятным горизонтом, – скалистый берег в кружеве прибоя, переливающийся по сопкам теплыми огоньками вечерний город. Беззаботные люди, спешащие по своим делам, знакомые запахи, милые звуки… Жизнь – такая желанная и далёкая!

Неужели прямо сейчас раздастся оглушительный хлопок, море с металлическим скрежетом сомнёт эту тонкую переборку, отделяющую свет от тьмы, и свинцовой тяжестью ворвётся сюда? И вдруг сразу всё кончится? И навсегда? И никто никогда не узнает, что здесь произошло, какие мысли в последнее мгновение проносились в моей голове…



– А ну хватит истерить! – прерываю я разматывающийся перед глазами видеоряд моего больного воображения. – Мы вроде бы ещё живы и, кажется, уже не тонем!

Я бросаю взгляд на глубиномер и убеждаюсь, что стрелка находится на всё той же отметке в 280 метров. Нервно, чуть заметно подрагивая, она словно замерла в ожидании - куда податься. Хрупкий, едва установившийся баланс может быть в любую секунду нарушен. В какую сторону качнётся этот маятник?…

– А ну-ка быстро разошлись все по своим местам! Нечего тут торчать у меня за спиной, – рявкаю я на растерянных бойцов и с деланным оптимизмом кричу в «Каштан» доклад об осмотре отсека. Там моего оптимизма не разделяют – доклад остаётся без ответа.

Чтобы хоть чем-то занять поникший духом личный состав и по возможности отвлечь от упаднических настроений, даю команду приготовить к использованию дыхательные аппараты (в данных обстоятельствах абсолютно бесполезные), а сам зачем-то начинаю натирать суконкой бронзовую деталь торпедного аппарата, не отрывая при этом взгляда от стрелки глубиномера.

Где-то под ногами, в сырой щели неглубокого трюма натужно гудят три линии вала, вращая на полных оборотах винты. Там, в корме, за дейдвудными втулками водонепроницаемой переборки, за границами «прочного корпуса», в тишине и холоде вечного мрака они сейчас из последних сил молотят чёрную воду, выталкивая нашу жалкую скорлупу из губительных объятий глубины.

Но вот стрелка глубиномера едва заметно качнулась вверх! Неужели?! Нет, показалось…

Вибрации от бешено вращающихся винтов заставляют дрожать весь корпус подводной лодки. Мелкая дрожь передаётся так же и на закрепленные на нём на пружинных амортизаторах, приборы. Где-то над головой, на одной из коек верхнего яруса, в объемном столовом бачке стеклянно позвякивает хранящаяся в нём посуда. Я чувствую и явственно слышу, как время от времени так же стеклянно и мелодично позвякивают и мои собственные зубы. От вибрации ли?

Словно в театре перед началом спектакля медленно тускнеют в плафонах на подволоке лампы накаливания. Постепенно их цвет превращается из золотистого в красноватый, а на изломанные зигзаги спиралей уже совсем не больно смотреть. В отсеке становится ещё сумрачнее и как бы даже прохладней. Вся энергия запасённого впрок электричества идет сейчас прямым ходом на самое главное - на питание прожорливых электродвигателей. До отсеков доходят лишь жалкие её остатки.

Работающие на полных оборотах электромоторы гигантскими насосами вытягивают из аккумуляторных батарей сотни и тысячи ампер столь дефицитного здесь на глубине электричества. Вся эта искрящаяся, раскаленная лава, всасывается, втискивается в проводящие жилы силовых кабелей и проносится по бортовым кабельтрассам через всю подводную лодку. Миновав притихший центральный пост, вобрав в себя дополнительные потоки энергии из аккумуляторных ям четвёртого отсека, она проходит через затопляемый пятый, и влекомая электродвижущей силой вливается в электромоторный отсек. Тут плотно сжатая в кожухах изоляции энергия получает долгожданную свободу.

– Только бы выдержала проводка! Только бы не пробило изоляцию! Только бы где-нибудь не полыхнуло!

Стиснутые по окружности раскалёнными обмотками статоров, бешено вращаются массивные якоря-роторы электромоторов. Они жадно пьют это раскалённое живительное для них пойло. Адским жаром пышет железо вокруг. Пронзительно и надсадно воют вентиляторы. Горячий воздух обжигающими, упругими струями разносится по отсеку.

Но вся эта жизнь и борьба происходит где-то там, далеко. У нас же в седьмом по-прежнему тихо, промозгло и сумрачно.

– Надо бороться! Надо что-то делать! – вновь вскакиваю я, шумно отлипая от дерматина кресла, и вновь опускаюсь на своё место раздавленный и обессиленный осознанием собственной никчёмности. В голове невообразимая какофония мыслей и чувств:

– Жить…, жить…. Хочу жить!!! Там наверху…, там всё…, там – ветер, мороз, воздух! Если уж умереть, то не здесь, не сейчас! Пусть это будет завтра! Пусть сегодня! Но пусть это произойдёт там… наверху… на воздухе! Но только не тут, не так, не сейчас…. Нет!!!

Стрелка глубиномера мелко подрагивает, чуть заметно вибрируя вместе с железом корпуса. Я смотрю на её трепетный танец, и словно магическое заклинание бормочу под нос:

– Давай…. Давай…. Давай…. - и продолжаю машинально водить суконкой по медной поверхности давно уже отполированной детали.

И тут, словно благая весть снизошла на меня. И хотя в отсеке ровно ничего не произошло и не изменилось, всё оставалось таким же, как и секунду назад, но я вдруг ощутил, что душа моя как бы встрепенулась, и тело непроизвольно подалось вверх. Какими-то потаёнными фибрами я уловил тот переломный момент, то робкое движение качнувшегося в нашу пользу маятника, которые вселили в меня уверенность, что всё будет хорошо. И хотя стрелка глубиномера подрагивала всё на тех же 280ти метрах, и даже вроде бы откатилась на пару делений вниз, но я уже знал, что мы всплываем и скоро окажемся на поверхности.

Подтверждение этого факта не заставило себя долго ждать. Воздушный пузырёк в дугообразной, изогнутой выпукло вверх стеклянной трубке дифферентометра нехотя качнулся влево и медленно пополз…, пополз…. Градус…два... три…пять!    

– Ура!!! Всплываем! – раздался за моей спиной чей-то нечеловеческий крик и тут же оборвался, словно в страхе, что может вспугнуть этот едва забрезживший шанс на спасение.

– Двести семьдесят… двести шестьдесят…

Глубина уменьшается! Мы всплываем, сомнений нет! Но почему так медленно? Балласт продут, электромоторы натужно воют на предельных оборотах, рули глубины переложены на всплытие, а лодку как будто кто-то держит за корму!

– Глубина двести пятьдесят… двести тридцать… двести…

Но вот понеслось! Пройдя определённый рубеж, разогнавшись и получив инерцию подъёма, лодка начинает буквально взлетать. Глубиномер работает уже в режиме вентилятора. Стрелка несётся в обратном направлении, и за ней не уследить.

–… Сто восемьдесят… сто пятьдесят… сто…

Я мёртвой хваткой цепляюсь за рукоятки крышек торпедных аппаратов. Палуба вздымается, стремительно растёт дифферент на корму! Десять… пятнадцать… двадцать пять градусов… тридцать! Это же почти предел!!!

От носовой переборки прямо на меня, словно с ледяной горки, несётся, набирая скорость, незакреплённая двадцатикилограммовая бандура РДУ (регенеративно-дыхательное устройство). Увернувшись в последний момент, я попадаю под ледяной дождь из опрокинувшейся банки, которая всё это время спокойно висела у меня над головой, а тут вдруг вздумала оборваться.

Вот сложился и с грохотом опрокинулся стоящий в среднем проходе раскладной стол. Со свистом разгоняющегося снаряда он пролетел по отсеку, почти никого не повредив, только отбил ноги оказавшимся у него на пути двоим моим нерасторопным торпедистам.

Но больше всего в этой свалке досталось Василию Алибабаевичу, нашему трюмному машинисту. На его пустую голову откуда-то сверху обрушился внушительных размеров алюминиевый бак, доверху наполненный различной посудой. Отскочив от данного препятствия, немного при этом даже прогнувшись в донной части, бак с чудовищным грохотом рухнул на пайолы. Стеклянными и фарфоровыми брызгами полетели во все стороны осколки разбитой посуды. Зазвенели и запрыгали, разлетаясь по отсеку, эмалированные кружки, металлические вилки, ложки и ножи.

После этого у Василия Алибабаевича появились определённые проблемы. Русский язык, который в своё время с горем пополам был им освоен в средней школе города Джамбул, он вроде бы окончательно не забыл, но начал всё путать. Особенно трудно ему пришлось с обращениями «ты» и «вы». Он окончательно запутался в этих «двух соснах» и в итоге перестал забивать этим голову. Ко всем начальникам, от мичмана до капитана первого ранга, он обращался исключительно на «ты», а к коллегам, сослуживцам, «карасям» и матросам своего призыва – по-джентльменски строго на «вы».

Между тем мы продолжаем взлетать. Словно на сверхскоростном лифте, меня всё быстрее и быстрее увлекает наверх. Ноги в коленях непроизвольно подгибаются, сила тяжести наваливается и неумолимо прижимает к полу.

И вот подводная лодка пробкой вылетает на поверхность!

На корабле обеспечения, стоящем в десятке кабельтовых от места нашего экстренного всплытия, от такой картины все не на шутку опешили, а вахтенный офицер от удивления так неосторожно распахнул рот, что вывихнул себе челюсть. Он потом три дня не мог его закрыть, ходил, истекая слюной на китель и прикрывая нижнюю часть лица полотенцем. Только по прибытию на базу бедняге вправили челюсть, но при этом он чуть не откусил два больших пальца доктору, производившему столь рискованную манипуляцию.

Пострадал и сам командир корабля, тоже в прошлом подводник. Он хватанул приготовленный к употреблению спирт не из того стакана, поперхнулся чистоганом, начал страшно пучить глаза, икать и пускать пузыри. Затем, немного отдышавшись и придя в себя, зачем-то выдал по трансляции:

– Все вниз, срочное погружение! – Потом вновь закашлялся и неопределённо просипел: – От суки… а!!!

Как потом рассказали очевидцы, повидавшие, надо сказать, всякое, зрелище было достойно лучших голливудских фильмов.

Представьте: стальной снаряд весом в две с половиной тысячи тонн и длиной под сотню метров на скорости хорошо разогнавшегося экспресса, увлекая за собой тонны глубинной воды, выскакивает из моря и в клубах пара и пены с высоты семиэтажного дома вновь обрушивается брюхом в пучину! Поистине незабываемое зрелище! Жалко, что мне не довелось запечатлеть это снаружи, но зато я имел счастье в полной мере прочувствовать все прелести нашего всплытия изнутри.

Мне удалось испытать «радость» и стремительного взлёта, и не менее стремительного падения, от которого я, кстати, до сих пор храню вполне ощутимую отметину на своём и без того не совсем ровном черепе. Когда я состарюсь и полысею, она станет видна всем, и я буду с гордостью носить её как боевую рану, полученную на службе Отечеству. Может быть, тогда заметят меня большие начальники и дадут какую-нибудь ну хотя бы маленькую медаль или, если не жалко, орден, желательно с деньгами в придачу!

Ну а если серьёзно, то даже в седьмом отсеке, то есть в самой нижней точке стремительно всплывающего снаряда, я и шестеро моих бойцов, в момент кульминации и обрушения, так подлетели и треснулись головами о железяки на подволоке, а затем так смачно шмякнулись на пайолы, что остаётся загадкой, как от такой встряски ни у кого из нас ничего от туловища не отвалилось.

3

Боевые потери

Лодку ощутимо качает, медленно перекатывая с боку на бок, словно огромную ленивую неваляшку. Вот уже второй час после всплытия лежим в дрейфе. Всё еще по тревоге, то есть в состоянии, когда ничего нельзя делать. Нельзя выходить из отсека, нельзя есть, спать, справлять, как это в Уставе называется, «естественные надобности». Можно только в напряжении сидеть у коробки «Каштана», докладывать об обстановке, выполнять поступающие команды и строить самые невероятные предположения. Нельзя даже просто приоткрыть дверь в соседний шестой отсек и попытаться узнать хоть какую-то информацию о том, что же на самом деле произошло в пятом. Неизвестность угнетает. Но, слава Богу, мы хоть на поверхности!

После всплытия тут же были пущены дизеля (Ура! значит, пятый полностью не затоплен и все живы!) и переведены в «режим продувания главного балласта дизелем без хода». Такое практикуется на дизелюхах для избавления от остатков воды в ЦГБ (цистерны главного балласта), когда лодка уже наполовину всплыла и находится в позиционном положении. Чтобы не расходовать драгоценный запас ВВД, балласт в этом случае выдавливается из цистерн выхлопными газами.

И вот после двух часов тревожного ожидания по трансляции разносится долгожданная команда:

– Боевая готовность номер два надводная, третьей боевой смене заступить!

Всё, можно расслабиться. Значит, уже всё нормально, опасность миновала, будем жить! Наконец-то можно спокойно перемещаться по лодке, выйти из отсека и узнать последние новости. Можно наконец-то поесть, вылезти на мостик и подышать свежим воздухом.

Через открытую переборочную дверь помещение начинает наполняться людьми. Седьмой отсек на подводных лодках нашего типа традиционно является жилым. Если во втором и четвёртом обитают офицеры и мичманы, то первый и седьмой облюбовали матросы. Остальные же отсеки для жилья не приспособлены совсем, в них даже крысы не доживают до совершеннолетия.

От промокших до нитки мотористов мы узнали, что в пятом вырвало забортный клапан. Струя ледяной воды толщиной в руку под соответствующим для такой глубины давлением – двадцать пять килограммов на каждый квадратный сантиметр – в несколько минут заполнила едва ли не пол-отсека! Что-либо сделать было невозможно, пробоина оказалась в труднодоступном месте, и завести туда пластырь, установить раздвижные упоры было никак нельзя. Спасли положение только своевременное аварийное всплытие и грамотные действия командира.

Мотористы, побарахтавшись какое-то время в ледяной воде, сообразили, что от их суеты здесь уже ничего не зависит и даже знаменитая фраза «спасение утопающих – дело рук самих утопающих» явно уже не про них. В соседние отсеки их никто не впустит – по аварийной тревоге переборочные двери мгновенно захлопываются, и открывать их строго-настрого запрещено. Когда ребята это поняли, они несколько расстроились, но не потеряли присутствия духа, расселись на тёплых ещё дизелях и, глядя на стремительно растущий уровень воды, орали во всё горло «Варяга».

И вот лодка вновь зажила повседневной жизнью. Продрогшие мотористы разложили на ревущих и теперь уже горячих дизелях промокшую робу и, грязные, потные, среди шума и вони пережжённого машинного масла и топливных испарений, в одних трусах и ботинках, принялись удалять из трюма остатки воды – то, что не смогла взять помпа.

По отсекам – расслабленная суета, подначки, шутки. То здесь, то там раздаётся нервный смех. Постепенно отпускает напряжение. С запозданием до нас явственно начинает доходить весь ужас смертельной опасности, которой мы избежали пару часов назад.

Пройдя через громыхающий пятый и выпав из его густо настоянной духоты в январскую стужу четвёртого, я чуть не задохнулся! Ещё раньше, сразу после всплытия, когда запустили вентиляцию для проветривания отсеков, мы, обитающие в седьмом, явственно почувствовали до боли знакомый дразнящий аромат. С первым же вдохом в четвёртом я сильно закашлялся, и у меня брызнули слёзы из глаз. Резкий, ничем не смягчённый спиртовой дух плотно заполнил все мои внутренности. Концентрация спирта в воздухе была такова, что вскоре я ощутил характерное головокружение и почувствовал явственный прилив сил, как будто употребил внутрь. Из всего чувствовалось, что именно здесь, а не в пятом произошла главная авария сегодняшнего дня или даже его трагедия.

Бедный механик! Ещё недели не прошло, как он получил на базе двадцатилитровую канистру спирта и, не успев выпить даже половины, уходя по тревоге из каюты, оставил её, родимую, дожидаться своего возвращения. И вот её нет! Опрокинулась, зараза, на бок во время исполнения сегодняшних пируэтов. Спирт вытек весь до капли! Абсолютно бессмысленно и без толку он растёкся ровным слоем по соседним рубкам, по палубе, собрался мелкими лужицами где-то в недоступных закоулках отсека. На механика страшно смотреть: немая скорбь всего невинно пострадавшего человечества поселилась в его честных глазах.

Из прочих потерь самая существенная произошла в провизионной камере. Как следовало из акта списания, незамедлительно составленного старшиной команды снабжения и заверенного по всем правилам членами корабельной комиссии, в результате опрокидывания разбились восемь ящиков болгарского вина «Медвежья кровь» (не уцелело не одной бутылки!!!), пятьсот литров соков, растительного масла и прочих пищевых жидкостей. В полную негодность пришли практически все продукты, полученные неделю назад на продовольственном складе базы, всего около трёх тонн. Каким то непостижимым образом оказались полностью уничтоженными десятка три ящиков с тушенкой и сгущёнкой, килограммов двести балыков и копчёных колбас, подвешенных от крыс на шкертах к подволоку провизионки.

Как человек отзывчивый и искренне сопереживающий чужому горю я тут же поспешил выразить соболезнование нашему старшине команды снабжения, стеснительному, в меру упитанному мичману с типичной для интенданта пожарно-красной физиономией. При этом я тонко намекнул, что готов день и ночь работать на разборе завалов, помогая ему поскорее устранить последствия столь чудовищной катастрофы, но он засмущался, ещё больше покраснел и почему-то отказался.



Прочие неприятности были не столь трагичны и уж куда менее значительны. О таких мелочах даже говорить неудобно, а сопоставив их с потерями интенданта, а уж тем более механика, так даже и вспоминать стыдно. Вот, например, сорвало с креплений в первом отсеке стеллажную торпеду. Само по себе событие, конечно, крайне неприятное – как никак, пятьсот килограммов высококачественного тротила утрамбовано в её головную часть, да ещё чистого кислорода в резервуар окислителя под давлением аж в двести атмосфер запрессовано более шестисот литров. И тысячной доли всего этого добра хватило бы, чтобы разнести вдребезги наш корабль со всем его содержимым. Но если посмотреть на это дело философски, то с точки зрения полученных результатов всё это сущая ерунда, оказывается.

Судите сами. Ну, сместилась торпеда на стеллаже, порвала два хомута и осталась висеть на одном. Ну, стукнулась она со всего маху несколько раз о свою соседку, лежащую тут же рядом. Так не взорвалась же, не свалилась в проход и даже не развалилась на части! Придавила, правда, двумя своими тоннами мичмана, старшину команды торпедистов, к соседнему стеллажу, так ведь потом сама же назад и откатилась. Даже ничего почти не поломала: пару рёбер, руку, да так ещё, кое-что по мелочи. И легла ведь, в конце концов, сама, на своё законное место, и лежит там до сих пор, цела и невредима.

В аккумуляторных отсеках тоже ничего страшного не произошло: пролился кое-где электролит из баков, задымилось в ямах, завоняло хлором, попёр водород. Но ничего! Сильно травануться никто не успел, провентилировали, продули, прокашлялись и опять все как живые!

В кают-компании тем временем собрался «военный совет». Командир, старпом и оба механика. Был ещё, правда, замполит, лезущий, по обыкновению, во все дела, о которых не имел ни малейшего понятия, но под предлогом необходимости проверить моральный климат в экипаже командир отправил его «в люди», чтобы не мешал. И вот, разложив на столе поотсечный план подводной лодки, «отцы-командиры» напрягают мозги, думают, что же делать. Хоть и в надводном положении, но с дыркой в борту не совсем удобно за сто пятьдесят миль возвращаться на базу. Тем временем, одевшись потеплее, наскоро проглотив бутерброд, залив его обжигающим ячменным кофе помойного цвета, я обречённо полез на мостик заступать вахтенным офицером в свою законную третью смену.

Наверху на одном квадратном метре площади продуваемого всеми ветрами, еще мокрого после всплытия гнезда ходового мостика зябкими объятиями на меня накинулась промозглая ледяная мгла. Ровно через минуту после выхода на поверхность всё тепло, накопленное организмом и одеждой, вылетело без остатка наружу. Возможно, что на какие то миллиардные доли градуса оно нагрело холодную бесконечность, мерцающим куполом разверзшуюся над моей головой.

4

Бесславное возвращение домой, или может ли мичман быть важнее адмирала

После неудачной попытки глубоководного погружения мы возвращаемся домой на базу. С утра нас ждёт штабная комиссия, проверки, экспертизы, ворох объяснительных, аварийный док, неделя ремонта – и опять в море, на второй заход. А пока же на полном ходу, в кромешной тьме, под всеми своими трёмя ревущими дизелями лодка несётся в колючую стылую пустоту.

Уже два часа как я остываю на мостике. Чуть ниже в ограждении боевой рубки, пряча в рукаве засаленного тулупа рубином вспыхивающий бычок, дымит (с моего разрешения) вонючим «Беломором» рулевой. Ему легче – он спрятан под козырьком ограждения и смотрит вдаль сквозь мутное стекло иллюминатора.

У меня же зубы даже уже не стучат – наверное, что-то там перемёрзло в челюстных соединениях и заклинило. Когда необходимо подать команду или доложить обстановку, изо рта вырываются какие-то лязгающие звуки, и я очень удивляюсь, что их кто-то ещё понимает.

Когда мороз под тридцать, когда снег и морская пена летят в лицо, а жгучий ветер несётся сквозь тебя со скоростью пятнадцать метров в секунду, и ты на открытой площадке мчишься навстречу всему этому безобразию пятнадцатиузловым ходом, то сколько бы ты ни надел на себя свитеров, штанов, носков и прочей дополнительной амуниции, всё равно окоченеешь в первые же пять минут. Это проверено мною не раз, за чистоту эксперимента отвечаю, можете не перепроверять. Дальше идет процесс кристаллизации и промерзания организма уже на клеточном уровне.

Четырёх часов такой вахты вполне хватает, чтобы узнать, в чём в жизни счастье. Именно здесь, на обледеневшем мостике, до тебя доходит, насколько относительно понятие этого состояния. Когда остекленевший, на негнущихся ногах, ты спускаешься в центральный пост, это самое счастье тут же наваливается на тебя со всех сторон: стойкий солярный дух, громыхающие горячие дизеля, к которым можно прижаться и окоченевшим телом впитывать живое пульсирующее тепло, и 150 граммов чистого спирта из рук самого командира. А если уж командир лично тебе налил, значит, видит, что ты действительно замёрз и волнуется, как бы не заболел. Правильно: кто за тебя потом на вахте будет стоять, сопли морозить? Пей и не вздумай отказываться. Я один раз по неопытности чуть было не лишился этой дозы счастья, надо сказать, вполне заслуженного.

Когда командир подошел ко мне и со словами: «На, минёр! Согрейся», – протянул граненный стакан, я растерялся и попросил вестового принести кружку воды, чтобы разбавить. А то как же пить? Внутри всё сжечь себе можно. Но командир как-то разочарованно на меня посмотрел и недоумённо произнёс:

– Ну, ты даёшь минёр! Не замёрз, что ли? Так бы сразу и сказал! – и затем уже жёстко добавил: – А ну пей так или гони стакан взад, другие желающие найдутся! – И я, конечно же, выпил! И ничего: чуть было не задохнулся, но живой остался и даже не заболел.

Скажу прямо. Может, всё это: бытовые условия, флотская организация, вековые традиции и вся служба в целом – и выглядит как бессмысленное издевательство над человеческим организмом, но такая закалка и предыдущая школа выживания военно-морского училища очень мне пригодились в дальнейшей жизни. Сейчас я могу комфортно себя чувствовать в любых условиях: спать зимой в помещении без отопления и половины стёкол, и даже без одеяла, не есть неделю или, наоборот, неделю есть не переставая, просить добавки и курковать куски по карманам про запас на случай войны. При этом есть могу всё что угодно и в любых условиях. И ничего: ни толпы откормленных тараканов, с топотом пробегающих через стол, ни их отбившийся собрат, падающий с подволока в тарелку, ни банды голодных крыс, выглядывающих из углов кают-компании в надежде что-нибудь стащить, не может повлиять на мой здоровый аппетит. Я также могу месяц не спать, а затем завалиться в берлогу и столько же безвылазно спать, при чём делать это могу где угодно, на чём угодно и даже стоя. Тут очень важно, что бы вовремя будили на кормёжку и – обязательно – на политинформацию.

Но не один я такой герой – зачем себя нахваливать. Совершенно ответственно заявляю: любой, даже самый завалящий подводник-дизелист способен вынести всё эти тяготы. Почему именно дизелист? Я ничего не имею против наших братьев-атомоходчиков, им тоже приходится несладко, но даже они не будут спорить, что самый плохой подводный атомоход по условиям человеческого существования отличается от самой хорошей дизелюхи так же, как столичный «Метрополь» от «Дома колхозника» в каком-нибудь зачуханном Урюпинске.

Тут надо сделать лирическое отступление и наконец-то ввести заинтересованного читателя в курс дела. Я не профессиональный писатель, моё образование ограничивается десятью классами средней школы и пятью годами обучения военному делу на минно-торпедном факультете Тихоокеанского высшего военно-морского училища, пришедшимися к тому же на закат эры «развитого социализма». Поэтому прошу меня сильно не ругать за стилистические ошибки и редкие, но – что греха таить – встречающиеся крепкие выражения. Наш повседневный разговорный язык далёк от рафинированного, ханжески стыдливого языка высших сфер. И, повествуя о флоте, о его реальных, живых людях, невозможно в некоторых местах не употребить колоритные, придающие дополнительную сочность образу или ситуации, совершенно уместные словосочетания. Ну а если ещё что-то не так, то в этом виновато моё в двадцатом колене пролетарское происхождение, а также хоть и высшее, но все же минно-болванное, образование.

Всё здесь написанное есть чистая правда на целых девяносто пять процентов. Только в несчастных пяти я позволил себе дать волю вымыслу, что, впрочем, вполне допустимо в художественном (я надеюсь) произведении.

Целью моих литературных упражнений является описание событий, происходивших во вьетнамском порту Камрань в те достопамятные времена, когда советские подводные лодки ещё бороздили просторы мирового океана, вызывая чувства уважения и страха у наших империалистических противников.

Что же представлял собой в те годы пункт материально-технического обеспечения Камрань, эта, тогда ещё известная на весь мир, советская военно-морская база, осколок доживающей свои последние годы империи?

Без преувеличения можно сказать, что это было самое блатное место непыльной службы для несметной армии берегового персонала.

Под знойными лучами тропического солнца на арендованном у братского Вьетнама полуострове в роскошной бухте с чистейшей водой в окружении живописных пейзажей вольготно расположись пирсы, казармы, городки гражданского и военного персонала, госпиталь, аэродром и даже клуб. Всё это за несколько лет было возведено нашими строителями на чужой земле. Денег не жалели, всё делалось с размахом, основательно, крепко, с расчетом остаться тут навсегда.

Счастливчики, попавшие служить в этот райский уголок, могли с уверенностью смотреть в будущее: два-три года пребывания здесь обеспечивали безбедное проживание, как минимум, до пенсии, а мичманам и прапорщикам, засевшим на многочисленных складах базы, так и до пенсии их правнуков.

Тяжела и опасна служба этих «столпов боеготовности» флота. Постоянное балансирование на грани: надо дать начальству, себя не обидеть да чтоб и на корабли хоть что-то осталось. За последнее десятилетие перед развалом СССР, в эпоху всеобщего дефицита, сложился тот колоритный тип виртуоза – вора-мичмана, ставший незаменимым инструментом перераспределения народного богатства.

Это была особая неприкасаемая каста. Порой было смешно и горько видеть, как перед подобной особью, великодержавно царившей на своём отдельно взятом складе, унижались и пресмыкались полновесные майоры и полковники в надежде заполучить себе на паёк лучший кусок.

Картина не столь далёкого прошлого: продовольственный склад соединения подводных лодок в тогда ещё закрытом порту Владивосток. Клондайк, остров сокровищ для простых смертных, офицеров и мичманов корабельного состава в то голодное время.

Между стеллажей с ящиками консервов, с шоколадом, кофе, воблой и всем прочим, чего в магазинах тогда отродясь не было, и за что любой из нас выдал бы, не думая, самую главную военную тайну (если бы знал), движется фуражка невообразимых размеров – аэродром с лихо заломленной тульей. Она едет, гордо возвышаясь над лоснящейся, пылающей спиртовым пожаром, невероятно солидной и самовлюблённой физиономией. Следом из-за ящиков показывается и весь необъятный кубометр туловища начальника склада.

Но кто же он? Погон не видно. Майор? Полковник? А если – страшно даже подумать – генерал?!! Чем чёрт не шутит, может, в наше неспокойное время только ему и под силу командовать этим особо важным боевым подразделением?

– Ваше звание, товарищ…? Как записать? Тут надо звание указать в накладной…, – и тут же понимаешь, что сморозил глупость. Героев надо знать в лицо! Следует ответ, исполненный такого непоколебимого достоинства, которое не снилось и десятку адмиралов, вместе взятых:

– Я Ми-и-иЧЧмаНН!!!

Всё, вопросов нет. Это сказано так, что понимаешь: нет больше никакого смысла месяцами сидеть на железе в «прочном корпусе», ходить в автономки и на боевые службы, героически преодолевая все тяготы и лишения подводной службы. Никогда тебе, бедному, не испытать такого полёта, не достичь таких высот!

«Я Ми-и-иЧЧмаНН!» – и этим всё сказано! Если не место красит человека, то мичмана должность – это точно.

5

О том, как неожиданно могут пригодиться знания, полученные на уроках химии

Продолжим повествование. До кокосовых пальм над головой и бананов на обед, ожидающих нас в вожделённой бухте тёплого Южно-Китайского моря, ещё надо добраться, а пока у нас унылые будни и суета несусветная. Дни несутся, как в безумном калейдоскопе, – дурдом отдыхает, и конца-края этому состоянию не видно. Все события происходят в экстремальном режиме, только успевай поворачиваться: бункеровка водой и топливом, погрузка продовольствия, регенерации, запасных частей и прочего имущества, которое может понадобиться в дальнем походе. Особенно важная часть предпоходовой подготовки – приём-передача личного состава. Дембелей, которым скоро приказ, надо кому-то сплавить, вместо них получить моряков помоложе, и при этом желательно не полных идиотов и не конченых ублюдков. А как с первого взгляда определить, кто есть кто, – одному Богу известно.

Лодка – что проходной двор. По отсекам бродят толпы народу: проверяющие, помогающие и какие-то вообще неизвестные личности. Может, это шпионы? Ну и чёрт с ними, лишь бы не мешали. Работяги с судоремзавода что-то пилят, выносят, приносят, варят, срезают и опять приваривают. Шум и скрежет такой, что ушам больно, дым стоит коромыслом, от него першит в горле и слезятся глаза.

Но и в этой обстановке офицеры самоотверженно трудятся: в кают-компании стрекочут печатные машинки, изводя килограммы дефицитной бумаги на инструкции, приказы, планы и прочую макулатуру, механик с выпученными глазами носится по отсекам, переругивается с работягами, проверяет выполнение работ и устраивает разносы зазевавшимся бойцам. Даже замполит с утра чем-то озабочен. До обеда, мешая, бродил по отсекам какой то задумчивый, даже рот ни разу не открыл, чем не на шутку всех встревожил. Потом все же успокоил народ: докопался до акустика, что у него в рубке не прибрано. На что тот недолго думая заявил:

– Вам, товарищ капитан третьего ранга, хорошо: рот закрыл – рабочее место убрано!

Глубоководное погружение, с которого начиналась моя повесть, и на котором споткнулась наша боевая субмарина, хоть и со второго захода, но, слава Богу, мы сдали. На этот раз, как ни странно, ничего не оторвалось, не отвалилось и не лопнуло, но куда-то делись тридцать с лишним тонн солярки, которые были в наличии до погружения. Находились они в одной из топливно-балластных цистерн, которые конструктивно так устроены, что топливо по мере расходования замещается забортной водой. И вот оно как-то так самопроизвольно заместилось, что воды сколько угодно, а топлива нет, хоть тресни. Куда делось – никто не знает, но разбираться некогда, списали по Акту и тут же получили новое, даже ещё больше, чем было. А что делать? Лодку надо побыстрее выпнуть на боевую службу, графики соблюсти и в Москву доложить. А то, что цистерна дырявая и всё топливо при первом же погружении опять в море выльется, никого уже не волнует. Страна у нас богатая, лесов, полей и рек, а нефти в особенности, много. Пусть империалисты проклятые завидуют и экономят себе каждый литр.

С горем пополам заменили боезапас. Почему с горем? Объясню. У торпед, как и у колбасы, есть свой срок годности, после которого их, как и колбасу, использовать ещё, конечно, можно, но нежелательно и даже опасно для здоровья. От просроченной колбасы в худшем случае понос случится, а от такой же торпеды можно или самому на воздух взлететь, или не подорвать того, кого в случае надобности подорвать надо будет. Поэтому перед боевой службой приходится выгружать торпеды просроченные, которые уже год пролежали в отсеке на стеллажах и в аппаратах, получать новые, прошедшие специальное ТО (техобслуживание) на ТТБ (торпедо-технической базе), и снова громоздить их на свои законные места.

Двадцать одну из двадцати двух таких не свежих торпед, несмотря на двадцатиградусный мороз и пронизывающий ветер, мы выгрузили без особых эксцессов и даже быстро, за какие-то двенадцать часов. Сказать, что мы замерзли, устали, были грязные и злые – ничего не сказать. Все мы были просто никакие.

Уже давно стемнело, и время было такое, когда дети, посмотрев «Спокойной ночи, малыши» и в очередной раз не дождавшись папы с работы, легли спать, а их мамы, посмотрев в свою очередь «Прожектор перестройки» и нагрев супружеское ложе, всё ещё надеялись увидеть своего благоверного дома (впервые за эту неделю) и чутко прислушивались к шагам на лестнице.

Решался вопрос: что же нам, отмороженным, грязным и уставшим, сегодня делать: оставаться ночевать здесь, на опостылевшем железе, или в предвкушении тепла и домашнего уюта сделать рывок, поторопиться, всё побыстрее закончить и успеть на последний автобус в город. Второй вариант всех устраивал несколько больше, чем первый, но оставалась ещё последняя, двадцать вторая торпеда, засевшая в торпедном аппарате. Чтобы сбылись надежды всего экипажа на достойный отдых в тепле и уюте кому – в домашней, а кому – просто в чистой постели, мне необходимо побыстрей её извлечь, выгрузить на пирс и укатить на специальной каталке с глаз долой на ТТБ. После чего к полуночи ещё можно успеть домой, и оставаться там аж до семи утра. От нас с минёром и от пятнадцати наших минно-торпедных раздолбаев из БЧ-3 зависело хрупкое семейное счастье 22 человек офицерского-мичманского состава. И хотя не все участвовали в выгрузке, но все вынуждены были сидеть в своих отсеках по тревоге, как и положено при подобных манипуляциях с боезапасом.

Но мы, как говорится, предполагаем, а Бог располагает. Не суждено было нам ни в эту ночь, ни в следующую, да что там, – всю последующую неделю отметиться дома. Хотя и вёл я тогда жизнь скитского праведника: не пил, не курил, жене не изменял, в партию не вступал, но, видно, чем-то всё же успел прогневить Господа. И постигла меня неотвратимая, как крах мирового империализма, расплата за что-то когда-то мной содеянное. Я думал потом, какое же такое злодейство успел совершить я в своей тогда ещё короткой жизни, вспоминал детство, юность, «мои университеты», но достойных злодеяний отыскать так и не смог. Ну не считать же махровым преступлением распитие бутылки пива на троих в первом классе школы или в третьем угон велосипеда, на котором мы с пацанами полдня катались, набили на переднем колесе «восьмёрку», да и подбросили его потом туда же, откуда взяли. Я уже начал было склоняться к мысли, что кара дана мне за то, что в пятом и шестом классах, поднаторев в химии, я самым бессовестным образом выводил из дневника заслуженные двойки и замечания по поведению. Да, безусловно, это страшный грех, но он был так давно, что как-то не верилось в такую злопамятность высших сил. Покопавшись в более близких временах, я, наконец, нашёл то, что искал.

Да, было оно, злодейство, и не далее как позавчера, и надо же – уже и расплата наступила! Литр спирта, взятый у командира на прошлой неделе для списания утопленного на последнем выходе в море бинокля, я по назначению не употребил. Бинокль так и остался несписанным, а весь спирт мы с Васей-механёнком и младшим штурманом выпили в их каюте на ПКЗ (плавказарма), при этом ещё и закусывали казёнными продуктами из провизионки, и на чём свет стоит крыли начальство и (страшно сказать) самого командира!

И вот теперь, когда все на взводе и экипаж считает минуты до отхода последнего автобуса, эта проклятая двухтонная болванка застряла в своём логове и наотрез отказывается оттуда выходить. Мой «бычок» (командир минно-торпедной боевой части, сокращенно – БЧ-3) – старый облупленный майор – этих торпед за свою загубленную на подводном флоте жизнь загрузил и выгрузил не одну сотню, но сейчас и он в замешательстве стоит перед открытым зевом торпедного аппарата и чешет отполированную лысину.

Мы же всё делаем правильно, по выверенной и накатанной поколениями минёров технологии! Тут не требуется умение брать тройные интегралы или бином Ньютона различными способами доказывать, тяни-толкай – вот и вся наука. К хвостовику торпеды прикреплён специальный зацеп, трос от которого намотан на электрошпиль. Шпиль гудит-надрывается, тянет, искрит и уже начинает дымиться. Трос – как струна, а торпеда – ни с места.

Подошли в отсек командир со старпомом. Кэп не долго думая для начала обложил всех шестиэтажно. Посмотрел, как дела пошли. Неважно. Ещё добавил: гамадрилами пьяными обозвал, папуасами рифлёными, румынами гваделупскими и ещё как-то, не помню уже. Всё равно не идёт, зараза! Встали отцы-командиры в недоумении посреди отсека и не знают, чем еще помочь. Залезли на трос, попрыгали. Боцман к ним присоединился, потом механик. Трос пружинит, гудит – ноль эффекта. Лежит торпеда себе в аппарате, словно приклеенная.

Когда в отсеке появился замполит, у всех затеплилась надежда. Оно, конечно, понятно, что без идеологической смазки и тут не обойтись, но меня особенно вдохновила масса его тела. И правда, замполит у нас был хороший, килограммов сто тридцать живого веса. Чтобы такое добро зря не пропадало, командир и его загнал прыгать на трос. Так они и скакали, пока не устали или не укачались. В итоге командир ещё раз всех обложил: одних за то, что плохо тянули, других за то, что плохо прыгали, и в ещё более страшных выражениях обрушился на «мудоголовых кропателей» из штаба флота, по стратегическим планам которых мы завтра уже в семь утра должны сниматься со швартовых и следовать в Конюхи (бухта Конюшкова в 50 милях от Владивостока) на погрузку ЯБП (ядерного боеприпаса). В заключение командир еще раз обвел всех своим добрым, но одновременно и пристальным взглядом.

– Насрать мне, – этак по-отечески, тепло и проникновенно произнёс он, – что вы, дармоеды, тут со своей грёбаной торпедой будете делать, хоть членами своими её оттуда выковыривайте, но до пяти утра о выгрузке доложить!

Тут я должен сделать лирическое отступление и попросить прощения у чрезвычайно интеллигентных читателей, а особенно у читательниц, мнением которых очень дорожу. Сам я такие выражения никогда не употребляю и даже не знаю об их существовании. Но командир!.. Как я могу за него отвечать? Заставить молчать всю книгу одного из самых главных персонажей я не в силах. Пусть я потеряю часть своих потенциальных читателей, но против правды жизни пойти не могу.

Надо заметить, что командир наш был человек в общем-то интеллигентный. В прошлом году за сорок пять суток автономки он осилил всего Достоевского, а сейчас носил в портфеле потрепанный томик Платона. В любую свободную минуту, нацепив на нос старомодные очки в роговой оправе, старательно его изучал и даже что-то подчеркивал. Будучи на берегу, он не пропускал ни одной юбки. Хотя жене своей почти не изменял (ввиду того, что на берегу бывал чрезвычайно редко), с женщинами был галантен и щедр. Даже если сам и употреблял исключительно спирт, то их всегда поил шампанским. За это ли, за еще какие достоинства женщины платили ему взаимностью, несмотря на несколько звероподобный его вид. Столь явные признаки интеллигентности: дамы, шампанское, очки и все такое не мешали ему быть страшными матерщинником. Как только он приходил на службу и открывал рот, то все – пиши пропало, сразу же в тексте можно ставить сплошные многоточия. Вот как однажды командир приступил к рассказу о недавно совершенной семейной прогулке:

– Идём, – говорит он, – по Набережной: жена, бл…дь, дочка, бл…дь и я, ёб…ый в рот… – Дальше продолжать не буду, потому как обычному читателю могут привидеться сплошь махровые извращения, чего, конечно же, там и в помине не было. Просто люди вышли погулять в выходной день по городу, что так редко случается в семье командира подводной лодки. А всему виной эти подлые слова-паразиты. И вот для того, что бы не грешить против истины в своём, как мы помним, на целых 95 % правдивом повествовании, я вынужден следующую фразу, которую произнёс командир прежде чем покинул отсек, воспроизвести целиком, за что слёзно прошу его извинить. А сказал он буквально следующее:

– Если до утра эта бл…ская железяка не окажется на пирсе, я тебя, минёр, и всю шоблу твою отмороженную буду е…ть смертным ё…ом по колено в крови круглосуточно и беспрерывно! – После чего гневно сверкнул глазами и убыл на доклад в штаб.

Вдохновлённые и окрыленные радужными перспективами, мы с удвоенными силами накинулись на подлую «железяку». Чего мы только ни делали! Исчерпав все внутренние резервы, мы перенесли с палубы в отсек и установили большую торпедопогрузочную лебёдку. Начали тянуть – не идёт. А лебёдка-то не шутка – пятитонная! Прицепили ещё один, третий уже, трос через ролики и погрузочный люк к КАМАЗу-автокрану, стоящему в ожидании торпеды на пирсе. КАМАЗ попятился, трос напрягся…

– Ну, – думаю, – сейчас что-то обязательно должно произойти: или трос лопнет, или торпеда вылетит из аппарата – третьего не дано. Только бы там, в отсеке, никого не убила!

Но нет! Видимо, не испил я ещё до дна всю чашу причитающихся мне страданий! КАМАЗ обнадёживающе газанул, пустил густое облако дымовой завесы, отчего тёмная ночь стала ещё темнее и… самым позорным образом начал шлифовать задними колёсами обледенелое железо пирса. Мотор рёвёт, дым уже и из-под колёс валит, а машина не движется ни на миллиметр. И тут стало мне так тоскливо и обидно за себя и свою загубленную жизнь, что прямо хоть под этот КАМАЗ головой кидайся.

Командир из штаба вернулся и, проходя мимо, опять подбодрил:

– Обосритесь, – говорит, – хоть все здесь разом! Калом её хоть всю смажьте, но если через час торпеда не будет на пирсе, я вам…, я вас…! – и опять материться начал. Да так, что даже старпом наш, уж на что сам виртуоз в этом деле, истинный ценитель-профессионал, побледнел и затрепетал, как осиновый лист! Видно, крепко в штабе командиру за нас досталось.

Но – нет худа без добра! Слово «смажьте», вылетевшее из уст командира в такой оригинальной интерпретации, оживило полёт моей творческой мысли:

– Конечно, надо как-то извернуться и попытаться смазать! Не калом, конечно же, но чем? И как это умудриться сделать? Ведь торпеда плотно лежит внутри железной трубы на специальных направляющих полосах. Туда никак не подлезть, никакую смазку под нёе и тем более по всей длине нанести не получится.

Но что-то надо придумать, ведь должен быть выход! Муки творчества! Начинаю лихорадочно соображать, перебирать варианты:

– Заполнить аппарат водой? Нельзя! Если замочить боезапас, торпеда стоимостью около полумиллиона народных рублей, тех ещё, полновесных советских, выйдет из строя. Мне же придётся до конца своей жизни её покупать – рассчитываться!

– Налить через горловину машинного масла? Можно в принципе, но поможет ли? Масло слишком вязкое, в отсеке собачий холод, не проникнет куда надо, не смажет.

– Солярка? Это уже интересней!

И тут меня осенило! Школа… органическая химия… Какое самое текучее вещество? Керосин!!! Ну конечно, как я раньше не догадался?

Я не буду загружать читателя подробностями поиска керосина. Эта эпопея достойна отдельного рассказа. Скажу только, что в три часа ночи в заснеженном, промерзшем и, кажется, совсем вымершем городе найти две канистры керосина оказалось намного труднее, чем, возможно, целую цистерну спирта. Но уже в полпятого через смотровую горловину в трубу торпедного аппарата я вылил дрожащими руками обе канистры этой – на тот момент самой драгоценной для меня – жидкости, подождал и потом добавил ещё – для верности – столько же солярки.

Через десять минут открыл заднюю крышку, через пять торпеда уже была на стеллаже, а ещё через пятнадцать её уже катили по заснеженному пирсу на тележке сдавать на ТТБ.

В пять утра командир выслушал доклад минёра о завершении выгрузки боезапаса, криво ухмыльнулся и сказал:

– Ну вот, видишь… Я же говорил! А ты – «застряла, застряла»! Это где ж видано, чтобы минёр не смог вытащить то, что сам засунул? – Затем налил по полкружки спирта. Выдохнули, одним глотком выпили, шпротами закусили, и на душе как будто бы полегчало. Через тонкий шланг командир нацедил из канистры бутылку и со словами: – На, по пятьдесят грамм особо отличившимся налей, что бы не заболели, – передал её в надёжные руки минёра.

Через час лодка была готова к выходу в море, а ещё через тридцать минут, согласно планам «мудоголовых кропателей», снялась со швартовых и, зарываясь в волнах, понеслась по штормовому морю в Конюхи на погрузку ЯБП.

6

Романтика морских будней, мать её…

Наконец всё позади, закончился дурдом последних недель. Без оркестра и громких речей ранним морозным утром мы тихо-мирно отвалили от пирса и встали на внутреннем рейде родной бухты Малый Улисс для дифферентовки.

Дифферентовка – это то же самое, что балансировка или, как её ещё называют, вывеска. Приготовившись к погружению, лодка начинает принимать в балластные цистерны забортную воду, постепенно погружаясь до перископной глубины. Механик гоняет из носа в корму тонны воды, принимает её в уравнительную цистерну или откачивает. Это делается для того, чтобы лодка могла без хода, при нулевой плавучести, сама уверенно погружаться на глубину, не заваливаясь, абсолютно ровно, без крена и дифферента.

Данное мероприятие прошло практически без приключений, только после всплытия вновь обнаружилось огромное пятно разлившегося топлива и выяснилось, что отсутствует старшина команды мотористов, молодой мичман. С утра он маялся похмельной болезнью, накануне, во время отходной, сильно перебрав. Сердобольный механик положил его за станцию управления ГГЭДа (главный гребной электродвигатель) отлёживаться. А когда спохватились, то его там уже не оказалось. Похоже, в последний момент перед отходом он сумел улизнуть. Разбираться было некогда, но без главного моториста в море уходить никак нельзя, и мы опять подошли к пирсу. Командир с комбригом тут же кинулись на охоту и, надо сказать, недолго искали беглецу замену. Их жертвой оказался старый мичман Толя Ермолаев, Саныч, как все его называли, добродушный весельчак, моторист с соседней лодки. На свою беду, он сегодня пришёл на службу пораньше и был отловлен ещё на проходной. Комбриг пообещал сообщить Толиной жене, что тот сегодня домой не придёт, и выдал ему из личных запасов зубную щетку и тюбик пасты.

Саныч вернулся домой через семь месяцев.

Но вот наконец растаяли за кормой сопки промозглого Владивостока, и мы, громыхая дизелями и пугая грозным видом корабли всех вероятных и невероятных противников, следуем в надводном положении на юг в благодатный порт Камрань. Мы – это восемьдесят чумазых подводников и наша дизелюха 641 проекта. Кто не знает, что это за чудо, попробую популярно объяснить.

Большая дизельная подводная лодка проекта 641 – так строго и бюрократически-официально квалифицировалась она по нашей терминологии. По американской – игриво и как-то не очень солидно – «Фокстрот». Но даже с таким названием наша красавица была самая многочисленная в составе ВМФ СССР того времени, самая вооруженная (10 торпедных аппаратов, 32 торпеды, 2 из них – с ядерной боевой частью), самая быстроходная и долгоплавающая (автономность по нормам 90 суток, на практике – гораздо дольше). И, что особенно важно для подводной лодки в боевой обстановке, в подводном положении она была самая малошумная (чем, как бы ни старались, никогда не смогут похвастаться важные атомоходы, даже самые современные).

Был у неё, правда, один недостаток, для кого-то, возможно, не очень существенный, но для экипажа ощутимый и порой даже весьма: лодка была совершенно не приспособлена для жилья. Ежедневно, ежечасно и ежесекундно на своей шкуре каждому из нас приходилось ощущать полное, как говорится, отсутствие какого бы то ни было присутствия элементарных бытовых условий. Зимой в отсеках холодней, чем на улице. В надводном положении при зарядке аккумуляторной батареи, когда дизеля работают на продув, сквозняк, что в аэродинамической трубе, всё живое валит с ног. Летом же, а тем более в тропиках, другая беда – изматывающая жара, так как единственный кондиционер (размером в пол-отсека) в исправном состоянии бывает либо первые полчаса после ремонта, либо… зимой. Ну а ужасающая теснота – как визитная карточка подводных лодок этого типа.

Ощущение такое, что когда лодку строили, никто особо не задумывался, где же здесь будут жить люди. Когда построили, то, слава Богу, сообразили, что сама по себе она ходить не будет, людей же надо где-то размещать, будь они неладны. Но раскинули мозгами, подумали и… ничего переделывать не стали.

– Подводникам не привыкать, разместятся как-нибудь, – так, наверное, и решили.

Таким образом, оказалось, что штатных спальных мест хватает только для шестидесяти процентов личного состава. Очевидно, посчитали, что остальные сорок должны постоянно стоять на вахте или спать стоя.

Конечно, в автономке или на боевой службе, когда нет «пассажиров», места хватает всем. И даже последний «карась» – матрос первого года службы – на торпеде, в трюме ли, но в конце концов обустроит себе достойную лежанку. На кратковременных же выходах – на стрельбы или отработку задач, когда на борт загружается ещё 10–15 штабистов, которым по законам гостеприимства приходится уступать свои обжитые уголки, несладко приходится всем. Именно в такое время особенно актуальными становятся выражения «на флоте бабочек не ловят» и «что такое не везёт и как с ним бороться».

Если же тебе повезло, и, сменившись среди ночи с вахты, пройдя по отсекам, переступая через тела, распластавшиеся прямо на пайолах, ты где-нибудь на третьем ярусе обнаружил свободную койку и упал на неё, то не вставай без крайней необходимости, иначе на твоё место тут же завалится другой такой же ночной бродяга, рыскающий по кораблю в поисках пристанища.

А если не повезло? Что делать, если, сменившись в четыре утра, ты под маты сладко спящих подводников, по их рукам и ногам из конца в конец прошел лодку и не нашел свободного пространства для своего уставшего тела, а спать остаётся меньше трех часов?

Последняя надежда – второй отсек – офицерская кают-компания размером с купе поезда. Но под рёв вытяжного вентилятора на трёх ярусах там уже корчатся шестеро господ офицеров. Свободным остаётся стоящий посередине стол – полметра на полтора. И в чём был – в канадке, шапке-ушанке, в валенках (в отсеке холодно – та самая аэродинамическая труба) – заползаешь на это ложе и выключаешься, не успев коснуться головой его твёрдой поверхности.

– Ну что за ерунда? Почему свет? Какой гад толкает в спину – я же только что лёг! А? Что? Уже семь утра? Пора накрывать на стол?

В глаза бьёт операционный свет (стол кают-компании при необходимости становится и операционным), с тарелками в руках надо мной стоит матрос-вестовой, ожидая, когда освободится место. Очередное утро подводника в море. Позади неприкаянная ночь, впереди – насыщенный день – романтика, мать её!

7

Воспитательные манёвры

По трансляции звучит: «Команде вставать, произвести малую приборку». Ну что ж, надо идти поднимать стадо. Натыкаясь на переборки и клапаны, спросонья злой, как собака, пробираюсь в свой седьмой отсек, командиром которого по боевому расписанию и являюсь я – лейтенант второго года службы, командир торпедной группы. Темно. Со всех сторон слышится сладкое посапывание моряков, забивших, по своему обыкновению, на всё: на корабельный распорядок, на прозвучавшую команду и на вредного лейтенанта, почти их ровесника.

Конечно, можно понять и их: вахты, тревоги, тренировки, приборки – кому это надо? Уж точно не им. Но так уж на флоте повелось, что матросу никогда ничего не надо, и заставить его что-либо сделать, хотя бы даже за собой убрать – почётная обязанность офицера.

Поворачиваю рубильник – глаза щурятся от яркого света, звучат недовольные голоса с предложением оторвать кому-нибудь руки. Начинается вялое шевеление. С подвесных кроватей, развешанных вдоль отсека в три яруса, в узкий полуметровый проход начинают сползать те, кого бедные американцы тогда считали «советской военной угрозой», а дембеля и годки продолжают нежиться. Несколько энергичных фраз с элементами ненормативной лексики, несколько резких движений, сбрасывающих особо заслуженные тела – и койки уже свободны. Остаётся разогнать всех лишних – и можно немного расслабиться, пока шестеро оставшихся своих изображают «малую приборку».

Но не всегда было так просто обуздать свору забуревших годков, желающих жить по своим законам. Если не поставить себя сразу, тут же будешь осёдлан.

Годом ранее был такой случай. Я, ещё молодой лейтенант, переведённый в другой экипаж, заступаю на новом месте дежурным по лодке. Завтра выход в море. На борту, кроме меня, матросы: семеро вахтенных и пятеро оставленных механиком для устранения какой-то неисправности. Остальной личный состав, как и положено при стоянке в базе, отдыхает в казарме на берегу. Обязанность дежурного в этой ситуации проста, но предельно ответственна: не дать стоящей у пирса подводной лодке утонуть или, не дай Бог, сгореть. Это достигается регулярными обходами по всем отсекам с производством замеров, проверок и внесением в вахтенный журнал соответствующих записей. А чтобы бойцы не расслаблялись и были всегда начеку, необходимо сыграть ещё пару учебных тревог по борьбе за живучесть, желательно под утро, когда сон покрепче.

И вот моё первое самостоятельное дежурство по кораблю с новым экипажем. Моряков ещё не то что по фамилиям – в лицо не знаю. Заступили, приняли лодку, всё нормально, только вахтенные как-то странно между собой переглядываются.

Около полуночи я ещё раз прошелся по отсекам. Вроде все в порядке, в трюмах сухо, мерно гудят приборы, которые должны работать, молчат те, которые не должны, люди на местах, пару часов можно и вздремнуть. Наказываю вахтенному центрального поста разбудить меня через два часа и с чувством выполненного долга спокойно засыпаю.

Через два часа меня никто не разбудил, я проснулся сам через три с ощущением, будто что-то не так. Выхожу в центральный пост – пусто! Никого нет! Где вахтенный? Иду по отсекам. Четвёртый, пятый, шестой – пусто! Ни одной живой души. Подводная лодка, этот сложнейший механизм, к тому же с ядерным оружием на борту, брошена на произвол судьбы! Открываю круглую массивную переборочную дверь в седьмой, и всё становится ясно – народ расслабляется.

В узком проходе между шконками стоит длинный раскладной стол. На нём водка, гора продуктов, украденных накануне из провизионки. Несколько «карасей» в углу покорно чистят на закуску картошку. За столом годки в состоянии, когда море уже практически по колено, поворачивают ко мне недовольные физиономии с немым вопросом: «Чего тебе, лейтенант, надо?»

Действительно, а что мне надо? Ну, отдохнут люди, напьются, ну, поиздеваются над молодыми! Лодка брошена? Ну что ж, послужи за них сам, посиди в центральном посту, полазай по трюмам, по аккумуляторным ямам, и, дай Бог, до утра ничего не случится. Только одно «но»: как потом служить с ними дальше?

На вежливое предложение всё убрать и разойтись прозвучал совсем не вежливый отказ с ответным предложением заткнуться и пойти куда-нибудь подальше. Ситуация выходит из-под контроля. Лихорадочно соображаю, что же делать. Самое главное – не потерять лицо и восстановить порядок, поэтому действовать надо агрессивно и решительно. Чтобы не пострадали молодые, отправляю их из отсека. За столом недовольны: кто будет прислуживать? Пьяные голоса предлагают мне не качать права, а сесть с ними и выпить.

Делаю последнюю, уже чисто формальную, попытку решить всё мирно: даю минуту, чтобы прекратить безобразие, всё убрать и разойтись. Но минуты ждать не пришлось. После прозвучавших угроз и витиеватого, состоящего целиком из мата предложения, смысл которого сводился к «а не пойти ли тебе, лейтенант, куда подальше», совершенно неожиданно для себя ударом ноги я опрокинул стол. Посыпались бутылки, зазвенела посуда, и кому-то стало очень обидно, что такой прекрасный вечер приходится так спонтанно завершать.

Первым, источая неподдельную решимость и жутко матерясь, ко мне протиснулся тот, который уже часа два как должен был стоять в центральном посту на вахте. За ним с явно недружественными намерениями двинулись в мою сторону и остальные. На заявление первого: «Ты чо, сука, сделал!? Да я щас тебя урою!» я ответил прямым ударом в челюсть, да так удачно, что до конца свары он под мой кулак больше не попадался, так как всё остальное время бестолково крутил головой, сидя на пайолах и тщетно пытаясь подняться.

Заняв позицию спиной к выходу, я вёл неравную битву с превосходящими силами противника в течение нескольких минут. Благо, что ширина прохода не позволяла навалиться всем разом, а вынуждала подходить под раздачу по одному, строго по очереди. Чувствуя, что правая рука начала уставать, я напоследок уронил в толпу того, который получил первым и наконец-то почти поднялся. Вновь развалившись в узком проходе, он загородил собой дорогу нападающим.

Воспользовавшись передышкой, я выскочил, захлопнул переборочную дверь, а чтобы её невозможно было открыть изнутри, положил на зубья кремальеры болт. Пока там не опомнились, я взлетел на верхнюю палубу и ломом застопорил аварийный люк седьмого отсека, исключив всякую возможность выбраться на свободу и этим путем. В довершение всего снова спустился вниз, полностью обесточил отсек, лишив его света, перекрыл воду и – самое главное – отключил отопление. А так как был январь, то через час температура внутри сравнялась с забортной. Ещё через полчаса все оставшиеся в отсеке протрезвели, и, как изрёк легендарный Сильвер из «Острова сокровищ», «оставшиеся в живых позавидовали мёртвым».

Остаток ночи прошел относительно спокойно. Я сам проверял лодку, спускался в аккумуляторные ямы, включал–выключал вытяжные вентиляторы, делал замеры и всё, что необходимо было делать вахте корабля. Какое-то время по металлу переборочной двери монотонно стучали чем-то железным, но после моего обещания выпустить тех, кто не вымерзнет и доживёт до рассвета, не раньше семи утра, стучать прекратили, наверное, начали собирать в темноте одеяла и прятаться под матрацы, чтобы не замёрзнуть.

Ровно в семь, как и обещал, я подключил все системы жизнеобеспечения, врубил свет и вошел в отсек. Те, кто несколько часов назад хотели меня «урыть», несколько присмирели. Щурясь после полной темноты от яркого света, стуча зубами, они выползали из-под матрацев и груды одеял.

На моё ехидное: «Тут кто-то ещё чем-нибудь недоволен?» ответа не последовало. Только слышалось угрюмое, сосредоточенное сопение.

– Ну а если все довольны, то «кому стоим»? Быстро навести порядок, и через полчаса всем быть на пирсе, на подъём флага!

По прибытии экипажа я, как и положено, по форме доложил командиру, что «во время дежурства происшествий не произошло». При этих словах все мои ночные арестанты, стоявшие тут же в строю, мучимые страхом неминуемой расплаты и, возможно, угрызениями совести, заметно напряглись. Они казались ещё бледнее, чем когда я их освободил из заточения. Зная крутой нрав нашего командира, мудрого воспитателя, ярого приверженца педагогической системы Макаренко, а в прошлом – чемпиона Дальнего Востока по боксу, им было чего бояться.

Но, на их счастье, эта история не получила огласки. Я не стал никому докладывать, а просто в конце дня, перед сменой с вахты, собрал в злополучном отсеке всех имевших к инциденту непосредственное отношение и там доходчиво, не стесняясь в выражениях, объяснил, какие они скоты, с чем все присутствующие тут же с готовностью и согласились. Потом они долго извинялись и просили считать конфликт исчерпанным.

После этого случая все мои распоряжения выполнялись, как и записано в уставе, «беспрекословно, точно и в срок».

8

Что такое «дедовщина» и как с ней бороться

Сейчас только ленивый не тявкнет в сторону офицера и не обвинит его во всех безобразиях, творящихся в армии и на флоте. Обывательское представление о том, что именно офицеры культивируют в казарме дедовщину, прочно засело в головах не только у мамочек из «комитетов солдатских матерей», но и у большинства населения. О том, что это бред, знают все, кто служил, и они же отлично знают, как её, эту самую «дедовщину», искоренить. Этого почему-то не знают только министр нашей обороны и депутаты-законотворцы. Не служили, что ли?

А кто же, собственно, издевается над молодыми солдатами? Кто они – эти абстрактные «деды» и «годки»? Может быть, это какие-то кровожадные монстры из голливудских кинокошмаров или господа офицеры, уставшие от беспросветности гарнизонной службы, бытовой неустроенности и безденежья? Да нет, это те же самые «духи» и «караси», отслужившие год–полтора и дождавшиеся наконец-то своего «звёздного часа». Кто виноват в том, что в звериной натуре человека сидит потребность гноить слабого, унижать безответного?

Так что же делать, как эту заразу искоренить? Отвечаю: очень просто – либо на 100 % профессиональная армия, либо, извините, террор. Не пугайтесь, я никого не призываю ставить к стенке (хотя в определённых случаях это не помешало бы). Для решения проблемы дедовщины достаточно всего лишь дать офицерам больше прав воздействовать на подчинённых. А то что получается? Командиров лишили всего и в угоду иллюзорной демократии отменили почти все меры принуждения. Последним успешным шагом в борьбе чиновников с порядком в вооружённых силах стало упразднение гауптвахты. Сейчас, дойдя до предела и развалив дисциплину в армии окончательно, наконец-то опомнились, но сделали, как это всегда в России бывает, не подумавши и с запасом перестраховавшись. Гауптвахту вроде бы восстановили, но чтобы поместить туда зарвавшегося бойца, командиру надо преодолеть такие препятствия, что проще и действеннее будет банально набить негодяю морду, а потом с чистой совестью самому туда и сесть.

Таким образом, и сегодня у командиров нет реальной возможности для наведения уставного порядка ни методом принуждения, ни методом поощрения. А именно на этом – на «кнуте и прянике» – во все времена строилось руководство любым воинским коллективом. Может быть, наши главные начальники втайне от всего прогрессивного человечества изобрели что-то новое, какие-то более совершенные методы воздействия на подчинённых? Сомневаюсь: «изобрести велосипед» в этом вопросе вряд ли получится. А если нет, то пусть объяснят они командирам, как в таких условиях наказать зарвавшегося «деда» или «годка», не нарушая при этом закон. И как скоро знаменитые своей категоричностью строки Устава «приказ начальника – закон для подчинённого» будут адекватно восприниматься без оговорки «если подчинённый – сам начальник»?

Несколько лет назад на одном из малых кораблей Тихоокеанского флота произошёл такой случай. Молодой офицер запер проштрафившегося матроса в цепной ящик, где тот – назло ему – взял и помер. Был поднят большой шум, офицера заклеймили позором, судили, и сидит он, бедняга, возможно, до сих пор. Конечно, это чудовищно – погиб человек (какой – это другой вопрос), но кто виноват? С точки зрения закона сомнений нет – конечно же, офицер. Но что ему надо было делать в ситуации, когда в дупель пьяный матрос, от безнаказанности уже давно забивший на всё, чистосердечно посылает всех куда подальше, и даже грозит потыкать в лейтенанта ножиком?

Кто-то, очень искушённый в педагогике и демократическом словоблудии, может быть, и утихомирил бы разбушевавшегося отморозка речами, идущими от сердца, но лейтенант по неопытности долго разговаривать не стал, скрутил нахала и от греха подальше поместил до вытрезвления в импровизированный карцер. А куда его надо было девать? Отдельных палат для подобных целей на наших кораблях пока ещё не предусмотрено.

Погода была жаркая, а в карцере, понятно, ещё теплей. То ли денатурат на этот раз оказался особенно ядовитым, то ли с чудовищного похмелья не выдержало на жаре сердце, то ли просто срок ему свой пришёл, но матрос взял и умер. А кто виноват? Правильно, – офицер. И ни в коем случае не те, кто придумывал и принимал эти дебильные законы, полностью лишившие командиров дисциплинарной власти.

Из многовекового опыта флотской службы следует такой вывод: «куда матроса ни целуй, везде у него жопа». Сказано грубо, но метко и на сто процентов верно, ничего не поделаешь, такая уж там анатомия. Также никто из разбирающихся в сути вопроса не будет спорить с тем, что как за бойцом ни следи, он, как та свинья, которая везде грязь найдёт, – если захочет напиться, то изыщет тысячу способов это сделать. Так произошло и у нас ещё при нахождении лодки в родной базе.

Трое матросов, усыпив бдительность своих начальников, смылись в самоволку в город. Там они благополучно привели себя в нетрезвое состояние, попросту – нажрались, и в поисках приключений на свой зад умудрились изнасиловать проститутку. Я этот объект потом видел, сомнений относительно рода её профессиональной деятельности в течение последних лет тридцати не возникало, возникал только вопрос – почему изнасилование? Но грех совать свой нос в чужие дела сердечные. Может быть, там была неразделённая любовь? А может быть, они все втроём пообещали на ней жениться? Но итогом той увеселительной прогулки стало уголовное дело по статье 117 УК РСФСР.

Как всегда, на высоте оказалась наша доблестная милиция. Проявив чудеса смекалки вкупе с принципами дедуктивного метода, пинкертоны из райотдела всего лишь через неделю вышли на этих изощрённых в запутывании своих следов злодеев.

Я не силён в тонкостях оперативно-розыскной деятельности, мне как минёру по образованию проще было бы что-нибудь торпедировать, или уж, на худой конец, взорвать. Но если учесть, что на месте преступления наши идиоты оставили свою подписанную одежду, а именно – ватники с номером войсковой части и с личными бирками на нагрудном кармане, то неделя для распутывания такого сложного дела, бесспорно, – рекордный срок.

В конце концов бойцы эти были арестованы и получили по заслугам. Но, как оказалось, виноваты были не они, а их непосредственные начальники – офицеры, которые не доглядели и не предотвратили. Именно поэтому «нормальные парни, комсомольцы, отличники боевой и политической подготовки парятся сейчас на нарах».

Эту чушь нам два часа втолковывал инструктор политотдела – холёный круглолицый полковник, специально пришедший в экипаж разобраться с офицерами и доказать, что именно в них кроется корень зла.

По виду это был типичный карьерист. В то нелёгкое время стать в тридцать лет полковником можно было либо слетав в космос, либо героически сражаясь на переднем крае идеологического фронта. Исполненный благородного гнева, он метал с трибуны громы и молнии. Сверкая плоскими, как у Берии, стёклами очков, он с высоты своего Олимпа поливал нас грязью.

Было бы не обидно услышать подобные обвинения от командира, комбрига или другого боевого офицера, который если уж и учинит разнос, то за дело, потому как сам во всем знает толк и имеет на это право. Но этот хлыщ!..

И тут на его беду в ленинскую комнату заглянул командир. Должно быть, проходя мимо, он услышал несколько фраз из вдохновенного выступления оратора. Бросив взгляд на наши кислые физиономии, он понял, что здесь происходит форменное «избиение младенцев».

– Ты, полковник, что тут устроил? – начал он почти спокойно.

– Да вот, по заданию начальника политотдела провожу с вашими офицерами беседу, разбор полётов, так сказать, – браво, чуть с вызовом ответил тот. – Дисциплина тут у вас, понимаете, хромает, матросы в самоволки шляются, а офицеры не следят, бездействуют… так сказать… – Предчувствуя недоброе, сбавил он тон.

– А ты, значит, лучший специалист по воспитанию личного состава? – Сверля его глазами, язвительно поинтересовался командир. – Так переходи к нам на лодку, а то что же ты там у себя в штабе прозябаешь? Да и нам здесь прямо ну никак без твоего драгоценного опыта! А мой старпом пусть в политотделе месячишко за тебя балду попинает, может, харю, как у тебя, наест, – с серьёзным видом предложил он.

– Ты вот – целый полковник, – продолжал, закипая, командир, – а вот скажи мне, уважаемый, ты живого матроса, кроме как с трибуны, в глаза-то видел? А в море дальше, чем на рыбалку, на штабном катере выходил?

Не привыкший к такому обращению небожитель из политотдела глубокомысленно молчал, позабыв закрыть рот.

– Да мои офицеры из морей не вылазят, – ревел, уже не сдерживая себя, командир. – Даже сейчас, при стоянке в базе, дома в лучшем случае раз в неделю бывают! Так чему ты их тут пришёл учить, … полковник? Как матросов воспитывать? Да поставь тебя сейчас одного перед строем, так у тебя очки тут же запотеют и штаны промокнут в пять секунд!

Командир громыхал, сотрясая стены ленинской комнаты в течение ещё нескольких минут. Горбачёв, взиравший с портрета на стене, от страха покрылся дополнительными пятнами. Полковник-политотделец в продолжение всего монолога так и стоял с открытым ртом.

– Ну ладно, приятно было поговорить, жаль, что мне некогда, – взяв себя в руки, уже почти ласково подытожил командир. – Продолжай, полковник. Желаю удачи и успехов в работе! – После чего похлопал инструктора по плечу и вышел, оставив его обтекать в полном недоумении. Промямлив что-то невразумительное, поморгав и протерев запотевшие очки, наш воспитатель в расстроенных чувствах убыл в неизвестном направлении. Наверно, побежал жаловаться начальнику политотдела. А мне почему-то вспомнились слышанные где-то слова: «Почему те, кто убеждает, что в жизни всегда есть место подвигу, это самое место обходят стороной?» А действительно, почему?

Прошли годы, нет уже Союза, нет «вдохновляющей и направляющей», но такие же (а может быть, и те же самые) горлопаны-воспитатели и сегодня глобалят в своих московских кабинетах, денно и нощно выдумывая различные инструкции и приказы. Всё борются и борются с этой самой «дедовщиной» проклятой, а воз-то, как говорится, и ныне там. Спуститесь на землю, господа небожители!

9

Некоторые особенности плавания в тропиках и благополучное прибытие в Камрань

Но вернёмся к приятному. Даже в те времена случались события, приятно разнообразившие беспросветную серость трудовых будней моряка-подводника. Как ни странно, самое трудное в морской службе – это не выходы в море, не погружения-всплытия, не тревоги и вахты, не стрельбы и «автономки», а стоянка в родной базе.

Сразу же по приходу лодки из моря экипаж попадает в рутину береговых мероприятий. Свора штабных начальников лезет с бесчисленными проверками, требуют отчёты, планы, конспекты. Всё свободное время тратится на составление никому не нужных бумаг. Дни напролёт береговые наряды, дежурства, патрули, гарнизонные караулы, приборки в казарме и на прилегающей территории, строевые смотры и т.д. и т.п. Только в море можно было ожидать хоть какого-то спокойствия. И это несмотря на вахты, тревоги, тесноту, холод и бытовую неустроенность. А боевая служба на шесть–семь месяцев во Вьетнам воспринималась не иначе, как поездка на курорт за государственный счёт.

И вот всё позади: холод и всепроникающая сырость, неделями не снимаемые свитера и канадки. Остался уже в прошлом и переход в тропиках: духота вонючих отсеков, потные полуголые тела, запрессованные в железную бочку и обитающие там, в тусклом свете забранных в решетки плафонов, среди немыслимого нагромождения железных конструкций. Позади ночи в набитом людьми отсеке, когда, просыпаясь под утро от ощущения необъяснимого дискомфорта, ты несколько минут усиленно дышишь полной грудью и не можешь испытать привычного удовлетворения от вдоха.

По мере нашего планомерного продвижения на юг неумолимо понижался географический градус северной широты, но так же неумолимо и пропорционально ему повышался вполне ощутимый физический градус среды нашего обитания. В пятом и шестом отсеках, дизельном и электромоторном соответственно, температура порой поднималась до шестидесяти, а то и более градусов. Все это в сочетании с неистребимым запахом солярки, перегретого машинного масла, полумраком и оглушительным грохотом трёх двухтысячесильных низкооборотных дизелей со временем всё больше и больше напоминало преисподнюю, а копошащиеся под низкими сводами чумазые мотористы – маленьких старательных чертенят. Вместо положенных четырёх вахтенным у дизелей было разрешено меняться через два часа. При этом заботливый доктор перед заступлением на смену каждому из них выдавал по ампуле нашатырного спирта с тем, чтобы в случае дурноты ампулу можно было раздавить и успеть привести себя в чувство.

Две недели перехода – и мы во Вьетнаме! Чтобы испытать ощущение нашего восторга, достаточно понять, что в то время счастье побывать за границей редко выпадало на долю военных моряков, а особенно подводников, чьи плавания в основном бывали автономными, то есть без заходов в порты.

Настоящие пальмы!!! Невероятный, терпкий, совершенно незнакомый тропический аромат! В феврале – яркое солнце, ультрамариново-синее тёплое море. Эх, нам же за это ещё и деньги будут платить!!!

И вот мы стоим на якоре на внешнем рейде живописной бухты. От громадной горы красно-кирпичного цвета с колючими каменистыми склонами к воде спускается отлогая равнина. Она местами покрыта жестким низкорослым кустарником, местами – красноватыми песчаными россыпями. У подножия, у самой воды белеют одно–двухэтажные строения колониального вида, стыдливо выглядывающие из-под сени кокосовых пальм.

Раннее утро, часов шесть. Только-только рассвело (в тропиках рассвет и закат очень ранние и быстрые, буквально одномоментные). На мостике блаженно жмурятся несколько офицеров, выползших пораньше из духоты «прочного корпуса» под ласковые лучи. Вокруг уже снуют юркие джонки аборигенов в надежде что-нибудь выменять или украсть.

Ждём подхода катера с командиром местного соединения подводных лодок, к которому мы поступаем в подчинение. Данное соединение достойно того, чтобы его отметить особо. Оно – не в пример подобным на Родине – было всегда полностью укомплектовано береговым штатом. Человек двести офицеров и мичманов штаба береговой базы и различных служб, удачно попавших сюда и крепко обосновавшихся благодаря связям в управлении кадров ВМФ, усиленно изображали службу, исправно получали двойные оклады, валюту и непонятно чем здесь занимались. Всё это, впрочем, было бы ничего, если бы в состав этого самого «героического» соединения не входила всего одна-единственная лодка – наша, пришедшая на смену другой такой же, отбывающей завтра во Владивосток после полугодового дежурства. И весь этот старательно раздутый штат, достойный обслуживания целого флота, следующие полгода будет крутиться исключительно вокруг нас!

Кроме кастрированной бригады подводных лодок в Камрани существовали ещё несколько подобного рода оперативных бригад, но уже для разного вида надводных кораблей, со своими командирами в звании не меньше капитана первого ранга, со своими полновесными штабами, службами и прочими атрибутами боевых соединений. Всем этим громоздким хозяйством с общим штатом в несколько тысяч человек руководил седенький маленький старичок-адмирал. Он ездил по базе на своей чёрной «Волге», создавая иллюзию непоколебимой солидности и важности всего здесь происходящего. И ничего, что вся эта масса народа крутилась вокруг пары ржавых буксиров, плавказармы, плавмастерской и иногда заходящих для отстоя и пополнения запасов кораблей, следующих на боевую службу в Индийский океан. Самое главное было – надуть посолиднее щёки и доказать агрессивным империалистам, что и Советский Союз располагает полноценной военной базой в стратегически важном для него регионе.

И вот долгожданный катер доставил нашего нового комбрига – капитана первого ранга, серьёзного мужчину грозного вида и почти двухметрового роста. Лицом он имел сходство с неандертальцем из пятого тома детской энциклопедии, которая в числе прочих полезных книг пылилась на полке в нашей кают-компании. Это лицо было постоянно чем-то озабочено и имело способность выражать на своей грубо сработанной поверхности только два чувства: недовольство и крайнее недовольство. Но начальство, как и Родину, не выбирают. Наши доморощенные острословы тут же окрестили нового комбрига «Бивнем», и уже под этой кличкой он ступил на борт.

Спустившись в центральный пост, наш грозный начальник, ни слова не говоря, прогрохотал по железу до кормы лодки и обратно. Потом, храня столь же значительное молчание и все больше мрачнея, посетил носовые отсеки и вернулся обратно в центральный. Тяжёлым взглядом, от которого съёжился даже пробегавший мимо корабельный кот Батон, Бивень оглядел всех присутствующих, обречённо покачал головой и мрачно изрёк: «Ну что ж, тут есть чем заняться, приступим, пожалуй…». Затем приказал играть тревогу, сниматься с якоря и двигаться к причалу в порт, где, как мы поняли, нас уже очень ждут.

По приходу в базу мы ещё не успели толком пришвартоваться, как на лодку с проверкой хлынула толпа начальников из штаба того самого соединения, командиром которого и являлся Бивень. Как шакалы, дорвавшиеся до добычи, они начали строчить замечания, докладывать о выявленных нарушениях и всячески изображать работу, отрабатывая свой нелёгкий хлеб на чужбине. Результатом их плодотворной деятельности явилось объявление кораблю организационного периода. Для устранения недостатков нам было предписано незамедлительно готовиться к выходу в море. Там встать на якорь и вдали от благоухающего берега и всех его соблазнов, в духоте и сырости две недели ремонтировать механизмы, чистить и красить железо, учиться, тренироваться, готовить документацию, то есть заниматься, как это тогда называлось, организацией службы.

10

Что такое хорошо и что такое плохо, или О том, как «плохо» иногда бывает «хорошо»

Перед отходом на якорь экипажу великодушно были даны два дня для обустройства на новом месте. Строение, где нам предстояло жить следующие полгода, было бы кощунством назвать казармой, особенно если сравнить его с тем убожеством, в котором мы прозябали на Родине. Двухэтажное бело-розовое здание оригинальной архитектуры больше походило на виллу и располагалось на территории базы среди десятка таких же построек. Под стеклянной крышей – внутренний дворик-холл, на уровне второго этажа окружённый ажурной балюстрадой. На неё по периметру холла выходят двери офицерских кают и матросских кубриков. Все жилые помещения снабжены кондиционерами и – самое главное – в кранах постоянно есть вода! Лей сколько хочешь горячую, холодную – и не надо экономить. Данный факт все по достоинству оценили, так как на лодке, откуда мы только что вылезли и куда нас на две недели снова хотели запереть, пресной воды было в обрез, а если и удавалось помыться, то только забортной – холодной и солёной.

Два дня на берегу, в человеческих условиях, погасили романтический пыл и отбили всякую охоту бороздить просторы мирового океана. По этой ли причине, или она сама сломалась – история, как говорится, об этом умалчивает, – но утром третьего дня во время приготовления к двухнедельной ссылке выяснилось, что не работает осушительный насос первого отсека, в просторечии – помпа. Со скоростью света обнадёживающая весть разнеслась по отсекам, сея реальную надежду остаться на берегу на неопределённое время – до её починки. Никто из начальников не взял на себя ответственность отправлять в море лодку с серьёзной неисправностью, тем более – влияющей на живучесть, и мы остались на берегу.

Механики развели неспешный ремонт, и члены нашего экипажа – как и было тогда положено, все поголовно атеисты, – глядя на них, тайно молились о его нескором окончании. Молитвы ли комсомольцев и беспартийных помогли, или то, о чем опять умалчивает история, но после двухнедельного ремонта своими силами выяснилось, что в полевых условиях помпу починить нельзя. Требуется либо доставить её на завод, либо заменить новой. Еще неделя прошла в поисках решения, потом вторая – в согласованиях, в конце концов через месяц с ближайшей оказией из Владивостока на гражданском рефрижераторе, следующим за бананами в Хошимин, к нам приехала новая, в смазке и заводской упаковке, соблазнительно сверкающая деталями из цветного металла драгоценная помпа.

Но этим история не закончилась. Возможно, где-нибудь в Америке или у других каких скучных капиталистов помпу тут же поставили бы на своё место, и не над чем было бы даже посмеяться. У нас же всё не так просто. У нас всё гораздо более непредсказуемо и, следовательно, веселее. Разве возможно, что бы у нас всё получилось сразу? Конечно же, помпа не подошла! Её, весом в несколько тонн, за пять тысяч километров привезли – и не ту!!! Ну, перепутали, с кем не бывает!

Я не слышал красноречивый монолог Бивня, обращённый по этому поводу к офицерам своего штаба, о чём до сих пор очень жалею. Но, по свидетельству очевидцев, рёв был такой, что местные собаки, мирно спавшие на другом конце пирса, в панике подскочили и, поджав хвосты, бежали несколько километров без оглядки, после чего, обессиленные, упали прямо на дороге, где в беспомощном состоянии были подобраны проходившими мимо хунтотами, а затем ими же и съедены. Хотя, может быть, и врут эти самые очевидцы – я не знаю, но тех собак я никогда больше на пирсе не видел.

То ли в результате этого происшествия, то ли из-за того, что наш механик перепугался ещё сильнее тех бедных собак – об этом снова история умалчивает, но на следующий день штатная помпа была уже исправна, причем пригодилась и та, которую накануне доставили из Владивостока.

С этого агрегата стоимостью не менее 100 000 рублей (в тех ещё ценах, когда доллар по официальному курсу стоил 62 копейки) пригодилась и немедленно оказалась снята только одна-единственная копеечная шестерёнка, после чего помпа с почётом была отправлена на вечное хранение на один из многочисленных складов ПМТО. Дальнейшая её судьба неизвестна, но с большой долей вероятности можно утверждать, что там она недолго мозолила глаза начальству, и в скором времени какой-нибудь ворюга-прапорщик продал её по частям за пару сотен долларов аборигенам как цветной металл.

11

Пропавшая экспедиция

Жара… На небе – ни облачка. Вода, как стекло, – штиль. На корпусе от жары пузырится краска. Механик, ступив на палубу в резиновых шлёпанцах, прилип подошвами. Пока стоял, пытаясь оторвать ноги, поджарил пятки. Матерясь, спустился вниз, позвал доктора. Сейчас с обработанными мазью ступнями лежит в своей каюте размером два на полтора и, обливаясь потом, пьёт с доктором спирт.

Спирт – кипяток, в каюте, что в сауне – градусов под семьдесят, но под стол идёт уже вторая бутылка, и дружеский разговор в самом разгаре. Вот они – чудо-богатыри земли русской! Это вам не какой-то там марш-бросок на двадцать километров, здесь здоровье надо иметь, чтобы не окочуриться. Учись, спецназ!

Идет к концу вторая неделя нашей ссылки. Стоим на якоре километрах в пяти от берега. С другой стороны, километрах в трёх, – живописный островок в стиле Баунти, по карте смотрели – Тань называется.

Сегодня воскресенье – законный день отдыха. Весь экипаж, исключая, разумеется, доктора с механиком, которым и так уже хорошо, вылез из душегубки на раскалённую палубу. Чтобы можно было ходить, не рискуя обжечь пятки, из пожарного рожка время от времени на неё и на всех на ней находящихся обрушивается струя забортной воды. Визг, хохот, плеск.

Народ купается, самые смелые ныряют с ограждения рубки. Особым шиком считается, нырнув с одного борта, пройти под килем и вынырнуть возле другого. Я попробовал – впечатляет, только опасно. Есть вероятность при всплытии столкнуться лбом с летящим вниз другим ныряльщиком, который не подозревает, что ты поднимаешься ему навстречу.

Тут же в вечной надежде что-нибудь стащить снуют юркие джонки хунтотов. Боцман в позе Рэмбо с брандспойтом наперевес стоит на ограждении рубки и мощной струёй отгоняет самых отважных.

Считаю необходимым тут же разъяснить читателю суть второй раз появившегося и всё ещё не знакомого ему слова. Хунтотами мы называли, как Вы уже догадались, местных жителей, но не всех, а только тех, которые обитали на полуострове с нами по соседству. Это были здешние рыбаки, промышлявшие в окрестных водах на своих утлых посудинах и военнослужащие из расквартированных неподалёку частей Вьетнамской народной армии. О последних говорили, что их вообще не кормят, а чтобы им легче было добывать пропитание, поселили поближе к русским. Жили они в длинных приземистых сооружениях, издалека похожих на шалаши, с ажурными стенами, частью собранными из железных аэродромных плит, частью из развешанных между столбами драных циновок. Крышей у них считалось переплетение бамбуковых прутьев и ржавой проволоки над головой с наваленными поверх ворохами тростниковой соломы.

Конечно, само по себе слово «хунтот» звучит несколько оскорбительно, по-вьетнамски оно означает плохо, плохой. Но из этого не следует, что мы как-то нехорошо относились к нашим «младшим братьям» и верным союзникам по социалистическому лагерю. Они были отличные ребята, тянули, правда, всё что ни попадя, но это в силу своей патологической склонности и ужасающей бедности. Мы с большим уважением относились к их старым офицерам. Это были те ещё головорезы, которые десяток лет тому назад надрали задницу зажравшимся американцам и заставили их убраться восвояси. Таким образом, «хунтот» в нашем случае было не оскорблением, а скорее синонимом нашего «плохиша» в снисходительной интерпретации. Отсюда же происходило и название весьма важного местного продукта – «хунтотовки» – рисовой водки, малоградусной и чрезвычайно вонючей.

Сейчас уже не вспомнить, кто предложил сплавать на Тань, вторую неделю притягивающий к себе наши заинтересованные взгляды, но идея понравилась. Быстро были надуты две автомобильные камеры, на них погружены акваланги и всё что потяжелей, и вот экспедиция из шести человек, экипированная ластами и масками, собранными со всего экипажа, отправилась в дальнее плавание.

Путь до острова при попутном ветре занял около часа. Сильно тормозили камеры с грузом, которые пришлось тащить за собой на буксире. Вот и остров. Высадившись на его белый песок, истосковавшиеся по твёрдой земле члены экспедиции разбрелись по берегу.

Я и Васёк, командир моторной группы, второй человек нашей электромеханической боевой части (после богатыря-механика, разумеется) и мой закадычный друг, надели акваланги и решили, что пока не остынет спирт, можно немного обследовать прибрежный шельф. Вооружившись за неимением остроги бамбуковой палкой, я начал погружаться по откосу уходящей в глубину скалы. Вася последовал за мной.

Открывающаяся перед стеклом маски картина захватила дух и наполнила душу щенячьим восторгом: это же как в фильмах Кусто, которыми я засматривался в детстве. Но там всё было в чёрно-белом изображении, а здесь – какие цвета, какие краски! Кораллы, куда ни кинь взгляд – белые, розовые, красные. И рыбы: большие, величиной с ласт, и маленькие, как аквариумные, такие же перламутрово-разноцветные и необычные. Всё блестит, живёт, движется! А вода до того прозрачная и вдали такая синяя, что кажется, будто кто-то специально рассыпал вокруг острова несколько мешков ультрамарина.

Вся подводная часть скалы облеплена пятнистыми каури. Оторвав несколько роскошных экземпляров размером с ладонь, мы с Василием продолжаем путь. Метрах в двадцати от уходящей в песок каменной стены новая находка: в расщелине между рифов на гальке лежит прекрасно сохранившийся старинный якорь с обрывком цепи. У меня в голове тут же возник сценарий, как он мог здесь оказаться. Привиделись паруса пиратского брига, «весёлый Роджер», развевающийся на мачте, и жаркая абордажная схватка. Жалко, что якорь забрать никак не получится. Весит килограммов сто, да и куда девать? В люк не влезет, на корпусе закрепить не дадут.

Из норы у подножия небольшого рифа скалит зубы мурена. Вася дразнит её концом ласта, та цепляет и дёргает из стороны в сторону, желая оторвать себе кусок. Представив, что могло быть с рукой, засунь её кто-нибудь сдуру в нору, мне почему-то захотелось поскорее прекратить это знакомство.

Плывём дальше. Глубина метров двадцать, под нами уже песок, какие-то холмики. Ткнул палкой в один из них и от неожиданности чуть не захлебнулся. Холмик снимается с места – и, переливаясь мантией, грациозно, не спеша, в метре от нас проплывает полутораметровый скат. Едва не касаясь меня своими плавниками, он делает круг и гигантской бабочкой в дрожащих лучах косо пробивающегося на глубину солнца растворяется в придонном сумраке, оставляя нас в оцепенении. Воздух на исходе, пора возвращаться на остров.

Тем временем наши оставшиеся на берегу товарищи не сидели без дела. Они наловили рыбы, причём сделали это совершенно оригинальным способом, переданным по наследству экипажем предыдущей лодки: метрах в десяти от берега высыпается специально припасённый пакет с пищевыми отходами, и в течение буквально нескольких секунд поверхность воды начинает закипать сверкающим живым серебром. Тут надо не зевать, а занять на импровизированном плавсредстве устойчивую позицию и за полторы–две минуты обыкновенным сачком наполнить рыбой все захваченные с собой ёмкости.

К нашему возвращению на берегу уже развели костёр, зарядили уху и – насколько это было возможно при температуре моря тридцать градусов – остудили спирт. Время пролетело незаметно. Выпив и закусив, понежившись на белом кварцевом песке, до одурения накупавшись, я стал собираться в обратный путь, рассчитывая за час налегке добраться до лодки и успеть на свою вахту. По прибытии на борт за пару банок тушенки я должен был зафрахтовать хунтотовскую джонку из тех, что дежурят рядом, и отправить её на остров за основным составом нашей экспедиции.

Надев ласты, я взял курс на субмарину, сверкающую антрацитовым глянцем бортов под лучами заходящего солнца где-то, как мне казалось с поверхности воды, у самого горизонта.

12

Между двумя безднами

Первую тревогу я почувствовал, когда через час усиленной работы ластами обнаружил, что проделал не более трети пути.

Течение! Как же я сразу не догадался!?

Взяв в створ береговые ориентиры – остатки старого, ещё от американцев, пирса и развалины каких-то строений, я заметил, что почти не двигаюсь с места, а если перестаю работать ластами, меня тут же начинает относить, причём не в сторону острова, а в открытое море.

Это открытие мне почему-то не очень понравилось. А если учесть, что с наступлением вечера начало стремительно темнеть, что я устал и чужими ластами уже основательно натёр ноги, то не понравилось совсем. Совершенно некстати вспомнился потревоженный мной скат и та зубастая мурена, с которой Вася пытался свести на дне знакомство.

– Какая подо мной сейчас глубина? Метров двести–триста? А, может быть, километр? – Задался я вопросом. И как-то неуютно стало после того, как представил под собой толщу воды в пару трамвайных остановок. В голову полезли непрошеные мысли: – А есть ли здесь акулы? И что делать, если захотят напасть?

Где-то я читал, что акулу при нападении надо бить кулаком в глаз. Но что делать, если сейчас какая-нибудь зубастая тварь сидит прямо подо мной на дне, смотрит на мои беспомощные трепыхания и облизывается в предвкушении неожиданного ужина? Короче, настроение, безоблачное в течение всего дня, этими мыслями было окончательно испорчено.

– Надо успокоиться и взять себя в руки, – сказал я себе. Следуя принципу, что даже в плохом всегда нужно стараться найти что-то хорошее, я начал усиленно думать, что же из этой ситуации можно извлечь положительного. Думал, думал, нещадно напрягая мозги, но на ум ничего позитивного не шло. Даже наоборот, вспомнил, что уже безнадёжно опоздал на вахту и старпом меня за это в порошок сотрёт.

Между тем погас мгновенный закат и, не успел я опомниться, как стало совсем темно. Обессиленный, со стёртыми в кровь ногами, один среди враждебного моря, я упорно продолжал плыть вперёд. Выбиваясь из сил, я отдыхал, лёжа на спине, качаясь на пологих волнах, и вновь обречёно продолжал путь во тьму.

А тем временем над головой совершалось чудо! Казалось, что вселенная решила бесстыдно обнажиться передо мной, являя взору все свои доселе скрытые сокровенные прелести. Вспомнились знаменитые строки Ломоносова:

«Открылась бездна,

                                    звезд полна

Звездам числа нет,

                                   бездне – дна…»

Абсолютная прозрачность воздуха и кромешная темнота вокруг сделали звёздный купол каким-то нереальным. Некоторые звёзды представлялись такими близкими, что хотелось потрогать их рукой. Растворилась граница между морем и небом, казалось, что я сам плыву среди звёзд, проваливаюсь и несусь с бешеной скоростью в манящую, сверкающую глубину. При этом замирало сердце, ощущался неподдельный страх, возникало желание за что-нибудь зацепиться, чтобы предотвратить это сладостное падение.

Куда меня несёт? Где я? С наступлением темноты и с исчезновением в ней берегов я этого определить уже не мог. Оборвалась последняя связь с землёй, остановилось течение времени. Лёжа на спине и качаясь на волнах над одной бездной, я растворился в бесконечности другой. Страх прошёл, мне представилась вся моя ничтожность в этой непостижимой сверкающей глубине.

– Ну и что с того, что весь я такой хороший, умный! – Думалось мне. – Что когда-то учился, прочитал сотни книг и даже на некоторых музыкальных инструментах играю, что я офицер флота, что меня одни боятся, другие уважают… Всё это было где-то там, далеко! А сейчас, здесь, в этой искрящейся чёрной пустыне я уже никто! Сейчас приплывёт зубастое тупое чудовище без единой извилины в мозгу, и ничто не помешает ему перекусить меня пополам, такого всего положительного и важного… Никого, кроме меня, здесь совершенно не интересует, что живу я уже двадцать пять лет и дальше жить хочу! Кого здесь может волновать тот факт, что я вообще существую, что у меня есть душа, мысли, чувства? Что меня где-то ждут, волнуются, любят…

Так и качался я мельчайшей пылинкой среди моря, под куполом бездонной вселенной, среди бесчисленных миров, и, возможно, там бы навсегда и остался, если бы не вспомнил, что моя гибель принесёт горе родным и массу проблем ни в чем не повинным людям. Командир и старпом однозначно будут жестоко наказаны, и на их карьере смело можно будет поставить жирный крест. Но самым неприятным в этой ситуации было бы то, что мой ещё не родившийся, но уже существующий ребенок, никогда не увидит своего отца…

Нет! Со всем этим смириться я никак не мог! Воспитание не позволяло допустить, что бы из-за моей глупости пострадали совершенно невинные люди. Я решил бороться до конца. Не имея возможности ничего изменить в ситуации, я постарался изменить своё отношение к ней. Я огляделся вокруг и на этот раз окружающий мир предстал передо мной в совершенно ином свете.

– Так вот же оно – то хорошее, что можно было найти в сложившейся ситуации! Когда бы я ещё имел возможность один, среди моря, в кромешной темноте, под недоступным и таким близким небом раствориться в этом вызывающем великолепии застывшей вечности?

И вдруг, словно что-то произошло. Я почувствовал на себе взгляд. Кто-то пристально смотрел на меня. Блистающее небо над головой начало непостижимым образом кривиться и выгибаться. У меня перехватило дыхание, и я явственно ощутил присутствие некой высшей силы. Была ли это вызванная переутомлением галлюцинация, или действительно перед моим взором возникло божественное видение, я не знаю, но чёрное небо явило мне расплывчатый туманный силуэт. Это был не тот, иконный растиражированный образ – это был лик неведомого мне Вселенского Творца.

Я впал в странное оцепенение. Меня поглотило ощущение огромности и величия этой до сей поры неизвестной мне космической сущности, пронзило чувство полной растворённости в ней. Трудно сказать, сколько прошло времени, но когда я смог пошевелиться, то сразу почувствовал, что руки и ноги мои налились силой, от усталости и сомнений не осталось и следа. Я уже знал, что и как должен делать и нисколько не сомневался в том, что спасусь.

Я снял и отправил на дно ласты, причинявшие при каждом движении невыносимую боль. Где-то далеко, у самого горизонта, мерцал тусклый огонёк нашей лодки, и во всём мире, куда ни глянь, во все стороны света не было больше ни единого проблеска. Лёжа на спине, размеренно дыша и делая неспешные, но мощные гребки, я двинулся в заветном направлении, дав себе клятву не прекращать работать, пока не окажусь на борту или на берегу. Чтобы не сбиваться с курса, я выбрал пару нависающих надо мной созвездий и сохранял по ним нужное направление. Потеряв счёт времени, я забыл про усталость. Моё тело все искрилось блёстками планктона, а на воде за мной оставался, вспыхивая пятнами и угасая, таинственно переливающийся живой мерцающий след.

– Что сейчас на лодке? Уже несколько часов как началась моя вахта! Что будет? Добрались ли назад остальные?

Всполохами возникали мысли, сменялись новыми, разматывалась вдаль светящаяся дорожка. Летело время, я непрестанно грёб. Огонёк не приближался…

Чтобы не думать, что творится подо мной, и не вспоминать виденное днём на глубине, я начал читать про себя самое длинное произведение, которое знал тогда наизусть – «Евгения Онегина». Как хорошо, что в далекие школьные годы, я, для тренировки памяти, заставил себя его выучить! Благополучно добравшись до конца пятой главы, я только-только вошёл во вкус шестой, как моя голова с деревянным стуком ткнулась во что-то твёрдое.

Чёрный борт вьетнамской джонки!

Вспыхивает тусклый огонёк, недоумевающие и испуганные лица хунтотов вопросительно пялятся на меня. Люди мирно спали в своём утлом жилище на волнах, надеясь ближе к утру незаметно подойти к лодке, отвинтить какую-нибудь гайку или отрезать кусок капронового конца, а тут невесть откуда взявшийся русский чуть не пробил своей пустой головой борт и, ни слова не говоря, лезет из воды к ним на судно!

Выбравшись на палубу, я постарался принять максимально независимый вид, дескать, в том, что в это не совсем подходящее для марафонских заплывов время я оказался посредине моря, ничего удивительного нет. Проплывал мимо, наткнулся, зашел в гости – с кем не бывает. С величайшим трудом обретя равновесие, я встал в полный рост и осмотрелся. Это была типичная азиатская джонка метров семи длиной, узкая, с высоко вздёрнутым носом, с небольшой рубкой на корме и навесом из пальмовых листьев посередине. Меня поразило, что находящиеся на ней люди тут и жили. Под шелестящим навесом в люльке спал грудной ребёнок, рядом на полу, среди сетей и вороха тряпок, мирно посапывали ещё несколько детей постарше. Тут же на палубе находились какие-то приспособления для приготовления пищи, ящик с посудой и что-то из продовольствия.

К счастью, не пришлось долго объяснять, куда мне надо попасть. Уже через минуту, запустив смешной неизвестной конструкции дизелёк, причём подвесной, глава семейства в ожидании заслуженного вознаграждения вёз меня в нужном направлении.

По прибытии я щедро отблагодарил своих спасителей: две канистры драгоценной солярки заняли законное место в неглубоком трюме судёнышка. В дополнение к этому я набил полный вещмешок сгущёнками и тушенками, детям дал по плитке шоколада, а главе семейства – моему спасителю – от избытка чувств… свой телефонный номер во Владивостоке.

И вот я дома, в таком близком, тесном и уже родном уюте своего отсека, куда, честно говоря, уже почти и не надеялся попасть. Как оказалось, в море я провёл почти семь часов, все члены нашей экспедиции давно вернулись на проходящей мимо острова джонке и страшно удивились, узнав, что меня ещё нет. К моменту моего возвращения уже был решён вопрос о том, чтобы с рассветом сниматься с якоря и искать меня по квадратам, но я нашёлся сам, что и явилось поводом собраться в кают-компании всем офицерам, культурно выпить спирта и проговорить до утра о бренности нашей жизни.

13

Можно ли потеряться на подводной лодке

Прошла неделя, и моё небольшое приключение постепенно стало забываться. Я старался не думать о том, что могло со мной произойти, не наткнись я случайно в темноте на судёнышко моих спасителей. Конечно, меня бы долго искали. На базе задействовали бы все способные плавать средства, а может быть, подняли и самолёт, но за ночь я мог оказаться так далеко в открытом море, что всё это было бы уже бессмысленно. В заступничество высших сил, будучи комсомольцем и идейным атеистом, я тогда не особенно верил. Видение, промелькнувшее в моём воспалённом мозгу, я безжалостно списал на усталость. Но всё равно что-то после этого случая осталось в душе недосказанное, что-то смутило её и заставило встрепенуться.

Вернувшись на базу, мы крепко-накрепко привязались к пирсу в надежде, что какое-то время нам наконец-то дадут отдохнуть на берегу, как людям. После швартовки экипаж строем, с личными вещами, весело галдя, отбыл на берег в казарму. На борту остался я, вечный дежурный по лодке (в наказание от старпома за самовольное отбытие в то достопамятное плавание), и, как обычно, десять матросов-вахтенных. И, как всегда, первое моё дежурство по кораблю на новом месте не обошлось без приключения.

Началось с того, что я три часа не мог найти одного из своих верхних вахтенных, то есть того бездельника, который должен с автоматом на пузе стоять у трапа, кричать «стой, кто идёт», и никого на него не пускать. Это только в анекдоте можно быть абсолютно уверенным, что никто и никуда не денется с подводной лодки. Но вот всё, как в анекдоте: подводная лодка, матросы, но девять на месте, а одного нет.

Три часа безуспешных поисков. Лично проверены все закоулки на борту, на карачках обследованы все трюма, аккумуляторные ямы и даже цистерны. Только и осталось, что поискать в кастрюлях да чайниках на камбузе. То, что Кульков не уходил с пирса, я был уверен на сто процентов, так как после отбытия экипажа сам всё время там находился и никого бы мимо себя не пропустил.

Неужели утонул? Едва в моей голове промелькнула эта мысль, как я тут же почувствовал себя неважно: мой матрос с автоматом и тяжеленным подсумком, в котором шестьдесят патронов (которые, кстати, на мне еще и числятся!), поскользнулся на палубе, упал за борт и сейчас лежит, бедняга, на дне. Я уже мысленно вижу тянущиеся ко мне руки его обезумевшей матери, чтобы схватить меня и растерзать. «Не уберёг… Не доглядел… Убийца!» Сорванные погоны, наручники, суд, тюрьма. И только я собрался рвать на голове волосы и пустить себе пулю в лоб, как прибежали двое бойцов, отправленных ранее на поиски пропавшего.

– Нашли? Где? – Задохнулся я от волнения.

– В пирсе! Спит!

Как – спит? Не могу поверить! Там же температура, как в доменной печи. Пирс же весь железный и за день раскалился на солнце чуть ли не докрасна! Да в нём не то что спать – на него смотреть страшно!

Но, как показало дальнейшее разбирательство, Кульков и в самом деле был внутри огнедышащего плавпирса и действительно там спал. И это вам ещё один пример несгибаемого духа, неслыханной выносливости и богатырского здоровья советских моряков.

Несмотря на допрос с пристрастием, для меня так и осталось великой тайной, где же Кулькову удалось найти бутылку вонючей хунтотовки за те полчаса, что прошли после швартовки. Невероятно, но уже через пять минут после заступления на вахту наш герой вместе с ней оказался в раскалённом чреве пирса, вылил всю её себе в глотку и тут же, абсолютно счастливый, упал на гниющие неподалёку в грязи старые матрацы.

В таком неприглядном виде нами и было обнаружено его дымящееся уже туловище. Кульков, сваленный с ног зелёным змием в двух метрах от своего боевого поста, беспечно спал здоровым сном младенца. Что снилось ему, когда, жмурясь в свете направленного в лицо фонаря, он трогательно сопел и сладко причмокивал, прижимая к груди пустую бутылку, – никому не ведомо! Уж не маму ли свою, чуть не разорвавшую меня в недавнем моём кошмаре, видело сейчас это дитя в безмятежных снах?

В том, что Кульков алкаш и скотина, я имел возможность убедиться несколько раньше. Сплавил мне это чудо минёр с соседней лодки, за что я его потом не раз от души «благодарил». Как обычно, перед выходом на боевую службу лодку начинают снаряжать, как говорится, «с миру по нитке». Помимо всего прочего начинается усиленная доукомплектация экипажа личным составом и, как всегда в таких случаях, всяким сбродом. Правильно: какой же командир добровольно отдаст нормальных матросов, а спихнуть по случаю каких-нибудь отморозков – это всегда пожалуйста. Так мы месяц назад и вышли в море с наполовину чужим экипажем, который, как кота в мешке, сами не выбирали.

Как-то на переходе морем во время ежедневного проворачивания оружия и технических средств у меня возникла необходимость промыть кое-какое своё электрооборудование. А чем на флоте обычно оно промывается? Правильно, – тонким слоем спирта. Это когда, замахнув стакан, надо усиленно дышать на обрабатываемую поверхность и тщательно растирать достигающие её пары. Но в те далёкие времена подобного рода высший пилотаж в уходе за вверенной материальной частью я ещё не освоил и был искренне уверен, что весь спирт, выдаваемый для технических нужд, именно на эти нужды и идёт. И никуда больше, упаси Бог! Поэтому когда в один прекрасный день я появился в отсеке с полной кружкой спирта, Кульков, учуявший его дразнящий запах из другого конца помещения, понял, что сейчас произойдёт непоправимое – целая кружка драгоценнейшей жидкости у дурака-лейтенанта будет использована не по назначению и пропадёт самым бездарным образом.

Я тогда ещё не знал о феноменальных способностях Кулькова пить всё, что горит, поэтому, не долго думая, согласился принять его помощь. Прибор, тщетно ожидавший технического обслуживания, находился в узкой щели между лежащими на стеллаже торпедами и ребристым, в кабелях и трубопроводах, левым бортом первого отсека. Добраться до него было возможно только через верх, если каким-нибудь непостижимым образом суметь зацепиться пятками за верхнюю торпеду, что мы и попытались сделать. Сидя на торпеде, я держал Кулькова за ноги, а он, добравшись до прибора, принял у меня для протирания тампон и кружку спирта.

Когда через минуту, почуяв неладное, я вытащил его на поверхность, Кульков оказался в полном порядке, источал на весь отсек неповторимый аромат ретификата, икал и смотрел на меня мутным неузнавающим взглядом. За те несколько секунд, что я держал его за ноги, он, болтаясь вниз головой, умудрился заглотить двести граммов тёплого 96-процентного неразведённого спирта. А после извлечения наверх безапелляционно заявил:

– А теперь делайте со мной, что хотите, – смачно икнул и решительно добавил: – мне всё похеру!

14

«Что делать?», или «Первый сон Веры Павловны»

И вот сейчас, глядя на спящего богатырским сном Кулькова, обнимающего бутылку, я задавал себе извечный российский вопрос: «Что делать?» Как правильно отреагировать на такое вопиющее, надо сказать, нарушение воинской дисциплины? Оставить без последствий нельзя: скотская натура человека, а Кулькова – в особенности, требует обязательного возмездия за совершённое деяние, иначе – бардак и анархия. Кулькову же, как известно, «всё похеру», поэтому я отправил в казарму посыльного с запиской к старпому и предоставил решать проблему «преступления и наказания» вышестоящему начальству.

Пока на берегу принимались судьбоносные для Кулькова решения, он в сумеречном состоянии был извлечён из раскалённого чрева пирса, потом для остужения сброшен в море, выловлен и от греха подальше заперт в гальюне третьего отсека. Я же с чувством выполненного долга принял горизонтальное положение в каюте и наконец-то позволил себе немного расслабиться.

И вот – почти тишина, только монотонный гул работающих приборов. Это невероятно, что рядом со мной никого нет! За последние три месяца я впервые остался один. Никто над ухом не говорит, не хлопают двери, на соседних полках и за переборкой не храпят и не возятся! Никто не мельтешит перед глазами, не лезет с дурацкими вопросами и распоряжениями. Я один! Чтобы понять восторг этого состояния, надо безвылазно просидеть в железной бочке, переполненной людьми, хотя бы месяц.

С этими мыслями под шорох вентилятора, гоняющего по каюте горячий воздух, почти счастливый, я заснул, убаюканный его монотонным гулом.

И снится мне сон. Я – курсант первого курса, отпущен в увольнение. Выхожу за ворота училища. Радостное ощущение беспечности и свободы переполняет всё моё существо. Впереди целый день, и он весь в моём распоряжении! Иду по скверу к остановке автобуса, отдавая честь встречным офицерам и старшекурсникам. Где-то в мозгах, в самой отдалённой извилине, шевелится мысль: «А почему я на первом курсе? – Я ведь уже был на пятом, уже защищал диплом и получал кортик. Я же офицер – почему опять первый курс?»

Отвлёкшись на эти размышления, я не козырнул встречному офицеру, который, заметив это, остановился и неожиданно диким голосом заорал на всю улицу:

– Взять его! Он уже на первом курсе, а честь отдавать так и не научился!

Кто это? Что-то знакомое в облике и интонациях… Да это же Бивень!!!

– Почему самовольно оставили вахту? – Ревёт он на всю улицу. – Почему Вы покинули лодку? Патруль! Взять его и запереть в гальюне третьего отсека!

Кто-то пытается схватить меня за руки, я вырываюсь и бегу. Сзади слышится голос Баранова, моего командира роты в училище:

– Да он вообще антисоветчик, у него в тетради по истории КПСС вместо конспектов переписаны блатные стихи Высоцкого! Его надо срочно исключить из комсомола!

– У него бардак на лодке, вся вахта пьяная, а он здесь разгуливает! – Сквозь топот ног за спиной вторит ему Бивень.

– А меня утопить хотел, столкнул с пирса, потом в гальюне закрыл и не выпускает! – Кому-то жалуется, всхлипывая, Кульков.

– И политзанятия он проводит формально, а политработников дармоедами называет! – Подпевает откуда-то взявшийся замполит.

Топот и крики становятся громче. Меня пытаются схватить, я вырываюсь, бью кулаком, во что-то попадаю… и просыпаюсь.

15

«Преступление и наказание»

Потирая ладонью ушибленный лоб, в каюте стоит озадаченный таким приёмом вахтенный центрального поста и, с опаской глядя на меня, робко докладывает:

– Товарищ лейтенант, там на пирсе старпом! Приказал построить вахту!

– Старпом? Здесь? Уже? – Пытаюсь я сообразить спросонья и, наконец, въехав в обстановку, решительно распоряжаюсь:

– Звони учебную тревогу, «пожар на пирсе», потом бегом по отсекам! Что бы через минуту вся вахта стояла наверху с инструментами и огнетушителями!

Пока подвахтенные в отсеках продирают глаза и, громыхая пожарным скарбом, карабкаются по трапу наверх, у меня есть немного времени познакомить читателя с прибывшим на пирс старпомом. Звали его не совсем обычно – Сергей Гариевич, бойцы за глаза называли - Змей Горыныч или просто Змей. Надо сказать, что офицер и начальник Змей Горыныч был хороший – грамотный, требовательный и, что немаловажно, справедливый. Сколько раз приходилось мне от него терпеть по службе - никогда не ощущал никакого чувства обиды. Человек он также был неплохой. Любил пошутить и был, в общем-то, не злобив. Собачья должность, конечно же, наложила некоторый отпечаток на его характер, но в отношениях с офицерами это не очень сказывалось, а если когда-то и проявлялось, то он сам над собой потом подтрунивал.

Матросы и офицеры старпома уважали, командир ценил и пытался продвинуть по службе: неоднократно делал представление на звание, ходатайствовал о назначении на должность командира строящейся лодки, но все безрезультатно. Старпому нашему вот уже второй год, как задерживали очередное воинское звание. А все потому, что не складывались у него отношения с начальством. Ну не везло Горынычу, хоть ты тресни! То, в ресторане защищая честь мундира, ввяжется в драку с гражданскими, попадет в комендатуру, там поругается с комендантом и загремит суток на десять на гауптвахту. То Чэ Вэ эСа (члена военного совета флота), вице-адмирала, случайно на х… пошлёт. То, просто, совершенно ненароком, на тренировках КБР (корабельного боевого расчета) комбригу на ногу наступит. Да и бурная личная жизнь создавала подчас определенные проблемы.

Как и всякий нормальный человек, старпом имел кое-какие пристрастия. Из двух основных его вредных привычек - водка и женщины, последняя, доставляла наибольшее количество неприятностей. Хоть и было их, привычек этих, не так уж и много, не больше чем у других офицеров корабля, но не везло старпому в этом вопросе. Обладая всеми вторичными половыми признаками мужчины – машиной, квартирой и приличной зарплатой, старпом постоянно попадал в расставленные сети. Будучи совестливым человеком и по-рыцарски честным мужчиной, он  имел несколько старомодные представления о взаимоотношениях со слабым полом. Одного того факта, что женщина доверила ему самое дорогое, что у неё есть - свою честь, было ему достаточным для того, что бы утром считать себя обязанным на ней жениться.

Таким образом, будучи ещё курсантом, он умудрился прослушать марш Мендельсона в официальной обстановке не менее четырёх раз! На пятом курсе хотел было ещё, но командир роты запретил. В настоящее время, в дополнение к тому, что было в училище, он имел ещё трех бывших жен, платил алименты на четырёх детей и похоже останавливаться на этом не собирался. Ходили слухи, что врач-стоматолог с ПМТО, у которой недели две тому назад Горыныч имел неосторожность полечить зубы, уже заказала с оказией из Владивостока свадебное платье, несколько ящиков шампанского и комплект обручальных колец. Для чего всё это ей понадобилось, старпому, вероятно, было известно лучше других.

Между тем я уже карабкаюсь наверх.

Старпом, словно тигр, выпущенный из клетки, нервно мечется по пирсу в предвкушении расправы.

– Товарищ капитан третьего ранга, за время моего дежурства происшествий не произошло, – докладываю я по форме, – за исключением: напился матрос Кульков, заперт мною до вытрезвления. Полчаса назад проверял, дышит!

– Ну что ж, пойдём доставать гада! – Изрёк со зловещей ухмылкой старпом и, не дожидаясь, когда, гремя огнетушителями и путаясь в пожарных шлангах, на пирс выбежит вахта, полез по трапу вниз.

И вот третий отсек, железная дверь импровизированной камеры. За дверью – тишина и неистребимый запах хунтотовки. Открываем. Наш герой, ещё не протрезвевший, но от предчувствия, что его «сейчас будут бить и, возможно, ногами», уже деятельно раскаявшийся, сидит на толчке в мокрой после купания робе и смотрит мутными преданными глазами прямо в душу.

Нависнув горой над готовым вжаться в унитаз Кульковым, старпом минут на десять разразился виртуозной тирадой, в которой иногда, впрочем, попадались и печатные слова. Смысл его оживлённой речи в итоге свёлся к тому, что достали дебилы и дегенераты, алкаши и наркоманы, которым приходится доверять оружие и целый боевой корабль с ядерным, между прочим, оружием на борту. А он, тварь конченная, Кульков, – первейший из них, и в назидание остальным дебилам, дегенератам, алкашам и наркоманам сейчас, как фашист под Сталинградом, он будет расстрелян на торце пирса. После чего, оставив озадаченного Кулькова переваривать захлестнувший его поток информации, старпом хлопнул дверью и, примостившись за столом в кают-компании, застрекотал на печатной машинке, сочиняя по данному случаю специальный приказ.

Вот он. (Орфография и пунктуация оригинала сохранены)

ПРИКАЗ № 98

командира в/ч № 90328

(по личному составу)

01 апреля 19… года п. Камрань

1 апреля сего года матрос Кульков И.Л. в составе дежурно-вахтенной службы подводной лодки заступил на смену вооружённым верхним вахтенным. Из доклада дежурного по ПЛ следует, что приблизительно в 19-30 матрос Кульков с оружием самовольно оставил пост. Силами вахты был организован его поиск. Через три часа матрос Кульков был обнаружен во внутреннем помещении плавпирса пьяным. В результате произведённого разбирательства было установлено, что по приходу ПЛ в базу в 18-30 Кульков путём обмена комплекта рабочего платья, отобранного им у молодого пополнения, приобрёл у местного населения бутылку водки. После заступления на вахту в 19-00 привёл себя в нетрезвое состояние, после чего с оружием в руках оставил пост и, навалив на всё, лёг спать в трюме плавпирса.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Пользуясь особыми полномочиями, даваемыми вышестоящим командованием командирам частей, выполняющих задания Правительства по несению Боевой Службы, за самовольное оставление с оружием в руках поста и за преступную халатность при выполнении своих служебных обязанностей матроса Кулькова расстрелять.

2. Приказ привести в исполнение немедленно на торце пирса.

3. Помощнику командира в/ч 90328 снять матроса Кулькова со всех видов довольствия, организовать доставку тела по месту назначения.

4. Израсходованные боеприпасы списать с лицевого счёта в установленном порядке по акту.

Командир в/ч 90328      Капитан 2 ранга Камбузов Б.А.

В процессе создания данного документа старпом нарочито громко, чтобы слышал Кульков, несколько раз справлялся, достаточно ли у нас патронов к ПМ «для этой сволочи».

– А то в прошлый раз, представляешь, – с негодованием сокрушался он, – на одного урода всю обойму истратил, а он, скотина, оказался живучий, пока я снова ходил за патронами, куда-то сбежал.

Затем с трогательной заботой и участием поинтересовался у Кулькова, куда потом девать его «вонючее туловище»: утопить здесь же у пирса с болванкой в ногах или где-нибудь закопать. После чего поручил мне чистить пистолет, а сам убыл в казарму утвердить приказ у командира и за доктором («при расстреле, – сказал он, – положено»).

Из-за двери слышались судорожные всхлипывания Кулькова. Изобразив на лице максимальную степень участия, я, как мог, старался его успокоить. Командир, мол, приказ может ещё и не подписать, старпом если сейчас опрокинет стакан-другой, то может и промахнуться, пистолет дать осечку, порох в патронах отсыреть… и т.д. и т.п. Кульков слушал мои увещевания, но почему-то совсем не успокаивался.

– Да и вообще, – сжалился я. – Хватит сопли здесь размазывать! Вот тебе бумага и карандаш, пока старпом ходит, пиши на помилование!

Как утопающий цепляется за соломинку, так и Кульков схватился за протянутый ему лист, после чего затих, примостившись возле унитаза, и на его шершавой крышке огрызком карандаша начал кропать какие-то каракули. Минут через десять на свет божий родился следующий документ (оригинальный стиль и орфография здесь также сохранены).

«Камандиру падводной лодки от Кулькова.

Товарищ камандир, я Кульков. Я севодня (зачёркнуто) Меня старпом… приказал (зачёркнуто), приговорил. Я спал, дежурный меня в воду… Прашу помиловать, больше ни буду. Чесно клинусь, водку ни буду… Прашу прастить или в тюрьму,…

Спасибо, Кульков».

Когда в сопровождении доктора вернулся старпом, данный исторический документ уже покоился у меня в нагрудном кармане. Кульков в ожидании своей участи сидел на толчке за дверью гальюна и то всхлипывал, то в голос противно выл. Он полностью поверил в реальность происходящего, и в этом раздавленном, трясущемся существе уже невозможно было узнать наглого, заносчивого «годка», одного из «авторитетов» седьмого отсека.

Между тем он был незамедлительно извлечен из своего убежища, под конвоем давящихся от смеха бойцов выведен наверх и поставлен спиной к воде на торец пирса. Здесь с суровой серьезностью, смакуя каждое слово, старпом начал зачитывать приказ. Протрезвевший Кульков стоял на краю и трясущимися руками зачем-то безуспешно пытался застегнуть на мокрой робе пуговицу.

– Ну что ж, к делу, – возвестил старпом, окончив чтение, и взял у меня пистолет.

– Доктор, намажь ему лоб зелёнкой. Да побольше пятно сделай, побольше…

Насвистывая под нос вариации на тему похоронного марша, он начал демонстративно не спеша снаряжать патронами магазин, потом вогнал его в рукоятку ПМа, снял предохранитель, передёрнул затвор. И тут по сценарию наступила моя очередь.

– Товарищ капитан третьего ранга! Тут Кульков прошение о помиловании написал, не хочет, чтобы его расстреливали. Вот документ, прочитайте!

– Не хочет, говоришь, чтобы расстреливали? Надо же! – Искренне удивился старпом. – Что ж ты молчал? Ну-ка, что тут за каракули? – И с серьезным видом, скрывая предательскую улыбку, вслух зачитал документ, в муках рождённый Кульковым.

– Ну, это же совершенно другое дело, – просиял старпом так, как будто ему только что сообщили о завтрашней демобилизации с досрочной повышенной пенсией – Человек обещает встать на путь исправления. Водку – пишет – не буду, в тюрьму хочу. Хотя туда ему, в общем-то, и дорога! Ну ладно, проявим снисхождение, если присутствующие, конечно, не против.

Присутствующие, включая Кулькова, были не против. Доктор, правда, немного разбухтелся:

– А какого чёрта тогда я среди ночи сюда тащился, мальчика, что ли нашли? Да и зелёнки вон уже сколько на него извёл! Давайте шлёпнем побыстрее, да и спать пойдём!

Пока я пытался разубедить нашего кровожадного доктора, доказывая ему, что любая тварь, даже такая, как Кульков, достойна снисхождения, старпом принял решение:

– Матрос Кульков! – Гаркнул он так, что загудело железо у нас под ногами.

– Я! – Еле слышно пропищал тот.

– Так вот, Кульков, – сбавил тон старпом, – принимая во внимание твоё искреннее раскаяние… Ты же искренне раскаялся? Или опять врёшь, скотина? – Зловеще сверкнул глазами старпом, поигрывая пистолетом.

– Искренне! Искренне! – завизжал Кульков.

– Тогда другое дело, – глубокомысленно изрёк старпом, отдавая мне пистолет. – На, минёр, убери от греха подальше, а то вдруг передумаю.

– Что ж делать с тобой, Кульков, – ума не приложу. Расстрелять – не хочешь… Может, повесить? Вон и доктор головой кивает. Его же из-за тебя среди ночи с постели подняли. Тебе не стыдно Кульков?

– Минёр! – Повернулся старпом в мою сторону, – у тебя верёвка-то нормальная найдётся? Метров пять, я думаю, хватит, – прикинул он, бросив взгляд на Кулькова и изучающее посмотрев на крюк ТПУ (торпедопогрузочное устройство), торчащий на вершине рубки.

– Ну ладно, ладно Кульков, не трепыхайся, накажем немного помягче, – сжалился старпом, заметив, что тот находится уже в состоянии полной готовности к отключению, и тут же неожиданно, так, что все подскочили, громыхнул во всё горло: – Пять суток ареста на гарнизонной гауптвахте! Не слышу ответа! Кульков, мать твою!

– Есть пять суток ареста! – хрипло прошептал Кульков, не веря своим ушам и, гремя костями, рухнул на пирс.

16

Второй сон… с продолжением

Но приключения моего первого дежурства на новом месте этим не закончились. Кульков посредством пары подзатыльников и флакона аммиака в нос был немедленно реанимирован, после чего в сопровождении старпома и доктора убыл в казарму готовиться к завтрашнему перебазированию на местную гауптвахту, в просторечии – на кичу.

Время было уже далеко за полночь. В надежде, что хоть сейчас удастся немного поспать, я спустился вниз. Обессиленный от свалившихся треволнений, добрёл до каюты, упал на свою нижнюю полку и попытался расслабиться. Сделать это было проблематично, так как сие жесткое ложе имело в длину чуть больше полутора метров, поэтому в классическом положении «на спине» голова среднестатистического лежащего с его 170–180 см плотно упиралась в одну стенку, согнутые в коленях ноги – в другую, и над всем этим нависала лежанка второго яруса. Но даже скрюченный в такой позе молодой и растущий организм требовал здорового сна, который на него незамедлительно и обрушился, едва только голова упёрлась в прохладное железо переборки.

И опять снится мне сон: Москва, Красная площадь. Я стою в почётном карауле у входа в мавзолей. На этот раз даже в самой отдалённой извилине моего мозга не возникло никакого сомнения в реальности происходящего. И то, что я стою на посту № 1 в своей видавшей виды синей робе, в чёрной промасленной пилотке, в шлёпанцах на босу ногу и с обшарпанным автоматом наперевес, не вызывает у меня никакого недоумения.

Слева по брусчатке мостовой струится знаменитая очередь. Все люди в ней облачены в водолазное снаряжение: акваланги за спиной, маски на головах. Шлёпая ластами, они медленно продвигаются вперёд, смешно переваливаясь с боку на бок, как пингвины. Группами проходят мимо меня в мавзолей и становятся на борт… бассейна. Затем их старательно пересчитывает уборщица тётя Мотя, ангельского вида бабулька с мегафоном в одной руке и шваброй в другой, крестит и старушечьим надтреснутым голосом кричит в громкоговоритель:

– Всем вниз, срочное погружение! Задраить верхний рубочный люк! Погружаться на глубину сорок метров!

– Есть! – Дружно кричат водолазы, опускают на глаза маски и плашмя валятся вниз. Слышатся смачные шлепки о бетонное дно, звон разбитого стекла и лязг железа. В бассейне нет воды! Но следующая партия уже становится на парапет, баба Мотя пересчитывает счастливчиков, опять кричит в мегафон, и действие повторяется.

– Нырять учатся! – Доходит до меня. – Было же у нас на физподготовке в училище «сухое плавание», когда перед посещением бассейна все ложатся на пузо и, независимо от того, умеют плавать или нет, под руководством инструктора два часа корячатся на полу спортзала, отрабатывая плавательные движения. Вот, видимо, и водолазам тоже устроили тренировки по нырянию, – совершенно успокаиваюсь я.

По Красной площади прогуливаются люди. У всех на рукавах красные повязки с надписью «Патруль». Они ходят, опасливо озираясь по сторонам, отдают честь и проверяют друг у друга документы. Мимо меня под ручку проходит влюблённая парочка. У парня в руке открытый «Строевой Устав Вооружённых Сил СССР». Пригнувшись к розовому ушку возлюбленной, он с обожанием смотрит на неё и упоённо читает свои любимые статьи.

Вдруг мой взгляд привлекает подозрительная фигура. Что-то в ней меня настораживает. Нетвёрдыми шагами по Красной площади движется абсолютно мокрый матрос. Как заправский морской волк, он сжимает в зубах ленточки помятой бескозырки. Пьяный, он еле держится на ногах и, как ребёнок, везущий на верёвочке игрушечный грузовичок, тащит за собой скачущий по брусчатке мостовой легендарный пулемёт «Максим». Иногда он останавливается, достаёт из кармана бушлата бутылку водки, делает глоток, занюхивает рукавом и идёт дальше.

– Да это же Кульков! – Узнаю я знакомый силуэт. – Но его же увёл старпом готовиться на кичу. Как он здесь оказался?

Тем временем Кульков подходит к Лобному месту и начинает на него карабкаться. Матерясь и натужно пыхтя, он тащит за собой громыхающий по ступенькам тяжеленный пулемёт. Взгромоздясь на историческом памятнике, Кульков установил на парапете «Максим», поставил бутылку водки, гранёный стакан и откуда-то взявшуюся красную трибуну с гербом СССР. Потом достал из кармана мятую бумажку, тупо посмотрел на неё, разгладил, перевернул, облокотился на трибуну и пьяным голосом начал читать:

– Приказ номер один! По офицерскому составу. О награждении участников Бородинской битвы 10–16 июля 1812 года! 

- Отхлебнув из бутылки и прокашлявшись, Кульков продолжил: 

За отличные показатели в боевой и политической подготовке, активное участие в художественной самодеятельности подразделения ПРИКАЗЫВАЮ: наградить лейтенанта Крутских Юрия Николаевича, а также фельдмаршала Кутузова Михаила Илларионовича, поручика Ржевского, товарища Бормана Мартина Гансовича и штандартенфюрера Штирлица Максим Максимыча медалью «Молодой гвардеец пятилетки», почётным дипломом ВДНХ СССР, нагрудным знаком «Воин-спортсмен» первой степени и личным именным оружием – по пулемёту системы «Максим» образца 1910 года каждому. После чего… всех расстрелять на торце пирса… Приговор привести в исполнение немедленно… не отходя от кассы!

Окончив чтение, Кульков шумно высморкался в оглашённый приказ, сложил его вчетверо и бережно положил в нагрудный карман. Затем ещё плеснул себе в стакан водки, выпил, икнул и радостно возвестил на всю площадь:

– Всем приговорённым к награждению собраться у кремлёвской стены, встать лицом к стенке и ждать дальнейших распоряжений!

Перед мавзолеем и у трибун начинается какое-то движение. Вот мои любимые актёры Тихонов и Табаков остановились возле меня и в экстазе трясут друг другу руки:

– Поздравляю, Штирлиц, с высокой наградой, поздравляю, дружище, – гнусавит Табаков голосом кота Матроскина, – вот видишь, Родина тебя не забыла… Высокая честь! Какая награда! Какой подарок! И в исполнение привести – здесь, у Кремлёвской стены, в самом центре России! Какая честь! Поздравляю! Заслужил, дружище, заслужил!

Тихонов скромно улыбается и чешет за ухом белого Бима чёрное ухо, прислонившего пятнистой головой к его ноге.

– Ну что ж, пойду, пожалуй, – говорит он, – а то вдруг без меня начнут, неудобно как то… Вас, группенфюррер, прошу передать привет всем нашим, а бедняге Айсману принести мои самые дикие извинения. Ну всё, пошел, не поминайте лихом! – прощается Тихонов.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – ехидно улыбаясь, выныривает из толпы Броневой-Мюллер.

И тут я с ужасом замечаю, что Кульков на трибуне уже заправил ленту с патронами в свой «Максим», лязгнул затвором и хищно водит стволом из стороны в сторону в поисках первой жертвы. Вдруг ствол останавливается, и его чёрный зрачок упирается прямо мне в живот. У меня на груди уже сверкают какие-то побрякушки, а из нагрудного кармана торчит картонка с надписью «Почётный диплом».

Тут до меня доходит, что сейчас наступит конец, произойдёт непоправимое, и срочно надо что-то предпринимать. В панике я вскидываю автомат и, не целясь, начинаю стрелять. Грохот разносится по площади, дым застилает глаза, автомат дёргается в руках, как живой. У моих ног растёт звенящая горка стреляных гильз. Откуда-то доносится обиженный голос Кулькова:

– Он разбил мой боевой стакан! Объявите ему выговор с занесением в грудную клетку!

Когда над Красной площадью рассеялся пороховой дым, среди убитых и раненых Кулькова не оказалось. И тут с криком: «Ты что, душегуб, наделал?!» ко мне подбегает та самая уборщица тётя Мотя и с размаху бьёт шваброй по голове! Я просыпаюсь, в ужасе подскакиваю, стукаюсь о верхнюю полку и ничего не могу сообразить.

17

Сон или реальность?

Я в каюте, сижу на койке и кручу по сторонам ушибленной головой. Перед глазами ещё стоит Кульков со своим идиотским приказом, Штирлиц, пулемёт «Максим», водолазы – бред какой-то! Понемногу я начинаю приходить в себя.

– Приснится же такая чушь! Кульков, сволочь, и тут покоя не даёт, – бормочу я спросонья, вытирая со лба капли холодного пота. В каюте душно, открываю входную дверь, включаю на полную мощность бесполезный здесь вентилятор и опять укладываюсь под упругую струю горячего воздуха. Но едва я кое-как устроился на жёсткой полке в позе парализованного эмбриона, как за бортом что-то громыхнуло.

Оглушительный металлический удар сотряс корпус лодки, словно какой-то монстр огромной кувалдой со всей силой врезал в её борт. От толчка, пробежавшего по железу, моя голова, как мячик, отскочила от переборки.

– Что за чертовщина, этого ещё не хватало! – Обречёно, уже ничему не удивляясь, простонал я, обхватывая обеими руками колоколом гудящую голову. – Опять скотина Кульков что-то натворил! – Мелькает первая попавшаяся мысль!

Через секунду – ещё один звонкий удар бичом резанул по корпусу. Липкий холод, зародившись где-то внутри, наполнил мой измученный организм ощущением непоправимой катастрофы.

– Что это? В нас кто-то врезался? Взрыв? Сдетонировала торпеда в аппарате? Нас подорвали? Но кому мы нужны? – Начинают вяло шевелиться мозги.

– Но если я всё ещё жив, и от удара звенит в ушах, значит, ничего страшного не произошло. Надо срочно осмотреть отсеки и действовать по обстановке!

Спотыкаясь, я выскакиваю из каюты. Снося всё на своём пути, бегу по узкому коридору отсека и вываливаюсь в центральный пост. Слава Богу, тут всё цело! Вахтенный не на шутку испуган. Заикаясь и мыча что-то невразумительное, он пытается воспроизвести какую-то фразу, но, запутавшись в самом начале, оставляет безуспешные попытки довести её до конца. С немым вопросом в преданных глазах «что делать?» он замолкает и ждёт от меня как от признанного и единственного спасителя человечества грамотных и уверенных действий. Ну что ж, вот настала и моя очередь спасать мир от ядерной катастрофы, не всё же Шварцнеггеру отдуваться! Но сколько же можно, четыре часа ночи, дайте же хоть немного поспать!!!

Щёлкая тумблерами «Каштана», начинаю собирать доклады из отсеков. Отовсюду идут успокаивающе однообразные ответы: «первый отсек осмотрен, замечаний нет», «второй…», «пятый…» Доходит очередь до седьмого – тишина!!! Седьмой молчит! Где-то в глубине организма вновь просыпается неприятный холодок. Значит, взрыв произошёл в седьмом! Судя по тому, как меня подбросило и опустило, был он не слабый. Надо выбраться наверх и посмотреть, может быть, там вся корма разворочена!

Объявляю аварийную тревогу. По лодке разносится трезвон колоколов громкого боя, надсадно хрипит ревун. Даю по трансляции команду загерметизировать все отсеки и с нехорошим предчувствием ползу из центрального поста наверх. К моему удивлению, корма на месте! Видимых повреждений корпуса нет!

Блестит, мерцая на ряби воды, кормовой огонь. На противоположной стороне бухты в нежной подсветке луны таинственно серебрятся остроконечные скалы. На их фоне у подножья, у самого уреза воды, клонятся лохматыми макушками к чёрной волне роскошные пальмы. Я стою на мостике, и ветер доносит густой неповторимый аромат тропической ночи. Где-то у корня пирса, возле КПП, маячит одинокий силуэт верхнего вахтенного. Подзываю его к себе и спрашиваю про взрыв. Тот глядит непонимающе и уверяет, что ничего не слышал. Он клянётся, что всё было тихо и спокойно, как на кладбище, только проходил мимо дежурный катер ПДСС (противодиверсионной службы), но он крутанулся и тут же ушел.

От сердца немного отлегло. Что бы ни случилось, но хоть не утонем у пирса! Да и человечеству вроде уже ничего не угрожает: торпеды с ядерным боеприпасом находятся в первом отсеке, а он, слава Богу, цел и невредим. Ну что ж, надо ползти вниз и вскрывать седьмой.

А что может ждать там? Воображение рисует страшные картины: искорёженное железо, размазанные по переборкам тела бойцов. За что это мне, Господи?!!

Взяв для страховки помощника, со всеми предосторожностями подхожу к двери в злополучный седьмой. Трогаю железо переборки. Холодное! Это радует – значит, пожара нет. Открываю межотсечные заслонки трубопроводов вентиляции – давление в норме. Ну что ж, можно открывать дверь. Единственная опасность, которая может нам ещё угрожать – вода в отсеке, если она есть, поэтому дверь начинаем открывать медленно, буквально по миллиметру прокручивая запорное кольцо кремальеры. Течи нет, вода не сочится. Ещё немного – и распахивается круглая металлическая дверь.

И что же? В отсеке по-домашнему спокойно и темно. Где-то в глубине раздаётся задорный храп вахтенного.

– Ах, мать твою…! Ещё один любитель поспать! Раскоряку тебе в задницу!!! Да что же мне с вами, врагами, делать??? – Закипаю я.

Разбуженный негодяй-вахтенный стоит передо мной. Этот друг бескрайних казахстанских степей с такой простой и благозвучной фамилией Аристамбапов уже имел счастье быть упомянутым в нашем повествовании. Внешне он был точной копией очаровательнейшего Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи» и, как нетрудно догадаться, именно так все в экипаже его и называли. Он был не против такого обращения, и так как ни разу в жизни не смотрел знаменитый фильм (!), не мог понять, чем же имя Василий Алибабаевич лучше его собственного Жандарбек Садуевич, но с готовностью на него отзывался, и в итоге половина экипажа была абсолютно уверена, что его именно так и зовут.

И вот, щурясь от света, честно глядя мне в глаза, этот самый Василий Алибабаевич, этот «редиска и нехороший человек» Аллахом и комсомольским билетом клянётся, что всё время был на посту, ни секунды не спал, читал свою любимую книжку – РБЖПЛ-82 (руководство по борьбе за живучесть подводных лодок 1982 года). И так сильно увлёкся, что абсолютно ничего не слышал вокруг.

Эта наивная ложь меня совершенно обезоруживает. На то, чтобы всерьёз разозлиться, уже не остаётся сил. Да и сам этот Василий Алибабаевич – настолько безобидное существо, что рука не поднимается его сколько-нибудь серьёзно наказать. Но не отреагировать нельзя – такова уж нелёгкая судьба командира, и таких хитрецов надо бить их же оружием, чтобы потом неповадно было «включать дурака».

– РБЖ на досуге почитать любишь, находчивый ты наш? – Говорю ласково, но с нажимом. – Ну что ж, похвально, дело нужное, изучай дальше!

Василий Алибабаевич настороженно внимает, не совсем пока еще улавливая направление моей мысли.

– Учи лучше наизусть, авось пригодится. Вот придёт с проверкой какой-нибудь адмирал, а ты ему раз… – и, как по писаному, всё и расскажешь. У адмирала глаз выпадет, глядишь, так и звание внеочередное тебе даст, паёк усиленный или отпуск на Родину. – Матрос смотрит с опаской, слушает с подчёркнутым вниманием и на всякий случай утвердительно кивает.

– Я, Василий Алибабаевич, дурному не научу, ты же знаешь, – продолжаю я по-отечески проникновенно. – Ты пойми, РБЖ – книга, кровью написанная, и знать её наизусть должен каждый уважающий себя подводник, так ведь? – Тот вновь старательно кивает, всем своим видом показывая, насколько сильно он разделяет мои взгляды. – Поэтому учи! Учи дорогой, и пока не выучишь, на берег ни шагу!

Тут интеллигентное лицо Василия Алибабаевича, не ожидавшего такого поворота событий, вытягивается, округляются глаза.

– Сдавать будешь лично мне наизусть все 78 страниц текста! Вопросы есть? – Боец открывает рот с намерением что-то сказать. – Правильно, вопросов нет! – Резко обрываю я. – Успехов в учёбе, но прошу, – смягчив тон, – так сильно больше не напрягайся, а то опять что-нибудь не услышишь!

Отправив Василия Алибабаевича с глаз долой, я вернулся в центральный пост. Голова идёт кругом: что произошло? Что это было? Надо бы разобраться, подумать, но контуженная голова всё ещё плохо соображает.

В очередной раз проверены отсеки, осмотрены трюмы, аккумуляторные ямы, цистерны. Всё на месте, цело и невредимо, везде спокойно и сухо. Прямо полтергейст какой-то. Я чувствую, что начинаю потихоньку сходить с ума. Лодка чуть не развалилась на части, у меня в голове перемешались все мозги, а ни здесь, ни наверху никто ничего не слышал! Погруженный в раздумья, разрываемый тысячами «почему?», пробираюсь к себе в каюту. Спать больше не хочется.

18

Ночные воспоминания и размышления

Монотонно шелестит лопастями трудяга вентилятор, обдувая усталую голову липким горячим воздухом. На протяжении последних полутора месяцев он ни на секунду не останавливался. Более того, в таком режиме он проработал все двести двадцать пять суток нашей боевой службы и только по её окончании, за неделю до отхода в Союз, я его наконец выдернул из розетки, протёр от пыли и, каюсь, двинул хунтотам по бартеру за ящик ихней вонючей хунтотовки.

Я абсолютно уверен, что это чудо советской техники и сегодня, много лет спусти, продолжает исправно служить своим новым хозяевам, день и ночь неутомимо перемешивая липкую духоту их бедной хижины где-то на окраине Сайгона. Возможно даже, что меня там всё ещё помнят, благодарят, искренне желают всех земных благ и каждый новый день начинают с молитвы о моём драгоценном здоровье. Ещё бы – такой вечный двигатель им подогнал!

К сожалению, всего этого ну никак не могу пожелать им я! Даже наоборот. Как-то очень хочется иногда, чтобы тот мой вентилятор у них однажды взорвался, и не меньше, чем водородной бомбой. Чтобы он разнёс на куски тот вонючий сарай, где была произведена дьявольская смесь, и тех подлых хунтотов, которые, клянясь партийным билетом и седой бородой Хо Ши Мина, всучили её мне под видом высококачественной рисовой водки. В итоге получился форменный конфуз, граничащий с катастрофой.

То ли это была тщательно спланированная акция ЦРУ, направленная на вывод из строя офицерской части экипажа самой боевой подводной лодки Советского Тихоокеанского флота, то ли гнусные происки замполита, решившего таким способом раз и навсегда отбить у офицеров охоту к коллективным пьянкам. И хотя ещё царь Пётр говорил, что на флоте пьют не ради пьянства, а ради сплочения коллектива, этот враг нерушимых флотских традиций при каждом удобном случае старался напакостить тому самому коллективу. Что бы это ни было, но следующий день после «отходной» и всю последующую неделю офицерский состав корабля в полном составе провел в очереди у единственного надводного гальюна, где, как в почётном карауле, через каждые пять минут сменяли друг друга на вахте. Этой участи избежал только замполит, который благоразумно не участвовал в мероприятии, что настойчиво наводит на мысль о справедливости именно второго предположения. Оставался непонятным один момент: когда он успел засыпать в водку пурген, если он, конечно, не договорился заранее с хунтотами или вообще не работал всё это время на ЦРУ? И еще. Страшно подумать, насколько бы усугубилась ситуация, и что вообще могло произойти, догадайся кто примешать к пургену еще и снотворное.

Ну ладно, это было потом, а пока шелестит лопастями мой боевой вентилятор, где-то в метре от меня за фанерной переборкой надсадно гудит-надрывается наш суперкондиционер. Супер – ни в коем случае не о его каких-нибудь сверхвозможностях, а только о размере, и ничего более. То, что он работает, особой роли не играет, на атмосфере внутри «прочного корпуса» это никак не отражается. Как бы старательно он ни гудел, температура в отсеках ниже 35 градусов не опускается. Этому чуду советской техники «свернули мозги» ещё на переходе морем, когда во время очередного ремонта благополучно выпустили почти весь фреон, а здесь, в Камрани, это, оказывается, большой дефицит.

Душно! Я прошел несколько шагов по коридору до кают-компании и со всего маху плюхнулся (да простит меня командир) в командирское кресло. Развернув на себя и направив в лицо грибок на трубопроводе корабельной вентиляции, я вновь погрузился в свои нелёгкие размышления.

Помещение кают-компании, как, впрочем, и все остальные не менее замечательные помещения на подводной лодке, явно не соответствовало своему громкому названию. При слове «кают-компания» у романтичного читателя тут же в воображении возникает картина, навеянная фильмами и литературой на морскую тематику: просторный зал с белоснежными занавесками на иллюминаторах, огромный изящно сервированный стол, бильярд в углу или вообще рояль. На подводной лодке, как Вы понимаете, всё немного иначе. Рояля у нас не было: правительство не обеспечило – пожадничало, наверно; не было и бильярда по той же, вероятно, причине. Зато был стол, и на том спасибо. Одновременно разместиться за этим убогим сооружением, даже прижав к рёбрам локти и старательно выдохнув, могли не более шести человек. Но, как мы помним, в экстренных случаях на нём можно было примоститься поспать или даже вырезать кому-нибудь аппендикс в походных условиях.

Бессмысленным взглядом скольжу по корешкам книг на миниатюрной полке через стол от меня и машинально читаю их названия: «Корабельный Устав ВМФ СССР», «Учебник электрика дизельной подводной лодки», «Партийно-политическая работа в воинских подразделениях», «Детская энциклопедия», том пятый, «Юмористический репертуар для самодеятельных коллективов и народных театров». Беру последнюю, начинаю читать. Через минуту становится ясно: ахинея полная. Чушь такая, что даже Петросяну с таким репертуаром было бы стыдно выступать.

– А вот что-то новенькое! – Оживляюсь я и беру увесистый «Справочник полевого хирурга». Интересно! Надо посмотреть, чем это нас тут доктор для самообразования решил побаловать!

Открыв альбом на первой попавшейся странице, и сфокусировав взгляд на глянцевом рисунке, я в ужасе отпрянул. Передо мной на цветной фотографии в натуральную величину зияла какая-то невероятная рана головы. Из-под съехавшей на бок раздробленной теменной кости выпирала и вываливалась наружу сероватая с розовыми прожилками студенистая субстанция. Мозги!

Полистав альбом ещё пару минут и всласть налюбовавшись разваленными черепами, вскрытыми животами и оторванными конечностями, я сделал однозначный вывод: как всё-таки хорошо, что я минёр, а не доктор. Лучше уж с бойцами нянчиться, гайки своими руками крутить да на вахтах ночами не спать, чем такое безобразие ремонтировать.

Перед этим, каюсь, я частенько завидовал нашему корабельному эскулапу: служба – не бей лежачего, ни тебе вахт, ни подчинённого личного состава, обязанности какие-то несерьёзные и расплывчатые. В море вообще делать нечего, знай себе с боку на бок вовремя переворачивайся, чтобы пролежней не было. Осознав это, я брезгливо захлопнул увесистый том и взгромоздил его на место.

19

Доктор Сёма

Справедливости ради должен заметить, что конкретно наш доктор не являлся таким отчаянным бездельником. Звали его Ломакин Семён Петрович, бойцы за глаза именовали Лом, а офицеры уважительно – Сёма Ломов, или Ломович. Он, конечно, мог бы сутками спать и ничего не делать, но его энергичная натура требовала действий. Видом он был, скажем, не очень: маленький, щуплый, голова непропорционально большая, волосы вечно взъерошены, как у первоклассника на перемене. Но характер железный: бойцы при одном виде его трепетали, и даже сам командир старался лишний раз Сёму не трогать.

Ломов никогда не сидел без дела. Он совершенно безвозмездно, то есть исключительно ради самообразования, изучал кораблевождение, устройство лодки, правила связи, радиотехническое вооружение и всякую чепуху, которой нас, будущих командиров, пичкали насильно и сверх меры. Причём штурманские науки Сёма освоил так, что его, бывало, командир брал на сдачу зачёта по КБР (корабельный боевой расчет) вместо штурмана. Дизели, корабельные системы и всю механическую часть доктор знал не хуже механика, он на пузе излазил все трюма вдоль и поперёк и частенько прикрывал меха, когда лодка стояла на ремонте в заводе. Устройство торпедных аппаратов и всё минёрское дело он знал уже лучше меня и на очередных стрельбах постоянно донимал просьбами дать ему «хоть пузырём бабахнуть».

Помимо этого у Сёмы был недюжинный педагогический талант, острый язык, и моряков он драл классически:

– Ну а ты, глист в обмороке, кому тут разлегся? – Обращался он к зазевавшемуся бойцу, который по тревоге решил пришхериться и отлежаться незамеченным за станциями управления ГЭД. – А ну, спирохета бледная, подпрыгнул и быстро по местам разбежался! – С интонацией, не терпящей возражений, командовал Ломов. Сам боец хоть и считал себя авторитетным годком, имеющим право по службе особо уже не напрягаться, но он был худ, бледен и белобрыс, поэтому, не дожидаясь дальнейших уничижительных для своего авторитета эпитетов, срывался с места и бежал куда подальше.

Короче, Сёма наш был не доктор, а старпом дубль два, строгий и самый что ни есть злое...щий. Как только он появился на подводной лодке, бойцы сразу же перестали болеть. Он знал одно абсолютно универсальное средство от всех болезней – клизму, причем объём жидкости, используемой в ней, меньше ведра не признавал. Клизма у Сёмы всегда была заряжена и готова к немедленному применению. Двух первых последовательно обратившихся к нему моряков, можно сказать, пронесло в прямом и переносном смысле. А вот третьему и, как оказалось, последнему пациенту, повезло, мягко говоря, не очень. Им оказался Вася Рожкин, мой торпедист, тварь, надо сказать, конченая, из тех оболдуев, которых перед отходом нам сплавили из других экипажей за ненадобностью. Накануне строевого смотра перед отбытием на боевую службу Рожкин имел глупость обратиться к доктору с такой жалобой:

– Тащ литинант, у меня тут эта… слабость вроде, голова болит, и чё-то ни хрена делать не хочется.

Ну, что тут можно сказать? Жалоба как жалоба, вполне банальная. И хотя у нас каждый второй моряк больной на голову, а делать ничего не хочет вообще каждый первый, но помогать надо всем, клятву Гиппократа пока ещё никто не отменял. Поэтому Сёма отнёсся к жалобе пациента со всей ответственностью.

Опрокинув полстакана спирта и звучно подышав на руки, тщательно их таким образом продезинфицировав, Сёма приступил к делу. Последующие пять минут он старательно обследовал пациента: заглянул ему в рот, несколько раз с интересом выслушал протяжное «А-а-а-а», измерил артериальное давление, температуру, пульс, поковырялся в голове на предмет паразитов и даже постучал молоточком, как это водится, по коленкам. В довершение подробно расспросил, не было ли в семье лиц, злостно страдающих энурезом, не случался ли с кем-нибудь из близких родственников ящур, и, изобразив нешуточную озабоченность, принял единственно верное решение:

– Сюда лечь, штаны снять! А ну быстро давай, нечего тут глаза пучить! Лечить тебя надо срочно! Диарейно-диксурсоидная поликалия! Это тебе не шуточки! Молодец, что сразу пришёл, завтра бы уже поздно было! Да быстрее ты, кишка вонючая, пошевеливайся!

Клизма очутилась в нужном месте так быстро, что пациент не успел пикнуть и даже сказать «ой!». Не успел он опомниться, как оказался заправленным под завязку, да так, что даже в горле что-то забулькало. Таким образом, помощь была оказана вовремя, прямо-таки молниеносно. Спасибо доктору и его универсальному методу излечения случаев махрового шлангизма.

20

Вася Рожкин и замполит

Когда Рожкин осторожно, чтобы не расплескать своё богатое внутреннее содержимое, слез с койки, он понял, что влип. Нет, Вы не подумайте, что с ним сразу же произошло что-то нехорошее. Просто после процедуры наконец-то включились мозги, и резко пришло понимание, что дело его труба. Когда лодка стоит у пирса (а именно так и обстояло тогда дело), на борту обычно закрыты все гальюны. По нужде приходится бегать либо на торец пирса, либо – в тяжелых случаях – в пятиочковый туалет типа сортир метрах в трёхстах на берегу. Еще какое-то время Рожкин мог, хоть и с трудом, контролировать ситуацию, но этого времени оставалось всё меньше, поэтому, не теряя зря драгоценных секунд, он, даже не поблагодарив доктора, стартанул из отсека так, что едва не выпрыгнул из ботинок.

Вполне возможно, что Рожкина бы и пронесло, как его более удачливых предшественников. Возможно, он успел бы донести себя и всё своё дерьмо, что практически одно и тоже, туда, где им было самое место. Но, как мы уже знаем, день этот оказался для Рожкина не совсем удачным.

Выскочив в центральный пост, он чуть не убил дверью замполита. Тот стоял возле входа в отсек и вот уже битый час доставал штурмана каким то очередным своим бредом. Когда зама со всего маху огрела железная дверь, штурман, шепча слова благодарности тому, кто это сделал, поспешил незаметно скрыться, а замполит, быстро повернувшись вокруг своей оси, тут же на свою беду узрел новую жертву. Почему «на свою беду» – станет ясно позже.

– А вот и Рожкин собственной персоной к нам пожаловали! – Радостно воскликнул зам, потирая ушибленное место и расплываясь в сладчайшей улыбке. – А боевой листок Вы, уважаемый, написали? Я, кажется, ещё на прошлой неделе задание давал! Вы что, комсомольские поручения игнорируете? – Продолжал зам, устраивая поудобней свой зад на вертящейся табуретке, с явным настроем на продолжительную беседу. – Я слушаю Вас, Рожкин! Что скажете?

Рожкин стоит, пучит глаза, с ноги на ногу переминается, и уж чуть было не взлетает, а зам оседлал конька, разошёлся и знай своё гнёт:

– Нет, Вы скажите мне, Рожкин! Для Вас что, заместитель командира корабля по политической части – пустое место? Вам наплевать, какие итоги покажет наше подразделение в социалистическом соревновании? А может быть, Вам…

И тут Рожкин не выдерживает. Ни слова не говоря, он поворачивается к заму спиной, сломя голову бежит к трапу и судорожно начинает карабкаться наверх. От такой наглости замполит несколько опешил, растерялся, но ненадолго. С криком:

– Рожкин, стоять! Я Вас ещё не отпускал! – Он тут же решительно кинулся вслед за беглецом в шахту рубочного люка.

И это было его роковой ошибкой.

Очутившись на вертикальном трапе и даже успев сделать несколько поступательных движений, зам вдруг остановился. Сверху раздался характерный звук, на голову что-то тоненько полилось, и вокруг явственно запахло туалетом. Ничего не понимая, зам поднял голову и… Лучше бы он этого не делал!

– Аа-а-а… Рож-ж-жкин!!! Мать твою!!! Су-ука!!!– Только и успел взвизгнуть зам, слетая вниз с трапа. Звучно шмякнувшись на пайолы, он суетливо отполз из–под шахты люка в сторону, матерясь и истерично причитая.

– Какого чёрта? Ублюдок!!! Тварь!!! Да я тебя… Да ты мне!.. – Разорялся зам, истекая на палубу зловонной жижей, безуспешно пытаясь разлепить глаза.

Что было дальше? Да сплошное расстройство, если честно! Негодяй Рожкин, таким образом оконфузившись, куда-то моментально исчез. Его пахучие следы растеклись по полу в ограждении рубки и на палубе, суетливой строчкой миновали пирс, затем по кратчайшему пути пересекли плац и безнадёжно потерялись в зарослях ближайшего кустарника.

Замполит, безбожно матерясь и проклиная всё на свете, побрёл к себе в каюту, сослепу натыкаясь на переборки. В каюте он, кряхтя и разражаясь то и дело неудержимыми потоками брани, переоделся, кое-как обтёрся, вылил на голову флакон «Шипра» и, благоухая непостижимой смесью ароматов, с набитой сумкой через плечо убыл в неизвестном направлении.

Доктор, предвидя возможные в скором времени осложнения со сходом на берег, также вовремя улизнул. Может быть, этим бы всё и закончилось. Вахта быстро бы всё замыла, затёрла, спрыснула одеколоном, и круг пострадавших ограничился бы непосредственными участниками происшествия. Возможно, так бы оно и было, но тут на корабль совершенно невовремя прибыл командир, и, изначально узкий, круг пострадавших весьма ощутимо расширился – до размеров всего экипажа.

Трагизм ситуации усугублял тот факт, что никто на лодке так и не знал, что же произошло. Трое основных действующих лиц: доктор, Рожкин и замполит, как мы помним, скоропостижно покинули корабль, не удосужившись (по понятным причинам) никому ничего объяснить. Вахтенный центрального поста, наблюдавший инцидент со стороны, в ответ на вопросы дежурного по кораблю «откуда говном прёт?» и «что произошло?» нёс какую-то околесицу. Поэтому когда дежурному доложили сверху, что на пирсе появился командир и движется в направлении лодки, тот, стоя в глубокой задумчивости посреди загаженного отсека, мягко говоря, несколько растерялся.

Командир же, едва очутившись в узком лабиринте ограждения рубки, тут же унюхал специфический аромат, и даже кое-куда вляпался. Подоспевший дежурный (слава Богу, им в этот день был не я), волнуясь и запинаясь, попытался изобразить доклад по всей форме, но вышло у него приблизительно следующее:

– Происшествий, товарищ командир, никаких нет, личный состав занимается боевой подготовкой по плану мероприятий. А запах?.. Так это… я ещё сам понять пока не могу… Похоже, какая-то тварь насрала в боевой рубке…

Ой, не хотел бы я быть на месте дежурного в этот момент! Да и на месте командира, честно говоря, не очень. Он, бедняга, после такого доклада на несколько минут потерял дар речи. Так и стояли они молча, пялясь друг на друга: выпучивший глаза командир, и тупо моргающий дежурный.

– Я что-то, бл…, не совсем понял… – Обретя наконец возможность выражать свои мысли, с интересом глянув на дежурного, медленно проговорил командир.

– Я только на полчаса оставил лодку – и что я вижу? Её уже всю засрали? Так, что ли? – Затем, подойдя к шахте люка, брезгливо глянул вниз и с интонацией, не предвещающей ничего хорошего, язвительно поинтересовался: – А там на моё кресло случайно ещё никакая сволочь кучу не навалила?!! – И, словно выйдя из оцепенения, грянул во всё горло:

–Дежурный!!! Развороти твою задницу! Ну что ты вылупился на меня бестолковыми глазами? Что у тебя тут происходит? Чем это ты здесь вообще занимаешься?! – Дежурный, красный, как переходящее почётное знамя, с каплями пота на наморщенном лбу, разводил руками и безуспешно пытался что-то сказать.

– Ну что ты тут встал, как столб обоссанный? Я тебя спрашиваю?! И не хер тут делать удивлённых движений руками! Большой сбор объявляй! Всех вниз! Большую приборку, живо! Где старпом? Нет??? На базе??? Помощник? Помощника ко мне! Тоже нет??? Всех на борт! Запрещаю сход… всех драть… палубу драить… – Неистовствовал командир.

Большая приборка с кратковременными перерывами продолжалась семь дней. Всё это время экипаж в полном составе жил на борту, не было лишь главных действующих лиц: Рожкина и зама. Первый от грандиозного позора подался в бега, а второй, по слухам, усиленно занимался его поисками в окрестных лесах.

Через неделю на трапе и в центральном посту наконец-то перестало вонять. Всё было тщательно отмыто и продезинфицировано. Во всех внутренних помещениях пахло дешёвой парикмахерской: неотвязный парфюмерный дух густо заполнял все отсеки. На бюро вахтенного, в штурманской рубке и во всех закоулках центрального поста стояли открытые флакончики народного одеколона «Сирень».

21

Аромотерапия и ностальгия

С тех самых пор запах сирени у меня стойко ассоциируется с подводной лодкой. Лишь только по весне в палисадниках распускаются эти нежные цветы, как на меня тут же наваливаются воспоминания боевой молодости. Где бы я ни находился, стоит только закрыть глаза, и я уже вижу ряды красных маховиков на колонках аварийного продувания, желтые коробки батарейных автоматов, сплетения электрических кабелей и трубопроводов ВВД над головой. Вновь маячат перед глазами багровые звёзды на крышках торпедных аппаратов и, конечно же, возникает в памяти тот вертикальный трап в шахте боевой рубки, где щедрой рукой нашего химона (специалист-химик) этого одеколона вылито было литров пятьдесят, не меньше.

Несколькими годами позже, когда Вооруженные Силы уже агонизировали и благополучно разваливались, когда бравые адмиралы, вдохновлённые примером своего командующего, растащив и распродав остатки флота, строили себе в центре города у залива шестиэтажные коттеджи террасами, большинство кораблей и подводных лодок были выведены из боевого состава. Они либо стояли в отстое в ожидании продажи китайцам на металлолом, либо проржавевшими тушами валялись на многочисленных кладбищах брошенных кораблей.

Проезжая мимо одной из таких бухт в окрестностях Владивостока, где на отмели догнивали несколько полузатопленных субмарин, я по известным мне признакам среди других подобных узнал её – нашу. Жалкой железной рыбиной беспомощно лежала она на прибрежных камнях, выброшенная из моря каким-то безжалостным великаном. На некогда гладком угольно-чёрном, а ныне облезлом и ржавом корпусе в грязных потёках топлива, в струпьях отвалившейся краски зияли многочисленные раны. Словно вновь предстали перед моими глазами те шокирующе откровенные фотографии из докторского учебника для фронтовых хирургов. Из резаных отверстий в борту (охотники за металлоломом поработали) вскрытыми внутренностями торчали красноватые рёбра шпангоутов, артерии трубопроводов, бурыми оголёнными органами лоснились округлые бока воздушных баллонов.

Влекомый необъяснимой смесью ностальгических чувств, я добрался до этих жалких останков и с трепетом ступил на знакомую ржавую и облупленную палубу. Осторожно, держа в одной руке фонарь, спустился по трапу вниз. Густая тьма обступила меня со всех сторон. Лишь где-то высоко над головой, в горловине рубочного люка, качался ослепительный диск далёкого неба.

И представьте себе! Здесь, среди затхлого букета тяжёлых испарений, в спёртом воздухе замкнутого пространства безошибочно распознавался лёгкий аромат всё той же сирени! Это через столько-то лет! Что ни говори, а умели при социализме делать качественный продукт, и, как видим, не один только автомат Калашникова!

Жёлтый луч бесстрастно вырывал из мрака знакомые очертания отсека, из чулана памяти тонко повеяло чем-то забытым, до боли знакомым и близким. С новой силой нахлынули воспоминания.

– А ведь прошло-то всего ничего: лет пять, и вот уже всё, конец, – печальным откровением промелькнула в голове шальная мысль. – И ничего не осталось от того былого величия, от грозного красавца-корабля, когда-то живого и дышащего, – лишь груда мёртвого железа…

Глядя на это запустение, постороннему человеку трудно было бы поверить, что несколько лет назад тут кипела жизнь. Резко звучали слова команд, круглосуточно горел свет, привычно, как-то уютно и совсем по-домашнему гудели механизмы. И обитали люди…

И тут, как током пронзённый, я почувствовал: подводная лодка, даже такая жалкая и брошенная, – это не груда ржавого железа, это душа – моя и тех, кто когда-то сросся с ней, был её маленьким винтиком и неотъемлемой составной частью!

Пригибаясь, чтобы не удариться головой о сорванные с подволоков, болтающиеся на остатках креплений приборы, осторожно ступая по хрустящему битому стеклу, я прошёл во второй отсек. По обеим сторонам узкого коридора зияли чёрные провалы взломанных рубок и кают. Вокруг царил хаос и запустение. Вездесущие мародёры уже успели поснимать всё, что можно вынести и продать. Массивная деревянная дверь на роликах, ведущая в кают-компанию, была сорвана с направляющих и валялась в коридоре на полу, закрывая лаз в затопленную аккумуляторную яму. Дрожащий луч выхватывал из липкого мрака скошенный к борту пробковый подволок и остатки того многофункционального стола под ним, на котором мне когда-то удавалось так сладко поспать.

На полу лежали рассыпанные стопки отсыревших бумаг. Я нагнулся. В расплывчатом пятне фонаря прыгали машинописные буквы, складывающиеся в знакомые названия: «должностные инструкции», «планы мероприятий», «акты списания», «приказы»…

А вот и что-то знакомое!

Я поднял влажный пожелтевший листок. Вновь повеяло чем-то безвозвратно ушедшим и далёким: я – ещё молодой лейтенант, Вьетнам, порт Камрань, и ещё жива наша подлодка. Этот созданный мной тогда документ я приведу полностью, так как с ним связана одна довольно занимательная история.

«УТВЕРЖДАЮ»

КОМАНДИР ВЧ 90328

КАП. 2 РАНГА_______КАМБУЗОВ

10 ИЮЛЯ 19…г.

п. Камрань

АКТ

списания боеприпасов

Корабельная комиссия в составе: председатель комиссии: старший помощник командира ПЛ капитан-лейтенант Стрюков, члены комиссии: командир БЧ-1 капитан-лейтенант Яшкин, командир БЧ-5 капитан-лейтенант Усов, командир электронавигационной группы лейтенант Ильинский, на основании устного приказа командира корабля произвела проверку по факту утопления верхним вахтенным, матросом Ряхиным боеприпасов и установила:

7 июля сего года матрос Ряхин при заступлении на вахту вооружённым верхним вахтенным, во время проверки наличия патронов в подсумке нечаянно его наклонил, в результате чего за борт выпали два находящихся там магазина с 60 (шестьюдесятью) патронами калибра 5,45 мм. На основании произведённого административного расследования, опроса свидетелей, лиц ДВС, а так же в виду невозможности подъёма утопленных боеприпасов, комиссия постановила: списать с лицевого счёта В/Ч 90328 следующее имущество:

1. 60 (шестьдесят) патронов калибра 5,45 мм.

2. 2 (два) магазина к автомату АКС-74 У.

ОСНОВАНИЕ: материалы административного расследования.

Председатель комиссии: кап. л-т Стрюков

Члены комиссии: кап. л-т Яшкин

кап. л-т Усов

л-т Ильинский.

Возможно, история происхождения данного документа будет представлять для потомков определённый интерес, поэтому рискну и её включить в своё правдивое повествование, тем самым несколько нарушив строгую хронологическую последовательность описываемых событий.

К моменту утопления этих несчастных боеприпасов мы во Вьетнаме пробыли уже месяца три-четыре, давно освоились, почернели от солнца и внешне практически ничем не отличались от местных старожилов. Раза два в месяц мы выходили в море, дня на три–четыре, иногда на неделю. Там погружались, всплывали, что-то отрабатывали, кого-то обеспечивали, условно атаковали, но неизменно возвращались на базу, где и продолжали с ещё большим усердием, каждый в меру индивидуальных способностей, деятельно разлагаться.

К этому времени служба и быт наши на новом месте вошли в колею, когда всё катится как бы само собой, размеренно и монотонно, без происшествий и потрясений. Но кто как, а я без этих происшествий чёртовых почему-то жить не могу, вернее, могу и даже хочу, но они сами откуда-то на меня неожиданно наваливаются. Вот и на этот раз всё так хорошо начиналось…

22

По следам найденного документа

Дежурить по лодке я заступил с субботы на воскресенье, что само по себе, конечно, немного обидно: выходной день, как никак, а тут на вахте приходится прозябать, железо охранять, в «прочном корпусе» париться. Но, с другой стороны, ничего, в общем-то, страшного, даже наоборот. Целый день абсолютной свободы, никого из начальства нет, ни одна вышестоящая морда не заявится права качать, носом тыкать. Все они с утра воскресенья под пальмами на пляже залягут, кто хунтотовку, а кто побогаче – шильцо казённое из заначек достанут. Отдыхать культурно люди будут: выпивать там, закусывать или, кому вообще заняться нечем, – купаться. Да и вахтенные на этот раз подобрались вроде бы вменяемые, молодые, все одного призыва и даже почти не пьющие. Таким образом, предстоящие сутки не предвещали никаких потрясений.

Ночь прошла вполне спокойно. Часов до двух боролся со сном, как лунатик, бродил по пирсу в ожидании проверяющих из штаба. Они взяли моду именно в это время заявляться со своей «неожиданной» проверкой. Никого не дождавшись, я не выдержал ожесточённого поединка с «лохматым» и, потерпев от него сокрушительное поражение, сломался и завалился спать в кают-компании, где и продрых сладко до самого утра, никем не потревоженный.

Ясным воскресным утром, отдохнувший и полный сил, я выполз на освещённый ярким солнцем ходовой мостик и окинул взглядом свои владения. Всё вверенное мне имущество оказалось на месте, цело и невредимо. Я сразу же и безошибочно определил, что лодка за ночь не утонула, пирс и море никуда не делись, да и хунтоты вроде бы ничего не умыкнули.

– Что ещё для счастья надо? Прекрасное утро! Всё отлично! – Беззаботно улыбнулся я, подставил лицо ласковым лучам и потянулся, сладко хрустя «сонными» костями. И тут мой взгляд скользнул по корпусу вдоль борта. В корме, возле стойки якорного огня как-то странно копошились двое моих верхних вахтенных. Стоя раком, склонившись головами к воде, они о чём-то оживлённо переговаривались, с опаской косясь в мою сторону. Я с интересом на них посмотрел и насторожился:

– Что это они там ковыряются? – Заныло в душе нехорошее предчувствие. – А ну-ка, пойду проверю…

– Таа-аащь литина-ант, – жалобно заблеял один из бойцов, лишь только я приблизился к ним. Второй скромно отошёл в сторону, всем своим видом показывая, что он тут ни при чём.

– Таа-аащь литинант, – Продолжал блеять боец, – я тута эта… в туалет хотел, автомат вот сюда положил, а он, этого… соскользнул и того… утонул. Я ничайно, простите, …и подсумок тоже…

Всё моё утреннее умилительно-благостное настроение мигом куда-то улетучилось, в груди неприятно похолодело, и на лбу выступила испарина. Я представил, что может начаться, если об этом узнает командир, комбриг и, не дай Бог, местные особисты. Потеря оружия – это почти что измена Родине! Нас с училища этим накачивали. А потеря оружия подчинённым – ещё более страшный грех, тем более что, завалившись спать, я не оформил надлежащим образом «Журнал приёма–выдачи оружия».

Что-то надо предпринимать, и как можно скорее!

– Сука ты криволапая, Ряхин, – сказал я хлюпающему носом бойцу. – Сколько раз вам, олухам, можно было повторять, что оружие не выпускается из рук ни при каких обстоятельствах! Суши сухари теперь, вместе поедем тачки по Сахалину катать! Лучше бы ты сам утонул, дубина, проблем было бы меньше! – Ряхин безропотно внимал, старательно кивал бритой лопоухой головой, во всём со мной соглашаясь.

Я задумался. Автомат каким-то образом надо доставать. Конечно, самое простое было бы сбросить Ряхина за борт и не вытаскивать, пока автомат не найдёт. Но была вероятность, что потом придётся искать и самого Ряхина. Поэтому данный вариант я отложил про запас.

– Самому надо погружаться! – решительно сказал я себе.

Первым делом я достал швартовый фал – выброску со свинцовым грузом в оплётке на конце, разложил её на палубе и разметил ярким суриком каждый метр. Затем опустил этот импровизированный лот до дна и измерил глубину под бортом. Вышло что-то около пятнадцати метров.

– Не так уж и много, приблизительно высота пятиэтажки, но без акваланга всё равно не обойтись, – сообразил я. – Для страховки Васю надо бы позвать, а то эти бараны и меня, чего доброго, тут утопят!

Послав подвахтенного бойца в казарму за Васей, я вытащил на палубу оба наших корабельных акваланга и замерил давление воздуха в баллонах. Результат оказался неутешительный. Погружаться с ними было никак нельзя: после экспедиции на остров их никто не подзаряжал, поэтому воздуха оставалось в лучшем случае минут на пять, да и то если на дне просто лежать и ничего не делать. Уяснив данное обстоятельство, я призадумался:

– А стоит ли рисковать? Может, всё же доложить командованию? Не тридцать седьмой же год! Не посадят и не расстреляют. Ряхин – тот вообще парой нарядов отделается.

– А мне что будет? Со мной, конечно, посложнее… – Наморщил я лоб, вспомнив о неприятном. – Вот с особистом штабным на той неделе из-за ерунды поругался, а тот обиделся, ходит теперь, нос везде суёт, оперативную информацию, наверное, собирает, Пинкертон долбаный! Да ему сейчас только повод дай к чему придраться, такое дело раздует! Да и замполит в последнее время волком что-то всё смотрит, до всего докапывается, козни строит. Звание на три месяца уже почему-то задерживают. Его, скорее всего, заслуга. Так лейтенантом и до пенсии дослужить можно…

Пришёл Вася. Настоящий друг – никогда не бросит в беде! Вместе мы ещё какое-то время поколдовали над аквалангами и пришли к выводу, что погружаться нельзя однозначно. Я до этого ещё тешил себя какой-то надеждой, но Вася категорично заявил:

– Нельзя! Опасно! – И стал терпеливо объяснять: – Кислородное голодание может наступить незаметно. Вроде чувствуешь себя нормально, ситуация под контролем, никакого дискомфорта не ощущаешь и вдруг раз – и выключился. Пока я тебя наверх достану, трупом уже будешь!

Ещё немного подумали, взвесили все «за» и «против» и решили использовать наш безотказный ИСП. Кто не знает, что это такое, и кому действительно интересно, популярно объясняю. Это индивидуальное снаряжение подводника – гидрокостюм из толстой прорезиненной ткани с тяжеленными бутсами на ногах. Подобное обмундирование когда-то в «доисторические времена» использовали водолазы. Только наше облачение окраску имеет ярко-оранжевую, а на голове вместо бронзового шлема – маска типа противогазной. Сверху на шею хомутом надевается и шлангами соединяется с маской ещё одно безотказное произведение отечественного оборонпрома – ИДА-59 – индивидуальный дыхательный аппарат образца 1959 года.

Всё это имущество по своему прямому назначению должно использоваться исключительно в аварийной обстановке – для выхода подводников на поверхность из затопленной субмарины. Для этого оно в своё время создавалось и придумывалось. Для выполнения же водолазных работ данное снаряжение мало приспособлено, так как массу имеет порядка 50 килограммов, обзор через круглые стёклышки самый что ни есть минимальный, и из-за чугунных стелек в подошвах положение в воде кроме как вертикальное принимать крайне затруднительно. Но делать нечего, проблема не решится сама собой, надо срочно действовать и использовать те средства, которые находятся в данный момент под рукой.

Облачение в ИСП – процесс не из лёгких. С помощью Васи я принялся за это неблагодарное дело. Через специальное отверстие в грудной части комбинезона ногами вперёд влез в его нижнюю часть. Не снимая тапочек, встал ступнями на чугунные стельки безразмерных бутс. Затем нырнул в просторные рукава, набросил на плечи верхнюю половину одеяния и натянул на голову устрашающего вида маску. Вася собрал в гармошку лишнюю ткань на груди, туго скрутил её и тщательно всё загерметизировал, затянув резиновым жгутом. Потом взгромоздил мне на шею хомут ИДА, от тяжести которого я невольно присел, подсоединил к маске дыхательный шланг, открыл клапаны баллонов, переключил дыхание на аппарат и, обвязав по талии страховочным концом, легонько подтолкнул к борту. Всё, к спуску готов!

Словно рыцарь, закованный в тяжёлые латы, я загрохотал по железной палубе и с Васиной и Ряхина помощью благополучно добрался до кормы. Там осторожно, чтобы не удариться о выступы на корпусе и не повредить себя и снаряжение, грузно перекантовался за борт, и море сомкнулась над моей головой.

23

На дне

Путь на дно с перебиранием руками по уходящему вниз водолазному фалу занял минут пять. Конечно, на такую глубину можно было опуститься и гораздо быстрее, но снаряжение моё, а вместе с ним и я не очень-то хотели тонуть. Перед погружением надо было глубоко присесть, комбинезон бы обжался и лишний воздух вышел, но в суете сборов я забыл это сделать, и сейчас имел положительную плавучесть, что сильно препятствовало погружению.

Очутившись на грунте, чтобы не вылететь пробкой на поверхность, я сразу же согнулся и тяжко присел, обхватив колени руками. Зашипел, забулькал над головой воздух, вырвавшийся через специальные клапаны на спине. Устремились кверху зыбкие, переливающиеся, как ртуть, пузыри. Приняв вертикальное положение и наведя в запотевших очках максимально возможную резкость, я решительно выпустил из рук фал и сделал шаг в неизвестность.

Первым делом я обстоятельно осмотрелся. С неровной, вяло колыхающейся поверхности моря на глубину пробивался дрожащий рассеянный свет. Солнечные пряди переливались в толще зеленоватой воды. По гладкому илистому дну с редкими пучками бурых водорослей прыгали тусклые пятна бликов. Наверху, на фоне подёрнутой рябью сверкающей плёнки, допотопными дирижаблями зависли несколько ленивых неповоротливых рыбин. Нежная зелень воды вдали постепенно густела, темнела и становилась совершенно непроницаемой. Я невольно залюбовался нетронутой первобытно-идиллической картиной подводного царства и почти забыл, для чего здесь оказался.

Развернувшись на 180 градусов, я оказался лицом к лицу с реальностью, и перед моим взором открылся совершенно иной вид. Серая волнистая гладь сплошь была завалена мусором. Залежи ржавых труб, арматуры, консервных банок и прочего металлолома покрывали всю площадь предполагаемой зоны поиска. Это походило на средних размеров риф, узкий и длинный, тянущийся к берегу вдоль всего пирса.

– Хватило нескольких лет пребывания здесь русских, чтобы загадить и это райское место! – Печально констатировал я.

Чёрная туша лодки, объёмная и тяжёлая, нависала прямо над моей головой. Было даже как-то неуютно под ней находиться – вдруг сейчас ни с того ни с сего эта громадина опустится и придавит меня всей своей массой! На корпусе хорошо различались прочерченные квадратами сварные швы и технические отверстия в бортах. Благородной бронзой в корме поблёскивали на солнце острые лопасти гребных винтов. Чуть сбоку, на фоне зыбкого неба, виднелось густо обросшее бурыми водорослями необъятное днище плавпирса.

Остановившись у подножия рукотворного рифа, я обозрел участок мрачного ландшафта в наивной надежде сразу же обнаружить злосчастный автомат. Беглого взгляда сквозь запотевшие стёкла очков на это безобразие было достаточно, чтобы осознать всю бессмысленность затеянного мероприятия.

Груды мусора, подёрнутые слоем ила, щетинились во все стороны острыми гранями металлических обрезков, пиками арматурных штырей и ржавой проволоки. Об них можно было запросто распороть ткань гидрокостюма со всеми вытекающими последствиями. Кроме того, при каждой попытке что-нибудь переместить в этой куче или просто при неосторожном движении поднималась непроницаемая стена взбаламученного ила, и видимость падала до нуля. Действовать в такой обстановке можно было только на ощупь, что оказывалось так же малоэффективно: сквозь толстую прорезиненную перчатку трудно было достоверно определить, что находится у тебя под рукой.

Стараясь не «пылить» и избегая резких движений, я принялся за работу. Стоя на карачках, я ощупывал попадающиеся под руку предметы. Иногда я подносил их к глазам, чтобы получше рассмотреть и, не узрев ничего, достойного внимания, откидывал в сторону. В разрывах туч поднятого ила мелькали стайки потревоженных рыб. В основном это были какие-то маленькие синеватые беспокойные существа типа анчоусов. Они вились вокруг меня потревоженным суетливым роем, сверкая серебристыми брюшками и переливаясь на солнце перламутровыми спинками. Своей беспокойной игрой они скрашивали мрачную унылость этого безжизненного пейзажа. Встречались здесь и странные существа вроде наших угрей: сплюснутые с боков, как лента, около метра длиной. Эти уродцы были не такие общительные. Неожиданно появившись из-под какой-нибудь коряги, они тут же уплывали, проворно змеясь между кучами ржавого хлама.

Пару раз мой затуманенный взгляд выхватывал из клубов илистой пыли оскаленные пасти мурен, не очень, как мне казалось, приветливо поглядывающих на меня. Этих опасных соседей я безжалостно изгонял из их логова подвернувшейся под руку и тут же принятой мною на вооружение длинной пароходной кочергой. Вся эта живность, до моего появления благополучно обитающая в развалах рифа, сейчас недоумённо глядела на меня, силясь понять, что надо здесь этому крушащему всё на своём пути бестолковому монстру.

Становилось невыносимо жарко, пот заливал глаза. Влажная ткань комбинезона, обжатого наружным давлением, неприятно прилипала к телу. По спине, груди и ногам стекали противные струйки.

– Что это – пот или морская вода просачивается внутрь?

Ноги в кожаных тапочках были уже по щиколотку мокрые, и вода сочно хлюпала внутри бутс.

– Пота столько быть не может, значит, вода где-то поступает! – Сообразил я. – Но откуда? Неужто продырявил гидрокостюм, или жгутовка ослабла? Что бы то ни было, всё равно пора подниматься!

Прошло уже минут сорок с начала поисков. При такой интенсивной деятельности дыхательная смесь в баллонах уже на исходе. Хотя ИДА-59 и рассчитан часа на два непрерывного использования, но при тяжелой физической работе и температуре окружающей среды выше тридцати градусов весь этот запас можно израсходовать за пятнадцать минут.

А вот и Вася даёт знать, что пора закругляться: дёрнул три раза и натянул трос в ожидании ответа. Пора всплывать, а автомата как не было, так и нет!

На поверхности ярко светит солнце. Привыкшие к полумраку глубины глаза слезятся, и их постоянно приходится щурить. Я подгрёб к корпусу лодки, по штормтрапу неуклюже вскарабкался на её округлый борт, и Вася принялся меня разоблачать.

Грязный, вонючий и потный, я вылез из своего душного кокона. Стянул через голову, отжал под ноги пропитавшуюся потом робу и встал посреди палубы под упругие струи утреннего ветерка. Разгорячённое тело приятно млело, охлаждаемое свежим дыханием океана. Большого желания вновь облачаться в ИСП и опускаться на дно я пока не испытывал, но пока я расслабленно щурился на палубе, заботливый Вася притащил новую ИДАшку и принялся тщательно её проверять. Глядя на эти приготовления, у меня снова что-то неприятно заныло в груди, и забурлила отступившая было обида на Ряхина:

– Опять облачаться в этот презерватив! Да за что мне наказание такое? – Мысленно сокрушался я.

– Ряхин – скотина! Если я и сейчас ничего не найду – пускай сам погружается, помойку эту с места на место перекладывает! Утонет – ну и чёрт с ним! Одним кретином на флоте меньше будет, – поругивался я себе под нос, кидая недобрые взгляды в сторону Ряхина. Тот, словно чувствуя мои нехорошие мысли на его счёт, резко схватился за швабру и принялся сосредоточенно драить палубу, всем своим видом давая понять, что он хороший матрос и флоту ещё очень сильно может пригодиться.

24

Клад

Отдышавшись на пирсе и немного обсохнув в тени под брезентовым пологом, я обречённо полез в свои изрядно уже раскалившиеся на солнце оранжевые доспехи. Возникшую было неуверенность в благополучном исходе мероприятия я быстро поборол, представив маслянистые глазки нашего замполита, с деланным сочувствием глядящие на меня, налитую кровью физиономию Бивня и прищуренный, до самой совести пронизывающий взгляд штабного нашего особиста. Едва только видение это пронеслось в голове, как мне почему-то сразу же захотелось побыстрее залезть в вонючий ИСП и погрузиться в нём куда угодно, хоть в самые недра местной канализации.

Справедливости ради должен заметить, что хоть я и выказывал всем своим видом явное неудовольствие от предстоящего погружения, но всё это было больше напускное. Вопрос, погружаться ещё раз или нет, передо мной уже не стоял. Было одно немаловажное обстоятельство, настойчиво требующее моего скорейшего возвращения назад. Снова очутиться на дне мне было просто необходимо. Причиной тому стала одна очень неожиданная и даже совершенно невероятная находка.

Роясь в многолетних залежах хлама под пирсом, я наткнулся на нечто, весьма меня заинтересовавшее. Подозрительно тяжёлая болванка метровой длины и толщиной с руку показалась мне чем-то очень знакомой.

Ещё во Владивостоке, когда мы стояли на ремонте в заводе, я нашел бесхозный обрезок медного прута килограммов под сорок (и такое случалось в те изобильные социалистическим имуществом благословенные застойные времена). Я чуть не надорвался, пока тащил это сокровище к себе на лодку. Там подальше от посторонних глаз я тщательно пришхерил его в трюме первого отсека.

Через неделю, решив проверить заначку, я разочарованно обнаружил, что меня обокрали. Проведённое минирасследование результатов не дало. Трюмный первого отсека, старший матрос Картабаев Ангар Садыкович, отличник, между прочим, боевой и политической подготовки, к тому же ещё и комсомолец, искренне клялся, что он здесь ни при чём. Он делал настолько невинными свои хитрые глазки, так старательно стремился смотреть мне прямо в глаза, что я ему тут же поверил, и со временем о пропаже почти забыл.

И вот такая находка! Хотя я ещё не был до конца уверен, что обнаруженная болванка действительно моя, но предчувствие настойчиво говорило, что это именно так. Правда оставалось не совсем ясно, как она здесь оказалась, да это было и не столь важно!

Кроме того, мне под руку попались несколько кусков электрического кабеля внушительной толщины и неопределённой длины, концами уходящих в самую глубину мусорного рифа. Всё это я не мог самостоятельно ни вытащить из завалов, ни переместить на поверхность, поэтому, погружаясь во второй раз, тащил за собой несколько грузоподъёмных строп, с помощью которых Вася поднял бы на борт все мои находки.

Если всё обнаруженное бесхозное имущество оказывалось медью, то мы с Василием автоматически становились владельцами огромного (по местным меркам) состояния! Таким образом, на дно меня тянул уже и чисто меркантильный интерес.

Внизу стало заметно светлее. Солнце стояло уже почти в зените. Свободно пробиваясь на глубину, оно золотило морское дно, корпус субмарины и, весело кривясь, дрожало где-то высоко над головой.

За тот час, что я провёл на берегу, илистая взвесь улеглась, и видимость полностью восстановилась. Уже зная, как легко можно нарушить этот хрупкий баланс, я осторожно, почти не дыша, принялся вновь обследовать зону поиска и наметил участки, где пока ещё не ступала моя нога. Напрягая глаза, я пристально всматривался в серые развалы перед собой. Но как ни старался я быть ловким и аккуратным, как ни задерживал дыхание перед каждым движением, невесомые частички ила постепенно вновь сложились в непроницаемые тучи, и видимость упала до нуля. Вновь пришлось мне становиться на карачки, и, склонив голову к самому дну, ползать взад и вперёд вслепую, ощупывая и перебирая попадающиеся под руку предметы.

И вдруг я почувствовал, что держу в руках автомат! Да, ошибки быть не могло: вот ствол, вот рукоятка, вот магазин! Радости моей не было предела. Я вылез из облака пыли, отошел на несколько шагов в сторону и рассмотрел находку. Да, это действительно был он, автомат Калашникова собственной персоной, только какой-то странный. Но так как стёкла моих очков опять сильно запотели, я не обратил на это обстоятельство особого внимания, и, привязав находку к опущенному с борта шкерту, дёрнул Васе, чтобы поднимал.

Покончив с главным делом, которое, собственно говоря, и загнало меня сюда, на глубину, я принялся обвязывать шкертами и ранее обнаруженные ценности: металлическую болванку и пять концов электрокабеля. Обвязав, я три раза дёргал за строп. Вася проворно поднимал груз наверх, натужно скрежеща на палубе торпедопогрузочной лебедкой. Покончив и с этим делом, я ещё раз внимательно осмотрелся и призадумался. Воздуха оставалось минут на двадцать.

– А почему бы не прогуляться по морскому дну, теперь уже просто так, для души? – Подумал я. И не найдя ничего, что могло бы помешать этому мероприятию, решительно двинулся в зеленеющую даль моря, растягивая за спиной страховочный фал.

Стая перламутровых рыбок вновь накинулась на меня, облепила со всех сторон и принялась виться вокруг. Возможно, ярко-оранжевый цвет водолазного снаряжения был тому причиной, или просто я показался им чем-то симпатичен. Безусловно, приятно было такое повышенное внимание местного населения к своей персоне.

Я побрёл от лодки в направлении моря, с интересом поглядывая по сторонам. С удалением от пирса дно становилось всё более чистым и светлым. Закончилась полоса серого ила, и под ногами в солнечных лучах заиграл желтоватый песок. Редкими оазисами возвышались пучки тёмных волнистых водорослей, тянущихся к свету. Словно собака на поводке, не опережая, не отставая, сбоку от меня неотступно следовала какая то любознательная рыбина, тупорылая, чёрная, похожая на пелингаса, не очень большая – около метра длинной.

Осторожно переставляя тяжёлые бутсы, я шагал по песчаному дну. Опасаясь наступить на отдыхающего под слоем песка иглохвостого ската (с которым ранее меня уже сводила судьба в местных водах), я тыкал кочергой в подозрительные холмики и неутомимо продвигался вперёд.

Страховочный фал разматывался всё больше и больше. Отойдя от пирса метров на тридцать, я в недоумении остановился. Впереди, прямо по направлению движения, неясно чернела какая-то объёмная конструкция кубической формы. Возникала дилемма: продолжать движение или возвращаться назад. Воздуха в баллонах оставалось едва на обратный путь, но зуд искателя приключений и исследовательский азарт не позволяли оставить обнаруженный объект неизученным.

Пройдя ещё немного вперёд, я вплотную приблизился к странному сооружению. Им оказался железный куб метров около трёх высотой, густо облепленный ракушкой и опутанный со всех сторон зеленоватыми трубами различного диаметра. Мой намётанный взгляд тут же определил, что за металл может скрываться под слоями благородного окисла цвета настоявшегося купороса.

– Медь!!! – Выдохнул я благоговейно в духоту шлем-маски, и душа моя затрепетала от ощущения неожиданно постигшей нас удачи.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы удостовериться: я нашёл настоящий клад! Медных трубок, заглушек, фланцев, клапанов и прочего добра на данном агрегате было навинчено не меньше тонны! Вот это сюрприз! Спасибо разгильдяю Ряхину!

Странный предмет лежал на грунте с небольшим перекосом на один борт в окружении изогнутых железных балок, похожих на гигантские рёбра динозавра. На ржавой поверхности непонятного механизма явственно различались ряды крупных, с пятикопеечную монету, заклёпок, из чего можно было с уверенностью судить о его возрасте – никак не меньше семидесяти лет. После, в начале тридцатых годов в судостроение повсеместно была внедрена электросварка, и клепаных корпусов больше не делали.

Обойдя таинственный куб со всех сторон, и составив приблизительное мнение о размерах неожиданно настигшего нас богатства, я двинулся в обратный путь. Я горел желанием побыстрее сообщить Васе хорошую новость и немедленно совместными усилиями приступить к разработке золотоносной жилы. Для этого надо было, вооружившись запасом инструментов, вернуться сюда и для начала попытаться открутить что-нибудь ценное.

Весь обратный путь я летел, как на крыльях, распугивая одиночных рыб и не разбирая дороги. В моей голове громоздились грандиозные планы по инвестиции вырученных средств. За те десять минут, что занял обратный путь до пирса, я уже точно знал, какую «французскую» косметику куплю жене в хунтотовской лавке под пальмами. Я также детально определил, какой телевизор встанет дома на смену нашему чёрно-белому «Крыму» и какой марки видик займёт место на полочке возле него. Мой допотопный тяжеловесный бобинник уже уступил место сверкающему двухкассетному «Шарпу», а себя я видел со стороны этаким жутко деловым, облаченным в нечто непостижимо модное, варёно-джинсовое.

Составив этот джентльменский набор типовых желаний молодых людей конца восьмидесятых, я призадумался: на большее фантазии в те времена у меня не хватало. Я с ужасом начал думать, куда же девать остальные деньги, которые – я не сомневался – ещё останутся у меня в немалом количестве. Я вновь принялся оживлённо размышлять, как бы и где безопасно обменять вырученные вьетнамские донги на доллары, как потом контрабандно привезти их в Союз и какому бы надёжному моряку отдать, чтобы тот привёз из Японии праворульную машину.

– А как потом решать проблему рэкета? – Ещё больше озаботился я. – Как уберечь кровью заработанную частную собственность от шакалов, которые тучами вьются возле всех прибывающих из Японии судов? Углубившись в размышления на эту новую животрепещущую тему, я не заметил, как добрёл до пирса.

Но грандиозным планам восторженного идиота не суждено было сбыться. От проблемы куда девать лишние деньги судьба милостиво меня избавила, и, надо сказать, надолго и качественно. Качественно настолько, что до сих пор мне в жизни так и не удалось с данной проблемой столкнуться. Фортуна, слегка поманив обнадёживающей улыбкой, затеплив в душе огонёк надежды, показала в итоге лишь жалкую гримасу и стыдливо увильнула в сторону.

25

Утраченные иллюзии

Судорожно вдыхая остатки воздуха, я всплыл на поверхность и с помощью страхующих меня бойцов шумно взобрался на раскалённую палубу. Скинув под ноги опостылевшую амуницию, испытав лёгкое головокружение от свежего воздуха, я с недоумением уставился на протянутый мне Васей автомат. Ещё там, на глубине, он показался мне каким-то странным, но я не обратил на это внимания. И вот сейчас, держа найденный предмет в руках, я увидел, что рано успокоился. Да, это был автомат, да, Калашникова, но… совершенно не тот!

Наши автоматы, хранящиеся для всяких непредвиденных ситуаций в оружейном сейфе четвёртого отсека в количестве двенадцати штук, один из которых и утопил Ряхин, назывались АКС-74У. Эта аббревиатура подразумевала под собой приблизительно следующее: автомат Калашникова специальный калибра 5,45 мм образца 1974 года, укороченный. В те времена такая модель «Калаша» в вооруженных силах ещё была новинкой и использовалась в основном в ВДВ, спецназе и – ввиду своей миниатюрности – в танковых войсках. Это сейчас на разбитых российских дорогах сидят с ними в засадах наряды гаишников или с видом приблатнённых дембелей шарятся по тёмным улицам городов толпы хамоватых ментов. Скользнув невзначай холодным зрачком ствола по вашему жалкому облику, они снисходительно общаются с вами через губу, старательно проверяя документы в надежде чем-нибудь поживиться.

Найденный же мной автомат был банальный АК-47 калибра 7,62 мм, образца 1947 года, в чём с первого же взгляда нетрудно было убедиться. Сколько лет пролежал он на дне, сказать было трудно, но сохранился неплохо. Скорее всего, это был трофей недавней Американо-вьетнамской войны. На нём полностью отсутствовал заводской номер, что косвенно подтвердило наши предположения. Мы старательно промыли находку пресной водой, насухо протерли, и Вася поместил её отмокать в топливную цистерну.

Разочарование от неудачи с автоматом немного скрасилось после осмотра остальных предметов, поднятых на поверхность и аккуратно разложенных Васей на палубе. Невероятно, но найденный на дне медный прут оказался именно тем, который я когда-то спрятал в трюме первого отсека, и который потом непостижимым образом оттуда испарился. Тогда я был далёк от мысли связывать данное исчезновение и такую невероятную находку с происками сверхъестественных сил, но сегодня отрицать их вмешательство в эту историю не могу.

Я предполагаю, что всё было элементарно просто: злодей Картабаев, обнаружив в трюме мою заначку, тут же её перешхерил и по приходу во Вьетнам попытался поскорее продать. Но вот тут-то и вмешались стоящие на страже справедливости силы высшего разума. Поморгав ночью фонарём и подозвав к борту джонку аборигенов, Картабаев не удержал в руках сорокакилограммовый прут и во имя торжества той самой высшей справедливости благополучно утопил его на глубине пятнадцати метров. А в том, что в итоге прут этот снова оказался у меня, несомненно, присутствует личная заинтересованность кое-кого из высшего руководства небесной канцелярии. Ведь никакой теорией вероятности невозможно объяснить ряд таких чудовищных совпадений!

Пять медных кабелей, тяжелыми десятиметровыми удавами растянувшиеся на палубе, без сомнения, оказались в своё время за бортом в результате приблизительно такой же неприятности. Сейчас они несколько подсластили горечь разочарования от неудачи с автоматом. Но основной клад всё ещё покоился на дне, и именно на него возлагались все мои надежды. С потерей оружия я уже практически смирился: было совершенно нереально найти его в этих завалах. Я старательно отгонял тяжелые мысли о грядущих неприятностях и, позволив себе увлечься суетой по подготовке следующего погружения, полностью доверился судьбе.

Решили, что в этот раз на дно отправится Вася – он очень загорелся взглянуть на всё своими глазами. Мне же надо было отдышаться, подкрепиться и немного передохнуть. Собрав необходимые для работы на глубине инструменты: гаечные ключи, ножовку по металлу, зубило и молоток, мы вновь приступили к нелёгкому процессу облачения в ИСП, только на этот раз в роли помощника выступал я.

Когда всё было готово, и Вася предстал передо мной оранжевым марсианином в полной красе, я ещё раз указал ему направление движения, помог аккуратно перевалиться за борт, дождался, когда его голова скроется под водой и начал медленно потравливать страховочный конец.

Вася пробыл на глубине минут сорок, в течение которых я самым бесстыдным образом предавался низменным и корыстным мечтам, недостойным высокого звания комсомольца. Страховка, оборудованная мной из швартового линя, размоталась уже метров на пятьдесят. Через каждую пару минут я легонько за неё дёргал, получив ответ, успокаивался и продолжал громоздить в уме воздушные замки.

Солнце немилосердно пекло. Огненный шар бессмысленно источал на землю потоки губительного ультрафиолета и висел уже над самой головой. От корпуса лодки поднимался нестерпимый жар. Остро пахло морем. Терпкий аромат берега перемешивался с запахом железа и перегретой краски. Вдали, за раскалённым пирсом, за желтеющей в окаймлении пены полоской прибрежного песка, за частоколом косматых пальм, кривились, словно пустынные миражи, зависшие над землёй розоватые строения базы. Рябь на поверхности моря вспыхивала россыпью ослепительных искр. На противоположной стороне залива, раскинувшегося передо мной гигантской пылающей чашей, плавились в зыбкой дымке массивные, зазубренные по краям красноватые горы. Утренняя свежесть бесследно растворилась в стоячем мареве июльского дня. Время неуклонно бежало к полудню.

Когда Васина оранжевая голова появилась на поверхности, у меня возникло смутное подозрение, что ничего из задуманного выполнить ему не удалось. Подняв на палубу импровизированный контейнер для сбора добытых ценностей, я с разочарованием обнаружил в нём всё те же наши инструменты, пару хлипких медных трубочек и – что бы вы подумали! – винтовку!

Да, этот день преподносил нам сюрпризы один за другим! Это была американская автоматическая винтовка М-16 времён всё той же Вьетнамской войны. Все дюралевые детали были настолько окислены, что, очутившись на воздухе, сразу же рассыпались в порошок. Целыми остались пластмассовое ложе, приклад и облепленный бесформенной грудой окислов ствол. Никакой ценности эта потерявшая товарный вид и не подлежащая реставрации находка уже не имела, и я без сожаления отбросил её в сторону.

Между тем, выбравшись на палубу, разоблачившись и немного отдышавшись, Вася сообщил буквально следующее.

– Это паровая машина какого-то старинного парохода! Правда! Как механик тебе говорю. Изогнутые балки вокруг – шпангоуты. Деревянная обшивка сгнила, но кругом валяется много разных железяк: кнехты, клюзы, блоки… Я там рядом ещё и якорь нашёл. Из песка торчит, не видел, что ли? – Выпалил Вася на одном дыхании. Он был очень возбуждён и не находил себе места на палубе.

– Ну а медь, – скромно поинтересовался я, – это что – всё? – И покрутил в руке тоненькую зелёную трубочку.

– Да нет! Меди там полно, но одному работать невозможно, помощник нужен. Я только приноровлюсь, ключ на гайку накину, за подрывником полезу, и всё падает. Два ключа потерял. Да и гайки очень уж туго затянуты. Тянул, тянул, так ни одной и не отдал, прикипели сильно… – виновато поглядывая на меня, отчитывался Вася.

– Ножовкой начал работать – тоже бесполезно, – продолжал он. – Полчаса пилил, пилил… Жарища такая – чуть не сдох! Вспотел так, что думал – захлебнусь, а даже до половины трубки не допилил. То ли медь там какая-то калёная, то ли ножовка тупая – не знаю… Да и не удобно там, хрен куда подлезешь! – Вася в сердцах сплюнул через плечо за борт, неопределённо выругался и тоскливо окинул взглядом лодку, пирс и сверкающие воды залива.

Чего-чего, а такого конфуза я предвидеть не мог. До меня как-то сразу не дошло, что выполнить задуманное даже на воздухе – очень тяжёлый труд. Медные дюймовые трубы, качественно притянутые к фланцам медными же гайками лет сто пятьдесят тому назад, сейчас и на заводе не так то просто открутить. Под водой же, в громоздком неуклюжем снаряжении, не имея ни нормального обзора, ни точки опоры, это вообще нереально. Пытаться отпилить их ножовкой – ещё большая глупость.

Стремительно таяли созданные больным воображением миражи. От богатства, которое мы уже явственно ощущали в своих карманах, ничего не оставалось. Ну и что с того, что оно реально существует, и не далее как полтора часа тому назад я благоговейно смотрел на него сквозь мутные стёкла окуляров и даже трогал руками? Непреложный принцип «если никто не предъявляет права, значит, моё» в данной ситуации абсолютно бесполезен. Никто ничего у нас не оспоривает и не отнимает, бери и пользуйся на здоровье! А вот нет, не получается! Можно только ходить вокруг, слюни пускать и любоваться на богатство со стороны. За что нам такая несправедливость?

Крах был полный и несомненный. Вася, расстроенный, не меньше чем я предложил пойти и утопиться. Но к тому времени жизнь уже научила меня не принимать неудачи близко к сердцу. Я заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась вымученная и, наверное, какая-то идиотская. Я понял это по тому, как жалостливо Вася на меня посмотрел. Следуя недавно освоенной методике, я усиленно принялся соображать, может ли чем-нибудь хорошим обернуться данная неприятность. Помнится, к этому способу ухода от объективной реальности я уже прибегал, болтаясь ночью в одиночестве посреди моря. И вот теперь, зная о том, что любая неудача на самом деле не является таковой, так как не всегда сразу же можно осознать все скрытые в ней положительные моменты, я усиленно принялся соображать, что же позитивного может таиться в таком жесточайшем обломе. Я пытался как-нибудь извернуться и по возможности правдоподобно убедить себя в том, что потеря таких деньжищ действительно пошла нам на пользу.

И я придумал! Кто мыслит, тот всегда найдёт! Как ни трудно было докопаться до истины, но она, как всегда, оказалась на поверхности. Я пришёл к выводу, что хорошим в этой ситуации можно было считать то, что я вообще остался жив. Судите сами: в случае удачного стечения обстоятельств, если бы конвейер по добыче меди на дне заработал в полную силу, если бы гайки откручивались как по маслу, а медные трубки отламывались, как стеклянные, то маловероятно, что бы мы остановились на полпути. Зная меня и мою упёртую целеустремлённость, можно быть абсолютно уверенным, что пока последний килограмм ценного металла не оказался бы на поверхности, я ни за что бы не успокоился. Но даже для простого, без разборки и отпиливания, перемещения на поверхность тонны груза, находящегося вдали от пирса на пятнадцатиметровой глубине, необходимо совершить не менее тридцати подводных прогулок. А в тех условиях: в неприспособленном снаряжении, при немыслимой жаре каждая из них запросто могла оказаться последней. Таким образом, невидимая рука провидения вновь уберегла меня от смерти и сохранила для вас, уважаемые читатели, автора сих достойнейших сочинений.

Во время этих моих размышлений Вася сидел с тоскливым видом на заваленном пруте «Ивы» (антенна дальней радиосвязи, которая при стоянке в базе заваливается горизонтально и лежит на кормовой надстройке на специальном ложементе), сосредоточенно потел и изредка с удивлением поглядывал на меня. Видимо, моя улыбка и на самом деле казалась ему очень странной. Но вот он резко встал, ещё раз жалостливо посмотрел, недоумённо пожал плечами и, отойдя в сторону, шумно сиганул с борта в прозрачную, сверкающую на солнце воду, осыпав палубу, и все что на ней находилось освежающим дождём солёных брызг.

- Утопился! – подумал я с сожалением, но сам не поспешил следом за ним. Выйдя из задумчивости, я глянул на часы. Было уже время обеда. – Дурак! - подумал я, - пообедал бы сначала!

Поднявшись на ноги, я посмотрел ему вслед. Светлая Васина голова скользила по зеркалу залива, быстро удаляясь от борта лодки.

- Место поглубже ищет – сообразил я.

На пирсе в этот момент происходило какое-то движение. Я присмотрелся. Разомлевшие, опухшие от сна бойцы лениво накрывали обед под растянутым над палубой тентом. Пришедший с берега бачковой выкладывал на стол буханки хлеба, банки консервов, разливал по тарелкам дымящийся суп. Бросив взгляд в сторону моря, я заметил, что Вася уже развернулся. Спешно, словно боясь куда-то опоздать, он вразмашку гребет назад. 

- Проголодался! Увидел обед, и топиться передумал! – вновь сообразил я, и на радостях, сбросив на раскалённое железо свои дырчатые тапочки, сам с разбегу плюхнулся в молочно теплую воду.

После обжигающего жара палубы тридцатипятиградусная вода показалась приятно прохладной. Вынырнув на поверхность, я какое-то время расслабленно лежал на спине. Невесомое безвольное тело блаженно остывало, покачиваясь на волнах. Сквозь плотно сомкнутые веки бесформенным красным пятном качалось перед глазами беспощадное жгучее солнце. Отдохнув и немного охладившись, я не спеша поплыл вдоль борта к кормовой оконечности лодки, чтобы там, в самом низком месте, спокойно взобраться на палубу.

Едва коснувшись голыми пятками раскалённой поверхности кормы, я в нерешительности остановился. Бросив взгляд на оставленные возле рубки и уже дымящиеся под палящим солнцем тапочки, я несколько растерялся. Добраться до них босиком было даже теоретически невозможно. И вот тут наконец-то пригодился Ряхин! Видя моё затруднительное положение, желая выслужиться и по возможности реабилитироваться, он, спотыкаясь, бросился на помощь.

Пока я ждал тапочки, взгляд мой скользнул вниз по корпусу лодки, туда, где в дрожащих полосках света явственно различались на четырёхметровой глубине крылья кормовых горизонтальных рулей. На плоскости левого баллера лежал предмет, явно мне что-то напоминающий. Когда с тапочками в руках подбежал Ряхин и по направлению моего пальца посмотрел вниз, он этот предмет сразу узнал. Конечно же, это был тот самый утопленный сегодня утром несчастный автомат!

Рёв ликования, которым разразился обезумевший от радости Ряхин, чуть не сдул меня обратно в море. Целый день сегодня в ожидании неминуемого возмездия за утерянное оружие дисциплина из него так и пёрла. Он так преданно на меня смотрел и был настолько проницателен, что готов был выполнить любое приказание, повинуясь лишь неуловимому движению глаз. В надежде на то, что на суде ему всё зачтётся, он тщательно помыл палубу, до блеска надраил бронзовые поручни, опоясывающие рубку, и уже почти до половины выскоблил железной щёткой ржавую поверхность пирса. В порыве сверхисполнительности он ещё не то мог бы сделать. Но вот автомат нашелся, и бурная радость его была вполне объяснима: возмездие отменяется, тачки по Сахалину катать не придётся!

Я едва успел поймать Ряхина за шиворот, когда он, повинуясь душевному порыву тут же достать автомат, чуть было не кинулся за борт. Как Вы понимаете, доверить ему такое важное дело я никак не мог. Если автомат сейчас упустить и он по неосторожности всё же свалится на морское дно, то найти его там будет уже невозможно. Поэтому, оставив Ряхина на палубе сторожить мои многострадальные тапочки, я сам плюхнулся в молочно-тёплую воду.

Уже через минуту автомат был поднят и передан в трясущиеся руки Ряхина.

– На, раззява! В следующий раз, если уронишь, топись сразу сам! – Дал я Ряхину полезный совет на будущее и отправил вниз приводить оружие в порядок. Подсумка с патронами на рулях не оказалось, и, понимая бессмысленность дальнейших поисков, я на этом успокоился.

Вечером после вахты я нашёл в казарме командира в прекраснейшем расположении духа. Видно было, что выходной день он провёл на редкость качественно, подтверждением тому были маслянистые, неправдоподобно ласковые его глаза и густое амбре, распространявшееся по каюте. Кроме того, по радио прошло сообщение, что накануне его заочный друг Саддам Хусейн сделал какую то очередную гадость проклятым американцам, чем окончательно привёл командира в состояние полнейшего счастья. Пользуясь моментом, я не мешкая доложил о происшествии.

Выслушал меня командир вполне спокойно и даже ни разу не матюгнулся. Это меня несколько насторожило, но видя, что настроен он сегодня мирно, я набрался наглости и после доклада тут же попросил выдать причитающиеся мне за два месяца три литра спирта. В ответ я получил пространные рассуждения на отвлечённые темы, но ненадолго, минут так на пятьдесят.

В основном командир говорил о том, что «задолбали окопавшиеся вокруг разгильдяи и бестолочи», что во всём виноват Горбачёв и его друзья американцы, что именно из-за них в армии и в стране такой «развал и шатание».

– Нет, ты скажи мне минёр, – обращался ко мне командир с нажимом, словно я в чём-то с ним не соглашался. – Зачем этому херу лысому понадобилось всё разваливать? Какого хрена жопу американцам прилюдно вылизывает? Смотреть противно, как он очко своё направо-налево им подставляет! «Ах, трахните меня господа здесь, и вот сюда, пожалуйста, и ещё раз, и вы тоже, и вы… А вот за это мы ещё не покаялись и вот за то». Проститутка, б...дь ренегатствующая, оппортунист херов, да простят меня Маркс и Энгельс, царствие им небесное! И попомни, минёр, моё слово, – как коммунист тебе говорю, – всё это ещё цветочки, а ягодки их волчьи всем нам скоро собирать придётся! Они, сволочи, всё развалят, продадут, переговняют, Нобелевскую премию мира за это получат – иудины тридцать серебреников, а страны, Союза, Державы – поминай, как звали!

Я старательно кивал головой и во всём с командиром соглашался, даже отвесил несколько комплиментов «другу Саддаму», выразив полное одобрение его непримиримой позиции в отношении зарвавшихся американцев, и рассказал новый анекдот про пятно на лысине Горбачёва. Командир расцвёл, заулыбался, выдал из причитающихся мне трех литров поллитровку и, похлопав по плечу, отпустил восвояси.

Выйдя от командира, я прихватил из канцелярии печатную машинку и побрёл к себе в каюту изобретать материалы административного расследования. А найденный неучтённый АК-47 после недельного вымачивания в солярке мы благополучно разобрали, отчистили и даже разработали все движущиеся детали. Не в пример американской винтовке М-16 он прекрасно сохранился – видимо, был хорошо смазан. Но стрелять из него мы не решились: мало ли что, вдруг ствол разорвёт! А так брали его с собой как средство психологического устрашения на пляж и в дальние прогулки вдоль побережья. Видя, что мы ребята серьёзные, местное население выказывало нам особое почтение, и даже не пыталось ничего украсть.

Паровая машина в целости и сохранности осталась лежать на дне. Ещё пару раз мы с Васей к ней наведывались, но поживиться ничем так и не смогли. Я думаю, что до сих пор эта реликвия продолжает покоиться на морском дне, на том же самом месте. Если есть на свете какой-нибудь безумный коллекционер, собирающий паровые машины древних пароходов, то я готов совершенно безвозмездно подарить ему свою находку и указать её точное местонахождение.

26

Кровавая бойня на исходе ночи

Но вернёмся наконец к тому моменту нашего повествования, на котором некоторое время назад я так неожиданно прервался и, уклонившись далеко в сторону, пустился в отвлечённые воспоминания. Каюсь и прошу прощения у заинтригованного читателя за то, что оставил его в неведении в самом напряженном месте, в гуще разворачивающихся событий.

Как мы помним, так и остались невыясненными обстоятельства чудовищного взрыва, в результате которого сильно пострадали как моя бедная голова, так и хитромудрая голова Василия Алибабаевича, в данный момент в наказание за вопиющую тугоухость занятая осмыслением и заучиванием наизусть тяжеловесных фраз из любимейшей его книжки РБЖПЛ-82.

Таким образом где-то весело, а где-то не очень, в воспоминаниях и размышлениях пролетел остаток той сумасшедшей ночи. До рассвета ничего существенного, слава Богу, не произошло. Окончательно измученный духотой и свалившимися переживаниями, я решительно свернул засаленный влажный матрас и полез наверх с намерением дожидаться спасительного утра на свежем воздухе.

Расположившись кое-как на раскладном колченогом столе, оставленном вахтой с вечера на торце пирса, я решил скоротать время и придумал себе невинную, но одновременно и кровавую забаву. Если вы подумали, что, не удовлетворившись вынесенным ранее Василию Алибабаевичу наказанием, я решил его усугубить и углубить, то сильно ошибаетесь. Не такой уж я кровожадный монстр, как это могло показаться, чтобы даже нерадивого матроса бесконечно давить и гнобить. Я не стал ни четвертовать его, ни даже расстреливать. Более того, сменив гнев на милость, я несколько смягчил наказание: пусть своё любимое РБЖ сдает не наизусть, как было условлено, а своими словами близко к тексту. Но, как выяснилось позднее, даже это было ему не под силу. Девственно чистые мозги Василия Алибабаевича оказались совершенно непригодными для запоминания иных фраз, кроме классических сочетаний чистейшего русского мата, чем он никогда не забывал воспользоваться к месту и не совсем.

Придуманная мной кровавая забава не имела никакого отношения ни к Василию Алибабаевичу ни к прочим недоразумениям сегодняшней ночи. Дело в том, что с наступлением темноты на пирсе начинал твориться форменный беспредел: огромные мерзкие крысы несчётными ордами носились из конца в конец, сметая всё на своём пути. Коты с соседней плавмастерской в количестве не менее пяти голов и пара наших заслуженных усатых подводников окончательно опозорили весь флот. Эти дармоеды и «подлые трусы», отъевшиеся на казённых харчах, боялись даже ступить на пирс и были настолько забиты жизнью и военной службой, что прятались по каютам даже от своих родных корабельных крыс. А между тем мерзкие твари каждую ночь устраивали на пирсе дикую вакханалию. Они уже дошли до такой степени наглости, что перестали уступать дорогу людям, и ладно бы только матросам, но – страшно сказать – даже офицерам! Такого попрания незыблемых правил субординации я вынести, конечно же, не мог. Только пролившаяся кровь могла успокоить мою расходившуюся офицерскую гордость.

Я достал тот самый ПМ, который несколько часов тому назад наводил ужас на Кулькова и который, как то ружьё у Чехова, неизбежно должен был сегодня выстрелить, выбрал безопасный сектор, чтобы пули, не нашедшие свою жертву, свободно улетали прямо в море и не рекошетили куда не следует. Затем я раскатал матрац на шатком помосте и занял позицию для прицельной стрельбы.

Что тут началось! Пистолет Макарова – не лучшее оружие для ночной охоты на мелкую живность, но не для хвастовства скажу, что после восьми прицельных выстрелов оставил на ржавой поверхности пирса шесть развороченных трупов.

Но вражьи цепи не поредели: то здесь, то там из щелей и люков показывались горящие глаза и отвратительные гладкие хвосты. Разрядив вторую обойму, войдя во вкус, я забрал автомат у верхнего вахтенного и уже собрался было начать охоту по-крупному, как чья-то тяжёлая рука легла мне сзади на плечо. Я резко вскочил, повернулся и от неожиданности чуть не нажал на курок.

Дежурный по соединению, мать его… Меня прошиб холодный пот.

– Будь он не ладен! Какого хрена ему не спится под утро? Ну всё, влип! Сейчас такой крик поднимет! Не дай Бог, доложит Бивню… Надо как-то отмазываться! – Заметалось в голове.

Дежурный стоял передо мной, кривясь в ехидной ухмылке и слегка покачиваясь. На плечах поблёскивали погоны целого капитана второго ранга. Маслянистые припухшие глаза на пылающей здоровым румянцем физиономии выказывали порочную склонность к бытовому пьянству, возможно, даже и в служебное время.

– Что у тебя тут, лейтенант, за Сталинградская битва? А? – Рявкнул дежурный так, что у меня мурашки побежали по коже. – Хунтоты, что ли, одолели? А где же трупы? – То ли шутя, то ли с угрозой продолжил он чуть потише, направляясь в сторону лодки.

– А! Твою мать! Теперь вижу – вот они! – Воскликнул проверяющий, поскользнувшись на том, что осталось от одной из моих жертв.

– Товарищ капитан второго ранга, за время моего дежурства происшествий не произошло, в настоящее время занимаюсь отстрелом крыс, так как они окончательно обнаглели и стали уже представлять опасность для корабля. Лезут в электрощит берегового питания, жрут изоляцию и сегодня из-за них уже короткое замыкание было! – Не растерявшись, тут же состряпал я более-менее правдоподобный доклад.

– Вот твари! – Удивился проверяющий. – Ну-ка, открывай щит, давай посмотрим, что они здесь сожра… – И, не докончив фразу, как-то смешно подскочил, взвизгнул, проворно подбежал и запрыгнул с ногами на мой шаткий помост. Я последовал за ним и весьма, надо сказать, вовремя, потому как через то место, где мы только что стояли, на выручку погибшим в неравном бою товарищам пронеслась крысиная стая средних размеров.

– Ну ни хрена себе! – Отвесил челюсть ошарашенный проверяющий. – Патроны остались? Дай-ка я их, сволочей… Да я их… сейчас… всех! – И, отобрав у меня автомат, не целясь, оглушительно загрохотал над ухом, осыпая палубу градом горячих гильз.

Пули отскакивали от пирса, высекали искры, крысы визжали, прыгали, подлетали и падали. Все тридцать патронов обоймы, к великому его изумлению, были выплюнуты одной очередью за какие-то пару секунд. Возможно, ему припомнилось, как бравые герои в голливудских боевиках часа по два безостановочно валили из Калашникова толпы туповатых врагов, и сильно удивился тому, что у него так не получилось.

Заменив магазин, он в те же две секунды опорожнил и его. Предвидя, что сейчас потребуется следующая порция патронов, я незаметно вытащил из подсумка последний, третий, магазин и сунул его под матрац. Пошарив рукой вокруг и не найдя того, что искал, проверяющий разочарованно вздохнул и с сожалением вернул мне оружие. Потом он грузно сполз со стола, с опаской поглядывая себе под ноги, крепко пожал мою руку и уже запросто, по-свойски, сказал:

– Молодец, лейтенант, служи… Только на пирсе порядок наведи! Патроны списывай на обеспечение безопасности стоянки корабля в базе. Хунтоты, мол, на джонках одолели, лезут к борту, воруют всё что ни попадя, отгонять приходится с применением оружия… Да что мне тебя учить – сам ведь всё знаешь! – Затем он сделал в вахтенном журнале обстоятельную запись о проверке корабля и вахты с парой дежурных замечаний, похлопал меня по плечу как уже проверенного в деле боевого товарища и, источая вокруг себя неповторимый аромат одеколона для настоящих мужчин с непонятным для иностранцев названием «Перегар», побрёл на базу пропустить очередной стаканчик.

27

Любители невинных развлечений, или Тайна рокового взрыва

Как и многим отравляющим нашу жизнь пустым переживаниям, с наступлением утра всем моим мучениям пришёл конец. Не зря гласит народная мудрость: «Если обстановка неясна – ляг поспи, и всё пройдёт».

Надо было сразу ей последовать, завалился бы с вечера спать – ничего не знал бы и, следовательно, ничего бы и не произошло. Теория относительности – в несколько вольной, правда, интерпретации – действует и здесь. А так всю ночь без толку промаялся и сейчас весь, как выжатый лимон. Через полчаса заявится старпом с командой и отправит по самой жаре Кулькова на кичу сдавать. Голова же такая тяжёлая, как будто «хунтотовку» пил всю неделю!

Но с первыми лучами солнца моя хандра совершенно улетучилась. Что ни говори, а здоровье молодости – великая сила: ни переживаниям, ни бессонным ночам поколебать его не под силу.

Я тщательно уничтожил следы ночного побоища, сбросил в море лопатой останки всех моих жертв и, развалившись на столе посреди поля недавней битвы, расслабленно лежал под благоухающими нежными струями утреннего бриза, дожидаясь прибытия экипажа. Вопросов было больше, чем ответов, и я никак не мог решить, докладывать или нет командиру о странном взрыве.

Незадолго до рассвета на пирс вышел подышать свежим морским воздухом Аслан – дежурный по плавмастерской, стоящей рядом с нами, – и мы разговорились. Это был невысокий щуплый лейтенант, добродушный малый с живыми, но какими-то очень уж печальными и усталыми глазами. Был он мой одногодок и родом происходил с Северного Кавказа. На своём ржавом корыте Аслан занимал должность командира моторной группы в электромеханической боевой части, имел в непосредственном подчинении трёх мичманов и около сорока головорезов-дембелей. Грустный взгляд его и усталый вид объяснялись тем, что торчал Аслан возле опостылевшего ему причала безвылазно уже пятнадцатый месяц, и конца-краю этому бессмысленному прозябанию не было видно.

По секрету он мне признался, что у половины офицеров его корабля крыша съехала окончательно и бесповоротно ещё полгода тому назад, да и у себя самого он явственно начал замечать кое-какие отклонения. Кроме того, на корабле пьют безбожно. Самим этим фактом никого, конечно же, не удивить, но пьют уже все, в том числе и матросы. Пьют всё, что попало, и в любое время. На борту бардак и анархия, матросы, окончательно забурев, беспредельничают и тащат всё, что можно продать. Ещё месяц такой вакханалии – и судно своим ходом не то что во Владивосток – до соседнего пирса дойти не сможет.

Офицеры уже боятся спускаться на нижние палубы, а в матросские кубрики заходят не иначе как с увесистым дрыном наперевес. Единственным реальным средством, способным на какое-то время поднять воинскую дисциплину и прекратить разложение экипажа, он считает проведение небольшой (человек так на десять для начала) публичной казни через повешение. А для пущего воспитательного эффекта необходимо тела казнённых оставить болтаться на мачтах до самого возвращения домой. Что Аслан имел в виду, говоря о каких-то своих отклонениях, я не знаю, мысли его, как мы видим, были вполне здравыми, направленными исключительно на пользу дела.

Со слов Аслана следовало, что развал дисциплины на корабле дошёл уже до самой крайней точки, после которой, как сказал бы пессимист, «хуже уже быть не может», а оптимист радостно бы ему возразил: «может, брат, может…».

Помимо прочих безобразий, творящихся на корабле, и к которым все, худо-бедно, уже почти привыкли, появились и новые их формы: начали происходить перестрелки. Всю прошлую неделю механик гонялся с пистолетом за помощником, сейчас они помирились и уже вместе охотятся на замполита. А пару месяцев назад был подстрелен ни в чём не повинный доктор. Об этом происшествии Аслан рассказал подробнее.

Молодой придурок мичман в составе дежурно-вахтенной службы заступил с вечера помощником дежурного по кораблю. Всю ночь он пил со своими товарищами мичманами, отмечая то ли годовщину независимости Республики Уругвай, то ли День освобождения Африки. Наутро, будучи уже в несколько утомлённом состоянии, он случайно узнал, что сегодня опять таки праздник: вся страна с энтузиазмом приступает к празднованию Дня механизатора. А так как ему когда-то удалось окончить на твёрдые тройки сельское ПТУ по специальности «механизатор широкого профиля» и даже два раза посидеть за штурвалом зерноуборочного комбайна, то отметить свой профессиональный праздник он решил максимально широко и торжества начать немедленно.

Но где взять водку? Пять бутылок пахучей хунтотовки, вырученные накануне за бронзовый казённый редуктор, ночью куда то бесследно исчезли. В том, что они были, сомнений не возникало, об этом неумолимо свидетельствовали шеренга пустых бутылок и соответствующие похмельные признаки. Но где взять ещё водки? У кого на корабле всегда есть? Правильно, – у доктора!

Тут, на всеобщую беду, дежурный по кораблю – а им был наш Аслан – передал своему помощнику дежурство, а вместе с ним пистолет и повязку, а сам пошёл спать. Наступила очередь и нашего механизатора нести дежурно-вахтенную службу. К этому времени молодым мичманам уже не рисковали доверять оружие с патронами, поэтому из пистолета благоразумно была извлечена обойма, и, болтаясь в кобуре на поясе, он теперь являлся больше атрибутом формы одежды наравне с повязкой, нежели оружием.

Что же сделал наш новоявленный дежурный, надев повязку и получив в распоряжение пистолет? Вы думаете, что преисполненный должностного рвения, он побежал, спотыкаясь, предаваться служебной деятельности, полез с проверкой по низам и трюмам? Глубоко заблуждаетесь. Он помчался в каюту доктора.

Тот сидел после сытного завтрака, расслабленно опустив на глаза пилотку, покачивался в кресле и лениво соображал, чем убить ещё один бесконечный день опостылевшей службы в ряду подобных. Этим размышлениям пришел конец, когда с пистолетом в руке в каюту ворвался алчущий выпивки наш механизатор, направил на него ствол и со словами: «Док, давай спирт, а то я тебя застрелю», нажал на курок!

Как гром среди ясного неба, прогремел оглушительный выстрел. В стволе оставался забытый патрон! Пуля вошла доктору в голову в районе виска, вышла на затылке, не повредив даже казённой пилотки, отскочила от железной переборки и упала изумлённому стрелку прямо под ноги. Тот выпучил глаза и растерянно произнёс:

– Ой!

Потом, обращаясь к доктору, суетливо залопотал:

– Ты, док, это… Прости, я того… пошутил… Может, давай сходим в больницу?

И они сходили! Невероятно – но факт! Доктор, будучи в полном сознании, заткнул обе дырки на голове пальцами и в сопровождении товарищей своим ходом доковылял до медпункта, который находился километра за два. Там ему оказали экстренную помощь – помазали дырки зелёнкой и тем же способом (то есть опять своим ходом) отправили на ПМТО в госпиталь. Слава Богу, подвернулась попутка, а то он бы ещё и установил новый мировой рекорд – двенадцать километров пешком под палящим солнцам со сквозной раной в голове. Жить он остался, только потом ослеп, бедолага, совсем. А мичмана-механизатора судили, два года, кажется, дали придурку.

– Вот так и живём, – закончил свой рассказ Аслан, – и меня чуть не посадили. За халатное обращение с оружием. За то, что, передавая этому идиоту пистолет, я не убедился, что он полностью разряжен. А доктора жалко: дружили мы… – шмыгнув носом и незаметно смахнув пробежавшую по смуглой щеке слезу, Аслан умолк.

Так мы сидели и разговаривали, подставляя свои чумазые физиономии под ласковые лучи утреннего солнца. В свою очередь я рассказал Аслану о своих ночных кошмарах, о взрыве, который сотряс весь корабль до основания, в результате которого у меня чуть не отвалилась голова. На это Аслан тут же дал мне исчерпывающее объяснение. Как я и предполагал, взрыв действительно был, и мне ничего не приснилось. Но, как всегда, всё оказалось гораздо прозаичнее и проще, чем это можно было сначала предположить.

Каждую ночь дежурный по ПДСС на катере береговой охраны с весёлой компанией собутыльников объезжает внутренний рейд базы. При этом они всячески забавляются: палят во все стороны трассерами из автоматов, швыряют за борт специальные противодиверсионные гранаты, ловят джонки зазевавшихся хунтотов, проникших на свою беду в запретную зону. Пойманных нарушителей либо сдают местным властям, либо берут выкуп и отпускают, либо просто грабят.

Сегодня эти пираты тоже катались, но немного: проехали всего один раз. Ночь была ясная. Луна, словно прожектор, освещала всю акваторию залива. Хунтотов нет, добычи, соответственно, – тоже. Так зачем зря службу изображать, топливо жечь? Но существуют определённого склада люди, живущие по принципу «сделал гадость – сердцу радость». Именно такие паразиты и собрались сегодня вместе. Проходя на катере мимо нашей субмарины, они швырнули пару специальных гранат прямо ей под борт. Просто так, шутки ради. И так как вода есть среда абсолютно несжимаемая, а гранаты взорвались на установленной глубине как раз напротив каюты всего лишь в полутора метрах от моей головы, то вполне объяснимыми оказались такие ощутимые последствия.

28

О том, что плохо ехать не всегда лучше, чем хорошо идти

Утро, девять часов. Солнце уже почти в зените. Я бреду, обливаясь потом, по раскалённому асфальту. Чёрная лента дороги петляет между красноватых невысоких холмов, поросших колючим кустарником. За мной понуро тащится сгорбленная жалкая фигура – Кульков. Он идёт, путаясь в непослушных ногах, то отставая, то – после очередного окрика – вновь догоняя меня.

Невозможно смотреть без содрогания на это бренное тело, сотрясаемое через равные промежутки времени приступами изматывающей икоты. На его мокрой физиономии застыло выражение нечеловеческой муки. Сушняк с похмелья – страшное дело, особенно когда огненный шар качается прямо над раскалывающейся головой. Да и сам я, хоть и не с похмелья, но тоже чувствую себя уже, мягко говоря, не очень. Пот течёт по лицу грязными струйками, заливает глаза, капает с кончика носа, а во рту так мерзостно солёно и сухо…

Густой, с запахом битума, жар, поднимаясь от поверхности дороги, обдаёт лицо и висит перед глазами зыбкой осязаемой пеленой. Сквозь тонкую подошву тропических тапочек раскаленный асфальт немилосердно припекает ступни. Мутное дрожащее марево колышется над дорогой и причудливо ломает плывущую вдали линию горизонта. Бутылка воды, предусмотрительно взятая с собой, опустела ещё полчаса тому назад. Никаких рек, озёр, ручьёв и прочих водопоев по пути нашего следования не предвидится.

Впереди пятнадцать километров раскалённого асфальта среди выжженной краснопесчаной пустыни, и мы находимся в самом начале своего большого пути. Там, за дрожащей в потоках перегретого воздуха неровной полоской горизонта, находится городок ПМТО – столица всей нашей колонии, то самое вожделенное место непыльной службы для целой армии «моряков берегового плавания». Помимо прочих известных нам атрибутов настоящей военно-морской базы, там находится и самый важный для меня сегодня – гауптвахта. Именно туда и лежит наш путь.

Конечно, можно было избежать всех прелестей пешей прогулки под палящим солнцем и попасть на ПМТО автобусом для служащих базы, отходящим от пирсов каждое утро в семь, но это было бы слишком просто, и Кулькова такой вариант чем-то не устроил. Он или очень любил ходить пешком, или с чего-то вдруг решил, что я не захочу ради его особы тащиться по жаре пятнадцать километров. Зная, что неукомплектованным на кичу его не примут – пусть даже носового платка при себе не окажется, – он нагло саботировал сборы и делал всё возможное, чтобы на автобус мы опоздали. Но как только дребезжащий ПАЗик скрылся за поворотом, тут же всё было найдено, вещмешок собран, необходимая амуниция приготовлена.

Но плохо ещё Кульков представлял себе, с кем связался. Я не оправдал его надежд, и, вопреки ожиданиям, пришлось ему взваливать на плечи свои пожитки и выступать за мной в дальний путь. А за саботаж и те мучения, которые мне предстояло испытать во время прогулки по раскалённой пустыне, я клятвенно пообещал Кулькову устроить пару суток дополнительного пребывания на киче.

Впрочем, поначалу наше путешествие не представлялось мне столь экстремальным и изматывающим. Покинув базу, мы какое-то время шли по территории старой колонии, основанной ещё в конце девятнадцатого века французами. Вдоль дороги за невысокими ажурными оградами располагались изящные двух-трёхэтажные здания колониальной архитектуры с витыми колоннами, аккуратными балкончиками и деревянными поперечными жалюзи на узких окнах. Кокосовые пальмы, высокие и стройные, с гирляндами зелёных плодов возле косматых макушек, давали живительную тень. Всё это выглядело, как декорации старого голливудского фильма про Индокитай. Казалось, что сейчас из-за поворота выскочит босоногий рикша или прошелестит каучуковыми шинами по мостовой чёрный кабриолет начала двадцатого века. Иллюзию полного погружения в историю разбивали многочисленные красные транспаранты, портреты дедушки Хо Ши Мина, развешенные повсюду, и огромные горы мусора.

Но, как известно, всему хорошему рано или поздно приходит конец. Пришёл конец и нашей познавательной прогулке. Покинув территорию старой колонии с её тенистыми тротуарами, мы вышли на пустынную раскалённую дорогу и обречённо побрели по ней дальше.

Прошло ещё не так много времени с окончания Американо-вьетнамской войны, и унылые пейзажи по обе стороны дороги хранили явные признаки недавнего американского присутствия. То здесь, то там в окружении колючего низкорослого кустарника виднелись полуразрушенные военные объекты: бетонные круги вертолетных площадок, залитые сверху гудроном кучи песка неясного назначения, развалины ангаров, зданий, остатки заборов, залежи спутанной и ржавой колючей проволоки. Глядя на все эти руины, я боролся с соблазном подойти и тщательно обследовать тот или иной объект. Мою природную любознательность и исследовательский зуд несколько охладили воспоминания о том, что рассказывали нам старожилы. Товарищи с плавмастерской и штабные офицеры, прослужившие в южном Вьетнаме год и более, с полной ответственностью заявляли, что в этих местах все ещё могут встречаться необезвреженные мины, и настоятельно не советовали сходить с дороги и тем более углубляться в пампасы.

Вот уже полтора часа мы в пути. Солнце забралось ещё выше и нестерпимо печёт открытые в тропичке (тропическая форма одежды, синие х/б куртка с короткими рукавами и шорты) руки и ноги. Голова, прикрытая на макушке синей пилоткой со щегольски изогнутым козырьком, начинает потихоньку закипать. В ней уже не рождаются никакие мысли, а только проецируется изображение отрезка дороги прямо перед собой, искаженное пеленой на слезящихся глазах, и отдаётся глухими ударами монотонный стук шагов по асфальту. Иногда пробегают резвые ящерки, внося некоторое разнообразие в унылую картину окружающего мира. Они проносятся через дорогу, смешно выгибая хвосты и быстро-быстро перебирая лапками, словно бегут по раскалённой сковородке. Пока это единственные живые существа, встреченные нами.

Честно говоря, в тот момент, когда, проявляя чудеса принципиальности, я так решительно выступал в дальнюю дорогу, то совершенно не думал проделать весь этот путь исключительно пешком. Я был абсолютно уверен, что на таком оживлённом направлении нас тут же подберёт и довезёт до места какая-нибудь попутка. Но почему-то дорога оказалась не очень оживлённой, даже наоборот. И вот мы окончательно выбились из сил, и за глоток воды готовы уже совершить любое преступление, а не то что попутной – даже встречной машины так и не показалось.

К исходу третьего часа нам почти повезло. Сначала я гадал, что это – слуховая галлюцинация или всё же звук приближающегося автомобиля. Но вот на дороге показался зелёный армейский УАЗик и развеял все мои сомнения. Я вскинул руки и начал горячо благодарить небо за спасение. Кульков принял стойку сеттера, готовый броситься навстречу машине, визжа и виляя хвостом. Но не тут-то было. Трое откормленных штабистов в звании от майора до полковника пронеслись мимо, не удостоив нас взглядом. Щедро насытив окружающую атмосферу едким дымом, УАЗик скрылся за поворотом.

Такой подлости от соотечественников здесь, на другом конце земли, мы не ожидали. Кульков стал похож на побитую собаку, да и моё состояние уже далеко не соответствовало тому, что было пару часов назад. Перед глазами плывут розовые круги, в ушах звон, где-то в висках бешено колотится сердце, и одна мысль крутится в голове: пить… пить… пить.

– А что бы ты, Кульков, сейчас предпочёл выпить, если бы представился, предположим, случай, – с трудом разлепив спёкшиеся губы, пытаюсь я вяло шутить, – бутылку воды или бутылку водки?

Но Кульков не горит желанием поддержать светскую беседу. Он одаривает меня испепеляющим взглядом, поправляет на плече спадающий вещмешок и продолжает усердно сопеть за спиной.

– Так я и знал – водку. – Разочарованно констатирую я. – Да, Кульков, горбатого могила исправит. И за что ж ты её так сильно любишь, проклятую? – не ожидая ответа, окончательно на этом выдохшись, замолкаю я.

То ли воспоминания о водке, то ли ещё о чём-то не менее дорогом и близком подействовали на Кулькова столь удручающе, но через несколько шагов он вдруг остановился, сбросил вещмешок и решительно уселся на него посреди дороги. Тоскливо оглядевшись по сторонам, он простонал еле слышно какое-то ругательство и безапелляционно заявил, что не сдвинется с места и готов лёжа поперёк дороги пасть смертью храбрых, пока его не переедет или не подберёт первая попавшаяся машина.

Оставаться здесь охранять это туловище и ждать неизвестно чего было бессмысленно. Пришлось искать на обочине дубину поувесистей и гнать этого саботажника впереди себя, придавая необходимое ускорение по мере необходимости. У Кулькова не было выбора, кроме как двигаться в заданном направлении. Уйти в сторону или обойти меня по пампасам он боялся, помня о неразорвавшихся минах.

Конечно, это было бесчеловечно и не вполне соответствовало понятиям об «уставных взаимоотношениях» между командиром и подчинённым, но не тащить же на себе этого дармоеда, чтобы в конце концов и самому пасть смертью храбрых посреди дороги. И вообще боевые командиры знают, что в экстремальных ситуациях эти самые «уставные взаимоотношения» отодвигаются далеко на второй план, так как зачастую бывает некогда и смертельно опасно два часа втолковывать любознательному бойцу, почему и зачем именно ему необходимо выполнить именно этот приказ. А те случаи, от которых регулярно содрогается вся страна, читая и слушая об очередных проявлениях махровой дедовщины, – совершенно «другого поля ягоды». И происходят все эти безобразия исключительно от незанятости и безнаказанности личного состава, о чём, впрочем, я уже говорил ранее.

Таким образом где-то хорошо, а где-то не очень мы прошагали четыре часа по раскалённому асфальту мимо выжженных и унылых пейзажей. Какая была температура воздуха, я точно сказать не могу, помню только, что когда мы в восемь утра покидали казарму, термометр показывал чуть больше тридцати градусов. Сейчас же я готов был поклясться, что на дворе все пятьдесят, а если бы мне кто-нибудь сказал, что уже и за семьдесят перевалило, то нисколько бы не удивился.

Прошёл ещё час, и я начал сомневаться в том, что накануне правильно вычислил по штурманской карте расстояние от нашей базы до городка ПМТО. По моим расчетам, пятнадцать вымеренных километров мы должны были пройти уже давным-давно.

– Что же получается, километров в реальности оказалось больше? Но откуда они могли взяться? А может быть, мы не туда идём? – Зашевелились в перегретой голове крамольные мысли.

– Да нет, быть такого не может! – Решительно успокоил я себя, припоминая весь сегодняшний путь. Конечно, по дороге попадалось несколько развилок, и так как спросить было не у кого, приходилось выбирать путь наугад, но я старался максимально придерживаться нужного направления.

– Наверное, мы просто медленней идём, гораздо медленней, чем я рассчитывал. Эх, ну где же эти чёртовы попутки!

На исходе четвёртого часа путешествия снова послышался тот знакомый, самый приятный на данный момент звук – звук работающего мотора. И тут Кулькова вновь прорвало, на этот раз не на шутку. Он упал поперёк дороги, впал в истерику и, обливаясь горючими слезами, размазывая их по щекам вместе с грязью, начал истошно кричать. Он кричал о том, что уж сейчас-то точно ни за что не встанет, что разрешает мне забить его дубиной насмерть, а водителю подъезжающей машины пройтись по нему колёсами столько раз, сколько тому заблагорассудится, но только обязательно потом всё, что останется на асфальте, отскрести и загрузить в машину.

Честно говоря, я и сам уже был готов предпринять самые решительные действия для остановки приближающегося автомобиля, поэтому намерение Кулькова пожертвовать ради такого дела собственной жизнью я горячо поддержал. Его готовность к самопожертвованию была так велика, что было бы неоправданно жестоко с моей стороны воспрепятствовать ему в столь благородном порыве.

И вот из-за поворота показалась она – долгожданная спасительная машина. Вернее, это было оно – то, что от нее осталось и когда-то именовалось звучным именем «КрАЗ». С первого взгляда стало ясно, что с автомобиля снято всё, что можно было продать без ущерба для возможности передвигаться, остался лишь самый необходимый минимум. Из восьми задних спаренных колёс сохранилось ровно в два раза меньше, отчего агрегат сильно походил на гигантскую грязно-зелёную каракатицу на тонких рахитичных ножках. Капот полностью отсутствовал, двигатель натужно ревел прямо в раскалённое небо, зато на радиаторе горделиво сверкала прикрученная ржавой проволокой мерседесовская трёхлучевая звезда. Кабина, как ни странно, находилась на своём месте, но была без лобового стекла и дверей. В таком несколько облегчённом варианте в клубах чёрного дыма «КрАЗ» медленно приближался к нам, управляемый двумя тщедушными хунтотами. Именно двумя, потому как гидроусилителя руля на автомобиле тоже не было, и крутить тугую баранку каждому из них в одиночку было не под силу.

Мы приготовились к последнему и решительному броску. Я посоветовал Кулькову под какое колёса лучше кидаться и со слезами на глазах пообещал, что если у меня когда-нибудь родится сын, то он будет назван его именем. Но никаких подвигов совершать не пришлось. Не доехав до нас метров пятьдесят, у этих автомобильных останков заглох двигатель, и изо всех щелей с шипением повалил густой пар. Оба водителя при этом повели себя как-то странно. Они вылезли из-за руля и, не взглянув на кипящий двигатель и даже не пнув для порядка колесо павшего монстра, нырнули под него в тень, расстелили там замусоленную газету и принялись ожесточённо резаться в карты. Создавалось впечатление, что сложившаяся ситуация их совершенно не тревожит, и они только и ждали возможности остановиться на законном основании и просидеть остаток рабочего дня под машиной.

Нас с Кульковым такое поведение водителей несколько озадачило, а так как на данное транспортное средство мы возлагали большие надежды, то и не на шутку встревожило. Перспектива сидеть здесь на дороге и играть с хунтотами в карты нас как-то не очень радовала. Что делать, было не совсем ясно, но, несомненно, что-то надо было срочно предпринимать.

Мы подошли к испускающему последние вздохи автомобилю. Бывший «КрАЗ» бесстыдно сверкал обнажёнными внутренностями. Пар из двигателя всё ещё шел, но уже не так сильно и почти без шипения. Это вселяло небольшую надежду, что когда-нибудь данное автомобильное недоразумение будет способно сдвинуться с места.

На смеси русского, английского и ещё нескольких поверхностно знакомых мне языков я обратился к галдящим и оживлённо жестикулирующим игрокам:

– Корифаны! – Жалостливо простонал я, с трудом ворочая в пересохшем рту распухшим языком, – Ит из кар кирдык совсем или не очень? Май фрэнд, – я показал на Кулькова, – их бин больной! Ферштейн? Хи из крейзи ин зэ хэд! – Я постучал себя по голове. – Его срочно надо… ту гоу ин хоспитал! – Я неопределённо махнул рукой вдаль. От напряженной работы мысли я ещё больше вспотел и с надеждой уставился на наших вероятных спасителей.

Оба спасителя перестали играть и с явным интересом посмотрели на нас, особенно на Кулькова, который в этот момент широко раскрытыми глазами отрешенно смотрел в пространство прямо перед собой. На его довольной физиономии застыла самая что ни есть наисладчайшая и наиугодливейшая улыбка, а немытое, с потёками грязи лицо отображало все признаки полного и законченного дебилизма.

Один из водителей криво ухмыльнулся и на вполне сносном русском попросил ещё раз повторить, что я перед этим попытался изобразить. Выслушав внимательно мою легенду, он махнул рукой на кузов и бодро произнёс:

– Не бося корифана, сяс ехай будем, – и опять взял в руки карты.

Тут же забыв про нас, оба корифана снова продолжили свой оживленный поединок.

Минут тридцать, пока наши новые друзья дожидались, когда двигатель немного остынет, мы сидели под машиной и были невольными свидетелями грандиозной карточной баталии. Потом они осторожно открутили крышку радиатора и вылили туда из припасённой канистры остатки ржавой воды, завели мотор, и – о чудо – мы поехали!

Дальнейшее путешествие происходило, как в тумане. «КрАЗ» натужно ревел, выжимая на прямых участках максимальную скорость никак не меньше двадцати километров в час. Не скажу, чтобы на такой скорости нам стало прохладнее или что, очутившись в кузове, мы сразу же испытали сколько-нибудь существенное облегчение. Скорее наоборот.

Дополнительной особенностью данного автомобиля являлась система выхлопа оригинальной конструкции. Я уж не знаю, как и кто так её усовершенствовал, но густые клубы выхлопных газов вырывались как из кабины, где вцепились в руль очумелые водители, так и из щелей кузова, в котором расположились мы. Сквозь чёрный дым, застилающий глаза, в редкие минуты прояснения я мог наблюдать перед собой грандиозную помойку: грязный пол, равномерно покрытый какой то липкой дурно пахнущей субстанцией, перемешанной с куриными перьями, кусками шерсти, картофельной шелухой, обрывками газет и прочим мусором.

Вонь стояла неимоверная. Казалось, что здесь не далее как вчера перевернулся передвижной сортир со всем содержимым. Ароматы, витавшие вокруг, об этом неумолимо свидетельствовали. То, что находилось на полу, было явно оттуда, хотя ни самого сооружения, ни деталей его я так и не обнаружил.

К переднему борту пеньковой верёвкой были привязаны несколько ржавых двухсотлитровых бочек, сочащихся какой-то пахучей маслянистой жидкостью – солярой, надо полагать. По всему кузову валялись мешки с полусгнившей картошкой, капустой, луком и чем-то ещё, возможно, съедобным, но, как и всё здесь, безбожно смердящим. Тут же в непотребных позах лежали две свиные туши. Сверху чья то заботливая рука прикрыла их кусками грязной мешковины. Были эти бедные животные забиты заранее или сдохли тут от жары и вони сами, я точно сказать не могу. Одно могу сказать определённо: всё это добро следовало не на помойку, как могло показаться кому-нибудь из уважаемых моих читателей, а в одну из местных харчевен, чтобы, пройдя через искусные руки опытного повара, в виде изысканных блюд восточной кухни попасть в конце концов на народный стол.

Сколько времени провели мы на этой передвижной помойке, сказать затрудняюсь, но сильных впечатлений нам хватило вполне. Тошнота, подступившая к горлу с первых секунд поездки, не отпускала меня в течение всего пути. Когда терпение мое лопнуло, и я хотел уже на ходу сигануть из кузова на свежий воздух, машина резко остановилась. Свиные туши, сорвавшись с места, припечатались липкой массой к нашим голым ногам, двигатель заглох, и в природе воцарилась звенящая тишина. Через секунду оба водителя вновь оказались в тени под машиной, и там возобновилось ожесточённое карточное сражение.

Когда рассеялся едкий туман выхлопных газов, я окинул усталым взглядом возникший перед глазами пейзаж и неожиданно обнаружил прямо перед собой то самое вожделенное место, куда так стремился попасть. Шесть часов беспримерного подвига не прошли даром, перед нами оказался конечный пункт нашего путешествия – городок ПМТО!

– Быстрее на кичу, сбагрить Кулькова! – Тут же наметил я себе программу-минимум. Программа-максимум была – успеть сбегать на местный пляж и там по возможности отмыться и охладиться.

29

О том, как движение по прямой иногда оказывается бегом по кругу

Мы находились на вершине довольно высокого холма, и весь городок ПМТО был у нас, как на ладони. Представшую взору картину без ложной скромности можно было назвать великолепной. Отправляясь сюда, я и не предполагал, что это местечко может показаться мне столь привлекательным.

В окружении массивных гор, густо поросших тёмно-зелёным кустарником с редкими проплешинами кирпичного цвета на крутых склонах, широкая бухта сверкала миллионами искрящихся граней, словно огромный тончайше обработанный бриллиант. Ближе к берегу изумрудная гладь воды приобретала нежно бирюзовый оттенок, а на мелководье среди рифов и водорослей становилась слегка красноватой.

На прибрежной равнине, ограниченной с одной стороны береговой линией с вытянувшимися вдоль неё причальными стенками, пирсами и пляжами, с другой – отлогими песчаными подножиями громоздящихся в отдалении колючих гор, в нежной зелени молодых хвойных посадок и косматых верхушек кокосовых пальм компактно расположился маленький уютный городок.

Чтобы определить, куда нам, усталым путникам первым делом податься, я с высоты холма принялся его разглядывать и обнаружил, что всё это великолепие мне очень сильно что-то напоминает. Вот одиноко стоящее здание своими формами похоже на наш штаб. Заасфальтированная площадка в окружении худосочных елей, размеченная белыми линиями на квадраты, – плац. Дальше – футбольное поле с вытоптанной у ворот травой и с чёрной дырой лужи посередине, грязно-зелёного цвета деревянные бараки и сверкающие на солнце рифлёным верхом железные ангары. Вот скопление бело-розовых строений со стеклянными крышами, обнесённое по периметру невысоким сетчатым забором.

– Надо же! Совсем как наши казармы по виду! До чего же тут все, однако, похоже! – Искренне удивился я.

– Ну да, это же всё один проект, и одни и те же строители возводили! Отсюда и похожесть такая поразительная… – Несколько запоздало дошёл до меня очевидный факт.

Взор продолжает медленно передвигаться с объекта на объект: море, пирсы, корабли, плавучий док… Что-то настораживает в этой милой картине. Ощущение такое, что я уже бывал здесь раньше. Прямо дежа вю какое то!

– А вот и подводная лодка какая-то стоит у пирса! Откуда взялась? Тут, кроме нас, и быть-то никого не может. И лодка-то – ну точно, как наша, – рубка ржавая, суриком вся заляпана, и крен, как у нас, на правый борт! – Всё больше удивляюсь я неожиданным открытиям.

– Да это же она и есть! Наша!!! – Наконец доходит до меня. – Неужто, пока мы бродили, её сюда успели перегнать? Что за шутки, почему без меня, почему не предупредили? – Уже нервничаю я.

– И ПМка тут?! Вот это сюрприз! А она-то как здесь могла оказаться? Её же швеллерами к пирсу на той неделе приварили, чтобы не утонула. Что за бред? Это чьи-то глупые шутки, или я от жары уже окончательно сошёл с ума?

Тут мне стремительно начало плохеть. Среди типовых строений я узрел и по известным мне признакам безошибочно определил нашу казарму. Вон турник, волейбольная площадка, вон наш дневальный в синей тропичке, согнувшись раком, размазывает тряпкой грязь перед входом. А вот и вывешенная накануне сушиться гирлянда моего стираного белья. Синие форменные шорты, носки, трусы и пара кремовых рубашек флагами расцвечивания трепыхаются на моём же балконе.

Конечно, можно было ещё раз попытаться убедить себя в невероятном. Можно было заставить себя поверить, что казарма со всем своим содержимым, как и всё остальное, каким-то непостижимым образом перебазировалась за пятнадцать километров на ПМТО, но для этого у меня больше не оставалось ни энтузиазма, ни сил.

– Чёрт возьми, да это же никакое не ПМТО, а родная наша база, только вид с непривычного ракурса и совершенно с другой стороны! – страшным откровением отчётливо и безжалостно пришибла меня к земле кошмарная мысль.

Шок, потрясение, страшное прозрение! Состояние, что называется, – приплыли! Шесть часов беспримерного героизма, километры трудов и лишений – и вот мы, грязные и уставшие, опять там, откуда утром так бодро ушли!

– Нет, я этого не вынесу! Люди, отвезите и меня на кичу, закройте в камере и не тревожьте неделю, я вас прошу! Помогите!!! – Безмолвно взывал я к абстрактным окружающим, всё ещё стоя посреди помойки в кузове злополучного «КрАЗа».

Но никто не откликнулся на мои мольбы. Собрав последние силы, я вывалился из кузова на землю, кое-как оттёр куском грязной мешковины зловонную массу, в которую, как ни старался этого избежать, всё же умудрился вляпаться, и понуро поковылял к нашей казарме. Кульков же так и остался сидеть на холме, с ним опять случилась истерика, и я не стал дожидаться, чем она на этот раз завершится.

Пока я брёл, встречные как-то странно на меня реагировали: проходя мимо, старательно отводили глаза, а потом долго и сочувственно смотрели вслед. А когда я захотел поздороваться со знакомым офицером из штаба бригады за руку, он сделал вид, что мы незнакомы, резко изменил курс и, прикрыв нос платком, вприпрыжку убежал. Сначала я несколько опешил от такого его поведения, но потом – со свойственной мне сообразительностью – догадался:

– Он, видно, сильно простужен, и не хочет заражать меня своими бациллами! Какой, однако, благородный человек!

Потом я обратил внимание, что дорога, по которой иду, как-то не совсем хорошо пахнет. Сначала это меня тоже озадачило, но, вновь раскинув мозгами, я и в этом вопросе докопался до истины:

– Ассенизаторка со свинарника недавно проехала! Цистерна, наверное, прохудилась, на дорогу протекла, вот всё вокруг и воняет!

Удивительно, но специфический запах не пропал и когда я с дороги свернул. Он продолжал преследовать меня и на тропинке, ведущей к нашей казарме и даже в её холле.

– Надо же, и сюда дерьма уже успели понатаскать. На обуви наверное… – Вновь смекнул я.

– Эй, дневальный!!! – Отдаваясь звонким эхом, разнёсся в пустом помещении мой командирский голос.

Экипаж в это время всё ещё был на лодке, поэтому дневальный, как водится в подобных случаях, крепко спал, сидя на тумбочке, прислонившись спиной к стенке. Встрепенувшись, он быстро вскочил, едва не опрокинув тумбочку и не обрушив стенд с инструкциями ДВС (дежурно-вахтенной службы) себе на голову, вытянулся во фрунт и бессмысленно вытаращил на меня испуганные глаза.

Выслушав проповедь о недопустимости сна на боевом посту, о том, что бдительный воин должен всегда быть готовым к нападению, и несколько успокоившись, боец поднял виноватую голову и вновь уставился на меня, но уже с явным интересом. Он смотрел так, словно не видел меня лет десять, очень соскучился и безумно рад нашей встрече. При этом мне даже показалось, что он начал как-то нехорошо ухмыляться.

– Что это он рожу кривит? – Озадачился я. – Надо бы на всякий случай немного разъебать!

– Дневальный! Что это у тебя тут говнищем прёт, как в загаженном пехотном сортире! Ты палубу-то когда, дармоед, в последний раз драил? – Для порядка наехал я на бойца.

– А ну-ка быстро с хлорочкой всё тут промой, а то прямо дышать нечем, вонь такая. Неужто сам не чувствуешь? – Твёрдо и деловито распоряжался я.

– И тряпку большую на входе положи, чтобы ноги вытирали, а то на дороге говновозка, похоже, днём протекла, народ с лодки пойдёт, всё говно на подошвах сюда перетащат.

Дневальный всё внимательно выслушал, с готовностью сказал «есть», но вёл себя настороженно и как-то странно. Он старательно держался от меня на почётном расстоянии, а когда я поднимался по лестнице к себе на этаж, с таким ехидным и довольным видом смотрел в след, что я наконец-то почуял неладное.

Одного взгляда на себя со стороны оказалось достаточно, чтобы понять истинную причину отчуждённого отношения ко мне окружающих. Беспристрастное зеркало показывало, насколько сильно изменился с утра мой неповторимый облик. На меня смотрело жалкое чумазое существо в заляпанной какой-то гадостью тропичке с лейтенантскими погонами на плечах. Спина и то, что находится несколько ниже, были безнадёжно перепачканы смесью мазута, гнилой картошки и той дурно пахнущей субстанции, которая покрывала всё днище кузова злополучного КРАЗа. Мне вспомнились отведённые в сторону глаза встречных, их сочувственные взгляды вслед, убежавший знакомый офицер и ехидные ухмылки дневального. Страшно подумать, что им могло взбрести в голову!

Что было дальше? Да в общем, ничего хорошего. Кулькова в ничуть не лучшем виде по дороге домой отловил Бивень. То ли по запаху обнаружил, то ли тот сам напоролся – сейчас это не очень важно. А важно то, что произошло потом.

Ничего не подозревающий наш старпом-трудоголик проводил с экипажем внеплановые тренировки по борьбе за живучесть, как вдруг был срочно вызван в штаб. В кабинете начальника ему было предъявлено странное существо, с ног до головы перепачканное какой-то гадостью и злостно смердящее. На вопросы: «кто такой и откуда?», оно не отвечало, хранило партизанское молчание, затравлено озиралось по сторонам и глупо улыбалось. При ближайшем рассмотрении существом, стоящим в зловонной луже на паркете, оказался матрос третьего года службы Кульков. И так как этот многострадальный матрос наотрез отказывался что-либо пояснять, то старпому было сделано соответствующее внушение.

С той прямотой и откровенностью, с которой старший начальник по-отечески журит младшего, старпому было указано на крайне ненадлежащее исполнение им своих служебных обязанностей. Также было предложено наконец-то начать следить за своими подчинёнными, чтобы они не шлялись в непотребном виде по территории базы, своевременно их мыть и стирать им одежду, и вообще быть им отцом родным, а если надо, то и мамой. Какое-то время Бивень ещё топал ногами, ругался и ломал в кабинете казённую мебель. Немножко успокоившись и отбросив в сторону остатки последнего разбитого о паркет стула, он расколотил о голову старпома хрустальный графин, объявил ему строгий выговор и в довершение всего назначил строевой смотр экипажа на грядущие выходные.

От Бивня старпом вышел в несколько расстроенных чувствах и зачем-то сразу же захотел увидеть меня. Для чего это ему понадобилось – до сих пор понять не могу. Видит Бог, я совершенно не хотел так его подставить! Ну, кто виноват, что Кульков, дубина, попёрся в непотребном виде мимо штаба соединения? Думаю, пока старпом дошёл до казармы, он успел мысленно раз десять меня расстрелять и объявить арестов в общей сложности лет на двадцать.

О том, как происходила наша встреча, особенно распространяться не буду. Скажу только, что старпом был очень зол, так, как может быть зол только трезвый сантехник ЖЭКа в понедельник рано утром.

К моменту, когда Горыныч очутился в казарме, я успел забаррикадироваться в душевой и в относительной безопасности приводил в порядок себя и – по возможности – форму одежды. Скажу сразу: наш разговор через дверь хоть и происходил на повышенных тонах, но завершился обоюдным удовлетворением сторон. Словно в ответ на мои мольбы на вершине холма, старпом соблаговолил отвалить мне пять полноценных суток ареста с пребыванием на той же – не покорившейся нам сегодня – гауптвахте ПМТО.

Следующее утро наступило для меня ровно в шесть, когда в мою каюту вломился взъерошенный Кульков. Глядя на меня воспалёнными глазами, он предложил выдвигаться на позицию немедленно. Бедняга не спал всю ночь. До трёх часов отстирывал загаженную одежду, затем сушил её утюгом, а перед самым рассветом уже побоялся ложиться, чтобы не проспать. Такой стремительный рост уровня сознательности далеко не самого ответственного бойца меня очень обрадовал. Не зря значит, я растрачивал на него свой педагогический талант!

Как вы понимаете, в этот раз на автобус мы не опоздали, весь положенный путь проделали относительно комфортно и за какие-то двадцать минут. Я сидел, уткнувшись носом в стекло, и всю дорогу тщётно пытался понять, на какой же развилке мы вчера сбились с курса.

Как ни странно, начальник кичи оказался вполне вменяемым. Это был здоровенный, под два метра ростом, майор-морпех, мой земляк из Владивостока. С чувством глубокого удовлетворения он принял взятку – большую герметично запаянную банку воблы, бутылку пайкового вина «Медвежья кровь», но особенно остался доволен комплектом разухи.

Почему-то в те годы у береговых начальников пользовалась повышенной популярностью это одноразовое бельё небесно-голубого цвета, выдаваемое исключительно подводникам на боевую службу. Наверное, надевая его, они ощущали себя в некотором роде причастными, чем и были несказанно довольны.

Благодаря подарку все пять дней ареста я провёл не в душных, нестерпимо несущих карболкой казематах местной гауптвахты, а на шикарной песчаной полосе знаменитого «американского пляжа» ПМТО, протянувшегося вдоль пенной линии прибоя на несколько десятков километров до самого горизонта.

До сего дня я был абсолютно уверен, что лучший в мире пляж – это наша владивостокская Шамора, прославленная на всю страну «Мумий Троллями», но, очутившись здесь, отчетливо понял, как мало я ещё видел в жизни.

Да, нелегко мне пришлось! Разморённый солнцем и безнадёжно уставший от пляжного отдыха, я только под вечер возвращался для отбытия наказания. Так сладко, как здесь за решёткой, в тишине и покое персональной камеры на жестком топчане, я не спал уже несколько лет. Мне даже не снились сны. Подводная лодка, личный состав, старпом, Бивень и прочая гадость остались далеко, за толстыми стенами темницы, где-то в другой жизни.

Но течение времени неумолимо. Вот пронеслись и эти пять дней умиротворения и спокойствия. Вечером пятого дня я слёзно просил майора строго наказать меня за что-нибудь и продлить срок заключения хотя бы на пару суток. Я обещал выкатить ещё банку тарани и аж два комплекта разухи, но он лишь смущённо разводил руками и виновато улыбался. Да и сам я понимал, что это бессмысленно. По мою душу уже несколько раз звонили из штаба. На послезавтра намечается выход в море, и без меня – ну никак. Делать нечего, я простился с майором, получил на руки осунувшегося Кулькова, которому пребывание на киче пришлось явно не по душе, и мы двинулись в обратный путь.

А Кулькова по доброте душевной я простил – в эту неделю ему и так хватило переживаний. Я великодушно забыл о тех дополнительных двух сутках ареста, которые пообещал за саботаж. Более того, весь оставшийся день почти до захода солнца мы провели на пляже, купались и поджаривали бока на раскалённом песке. Мы настолько увлеклись этим делом, что едва не опоздали на последний автобус, покидающий гостеприимный городок ПМТО.

30

Хмурое утро

За окном ещё висит липкая душная темнота. Ночь безлунная, густая и чёрная, но на востоке она уже слегка отступает. Чуть заметно, робким предчувствием где-то вдалеке намечается неясный горизонт. Через полчаса стыдливо заиграет розоватый рассвет, а ещё несколько минут спустя наступит полноценное яркое утро.

Но сейчас мне совершенно не хочется думать о том, какое это будет красивое и неповторимое зрелище. Я настроен гораздо прозаичней и отлично знаю, что ни краткой прелести тропического восхода, ни свежих красок сегодняшнего утра увидеть мне не суждено. В то время, когда розовый шар выкатится из пылающей колыбели и начнёт неторопливое восхождение над притихшим сонным океаном, я буду сидеть в душном полумраке своего отсека и созерцать совершенно иные картины.

Ночь, ещё только четыре часа, к тому же выходной день – суббота, можно спать и спать, а для нас уже наступили трудовые будни. Только что отзвучал пронзительный сигнал учебной тревоги. Казарма гудит, словно потревоженный улей: хлопают двери кают, из матросских кубриков несутся сонные недовольные голоса, шарканье десятков ног, шипение воды в умывальнике – утренняя бестолковая суета.

Хмурый, злой (я всегда злой, когда не высыпаюсь) и вновь с самого утра уже уставший, я выхожу в ярко освещённый коридор, сладко позёвывая и слегка покачиваясь. Надо поднимать своих бойцов, умывать, собирать, гнать в общий строй и затем всем экипажем тащиться на лодку.

Выход в море – это всегда событие, сколько бы их ни было. Всегда – как в первый раз. По крайней мере, для меня это так. Возбуждение, невнятное ощущение тревоги, необъяснимой тоски и одновременно пионерского задора и решимости неизменно и почти одинаково возникают у меня всякий раз, когда по трансляции разносятся знакомые слова:

– По местам стоять, подводную лодку к бою и походу приготовить!

После приёма докладов неизменно звучит следующая команда:

– Начать проверку и проворачивание оружия и технических средств!

В отсеках сразу же возникает невообразимая суета, все принимаются что-то делать: дёргать различные рукоятки, крутить маховики и краны, открывать и закрывать кингстоны, расхаживать клапаны, клинкеты, захлопки и т.п. Когда всё провёрнуто вручную и гидравликой, начинают воздухом высокого давления прокручивать дизеля. Затем их с грохотом запускают, и кажется, что лодка из-за низкочастотной вибрации вот-вот развалится на части.

Непостижимая какофония звуков наваливается со всех сторон. Размеренно басят на малых оборотах дизеля, тут же им уверенно вторят, сухо постукивая клапанами, компрессоры ВВД, в трюме под ногами монотонно гудят электрические преобразователи, и на это всё непостижимо диссонансным аккордом накладывается истошный рёв вытяжных вентиляторов аккумуляторных батарей. Все продолжают что-то кричать, старательно о чём-то докладывать, заглушая и перекрикивая друг друга. Среди лязга и грохота продолжается со стороны бестолковое, но крайне необходимое действо, которое на военном флоте называется «проворачивание» или попросту «проворот».

Каждый раз перед выходом в море происходит практически одно и то же: подъём посреди ночи, двухчасовое приготовление, а потом бессмысленное ожидание по боевой готовности кого-то или чего-то, как минимум, до обеда. После того, как этот кто-то (обычно комбриг или начальник штаба) наконец-то загружается на борт, проходит ещё несколько томительных часов. Только к вечеру раздаётся долгожданное: «По местам стоять, со швартовых сниматься!» И всё, начинается морская жизнь.

Я и тогда не мог понять, а уж сейчас – тем более: зачем срывать экипаж ни свет ни заря, чтобы в итоге отвалить от пирса на исходе суток? Высшие соображения штабных стратегов для офицеров плавсостава всегда были тайной за семью печатями.

Правда, иногда бывало и по-другому. Чтобы мы не очень страдали от однообразия службы, нам порой устраивали развлечения. Бывало так, что, старательно приготовившись к выходу в море и промаявшись по тревоге с раннего утра до новой темноты, мы неожиданно узнавали, что выход отменён, и отменён ещё утром, а нам просто забыли сообщить.

На этот раз всё происходило, как всегда. К шести утра механизмы уже провёрнуты вручную и гидравликой, а «прочный корпус» проверен на герметичность обычным своим, несколько варварским способом. Для этого лодка тщательно герметизируется и готовится к погружению, плотно закрываются двери водонепроницаемых переборок и верхний рубочный люк. Затем вытяжной вентилятор начинает откачивать из отсеков воздух, создавая вакуум. Не так уж сильно – чтобы, по крайней мере, было чем дышать. По команде «слушать в отсеках» десять минут все тихо, как кролики, сидят на своих местах, прядут ушами и слушают – не шипит ли где. В центральном посту в это время следят по вакуумметру, как быстро изменяется давление. Если оно не растёт или растёт, но медленно, значит всё нормально, корпус цел, дырок нет, можно погружаться.

И вот уже по десятому разу всё проверено и приготовлено. Вахтенный офицер любуется восходом на мостике, остальные члены экипажа в ожидании команды на отход клюют носом на боевых постах. Командир, разминаясь, взад-вперёд ходит по пирсу. С минуты на минуту должен прийти Бивень. Но времени уже семь… девять… одиннадцать… Никого!

Пообедали. Опять никого. Бивень появился, когда солнце ускоренно покатилось к закату.

Бивень пришёл не один, а с офицерами своего штаба, человек десять за собой привёл и дал команду располагаться. Как оказалось, на этот раз он решил устроить им увлекательную морскую прогулку. Те почему-то обрадовались, купившись, возможно, на многообещающее словосочетание «морская прогулка», и довольные разбрелись по отсекам.

Следует заметить, что большая часть этих офицеров хоть и являлись по штату флагманскими специалистами бригады подводных лодок, но на хлебных своих должностях оказались исключительно по блату. Многие из них и в море-то ни разу не выходили. До них только потом дошло, что между понятиями «увлекательная морская прогулка» и «выход в море на дизельной подводной лодке» существует, как говорят в Одессе, большая разница. А если учесть, что трети экипажа в море и самим негде приткнуться, то прогулка обещала быть особо запоминающейся.

Вообще-то мероприятие, в котором нам предстояло участвовать, официально именовалось иначе. Полностью оно называлось так: «скрытный выход подводной лодки в район боевой подготовки для отработки задач практических торпедных стрельб и уклонения от атак сил ПЛО (противолодочного обнаружения)».

Я безошибочно определил, что такое многообещающее название предполагает нахождение в море никак не меньше недели и большей частью в подводном положении.

Какие стрельбы мы должны отрабатывать при наличии полного запаса боевых торпед и полном отсутствии учебных – нам поначалу было непонятно. Но через некоторое время выяснилось, что стрелять будем не мы, а по нам. Мы выступаем как мишень для обслуживания какого-то БПК (большой противолодочный корабль), который, следуя на боевую службу в Персидский залив, по пути завернул в Камрань. Большие начальники из штаба флота узрели с борта БПК прозябающую без дела живую подводную лодку, пока ещё способную двигаться и даже погружаться, и тут же решили, что экипажу корабля будет совершенно нелишним поупражняться в торпедных стрельбах по подводной цели.

Большого волнения и особых всплесков эмоций в наших рядах это известие не вызвало. Цель, так цель, – ничего страшного, нам не впервой выступать и в таком качестве. То, что по нам будут стрелять, не означает, что по нам обязательно должны попасть. Кроме того, учебные торпеды не несут на себе боевого заряда. Вместо него устанавливается так называемая практическая головная часть: ярко-красная болванка с белыми продольными полосами по всей длине, по виду напоминающая буй.

В этой «голове» размещены различные умные приборы. После выстрела они начинают записывать на специальных лентах все данные о движении торпеды: глубину хода, скорость, курс, режим работы аппаратуры самонаведения, момент срабатывания неконтактного взрывателя и т.п. В конце дистанции, когда сядут аккумуляторные батареи и учебная цель будет благополучно поражена, воздухом высокого давления из головной части выдавливается балластная жидкость, торпеда пробкой вылетает на поверхность и яркой неваляшкой начинает раскачиваться на волнах. На макушке загорается ослепительно яркий проблесковый маячок и призывно моргает всем: «Доставайте меня быстрей, я уже отработала!».

Чтобы избежать всяческих неожиданностей и не испытывать на прочность корпус подводной лодки, участники учений заранее договариваются, на какой глубине кто будет идти, и глубину хода торпеды устанавливают метров на двадцать ниже глубины цели. Кроме этого, на аппаратуре самонаведения отключают вертикальный канал и оставляют только горизонтальный.

Когда торпеда выстреливается из торпедного аппарата атакующего корабля и грузно плюхается с борта в пучину, у неё тут же запускается двигатель. Следуя командам своих электронных мозгов, она разворачивается на заранее установленный курс и погружается на заданную глубину. Там, двигаясь в направлении лодки-цели, она пытается обнаружить её своей мудрёной аппаратурой. К моменту, когда торпеда наконец-то захватывает цель, она уже идёт строго на заданной глубине и маневрирует только в горизонтальной плоскости. Проходя под днищем субмарины, срабатывает неконтактный взрыватель, в электронных мозгах торпеды делается соответствующая отметка, которая при разборе учений будет неумолимо свидетельствовать о том, что цель на самом деле была безжалостно поражена.

Выполнение этих мероприятий гарантирует нам благополучное возвращение на базу, если, конечно, всё будет сделано верно. Честно говоря, не велика наука – правильно ввести нужную глубину хода и, щёлкнув тумблером, отключить вертикальный канал самонаведения. Зная это, особо и бояться-то нечего. Но всё равно, когда сидишь в отсеке на стометровой глубине и всё громче и отчётливей слышишь надсадное жужжание винтов двухтонной болванки, несущейся к тебе со скоростью хорошо разогнавшейся электрички, начинаешь чувствовать себя, мягко говоря, неуютно.

А то ещё вдруг полезут в голову непрошенные мысли… О том, например, что снаряжал торпеду на ТТБ наш человек, у которого в училище если и были отличные оценки, то исключительно по философии и научному коммунизму. Но даже если и был он пятёрочником, «классным специалистом» и отличником боевой и политической подготовки, так ведь накануне с ним могло произойти всё что угодно. Могли, к примеру, руки дрожать после вчерашней пьянки, жена-истеричка из дому выгнать, а любовница – дура – не дать! Да мало ли что могло вывести примерного офицера и хорошего семьянина из душевного равновесия. Человеческий фактор – это вам не шутки!

Для сохранения собственного душевного равновесия мы о подобной ерунде предпочитали не задумываться. Приказ есть приказ, и обсуждать его – последнее дело. Родина нас учила, кормила, одевала и обувала, и наша святая обязанность сейчас – идти туда, куда она нас пошлёт, не задавая лишних вопросов и много не думая.

31

Экологическая катастрофа и новые потери механика

Отчалили. Задним ходом отъехали от пирса и развернулись носом на выход из бухты. Смотали швартовые концы, старательно уложили их в специальные ящики под дырчатой палубой. Я как командир кормовой швартовой партии собственноручно проверил закрытие лючков и прочих технических отверстий на корпусе и, чтобы не брякали при движении под водой, туго зажал их специальным ключом.

Проверили на отрыв аварийный буй, несколько раз всей толпой дёрнув его для порядка. Без этого никак нельзя. Если буй окажется незакреплённым, то при погружении он просто всплывёт, оторвётся от троса и потеряется. А вещь, между прочим, дорогая и, очень нужная. В случае аварии, если, скажем, лодка упала на дно и не может всплыть, буй отдают из отсека, и он, удерживаемый снизу тросом, поднимается на поверхность. Там он начинает призывно моргать, посылать сигналы SOS и всячески привлекать внимание проходящих мимо судов.

Покончив с делами, я вдохнул полной грудью, наполнив лёгкие свежим морским воздухом (когда ещё в следующий раз это удастся сделать?), и бодро прокричал доклад блаженно щурящемуся на мостике старпому:

– Мостик! Кормовая надстройка к погружению приготовлена, буй проверен на отрыв силами семи человек! Замечаний нет!

Перед тем как покинуть палубу и спуститься вниз я жадно, словно в последний раз, окинул взглядом окрестности и проплывающие вдоль борта цветущие благоухающие берега. Будто желая навеки отложить в самых заветных уголках своей ненадёжной памяти эту великолепную картину, я старательно и с интересом принялся её разглядывать.

Массивные горы, покрытые густой тёмно-зелёной щетиной, с красноватыми обрывами и оползнями кольцом обступали зеркальную гладь залива. На одной его стороне розовела наша база, по другую, виднелись белые коробочки зданий маленького городка Бангой, в беспорядке рассыпанные у подножья гигантской горы.

Мы шли малым ходом по середине бухты в направлении узкого выхода. В стороны от форштевня разбегалась аккуратная гребёнка невысоких продолговатых волн. Кильватерная струя, бесшумно разматываясь за кормой, резала пополам гладкое полотно залива, постепенно угасая и теряясь вдали. Резко пахло морем и водорослями, с берега доносился навязчивый терпкий аромат тропической растительности. Всё это смешивалось с тяжёлым духом, исходящим от перегретой палубы: плавящейся краски, солярки, хлорки и – извините – канализации. В надводном гальюне тут же неподалёку подходила к концу большая приборка. Если не сделать этого перед погружением, то после всплытия всё его содержимое безнадёжно загадит рубку и в виде пахучей смазки может оказаться в самых непредсказуемых местах.

Швартовые партии всё ещё толпятся на палубе, видно, о нас пока забыли, но через несколько минут старпом обязательно опомнится и подаст ненавистную в такие мгновения команду:

– Швартовым партиям спуститься вниз! Приготовиться к погружению! – И всё! Возможно, до самого возвращения на базу больше не придётся увидеть белого света.

Между тем перед нашими  взорами продолжает медленно разворачиваться идиллическая картина. Со стороны моря всё выглядит несколько иначе, гораздо привлекательней и таинственней, чем с берега.

Вот по правому борту показалась чудная деревенька, приютившаяся у подножья невысокой скалы, сложенной из гладких валунов. С нашего берега мы её обычно видеть не могли. Первобытные хижины со стенами из потемневших циновок и тростниковыми крышами стыдливо прятались в зелёной гуще под гигантскими лопастями колыхающихся на лёгком ветру пальмовых листьев. Туземные ребятишки, голые, крикливые бегали по песчаной отмели, подпрыгивали и показывали на нас пальцами. Наверное, со стороны это смотрелось колоритно и несколько нелепо: грозная подводная лодка, железное чудо современной науки и техники, скользящая по девственной глади залива на фоне столь экзотического и даже где-то «доисторического» пейзажа.

Вот вдоль левого борта медленно поехал мыс Шопт – круглая, абсолютно лысая, за миллионы лет до глянца ветрами и волнами отполированная гранитная махина. Вдоль правого борта так же лениво движется другой мыс – Хонлан, низкий, колючий, хищно ощетинившийся острыми каменными зубьями. Оба они ограничивают с двух сторон узкий глубокий пролив, соединяющий бухту Камрань с открытым Южно-Китайским морем. Дальше – сверкающая в лучах предзакатного солнца его безбрежная, успокаивающая голубизна.

Весь недолгий путь от причала до точки погружения нас сопровождал почётный эскорт из джонок: смешных маленьких, с подвесными, звонко тарахтящими на всю округу, моторами, и больших, с ходовой рубкой, отливной палубой и галдящей на ней кучей народу. Флотилия из приблизительно ста единиц шла у нас по бортам, параллельными курсами и пристроившись в кильватер. Что им от нас было надо, выяснилось немного позднее.

Прибыли в точку погружения. Сначала по заведённому порядку – дифферентовка. Без неё никак нельзя – мой любознательный и внимательный читатель, конечно же, помнит, для чего она вообще нужна и что при этом на лодке происходит.

Приняли балласт, полчаса побултыхались. Механик старательно гонял воду из носа в корму и обратно, потом принимал в «уравнительную» (уравнительная цистерна), откачивал, что-то считал на допотопной логарифмической линейке (верный дедовский способ!), что-то бормотал себе под нос, записывал в дифферентовочный журнал столбцы цифр и всё такое. Поматерился, конечно, немного для порядка – лодка долго не хотела тонуть, – но в конце концов с задачей справился, загнал её на глубину, куда следует, и успокоился. Почему не хотела тонуть – сначала было непонятно, но очень скоро этот вопрос прояснился полностью.

Всплыли. «Отцы-командиры» вылезли на мостик. На квадратном километре поверхности чистейшего Южно-Китайского моря сверкает перламутровыми разводами густое нефтяное пятно. Штук двести (уже!) джонок в беспорядке качаются на маслянистых волнах. Все члены их экипажей от мала до велика быстро-быстро черпают солярку с поверхности вместе с водой и льют это добро прямо под ноги на дно своих утлых посудин.

Наши начальники посмотрели на такое безобразие, и волосы зашевелились у них на голове. Экологическая катастрофа! Международный скандал! Вылез механик – вообще чуть не расплакался.

– Так вот почему она, зараза, тонуть не хотела! Двадцать тонн солярки хунтотам в подарок! Сам ни килограмма ещё украсть не успел! Чёрт бы их побрал, эти дырявые цистерны и всю эту посудину ржавую. Надо успеть продать хотя бы то, что ещё не вытекло! – Не ручаюсь, но, возможно, в тот момент ход его мыслей был именно таков.

Через пятнадцать минут от вытекшей солярки на поверхности моря не осталось и следа. К взаимному удовлетворению всех присутствующих сторон экологическая катастрофа так и не разразилась. Поминая ежесекундно чью-то маму и ещё какую-то дальнюю родню, механик спустился в центральный пост и тяжко вздыхая, ожесточённо двигая частями своей логарифмической линейки, принялся подсчитывать потери. Флотилия джонок, сдвинувшись чуть в сторону, терпеливо ожидала начала нашего погружения в надежде на новую поживу.

Прежде чем приступать к такому важному мероприятию, как погружение, я хочу коснуться некоторых теоретических моментов, имеющих к этому действию непосредственное отношение. Я давно подозреваю, что существуют ещё в мире любознательные читатели, которые покупают и читают книжки не только ради получения удовольствия от захватывающего сюжета (часто бывает, что его перипетии тут же полностью улетучиваются из головы), а так же и для того, что бы почерпнуть из них что-нибудь для себя полезное. Для самообразования, так сказать. Именно для такого читателя и написана следующая глава. В ней я ненавязчиво и по возможности кратко попытаюсь изложить теоретические основы подводного плавания.

Кто всё знает или состоит в постоянных членах клуба «Что? Где? Когда?», может пока перекурить, остальных же читателей приглашаю за собой. Вполне возможно, что полученная информация покажется Вам интересной и даже когда-нибудь пригодится в жизни.

32

Немного теории, или Как Арнольд пострадал за Архимеда

Для образованного человека, окончившего среднюю школу на твёрдые тройки и немного не дотянувшего до золотой медали, не представит особой сложности ответить на такой вопрос: почему железный корабль плавает, а железная кувалда, даже с деревянной ручкой, тонет? Но если немного усложнить задачу и спросить у того же самого среднестатистического грамотея: а почему не тонет железный корабль, везущий в своём вместительном трюме груз всё тех же кувалд? Ответ будет уже не столь убедительным. Если же ситуацию ещё больше усугубить, набраться наглости и спросить ни в чём не повинного гражданина:

– А скажите мне, уважаемый, почему железная подводная лодка, сама весящая несколько тысяч тонн, напичканная до предела всяким железным хламом, и тонет, когда это нужно, и даже потом всплывает? – Редкий опрашиваемый не наморщит в раздумье лоб и с ходу объяснит, почему же так происходит.

А между тем всё тут предельно просто. Это ещё старик Архимед постарался больше двух тысяч лет тому назад: залез в ванну да и открыл для потомков свой гидростатический закон. Помните? «Каждое тело, погруженное в жидкость, теряет столько своего веса, сколько весит вытесненная им жидкость».

Поэтому-то и плавают по морям и океанам железные корабли. И даже с грузом увесистых кувалд не идут они ко дну, пока их специально кто-нибудь не потопит. Тут важно, чтобы перегруза не получилось. Если же пожадничать и принять на борт кувалд больше, чем вес вытесняемой корпусом судна воды, то всё, пиши пропало. На морском дне окажется и пароход, и весь его ценный для народного хозяйства груз. Пойди достань потом.

Служил у нас на подводной лодке один мичман, по трюмной части специализировался. Помпами, насосами, клапанами разными и всей системой погружения-всплытия заведовал. Работа, как вы понимаете, была у него достаточно ответственная, знаний требовала обширных, в том числе и теоретических. Особенно важно на такой должности знать закон Архимеда, а также (желательно) закон всемирного тяготения. А он не знал ни того, ни другого и – страшно подумать – даже узнать их не пытался. Ну и погорел один раз от этой своей безалаберности, вернее – потонул. Но Вы не беспокойтесь, не насмерть, слава Богу, потонул, спасти успели, тяжким испугом отделался.

Арнольдом, кстати, его звали. Имя звучное и даже почти романтическое, но дальше лучше бы не продолжать. Отчество ещё куда ни шло, а вот фамилия… Но так как не мы ему название придумывали, то и стыдиться нам особо не за что. Полностью он именовался Затычкин Арнольд Кузьмич, но человек, в общем-то, был хороший.

За какой-то очередной пролёт упекло нас командование на две недели в ближнюю ссылку. Стояли мы на якоре. От пирса не очень далеко, метрах в двухстах, не больше. Полная свобода действий! Иди куда хочешь, хоть в первый отсек сходи, хоть в седьмой. Хочешь – по палубе прогуляйся, двадцать метров туда, двадцать обратно. Хочешь – на берег смотри сколько угодно, никто не запрещает, но сойти нельзя, штатных плавсредств нет, да и командир не пускает.

В бинокль с мостика весь город как на ладони, дом свой можно разглядеть, а если поднять перископ, то и на жену в окно полюбоваться. Семейная жизнь, таким образом, течёт своим чередом, под полным контролем, но – на расстоянии. А на дворе август – бархатный сезон. Корпус лодки раскалился, как сковородка. Душа рвётся на берег, на пляж. Смельчаки пробовали у борта купаться – не очень понравилось. Те, кто рискнул, неделю потом мазут с разных частей тела соскрёбывали. Да что мазут – кое-кто вляпался и похуже. Как потом выяснилось, метровая труба городской канализации выходила наружу как раз под днищем нашей субмарины, поэтому заплыв вдоль её бортов напоминал сложное маневрирование среди плавающих мин.

Но я отвлёкся. Я о другом хотел рассказать, о том, как незнание закона Архимеда едва не стоило Арнольду жизни, а всему экипажу по той же причине пришлось выдержать строгий двухнедельный пост.

В один из таких прекрасных дней пришлось нашему экипажу пополнять запасы продовольствия. Происходило это всё там же, посредине вонючей бухты, на якоре. Организация мероприятия была, как всегда, на высоте. Старшина команды снабжения – розовощёкий, в меру упитанный и в меру же стеснительный воришка-мичман – получал на складе мешки и ящики, подвозил их на грузовике к пирсу, и всё это добро матросы закидывали в ялик. Ялик был взят во временное пользование со стоящего неподалёку торпедолова под расписку и за плату в виде литра технического спирта. И, может быть, не случилось бы ничего страшного, и не постигли нас такие убытки, не назначь старпом командиром транспортной шлюпки мичмана Затычкина.

Преисполненный гордости за оказанное доверие Арнольд с энтузиазмом приступил к исполнению своих командирских обязанностей. Подбоченясь на корме шлюпки, новоиспечённый судоводитель самозабвенно руководил процессом, и время от времени грозно покрикивал на зазевавшихся матросов:

– Эй, вы! Эти мешки сюда давайте! Эти ящики на нос! Да осторожней, оболтусы, стекло ведь! Эй, куда там ящик с вином потащили? Ну-ка взад вернули живо! Эти коробки под баночки задвигайте, пакеты сюда, ко мне поближе кидайте. Да быстрее вы шевелитесь, анафемы, ужин через полчаса, а вы, как тараканы беременные, ползаете!

Увлекшись и горя желанием за один раз переправить на лодку всё, что вместил в себя пятитонный ЗИЛ, он не заметил, что ялик уже критически осел. Но так как на палубе оставалось ещё достаточно места, то погрузка ударными темпами продолжалась. В итоге случилось то, что и должно было произойти с человеком, демонстративно игнорирующим изучение элементарных законов физики. Приняв на грудь очередной мешок, Арнольд почувствовал, что стоит уже по колено в воде и палуба стремительно уходит у него из-под ног.

Сообразив, что произошла катастрофа, Арнольд несколько растерялся. Он ни в коем случае не хотел выпускать из рук переданный ему напоследок мешок с сахаром и, вцепившись в него мертвой хваткой, камнем отправился на морское дно. Возможно, он решил спасти хоть часть гибнущего в кораблекрушении по его вине народнохозяйственного груза. Но такая самоотверженность ничего не дала. Не более чем через минуту Арнольд вынужден был всплыть, оставив на морском дне взятый под расписку казённый ялик и весь двухнедельный запас продовольствия для всего экипажа.

Еще какое то время он барахтался на радужной, покрытой нефтяной плёнкой поверхности воды. Его голова показывалась то здесь, то там среди использованных презервативов, обрывков туалетной бумаги, разбухших окурков и прочей дряни.

Его пытались спасать, но он не давался. Продолжая то и дело нырять, Арнольд что-то кричал, призывая сгрудившихся на пирсе многочисленных зрителей присоединяться к нему, спасать груз.

Когда Арнольда наконец-то выловили и на другой вновь зафрахтованной шлюпке доставили на расправу к командиру, выяснилось, что Затычкин Арнольд Кузьмич, мичман, старшина команды машинистов-трюмных большой дизельной подводной лодки, отличный семьянин и примерный комсомолец, совершенно не подготовлен теоретически к исполнению своих служебных обязанностей. Узнав об этом, командир сильно рассвирепел. Он так громко кричал, что отдельные его фразы были слышны на пирсе и даже на автобусной остановке, находящейся в километре от места описываемых событий. Среди непрекращающегося потока разнообразных слов единственным приличным было всячески склоняемое имя бедного старика Архимеда.

В итоге оставшиеся две недели ссылки мы провели на голодном пайке. Питались исключительно воблой и запивали её испитым чаем без сахара. А что Арнольд? С ним всё в порядке. Он выучил не только закон Архимеда, но и все существующие ныне законы физики, даже основные положения эйнштейновской теории относительности бойцам на досуге слово в слово потом пересказывал. И не мудрено. Два месяца просидел он без берега на железе, сдавая командиру наизусть школьные учебники физики с шестого по десятый класс.

Но этот случай я привёл, так сказать, к слову. Просто хотел показать, как в нашем мире всё взаимосвязано. Как порой бывает, что совершенно абстрактная причина неумолимо перетекает в следствие, а затем во вполне осязаемый неутешительный результат, и как знание или незнание элементарных законов физики непредсказуемо может влиять на нашу повседневную жизнь.

Но вернёмся к теории. Без неё, как мы имели возможность убедиться, на флоте и шагу ступить нельзя. Поэтому прошу ещё несколько минут терпения у моего любознательного читателя, и чтобы ему не надоесть, спешу логически завершить затянувшуюся теоретическую часть.

Теперь, когда мы до зубов вооружены знанием закона Архимеда, нам не составит никакого труда разобраться, как же все-таки подводная лодка погружается, и особенно – как она потом всплывает. И если какому-нибудь недобитому умнику взбредёт в голову опять поиздеваться над нами, он уже не застанет нас врасплох своими каверзными вопросами. Мы тут же найдём ему достойный ответ, даже не посылая куда подальше, как непременно поступили бы ранее. Логично и аргументировано мы сможем ему объяснить, что подводная лодка, хотя она и железная и массу имеет более двух тысяч тонн, находясь на поверхности, весит всё равно меньше, чем объём вытесненной её днищем жидкости. Таким образом, чтобы погрузиться, ей надо всего-то навсего стать немного потяжелей. И тяжелее ей стать надо ровно на столько, сколько весит этот самый вытесненный ее корпусом объём.

А где взять в море этот, скажем честно, весьма немалый груз? Тут надо хорошо подумать. Можно, например, подогнать знакомый нам уже пароход с кувалдами, перетащить на борт часть его груза и тогда, как и в случае с Арнольдом, подводная лодка неминуемо потонет. Чем не выход из положения?

Требуется всплыть? Тоже не проблема. Надо заняться выбрасыванием за борт лишних кувалд, и через неделю ударной работы лодка, без сомнения, всплывёт.

Надо сказать, что данный способ хотя и вполне надёжный, но, как вы понимаете, весьма затратный. Где набрать столько кувалд? Это же вся наша промышленность только на их выпуск и должна работать. А у неё, у промышленности нашей, сейчас совершенно иные задачи. Ей надо увеличивать этот, как его… ах да, ВНП (валовой национальный продукт), в два, в три или, может быть, уже в четыре раза (не знаю точно, какая на сегодняшний день по этому поводу руководящая директива). Кроме того, кувалды, молотки, а в особенности лопаты и топоры крайне нужны в народном хозяйстве. Без них мы и нефти, сколько американцам нужно, не добудем, и леса, сколько хотят китайцы, не нарубим. Одним словом, не увеличим мы ВНП и не поднимем благосостояние народа, если столько ценного инструмента так бездарно топить будем.

Но не всё так плохо. Нашлись умные головы и придумали, как избежать нам подобной расточительности. Теперь гарантировано всему нетрудовому народу (трудовой сам о себе позаботится) процветание на многие годы вперёд (лет на двадцать, пока запасы нефти не кончатся). А всего-то надо было заменить кувалды водой. Воды в океане сколько угодно и самое главное – она ничья и совершенно бесплатная. Заливай, сколько хочешь, только не жадничай, лишнего не бери (помни беднягу Арнольда), и тогда все будет в порядке.

Вот и получается: для того, чтобы загнать подводную лодку на глубину, не надо за собой баржу с кувалдами на буксире таскать, достаточно принять в специальные помещения некоторое количество забортной воды. Лодка потяжелеет, вес её сравняется с … (смотри закон Архимеда), и скроется она спокойненько с глаз долой. При этом если механик хорошо отдифферентируется, то будет она висеть в толще воды, не всплывая и не проваливаясь на глубину, словно на нитке подвешенная. Высшим пилотажем считается добиться такого равновесия сил тяжести и плавучести, при которых выдвинутый или опущенный в подводном положении перископ, изменяя на тысячные доли процента внутренний объём лодки, заставляет её всплывать или, соответственно, погружаться.

Ну, вот и разрешилась задача, как заставить подводную лодку потонуть. Всплыть – также не проблема. Для этого необходимо удалить из её внутренностей всю ранее принятую воду. Вы не думайте, что вода эта плещется прямо под ногами у подводников, и что ходят они по ней в резиновых сапогах по самые…, ну эти…, карманы на брюках. Для того, чтобы избежать подобных неудобств, по всей длине корпуса лодки вдоль бортов размещены герметичные выгородки – цистерны главного балласта, сокращённо ЦГБ. По команде к погружению именно туда устремляется забортная вода, лодка тяжелеет и погружается. При всплытии происходит обратное действие: вода выдавливается сжатым воздухом наружу и лодка поднимается на поверхность.

Ну вот, наконец-то с теорией разобрались. Можно и к практике приступать. Тем более, что нас уже заждались многочисленные зрители из числа местных рыбаков. Всё время, пока я тут занимался теоретическими выкладками, они терпеливо стояли в сторонке, готовые броситься на новое нефтяное пятно, лишь только мы провалимся в пучину с глаз долой.

И вот – погружение. В жизни редкому человеку может посчастливиться стать участником подобного мероприятия и испытать всю гамму чувств, ему сопутствующих. Чтобы любознательный читатель мог, что называется, с головою окунуться в саму «атмосферу» этого действия и по возможности ощутить себя настоящим подводником, я постараюсь максимально точно описать, как этот процесс выглядит изнутри.

33

Погружение, взгляд изнутри

Надо сказать, что погружение – хоть и ответственное мероприятие, но не весть, какое событие в жизни моряка-подводника. Иногда, если, скажем, серьёзные учения или отработка специальных задач, то за сутки приходится нырять и всплывать не один десяток раз. И если подводная лодка ходовая, то есть не стоит месяцами у пирса ржавой тушей, а постоянно бегает в море туда-сюда, как велосипед, то действия экипажа по погружению-всплытию обычно отработаны до автоматизма.

Некоторая нервозность может возникать после долгого нахождения в базе, особенно если лодка стояла в заводе, где работяги её до половины разобрали, а потом, чтобы получить в конце месяца премию, наскоро собрали. Так же не совсем приятно, когда произошла большая замена экипажа (если сменяется больше 40 % личного состава, то кораблю до сдачи специальных задач вообще запрещён выход в море).

Если же всего этого в обозримом прошлом не наблюдалось, то и мандражировать вроде бы незачем. А между тем известно, что именно во время погружения, в первые секунды после перехода корабля в новое, так сказать, состояние, происходит основная масса неприятных инцидентов или даже катастроф. И виной тому – банальный человеческий фактор. То какой-то баран заслонку важную забудет закрыть, то, наоборот, открыть что-нибудь не посчитает нужным. А на подводном флоте мелочей не бывает, из-за ошибки одного идиота может пострадать сотня других, или даже ни в чём не повинных умных. Поэтому, что ни говори, а вполне объяснимо и простительно состояние небольшого волнения, возникающее перед погружением даже у старых и опытных подводников. А что поделаешь? Пусть ты на сто процентов уверен за лично свои действия и хотел бы так же быть уверенным за действия других, но тут, к сожалению, от тебя уже ничего не зависит.

Таким образом, в результате воздействия на хрупкую психику человека целого комплекса противоречивых чувств каждый раз перед погружением, перед этим, в общем-то, несложным действием, среди членов экипажа наблюдается некоторая тщательно скрываемая друг от друга нервозность, и даже лёгкое беспокойство.

Окружающая обстановка, интерьеры, так сказать, также не располагает к умиротворению и расслабленной созерцательности. Сводчатый потолок над головой делает отсек похожим на узкий мрачный каземат. Мутные чашки плафонов в защитных решётках источают грязноватый неровный свет. В углах и дальних закоулках, переплетаясь, грудятся таинственные тени. Бледные полуголые фигуры моряков, замершие на своих боевых постах, напоминают кладбищенские мраморные изваяния. В душу вползает липкое ощущение затхлости и заброшенности.

А между тем подготовка к погружению продолжается. Вот уже остановлены дизеля. Для экономии электроэнергии и для соблюдения режима тишины выключен единственный наш инвалид-кондиционер. Обесточены вентиляторы, задраены клинкеты на трубопроводах. Закрыты и плотно обжаты переборочные двери – отсеки полностью загерметизированы и готовы к погружению.

Жар раскалённого на солнце железа корпуса постепенно начинает проникать внутрь лодки. Выключенный кондиционер хоть и считался давно умершим, но, как видно, дело своё неплохо знал. Молотя безостановочно неделями, а то и месяцами, он держал в помещениях стабильные тридцать градусов, и сейчас после его остановки столбик термометра резко полез вверх.

Духота становится невыносимой. У механика опять какие-то неполадки. С выпученными глазами он носится по отсекам, пытаясь разобраться, куда девается давление в системе гидравлики, но пока безуспешно. Вот уже полчаса в ожидании погружения мы сидим в закупоренных отсеках, и от нечего делать старательно потеем. Примостившись на своём колченогом кресле в самой корме, я мужественно потею вместе со всеми. Солёные струйки бегут по лицу, шее, стекают по груди, рёбрам и, неприятно щекоча кожу, струятся по позвоночнику. Дойдя до самого низа спины, ручейками растекаются по липкому дерматину сиденья, сбегают по ногам и образуют на полу грязноватую лужицу. Каждые пять минут потемневшую от пота разуху приходится отжимать. Установленный для этой цели посредине отсека обрез (таз) уже на четверть полон. До чего же все вокруг мокрые, скользкие и противные! А ведь ещё утром мы вполне походили на нормальных людей.

Но вот вроде бы разобрались: по обрывкам фраз, доносящихся из центрального, можно понять, что неисправность устранена. Мокрый, чумазый механик в трусах и пилотке с чудовищных размеров гаечным ключом наперевес вновь пробежал из носа в корму и обратно, собственными руками дёргая клапана и маховики, проверяя отсеки на готовность к погружению.

Дребезжащие зовущие звонки тревоги разносятся по кораблю. Вмиг всё вокруг преображается и оживает! В отсеках становится как будто светлее и просторнее. Нет уже того гнетущего ощущения затхлости и заброшенности.

– По местам стоять, к погружению! – Голос старпома из центрального поста звучит беззаботно и почти радостно.

– Есть седьмой, по местам стоять к погружению! – В тон ему эхом отзываюсь я и по очереди все остальные отсеки.

– А ну быстро разбежались по местам! Это кто там оборзел, на койке валяется? – С деланным негодованием кричу я в глубину отсека расслабившимся бойцам.

Если честно, то нам здесь в седьмом при погружении особо и делать-то нечего. Все манипуляции и необходимые действия мы уже выполнили. Сняли со стопоров гидравлические машинки приводов клапанов вентиляции, подготовили к работе такую же машинку кормового кингстона, открыли необходимые клапаны, закрыли ненужные. Сейчас надо просто следить за находящимися в отсеке механизмами и если какой-то из них вовремя не сработает от действия гидравлики, тут же бежать и помогать ему специальным ключом вручную.

Тщательно закрыт верхний рубочный люк. Командир спускается в боевую рубку. Все находятся на своих местах, готовые к немедленному действию. Даже замполит и доктор при деле. Первый, примостившись в центральном посту за спиной у боцмана, мужественно смотрит на неподвижную стрелку глубиномера и значительно молчит. Молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что командир запретил ему открывать рот по тревоге. Доктор также сидит на своём боевом посту – на диване в кают-компании – и жестоко дрючит неряху «химона» (специалист-химик, на подводной лодке обычно исполняет обязанности вестового) за грязные уши и шею.

– Открыть кингстоны цистерн главного балласта! – Звучит следующая, давно уже всеми ожидаемая команда.

Старшина команды машинистов – трюмных, знакомый нам уже физик-теоретик Затычкин Арнольд Кузьмич, перекладывает манипуляторы на пульте управления погружением-всплытием в центральном посту. Одна за другой на контрольном табло загораются сигнальные лампочки. По трубопроводам – венам давление гидравлики разносится по всем закоулкам корабля. Тяжело проворачиваясь, клацая и шипя, в отсеках срабатывают гидравлические машинки приводов кингстонов. Открываясь, они дают доступ забортной воде внутрь балластных цистерн. Путь свободен, но вода в цистерны не идёт: воздушная подушка не пускает. Поэтому очередная команда звучит так:

– Открыть клапана вентиляции цистерн главного балласта, кроме средней!

Плотно прижатые к своим гнёздам полуметровые «тарелки» клапанов вентиляции медленно движутся вверх, выпуская наружу клубы спёртого влажного воздуха. Вдоль бортов в носу и корме шумно взметаются столбы брызг и холодного пара: балластные цистерны быстро заполняются забортной водой.

– Принят главный балласт, кроме средней, осмотреться в отсеках!

Лодка погружается по рубку и висит, грузно покачиваясь над бездной, готовая к окончательному рывку в глубину. Сейчас, когда полностью заполнены цистерны концевых групп, на поверхности она удерживается только за счёт воздуха в средней части. Под водой уже почти вся палуба, и невысокие волны свободно перекатываются через неё. Это так называемое «позиционное положение», в котором подводная лодка в районе боевого патрулирования должна быть постоянно, чтобы по сигналу тревоги иметь возможность за считанные секунды уйти на глубину.

– Акустик, прослушать горизонт!

С этого момента акустик – наше всё: глаза и уши. На боевых лодках полностью отсутствуют иллюминаторы, и, как Вы понимаете, рыбками на досуге там не полюбуешься, поэтому в подводном положении мы абсолютно слепы. Вся связь с внешним миром идёт только через акустика. Лишь он может по отражённому звуковому сигналу распознать препятствие впереди, по шуму винтов определить, где находится цель, расстояние до неё и даже что она собой приблизительно представляет – транспортную баржу или боевой корабль.

Погружение продолжается.

– Открыть клапана вентиляции средней группы!

Всё! Рвётся последняя ниточка, удерживающая подводную лодку на поверхности. Фонтаны пара и брызг взметаются теперь уже возле рубки. Шумно заполняется средняя группа цистерн, лодка получает отрицательную плавучесть и медленно проваливается в пучину. Теперь мы можем только догадываться, как где-то наверху с плеском смыкаются волны над нашими головами, вода шумно заполняет свободное пространство ограждения боевой рубки, вольготно гуляет в её коридорах, на ходовом мостике, там, где ещё несколько минут назад беззаботно ходили люди.

Из технических отверстий на палубе и в «лёгком корпусе» вырываются студенистые пузыри воздуха. На какое то время они образуют серебристый шлейф, тянущийся за подводной лодкой на глубину.

Вокруг стремительно темнеет, очертания субмарины становятся всё более расплывчатыми. Пройдёт ещё несколько мгновений – и они растворятся полностью в густоте подводного мрака.

– Глубина десять метров, осмотреться в отсеках…

– Закрыть клапана вентиляции цистерн главного балласта…

– Отвалить носовые горизонтальные рули! – Перемежаясь докладами, команды следуют одна за другой.

Шипение гидравлики, цоканье перепускных клапанов. Горизонтальные рули плавно выезжают из специальной ниши в корпусе лодки.

– Три электромотора малый вперёд! Кормовые рули на погружение. Погружаемся на глубину сорок метров! Боцман, держать дифферент пять градусов на нос!

Тонко запели электромоторы, зашуршали, загудели под ногами, набирая обороты, три линии валов. В корме за торпедными аппаратами, за вогнутой нишей железной оконечности корпуса лениво двинулись, провернулись и, всё быстрее и быстрее ввинчиваясь в упругую массу воды, засверкали бронзовыми плоскостями серповидные лопасти гребных винтов. Палуба качнулась, двинулась вперёд и немного вниз и с ускорением поехала из-под ног.

34

Погружение продолжается, новые заботы

С небольшим дифферентом на нос мы продолжаем медленно уходить в глубину. На какое то время в отсеках вновь воцаряется мёртвая тишина. В первые минуты после погружения всегда возникает неясное ощущение тревоги: а всё ли правильно выполнено, не забыто ли чего? Потом, когда удостоверились, что всё идёт по плану, ничего страшного не произошло и вряд ли уже произойдёт, это ощущение постепенно рассеивается, и о том, что ты находишься глубоко под водой во враждебной среде, совсем перестаёшь думать.

Нависшая тишина ощущается прямо-таки физически. Робкие «потусторонние» звуки только подчёркивают её гнёт. Я сижу возле треснутого стекла глубиномера и наблюдаю за неспешным движением его стрелки. Моё видавшее виды винтовое кресло сухо поскрипывает, когда мне приходится пошевелиться, я успокаиваюсь, и вновь устанавливается хрупкое затишье.

Временами слышно, как журчит, переливается вода за бортом, и что-то металлически позвякивает где-то внизу по правому борту. На поверхности из-за грохота дизелей этого обычно не слышно, но в подводном положении, когда лодка бесшумно крадётся под электромоторами, до слуха порой доносится нечто необычное. Прислонившись ухом к трубе торпедного аппарата (железо и вода – отличные проводники звуков), можно различить приглушенный клёкот гребных винтов за кормой, странные шумы, напоминающие кипение далёкого чайника или сухое потрескивание дров в костре. Вот он, рядом, – таинственный мир океана!

- Глубина тридцать метров! Продуть быструю! – звучит очередная команда центрального поста.

Продувается цистерна быстрого погружения. В надводном положении она должна быть всегда заполнена, что бы в случае срочного погружения подводная лодка имела запас отрицательной плавучести и могла быстро уйти под воду. На тридцатиметровой глубине «быстрая» обязательно продувается и подводная лодка становится невесомой, то есть переходит в состояние равновесия сил тяжести и плавучести. Дальнейшее управление ей по глубине осуществляется только с помощью горизонтальных рулей. Об этом, впрочем, я ранее уже упоминал.

На тридцати метрах наметились места на корпусе, от которых с увеличением глубины жди неприятностей. Кроме некоторых давно сочащихся сальников забортных отверстий обнаружились и новые протечки. Сейчас самое время их нейтрализовать, пока ещё ничего в отсеке не промокло. Так как ни подтянуть, ни тем более заткнуть не получится, остаётся не раз проверенное народное средство: из скрученных в жгут одноразовых простыней громоздим сложные гидротехнические сооружения. Один край простыни крепится на проблемном клапане, по штоку которого в отсек поступает вода, другой отводится в сторону от кровати и опускается в ведро или – если простыню должным образом нарастить – сразу в трюм. В этом случае самое главное – сильно не дёргаться во сне и не раскидывать широко руки, а то тяжелая от солёной влаги ткань сорвётся с подволока и обрушится с холодным дождём на сонную голову.

– Глубина сорок метров, осмотреться в отсеках! – Прерывая всеобщее оцепенение, вновь оживает громкоговоритель корабельной трансляции.

– Есть седьмой! – Встрепенувшись, отзываюсь я.

Ну, что ж, надо оторвать зад и немного поработать. Я встаю со своего скрипучего кресла и иду вдоль отсека, озираясь по сторонам. Внешне всё выглядит вполне благопристойно и даже обыденно. Личный состав клюёт носом на своих местах – сказывается ранний подъём и наметившаяся уже нехватка кислорода. Открываю узкий лаз в трюм. Так и есть, вода почти по щиколотку. Уже успела набежать, зараза. А ведь не далее как час назад мы её всю откачали и трюм высушили под ветошь! Но из-за такой мелочи нет никакого смысла тревожить командира и запускать помпу. Откачаем через пару часов, когда наберётся побольше. Поэтому с чистой совестью я докладываю:

– Центральный! Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет, глубина сорок метров!

Возвращаюсь на своё место, вновь приклеиваюсь мокрыми трусами к липкому дерматину кресла и, уставившись бессмысленным взглядом на глубиномер, продолжаю самоотверженно нести подводную службу.

Между тем мы уже на безопасной глубине. Сорок метров для подводных лодок таковой и является. Теперь даже самый большой супертанкер со всей своей немыслимой осадкой, если и вздумает нас протаранить, как бы ни старался, не сможет нам навредить.

Ну, вот уважаемый читатель Вам и посчастливилось ощутить себя, на какое-то время, настоящим подводником. Если то, как выглядит процесс погружения изнутри, вас не сильно впечатлил, то не расстраивайтесь. Я попытался описать рядовое погружение подводной лодки месяц – полтора простоявшей в базе и вышедшей на неспешную недельную прогулку, что бы окончательно не заржаветь. В боевой же обстановке, когда дело решают секунды, всё происходит гораздо быстрей. Хорошо отработанный экипаж буквально за минуту может исполнить команду «срочное погружение» и загнать подводную лодку на глубину. В этом случае всё выглядит намного проще, потому как произносится меньше слов, и опускаются кое какие промежуточные действия.

Между тем, начавшаяся несколько минут назад, наша подводная жизнь продолжается.

- Эх, скорей бы уже отбой тревоги!

Существует такое выражение: «есть хочется, аж переночевать негде» – так это полностью про меня. Уже давно наступило время ужина, и мой желудок начинает протестовать против такого вопиющего нарушения режима питания. Более того. Если сейчас снимут тревогу, то как раз начнётся моя вахта, в полночь сменюсь, и мало того что голодный, так ещё и действительно негде будет переночевать. К моей полке в кают-компании уже намертво прилипло туловище кого-то из «пассажиров» и едва ли оно оттуда отлипнет до самого возвращения на базу. Также совершенно бессмысленно надеяться, что среди ночи обо мне кто-нибудь вспомнит, побеспокоится и заботливо предложит свою койку.

Проблема где переночевать стала на сегодня и всю предстоящую неделю самой актуальной для большинства членов нашего экипажа. Десять пассажиров, что ни говори, многовато для размещения в столь стеснённых условиях. Они же, никого не спросив, уже разлеглись по нашим местам, которые теперь стали считать своими. Бивень на правах старшего начальника занял каюту старпома, старпом, соответственно, койку штурманов, которую они по-братски делили пополам. Не в том смысле, что спали на ней одновременно (пидорасизма, несмотря ни на что, у нас в экипаже, слава Богу, не наблюдалось), а в смысле, что по очереди. Таким образом, кроме меня, своих законных лежанок лишились практически все офицеры корабля. Несколько скрасило ситуацию то, что в числе бездомных оказался и замполит. Но в отличие от всех остальных он был страшно этим доволен и горд, потому как смог лишний раз доказать свою преданность растянувшемуся на его койке начальнику политотдела.

Читатель помнит о злоключениях, выпадающих на долю ночного бродяги, рыскающего по отсекам в поисках пристанища. Романтика морских будней преподносит моряку-подводнику массу бытовых испытаний и, соответственно, незабываемых впечатлений. Мы, конечно, понимаем, что настоящий моряк всегда найдёт выход даже из самой безнадёжной ситуации. Он будет сыт там, где съесть нечего, и выспится там, где спать негде, потому как неукоснительно следует одному очень мудрому правилу: «на флоте лучше переесть, чем недоспать». Но даже настоящим морякам иногда приходится туго...

Без преувеличения можно сказать, что кратковременные выходы в море: на стрельбы, учения, или отработку задач – самое значительное испытание для экипажа на выносливость. Кто служил, знают, что в продолжение этих нескольких суток спать практически не приходится. От тревоги к вахте, от вахты снова к тревоге время спрессовывается в бестолковый спутанный комок, состоящий из непрерывной цепи событий. За полноценную двухмесячную автономку устаёшь меньше, чем за неделю такого кувыркания. А тут ещё и спать негде – красота!

Может быть, кому-то из читателей покажется, что я уделяю слишком много внимания различным бытовым неудобствам. Наверное, так оно и есть но, как говорится, «у кого что болит, тот о том и говорит». Во времена лейтенантской юности именно эта проблема представлялась мне наиболее важной. Акценты моих переживаний были странным образом смещены. Я оставался совершенно спокоен, выходя в море на корабле, которому ещё лет десять назад надо было уйти на заслуженный отдых, и не чувствовал никакого дискомфорта от осознания того, что в нём не то что погружаться, а просто у пирса стоять может быть смертельно опасно. Но за неделю до выхода я начинал беспокоиться и переживать по довольно-таки глупым вопросам:

– Где я буду спать? Что взять с собой тёплого, чтобы на мостике не околеть? Где от бойцов спрятать новые ботинки, чтобы не упёрли? И т.п.

Ну вот, я опять отвлёкся на второстепенные рассуждения, а между тем уже прозвенел сигнал отбоя тревоги, и прозвучала долгожданная команда:

– Боевая готовность номер два подводная, второй боевой смене заступить! – Это означает, что тревоге конец, можно с чистой совестью отойти от мест, и если не твоя смена заступать на вахту, то можно заняться своими делами.

Отлично! У меня остаётся ещё час свободного времени. До вахты надо успеть поесть и самое главное – захватить достойную лежанку.

В отсеках – броуновское движение. После отбоя тревоги у каждого находятся неотложные дела. В шестом толпится внушительная очередь из желающих срочно попасть в гальюн. В пятом у умывальника – очередь не меньше. Из крана пока ещё бежит пресная вода (механик, слава Богу, на базе успел запастись), но если плавание затянется больше чем на неделю, мыться вновь придётся забортной. Но это не так страшно, как кажется. Только поначалу морская вода нещадно щиплет глаза и при высыхании неприятно стягивает кожу. Потом морда лица дубеет, просаливается, приобретает кирпичный оттенок, и никакие внешние раздражители ей уже не страшны. Со временем и в быту всё становится гораздо проще. Разные интеллигентские замашки типа мыться каждый день, пресной водой, да ещё и с мылом, или такие извращения, как персональная постель и чистые простыни, остаются в прошлом даже у тонких ценителей комфорта.

Стало ощутимо прохладней. С глубиной температура забортной воды резко пошла на убыль, раскалённый на солнце корпус субмарины охладился, и все металлические части покрылись серебристыми каплями влаги. Слёзы конденсата змейками стекают вниз по вогнутой поверхности бортов. Жизнь в замкнутом пространстве уже не кажется таким кошмаром, как это было пару часов тому назад.

Вымыв физиономию, протерев липкое тело влажным прохладным полотенцем, начинаешь ощущать себя вполне сносно. А если помимо трусов и промасленных тапочек, которые в данный момент являются единственной принадлежностью твоего туалета, надеть брюки со стрелками, кремовую рубашку, вылить за шиворот полфлакона «Тройного» одеколона, то можно и за офицера сойти. В таком виде даже на берегу появиться не стыдно. Если при этом удастся скрыть нездоровый блеск слезящихся от дневного света воспалённых глаз, напрячься и придать лицу достаточно одухотворённый вид, то никто и никогда не догадается, что ты только что вылез из подводной лодки. Ну да ладно, до берега далеко, до кают-компании гораздо ближе. Надеваю штаны, рубашку – иду на ужин.

35

«Макароны по-флотски» под соусом текущего момента

В кают-компании, как и ожидалось, полный аншлаг, все места заняты. За убогим столом вместо шести расчётных полубочком, старательно поджав к рёбрам локти, разместились девять человек. Командир уже поел и ушёл в «центральный», но его пустующее во главе стола кресло никто не занимает. Незыблемые флотские традиции!

Офицеров корабля в кают-компании только трое: замполит, штурман и старпом, остальные места заняты оголодавшими пассажирами. Они мечут за обе щеки усиленный подводный паёк, и видно, что пока им здесь всё нравится. Зная, что мне скоро на вахту, старпом поступательными телодвижениями немного утрамбовывает едоков, и я протискиваюсь в образовавшуюся щель.

На ужин – шпроты, гороховый суп, «макароны по-флотски» и… речь замполита по вопросам текущего момента.

Зам наш и так-то любит покрасоваться на публике, а тут ещё новые люди, да в каюте за фанерной переборкой начальник политотдела бригады слышит каждое его слово – как не воспользоваться моментом и не показать себя во всей красе? Яростно размахивая вилкой, что могло быть небезопасно в столь стеснённых условиях, он с жаром доказывает штурману, что текущий момент как никогда благостен.

– Демократизация, плюрализм, гласность – не пустой звук. Перестройка дала нам реальные возможности по выявлению недостатков и борьбе с ними, – самозабвенно и с чувством вещает зам. – А разрядка международной напряженности? А мирные инициативы? Совместными усилиями мы разрушаем железный занавес! Запад уже не воспринимает нас как врага. Наша открытость наглядно демонстрируют мировому сообществу стремление правительства страны к диалогу. Всё это даёт нам реальные шансы на полномасштабное сотрудничество со странами капиталистического лагеря во всех сферах деятельности, в том числе и в экономике. Это ли не подтверждение нашего правильного выбора и правильности курса, избранного Горбачёвым?

Зам делает значительную паузу, словно ожидая бурных и продолжительных аплодисментов, и с победным видом обводит взглядом присутствующих.

Присутствующие, не переставая жевать, одобрительно кивают, кто-то из пассажиров замечает, что на международной арене и так всё в порядке, не мешало бы начать более активно действовать и внутри страны, только штурман, к которому собственно и была обращена эта речь, пребывает в глубокой задумчивости. Имея на сей счёт своё особое мнение – резко отрицательное, – он, тем не менее, не ввязывается в спор и, стараясь уклониться от словесной дуэли, отделывается общими фразами. Между прочим, подобное поведение не в его характере. Нет в экипаже второго такого спорщика и любителя довести зама до белого каления своими нестандартными суждениями. По всему видно: наш Борисыч сегодня не в духе и чем-то крайне озабочен.

Причина такой хандры известна пока только мне. Перед погружением в суете сборов он забыл на мостике сумку вахтенного офицера. В этом брезентовом мешочке помимо бинокля, ракетницы, дюжины патронов к ней и прочего казённого имущества, бывшего, кстати, у меня в подотчёте, находилась и его частная собственность – часы «Командирские».

Сказать, что он ими очень дорожил – значит ничего не сказать. Он не расставался с ними никогда: ел, спал и даже купался с ними в море. Часы были действительно хороши: противоударные, водонепроницаемые, Чистопольского завода, с силуэтом подводной лодки на светящемся в темноте циферблате и что особенно ценно – с дарственной надписью командующего ВМФ. Штурман наш был высококлассным специалистом и совершенно заслуженно получил их за свои боевые заслуги из рук самого Главкома.

Мне с моими потерями особенно переживать не за что: бинокль и ракетница после всплытия будут промыты пресной водой и просушены под вентилятором. Размокшие картонные трубочки сигнальных патронов выброшены за борт и списаны с лицевого счёта как израсходованные во время учений боеприпасы. А вот штурману есть от чего расстраиваться: с часами такой фокус не пройдёт. Представляя, как лежат они сейчас на затопленном мостике и испытывают натиск всё возрастающего давления воды, он больше и больше мрачнел. Речь замполита воспринималась им как нудное жужжание назойливой мухи, от которой, к сожалению, невозможно отмахнуться. Но нет худа без добра: у штурмана появился реальный шанс узнать, до какой же глубины эти чудо-часы окажутся водонепроницаемыми.

– И как это я дал маху? – Изводил он себя бессмысленными терзаниями. – Дарственные! Кровью и потом заслуженные! Какого чёрта я их вообще туда положил?

А между тем зама, что называется, понесло. Чувствуя слабость противника и видя его явное нежелание ввязываться в спор, он всё глубже и глубже забирается в дебри. Слова обрушиваются на головы мирно жующих слушателей тяжеловесными глыбами:

– Инерция экстенсивного роста… идейные и нравственные ценности… улучшение комплекса качественных показателей… конструктивный анализ назревших проблем… необходимость кардинальных изменений… энергия революционных перемен…

Способность зама говорить туманно и вычурно была хорошо известна всем. Он мог часами читать свои проповеди в любом месте и на любую тему, нисколько не беспокоясь о том, есть у присутствующих желание и время его слушать или нет. Бывало, остановив ни в чем не повинного матроса, хотя бы даже по неотложным делам спешащего в гальюн, зам два часа терзал его своими разглагольствованиями, и, как мы помним, из-за этой своей вредной привычки однажды сильно пострадал.

После того, как негодяй Рожкин нечаянно нагадил ему на голову, зам сильно разочаровался в романтике подводной службы и начал усиленно подыскивать себе тёплое место на берегу. Кроме того, он стал чрезвычайно осторожен. Подходя к злополучному трапу, зам лез в его шахту не иначе как убедившись, что над головой никого нет. Этим он порой очень задерживал движение личного состава наверх по сигналу большого сбора, когда покинуть подводную лодку надо как можно скорей.

Но даже тяжко пострадав таким образом на службе Родине, меньше говорить зам не стал. Перенесённое потрясение не излечило его от привычки приставать к людям с нудными нравоучениями. Единственным, кто мог вести с ним борьбу на равных и вовремя усмирять пыл неиссякаемого красноречия, был штурман.

– Да что Вы на меня накинулись, уважаемый Андрей Николаевич! Кто тут с Вами спорит? – Не выдерживая замовского напора, штурман наконец выходит из оцепенения. – Что вы меня за Советскую Власть агитируете? Я же всеми своими пятью конечностями единогласно «за»! Лишь бы мир был во всём мире и водку в магазинах продавали.

Услышав голос штурмана, присутствующие несколько оживились: судя по интонации и по тому, как плотоядно он посмотрел на зама, представление обещало быть интересным.

– Мне-то что? – Продолжал штурман, отхлёбывая из стакана густое вонючее пойло, которое нам в те времена предлагалось считать ароматным кофе. – Спирта мне и своего хватает, в очередях за продуктами не стою, семьи нет – стараться не для кого, да и Родина пока ещё кормит, даже деньги кое-какие подбрасывает. А то, что на них ни хрена не купить, в магазинах шаром покати – это другой вопрос, но это такая мелочь по сравнению с «ускорением», «новым мЫшлением» и этими, как их… А – консенсусом и плюрализмом в придачу. Клянусь седой бородой Карла Маркса, «третьим интернационалом», его «эрфуртской программой» и последним надеждами на мировую революцию всего прогрессивного человечества, что самое «лучшее» ещё ждёт нас впереди!

– Не понимаю я, уважаемый Максим Борисович, Вашего сарказма! – В порыве благородного негодования раздувает ноздри зам. – При чём здесь пустые магазинные полки и временные трудности материального плана? Зачем на них делать акценты? Это всего лишь одна из тех проблем, которую в числе прочих в ближайшие годы придётся решать нашей партии.

– А я не понимаю Вас, уважаемый Андрей Николаевич! Притворяетесь Вы или на полном серьёзе говорите? Неужели Вы на самом деле верите всему, что заливает с трибуны Горбачёв? Неужели Вы и сами думаете, что происходящее сейчас в стране действительно идёт на пользу народу? Слишком у Вас какое-то радужное восприятие текущего момента получается! Вы бы лучше, как это сейчас принято, в духе плюрализма и гласности, положа руку на сердце, хоть раз в жизни правду сказали. Что сами-то Вы об этом думаете?

– Я коммунист! – С достоинством отвечает зам. – И я верю лидеру нашей партии! Лично у меня нет ни каких сомнений в том, что мы находимся на правильном пути, и все доставшиеся нам от периода застоя проблемы в скором времени будут решены.

– Ничего вы уже не решите – время упущено, да и решать никто ничего не собирается… Пи…ж один и позёрство… – Размешивая ложечкой сахар в стакане, задумчиво произносит штурман, затем, словно собравшись с мыслями, продолжает твердо и решительно.

– Этим надо было заниматься в самую первую очередь, до начала ваших идиотских экспериментов с демократией! Не с водкой в восемьдесят пятом году надо было начинать бороться, а экономику из кризиса выводить, народ накормить, удовлетворить его тогда ещё скромные потребности и только потом вожжи отпускать. И то не сразу, а постепенно. Давая сейчас одичавшему за годы всеобщего дефицита населению свободу вы джинна выпускаете из бутылки, вернее, уже выпустили, и назад его теперь не загоните, – штурман грозит перед носом у опешившего зама пальцем и, не давая ему опомниться, продолжает. – Основная масса гегемона сегодня за кусок колбасы, банку Кока-колы да паршивенький двухкассетник маму родную готова продать. В этой ситуации свято место пусто не бывает. Всегда найдутся провокаторы, которым будет выгодна эта вакханалия и разруха, которые, поманив красивой обёрткой, используют это голодное стадо в своих целях. Ради личных интересов и властных амбиций эти сволочи ничего не пожалеют, камня на камне не оставят. Мы это уже проходили в семнадцатом… Голодная толпа и популистские лозунги – что ещё надо для создания в стране революционной ситуации? Сейчас будет то же самое, только наоборот. Опять всё с ног на голову перевернут, бляди, развалят, изговняют и дай Бог, что бы кровопролития не устроили. Горбачёв – это Керенский нашего времени, такой же безответственный позёр и демагог. И самое страшное, что на сегодняшний день он уже ничего не решает. Кашу заварил и сам не знает, что дальше делать. Даже захотел бы что-то изменить – ничего не сможет. Процесс пошёл – это он верно подметил, да только каким боком и куда он вылезет, этот самый процесс, – никому не известно. А кто расхлебывать потом всё это дерьмо будет, кто крайним окажется? Правильно! Опять народ, гегемон, это быдло наше бессловесное. Его опять ограбят, лапшу на уши навешают, карманы вывернут и по миру нищим пустят!

– Э… куда Вас занесло, однако! Ну Вы, Максим Борисович, даёте! Вас послушать, так Октябрьскую революцию сплошь одни провокаторы и демагоги делали? Этак можно до многого договориться, самые святые вещи с грязью можно перемешать. А перестройка с ваших слов – тоже, получается, заговор шайки грабителей? – Зам обращает растерянный взгляд к присутствующим, словно ища у них поддержки.

– Вот они, издержки демократизации! Вот она, свобода слова! – Зам с сожалением качает головой. – По-вашему получается, что перестройка и всё, что мы сейчас делаем – пустая затея? Надо было оставить всё как есть? Скрывать от народа правду и продолжать оставаться закрытыми для всего мира? Если Вы не видите реальных результатов перестройки, уважаемый Максим Борисович, то мне Вас искренне жать! – Патетически восклицает зам и с обиженным видом умолкает, но не надолго. Отправив в рот очередную порцию макарон по-флотски, отхлебнув из стакана глоток ячменного кофе, он с ещё большим жаром обрушивается на штурмана.

– А ведь всем известно, что Октябрьская революция – это не заговор кучки недовольных, это порыв революционных масс! Это выбор угнетённого народа! Она возникла снизу как осознанная необходимость. Вспомните: «низы не могут жить по старому, верхи не могут по старому править». Большевики только вовремя распознали и направили в нужное русло веками зревшее в народе недовольство несправедливым режимом. Что касается перестройки, тут я с вами согласен, но только в одном. Да, это по сути тоже революция, но она так же возникла не на пустом месте, она та же самая назревшая объективная реальность! Она выросла из глубинных процессов развития нашего общества, под давлением масс и по их доброй воле. Критическая масса противоречий вызвала её к жизни! Что тут может быть непонятного? Это стратегический курс нашей партии на десятилетия вперёд, пока не будет окончательно разрушен механизм торможения, пока не будут преодолены тенденции застоя в социально-экономическом развитии государства… пока…

– Да о каких десятилетиях Вы говорите, уважаемый Андрей Николаевич? – С горькой усмешкой оракула-посвящённого, знающего нечто, недоступное другим, прерывает его штурман. – Да Вы сами что ли не видите, куда всё катится, куда Горбачёв страну завёл? Да ведь и страны-то по сути уже нет! Везде развал и шатание. Что в республиках творится? Не сегодня-завтра все наши «младшие братья» побегут из «союза нерушимых», как зеки из кутузки. Первые ласточки уже есть. Вон Литва объявила независимость! Почему не ввели войска? «Саюдис» почему не разогнали? Ландсбергиса и мымру эту – Прускене – почему не арестовали? А потому что заморские друзья душке Горбачёву пальчиком показали, пригрозили: если вмешаешься, друг Горби, мы тебя в Америку больше не пустим, хвалить перестанем, бойкот объявим или вообще по попке отшлепаем. Вот он всё и проглотил и даже не пикнул. А прецедент уже есть, теперь и до полного развала Союза не долго ждать осталось. Пиздлявые демагоги и американские прихвостни оккупировали все трибуны! Прямо в экстазе бьются, заливаются сволочи. Жопу друг другу наперегонки вылизывают – смотреть противно. Только и слышно: демократизация… гласность… открытость! Да кому на хер оно нужно, всё это блядство? Одному проценту населения страны, не больше! Гнилой диссидентствующей интеллигенции, жуликам и проходимцам разным! Да они же под этот шумок обтяпывают свои грязные делишки. Весь остальной народ одурачен их красивыми лозунгами и обещаниями. Не нужна простому человеку ваша демократизация, гласность и этот, как его… плюрализм долбанный. Рабочему человеку стабильность нужна, работа нормальная и зарплата достойная. Чтобы в магазинах все необходимые товары были, продукты и водка обязательно!

– Узко мыслите, Максим Борисович! – Зам жалостливо, как на тяжелобольного, смотрит на штурмана. – Опять всё на банальные вещи сводите. Для Вас словно не существует высоких стремлений, стратегических перспектив и новых путей развития. Всё вы к вульгарному материализму тяготеете. Сплошная обыденность и бытовуха у вас получается: шмотки, продукты, водка…. Не высокого же Вы мнения о нашем народе, который, между прочим, сам идёт в первых рядах перестройки. Остановите на улице любого прохожего и спросите, хочет ли он возврата к прошлому. Даю вам сто к одному, ни одного такого Вы не найдёте. А то, что с началом перестройки возникли некоторые проблемы, в том числе и межнационального характера, так это вполне объяснимо. То, что годами не решалось и загонялось вглубь, лезет сейчас наружу и требует своего незамедлительного решения. Именно перестройка призвана решить проблемы, накопившиеся в стране за десятилетия застоя. Используя преимущества социализма, мы должны сделать рывок в развитии всех сфер нашей жизни, в том числе и в экономике. И если пока ещё не видно реальных результатов в экономической сфере, то в общественной жизни – явный прогресс…

– Да что Вы мне опять речь Горбачёва здесь пересказываете! Я все это читал, и сам могу хоть до утра лапшу на уши вам навешивать: «больше динамизма, демократизма, коллективизма, патриотизма…» Продолжать? Давайте без Ваших заумностей и теоретизирования этого схоластического. Вы своё-то мнение имеете? – Штурман, прищурившись, бросает неприязненный взгляд на замполита. – А если имеете, то нечего тут лозунгами кидаться! Я уже просил Вас: говорите прямо, без вывертов, что сами думаете!

– Это и есть моё личное мнение и мнение большинства членов нашей партии, – с достоинством отвечает зам. – Ваша же позиция, уважаемый Максим Борисович, кажется мне, мягко говоря, странной. Как коммунисту вам следовало бы лучше разбираться в проблематике текущего момента. Вы тут поставили под сомнение необходимость демократизации в обществе, а ведь именно она является фундаментом перестройки. Более того, ускорение социально экономического и духовного развития нашего общества, что, как известно, и является основной задачей партии на данном этапе, невозможно без его демократизации. Пользуясь плодами перестройки – возможностью свободно выражать свои мысли, – Вы на неё попросту клевещете. Не замечать всего того положительного, что дала и продолжает давать нам перестройка! – Зам уничижительно смотрит на штурмана. – Это просто… Я не знаю, как это можно назвать… Это верх обывательской недальновидности! Вы коммунист, а рассуждаете, как банальный мещанин. По-вашему, материальное всегда превалирует над духовным, а народу нашему кроме колбасы и водки ничего больше не надо?

Штурман пристально смотрит на зама. Какое-то время он молчит. Видно, в его душе идёт борьба: скоро на вахту, надо заканчивать этот бестолковый спор, пойти отдохнуть, отыскать свободную койку и растянуться в полный рост хотя бы на полчаса, но не хочется доставлять радость победы этому напыщенному болтуну, наоборот, так и подмывает устроить ему публичную порку.

36

Стратегическое отступление

Трудно было понять, чем вызвано такое упорство зама в отстаивании столь сомнительной позиции. То, что он действительно свято верит в непогрешимость линии партии и лично Горбачёву, нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах. Ко времени описываемых событий практически всем здравомыслящим людям было уже предельно ясно, что перестройка не оправдала ничьих надежд, что она безнадёжно забуксовала и давно уже себя дискредитировала. Первая эйфория от объявленных свобод прошла и сменилась растерянно выжидательными ощущениями: «что-то здесь не так», и «что же из этого получится?»

Лично мне кажется, что существовало более правдивое объяснение такому упёртому поведению зама, и оно, как водится, лежало на поверхности.

Как я уже упомянул, среди десятка пассажиров, решивших совершить с нами «увлекательную морскую прогулку», был и начальник политотдела местного соединения подводных лодок. Это был пухленький седоватый дядечка с маслянистыми бесцветными глазками навыкате, всегда удивлённо взирающими на окружающий мир. Он имел довольно солидное для масштабов своей деятельности звание капитан первого ранга и необычную, ничего не говорящую непосвященным кличку «Воть-воть». Нам даже не пришлось напрягаться, чтобы придумать ему эту кличку – он сам её подсказал, выступив в первый раз перед экипажем с небольшой зажигательной речью. Его манера говорить предполагала диалог, в данном случае – с самим собой. Он сам себе задавал интересующие (как он считал) нас вопросы и сам же на них отвечал. При этом каждая фраза его напыщенного выступления прогнозируемо заканчивалась сакраментальным  утверждением: «Воть-воть, и я так говорю», либо: «Воть-воть, я вижу, и вы так думаете».

После инцидента с Рожкиным, зам, как мы помним, панически стал бояться шахты рубочного люка, а так как из подводной лодки это единственный выход на белый свет, то ему приходилось по нескольку раз в день, превозмогая себя, карабкаться и спускаться по злополучному трапу. Даже в подводном положении, когда люк был закрыт и в шахте даже теоретически никого не могло находиться, он предпочитал стоять от неё подальше, опасаясь, как бы чего не произошло. Возможно, именно этот фактор или еще какие-то приобретённые фобии стали определяющими в неожиданно созревшем у зама решении навсегда оставить подводный флот и попытать счастья на берегу.

Оставалась самая малость – найти достойную его непыльную береговую должность. И тут заму почти повезло. Незадолго до нашего прихода в Камрань освободилась штатная единица начальника клуба на ПМТО. Это было то, что надо. Обязанностей практически никаких, двойной оклад плюс оклад в местной валюте, в подчинении мичман и полтора матроса! Но для получения этого лакомого куска надо было заручиться расположением начальника политотдела, показать себя во всей красе и хоть до смерти зализать ему задницу. Именно этим и занялся зам с первой секунды прибытия Воть-вотя к нам на корабль. Вероятно, по этой же причине он так упорно нёс свою околесицу.

Как мы имели возможность убедиться, штурман наш был человек хоть и военный, но далеко не дурак. Помимо обширных знаний (одно то, что все три тома «Капитала» он прочел без всякого принуждения – для собственного, так сказать, развития, о многом говорит), он обладал еще и талантом стратега. Об этих его способностях и как они проявились в лихие девяностые мы еще поговорим. Пока же, сообразив, что лобовая атака при таком положении вещей не принесёт желаемых результатов, он решил поменять тактику: включить, что называется, дурака и приступить к уничтожению противника его же оружием.

С  заинтересованным видом, послушав еще какое-то время, туманные рассуждения зама, Борисыч изобразил на своей физиономии нечто, отдалённо напоминающее раскаяние, скроил жалкое растерянное лицо и, словно застигнутый врасплох неопровержимой логикой оппонента, принялся говорить мягко и вкрадчиво, будто извиняясь:

– Вы сейчас так хорошо сказали, уважаемый Андрей Николаевич, таких правильных и умных вещей наговорили, что я совершенно раздавлен вашей логикой и особенно такой непоколебимой верой в «наше правое дело» и «светлое будущее». Мне даже как-то стыдно стало за мои попытки принизить «величие грядущих свершений». Действительно, как можно оспаривать столь очевидные факты? Коню понятно, что за эти пять лет сделано очень много: Горбачёв, к сожалению, не сидел сложа руки. И это принесло свои плоды. Моя позиция, конечно же, небесспорна, но известно ведь, что всеобщее единодушие бывает только на кладбище. Я полностью согласен с вами, что страна наша далеко уже не та, вернее, люди уже не те. А плохо это или хорошо, давайте разберёмся. Только без навешивания ярлыков, пожалуйста, и без обвинений в мещанской недальновидности. Я такой же, как и Вы, коммунист, только зарплату не за это получаю, поэтому, в отличие от вас, о происходящем сужу, как говорится, не за страх, а за совесть.

Видно было, что заму сделалось немного не по себе. Он слишком хорошо знал штурмана, чтобы поверить в столь быструю капитуляцию. Да и само вышеприведённое заявление, произнесенное тихим елейным голоском, так явно сочилось плохо прикрытым ядом иронии, что зам опешил. В первый раз в жизни, не найдясь что ответить, он растерянно пробормотал нечто невразумительное:

– Ну, что ж… пожалуйста… это же… как сказать…

Между тем штурман продолжал говорить в той же манере сладкого дружелюбия, рассыпаясь в комплиментах и тщательно подбирая слова.

– Вы вот тут говорили, уважаемый Андрей Николаевич, что народ наш в лице рабочего класса и в особенности его авангарда – трудовой интеллигенции – активно поддерживает все начинания Горбачёва. Не могу отрицать очевидного факта, это, безусловно, так! И пример Вы хороший привели, прямо-таки показательный. Действительно, спроси сейчас любого нашего матроса: «За перестройку ты, негодяй, или нет?» – ни одного такого гада, который будет против, не окажется. Да как же иначе? По-другому и быть-то не может! Ведь именно массы, именно народ наш кормилец обладает той глубинной многовековой мудростью, которая безошибочно, на подсознательном уровне, помогает ему определить, что для него хорошо, а что плохо. Вы с этим согласны Андрей Николаевич?

– Как-то вы это цветисто завернули, Максим Борисович, но в принципе да! Нельзя недооценивать созидательный потенциал народных масс, их коллективный опыт, классовое чутье… так сказать… – Медленно, вновь обретя присущую ему солидную уверенность, отвечает зам, принимая от вестового добавочную порцию макарон по-флотски, и все ещё с недоверием, словно в ожидании подвоха, поглядывая на штурмана.

– Так вот и я говорю: народ сам разберётся, что ему нужно, а что  нет, и худого себе не сделает, – Продолжает истекать елеем штурман. – И демократия ему нужна не для пустой говорильни, как это с первого взгляда может показаться, а для того, что бы собственными руками создавать своё светлое будущее. Я так вот думаю, Андрей Николаевич: не стоит бояться того, что демократии окажется слишком много. Она либо есть, либо её нет вовсе. Правильно? Любые попытки ее дозирования вновь приведут к тоталитаризму. По той же причине мне не совсем нравится и это словечко – «демократизация», чем-то от него несёт дурно пахнущим. Вам не кажется? Ни то ни сё. Возможно, потому, что настоящая демократия отличается от «демократизации» так же, как канал от канализации. Вы согласны со мной Андрей Николаевич?.. Да не с тем, что канал и канализация – разные вещи, а с тем, что демократия не должна быть половинчатой и много её не может быть в принципе?

– Конечно, согласен. Об этом и Горбачёв постоянно говорит. – Мягко, уже почти дружелюбно отвечает зам. – Гарантия невозможности возврата к тоталитаризму – это неограниченная свобода слова и восстановление демократических принципов управления государством, что у нас на каждом шагу и делается. Но мне кажется, что Ваше сравнение с канализацией здесь не совсем уместно. Демократизация сегодня – это… как бы выразиться… это полноводная река, наполняющая жизнью обезвоженную периодом застоя пашню нашего общества.

– О! А теперь Вы цветисто завернули, у меня, наверное, научились Андрей Николаевич? Но спору нет – мысль правильная. Из нее следует, что демократия – это и есть та чудо-таблетка, которая помогает везде, всегда и от любой болезни. А самое главное – передозировки быть не может. Прямо универсальное средство и – что особо ценно – без побочных эффектов!

– Доктор, просвети нас! – Штурман обращается к Ломову, который, пару минут назад дождавшись свободного места, бочком протиснулся за стол и, не совсем еще уловив сути происходящего разговора, крутил большой взлохмаченной головой, с интересом поглядывая то на зама, то на штурмана. – А в медицине такое возможно, чтобы такая универсальная таблетка была и от поноса, и от сифилиса, всем помогала и совсем без проблем?

– Таблеток таких нет, и пока, к сожалению, не предвидится! – Отложив в сторону ложку и наморщив лоб, важно отвечает Ломов, довольный, что и здесь без него не могут обойтись. – Но тебе, Борисыч, как лучшему другу клизму посоветую. Наивернейшее средство! А у тебя, кстати, что болит? Ты, если что, смотри, – не молчи…

Ломов участливо смотрит на штурмана и всем тут же становится ясно, что Сема никогда не оставит друга в беде.

– Да ничего у меня, Сема, не болит, душа вот только на части разрывается! За державу обидно! А про утопленные часы свои уж и не говорю…

– Так вот и подходи, устрою все в лучшем виде. Гарантированно поможет. – Расплываясь в белозубой улыбке, душевно предлагает док штурману. – Так пронесет – ни о чем другом и думать не захочешь. Ты, главное, Борисыч, не тяни. Если надо, я мигом все приготовлю!

– Ты, штурман, только потом от замполита подальше держись, он тебе, если что случится, как Рожкину – не простит! – Подает голос старпом, до сей поры подозрительно молчавший. То ли тема разговора казалась ему малоинтересной, то ли гороховый суп, которого, не задумываясь о последствиях, он уплетал уже третью тарелку, оказался особенно хорош. – А вы, Андрей Николаевич, – обращается он к заму, - попросите у штурмана зонтик на всякий случай. У него есть, я знаю, – в штурманской рубке на лаге лежит.

Зам делает обиженное лицо, хочет обидеться, но тут старпом неожиданно замолкает. Отложив в сторону ложку и вооружившись вилкой, он что-то пристально разглядывает у себя в тарелке. Взгляды присутствующих немедленно обращаются к нему.

– Вот, товарищи, знакомьтесь – это мой друг, десантник Вася, – бодрым голосом возвещает старпом. Он поддевает на вилку и поднимает над головой на всеобщее обозрение здоровенного таракана, спикировавшего с подволока к нему в тарелку.

– Ну, ты, Вася, даешь, – укоризненно обращается Старпом к таракану. – А если бы суп был горячий? Сварил бы ты себе яйца к ядреной Фене. С чем бы домой пожаловал? – Старпом бережно опускает таракана на стол и легонько подталкивает вилкой к краю.

– Ну, иди, дорогой, домой. Супруге привет передавай, детишкам. – Старпом щелчком отправляет в угол намокшего и разомлевшего Василия. Отследив траекторию полета, глубокомысленно замечает: «Рожденный ползать летит недолго», и как ни в чем не бывало продолжает хлебать из тарелки любимый гороховый суп.

Это событие никого особо не смутило, хотя и добавило несколько свободных мест за столом, что было весьма кстати. Двое самых усердных едоков из числа пассажиров почему-то решили не заканчивать ужин. Сдавленными изменившимися голосами они пожелали присутствующим приятного аппетита, судорожно встали и покинули кают-компанию. По направлению их скорых шагов можно было безошибочно определить, куда они так спешили. Но освободившиеся места пустовали недолго. На липкий дерматин скрипучего и до отказа нафаршированного тараканами дивана лихо взгромоздились довольные подвернувшейся оказией помощник с механиком. Они, как водится, также пожелали присутствующим приятного аппетита и не долго думая взялись за ложки.

Подождав, пока вновь прибывшие шумно рассядутся по местам, штурман сладко зевнул, извинился, смахнул со лба капли пота и как ни в чем не бывало продолжил:

– Так вот я и говорю! Если без демократии шагу ступить нельзя, если именно она является панацеей от всех болезней общества, то какого хрена я на нее бочку катил? Вы уж простите меня, Андрей Николаевич, за мои незрелые высказывания, очень прошу! Не то, когда всплывем, пойду топиться! А чтобы уж окончательно развеять все мои сомнения, проясните напоследок еще такой вопрос. Демократия в глобальном масштабе для всех одна, или качество ее меняется в зависимости от местонахождения страны или, скажем, ее традиций? Вот в идеале как должно быть? Для папуаса Новой Гвинеи, который еще и сегодня не прочь зазевавшегося соседа скушать, потому как есть больше нечего, демократические свободы такие же должны быть, как, скажем, для отъевшегося немецкого бюргера, который в сытости и при, хотя и отсталой, как мы понимаем, буржуазной, но всё же демократии уже несколько столетий живет? Или папуаса все же можно в чем-то ущемить? Для его же, естественно, блага! А вдруг, когда все будет дозволено, он исключительно «человеческими жертвами» захочет питаться? Одним словом, если где-то в мире идет явный зажим демократических свобод граждан, это может быть чем-то оправдано?

– Мы этого вопроса уже касались, Максим Борисович, и мне казалось, свою позицию я достаточно хорошо прояснил. – Зам покровительственно смотрит на штурмана. – В демократии не может быть двойных стандартов. Азия, Африка так же, как Европа и Америка должны находиться в едином демократическом и правовом поле, и это будет гарантией от возникновения в мире новых тоталитарных режимов. Мы видим массу примеров прогрессивных преобразований в странах, еще недавно стоявших на феодальной ступени развития. Ныне там идет полномасштабное демократическое строительство, и нет сомнений, что эти действия принесут свои положительные плоды. Идеология, оправдывающая зажим демократических свобод граждан в зависимости от их национальности, цвета кожи, культурных или иных традиций, является по сути расистской. Вы же сами, Максим Борисович, говорили, что истинная демократия бывает только одного вида: либо она полная, без всяких допущений и оговорок, либо её нет вообще. Поэтому в идеале что в Европе, что в Африке, что в Папуа Новой Гвинее всё должно быть одинаково, без всяких поправок на местный менталитет. Стандарт тут один, и третьего не дано!

– Отлично, Андрей Николаевич! Сильно сказано! – Штурман одаривает зама широкой обезоруживающей улыбкой. – Мне тут и добавить-то нечего. Правильно поставленный вопрос – исчерпывающий ответ. Как мне это нравится! С Вами становится приятно общаться: никакой воды, сплошная конкретика.

– Спасибо, конечно, Максим Борисович, но ничего нового я не сказал, тем более что Вы сами до этого додумались. Хотя должен заметить, и мне приятно наблюдать вас, извините, в здравом уме. А то предыдущими своими высказываниями Вы меня прямо-таки ошеломили. Я слушал вас и, признаюсь, в душе недоумевал. Что это – буйное помешательство или изощренная провокация? Мне было непонятно: ну как такое возможно, чтобы человек в здравом уме, Советский офицер и к тому же коммунист имел столь нелицеприятное мнение о своём народе, который его кормит, обувает и одевает? Который, между прочим, создал и доверил ему в руки такое грозное оружие, – зам пытается развести руками, показать, где вокруг нас находится это самое оружие, но, плотно зажатый со всех сторон, оставляет свою неуклюжую затею.

– Ну, что Вы, Андрей Николаевич? Как Вы могли меня в таких делах заподозрить? – Штурман делает испуганное лицо, смиренно прижимает ладони к груди и всем тут же становится ясно, насколько ошибочны были подобные подозрения относительно него.

37

Публичная порка

– Я, возможно, говорил несколько эмоционально, но ни в коем случае не хотел бросить тень на некоторые, можно сказать, святые для каждого Советского человека вещи, – скромно продолжает оправдываться штурман. – Я люблю наш народ и – более того сам являюсь его неотъемлемой частью. Я до армии год слесарем на судоремонтном заводе отработал, сколько поллитровок мужикам перетаскал!.. Вы, Андрей Николаевич, за всю жизнь, не то что не выпьете – не увидите столько. А они меня жизни учили: шары с утра зальют – и давай наставников изображать: «Ты, студент, слушай сюда, да ума-разума набирайся». Один раз приходит к нам в цех парень с улицы, что-то ему надо было на токарном станке выточить, ерунду какую-то, работы минут на пятнадцать. Деньги предложил по тем временам немаленькие – пять рублей. Вы думаете, кто-то из мужиков обрадовался возможности заработать, домой лишнюю пятерку принести? Как бы не так! Горд наш рабочий человек! Пальцем для собственного блага не пошевелит! Зато если кровную копейку недополучит или ущемление в чем-то почувствует, жалобами и нытьем всех заебет! Как вы думаете, что мужики ответили парню этому? А сказали они ему приблизительно следующее: «Ты подожди, уважаемый, видишь – мы заняты. Мы сейчас в домино доиграем, потом перекурим, а там, глядишь, и обеденный перерыв начнется. Ты, если что, подходи после обеда, глянем, что у тебя там… если время будет». Так ни один из них и не оторвал свой зад, даже не глянул, что, собственно, сделать требовалось!

Штурман с хитрым прищуром смотрит на зама.

– Вы, Андрей Николаевич, с такой особенностью нашего трудового элемента не сталкивались? Вот ведь как Вам повезло! А я, на подобных примерах воспитываясь, решил по неопытности, что знаю наш народ изнутри, его, так сказать, надежды и чаяния. Но вижу сейчас – ошибался. Конечно же, неосмотрительно и глупо было с моей стороны допускать столь опрометчивые высказывания. Как можно сводить потребности простого народа к банальным водке и жрачке? Конечно же, они необозримо шире. Мужикам, например, футбол подавай, бабам – мексиканские сериалы… ещё какую-нибудь… хрень…

– Нет, Максим Борисович, Вы не исправимы! Вот опять ёрничать начинаете! – В голосе зама сквозит разочарование. – Вы вроде бы…

– А что я такого сказал, – перебивает его штурман. – Вам что – не нравится наш футбол?

– Да при чём здесь футбол? Мы говорим о других вещах – о Советском народе, о его роли в общественных процессах... О народе, который сам творит свою историю…

– А роль личности в истории вы так же отрицаете, как футбол и прочие интеллектуальные игры?

– Да на кой чёрт Вам сдался этот футбол и при чём здесь роль личности? Не пытайтесь меня запутать! При демократии роль личности сводится к минимуму и всё решает народ через своих представителей в органах исполнительной власти.

– Интересно… Как же это так происходит? Я понимаю, если, скажем, все в одном колхозе живут и лично друг друга знают. Тогда конечно. Они могут набиться в сельсовет и выбрать из своего круга достойных. А как быть в масштабах страны? Как быть, когда во власть выдвигаются те, кого большинство населения страны не знает лично? Не получится ли, что представителями народа станут те, кто больше денег вывалят или лапши на уши электорату навешают? Какая же это демократия? Этому ещё Ленин исчерпывающее определение дал: «олигархическая плутократия», вот как это называется. Вы вот тут согласились со мной, что демократии много не бывает, а я вам сейчас в две минуты докажу, что её вообще нет! В природе такое чудо не существует. – Штурман вызывающе смотрит на зама. Затем, скользнув взглядом по заинтересованным лицам слушателей, вытирает платком вспотевший лоб и, остановив жестом зама, открывшего было рот, продолжает спокойно и деловито:

– Что собой представляет демократия? Как явствует из латинского названия, власть народа. Очень хорошо! Но в большинстве случаев даже в странах с так называемыми развитыми демократическими традициями власть народа на этом и заканчивается. Во всем мире, даже там, где якобы властвует народ, власть народа заменена властью денег. Мы же это по телевизору тысячу раз видели. «Международную панораму» смотрите? Как смело и откровенно являет нам Боровик все язвы буржуазного общества! Больше всего там ихней демократии достаётся. Мы сегодня, конечно, уже умные стали, не всему верим, что по мусоропроводу показывают. А между тем во многом Боровик прав. Несколько тенденциозно, конечно, он все это преподносит, но по сути верно. Что получается? Толпе кидают куски пожирнее – она всем и довольна. Самое главное – соблюсти баланс: чтобы буржуи не жадничали и чтобы плебсу достаточно сытно жилось. Его же все устраивает лишь до той поры, пока пайки хватает. Если почувствует, что «маловато будет», выйдет на митинг, забастовку устроит (это у них разрешено, демократия, как никак), зарплату повыше попросит. Но при этом если борзанёт, слишком много захочет, полиция разгонит, по голове настучит, а если в разумных пределах, дадут не раздумывая. Он тут же и успокоится. А что ещё надо? Свободные выборы? Они и так есть! Теоретически любой может во власть пройти. А практически? Да кого это волнует, когда и так хорошо кормят? Вот это и называется в современном мире «демократия». Но даже такая демократия – достижение. Она может существовать только в зажиточных странах, где буржуям, дорвавшимся до власти, есть с чего народу его законную долю отстегивать, при этом по возможности и себя не обижая. В странах, находящихся за чертой бедности (а таких в мире подавляющее большинство), демократия даже в таком ущемленном виде принципиально невозможна. Когда жрать хотят все, а жратвы хватает только на полицию и членов правительства, нетрудно догадаться, кто окажется у кормушки – самые наглые и отъявленные негодяи и жулики. Никогда в бедной стране невозможно справедливое распределение благ, и, следовательно, не может быть там никакой демократии. Относительная справедливость возможна только при разумном социализме, если не доводить его до маразма.

Штурман переводит дух и вновь вытирает влажным платком выступившую на лбу испарину. В кают-компании невыносимо душно. По переборкам и вогнутым ребрам шпангоутов ручьями стекает конденсат. В наступившей тишине слышны тяжкие вздохи собравшихся (кислорода уже явно не хватает, пора бы снарядить РДУ), но никто не спешит расходиться. Более того, даже в дверях уже толпится народ, затрудняя и без того вялую циркуляцию воздуха. Окинув взглядом разросшуюся аудиторию, штурман продолжает прерванный монолог:

– Не может быть демократии в бедной стране. Да что там в бедной! – Восклицает он. – Даже в традиционно богатой стране может произойти всякое, если резко снизится уровень жизни. Вспомните Германию! Первая мировая, Версальский мир, Веймарская республика, гиперинфляция, обнищание населения – и что мы видим? В тридцать третьем Гитлер самым демократичным путём приходит к власти! И вся нация, раздвинув ножки, с радостью ему отдаётся! Лишь бы накормил и навёл порядок! И что самое интересное, через год ни о какой демократии и речи уже не было, те из оппозиции, кому повезло, благополучно лежали на нарах, а кому не очень – на кладбище. Вот она – цена демократии в период экономической нестабильности! И таких примеров множество: Испания – Франко, Италия – Муссолини, Чили – Пиночет. Да что далеко ходить? Россия, гражданская война, голод, неразбериха – и вот вам, пожалуйста, – Сталин. А что делает сейчас Горбачев? Где он решил возродить власть народа? В нищей и голодной стране! При пустых прилавках, когда продукты распределяются по талонам! Он или неисправимый идеалист, или полный идиот. И неизвестно еще, что в данной ситуации хуже. Не зря говорится, что дорога в ад выстлана благими намерениями. Какая тут на хер демократия? Да в наших условиях наоборот – гайки надо закручивать, пока реформы в экономике реального результата не дадут, пока ситуация в стране не стабилизируется. Согласитесь, чтобы хорошо кончить, крайне важно знать, с чего начинать! Не с того начнёшь – плохо кончишь. Никому не придёт в голову начинать пьянку, уткнувшись носом в салат. Куда спешить? При определённой сноровке всё равно там окажешься. Но мы, как всегда, идем своим путём – через задний проход в светлое будущее пролезть пытаемся. Нам бы экономикой вплотную заняться, кооперацию, рыночные отношения постепенно внедрять, промышленность модернизировать. А мы на трибуны все полезли. Правды нам захотелось. Ниспровергатели хреновы. И Горбачёв, болтун, – в первых рядах. Да каким местом он вообще думает? Неужели вокруг него одни дебилы и подхалимы собрались? Неужели подсказать ему бедняге там некому? Ведь он могилу копает себе и нам. Стоит ему сейчас оступиться, свалят его и затопчут тут же. И придут к власти уже другие люди, из тех, что понаглее и погорластей. И ведь совершенно законно придут, самым что ни есть демократическим путем. И что они сразу же начнут делать? Правильно! Грести под себя народное добро и между своими делить! Такая вакханалия начнется – не приведи Господь увидеть! – Штурман замолкает. Шумно переведя дух, он отстранённо смотрит в пустоту. Его бледное лицо выражает одухотворённую скорбь посвящённого. Он словно видит перед собой печальные картины недалёкого будущего и решает для себя сложный вопрос: приоткрыть перед этими глупыми смертными тайный покров грядущего, известного пока только ему одному, или так и оставить их в блаженном неведении.

– Ну, ты, штурман, разошёлся! – Нарушает неожиданно возникшую паузу старпом. – Уже и Союз похоронил, и Горбачёву отставку дал! Хотя тут – согласен – спорить трудно, всякое может случиться. Такая… каша заваривается! – Он говорит тяжело, густым хриплым басом, часто и шумно вздыхая, делая внушительные паузы между словами. Пару минут назад ему удалось разделался с третьей тарелкой горохового супа и теперь, обливаясь потом, он сидит, плотно сжатый с боков, решая сложную аналитическую задачу: брать четвертую тарелку или наконец-то приступить к макаронам по-флотски.

Ещё раз шумно, полной грудью вдохнув порцию влажного спертого воздуха и, видимо, опять не получив ожидаемого удовлетворения от вдоха, он вновь обращается к штурману:

– Но с чего ты, Борисыч, взял, что мы такие уж… нищие? Тебя послушать – прямо Мозамбик какой-то. А мы, между прочим, пока ещё сверхдержава, у нас этот… потенциал имеется… разный… Опять же, наша промышленность… наука и техника… Да мы, если захотим, такого еще наворочаем…

– Да! – Живо поддерживает его замполит. – Вы, Максим Борисович, совершенно игнорируете тот факт, что Советский Союз – высокоразвитое в экономическом и научно-техническом плане государство. Нас нельзя ставить в один ряд с развивающимися странами третьего мира. Проблемы с продовольствием, на которых Вы так упорно акцентируете внимание, это всего лишь результат неправильного планирования, а не системного кризиса в экономике… И мы вполне можем…

– А я и не спорю, конечно, можем! – Вновь обрывает зама штурман. По выражению его лица видно, что он принял какое-то решение. – Есть у нас какая-никакая промышленность, и сельское хозяйство не до конца еще угроблено. Так вот, чтобы это всё модернизировать и на должный уровень поднять (а это, если с умом подойти, вполне еще возможно), совершенно не обязательно анархию в государстве устраивать. Более того, чем больше гласность и демократизация (мать ее!) входит в жизнь страны, тем меньше у нас остается шансов поднять экономику и начать жить по-человечески. Почему? Да посудите сами! Наша экономика, хоть она и мощная такая, и потенциал у нее огромный, но жизнеспособна она только при одном условии: если находится за рамками мирового экономического процесса. То есть эффективно работать и существовать она может только в полной изоляции от внешнего мира. Чистая наука и никакого мошенничества! Что такое глобальная экономика, знаете? Ну да! Это то, к чему пришли сейчас буржуи всего мира. Экономики их стран сейчас настолько переплелись между собой, что давно уже стали частями друг друга. Свободное движение капитала обеспечивает его приток туда, где он при минимальных издержках может принести максимальную прибыль владельцу. И капитал свободно растекается по всему свету, как жидкость в сообщающихся сосудах. На сегодняшний день Запад в принципе уже мог бы себе позволить не работать и платить поголовно всему своему населению пособие по безработице. Эти чертовы империалисты так хорошо устроились, что могут сытно существовать за счет всего остального мира. На них работают их капиталы, вложенные в производство в других странах, там, где издержки на единицу произведённой продукции самые низкие. На них работает и их, так сказать, административный ресурс. Вы думаете, почему американцы заступились за Кувейт, чем им так не угодил Саддам? Тем, что Бушу кулак по телевизору показывал? Как бы не так. Нефть – вот основная причина. Им важно держать максимально низкими мировые цены на нефть. Во-первых, это благо для американской экономики, а во-вторых, низкие цены на нефть разоряют их главного врага – Советский Союз. В Кувейте и Эмиратах у них уже давно все схвачено. Там себестоимость добычи нефти самая низкая в мире, в десять раз ниже, чем у нас, и шейхи без зазрения совести под американскую дудку демпингуют на нефтяном рынке. А придет вдруг какой то Саддам, начнет права качать, цены задирать – как с ним договариваться? Вот и получается, что вся международная политика Запада сводится к одному: любыми средствами брать под свой контроль мировые запасы сырья и энергоресурсов. Только ради этого (и ничего другого!) идет насаждение их декларативной демократии по всему миру. Есть такой политический принцип – Тодда, кажется, он называется. Слышали? Звучит он приблизительно так: «Неважно, что вам говорят: вам говорят не всю правду; неважно, о чём говорят: речь всегда идёт о деньгах». Так вот, это как раз тот случай. Никого там на Западе реально не заботит состояние демократии в мире, реально заботит только состояние своих кошельков и собственное благополучие. И все это нагнетание: холодная война, железный занавес, глобальное противостояние… Всё это больше не политическое, а экономическое… Мы всегда были и пока еще остаемся обладателями крупнейших запасов сырья и, следовательно, представляем собой весьма лакомый кусок. Нас они тоже хотели бы иметь, сделать своим придатком и обирать, как сегодня обирают весь мир. Но пока не могут. А если бы могли, им было бы совершенно безразлично, какая там у нас идеология, коммунисты у власти или вообще анархисты. Они хоть с самим Сатаной знаться будут, если почуют, что где-то маячит реальная выгода и можно свои щупальца в чужой карман запустить. Слава Богу, что на сегодняшний день наша экономика самодостаточна и автономна, и находится в стороне от всех этих процессов. Лишь только благодаря этому – своей обособленности – Советский Союз имеет столь значительные достижения в науке и технике, да и вообще существует до сих пор как независимое государство. Тут в последнее время много умников развелось. Разные «прогрессивные экономисты» с теориями своими дебильными лезут. Почитаешь иную газету – так всё просто оказывается! Вливаемся в мировой экономический процесс, и тут же у нас полное изобилие! Ну не идиоты ли? И эти люди экономистами себя называют! Да произойди это – и мгновенный крах всей нашей экономике обеспечен! Хотя, может, именно этого они и добиваются? Неужели им неизвестно, что наша экономика коренным образом несовместима с мировой, так же, как несовместимы, например, разные группы крови. Все, чего Советскому Союзу удалось добиться за последние семьдесят лет, достигнуто, как говорится, не благодаря, а вопреки. А если всё же чему-то и «благодаря», то только твердой руке и жесткому администрированию. Наша экономика именно под такой стиль управления заточена и по-другому она просто не может существовать. Про сельское хозяйство даже говорить не буду. Одно то, что практически все наши посевные площади находятся в зоне рискованного земледелия, говорит само за себя. Даже в Швеции, тоже северной вроде стране, урожайность той же пшеницы в три раза выше, чем у нас. С промышленностью еще интересней получается. В том, что производительность труда у нас в пять раз ниже, чем на Западе, кто-нибудь сомневается? Нет? И правильно! Как в очевидных вещах можно сомневаться? Даже «Правда» уже об этом пишет. А если глубже копнуть, то у нас на единицу произведённой продукции и сырья больше тратится, и энергии, и прочих ресурсов. А теперь представим себе, что случилось невероятное: мы вступили в мировой рынок и стали жить в условиях свободной конкуренции, как «прогрессивные экономисты» нам советуют. Что произойдет? Правильно, все наши предприятия тут же в трубу вылетят. И дело тут не в том, что пролетариат наш козла на рабочем месте забивать любит и на грудь принять никогда не откажется. Эти национальные особенности нашего производственного процесса не оказывают столь решающего действия на себестоимость произведенного продукта. Тут замешаны более весомые факторы, по которым мы находимся в заведомо неблагоприятных условиях, если сравнивать нас со всем остальным миром. Какие? Дураки и дороги? Правильно, Ломов, мыслишь! И это тоже. Огромные расстояния и неразвитая транспортная сеть. Отсюда дополнительные и весьма немалые затраты, падающие на себестоимость любого произведённого продукта. Сколько тысяч километров надо везти этот продукт до ближайшего порта с Урала или из Сибири, чтобы отправить его на внешний рынок? Если учесть, что шоссейных дорог в мировом понятии у нас не существует вообще, а по густоте железнодорожной сети мы раз в сто уступаем США, то уже на этом можно было бы остановиться, рассуждая о нашей конкурентоспособности. Но это еще не все. Про дураков говорить не будем – тут и так все ясно. Где есть возможность поруководить, там все они и собираются. Но самая главная наша беда – климат. У нас пол страны в зоне вечной мерзлоты располагается, а 90 % территории находится в условиях, когда на отопление надо тратиться не менее девяти месяцев в году. А вы представить себе можете, какие это деньжищи? Мы две трети нашего национального богатства буквально пускаем в трубу. И при этом еще и жить богато хотим! Ну не наивные ли люди?

– Борисыч! Ты, кажется, опять хватил! – подает голос доктор. - А как же Европа? У них ведь тоже зима бывает. И живут себе люди припеваючи! У меня тесть пароходстве работает, по заграницам на сухогрузе ходит, так вот он тещей моей клянется, что признаков загнивания проклятого капитализма сколько там не искал, так и не обнаружил. В прошлом году в Англии был, так в магазинах одних колбас больше ста наименований! А сколько сортов водки, виски и прочего спиртуоза – за всю жизнь не перепробуешь! – Ломов мечтательно закатывает глаза. Ему уже привиделись и запотевший бокал с охлажденным ароматным бренди, и тонко нарезанные кружки финской салями на закуску, и красочная пачка заморских сигарет, небрежно брошенная на стол.

– А что Европа? Ты, Сема, на карту мира давно смотрел? Даже Скандинавия, самый вроде бы север Европы, а климат там гораздо мягче нашего. Гольфстрим – теплое течение такое, знаешь? Так вот, купи себе глобус и посмотри, куда оно там течет! Вдоль всей Скандинавии проходит, а к нам, между прочим, не заворачивает. Ты вот говоришь, Англия. А между прочим, там зимой минусовых температур вообще не бывает. Если минус пять даванет, то это чрезвычайная ситуация, раз в столетие такое случается. Толпы отмороженных за медпомощью в очереди выстраиваются. А что, если бы у них был резко континентальный климат, как у нас в Сибири? Зимой минус 40, летом то же самое, только со знаком плюс? Но даже находясь в таких благоприятных условиях, эти буржуи хитрые давно смекнули, что надо делать, чтобы и в будущем можно было продолжать жить припеваючи. Большую часть своих производств они перенесли в тёплые страны. Там завод поставить – даже под фундамент копать не надо. Это тебе не то, что у нас в Сибири: на три метра в вечную мерзлоту врубаться. Издержек – самый минимум. Ни тебе систем отопления, ни расходов на него. Рабочая сила – дармовая. В той же Индии или в Индонезии миллионы желающих найдутся за чашку риса и несколько долларов по двенадцать часов в день на доброго дядю работать. И как вы думаете, где себестоимость того же, например, холодильника будет ниже: на заводе «Самсунг», построенном корейцами в бананово-лимонном Сингапуре, или на Новосибирском производственном объединении «Русь»? А если при этом учесть, что первый завод находится почти на экваторе, на пересечении всех транспортных путей, а второй – в центре Сибири, где среднегодовая температура составляет аж три градуса Цельсия, и контейнер с готовой продукцией до ближайшего порта идёт всего лишь две недели? И как вы думаете, намного ли увеличится эффективность производства на нашем заводе, если мы к каждому работяге надсмотрщика с дубиной приставим или какими другими способами производительность труда до необходимого уровня поднимем? Да никак она, эта эффективность, не увеличится! Вот если Новосибирск со всеми его потрохами передвинуть на пару тысяч километров к югу, тогда да. Вкупе с русской смекалкой и светлыми мозгами сибирских ученых еще можно было бы как-то за конкурентоспособность побороться.

Штурман мечтательно воздел глаза к шершавому, в потеках конденсата и застывшей краски подволоку над его головой и, разминая затекшие руки, хрустя костями, сладко потянулся.

– Ну и как вы думаете, какой из всего этого можно сделать вывод?

Оглядев присутствующих издевательским, несколько даже иезуитским взглядом, выдержав многозначительную паузу, он радостно возвестил:

– Правильно, товарищи подводники, – самый что ни на есть печальный. Как бы нам того ни хотелось, но никогда нам не жить так же обеспечено, как живут наши собратья на загнивающем Западе! Ни в ближайшем будущем, ни в отдаленном (если, конечно, земная ось каким-нибудь непостижимым образом в нашу пользу не сместится). Это надо принять как данность и не тешить себя пустыми иллюзиями. Ни-ко-гда! Как бы мы ни лезли из кожи, что бы ни придумывали, но по уровню жизни мы всегда будем от них отставать. Если вам кто-то скажет иное или будет доказывать, что мы все же сможем когда-нибудь догнать и перегнать Америку, бейте сразу в морду. Это либо провокатор, либо американский шпион, либо мошенник, которому что-то от вас понадобилось, и он хочет вас нагреть. Для того, чтобы все у нас было, как у них, кроме большого желания должны быть и объективные предпосылки. А их у нас, как видите, нет! Если мы вольемся в мировой рынок, за что так ратуют эти твари – прогрессивные экономисты, мы тут же станем сырьевым придатком Запада со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вся наша промышленность тут же окажется неконкурентоспособной и нам останется только одно: качать нефть и газ на внешний рынок на радость мировому капиталу. А если учесть, что разведанных месторождений у нас лет на двадцать осталось, а разведка новых – дело весьма затратное, то картина получается, мягко говоря, безрадостная.

– Борисыч! Тебя послушаешь, так опять хоть стреляйся. Прямо никаких перспектив. Застой, понятное дело, – плохо. Семьдесят лет коммунистических экспериментов сами за себя говорят. Но и свободный рынок, по-твоему получается, не лучше! А выход-то какой-нибудь есть? Нам что, так и болтаться всю жизнь в подвешенном состоянии? – Старпом разочаровано смотрит на штурмана.

В отличие от командира и штурмана, наших, так сказать, консерваторов, старпом позиционировался в моем сознании как яростный демократ. Он не упускал случая гневно обрушиться на «прогнившую систему» и с революционной горячностью поддерживал все популистские выходки входящего тогда в силу Ельцина. Не стесняясь в выражениях, он резал правду-матку, в которой по первое число доставалось «коммунистам-террористам и их прихлебателям». Сегодняшнее довольно-таки вялое его участие в столь актуальном разговоре, объяснялось, возможно, тем, что за переборкой явственно слышалась возня Воть-вотя, а старпому в скором времени предстояло получать майорскую звездочку. Времена были хоть и перестроечные, но укоренившаяся в подсознании привычка не особенно распространяться о своих взглядах в присутствии начальства, давала о себе знать. Та же причина (присутствие неподалеку всесильного начальника политотдела), как мы помним, оказала влияние и на разговорчивость замполита, несколько, правда, противоположенное.

А между тем вопрос старпома нисколько не смутил штурмана, и не на секунду не задумавшись, он принялся отвечать:

– Выход-то, конечно, есть! Кому как не старпому знать, что безвыходных ситуаций в жизни не бывает, но не уверен, Сергей Гариевич, что он вам понравится! Да и не только вам. Он и замполиту не понравится, а особенно не понравится он нашей гнилой интеллигенции и демократам нашим, с цепи сорвавшимся. Как объяснить этим горлопанам, что не все то, что хорошо лично им, всему остальному народу будет полезно, что для блага страны наша экономика должна держаться подальше от мирового экономического процесса? Они же хотят по заграницам ездить, гранты всякие получать и трепаться на каждом углу об успехах демократизации и гласности в Советском Союзе. Им главное – до кормушки добраться, карманы набить, а там – хоть трава не расти! Никто сегодня реально не заботится о благе народа и государства. Горбачев думает об одном: как бы власть не упустить и американцам побольше добряков сделать. Авось, потом не оставят. Ельцин – как бы Горбачева подсидеть и тоже до кормушки дорваться. И ничего их больше не волнует. А народ – тупое стадо, которое, не задумываясь, пойдет туда, куда эти прохвосты его потащат. Так какой же из этого выход? А вот какой: Горбачева и Ельцина – на нары, весь Верховный Совет в полном составе – туда же. Военное положение в стране минимум на пять лет. В течение этого времени заниматься только экономикой и ничем другим. Постепенно вводить рыночные отношения, свободное предпринимательство, но ни в коем случае не открываться для мирового рынка. Нефть и газ использовать только для собственных нужд, а на экспорт отправлять лишь возобновляемые ресурсы. Лет десять будет тяжело, потом все наладится. Заработает в полную силу промышленность, свободная конкуренция и рыночные отношения внутри страны принесут свои плоды. При таком положении дел никто нам на шею не сядет, что заработаем, все будет наше, и сырьевые ресурсы целы останутся. Если не так, то остается одно: идти в кабалу к мировому капиталу, а он своего не упустит, так мягко и технично щупальца в наши карманы запустит, что мы и не заметим, как нас ограбят.

– Ну, ты, штурман, здесь явно палку перегнул! – Старпом смотрит с недоверием. – Это что же получается: единственный для нас путь – обособиться, отгородиться от мира и вариться в собственном соку? Но это ведь то же самое, чем мы занимаемся вот уже семьдесят лет, начиная с семнадцатого! Что же ты тут нового предлагаешь?

– Вы меня плохо слушаете, Сергей Гариевич! Помимо того, чтобы посадить всех болтунов и от внешнего мира отгородиться, я предложил еще разрешить свободное предпринимательство, ввести рыночные отношения и частную собственность на средства производства, безоговорочно раздать землю крестьянам и для начала обеспечить государственные закупки произведенной ими продукции. Только к приватизации государственной собственности подойти надо грамотно. Потенциальных жуликов и прочих недобитых демократов лучше сразу расстрелять, чтобы ни в коем случае в этих процессах не смогли поучаствовать. И систему прихода к власти надо хорошо продумать. Важно создать такую процедуру выдвижения на государственные посты, при которой всяким жуликам дорога туда будет категорически закрыта. Только все это ой как трудно будет сделать! Стадо-то уже на свободу выпустили, и оно не захочет в стойло опять возвращаться. Как ему объяснить, что для их же блага еще с десяток лет потерпеть придется? Толпе нужно все сразу: хлеба и зрелищ, и она ждет не дождется, когда на голову манна небесная посыплется. Бесполезно объяснять людям, что они заблуждаются, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Это же как дети малые: сколько ни говори им, что сладкое для зубов вредно, все равно конфеты просить будут. И народ так же. Ему синицу в руку сегодня подавай: красивую жизнь, заграничные шмотки. А то, что будет завтра, через пятнадцать, двадцать лет, это для него далеко и неправда. Вот для чего и необходимо военное положение. Нужен новый лидер – авторитетный, честный и ответственный. Жестко и решительно он должен прекратить всю эту вакханалию. Тем, кто в состоянии понять, доходчиво объяснить, кто не понимает, заставить. Только так можно сохранить от развала Союз и не дать себя ограбить. Одна беда: лидера такого на горизонте нет и не предвидится. Да и самой сути проблемы, похоже, никто не понимает.

Штурман умолк, на какое то время в кают-компании воцарилась гнетущая тишина. Было слышно, как за переборкой, кряхтя, перевернулся на другой бок Воть-воть. Шумно вздохнул и, не найдясь, что ответить, покачал головой замполит. Хлопнула дверь каюты старпома. В проеме показалось недовольное лицо Бивня. Окинув присутствующих тяжелым взглядом и ничего не сказав, он проследовал в центральный пост. Открылась и захлопнулась переборочная дверь, донесся и смолк приглушенный голос командира.

– Что Вы на это скажете, Андрей Николаевич? У вас ведь было свое особое мнение? Или, по-вашему, текущий момент все еще как никогда благостен? – Ехидно улыбаясь, обратился к заму штурман.

Заму не позавидуешь: во второй раз за сегодняшний вечер он не находит что ответить. За переборкой ворочается всесильный Воть-воть и, конечно же, ожидает от своего подопечного грамотной отповеди на провокационное выступление штурмана. Но что тут ответишь, кроме как снова туману напустить? Эх, прощай, заветная должность начальника клуба на ПМТО! Ну штурман! Ну удружил! Но тут на выручку заму приходит старпом:

– Нет Борисыч, ты мне объясни. Если все у нас так плохо, то почему при царе все было нормально. В девятьсот тринадцатом году Россия цвела и процветала. Торговала со всем миром, промышленность мощнейшая была. Зерном всю Европу обеспечивала. Тогда, что – климат был другой? Зимы не было? Почему тогда могли свободно перемещаться товары и капиталы, но никто нас не разорял и на шею не садился? А сейчас почему-то надо обособиться, закрыться от мира и сидеть на сундуках с добром, дулю в кармане всем показывать!

– А Вы, Сергей Гариевич, уверены, что никто нас тогда не разорял и не садился на шею, что Россия цвела и процветала и проблем никаких не было? Но если все так прекрасно было, так отчего же тогда через четыре года, в семнадцатом, революция грянула? Большевики, скажете, виноваты? Немцы Ленину миллион отвалили и в пломбированном вагоне в Питер прислали революцию делать? Но почему тогда революция грянула только в России? Немцы воевали тогда почти со всем миром, революционные организации существовали во всех странах Европы, но революционная ситуация почему-то сложилась только в России? Вот тут-то и ответ на ваш вопрос. Большевики были лишь детонатором. Как бы ни старались раскачать ситуацию социалисты, скажем, во Франции, Англии или в той же Германии, ничего у них не получилось. В Германии, правда, в восемнадцатом на несколько дней советскую власть объявили, но этим все и закончилось. А потому, что не было там объективных условий для народного бунта, той самой «революционной ситуации», когда большинство населения доведено до той степени нищеты, что ему «больше нечего терять, кроме своих цепей». Ихнему пролетариату было чего терять, и ему не нужны были подобные эксперименты. А в России все это уже давно назрело. Читайте первоисточники: Ленина и Маркса, там все по науке и по правде написано. А почему так произошло? Почему именно российский народ оказался самым нищим и, следовательно, самым подготовленным к восстанию? А именно потому, о чем я вам и говорил: территориальные и климатические особенности страны, да еще правитель, как на грех, не от мира сего достался. Николай Второй, может, и был хорошим человеком и семьянином, но как правитель он был никакой. Столько глупостей, сколько было допущено в его правление, не позволили себе сделать все предыдущие цари вместе взятые. Бурное развитие экономики при Александре Третьем происходило именно потому, что вся его политика была направлена на размежевание с Западом и на поддержку собственного производителя. И все, чего ему удалось в этом направлении добиться, сынок в несколько лет прахом пустил. А добило экономику России введение так называемого золотого рубля, то есть его полной конвертации, когда был разрешен неограниченный обмен кредитных билетов на золотую монету и свободный вывоз ее за границу. Сейчас частенько восторженные возгласы можно услышать: «Ах, вот был же у нас конвертируемый рубль!». А что тут умиляться? И эта затея для России оказалась губительна. Большей глупости придумать тогда было невозможно. Повинуясь закону движения капитала, о котором я уже говорил, золото потекло из России на Запад, туда, где издержки производства гораздо ниже. Для поддержания золотого содержания рубля правительство начало брать огромные кредиты, но и эти деньги прямым ходом уходили туда же, откуда пришли, – на Запад. Круг замкнулся, никто не сообразил его вовремя разорвать. В итоге к началу Первой мировой войны, в том самом «эталонном» тринадцатом году Россия оказалась в предкризисном состоянии. А с началом войны все многократно усугубилось, обрушилась экономика, до крайности обнищало население. Тут и появились большевики. Недолго думая, они запалили эту взрывоопасную смесь, и – нате вам, получайте – революция: красный террор, продразвёрстка и буржуев к стенке. Что из этого следует? Да все то же самое! У меня уже мозоль на языке выросла об одном и том же говорить. Как было тогда, так же и сейчас. Уровень жизни нашего народа всегда в разы отличался от уровня жизни на Западе, и всегда будет отличаться. Это как теорема Пифагора: как ни мудри, а при определенных исходных данных никакого иного результата не получится. Есть, правда, одно отличие. Если при капитализме основная масса населения прозябала в дикой нищете, то при социализме все жили более-менее ровно, хоть и не очень богато, но вполне достойно. А Вы, Андрей Николаевич, вместо того, чтобы за Горбачева тут агитировать, за его преступную политику, подумали бы сначала, на чью мельницу воду льете. Вы вот вроде коммунистом идейным себя считаете, меня тут в ереси заподозрили, и чуть было прилюдно не растерзали, а сами по сути ратуете за развал социалистической системы и уничтожение нашей страны! Как же так, Андрей Николаевич?

Штурман с явным осуждением смотрит на зама. Его взгляд делается холодным и решительным. Всем становится ясно, что именно сейчас произойдет то, ради чего он, собственно, и устроил этот спектакль – публичная порка.

– Вам, Андрей Николаевич, всё ещё хочется демократии «до отвала»? Вы всё ещё уверены, что «мы находимся на правильном пути» и лидеру нашей партии все так же свято верите? Ах, ваши убеждения… ах, принципы! Что ж, похвально! Но к чему такой апломб? И для чего тогда, позвольте вас спросить, в такой «демократической» стране нужна правящая партия? Какие у неё функции, если народ решает всё сам? Получается,– Коммунистическая партия Советскому Союзу уже не нужна? Следуя подобной логике, скоро мы и без КПСС и без Горбачёва обойдёмся? Вот Вы до чего договорились, уважаемый Андрей Николаевич, а ещё меня стыдили, разными обидными словами называли. Да я по сравнению с вами – безобидная овечка. О таком кошмаре я и подумать не смел! А ещё замполит, идейный руководитель… Да Вы махровый антисоветчик, оказывается! Хорошо ещё, что начальник политотдела нас не слышит.

За фанерной переборкой раздалось старческое покашливание, и всем тут же стало ясно: слышит, и даже очень! Замполита прошиб холодный пот, противно похолодело и закололо в боку. От волнения он не смог определить, в каком. Открыв было рот, он попытался что-то сказать, но штурман оборвал его конкретным вопросом:

– Чистосердечное признание! Только это сейчас Вас спасёт! Вы за социализм или за капитализм? Ну, быстро, как на духу!

Вопрос был задан так неожиданно, что зам растерялся и даже соврать ничего не успел. Его молчание штурман тут же истолковал в свою пользу и с ещё большим жаром принялся говорить в той обличительной манере, с которой в своё время обращался к суду народный прокурор Вышинский, выводя на чистую воду вредителей, латинских шпионов и прочих врагов народа. Ловко манипулируя фактами, по памяти цитируя Ленина и Маркса, штурман не давал заму и рта раскрыть.

– Да я не это имел в виду! – Лишь иногда успевал вставить зам, на что штурман тут же резонно замечал ему:

– Как не имели? Не Вы ли совсем недавно по этому вопросу были полностью согласны со мной? Вот и свидетели подтвердят!

Через пять минут ни у кого из присутствующих уже не возникало сомнения в том, что наш замполит – ярый антисоветчик и враг трудового народа. Штурман, заманив зама в ловушку, бил противника его же оружием, не гнушаясь при этом махровой демагогией и откровенным передергиванием фактов. За тонкой переборкой беспокойно кряхтел и ворочался на скрипучем диване Воть-воть. Было ясно, что он слышит каждое произнесённое в кают-компании слово и всё еще ожидает от своего подопечного достойной отповеди на вероломную вылазку штурмана. Зам, красный, как в бане, растерянно глядел по сторонам, обливался потом и уже почти не сопротивлялся. До него с запозданием начало доходить, что штурман его жестоко подставил. Должность начальника клуба на ПМТО, двойной оклад, мичман и полтора матроса – всё это, похоже, накрывалось огромным медным тазом.

Штурман утих так же неожиданно, как и вступил в разговор. Оборвав на полуслове свою зажигательную речь, он порывисто, словно о чем-то внезапно вспомнил, вздернул руку, глянул на часы, вернее, на то место, где они должны были находиться, и умолк, вспомнив о недавно постигшей его тяжелой утрате. Над столом нависла мертвая тягучая тишина. Стало слышно, как в коридоре на подволоке сухо потрескивают коробочки КПЧ (приборы дожигания водорода, служащие для нейтрализации выделяющегося из аккумуляторов взрывоопасного газа), да капает с маховика аварийной захлопки в подставленную тарелку вода. Звонко пощелкал несколько раз динамик «Каштана», пронзительно зафонил и хрипло разразился командой:

- Третьей боевой смене приготовиться к заступлению на вахту!

- Ну, вот и поговорили! – штурман отодвинул от себя эмалированную кружку с остывшим чаем и вытер салфеткой вспотевшие ладони.

- Приятно было пообщаться, рад бы еще, да вот - труба зовет. Вы, если что Андрей Николаевич, приходите ко мне в штурманскую, в гости, подискутируем на досуге, если, конечно, желание будет. Скажу честно - в Вашей позиции я вижу большое рациональное зерно! На самом деле все не так плохо, как я тут Вам наговорил.

Было ясно, что в случае чего, штурману не составило бы большого труда взять растоптанную, низвергнутую теорию, отряхнуть, почистить ее и вновь бережно водрузить на место. Не получив от зама внятного ответа на приглашение он, встал, демонстративно раскланялся, пожелал присутствующим приятного аппетита и стал осторожно выбираться из-за стола. Я последовал за ним.

38

«Отцы и дети»

На днях сын попросил у меня денег. В Бургерную с пацанами решили они сходить. Сначала я умилился: «Вот, – думаю, – какой у меня хороший сын: тринадцать лет уже, а не курит, не колется и пиво ещё даже не пьёт. Сходит сейчас с друзьями в приличное заведение, покушает там фирменных пирожков, картошку фри или ещё чего такого, колой или другой какой гадостью всю эту дрянь зальет – и вполне будет счастлив. И приключений на свою задницу искать не станет, потому, как трезвый останется и вполне вменяемый».

Потянулся я, было, за кошельком, и вспомнил штурмана, речь его почти двадцатилетней давности в душной кают-компании подводной лодки на пятидесятиметровой глубине. С точки зрения сына, не вовремя наверно вспомнил. Не случись этого – получил бы он свои три сотни и пошёл веселиться, а так – форменный облом человеку получился. Не дал я ему денег. Не от жадности, как вы понимаете, а совершенно наоборот. Решив, что в тринадцать лет уже вполне можно начинать воспитывать патриота, я тут же к этому делу и приступил.

В летний субботний полдень, когда на улице безмятежно щебечут птички, а друзья сына уже оборвали телефон, недоумевая, почему он не выходит во двор, я усадил отпрыска перед собой за кухонный стол и принялся накачивать патриотизмом.

Для начала я доходчиво объяснил, что страна наша не такая, как все, что благодаря своим климатическим условиям и горе-руководителям, оказавшись интегрированной в мировой рынок, она вынуждена влачить жалкое существование. На примере Бургерной я решил объяснить ему, чем вредны для нашей страны расположенные на её территории иностранные предприятия.

– Прежде всего, – сказал я, – пойми меня, сын, что ни один иностранный бизнесмен не приходит в Россию с благородной и исключительно бескорыстной целью помочь нам и принести посильную пользу российскому народу. Все они идут сюда лишь за одним: любыми способами завладеть нашими деньгами и ресурсами и в том или ином виде переправить всё это к себе домой, за границу. Других целей у них нет и быть не может. Так было, так есть и так будет всегда. Возьмём, например, твою любимую Бургерную. Вот дал бы я тебе сегодня триста рублей, побежал бы ты радостный набивать свою утробу ихними пирожками и запивать ихней шипучкой. О том, что пища эта вредна для здоровья, я тебе говорить больше не буду, мозоль на языке у меня от этого скоро вырастет. Подойдём с другого бока к этой проблеме. Кому принадлежит эта забегаловка – ты, надеюсь, знаешь? Правильно, – американцам. Приехали они сюда лет 20 назад, когда у Горбачёва (был у нас такой – безответственный лидер, болтун и позёр) засвербело в одном месте, и он решил в очередной раз прорубить «окно в Европу». Прорубил так, что через несколько лет через это окно всю страну растащили и разграбили. Ринулись к нам толпами американцы и прочая сволочь. Принялись они нас учить, просвещать, приобщать, одним словом  облагодетельствовать плодами цивилизации. Под шумок окончательно развалили всю нашу промышленность, скупили по дешевке предприятия, к которым имели интерес. И получилось так, что владеют они сейчас практически всеми табачными заводами на территории России. Пиво и водка – то же их вотчина. В этой ситуации заводы по производству газировок и твоя Бургерная - не самое большое зло. Хотя с первого взгляда, ничего вроде страшного: дают людям работу, производят товары мировых марок и даже платят налоги! Но если копнуть глубже – ничего хорошего, даже наоборот: нам идёт сплошное разорение от их деятельности! Посуди сам! Вот, скажем, выпил ты какую-нибудь шипучую дрянь. С окрашенным языком пару дней походил – ничего страшного вроде не случилось, если сразу не пронесло, жить будешь. На 99 процентов эта жидкость состоит из нашей воды и нашего же сахара. Лишь один процент ихнего эксклюзивного порошка делает её тем разрекламированным во всём мире продуктом, которым заставлены полки во всех наших магазинах. В пол-литровой бутылке себестоимость этого добра не больше двух рублей. На прочие расходы, я думаю, ещё рубля два накинуть можно, не больше. Итого четыре рубля получается, как ни крути. Но продаётся эта бутылка за тридцать. Чуешь разницу? Пятьсот процентов чистой прибыли! Нам бы так жить! Отсюда и такая дорогая реклама, и такой размах. Ну ладно, последнее дело – чужие деньги считать! Пускай там хоть тысяча процентов  прибыли будет, лишь бы налоги честно платили и вырученные деньги в нашей экономике оставались крутиться! Не знаю как с налогами – может, и платят, но вот по второму вопросу знаю точно: не работают эти деньги на нашу экономику. Пользу они, конечно, приносят, но не нам. На вырученные с нас рубли беспрепятственно покупаются миллионы и миллиарды долларов и прямым ходом абсолютно законно эта масса деньжищ отправляются… как ты думаешь, куда? Правильно, сын, – за границу. Там на эти деньги строятся небоскрёбы, заводы и пароходы, создаются новые рабочие места, снимаются фильмы, покупаются суперяхты и суперавтомобили. Наши деньги, ставшие уже не нашими, благополучно работают на чужую экономику. Короче, из тех 300 рублей, которые я тебе сегодня не дал, 250 прямым ходом ушли бы на процветание Америки. Ты сын, конечно же, рад, что я уберёг тебя от такого гнусного поступка? Да, забыл тебе объяснить, откуда у нас в стране берутся эти самые доллары и всякая другая валюта. На счастье или на беду – это пока ещё точно не известно, – у нас в России имеется нефть. Не так много, как, скажем, в Саудовской Аравии или в Ираке, но лет на двадцать, говорят, хватит. Так вот, иностранная валюта у нас в стране появляются исключительно благодаря нефти. Другие отрасли экономики по сравнению с нефтяной, такой мизер, что их можно не учитывать. С этих денег, помимо всего прочего, выплачивается зарплата врачам, военным, милиции и, конечно же, чиновникам – куда же без них денешься! Та же валюта свободно продаётся на каждом углу в банках и обменных пунктах. Есть рубли – покупай доллары, евро, или даже юани и переправляй за границу, никто тебе слова против не скажет. Но зачем тупо вывозить цветную бумагу? У них её и своей полно, а будет мало  - ещё напечатают. Лучше купить на неё той же нефти, леса, газа или ещё какого нашего сырья по дешевке и отправить туда же, к себе на родину. Так и поступают все иностранные предприниматели, ведущие дела в России. Долгосрочно вкладываться в нашу экономику им невыгодно. Получив за свои пирожки, шипучку, сигареты, пиво – да мало ли за что – наши рубли, они покупают на них те же самые доллары, которые за нашу нефть от них же мы перед этим и получили. И опять покупают нефть! Круг замыкается! Мы остаёмся не только без нефти (она уже ушла на запад за валюту), но и без этой самой валюты (она ушла туда же, купленная иностранцами за полученные с нас рубли). Но что-то нам всё же остаётся, спросишь ты? Конечно, и, наверное, немало: безнальные единички и нули в компьютерах саблезубых московских воротил, изжога от выпитой шипучки, кашель от выкуренных сигарет и больная печень от неумеренного потребления пива.

На протяжении этой моей тирады сын сидел и внимательно слушал. Жена, правда, смотрела на меня, как на идиота, несколько раз порываясь вырвать из моих рук бедного ребёнка. Но процесс воспитания патриота я всё же довёл до конца. Закончив речь, довольный и удовлетворённый, я задал контрольный вопрос: «Ну что сын, пойдёшь в гамбургерную?»

– А ты мне денег дашь? – Оживился он, поднимая на меня ясные просящие глаза.

От неожиданности я захлебнулся квасом, которым в данный момент запивал краюшку ржаного хлеба (заметьте, всё отечественного производителя!), закашлялся, и из глаз моих потекли слёзы.

– Как? Ты не понял того, что я битый час пытался до тебя донести? Что, покупая товары иностранного производителя, ты вредишь не только своему здоровью, но и экономике нашей страны?

– Папа, да мне пофигу все эти дела. Зачем загружаться? Главное, чтобы вкусно было! – Ответил мне сын.

Взгляд его был уже не просящий, а жалостливый. Видно было, что он жалеет меня, создающего себе дополнительные проблемы и не понимающего в жизни таких элементарных вещей: потребляй, получай от жизни кайф и ни о чём не задумывайся! А стоявшая здесь же на страже жена наконец-то вырвала из моих клешней своё чадо, сунула в карман три сотни и отправила с глаз долой давиться шипучкой и гамбургерами. В расстроенных чувствах я уединился в своем углу и принялся размышлять о несправедливостях мирового экономического процесса о полном упадке патриотического воспитания в семье и школе и о неисчислимых мерзостях нашей повседневной жизни.

Выйдя с мусорным ведром на улицу (жена поручила вынести мусор), я зашел в ларек, растолкал шумную компанию школьников (пивка на переменке прибежали выпить), и без очереди купил себе бутылку водки. Малолетки начали, было наезжать кто-то попытался даже ударить портфелем по голове, но, увидев как лихо, в несколько глотков, прямо из горла я опорожнил литровую бутыль, затихли, зашептались и, приняв меня очевидно за достойного наставника и старшего товарища, уважительно расступились, когда я направился к выходу. Провожали они меня взглядами, выражающими неприкрытое восхищение. Видно было, что они хотят побыстрее вырасти, перейти с пива на водку и в итоге дойти до такого же профессионализма.

Когда я сделал последний глоток, мне стало гораздо легче. За державу было уже не так обидно. Швырнув, кому-то в голову пустую бутылку и, не попав, я не сильно расстроился. Оглянувшись вокруг, я понял, что жизнь прекрасна! И как я сразу этого не заметил? А скоро и еще лучше будет! А какие прекрасные люди вокруг! Как заливисто гогочут парни и девочки, хлещущие пиво в скверике неподалеку! Как легко и грациозно два бомжа тащат на пункт приема металлолома пятидесятикилограммовый радиатор центрального отопления! Получат сейчас свою честно заработанную сотню, купят бутылку и им тоже станет хорошо. Хорошо жить в стране, когда всем вокруг хорошо! Абсолютно счастливый и совершенно утешенный этими мыслями, преисполненный гордостью за всех нас, граждан великой страны, я засыпаю на заплеванной скамеечке у подъезда.

39

Ходовая вахта

Ходовая вахта в подводном положении – довольно скучное занятие: сидишь себе в центральном посту и дел особо никаких. Боцман держит заданную глубину, рулевой – заданный курс, мотористы – обороты винтов соответствующие, а вахтенный офицер ничего не держит, крутится себе на вертящемся кресле из стороны в сторону и всех контролирует. В надводном положении, конечно, поинтересней: свежий воздух в лицо, живое море, множество светящихся целей на горизонте, с которыми надо успевать расходиться – особо не соскучишься.

Время клонится к полуночи. Час назад мы со штурманом заступили на вахту и сейчас клюём носом на своих местах. Сегодняшний ранний подъём и недостаток кислорода всё сильнее дают о себе знать. В тесной каморке, отделённой от остального отсека фанерной переборкой, на шатком табурете сидит штурман. Прислонившись спиной к коробке электрощита, он усиленно таращит глаза и всеми доступными способами пытается бороться со сном, но это у него плохо получается. Энергичные растирания висков и ушей, резкие встряхивания головой уже почти не помогают. Как на грех, и у него работы никакой. Идём под двигателем эконом-хода со скоростью 2 узла – тут даже штурману трудно перетрудиться. В подводном положении обсерваций нет, ставь себе на карте точки по счислению и координаты в вахтенный журнал вовремя заноси. Только и заботы, как бы голову на стол случайно не уронить, да на карандаш глазом не напороться.

Старпому тоже несладко. Расположившись за моей спиной у конторки, он лениво перелистывает вахтенный журнал и время от времени так жутко зевает, что становятся видны все его внутренние органы как минимум до селезенки, а возможно, и дальше. Порой даже кажется, что ещё немного – и он кого-нибудь проглотит. На всякий случай я отодвигаюсь подальше, и чтобы не оказаться застигнутым врасплох, искоса бросаю назад осторожные взгляды.

Но вот, наконец, старпом не выдерживает. Чтобы не вывихнуть себе челюсть или, заснув, не свалиться с кресла, он резко встает и, очевидно, решает немного размяться. А чтобы приятное сочеталось с полезным, заодно и проверить у подчиненных знания по устройству подводной лодки. Сгорбившись и старательно втянув голову в плечи (в центральном посту выпрямиться в полный рост может разве что подросток, да и то лишь тот, которому повезло родиться недоношенным), старпом ходит по отсеку взад-вперед и обращается к присутствующим со странными вопросами. То ему надо выяснить расположение балластных цистерн (какая между какими шпангоутами находится), то вдруг начинает интересоваться баллонами ВВД: сколько их штук, как и в какие группы объединены, то вообще систему пожаротушения с многообещающим названием ЛОХ (лодочная объемная химическая) нарисовать ему требуется. А то вдруг положит руку на первый попавшийся маховик или клапан – и отвечай ему, что это такое и для чего предназначено, как будто сам не знает! Так как клапанов, манипуляторов, задвижек и прочих железяк в центральном посту великое множество, то подобным образом развлекаться можно хоть до самого утра. Но народ в отсеке собрался грамотный и, что называется, битый. Один мичман Затычкин чего стоит! Особенно если коснуться вопросов плавучести корабля и некоторых теоретических аспектов, озвученных в свое время стариком Архимедом. Таких зубров врасплох не застанешь! Задор у старпома быстро пропадает, и он успокаивается. Взгромоздившись на свой насест, он опять принимается мусолить вахтенный журнал. Время от времени голова его непроизвольно опускается и с деревянным стуком бьется о крышку конторки.

Поначалу мне тоже было нелегко, промучавшись с полчаса и набив на лбу здоровенную шишку, я всё же нашел достойное развлечение. Поменявшись местами с боцманом, я принялся осваивать тонкости работы с рулями глубины. На скорости два узла заданную глубину - пятьдесят метров, держать оказалось не так-то просто. На столь малом ходу лодка почти не слушается рулей. Провалившись пару раз до шестидесяти и всплыв чуть ли не до поверхности, я наконец-то освоился и стал уверенней манипулировать рычагами. Как выяснилось, это не так-то и сложно. Если лодка хорошо отдифферентована, достаточно иногда подрабатывать только кормой. А чтобы амплитуда не была такой большой, надо своевременно возвращать рули в горизонтальную плоскость и на подходе к заданной глубине вовремя гасить инерцию. Если кому-нибудь из моих читателей случится в жизни управлять подводой лодкой (мало ли что может произойти: купит, например, по сходной цене, в шахматы выиграет или, не дай Бог, угонит), пусть зря не мучается, смело разгоняется узлов хотя бы до восьми – так гораздо сподручнее будет.

По последней информации, поступившей к нам из самых надежных источников, ожидается, что скоро будем ложиться на грунт и снаряжать РДУ (т.е. делать кислород). Когда покончим с этими важными делами, дадут отбой, и до восьми утра можно будет спокойно спать на дне, ни о чем не беспокоясь. Завтра тяжелый день: на нас уже началась охота, поэтому командир решил дать команде отдохнуть.

Наши противники – противолодочные корабли, один большой (БПК) и два малых (МПК) – вышли из базы за нами вслед и уже должны приступить к поиску. Задача экипажа подводной лодки в этой ситуации проста и понятна: ничем себя не обнаружить и продержаться на глубине как можно дольше. Если принимать в расчёт лишь человеческий фактор, то под водой наша субмарина может находиться достаточно долго. Даже по тактико-техническим данным это получается 575 часов, т.е. почти месяц. Регенерации и продуктов питания на этот срок как раз должно хватить. Но никто не собирается нас так долго мариновать, да и ёмкости аккумуляторной батареи даже при самом экономичном её расходовании едва ли хватит на несколько дней. Поэтому по плану, заранее разработанному для нас заботливым командованием, завтра утром мы потихоньку снимаемся с грунта и в заданном квадрате ходим параллельными курсами под одним электромотором все на той же пятидесятиметровой глубине. Таким образом мы будем изображать собой стратегический ракетоносец вероятного противника, который маневрирует в районе боевого патрулирования и зачем-то угрожает мирному и созидательному труду Советских граждан.

Задача надводников в этой ситуации также, в общем-то, понятна: маневрировать своими излюбленными противолодочными зигзагами, используя все имеющиеся на вооружении средства, обнаружить врага и – если удастся – тут же решительно его атаковать и безжалостно уничтожить.

В экипаже уже проснулся спортивный азарт. Несмотря на некоторые бытовые неудобства, связанные с длительным нахождением ПЛ в подводном положении, никому не хочется, чтобы противник нас обнаружил. Без всяких команд и какого-либо принуждения люди совершенно перестали шуметь. Двери закрываются нежно, без лязга и стука. По пайолам ходят чуть ли не на цыпочках. Кое-где уже и в разговорах перешли на шепот, что, впрочем, было совершенно излишне.

Между тем центральный пост медленно превращается в сонное царство. Вот, уронив голову на конторку и пустив струйку слюны на вахтенный журнал, тонко засвистел носом старпом. Видя такое дело, боцман, временно освобожденный мной от выполнения служебных обязанностей, тоже не растерялся: вольготно развалившись в моем кресле, принялся явственно похрапывать. Время от времени он подергивает левой ногой и что-то бормочет себе под нос.

Даже железобетонный Арнольд, и тот сломался. Пять минут назад с видом, исполненным ответственности, он спустился для проверки в трюм, да где-то там и потерялся. В центральном посту в живых остаемся лишь я, рулевой и штурман. Задраенные двери межотсечных переборок не пропускают звуки из соседних помещений, и если бы не эпизодические доклады акустика о прослушивании горизонта да вахтенных из отсеков, то можно было бы подумать, что сонное царство завладело всей подводной лодкой.

Но нет, жизнь на корабле все же продолжается. Отворяется дверь во второй отсек, из кают компании доносится возбужденный голос командира и в круглом проеме появляется фигура матроса-вестового. С чайником на перевес он бежит в направлении камбуза, за кипятком.

- Ну что там командир! – от скуки, что бы хоть что-то спросить, задаю я неопределенный вопрос.

- Да ругается все! Гадами какими-то непонятными всех называет!

- Это, какими такими непонятными?

- Да какими-то… Забыл! Ремегадами…, нет, реле…, нет…

- Ренегатами?

- Вот, вот! Ренегадами!

Вестовой убегает на камбуз, через минуту с полным чайником возвращается назад и исчезает за броневым кругом двери. На секунду становятся слышны и тут же молкнут спорящие голоса, и вновь в отсеке виснет звенящая тишина.

Скоро мне надоедает отдуваться за всех, и я решаю произвести побудку. Но не так, чтобы переполошить весь отсек. Резко нельзя. Среди нагромождения железа в тесноте центрального поста действовать надо предельно аккуратно. Неправильно разбуженный вахтенный может дернуться, резко подскочить, треснуться головой о какую-нибудь железяку и – не дай Бог – что-нибудь поломать. Головы у подводников крепкие, за них я особо не беспокоюсь, а вот корабельное оборудование надо по возможности беречь.

Начинаю с боцмана. Штурман советует полить его водой, но не всего, как я хотел было сделать, а частично: плеснуть немного на шорты в районе промежности и посмотреть, что из этого получится. Долго уговаривать меня не пришлось: я тут же выливаю полстакана забортной воды боцману между ног и с интересом ожидаю результата. Ко всеобщему удивлению, ничего не происходит. Не то чтобы мое действие не произвело совершенно никакого эффекта, но результат явно неудовлетворительный. Боцман перестает сопеть, бормочет под нос нечто невразумительное и вместо левой ноги начинает подергивать правой.

В продолжение эксперимента я выливаю на то же самое место еще полстакана и вновь застываю в ожидании. Выражение лица испытуемого, до этого момента вполне безмятежное, начинает меняться. Отрешенная блаженная маска, застывшая на лице спящего человека, медленно трансформируется в странную гримасу: губы непостижимым образом кривятся и закручиваются чуть ли не в интеграл, брови наезжают на переносицу и, сломавшись об нее, становятся домиком, лоб бороздят глубокие морщины. По всему видно, что под изгибом черепной кости затеплилась какая-то мозговая деятельность, и угасшая было жизнь вот-вот вернет свои утраченные позиции. Тут я решаю не жадничать и выливаю уже целый стакан.

Наконец-то почувствовав, что по ногам и ляжкам потекло что-то теплое, боцман открывает глаза. Глянув на мокрые между ног шорты, на тонкие струйки, стекающие по голым ногам, на растекающуюся под креслом темную лужицу, он непроизвольно дергается, пытается вскочить, но вовремя овладевает собой. Он осторожно поднимает на меня чистые, ничего не понимающие глаза, его блуждающий взгляд выражает крайнюю степень недоумения. Я делаю вид, что ничего не замечаю, – зачем смущать человека, тем более находящегося при исполнении. Природная деликатность не позволяет допустить, чтобы кому-то стало понятно, что его позор уже известен окружающим. Я скромно отворачиваюсь, и как ни в чем не бывало, спрашиваю:

– Ты что, Иваныч, подскочил? Приснилось что? Отдохнул бы еще, мы тут и без тебя неплохо справляемся.

Но боцману, видимо, не до сна. Повернувшись ко мне бочком, он пытается делать вид, что ничего не произошло. Подчеркнуто небрежным тоном он рассказывает свой сон, при этом с опаской косит глазом на лужицу под собой и на кусок ветоши, заткнутый за трубопровод ВВД неподалеку. Дождавшись удобного момента, он берет ее якобы для того, чтобы вытереть руки, и как бы невзначай роняет на пол. Затем незаметно (как это ему кажется) надвигает ветошь на лужицу и начинает медленно затирать ногой, двигая туда-сюда. Первая паника уже прошла, но по задумчивому виду боцмана видно, что он все еще чем-то озабочен.

Штурман из своего угла наблюдает за происходящим, заговорщицки подмигивает мне и его довольная физиономия сияет от удовольствия. Сон как рукой сняло. Рулевой, до сей поры также страдающий от подступившего приступа необъяснимой усталости, повеселел, приосанился и даже начал что-то напевать себе под нос. В бессознательном состоянии остается только старпом да не совсем еще ясна судьба потерявшегося в трюме Арнольда. Надо пойти посмотреть!

Посадив боцмана на его рабочее место, я приступаю к поискам Арнольда. Спустившись в трюм, тут же нахожу его, уютно прикорнувшего к прохладной двери провизионки. Конечно же, он не спал! Как вы могли об Арнольде такое подумать? Ему просто показалось, что «Маруська» перестала морозить, а при такой жаре сами понимаете, чем это чревато. Вот он и решил проверить. И проверил! Все работает, как часы, не стоит даже беспокоиться. А то, что немного задержался и сидел с отрешенным видом, прислонившись к двери – ну так что ж? Качественно же проверял, прислушивался, как компрессор работает, как срабатывают релюшки, соленоиды разные. Спиной же температуру контролировал, чуть почки себе не отморозил.

За бдительность, старание и самопожертвование проявленные при выполнении своих служебных обязанностей я объявляю Арнольду благодарность и обещаю походатайствовать у механика о предоставлении внеочередного отпуска с выездом на родину. Вместе мы выбираемся на поверхность.

Остается старпом. Тут надо бы поделикатней. Начальник, как никак. Известно, что у начальников чувство юмора особенное, они, конечно, тоже любят шутки разные, но шутить предпочитают больше сами. Шутки над собой они, почему-то, не всегда правильно воспринимают. А если у начальника с чувством юмора наследственные проблемы, то тут и на кичу загреметь не долго. К розыгрышу вышестоящего начальства, таким образом, надо подходить со всей ответственностью, буквально до миллиметра выверив каждый шаг и тщательно все продумав. При этом желательно, что бы повеселив от души всех, сам он так и не догадался, что смеялись именно над ним. В этом и есть высший пилотаж флотского розыгрыша. Поэтому мы не стали опускаться до банальностей с обливанием водой, с привязыванием к креслу и с идиотскими криками над ухом. Такой примитив не для нас. Мы решили действовать тоньше. Простым и, в общем-то, не сложным  вопросом:

- Сергей Гариевич, а за что вы так евреев не любите? - я заставляю старпома очнуться.

Почему-то даже этот невинный вопрос, произнесенный достаточно громко, членораздельно и внятно, ставит его в тупик.

- Сергей Гариевич, повторите! Я не совсем понял, что вы сейчас сказали?  - не унимаюсь я.

Пока старпом недоуменно хлопает глазами, трет ладонями виски и уши, пытаясь въехать в обстановку, ко мне присоединяется штурман:

- Да Сергей Гариевич, пожалуйста, проясните свою позицию. Мы вас тут внимательно выслушали, но, честно говоря, не совсем понимаем. Что вы конкретно хотели этим сказать?

Что бы скрыть лезущую, помимо его воли на лицо плотоядную улыбку штурман отворачивается. Через пару секунд, справившись с собой, он вновь обращается в сторону старпома.

Я старательно трясу головой в знак согласия и в предвкушении хохмы потираю руки. Борисыч, приняв свой обычный, иронично-таинственный вид, продолжает с обличительными интонациями в голосе:

- Конечно, Сергей Гариевич, кое в чем с вами можно согласится: все политработники - дармоеды, все штабные - сволочи, от этого никуда не денешься. Но при чем здесь евреи? Какое они имеют отношение к нашему бардаку? Зачем вы опять на них всех собак вешаете? Сколько можно? Вы что антисемит?

Старпом усиленно пытается осмыслить услышанное. Не поверите, уважаемый читатель, но в этот момент я явственно слышал, как, ворочаясь, скрипели, словно мельничные жернова, оба полушария его мозгов. С опаской, поглядев по сторонам, переведя блуждающий взгляд с меня, на боцмана, затем на рулевого и вновь на штурмана, старпом наконец-то, отвечает, не совсем правда вразумительно:

- Что???

- Как что? – штурман в недоумении таращит на него глаза. - Это я вас Сергей Гариевич, спрашиваю - что? Вам евреи что сделали? Почему вы их так не любите?

- Я??? – еще больше изумляется старпом.

- Сергей Гариевич, вы меня, конечно, извините, если разговор вам перестал нравиться, мы можем его прекратить, но к чему эти ваши недоуменные возгласы? Сами завели разговор, а теперь в сторону уходите – у замполита, что ли научились?

Скроив обиженную физиономию, штурман демонстративно отворачивается и скальпелем, выигранным накануне у доктора в шахматы, начинает затачивать карандаш.

- Минер… - с опаской и недоверием косясь в сторону штурмана, старпом обращается ко мне. - Это он чем?

- Как о чем? –  испуганно округляю я глаза. - Вы что не помните, о чем сейчас говорили?

- Я… говорил???

- Ну да… Вы сказали, что перестройка это сионистский заговор, что Горбачев кошерный еврей, что Гитлера на этих жидов нет, что в Кремле уже Синагога строится, и что вы сами это видели…

- Я… видел… - упавшим голосом выдыхает старпом. – Минер, а ты не врешь? – в его взгляде сквозит надежда.

- Вру??? – я обижено надуваю губы.  - Сергей Гариевич! Мне не верите, вон хоть у боцмана спросите!

До боцмана, к этому моменту, уже вполне дошло, что не далее как десять минут назад его самого жестоко разыграли, но, с чувством юмора у него все в порядке поэтому, не долго думая, он с готовностью откликается:

- Да, говорили, товарищ капитан-лейтенант! Горбачева Мойшей Самуиловичем называли, Раису Максимовну – Рахилью Моисеевной! А когда штурман стал с Вами спорить, его самого Самуилом Шмульевичем, каким-то, обозвали.

Старпом затравленно оглядывается по сторонам, в глубокой задумчивости встает и делает несколько шагов по отсеку. Присев на комингс у кормовой переборочной двери он застывает в позе мыслителя.

Тут на сцене вновь появляется штурман и, обращаясь ко мне, как ни в чем, ни бывало, начинает тараторить:

- Я вот минер, честно… не понимаю… почему чуть что, сразу евреи… евреи… У меня, вот, товарищ есть… еврей… Ванька Прудкин. Да ты его знаешь, штурман с пятнадцатой. В общаге со мной живет. Ну и что с того, что еврей? Выпить с ним, закусить, бардельеру какую, изобразить, милое дело. А как на аккордеоне играет! Как поет! Шаляпин и Паганиии вместе взятые! Инструмент возьмет, меха растянет – вся общага сбегается! Мы если соберемся бэмс какой устроить, у нас все честь по чести – выпить, закусить это сама собой, но у нас еще и целая культурная программа организовывается. Разве что у зама не утверждена. Начинается она обычно после второй бутылки. Если «Три танкиста» петь начинаем – значит, третья пошла. «Враги сожгли родную хату» и «На безымянной высоте» - четвертую распечатали. У меня слезы уже текут, душа надрывается, остановиться не могу, а Ванька знай себе наяривает! Знает гад как военные песни меня за душу берут! Я как выпью сентиментальным становлюсь до невозможности, будто сам с пехотой до Берлина дошел. А Ванька еще добавляет: «Катюшу», «Смуглянку», «Скалистые горы»…. У Ваньки, кстати, дед под Кенигсбергом погиб, в танке заживо сгорел. Пепел потом с сидения соскребли и похоронили. А мой дед всю войну прошел, в Праге победу встретил, три ранения. Но это еще не все… В Манчжурии в августе сорок пятого – четвертое, ногу по колено оторвало…. Вот только тогда и отвоевался. Эх, были же люди! Были настоящие солдаты! Пахари войны! Мне дед, жив когда еще был, такие вещи рассказывал - волосы дыбом встают! Через такие мясорубки прошел! Никакой Афган тут и рядом не стоял…. Это я тебе говорю….

У штурмана заблестели глаза. Он знал, о чем говорил. В свое время год срочной службы он провел в самом пекле Афганской войны, именно откуда и уехал поступать в Военно-Морское училище. Как видно рассказы деда потрясли его неизмеримо сильней, чем виденное собственными глазами. Отвернувшись, он с минуту молчал, собирая и разгоняя на лбу складки, затем, справившись с подступившим приступом сентиментальности, как ни в чем не бывало, продолжил рассказ, в своей обычной, полушутливой манере:

- А один раз мы, под утро всей компанией «Интернационал» орать начали, и представляешь минер, какой-то козел «скорую» вызвал. Я бы понял еще – милицию, но «скорую» то зачем? Приехал экипаж. Как потом выяснилось с психиатрички. Врачиха – дамочка в очках, вся такая манерная, интеллигентная, и два санитара - амбалы под два метра длиной, но тоже вежливые и культурные. Сразу поняли – подводники расслабляются, лучше не мешать. Мы им налили. Ребята не отказались. Выпили, шпротами закусили. Врачиха сначала носик морщила – резиной, видите ли, спирт наш пахнет, а где я ей другого возьму? Медицинский-то мы перед этим весь уже скушали. Но не беда, валерьянки ей туда для запаху накапал – выпила за милую душу, даже не поморщилась. Налили еще, повторили. Потом еще. Познакомились. Потом «Интернационал» еще раз спели… уже вместе… потом «День победы». К нам потом еще Витя Лыков зашел, механик с «восьмерки», не спалось ему что-то под утро. «Я думал у вас Кобзон тут в гостях!» - говорит. А я ему – «Да на кой черт нам  твой Кобзон нужен, когда у нас Ванька Прудкин есть! Тоже еврей, а поет еще лучше!» У нас тогда еще идея возникла: как разбогатеем, рвануть туристами в Германию (если выпустят). Там, на 9 мая у Браденбургских ворот «День победы» в матюгальник исполнить, да так что бы на весь Берлин слышно было. Танк бы еще где-нибудь раздобыть! И покататься…, покататься… - штурман мечтательно воздевает глаза.

- Потом, помню, - продолжает он - Ванька «Ситраки» заиграл. Этак проникновенно, с выходом. Ты «Сиртаки» слышал? Ну да, такая заводная греческая мелодия. Так вот, когда Ванька ее исполняет - на месте усидеть невозможно. Потом «Цыганочку», «Барыню» и… понеслось…. Странно - как под нами потолок тогда не обрушился. Потом вальс «Амурские волны» заиграл – у меня душа опять развернулась. Потом «На сопках Манчжурии», «Офицерский вальс»…. Я с врачихой танцевал, она ко мне прямо прилипла. Потом еще выпили, кто-то еще литр спирта притащил. Опять что-то пели. Мы с врачихой Ламбаду изображали. Так жопами крутили! Потом еще выпили, и она полезла на стол канкан танцевать. Чуть не убилась. Потом по городу на «скорой» с мигалкой кататься поехали. Я на следующий день, вечером проснулся у врачихи дома. Двое ее детей меня уже папой называют. Предъявляют списки подарков, которые я на «Новый год» вроде бы им пообещал купить. А самое главное, спрашивают - где это я так долго был? Посмотрел я на это дело трезвыми глазами, маму их получше разглядел – Бог ты мой! Точно – пить, надо завязывать!

- Хотя обычно мы так много не пьем. Да ты же, минер, знаешь! – продолжил штурман, - Ну, по бутылке на брата, ну по две… по три! Но зачем же напиваться? А тут вот масть как-то пошла…. Мы потом целую неделю стеклотару из конуры выгребали. – Штурман вновь мечтательно поднимает глаза, вспоминая разгульную холостяцкую жизнь в убогой офицерской общаге и, покосившись на старпома, продолжает:

- А когда мы с Ванькой в город выходим, женщины вокруг нас так и вьются. Сами откуда-то возникают! Я даже подумать о них еще не успеваю, как Ванька уже кого-то за ниже спины держит. Представляешь, какой это незаменимый человек в нашем холостяцком деле! А некоторые все - евреи, евреи! – штурман бросает в сторону старпома красноречивый взгляд.

- Да мне, между прочим, евреи даже больше чем русские нравятся! – Продолжает разглагольствовать штурман. – Когда русские начинают евреев ругать, в чем-то обвинять, значит, сами где-то накосорезили, а теперь козла отпущения ищут. Вот только не пойму, вы-то, что такого могли натворить, Сергей Гариевич? Где накосячили, если уж на евреев ни с того ни с сего так ополчились?

Старпом, уже немного пришел в себя от первого потрясения, но вид его все еще оставляет желать лучшего. Как долго тянулось бы это издевательство над ни в чем не повинным начальником, сказать трудно. Зная штурмана, можно было предположить, что уймется он еще не скоро. Но тут бесшумно распахнулась переборочная дверь, и в отсек грузно ввалился сам командир. Он полностью разделался с ренегатами и оппортунистами, засевшими в кают-компании, поэтому настроение у него было самое безоблачное. Бросив взгляд на погруженного в тяжкие размышления старпома и на сияющую физиономию штурмана, он сообразил, кого на этот раз тот сделал своей жертвой. Незаметно показав штурману кулак командир, как ни в чем не бывало, обратился к старпому:

- Ну что Сергей Горыныч, тьфу ты… Гариевич! Давай, объявляй тревогу! На грунт будем ложиться. Ты что это сегодня смурной какой-то? Ностальгия замучила что ли? Ты это бросай, на Родине еще не скоро будем, а силы надо беречь. Со штурмана вон бери пример, смотри харя какая довольная! Ты бы у него… - Окончить командир не успел, раздался  сигнал учебной тревоги, все вокруг забегали, засуетились, и про антисемитский демарш старпома больше никто не вспоминал.

40

Ночь на грунте

В седьмом отсеке сонная идиллия и неистребимый носкаиновый смрад. Два десятка потных, разомлевших парней, умаявшись за день, безмятежно спят, шумно испуская дух в густую вонючую темноту. Среди неясного бормотания, тяжких вздохов, и сухого коечного поскрипа нет-нет, да и раздастся некий, не совсем эстетичный звук: какая-нибудь скотина звучно испортит воздух и опять тишь да гладь, сонная идиллия и безмятежное сопение со всех сторон.

Считаю, что гороховый суп в подводном положении это форменная диверсия и кока, позволяющего себе такие дела, надо без суда и следствия отправлять в газовую камеру!

Пару минут назад прозвучал сигнал учебной тревоги. Надо сказать, что звучит он достаточно громко, мертвого может разбудить, но здесь в седьмом отсеке, никаких шевелений так и не наблюдается. Эти «дети подземелья» похоже опять на все навалили! Ну что с ними делать? Я, конечно, понимаю: час ночи, ранний подъем, слабое здоровье и все такое, но обязанности личного состава по боевому расписанию пока еще никто не отменял! Всем хорошо известно, что, услышав сигнал тревоги, любой матрос, даже самый завалящийся, должен тут же подскочить, (хотя бы на унитазе в этот момент сидел), и бежать на свой боевой пост, застегивая набегу штаны и приводя в порядок форму одежды. А эти олухи видишь ли – дрыхнут без задних ног! Да еще и пердят так, что корабль вот-вот развалится! Ну, я им покажу! По приходу в базу вместо пляжного отдыха, будут они у меня действия личного состава по учебной тревоге отрабатывать. Собственноручно займусь! А пока вновь придется к непопулярным мерам прибегать.

- Команда подъем!!! - Истошно кричу я в темноту отсека. - Какого черта лежим, тревоги не слышали? А ну-ка быстро подскочили все, по местам разбежались!

Нащупав в темноте на носовой переборке рубильник освещения, я его шумно, со зловещим скрежетом, проворачиваю, отсек наполняется призрачным, жиденьким мерцанием. Ощущение такое, что тяжелый дух, скопившийся под низкими сводами помещения, даже свету не дает нормально распространяться в пространстве. Намотав на руку широкий флотский ремень с медной бляхой на конце, я медленно продвигаюсь в глубину отсека, ускоряя по мере надобности процесс пробуждения личного состава.

-А ну быстрее освобождаем шконки! Кучкин! Кому сидим? Хватит головой крутить! Картабаев! Бегом надо, бегом по тревоге передвигаться! Сурков! А ваше дембельское высочество особого предложения ждет? Да уж, пожалуйста, будьте так добры…

- Шкандыбаев! Дома, на дембеле будешь глазами хлопать! Слетел быстро с койки, робу под мышку и марш из отсека! – продолжаю я неистовствовать.

Как обычно не обошлось без рукоприкладства. Тех, кто плохо слышит (а на подводной лодке попадаются и такие, обычно это те, кто прослужил больше двух лет), пришлось слегка пропечатать бляхой чуть пониже спины, а некоторых даже уронить на пол.

Через пару минут отсек пустеет, и дышать становится вроде легче. Хотя нет, это только, кажется.

- Это ж надо было так отсек провонять! – сокрушаюсь я, стоя посреди опустевшего отсека. – Мне же здесь до утра жить! А тут без противогаза и пяти минут не высидишь!

Но зря я так сокрушался. Высидел, без противогаза, и не пять минут в гораздо больше, и ничего со мной не случилось!

Тем временем события на подводной лодке идут своим чередом. Все члены экипажа уже заняли свои места, даже самые нерасторопные добрались, куда им следовало. Старпом принял доклады из отсеков о готовности корабля к бою и доложил об этом командиру. Все мы прекрасно понимаем, что никакого боя не предвидится, но покладка на грунт и снаряжение РДУ дело также достаточно ответственное. Поэтому и тревога объявляется по полной программе, самая, что ни есть, настоящая.

Для чего подводной лодке вообще надо ложится на грунт? Тем более просто так, добровольно? Во время войны понятно – затаиться, выключить все механизмы и тихо-тихо, ни чем себя не обнаруживая переждать, пока вражеские эсминцы обыщут все вокруг и уберутся восвояси. А в мирное время? Какие для этого есть объективные предпосылки? Скажу честно – особо важных показаний к этому делу нет. Есть кое-какие, но сугубо банальные.

Ну, во-первых - потренироваться. Так как практически вся военно-морская служба в мирное время есть сплошной учебный процесс, то и данное мероприятие, требующее от экипажа определенных навыков, должно быть отработано до автоматизма. Так же бывают случаи, когда требуется просто переждать. Скажем, когда на поверхности моря бушует жестокий шторм, а экипажу необходимо хорошо отдохнуть, перед каким-нибудь грядущим, крайне ответственным мероприятием. В этом случае после того, как лодка аккуратно ляжет днищем на песчаный грунт отдыхать имеет возможность практически весь экипаж. В то время как, если бы дело происходило на ходу, то одна треть экипажа обязана была бы постоянно бодрствовать, стоя на вахте.

Здесь необходимо внести важное уточнение. Постановка на грунт дело хоть и не сложное, но не всякая подводная лодка может его осуществить и воспользоваться соответствующими от этого мероприятия выгодами. Только наши допотопные дизелюхи в состоянии выполнить подобный маневр. Атомоходы не то, что бы ложиться на грунт не могут, им вообще запрещено приближаться к нему ближе, чем на пятьдесят метров. А все из-за постоянно работающего ядерного реактора. Его, как и двигатель внутреннего сгорания установленный на автомобиле, постоянно требуется охлаждать. Поэтому забортная вода непрерывно циркулирует по системе охлаждения засасываемая извне мощными насосами. Окажись атомоход слишком близко к морскому дну, или, не дай Бог, на нем очутится, он тут же засосет в свое нутро какую-нибудь гадость. Забьются шпигаты и трубопроводы, встанут насосы, система охлаждения выйдет из строя и все, приплыли. Всплывай на поверхность и сдавайся на милость врагу! Мы же на нашей дизелюхе можем творить все что угодно. Можем хоть неделю на дне лежать, хоть месяц, пока не надоест. Лишь бы запасов хватило: продуктов питания, воды, регенерации, ну и, конечно же, спирта.

Существует такая легенда. Когда знаменитый подводник Александр Маринеско вернулся с очередной победой из боевого похода, он не обнаружил на берегу встречающих. Не было на пирсе ни оркестра, ни поросенка, ни всего того, что должно сопутствовать такому важному событию как возвращение домой героев-подводников. А тут еще на подходе к базе, какой то осел со сторожевика немножко их обстрелял, приняв за врага. Потом, правда, признал, но несколько дырок в ограждении рубки проделать все же успел. Александр Иванович на все это сильно обиделся и решил уединиться. Погрузился посредине бухты, лег на дно и два дня праздновал там со своим экипажем боевой успех. Могли бы и дольше праздновать, спирта говорят, еще достаточно оставалось, но нечем стало дышать. Регенерации тогда еще не существовало, поэтому вынуждены были всплыть. По прибытии на базу, командира определили на кичу и вместо Героя Советского Союза всего лишь Орден Ленина дали. Хотя, наверное, вранье это все.

Ну, вот опять я отвлекся, наговорил читателю всякой чепухи, а, между тем, мы целенаправленно продолжаем опускаться вниз. До грунта остаются уже считанные метры. С остановленными электромоторами, имея небольшую отрицательную плавучесть, лодка медленно идет ко дну.

- Чем трепаться, лучше бы о безопасности подумал и покрепче за что-нибудь ухватился, а то тряхнет – мало не покажется!

Но беспокойства мои оказались напрасными. На грунт улеглись мягко, без толчков и разных потрясений. Механик – ювелир. Принял в уравнительную цистерну воды ровно столько, сколько было нужно и ни граммом больше. Мастерство, как говорится, не пропьешь. Глубиномер застыл на отметке 110 метров, и лишь по едва заметному толчку мы почувствовали, что наше неспешное падение прекратилось. Судя по штурманской карте, под нами песчаный грунт, что вполне подтверждает столь мягкая посадка.

- Интересно, сколько ни в чем не повинных, камбал придавила, опустившись килем на песок, наша усталая подлодка?

Сухо щелкнул, захрипел «Каштан» и вывел меня из состояния легкой задумчивости.

- По местам стоять, приготовиться к снаряжению РДУ!

Сейчас нам остается только освежить регенерацией воздух и все, команде отбой. Можно будет спать хоть до самого утра. Теперь-то уж точно, никто не побеспокоит! 

Здесь я вновь хочу немного поумничать и просветить любознательного читателя в некоторых вопросах, которые, как мне кажется, могли бы его заинтересовать. Объяснить ему, например, из чего на подводной лодке делается кислород, что такое регенерация и зачем ее тоннами загружают на борт перед выходом подводной лодки в море. Братья-подводники, и те, которые все знают, могут, как и в прошлый раз, пока перекурить. Тех же моих читателей, с которыми некоторое время тому назад мы спасали беднягу Арнольда, ломали голову над тем, куда девать лишние кувалды, что бы подводная лодка могла самостоятельно всплыть, и благополучно освоили, таким образом, теоретические аспекты подводного плавания, приглашаю смело следовать за мной. Они уже знают, что ничему плохому я не научу, и поэтому вполне могут надеяться, что вновь почерпнут для себя что-нибудь полезное.   

Начнем, как обычно, с примитивной теории, тем более что мы уже имели возможность убедиться в том, что на флоте без нее и шагу ступить нельзя. Наберемся терпения и немного порассуждаем.

Известно, что человек, как и любое другое животное, имеет потребность дышать. При этом из атмосферы он потребляет кислород, возвращая назад углекислый газ. Все это хорошо, до тех пор, пока не оказывается человек в замкнутом пространстве. И вот тут-то и начинаются проблемы. Даже если никогда не кормить моряков гороховым супом и напрочь законопатить им определенные выходные отверстия, то рано или поздно все равно возникнет настоятельная необходимость освежить воздух. И что тогда делать? Форточку-то не откроешь! Можно конечно запустить вентилятор, но, сказу честно, смысла большого в этом нет. Вот и пришла наконец-то пора сформулировать главный вопрос сегодняшнего дня - где на подводной лодке брать кислород и куда девать скапливающийся углекислый газ и прочие малоприятные миазмы? Если тут что-нибудь не придумать, то через пару суток нахождения под водой, перед глазами у моряков начнут бегать чертики, на третьи сутки некому станет этих чертиков ловить, а потом и сами они задохнутся.

Было бы несколько проще, если б у отдельных человеческих особей потребности дышать не было совершенно, в этом случае служить на подводный флот отправляли бы исключительно их, избежав, при этом, массы технических проблем. Но так как дышать хотят все, то приходится изобретать разные ухищрения для обеспечения жизнедеятельности организмов в замкнутом пространстве. Вот тут-то и придумали умные головы некое химическое соединение, которое поглощает избыток углекислого газа из атмосферы отсека, а взамен него выделяет кислород. Как называется это чудо-вещество по научному, я не знаю, на подводном флоте его называют просто - регенерация.

Внешне регенерация выглядит как белые, рыхлые, прямоугольной формы пластины, сантиметров по тридцати длинной. Так как вещество, из которого они состоят очень агрессивно и чрезвычайно опасно в пожарном отношении, то для всеобщей безопасности пластины эти в брикетах по десять штук запаивают в герметичные цинковые банки, которые и хранятся в каждом отсеке в немалом количестве про запас. Если несколько таких пластин достать и поместить в специальную металлическую коробку, с прорезями для доступа воздуха по бокам (РДУ называется), то начнется химический процесс. Пластины нагреются и, потребляя углекислый газ, примутся выделять кислород. Через некоторое время, когда активное вещество пластин выработается, их меняют на новые. И так до тех пор, пока запасы регенерации не кончатся.

Надо сказать, что используют регенерацию только в подводном положении, по приказанию командира и строго после объявления учебной тревоги. Никто не имеет права просто так, лишь из-за того, что в отсеке стало трудно дышать, вскрыть коробку, вынуть пластины и вставить их в пазы РДУ. Как я уже говорил, вещество это чрезвычайно агрессивно. Достаточно небольшому количеству солярки, машинного масла или чего-то жирного попасть на пластину, как она тут же вспыхивает и, искрясь как бенгальский огонь, горит ослепительно белым пламенем. Попадание воды, хоть и не вызывает возгорания, но ведет к неконтролируемому выделению кислорода, что также весьма опасно.

Пожар с участием регенерации это самое страшное, что может произойти на подводной лодке. Бурно выделяя кислород, регенерация активно поддерживает горение. При роковом стечении обстоятельств, замкнутое пространство отсека в считанные секунды может превратиться в доменную печь. В этом случае от живых существ врятли останется хотя бы горстка пепла. Но это еще не все. Так как температура горения регенерации чрезвычайно высока, то в случае возникновения пожара однозначно выгорят сальники забортной арматуры, произойдет разгерметизация корпуса и в отсек неминуемо хлынет морская вода. И все, считай, приплыли! Если такая неприятность произойдет, даже SOS подать не успеешь!

Для того, что бы исключить опасность подобного развития событий, и что бы, чья-то халатность или преступная небрежность, не могли стать причиной гибели подводной лодки, вскрытие банок с регенерацией и снаряжение ей РДУ, находится под особым контролем. Как я уже говорил, перед тем как эти манипуляции производить, однозначно объявляется учебная тревога. Во всех отсеках берутся наизготовку средства пожаротушения. Пластины из банок извлекаются с величайшей осторожностью, а тот, кому доверено это делать, предварительно одевает на руки чистые, хлопчатобумажные перчатки.

С соблюдением всех вышеперечисленных предосторожностей и мы в седьмом отсеке, благополучно снарядили РДУ. Чистым и свежим как в альпийских горах воздух, конечно же, не стал, но дышать стало немного легче. Голова несколько прояснилась, и в ней даже зашевелились кое-какие отвлеченные мысли. Мечтательным взглядом, оглядевшись по сторонам, я со свойственным мне легкомыслием, принимаюсь воображать:

- Эх, почему на подводной лодке нет ни одного иллюминатора? Одним глазком бы взглянуть, что творится вокруг! Хотя, какой в этом толк, и так все ясно. Ночь, кромешная тьма. На такой глубине и днем-то ничего не увидишь! Даже в самый яркий полдень солнце пробивается под воду максимум до ста метров. Но все же интересно! Как там? Что происходит?

Воображение рисует призрачные картины. Всего в нескольких сантиметрах от меня, за прохладным железом борта, морское дно, на которое никогда не ступала нога человека. Среди песчаной пустыни редкие пучки чахлых водорослей безуспешно, из последних сил тянутся к свету. Таинственные обитатели глубины рыщут туда-сюда, занятые своими делами. Может быть, именно в эту минуту гигантский спрут опутывает щупальцами корпус нашей субмарины, или голодная рыба пила примеривается с какой стороны оттяпать бы себе кусочек посимпатичней?

И словно в подтверждение моих мыслей в корме что-то легонько царапнуло, а затем вполне отчетливо, хрустнуло и заскреблось!

- Ну вот, растравил больное воображение! Теперь всю ночь буду прислушиваться, да еще и кошмар какой приснится!

Звук в корме прекратился, но через несколько секунд повторился где-то наверху, прямо у меня над головой. Шершавый шорох, скрип и хорошо различимое сухое царапанье.

- Тьфу, ты! Точно нервы пора лечить! – бормочу я себе  под нос и прямо-таки физически, всей поверхностью тела, начинаю ощущать, как чудовищное давление сдавливает со всех сторон корпус нашего подводного дома. Почему-то сразу же у меня пропало желание думать о том, что же происходит там, снаружи. После этой мысленной вылазки за пределы прочного корпуса мне и здесь, в седьмом отсеке, кажется уже достаточно уютно.

- А что еще надо? Светло, сухо и тепло! Сейчас часов шесть сладко посплю, а утром еще и накормят!

Но тут, нарушив умиротворенный ход моих мыслей, над головой, что-то опять хрустнуло, затем сухо прошелестело, поскреблось и… обиженно пискнуло!

- Тьфу ты! Да это же крысы! – наконец-то доходит до меня.

Я стучу костяшками пальцев по трубопроводу судовой вентиляции, проходящему прямо у меня над головой и потревоженная стая, гулко прокатывается по трубе. С визгом и топотом крысы разбегается по её ответвлениям и закоулкам. Еще с минуту в разных частях отсека слышится приглушенный шелест, хруст и суетливое шебуршание. Но вот все утихло, милые домашние животные разбрелись по своим углам и видимо окончательно отошли ко сну. Тут и я успокаиваюсь. Меня уже не тревожит ни страшный спрут за бортом и ни коварная рыба-пила, ни наружное давление в одиннадцать полновесных атмосфер ни прочие абстрактные опасности. В голову, наконец-то, приходит здравая и абсолютно, своевременная мысль: так как моя койка в кают-компании, несомненно, занята кем-то из пассажиров, то остаток сегодняшней ночи мне придется провести здесь, в седьмом, поэтому давно уже пора задуматься о ночлеге. Через несколько минут, будет снята тревога, отсек наполнится обитателями и найти себе достойную лежанку станет не так то просто.

Не долго думая, я занимаю самое блатное место в седьмом – по правому борту на втором ярусе, прямо возле «Каштана», в метре от прохладных труб торпедных аппаратов.

Когда, после отбоя тревоги, в отсек ввалилась шумная ватага обитателей этих мест, я уже лежал на койке поверх одеяла и сосредоточенно пытался уснуть. Хозяин лежанки, а им оказался Вася Самокатов, наш рулевой-сигнальщик и по совместительству лидер местной шайки годков-беспредельщиков, был неприятно ошеломлен, увидев, что его место так вероломно занято. Но он не решился меня тревожить. Что-то, невнятно пробурчав, он быстро успокоился и тут же занял место на другой койке, переместив кого-то рангом пониже. Самокатов прекрасно помнил историю, произошедшую некоторое время тому назад и которая начисто отбила у него желание вступать со мной в, какие бы то ни было, пререкания и споры. А было это так…

41

Педагогическая поэма

Около года тому назад, считая от времени описываемых событий, я был совсем ещё молодым офицером, и как в такой ситуации водится, на каждом шагу мне приходилось отстаивать свой авторитет. Данная проблема неминуемо встает перед каждым офицером-выпускником, попадающим служить в подразделения, где есть личный состав. Тут теория безжалостно сталкивается с практикой. На место абстрактного личного состава о возможности встречи с которым нас заботливо предупреждали училищные преподаватели, приходят реальные матросы: жалкие, зашуганные караси, нахальные, прибуревшие годки и важные, до предела исполненные чувством собственного достоинства, дембеля.

Прибыв после первого лейтенантского отпуска в экипаж, как положено при параде и с кортиком, представившись по всей форме командиру, молодой офицер тут же с радостью узнает, что какие-то неизвестные родители уже успели доверить ему самое дорогое, что у них есть – своих сыновей. С этой минуты приходится становиться для них всем – мамой, папой, дедушкой, бабушкой, любимой учительницей, а если надо то и участковым инспектором. Хорошо если фамилии вверенных тебе бойцов окажутся вполне уставными: Иванов, Петров, Сидоров, или что-нибудь в этом роде. Ничего страшного если среди подчиненных окажется, скажем, Бармалеев, Нахалович, Кумпельбакский, или даже Цукерман, на худой конец. Несколько хуже если это будет что-нибудь вроде: Сарайбердыев, Шкандыбаев а то и вообще какой-нибудь Исраилмагилов к тому же Насралло Хабибуллаевич. Я ничего не имею против наших бывших соотечественников из солнечных, среднеазиатских республик, но считаю, что на подводный флот брать их не следовало. Единственное, что с горем пополам успевали они освоить за три года службы, это был русский язык. На изучение специальности, заведования и всего остального сложнейшего хозяйства подводной лодки – времени у них, как правило, не оставалось.

Ну, даже в такой ситуации, когда все пятнадцать союзных республик исправно поставляли на флот своих, скажем прямо, не самых лучших представителей, личный состав приходилось принимать в полном объеме и, как говорится, любить и жаловать. Любить и жаловать молодого лейтенанта, новоявленного начальника, сами они, эти представители, особо не спешили. Более того, при каждом удобном случае старались сделать какую-нибудь гадость: что-то украсть, как-то уязвить или даже подставить. Становление молодого офицера, таким образом, происходило в условиях близких к экстремальным. Надо ли говорить, что вся дальнейшая его военно-морская судьба, карьера и комфортность службы, напрямую зависели от того, как вольется он в воинский коллектив, завоюет или нет авторитет и уважение сослуживцев.

Замечу, что влиться в офицерский коллектив обычно большого труда не составляет, особенно если ты не полный идиот, не лентяй и не жлоб. Если по прибытии в экипаж ты хорошо проставился (т.е. накрыл отличный стол), а потом еще и все зачеты на самостоятельное управление заведованием своевременно сдал и наравне со всеми офицерами начал тащить лямку - вахты, дежурства, наряды, то все – ты уже свой.

С матросами, понятно, сложнее. Это абсолютно другие люди, у них совершенно иной менталитет, свои взгляды на службу и на свое место в ней. В отличие от офицеров они оказались здесь не по доброй воле. За свою нелегкую жизнь на подводной лодке они не имеют ни денег, ни льгот, никаких других реальных благ. Они просто отдают Родине какой-то абстрактный, лично им не известный, долг. И естественно, в большинстве случаев, делают это нехотя, спустя рукава, единственно ради того, что бы от них отвязались.

В описываемые времена поздней Горбачевской вольницы и махрового, на государственном уровне провозглашенного пацифизма, ситуация обострилась невероятно. Для поддержания на необходимой высоте дисциплины и, следовательно, боеготовности флота, у офицеров практически не оставалось продуктивных средств воздействия на подчиненный им личный состав. Этого вопроса я уже вскользь касался в одной из начальных глав. Представления о высоком долге, о необходимости защиты Родины, о почетности этой обязанности были полностью дискредитированы. Бесполезно было апеллировать к таким понятиям как сознательность, ответственность, патриотизм. Неожиданно все перевернулось с ног на голову. Недавние враги – стали лучшими друзьями. Ценности, до сей поры, казавшиеся незыблемыми и вечными, вдруг перестали котироваться совсем. Все вокруг стало зыбко, лживо и насквозь пропитано цинизмом. В этих условиях, для поддержания в экипаже на должном уровне дисциплины, от офицера требовалось только одно – иметь у матросов непререкаемый авторитет. Как завоевать его, каждый решал сам. Кто-то с головой кидался в грех панибратства. Кто-то, ломая копья, пер вперед ни на миллиметр, не отступая от Устава. Пришлось и мне выбирать свой путь.

Первый вариант я отмел сразу же, решительно и бесповоротно. Пример Макса, нашего начальника РТС (радио-технической службы), не вдохновил меня совсем. Будучи по характеру человеком добрым и мягким, Макс не сумел жестко и решительно дистанцироваться от моряков. Более того, он не смог придумать ничего лучшего, кроме как, знакомясь с подчиненными, поздороваться с каждым матросом за руку и представиться просто и без прикрас – «Максим». Этим он подписал себе приговор. Не смертный, разумеется, но достаточно суровый. Моментом, раскусив все слабости молодого офицера, бойцы принялись грамотно манипулировать им в угоду себе. Иначе как «Макс» никто из матросов его уже не называл, понятно, что и обращались демонстративно на «ты». Надо ли говорить, что потребовать и приказать Макс ничего уже не мог, а мог только смиренно просить. При этом он совершенно не был уверен, что его просьба когда-нибудь окажется выполнена.

Я выбрал второй путь. Хоть и был он тернистым и трудным, но в итоге принес совершенно иные результаты. Случилось так, что буквально с первых часов пребывания на подводной лодке мне пришлось ощутить на себе явно недружелюбное отношение со стороны матросов. Неприкрытая враждебность личного состава, как потом обнаружилось, была вызвана несколькими причинами. Одна из них и основная состояла в том, что мой предшественник, лейтенант Лупов, попав в свое время по недоразумению на подводную лодку, особенно здесь не напрягался. Бойцы хоть и не называли его по имени и демонстративно не тыкали как Максу, но в остальном, положения их были весьма схожи. Прослужив, на таком зыбком положении, командиром торпедной группы чуть больше года, Лупов, имея неплохие связи в управлении кадров флота, благополучно перевелся на береговую должность и постарался, как страшный сон, забыть все, что было связано с подводной лодкой. И все было бы хорошо, если б не одно «но». За время его такого, так сказать, руководства, обитатели седьмого отсека успели основательно привыкнуть к нетребовательности своего начальника, к его вечно расслабленному состоянию, наплевательскому отношению ко всему и вся, и такое положение дел их вполне устраивало.

Именно поэтому, в представлении годков и дембелей, являющих собой вторую, хоть и неофициальную, но вполне реальную власть в экипаже, молодой лейтенант, прослуживший на подводной лодке «без году неделя», не должен был делать резких движений, качать права и все такое. По их мнению, такому пока еще полу-офицеру, следует молчаливо принять неписаные правила жизни замкнутого коллектива, тот, заведенный иерархами седьмого отсека, порядок, сложившийся задолго до его появления на корабле. Одним словом, мне отводилась незавидная роль статиста, согласно которой я должен был со стороны наблюдать, как шайка годков-головорезов на каждом шагу нарушает корабельный распорядок и технические регламенты. Как эта банда шпыняет и терроризирует беспомощных карасей и молить Бога, что бы мне самому при случае не досталось.

В этой обстановке неприкрытой враждебности, когда круглосуточно и непрерывно, каждый твой шаг находится под прицелом десятков внимательных глаз, когда, в случае чего, любой промах тут же будет тщательно проанализирован, с извлечением соответствующих выводов, приходилось постоянно быть, что называется, начеку. Но этого мало. Так как моей целью являлось, не просто соблюсти паритет по принципу – «моя хата с краю», а взять под контроль это отбившееся от рук стадо, то необходимо было настраиваться на жесткую и непримиримую борьбу.

Не будучи профессиональным психологом, я подсознательно почувствовал как надо правильно себя вести. Я понимал, что в сложившейся  ситуации, любая оплошность или незнание чего-либо, по специальности или по устройству корабля, рано или поздно, будут мне глумливо предъявлены, а любое нарушение, допущенное лично мной, сознательно или нет, однозначно будет воспринято бойцами как сигнал – «можете нарушать сами». Чтобы не дать моим недругам ни единого повода для подобного торжества мне пришлось загодя лишить их любого шанса ткнуть меня, при случае, носом. Для этого необходимо было во всем стать лучше их, ибо лишь тот имеет право требовать по полной программе, кто сам  во всем соответствует тому, что собирается требовать.

Как следует из практики, обширные знания, приобретенные лейтенантом, за пять лет обучения в Военно-Морском Училище, на флоте могут пригодиться только в двух случаях. Первый, это когда возникает необходимость провести политзанятия, второй – когда, изогнув интегралом кусок проволоки, приходится выковыривать из шхер куски ветоши и прочей дряни. Настоящие знания, которые действительно жизненно необходимы и с которыми офицеру приходится нести нелегкую морскую службу, приобретаются непосредственно на корабле. Откровенно скажу, что приобрести их мне оказалось не так то сложно. Командир помог и позаботился. Он запретил мне сход на берег до тех пор, пока не сдам ему лично все зачеты по устройству подводной лодки. А так как мы находились в заводе то одного месяца, который я безвылазно провел в прочном корпусе, мне вполне хватило, для того, что бы собственными руками прощупал ее всю буквально до винтика, и на пузе пролезть туда, куда, возможно, с самой постройки не ступала нога человека.

В течение этого времени я достал механика просьбами рассказать и показать, что и как устроено. Я выучил наизусть все инструкции, все правила, все статьи Корабельного Устава и все технические руководства, которые должны были знать я и мои подчиненные. В итоге, мной были основательно освоены все матросские специальности, существующие на корабле. Я собственноручно мог запустить дизеля и заменить любого моториста, самостоятельно откачать воду из отсеков и выполнить любые действия трюмного машиниста, произвести необходимые электрические переключения и замеры, а при необходимости, в одиночку действовать за весь экипаж.

Таким образом, я стал лучшим мотористом, лучшим трюмным, лучшим электриком и естественно, лучшим торпедистом. Понятно, что, совершив этот «подвиг», я и чувствовать себя, стал гораздо увереннее. Обвинения в некомпетентности мне уже не грозили. Более того, к этому времени я имел уже определённый, заработанный «кровью и потом», авторитет. Монотонная, ежедневная работа по отвоёвыванию жизненного пространства принесла свои плоды. Кто-то из «годков» стал меня уже побаиваться, кто-то был мне обязан, кто-то попросту, предпочитал не связываться, решив очевидно, отложить выяснение отношений на потом. Подготовив себя, таким образом, морально к окончательному захвату власти я ждал лишь повода, что бы схлестнуться в жаркой схватке с этой забуревшей шайкой и наконец-то показать всем, кто в доме хозяин. Ждать пришлось не долго, случай представился месяца через полтора, когда подводная лодка уже вышла из ремонта. 

За очередное прегрешение – бойцы в самоволке нажрались и попались в городе патрулю, а перед этим еще и две карасей, получив по мордам, в бега подались, комбриг объявил нам оргпериод и сослал, как это практикуется, в море на якорь. Логика здесь простая: не можете на берегу удержать в узде своё стадо, воспитывайте его вдали от берега, когда ничего не мешает и не отвлекает. Боритесь там, хоть круглосуточно, с пьянством, дедовщиной и прочими безобразиями. В свободное же время, крепите воинскую дисциплину, изучайте инструкции, скоблите и драйте подводную лодку и повышайте, таким образом, ее боеготовность.

Делать нечего, приказ есть приказ, загрузились со всем скарбом на лодку, проверили, что никого не забыли, смотали швартовы и потихоньку отчалили. Кое-как растолкав льдины, отошли задним ходом от пирса и привязались к бочке, метрах в трёхстах от берега.

С самого начала дело пошло не совсем гладко. Когда швартовались к бочке, боцман, что бы принять конец, ловко на неё запрыгнул, но поскользнулся на обледенелом железе и, выписывая конвульсивные пируэты, пытаясь задержаться, упал в ледяную воду. Тонуть он сразу не стал, так как был в полной зимней экипировке – в непромокаемых, дутых штанах, кожаной куртке-канадке, шапке-ушанке и в прорезиненных валенках. Быстро промокнуть, критически отяжелеть и пойти ко дну в таком одеянии не так-то просто. Боцмана подстерегала другая опасность - оказавшись в узкой щели между бочкой и массивным корпусом подводной лодки, по инерции продолжавшей двигаться на него, он должен был быть неминуемо раздавлен. Видя такое дело, боцман изо всех сил заколотил по ледяному крошеву руками и ногами, безуспешно пытаясь выскользнуть из суживающейся щели. Неизвестно, чем бы это дело закончилось, но тут живо отреагировал мостик. Словно летающая тарелка завертелось и рванулось вниз красно-белое кольцо спасательного круга. Метнувший его, видимо, успел хорошо прицелиться. Круг попал боцману прямо в голову! Что-то звучно треснуло, и не сразу было понятно, что это – голова или круг. Впрочем, полная ясность наступила тут же. Отскочив от головы, спасательный круг развалился пополам, плюхнулся в воду и тут же… утонул. Обращаю внимание моего уважаемого читателя, что утонул, не боцман, чего, как бы, и следовало ожидать, а именно спасательный круг! Боцман, как ни странно, остался на плаву, но перестал двигаться.

Все оцепенели. В эти секунды не потеряли самообладания лишь: я – командир швартовой партии, находящийся на палубе и, понятное дело, сам командир. Чтобы не раздавить бездыханное тело боцмана в лепешку, командир громко крикнул вниз: «Полный назад!» и ещё что-то добавил, не очень печатное, для быстроты исполнения, разумеется. Я же схватил багор, вонзил крюк в боцмана и, подцепив последнего за канадку, быстро подтянул его к борту. Тут подбежали еще люди, стали мне помогать и через несколько секунд мокрого боцмана вытянули на палубу. Когда, с чемоданчиком в руке, появился доктор Сёма, боцман уже пришел в себя, требовал для «сугреву» стакан спирта и почём зря крыл кого-то последними словами. И кого бы вы подумали? Правильно, меня! Я провинился тем, что порвал багром его парадно-выгребную канадку. Похоже, что расстроен он был сейчас только этим.

Переволновавшись за боцмана и дождавшись такого, в общем-то, благоприятного завершения инцидента, некоторые из моих любознательных читателей могут, наконец-то, задаться вопросом: – А почему, собственно, утонул спасательный круг, а не боцман? Поначалу и меня заинтересовал этот вопрос. Он совершенно прояснился лишь только я взял в руки второй, он же и последний, оставшийся у нас на борту спасательный круг. Из чего он был сделан, я так и не докопался, так как под многолетними наслоениями краски материал данного изделия не просматривался совершенно, но со всей определенность могу сказать, что не из чугуна. Почему я так в этом уверен? -  спросите Вы. Судите сами. Хоть вес данного спасательного средства и не сильно отличался от подобного же, будь он сделан из чистейшего чугуния, но попади такой спасательный круг боцману в голову, разве он с первого раза раскололся бы пополам? Именно на этом и зиждется моя уверенность, что сделан он был из чего-то другого.

Ну, вот я опять отвлёкся от основной темы сегодняшнего повествования, а, между тем, жизнь на подводной лодке продолжается своим чередом. Банда непуганых годков всё ещё не подозревает, какой малоприятный сюрприз приготовила им судьба в виде неказистого, но не по годам наглого и деятельного лейтенанта. В моём присутствии они ведут себя вполне прилично. По тревоге в седьмом отсеке без напоминания делают всё, что положено. Нареканий почти нет. Правда караси летают по среднему проходу туда сюда, - «Сделай то, принеси это!», но никто их не бьёт, не калечит и не заставляет делать что-нибудь из рук вон выходящее. Таким образом, внешне всё выглядит вполне благопристойно – все при делах, всё тихо и культурно. Ко мне обращаются, подчёркнуто вежливо, несколько, даже церемонно, но за этим сквозит плохо скрываемая ирония – «мы то, мол, знаем кто в доме хозяин!». «Ну, знайте, знайте!» – мысленно посмеиваюсь я, и веду себя, как будто ничего не замечаю.

Вот двое авторитетных годков завели непринуждённый разговор. Один красочно живописует другому, как на гражданке мочил кадетов (это они так офицеров называют). Другой тут же подхватывает тему и вспоминает как в прошлом году «полчаса мочился в центральном посту с помощником». К разговору присоединяется ещё несколько человек и тема у всех одна – как задолбали офицеры и как их надо «мочить». Я прекрасно понимаю, кому адресован этот посыл. Говорят хоть и между собой, но так, что бы я мог хорошо их слышать.

Вот раздаётся деланно хриплый, под Высоцкого, голос Самокатова, признанного «пахана» седьмого отсека и по совместительству, моего торпедиста. Надо сказать, что кличка его - Вася Камаз, вполне соответствовала образу. Чем-то неуловимым: грубыми чертами лица, габаритами, сверкающей фиксой во рту, манерой шумно передвигаться, кряжистостью и коренастостью, а так же своей неподражаемой стоеросовой прямолинейностью Самокатов сильно напоминал, сей достойный автомобиль.

Вася начал просто и без прикрас:

- А я вот на гражданке, один, трех кадетов вырубил!

- Да ты чо! Это ты как? - все с уважением посмотрели на Самокатова, одобрительно закивали головами и приготовились внимательно слушать. Бросив косой взгляд в мою сторону, Камаз прикинул, насколько хорошо мне будет слышен его рассказ. Прибавив, на всякий случай, на полтона громкости, он заговорил подчеркнуто развязно, растягивая и коверкая слова. По его мнению, именно так должны были говорить авторитетные уголовники.   

- Ну чо? Иду я, значит, со своей телкой по пришпекту. Навстречу трое. Суки! Думал люди, смотрю, бля-ааа… - кадеты. Один, сучара, на мою чувиху пялится. Я ему – Ты чо сука пялишься? А он, сука, лыбится! Ну, ты, бля, прикинь?! Я им – Шааа!!! Они ноль внимания! Я – Бац! Бац! Двое лежат. Третий на меня...  Ну ты прикинь! Урод! Я ему бац, в рыло! Тоже вырубился! - Вася бросает на меня красноречивый взгляд. Все вокруг глядят на него с подобострастным обожанием.

- Я если чо – второй раз не бью! С одного удара вырубаю! Меня лучше не трогать! Я этого не люблю! – входит в раж Самокатов. – Если ко мне хорошо и я тоже! Если по-другому - сразу в рыло! Я такой! У меня удар – тонна! Да я если чо…

Видимо для закрепления произведенного на слушателей эффекта, Вася встаёт и, как заправский боксер, начинает ожесточённо боксировать с тенью. Нанося воображаемому противнику сокрушительные удары, он то и дело восклицает:

- Ха! Ша! На! Хрясь! 

Возможно, этим он рассчитывал, окончательно меня деморализовать и привести в душевный трепет. Но усилия его оказались напрасными. Не обращая ни малейшего внимание на Васины телодвижения, я встаю и, двигаясь по среднему проходу мимо, слегка его отстраняю.

- Самокатов! Ты что это тут размахался? Ну-ка подвинься, пройти надо!

Озадаченный ли таким игнорированием или просто перестаравшись, Самокатов сбивается с такта и со всего маху бьет кулаком по ребристой боковине железной  койки. Раздается характерный костяной звук да такой звонкий, что мне самому становится больно.

- Её-ёё!! П-шшш… П-ссс… Ууу –ххх… - шумно начал надуваться и сдуваться Камаз. Судорожно схватившись за запястье отбитой кисти здоровой рукой он в течение ещё нескольких минут издавал некие странные, звуки, целиком состоящие шипящих. Он то приседал, то вставал, то сгибался пополам, то выпрямлялся. По всему было видно, что ему действительно больно. В конце концов, Вася, обессиленный сел на койку, ещё несколько раз шумно выдохнул и принялся осматривать свой содранный до мяса и уже основательно припухший кулак. Слава Богу, кость оказалась цела, но тыльная сторона ладони была глубоко поранена. Видимо не врал Самокатов, нахваливая свой коронный удар. Достав аптечку, я наложил ему на рану стерильный тампон и отправил во второй отсек, к доктору. При этом я уверил Самокатова, что в данном случае, Ломов, скорее всего, не станет использовать своё универсальное средство.

Позволю себе выделить еще несколько строк, для характеристики столь замечательной человеческой особи коей являлся Самокатов. Не знаю, удалось ли в своё время Васе хлебнуть тюремной баланды, но внешне он изо всех сил старался соответствовать избранному для себя образу. На плечах и на груди его синели, тесня друг друга, какие-то немыслимые татуировки. Наряду, с адмиралтейским якорем, обвитым огрызком цепи и подводной лодкой на фоне восходящего, похожего на чью-то небритую физиономию солнца, что ещё как-то можно было объяснить, там находилось и нечто совершенно не понятное. Кособокая Русалка, с непомерно развитыми грудями протягивающая руки к черепу с лавровым венком на макушке, оскаленная пасть тигра, голова сфинкса, усеченная пирамида, «всевидящее око» и еще  какие-то каббалистические знаки. Была там даже американская «Статуя свободы», почти в натуральную величину.

Всё это убранство придавало Самокатову необыкновенную самоуверенность и давало право считать себя едва ли не наместником Дона Корлеоне в нашем экипаже. Пытаясь соответствовать избранному статусу, он день и ночь ломал комедию, стараясь во всем походить то ли на американских гангстеров, то ли на родных наших урок. Для этого он хитро щурил глаза, презрительно кривил губы, говорил  сиплым, придушенным голосом, и, где надо и не надо, вставляя старательно заученные лагерные обороты. Любимым его занятием было тиранить молодых и всех тех, кого не боялся, а так же сочинять про себя легенды. В основном это были рассказы про то, как он кого-то «с одного удара вырубил». С чего бы и на какую тему не начинался его рассказ, он прогнозировано заканчивался этим. Таков был Вася Камаз. С первого взгляда можно было подумать, что ублюдок это конченый, но как потом выяснилось, человеком он оказался, в общем-то, неплохим.

Вечером, после ужина, всех офицеров корабля собрал в кают-компании командир. Настроение у меня было немного подавленное. И не, потому что боцман на меня смертельно обиделся, не из-за выкрутасов Самокатова и даже  не из-за утонувшего спасательного круга, а главным образом, потому что до Нового года оставалась ровно неделя и было совсем немного шансов встретить его в человеческих условиях, дома. Подобные опасения разделяли, и все остальные офицеры корабля, поэтому их душевное состояние мало чем отличалось от моего. Невозмутимым оставался лишь командир. Особо спешить ему было некуда – на берегу холостяцкая общага, все личные вещи тут же, под боком – в каюте. На полке шеренга непрочитанных книг, под диваном непочатая канистра спирта. Что ещё интеллигентному человеку для счастья надо?

Месяц назад командир развёлся с женой, и как благородный человек, оставил ей и двум своим дочерям двухкомнатную квартиру. Причины развода досконально никому не были известны, но прошла информация, что, некоторое время тому назад, до жены, наконец-то, дошли слухи о его  романтических похождениях. Был небольшой междусобойчик, с выносом чемоданов. Недели две командир провел на корабле, но потом, вроде бы, всё устаканилось. За это время было вымолено прощение, и чемоданы вновь переместились на свое законное место. Возможно, что и до сих пор существовала бы эта крепкая советская семья, если бы не одно обстоятельство. В отместку, или просто так оно получилась, но жена устроила командиру неприятный сюрприз.

Придя, как-то не вовремя домой (целую неделю ещё в море должен был находиться), он застал свою супругу в койке, и при том не одну, а в обществе совершенно ему неизвестного гражданина. Банальная, в общем-то, ситуация! Каждый день на необъятных просторах нашей Родины случаются сотни подобных происшествий. При этом все обманутые мужья поступают, с небольшими вариациями, до безобразия однообразно и примитивно. Кто-то буянит, бьёт по физиономии ни в чём не повинного гражданина, который, виноват-то, по сути, только в том, что, как и любой нормальный мужик, просто не смог отказать женщине. Кто-то в дополнение к этому до полусмерти молотит ещё и жену. В итоге – море крови, слёз, соплей и прежде срока расшатанные нервы.

Очутившись в подобной незавидной для мужчины роли, наш командир поступил хладнокровно и на редкость благоразумно. Будучи человеком крутого нрава и недюжинной физической силы, он даже пальцем никого не тронул. Да, что там «не тронул» - грубого слова никому не сказал! Возможно, к тому времени жена, и семейная жизнь с ней настолько ему опостылели, что случившееся он воспринял как подарок судьбы, как шанс для разрыва давно тяготивших его отношений. А может быть, он просто трезво рассудил и всё взвесил, на что, конечно, в подобной ситуации способен далеко не каждый обманутый муж. Может быть, и жена ему была дорога, и душе было невыносимо больно, но он вовремя сообразил, что если начнёт всё крушить и даст волю кулакам, то до утра вряд ли успокоится и дело может кончиться смертоубийством.

Ни слова не говоря, командир хлопнул дверью и ушёл в чёрную ночь.

Придя на лодку, он закрылся в каюте и не выходил оттуда трое суток. Когда кончился спирт, он помылся, побрился, надухарился одеколоном и, не откладывая дела в долгий ящик, пошел подавать на развод. Дома командир больше не появился и жену ни разу не видел. За чемоданом и книгами послал замполита.

Такие вот, мало приятные обстоятельства и явились причиной того, что командиру нашему некуда было спешить под Новый год и то, где и с кем встречать этот самый домашний праздник, не представлялось уже особенно важным.

Дождавшись, когда прибывшие офицеры компактно разместятся в кают-компании, командир обратился к нам с небольшой речью. Привожу её сокращённый вариант, по возможности адаптированный для восприятия наиболее интеллигентной частью моих читателей.

Начал командир с несколько неожиданного вопроса:

- Вы, товарищи офицеры, каким местом думаете?

- Как вы докатились до такой жизни? – продолжил он, после небольшой паузы.

Подождав ещё немного и не получив никакого ответа, он вновь обратился к притихшей аудитории:

- Если бы вы думали головой, товарищи офицеры, до вас бы уже давно дошло, почему мы здесь оказались и что сейчас надо делать. Ты вот, штурман, что об этом можешь сказать? Почему твои люди водку жрут и в самоволки шляются?  - штурман делает глубокий вздох и неопределенно разводит руками.

- А ты мех, что голову повесил? Где твои Костылёв и Колбасев? Что это они ни с того ни с сего вдруг в бега решили податься?

Вновь не дождавшись ответа, командир продолжает спокойно и рассудительно:

- Вот и я говорю, товарищи офицеры, что личный состав надо воспитывать. В узде его надо держать, пока он окончательно вам на шею не сел и ноги не свесил! Полгода в заводе, понятное дело, - расслабились, забурели. Теперь всё! Гайки будем закручивать. Одним словом пора брать коня за рога. Вот и командование  навстречу нам пошло, сами видите. Условия для работы создает, чтобы ничего не мешало…

Тут не помню кто, кажется Макс, задал командиру, единственно волнующий его, и вроде бы совершенно невинный вопрос:

- Товарищ командир, а когда нас к пирсу поставят? -  и тут же об этом пожалел.

Командир недоуменно на него посмотрел, обвел присутствующих холодным, тяжелым взглядом, и словно не было никакого вопроса, резко и жёстко заговорил:

- Драть надо их, разлюбезный ваш личный состав, день и ночь, дральника своего не жалея! В ежовых рукавицах трепыхаться они у вас должны! От одной мысли о вас, от страха, в руках ваших заботливых обделываться! Двадцать четыре часа под присмотром, ни секунды свободной! Вот, чем вы должны заниматься товарищи офицеры. А смотреть на меня бараньими глазами и доставать дебильными вопросами – «сколько мы тут простоим?» и «когда нас к пирсу поставят?» не надо. Не поможет! То, что мы сейчас здесь находимся, целиком заслуга ваших оболтусов. Если вас не задолбало, что из-за каких-то уродов нас дрючат как пионеров, то с меня довольно. Или вы заебёте их насмерть или я заебу вас! Третьего не дано! Советую принять это к сведению товарищи офицеры.

Командир на несколько секунд умолк, вновь оглядел присутствующих пристальным, но уже чуть ироничным взглядом, достал из нагрудного кармана кителя записную книжку, полистал её, сделал какую-то запись, криво ухмыльнулся, отложил книжку в сторону и уже спокойно, буднично и деловито продолжил:

- С сегодняшнего дня и начнём. Командирам боевых частей через тридцать минут предоставить планы мероприятий по проведению организационного периода в своих подразделениях, пока на неделю, а там посмотрим. Старшему помощнику – планы общекорабельных работ и учений. Предупреждаю! Сделать надо так, что бы от подъёма и до отбоя у личного состава не было ни одной свободной минуты. Иначе встречу Нового года вдали от дома я вам гарантирую! Старпома назначу дедом морозом, замполита – снегурочкой, будете здесь, со своим разлюбезным личным составом, хороводы водить.

- Товарищ командир! А на ночь учения надо расписывать? – горя желанием приступить к делу по полной программе и немедленно, поинтересовался старпом.

- Нет! Ночь пока оставим для отдыха, но днём так надо всех измотать, что бы на всякую дурь, сил не оставалось. И запомните, товарищи офицеры на будущее - что бы у матросов не возникало дурных мыслей: молодых, там,  подрочить, морды друг другу набить, еще как-нибудь поразвлечься – они должны быть постоянно заняты! Пусть лучше пайолы зубной щеткой до блеска начищают, устав от корки до корки наизусть учат, чем без толку будут шляться.

Тут командир обратился персонально ко мне:

- А ты минер давай в седьмой перебирайся. Командир отсека, нечего тебе в кают-компании прохлаждаться. Занимай лучшую койку, бери эту свору за горло, и чтобы - круглосуточно всё под контролем.  Если возникнут проблемы, сразу ко мне!

На этом экстренное совещание у командира закончилось. Офицеры разбрелись по своим норам сочинять планы мероприятий один страшнее другого. На мою долю, таким образом, выпала самая ответственная задача.  Седьмой отсек, как я уже говорил, на подводных лодках нашего типа, был жилой. В нем отсутствовали сколь-нибудь значительные и габаритные механизмы, поэтому на ночь собиралась большая часть личного состава корабля. Там-то и предстояло мне обосноваться и жить в самой гуще народа безвылазно.

42

                                           Битва за койку

Должен заметить, что против народа я ничего не имею. Кому-то может показаться, что я, как профессор Преображенский из «Собачьего сердца», не люблю пролетариат, в данном случае матросов, но это не совсем так. Вернее так, но не совсем. Я всегда готов разделить с народом «и стол и кров», а если надо, то и «тяжести и лишения». Ничего страшного в этом нет. Даже наоборот. С чисто практической точки зрения в седьмом отсеке жить гораздо комфортнее, чем в кают-компании, хотя бы, потому что теплее. Но если говорить откровенно, то матросов я действительно не люблю, вернее не любил. Зато полюбил сейчас, после десяти лет нахождения в запасе. Особенно нравится мне смотреть на них по телевизору и наблюдать издалека, как стройными рядами, печатая шаг, маршируют они мимо трибун во время всенародных праздников. Если же матрос находится рядом, то я его, в общем-то, тоже люблю, но как говорил классик - странною любовью, только тогда, когда матрос спит, либо когда молчит и занят делом. И не надо меня за это осуждать, тут я совершенно не виноват. Жизнь сделала меня таким черствым и разборчивым в проявлениях чувств. И если вы дочитаете эту книгу до конца, то вам станет вполне понятна первопричина такого не совсем, скажем, традиционного отношения.

В оправдание себе должен заявить, что мой негатив распространяется далеко не на всех военнослужащих срочной службы прошедших, в своё время, через армейское и флотское горнило, а только на ту, става Богу не самую большую их часть имя которым: разгильдяи, лодыри, маменькины сыночки и прочие недоделанные дегенераты. Как я уже сказал, лихие времена горбачевской вольницы и ельцинского безвластия подняли на поверхность и разбудили в людях не самые лучшие качества присущие нашему народу. Армия и Флот у нас, как известно, плоть от плоти народной, поэтому вполне естественно, что часть этой накипи хлынула и туда. Так вот, мое негативное отношение распространяется только на эту часть: на ленивых, тупых, беспомощных и безответственных матросов, коих у нас в экипаже было, если и не подавляющее, но все же меньшинство.

Я абсолютно уверен, что в составе нынешнего Российского ВМФ таких моряков нет и служить на Флот сейчас идут исключительно смышлёные и ответственные парни. Каждому такому матросу я готов крепко пожать руку, и после окончания службы тут же всех наградить орденом «За заслуги перед Отечеством», если бы, конечно, это было в моей компетенции. А маменькины сынки, больные, ленивые и прочие никчемные хитрецы покупают за родительские деньги справки и остаются на гражданке бить баклуши и пить по подъездам пиво. Но они сами себя наказывают. Не получив того бесценного жизненного опыта, который может дать только военная служба они частенько пасуют перед трудностями и в результате оказываются не у дел.

Но вернемся к прерванному повествованию. Как и следовало ожидать народу седьмого отсека, в лице сплочённого ядра его лидеров, идея командира водворить меня к ним на постоянное местожительства, пришлась явно не по душе. Да оно и понятно. У них там свой изолированный мирок. Свои «паханы» и «авторитеты», свои «шестёрки» и «опущенные»: тюремная камера в чистом виде со всеми её неписаными законами. Поэтому реакцию общественности на моё неожиданное водворение не трудно было предугадать. Стоит ли говорить, что она была крайне негативной. Ещё бы! Хоть и лейтенант, но всё же офицер и начальник! Кому понравится если он будет круглосуточно рядом? При нём не разгуляешься, не заставишь «карася» робу или носки себе постирать и кричать перед сном, сколько дней осталось до приказа. Не устроишь захватывающих состязаний по отжиманию в упоре лёжа, когда годки соревнуются, чей «карась» окажется выносливей. Даже в ухо от души не заедешь проигравшему, на которого сделал ставку. Чем теперь на досуге заняться? Какие развлечения придумывать? Тоска зелёная!

Таким образом, как мы это можем видеть, весть о моём переселении в седьмой отсек, не вызвала у господ старослужащих большой радости. Более того, она привела их в состояние глубокого уныния, и даже паники. Вполне естественным, поэтому, оказалось их желание любыми способами от меня избавиться. Не бойтесь уважаемые читатели, хоть и были это отъявленные головорезы, но идея отпилить мне ночью голову, и заявить потом, что я сам это сделал, слава Богу, у них не возникла. Эти негодяи придумали нечто другое. Разработанный ими план был не такой кровожадный, но достаточно коварный, изощрённый и, надо отдать им должное, довольно таки остроумный.

Между тем, не подозревая, что в отношении меня вынашиваются коварные замыслы, и наивно надеясь на радушный приём, я направился в седьмой, прихватив кое-какое своё барахлишко. Моё появление вызвало среди обитателей отсека всплеск суетливой активности. Не успел я притворить за собой кругляшку двери, как все койки расположенные в три яруса вдоль узкого прохода оказались занятыми. Оставалась свободной одна, нижняя, застеленная вытертым, грязно-зелёного цвета одеялом и с асфальтово-серой подушкой брошенной поверх него.

Я сел, от души радуясь, что так просто, без скандала и «кровопролития» завладел персональной лежанкой. Не откладывая дела в «долгий ящик» я принялся заменять не совсем чистое, постельное белье на новое и пока ещё белое. В идеале следовало бы поменять и матрац, до того он был грязный и засаленный, но, к сожалению, у меня при себе не оказалось запасного. В предчувствии долгожданного отдыха и от осознания столь трогательной заботы обо мне со стороны личного состава, моё суровое лицо строгого начальника, подобрело, сам я расслабился, и даже начал напевать под нос. Песня эта была – знаменитый «Варяг», и начиналась она словами, знакомыми каждому военному моряку: «Наверх вы товарищи все по местам…». Возможно, такую подробность можно было и опустить, но события предстоящей ночи, сделали эти строки весьма актуальными для меня и большинства обитателей седьмого отсека.

Пока же, занимаясь обустройством на новом месте, я думал только о хорошем. О том, как растянусь сейчас во всю длину шконки, как сладко и безмятежно буду на ней спать аж до самого утра. И я мог с полным основанием на это надеяться, потому, как помнил, что командир запретил старпому проводить ночные учения.

Но не тут-то было! Откуда ни возьмись, объявился хозяин облюбованной мной кровати. Кто это был? А кто бы вы подумали? Грозный Вася - Камаз - Самокатов? Никак нет, не угадали! Им оказался самый зачуханный  и забитый «карась» нашего экипажа - Витя  Парнягин.

На флот Витя попал в результате чудовищной врачебной ошибки. Он был, как говорится, не от мира сего: до призыва обучался на философском факультете Уральского Государственного Университета и вдобавок страдал энурезом. О том, какие унижения и издевательства приходилось бедняге испытывать на службе, одному Богу было известно. Хотя к тому времени, усилиями доктора Сёмы, уже практически решился вопрос о его скорейшем комиссовании и отправке на гражданку, но приказ пока ещё не был подписан, Парнягин оставался в экипаже и продолжал терпеливо переносить все «прелести» своёго униженного положения. Его-то, бессловесного и забитого, «годки» решили сделать орудием в борьбе со мной и принудили стать тупым исполнителем их воли. Понятно, будь эта койка действительно Парнягина, я бы и сам, ни за какие коврижки на нее не лег.

Вот такой-то жалкий хозяин и возник передо мной, когда я уже собирался ложиться спать! С отчаянностью обреченного он кинулся защищать «свою» койку. В исступлении бедняга хватался за одеяло, рвал из моих рук подушку. Казалось, он готов был умереть смертью храбрых, но не уступить ни пяди вверенного ему пространства. В его глазах полных слёз и отчаяния читалась такая боль, такая мольба ко мне – «уступи!» - что я невольно опешил. Годки возлежали на своих местах и с интересом наблюдали за происходящим. Они были явно довольны, как пылко и самозабвенно Парнягин реализовывал их хитроумный план. 

Но вот бедняга упал на кровать, вцепился в неё что есть мочи и затих, судорожно всхлипывая. В страхе, зажмурившись, он ожидал, когда я начну стаскивать его за ноги или бить. Конечно же, я не стал делать ни того, ни другого. Мне уже стало предельно ясно, какая роль в этом спектакле ему была уготована. Хитроумный план организаторов шоу успешно реализовывался. Кровать была отвоёвана, а мне оставалось только раскланяться и по возможности с достоинством уйти.

Я стоял посередине отсека растерянный, под издевательскими взглядами десятков глаз и напряжённо соображал - что же предпринять? Находись передо мной не забитый «карась», а оборзевший «дембель» или «годок», долго думать бы не пришлось, но как повести себя в сложившейся ситуации я не знал. Стремительно бежали секунды, меня бросало то в жар, то в холод. От того, что я сейчас предприму, зависело моё положение в этом преступном сообществе на всю оставшуюся жизнь. Просто развернуться и уйти - уже было нельзя. Поступив так, я проявлю недопустимую слабость - публично признаю поражение. Получив такой подарок, мои противники не успокоятся. Очень скоро последуют новые провокации и попытки подорвать мой авторитет.

Есть такое выражение - «Солдат ребёнка не обидит». Так же и любой нормальный офицер никогда не обидит и не притеснит жалкого «карася». Наоборот, первые полгода офицерам приходится, чуть ли не за ручку водить молодое пополнение, старательно оберегая его от тесных контактов со старослужащими. Именно поэтому, разрабатывая свой коварный план наши доморощенные «авторитеты» и были абсолютно уверены в том, что не смогу я обидеть карася, согнав его с персональной койки, то есть своими руками явить им пример махровой дедовщины.

Хоть и был я тогда молодой и не опытный, но какое-то третье чувство подсказало мне, что надо делать. Видя как быстро подавляет старпом ростки недопустимого в воинском коллективе свободомыслия, как мастерски закрывает он рот самым отъявленным горлопаном, я кое-чему успел у него научиться. В ситуации, когда приходится в одиночку противостоять организованной толпе, самое главное - решительно и быстро вывести из строя её главаря, деморализовать его, а лучше дискредитировать. Поэтому, заканчивая судорожные свои размышления о том, что же делать и как поступить, я принял единственно верное решение - наехать на главного режиссера и художественного руководителя устроенного здесь спектакля, непосредственно на самого Камаза - Самокатовича. 

В притихшей атмосфере отсека явно чувствовалось приближение грозы. В угрюмом молчании, под прицелом двух десятков заинтересованных глаз, я направился в тот угол, где в окружении прихлебателей заседал Камаз. Демонстративно не замечая меня, он продолжал рассказывать о своих подвигах. Я прервал его в самый ответственный момент, на излюбленнейшей фразе:

- И тут я ему бац в рыло!!!

Не громко, но по возможности решительно и твёрдо я объявил, что с сегодняшнего дня жить буду в седьмом отсеке, что спать буду на его, Самокатова койке, что сейчас уйду, но через пять минут вернусь, и она должна быть абсолютно свободной от него и прочей дряни.

Такая постановка вопроса, казалось, Самокатова не сильно смутила. Он криво ухмыльнулся, и нагло глядя мне в глаза, принялся объяснять, что свободных мест нет, и не предвидится, что у офицеров во втором отсеке есть своя четырёхместная каюта и даже целая кают-компания, где, по его глубокому убеждению, они и должны спать. Дальше слушать я не стал -оборвал на полуслове эти пространные рассуждения и сказал, что не его собачее дело указывать офицерам где им спать и что делать. А если он в чем-то сомневается, то я сегодня же рассею все его сомнения, как по этому вопросу, так и по ряду других. В заключение я добавил:

- Да, ещё! Койка, на которой сейчас лежит Парнягин, остаётся за ним. Он её законно заслужил, пусть пользуется. И не дай Бог какая-нибудь сволочь его оттуда сгонит!

Ровно через пять минут я вошёл в отсек с новым комплектом разового белья. Первый как мы понимаем, остался в качестве боевого трофея бедняге Парнягину. Как и предполагалось, ни кто не поспешил к моему приходу подсуетиться. Все койки вновь оказались занятыми, и уже был погашен свет. На месте Самокатова, сладко посапывал, изображая безмятежный сон, другой карась, Паша Великов. Я ни сколько этому не удивился, так как нечто подобное и ожидал увидеть. Самого Самокатова поблизости не наблюдалось.

Синеватым пятном на носовой переборке бледнел фонарь ночного освещения. В его мягком свете едва различался уходящий в глубину отсека узкий проход с тремя ярусами протянувшихся вдоль него коек. Со всех сторон слышались сонные вздохи, несвязное бормотание и прочие звуки, свидетельствующие о крепком и здоровом сне расположившихся на этих койках людей. Может быть, я и поверил бы в то, что все они действительно крепко спят, если б пять минут назад собственными глазами не наблюдал царившее здесь всеобщее оживление. Тщательно срежиссированый спектакль достиг, таким образом, кульминации, и готов был в скором времени логически завершиться. Мне, по отведённой роли, оставалось только попросить прощения, и на цыпочках, ни кого не тревожа, убраться восвояси. Что ж, можно сделать и так. Ни кто не осудит. Даже наоборот. Все останутся очень даже довольными. Все ли? Ну, разумеется! Кроме, разве что, меня и десятка зашуганных карасей, которые в случае моего позорного отступления останутся в полной власти распоясавшихся отморозков.

Не секунды более не мешкая, я врубил свет, и диким голосом заорал:

- Подъём!!! Личному составу отсека построение на верхней палубе! Форма одежды зимняя. Живее! Все надеваем ватники, шапки и бегом наверх! Пошевеливаемся!

Такого поворота событий, похоже, никто не ожидал. Не скажу, чтобы бойцы тут же подскочили и принялись суетливо одеваться, но на всех без исключения лицах читалось явное недоумение и неподдельная растерянность. Когда в отсеке появились командир и старпом, заранее предупрежденные мной о принятом решении провести сегодняшнюю ночь в строевых занятиях с личным составом на палубе, койки мгновенно опустели, и всех, даже самых нерасторопных, как ветром выдуло из отсека.

43

                                    Смотр строя и песни

Было решено начать подготовку к строевому смотру, который по плану должен был произойти ещё только через месяц. Один из номеров программы подобного мероприятия – выступления экипажа корабля на «смотре строя и песни». Словно во времена пионерской юности все семьдесят пять человек экипажа подводной лодки, в едином строю, проходят, чеканя шаг, мимо трибуны, на которой, стоит грозный комбриг. Если по какой-то причине, ему не нравится прохождение, ногу скажем, кто-то не высоко поднимает, в асфальт впечатывает её недостаточно звучно, экипаж заворачивается на добавочный круг. И так до тех пор, пока комбригу всё понравится. Следующим элементом шоу обычно является прохождение с песней. На этом смотре художественной самодеятельности понравиться комбригу бывает еще труднее.

На верху было темно, промозгло и ветрено. Кормовой якорный огонь, дрожа, отражался на чернильно-черной, измятой воде и тусклым, желтоватым светом растекался по горбатой поверхности палубы. Очутившись под открытым небом, под вымороженными и казалось закристаллизовавшимися звёздами, я тут же пожалел, что не успел одеться, как следует. Ещё одни нижние штаны и дополнительная пара шерстяных носков мне бы совершенно не помешали! Едва ступив ногами на остывшее железо, я почувствовал, как сквозь тонкие подошвы остроносых офицерских ботинок, в меня проник и стал разливаться по всему организму, леденящий, могильный холод. Колючий мороз обжигал лицо и открытые участки кожи на руках и шее. Я зябко поёжился, содрогнулся всем телом и едва успел покрепче сжать зубы буквально за миллисекунду до того, как окружающие услышали бы их дробный, костяной стук.

Репетицию грядущего строевого смотра начал сам командир. Он тут же отправил вниз всех карасей и тех, кто, по его мнению, особо не нуждались в дополнительных строевых занятиях на свежем воздухе. Оставшуюся, присмиревшую братию, в количестве восьми человек, командир построил в шеренгу, скомандовал «Смирно!», и так и оставил их стоять навытяжку. Затем он произнес небольшую, минут на сорок, речь о крайней важности для личного состава флота строевой подготовки, сделав особый упор на ту практическую пользу, которая извлекается всеми категориями военнослужащих и гражданских лиц от умения двигаться строем и особенно с песней.

- По настоящему дисциплинированный матрос, – громогласно вещал командир, - это такой матрос, который даже среди ночи встанет, что бы походить строевым шагом! А если он не будет уверен, что сам сможет проснуться, то обязательно попросит дежурного, что бы тот его вовремя разбудил! 

Командир окинул взглядом строй, словно надеялся найти в ряду вытянувшихся по стойке «смирно» сизых от инея моряков, хотя бы одного такого по-настоящему дисциплинированного матроса и не найдя, очевидно, разочарованно завершил:

- Вы же, разгильдяи, вечно особого приглашения ждёте….

Дальше командир вскользь коснулся вопроса «семьи и школы». Он отметил, что школа, безусловно, вносит свой весомый вклад в процесс катастрофического ухудшения качества контингента призывников, поступающих в армию и на флот. Он тут же высказал предположение, что отработку движения строевым шагом и с песней, в составе подразделения и в одиночку, равно как с оружием и без такового, было бы вполне оправдано начинать еще в младшей группе детского сада.

- Если вам в школе разрешали побеситься на переменах. То всё, баста! На флоте этому пришёл конец! – решительно и жестко подытожил командир эту часть своей весьма содержательной речи.

В заключение он доверительно сообщил присутствующим, что человек, не умеющий ходить строевым шагом лично для него, для командира, не представляет никакой ценности, и будь его воля, он бы таких топил без суда и следствия.

Затем командир собственноручно показывал по-разделениям элементы строевого шага: как надо тянуть носок, на какую высоту должна подниматься нога, как правильно она должна опускаться. Потом, для закрепления навыков, громыхая по железу, несколько раз сам прошёл строевым шагом  вдоль строя.

Окончив теоретическую часть, командир наконец-то скомандовал «вольно» и приступил к части практической. Перестроив слушателей в колонну по двое, он принялся гонять их строем по палубе, взад-вперед от рубки к корме и обратно. Он так громко кричал незаменимые в подобной ситуации:

- Р-раз, р-раз, р-аз, два, три! Кругом, ма-арш! Тверже шаг! – что я испугался, как бы он не потревожил мирный сон почивающих на берегу ни в чем не повинных граждан. Чтобы ни отрываться от народа и окончательно не отморозить ноги, я громыхал ботинками по стылому железу палубы вместе со всеми.

Так прошел еще час. В два часа ночи, командира сменил старпом, а в четыре, наступила и моя очередь, продолжать строевые занятия. Ног к этому времени я уже не чувствовал совершенно, но, собственноручно заварив кашу, я был обязан довести дело до логического конца. Оставшись на палубе один на один с моими противниками, находящимися как и я теперь, в последней стадии остывания, я собрал в кулак остатки силы и воли и обратился к своему войску с небольшой речью, не с такой пространной как командир, но вполне конкретной. Для начала, как и положено, в духе времени, я спросил вполне демократично:

- Ну что будем делать уважаемые товарищи старослужащие? Спать пойдем или еще немножко походим?  - и, не дожидаясь ответа сразу же продолжил:

- Я так думаю, что лучше походим…

Раздались возмущенные крики:

- Спать идем! Сколько можно! Мы не лоси топать тут всю ночь… Это издевательство!!!

Подождав несколько минут пока все выговорятся, властным жестом, я остановил это волеизлияние и вновь заговорил, не громко, но достаточно твёрдо:

- Всё сказали? А теперь - слушать меня! Митинги тут устраивать бесполезно! Сейчас будете делать только, то, что скажу вам я. А если хоть одна сука без разрешения откроет рот, топать тут будете до самого рассвета! Если покажется мало – и завтра тут встретимся, если надо и после завтра, и вообще… - сколько понадобится! Вопросы есть? Разрешаю задать только один. Кто? Ну, давай Самокатов, пробуй!

Самокатов не заставил себя долго ждать. Смачно хлюпнув носом, наотмашь утершись рукавом, сбив с носа сосульки, он торопливо заговорил, причем совершенно нормально, без своих идиотских вывертов, правда, по-прежнему хрипло, но причину этого уже вполне можно было объяснить – промерз до глубины души и, естественно, охрип.

- Товарищ лейтенант! Давайте пойдем вниз…. А? - начал он проникновенно, почти заискивающе, безуспешно пытаясь в темноте заглянуть мне в глаза.

Не уловив реакции на столь заманчивое предложение, он с удвоенными усилиями принялся совращать меня, растекаясь елеем, как змей-искуситель:

- Что нам здесь торчать? Товарищ лейтенант! Командир и старпом уже спят…. Если что, скажете  - отзанимались, сколько  надо…. Что нам тут мерзнуть? Нам и так уже все понятно…. Вопросов нет…. Все будет нормально…. У меня вон, вообще рука травмирована…. Могу застудить…. Такой дубак!!! Бррр! Доктор сказал - покой нужен…. Товарищ лейтенант, будьте человеком!!! Давайте сейчас потихоньку вниз. Никто не услышит. Там тепло. И спать уже давно надо. Меньше трех часов до подъема осталось…. Товарищ лейтенант! А? Вы же сами замерзли…. Да?

- Нет! – резко оборвал я. – Мы остаемся здесь, и сейчас будем разучивать строевую песню….

Взрыв негодования не позволил мне закончить. Вновь послышались истерические крики, оскорбления, угрозы. Но так же быстро, как прогорает вспыхнувшая солома, угасла и эта последняя вспышка неповиновения. Вновь дождавшись тишины, как ни в чем не бывало, я заговорил, ровным и бесстрастным голосом:

- Я предупреждал - если кто-то без моего разрешения откроет рот - занятия продолжатся до подъема. Поэтому, нравится вам это или нет, но до семи утра никто вниз не спустится. Это я вам гарантирую и не советую меня испытывать. Более того. Если я еще раз услышу какие-то неформальные возгласы, выражения недовольства или что-нибудь подобное, то и следующую ночь, от заката до рассвета мы в полном составе проведем здесь же. Всем понятно?

Я умолк. На палубе воцарилось угрюмое молчание. Было слышно, как в ограждении рубки завывает ветер и на противоположной стороне залива, на тральщике звякнула рында. Было пол пятого утра. Итого, на свежем воздухе мы находились уже почти пять часов.

- Песня, которую мы сейчас будем маршировать, называется «Варяг» - нарушил я затянувшееся молчание. – Все слышали? Отлично! Приступаем к репетиции! Самокатов, запевай! На месте, шаго-ом… арш! Ну что ты молчишь? Слова забыл? Всем слушать сюда!

Следуя принципу – «делай как я», старательно прокашлявшись и прочистив горло, я приступил к исполнению песни, что называется, вживую. Ожесточенно маршируя на месте, лупя отмороженными ногами по звенящей палубе, я выкрикивал охрипшим голосом в безмолвную, промерзшую темноту ночи знакомые, прочувствованные поколениями русских моряков слова:

- «Наверх вы товарищи все по места-ам, последний парад наступа-а-ет, врагу не сдаё-отся наш гордый «Варяг», пощады никто-о не жела-а-ет…».

Закончив, я преложил спеть «Варяга» всем вместе, и к своему ужасу обнаружил, что большая часть нашего творческого коллектива не знает наизусть слов этой знаменитой песни. Ещё пол часа ушло на разучивание. Потом часа полтора - на спевку. В итоге только в начале седьмого утра мы смогли предъявиться старпому. Но для того, что бы получить у него зачёт и пойти вниз греться, пришлось ещё немало потрудиться. Наш старпом считал себя большим знатоком музыки. Целых два года, из вереницы, в общем-то, счастливых лет его детства были безнадёжно испорчены музыкальной школой по классу фортепиано, куда родители, не спросясь, записали его и гоняли из-под палки. Этого было вполне достаточно для того, что бы старпом возненавидел всякую непрофессиональную самодеятельность, особенно ему не нравилось, когда рядом поют, да ещё и фальшиво. В результате, для получения у старпома зачёта нам пришлось маршировать «Варяга» не менее двадцати раз.  Первое исполнение ему не понравилось по причине – что тихо, второе – потому, что слишком громко, третье - шагали не в такт, четвёртое – пели не в той тональности и т.п.

- Твёрже шаг! Выше ногу! Почему зад не поёт! – время от времени, покрикивал старпом.

В конце концов, нежный музыкальный слух Горыныча был вполне удовлетворен исполнением. Довольный он спустился вниз. За ним, было, двинулись и участники творческого коллектива, но мой грозный окрик буквально пригвоздил их к месту:

- Стоять!!! Куда направились! До подъема ещё полчаса. Продолжаем хождение с песней!

Ни кто не проронил, ни звука, все бессловесно повиновались и только ненавистью горящие глаза говорили о том, какие мысли роятся в их головах. Но это меня мало волновало. Строевые занятия продолжались. Железо гудело под ногами. Гуськом, туда-сюда, люди продолжали ходить по палубе, выкрикивая в темноту ночи ненавистные слова «Варяга». Отпустил их я только, когда снизу донесся сигнал: «Команде вставать!» и то не сразу. Услышав сигнал, они снова, было, ринулись в направлении люка, но вновь были остановлены окриком:

- Стоять! Кто разрешал покинуть палубу? Вы не знаете, что на военной службе все делается по команде?

- Отделение! – крикнул я так, что окончательно сорвал голос и, сделав внушительную паузу, сипло завершил: - В одну шеренгу, становись! Равняйсь! Смирно!

Надо ли говорить, что данные команды были выполнены совершенно, как того требует Устав – беспрекословно, точно и в срок.

- Благодарю за службу! – из последних сил прохрипел я.

На этом можно было бы, и закончить ночь, отпустить личный состав вниз и самому пойти греться, но троекратное «Ура», с некоторым запозданием, прозвучавшее в ответ на мою благодарность показалось мне каким-то очень уж вялым и жидким. Пришлось немного потренироваться и тут. И лишь только, когда громогласное «Ура!» загремело в полную силу молодецких легких, и неудержимо прокатилось во все концы просыпающейся бухты, я скомандовал:

- Вольно! Разойдись…

Ополоумевшие от осознания наконец-то наступившей свободы, все мои подопечные ринулись в ограждение рубки, создав ввиду узости прохода небольшую свалку, затем по трапу вниз, отдавливая, друг другу руки и наступая на головы.

Наставшее утро и весь последующий день прошли у меня в непрекращающейся борьбе со сном и с не выспавшимся личным составом. Я зорко следил, чтобы ни кто из них, ни на секунду не смог прикорнуть на шконке или куда-нибудь зашхериться. Надо ли говорить, что и сам я, проведя бессонную ночь, так же ни разу не позволил себе расслабиться. Выполняя пожелание командира, я обеспечил своим подчиненным фронт работ до самого отбоя, и когда пришло время, отходить ко сну, койка Самокатова, на которую, как мы помним, я еще накануне положил глаз, оказалась абсолютно свободной.

Укладываясь и натягивая на голову колючее одеяло, я поймал себя на мысли, что после прошедшей ночи, перипетий сегодняшнего дня и всех моих педагогических ухищрений, было бы совершенно не лишним надеть на ночь каску, бронежилет и выставить у койки персонального караульного. Но эта весьма своевременная и здравая мысль ненадолго задержалась в усталом мозгу. Уже через секунду перед глазами поплыли разноцветные пятна, и меня увлёк, закружил, какой-то безумный, искрящийся водоворот. Я услышал далёкие, эхом отзывающиеся голоса:

- Строевые занятия – это основа основ….

- Раз! Раз! Раз, два, три…. Выше ногу! Песню - запе-евай!

- Драть их надо… дральника своего не жалея….

- Идет, сука, пялится, а я ему бац в рыло….

- Последний парад наступа-ает…! Врагу не сдае-отся наш гордый Варяг…!

И поверх всего этого, чей-то зловещий шепот:

- Где ножовка?

- Да вот она!

- Давай сюда! Я буду пилить, а ты держи голову!

И тут слабеющее сознание окончательно покинуло меня.

- Отпилили всё-таки! – была последняя, промелькнувшая в голове мысль.

Проснувшись утром, открыв глаза и увидев свет над головой, я тут же догадался, что жив. Первым делом я потрогал шею и голову, потом всё остальное. Все части туловища оказались на месте. Правда, я совершенно не чувствовал ног - за прошедшие сутки они так и не отогрелись.

Вечером того же дня, не на шутку обеспокоенный, я обратился к Ломову, на предмет исключения гангрены. Он внимательно меня выслушал, осмотрел ноги, поколол их иголкой и предложил… сделать клизму. Не смотря на страх пропустить гангрену и остаться без ног, я всё же отказался. Тогда он сказал:

- Щас! – и с головой нырнул в свой объемистый сейф. Погромыхав там немного, он вылез назад, держа в руках пузатую полутора литровую бутыль с многообещающей наклейкой на борту в виде скалящегося черепа и с надписью под ним: «Синильная кислота – Яд!». Не обращая внимания на моё в недоумении вытянувшееся лицо, Сёма плеснул в стакан граммов сто пятьдесят этой удивительно пахучей и что-то сильно напоминающей жидкости и, протянув мне его, безапелляционно заявил:

- Пей!

Первой мыслью было, что дела мои действительно плохи и гангрена уже так далеко зашла, что Ломов разуверившись помочь, решил облегчить мои страдания. Заметив некоторое моё замешательство, Сёма недовольно пробурчал:

- Ну что тару задерживаешь? Давай пей быстрее, освобождай стакан!

И я выпил! А что оставалось делать? Жизнь без ног это, сами понимаете, не жизнь. Но тут Ломов налил себе и тоже выпил! Синильная кислота оказалась вполне съедобной и сильно напоминала разведённый медицинский спирт! Видя такое дело, я потребовал добавки. Сема не стал жадничать, и мы опрокинули ещё по пол стакана. Потом открыли консерву - «Щука в томатном соусе», как сейчас помню. Закусили, зажевали воблой, и на душе сразу полегчало. Порозовев лицом и придя в отличное расположение духа, Сёма проявил живейшее участие в моих делах.

- Ты минёр если что, в следующий раз, меня на помощь зови, – Говорил слегка заплетающимся языком Ломов, - Я их, сук, так заебу, мало не покажется!

- Давай я сейчас за тебя в седьмой спать пойду? А ты тут оставайся! – предложил он.

Я сердечно поблагодарил Сёму за своевременно оказанную медицинскую помощь и сердобольное участие, но от последнего предложения вынужден был, отказался. Как вы понимаете, история моего противостояния с организованной преступной группой Камаза-Самокатова становилась уже делом принципа, и мне следовало собственноручно довести его до конца.

Для того, что бы совершенно закрыть эту тему и с чистой совестью перейти к другим, не менее занимательным страницам моего повествования я прошу уважаемого читателя немного потерпеть, и побыть со мной на протяжении ещё нескольких строк.   

Не скажу, чтобы после достопамятного ночного бдения во всём сразу же наступил уставной порядок, и в отношениях между мной и матросами-старослужащими возникло полное взаимопонимание. Было ещё несколько попыток подкопаться под меня и технично выдавить из отсека. Сообразив, что лобовая атака успеха не принёсет, мои противники попробовали действовать исподтишка, но и тут у них ничего не получилось.

Выждав сутки немного отдохнув и придя в себя, Самокатов решил вернуть утраченные позиции, отбить койку и добиться, таким образом, полного реванша. На следующий вечер, дождавшись, когда я успокоюсь и покрепче засну, он направил ко мне своих исполнителей. Размотав шланг системы ВПЛ (система пожаротушения воздушно-пенная лодочная), они просунули под одеяло её диффузор-разбрызгиватель и врубили пену.

Я проснулся не сразу. Сначала промелькнувший мимолетный сон внушил мне какую-то необъяснимую тревогу, затем возникло ощущение подступающей со всех сторон воды, затем я явственно почувствовал, что еще секунда и камнем пойду ко дну. Я открыл глаза, когда пена уже полностью заполнила всё пространство под одеялом, хлопьями стала вываливаться наружу и едкой лавой поползла на лицо. Резко дёрнувшись, я больно ударился головой о трубопровод вентиляции, и первой мыслью моей было, что произошло что-то непоправимое. Но тишина в отсеке и змеиное шипение диффузора под боком навели меня на мысль, что никакая это не авария, а подлые происки оппонентов. Откинув тяжелое, напитавшееся водой одеяло, облепленный пеной с ног до головы я спрыгнул на средний проход. В полумраке ночного освещения перед моим взором предстало страшное зрелище. Койка, на которой я только что спал, походила на средних размеров облако. Таинственно искрясь и переливаясь, оно шевелилось, шипело и быстро увеличивалось в размерах.

Я выключил ВПЛ. Шипение и рост облака тут же прекратились. Откуда-то из темноты прорвался из последних сил сдерживаемый смешок, затем еще кто-то не выдержал и также захлебнулся в прерывистых спазмах. Ни слова не говоря, я взял первое попавшееся полотенце, смахнул с себя хлопья пены и старательно вытерся. Никакого раздражения, злости и растерянности я не испытывал. Было несколько обидно за такое к себе отношение, но я прекрасно понимал, что годки так просто не уступят своих позиций, и факт моего водворения в седьмой отсек на постоянное место жительства не воспримут так смиренно, как этого хотелось бы мне. Поэтому подобный вариант развития событий я в принципе предвидел. Единственно на что я досадовал - на тупость моих противников. Они не в состоянии были сообразить, что сами поставили меня в такое положение, из которого мне уже нет дороги назад и все их попытки вернуть утраченные позиции – совершенно бессмысленны.

Поняв, что и сегодняшняя ночь оказалась безнадёжно испорчена, я решил, было, остаток её вновь посвятить строевым занятиям на палубе, но вовремя сообразил, что в мокрой до последней нитки одежде долго на морозе не выдержу. На это очевидно и рассчитывали Самокатов и Ко разрабатывая план своей коварной мести, но опять просчитались. Видно не смотрели они фильм «Александр Невский» и не слышали произнесённые князем крылатые слова – «Кто с мечём к нам придет, от меча и погибнет». Система ВПЛ и стала для них тем самым разящим мечом!

С истошным криком:

- Учебная тревога! Пожар в седьмом отсеке! Горят матрацы на койках по правому борту! – я на полную мощность врубил ВПЛ и принялся старательно поливать пеной все без разбора койки по правому борту. Затем я так же качественно пролил койки по левому борту. Потом с криками: «Пожар! Спасайся, кто может!», стал бегать по отсеку и поливать всё и всех, возникающих у меня на пути. Бачок пенообразователя был наполнен под завязку, воды так же хватало, поэтому прежде чем иссякли запасы пены, весь отсек был похож на огромный, белый сугроб внутри которого бродили, натыкаясь, друг на друга, облепленные струпьями пены, осовелые, потерянные люди. Где-то через час сугробы начали таять, оседать, и по отсеку побежали полноводные, весенние ручьи.

До утра продолжалась большая приборка. Работали все, даже я и Самокатов. Одеяла и матрасы полностью просохли только к лету, когда появилась возможность высушить их на солнце, но после третьей бессонной ночи, на такие мелочи, как мокрое одеяло наверху и хлюпающий матрац внизу, никто внимания уже не обращал. Не смотря на некоторые бытовые неудобства, сорванный голос, отмороженные ноги и прочие последствия глобального противостояния, результатами моей начальственно-педагогической деятельности я был, в общем-то, доволен. Реваншистских попыток по пересмотру итогов «Битвы за койку» больше не предпринималось. Так же ни у кого не возникало сомнений в правомочности существования воздвигнутого мной «нового мирового порядка».

К пирсу нас поставили только на следующий год, второго января, вечером. Сразу же после швартовки, ко мне подошёл минёр с соседней лодки и поинтересовался:

- Слушай, а что это у вас там за концерт на прошлой неделе был? Выхожу на пирс ночью покурить - понять ничего не могу. Песни кто-то горланит! Я сначала подумал – радио играет. Потом прислушался - матом ругаются, по радио вроде не должны. Ну, думаю, перепились на тридцать пятой все к чертям. А хорошо, блин, поёте! Только репертуар очень уж однообразный. Что это вы всё «Варяг» да «Варяг»? Вы бы к следующему разу новое, что-нибудь разучили!

44

Война и мир

Сегодня началась война! Не пугайтесь уважаемые читатели, она оказалась не настоящая. Просто ровно в пол восьмого утра, за пол часа до подъема (командир разрешил на дне лишний час поспать), над нами пронеслась пара противолодочных кораблей. О том, что это именно они, мы догадались по ритмичной работе гидролокатора. Резкие и звонкие, словно удары бича, звуки в течение нескольких минут безжалостно лупили по наружной обшивке нашего подводного дома. Они переполошили весь личный состав, потому как большая часть находящихся в отсеке бойцов в первый раз слышали, как работает гидроакустическая станция надводного корабля в активном режиме, тем более у себя над головой. Потом звуки стали ослабевать, в посудном ящике перестало дребезжать стекло, и, в конце концов, угасли совершенно.

- Не обнаружили! – удовлетворенно отметил я про себя и, стряхнув последние остатки сна, не разобравшись – выспался или нет, выскользнул из-под влажной простыни, и очутился босиком на среднем проходе. Мерцающий фосфором в полутьме глубиномер показывал всё те же сто десять метров. До подъёма оставалось ещё достаточно времени. Пока я, не включая света, искал свои тапочки в куче обуви разбросанной по отсеку, бойцы, беспокойно ёрзающие на скрипучих койках, последовали моему примеру - стали потихоньку вставать и одеваться. Все разговоры, так или иначе, крутились вокруг недавнего происшествия. Было не совсем понятно, почему пройдя прямо над нами и буквально излупцевав корпус лодки своими посылками, противолодочники нас так и не обнаружили. Объяснений данному факту не может быть слишком много: либо мы лежим в котловине, и отраженный звуковой сигнал оказался недостаточно мощным, либо нас приняли за естественный подводный объект – скалу, затонувшее судно и.т.п. Есть еще одно объяснение – акустики на противолодочниках еще не проснулись, но это маловероятно.

Ночь на дне прошла относительно спокойно. Встав накануне в четыре утра и намаявшись за день, я не долго мучился бессонницей. Стыдно признаться но, завалившись спать, я даже не побеспокоился о том, где и как устроится на ночлег, изгнанный со своего места мой подчиненный – Вася Самокатов. Едва по трансляции прозвучало: «Подвахтенным от мест отойти… команде отбой!», как я упал на его койку и, не обращая внимания на шум и гам, исходящий от прибывающего в отсек народа, заснул богатырским сном.

Мне даже, кажется, ничего не снилось. Хотя нет, припоминаю…. Под утро привиделось, что Самокатов и члены его банды, обратились с письмом в ООН с целью добиться обвинения меня в геноциде. В заявлении они подробно изложили, как в прошлом году я всю ночь гонял их по палубе и против воли заставлял петь. Как они там чуть не околели. Что в итоге я вероломно отобрал у матроса Самокатова его персональную койку и продолжаю ей пользоваться до сих пор, не смотря на все протесты общественности. Генеральный секретарь ООН заявление получил, собственноручно позвонил Горбачёву и потребовал привлечь меня к дисциплинарной ответственности. Долго просить Горбачёва не пришлось. В делах, где усматривался зажим демократических свобод и гласности, он был беспощаден. Каким-то невероятным образом, Горбачёв оказался у нас, в седьмом отсеке. Но не мог он бедняга предположить, с какими людьми сведет его тут судьба, и за кого он вздумал заступиться. Пока я соображал, что делать и как оправдываться, Самокатов, не разобравшись в ситуации, решил поразвлечься. Для начала он наставил Горбачеву звонких шпал, затем наждачкой принялся сводить с лысины знаменитое родимое пятно. Когда это у него не получилось, он в сердцах «врезал в рыло» и как водится, «с одного удара вырубил». Это случилось так быстро, что я даже не успел вмешаться и защитить Генсека. Что происходило потом, я не знаю, потому, как именно в этот момент над нами проехали эсминцы, всё вокруг зазвенело, задрожало, и я проснулся.

После завтрака и малой приборки мы аккуратно снялись с грунта, подвсплыли до пятидесяти метров и, как и было условленно, стали ходить параллельными курсами, не выходя из района боевой подготовки. Так продолжалось до обеда. На ходу пообедали, затем, перешли на перископную глубину, прямо из-под воды выдвинули антенну и провели сеанс связи. Из полученной радиограммы следовало, что сценарий, в общем-то, не изменился, только с эконом хода нам необходимо перейти на ГГЭД (что бы побольше шуметь) и, оставаясь в заданном районе, продолжать маневрирование. Ночью, если до того времени нас не уничтожат - всплытие и до утра заряд севших аккумуляторных батарей.

И вот уже вечер. Согласно заданию мы все еще ходим параллельными курсами на пятидесятиметровой глубине, и ждем, когда надводники соизволят нас обнаружить. Но видно они не там ищут. Акустик в свои наушники слышит что угодно: сухой треск креветок, щебетание дельфинов, тарахтение хунтотовских джонок шныряющих туда-сюда у нас над головами, но только не шум винтов вероятных противников.

Конечно, рано или поздно они нас обнаружат и, несомненно, уничтожат, но лучше бы это случилось сегодня, а не через неделю. Идет только второй день нашего подводного плавания, а мне всё это дело стало уже надоедать. Тоска зелёная сидеть вот так в седьмом отсеке без толку. Ничего не видно и не слышно, смрадный полумрак, одни и те же опротивевшие физиономии, те же самые, до мелочей предсказуемые - вопросы, разговоры, слова и поступки. Двоякое чувство: с одной стороны спортивный азарт,  - Врёшь, не возьмёшь! - и противоположное – Эх, скорей бы вся эта войнушка закончилась, да и на базу домой, под освежающий душ, в чистую постель, под прохладу кондиционера…

Я преклоняюсь перед братьями нашими атомоходчиками. Они, таким вот образом, не всплывая и не видя белого света, по три месяца умудряются выживать!

Пробовал читать – не идет. Мысль не может угнаться за словами, отстает, растекается и уходит, куда-то в сторону. Читаю такие вот, например, актуальные строки Салтыкова-Щедрина: «… сон - великое дело…. Сон и водка – вот истинные друзья человечества…». Взгляд скользит по странице, в мозгу машинально проговариваются прочитанные, но не осмысленные фразы, а мысли витают где-то далеко:

– Ну да… водка… друг человечества… - апатично соображаю я. - А где её брать? Во вторник у Аслана день рождения…. Приглашал к себе на ПМку. С пустыми руками не пойдёшь…. Вернёмся ли до конца недели? Сколько у меня ещё осталось кремовых рубашек, две или три? Если три, то нормально, одну можно без проблем загнать. А куда, кстати, девались моя шапка и шинель? Что-то давно на глаза не попадаются. Неужто спёрли…

Решаю развеяться и прогуляться по лодке.

45

                                         Прогулка по лодке

В шестом у входа в гальюн и душевую кабину несколько человек желающих освежиться забортной водой ждут своей очереди. За дверью кто-то фыркает, и время от времени по-звериному урчит. На пятидесятиметровой глубине вода за бортом приятно прохладная. Принимаю решение охладиться и занимаю очередь.

У конторки за станцией управления двигателем экономхода, на разболтанном вертящемся табурете сидит Вася. Вид у него озабоченный. Из прошнурованного и скрепленного корабельной печатью журнала вахтенного механика, какая то сволочь вырвала три пронумерованные страницы, и использовала не совсем по назначению – вместо туалетной бумаги. Смятые и соответствующим образом употребленные листы Вася уже обнаружил в гальюне, в мусорном ведре. Сейчас мысли его заняты – что с ними делать и как бы покорректнее о случившемся доложить командиру. Слов для такого доклада Вася найти не может, поэтому и сидит в раздумье, старательно морща лоб.

Сходу, вникнув в суть проблемы, я без колебания решаю помочь другу. Первой мыслью было – прополоскать, просушить, спрыснуть одеколоном и аккуратно установить вырванные листы на место. Но при ближайшем рассмотрении исходного материала становится совершенно очевидным, что осуществить столь хитроумный план будет невозможно. Пришлось задействовать мозги. После нескольких минут сосредоточенного раздумья гениальная мысль осеняет меня. По приходу в базу мне, так или иначе, придется списывать кое-что из стрелкового боезапаса: патроны к ракетнице оставленные штурманом вместе со своими часами на мостике, патроны к Макарову и АКМ израсходованные во время недавней охоты на крыс, и ещё кое-что по мелочи. Подписав и поставив у старпома печать на четырех экземплярах акта вместо трех, я спокойно могу пожертвовать одним из них - вырежу квадрат с печатью и подписью, и вклею его в новый перенумерованный и перешнурованный Васей журнал. Всё будет шито-крыто: все страницы целы и невредимы, печать и подпись на месте. Вася мой план по достоинству оценил, совершенно успокоился и сразу же перестал морщить лоб.

Дождавшись своей очереди, я принял освежающий душ, помыл голову специальным шампунем, пенящимся в морской воде, и докрасна растёрся вафельным полотенцем. После чего, придя в прекрасное расположение духа, продолжил неспешную прогулку по кораблю.

В пятом отсеке гулкая тишина время от времени нарушаемая звоном падающих капель и не одной живой души. И без того мрачное помещение, в несвойственном для него состоянии покоя, выглядит как бы даже зловеще: словно гигантские надгробия, расположившиеся под низкими сводами сырого склепа, таинственно темнеют остывшие туши трех недвижимых дизелей. Прохожу мимо них, не задерживаясь, словно мимо покойников, и с казематным лязгом, открываю железную дверь шумоотражающей перегородки. За ней, на посту дистанционного управления ДВС (двигателями внутреннего сгорания) сидит вахтенный моторист, матрос с самой короткой русской фамилией, которую я когда-либо знал – Ли. Склонив голову набок, высунув кончик языка, он что-то старательно рисует в дембельском альбоме. Неужто сам готовится? Рановато вроде, полтора года только прослужил. Скорее всего, выполняет задание дембелей.

Заглядываю через плечо в альбом – достаточно банальный сюжет. Портовый кабачок. За деревянным, грубо сколоченным столом, заставленным бутылками, в окружении десятка грудастых, полуобнаженных девиц сидят трое бывалых мореманов. Лица их вполне узнаваемые – Самокатов и его подручные. Ли, как видно, имеет определенный художественный талант. С бравым видом мореманы держат в руках пивные кружки, и по-хозяйски взирают на свой гарем. Не надо быть Зигмундом Фрейдом и разбираться в тонкостях его системы психоанализа, что бы безошибочно истолковать тайные мысли и вытесненные желания среднестатистического Советского моряка.

В четвертом отсеке пахнет жареной картошкой, хозяйственным мылом и ячменным кофе. В клетушке камбуза младший кокша – Сапармурад Мавлонов отчищает наждачкой нагар с конфорки электроплиты и мурлычет под нос что-то восточное и заунывное. Мавлонов служит у нас уже больше года, и всё ещё искренне уверен в том, что слово «жор» (еда), образовано от имени его начальника, старшего кокши Жоры Сарайкина, и корень слова «жара», кстати, так же берёт начало оттуда.

По фанерному коридору двигаюсь дальше. В кают-компании старшин четверо мичманов ожесточённо бьются в карты, еще двое спят на втором ярусе, неуважительно повернувшись к товарищам задом. Из каюты механика доносится приглушенный голос Розенбаума: «Было время, я шел тридцать восемь узлов, и свинцовый вал резал форштевень…». Не заглядывая в каюту, с большой долей вероятности можно предположить, чем сейчас занят механик. Установив на небольшом, размером с тумбочку, столике свою старенькую «Весну-202», он сидит над ней разомлевший, и под звуки любимых морских песен, пускает сентиментальные слюни.

В третьем отсеке, он же является и центральным постом, от народа темно и не протолкнуться. Помимо вахтенных – рулевого, боцмана, помощника и расположившегося у себя за перегородкой штурмана, тут собрались: командир, замполит, Воть-Воть и Бивень. Пройти мимо них практически невозможно, но, извинившись, я всё же протискиваюсь в щель между шахтой перископа и могучим торсом замполита. Продолжается вчерашняя дискуссия по вопросу текущего момента. Теперь на штурмана нападают уже трое, но он достойно держит оборону. В этой схватке штурмана активно поддерживает командир. Воть-Воть избрал роль великодушного папаши, всем своим видом показывая, что в этом глупом споре он участвует только лишь ради развлечения, потому как лично ему, все давно известно, и опускаться до обсуждения столь ясных вопросов, при такой должности, ему просто не солидно. Комбриг иногда вставляет свое веское слово, достаточно остроумно, при этом, подтрунивая над горячностью штурмана, и я с удивлением обнаруживаю, что суровое, каменное его лицо способно расплываться в добродушной улыбке.

Должен сказать, что Бивень ведёт себя вполне сносно. Грозный начальник на берегу, в море его не видно и не слышно. Но это не потому, что он в чем-то не компетентен. До того как попасть на свою непыльную должность в Камрань он двадцать лет проморячил на дизелюхах, был командиром лодки и всю подноготную подводной службы знает, как свои пять пальцев. Тем не менее, он ни словом, ни полунамеком не вмешивается в действия командира, что характеризует его как достаточно тактичного человека.

Двигаюсь по кораблю дальше.

Во втором отсеке светло и по-домашнему уютно. В аппендиксе за кондиционером на койке помощника спит доктор Ломов и трогательно, совсем по-детски, сопит. Бедный Сёма, не легко ему приходится! Нам хоть вахты вносят в жизнь какое-то разнообразие, а ему только и остаётся, как спать сутки напролёт.

Из-за дверей кают-компании временами раздаётся приглушенный шелест перелистываемых газет. Несколько человек пассажиров внимательно изучают свежую прессу, которую им из своих запасов выдал Воть-Воть. Они стараются сильно не шуметь. Переворачивая страницы, делают это сосредоточенно аккуратно, словно находятся в чужом туалете, и стесняются лишний раз прошелестеть. Шутник-старпом озадачил их заявлением о том, что газетный шелест распространяется под водой на три с половиной мили, и что, листая газеты, они нас демаскируют перед противником. Пассажиры предостережение старпома восприняли буквально и старательно, таким образом, соблюдают режим тишины.

Сам старпом так же расположился в кают-компании, но он как всегда занят делом - что-то безостановочно пишет в засаленный и взлохмаченный журнал. Планы мероприятий, надо полагать. Должность старшего помощника самая беспокойная и неблагодарная на корабле: даже в свободное время - не до отдыха. Скорее всего, режим тишины понадобился лично ему, чтобы не мешали работать.

Но вот, пройдя всю лодку из кормы в нос, я оказываюсь в первом отсеке. Дальше идти некуда. Если же хочется еще погулять, можно еще раз сходить в седьмой и снова вернуться обратно. Аккуратно, без стука прикрываю за собой железный блин переборочной двери, плотно прижимаю-задраиваю её кремальерой и прохожу в отсек. Здесь гораздо темнее, чем во втором, и с первого взгляда, не так уютно. Хоть данное помещение и не очень приспособлено для проживания, но не менее двадцати человек личного состава постоянно обитают тут. Честно говоря, это сразу ощущается. Запах пота, стоячих носков, и несвежего белья смешивается с запахом хлеба, воблы, квашеной капусты и резины.

Вдоль бортов отсека тянутся стеллажные торпеды. Длинные, тёмно-зеленые сигары лежат попарно в три яруса на специальных ложементах. Их винты хищно поблескивают изогнутыми, до остроты ножа отточенными лопастями. Во избежание неприятностей в случае самозапуска, лопасти зажаты специальными, ярко красными стопорами. На головные части торпед натянуты стеганные, дерматиновые чехлы. Почти полтонны взрывчатого вещества скрывает каждый из них под собой. Но никто об этом не задумывается. Прямо на чехлах, на прохладных трубах торпед и в ложбинах между ними оборудованы импровизированные лежанки: засаленные матрасы, вытертые одеяла, свинцового цвета подушки и желтоватые одноразовые простыни покрывают практически всю поверхность стеллажного боезапаса.

На уровне второго яруса между торпедами имеется узкий проход – металлические съемные мостки, собранные из рифлёных металлических листов - пайол. По этой узкой дорожке и перемещается вдоль отсека личный состав. С прохода можно без труда попасть как на второй ярус, располагающийся чуть ниже уровня ног, так и на престижный, третий – на уровне груди. На торпедах же первого яруса, находящихся в самом низу, под скрипучими пайолами, обитает молодёжь – черпаки, духи и караси. Все свободное пространство отсека заполнено продовольствием – буханками заспиртованного хлеба, коробками с консервами, мешками с картошкой, крупами и т.п.

В отличие от второго отсека, режимом тишины здесь никто особо не озабочен. На небольшой площадке перед торпедными аппаратами в окружении фанатов, сидит местная знаменитость - матрос Бараков, наш Ричи Блекмор и Владимир Высоцкий в одном лице. Нещадно молотя по струнам гитары, он надрывно хрипит: «Спасите наши души, мы бредим от удушья…». Песня была исполнена с таким чувством, что после её окончания мне действительно стало трудно дышать. Я тут же попросил Баракова исполнить, что-нибудь лёгкое и жизнеутверждающее. Поломавшись для порядка, как и положено звезде, он вновь запел, на этот раз что-то из Антонова.

Должен сказать, что Бараков был действительно неординарной личностью, хотя петь не умел. Вернее не умел петь своим голосом. Его у него не было совершенно. Чтобы Бараков ни исполнял, он делал это голосом того артиста, чью песню в данный момент представлял. И это была не пародия, просто по-другому петь он не мог. Услышав Баракова в первый раз со стороны, я, будучи уверенным, что это кто-то включил на полную громкость магнитофон, не долго думая, потребовал сделать звук потише.

Посидев в первом с полчаса, прослушав в живую Макаревича, Розенбаума и Новикова я пошел домой – в седьмой отсек, готовиться к вахте. Через пол часа наступает моя очередь сидеть в центральном посту вахтенным офицером. До этого времени надо собрать на инструктаж личный состав своей смены, проинструктировать его и нагнать страха.

45

                                         Мичман Гаврилко

После сложного букета миазмов, который, находясь в первом отсеке, я практически  перестал ощущать, во втором дышится необычайно легко. Сёма продолжает сопеть за кондиционером, не удосужившись за это время перевернуться на другой бок. Спорщики из центрального поста перебрались в кают-компанию и уже почти во всем перешли на позицию штурмана. Даже Воть-Воть вынужден был публично признать, что деятельность Горбачёва и Ельцина в итоге обернется полным развалом страны и чудовищным её ограблением.

Проходя мимо поста гидроакустика, я заглянул и туда. В тесном, похожем на стоячий пенал, помещении рубки до предела заполненном различной аппаратурой, сидит, обратив взгляд на мерцающий в темноте экран, старший мичман Гаврилко. Это самый старый и заслуженный представитель нашего экипажа. К моменту описываемых событий возраст его уже хорошо перевалил за полтинник, и за плечами Павла Ивановича имелись не менее двух десятков полноценных автономок и длительных боевых служб. Он застал еще те давние времена, когда лодки нашего проекта отправлялись на боевую службу в Индийский океан, заходили в порты Йемена, Сомали и Эфиопии.

Самый первый свой дальний поход Пал Иваныч совершил вообще в доисторические времена, будучи еще матросом срочной службы. В пятьдесят восьмом году дизельная подводная лодка 611го проекта, на которой матрос Гаврилко исполнял обязанности рядового гидроакустика, за четыре месяца прошла 20000 морских миль! Вдоль побережья Северной и Южной Америки она спустилась до шестидесятого градуса южной широты, то есть почти до Антарктиды, и, выполнив все поставленные задачи, благополучно вернулась назад, на Камчатку.

Поход был организован как научная экспедиция. После запуска первого спутника, ученым потребовалось уточнить кое-какие параметры гравитационного поля земли и произвести необходимые измерения. Надводный корабль для этой цели не годился, так как в результате качки получалась большая погрешность. Было решено отправить подводную лодку с представителями науки на борту, с тем, чтобы, пройдя по заданному маршруту, они уточнили всё что надо и произвели гравиметрические измерения. Подводники и наука с честью выполнили возложенное на них ответственное задание партии и правительства. Для этого, на протяжении всего пути следования, пришлось через каждые 90 миль останавливаться, погружаться на глубину 100 метров и находиться там до окончания замеров. В итоге ко времени возвращения на базу общее количество погружений и всплытий соответствовало цифре 232! Нет, вру – всплытий было на одно больше. На широте Панамского канала, с поджидавшего в заданной точке танкера, произошло пополнение запасов топлива, воды и продовольствия. Сменяя друг друга в течение недели, личный состав имел возможность по несколько дней отдохнуть на его борту. Не покидали лодку только командир и механик.

Павел Иванович частенько делился с нами, молодыми офицерами и мичманами, своими воспоминаниями. Относительно этого похода, очевидно потому, что был он первым и столь необычным, впечатления его были самые яркие. Например, именно от Пал Иваныча я с удивлением узнал, что бывают такой силы шторма в Тихом океане, во время которых качка в 2-3 градуса, ощущается даже на стометровой глубине. На тридцати же метрах, лодку валяет практически, так же как и на поверхности.

Бывали и казусы. На обратном пути, следуя вдоль гряды принадлежащих Америке Алеутских островов, неожиданно была обнаружена работа гидролокатора подводной лодки. Времена были трудные – холодная война и всё такое. Сыграли срочное погружение и приготовили торпедные аппараты к бою. Но вражеская субмарина повела себя как-то странно. На огромной скорости она стала носиться вокруг нашей подводной лодки, оказываясь, то с правого борта, то с левого, то, вообще проплывая над палубой. Почуяв неладное всплыли. Открыв люк и оказавшись на мостике, командир тут же понял в чем дело. Средних размеров кит, фырча и разражаясь звуками, которые акустики перед этим слышали на глубине (поразительно напоминающими работу гидролокатора ПЛ), любовно обнюхивал борт подводной лодки, приняв ее, очевидно, за весьма привлекательную, и интересную во всех отношениях самку. Только незамедлительно запустив дизеля и, что называется, дав газу, подводная лодка благополучно избежала изнасилования.

Прослужив матросом положенные тогда на флоте четыре года, Пал Иваныч остался на сверхсрочную и получил звание мичмана. В шестидесятых – семидесятых годах дальние походы посыпались на него как из рога изобилия. Советский Военно-Морской Флот уже представлял собой грозную силу, и наши подводные лодки действительно бороздили просторы мирового океана. Длительность боевых служб порой доходила до пятнадцати месяцев, а их как мы помним, у старшего мичмана Гаврилко было не менее двадцати!

Только за один такой поход, на не приспособленных к плаванию в тропиках дизелюхах, всем членам экипажа надо было давать персональную пенсию и звание Героя Советского Союза в придачу! Ничего подобного, как Вы понимаете, Павел Иванович не имел. Единственное, чем облагодетельствовало его государство за многолетнюю и многотрудную службу - выделило двухкомнатную квартиру со смежными комнатами в панельной пятиэтажке. Это случилось не так давно, лет пять тому назад. А до этого времени всё его семейство – жена, тёща и школьница дочь, проживали на 18 квадратных метрах образцовой коммуналки.

Въехав в новую квартиру и наконец-то получив в свое распоряжение отдельную комнату, Пал Иваныч хотел, было, уйти на пенсию, выслуга лет давно ему позволяла это сделать, но незаметно подросшая дочь неожиданно вышла замуж и привела домой худосочного, прыщавого одноклассника-мужа. А через пару месяцев вообще - разродилась голосистым наследником внуком. Облюбованная Павлом Ивановичем изолированная комната, как вы понимаете, тут же была отдана молодым, а Пал Иваныч вместе с, пока еще любимой женой, перебрался в проходную комнату, где вновь оказался в теснейшем огневом контакте с давно уже ненавистной ему тёщей.

Видя такое дело, старший мичман Гаврилко резко передумал  выходить на пенсию. Вставший с необычайной остротой жилищный вопрос решать никто уже не собирался. Записавшись в очередь на расширение, Пал Иваныч сделал то единственно возможное, что было в его силах. Оставалось только покорно ждать, не очень, кстати, и долго: лет пять, ну, в крайнем случае, десять. В этот период единственной отдушиной в жизни Пал Иваныча оставалась служба. Только здесь в привычной обстановке, в прочном корпусе подводной лодки он мог отдохнуть от детского крика, от выяснения отношений с женой, у которой на старости лет стал портиться характер, и от позиционной, вяло текущей войны с тещей. Кому-то может показаться несколько странным словосочетание «отдохнуть в прочном корпусе подводной лодки», но относительно старшего мичмана Гаврилко, ничего странного тут нет. Это был железный человек, настоящий моряк и подводник. Я думаю, что именно про таких людей написал в свое время Маяковский – «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей!».

Служить Пал Иваныч решил до тех пор, пока не выгонят, героически не погибнет на боевом посту либо пока не умрет своей смертью. Узнав, какая подводная лодка в ближайшее время должна уходить на боевую службу, он сам напросился к нам в экипаж и был сейчас несказанно рад полученной возможности на полгода оторваться от опостылевшего ему быта и обожаемых родственников.

Перекинувшись с Павлом Ивановичем парой дежурных фраз, я попросил его дать мне послушать шумы моря. Отнесясь к моей просьбе с отеческой благосклонностью, Пал Иваныч протянул наушники и стал терпеливо объяснять, какие звуки к чему относятся. Затем он включил катушечный магнитофон и продемонстрировал различные шумы в записи. В итоге, через десять минут я уже знал, какой звук должны издавать винты противолодочного корабля, атомной подводной лодки, авианосца и даже низколетящего вертолета. Одев наушники и, вновь погрузившись в шумы моря, я к своему разочарованию, ничего похожего в оригинале не обнаружил. Война, таким образом, затягивалась на неопределенный срок. На этот же неопределенный срок откладывалось и наше возвращение на базу.

В центральном послу, куда через пол часа мне предстояло водвориться вахтенным офицером, всё как обычно - тишина и покой. На глубиномере - те же самые пятьдесят метров. Рулевой, время от времени покручивая штурвалом в ту или другую строну, удерживает стрелку репитера гирокомпаса на заданном делении. Штурман, сосредоточенно морща лоб, остро отточенным карандашом делает очередную запись в навигационный журнал. Старпом и приготовившийся уже к сдаче вахты, помощник, контролируют этот нехитрый процесс управления подводной лодкой, и вяло переговариваются между собой на отвлеченные темы.

46

                                                   Наши достижения

За тот час, в течение которого я отсутствовал дома, то есть в седьмом отсеке, ничего экстраординарного не произошло. Никто не сбежал в самоволку, не напился и даже по морде не получил. Из двадцати человек постоянных обитателей большая часть оказалась на месте, остальные разбрелись по лодке: кто-то в гости пошёл, кто-то по делам, кто-то просто решил прогуляться. Оставшийся народ возлежит на своих койках и с упоением занимается флотской травлей. В ситуации, когда с пользой для души необходимо убить время, занятие это вполне достойное и традиционно вызывающее интерес у всех категорий военнослужащих. На этот раз трёп идет о разных, невероятных достижениях и героических поступках, которые кто-либо из них, когда-то совершал.

К моменту моего возвращения в отсек Самокатов уже успел выступить и показать себя, как водится, во всей красе. Мы помним, что рассказы его разнообразием сюжетов не отличались. Вот и на этот раз Вася предстал перед аудиторией в обычном своём амплуа – героя сокрушителя челюстей. Двух последних фраз из его выступления мне оказалось вполне достаточным, чтобы понять, о чем шла речь. Получив причитающуюся дозу подобострастных восторгов, Вася вынужден был уступить трибуну очередному рассказчику и снизойти до роли рядового слушателя. Чужие достижения и подвиги мало его интересовали, Вася предпочитал красоваться сам, но, сообразив очевидно, что и в собственных восхвалениях надо иметь чувство меры, решил сделать перерыв.

Сменивший Самокатова матрос Ашот Саакян, маленький, кривоногий армянин родом из Москвы, у которого волосы росли даже из ушей, рассказал о том, как соблазнил свою школьную учительницу английского языка. Он её оказывается, не просто соблазнил, а сделал это прямо на улице, среди зимы, при двадцатиградусном морозе! Перед этим недели две он её старательно охмурял: выучил наизусть стихотворение Бернса и пару сонетов Шекспира в оригинале. А в один прекрасный день набрался наглости и предложил проводить домой. Молодая учительница проявила недопустимую легкомысленность. До дома, где её ждал любимый муж (философ или ботаник, этой же школы), они не дошли, страсть взыграла прямо по дороге. Со слов Саакяна, обе стороны при этом остались, друг другом очень довольны, испытали чувство самого глубокого удовлетворения и даже ничего почти не отморозили. Единственной неприятностью в этом случае было то, что учительница безумно влюбилась, потеряла голову и обо всём рассказала мужу. Муж её, конечно, простил (философ все-таки оказался!), но под угрозой преследования на выпускном экзамене, потребовал от Саакяна оставить в покое его жену и никогда не попадаться ей на глаза. В итоге, чтобы не разбивать молодую семью, и не получить в аттестат двойку Ашот вынужден был поменять школу.

После Саакяна эстафету принял казах Бахытов. Он завел нудное повествование о своих спортивных достижениях: о том, как в составе сборной Семипалатинской области по футболу объехал весь Казахстан, Узбекистан, Туркмению и пол России. Не трудно было догадаться, что его сборная безжалостно крушила все остальные сборные и делала это практически всухую. Понятно, что и голы при этом забивал исключительно один только Бахытов. Он так подробно принялся живописать свои триумфы, что рассказ обещал затянуться часа на три. После пятнадцатой или шестнадцатой победы, Бахытова беспардонно прервал одессит Макс Кумпельбакский по отчеству, кстати, Жоржевич. Для того, что бы при выговаривании этого кошмара не сломать когда-нибудь язык старпом несколько упростил произношение, и с его легкой руки Кумпельбакского все стали именовать сокращенно - Эм Жо.

Достижениям Кумпельбакского так же не было конца. Он оказался и лучший пловец – один раз до Крыма чуть не доплыл (встречный ветер помешал), и лучший рыбак – рыба, которую Эм Жо выловил на Большом Фонтане, оказалась такой невообразимой длины, что не хватило рук показать. А приводов в милицию у него было не менее двадцати, так же не менее двадцати раз менты его просто не догнали. Когда же Кумпельбакский принялся живописать свои криминальные подвиги, о том, как гонял наперстки на Привозе, как на Дерибасовской разводил лохов, сколько фраеров при этом опустил, и какой он тогда был богатый, его решительно оборвал грузин Дато Гогианишвили.

Бросив на Эм Жо пренебрежительный взгляд, каким воспитанники подготовительной группы детского сада удостаивают сопливых малолеток из младшей группы, Дато принялся рассказывать о настоящем богатстве: какой у него под Батумом двухэтажный особняк, сколько на каждом этаже комнат, какая черная «Волга» стоит в гараже, и какую вишнёвую девятку подарит ему отец, после возвращения со службы.

Торжество Дато обещало быть абсолютным и бесспорным. Все с завистью смотрели на него. Даже Эм Жо не нашёлся что ответить. Кто-то, правда, поинтересовался об истоках такого богатства. На эту вражескую вылазку Дато не обратил особого внимания, но для пущей важности, кратко пояснил, что его семья занимается цветочным бизнесом, что у них два гектара теплиц и денег столько, что их не то что куры не клюют, а просто класть некуда. Полный аншлаг Дато был уже обеспечен, но тут в разговор включился азербайджанец Али Мамедов и вероломно перехватил у Гогианишвили пальму первенства.

Алиев заявил, что у него дом вообще в три этажа, а у отца аж две черные «Волги» и каждая из них гораздо чернее, чем та, которая стоит в гараже у отца Дато. А лично у него, у Али, девятка, которую Дато только обещают купить, давно уже есть и вот уже два года терпеливо ждёт возвращения хозяина со службы. И цвет у нее не какой-то там паршивый вишнёвый, а самый наимоднейший металлик. Что же касается денег, то их у отца Али так много, что в доме некуда класть уже не деньги, а сберегательные книжки!

Тут же возник жаркий спор, готовый перерасти в драку. Горячие восточные парни наскакивали друг на друга, вопили на весь отсек и брызгали по сторонам слюной. Дато кричал, что дом у него хоть и в два этажа, но в подвале имеется двадцатиметровый бассейн, тренажерный зал и сауна. Что, продав все цветы, выращенные за один только месяц, его отец на вырученные деньги запросто может построить третий этаж и даже четвертый. Мамедов перебивая, доказывал, что цветочный бизнес – это детский сад, а вот черная икра – это настоящий высший класс, что у него в доме так же есть подвал и в нем тоже бассейн, только длиной не двадцать метров, а все тридцать.

Без сомнения, продлись этот спор еще пару минут, дело бы кончилось кровавой поножовщиной, но тут подал голос Самокатов. Ему, впрочем, было совершенно наплевать, кто из спорящих джигитов богаче и влиятельней и кто из них одержит верх в результате грядущего мордобоя. Васю волновало только одно: уже минут двадцать как он не ощущал себя центром внимания, а находиться в таком положении Самокатов не привык. Решив, что пришла пора вновь заявить о себе, Вася грубо оборвал спорящих. И тут же наступила  мертвая тишина! Вот что значит собственноручно заработанный авторитет! Все обречёно приготовились слушать очередную байку Камаза про то, как он кого-то урыл, но ко всеобщему удивлению, на этот раз Самокатов изменил своему амплуа. Как вы думаете, чем еще, если не мордобоем, мог похвастаться истинно русский человек? Правильно – сколько он выпил водки!

Здесь Васе Камазу также не оказалось равных. Куда там до него, какому-то Гиннесу с его паршивой книжонкой! Мировой рекорд – шесть бутылок водки на брата, затем на посошок еще по бутылке, потом на дискотеку и плясать там до утра, никто поставить под сомнение не осмелился. Таким образом, в споре за пальму первенства в номинации героизма и всяческих достижений, убедительную победу вновь одержал Самокатов. Все остальные соискатели вынуждены были признать свое поражение и благоразумно заткнуться.

А тут, как раз, и время вахты подошло. Прозвучала команда очередной боевой смене построиться в коридоре четвертого отсека на инструктаж и половина аудитории спешно покинула помещение. Приведя в порядок форму одежды, поправив на поясе красную коробочку ПДУ (портативое дыхательное устройство) я так же проследовал в четвертый отсек.

В ставшем непривычно пустым седьмом остались несколько человек свободных от вахты: Саакян, Купмельбакский и Паша Великов. Вахтенный седьмого отсека трюмный машинист матрос Бахытов, готовясь к смене, принялся подметать на среднем проходе пол. Что бы ни мешать, Эм Жо запрыгнул на свою койку на третьем ярусе, немного повозился, и очень скоро оттуда послышалось его размеренное, немного свистящее дыхание. Саакян с тоской оглядевшись по сторонам и не найдя чем ещё можно было бы заняться, последовал примеру товарища.

47

                                          Письмо любимой

Оставшийся в одиночестве Паша Великов, недавний карась, а ныне полноценный полторашник, продолжающий, тем не менее, по старой, вероятно, привычке, ходить с синяком под правым глазом, решил заняться делом. Он пододвинул к своей койке обеденный стол-раскладушку, достал из-под матраца пухлую тетрадь конспектов политзанятий, полистал её и, найдя нужную страницу, углубился в чтение. Тут же лицо его приняло выражение крайней степени сладости и умиления. Окажись рядом замполит, Воть-Воть или кто-нибудь из высокопоставленных политрабочих, отпуск с выездом на родину недели на две был бы ему гарантирован. Такое усердие в изучении наследия классиков Марксизма–Ленинизма, несомненно, нуждалось в высокой оценке. Но не оказалось рядом, ни замполита, ни начальника политотдела, ни даже какого-нибудь завалящегося политработника. Именно поэтому и не удалось нашим идейным вождям испытать экстаз от вида простого матроса в свободное от службы время, добровольно и с упоением читающего конспект первоисточников. Честно говоря, то, что так увлечённо читал Великов, мало походило на конспект статьи Ленина «Задачи Союзов Молодёжи», по которой на следующей неделе зам собирался принимать у личного состава корабля Ленинский зачёт. Перед взором Паши Великова пробегали следующие строки:

«…Шлю тебе свой привет, о прекраснейшая из прекрасных, с берегов тёплого Южно-Китайского моря, которое подобно глазам твоим сравнимо только с голубизной неба, по силе притяжения к себе. Я пишу эти строки, о великолепнейшая из великолепнейших, находясь глубоко под водой, во чреве железного монстра именуемого подводной лодкой. Думы о тебе, о отрада души моей, пронзают мой мозг и терзают без того беспокойную душу мою. Мука разлуки с тобой, о богиня любви, невыносима для моего пламенеющего любовью к тебе, сердца. Целую вечность я не слышал твоего чарующего голоса, который сравним лишь с перезвоном горного хрусталя в Райском саду. Мои воспаленные мысли снова и снова возвращают меня в тот незабываемый миг твоих объятий, крепче которых нет. И я снова ощущаю твои сладостные уста подобные лепесткам розы в предрассветный час. Волосы твои, как шум дождя и глубже бездны очи твои. Поднимись! Включи магнитофон и поставь нашу любимую кассету! Помнишь? «Если ты хочешь слушать, я буду петь для тебя и если ты хочешь пить, я буду водой для тебя… если бы ты захотела стать морем я стал бы ветром, ласкающим волны…». Разлука с тобой, о цветок ночи, невыносима для меня! Прочитав эти строки, о ангел мой, вспомни меня, преклоняющего пред тобой голову и молящего у тебя прощения, стоя на коленях!»

Паша оторвался от чтения, мечтательным, бессмысленным взглядом окинул сумрачное помещение, потом вытянул перед собой руки и, хрустнув костями, сладко потянулся. Строки, написанные неделю назад, будучи еще на берегу, после принятия вовнутрь полулитры Хунтотовки и выкуренного косяка местной травки, нравились ему все больше и больше. Достав из нагрудного кармана маленькую карточку с изображением цветущей, пышногрудой девицы с развратными, пустыми глазами и взяв в правую руку шариковую ручку с обгрызенным колпачком, Паша на мгновение задумался. Бросив на карточку взгляд, исполненный неизъяснимой нежности и теплоты, он томно вздохнул и принялся писать быстро и размашисто:

«А ещё сообщаю тебе моя радость, что корабль, на котором выпала мне нелегкая доля служить, полностью именуется так - атомный подводный крейсер стратегического назначения. Кроме меня несет он в себе еще 120 человек (большинство из которых, честно тебе скажу, типичные олени и козлы конченые), а так же 16 баллистических ракет, дальнего радиуса действия. Дальность стрельбы - почти десять тысяч километров! Каждая такая ракета, ты только представь, имеет разделяющуюся боеголовку индивидуального наведения, которая в нужный момент распадается на 10 ядерных зарядов и самостоятельно летит куда надо. Скорость, которую способна развивать под водой наша субмарина, весьма внушительная – 35 узлов, это больше чем 60 километров в час, а глубина, на которую может погружаться – 600 метров».

Паша перестал писать, почесал ручкой затылок и вновь задумался. Ему показалось, что информация, которую он только что разгласил, может составлять государственную и военную тайну. Если это так, то соответствующим компетентным органам такая болтливость врятли понравится. Но существует ли еще при этих органах какая-то военная цензура? На дворе разгар перестройки, маловероятно, чтобы кто-то решился письма вскрывать. С другой стороны, всё выше написанное, за исключением того, что приукрасил, он собственными глазами прочитал в журнале «Зарубежное военное обозрение» и почти слово в слово пересказал в письме любимой. Решив, что бояться особо нечего и, будучи уверенным, что восемнадцатилетней студентке индустриально-педагогического техникума из далекого, затерявшегося в южнорусских степях небольшого городка Муходранск будет весьма интересно и даже полезно узнать, тактико-технические данные стратегического подводного ракетоносца, Паша оставил всё, как есть и продолжил повествование:

«На службе у меня всё нормально. Поначалу, правда, было трудновато, разные кони пытались права качать, но я их быстро на место поставил. Есть у нас один такой - Самокатов. Неандерталец дремучий, к тому же контуженный, да ещё и с манией величия! Попытался как-то на меня наехать. «Я дембель – говорит, - а ты карась, пока год не отслужишь, будешь за мной шустрить и всё, что я скажу делать». «Щас – говорю я ему, - разбежался!» И бац, без разговоров – в морду! Ну, ты же знаешь меня! Со мной такие вещи не проходят. На меня где влезешь, там и слезешь! Пришлось популярно объяснить человеку, что он не прав. Уже год с синяком под правым глазом ходит, (я ему регулярно его подновляю, чтобы не расслаблялся!)».

Паша снова оторвался от письма, потрогал рукой свежую припухлость под правым глазом, и ему почему-то стало грустно. Он с тоской посмотрел на круг переборочной двери, за которой не так давно скрылся неандерталец - Самокатов и глаза у него заблестели. Еще больше он расстроился, вспомнив, что очень скоро ненавистный Камаз должен вернуться в отсек и, без сомнения, опять к чему-нибудь придерётся.

«С этим народом по-другому нельзя – смахнув скупую мужскую слезу и не совсем по-мужски хлюпнув носом, продолжил Великов, – по-хорошему они не понимают. «С волками жить - по-волчьи выть». Дашь в глаз, пошлёшь куда подальше – тогда другое дело.

Мне тут ещё командир задание дал. Личная просьба, говорит, за лейтенантом надо приглядывать. Молодой, мол, еще, не опытный, как бы чего не натворил. Так открытым текстом и сказал:

– Ты Великов наш проверенный кадр, подстрахуй если что, лейтенанта, у тебя опыт и всё такое!

Вот и приходится нянчиться: за карасями смотри, Самокатова и всяких олухов в узде держи, а теперь ещё и за лейтенантом попятам ходи! Ну, ничего, привык уже, справляюсь. А что делать, жить то хочется! Вот и сейчас, сижу в своем седьмом отсеке, слежу, что бы всё было нормально. Хоть и не моя вахта, а вот смотрю, как бы эти бараны чего не напутали. Идем на глубине 50 метров…» 

Великов на секунду задумался, глянул на глубиномер, и, не удовлетворившись увиденным, аккуратно приписал еще один нолик. В таком виде значение глубины ему больше понравилось, и он продолжил:

«… сама понимаешь, на такой глубине ухо надо держать востро, если какой карась ошибется а лейтенант не уследит, то всё, пиши пропало. Загремим все на морское дно к дедушке Нептуну на презентацию. А вчера этот конь, Самокатов, это животное тупорылое, заснул на вахте. Представляешь! Я захожу в отсек, смотрю – спит! Ну, я ему устроил головомойку! И правильно! Из-за такого разгильдяя все запросто погибнуть могли. Я потом, когда морду ему начистил, сказал: – Ты Самокатов, что творишь? Тебе если жить надоело, иди вон в трюм, там повешайся. Я сам, если надо верёвку тебе принесу, а меня под монастырь подводить не надо, если ещё раз увижу, собственными ру… ».

Тут неожиданно открылась переборочная дверь. Паша быстро закрыл тетрадку и рывком сунул её себе под зад. В отсек шумно ввалился Самокатов. Плотоядная улыбочка, застывшая на его губах не предвещала ничего хорошего.

- Ну чо Велик сидим? По морде хочешь? - с порога заботливо поинтересовался он. И хотя Паша не хотел, в чем тут же чистосердечно и признался, но Самокатова это не смутило. Проходя мимо Великова, он влепил ему такую звонкую затрещину, что звук ее уловили даже тугоухие гидроакустики на противолодочниках, вторые сутки безуспешно пытавшиеся нас обнаружить! А чем же еще, как ни этим, можно объяснить тот факт, что ровно через пять минут мы услышали пение их винтов прямо у себя над головами? Но тревога оказалось ложной: оплеух больше не последовало и противолодочники, не солоно нахлебавшись, удалились. По тому, как скоро затихли их винты, и какая звенящая воцарилась тишина, было ясно, что они решили поискать нас где-нибудь в другом месте, вполне возможно, что на другом конце океана.

А письмо свое Паша Великов благополучно завершил, но уже на берегу, после возвращения на базу. Самокатову там досталось по первое число – в дополнение к правому, у него оказался подбитым еще и левый глаз. Досталось и лейтенанту, то есть мне: что-то я там опять накосорезил, не уследил, а Паше вновь пришлось за меня отдуваться.

«Ну а вообще, - в заключении сообщил Паша, - служить на подводном флоте мне очень нравится!».

48

Обязательный инструктаж и лирическое отступление.

Ну, вот и свершилось: ровно в восемь вечера, в полном соответствии с требованиями корабельного распорядка, я вновь заступил вахтенным офицером в центральный пост. Отдохнув перед этим положенные четыре часа, хорошо выспавшись, немного почитав, с интересом прослушав байки о невероятных достижениях Советских моряков, и даже совершив небольшой моцион по отсекам, я, честно говоря, уже не знал, чем же еще можно было заняться. Поэтому прозвучавшую команду о заступлении третьей боевой смены на вахту я выслушал с немалым удовольствием и был несказанно рад появившейся возможности сменить на предстоящие четыре часа поле деятельности.

Перед тем как засесть вахтенным офицером в центральный пост, и приступить к исполнению своих служебных обязанностей я, как и положено, построил в четвертом отсеке личный состав заступающей со мной смены и с выражением крайней степени озабоченности на деланно суровом, начальственном лице, минут пятнадцать производил инструктаж. На первый взгляд занятие это совершенно бессмысленное. Действия, которые приходится выполнять морякам на вахте, повторяются изо дня в день и отработаны ими почти до автоматизма. Все отлично знают, что надо делать, а что нет, и в чем состоит их основная задача, на предстоящие четыре часа. Но любой командир, имеющий опыт практического руководства хотя бы небольшим воинским коллективом, согласится с тем, что лишний раз «проехать бойцам по ушам», напомнить им обязанности и проверить знания инструкций – никогда не помешает.

Для начала я проинформировал присутствующих о том, что спать на посту никому не позволяется, что вахту надо нести бдительно, со всей возможной ответственностью, ни на какие посторонние занятия не отвлекаясь. Что в то время, когда остальной экипаж корабля будет заслуженно отдыхать, именно на них, на вахтенных в отсеках, ложится обязанность по обеспечению жизнедеятельности и безопасности всей подводной лодки.

Поупражнявшись ещё немного в изречении банальностей, я перешел к конкретике.

Вахтенным концевых отсеков, первого и седьмого, соответственно, я указал на необходимость постоянного слежения за показаниями глубиномеров, чтобы в случае изменения глубины больше чем на 2 метра тут же следовал доклад в центральный пост. Если этого не делать, напомнил я, могут произойти не совсем приятные вещи: в случае выхода из строя глубиномера центрального поста, на который ориентируется сидящий на горизонтальных рулях боцман, можно очень просто и вниз улететь. А под нами, между прочим, глубина – два часа эконом ходом ехать! Тут, для иллюстрации сказанного и усиления воздействия на психику я в двух словах повторил историю, рассказанную мне накануне нашим заслуженным аксакалом - старшим мичманом Гаврилко. Вам уважаемый читатель, я эту историю расскажу своими словами, но, по возможности, не сильно отклоняясь от оригинала.

Произошло это в далекие семидесятые годы. Лодка, на которой служил Пал Иваныч, патрулировала в юго-восточной части Японского моря. Заканчивалась полуторамесячная автономка, через неделю по